Скачать fb2
Растление великой империи

Растление великой империи

Аннотация

    Владимир Емельянович Максимов (Лев Алексеевич Самсонов) — один из крупнейших русских писателей и публицистов конца XX — начала XXI в. В 1973 году он был исключен из Союза писателей Москвы за роман «Семь дней творения». Максимов выехал во Францию и был лишен советского гражданства. На чужбине он основал журнал «Континент», вокруг собрались наиболее активные силы эмиграции «третьей волны» (в т. ч. А. И. Солженицын и А. А. Галич; среди членов редколлегии журнала — В. П. Некрасов, И. А. Бродский, Э. И. Неизвестный, А. Д. Сахаров). 
    После распада СССР В. Е. Максимов неожиданно для многих встал на «имперские» позиции — именно ему принадлежит знаменитая фраза: «Мы метили в коммунизм, а попали в Россию». В последние годы жизни Максимов был постоянным автором газеты «Правда», беспощадным обличителем «демократических» реформ в нашей стране, защитником России и всего русского во враждебном кольце западной цивилизации. 
    В своей последней книге В. Максимов показывает, как медленно, шаг за шагом, шло разрушение великой советской империи, какую роль сыграли при этом влиятельные силы Запада, и размышляет с позиций политики, религии, идеологии о том, почему наша страна оказалась беззащитной под их натиском. Кроме того, Владимир Максимов развенчивает химеры «демократических» завоеваний в России и рисует страшную, но реалистичную картину постперестроечного общественного устройства нашей страны.


Владимир Максимов РАСТЛЕНИЕ ВЕЛИКОЙ ИМПЕРИИ

Изгнанник-патриот

    Мог ли я подумать где-нибудь в конце семидесятых годов прошлого столетия, жадно проглатывая страницы томика журнала «Континент», полученного от приятеля на одну ночь, что через каких-нибудь двадцать лет получу в лондонском русском книжном магазине полный его комплект, а еще через год встречусь в Париже с его издателем.
    Тогда, в 1990 году, после многолетнего статуса невыездного, получу я служебный загранпаспорт, а вместе с ним возможность воочию познакомиться с шедеврами мирового искусства, о которых так много слышал от университетских профессоров и которые постоянно любовно оглядывал в альбомах и монографиях. Посещение музеев, дворцов, соборов и монастырей занимало основную часть моих загранкомандировок, в остальное время имел я неоценимое счастье общения с русскими людьми, которые по тем или иным причинам вынуждены были жить вдали от России.
    Почти все встречи тех «перестроечных» вояжей удалось мне с помощью замечательного моего друга Валентина Лазуткина, руководившего внешними связями Центрального телевидения, заснять и показать в своей постоянной программе Первого канала «Служенье муз не терпит суеты». Доживающий свой век в Нью-Йорке последний ученик Репина Михаил Вербов; наследник хорватского престола, потомственный дворянин, женатый на внучке Стравинского Михаил Елачич; очаровательная в своей непредсказуемости Зинаида Шаховская; гостеприимная, так много помогавшая программам Советского фонда культуры Лидия Ворсоно; старый мой московский приятель, выдающийся коллекционер Георгий Костаки — все они стали с моей помощью собеседниками миллионов телезрителей и поведали о своих удивительных судьбах и делах, осуществляемых на чужбине и всегда обращенных к далеким берегам родного Отечества. Наиболее полными и содержательными в серии моих зарубежных телевстреч оказались беседы с замечательным русским писателем, отцом преследуемого на его любимой Родине «Континента» — Владимиром Емельяновичем Максимовым. Помню, как будто это происходит сегодня, с каким волнением шел я вместе с моим итальянским университетским другом Пьеро Кази на улицу Лористон, 11 бис. Я тогда уже знал цену немногим подлинным русским изгнанникам и отличал их от андроповских «туристов», оказавшихся на Западе с заранее подобранными местами службы, где они занимались антисоветской деятельностью. Настоящие враги тогдашнего режима, такие, как Владимир Осипов, Леонид Бородин, Александр Гинзбург, Анатолий Марченко, генерал Григоренко и многие другие тянули огромные сроки в ГУЛАГе, умирали или оказывались у чужих берегов смертельно больными.
    Владимир Максимов предоставлял страницы «Континента» самым различным авторам, позиции которых могли взаимно исключать одна другую. Понимал я, как нелегко было ему «разводить» под одной обложкой ненавидящих своих коллег писателей, журналистов, борцов за права человека, поэтов, режиссеров, актеров и музыкантов. Но он достойно справлялся с тяжелой, рутинной работой и находил силы, чтобы создавать свои литературные творения, сразу же становившиеся популярными и востребованными.
    Я знал о сложном характере Владимира Емельяновича и его неумении подстраиваться под общепринятые нормы и соблюдать галантность в разговоре. Знал и от людей, хорошо с ним знакомых, и из автобиографических страниц максимовских книг. Но после первых же минут нашего общения я понял, что за внешней суровостью и скупостью эмоций скрывается настоящий русский человек, много страдавший, много переживший, но сохранивший в чистоте душу ребенка и остро реагирующий на любое проявление нечистоплотности и непорядочности. Уже первая наша встреча, обернувшаяся потом серьезными телебеседами, стала для меня еще одним подарком, на которые так щедра вся моя жизнь. Я понял, что передо мной единомышленник, а главное — старший друг и наставник. Когда я вместе со Львом Николаевичем Гумилевым смотрел по телевидению первую свою парижскую беседу с Максимовым, я понимал, что в комнате находятся два моих учителя.
    «Перестройка» на глазах обернулась чудовищным беспределом, творимым с тяжелой руки Ельцина наглыми и бессовестными либерастами. Помню, как специально собранный верным ленинцем, борющимся показно с коммуняками, Егором Яковлевым «круглый стол» в руководимых им и поддержанных камарильей 10-го подъезда ЦК КПСС «Московских новостях» обратился к доживающему последние деньки ставропольскому Герострату Горбачеву с просьбой не пускать в Советский Союз Солженицына, Зиновьева и Максимова. Войновича, Аксенова, Буковского, Лимонова и прочую шушеру, себе подобных, они встречали с распростертыми объятиями. А людей с собственными программами, стремящихся «обустроить Россию», боялись, как огня. В гневной отповеди, помещенной в колонке редактора «Континента», Владимир Емельянович, которого письмо к Горбачеву подленько старалось уличить в пристрастии к алкоголю (к тому времени он давно распрощался с «зеленым змием»), со свойственным ему беспощадным юмором спросил клеветников: «А подписывать сей грязный навет главного советского театрального деятеля Ефремова из вытрезвителя доставили?».
    Когда Владимир Максимов наведывался урывками в Москву, либеральные начальники которой предложили ему выкупить конфискованную квартиру, он презрительно обронил: «Я краденое не приобретаю». В каждый приезд приходил он ко мне в Выставочный зал Института реставрации. Здесь, на кухне старинного московского особняка, собирались Валентин Распутин, Василий Белов, Валентин Курбатов, Владимир Крупин и вели тревожные беседы о гибнущей на наших глазах России. К этому времени Владимир Емельянович вместе со своим «закадычным» оппонентом Андреем Синявским, убедившись в разрушительных устремлениях чубайсовско-гайдаровской шайки, высказывали свое отношение к совершаемым ими преступлениям на страницах «Дня», «Правды» и «Советской» России». Демократия существовала лишь на словах и была проплачена Гусинскими, березовскими, смоленскими и другими обладателями украденных у народа денег.
    Расстрел Верховного Совета России в октябре 1993-го, когда среди бела дня ельцинские сатрапы уничтожили около двух тысяч невинных людей, оставив в живых своих подельников Руцкого и Хасбулатова, заставил Максимова содрогнуться. Особенно его возмутили письмо 42-х так называемых «элитчиков», умоляющих Ельцина стрелять в живых людей, и истошный вопль сына комиссара в пыльном шлеме, пролившего в свое время немало русской кровушки, поэта и певца Окуджавы, радующегося при виде московской «Варфоломеевской ночи». Потрясло писателя и устное обращение Солженицына к Ельцину, поддержавшего зверскую расправу на Красной Пресне. Его письмо к бывшему своему кумиру написано кровью и стоило замечательному человеку и талантливому писателю жизни. Максимов не умер, он погиб, как настоящий герой, любящий свою Родину «пламенно и нежно».
    Я постоянно обращаюсь к Владимиру Максимову, когда силы и уверенность оставляют меня. У него я ищу поддержки и опоры. На него я ссылаюсь, когда борюсь с «иных времен татарами и монголами», хозяйничающими на ниве русской культуры.
    P.S. Хочется выразить благодарность за помощь в издании этой книги Вадиму Милъштейну и Михаилу Де Буару.
Савва Ямщиков

Оборвавшийся звук

    В музыке есть разные определения темпа и силы звучания мелодии. Есть темп и сила умеренные, плавные, тихие, есть взрывчатые, громкие, нарастающе-быстрые. Одним словом, есть piano и forte, что в музыкальном словаре означает «громко, сильно, в полную силу звука». Именно с forte я бы и сравнил жизнь Владимира Максимова. Он жил в полную силу звука. Когда я говорю «жил», мне хочется сказать: «мы жили», ибо родились мы с ним в один год, в один месяц и почти в один день: он 27, а я 28 ноября 1930 года.
    Все на небесной карте России в те дни указывало на кровь. Осенью 1930 года начался процесс над Промпартией. Деревню уже выкосили — теперь пришла пора разделаться с инженерной интеллигенцией. 16 октября в «Известиях» была напечатана статья Горького «Об умниках». В ней задавался кровожадный вопрос: «Надо ли вспоминать о людях, которые исчезают из жизни медленнее, чем следовало им исчезать?» 14 ноября — после публикации обвинительного заключения по делу о вредителях-инженерах — всю первую полосу перекрыла шапка: «Требуем расстрела пособникам интервенции!» На экстренном собрании работников искусств режиссер А. Довженко заявил: «Потребуем запретить им дышать!» 15 ноября появилась новая статья Горького, подведшая итог всенародным воплям о возмездии, — «Если враг не сдается — его истребляют». Именно так называлась она при первой публикации в газете. 25 ноября в тех же «Известиях» разродился стихами Сергей Городецкий:
Из нор вредительства,
из зарубежных ям,
из дыр поповства,
из кулацких гнезд
капканы хищные
спешат расставить нам,
но рвет капканы
наш дозорный пост.

    «Дозорный пост» — это, естественно, ОГПУ, которое восторженные работники искусств (среди них Шкловский, Пудовкин, Таиров) за его заслуги перед Отечеством потребовали немедленно наградить орденом Ленина. Передовая статья в «Известиях» в день моего рождения заканчивалась словами: «Страшен сон, да милостиво ОГПУ».
    Мы родились в эпоху бесправия и расправ и, может быть, потому ничего так не желали в своей жизни, как остановить насилие. Нам казалось, что литература тоже может помочь этому.
* * *
    Как и многие из нас, Максимов начинал в газетах. Он печатал в них статьи и очерки, и даже стихи. Одно из таких стихотворений, где в положительном смысле упоминалось имя Сталина, было извлечено из подшивки перестроечным «Огоньком» и представлено читателю вместе с портретом молодого Максимова. Это был превентивный удар по тем, кто, по возвращении на родину, захотел бы предъявить права на свою чистую биографию. Оставшиеся в СССР и подличавшие в свое время интеллигенты боялись таких людей, как Максимов, и им нужно было, чтобы обелить себя, если не замарать, то хотя бы отчасти запачкать их. Так и поступил редактор «Огонька» В. Коротич, писавший антиамериканские романы, а потом сделавшийся заклятым западником. Он-то перешел в новую веру из корысти, а Максимов, которому во время написания злосчастного стихотворения едва ли было 20 лет, никакой выгоды из почтения к Сталину не извлек. Это столкновение главного редактора «Континента» с отцами новой русской демократии было неизбежно: ни он для них, ни они для него не были своими. Ибо у них в карманах пиджаков лежали партийные билеты, а у него не имелось даже паспорта — советский отобрали, а французского, прожив 16 лет во Франции, он так и не получил.
    У Максимова до самой смерти было только беженское удостоверение, французское гражданство он брать не хотел, так как считал себя не только русским писателем, но и русским гражданином. Если переставить слова в известном стихотворении Некрасова, то получится современный афоризм: гражданином можешь ты не быть, а поэтом быть обязан. Так или примерно так думают нынешние молодые гении литературы, которым претит политика, связь поэтического слова с жизнью и т. д. Они все в этом смысле «набоковцы» и верят, что наконец-то оторвались от заветов Пушкина и Толстого. Но Набоков, написавший «Истребление тиранов», «Подвиг», «Облако, озеро, башня», никогда не был «набоковцем», и пошлость (явление сколь метафизическое, столь и реальное) недаром стала, если вспомнить выражение Гоголя, той мясистой белугой, которую Набоков преследовал и казнил всю свою жизнь.
    Максимов не был королем только литературного королевства, как Набоков, и, наверное, менее всего был им, — но одну заповедь классики он усвоил твердо: не писать мимо себя. Кто хочет узнать его биографию, по крайней мере ее начало, может прочесть «Прощание из ниоткуда» — там все о Максимове первых витков его судьбы.
    Известно, что его отец (железнодорожный рабочий) был арестован как троцкист. Сам Максимов сидел в тюрьме, в психушке, в колонии. Я видел его фотографию, где он снят с матерью и старшей сестрой. На нем короткие штанишки, носочки и сандалии — последний сон детства, последние мгновения покоя. Потом уже никаких носочков и отглаженных штанишек не было — грянуло время скитаний, побегов, время улицы, подножек товарных вагонов и шпал, по которым все дальше и дальше относило от детства. Максимов бежал из колонии, я — из детского дома. Оба мы были сыновьями врагов народа, оба «затравленные зверушки», как напишет он потом о себе. Человек, прошедший такую школу, навсегда отделен от мягкого, детского. Если оно и живет в нем, то очень глубоко, очень потаенно и только в условиях полной безопасности выходит наружу. Такой человек уже никогда не сделается кроткой овечкой, он, скорей, готовый к упреждающему прыжку на противника волк. Он недоверчив, подозрителен, он боится разоружиться. К нему с силой лучше не подходить — получишь в ответ ее же.
    Наверное, сходство наших судеб и не позволило нам чиниться при знакомстве. А познакомились мы в марте 1963 года, в том самом марте, когда Никита Хрущев, как с цепи сорвавшись, набросился на интеллигенцию. Было устроено очередное идеологическое побоище, и лед, который начинал уже отмерзать, вновь превратился в лед. Я печатался тогда в «Знамени» и часто бывал на Тверском, 25, где в двухэтажном особняке находилась редакция журнала. Забегал туда и Максимов, худенький, плохо одетый, в рваном пальтишке и старой заячьей шапке. Два этажа «Знамени» были двумя этажами советского мира. Внизу сидели простые смертные — старшие и младшие редакторы, а наверху — начальство. И нравы на обоих этажах были разные. Если на первом болтали и не очень боялись стен, у которых есть уши, то на втором строго хранили партийную тайну. Там и разговаривали, по-моему, полушепотом и, по большей части, о посторонних предметах.
    В тот день, когда я впервые увидел Максимова, все в редакции находились под впечатлением хрущевской речи в Кремле. За большим «знаменским» окном отвесно падал крупный снег, снег таял на Володиной вытертой шапке, а в комнате, где располагались отделы критики и поэзии (С. Дмитриев, Л. Аннинский, Г. Корнилова), было тепло и уютно. На втором этаже (В. Кожевников, Б. Сучков, Л. Скорино) стояла мертвая тишина. Хозяева журнала гадали, кого выбросить из верстки, кого окончательно «зарезать», чтобы еще лучше угодить агитпропу ЦК, а здесь, внизу, царил смех — Максимов в лицах представлял Сталина и его присных. Он в то время коллекционировал анекдоты про Сталина и разыгрывал их с актерским азартом. Светлые его глаза тоже играли, из них излетали веселые молнии и, зорко фиксируя реакцию слушателей, он ничем не выдавал своих позывов к смеху. Его молодое лицо было подвижным, живым (это позже оно окаменело), меняющим свет и тени, как земля в ветреный и облачный день.
    Вскоре я прочитал новую повесть Максимова «Жив человек» и написал о ней заметку для журнала «Юность». Благодарность Володи за эту короткую похвалу растянулась на много лет. Максимов вообще был человек благодарный и никогда не забывал о толике добра, которую ему сделал кто-то. Никогда я не слышал от него разговоров о Боге, о церкви, обязательных в среде новообращенных. Один из таких — нынешний преемник Максимова на посту главного редактора «Континента» — обычно начинает свои публичные выступления словами: «Я, как человек верующий, считаю…» Религиозность Максимова была выстраданной, а оттого скрытой. Да, он ходил в церковь, в его доме висели иконы, он крестил своих дочерей, но и мысли не мог допустить, что это ставит его над другими людьми. Гордыни в его вере не было.
    Мое литературное почитание его имени началось с романа «Семь дней творения» (1971), а до того — с главы из этого романа, которая ходила по Москве под названием «Двор посреди неба». Ее читали как запретную литературу, как политический документ. Меж тем это была прекрасная проза уже зрелого и, если хотите, обретшего свой идеал Максимова. Симптоматично, что эпиграфом к своей первой повести «Мы обживаем землю» (1961) он взял слова Горького, к повести «Жив человек» (1962) — цитату из Толстого, а к следующей — «Стань за черту» (1962) — из Евангелия от Матфея. Эта эволюция цитат — эволюция самого Максимова. Начав с горьковских тем и горьковской интонации (и даже языка), он стремительно стал уходить от него в сторону классики. Он первый среди диссидентов, если не считать «Матренина двора» Солженицына, написал не антисоветский а истинно христианский роман, поняв, что отрицание не может исчерпать целей искусства. В этом смысле он обошел многих своих современников, для которых счеты с властью, насмешка над властью стали альфой и омегой их усилий. Его двор — то есть площадка, или пространство, на котором развертываются перипетии романа, — был двор посреди неба: и этим все сказано.
    Как и другие писатели, уехавшие на Запад, Максимов лучшие свои вещи написал дома. Парадокс судьбы, до сих пор не разгаданный временем. И Максимов, и Аксенов, и Войнович, и Владимов, и Некрасов, и Солженицын — все должны быть зачислены в этот список. В чем тут дело? Земля питала или воля к сопротивлению, как искра, зажигала талант?
    Правда, в отличие от других у Максимова на Западе родилось еще одно прекрасное дитя — «Континент». Когда в декабре 1996 года я побывал на последней его квартире в Париже на улице Шальгрэн, то увидел продолговатый обеденный стол, за которым собиралась редколлегия «Континента». За ним сиживали и Сахаров, и Эрнст Неизвестный, и Бродский. Максимов переехал на эту квартиру за десять дней до смерти. Его, собственно, перевезли сюда. А до этого он много лет обитал на улице Лористон, где на втором этаже было его жилье, а на четвертом — редакция журнала. Обе эти улицы находятся в районе Триумфальной арки и площади Этуаль, в которую со стороны центра упираются Елисейские Поля, а по другую начинается авеню Великой Армии. В этом городе русской эмиграции и торжества Наполеона (его имя и имена его маршалов раздарены улицам, мостам, площадям, станциям метро), который был повержен Россией, Максимов и основал свой журнал. Полный комплект «Континента» стоит сейчас у меня на полках. Это — подарок Володи. Вскоре после своего первого приезда в Россию он стал рассылать эти томики всем, кто мог бы их сохранить как память о нем. Максимов создал «Континент», но и «Континент» пересоздал Максимова. Из частного лица, литератора, может быть, не бросающегося в глаза в каком-нибудь московском ЦДЛ, он превратился в фигуру, которую знал весь мир. Он изменился и внешне. С фотографий, какие иногда просачивались через границу, смотрел новый Максимов — в тройке и галстуке, хорошо постриженный, посолидневший и даже обретший маску «деятеля» — всегда серьезного и знающего себе цену.
    Он и до этого много читал, а на Западе стал читать еще больше. Вся запрещенная в СССР литература сделалась доступной ему: книги по философии, истории, политике. Опыт и знания, приобретенные в эмиграции, дали ему свободу судить о событиях крупно, а иногда и провидчески. Он достиг уровня, с какого мог смотреть на мир в целом, не путаясь в мелочах и не завися от подробностей. Это важно отметить, потому что эмиграция третьей волны, к которой он принадлежал, по всем статьям уступала эмиграции первой и прежде всего в образованности, знании языков и внешней воспитанности. Первая эмиграция вывезла на Запад великую культуру, третья — свой великий гнев.
    В «Прощании из ниоткуда» Максимов пишет, что на ненависти ничего не построишь, из ненависти ничего не вырастишь. Поливать древо жизни ненавистью, значит, поливать его ядом. Оно засохнет и никогда больше не даст плодов. Гулкий рефрен почти каждой главы этой исповедальной книги всегда один: «прощай и прости». «Прости меня, Господи», «да святится имя твое, женщина», «ты не забывай о нем, мой мальчик, не забывай и, если он жив, пошли ему свое благодарное «прости», «Господи, прости нас, маленьких и нечестивых, за нашу собственную обездоленность», «суди меня, моя земля». К кому обращены эти слова? К отцу, которого он предал, сказав, что у него нет отца. К женщине, которую он бросил. К батумскому вору Бандо. К врачу Абраму Рувимовичу, спасшему его в колонии и давшему денег на дорогу. К матери, к друзьям, к возлюбленным. «Кровавыми слезами» готов он оплатить каждый свой проступок, каждый глоток пьяного «вина греха».
    На титульном листе первого тома собрания своих сочинений, изданного еще на Западе, Максимов написал мне: «Игорю Золотусскому от автора этот «плод любви несчастной» с давней душевной нежностью». Что спасло его в жизни? Думаю, эта любовь, эта нежность. «Любовь несчастная». Почему? И потому, что грамотешки не было (не окончил и семи классов), и оттого, что били его и в колониях, и в тюрьмах, что разорили семью, дом, двор, к которому пристыло его детское сердце, что измывались и позже, забирая в наручники не только руки, но и душу. Надо было не дать сломить себя ненависти («пепел Клааса стучит в мое сердце»), желанию мстить, расквитаться. Надо было подняться из-под обломков собственной жизни и из мальчика стать мужем, из бессемейного одиночки отцом семейства, из бывшего зека и шпаны — одной из самых заметных фигур интеллигенции конца века.
    Все это он сделал сам и только сам.
    Смотрю на второй номер «Континента» за 1975 год. Владимир Марамзин, Александр Галич, Роберт Конквест, Александр Солженицын, Абрам Терц, Грэм Грин, кардинал Миндсенти, Мария Розанова — вот имена авторов этого номера.
    Выделяю из них два имени — Абрам Терц и Мария Розанова. Не вдаваясь в историю отношений Максимова с этими двумя замечательными людьми, скажу лишь о финале их дружбы-вражды. Сначала была дружба, потом вражда. Она длилась несколько лет, и незадолго до смерти Максимова завершилась примирением.
    Господи, сколько эти счеты, подозрения, слабость наша и склонность верить слухам уносят наших сил! Сколько бы мы выиграли, если б не ссорились, не были бы падки на дурное мнение о других! Человек бывает подл и низок, и смирять в себе эту злую стихию есть высшее освобождение и высшее облегчение. А ведь когда я приезжал в Париж, то тайком от Максимова ездил к Синявским, а тайком от Синявских — к Максимову. Таня Максимова недавно попеняла мне за это. «И напрасно ты это делал, — сказала она. — Это ничего не изменило бы в ваших с Володей отношениях».
    Что правда, то правда. Писатели обычно любят только тех критиков, которые их хвалят. Как-то один хороший прозаик сказал мне: ты не мой критик. Я спросил, почему. Он ответил: потому что ты обо мне не пишешь. Они обижаются на то, что критик о них не пишет. Ну а если, не дай Бог, покритикует, то нет более смертельного врага, чем обиженный талант. Максимову как редактору журнала приходилось не раз отказывать в печатании, и он лучше других понимал, что рвать из-за этого отношения, обижаться и дуться глупо. Помню, в 1993 году, когда я работал в «ЛГ», он принес мне главу из нового романа. Глава была слабая, и мы ее не опубликовали. Когда вскоре после этого мы встретились с ним в Париже, он покорно принес мне другую главу. И добавил: «Я и сам не знаю, что написал. Не понравится — скажи прямо». Эту главу постигла судьба ее предшественницы, но ни слова упрека я от Максимова не услышал.
    Сравнивая эту историю с другими подобными историями, сталкивавшими меня с великими мира сего, не нахожу ей аналогов. Вчерашние добрые знакомые или даже друзья в случае отказа печатать или хвалить их сочинения превращались в разъяренных тигров. Следовали брань, оскорбления, писались письма «наверх», требования снять меня с работы, очернение в печати. Не стану называть имен, но это вполне чтимые кое-кем и по сей день люди. Для Володи же я был, наверное, «его критиком», хотя после той маленькой заметочки в «Юности» никогда больше о нем не писал.
    Но вернемся к «Континенту». В 1990 году Максимов решил распрощаться с журналом. Он сказал мне об этом, когда мы, ожидая начала его вечера в Доме литераторов, гуляли по Поварской. Стоял апрель, листья готовы были вот-вот брызнуть из набухших почек, и все в природе и в нас было настроено на какую-то перемену, на ломку судьбы. «Та жизнь, — сказал Максимов, — как оторвавшаяся льдина, ушла и тает на глазах. Не знаю, что именно, но надо начинать что-то новое». «Новым» стал его бросок в политику, то есть в клубящийся хаос российской жизни, повстречавшись с которым многие диссиденты спешили вернуться обратно, чтобы отдышаться на благополучном Западе. Говорили, что Максимов потому оставил «Конттинент», что после смерти Шпрингера, дававшего деньги на журнал, его некому было финансировать. Действительно, денежные дела «Континента» ухудшились, но нашлись люди, которые посылали пожертвования, и на них Максимов мог тянуть журнал еще год-два. Но он сверхслухом услышал, что пора сменить тему.
    Что теперь открывалось перед ним? Страна неизвестности, точней, известная страна, связи с которой он не мог оборвать, даже употребив на это всю свою волю. Он был однолюб. И в то время, когда жил в Париже, и когда с нарастающей частотой стал наезжать в Россию, сердце и мысли его были только с ней. «Истинное величие почвенно. Подлинный гений национален», — сказал Иван Ильин. Это относится и к талантам. Максимов никогда не был угрюмым почвенником, который на все иностранное смотрит, как на заразу. Он долго жил на Западе и научился Ценить его культуру и способность к выживанию. Но он чувствовал и то, как опадают силы Запада, как, достигши удовлетворения, грубо говоря, животных нужд, тот уперся в это удовлетворений, как в потолок. Максимову казалось, что Запад в этом смысле безнадежен, а у России еще есть надежда.
    Но уже в 1992 году в диалоге, который состоялся между нами и был опубликован в «Литературной газете», он скорректировал свой прогноз: «Мне здесь часто говорят, что, мол, не может такая страна пропасть, исчезнуть с лица земли. К сожалению, может. Россия… особое тело, оно складывалось синтетически. Точно таким же образом оно может и распасться. Часть страны отойдет на Восток и растворится в нем, а другая — на Запад и сделается его придатком». Ныне эти притязания в отношении России сделались более чем очевидными. Чего хотят Восток и Запад? Только одного — чтобы не было сильной России. Ислам тянет одеяло на себя, Европа и Америка на себя. В результате тело России рвется и по краям, и в самой ее сердцевине. Максимов быстро увидел, что если этот распад и произойдет, то по нашей собственной вине. И прежде всего по вине успевшей, едва получив свободу, рассориться интеллигенции. Его бросок в политику был броском в море страстей, открывшихся распрей, давней, но запретной ранее, идейной и национальной поножовщины. И поэтому первым его движением стала попытка помирить поссорившихся, соединить собственными зубами, как это делали на фронте связисты, оборванный провод.
    Я помню, как нервен, почти взвинчен он был после первых встреч и застолий. Сначала, казалось, была одна радость, одни объятия. Телефон в квартире, где остановился Володя, беспрестанно звонил. Приходили и уходили люди, на столе стояли букеты принесенных ими цветов. Его жена Таня дежурила у телефона с блокнотом и записывала, кто звонит. Максимова снимали, Максимова интервьюировали. На банкете в ресторане «Прага», сразу по его приезде, были одни «свои». Потом эти «свои» стали рассеиваться, потому что Володя вопреки «партийному» этикету стал встречаться с Распутиным, Беловым, посетил даже Станислава Куняева. На него уже начинали коситься, спрашивая: зачем ты это делаешь? Ведь те красно-коричневые. Этот раздор, этот тон превосходства и жажда чуть ли не кровной мести доводили его до отчаяния. Ибо это было уже не вкусовое размежевание (без которого, увы, нет литературной жизни), но почти классовая вражда, очень быстро, накаляясь, перераставшая в ненависть.
    В отличие от многих он не страдал самым опасным недугом интеллигенции — болезнью стайности. Законы стаи волчьи: если отделился, поднял голову, пошел против «своих» — загрызут насмерть. Даже самые умные, увы, подчинены этим инстинктам. Помню, как Максимова осуждали, когда он в 1967 году стал членом редколлегии «Октября». Главным редактором этого журнала был В. Кочетов, сам «Октябрь» противостоял «Новому миру» А. Твардовского, и весы народной любви склонялись в сторону «Нового мира». Про Максимова говорили, что он «продался», «вступил в сговор», что за его поступком стоят шкурные интересы. Но что же «продал» и что «купил» Максимов? Он получил право печатать в «Октябре» то, что раньше там не печаталось и что, кстати, не могло появиться — по тем же «партийным» причинам — в «Новом мире». «Новый мир» был хороший журнал, но печатал исключительно тех, кто не перечил ему. По-моему, Максимов так ничего и не опубликовал у Твардовского, да и не помню, сделал ли он это у Кочетова.
    Как-то он сказал мне: «Все они (он имел в виду и Твардовского, и Кочетова) — коммунисты и все сидят на нашей бумаге. Надо вырвать у них из-под задницы эту бумагу». Эта его внутренняя свобода заставляла ежиться тех, кто любил и рыбку съесть, и на елку влезть. Максимов был слишком значителен, чтоб его, как попугая, можно было посадить в клетку и заставлять повторять чужие слова. Да и характер его — с детства подавляемый, а потому привыкший к отпору и неповиновению — не позволял. Когда в конце 60-х годов вышли в свет очерки Л. Гинзбурга «Потусторонние встречи», где автор обличал возрождение фашизма в Германии, Максимов негодовал: «Это все равно, что из чумного барака показывать на барак выздоравливающих и кричать, что именно там хуже всего».
    Осенью 1990 года в Риме состоялась конференция писателей, которую созвал Максимов. Он собрал под одной крышей людей, если не находившихся по разные стороны баррикад, то по крайней мере, отличавшихся друг от друга в убеждениях. В маленькой гостинице в центре Рима, возле Пантеона, разместились как соседи Василь Быков и Виктор Астафьев, Дмитрий Сергеевич Лихачев и Владимир Солоухин, Бакланов и Шемякин, Буковский, и Залыгин, Максимов и лауреат Ленинской премии Айтматов. Впрочем, Айтматову, как члену горбачевского президентского совета, отвели роскошные апартаменты на Корсо. Одним словом, состав был пестр, и вряд ли большинство из участников этой встречи когда-либо сидели за одним столом. Да и что, казалось, могло соединить членов КПСС Виноградова и Бакланова с сидевшим за борьбу с коммунизмом Буковским или эмигрантом Шемякиным и главой антикоммунистического международного центра Максимовым? Тем не менее они вместе обедали, пили вкусное итальянское вино и даже гуляли по улицам. По тем временам это был случай исключительный, ибо раскол интеллигенции стал фактом. Это был вызов войне партий, которая, как правило, начинается с теоретических прений, а завершается кровью.
    Максимов хотел эту кровь предотвратить. Но встреча в Риме, несмотря на теплоту атмосферы, подогреваемой тем, что нас окружало (римский серебряный воздух, синее — без единого облачка — небо и сама вечность, глядящая в окна и взывающая к умиротворению), конечно, не могла ничего решить. Хотя там открыто ставился вопрос «обновление или гражданская война?». В обращении, принятом участниками конференции, говорилось о распаде империи и его последствиях, о противостояние моральному нигилизму, о возрождении исторического и религиозного сознания. Как средство развязывания этих узлов был предложен диалог: «диалог внутри страны и со всем миром». Кроме уже названных имен, под этим документом стояли подписи Эрнста Неизвестного, Иосифа Бродского, Леонида Плюща, Натальи Горбаневской, Владимира Крупина, Витторио Страда. Оно было опубликовано в «Комсомольской правде» 23 октября 1990 года.
    Но диалогу не суждено было состояться. Над Россией уже маячила тень кровавых разборок. Позже Максимов будет клясть себя за то, что поверил новой власти, что взялся ей как бы помогать. На самом деле, он верил не ей, а тому, что разрушающийся корабль можно подвести к пристани. Дать ему отстояться, а потом мирно собрать отваливающиеся части. Он не жалел для этого ни времени, ни себя. Он забросил писательство и переиздавал лишь старые вещи. Новые недописанными оставались в столе. Телевидение, радио, газета — вот куда переселился Максимов, и не тщеславие толкало его туда, а одна печаль — вместе со всеми найти выход. Менее всего он был доверчив. Ни Горбачев, ни его преемники не могли надуть Максимова (он знал их биографии, их подноготную, их обман).
    Впрочем, не только к другим был беспощаден Максимов, он и себя не щадил, признавая, что в разрушении государства есть и его вина. Он сказал об этом по телевидению, когда мы вместе с ним выступали в передаче «Книжный двор», и затем в нашей беседе в «Литературной газете». Года за два до этого там же было напечатано интервью с А. Рыбаковым. Вот строки из него: «Я люблю Париж, преклоняюсь перед Францией, перед ее великим свободолюбивым народом, но Максимов не парижанин… Пена есть во всякой литературе, и здесь, и там. И не надо ее принимать за чистую струю. «Made in» — всего лишь этикетка, даже если она приклеена в Париже. Понятно?» Прошло еще сколько-то времени и опять-таки в «ЛГ» актер А. Ширвиндт пожаловался: «Поощрять надо, а нас панибратски журят разные там, извините, Максимовы. Меня это просто бесит».
    Печатая наш диалог, я сопоставил эти отзывы о Максимове с оценками других знаменитых людей: Сахарова, Солженицына, Бродского и Белля. По совпадению, все они оказались лауреатами Нобелевской премии. Так вот, их суждения о Максимове были намного почтительнее, чем суровые характеристики, которые дали ему лауреат сталинской премии Рыбаков и лауреат конкурса артистов эстрады Ширвиндт.
    Откуда же эта суровость? Оттого, что Максимов, сделавший втрое больше для русской общественной жизни, чем все его хулители, вместе взятые, не принял результата дела рук своих, — то есть тот режим, который установился после третьей русской революции. Этот режим почему-то очень устраивал лису, которая подхватила выпавший изо рта вороны кусок сыра, но не мог Устроить тех, кто, в отличие от лисы, хотел, чтоб сыр достался Не одной лисе, а, мягко говоря, всем обитателям леса.
    Последние годы. Максимов еще более потяжелел, посуровел. Это чувствовалось даже в его взгляде — как будто налитом свинцом. Он, этот взгляд, был упорен, соперничать с ним в неподвижности, способности выдержать противостояние глаз было нелегко. Володя если уж смотрел, так смотрел — вникая не столько в речь собеседника, сколько в его образ, и по интонации, по жестам, по тем же глазам узнавая больше, чем из слов. От этой неподвижной пристальности он иногда смотрелся как памятник самому себе. Но так могло казаться только тем, кто не знал его близко.
* * *
    У меня до сих пор хранится бумажный мешочек с лекарствами, присланный из Парижа. На нем нетвердым, почти дрожащим почерком Максимова написаны моя фамилия, адрес и телефон. Эти мешочки я получал регулярно. Тогда в Москве было туго с лекарствами, и Максимов рассылал их друзьям. Он или делал это сам, или посылал с оказией. Перед тем как отправить посылочку, всегда звонил и спрашивал, что еще нужно. Его опека была ненавязчивой, ничего не требующей взамен и постоянной. Когда я приехал в 1989 году в Париж, я был сильно болен. Володя тут же повел меня к своему врачу и долго сидел в приемной, ожидая, пока тот разберется со мной. И так повторялось несколько раз. Платил за эти визиты, естественно, он. В своих бумагах я нашел рецепт, выданный доктором Леонидом Бальзановым, как означено на рецепте. Рецепт выписан на имя месье Владимира Максимова. Лекарства (а их целый список) были тут же выкуплены Таней и переданы мне с письменными разъяснениями, когда и как их принимать.
    Однажды, когда Максимов приехал в Москву на какой-то конгресс (дело происходило в нынешнем Президент-отеле), я зашел к нему в номер и застал его за раздачей таких же пакетиков, какие посылались мне. Из большой сумки он извлекал один пакетик за другим, но на дне их еще оставалось много, и я подивился, как у него хватило сил доставить эту аптеку из Парижа в Москву.
    Ездил он в Россию только на поезде — не знаю уж, боялся ли он самолета, но это был ритуал. Впрочем, почти все в облике Володи сделалось ритуальным: и всегдашняя тройка, и неяркие, консервативные цвета галстука и костюма, и непокрытая даже в холода голова, как у истинного жителя столицы Франции. Никаких сантиментов при встрече, никаких сантиментов при расставании. Он коротко совал тебе в руку свою искалеченную ладонь, так же быстро ее отнимал. По лицу его трудно было угадать, рад он тебе или нет. Но это была лишь маска. Хотя, как я уже сказал, с годами Максимов мрачнел, становился раздражительнее, гневливее. Гнев вскипал в нем вдруг и срывался, как гроза, — все нестерпимее было ему видеть, что происходит в России.
    Его кое-где уже переставали печатать. Редакторы разных изданий уже побаивались тех, кто определял теперь, кого казнить, а кого миловать. Я говорю о так называемом «общественном мнении», которое всегда презирал Максимов. Он этих судей, ставящих себя выше Бога, в упор не видел. Да и кто были судьи его? Те же самые члены КПСС, сдавшие не раньше августа 1991-го свои партбилеты. В уже цитированном мной диалоге из «Литгазеты» есть такой пассаж: «Парадокс времени: я — убежденный антикоммунист, которым по обе стороны границы еще недавно пугали людей, вынужден защищать так называемых путчистов от недавнего выпускника Академии общественных наук при ЦК КПСС (здесь Максимов имеет в виду А. Нуйкина. — Я. З.), вдруг возомнившего себя большим борцом с коммунизмом, чем весь блок НАТО, вместе взятый. Мне могут возразить, что люди меняются. Отвечу: правильно, опасен человек, который закостенел в своих заблуждениях, но отчего эти сообразительные господа не меняются самостоятельно, а только вместе с очередным начальством?».
    Резонный вопрос, который можно задать многим паханам нашей демократии. Я называю их паханами, потому что они такие же главари воровских шаек, только крадущие не золото и деньги, а не продающиеся за деньги идеи, которые принадлежали тому же Максимову, но только не им.
    Что же касается присвоений материальных, то вот один скромный пример. Член КПСС Анатолий Приставкин, едва совершился переворот в Союзе писателей (прогнали коммунистов, пришли «демократы»), тут же переставил в списке литераторов, стоящих в очереди на автомобили, свою фамилию с одного из последних мест на первое, сбросив вниз занимавшего первое место Проханова. Логика этой рокировки была проста: раз ты красно-коричневый, тебе автомобиля не видать.
    То, правда, были еще невинные игры. Аппетиты новых вождей нации распалились потом. И они стали хапать все, что хапали их предшественники: кабинеты на Старой площади, черные «Волги», депутатские мандаты, путевки, премии, бесплатные билеты и т. д. А один писатель-демократ, хапнув двухэтажную квартиру в центре Москвы, в добавление к уже имеющейся, отвечал на вопрос о том, есть ли у него совесть: «Совесть? Вот она, совесть!» И крутил перед носом спрашивающих ключиком от новой квартиры.
    Этого ли желал Максимов? Этого ли желали те, кто, как и он, рискуя всем, шли на медведя с рогатиной? Не могу представить Галича, сидящего на Старой площади. Не могу представить Некрасова, заявляющего в печати, что «Инкомбанк» — его лучший друг. Не могу представить Максимова, выносящего в кейсе из Кремля сто миллионов рублей — государственную премию.
    Ему даже не вернули отобранную в 1974 году квартиру. Ту однокомнатную квартиру на Бескудниковском бульваре, откуда он и уехал на Запад. Когда перестроечный заместитель председателя Моссовета Станкевич предложил Максимову выкупить свою квартиру, тот ответил: «Я ворованное не покупаю».
    Таков он был, прошедши колонии, тюрьмы и разные пересылки. Он из вора сделался интеллигентом, в то время как иные интеллигенты уже в наши дни стали ворами. Как было от всего этого не отчаяться, не впасть в гнев? Да я услышал отчаяние даже в словах Солженицына, когда мы разговаривали по телефону зимой 1995 года. Уж на что, кажется, человек-скала, но и тот дрогнул, и сознание бессилия я почувствовал в его голосе. Пример Солженицына, как и пример Максимова, наглядно свидетельствует, что исполнителям не нужны теоретики, а политической шпане — авторитеты. Что же касается народа, то народ, если он еще существует в России как образование людей, имеющих свое историческое предназначение, уже не верит никому — ни честным, ни бесчестным.
    Последний раз я видел Максимова летом 1994 года, когда мы с женой были у него в гостях в Москве. Не имея собственного угла, он останавливался у тещи, где жила и Танина сестра. Отсюда, от дома на Красноармейской, было два шага до газетного киоска. Утро Максимова начиналось с чтения газет. Первые годы перестройки он скупал их все, потом стал покупать лишь две — одну «демократическую», другую «оппозиционную», так как все остальные лишь повторяли друг друга.
    В тот день он угощал нас обедом, мы много шутили и смеялись. Сестра Тани, которая стряпала на кухне, шепнула моей жене, когда та вышла к ней, что уже давно не слышала смеха Максимова. Улыбка сразу преображала его лицо: оно из неприступного делалось открытым, добрым. Конечно, я помню и кривые полуулыбки Максимова, свистящий бич его иронии. Он бывал язвителен, может быть, по большей части язвителен, и, если можно так выразиться, сатира брала верх в его смехе над юмором. Зато, когда душа его, не чувствуя опасности, распускалась, мягчела, Володю хотелось погладить по голове, как ребенка.
    Отрывки, которые он передавал или посылал мне для печатания, были кусками из его нового романа. Он писал их, уже мало веря в то, что литература может что-то изменить в жизни. Это был его долг и неутихшая в душе тяга к перу и бумаге. Сейчас архив Максимова находится в одном из германских университетов (там он сохранится надежнее) и пока не разобран, но известно, что роман, который он не окончил, был по времени отнесен в прошлое — в годы гражданской войны. Как и его книга о Колчаке, это была дань памяти белому движению, белому казачеству.
    По велению судьбы, вечным приютом Максимова стала могила белого офицера, летчика, полковника Евгения Владимировича Руднева, жившего с 1886 по 1945 год и похороненного на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа близ Парижа. На могиле стоит черный гранитный крест, вырубленный в Москве, и лежат живые цветы. «Ничего не забывается, — писал Максимов в «Прощании из ниоткуда», — ничего. Мы, словно листья одного дерева, даже опадая, сохраняем в себе его образ и подобие. Я твой, твой навсегда, мой Двор, мой Дом, мои Сокольники!.. До свидания, мати. Аминь».
    О смерти Максимова я узнал в Финляндии, из газет. Как всякая смерть близкого человека, она стала нежданно свалившимся горем. Тоской отозвались во мне и некрологи, которые я прочитал в те же дни. Все, писавшие о Максимове, отдавали ему дань уважения, но были и оговорки: «Не все его многолетние друзья поддерживали его и одобряли его выступления» («Литературная газета»). «В последние годы не все его многолетние друзья были уверены в его правоте» («Русская мысль»). А журнал «Огонек», напечатавший портрет молодого Максимова, снабдил его комментарием: «На этой фотографии он еще совсем молодой, не патриарх и не борец с режимом (неважно, каким: коммунистическим, демократическим, буржуазным — в течение своей долгой жизни он боролся со всеми по очереди)… Но та народная слава, о которой он мечтал, так и не сбылась. Жаль».
    Эта снисходительность и ирония (сегодня ирония стала проникать и в некрологи) поразили меня. Поразила интонация почти брезгливого превосходства. Так когда-то коммунистические доктора наук писали о классиках XIX века. Конечно, писали они, NN был большой писатель, но до нашего понимания вещей не возвысился, правильного мировоззрения не обрел. Они всегда знали, что правы только они, и похлопывали по плечу даже Толстого.
    Наша свободная печать свободна только в поношении, но гремит своими цепями, когда речь заходит об идеале. Ибо ее идем — развенчание и ничто больше. «Бес иронии», как говорил Блок, «ломает» ее так же, как ломал до этого страх перед властью.
    Максимов был человеком максимы. И если спросить себя, почему он взял этот псевдоним (ведь настоящее имя его Лев Самсонов), то не Максим Горький, которому он вначале подражал, тому причиной, и не пулемет «максим», из которого «красные» косили в фильмах нашего детства «белых», и даже не кинотрилогия о Максиме, которой он засматривался мальчиком, а именно максима, святая максима. Я убежден, что внезапно настигшая его болезнь и смерть явились оттого, что он не мог снести поругания своей мечты — мечты видеть Россию распрямившейся. Он увидел ее еще более согнутой, закабаленной, с повязкой на глазах, безумно, как слепцы у Брейгеля, влекущейся из темноты в темноту.
    Со смертью его как бы оборвалась сильно натянутая струна — замер звук романтического форте. Принято считать, что расцвет романтизма падает на конец XVIII — начало XIX века. Но то был романтизм искусства и философии. Практический же, или политический, романтизм изжил себя к концу XX столетия. Поясню свою мысль. То, что произошло в начале века в России (я имею в виду 17-й год), было действие кроваво-романтическое.
    Противодействие ему возникло как романтизм бескровный. Но, видать, история, как хищник без мяса, не может прожить без жертв. Бескровный порыв поколения Максимова был на его глазах полит кровью.
    И если другие смирились с этим и даже стали искать высокого оправдания расстрелам 93-го года, а после уселись в кабинетах вновь побеленного Белого дома, то Максимов не только проклял совершившую это власть, но и обратил укор на себя, считал и себя повинным в происшедшем.
    И тогда кто-то явился и унес его бессмертную душу от нас.
Игорь Золотусский

I
ПОСЛЕ НЕМОТЫ

Размышления о гармонической демократии

    Думаю, что для многих моих соотечественников «Письмо вождям» Александра Солженицына послужило толчком к размышлениям о будущем нашей страны, о ее общественном и политическом устройстве, о ее роли и судьбе среди других народов. Не будучи ни философом, ни политологом, я тем не менее не избежал общей тенденции сделать собственные выводы из проблемы, поставленной перед нами большим русским прозаиком и мыслителем.
    В самом деле, занятые борьбой за Права Человека, критикой коммунистической системы как таковой, распространением идей и информации, многие из нас не отдают себе отчета (или откладывают это на неясное «потом») в том, какой же видится нам предстоящая Россия во всех конкретных областях своей жизни: в государственной, экономической и духовной? Чаще всего в ответ на этот вопрос мы отделываемся весьма расплывчатыми декларациями в духе западной демократии.
    Но большинство из нас (я имею в виду прежде всего эмиграцию) сумело убедиться, что демократия в ее традиционном понимании начинает медленно, но верно изживать самое себя. Лучший пример тому — итальянская ситуация, когда в результате крайней поляризации сил ни одна партия не в состоянии создать сколько-нибудь устойчивое правительство. В итоге в стране царит атмосфера холодной (иногда переходящей в горячую) гражданской войны, а экономика держится на иностранных займах.
    В других странах Запада дело обстоит не многим лучше. Особенности сложившейся избирательной практики позволяют ловким и беспринципным демагогам с помощью промышленной и финансовой олигархии выплывать на самую поверхность общественного бытия и безраздельно контролировать все сферы его жизнедеятельности. Взять хотя бы, к примеру, США, где даже для кампании за выдвижение какой-нибудь кандидатуры в конгресс или сенат требуются весьма и весьма солидные средства, а на кампании президентские тратятся суммы буквально астрономические.
    При таких условиях трудно ожидать, чтобы в руководство страной попадали если и не лучшие из лучших, то хотя бы достойные из достойных. В результате у кормила правления западным миром (за редчайшими исключениями) оказались сегодня в лучшем случае партийные посредственности, а в худшем — политические оппортунисты или беспринципные торгаши, не только охотно идущие на сговор с тоталитарным молохом, но и зачастую готовые в любую минуту присоединить свои страны к «великому восточному соседу» в качестве какой-нибудь «надцатой» республики.
    Возьмем ли мы на себя ответственность (даже мысленно!) обречь будущую Россию на ту же судьбу и, после стольких лет безвинной крови, беспримерных страданий, удушающей лжи вновь оказаться в атмосфере духовного распада, у порога пустующих храмов, перед новым и уже необратимым вырождением?
    Но есть ли выход из тупиковой дилеммы: западная демократия или восточный тоталитаризм?
    Я попробую пойти на ощупь, почти вслепую…
    Со времен отмены крепостного права крестьянская община становится фундаментальной единицей нашего бытия. На ней, этой общине, словно опрокинутая острием вниз пирамида, держалась послереформенная Россия вместе с ее институтами, экономикой, традициями и верованиями. Именно в ней — в этой общине — исподволь, из года в год, и вырабатывался прообраз подлинной русской демократии. Но, к сожалению, государственная структура, законодательным порядком изменив положение народа, сама по себе оказалась не в состоянии соответствовать этим изменениям и вошла в вопиющее противоречие с собственной быстротекущей действительностью, чему в немалой степени способствовала разрушительная деятельность так называемой прогрессивно мыслящей части российского общества, вызвавшая естественную реакцию самозащиты со стороны правительственного аппарата.
    В последовавшем затем бессмысленном и почти беспрерывном противоборстве этих двух сил, словно на поле битвы, и была растоптана почва, на которой зарождались тогда первые побеги будущей демократической России. Чем это кончилось, общеизвестно.
    Но что, если, расчистив от ядовитых зарослей идеологии эту почвенную основу, вновь вернуться — на современном, разумеется, уровне — к тем исконно демократическим устоям нашей жизни, какие, не успев окрепнуть, были задавлены кровавыми глыбами последующих лихолетий?
    Попробуем пофантазировать.
Общественная структура
    1. Взяв за основу уже существовавшее административно-территориальное деление страны, повсеместно образовать городские и сельские общины.
    2. Каждая такая община является самоуправляемой и пользуется максимально возможной автономией в решении своих внутренних проблем.
    3. Каждая такая община на основе всеобщего, тайного и ничем не ограниченного избирательного права выдвигает своего кандидата в коллегию выборщиков района, в состав которого она — эта община — входит.
    4. Районный совет выборщиков, также путем тайного голосования, отбирает кандидатов в коллегию областных представителей, а те, в свою очередь, определяют членов Нижней палаты Учредительного собрания, являющегося высшим органом власти страны, выделяющим из своего состава Президента, Правительство и Верховный суд Российской Федеративной Земли (Р. Ф. З.).
    Первое заседание Учредительного собрания ответственно решает, какую форму правления оно считает наилучшей в сложившейся ситуации (республика, авторитарная федерация или конституционная монархия).
    (Подобная система позволяет, на мой взгляд, довести нарушения избирательного права до минимума и в то же время максимально приближает голосующего к своему избраннику, сокращая ставший уже традиционным в западной демократии разрыв между народом и властью.)
Верхняя палата
    1. Верхнюю палату Учредительного собрания составляют представители национальностей, входящих или объявивших добровольное желание войти в состав нового государства с равным количеством депутатов от каждого народа вне зависимости от его численности.
    2. Верхняя палата принимает участие в голосовании по основополагающим государственным актам в составе Учредительного собрания в целом и обладает правом «вето» на любой законопроект по национальным вопросам.
    3. Выборы в Верхнюю палату — исключительная привилегия каждого входящего в состав Р. Ф. 3. народа или национальности в отдельности.
    4. Президент, Правительство и Верховный суд подотчетны только Учредительному собранию как суверенному представителю всего народа.
    5. Вопросы, от которых зависит судьба государственной системы или общественного устройства, а также проблемы, возникшие в процессе жизнедеятельности общества и не терпящие отлагательства, решаются в ходе всенародных референдумов, на основе всеобщего, тайного и ничем не ограниченного голосования.
Национальный вопрос
    1. Россия — страна, в строительстве и становлении которой приняли самое активное участие многие народы и народности. Исходя из этого, будущее русское государство наделяет каждого своего гражданина, вне зависимости от политической, национальной или религиозной принадлежности, равными правами и обязанностями.
    2. Всякий народ, входящий или пожелавший войти в состав Российской Федеративной Земли, имеет неотъемлемое право на свое самобытное национальное культурное и религиозное развитие и сам определяет, какой язык является для него главенствующим.
    3. Всякая дискриминация гражданина Р.Ф.3. по национальному, политическому или религиозному признаку является тягчайшим преступлением перед обществом.
Право
    1. Будущая конституция Российской Федеративной Земли в своих принципиальных положениях должна исходить из Декларации Прав Человека, принятой Организацией Объединенных Наций.
    2. Взяв за основу уже имеющееся законодательство и очистив его от внеюридических толкований и идеологических оговорок, вернуть ему — этому законодательству — подлинное правовое содержание.
    3. Из существующего законодательства необходимо исключить лишь понятие «политическое преступление», ибо на территории Российской Федеративной Земли каждый гражданин имеет неотъемлемое право на любые взгляды, верования и доктрины, кроме тех, что исповедуют насилие или террор во всех их формах, а также расовое, классовое или религиозное превосходство, каковые должны подлежать уголовному преследованию.
    4. Учитывая огромные разрушительные возможности средств массовой информации, должны быть также, по всей видимости, разработаны суровые меры против диффамации, дабы оградить общество от целенаправленного «промывания мозгов», ибо полная свобода печати подразумевает также и полную ответственность перед обществом и каждой личностью в отдельности.
Экономика
    1. Экономическая система будущей федерации также, на мой взгляд, может отталкиваться от интересов и потребностей общины, группы общин, объединения общин и так, по восходящей, определить экономическую структуру государства в целом.
    2. В стране была бы желательна свободная рыночная система, при строжайшем запрете крупных картелей, трестов и монополий и всеобъемлющем контроле со стороны общества.
    3. Не менее желательным было бы максимальное ограничение иностранных инвестиций и участия иностранных подданных в экономике страны, чтобы оградить ее от поглощения международными капиталовложениями.
    (Участие иностранных финансов в отечественной экономике ни в коем случае не может решаться исполнительными органами без санкции законодательной власти в каждом отдельном случае.)
Церковь
    1. Россия — страна традиционно православная. Роль Церкви у нас во все времена далеко выходила за пределы церковной ограды, куда ее загнала безбожная коммунистическая власть. В последние годы Церковь вновь медленно, но уверенно берет на себя пастырские обязанности по руководству и расширению возникающего сегодня в стране религиозного Возрождения, поэтому и значение ее для будущего России трудно переоценить.
    2. Отделенная от Государства, Православная Церковь, тем не менее, должна принять самое активное участие не только в просвещении и воспитании общества, но и в его политической жизни наравне со всеми другими институтами Государства.
    3. Богословие становится, хотя и факультативным, но равным с другими предметами в школьных и университетских программах.
    4. То же самое относится и ко всем другим религиям, исповедуемым на территории Российской Федеративной Земли.
Права политических меньшинств
    1. Такие меньшинства образуются в каждом обществе, каким бы совершенным оно ни было. Это обусловлено целым рядом социальных, духовных и психобиологических причин, заложенных в глубинах самой человеческой природы.
    2. Общество, хочет оно того или не хочет, должно считаться с наличием подобного рода групп и отдельных личностей и, по мере возможности, обеспечить этим группам и лицам легальные возможности для гражданского и человеческого самоутверждения.
    Прежде всего каждой такой группе и личности необходимо обеспечить максимальную гласность через обязательное создание специальных программ и отделов в средствах массовой информации и наделения этих групп правом внепарламентского представительства в Учредительном собрании, с привилегией совещательного голоса при обсуждении любых законодательных актов.
    Все эти меры, на мой взгляд, если и не снимут проблемы в целом, то, во всяком случае, уменьшат опасность возникновения в обществе экстремистских тенденций.
Социальное обеспечение
    1. Социальную заботу о каждой отдельной личности обязана взять на себя община, к которой она — эта личность — приписана в период старости, безработицы или болезни. Размер такого обеспечения целиком зависит не только от вклада личности в общественные фонды и ее действительных потребностей, но и от реальных возможностей данной общины.
    2. Бюджет больничных и пенсионных фондов складывается из поступлений от местных налогов (прямых и косвенных), благотворительных пожертвований и добровольных самообложений и контролируется самоуправлением общины, без всякого вмешательства со стороны государства.
    (Эта система, на мой взгляд, почти полностью исключает злоупотребления и обезличку, свойственную централизованному страхованию, и предупреждает зарождение новой социальной прослойки — паразитов, живущих за общественный счет.)
    3. В централизованном порядке финансируется лишь сеть воспитательных и просветительных учреждений, что не исключает активного существования частных учреждений того же профиля на средства местных самоуправлений и отдельных лиц.
Культура
    1. В этой области была бы желательна максимальная децентрализация, с тем чтобы исключить возможность контроля, цензуры и любого другого вида вмешательства со стороны государства.
    2. Печать, искусство и литература функционируют в обществе на основе полной индивидуальной свободы или творческих групп, беспрепятственно объединенных по политическому, эстетическому или национальному признаку.
    3. Безусловному запрету подлежит лишь пропаганда (в любой форме) расовой, классовой, религиозной и национальной розни, а также порнография. Контроль за выполнением этого условия является исключительной прерогативой местных общин и самоуправлений. Государство может играть здесь только арбитражную роль.
Партии и профсоюзы
    1. Последние функционируют только в пределах общины, ни в коем случае не образуя централизованной структуры, дабы избежать их превращения в государство в государстве, способное парализовать жизнедеятельность общества в целом.
    2. Высшей инстанцией в разрешении политических и трудовых конфликтов являются местные арбитражные суды, решение которых является окончательным и обжалованию не Подлежит.
Государство
    Государство, контролируемое Учредительным собранием, сохраняет за собой монополию в области обороны, иностранных дел, общего бюджета и природных ресурсов.
Заключение
    Разумеется, мои сугубо личные и, если так можно выразиться, любительские предложения ни в коей мере не претендуют на универсальность, но, может быть, и они смогут когда-нибудь сослужить свою скромную службу грядущим нашим законодателям в качестве одного из множества подсобных документов или зачастую весьма, с научной точки зрения, наивных свидетельств переживаемого нами смутного времени.
    Но, сознавая это, я все же беру на себя смелость с уверенностью повторить в заключение, что демократия западного типа, при всех ее несомненных достоинствах, дотягивает свой век и, во всяком случае, едва ли приемлема для обществ, переживающих сейчас соблазн и тернии коммунистического тоталитаризма.
1979

О диссидентстве вообще

    Я позволю себе подразделить сегодняшнюю тему на отдельные вопросы и в меру возможностей и взглядов ответить на них как можно короче и определенней, ответить не только заинтересованным лицам, но, может быть, и самому себе.
    1. В историческом смысле современное русское диссидентство или, как еще его у нас называют, демократическое движение коренится в давней традиции нашей отечественной интеллигенции — традиции нравственного сопротивления любым видам насилия и лжи. Этот фундаментальный «символ веры» заложен в основе лучшей русской литературы и общественной мысли от Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского до Соловьева, отца Сергия Булгакова, Лосского и Бахтина.
    К сожалению, известная часть интеллигенции старой России, а если точнее, то интеллектуальных люмпенов, сделала из традиционных посылок противопоказанные этим посылкам радикальные выводы, что в конечном счете привело не только к разрушению отжившей государственной структуры, но и к нигилистическому отказу от принципиальных человеческих ценностей: Права, Морали, Милосердия. Результат общеизвестен: ГУЛАГ, десятки миллионов жертв, духовное и материальное обнищание общества в целом. Те, кто начинал этот трагический процесс, провозглашали, что сначала человеку нужно дать хлеб, а потом уже культуру, но, по иронии судьбы, после их прихода к власти народ не имеет ни того, ни другого: культура сведена до пропаганды, а хлеб ему поставляет «прогнивший капиталистический Запад».
    2. Цель нашего диссидентства не в завоевании политической власти, а в изменении нравственной атмосферы внутри общества, которое, разумеется, в случае успеха, сможет само по себе привести к изменению его политической структуры. И в этом, на мой взгляд, коренное отличие нашего Сопротивления от левой и правой оппозиции на Западе. Недаром Владимир Буковский исчерпывающе определил кредо русского демократического движения: «Мы не из левого, мы не из правого лагеря, мы — из концлагеря!».
    Трагическая ошибка крайне левой и крайне правой оппозиции на Западе состоит, на наш взгляд, в том, что та и другая считают, будто с помощью насилия можно изменить общество к лучшему. Но их собственный опыт самых последних лет показывает, что это — самоубийственное заблуждение, даже для них самих. Сейчас вокруг нас, вокруг нашей программы, вокруг группы «Континента» объединяются те, кто еще совсем недавно с оружием в руках содействовал установлению в своих странах так называемых прогрессивных диктатур: бывшие вьетнамские и камбоджийские «маки», кубинские революционеры, порвавшие с режимом Кастро, недавние маоисты из Китая. Все они теперь разделяют высказанное недавно Александром Солженицыным положение: «Чтобы отогнать собак, не зови на помощь волков. Волки съедят сначала собак, а потом возьмутся и за тебя».
    Возьмите хотя бы самый последний пример. Все мы сочувствовали борьбе иранской демократии против режима шаха, но, согласитесь, чем же отличается «революционер» Хомейни от своего коронованного предшественника, если он начинает свою государственную деятельность с бессудных расстрелов?
    3. Подавляющая часть нашего демократического движения (если не вся!) — это дети и внуки тех, кто, к сожалению, своими руками сделал русскую революцию или участвовал затем в Октябрьском перевороте, поэтому, естественно, наши симпатии на Западе всегда на стороне угнетенных, на стороне трудящихся в их борьбе за свои человеческие права. Но я и мои друзья из России, в большинстве своем выходцы из рабочих и трудовых слоев, со стыдом и горечью отмечаем, что, борясь за свои права, здешние трудящиеся объявляют Советский Союз, Китай, Кубу образцами свободы и социальной справедливости. Естественно, что рабочий класс России и Восточной Европы вправе считать подобную демагогию классовым предательством и предательства этого никогда не простит.
    В сфере же общественной и политической наблюдается другая опасная, на мой взгляд, тенденция. Некоторые, и зачастую весьма влиятельные, круги на Западе склонны использовать восточноевропейских и русских диссидентов в своих узкопартийных эгоистических интересах, тактически эксплуатируя их злободневный потенциал и, что самое печальное, намеренно противопоставляя друг другу.
    В связи с этим мне хотелось бы предостеречь наших друзей от лукавого соблазна использовать мучительные проблемы и трагические противоречия современной России во имя собственных партийных или злободневных интересов. К сожалению, на Западе нам часто приходится читать и слышать, как в пылу политической полемики западные интеллектуалы берут на вооружение аргументацию русских писателей-эмигрантов, вырывая из общего контекста их книг и выступлений отдельные места, с тем, чтобы любой ценой опровергнуть противника.
    Не говоря уже о том, что подобная практика, по меньшей мере, неделикатна в отношении писателей-изгнанников вообще, беру на себя смелость утверждать, что это к тому же и не соответствует действительному положению вещей.
    Нельзя, к примеру (я беру наиболее близкую мне область — литературу), противопоставлять большому прозаику и, если хотите, поэту Александру Солженицыну сатирика и философа Александра Зиновьева, а ему, в свою очередь, романиста Виктора Некрасова и т. д. и т. п., и т. д. и т. п. У каждого из них своя партитура в том Оркестре Надежды, который исполняет сегодня вещую симфонию духовного Сопротивления в своей стране. Образно говоря, неправомерно противопоставлять дирижера скрипачу, скрипача пианисту, а пианиста всему музыкальному содружеству. Все мы делаем одно дело, каждый по-своему, в меру своих сил и таланта.
    В заключение мне хотелось бы подчеркнуть, что борьба за Права Человека может и должна стать борьбой за переустройство современного общества на более справедливых началах, борьбой, объединяющей все подлинно демократические силы в мире, и русское Сопротивление всегда готово к такому взаимодействию со своими западными единомышленниками, но при одном категорическом условии, что человеческая жизнь, вне зависимости от ее социального содержания, будет высшей ценностью этой борьбы, принципиально не принимающей насилия как средства для достижения своей цели, ибо любое насилие, какими бы благородными лозунгами оно ни прикрывалось, порождает только насилие, причем еще более всеобъемлющее и гнусное.
    Мы, участники движения за Права Человека во всем мире, можем и должны найти принципиально новые пути Для достижения своих целей в глобальном масштабе. И нельзя не согласиться с выдающимся французским поэтом Пьером Эмманюэлем, заявившим недавно на страницах газеты «Фигаро»:
    «Да, думать вместе. Произвести инвентарь и подвести итог. Подготовить новую идею политики, существующую по ту сторону марксизма во всех областях общественной жизни, культуры и философии. Тогда очень скоро мир увидит, что мавзолей Ленина содержит лишь застывшую мумию, перед которой президенты мира, называемого свободным, могут воздержаться от ритуальных унижений». Воистину так!

«Реальная политика» или Средство самообмана

    В наши дни, когда нравственная терминология полностью утратила свое реальное содержание, трудно, если вообще возможно, оперировать ею в разговоре о взаимоотношениях между Западом и Востоком. О свободе, о справедливости, о сострадании говорят нынче все: престарелые коллекционеры награбленных в русских музеях ценностей, их эластичные адвокаты, поэтические апологеты Орадура, идеологизированные убийцы, пытающие своих заложников, нефтяные шейхи и тоталитарные параноики так называемого Третьего мира. Можно ожидать, что вскоре о правах человека заговорят даже крокодилы.
    Тем более моральный подход к этой проблеме несостоятелен в диалоге с деловыми людьми. В экономике существуют законы, в соприкосновении с которыми моральные критерии как бы теряют свою силу.
    В самом деле, как увязать рыночную конъюнктуру, угрозу инфляции, рост безработицы в собственных странах с заботой о страдающем ближнем в тоталитарном мире?
    Поэтому мне и хотелось бы сейчас подойти к вопросу не с нравственных, а с чисто прагматических позиций, т. е. рассмотреть его с точки зрения наших обычных оппонентов.
    Если не считать чисто демагогических доводов этих оппонентов вроде заботы о благосостоянии простого человека за «железным занавесом» (правда, возникает некоторое недоумение: разве наручники, в которых вывозили из СССР Владимира Буковского и на которых стояло клеймо «Сделано в США», служат этому «благосостоянию»?), о мирном характере поставляемой продукции (опять напрашивается вопрос: разве аппаратура подслушивания, с помощью которой, к примеру, устанавливаются пути миграции «самиздата», с последующими судами и расправами над инакомыслящими, служат «мирным» целям?), об установлении большего взаимопонимания между двумя системами, то главный их довод сводится к тому, что Запад-де не может допустить дестабилизации тоталитарного содружества, ибо это может привести к общемировому экономическому хаосу.
    Довод этот достаточно серьезен, чтобы можно было отмахнуться от него с морально-максималистских позиций.
    Действительно, крушение политически косной, но экономически сложившейся структуры, так или иначе внедренной в мировой производственный оборот, несомненно приведет планетарную экономику в катастрофическое состояние. Но из этой, на мой взгляд, бесспорной посылки на Западе выросла и утвердилась (убежден, не без активной поддержки определенных советских органов) абсолютно самоубийственная концепция сохранения статус-кво, которая в качестве единственной меры спасения от возможного хаоса предлагает политику практически безвозмездных кредитных инъекций в эту структуру.
    Но если, вопреки общепринятым предубеждениям, трезвыми глазами рассмотреть экономическую и политическую ситуацию на Востоке, то можно убедиться, что пресловутая «дестабилизация» уже приняла там необратимые формы. Только полное отсутствие объективной статистики и открытой информации помогает тоталитарной пропаганде наводить на свою агонию оптимистический грим и разыгрывать из себя деловых партнеров.
    Поэтому подлинный прагматизм состоит сейчас не в том, чтобы, пренебрегая реальностью, продолжать успокаивать себя анестезией детанта в политике и концепцией искусственного дыхания в экономике, а в том, чтобы активно поддержать (ни в коей мере не прекращая при этом уже сложившихся контактов) все, даже находящиеся в зачаточном состоянии конструктивные силы демократии в тоталитарных странах, которые в случае критической ситуации могли бы овладеть положением в обществе и канализировать опасные для человечества процессы в эволюционное, русло, т. е. к подлинной стабилизации.
    Как это ни парадоксально, но спасти свободную рыночную систему и прагматическую демократию Запада имеют возможность не закормленные капиталистическими подачками Брежневы и Чаушеоки, а все те же романтические моралисты, донкихоты нашего смутного времени — Сахаровы, Курони, Вышинские. К счастью или к сожалению, но другой альтернативы нет, все остальное остается прекраснодушной иллюзией, какими бы наукообразными расчетами она ни прикрывалась.
    Оптимальной формой эволюции, которую следовало бы поддержать политикам и деловым людям Запада, могла бы, на мой взгляд, стать ситуация, сложившаяся сейчас в Польше. Фактически в стране уже существуют три параллельные власти: официальной партии, католической Церкви и Комитета защиты рабочих, утвердившего себя явочным порядком и успешно (при растущем нейтралитете правительства) функционирующего. Медленная, почти незаметная с первого взгляда, но необратимая конвергенция этих трех институтов власти представляет собою одно из самых уникальных в мировой политике и обнадеживающих для тоталитарного общества явлений нашего времени.
    Если благотворный пример Польши найдет себе продолжение в других восточноевропейских странах (а для этого там имеются все предпосылки), то будущее хозяйственной, а следовательно, и политической структуры Запада может не вызывать опасений: демократические перемены на Востоке произойдут без дестабилизирующих взрывов и потрясений.
    Но эту очевидную истину прекрасно осознают и кремлевские заправилы. Именно поэтому с такой жестокостью подавляют они всякое проявление свободной мысли и демократических тенденций в подконтрольной им империи. Недавние процессы над Александром Гинзбургом, Анатолием Щаранским, Александром Подрабинеком и целым рядом других советских правозащитников свидетельствуют о решимости советских властей силой навязать себя Западу в качестве единственных партнеров в каком-либо диалоге. В связи с этим защита деятелей демократического движения на Востоке становится для политиков и дельцов Запада отнюдь не альтруистическим актом, а прагматической мерой самозащиты от одностороннего диктата.
    Справедливости ради следует отметить, что все сказанное мною не составляет открытия или секрета для многих политиков, общественных и промышленных деятелей Запада, но, если быть до конца откровенным, большинство из этих деятелей склонны намеренно оттягивать демократическую эволюцию на Востоке по одной весьма прискорбной причине: тоталитарный мир, освободившись от тирании, откроет архивы, и тогда обнаружится, сколько, когда, кому и в какой валюте платили за их намеренную слепоту и комфортабельную уступчивость. А это, естественно, повлечет за собой соответствующее возмездие.
    В начале своих беглых заметок я намеренно выступил с позиции «адвоката дьявола», ибо, только вскрыв нехитрый механизм современной прагматической мысли, можно наглядно убедиться, что сколько бы мы ни утешали себя релятивистским суесловием, вместилищем всех проблем человеческих и единственными судьями в их решении остаются для нас наше сердце и совесть, и только одни они мерило всех ценностей на земле, и только в них наше спасение.
1978

Эпоха «Скотского хутора», или Будни посторвеллизма

1
    Вот и остался позади 1984 год. Год орвелловских пророчеств. Год, который, по его предсказаниям, должен был бы завершить роковую стагнацию тоталитарной цивилизацим. На первый взгляд, социальные фантазмы великого провидца не нашли себе в современной действительности ровно никакого реального подтверждения. И все же предпосылки для выстроенной им ситуации явственно проглядываются в пестром калейдоскопе нашего разрываемого политическими страстями мира: уже налицо три более или менее равноценные и идеологически обособленные силы на земном шаре (я имею в виду прежде всего США, СССР и КНР), ведущие между собой — правда, тэка что только на периферии своих сфер влияния — локальные войны; промывка мозгов (на Востоке — с помощью тотальной пропаганды, а на Западе — в результате искусной дезинформации и поп-культуры) сделалась почти всеобъемлющей, а удушающий «новояз» становится в обществе, в особенности — в образованной его части, лингвистическим нормативом. Теперь никого уже не удивляет, когда философские дискуссии ведутся (причем, подчеркиваю, не только в восточной, но и в западной аудиториях) на языке профсоюзных активистов, где вместо серьезных размышлений о смысле и сущности явлений собеседники разыгрывают партию в словесный пинг-понг, употребляя вместо игровых мячиков терминологию, сплошь состоящую из ходячих митинговых клише: «капитализм», «империализм», «неоколониализм», «расизм», «эксплуатация» и так далее, как говорится, и все в том же духе.
    Таким образом, мы уже живем в эпоху логократии, то есть сугубо клишированного мышления. Тоталитаризму удалось навязать миру свои точки отсчета и свою терминологию. Хотим мы того или не хотим, зачастую сами того не замечая, мы пользуемся его «новоязом», определяя суть событий и фактов с помощью его языковых отмычек. «Левые», «правые», «реакция», «прогресс» — вот жаргон, заменяющий сегодня интеллектуалу средней руки подлинный анализ сложнейших ситуаций современности. И попробуйте спросить у этого интеллектуала, почему убийства и гнусности Пиночета мы должны воспринимать как реакционные, а еще более людоедскую практику Фиделя Кастро считать лишь досадными издержками социального прогресса, он посмотрит на вас, будто на душевнобольного или провокатора. Но в самом деле, давайте зададим себе вопрос, с какой стати, к примеру, я должен причислять консервативно мыслящего французского политика Ле Пена к «правым», а откровенного апологета тоталитаризма, вроде Жоржа Марше, к «левым»? И по какой причине присутствие в Сальвадоре нескольких десятков американских советников простой смертный должен квалифицировать как проявление неоколониализма, а кубинский экспедиционный корпус в ряде стран Африки — как гарантию стабильности этого региона?
    Проникновение тоталитарного «новояза» можно проследить на примере той же сегодняшней Франции. Нам, людям, выросшим в условиях существующего вот уже почти 70 лет тоталитарного общества, не в новинку, когда в течение всех этих лет власть всякий раз объясняет народу все свои провалы и неудачи в области экономики или хозяйства «происками американского империализма» и «проклятым наследием прошлого», но слышать ту же самую демагогию из уст некоторых представителей правительства, пришедшего к власти всего три с небольшим года назад, да еще к тому же демократическим путем, это уже слишком. Если подобный пропагандистский прогресс стал возможен в свободной стране в столь короткий срок, можно себе представить, какие зияющие перспективы откроются здесь у «новояза» через семьдесят лет! Тем и сильна тоталитарная пропаганда, что она умеет наполнять любые однозначные слова прямо противоположным содержанием. Недавно, к примеру, претендент на президентство в Чаде господин Гукуни с наивной непосредственностью определил в этом смысле психологию тоталитаризма. Отвечая на вопрос корреспондента французского телевидения, он изрек: «Если они (то есть законное правительство страны. — В. М.) хотят мира, они должны сдаться». Как говорится, сказано простенько, но со вкусом.
    Так что, несмотря на внешние отклонения от предсказанной Орвеллом модели, его утопический вымысел не только не устарел, но получил в наше время еще большее распространение. Не следует, на мой взгляд, обманываться происшедшей в последние полтора-два десятилетия инфляцией теории и практики «реального социализма». Как это ни парадоксально, уроки Берлина пятьдесят третьего, Варшавы и Будапешта пятьдесят шестого, Праги шестьдесят восьмого, польской «Солидарности» восьмидесятых годов, ГУЛАГа и советского диссидентства, демистифицировав наиболее экстремальную форму «социального рая», стимулировали поиски новых путей к той же самой тоталитарной пропасти, причем в двух как будто взаимоисключающих направлениях — радикальном и либеральном. Первое выразилось в странах Третьего мира, прежде всего в Юго-Восточной Азии, Африке и Латинской Америке (недаром, к примеру, Фидель Кастро в приватных беседах предостерегал своих никарагуанских коллег от слишком тесных связей с советским блоком, который, по его мнению, ограничивает возможности беспредельной диктатуры). Второе — нашло свое отражение в экспериментах еврокоммунизма и в несостоявшихся (хотя и по разным причинам) опытах Югославии и Чехословакии, а также в успехах социалистических партий Франции, Италии, Испании и Португалии, вставших на принципиально антикоммунистические позиции. К сожалению, сила социалистического мифа не в его демагогии и методах, не в его идеях и даже не в военной мощи его армий, а в самой природе безбожного, потерявшего высший смысл существования на земле человека, сугубо материалистическое сознание которого преобладает в современном мире. Сознание, основанное на зависти и жажде социального самоутверждения любой ценой. Не случайно поэтому носителями тоталитарной эпидемии во все времена являлись прежде всего интеллектуалы, ибо только конформистское общество в обмен на идеологическое послушание (что для них отнюдь не обременительно) предоставляет им максимум привилегий, полностью освобождая от какой-либо ответственности. На примере сегодняшней Франции мы воочию убеждаемся, что ничто не мешает недавним бунтарям и «ниспровергателям» парламентской демократии комфортно расположиться в тех самых министерских кабинетах, из которых они с таким рвением и пафосом выкуривали своих «буржуазных» предшественников. Правда, по законам убывающего плодородия, генетический тип социалистического борца за минувшие три четверти века порядком-таки деградировал, проделав эволюцию по нисходящей: от великих в своих заблуждениях Августа Бебеля и Жана Жореса до сегодняшних лидеров Социнтерна, интеллектуальный уровень которых не вызывает даже протеста, а только сострадание. К несчастью, чем ординарнее вожди, тем заразительнее их демагогия: человек улицы жаждет видеть в лидере себе подобного, от этого еще сильнее его уверенность в ежедневной возможности поменяться с этим лидером местами и вытянуть выигрышный билет в беспощадной борьбе за место под социалистическим солнцем.
    При этом мало кого пугает перспектива неизбежного террора в этой борьбе. Тем более, что террор свойствен тоталитаризму лишь на ранней стадии развития, когда диктатуре необходимо удержать власть. Но в его зрелый период террор как средство управления и контроля изживает себя. Когда в обществе единственный работодатель — государство, властвует тот, кто распределяет. В силу этого любая, даже европейская ипостась социализма всегда начинается с попыток централизации. Поэтому для меня социализм, во всех своих разновидностях, самая недостойная для человека форма общественного существования, ибо, на мой взгляд, она являет собою энтропию человеческого духа и смерть Человека в его истории вообще.
    «Я считаю, что тоталитарные идеи укоренились здесь и там в сознании интеллигенции, — писал Орвелл спустя несколько месяцев после выхода в свет «1984». — И я постарался довести эти идеи до их логических последствий». Отсюда нам — современникам — можно и следует сделать один-единственный вывод: логика тоталитарной доктрины в своем поступательном развитии не учитывает прекрасных намерений собственных апологетов, которыми, как известно, умощена дорога в тоталитарный ад. Вне зависимости от этих их намерений она приводит общество, через ГУЛАГ или через супермаркет — это уже не имеет сколько-нибудь решающего значения, к одному и тому же результату, то есть к физическому и духовному рабству.
    Недаром у нас в России теперь говорят, Что социализм — это та самая приманка, которую очень легко проглотить, но намного труднее выплюнуть. Увы, исторический опыт двадцатого столетия показывает, что это так.
2
    Единственное, что, на мой взгляд, не выдерживает в орвелловской модели критики, это его теория «равновесия страха» как символа стагнации тоталитаризма. Такое равновесие в наше время возможно только на протяжении определенного отрезка времени, но лишь в том случае, если все эти «три сверхдержавы» окажутся по своей структуре одинаково тоталитарными, и только до тех пор, пока одна из них не достигнет решающего военного превосходства. Тоталитарная система — по самой своей природе, по своей заданности — не в состоянии выдержать в течение сколько-нибудь продолжительного времени какой-либо формы стабильности, даже стабильности упомянутого «равновесия». Тоталитарная система, по моему убеждению, основана на агрессии и может функционировать, лишь находясь в перманентно агрессивном состоянии, целиком нацеленной на глобальный выход. В книге Милована Джиласа «Разговоры со Сталиным» запечатлен красноречивый эпизод, где один советский генерал делится с автором (заметьте, дело происходит в сорок пятом году!) следующим соображением: «Когда в мире победит коммунизм, войны станут особенно жестокими». Как видите, советским коммунистам не откажешь в трезвости мышления. Моя личная схема развития истории такова (если, разумеется, нас не спасет чудо): после окончательной победы тоталитаризма во всем мире и последующей за ней эпохи коммунистических войн наступит (при стремительном раздроблении мира) эра войн сектантских, после чего произойдет заключительный период нашей истории — война каждого отдельного человека против каждого отдельного человека. И затем, как говорится, сумерки богов, конец, вечная тьма. В этом, на мой взгляд, и есть мистическая задача социализма, о которой не подозревают его апологеты, озабоченные лишь сиюминутным самоутверждением и жаждой власти. Поэтому о «застывании» международных отношений не может быть и речи. Тоталитаризм способен менять методы (чисто тактически), но не стратегические цели.
    Рассказывают, что один довольно влиятельный работник ЦК КПСС пооткровенничал с кем-то в частном разговоре: «Наша трагедия в том, что мы обречены на победу, потому что распространяемся, не встречая сопротивления. Мы потерпим поражение лишь после достижения своей цели. Но это кончится плохо не только для нас, но и для человеческой цивилизации вообще».
    К сожалению, судя по всему, это похоже на правду. И это будет продолжаться до тех пор, пока на Западе, на самых его верхах, функционируют политические деятели, которые не стесняются возлагать венки перед мавзолеем одного из величайших убийц в земной истории и называть другого, не менее гнусного, убийцу светочем не только Китая, но и всего человечества; пока здесь существуют правительства, которые, принимая главу Южно-Африканского государства, выносят из приемной все диваны и стулья, чтобы гость — не дай Бог! — не мог бы присесть, и в то же время никогда не осмелятся проделать подобный эксперимент не только с Черненко или Громыко, но даже с такой их ничтожнейшей марионеткой, как Гусак, — и пока свободный мир не обретет наконец в себе решимости к сопротивлению.
    Трудно ожидать сегодня от Запада и от тех, кто его представляет на международных форумах, мужества или героизма, слишком уж обмелела здесь политическая личность, но мы вправе ожидать от них хотя бы чувства собственного достоинства. В противном случае советские сатрапы будут продолжать безнаказанно плевать им в лицо, пока окончательно не поставят их на колени.
    Но вот я уже слышу снисходительно-барственный баритон некоего «реального политика», успокаивающего меня назиданием из Николая Васильевича Гоголя:
    «Ведь иным плевали в лицо несколько раз, ей-богу! Я знаю тоже одного, прекраснейший собой мужчина, румянец во всю щеку: до тех пор егозил и надоедал своему начальнику о прибавке жалованья, что тот наконец не вынес — плюнул в самое лицо, ей-богу! «Вот тебе, говорит, твоя прибавка, отвяжись, сатана!» А жалование, однако же, все-таки прибавил. Так что же из того, что плюнет? Если бы, другое дело, был далеко платок, а то ведь он тут же в кармане — взял да и вытер».
    Охотно верю, вытереть-то вытрешь, только в отличие от гоголевского начальника эти — жалованья не прибавят, только снова плюнут вдогонку.
    Но, как известно, еще незабвенный Владимир Владимирович Набоков говаривал в свое время: «Когда (цитирую по памяти. — В. М.) государственный деятель Запада готовится совершить какую-нибудь гнусность, он обязательно назовет себя «реальным политиком».
    К тому же некоторым западным деятелям безнаказанность их восточных коллег зачастую просто не дает спать. Вспомните хотя бы кадры из недавних телехроник, запечатлевших встречу лидеров Социнтерна со своим товарищем по борьбе за светлое будущее человечества, полковником Каддафи: физиономии социалистов с человеческим лицом прямо-таки излучали вокруг себя неподдельный восторг, явно смешанный с завистью, — вот, мол, ведь как устроился, умелец! Ничем себя не стесняет: кого хочет, того и убьет, кого хочет, того и обманет, и никаких тебе предвыборных волнений! А тут с оппозицией грызись, о каких-то там правах человека, хоть и сквозь зубы, но хлопочи. Вот бы нам с кого пример брать, да жаль, рановато пока, не поймут, черт бы их побрал, наши занюханные избиратели!
    Ну как тут не вспомнить лагерных шестерок, с немым обожанием взирающих на очередного пахана где-нибудь на одной из российских пересылок!
    К чести чокнутого полковника, он даже не считал нужным дипломатически скрыть свое презрение и откровенную брезгливость к собеседникам, а им хоть бы что: текли, истекали собачьими слюнями — мол, если погладить не хочешь, так хоть ударь, родимый!
    В связи с этим мне представляется весьма справедливым наблюдение одного из самых интереснейших молодых философов нашего времени Вацлава Белоградского:
    «В наше время в слове «партия» звучит нескрываемая угроза. Партия давно перестала быть союзом людей, объединенных общей целью, общей идеей, которой они намерены посвятить свою жизнь. Зловещее звучание слова «партия» связано с перевесом организации, аппарата над идеалом. Политика давно стала апологией существующих аппаратов. Есть мнение, что все партии стоят друг друга, так как все они подчинены аппаратной логике, своей собственной организованности, для которой идеалы и ценности, в конечном счете, оказываются лишь помехой. Функционеры всех стран хорошо понимают друг друга, что хорошо иллюстрируют быстрые карьеры наших эмигрантских коммунистических функционеров на Западе.
    … Функционер нейтрален, он не коммунист и не капиталист, он лишь усерден в выполнении своих функций… Он управляет. На почве управления встретятся коммунисты и капиталисты мира — вот смысл теории конвергенции».
    Добавлю от себя — конвергенция, трогательно смахивающая на финал «Скотского хутора»:
    «Снова раздались дружные аплодисменты, и кружки были опорожнены до дна. Но животным, смотревшим на эту сцену снаружи, казалось, что происходит что-то диковинное. Что изменилось в физиономиях свиней? Старые потускневшие глаза Кашки перебегали с одного лица на другое. У некоторых было по пяти подбородков, у других по четыре, еще у других по три. Но что-то как будто расплывалось и менялось в них? Затем, когда аплодисменты затихли, все собравшиеся взялись за карты и продолжали прерванную игру, а животные молча побрели прочь…
    Слышался злобный крик двенадцати голосов, и все они были одинаковые. Теперь не было больше сомнения в том, что именно произошло с физиономиями свиней. Животные перед окном переводили взгляд со свиньи на человека, с человека на свинью, со свиньи обратно на человека, но уже невозможно было разобрать кто — кто».
    Но есть ли выход из тупика, в который зашла сегодня глобальная ситуация, или колокол уже отзвонил заупокойную по нашей с вами цивилизации?
3
    К счастью, всякий социальный или духовный тупик неизменно вызывает поиски выхода. И естественно, что первыми, кто взялся искать такой выход, оказались люди, которые нашли в себе мужество и ответственность сделать выводы из своего тоталитарного опыта и предложить окружающему их обществу пусть не всегда достаточно жизнестойкие, но тем не менее достаточно эффективные альтернативы.
    Не говоря уже о нонконформистской словесности современной России и Восточной Европы, обогатившей мировую литературу шедеврами Бориса Пастернака, Александра Солженицына, Ярослава Сейферта, Тадеуша Конвицкого и целого ряда других прозаиков и поэтов, создан целый ряд параллельных системе правозащитных, культурных и профсоюзных структур, уже выдвинувших из своих недр собственных лидеров и теоретиков с международным авторитетом, таких, как Андрей Сахаров, Милован Джилас и Лех Валенса.
    Влияние этих структур сказывается сегодня не только на Востоке, но и на Западе, где демократия зачастую становится лишь правовым гарантом для сосуществования различного рода партийных конформизмов, сосуществования, чреватого, в случае экстремальной ситуации, когда сдерживающее начало законодательных институтов станет пустой фикцией, обернется открытой гражданской войной, причем невиданной жестокости.
    Сошлюсь на того же, уже цитированного мною выше, Воцлава Белоградского:
    «Чтобы найти выход из ситуации распада свободы, следует научиться у диссидентов создавать параллельные полисы. Вот достойный ответ за обессмысливание истории. Неидеологическое сообщество людей, описанное Людвиком Вацуликом в «Чешском соннике», людей, живущих в ладу со своими моральными препонами, людей, не позволяющих навязать себе роли внутри необходимости, — в этом мне видится путь наружу, из-под власти аппаратов, вполне пригодный и здесь, на Западе.
    Я знаю, что на Западе сейчас все больше молодых людей, которые видят в этом смысл. Например, в Италии сейчас полно издательств, сильно смахивающих на «Петлице»:[1] в них нет штатных сотрудников, все делается своими руками. Конечно, они никогда не смогут конкурировать с такими книгоиздательствами, как «Мондадори». Но зато они свободны».
    Сам молодой философ определяет такие структуры как «параллельный полис». И объясняет эту свою теорию следующим образом:
    «Один из основателей американской республики Мэдисон считал подлинную демократию несовместимой с существованием политических партий (factions), ибо дух партийности (factionness) неизбежно ведет к коррупции того, что именуется res publica. Демократии реально угрожает функционерская логика, которая смазала различия между идеями, лежащими в основе подлинной политики. Между функционерами социалистической и консервативной партий нет никакой существенной разницы, между идеалами этих партий такая разница есть. Гегель написал, что трагедия, но и достоинство истории — не в борьбе Правды против Лжи, как это полагают многие, а в борьбе различных правд. Функционерская логика опустошила историю и превратила ее достоинство в бесконечную свару между аппаратами, где один стоит другого. Свобода и плюрализм — это не просто наличие множества аппаратов, ведущих вечную тяжбу между собой. Свобода означает, что между институтами и совестью существует плодотворная напряженность: возможность критиковать свои институты с позиции ценностей и идеалов. Ибо мы утрачиваем свободу, когда исчезает разница между идеей и аппаратом, между ценностями и организациями, а демократия превращается Лишь в тяжбу функционеров, оспаривающих друг у друга мелкие выгоды внутри функционирующих систем.
    Параллельный полис представляет собой попытку восстановления политики в этом смысле слова. Ведь именно средствами политики борется европеец за то, что видится ему главным в жизни: за то, что завещает он будущим поколениям. Сохранить для будущего частицу себя и своей жизни, найти в конечности бытия глубокий смысл — это ли не примета принадлежности к Европе? Парадоксально, что те, кто готов жить общественной жизнью, готов делать политику, вынуждены замкнуться в четырех стенах частных квартир, ибо монополию на политику присвоила себе полиция. На Западе полиции бояться не приходится, но там другая задача: освободиться от засилья организаций и аппаратов, полностью поглощающих общественную жизнь. Универсальный смысл параллельного полиса в том, что он восстанавливает политику в правах в наше время.
    Если политика исчезнет из нашей жизни, если ее поглотят алчные компьютеры, управляемые путем манипулирования предписаниями, то из истории исчезнет и сама возможность прожить собственную жизнь как завет, крепкий и полный внутреннего смысла, входящий в жизнь других как частица значимого времени. Мне страшно оттого, что множатся приметы, возвещающие наступление времени, когда человеку уже негде и некогда будет оставить после себя следы».
    Альтернативы «параллельных полисов», о каких говорит Вацлав Белоградский, возникают спонтанно, так сказать, явочным порядком, но однажды возникнув и утвердившись, они становятся той силой, с которой власть имущим так или иначе приходится считаться.
    Лучшим доказательством тому служит исторический опыт польской «Солидарности». Отныне, при всех возможных вариантах развития событий в Польше, само ее существование без учета этого опыта уже невозможно.
    В той же степени невозможно теперь представить современную Италию без опыта движения молодых католиков «Мовименто пополаре», возникшего в свое время как альтернатива идеологии партийных функционеров.
    Созданное примерно полтора десятка лет назад небольшой группой молодых энтузиастов, оно приобрело сегодня подлинно массовый характер и уже втянуло в свою орбиту почти все сколько-нибудь перспективное и значительное в итальянском обществе, противопоставив демагогии функционеров осмысленную жажду социального и духовного обновления, обогащенного активным действием.[2]
    По моему глубокому убеждению, именно такие «параллельные полисы» станут в ближайшем обозримом будущем определять в современном мире качество и содержание политики вообще. Я убежден также, что только благодаря возникновению подобного рода «полисов» и их влиянию на массовую базу общества стало возможным, вопреки воле функционеров, появление на мировой сцене лидеров, обладающих чувством исторической ответственности: Рональда Рейгана, Иоанна-Павла II, Маргарет Тэтчер и Менахема Бегина. Я верю также: недалеко то время, когда представители этих «полисов» займут принадлежащее им по праву справедливости место в международных организациях, доказав тем самым, что право голоса в них получают не только те, кто еще лучше владеет языком подлинной человеческой солидарности.
    И только слияние этих «полисов» в единую систему глобального сопротивления тоталитаризму сможет обеспечить человечеству выход из смертельного тупика «Скотского хутора» или, еще хуже, — «1984».
    Бог даровал нам Надежду, окажемся ли мы достойны этой Надежды — теперь зависит в первую очередь от нас.
1985

Литература против тоталитаризма

    Когда в начале шестидесятых годов в русской культуре возникло так называемое явление Солженицына, многие в современном мире восприняли этот феномен как чудо. Но для внимательного наблюдателя последнего полувека нашей отечественной словесности это явилось лишь закономерным следствием ее изначального процесса. Явление такого порядка, как Солженицын, было бы немыслимо вне общего контекста литературного противостояния диктатуре, начиная чуть ли не с первых лет после Октябрьского переворота.
    Это противостояние ведет свою родословную от расстрелянного Гумилева, через замолчанного Булгакова, замученного в концлагере Мандельштама, затравленных Зощенко и Ахматову к затравленному же Пастернаку и, наконец, до выброшенного из страны Солженицына. Я называю только вершины этого Сопротивления, у подножия которых теснилось целое созвездие непокорившихся диктату художников от Юрия Олеши до Юрия Домбровского включительно. Все они, вместе взятые, не составляли собою никакой профессиональной или организационной структуры, любая такая структура была бы мгновенно раздавлена самым жесточайшим образом. Дело и творчество каждого из них явилось результатом его сугубо личного, духовного решения, но собранные историей воедино, они оказались той непреодолимой силой, благодаря которой наша литература не только выстояла под тотальным прессом культурной диктатуры, не только сохранила беспрерывность живой нити литературного процесса, но в конце концов заявила себя сегодня во всем блеске мирового признания.
    Согласитесь, что новейшая история не знает примера, когда бы какая-нибудь культура, в самой уязвимой для диктатуры области — в литературе, причем в, так сказать, подпольном ее оформлении, числила в своих рядах двух нобелевских лауреатов. Историческая уникальность этого феномена неоспорима.
    Наталья Горбаневская, привлеченная по делу демонстрации на Красной площади против оккупации Чехословакии, на вопрос следователя, какие мотивы побудили ее присоединиться к демонстрантам, ответила:
    — Я сделала это для себя, иначе я не смогла бы жить дальше.
    Только это, одно только это и ничего более движет сегодня нашей литературой Сопротивления внутри страны: Лидией Чуковской, Владимиром Войновичем, Георгием Владимовым, Львом Копелевым, Владимиром Корниловым, Венедиктом Ерофеевым и множеством других, еще безымянных, но уже сделавших выбор.
    Этот процесс творческого противостояния диктатуре продолжает расширяться и углубляться. Недавно, например, группа московских писателей (Василий Аксенов, Андрей Битов, Фазиль Искандер, Евгений Попов и другие) составила альманах «Метрополь» и, получив отказ в его публикации на родине, напечатала его за рубежом, чем как бы перебросила мост между официальной и самиздатовской литературой.
    Сейчас русская литература переживает в своем развитии очередной поворот: часть писателей (как уже было однажды, но в совершенно иных условиях) во главе со своим бесспорным лидером Александром Солженицыным оказались за рубежом. И снова, как это было на родине, наше духовное самосохранение, неистребимость нашей связи со средой, которая нас из себя выделила, наша принадлежность к отечественной культуре, наконец, зависит сейчас не от некоей политической или организационной сплоченности, а прежде всего от личной, индивидуальной воли каждого из нас к духовному и человеческому Сопротивлению. Сумеем ли мы выстоять в непривычной для себя обстановке, то есть вне стихии родного язьїка, вне атмосферы понятной нам социальной среды, покажет ближайшее будущее. Как говорится, да поможет нам Бог!
    Но являясь эмиграцией литературной, духовной, культурной, назовите как хотите, мы, тем не менее, хотим того или не хотим, являемся для окружающих также, если не в первую очередь, эмиграцией политической, что в свою очередь ставит перед нами проблему гражданского существования за пределами своей страны.
    «Мы не в изгнании, мы в послании», — сказала как-то большая русская поэтесса, и в том, как каждый из нас понимает это самое «послание», заключено зерно внутреннего, а подчас и внешнего конфликта в нашей среде.
    Противостояние диктатуре в России начиналось с мучеников-одиночек, но их влияние на последующие литературные поколения оказалось настолько духовно радиоактивным, что в результате в нашей стране сложился, если так можно выразиться, генетический тип писателя, который противостоит насилию не потому, что сознательно выполняет героическую миссию, а потому, что иначе он просто не мог бы жить, ибо хочет остаться личностью, Человеком.

Крушение эпохи мифов

    Недавно мне пришлось быть участником литературного симпозиума «Биеннале» в Венеции, на котором обсуждалось творчество так называемых диссидентских писателей. Симпозиум открыл итальянский новеллист Альберто Моравиа — автор достаточно известный далеко за пределами своей страны и в частности в Советском Союзе.
    В течение примерно пятнадцати минут выступления маститый мэтр коснулся самого широкого круга тем и вопросов: от советских изданий Кафки и Джойса до особенностей классовых культур. За эти считанные минуты он ухитрился определить свое отношение к революции вообще и к ее благотворному влиянию на историю, в частности, развенчал буржуазию и ее мнимые достижения, поведал слушателям о своей последней поездке в Москву, прошелся по еврокоммунизму и так далее, и тому подобное. В приливе благодарности к знаменитому писателю, который не побоялся появиться на столь одиозном с точки зрения среднего западного интеллектуала собрании, никто не заметил, что гость ни словом не обмолвился по поводу основной темы дня, то есть самой диссидентской литературы.
    Я привожу этот частный, но весьма характерный пример в качестве иллюстрации к тому способу терминологических коммуникаций, который с некоторых пор прочно укоренился на Западе в средствах массовой информации, в научных дискуссиях и политической полемике. «Правые», «левые», «империализм», «неоколониализм», «эксплуатация», «демократия», «диктатура», «реакция», «прогресс» — вот примерно тот нехитрый набор клишированных отмычек, с помощью которых интеллектуальные бизнесмены взламывают хрупкие тайники современной психологии.
    Этот птичий язык тотемных знаков, ритуальных символов, клановых паролей подменяет здесь сегодня всякий сколько-нибудь серьезный человеческий разговор, диалог, дискуссию, обеспечивая душевный комфорт огромному числу обывателей, не желающих самостоятельно мыслить и за что-либо нести ответственность.
    Эта языковая тарабарщина освобождает желающих от всех духовных и гражданских обязательств, предлагая взамен этот мир удобных стереотипов, где человек может объяснить себе все, что угодно, не затрудняя свою совесть или мыслительный аппарат жизненными решениями конкретного свойства.
    Таким образом, в обществе постепенно возникает система обязательных и грозных табу, нарушение которых влечет за собой различные формы гражданского и политического остракизма. В атмосфере возникающего затем психологического террора, во всех, областях общественной жизни начинают прорастать горькие семена будущего Аушвица и ГУЛага. Восточноевропейская история второй половины девятнадцатого и начала двадцатого веков самое красочное тому свидетельство.
    Наверное поэтому, именно оттуда, с Востока, прозвучало в наши дни слово, возвестившее миру приближение эпохи духовного и общественного возрождения. Восток и в частности Россия, пройдя сквозь все девять адских кругов тоталитарного соблазна, усилиями лучших своих сыновей взрывают твердыни идеологических мифов, развенчивают вчерашних идолов, сметают с лица земли остатки политических алтарей, возвращая словам, понятиям, фактам их подлинный смысл и значение.
    «Мы не из левого лагеря, мы не из правого лагеря, мы — из концлагеря», — говорит Владимир Буковский. И о лапидарную обнаженность этой позиции разбиваются самые ухищренные построения интеллектуального истеблишмента на Западе.
    Трудно назвать теперь область человеческой деятельности, в которой так или иначе не отражался бы этот начатый на Востоке мучительный процесс переоценки еще вчера незыблемых ценностей, восстановления исторической памяти, поворота к подлинно гуманистическим идеалам: Правде, Милосердию и Справедливости.
    Процесс этот прежде всего свидетельствует о всеобщем предчувствии близких и, я уверен, коренных перемен в современном мире вообще. Мы стоим на пороге полного преображения политического, духовного и даже географического облика Земли. И только от нашего мужества, от степени нашей солидарности, от нашей личной ответственности, наконец, зависит, в каком направлении — позитивном или негативном — будут разворачиваться предстоящие события.
    Разумеется, крайне трудно, если вообще мыслимо, предсказать развитие этих событий, но ясно одно, — и это можно утверждать с абсолютной уверенностью, — что мы переживаем сейчас период крушения идеологических мифов, что возврата к их возрождению нет и что Новая Земля и Новое Небо уже впереди.

В кривом зеркале

    Русской литературе в лице ее крупнейших представителей, как говорится, не занимать стать самоуничижения, беспощадности по отношению к себе, к окружающей среде или к России вообще.
    От лермонтовского «страна рабов, страна господ», через максимы Чаадаева до некрасовского «Кому на Руси жить хорошо» наша отечественная словесность с завидным постоянством обнажала перед всем миром пороки и язвы своей страны, своего общества.
    Эта глубоко христианская традиция покаяния продолжена сегодня такими нашими соотечественниками, как Андрей Сахаров и Александр Солженицын. Те, кто внимательно следит за их выступлениями о положении внутри страны, могут подтвердить, что выступления эти весьма и весьма далеки от какой-либо сусальности или лакировки.
    Но трезво оценивать свой народ, его культуру и историю это еще не значит искажать общий их контекст в угоду сиюминутной политической конъюнктуре, что, к сожалению, в самое последнее время сделалось правилом для некоторой части не только западных, но и отечественных интеллектуалов.
    Для примера я позволю себе цитату из стенограммы одного вполне представительного симпозиума: «Мне стыдно за мою страну — за эту могучую и подлинно великую державу, которая недостойна собственного величия; она обрекла на гибель Пушкина и Лермонтова, взвела на эшафот Достоевского, травила Льва Толстого, изгнала Герцена…».
    Эту цитату можно было бы принять за выдержку из советского учебника литературы, если бы она не принадлежала уважаемому ученому, знатоку французской литературы, которому прекрасно известно, что бесподобный Шенье закончил на гильотине (мне могут возразить: мол, не за литературу же! Но ведь и Достоевский отбывал каторгу не за литературу!); что гордость Франции Вольтер весьма значительную часть жизни провел в изгнании, где, кстати сказать, уже в шестидесятые годы прошлого столетия оказался и великий Гюго; что большая часть цивилизованного французского общества и печати в дни Дрейфуса и позже травила Золя, как зайца, чего в России, годы спустя, во время процесса Бейлиса и в помине не было, наоборот: за редчайшим исключением «варварская» русская пресса и «дикая» русская интеллигенция единым фронтом выступили против антисемитского шабаша в Киеве. Между прочим, и упоминаемого в общем контексте Пушкина убило не «царское самодержавие», но представитель «европейской культуры «Дантес, а мог бы, кажется, выстрелить вверх, показать «восточному дикарю» свое цивилизованное великодушие и галльское благородство, так нет же, в сердце метил и «в руке не дрогнул пистолет».
    И тем не менее, уважаемый профессор, наверное, не относит (и слава Богу!) все эти факты за счет «рабской» или «крепостнической» сущности французского народа, а вот по отношению к народу русскому, видимо, все годится.
    Мне не пришлось бы писать об этом печальном явлении, если бы, повторяю, в последнее время в западной мысли (к счастью, на самом нижнем ее уровне) не выявилась мода поносить нашу историю и культуру — иногда по недомыслию, но чаще всего с неблаговидной целью оправдать существующий сегодня в Советском Союзе строй.
    По этой причине из статейки в статейку, из книжки в книжку, из диссертации в диссертацию кочуют «глубокомысленные» изречения проезжего вояжера господина Кюстина, ставшего теперь классиком для недоумков в различных «советологических» центрах и заслонившего для них своей тщедушной фигуркой совершенно противоположные суждения о русской культуре таких подлинных гигантов западной мысли, как Эйнштейн, Манн, Фолкнер, Марсель и целого ряда других, не менее значительных.
    Эта же закономерность прослеживается и в наши дни. Все сколько-нибудь большие умы Запада вообще и Франции в частности, такие, как Беллоу, Арон, Кестлер, Ионеско, Леви, Глюксман, Ревель, написавший недавно в «Экспрессе», что «все наиболее важные идеи приходят теперь с Востока», постоянно отмечают обновляющую роль русской и восточноевропейских культур наших дней в современном мировом процессе, а вот какой-нибудь микроскопический преподаватель из французской провинции или немецкий журналист ниже средней руки не упустят случая, чтобы в очередной раз позлорадствовать по поводу неполноценной «русской души», начисто забывая при этом о своей собственной человеческой и профессиональной никчемности.
    Этой весной на лекции в Италии один (причем, весьма сочувствующий!) слушатель не согласился со мной в моей оценке Октябрьского переворота:
    — Но в конце концов, — сказал он, — вы все же должны признать, что большевики вывели вашу страну из вековой отсталости.
    Мне очень не хотелось огорчать ни этого, повторяю, весьма сочувствующего слушателя, ни гостеприимную итальянскую аудиторию в целом, но я все же вынужден был отослать их хотя бы к словарю Вебстера, составленному по западным источникам, из которого следует, что Россия в пресловутом одна тысяча девятьсот тринадцатом году по многим показателям шла впереди Италии.
    Мифы, сложившиеся исторически, и мифы, вот уже более шестидесяти лет внедряемые советской пропагандой, только мешают разглядеть сквозь их оптический обман подлинные проблемы современной России, от которых (хотят этого наши недоброжелатели или не хотят) зависит сегодня судьба демократической цивилизации как таковой.
    Нам, как, впрочем, и всем другим народам, есть чего стыдиться в своей истории. Нам, разумеется, есть чего (но теперь — уже в отличие от других цивилизованных народов) стыдиться и сегодня. Однако страна, давшая миру в самый, может быть, беспросветный период своего исторического бытия таких людей как Сахаров и Солженицын, Дудко и Буковский, Орлов и Ковалев, девятку на Красной площади в дни оккупации Чехословакии и писателя, демонстрирующего на еврейском митинге в Бабьем Яру, может уверенно смотреть в свое будущее и быть спокойной за свою историю.
1979

Вожди и культура

    Отношение тоталитарных вождей к культуре вообще и к литературе в частности было, за редчайшим исключением, почти всегда однозначным. В творениях свободного человеческого духа они инстинктивно чувствовали смертельную угрозу самому своему существованию. Недаром один из ведущих заправил Третьего рейха любил при случае повторять постулат собственного сочинения: «Когда я слышу слово «культура», моя рука тянется к пистолету».
    И в этом советские бонзы мало чем отличались и отличаются от своих германских или итальянских собратьев. Употребляя ультрареволюционную фразеологию и поклоняясь пуританско-пролетарским богам, они, тем не менее, всей своей сущностью отражают глубоко уязвленную социальными комплексами психологию современной им буржуазии.
    К примеру, отношение Ленина к литературе было типичным для мелкобуржуазной интеллигенции его времени, из среды которой он вышел и где он сформировался как человек и политик. Ее оракулом, идеологом, законодателем мод и вкусов являлся в ту пору Дмитрий Писарев, популярный критик нигилистического толка, определявший свое литературное кредо с недвусмысленной откровенностью: «Сапоги выше Пушкина!».
    При всем своем политическом экстремизме, а может быть, именно поэтому, социальное сословие, породившее Ленина, всегда оставалось крайне консервативным в эстетической области. Его культурный радикализм не заходил дальше передвижников вроде Репина в живописи, Чайковского в музыке и Толстого в литературе. Даже Чехова, как известно, Ленин относил к декадентам.
    С годами, и в особенности после прихода к власти, эта эстетическая утилитарность принимала в нем все более и более упрощенные формы, выливаясь подчас в беззастенчивую апологетику насущного примитивизма. Общеизвестна его горячая поддержка рифмованных агиток Демьяна Бедного, грубые выпады против конструктивистов, открытая неприязнь к Маяковскому, по адресу которого (имея в виду его посредственное стихотворение «Прозаседавшиеся») он позволил себе единственный, хотя и весьма сомнительный комплимент: «Не знаю как с точки зрения поэзии, но с точки зрения политики превосходно!».
    Однажды, после просмотра выставки ВХУТЕМАСА, Ленин походя обронил кокетливую фразу: «В искусстве я не знаток!» И на своем горчайшем опыте советская художественная интеллигенция вскоре убедилась, что это был первый и последний руководитель партии и правительства, который не считал себя безупречным ценителем муз.
    Его наследники не только довели вульгаризаторскую эстетику своего учителя до полного совершенства, но и принялись делать из своих личных оценок организационные и судебные выводы.
    И вот уже несостоявшийся стихоплет Сталин берется определять, кто есть «лучший и талантливейший поэт нашей эпохи»; еле-еле барабанящий на фортепьяно Жданов поучает Шостаковича нотной грамоте; придворный паяц Каганович курирует постановки пьес Булгакова в Художественном театре.
    В результате их «творческого» вмешательства в культурный процесс десятки и сотни писателей, художников, музыкантов и режиссеров оказываются в конце концов в смертных камерах Лубянки и бесчисленных бараках ГУЛага. Достаточно назвать лишь виднейших из них, чтобы уяснить для себя всю меру злодейств, учиненных чиновными «эстетами»: О. Мандельштам, В. Мейерхольд, И. Бабель, Б. Пильняк, П. Васильев и целый ряд других не менее блистательных имен.
    В том же духе продолжали и продолжают действовать на этом поприще их современные наследники: абсолютно безграмотный Хрущев доводит до могилы Пастернака и топчет отечественных нонконформистов, а никогда ничего не читавший в своей жизни, кроме букваря и четвертой главы истории КПСС, Брежнев изгоняет из страны Александра Солженицына.
    К сожалению, здесь, на ««просвещенном» Западе, с опозданием на сто лет определенная часть интеллигенции, называющей себя «левой» или «прогрессивной», зеркально повторяет зады русской истории. Оставаясь до мозга костей сугубо мелкобуржуазной, эта интеллигенция обвиняет в буржуазности все подлинное и талантливое, что еще остается в Западной культуре, замещая свою творческую импотенцию примитивной социальной демагогией. Сотни, тысячи книг, пьес, картин и ораторий, место которым в лучшем случае на складе макулатуры, объявляются шедеврами мирового духа и откровением всех времен и народов.
    Один из наших самых выдающихся ученых-марксистов в прошлом Александр Зиновьев сказал не так давно в Гренобле: «Я презираю марксизм за его неталантливость!» Мне хотелось бы добавить к этому, что бездарность в современном мире становится еще и смертельно опасной. Не в силах утвердить себя в обществе нормальным способом, бездарность берется за оружие, замещая комплекс неполноценности грязной политической демагогией. Можно себе представить, на что способна бездарность, пришедшая к власти, если уже до этого она не стесняется пытать и убивать заложников и устраивать международные охоты на неугодных ей людей.
    Призывая в процессе борьбы за власть к «полному раскрепощению духа», к освобождению от «тотальной цензуры правящего класса», к «расцвету подлинной свободы творчества», они, как только овладевают средствами контроля над обществом, во сто раз превосходят предшественников в искусстве удушения всякого живого слова, мысли, звука.
    Стоит только сравнить их дореволюционную демагогию с их послереволюционной практикой, чтобы убедиться в беспредельном лицемерии этих «освободителей рода человеческого». Глядя, как современные вожди тоталитарных стран выраживают «новую культуру» с помощью идеологических кляпов и тюремных наручников, превращая ее в одну из разновидностей текущей пропаганды, невольно посожалеешь о весьма осторожных ножницах царского цензора Никитенко, после которых Гончаров все-таки оставался Гончаровым, а Достоевский — Достоевским.
    Всякая диктатура, а в особенности тоталитарная — есть власть бездуховного ничтожества, стремящегося низвести общество в целом до своего убогого уровня и не брезгующего при этом для достижения цели никакими средствами.
    Только бездарность, провозгласившая, что сапоги выше Пушкина, способна довести общество до ГУЛага и добиться того, что у народа вдруг не оказывается ни сапог, ни литературы. Поэтому я позволю себе в заключение предостеречь своего западного современника:
    — Осторожно, бездарность!
1980

Цена нашего изгнания

    Недавно один американский журналист задал мне вопрос: чем отличается эмиграция американских писателей Двадцатых годов в Париже от русской литературной эмиграции наших дней?
    Сама постановка вопроса свидетельствовала о полном отсутствии у моего гостя элементарных представлений о проблеме, которую он намеревался изучить. К сожалению, в современном мире журналист этот не одинок в своем наивном неведении относительно природы и сущности эмиграции из тоталитарного мира.
    А ведь ответ нагаданный вопрос, при действительно заинтересованном рассмотрении, не требует особых интеллектуальных усилий: тем же, чем путешествие отличается от бегства.
    Недаром ведь Эрнест Хемингуэй назвал книгу своих воспоминаний о жизни в Париже в двадцатых годах «Праздник, который всегда с тобой». Едва ли какой-либо писатель из тоталитарной страны мог бы назвать свою парижскую или любую иную эмиграцию «праздником».
    В частности, для русского писателя это чаще всего трагедия, даже не столько социальная (все-таки по сравнению с двадцатыми, тридцатыми и сороковыми годами до полного пауперизма дело сейчас не доходит), сколько психологическая.
    Западные писатели (даже если они действительно эмигранты, как, к примеру, были испанские, португальские, греческие во времена авторитарных режимов в своих странах или латиноамериканские — сегодня) при всех равных с нашими социальных обстоятельствах не чувствуют себя вырванными из контекста общей для них западной культуры, материальной цивилизации, языковой атмосферы. Они не выпали из этого контекста, они только передвинулись в его пространстве.
    Мы же — дети России, слепленные из восточного теста, лишь взошедшего на западных дрожжах, зачастую сами того не сознавая, вывозим оттуда, вместе с самими собою, свои индивидуальные острова собственной родины и продолжаем здесь жить на этих островах, не сливаясь с окружающим нас миром. Мы живем памятью, а памятью нельзя жить до бесконечности.
    Поэтому, на мой взгляд, сколько-нибудь значительная литература в русской эмиграции возможна только в ее первом поколении или в том случае, если сама по себе эмиграция станет перманентным явлением, которое будет вновь и вновь обновлять для нее питательную среду.
    Об этом свидетельствует весь опыт предыдущих эмиграций из России. Назовите мне хотя бы одно крупное литературное имя, возникшее уже на Западе в его втором или третьем поколении! Набоков не в счет, ибо к концу жизни он и сам свое творчество не причислял к русской литературе, а считал себя американским писателем.
    Но эмиграция выявляет и другую характерную закономерность творчества вообще. Многие люди, которые у себя на родине жили литературой и без нее, казалось бы, не мыслили себе жизни, оказываясь в эмиграции в новых социальных обстоятельствах, довольно безболезненно переходят в другие области деятельности: в различного рода бизнес, общественную деятельность, в лучшем случае — в журналистику.
    Следовательно, литература для них была не призванием, а лишь наиболее доступной им формой социального самоутверждения в условиях тоталитарного общества.
    Невольно задаешься вопросом: сколько же своеобразных и ярких индивидуальностей занимаются в нашей стране не своим или чуждым для себя делом, вынужденные подавлять в себе свое подлинное призвание?
    Недавно французская газета «Либерасьон» провела среди писателей всех основных эмиграции, обосновавшихся в Париже, опрос на тему «Почему вы пишете?».
    Я позволю себе привести здесь свой собственный ответ на эту анкету:
    «В отличие от подавляющего большинства русских писателей моего поколения (если не всех вообще), мне единственному «повезло», выйдя из самых низов советского общества, пройти по всем его «девяти кругам» от маргинального мира нищих, бродяг и преступников до советского истеблишмента, где жизнь сводила меня с писателями, художниками, артистами, учеными всех рангов и положений, а также с партийными и советскими деятелями всех уровней, включая некоторых членов Политбюро. К тому же, будучи сыном Рабочей-железнодорожницы и крестьянина, ставшего рабочим, я, сам по профессии рабочий-каменщик, по сложившейся судьбе и положению ставший интеллигентом, являю собой как бы квинтэссенцию, в значительной мере социальную и духовную субстанцию общества, из которого я выломился.
    Все это вместе взятое уже в ранней юности породило во мне такое испепелявшее меня изнутри желание рассказать обо всем, что я видел и пережил, что если бы я не сумел этого сделать, то, наверное, сошел бы с ума. А насколько сумел, не мне судить. Во всяком случае, другого способа, кроме писательского, у меня для спасения не было. Вот и все».
    Эмиграция также трансформирует наши представления об этике профессиональных и человеческих отношений.
    Отрадно, к примеру, что в последнее время в эмиграции возникает все большее и большее число печатных органов на русском языке. Меня как редактора «Континента» никак не страшит такая конкуренция. Скорее наоборот: в творческом соревновании позиций, стилей и талантов выявятся и утвердятся среди читателей сильнейшие. Так что, как говорится, дай им всем Бог!
    К сожалению, некоторые из этих изданий поняли такое соревнование, мягко говоря, весьма своеобразно. Свободу, демократию, плюрализм они трактуют как полную свободу от каких-либо моральных или профессиональных обязательств. Оскорбительные личные наскоки, инсинуации, а то и прямая клевета сделались для них нормой в борьбе за место под читательским солнцем. Причем делается это на их страницах, как правило, руками недавних партийных и комсомольских работников, почти не скрывающих своих симпатий к так называемым «голубям» в советском Политбюро.
    Мне как редактору эмигрантского издания хорошо известны трудности, переживаемые на первых порах всяким печатным предприятием в Русском Зарубежье. Не так-то просто при наших весьма скромных (если не сказать больше) финансовых и организационных возможностях пробиться к русскому читателю сквозь поток многочисленной, к тому же зачастую весьма крикливой продукции растущих, как грибы после дождя, эмигрантских издательств. Но по тому же своему личному редакторскому опыту я убедился, что если печатный орган в повседневной практике опирается на широкий спектр подлинно представительных сил эмиграции и метрополии, не отступая при этом от своей первоначально занятой принципиальной позиции, то читательская аудитория ему обеспечена. И тираж «Континента» — лучшее тому свидетельство. Только читательский спрос, а не хвастливые декларации определяют широту и демократичность любого печатного издания.
    К сожалению, эмиграция — понятие не столько социальное или политическое, сколько психологическое. Это прежде всего — психология побежденных, которая живет жаждой отмщения. Но для большой литературы, а в особенности литературы русской, это не может стать источником подлинного вдохновения, во всяком случае на протяжении долгого времени, ибо непреходящий дух русской литературы — не в «Аз воздам», а в «милость к падшим».
1985

Терпимость с идеологическим лицом

    За двенадцать лет жизни на Западе я уже привык к тому, что самые нетерпимые, самые озлобленные, самые агрессивные люди в эмиграции (и не только в эмиграции!) непременно поучают всех терпимости и плюрализму, разумея под этим применение столь похвальных качеств, конечно же, прежде всего по отношению к ним самим.
    Мне пришлось убедиться в этом еще раз, ознакомившись на страницах газеты «Русская мысль» с полемикой между профессорами М. Геллером и И. Серманом.
    Суть ее вкратце такова. Анализируя отчет профессора И. Сермана со Всемирной конференции славистов, имевшей место в ноябре минувшего года в Вашингтоне, профессор М. Геллер обратил внимание коллеги на его элементарную неосведомленность, если не сказать более: в этом отчете автор объявляет «невосполнимой утратой» для советской культуры фильм «Мертвый дом» по Достоевскому (режиссер-постановщик В. Федоров, сценарист В. Шкловский), которого сам И. Серман не видел.
    (Кстати сказать, страстный апологет терпимости профессор И. Серман ухитрился «не заметить» на вышеупомянутой конференции одно из важнейших ее заседаний, посвященное творчеству А. Солженицына!).
    Казалось бы, элементарные академические правила обязывают автора признать свою очевидную неправоту и принести извинения введенным в заблуждение читателям. Но, к сожалению, в наше время да еще в эмиграции сторонники плюрализма поступают прямо наоборот. Их беспроигрышный метод — поставить все с ног на голову и свалить собственные грехи на оппонента. Пусть оправдывается!
    Профессор М. Геллер исчерпывающе убедительно ответил в «Русской мысли» на эту нехитрую демагогию, но мне хотелось бы добавить к его доводам еще несколько соображений, так сказать, морального порядка.
    В ответе профессора И. Сермана все построено по железным советским стандартам, причем на уровне учебника литературы для неполной средней школы. Если упоминается Победоносцев, то это обязательно плохо; если же Салтыков-Щедрин, то это, безусловно, очень хорошо и никаких объяснений не требует; а, к примеру, утверждение о том, что не следует отвергать художественное произведение «за идеологию, какой бы она ни была», — почти дословный плагиат из речи такого «столпа терпимости», как В. Молотов, на сессии Верховного Совета СССР в 1939 году, посвященной разыгравшемуся тогда идеологическому роману между Сталиным и Гитлером.
    Что же касается В. Шкловского, которого с такой страстью защищает И. Серман от нетерпимого М. Геллера, то его прокурорское выступление против Достоевского на Первом съезде Союза писателей СССР было не единственным в его извилистой жизни. В куда более безопасные времена, когда за молчание уже не сажали, он не постеснялся письменно обвинить Б. Пастернака в том же самом. Чтобы не быть голословным, приведу цитату из статьи В. Войновича «Заткнуть глотку»:
    «Два пожилых и более или менее уважаемых литератора Илья Сельвинский и Виктор Шкловский в это время находились в Ялте. Вот бы им и уклониться от участия в злобной травле. Уж они-то хорошо знали, кто такой Пастернак. Ведь именно Пастернака поэт Сельвинский называл своим Учителем. Но страх, въевшийся в души этих людей за годы сталинского террора, не давал им покоя. Они боялись, как бы их не обвинили, что они в такой ключевой исторический момент специально укрылись за горами Крыма. Но не побоялись навсегда опозорить свои имена. И задыхаясь от жары и крутого подъема, глотая по дороге валидол, поплелись на гору, на почту, чтобы дать телеграмму с осуждением своего коллеги».
    Правда, если руководствоваться логикой И. Сермана, можно было бы и в данном случае сказать, что «Пастернак, написавший «1905» и «Лейтенанта Шмидта», конечно же, был ренегатом и поэтому его хвалил растленный Запад и ругал В. Шкловский».
    Но, откровенно говоря, за всеми публицистическими ухищрениями И. Сермана и его единомышленников сквозит одна основополагающая идея: во что бы то ни стало оправдать некую, до сих пор дорогую их сердцу идеологию. Они, к примеру, прекрасно осознают, что у антикоммунизма, как и у антифашизма, нет никакой идеологии и что это лишь нормальная нравственная реакция на идеологию человеконенавистнического толка. И все же с упорством, достойным, как говорится, гораздо лучшего применения, стараются заклишировать в умах доверчивых читателей знак равенства между коммунизмом и его принципиальными противниками, пытаясь таким образом нейтрализовать их усилия в разоблачении звериной сущности этого разрушительного учения.
    И снова в ход пускаются школярские доводы вроде сермановских: «Томас Манн сказал», «Жан-Поль Сартр писал», «Бернард Шоу указывал». Словно все это — истины в последней инстанции, никакому обсуждению не подлежащие. При всем нашем уважении к литературным заслугам перечисленных выше корифеев, мы все же не должны забывать, что наряду с публикацией замечательных произведений все они еще и обнародовали письменно и устно массу политических заявлений, зачастую — просто глупостей. Для примера вспомним хотя бы заявление Шоу о голоде на Украине.
    Декларируя терпимость к «идеологии, какой бы она ни была», люди наподобие И. Сермана проявляют в лучших традициях советской пропаганды крайнюю нетерпимость к Пушкину, Гоголю, Достоевскому, Пастернаку, Солженицыну и другим инакомыслящим, обнажая тем самым перед читателем свою подлинную сущность.
1986

Театр для слепоглухонемых

    Кто-то недавно остроумно заметил: «Ослабление международной напряженности — на Запад едет Евтушенко. Усиление международной напряженности — на Запад снова едет Евтушенко». Эта острота как нельзя более емко определяет суть советской культурной политики за рубежом.
    Самое поразительное в том, что, ни на йоту не изменив за шестьдесят с лишним лет своей достаточно примитивной тактики и стратегии, она — эта политика — остается в высшей степени эффективной. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно бросить ретроспективный взгляд на недавнюю советскую историю.
    Двадцатые годы. Не успели зарасти травой братские могилы расстрелянных большевиками кронштадтских матросов, этой, по выражению Григория Зиновьева, красы и гордости русской революции, а Ленин уже объявляет так называемую новую экономическую политику, и десятки самых именитых идеологических вояжеров от советской культуры разлетаются по городам и весям Запада с оливковой ветвью в зубах и с пропагандистскими сочинениями в кармане. В интеллектуальных салонах и снобистских аудиториях Берлина, Парижа, Лондона и Нью-Йорка они рассказывают зачарованной публике сказки о неслыханной либерализации режима, безбрежной свободе культуры в стране, расцвете творчества и социалистическом гуманизме. В результате политический, экономический и моральный авторитет СССР на Западе растет не по дням, а по часам: дипломатические признания следуют одно за другим, капиталисты наперебой предлагают кредиты, интеллектуальные и политические визитеры засыпают советские консульства просьбами о визах, а после посещения «страны будущего» заполняют своими восторженными одами столбцы самых престижных изданий у себя на родине.
    В это же время большевики хладнокровно добивают Закавказье и Среднюю Азию, топят в крови восстание тамбовских крестьян, вымаривают голодом Кубань и Поволжье, провоцируют беспорядки в Болгарии и Германии, разбрасывают сети шпионажа и дезинформации в Европе и обеих Америках.
    Но ради успеха «великого эксперимента» прогрессивная элита Запада готова закрыть глаза и уши для любой негативной информации из страны ее социальных грез. В этом ей помогают ее непогрешимые кумиры: Герберт Уэллс, Бернард Шоу, Ромен Роллан и прочие не менее именитые сирены мирового прогресса.
    Все они умерли в своих постелях, окруженные почетом и уважением современников, с горделивым сознанием выполненного долга перед страждущим человечеством.
    Хуже пришлось советским участникам этого пропагандистского спектакля. Сыграв свою роль, все они — Есенин, Маяковский, Мейерхольд, Пильняк, Третьяков, Воронский и многие, многие другие — были вскоре доведены до самоубийства или закончили жизнь в пыточных подвалах того самого учреждения, которое оплачивало их зарубежные путешествия.
    Еще хуже пришлось тем политическим эмигрантам, которые приняли басни о перерождении большевистской диктатуры в некую разновидность национального самодержавия и, наскоро заработав на просоветской пропаганде в своих рядах солидный, по их мнению, политический капитал, бросились на родину делить власть с кремлевскими заправилами. Все они бесследно исчезли в безднах ГУЛага или Лубянки. Ценой изощренного лакейства спаслись единицы, вроде графа Алексея Толстого: несмотря на свой нигилизм, большевики оказались еще и поразительными снобами.
    Тридцатые годы. Только-только завершились кровавая коллективизация крестьянства и искусственный голод на Украине, унесшие миллионы и миллионы ни в чем не повинных жертв; по стране прокатилась волна политических процессов и чисток; цензура в области культуры сделалась тотальной, а новые апологеты «советского рая» уже поспешили на «загнивающий Запад» с сенсационными сообщениями о торжествующей в Советском Союзе демократии, «счастливой жизни трудящихся» и преимуществах социалистического реализма.
    И снова западные аудитории цепенели от восторга и восхищения, умиляясь упитанностью и франтоватостью «полпредов культуры» из Страны Советов.
    И снова на помощь им спешили лучшие из лучших столпов прогрессивной культуры капиталистического мира: Томас Манн, Бертольд Брехт, Лион Фейхтвангер со сворой других, рангом поменьше.
    И снова все кончилось тем же: одним (среди них назовем хотя бы Михаила Кольцова, Исаака Бабеля, Владимира Киршона) — смерть в ГУЛаге или пуля в затылок, а другим (из тех, кого я назвал выше) — прижизненная слава, солидный счет в банке и посмертные почести.
    Сороковые годы. В эйфории совместной победы над фашизмом культурное братание превратилось в разновидность эпидемии. Французские мыслители в верноподданническом экстазе договорились до того, что провозгласили лозунг: «Если ты не сталинист, ты не интеллектуал». Дальше, как говорится, было некуда.
    Перед очередным поколением советских дезинформаторов от культуры вроде Константина Симонова, Ильи Эренбурга, Александра Фадеева, как по щучьему велению открывались двери любых салонов, кабинетов, респектабельных домов. Пропагандистские байки недавних «братьев по оружию» принимались как истины в последней инстанции, а смельчаки, пытавшиеся в них сомневаться, предавались всеобщей анафеме.
    Не осталась в стороне от этого заманчивого поветрия и наша эмиграция. Советским патриотизмом заразились знатнейшие русские фамилии: Волконские, Кривошеины, Татищевы и иже с ними. Бердяев вывесил над своим домом красный флаг. Наиболее стосковавшиеся по русским березкам и славе имперских знамен встали в очередь за советскими паспортами. Сам Молотов вместе с послом во Франции Богомоловым благословлял простаков в их патриотический путь. Брали их прямо по прибытии в Москву на Белорусском вокзале. Впоследствии о большинстве из них никто ничего не слышал.
    В это же время миллионы советских военнопленных заполняли бесчисленные лагеря от Воркуты до бухты Нагаева, военные трибуналы беспощадно расправлялись со вчерашними победителями, в числе которых оказался и Александр Солженицын, и новый голод косил сотни тысяч крестьян на Украине и в Молдавии. К тому же вскоре подоспели и погромы еврейской интеллигенции, в которых погибли лучшие ее представители — Михоэлс, Маркиш, Квитко и множество их собратьев.
    А наши дезинформаторы от культуры, вроде Фадеева и Эренбурга, на вопросы своих западных друзей о судьбе их еврейских коллег, не моргнув глазом, отвечали, что виделись с ними не далее, чем в день отъезда за границу. И западные коллеги этих прохвостов не только верили их брехне, но и распространяли ее на страницах западной печати и в университетских аудиториях.
    Правда, на этот раз обе стороны (за исключением одного лишь Фадеева, пустившего в порыве раскаяния себе пулю в сердце) благополучно почили в собственной постели или в номенклатурных клиниках.
    Пятидесятые годы. С приходом к власти Хрущева с его Докладом о «культе личности» на XX съезде партии советская культурная экспансия на Запад приобрела размеры стихийного бедствия. Оперные тенора и поэты, кинорежиссеры и джазисты, плясуны и профессора обеих сторон слились в экстазе общечеловеческого единства, хором провозглашая наступление золотого века культуры и всеобщего благоденствия.
    С тех пор, вот уже без малого тридцать лет, эти любимцы западной публики определенного толка разъезжают по всему миру, пропагандируя политику каждого очередного генсека в самом выгодном для него свете и попутно клеймя социальные пороки и «агрессивную политику» Запада.
    И снова никто из их здешних друзей не спрашивает у них: чем заняты советские оккупанты в Афганистане и Чехословакии? За какие преступления отбывают сроки писатели Руденко, Ратушинская, Нёкипелов, Марченко, Бородин и целый ряд других? Почему находятся в заключении и ссылке все члены советской комиссии по наблюдению за выполнением Хельсинкских соглашений или что побуждает власти преследовать собственных пацифистов, если СССР действительно заинтересован в разрядке международной напряженности и ставит перед собой одни лишь мирные цели?
    И если бы этих профессиональных дезинформаторов принимали на Западе только заядлые марксисты или наивные простаки! Что, к примеру, заставляет великого Антониони заседать в одном жюри и поддерживать демагогию Евтушенко на Венецианском кинофестивале? Почему прекрасный итальянский актер Марчелло Мастрояни, перед которым я преклоняюсь, захлебываясь от восторга, находит в Советском Союзе общий язык с нашими конформистами и не проявляет никакого интереса к творчеству гениального Параджанова? Какими соображениями руководствуется Папа Иоанн-Павел Второй, принимая у себя хор Пятницкого во главе с тем же Евтушенко и на прощание благословляя их? Разве бывший рабочий, священник из Кракова успел соскучиться по русским песням, которых он не слышал с сорок пятого года, когда под их аккомпанемент советские «освободители» потопили в крови польское Сопротивление?
    Мне могут возразить, что это интересы большой политики. Рискуя в очередной раз быть обвиненным в самонадеянности, я, тем не менее, беру на себя смелость утверждать, что разбираюсь в политике не хуже ближайшего советника Папы Римского — кардинала Кассароли. И готов на конкретных фактах доказать этому дипломатическому мыслителю, что его многолетние политические ухищрения не привели ни к чему, кроме дальнейшего усиления гонений на католическую Церковь во всех частях света, которые контролируются его тоталитарными собеседниками.
    Разумеется, не забывают наши московские гости и об эмиграции. В ход пускаются все те же, испытанные десятилетиями приемы: эксплуатация ностальгии, патриотизма, любви к русской культуре, доверительная информация о коренных изменениях в верхах, которые приведут к полной демократизации советского общества, призывы помочь обновленной партии в борьбе против узколобых сталинистов, которые якобы яростно сопротивляются либеральному возрождению страны.
    Слаба эмигрантская душа, ох, как хочется ей верить, что вот-вот наступит на бывшей родине «любовь в человецах и растворение в воздусях»! И вот уже из Парижа и Лондона, Сиднея и Вашингтона, Мюнхена и Амстердама расползаются по эмигрантским захолустьям слухи, один другого достовернее: «Юрий Любимов уезжает», «Тарковский уже взял билет», «Некрасова приглашают», «Солженицын и Аксенов уже на пути в Москву». А уж коли такие зубры поднялись, то рядовой беженской братии сам Бог велел!
    Конечно же, Любимов уезжает, правда, в другую сторону — ставить спектакль в Америке; Тарковский взял билет, хотя тоже не в СССР; Некрасов на приглашение откликаться не собирается; Солженицын и Аксенов с места не трогались, да и рядовая братия волнуется больше из любопытства, чем по душевному влечению. Но смущение в умах возникло, а уж в мутной водице этого смущения соответствующим специалистам с Лубянки будет куда легче ловить свою многообещающую рыбку.
    Времена, конечно, меняются, но меняются лишь в том смысле, что идеологических мавров теперь уже не уничтожают после того, как они выходят в тираж. Поэтому я убежден: нынешние дезинформаторы от культуры почиют в конце концов в полном благополучии, обласканные властью и близкими родственниками, передав свои сомнительные функции следующему поколению идеологических ловкачей. Но, к сожалению, нам от этого не легче.
    Увы, скептики правы: история учит лишь тому, что ничему не учит! И эта моя статья потонет в хоре сладкоголосых сирен детанта и культурного обмена. Недаром же Евтушенко, увешанный многими советскими орденами и лауреатскими значками, только что получил в Италии ту же самую премию, которой удостоилась в свое время буквально затравленная официальной пропагандой Анна Ахматова. (Говорят, эта премия присуждается за культурное сближение между народами. В данном случае она лишь сблизила итальянскую общественность с отделом дезинформации КГБ, с чем я ее — эту общественность — и поздравляю!). Но я утешаю себя тем, что имею возможность хотя бы освистать этот непотребный театр для западных слепоглухонемых и тем самым слегка нарушить душевный комфорт его режиссеров и исполнителей.
    В заключение позволю себе две цитаты.
    Первая — из Джона Беркли:
    «Если вещи таковы, каковы они есть, и последствия из них таковы, какие должны быть, то почему тогда мы себя обманываем?».
    Вторая — из переписки Ленина с Чичериным:
    «В результате моих непосредственных наблюдений в годы моей эмиграции, я должен признаться, что так называемые культурные слои Западной Европы и Америки не способны разобраться ни в современном положении вещей, ни в реальном соотношении сил; эти слои следует считать за глухонемых и действовать по отношению к ним, исходя из этого положения. Капиталисты всего мира и их правительства в погоне за завоеванием советского рынка закроют глаза на действительность и превратятся в глухонемых слепцов. Иначе говоря, они будут трудиться по подготовке собственного самоубийства».
    Будучи принципиальным врагом всякого (как коричневого, так и красного!) тоталитаризма, я, тем не менее, подписываюсь под последней цитатой двумя руками.
1986

Родословная нашей иронии

    Недавно я получил рассказ для публикации в «Континенте». Заранее оговорюсь, рассказ превосходный и автор его, на мой взгляд, прозаик явно многообещающий. Фамилии не называю, ибо проблема, о которой пойдет речь, носит обобщающий характер.
    Дело в том, что упомянутое мною выше сочинение имеет прямое касательство к тому течению нашей современной прозы, каковое названо кем-то ироническим. Кстати, прозу эту, если она, разумеется, талантлива, я читаю с огромным удовольствием, хотя и не принадлежу к ее страстным поклонникам. По мне, в мире, где мы живем, ирония может служить средством авторской самозащиты, но она бессильна, к сожалению, облегчить или скрасить жизнь читателям. Впрочем, это дело вкуса и темперамента. Сегодня мне хотелось бы поговорить о другом.
    Присланный в редакцию рассказ я прочитал залпом и с удовольствием. Его иронический стиль с начала до конца выдержан на самом высоком эстетическом и профессиональном уровне. По первому впечатлению, за этой прозой стоял умудренный жизнью, добрый, проницательный человек, рассматривающий мир и явления с высоты снисходительного скептицизма. Превосходно, ничего не скажешь!
    Но следом за прозой автор, по просьбе редакции, прислал и свою автобиографию. Те, кто следит за нашим журналом, могут убедиться, что таковые не содержат у нас ничего, кроме фактических данных авторской родословной: как говорится, где родился, где крестился — и все. Пять, от силы десять строчек нонпарелью.
    Каково же было мое удивление, когда вместо коротких данных о себе наш новый корреспондент предложил нам небольшое эссе, в котором поведал, что его дед ходил на медведей с ножом и рогатиной и укокошил их таким способом целых сорок штук; что сам автор прошел огни и воды и медные трубы; что он самозабвенно любит литературу и жить без нее не может, и так далее в том же духе на двух с половиной страницах. И куда только подевались вдруг тонкая ирония, мудрый скепсис, снисходительная доброта?! Все на этих двух с половиной страничках было изложено со звериной, как однажды метко высказался Василий Аксенов, серьезностью, достойной классических образцов социалистического реализма, и чуть ли не «гекзаметром.
    Я бы, наверное, забыл об этом очередном редакционном курьезе уже на другой день после случившегося, если бы стиль этой автобиографии не был весьма характерным для большинства авторов так называемой иронической прозы.
    Находясь в силу своего редакторского положения в одном из эпицентров эмигрантской литературы, я в течение вот уже доброго десятка лет с грустью наблюдаю, как многие, и чаще всего действительно одаренные поэты и прозаики иронического направления, стоит им только заговорить о себе, мгновенно теряют всяческое чувство юмора, всерьез возвеличивая собственную персону до размеров исторической величины.
    Помнится, один из таких авторов, едва затеяв выпустить первый номер сверхиронического журнала, портфель которого, как, впрочем, и всю редакцию, он носил у себя за пазухой, первым делом обзавелся именными бланками и конвертами с указанием существовавшей только в его воображении своей высокой должности, чужого телефона и придуманного им самим адреса, а затем, сразу же после выхода первого номера сего убогого детища, вел на страницах уважаемой русской газеты переписку с несуществующими читателями. Журнал, разумеется, загнулся так же бесславно, как и начался, и только остатки конвертов и бланков напоминают теперь неудачливому редактору о его титанической попытке.
    Другой, последовательно иронически высмеивая все и зся вокруг себя, никогда не упустит случая помянуть, что является составителем многочисленных антологий и альманахов, которых, к сожалению, никто в мире никогда, ни при какой погоде не читал и видом не видывал.
    Третий, не мыслящий для себя высказаться всерьез даже о погоде, вот уже несколько лет во всех предисловиях и послесловиях к своим, кстати сказать, в высшей степени талантливым сочинениям, рассказывает обалдевшим читателям о своем легендарном единоборстве с советской системой, выставившей против нашего уважаемого автора весь свой пропагандистский и карательный аппарат с целым автопарком КГБ в придачу.
    Четвертый завзятый иронист, правда, из наиболее бездарных, в одном из своих радиовыступлений эпически оповещает доверчивых слушателей, что в СССР его замечательные сочинения входили в «золотой фонд» советской литературы. Причем предусмотрительно не сообщает, в какой именно — в тот, в котором числятся Фадеев с Бубенновым и Бабаевским, или в тот, где помещаются Булгаков с Платоновым и Зощенко. Если в первый, то, прямо скажем, не завидуем. Если во второй, то, скажем еще прямее, сомневаемся.
    Пятый, не упустивший случая, чтобы поиронизировать даже над родной матерью, не упускает ни малейшего случая напомнить читателю и слушателю о своей — увы! — единственной публикации в журнале, где из эмигрантских писателей печатался «только Набоков».
    Шестой, заявивший себя чуть ли не основоположником и теоретиком иронического творчества и искусства «как игры», печатно и устно поливает угрюмой бранью своего коллегу из противоположного литературного лагеря, не гнушаясь штампами, будто взятыми напрокат из «Вечерней Москвы» или «Голоса Родины», а его бойкая супруга доверительно делится с аудиторией Сахаровских слушаний в Копенгагене воспоминаниями, как ее великий супруг делал в Советском Союзе «историю».
    И чем больше я задумываюсь теперь над этим парадоксальным феноменом, тем чаще вспоминаю мир недоброй памяти московской коммунальной кухни, с которой, к несчастью, была связана. У большинства из нас довольно значительная часть сознательной жизни. Вспоминаю, и всплывают передо мной многочисленные физиономий» несметного числа «Мариван» и «Кузмичей» с печатью вечного презрения ко всему окружающему на желчных от несварения или животной злобы лицах: все на свете дерьмо, кроме меня!
    Вот они, незабываемые родоначальники нашей современной иронии! Для них тоже не существовало в мире ничего, что не заслуживало бы осмеяния или издевки, за исключением их самих. Они тоже представляли жизнь «искусством игры»: плюнуть в суп соседу, прибить соседские же калоши вершковыми гвоздями к полу, настрочить «куда следует» анонимку на ненавистного сожителя по квартире. Они с такой же гордостью носили на лацканах затасканных жилетов знаки отличия, вроде эмалевых поделок «Осоавиахима» и МОПРа.
    Подытоживая написанное, мне хотелось бы обратиться к уважаемым авторам нашей иронической литературы: дорогие мои, стряхните же, наконец, со своих ног прах канувших в ваше прошлое замоскворецких и василеостровских коммуналок! Поменьше «звериной серьезности» по отношению к самим себе, побольше иронии при самооценке и самоанализе! И тогда, уверяю вас, ваши читатели станут читать вас с еще большим удовольствием, а главное, с большим доверием к иронии. Даже такие, как я, которые не считают, что наш кровавый мир вообще располагает к какой-либо иронии.
1986

Пушкин для меня

    Казалось бы, для моего поколения, родившегося через десять-пятнадцать лет после Октябрьского переворота, возвращение к истокам нашей национальной истории и культуры было заказано. Уже с первых сознательных шагов — с детского сада, со школьной парты — нашу память усиленно промывали в ядовитых щелочах официальной пропаганды, пытаясь вытравить из нее даже те жалкие остатки ушедшего в прошлое мира, которые могли (в разговорах, песнях и сказках) перейти к нам от наших более старших близких или современников.
    Но, к счастью, те, от кого зависела тогда эта самая пропаганда, оказались пленниками собственного политического размаха. В пылу педагогических фантазий они совершили самоубийственный для своего замысла шаг, решив использовать в утилитарных целях социальные мотивы русской и мировой классики. Им, окрыленным идеей переделать человечество не позже, как к следующему понедельнику, и в голову не приходило, что в великих творениях литературы и человеческой мысли социальная мораль строится прежде всего на вечных, то есть, в конечном счете, на религиозных основах.
    Таким образом, в наших неокрепших еще головах пропагандные постулаты, разрешавшие нам во имя великой идеи коммунизма убить, солгать и предать, приходили в прямое противоборство с художественной правдой могучего слова, которое всей своей творческой логикой опровергало эту разрушительную мораль. И, разумеется, в этом решающем противоборстве стереотипные политические клише не выдержали всесокрушающего натиска классики. Или, проще говоря, плакатные тени двух Павлов — Корчагина и Морозова — рассыпались в прах от крика кровавых мальчиков Бориса Годунова или бессмертного зова гоголевского Тараса Бульбы: «Сынку, сынку, зачем ты предал меня!».
    Первым среди тех, кому мы обязаны теперь пробуждением исторической памяти, был Пушкин. Он дважды на протяжении всего лишь ста с небольшим лет явил для России животворящее чудо. В первый раз — подарив ей великую литературу, а во второй — не дав нам погибнуть в нашем советском небытии.
    Зализанный советскими словесниками и литературоведами до канонической тошнотворности (кто-то остроумно заметил, что поэт должен был бы жениться не на Гончаровой, а на отечественном литературоведении), приспособленный властями для обслуживания сиюминутных идеологических нужд, промозоливший своим африканским профилем глаза нескольким Поколениям страны, Пушкин, тем не менее, оказался для большинства из нас той благодатной почвой, которая не позволила захиреть в нашей душе надежде и состраданию.
    И поэтому я берусь утверждать, не боясь обвинений в банальности, что долго, очень долго, а точнее, до тех пор, пока суждено существовать русской истории, он будет любезен своему народу, ибо чувства добрые он лирой пробуждал, что в наш (да, да, именно в наш!) жестокий век восславил он свободу и милость к падшим призывал.
    Уверен, что без запавшей в нас с детства этой «милости к падшим» мы не имели бы сегодня ни Александра Солженицына, ни Варлама Шаламова, ни Евгении Гинзбург, ни Иосифа Бродского, ни многих других, может быть, менее известных, но не менее высоких явлений. И совершенно немыслима была бы нынче без этого личность масштаба Андрея Сахарова.
    Но возрождающее влияние Пушкина сказалось не только в литературе или в нравственной сфере общества. Нет, пожалуй, сегодня такой области духа, в которую бы не проникло его властное влияние. Недаром, определяя для себя сущность изобразительного искусства, большой русской скульптор Эрнст Неизвестный писал в одном из своих эссе:
    «Самое любимое мое произведение — стихотворение Пушкина «Пророк», а самый лучший скульптор, которого я знаю, шестикрылый серафим из того же стихотворения. Помните, как создается «Пророк» у Пушкина:
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.

    Разнообразные элементы природы здесь сведены воедино в невидимом, но живом и сущностном. Изобразительное искусство не есть просто отражение визуального интереса к миру. Пластическое искусство есть некое отражение сущностных проблем духовной жизни человека. Всякая попытка свести изобразительное искусство к визуальным задачам есть борьба против его извечных функций — быть метафизикой и мировоззрением».
    Еще раньше об этом же писала Марина Цветаева, анализируя строки из пушкинского «Пира во время чумы»:
    «Нигде, никогда стихи так не выговаривались. Наитие стихий — все равно на кого сегодня — на Пушкина, языками пламени, валами океана, песками пустыни — всем, чем угодно, только не словами — написано».
    Сколько раз за последние сто лет поэта пытались закрывать, откуда-то и куда-то сбрасывать, заново переоценивать и списывать в утиль! Первым был Писарев, высокопарно объявивший, что сапоги выше Пушкина. Время, о котором мечтал записной русский критик, стало реальностью, а сапог не только не прибавилось — последние исчезли. Но вот Пушкин — Пушкин остался.
    Затем за него взялся коллега по цеху — лучший и талантливейший поэт нашей эпохи, как его определил тоже лучший и талантливейший заплечных дел мастер той же эпохи Иосиф Сталин. Но, как говорят у нас в народе: не хвались, молодец, идучи на рать, а хвались, молодец, идучи, извините за выражение, обратно. С Пушкиным он также не справился. Единственное, что оказалось ему под силу, это пустить себе в конце концов пулю в лоб и сделаться затем идеологическим пугалом потомков.
    И в наше время литературные и окололитературные громилы разных уровней пытаются продолжить неблагодарное Дело своих неудачливых предшественников, силясь если и не уничтожить поэта (сие им явно не под силу), то хотя бы отпустить его до своего смердяковского уровня, но, думается, он переживет и нынешних ниспровергателей, великодушно соизволив им коротко блеснуть в его ослепительном отражении:
    «Сколько их! Куда их гонят?».
    Недавно в одной из моих поездок меня нашла по телефону моя дочь. Спеша и волнуясь, она прочла мне заданное ей на уроке в русской школе пушкинское стихотворение. Сквозь расстояния и помехи ко мне в южный гостиничный номер пробилось пьянящее дыхание знакомой до колющего холодка в пальцах русской зимы:
Мороз и солнце: день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный, —
Пора, красавица, проснись,
Открой сомкнуты негой взоры
Навстречу северной Авроры,
Звездою севера явись!

    И по мере того, как я слушал ее, все во мне переполнялось торжествующей уверенностью: нет, отныне моим детям никакие идеологи в мире не смогут на свой политический манер вдолбить в голову, что такое хорошо и что такое плохо.
    Отныне они это знают сами. По Пушкину.
1987

В поисках собственной Америки

    На этот раз Америка началась для меня с новой книги Василия Аксенова «В поисках грустного бэби». Ее подарил мне основатель и владелец нью-йоркского издательства «Либерти» Илья Левков. На всем пути в моей американской поездке она служила мне своеобразным путеводителем, с которым я сверял свои собственные впечатления об этой стране. И хотя наши с автором оценки и впечатления о ней чаще всего не совпадали, атмосферу, душевный и духовный воздух Нового Света автору, на мой взгляд, удалось запечатлеть с поразительной адекватностью.
    Разумеется, в отличие от Аксенова, мне, человеку, не говорящему ни на каком языке, кроме русского, было намного труднее проникнуться окружающей явью, но многое из описанного им оказалось на удивление узнаваемым. Эта тема требует особого разговора, и я в свой черед еще вернусь к ней.
    На этот раз мне хотелось бы поделиться впечатлениями о своих американских встречах с соотечественниками.
    Честно говоря, я готовился к этим встречам с некоторой опаской. Почти четырнадцать лет эмиграции многому научили меня. Времена первой эйфории, вызванной головокружительным опьянением свободой, праздничного взаимопонимания выплывших на вольный простор бывших советских колодников и всеобщего эмигрантского братания, давно прошли. Чем-то встретит меня сегодня безотказно отзывчивая когда-то русскоязычная аудитория, что за сюрпризы готовит мне и какие за эти годы духовные или психологические метаморфозы с ней произошли? Тем более что буквально передо мной по тем же дорогам уже пронеслись шумной ватагой именитые гости из Советского Союза на все вкусы и пристрастия: Окуджава и Кобзон, Евтушенко и Чухонцев, Товстоногов и Зыкина с полудюжиной других рангом ниже и талантом пожиже, — всех, по правде говоря, и не перечислишь. Судите сами: как тут привычному эмигрантскому гостю выдержать конкуренцию с натиском такой плотности и охвата? Ведь, как известно, в своем отечестве пророка нет, а эмиграция — это тоже своего рода отдельное отечество.
    Уже первые контакты в Бостоне настораживали. От почти слепого в прошлом доверия друг к другу не осталось и следа. Чуть не каждый собеседник начинал с априорного несогласия, используя любую мою оговорку для спора или полемики. Все это сулило мне мало приятного. Так что, идя на свое выступление в местный культурный центр новой эмиграции, я приготовился к довольно сложной словесной баталии.
    Баталия, конечно же, произошла, но, к моему удивлению, совсем не того содержания, какого я ожидал. Оказалось, что воинственность моих первых собеседников была продиктована не возникшим вдруг ностальгическим комплексом вины перед оставленным отечеством, а желанием вести разговор по-настоящему, всерьез, без скидок на положение или авторитет гостя.
    Разумеется, от сугубо литературных тем мы быстро и незаметно для себя перешли к проблемам современной России, ее прошлого и будущего, ее исторической судьбы и происходящих в ней в наши дни процессов. Уж таковы участь и положение этой страны в современном мире, что, о чем бы в связи с ней вы ни заговорили, о сельском хозяйстве или цветах, вам все равно придется перейти к вечным или, как у нас на родине говорят, проклятым вопросам мирового бытия.
    Аудитория не просто спрашивала, — аудитория высказывалась, выражая свою собственную позицию по отношению к происходящим событиям. Это был поединок на равных, где стороны не столько стремятся к победе друг над другом, сколько сообща ищут ответы на волнующие их вопросы. Мы как бы сдавали друг другу экзамен на духовную, политическую и гражданскую зрелость. И, надо сказать, мои слушатели в целом оказались на этом экзамене выше всяких оценок.
    И хотя не обошлось без выпадов (да и какая это была бы русскоязычная аудитория, если бы обошлась без этого!), но в конечном счете мы, при минимальных отклонениях в ту или другую сторону, пришли к одним и тем же выводам. Коротко я сформулировал бы эти выводы следующим образом:
    1. Широко разрекламированная советскими властями политика так называемой гласности рассчитана прежде всего на внеиіний мир и не влечет за собой каких-либо фундаментальных изменений в структуре тоталитарного общества. Скорее наоборот — лишь укрепляет режим, делает его более эффективным и опасным.
    2. Деятели культуры, гастролирующие теперь по странам Запада, при всей их возможной личной порядочности, включены в глобальную акцию по дезинформации мирового общественного мнения, задействованную сегодня на всех уровнях западного общества.
    3. Тем не менее мы должны всячески использовать возникающие контакты для распространения нашей собственной информации и наших идей внутри советского общества.
    Слов нет, мы говорили в тот вечер и о многом другом: о перспективах культуры внутри страны и в эмиграции, о «Континенте» и других русских зарубежных изданиях, о нашей эмигрантской жизни вообще. И меня при этом приятно удивляла заинтересованная осведомленность слушателей в тех проблемах, которые так или иначе нами затрагивались. Казалось бы, что теперь большинству из присутствующих оставленная ими и оказавшаяся для них мачехой родина? Что им, уже пустившим прочные корни в новой для себя почве изгнанникам, ее язык, ее культура, ее поражения и победы? Как говорится, что он Гекубе, что ему Гекуба?
    Но, видно, можно географически передвинуться в пространстве, но невозможно избыть из себя память о доме, в котором мы родились, каким бы безрадостным ни казался нам отсюда этот дом. Прожитой судьбы, судя по всему, уже не избудешь, с этим нам теперь жить, с этим и умирать. Она — эта часть нашей жизни — будет жить в нас до конца дней, заставляя память возвращаться к ней снова и снова. Оттого, наверное, и одарила нас эта встреча таким взыскующим, но зато и таким поистине праздничным взаимопониманием.
    Перипетии эпохи великого реабилитанса, общественные бури вокруг Театра на Таганке, ситуация в «Новом мире» Твардовского — все это волновало мою аудиторию, будто происходило буквально вчера.
    Я словно вновь окунулся в пусть иллюзорную, но освежающую атмосферу эпохи наших несбывшихся надежд и несостоявшихся чаяний.
    «Значит, — заряжался я их взволнованностью, — мы еще живы, не сломлены ни чужбиной, ни повседневными заботами, ни духовным забвением!».
    Разговор продолжался и после официальной встречи, Уже на квартире друзей, где я остановился, и затянулся далеко за полночь.
    Старый московский друг и один из первых моих литературных учителей наседал на меня со своими монологическими возражениями; добрый приятель нас обоих — крупный ученый-энергетик с мудрой снисходительностью старался примирить наши точки зрения, а заботливые хозяева светились в нашу сторону гостеприимным радушием.
    Господи, дай нам сохранить в себе до конца этот наивный пыл вчерашних ниспровергателей!
    Затем были Чикаго, Нью-Йорк, Филадельфия и Сан-Франциско, и повсюду, с некоторыми вариациями, повторялось то же самое — шестая великая держава Эмиграция продолжала жить, волноваться, чутко пульсировать одной-единственной болью, которую я определил бы словами американского классика Томаса Вульфа: «Взгляни на дом свой, ангел!».
    Между выступлениями в Филадельфии и Сан-Франциско у меня оказалось четыре свободных дня. И тут, неожиданно для самого себя, я решился на довольно рискованную авантюру: проехать от Нью-Йорка до Тихого океана на рейсовом автобусе. Поездка и впрямь оказалась крайне для меня утомительной, но в конечном счете я не пожалел о ней.
    По дороге я с удивлением для себя открыл, что Америка — страна малозаселенная. На глазах рушились во мне застарелые стереотипы, в согласии с которыми Новый Свет — это почти беспрерывное скопище небоскребов и промышленных комплексов, где вольному простору и природе давно уже не осталось места.
    Мимо окон текла, проносилась страна. Десятки и десятки километров тянулись леса без единого жилого островка или полевой прогалины. И это в наиболее заселенной — восточной — части США!
    Изредка, словно мираж, фата-моргана, над зеленым морем возникал у самого горизонта многоступенчатый силуэт городской застройки — и тут же таял, растворялся за первым же поворотом дороги.
    По сравнению с подобной лесной глухоманью европейская часть России выглядит сегодня индустриальным и урбанистическим царством.
    Первая ночь смыкается вокруг машины, так и не скрасив окружающий пейзаж жилым огоньком или сквозным просветом, а наутро, едва приходишь в себя, везде, насколько хватает глаз, уже плывет бескрайняя степь и если бы не английский говор за спиной, можно подумать, что я нахожусь в дороге где-то на Кубани, — до того пронзительно узнаваемым выглядит все вокруг: зеленя с резкими островками мохнатых рощиц то тут, то там, безводными распадками и даже колодцами, которые у нас называют «журавлями». Вот уж воистину: не дай мне Бог сойти с ума!
    Словно задавшись целью окончательно околдовать меня этой похожестью, заоконный пейзаж вскоре оборачивается передо мной предгорьями Северного Кавказа где-нибудь в районе Ставрополя или Невинномысской: овечьи стада на безлесых склонах, линии электропередачи над волнообразной линией горизонта, ленточки одноколеек, время от времени перерезающие наш путь. Мирная провинция Среднего Запада, родина американской классики!
    Магия узнаваемости не оставляет меня и в легендарной теперь Неваде — колыбели атомных полигонов. Здесь многое напоминает среднеазиатский Прикаспий. Те же выжженные солнцем взгорья вдалеке от дороги, та же колючая поросль поверх песчаной пустыни, то же известково-белесое небо над ними. Так и чудится, что вот-вот за ближайшим изгибом асфальтового шоссе распахнется перед глазами сверкающая под раскаленным солнцем обманчивая гладь Каспийского моря.
    Пожалуй, единственный по-американски неповторимой частью пути оказались для меня ущелья Большого каньона, хорошо знакомого в России по многочисленным вестернам и кинобоевикам Голливуда. Зрелище действительно в высшей степени впечатляющее.
    Но стоило закончиться этой неповторимости, как пейзаж оборачивается вдруг Причерноморьем где-нибудь между Туапсе и Тенгинкой, — так похоже, что меня даже подмывало заговорить со своим соседом по-русски. А дальше — больше: пальмы, илистый воздух океана, фланирующая публика на знойных улицах Сакраменто, столицы штата Калифорния.
    Честно говоря, к концу своего более чем рискованного пути (согласитесь, три дня и три ночи, сидя в автобусе, — это путешествие не из самых комфортабельных!) в конечном счете я увидел то, что не удавалось еще великому множеству любителей воздушного транспорта, — страну. А это чего-нибудь да стоит!
    В Сан-Франциско я сразу же попал в руки своих старых польских друзей — Луциана и Барбары Снедоверов, больших почитателей русской литературы, которые окружили меня такой заботой, что все мои дорожные перипетии показались мне почти несущественными. Первое, с чем они поспешили меня познакомить, это знаменитый теперь на весь мир Станфордский университет. Именно здесь работал над материалами к «Красному колесу» Александр Солженицын.
    При их любезной помощи я встретился с куратором Славянского отдела университетской библиотеки Войцехом Залевским, сравнительно молодым еще человеком, буквально влюбленным в свое огромное хозяйство. Он знакомил меня со своим книгохранилищем так, будто не он мне, а я ему делал при этом неоценимое одолжение. К сожалению, даже в таком деликатном деле, как наука, подобные люди теперь крайне редки. Впрочем, на таких вот она, эта нынешняя наука, видно, и держится!
    Но гостеприимные хозяева и далее не оставляли меня своим заинтересованным вниманием. Уже на следующее утро я был представлен проживающей в Пало-Альто члену президиума Международной амнистии Жинетте Саган, с которой у нас завязались прочные дружеские и деловые контакты. Переписка, кстати сказать, между нами уже возникла.
    Я бы пропустил что-то очень важное для себя, если бы ничего не сказал о нескольких книжных магазинах Западного побережья Соединенных Штатов.
    А это, на мой взгляд, тема отдельного разговора. При тех крошечных тиражах, которыми выходят наши книги за рубежом, и при прямо-таки микроскопическом спросе на них книжные магазины в Сан-Франциско если и не процветают, то приносят их хозяевам вполне сносный доход.
    Первый из них, куда я заглянул, просто поразил меня своим поистине европейским размахом — здесь было все, что только душа пожелает: от Александра Солженицына до словарей Брокгауза и Эфрона и чисто специальной литературы по всем областям человеческих знаний.
    Ирина Григорьевна Шведе, хозяйка магазина, — не просто коммерсант. Она еще и дипломированный ученый — специалист по Пшибышевскому. Ее неподдельное человеческое радушие в сочетании с профессиональной эрудицией привлекает к ее магазину большинство местных книжников.
    Не бедствует, при всей своей внешней скромности, и книжная лавка «Глобус» Вероники Аренс-Пулавской. Разумеется, распространение книг в условиях эмиграции, когда чуть не под боком широко действует советская книжная торговля, сбывающая свою (и не всегда плохую!) продукцию по бросовым ценам, — дело далеко не легкое, но тем не менее покупатель в наши магазины идет, а значит, нашей литературе еще жить и жить!
    Об этом же свидетельствовал и вечер, на котором мне пришлось выступить в первый же день.
    «Эмигрантский возраст» зала колебался от восьми до десяти, а то и двенадцати лет. И тот интерес, какой проявили ко мне, эмигрантскому писателю, здешние слушатели, превзошел все мои ожидания. Вопросам практически не было конца. И каким вопросам!
    За окном, можно сказать, бушевал Тихий океан, а мы говорили о России. И только о ней. И не в последнюю очередь о ее литературе. И, надеюсь, не в последний раз.
    Суммируя свои выступления в Америке, я позволил бы себе даже некоторый рискованный парадокс:
    Русская эмиграция сегодня — последний читающий остров серьезной литературы в мире!
    Я хотел бы закончить свои заметки тем, с чего начал: книгой Василия Аксенова «В поисках грустного бэби», которую я читал и перечитывал по дороге из Нью-Йорка до Сан-Франциско.
    Конечно же, это была книга об Америке, но совсем не о той, что проплывала мимо окон моего автобуса. С ее страниц она неслась, гремела и асфальтово плавилась в водовороте почти апокалипсического вихря. Имена, лица, архитектурные силуэты сменяли друг друга, будто в каком-то фантасмагорическом калейдоскопе. Под стать этой ликующей феерии оказывалась и вся ее словарная фактура: уверенно броская, с почти летящей строкой и радужно праздничной окраской.
    А вокруг меня медленно текла глухая американская провинция с редкой одноэтажной застройкой, знакомой мне еще по дорожным запискам Ильфа и Петрова, где не только собака — прохожий, и то редкость. Та же российская Тмутаракань, только на современный лад, сытая и ухоженная. Лишь по американской классике можно было себе представить, какие страсти, какие борения кипят там, за этим безмятежным благополучием!
    Тем не менее Аксенов заворожил меня своей урбанистической экспрессией, но в то же время и незаметно втянул в спор. Я вступал с ним в рукопашную чуть не на каждой странице: об общих знакомых, об отношениях к тем или иным американским традициям, о современной русской литературе, наконец!
    Но в этом, видно, и таилось главное достоинство его книги: она не могла, не умела, не соглашалась оставить кого-либо равнодушным. Если хотите, она даже провоцировала читателя на беспощадный поединок.
    С Америкой Аксенова я сталкивался довольно редко за отсутствием языковой связи, а когда с помощью переводчика все-таки сталкивался, то особого удовольствия в этом общении, честно говоря, не находил.
    Кем-то справедливо замечено, что американцы не любят, чтобы их учили. А откройте мне: кто любит? Но вот учить, к сожалению, любят все. В том числе и американцы. В этом я отдал бы им даже приоритет, в особенности их интеллектуалам и политикам. Американский интеллектуал или политик в этом отношении мало чем отличается от советского, он все знает, все понимает и обо всем судит с абсолютной безапелляционностью. Но, к счастью, Америка состоит не только из этой публики — и главным образом не из этой. Америка состоит из миллионов и миллионов тех, кто прекрасно умеет говорить и слушать, гневаться и сострадать, верить и надеяться. И в этом ее животворящая сила. Наверное, именно поэтому сегодня она является в нашем далеком от всякого совершенства мире единственным надежным оплотом свободы, куда обращены теперь глаза обитателей чуть ли не двух третей земной тверди.
    Многое из этой книги мне было уже знакомо по газетным выступлениям Аксенова и радиопередачам, но тем не менее, скомпонованное в одно целое с сопутствующим этому, как всегда, чуть ироничным авторским комментарием, породило чудо: совершенно самостоятельную книгу. Причем, книгу очень высокой пробы.
    Прочитав ее уже в первый день пути, я потом снова и снова возвращался к ней, чтобы опять-таки — увы! — о чем-нибудь поспорить с автором. Но в конечном счете мы все-таки, на мой взгляд, договорились с ним в главном для нас: в том, что каждый волен видеть мир таким, каким он хочет и может этот мир видеть. Согласитесь, для писателей, а в особенности русских писателей, это уже немало.
    Помнится, где-то в самом начале шестидесятых, в разгар так называемой оттепели (о, сколько их уже было на нашем коротком веку!) мы с Василием Аксеновым довольно сильно повздорили на почве открытия наикратчайших путей поисков своего «грустного бэби» или чего-то в этом роде. Дело понятное, время на дворе стояло самое что ни на есть эпохальное, каждый из нас считал себя тем самым гением, у которого — единственного и неповторимого! — в кармане импортного пиджака позвякивал заветный ключик от этой самой дорожки.
    Но вот прошло время. Время, стоившее одним из нас лагеря, другим психушки, третьим могилы, а четвертым, вроде нас с Аксеновым, — горькой чужбины. И вдруг стало ясно, как дважды два, а то и еще яснее, что волшебного ключика никому из нас не дано, что грустного бэби нам все равно не найти, но зато у нас остается восхитительная возможность его искать. И этого у нас уже никто не отымет.
    По звучанию эта книга представляется мне развивающимся по спирали блюзом, но в то же время, как это ни парадоксально) она удивительно русская книга. Я чувствую, как из-под американского сленга, манхэттенского гуда, рева авиалайнеров и разноязыкого колдовства толпы тянется за мной по американским дорогам до самого Тихого океана вечная боль русской сказки:
    — Где ты, где ты, мой братик, отзовись!
* * *
    На этом я заканчиваю небольшой цикл заметок о своей американской поездке. Кто знает, — пройдет время, улетучатся первые впечатления, и мне захочется рассказать вам о чем-то куда более важном и существенном для себя и для вас…

II
НАСЛЕДИЕ ДРАКОНА

Заговор равнодушных

    Меня часто спрашивают: почему я против советской системы? А действительно, задумываюсь я, почему? Мой дед рабочий-путеец, в годы гражданской войны — большевик, комиссар Сызрано-Вяземской железной дороги. Мой отец из крестьян, боец Красной армии, ставший затем рабочим химического завода, что в Москве в Сокольниках, тоже большевик, правда, троцкистского толка. Сам я по первой профессии также рабочий-каменщик. Все в моей семье — русские, как говорится, до седьмого колена, то есть принадлежим к якобы господствующей в СССР национальности. Казалось бы, передо мной — русским потомком участников революции, рабочих, совершивших эту самую революцию ради своих детей (то есть меня!), — открыты были в этой стране все дороги и двери. Но на поверку все оказалось наоборот.
    Вначале был репрессирован мой дед, как слишком радикальный ленинист; затем, еще в тридцать третьем году, — мой отец, как еще более ретивый троцкист; а их потомок, то есть ваш покорный слуга, в двенадцатилетнем возрасте вынужден был оставить школу и пойти работать на деревообделочный завод: ремонтировали ящики из-под мин, доставленные туда с фронта.
    После — уход из дома и долгая полоса скитаний по России и связанные с этими скитаниями последствия: нищенство, бездомность, случайные заработки, детские колонии.
    Множество занятий и профессий пришлось перепробовать мне: каменщик, землекоп, алмазоискатель, библиотекарь и, наконец, провинциальный газетчик и радиожурналист.
    Путь этот в конце концов привел меня в литературу, и начало мое в ней, на первый взгляд, было (во всяком случае по провинциальным меркам) довольно успешным: первая публикация в двадцать с небольшим лет, первая книга стихов в двадцать три года, первая поставленная на сцене пьеса — в двадцать шесть. Тем не менее, сталкиваясь у себя в стране с теми, от кого зависела моя профессиональная и человеческая судьба, я всегда ощущал по отношению к себе исходящий от них холодок отчуждения: при всей моей кристально пролетарской анкете я был для них чужой, опасный, неудобный человек. Что-то во мне их неизменно настораживало, отталкивало даже в пору моей к ним, казалось бы, полной лояльности.
    Даже после того, как я, опубликовав первую повесть «Жив человек» в разгар хрущевской либерализации (сразу же вслед за выходом «Одного дня Ивана Денисовича» в «Новом мире»), был принят в Союз писателей, отношение ко мне со стороны власть предержащих мало изменилось. Тем более, что меня не интересовали проблемы возврата молодежи к идеалам своих отцов, конфликты хороших председателей колхозов с плохими партийными секретарями или баталии героев технического прогресса с бюрократами и рутинерами. Меня интересовала вечная проблема литературы: голый человек на голой земле.
    Поэтому, в отличие от своих сверстников вроде Евтушенко, публиковался я от случая к случаю, материально перебивался, как у нас говорят, с хлеба на квас (хотя числился одно время даже членом редколлегии самого ортодоксального литературного журнала «Октябрь»!), а о заграничных поездках мог только мечтать. Однажды, к примеру, когда меня пригласили как-то в Польшу (подчеркиваю, не на Запад, а в Польшу!) и я пришел с этим приглашением к тогдашнему секретарю по оргвопросам московского отделения Союза писателей, а по совместительству генералу КГБ Виктору Ильину (кстати, сыну гувернантки и галантерейного приказчика, что имеет прямое отношение к теме этой статьи), между прочим, относившемуся ко мне довольно благожелательно, он рассмеялся мне прямо в лицо: «Спрячь и никому больше не показывай!».
    Постепенно я начал задумываться над причинами этой необъяснимой, на первый взгляд, неприязни к моей скромной персоне со стороны репрезентативных представителей советской системы и в конце концов пришел к определенным и окончательным для себя выводам по этому поводу. Но прежде, чем поделиться ими с читателями, я хотел бы привести ради наглядности биографию моего близкого знакомого преуспевающего кинематографиста X.
    Дед его — крупный помещик и капиталист; отец — автор расхожих поэтических текстов, лауреат и т. п. Никто в семье ни во что и никогда не верил, но тем не менее не репрессировался. Сын в детстве воспитывался нянями и гувернантками; в юности — лучшими педагогами из советских учебных заведений для привилегированной номенклатуры. Нужды или преследований в жизни не ведал, сделал головокружительную карьеру в кино, беспрепятственно разъезжал по всему свету чуть ли не с младых ногтей. В настоящее время с советским паспортом в кармане свободно циркулирует с Востока на Запад, где ставит фильмы на здешних киностудиях.
    В результате, я — политический эмигрант, антисоветчик или, как еще меня называют в советской печати, отщепенец. Он — лояльный гражданин, патриот, идеологически выдержанный культурный деятель.
    Не правда ли, пикантно?
    И вот когда я начал приглядываться к элите советского общества (а судьба меня сводила со множеством из них, начиная с провинциальных боссов, кончая некоторыми членами Политбюро), то мне всегда бросалась в глаза одна их характерная особенность: о своем происхождении они обычно упоминали в общих чертах — «рабочий», «крестьянин», «трудовой интеллигент». Причем в подробности, как правило, старались не вдаваться, предпочитая отделываться политическими банальностями. Стоило же завести с ними речь о деталях их пролетарского происхождения, как мои собеседники и вовсе прекращали разговор.
    В конце концов я пришел к убеждению, что подавляющее большинство из них попросту сочинили свою родословную, приспособив ее к общепринятым стандартам процветающей в стране политической демагогии. Все они, при ближайшем рассмотрении, оказывались детьми или внуками миллионов тех самых российских сийесов, которые, терпеливо переждав стихийные страсти гражданской междоусобицы и внутрипартийных распрей, сделались в определенный час верной гвардией тоталитарной власти сталинского призыва и после смерти тирана окончательно стали всесильной олигархией, наделенной ничем не ограниченной властью. Ведь даже Никита Хрущев, хваставшийся на каждом перекрестке своим шахтерским прошлым, служил на шахте, как выяснилось впоследствии, всего лишь парикмахером.
    У меня нет сколько-нибудь достоверных фактов о социальном происхождении нынешних советских руководителей, кроме того, что один из заместителей председателя Совета Министров Катушев, говорят, — сын нэпмана двадцатых годов. Но о социальных корнях сталинского Политбюро теперь довольно хорошо известно. Сам Сталин — сын владельца небольшой сапожной мастерской, по образованию — священник. Анастас Микоян из мелкобуржуазной армянской семьи и тоже выпускник духовной семинарии. Андрей Жданов — сын директора гимназии (эта должность в старой России приравнивалась к генеральской). Вячеслав Молотов — то же самое. Лаврентий Берия — из мелкопоместного мингрельского дворянства. Георгий Маленков также из религиозной семьи, его даже собственные соратники звали за глаза Попадьей (нынче, проживая в Москве на пенсии, отказался от восстановления в партии и числится церковным старостой в одном из столичных приходов). И лишь Михаил Калинин, общее посмешище всего Политбюро и «лично товарища Сталина», украшал это мелкобуржуазное сообщество своей рабоче-крестьянской родословной.
    Я понял со временем, что они не терпят меня, потому что такие, как я, являются дискомфортной щелочью для их больной совести. Они готовы терпеть нас в качестве безмолвных рабов, но — горе нам, если мы пытаемся вопреки их воле сделаться сознательными личностями, возвращающими себе принадлежащее нам по природному и Божественному естеству право выбора. Ибо для них мы — дети той самой революции, которую они сначала предали, а потом сожрали под пайковую водку и номенклатурную икру.
    В связи с этим мне вспоминается рассказ одного из ведущих деятелей «Пражской весны», которого после эмиграции приняли его итальянские товарищи на их самом высоком партийном уровне. Правда, при всем своем «еврокоммунизме», «свободомыслии» и «независимости» приняли на закрытом заседании с условием абсолютного неразглашения (дело прошлое, разглашаю!)
    Наученный горьким опытом гость высказал хозяевам свое твердое убеждение в том, что после прихода коммунистов к власти в Италии им придется сойти с политической сцены.
    — Но кто же придет тогда, — спросил его старейший из участников этого заседания, — кто именно?
    — А тот, кто придет, — ответил гость, — он еще даже не в партии, он сейчас торгует контрабандными сигаретами в Неаполе…
    Хозяева, разумеется, только скептически усмехнулись в ответ. Хозяева, разумеется, никак не смогли поверить в столь незавидную для себя перспективу. Хозяева, разумеется, были убеждены, что у них все будет по-другому, хотя могли бы вспомнить для примера судьбы лидеров коммунистического движения в послевоенной Восточной Европе: Рудольфа Сланского, Ласло Райка или Трайчо Костова. Им всегда было невдомек, что не дубчеки будут решать судьбы социализма в мире, а бронетанковые соединения Советской армии. Вспомните знаменитое сталинское: «А сколько там дивизий у этого самого папы римского»?
    Впрочем, думаю, что и среди итальянских защитников рабочего класса, вроде вышеуказанных, мало кто действительно озабочен нуждами этого самого класса. (Менее всего они волновали покойного маркиза Берлингуэра.) В противном случае они могли бы узнать о судьбе российского пролетариата и трудовой интеллигенции, посетив однажды римское предместье Остию, где собрался целый срез советского общества: рабочие, служащие, интеллигенты, люди всех профессий и положений этого общества, и спросить их: почему и отчего они бегут на «загнивающий Запад» из страны «процветающего социализма»? Если же их не удовлетворили бы ответы этих «обиженных» советской властью «искателей счастья», они могли бы с тем же вопросом обратиться к обласканным этой властью Ростроповичу, Барышникову, Шевченко, Вишневской, Макаровой, Тарковскому, Любимову, Федосееву, Сахарову, наконец: чем им не по нраву пришлась «страна победившего социализма»?
    Только ведь не пойдут и не спросят. Им вполне достаточно информации посла СССР в Италии, партийных товарищей, вроде Пономарева, Загладина, а теперь Добрынина, культурных гастролеров от советской дезинформации вроде Евтушенко. Ибо они прекрасно ведают, что творят, являясь участниками «заговора равнодушных», в котором коммунисты, террористы и радикалы всех мастей прекрасно уживаются с торгашами и капиталистами, церковными иерархами и интеллектуальными снобами, рассуждающими о мировой революции в декольтированных платьях и смокингах на вечерних приемах.
    Именно эта среда породила юродствующих мазохистов, вроде Гюнтера Грасса, проводящего параллель между демократией и тоталитаризмом, и выжившего из ума Грэма Грина, заявляющего, что лучше умереть в ГУЛАГе, чем в Калифорнии (честно говоря, я хотел бы, чтобы он осуществил эту свою мечту!).
    Именно в этой среде, за спиной у трудящихся идет бойкая торговля их свободой, торговля, в которой западные толстосумы и политические оппортунисты сливаются в едином экстазе с советскими дезинформаторами и заплечных дел мастерами из КГБ. Именно к этой среде более всего применим лозунг: «Равнодушные всех стран, соединяйтесь!».
    Именно по этой причине я встречаю к себе на Западе то же самое отношение, что и в Советском Союзе со стороны тех, кто здесь считает себя борцами за социальную справедливость. Приведу один характерный пример из собственного опыта.
    Как-то в Германии меня и шахматного гроссмейстера из Чехословакии Людека Пахмана пригласили на встречу с редакцией весьма радикальной газеты «Франкфуртер рундшау». Встреча состоялась в роскошном особняке в Висбадене. Дамы в вечерних платьях, мужчины (кроме меня с Пахманом) в смокингах. Разговоры велись только вокруг темы эксплуатации трудящихся, угнетенных народов «третьего мира», и, разумеется, мировой революции.
    Прискучив этой салонной демагогией, я предложил присутствующим пустить «шапку по кругу» в пользу «эксплуатируемых», «угнетенных» и «мировой революции», предложив для начала всю свою наличностью, — пятьсот марок.
    Ответом мне было ледяное молчание. Да, они, конечно, против «эксплуатации». Да, без сомнения, они за «угнетенных». Да, бесспорно, они всей душой с «мировой революцией». Но только за чужой счет.
    С этой встречи гости-«радикалы» разъезжались на «мерседесах» новейших марок. Пешком оттуда ушли два «реакционера» с Востока: я и Людек Пахман (кстати, бывший коммунист).
    Нет, я не против только одной советской системы, я против бесовской тьмы, которая ее порождает, где бы она ни существовала — на Востоке или на Западе. Я плоть от плоти своего класса и его революции, а поэтому для меня лучше не жить вовсе, чем жить с этой тьмой под одним небом или дышать с нею одним воздухом.

«Этих дней не смолкнет слава…»

    Не знаю почему, но в памяти у меня сохранилось более или менее внятное воспоминание лишь об одной Октябрьской годовщине, а именно — о двадцатой.
    В квартире нашего домоуправа Иткина после демонстрации со всего двора собрали детей дошкольного возраста, и сам хозяин — коренастый старик (во всяком случае, он казался мне тогда стариком, хотя ему не было еще и пятидесяти) — щедрой рукой раздал нам по куску сладкого рулета.
    Иткин носил окладистую бороду и шевелюру «а-ля Маркс», что и вправду делало его как две капли воды похожим на коммунистического классика, о чем он явно догадывался и чем, конечно же, гордился.
    Был наш домоуправ правоверным большевиком, за идейным уровнем жильцов вверенного ему дома следил с бдительной строгостью, часто бывал понятым при арестах, что не помешало ему пригласить на это ребячье торжество и всех тех пасынков страны, у которых отцы уже успели исчезнуть в прожорливой бездне ежовщины, в том числе и меня.
    В самом разгаре пиршества он подошел ко мне, положил мне на голову свою широкую ладонь и, упершись в меня кофейными навыкате глазами, невесело пошутил:
    — Терпи, казак, атаманом будешь…
    Больше я его никогда не видел. Он исчез чуть ли не в эту же ночь, оставив после себя двух взрослых сыновей и жену Сарру Григорьевну. Не помогли ему ни борода с шевелюрой «а ля Маркс», ни его большевистская твердокаменность.
    В теплые дни Сарра Григорьевна непременно сидела во дворе на лавочке, лицом к калитке, вытянув перед собой на коленях тонкие восковые руки. Будто ждала, не веря, не желая верить в горькую очевидность. Она так и состарилась на этой лавочке и ушла в иной мир так же тихо и незаметно, как и жила.
    И, здороваясь с ней при встрече, я всегда вспоминал тот сдадкий рулет в двадцатую годовщину Октября, но при этом почему-то у меня всегда сводило скулы от горечи…
    Спустя два года, в очередную годовщину Октября, я задался целью непременно попасть с демонстрацией на Красную площадь, чтобы, если повезет, своими глазами увидеть самого Сталина.
    Под пустяковым предлогом отлучившись в то утро из дому, я долго пристраивался около людских колонн, пока какая-то добрая или хмельная душа не снизошла к моим извилистым попыткам:
    — Давай, пацан, дуй к нам в кучу, за своего сойдешь.
    От нашей сокольнической окраины до центра не ближний путь, топать пришлось долго, с остановками на больших площадях и при заторах, но усталости я не чувствовал, беспокоясь только об одном: окажется ли вождь на месте, когда пойдет наша очередь продефилировать мимо мавзолея. Ходили слухи, что тот во время демонстраций довольно часто отлучается по различным государственным, а может быть, и личным надобностям.
    В тот раз мне повезло: вождь в серой фуражке и шинели того же цвета стоял среди чуть раздвинувшихся в стороны от него соратников и благосклонно покачивал ладошкой перед собой, приветствуя ликующих от восторга трудящихся.
    Помнится, во мне тоже восхищенно захватило дух, я как бы впервые приобщился к той могущественной силе, леред которой гроза нашего двора — участковый милиционер Калинин — казался отсюда безобидной и смешной букашкой: «мы рождены, чтоб сказку сделать былью»!
    Восторг мой охладил шагавший рядом пожилой мастеровой. Скосив на меня хмельные глаза, он многозначительно кивнул головой в сторону мавзолея:
    — Ну, ей-богу, чисто царь!
    И только тут я вспомнил, что у меня есть отец, что я не видел его уже шесть лет, а по правде говоря, если бы не фотографии, то и не помнил бы, как он выглядит, и что находится он в эту минуту у самого Охотского моря, в Бухте Нагаева Магаданской области.
    А рабочий тот и впрямь напророчил: через несколько лет Сталин окружил себя министрами и генералами, еще через несколько стал генералиссимусом и, не умри он еще через несколько лет, то наверное сделался бы и царем…
    Последнее мое воспоминание об Октябрьских праздниках связано с провинцией. Это было в середине пятидесятых. Я жил и работал тогда в Черкесии, что на Ставрополье. Я написал об этом во втором томе моего автобиографического романа «Прощание из ниоткуда»:
    «На затянутую красной холстиной деревянную трибуну против Дома советов ровно в десять часов утра степенно, строго по рангу поднималась местная власть. Затем полупьяный лабух из кладбищенского оркестра трубил сигнал «Слушайте все», следом за чем на площадь перед трибуной на пожилой кобыле, одолженной по этому случаю в городской пожарной охране, выезжал облвоенком полковник Галушкин во главе нестроевого воинства престарелых отставников и тюремных надзирателей, за которыми вытягивалось разномастное шествие представителей если не самых широких, то, по убеждению устроителей, самых активных слоев населения.
    Руководство, из тех, что помоложе и погорластее, выкрикивало в микрофон лозунги и здравицы, вроде «Привет славным труженикам канатникового завода имени фабрики Первого мая!» или «Животноводам секретного пригородного хозяйства, почтовый ящик номер три, ура!», демонстрирующие трудящиеся нестройно вторили этим призывам, по окончании чего обе стороны, довольные друг другом, растекались по домам, пивным и забегаловкам, чтобы с помощью сивушного ассортимента окончательно закрепить свое праздничное состояние.
    И только военком Галушкин долго еще кружил по опустевшей площади на одолженной у пожарников кобыле, командуя вохровцами, разбиравшими начальственную трибуну до следующих торжеств. Щекастое лицо подполковника при этом пылало яростью и вдохновением, что делало его отдаленно похожим на героического фельдмаршала в решающей битве при Бородино».
    Вот и все, что я помню об этой торжественной дате. И сколько бы ни старался, больше при всем желании не вспомнить.
1987

Изнанка комфортного мифа

    На страницах советской печати набирает силу прямо-таки священная война против сталинского культа личности и его последователей. Разоблачения следуют одно за другим и одно другого хлеще. Правда, война эта по определению беспроигрышна, ибо ведется с разрешения властей и с противником, заранее обреченным на поражение.
    Тем не менее войну эту можно было бы только приветствовать (ведь она врачует одну из самых болезненных язв нашего общества!), если бы при этом ее участники не ссылались на гуманистические идеалы большевистской революции, якобы преданные Сталиным и его камарильей. Заклинания о попранных «ленинских нормах» не сходят со страниц советских средств массовой информации.
    Но вот передо мной широко известная на Западе и получившая хождение в тамиздате на Востоке книга Мельгунова «Красный террор», охватывающая период с 1917 по 1924 год, то есть эпоху расцвета тех самых «ленинских норм», по которым нынче так ностальгируют советские пропагандистские сирены.
    В этой книге огромное количество потрясающих своей достоверностью документов, показаний и свидетельств вопиющих преступлений против прав личности, совершенных в те годы так называемой ленинской гвардией, вдохновленной и направляемой своим человеколюбивым вождем и учителем.
    Чтобы избежать обвинений в пристрастности, я намеренно исключаю свидетельские показания какой-либо оппозиции и привожу здесь только документы и факты из собственных советских источников.
    1920 год. Разгар Тамбовского крестьянского восстания. Приказ оперативного штаба от 1 сентября:
    «Провести к семьям восставших беспощадный красный террор… арестовывать в таких семьях всех с восемнадцатилетнего возраста, не считаясь с полом, и если бандиты выступления будут продолжать, расстреливать их».
    А вот выпущенный менее года спустя документ полномочной комиссии ВЦИКа от 11 июня 1921 года:
    «1. Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливать на месте, без суда.
    2. Селянам, у которых скрывается оружие, объявлять приговор о взятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.
    3. Семья, в доме которой укрылся бандит (то есть, замечает автор, восставший крестьянин. — В. М.) подлежит аресту и высылке из губернии, имущество ее конфискуется, старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда.
    4. В случае бегства семьи бандита, имущество таковой распределять между верными советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать.
    5. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно».
    «Ленинские нормы» в действии! Кстати, в этой операции особенно отличился «верный ленинец», жертва «культа личности» — Михаил Тухачевский.
    Но не думайте, что подобного рода крайности были лишь вынужденной реакцией на экстремальные обстоятельства или самодеятельностью отдельных лиц и организаций. За несколько лет до этого устами будущей «жертвы сталинизма», легендарного чекиста Лациса советская власть, возглавляемая в те поры «гуманистом» Лениным, подвела под эти зверства железный теоретический базис:
    «Не ищите на следствии, — писал он в газете «Правда» от 25 декабря 1918 года, — материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора».
    Интересно, как оценивал узаконенную им самим юридическую практику этот именуемый теперь в советских святцах «верным ленинцем, безвинно оклеветанным в годы культа личности» правдолюбец, когда его, после долгих и мучительных пыток тащили в расстрельные подвалы Лубянки, куда он до того отправлял других и на тех же самых основаниях?
    Об этом же мог бы поразмышлять в перерывах между садистскими допросами и запытанный самим Лаврентием Берией до смерти другой ленинский выученик — Михаил Кедров, названный в сборнике, вышедшем в прошлом году в издательстве «Молодая гвардия», «надежным и несгибаемым борцом за прогресс и подлинную социалистическую справедливость», который, по достаточно достоверным свидетельствам, лично не гнушался расстреливать детей от восьми до шестнадцати лет по обвинению в шпионаже.
    На ту же тему полезно было бы пофилософствовать перед собственным расстрелом и ленинскому любимцу Якову Петерсу, любившему на досуге повторять постулат своего дорогого учителя: «Во имя достижения революционных целей все дозволено».
    Справедливости ради надо сказать, что уже тогда в самой большевистской среде раздавались голоса, осуждавшие чекистскую беспредельщину.
    «Краснею за наш застенок», — писала Лариса Рейснер про петроградскую Чека в ноябре 1918 года.
    «Можно быть разных мнений о красном терроре, — вторил ей Ольминский в «Вечерних известиях» от 3 февраля 1919 года, — но то, что сейчас творится в провинции, это вовсе не красный террор, а сплошная уголовщина».
    Доходило даже до более драматических выводов. Покончивший с собой 16 февраля 1923 года (от себя добавлю, это в самый разгар обожаемого нынешними либералами нэпа) прямо на Никитском бульваре в Москве член правительственной комиссии по обследованию ГПУ бывший рабочий Скворцов, написал в предсмертной записке:
    «Товарищи! Поверхностное знакомство с делопроизводством нашего главного учреждения по охране завоеваний трудового народа, обследование следственного материала и тех приемов, которые сознательно допускаются нами по укреплению нашего положения, как крайне необходимые в интересах партии, по объяснению товарища Уншлихта, вынудили меня уйти навсегда от тех ужасов и гадостей, которые применяются нами во имя высоких принципов коммунизма и в которых я бессознательно принимал участие, числясь ответственным работником компартии. Искупая смертью свою вину, я шлю вам последнюю просьбу: опомнитесь, пока на поздно, и не позорьте своими приемами нашего великого учителя Маркса и не отталкивайте массы от социализма».
    Но все эти одиночные всплески возмущенной совести уже не могли, как вы догадываетесь, остановить запущенной на полный ход репрессивной машины «социалистической законности».
    Тем более что им противостояли куда более авторитетные мнения представителей, как теперь принято называть, старой ленинской гвардии, из числа впоследствии «безвинно погибших», но в наши дни с почетом реабилитированных.
    Вот, к примеру, цитата из приказа председателя чрезвычайного военно-революционного трибунала Донецкого бассейна Юрия Пятакова, опубликованного в «Харьковской звезде» от 7 июня 1919 года: «Всякое недонесение будет рассматриваться как преступление, против революции направленное, и караться по всей строгости законов военно-революционного времени».
    «Любимец партии» Николай Бухарин выражался в «Известиях» не менее изящно:
    «Отныне мы все должны стать агентами Чека».
    Оплаканный ныне советскими либералами из «Огонька» и «Московских новостей» Алексей Рыков на XV съезде партии кокетливо углубляет предложенные обобщения:
    «Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придется в ближайшее время несколько увеличить».
    Не остается в стороне от общего хора партийных гуманистов и ее первый интеллектуал Анатолий Луначарский. На заседании Московского совета 4 декабря 1918 года, не мудрствуя лукаво, чистосердечно признается:
    «Нас упрекают в готтентотской морали, мы принимаем этот упрек».
    Эти откровения «святых отцов» революции можно цитировать до бесконечности. До бесконечности можно приводить и свидетельства о зверских преступлениях их многочисленных учеников во всех концах залитой ими кровью послереволюционной России. Можно было бы, к примеру, вспомнить о художествах харьковского чекиста Саенко (благополучно дожившего, кстати, по слухам, до персональной пенсии), который коллекционировал «перчатки», содранные с человеческих рук; его полтавского коллеги «Гришки-проститутки», заживо сажавшего на кол местных священников, или супруги «безвинно погибшего от рук бериевских палачей» Михаила Кедрова — Майзель-Кедровой, имевшей на своем революционном счету более ста душ расстрелянных ею лично, не считая полтысячи потопленных по ее приказу вместе с баржей в Северном море. Но для этого у меня не хватило бы ни бумаги, ни времени.
    Так что, в отличие от своего предшественника и учителя, Сталин обставлял свой террор хотя бы видимостью законности. Ленин и его подручные в таком декоруме не нуждались.
    Хочу в заключение посоветовать бойким любителям с разрешения начальства и с хорошей моральной и материальной прибылью для себя побороться сегодня с «культом личности» Сталина не наводить, как говорится, тень на плетень и не пытаться свалить фундаментальные пороки системы на кремлевского карлика с грузинскими усами, ибо рано или поздно эта их новая ложь может обернуться новой трагедией не только для нашей страны в целом, но и для них самих.
    Сказавши «а», советскому обществу придется дойти до конца алфавита, иначе оно будет обреченб бстаться слепоглухонемым и закоснеть в историческом беспамятстве.
    Согласитесь, разрушать памятники одним палачам, чтобы тут же воздвигнуть монументы другим, далеко не лучшее средство для восстановления «белых пятен» в нашей истории.
1988

Распад империи?

    Сегодня сделалось модным говорить о распаде советской империи. И, казалось бы, вся информация оттуда по этому поводу только подтверждает неизбежность такого развития событий: шаги к независимости в Прибалтике, фактическое отделение Молдавии, Грузии и Армении, сепаратистские тенденции внутри самой Российской Федерации. Тем не менее я бы не торопился с далеко идущими выводами.
    Прежде всего эта империя, если мы уж договорились ее так называть, носит не экономический, а идеологический характер, то есть имперская нация не обладает никакими преимуществами перед другими населяющими страну народами, скорее — наоборот. Во-вторых, в ней переплелось великое множество (порой абсолютно взаимоисключающих) интересов, в том числе и таких, которые совпадают с имперскими тенденциями. И в-третьих, цементирующие возможности центра далеко еще не исчерпаны.
    И лучшее тому доказательство — результаты последнего референдума о Союзном договоре. Заметьте, в нем отказались участвовать только республики с преимущественно христианским населением. В мусульманских же регионах, включая Азербайджан, процент сторонников сохранения Союза оказался даже намного выше, чем на территории России.
    В некоторых местах число их достигало чуть ли не ста процентов от числа голосовавших. Таким образом, теория известного французского советолога Карер Д’Анкос о разрушительной для советской империи силе мусульманского сепаратизма лопнула, как мыльный пузырь. О чем я в свое время неоднократно и предупреждал.
    Не следует забывать, что мусульманская религия тоталитарна по своей сущности, а поэтому довольно легко адаптируется в родственных ей режимах. Недаром на конгрессе Коминтерна в 1925 году его председатель Григорий Зиновьев предлагал объединить в коммунистическом знамени два цвета — зеленый и красный. Не следует забывать также, что экономические проблемы Средней Азии — это не столько проблемы земли или демографии, сколько — воды. Эту воду она может в достаточном количестве получить только с Севера, то есть из России. Помнить, на мой взгляд, следует еще и о том, что благодаря стремительному росту своего населения она, оставаясь в составе СССР, медленно, но неотвратимо втягивает его в азиатскую орбиту, а это тоже ничего хорошего Европе не сулит.
    К тому же у Центра остаются многообразные возможности для манипуляций и давления и в тех шести европейских республиках, которые отвергли участие в референдуме. Все они, за исключением, пожалуй, Армении, многонациональны по своему составу, что позволяет общесоюзному руководству осуществлять веками проверенную политику по принципу: «разделяй и властвуй». В этом смысле ситуация в Грузии, где уже происходит кровавая междоусобица между составляющими ее национальными образованиями (явно подогреваемая со стороны), может служить заинтересованным наблюдателям предостерегающим уроком.
    Но в свою очередь и западным сторонникам распада советской империи не мешает задуматься над ценой, какую при всех обстоятельствах придется заплатить самому Западу за это довольно сомнительное удовольствие. Ведь все без исключения территории СССР, сделавшие ставку на независимость, рассчитывают в экономическом плане не на свой собственный потенциал, а прежде всего на помощь того же Запада. Есть ли у последнего соответствующие этим претензиям возможности, если он практически оказался не в состоянии сколько-нибудь эффективно изменить экономическую ситуацию в пост-тоталитарных странах Центральной Европы? Представляют ли также в полном объеме в западных странах, какими последствиями грозит им неизбежный наплыв восточноевропейских и русских беженцев? Албанский прорыв в Италию — лишь первая ласточка этого всесокрушающего половодья.
    Один только балканский распад обещал вновь, как и много лет назад, превратить этот регион в «пороховой погреб» Европы. Что же нас ожидает, если в такой же, только еще большего, практически глобального, масштаба погреб превратится территория бывшего Советского Союза?
    Поэтому мне хотелось бы предостеречь горячих сторонников развала коммунистической империи (хотя в принципе я сам стою за это!) от излишней эйфории по этому поводу. Прежде чем спешить приобрести билет на этот заманчивый поезд, я предлагаю его потенциальным пассажирам, увлеченным предстоящим путешествием в сладостный мир всеобщей независимости от всего и от всех, задать себе вопрос: не отправляются ли они в наше завтрашнее Сараево?
1991

Черная дыра перестройки

    В начале мая я вернулся из очередной, третьей по счету, поездки в Москву. И с каждым визитом впечатления от происходящего в стране становятся для меня все более угнетающими. Угнетают даже не пустые полки магазинов, не хмурые очереди возле них, не разруха во всех буквально сферах общественной и социальной жизни, а прежде всего атмосфера всеобщей ненависти всех ко всем и каждого к каждому. Но над всеми фобиями, терзающими теперь современное советское общество, преобладают в первую очередь фобии национальные.
    Поэтому меня лично, как человека, как писателя, как, наконец, сопредседателя созданного нами на встрече в Риме Комитета «Национальное согласие» («Римское движение»), из всех современных проблем не только нашей страны, но и человечества вообще и волнует преимущественно проблема национальная, ставшая сегодня уже подлинным знаменем, если не проклятием современности.
    Самым угрожающим в нашем разрушительном процессе мне представляется стремительная ливанизация человеческого сознания, когда межнациональные конфликты тут же перерастают в конфликты внутринациональные, когда в недрах еще вчера сплоченных идеей суверенитета народов возникают почти немотивированные междоусобицы, когда, наконец, гражданские и социальные эти распри оборачиваются непримиримым противостоянием всех против всех и каждого против каждого. Во что подобная ситуация может вылиться в самом ближайшем обозримом будущем, об этом мне не хочется даже думать.
    Я готов согласиться с теми, кто утверждает: наша страна — это империя, правда, империя особого, идеологического типа, где имперский народ не пользуется никакими политическими или социальными привилегиями перед другими населяющими ее народами. Скорее — наоборот.
    Но можно ли назвать империей Чехословакию с ее «нежной революцией», где с зеркальной адекватностью отражаются все происходящие у нас процессы и которая с еще большей, чем у нас, стремительностью разваливается на глазах У всех?
    Можно ли также назвать империей Югославию? Едва ли. А между тем национальная рознь в этой стране приобрела не меньший, чем в СССР, накал, в результате чего Балканы вновь, после недолгого исторического перерыва, превращаются в пороховую бочку Европы, а гражданская война уже бушует на границах Италии.
    Я готов согласиться с тем, что трагические эти процессы являются следствием порочной национальной политики тоталитарных режимов, но тогда давайте зададимся вопросом: какими мотивами руководствуются сепаратисты самых что ни на есть демократических стран, устилая безвинными жертвами свой героический путь к столь желанному для них суверенитету — в Испании басков, на французской Корсике, в английской Ирландии и прочее, и прочее, и прочее?
    Я готов не только согласиться, но и всячески содействовать независимости любого, даже самого немногочисленного народа, но только в том случае, если ее — этой независимости — добиваются законными, сугубо демократическими средствами.
    Если же это происходит за счет чуждой, да к тому же еще и чаще всего ни в чем не повинной крови, то я вправе назвать такое явление обыкновенным фашизмом, моральным и нравственным СПИДом нашего времени, подлинной чумой XX века.
    Поэтому я убежден, что выход у нас один-единственный: диалог, как бы мучительно труден он ни был. Другого глобуса, увы, нам уже никто не предложит и мы обречены жить рядом друг с другом. В этом фатальном соседстве мы вынуждены или договориться в конце концов, или перегрызть друг другу глотки. Так что выбор у нас невелик. И от того, что восторжествует у нас — разум или эмоции, — зависит, выживем ли мы на этой земле вообще.
    К сожалению, я никак не могу причислить себя к большим оптимистам. Я почему-то считаю, что мы уже сели в поезд, который везет нас в наше завтрашнее Сараево, но, может быть, мы еще способны если не остановить этот безнадежный состав, то хотя бы перевести стрелки, чтобы выкатиться на спасительную железнодорожную «горку», откуда мы смогли бы вернуться в исходное положение, и попробовать двинуться в более благоприятном направлении. Может быть, это уже невозможно, но давайте все же попытаемся. Царствие Божие, как известно, усилием берется.
    Я убежден, что в ситуации, которая сложилась в стране сейчас, пора отказаться от извечного русского вопроса «Кто виноват?», ибо поиски виновных в случившемся с нами в настоящее время лишь усугубляют эмоциональную напряженность в обществе, накаляя социальные, политические и национальные страсти.
    На мой взгляд, отныне актуальным становится другой (и тоже типично русский) вопрос: «Что делать?» Если в ближайшем обозримом будущем мы не найдем на него ответа, то не только Россия, но и весь посткоммунистический мир сделается, выражаясь языком космологии, огромной черной дырой, которая наподобие гигантского пылесоса постепенно всосет в себя и всю западную цивилизацию.
    Итак: что делать?
    И этот вопрос теперь жизненно важен не только для нас, но и для Запада.
1991

Путч или репетиция?

    Государственный переворот правого толка в Советском Союзе провалился. В связи с этим мне остается поздравить как себя, так и своих соотечественников.
    Но по мере отдаления от этого воодушевляющего события, сквозь редеющий туман первоначальной эйфории начинают все определеннее выявляться многие недоумения и вопросы по поводу всего случившегося.
    Чем, к примеру, объяснить тот очевидный факт, что, решившись на такую крайнюю меру, как арест главы государства, заговорщики пальцем не тронули своих злейших врагов в лице того же Бориса Ельцина или Александра Яковлева и Эдуарда Шеварднадзе? Прежде чем хотя бы попытаться это сделать, они почему-то во всеуслышание объявили о своих намерениях и лишь затем, вопреки элементарным сценариям акций такого рода, прибегли к помощи армии. Неужели непосредственный участник ликвидации законного правительства в Венгрии 1956 года, профессиональный разведчик Владимир Крючков вдруг забыл об азбучной технике государственных переворотов? Мог бы в таком случае попросить совета у любого лейтенанта из собственного ведомства.
    Я обратил бы также внимание заинтересованного читателя и на странности реакции западных правительств: от осторожного осуждения, которое при желании можно было бы истолковать и как косвенную поддержку, до прямых призывов к устранению новоявленной хунты.
    И все это с промежутком всего в несколько часов. В чем дело? Была получена какая-то принципиально новая информация? Какая? От кого?
    Подобные вопросы можно задавать и задавать.
    Нельзя не обратить внимание и на то настораживающее обстоятельство, что страна (за исключением части шахтеров!) практически не откликнулась на призыв Ельцина к всеобщей забастовке. Да что там страна! Вяло откликнулась на его призыв даже собственная российская столица — Москва. Дело Свободы защищало лишь политически активное меньшинство. Причем, в основном состоявшее из молодежи. По самым оптимистическим подсчетам, вокруг Белого дома сгруппировалось около ста тысяч человек. Это из более чем восьми миллионов москвичей!
    Обо всем этом, на мой взгляд, победителям не следовало бы забывать, чтобы не быть застигнутым врасплох очередной и уже более успешной попыткой подобного рода. За примерами тому в новейшей истории далеко ходить не приходится: вспомните хотя бы похожий сценарий военного переворота 1974 года в Португалии. Правда, под обратным политическим знаком.
    Тем более, что какого-либо существенного улучшения экономической ситуации в стране не предвидится. Во всяком случае в ближайшем обозримом будущем. Скорее наоборот, ситуация эта уже к концу года явно резко ухудшится. Использование для ее улучшения стратегических резервов и даже срочная помощь Запада способны только оттянуть агонию старой экономики. Выход из кризиса при самых оптимальных условиях видится мне лишь в достаточно отдаленной перспективе. Кроме банальной ежедневной работы до седьмого пота нас ничто не спасет.
    К тому же, признав неотъемлемое право сопредельных республик на независимость, Борису Ельцину и его окружению рискованно тешить себя надеждой, что процесс распада этим и ограничится. Процесс этот становится поистине радиоактивным, уже сегодня захватывая собой все новые и новые районы страны: от национальных образований и автономий внутри Российской Федерации до ее собственных территорий. Об отделении заговорили Сибирь, Дальний Восток, Сахалин. Так что речь сегодня идет уже не о потере статуса Великой державы, но и государственного статуса России вообще. Если же учесть тот факт, что при этом новые образования требуют дележа не только географических пространств, но и ядерного оружия, то нетрудно представить себе, каким смертельным хаосом может обернуться для всего мира сегодняшняя ситуация в Советском Союзе. Коротко выражаясь, вчерашние проблемы Горбачева — это завтрашние проблемы Ельцина. Подогревая сепаратизм в пост-тоталитарном мире, Западу не следовало бы забывать и об этом.
    Если, не дай Бог, события начнут развиваться по предложенной мною схеме, то завтра те же люди (а скорее всего, в еще большем количестве!) ринутся на тот же Белый дом с портретами участников сегодняшней хунты в руках.
    Учитывая такой вариант, не следовало бы сегодня и подогревать истерию вокруг процесса над путчистами, чтобы не сделать их завтрашними святыми. В этом смысле неплохо было бы использовать опыт Польши, где их куда более успешных собратьев во главе с Ярузельским просто отправили в политическое и гражданское небытие. Высмеять и предать забвению — это больше, чем убить.
    А то ведь становится действительно страшно за судьбу Свободы в будущей России, когда новоявленный министр обороны этой страны генерал-полковник Кобец открыто заявляет, что принял свой пост с условием, что ему позволят лично командовать расстрелом заговорщиков. Каков демократический генерал, готовый лично стать палачом! Трудно сказать, как оценят фицерскую честь министра его нынешние подчиненные, если, разумеется, у них вообще существует понятие об офицерской чести. К тому же, уверяю вас, если этот славный воин готов сегодня с такой легкостью «шлепнуть» своих вчерашних начальников, то, изменись ситуация, он с еще большей легкостью отправит к праотцам сегодняшних. Борису Ельцину, с его весьма горьким политическим опытом, не стоит строить по этому поводу излишних иллюзий.
    Прошу также заметить, что трехзвездочный демократ публично предрешает приговор над еще не осужденными людьми. О каком же тут правовом государстве, о какой демократии может идти речь! Только карикатурно повторяем сценарии 37-го года!
    Еще более настораживает бредовое заявление того же генерала о возможности использования заговорщиками ядерного оружия: с чего это ему так не терпится форсировать события, чтобы привести их к желанному для себя концу?
    Не вызывает у меня особого восторга и запрет правых средств массовой информации. На мой взгляд, их необходимо лишить привилегий в снабжении бумагой, в подписке, рекламе, распространении, после чего, я убежден, они отомрут естественной смертью. Политическая цензура или месть, учит история, не лучшее начало для демократии. Недавний польский опыт мог бы пригодиться нам и здесь.
    Последние события в Советском Союзе наглядно продемонстрировали, что процесс демократизации в странах бывшего «социалистического лагеря» находится под постоянной угрозой насильственного прекращения.
    Они — эти события — говорят также и о том, что пост-тоталитарные общества, а советское общество в особенности, до сих пор еще не претерпели по-настоящему системных, сущностных изменений, которые бы раз и навсегда исключили всякую возможность возвращения к прошлому. Не произошло, видимо, этих изменений и в самом Горбачеве даже после всего случившегося, о чем свидетельствует его первая после освобождения пресс-конференция в Москве.
    Мне хотелось бы заключить свои короткие заметки по поводу последних событий у нас в стране поучительными словами, завещанными человечеству великим Джефферсоном:
    — Вечная бдительность — залог Свободы!
1991

Возвращение бумеранга

    Чем большее расстояние отделяет нас от августовских событий, тем тревожнее и неуютней становится у меня на душе. Снова и снова прокручиваю я в памяти первый день путча.
    Пресс-конференция заговорщиков: за столом перед журналистами, тесно сгрудившись, восседает далеко не великолепная семерка испуганных собственной смелостью личностей пенсионного возраста. У главного закоперщика панически трясутся руки, а соратники его по очереди клянутся в любви и уважении к свергнутому вождю и преданности идеям перестройки, ускорения и свободного рынка.
    В те же самые часы их злейшие враги абсолютно беспрепятственно устраивают в самом центре Москвы многолюдные митинги, где на чем свет клянут новоявленное правительство, и строят баррикады вокруг Белого дома, а сама девятимиллионная столица в целом продолжает жить своей повседневной жизнью.
    Первый звонок из Москвы. Лихорадочно хватаю трубку в ожидании всего самого худшего. Увы, московский издатель «Континента» интересуется техническими деталями выпуска очередного номера. Перестаю что-либо понимать: какой «Континент», какие издания? В стране правый переворот, демократическая печать запрещена, танки движутся к центру города. На другой стороне провода абсолютное спокойствие: «Это не имеет значения, мы продолжаем».
    В поисках более полной информации звоню в «Комсомолку». Мой собеседник весело посмеивается: «Ничего страшного, все равно будем выходить!».
    На другой день ближе к ночи набираю номер своего старого друга, активного члена Межрегиональной группы. Выясняется, он бодрствует в Белом доме. Отвечает жена: «Они разбегаются, мы победили!».
    Дальше — больше. Через день или два пресс-центр КГБ заявляет, что его работники узнали о перевороте из утренних радиосообщений. Здесь остается только бессильно развести руками: армия, судя по ее растерянности, не знала, куда ее направляют, милиция бережно охраняла протестующих демонстрантов, бойцы невидимого фронта сладко почивали. Тогда, спрашивается, какими силами намеревались заговорщики осуществить свои замыслы и повернуть историю вспять? Своими настольными папками, что ли?
    Господи, как это все-таки похоже на бездарно срепетированный балаган!
    Тем не менее, по мере удаления от событий ситуация задним числом начинает все более драматизироваться. Оказывается, по свидетельству нового министра обороны РСФСР, путчисты рвались к ядерному оружию и только беззаветное мужество моего однофамильца генерала Максимова спасло всех нас от глобальной беды. Хотелось бы, чтобы этот министр разъяснил бы еще изумленному человечеству, кого они собирались бомбить: Америку, Китай или защитников Белого дома? Что за чушь и на каких идиотов это рассчитано?
    И вот наконец прозвучало то коренное, основополагающее слово, которого после всего предыдущего и следовало ожидать: «Измена». Участников заговора привлекают к ответственности по расстрельной шестьдесят четвертой статье Уголовного кодекса РСФСР.
    Стоп. Мы это уже проходили. В одна тысяча девятьсот тридцать седьмом, а также и ранее и позднее. И людей моего поколения на этой кровавой мякине уже не проведешь, ибо «измена родине» предполагает врага, в интересах которого эту самую измену совершают. Юристы и следователи тех яростных, но далеко не прекрасных лет вроде Крыленко и Вышинского не утруждали себя долгими поисками такового. К их услугам был весь список иностранных разведок от японской до перуанской включительно. Хочу надеяться, что нынешние апологеты правового государства среди наших профессиональных служителей юстиции не задержатся с соответствующими доказательствами. И вообще, что это у нас за правосудие такое, которое постоянно мечется от обвинительного уклона в оправдательный и обратно? Страшно жить в стране, где судебные решения зависят от очередной газетной кампании!
    В противном случае квалификация попытки государственного переворота как измены родине окажется абсолютно несостоятельной. Здесь, к примеру, вполне резонно допустить, что, решившись на антиконституционное действие, заговорщики просто по-своему истолковывали интересы этой самой родины. Победителям не следовало бы забывать, что по недавним опросам общественного мнения, проведенным уже по следам путча, 40 процентов опрошенных высказали его инициаторам полную поддержку. Уверен, что в случае успеха заговора таковых оказалось бы в два раза больше. Сейчас бы самое время не разжигать в массах низменные страсти, а посильно разъяснить этим самым сорока процентам обманутых гибельность для страны избранного заговорщиками пути. Только до этого ли нашим воителям за демократию и права человека, когда появилась сладостная возможность безнаказанно побесчинствовать: сарынь на кичку!
    Не следовало бы победителям забывать и о том, что значительное большинство из них делит с побежденными ответственность за соучастие в строительстве в нашей стране величественного здания «реального социализма». Например, в высшей степени уважаемый мной Руслан Хасбулатов догадался расстаться с родной партией лишь спустя несколько дней после подавления путча.
    Если принять сегодняшнюю точку зрения победителей на происшедшее, то все жертвы застойных лет — отсидевшие и еще сидящие, близкие убитых и недоживших, изгнанные из страны и оклеветанные — также вправе предъявить им обвинение в измене родине.
    Только Боже нас избави от такого сведения счетов! Я лишь радуюсь, что вчерашние представители партийной и советской номенклатуры нашли в себе духовное мужество переосмыслить свою судьбу и пойти навстречу своему народу. Я желаю им на этом обновляющем пути всего самого наилучшего.
    Каюсь, я сам «иудейска страха ради» и ради хлеба насущного порою лукавил на бумаге, хотя никогда и ни от кого не скрывал своего негативного отношения к коммунистической идеологии. Это могут подтвердить все мои многолетние друзья от Булата Окуджавы и Юлиуса Эдлиса до Юрия Карякина и Фазиля Искандера включительно. Но тем не менее я никогда не жаждал ни крови, ни мщения по отношению к ее носителям. Признание ими своих заблуждений для меня вполне достаточная моральная компенсация.
    Поэтому мне непонятна та радикальная мстительность, которую проявляют сегодня иные нынешние прогрессисты, еще вчера осыпанные всеми мыслимыми милостями и наградами времен застоя. С какой это стати, по какому праву любимец всех современных ему вождей Евгений Евтушенко, чуть не до последнего дня похвалявшийся своей личной дружбой с латиноамериканской Ниной Андреевой — Фиделем Кастро и юдофобствующей марксисткой Ванессой Редгрейв, превращается сегодня в эдакого отечественного Маккарти и устраивает охоту за ведьмами в Союзе писателей? С какой это стати также другой писатель, которого я очень высоко ценю, как прозаика, проживший одну из самых благополучнейших жизней в советской литературе, вдруг призывает народ выращивать пеньку, чтобы вить из них веревки для коммунистов? Неужели им, этим мастерам слова, невдомек, что кроме этической недопустимости для писателя подобной позиции это еще и эстетически пошло?
    К тому же, мыслимо ли было, например, чтобы Виктор Гюго, возвратившийся из почти двадцатилетней ссылки, где он пробыл по милости путчиста Наполеона Третьего, стал сводить счеты с братьями Гонкур, которые все эти годы процветали при императорском дворе? Мыслимо ли было, чтобы участник французского Сопротивления Андре Мальро мстил Франсуа Мориаку, занимавшему в оккупированной Франции весьма сомнительную позицию (даже такой активный коллобарант, как Селин, отделался всего лишь ссылкой в соседнюю Бельгию, где и умер)? Мыслимо ли, чтобы изгнанник Милош требовал к ответу конформиста Ивашкевича?
    Утверждаю: немыслимо! А у нас наши борцы за свободу и демократию от литературы, едва прорвавшись к власти, спешат опечатать Союз писателей — своих оппонентов. Господи, да когда же мы все-таки повзрослеем?
    Кстати сказать, также пошло и присваивать звание Героев Советского Союза погибшим у Белого дома юношам. К тому же нелепо: Союза практически не существует, а герои множатся. Вспомним-ка лучше мудрые слова Томаса Манна: «Несчастна страна, которая нуждается в героях!» Неужели окружающие Бориса Ельцина интеллектуалы не могли или не захотели указать ему на оскорбительную для погибших фальшь этой акции?
    Мне легче было бы понять все эти эксцессы и недоразумения, если бы мы оказались первыми в процессе освобождения от тоталитаризма — первопроходчикам простительны ошибки, они идут вслепую. Но за последние годы бархатные революции прокатились по странам всего так называемого социалистического лагеря. Почему мы не хотим учитывать уже освоенный ими опыт?
    Там тоже привлекают к ответственности путчистов, но только за конкретные преступления: уголовно наказуемые приказы, коррупцию, геноцид против собственного народа.
    Ярузельский, глава государства и партии Польши в одном лице, совершил государственный переворот в полном смысле этого слова, причем не только в своих собственных интересах, но и в интересах иностранной державы, то есть Советского Союза; пересажал всю оппозицию, закрыл все оппозиционные издания, пролил немало крови, достаточно вспомнить хотя бы зверское убийство отца Попелушко. Доживает он свой век в самом центре Варшавы, а его партийные единомышленники не только живы-здоровы, не только сохранили за собой собственные средства массовой информации, но и несколько дней назад едва не свалили в парламенте правительство Белецкого.
    Его чехословацкий союзник Густав Гусак, совершивший государственный переворот с помощью оккупационных войск (вот уж действительно измена родине в чистом виде!), отправлен на пенсию. Из его соратников к судебной ответственности привлечен лишь Первый секретарь Пражского горкома партии за конкретный приказ стрелять в демонстрантов. Представители партии заседают в парламенте, партия продолжает контролировать свои органы массовой информации и даже после всего случившегося набирает на выборах 11 процентов голосов. Кстати, это более миллиона избирателей.
    Тодора Живкова, верой и правдой служившего иностранному государству, благословившему покушение на Папу Римского и убийство бежавшего из страны писателя Георгия Маркова, привлекают (правда, все еще никак не привлекут!) к суду за коррупцию.
    Эрика Хоннекера требуют к ответу лишь за конкретный приказ стрелять в бегущих на Запад соотечественников и (хотя и гипотетично) тоже по обвинению в коррупции.
    Зато стукачей своих открыто засвечивают. Не преследуют, не наказывают, а только перекрывают им доступ к власти.
    А у нас все наоборот: своих вчерашних единомышленников готовы засудить вплоть до казни, а вот стукачей не замай. Пригодятся. Это, по словам уважаемого мною Вадима Бакатина, может внести раскол в наше общество. Неужто Вадим Бакатин не замечает, что оно давно уже расколото, и теперь, судя по всему, навсегда?
    Но еще горше, что мы снова и снова карикатурно повторяем свою собственную историю эпохи Февраля и его последствий. Перечитываю сейчас «Окаянные дни» Бунина и только болезненно поражаюсь: как похоже! Политики и интеллектуалы, кричащие только об опасности справа. Помним, проходили. Керенский и левая русская интеллигенция тоже кричала, а выпихнули ее с исторической сцены слева. Уже в старости в эмиграции незабвенный Александр Федорович в ответ на вопрос, что бы он делал в России в случае возвращения Февральской ситуации, печально обронил: «Боролся бы с керенщиной!» Хорошо, что догадался, правда, слишком поздно.
    Как это ни сожалительно отметить, но, увы, до сих пор фашизм приходил в мир только слева, а конкретнее — из недр итальянской социалистической партии. Справа до сих пор приходили сюда только авторитарные режимы, что, впрочем, тоже не Бог весть какое благо для человечества.
    Военные из обойденных чинами, спешащие наверстать упущенное под теплым крылом победителей. (Не успел новый министр обороны СССР занять освободившееся кресло, как тут же, чуть не на другой день обзавелся маршальскими погонами: раньше я почему-то думал, что воинские звания присваиваются за профессиональные заслуги. Оказывается, это вовсе не обязательно, можно и за одну лишь лояльность. Правда, прецедент, хотя и невеселый, уже был — маршалы Москаленко и Батицкий.) Этот же министр обещает стране и восьмидесятипроцентное обновление командного состава советской армии. И это, к сожалению, мы опять-таки проходили: один усатый господин в свое время уже проделал такую операцию, до сих пор расхлебываем.
    А еще левее — недавние витии коммунальных кухонь, открыто призывающие нынче к вооруженному восстанию.
    В то же самое время хлеб не убран, промышленность останавливается, инфляция, по утверждению Председателя Государственного банка СССР, достигнет к концу года 1000 (тысячи!) процентов. И любимая Борисом Николаевичем радиостанция «Свобода», посодействовав ему в разводе с сопредельными республиками, вплотную занялась разделом Российской Федерации. Так что не придется ли ему в ближайшем обозримом будущем оказаться Президентом Московской области? Впрочем, говорят, Октябрьский район города Москвы тоже хлопочет о независимости. Как говорится, ждите писем.

    Учитывая все это, диву даешься, как европейски одетые и упитанные мужчины и принаряженные, словно на вечерний прием, женщины из числа народных избранников целыми днями горячо и заинтересованно обсуждают, кто где был в ночь переворота.
    Да оглянитесь же наконец вокруг себя, милые, какое тысячелетие на дворе, под вами же земля горит!
    Мне непременно скажут: какое моральное и гражданское право имею я столь вызывающе судить о положении в стране, сидя в безопасном далеке, под защитой западной демократии?
    Смею утверждать, что у меня есть такое право. И не только право соотечественника, болеющего за судьбу родной страны. В моей жизни был свой Белый дом, рядом с которым я что-то не видел почти никого из нынешних апологетов демократии. Они сидели в это время в различных номенклатурных кабинетах и втихомолку и вслух издевались над нашей политической наивностью. Этим домом была для меня в те годы квартира Андрея Сахарова. (За подтверждением прошу обратиться или к мемуарам самого Андрея Дмитриевича, или к его вдове Елене Боннэр.) Была и своя решающая ночь, когда арестовывали Александра Солженицына и все мы, входившие в те времена в его идейное окружение, ждали самого худшего, но, тем не менее, собравшись наутро на сахаровской кухне, подписали требование к правительству освободить писателя и опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ». Нас оказалось всего девять человек. Где они пропадали тогда, эти десятки, сотни тысяч яростных антикоммунистов, заполоняющие сегодня городские площади с самыми вызывающими лозунгами? Я не говорю о молодежи, я говорю о людях своего поколения.
    В связи с этим вспоминаю я и написанное мною Обращение к мировой общественности с предложением выдвинуть Сахарова на Нобелевскую премию Мира. Немалому числу «прорабов перестройки» мог бы я сегодня напомнить о своих звонках к ним по этому поводу! Увы, согласились подписать документ вместе с вашим покорным слугой лишь Игорь Щафаревич (кстати сказать, далеко не пылкий поклонник Сахарова) и Александр Галич. Почти одновременно с нами отдельное письмо на ту же тему опубликовал на Западе Александр Солженицын (тоже не из числа сахаровских единомышленников).
    Исходя из этого, я считаю себя вправе предупредить всех, кто сегодня требует мщения и крови (министр обороны РСФСР генерал-полковник Кобец, а может быть, нынче уже и маршал, требует ее в самом буквальном смысле слова), что если вы запустите этот карательный перпетуум-мобиле, то завтра окажетесь там же, где сидят сейчас ее первые клиенты. В таком случае, когда придет ваша очередь, не кричите перед закланием, что вас обманули. Нет, вы хотели быть обманутыми и пенять вам будет не на кого, только на самих себя.
    Закончу предупреждением из «Гамлета» в переводе Бориса Пастернака:
    Из жалости я должен быть суровым.
    Несчастья начались — готовьтесь к новым.
    Увы!
1991

Демократия по-грузински

    Сначала я позволю себе привести две цитаты:
    «Грузинский язык — Лазарь всех языков. Это — первейший, главный язык, так же как Лазарь-Иоанн был главным апостолом Иисуса Христа».
    «Грузинский язык, грузинский род, прославленный и благословленный именем Господним, Лазарь среди языков, после 4 дней (четырех тысячелетий) смерти, унижения и смирения должен выполнить неслыханное свидетельствование Христа, — он восстанет в будущем, возвратит себе универсальную позицию духовного пастыря человечества (выделено мною. — В. М.), а во Второе пришествие Христа станет разоблачителем (судией) греховного человечества, чем выполнит миссию Христа — Михаила и Святого Духа Гавриила».
    «Миссия грузинского языка, грузинского рода — та же, что и миссия Святого Духа, то есть при помощи грузинского рода Святой Дух осуществит свою миссию, когда будет судить человечество во время Второго пришествия».
    Хватит? Или еще? И это не разгоряченный бред религиозного фанатика, это — научные изыскания нынешнего Президента Грузинской Республики Звиада Гамсахурдиа. Источники: «Духовная миссия Грузии». Тбилиси. 1990. Журнал «Цискари» № 3. 1987 год. С. 138.
    А вот вам реальное воплощение этих теоретических изысканий нашего государственного мужа:
    «Уполномочен заявить, что Грузинское телевидение подчиняется Верховному Совету республики и проводит избранный им стратегический курс. Поскольку позиции Верховного Совета и Национального конгресса (то есть оппозиции. — В. М.) в оценке политической ситуации радикально различаются, объявляю запрет на освещение в телевидении заявлений и обращений Национального конгресса».
    Это уже из политической сокровищницы новоявленного Президента.
    Если же добавить к этому, что политических заключенных в нынешней демократической Грузии стало значительно больше, чем при тоталитарном режиме, а все решения в Верховном Совете этой республики принимаются единогласно (это при наличии в нем довольно весомой группы депутатов-коммунистов), а все оппозиционные средства массовой информации разогнаны (к примеру, русскоязычная газета «Молодежь Грузии») или запрещены, то нетрудно представить.
    Что же в конце концов возникает здесь (если уже не возникло!) на развалинах посткоммунистической эпохи.
    И если бы это касалось одной только Грузии, это можно было бы отнести за счет ее восточного своеобразия! К сожалению, в большинстве бывших советских республик, заявляющих сегодня свое право на независимость, прослеживается та же самая угрожающая тенденция.
    В той же европейской Литве оппозиция практически не имеет ни малейшей возможности публично пропагандировать свои взгляды. Бывший премьер республики Прунскене, посмевшая иметь суждения, не совпадающие с политикой Председателя Верховного Совета Ландсбергиса, вынуждена искать трибуну для высказываний где угодно, кроме Литвы, а мнения представителей национальных меньшинств, проживающих на территории республики, в частности, польского, вообще не принимаются во внимание.
    К тому же, как это ни печально, литовские демократы и борцы за независимость с завидной трогательностью продолжают в своей повседневной практике культивировать застойные традиции своих тоталитарных предшественников.
    Не успел, к примеру, Ландсбергис, скромный в недавнем прошлом преподаватель вильнюсской консерватории, пробыть у власти чуть более года, как он спешит осчастливить эмансипированных подданных увесистым томом своих речей и докладов, желая, видимо, увековечить собственную особу в истории национальной политической мысли. Даже проклятый нынче всеми Сталин в первые годы своей диктатуры не мог позволить себе такой роскоши.
    Нетрудно вообразить, во что выльется культ Ландсбергиса, если, не дай Бог, он, наподобие «вождя всех народов», пробудет на своем посту более тридцати лет!
    В Молдавии дело обстоит еще хуже. Заклинания о «Великой Румынии» давно сделались здесь общим местом национальной публицистики. В тотальной войне против любого инакомыслия средствами не стесняются. Председатель Верховного Совета Гагаузской республики, входящей в состав Молдавии, сидит в тюрьме без всякой надежды на освобождение, а призывавшую к межнациональному примирению молодежную газету просто-напросто сжигают.
    Если же добавить ко всему этому кровавые распри между Арменией и Азербайджаном, Киргизией и Узбекистаном, проблемы месхов, немцев Поволжья, русских беженцев из республик, то картина вырисовывается, прямо скажем, малоутешительная, а говоря откровенно — апокалиптическая.
    Учитывая при этом, что уже раздаются голоса, призывающие к дележу ядерного оружия между всеми включенными когда-либо в советскую империю национальностями, нетрудно уже сейчас смоделировать, каким образом и для каких целей оно — это оружие — может быть использовано нынешними борцами за демократию и независимость от всех и от всего. И в первую очередь, от всякой ответственности.
    Поэтому, наблюдая сегодня за процессами демократического и национального освобождения в Советском Союзе, я с чувством глубочайшей горечи спрашиваю себя:
    — Если это демократия, то что же тогда фашизм?
1991

Что с нами происходит?

    Не так давно мне довелось прочитать в «Советской культуре» взволнованную и в высшей степени профессиональную статью о трагической кончине замечательной русской актрисы Георгиевской. Вместе с автором я искренне содрогнулся ее участью и так же искренне возмущался окружавшим ее до самой кончины общественным равнодушием. Но тем не менее с выводами статьи, определявшими причины такого опустошающего равнодушия, мне все же согласиться трудно.
    Впрочем, выводы эти сделались сегодня в средствах массовой информации, а также в литературе, театре и кино основополагающими и сводятся они к замечательной в нравственном смысле, но далекой от подлинной истины схеме: семьдесят с лишним лет исторического забытья, идеологической обработки, коллективной взаимозависимости превратили наш народ в сборище духовных монстров и моральных калек.
    Разумеется, здесь едва ли позволительно сбросить со счета все перечисленные выше факторы. Тоталитарное наследие долго еще будет сказываться на модели нашего общественного бытия и в нашей общей психологии. Но объяснить этими факторами любое негативное явление советской повседневности было бы крайне наивным и к тому же сущностно опасным упрощением.
    Вот уже почти двадцать лет я живу на свободном, демократическом Западе и, увы, ежедневно, повторяю, ежедневно сталкиваюсь с теми же самыми негативными явлениями, а зачастую и с еще более удручающими. Оказывается, так называемое цивилизованное общество, никогда не переживавшее тоталитарного опыта, страдает теми же самыми пороками, той же самой нравственной деформацией, что и мы, грешные.
    Прекрасно понимаю: своим непрошенным вторжением в эту область я, выражаясь по Окуджаве, подпорчу весь уют, или, вернее, душевный комфорт немалому числу отечественных публицистов, зарабатывающих нынче хлеб на проблемах нравственности и морали, но все же во имя той же объективной истины позволю задать им, и себе в том числе, несколько наводящих вопросов:
    Почему, к примеру, по каким наследственным причинам актриса, с куда более известным, чем у несчастной Георгиевской, именем, умирает в самой свободной стране Западного полушария практически в том же положении — в полной нищете, брошенная и забытая даже самыми близкими людьми, включая одного из ее мужей — великого драматурга современности? И если бы не второй (хотя, может быть, и третий) муж — спортсмен, оплативший счета, ее не на что было бы похоронить. Я говорю о Мерилин Монро.
    Почему также благословенная и благополучнейшая Америка до сих пор (кажется, сейчас только мы начинаем в этом смысле обгонять ее!) прочно занимает первое место в мире по преступности, СПИДу, детским самоубийствам, банковским и промышленным аферам? Неужто от избытка свободы? Если это так, тогда нам нечего жаловаться на наше собственное одичание: за свободу надо платить.
    Почему и ее соперница по материальному благополучию — Земля Обетованная Швеция — тоже неизменно удерживает первенство в Западной Европе по самоубийствам и алкоголизму? С чего бы это, какой генетической катастрофой это можно объяснить?
    Каким тоталитарным наследием можно объяснить длящуюся вот уже несколько десятков лет кровавую гражданскую бойню в Северной Ирландии, где «тупоконечники»-католики никак не могут поделить свои религиозные цацки с «остроконечниками»-протестантами? Только что вот британского министра укокошили, да и Кабинет в полном составе уцелел недавно лишь чудом. Согласитесь, у нас хоть до этого дело пока не дошло.
    Какое историческое забытье или идеологическая обработка толкает великое множество людей всех цветов кожи, национальностей, вероисповеданий во всем мире совершать ежедневно самые чудовищные преступления? Беру, к примеру, наугад сообщения из нескольких номеров «Нового русского слова» — газеты, более семидесяти лет выходящей в Нью-Йорке:
    1. Пьяный мерзавец прямо у автодорожной магистрали, на глазах у водителей и пассажиров целой колонны машин насилует трехлетнюю девочку — дочь своей сестры, и лишь у двух, повторяю, двух смельчаков из по меньшей мере сотни зрителей хватает мужества попытаться прекратить это гнусное позорище.
    2. Белый изувер признается в полиции в зверском убийстве и расчленении полутора десятков человек, просто так, потехи ради. Причем трупы он расчленял и хранил в собственной комнате, где продолжал жить как ни в чем не бывало.
    3. Легислатура штата Нью-Йорк запрещает преследование полицейских за употребление ими наркотиков (и это на фоне почти истерической кампании по борьбе с наркобизнесом). Могу себе представить, если бы подобное решение вынес Моссовет! Сколько бы шуму поднялось на весь мир по поводу тоталитарности русской психологии! А тут хоть бы что: свобода!
    4. В течение чуть не пятнадцати лет в детском учреждении для ребят из привилегированных семей воспитатели во главе с хозяйкой растлевали воспитанников от двух до четырнадцати лет, снимали свои безобразия на пленку и сбывали ее в порнобизнес. Куда уж там нашим сановным развратникам вроде Берии или Кунаева! Но что еще любопытнее, дети, становясь впоследствии взрослыми, даже не пытались жаловаться на своих бывших воспитателей, настолько укоренен оказался в них страх перед последними, а ведь они выросли свободными в свободной стране.
    5. Еврейская община Нью-Йорка жалуется на индифферентность властей по отношению к погромам еврейских магазинов и осквернению синагог. Разумеется, с погромом в ЦДЛ таких пустяков даже сравнивать нельзя!
    6. Дочь и внучка в Америке душат своих стариков одним и тем же полотенцем, по очереди, на глазах друг друга, чтобы сэкономить на их содержании. Медицинские сестры в Австрии разными способами умерщвляют престарелых пациентов в госпитале, дабы те не надоедали им на дежурствах. Крупные испанские маслобойщики поставляют европейским клиентам отравленное ради наживы оливковое масло, а их австрийские коллеги-виноделы то же самое проделывают с вином (это к вопросу о стерильной щепетильности свободного рынка на Западе). Результат: около двух десятков трупов. Взяточники-конгрессмены и сенаторы спокойно разгуливают на свободе, под защитой парламентской неприкосновенности. Шестьдесят процентов черных детей в Америке не знают своих отцов.
    Примеры эти можно множить буквально до бесконечности.
    Еще раз подчеркиваю, подобные вещи не только в США, но и во всех странах Западного полушария — ежедневная реальность. И, уверяю вас, общественность и пресса относятся здесь к таким явлениям гораздо равнодушнее, чем в СССР. На Западе любая информация о них лишена какого-либо морального пафоса, об этом сообщают только как о факте повседневной жизни, не более того.
    Мы дорого заплатили за свои многолетние просоветские иллюзии: нигде не живется так хорошо, как у нас. Стоит ли нам после этого впадать в иллюзии прямо противоположные: везде хорошо, где нас нет. В своем благородном порыве переосмыслить прошлое мы зачастую теряем чувство реальности и меры. Ничем иным я не могу, например, объяснить восторги некоторых публицистов по адресу тоталитарного Китая, где по сей день для подавляющей части населения две чашки риса в день считается хорошим достатком, а торговля детьми и женщинами — рядовым промыслом, или демократической Индии, где идет перманентная гражданская война, где в день каждых выборов гибнут тысячи людей, где «неприкасаемые», составляющие более половины населения, не могут занимать никаких официальных должностей и где страной практически беспрерывно правит одна и та же семейная олигархия Ганди, три представителя которой уже умерли не своей смертью.
    Кто-то недавно с горечью заметил, что мы живем в уголовной стране. Увы, мы живем в уголовном мире. Разница только в степени уголовности, не более того. И коли уж спрашивать, что с нами происходит, то спрашивать следует не у одной лишь советской аудитории, а у аудитории глобальной. Что происходит с современным человеком вообще? А то ведь, восхищаясь роскошными витринами чужих магазинов, мы можем просмотреть что-то куда более существенное и даже судьбоносное.
    Поэтому пора бы нам всем, наконец, понять, что в нашем не лучшем из миров нет выбора между плохим и хорошим, а есть выбор между плохим и еще более худшим. И лишь в этом смысле западная цивилизация, конечно же, предпочтительнее.
    Нам также необходимо понять и принять, что, оставаясь на азиатском уровне технологии, производства и культуры труда, мы не вправе претендовать на европейский уровень жизни. Не поднявшись над этим уровнем, нам придется довольствоваться тем же, что и китайцы, — двумя чашками риса и пучком капустных листьев в день. И при этом широко улыбаться.
    Легче всего объяснить себе свои несчастья или пороки своего общества наследием тоталитарного прошлого. Гораздо труднее разглядеть их в самих себе. Но если мы не найдем отчаянного мужества это сделать, надеяться нам не на что. Нас никто не спасет.
    Меня-то лично как раз и обнадеживает то, что наша интеллигенция, в отличие от западной, так заинтересованно и остро, с очищающей душу болью реагирует на «проклятые» вопросы современной жизни. Значит, все-таки вопреки злой воле тоталитарного молоха она сохранила в себе «душу живу».
    (Если, разумеется, все эти похвальные качества не продиктованы ей лукавыми мотивами политической моды, не имеющими ничего общего ни с нравственностью, ни с моралью.)
    И в заключение пассаж из Джакомо Леопарди, процитированный Николаем Тихоновым на Первом съезде советских писателей:
    «При всяком государственном строе обман, наглость и ничтожество будут царить на земле. Свет — не что иное, как обширный заговор негодяев против честных людей. Девятнадцатый век так же не в силах изменить этот порядок вещей, возродить и возвысить человеческую природу, как девятый, десятый или какие-либо будущие века».
    Правда, затем докладчик заверил слушателей, что Советский Союз уже это все проделал, то есть и «возродил», и «возвысил», но, к сожалению, результаты этого чуда мы расхлебываем до сих пор. И, Бог весть, расхлебаем ли вообще.
    Так стоит ли нам возвышать свою душу новыми, хотя и прямо противоположными иллюзиями? Не вышли бы они — эти иллюзии — нам с вами боком. К тому же не в таком уж отдаленном будущем.
1991

В поисках потерянного рая

    К сожалению, история данного сюжета совпадает с историей человечества вообще: сколько существует человек, столько он ищет причину своих бед в ком и в чем угодно, только не в самом себе. В контексте современной России и пост-тоталитарного общества в целом этот самоубийственный поиск приобрел сегодня особенно многообещающие масштабы.
    Создается впечатление, что здесь, во вчерашнем интернациональном раю все ненавидят всех и каждый боится каждого. Схватываются в кровавых междоусобицах народы, веками жившие между собой в добром согласии; недавние конформисты, едва облегчившись от партийных билетов, на уличных митингах призывают народ к топору; бывшие мастера заплечных дел и международного шпионажа из органов госбезопасности обучают общество демократии без берегов; потомственные карбонарии путают доверчивую толпу русскими националистами, которые в свою очередь обвиняют их в жидомасонстве, а все они вместе взятые требуют крови коммунистов.
    Это массовое безумие, наподобие серной кислоты разъедающее пост-тоталитарный мир сверху донизу, создает смертоносную атмосферу, в которой делается немыслимым становление какой-либо позитивной идеи или практически перспективного действия. Жизнь общества превращается в шизофренический хаос, где растворяются, исчезают все эстетические, политические и нравственные ориентиры.
    Такова, видно, расплата за семьдесят с лишним лет идеологической наркомании, когда соблазнительные химеры возносили нас в призрачные высоты социальной гармонии, не оставлявшей нам ни места, ни времени для трезвого осмысления реальной действительности.
    Увы, на мой взгляд, мы находимся только в самом начале этой расплаты, ибо на ядовитой почве посткоммунизма в ближайшем обозримом будущем не может произрасти ничего, кроме монстрообразных политических мутантов. И вот мы уже наблюдаем, как на месте бывших тоталитарных образований, под радужным знаменем свободы и независимости возникают откровенно фашистские или полуфашистские модели: к примеру, в Грузии, где превосходство грузинской нации перед всеми другими народами открыто провозглашается самим новоявленным Президентом, а политических заключенных стало гораздо больше, чем при коммунистах или в европейской Словакии, где абсолютно официально канонизируется гитлеровский пособник Тиссе.
    И сколько подобных сюрпризов ожидает нас в процессе национального освобождения народов, порабощенных тоталитаризмом, теперь уже нетрудно предугадать. Достаточно хотя бы вспомнить недавний призыв одной демократической дамы из Армении к дележу ядерного оружия, чтобы воочию узреть зияющие высоты, уготованные всем нам на этом восхитительном пути.
    Как видите, мы готовы делить все и вся — страны, земли, границы, чужое имущество. Все, что угодно, кроме ответственности за преступления Системы, в создании и жизнедеятельности которой так или иначе соучаствовал каждый из нас. Разница здесь лишь в степени такого соучастия: одни откровенно палачествовали, другие им аплодировали, третьи трусливо отмалчивались, полагая себя при этом чуть ли не моральными подвижниками. Не называя фамилий, я имею в виду даже лучших из нас, о худших и говорить не приходится.
    Поэтому, когда мы задаем себе извечный русский вопрос «Кто виноват?», я предлагаю каждому из нас прежде всего посмотреть в зеркало.
    Только из такой посыпки следует, на мой взгляд, и ответ На другой, не менее проклятый русский вопрос: что делать?

Доживем ли до понедельника?

    Мне — человек сделавшему все от меня зависящее, чтобы Россия в конце концов освободилась от непосильного для нее имперского груза и занялась нравственным, экономическим и культурным самолечением, — казалось, надо бы только радоваться тому, что происходит сегодня в нашей стране. И я вместе со всеми искренне радовался обретению независимости бывшими республиками, входившими в состав так называемого Советского Союза. Но, увы, радость эта продержалась во мне недолго.
    Неожиданно для себя я вдруг обнаружил, что многие из тех на Западе и Востоке, кого я считал своими союзниками и единомышленниками в борьбе против тоталитарной системы, жаждут не столько суверенитета, свободы и демократии, сколько, и прежде всего, крушения России как таковой. К моему ужасу, их ничем не мотивированная, почти патологическая ненависть к этой стране, к ее народу, к ее культуре и истории постепенно становится повседневной нормой в самых влиятельных интеллектуальных и политических кругах и в самых что ни на есть либеральных средствах массовой информации.
    С недавних пор я начал коллекционировать публикации и высказывания подобного рода. Предлагаю вам из своей коллекции цитаты наугад.
    «Я желаю России краха». Это откровенничает известный грузинский правозащитник Тенгиз Гудава на страницах газеты «Новое русское слово». По иронии судьбы «крах» во всех отношениях потерпела Грузия. Вот уж воистину: не рой другому яму!
    «Россия должна быть уничтожена. Россия — утопия, страна, населенная призраками и мифами», — вторит ему другая правозащитница в сверхпрогрессивном литературном журнале «Даугава», выходящем в Риге.
    Как видите, не стесняются наши нынешние поборники прав человека почти буквально повторять фашистский бред Геббельса и Розенберга.
    А вот два пассажа из рецензии на роман, опубликованный в высшей степени демократическом еженедельнике «Панорама», выпускаемом в Лос-Анджелесе:
    «Вселенная (то есть Россия! — В. М.), в которой обитают герои… нравственно индифферентна. В ней нет никакой этической структуры. Жертва здесь так же гадка, как и палач».
    Хотелось поинтересоваться у автора, о ком это? О Сахарове, Мандельштаме, Пастернаке, Марченко, бастующих шахтерах или погибших защитниках «Белого дома» на Москве-реке?
    Но дальше еще гаже:
    «Автор соскребает хрестоматийный глянец с портретов классиков. Гоголь и Достоевский у нее — такие же негодяи и антисемиты, как и все окружающие».
    Предлагаю поаплодировать автору!
    Не отстает от заокеанских собратьев и флагман либерализма в современной России — «Независимая газета»:
    «Кто по национальности были члены восьмерки? Семь русских и будущий самоубийца Пуго — родившийся в Калинине сын латышского эмигранта, с презрением отвергнутый собственным народом и даже ставший его палачом… Так что скорее это был заговор русских националистов…»
    Хотите верьте, хотите — нет…
    В заключение не могу отказать себе в печальном удовольствии процитировать здесь ответ Збигнева Бжезинского на вопрос одного российского журналиста:
    «Я не хочу, чтобы ваша страна вообще существовала».
    Хватит? Или еще мало? Впрочем, кому мало, советую послушать радиостанцию «Свобода». К примеру, специальную программу, посвященную Сибири, передачи о Татарстане или серию «Русская идея». Весьма занимательно.
    Я уже не говорю о большевистских клише, вдруг замелькавших в последнее время на страницах печати Востока и Запада — о «России — тюрьме народов» и «русском империализме».
    Если принять это утверждение на веру, то в таком случае я вправе назвать Америку суперимпериалистическим государством, железом, кровью и подкупом утвердившим себя на никогда ранее не принадлежавшей завоевателям земле всего лишь немногим более двухсот лет назад.
    Тогда, спрашивается, почему, с какой стати можно считать американцев коренными жителями страны, а русских, осевших на берегах Волги или Байкала почти полтысячелетия тому назад, — империалистами?
    К сожалению, теперь уже не Советский Союз, а собственно Россию начинают открыто рассматривать как ничейную землю, предназначенную для глобального распределения. Дошло до того, что германское правительство всерьез обсуждает с нашими демократическими лидерами проблему государственности для немцев-колонистов, радушно принятых когда-то на российской земле.
    Я всячески приветствовал бы возвращение этих трудолюбивых и достойных людей на берега Волги. Мало того, я считаю, что Россия, как это сделала недавно Америка с этническими японцами, должна компенсировать им все потери, связанные с их принудительным выселением. Но если они вправе сегодня требовать для себя суверенитета, то, следуя международному принципу взаимности, следует признать и право этнических русских в ФРГ на свое собственное государство. К примеру, со столицей во Франкфурте-на-Майне, где расположена штаб-квартира Национально-трудового союза России. Тем более, что германское государство тоже называется федеративным.
    Если же говорить всерьез, было бы не только крайне наивным, но и опасным полагать, что какой-либо народ согласится принять по отношению к себе двойной стандарт. Согласитесь, если одна цивилизованная страна может позволить себе начать настоящую войну за острова, находящиеся за тысячи миль от нее, как это было с Фолклендами, во имя защиты интересов своих соотечественников, другая, по тем же мотивам, высаживать десанты в суверенных государствах, как это было в Гранаде и Панаме, а третья — отстаивать Карабах с оружием в руках, то почему же мы, русские, не имеем права вслух побеспокоиться о судьбе своих соотечественников, оказавшихся по милости сталинских картографов за пределами своей земли? Неужели только из-за того мы должны молчать, чтобы не прослыть империалистами и шовинистами?
    Прошу понять меня правильно, я категорически против каких-либо преимуществ для русского народа на территории Российской Федерации. Россия традиционно сочетает в себе национальную, культурную и религиозную многоукладность. Мы можем и должны найти форму общественного и государственного устройства, где каждый народ и каждая отдельная личность будут пользоваться всеми правами и возможностями для своего гармонического развития, но я столь же категорически против любого национального эгоизма внутри федерации, ставящего собственные прагматические интересы выше интересов российского общества и государства вообще.
    Вольным или невольным режиссерам разрушительного сепаратизма в современном мире следовало бы извлечь урок хотя бы из югославской трагедии, если они не хотят, чтобы уже в ближайшее время весь Евроазиатский континент превратился в одни сплошные Балканы.
    Им также следовало бы не забывать, какую цену уплатил мир за унижение немецкого народа времен Веймара: народ, загнанный в угол, становится смертельно опасным. В России плохо с продуктами питания, но там, уверяю вас, в избытке ядерное оружие. Да и без этого оружия народ в сто пятьдесят миллионов человек не позволит поставить себя на колени.
    И если человечество действительно озабочено завтрашним днем России, то ему следовало бы наконец осознать, что от этого завтрашнего дня зависит и его собственная судьба.
    Впрочем, каждый волен распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению. Самоубийцы — в том числе.

Наследие дракона

    В знаменитой пьесе российского драматурга Евгения Шварца «Дракон» герой, умирая, говорит своему победителю — славному рыцарю Ланселоту:
    — Меня утешает, что я оставляю тебе прожженные души, дырявые души, мертвые души…
    Если принять Горбачева, начавшего перестройку, за российского Ланселота — победителя тоталитаризма, — то лучшей иллюстрации к сказанному трудно подыскать.
    В течение неполных шести лет глава последраконовского государства только тем и занимался, что проводил селекции среди ближайшего окружения. По моим подсчетам, он сменил за это время не менее десяти команд, пока наконец сформировал около себя стабильную группу политических ничтожеств, совершивших попытку августовского путча против него самого.
    Увы, по тем же принципам, из того же человеческого материала, с теми же целями происходили кадровые эксперименты оппозиции. Начав отбор с прославленных деятелей науки и выдающихся мастеров культуры, Ельцин после «тихого» путча в Бресте завершил его тем, что назначил возрождать Российское государство бывшего преподавателя марксизма-ленинизма, а хозяйство — недавнего заведующего экономическим отделом газеты «Правда». Причем уровень этики и компетентности задал им он сам.
    Как вы думаете, дорогой читатель, о чем в течение шести часов могли беседовать с глазу на глаз два политика глобального уровня, передавая один другому власть над огромной, вооруженной до зубов, но разоренной страной? О ее судьбе? Об исторической ответственности? О способах выхода из катастрофического кризиса? Нет, большую часть времени, около пяти часов, они торговались по поводу привилегий, на которые уходящий Президент отныне мог рассчитывать. Горячие дебаты по этой жгучей проблеме современности закончились тем, что вдобавок к транспорту, охране, жилищу, пенсии и прочим привилегиям, заступающий на пост Глава российского государства от имени своих коллег по СНГ великодушно предложил собеседнику еще и валютную надбавку ко всему прочему — сорок долларов в месяц. Жест, достойный Цезаря!
    В полном соответствии с заданным сверху уровнем повела себя и новая, теперь уже демократическая номенклатура. Ближайший друг и соратник Президента Иван Силаев прикрепил к себе лично транспортный парк, состоящий из почти шестидесяти автомобилей, министры бросились занимать освободившиеся дачи и кабинеты, депутаты потребовали безвозмездной «приватизации» в свою пользу принадлежащих парламенту квартир, а президентского советника по культуре, великого кинорежиссера Никиту Михалкова, наоборот, — лишили всяких привилегий за публикацию критической по отношению к правительству статьи в «Российской газете». После чего новые власти вообще вынесли решение о финансировании только лояльных по отношению к ним печатных изданий.
    А если вспомнить, что уже на заре послеавгустовской демократии Государственный советник Правительства по обороне РСФСР генерал Кобец предлагал лично расстрелять арестованных путчистов, то я могу смело утверждать, что великое дело российской Свободы находится теперь в надежных руках.
    И если в былые времена все эти люди спрашивали со своих подданных, что те или их отцы и деды делали и на чьей стороне были в дни «Великой октябрьской революции», то сегодня, сдав партбилеты, они с той же пристрастностью выясняют у граждан, где те находились и кому сочувствовали в дни августовских событий.
    Легко, разумеется, свалить вину за все происшедшее с нами на коммунистическую идеологию, тоталитаризм, империалистическую сущность русского народа и т. д. и т. п. Но первые свободные выборы даже в Восточной и Центральной Европе, где коммунисты удержали за собой достаточно устойчивые позиции, свидетельствуют, что зло прежде всего коренится в нас самих. Недаром говорится: коммунизм — та приманка, которую легко проглотить, но очень трудно выплюнуть. В каждом последующем поколении идея коммунизма продолжает и продблжает генерировать своих продолжателей и адептов.
    Мне могут возразить, что человек в тоталитарном обществе не волен в своем выборе, он вынужден приспосабливаться к обстоятельствам. В том же «Драконе» Шварца есть сцена, в которой один из героев в ответ на обвинения в конформизме, отвечает:
    — Меня так учили.
    — Всех учили, но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая?
    Отсюда я с уверенностью могу сделать вывод: пока в стране правят первые ученики тоталитаризма, у демократии в России нет шансов.
1992

Конец прекрасной эпохи

    С уходом Михаила Горбачева с политической сцены завершается целая эпоха в истории посткоммунизма. Вместе с ним в общественное небытие канут не только все союзные структуры, но и большинство сколько-нибудь значительных фигур его ближайшего окружения. (Из Москвы, к примеру, до меня дошло, что на последнюю встречу Бейкера Шеварднадзе не пустили в аэропорт в самой бесцеремонной форме.) Но в целом уходят даже не структуры и личности, уходит — и психологически, и физически — исчерпавшее себя поколение.
    Убежден, что в ближайшие два-три месяца наступит очередь Ельцина и его команды. Их сметет волна народного недовольства, вызванного голодным отчаянием: жизненный уровень падает наподобие отвесного камня, социальная защищенность становится откровенно призрачной, а улицы превращаются в джунгли.
    Новые лидеры торжествуют победу. Но это победа обреченных. Они собираются то в одной, то в другой из «независимых» столиц, они подписывают широковещательные документы, они встречают и провожают высоких гостей из-за рубежа и сами наносят визиты в столицы иностранных государств, но, увы, реальные процессы, происходящие сегодня в посттоталитарном мире вообще (а в бывшем Советском Союзе в особенности), не имеют к этим чисто ритуальным играм ровно никакого отношения. Высокие их совещания напоминают спектакли отставных актеров при пустом зале, скрепленные их подписями договора не стоят бумаги, на которой эти договора написаны, а их «челночная» деятельность в области дипломатии походит на детскую игру «А мы в гости к вам».
    Очень типичен в этом смысле недавний визит Бориса Ельцина в Рим. Казалось бы: политик только что получил абсолютную власть над дотла разоренной страной, у него буквально горит земля под ногами, проблем и больших и маленьких хватит на полдюжины планет размером с Землю, а он, кое-как приодев супругу по такому неотложному случаю, летит в Италию и несет здесь какую-то несусветную чушь о взаимовыгодных отношениях и своей давнишней вере в Христа-Спасителя. Воистину, когда Бог хочет наказать человека, он лишает его разума!
    Правда, откуда ему взяться, этому разуму? Ведь большинство из нынешних демократических лидеров — вчерашние партократы и номенклатурщики: от умеренных Ельцина и Назарбаева до самых радикальных вроде Попова и Афанасьева.
    Ведь это они и их единомышленники довели страну до такого катастрофического состояния, в котором она оказалась. Но, согласитесь, разве один только отказ от партбилета или убеждений делал кого-либо и когда-либо талантливее, компетентнее, работоспособней? Эти люди бездарно руководили, когда в руках у них была тоталитарная власть. Получив власть демократическую, они оказались еще бездарнее. Они исчерпали себя и в той, и в другой ипостаси. Так пусть хотя бы найдут в себе мужество достойно уйти, уступить место другим, а не пытаться любой ценой удержаться на плаву, обрекая страну на дальнейший развал и разорение!
    Но, спрашиваемся, существует ли такая альтернатива в современной России, есть ли люди, способные в нынешней ситуации взять на себя судьбоносную ответственность и попытаться спасти тонущий корабль?
    Во время недавней поездки в Москву я встретился там с рядом представителей нарождающегося сегодня в России слоя финансистов и промышленников. Могу с уверенностью сказать, что при условии возникновения в стране политического, гражданского и правового порядка эти люди способны в течение трех-пяти лет повернуть разрушительный процесс вспять. Но, повторяю, только в условиях политического порядка.
    Случаются исторические периоды, когда демократии необходимо самоограничиться, чтобы не рухнуть в хаос. Особенно — в России. В противном случае никакая сила в мире уже не в состоянии остановить разрушительную стихию, угрожающую сегодня современной цивилизации вообще, ибо в ближайшем обозримом будущем бывшая советская империя превратится в один сплошной Ливан, который своим, если так можно выразиться, гравитационным полем втянет в себя вначале Европу, а затем и весь остальной мир.
    Подписав документ о Содружестве Независимых Государств, «брестские мечтатели» вкупе с их западными единомышленниками сочли, что наконец-то на территории бывшей империи наступит желанная стабильность, которая наконец-то позволит новому политическому монстру спокойно заняться восстановлением и переориентацией разрушенной экономики.
    Но спрятать голову в песок — это еще не значит окончательно решить все проблемы. Этим «реформаторам» не следовало бы забывать, что на территории их стран нет ни единого этнически чистого уголка земли. В силу этого вчерашние проблемы Горбачева — это сегодняшние проблемы Ельцина (Татария уже, к примеру, требует независимости) и завтрашние проблемы Назарбаева, в республике которого коренное население составляет меньшинство, и послезавтрашние проблемы Шаймиева: Татария — это вообще языковой Вавилон. Трагический пример крошечной Грузии — лучшая модель грядущих событий. Увы, этому распаду нет конца.
    Если мы действительно не осознаем нависшей над всеми нами смертельной опасности, не остановим этот распад, даже в случае необходимости силой, и не обеспечим этим эволюционное возвращение нашего общества в общечеловеческую цивилизацию через культуру и рынок, то, пользуясь метафорой известного анекдота, нам всем уже сейчас надо заворачиваться в белые простыни и тихо ползти на кладбище.
    — А почему тихо?
    — А чтобы не вызвать паники.
1992

Очарованные словом

    С годами все чаще и чаще обращаюсь к лагерной литературе. Заново и заново перечитываю свой любимый «Архипелаг ГУЛАГ», «Колымские рассказы», «Крутой маршрут». Что тянет меня к этим и подобного рода книгам? Ведь у меня, честно признаться, вроде бы ничего общего с их авторами. Ни судьбы, ни близкого мироощущения, ни жизненных правил. Но вот ведь готов листать эти страницы до бесконечности, не теряя при этом к ним интереса. Скорее наоборот: интерес, как я уже сказал, с годами все возрастает.
    Только в самое последнее время начинаю смутно догадываться, что, наверное, эти книги наиболее полно помогают мне открыть для себя тот мир, к которому я инстинктивно тянулся с первых своих сознательных лет — мир русской интеллигенции.
    Я родился, вырос и вышел из самого массового слоя нашего общества — рабочих и крестьян, но, с детства окунувшись в книжный омут, как в нирвану, освобождающую от ужасающей повседневности, я мечтал вырваться из цепких объятий своей социальной среды, переиначить собственную судьбу и оказаться там, где живут, работают, мыслят другие, не похожие на окружающих, люди. Красивые, мудрые, сильные, озабоченные прежде всего не изнуряющим трудом ради хлеба насущного, но подвигом во имя малых сил и прекрасного будущего человечества.
    Помнится, когда я впервые увидел живого писателя (это был Семен Бабаевский), с меня, как с Есенина при виде Блока, капал холодный пот. А когда к тому же он еще и подписал мне свой роман «Свет над землей», я почувствовал себя на седьмом небе от счастья.
    Будем считать, что я Наконец вырвался. Переиначил. Оказался.
    Познакомился и узнал поближе людей — не чета всеми теперь забытому советскому классику сталинских времен, но, увы, спасительного освобождения от прошлого так и не состоялось. Во вновь обретенной и столь долгожданной для меня среде я, к своему великому разочарованию, столкнулся с такой беспредельной аморальностью, с таким вызывающим цинизмом, с такой мелочной алчностью, по сравнению с которыми коммунальная атмосфера моих детства и юности видится мне из сегодняшнего далека озоновым раем.
    Лагерная литература, на мой взгляд, с наибольшей откровенностью обнажает перед читателем психологический механизм, диктующий русскому интеллигенту способ существования и закономерности его поведения в обществе. И, к сожалению, я прихожу к малоутешительному выводу, что в основе этого механизма коренится крайний, почти патологический эгоцентризм.
    В самом деле, если в обычной беллетристике автор может многое скрыть от нас за стилем, капризным воображением, даже интонацией, то в лагерной литературе в силу ее изначальной автобиографичности все обнажено, все как на ладони: голый человек на голой земле.
    Почему, наконец, только что сдав свои партийные билеты, многие из них стыдятся искать виноватых в тех, с кем они десятками лет вместе соучаствовали во всех преступлениях системы? Одни — активно, другие — пассивно, но это, по моему глубокому убеждению, уже не имеет никакого значения.
    Прочтите, к примеру, замечательные рассказы Варлама Шаламова. Вчитайтесь, вслушайтесь, как он люто, почти по-животному ненавидит всех, кому достается хоть на малую йоту лучшая, чем ему, доля: начальство, конвоиров, блатных, вольняшек, даже своих, таких же доходяг, как он сам. Все, по его мнению, рвут глотки друг другу, все хотят устроиться сытнее и получше, все чем-то обладают не по праву: хлебом, одеждой, легкой работой, женщиной. Страдает только он — автор — тонкий, чувствительный, справедливый и мудрый. Мне, мне, — кричит каждая его строка, — автору, принадлежит все это: хлеб, одежда, легкая работа и женщина!
    Разумеется, он же ведь наизусть знает Блока. Вот наугад сцена из «Тифозного карантина»:
    «Очевидно, дневальному казалось зазорным самому мыть полы — хотя бы и пять минут в день, — когда он в силах нанять себе «работягу». Это свойство, присущее русским людям, Андреев наблюдал и на прииске: даст начальник на уборку барака дневальному горсть махорки. Половину махорки дневальный высыпает в свой кисет, а за половину наймет дневального из барака пятьдесят восьмой статьи.
    Тот, в свою очередь, «переполовинит» махорку и наймет работягу из своего барака за две папиросы махорочных. И вот работяга, отработав 12–14 часов смену, моет полы ночью за эти две папиросы табаку. И еще считает за счастье — ведь табак он выменяет на хлеб…
    Дневальный хозчасти платит Андрееву иногда талонами в кухню. Это были куски картона с печатью, вроде жетонов — Десять обедов, пять вторых блюд и т. п. Так дневальный дал Андрееву жетон на двадцать порций каши, и двадцать порций не покрыли дна жестяного тазика».
    Далее следует сцена в очереди блатных за тою же кашей. Главная несправедливость, по автору, в том, что блатные имеют доступ к тому же окошку, а то, что сам автор из двадцати этих злополучных каш, по крайней мере девятнадцать вырвал из таких же, как и у него, голодных ртов, ему даже в голову не приходит. Он — это другая статья. Он же — единственный и неповторимый. Или сие тоже свойство исключительно русского человека? Может быть. Но скорее — русского интеллигента. Впрочем, западного в не меньшей мере.
    Слепая ненависть иногда настолько заполняет автора, что он забывает даже об элементарной логике. Вот вам пример из «Первой смерти»? где приисковый следователь Штеменко убивает из ревности секретаршу начальника лагеря Анну Павловну:
    «Штеменко осудили на десять лет за убийство из ревности. Наказание было минимальным. Судили его на нашем же прииске и после приговора куда-то увезли. Бывших лагерных начальников в таких случаях содержат где-то особо — никто никогда не встречал их в обыкновенных лагерях».
    И неважно, что по этой статье (уж здесь-то любой лагерник — заправский юрист) десять лет не минимальное, а максимальное наказание, минимальное — три года, и еще менее важно, что в предыдущих рассказах сам автор среди своих солагерников по бригаде называет помощника Вышинского, первого секретаря одного из горкомов и начальника Горьковского отдела НКВД. Но те уже свои, с теми он уже свыкся, а этот гад, мерзавец, негодяй и хотя всего лишь маленький приисковый опер, его, конечно же, вместо лагеря — на курорт.
    К слову и о лагерной любви. Если у всех окружающих это лишь проявление животных инстинктов, похоти, плотского озверения, то встреча самого автора с женщиной в лагере — это глубокое чувство, полное чистоты, лиризма, возвышенности. Конечно же, разве его можно сравнивать с каким-нибудь вонючим вохровцем или уркой, еще чего захотели, ведь он же Блока наизусть. И даже более того — Мандельштама.
    Я абсолютно уверен, к примеру, что Шаламов искренне возмутился бы, если бы ему заметили, что убийство из ревности (неважно кем и кого!) тоже свидетельство, если не любви, то по меньшей мере серьезной привязанности.
    Да вы что, да ни в коем случае, разве это люди, человек здесь только я — я один — бесценный и неповторимый.
    Но если для атеиста Шаламова это в известной мере оправдано осознанием своей конечности на земле, то в гениальном «Архипелаге» у христианина Солженицына такой же манихеистский, черно-белый подход к окружающим по-настоящему ужасает. Если «вохровец» или «блатной» для него заранее не человек, то о каком христианстве здесь вообще может идти речь? Тяжкий грех — клеймить ближнего только по признаку его социального положения в обществе, а не относиться к нему как к отдельно созданному и посланному в мир Богом существу. С того самого, что и автор, кстати сказать, начинали и большевики.
    Но разве пробьешься с этим к нашему современному интеллигенту: он не такой, как все, он особенный, ему все можно и все дозволено.
    Дозволено призывать международных коллег к писательской солидарности (когда дело касается лично его) и в то же время пальцем не пошевелить в защиту своего собрата.
    Дозволено настаивать на самоограничении и жить в фешенебельной усадьбе с пропускным устройством на воротах. (К слову сказать, я за то, чтобы люди, в том числе и писатели, жили по средствам, поэтому не вижу в этом ничего худого, лишь бы такой писатель других к самоограничению не призывал.)
    Дозволено выступать с проектами переустройства России, только без его личного участия: вы, ребята, давайте, а я со стороны посмотрю, что у вас получится.
    По-моему, очень точно определил Юрий Олеша перманентное состояние русского интеллигента, назвав свою повесть о нем «Зависть». Зависть лютая, всеразъедающая зависть во все времена распирала и продолжает распирать его страждущую душу. Да, он получает ордена и госпремии, да, у него есть казенная дача, порою и две, да, у него есть квартира, Да, он ездит в привилегированные Дома творчества, да, ему доставляют на дом продуктовые заказы. Но ему положено, он заслужил, с ним все в порядке, потому что он единственный и избранный самим Провидением, он уникальный и неповторимый. Другое дело эти, которые наверху, всяческие Горбачевы, язовы, крючковы, полозковы (в прошлом ими были для него романовы, Юсуповы, терещенки, рябушинские и т. д.) и прочие им подобные. За что, за какие такие заслуги у них и дачи дороже, и квартиры попросторнее, и продуктовые заказы роскошней? Нет, этого его многомерная душа вынести спокойно не может. К тому же еще и обманутый народ, за который он всегда готов голову положить на плаху. Разумеется, если это ничем голове, кроме легкой мигрени, не грозит.
    И попробуй, посоветуй ему разместить, к примеру, на его даче две-три бездомные семьи или поделиться с ними комнатой в своей квартире, он посмотрит на вас, как на зачумленного: еще бы, разве его можно сравнивать с сосущими из того же народа кровь номенклатурщиками! Его не замай, ибо он творец духовных, непреходящих ценностей и ему необходимо для этого соответствующие условия, а еще предпочтительнее не соответствующие, а лучшие, чем у других, простых смертных.
    Но заметьте, как только им удается оказаться у власти, они становятся еще беспощадней и корыстнее своих предшественников. Возьмите хотя бы для примера вчерашнего правозащитника, интеллектуала, знатока языков и литературы Звиада Гамсахурдиа, установившего в своей родной Грузии режим откровенно фашистской диктатуры.
    Конечно же, как в семье не без уродов, так и среди наших высоколобых не без исключения. В качестве таковых я мог бы назвать здесь, к примеру, Андрея Сахарова, Иосифа Бродского или Юлия Даниэля и еще нескольких. Но, к сожалению, не они определяют лицо своей социальной среды в целом. Увы!
    Вот так мы и живем, так и живем. Потому что мы особенные, не такие, как все, у нас не о ближнем, а обо всем человечестве голова болит. Откровенно говоря, лучше было бы, если б не болела. Человечество, уверяю вас, уж как-нибудь обошлось бы.
    И какой облегчающей отдушиной выглядит на этом фоне второй том «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург! С каким подлинно христианским состраданием вглядывается она в каждого, с кем сводит ее лагерная судьба: в надзирателя, следователя, проститутку, начальника лагеря, блатного и вольнонаемного. Для нее они прежде всего люди, падшие ангелы, а не социальные или политические монстры. Мало того, в собственных несчастьях она обвиняет в первую очередь не их, не систему, не общество, а саму себя. И эта возвышающая душу переоценка собственной судьбы делает эту книгу подлинно христианским свидетельством эпохи.
    С той же душевной и духовной благодарностью читал я совсем недавно и лагерные воспоминания Ефросиньи Керсновской, опубликованные в прошлом году в «Знамени».
    В сибирскую пору своей биографии мне и самому пришлось пережить нечто похожее. Дорогой ценой, помнится, дался мне тогда мой весенний переход от базы у Хантайского порога до первого ненецкого поселения на енисейском берегу. Но, честно говоря, в сравнении с ее одиссеей мои недолгие плутания по тайге выглядят сегодня увеселительной прогулкой по туристической трассе. Сколько же все-таки в состоянии вынести человек, движимый неистребимой волей к жизни и верой в собственную правоту! Причем не только вынести, но и не потерять при этом образа и подобия Божьего.
    Эта ее непроницаемость для разрушающего душу соблазна ненависти и отчаяния обращает повествование в одну беспрерывную и жизнеутверждающую молитву. Отсюда пронизывающая рассказ неистребимая «милость к падшим», что сообщает ему подлинно христианское звучание.
    Не могу не упомянуть в связи с этим и гулаговские записки Олега Волкова, хотя ко всему написанному о них мне нет надобности что-либо добавлять. К тому же у Волкова сказывается еще и аристократическая традиция, которая, вопреки общепринятому в послеоктябрьское время мнению, проявляется прежде всего в естественной демократичности.
    Всем бы нам так-то, да не получается, оттого и видится мне наше общее будущее таким провальным и безотрадным.
    В связи с этим мне вспоминаются шестидесятые годы, когда впервые по каналам «Тамиздата» в Советский Союз начал довольно широко распространяться сборник «Вехи».
    Трагическая панорама предреволюционной эпохи открылась перед нашей отечественной интеллигенцией и вызвала в ней такое сочувствие и взаимопонимание, что, казалось, если не навсегда, то во всяком случае на целое покбление отвратило ее от всякого радикализма.
    Но едва только, с возникновением и расширением гласности ей — этой интеллигенции — позволено было откровенно высказаться, как обнаружилось, что никакие «Вехи» и сопутствующие им свидетельства абсолютно ничему ее не научили. С чувством горечи и недоумения встречаю я под самыми разрушительными призывами и обращениями, даже порой в поддержку насильственного сопротивления системе, подписи тех, кто тогда горячо одобрял и пропагандировал идеи этого пророческого сборника. Хоть криком кричи!
    Как тут не процитировать пассаж из воспоминаний Великого Князя Александра Михайловича:
    «Императорский строй мог бы существовать до сих пор, если бы «красная опасность» исчерпывалась такими людьми, как Толстой и Кропоткин, террористами, как Ленин и Плеханов, старыми психопатками, как Брешко-Брешковская или же Фигнер или авантюристами типа Савинкова и Азефа. Как это бывает с каждой заразительной болезнью, настоящая опасность революции заключалась в многочисленных носителях заразы: мышах, крысах и насекомых… Или же, выражаясь более литературно, следует признать, что большинство русской аристократии и интеллигенции составляло армию разносчиков заразы. Трон Романовых пал не под напором предтеч советов или же юношей-бомбистов, но носителей аристократических фамилий и придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов, профессоров и других общественных деятелей, живших щедротами Империи. Царь сумел бы удовлетворить нужды русских рабочих и крестьян; полиция справилась бы с террористами. Но было совершенно напрасным трудом пытаться угодить многочисленным претендентам в министры, революционерам, записанным в шестую книгу российского дворянства, и оппозиционным бюрократам, воспитанным в русских университетах.
    Как надо было поступить с теми великосветскими русскими дамами, которые по целым дням ездили из дома в дом и распространяли самые гнусные слухи про Царя и Царицу? Как надо было поступить в отношении двух отпрысков стариннейшего рода князей Долгоруковых, которые присоединились к врагам монархии? Что надо было сделать с ректором Московского университета, который превратил это старейшее русское высшее учебное заведение в рассадник революционеров? Что следовало сделать с графом Витте, возведенным Александром III из простых чиновников в министры, специальностью которого было снабжать газетных репортеров скандальными историями, дискредитировавшими Царскую семью? Что нужно было сделать с профессорами наших университетов, которые провозглашали с высоты своих кафедр, что Петр Великий родился и умер негодяем? Что следовало сделать с нашими газетами, которые встречали ликованием наши неудачи на японском фронте? Как надо было поступить с теми членами Государственной Думы, которые с радостными лицами слушали сплетни клеветников, клявшихся, что между Царским Селом и ставкой Гинденбурга существовал беспроволочный телеграф? Что следовало сделать с теми командующими вверенных им Царем армий, которые интересовались настроением антимонархических стремлений в тылу армий более, чем победами над немцами на фронте? Как надо было поступить с теми ветеринарными врачами, которые, собравшись для обсуждения мер борьбы с эпизотиями, внезапно вынесли резолюцию, требовавшую образования радикального кабинета?
    Описание противоправительственной деятельности русской аристократии и интеллигенции могло бы составить толстый том, который следовало бы посвятить русским эмигрантам, оплакивающим на улицах европейских городов «доброе старое время». Но рекорд глупой тенденциозности побила, конечно, наша дореволюционная печать. Личные качества человека не ставились ни во что, если он устно или печатно не выражал своей враждебности существующему строю. Об Ученом или же писателе, артисте или же музыканте судили не по их даровитости, а по степени радикальных убеждений. Чтобы не идти далеко за примерами, достаточно сослаться на философа В. В. Розанова, публициста М. О. Меньшикова и романиста Н. С. Лескова».
    Прошу прощения за столь обширную цитату, но уж больно похоже на все происходящее сегодня в нашей стране, не правда ли?
    Вот вам пример. Из свежайших.
    После разоблачения (и совершенно справедливого!) нескольких иерархов Русской Православной Церкви, годами активно сотрудничавших с органами советской охранки, популярный исследователь религиозной жизни в стране Александр Нежный открыто заявляет:
    «Если бы я лично, например, был поставлен перед такой восхитительной возможностью назвать имена дипломатов, писателей, ученых, сотрудничающих (заметьте, употребляется настоящее время! — В. М.) с КГБ, я бы никогда этого не сделал. Потому что я считаю, что в этот мир, полный ярости и ненависти, в это пламя выливать еще канистру с бензином я не имею никакого нравственного права, и если это сделать, это будет тягчайший грех. Но в данном случае — дело совсем другое. Церковь — организация не только земная, но и небесная, мистическая. И грехи, о которых мы говорим, ни с чем не сравнимы, не могут быть поставлены в один ряд с чьим бы то ни было служением тайной полиции».
    Тут что ни слово, то перл бесовской казуистики. Не страшась выливать «канистры с бензином» на Государство, Армию, Церковь, то есть на институты, которыми живо любое демократическое общество, и тем самым роя этому обществу (и, разумеется, самим себе!) могилу, наша интеллигенция заранее отпускает себе все каиновы грехи.
    В таком случае: чума на оба ваших дома, вы заслуживаете своей каиновой участи! И когда на очередном «нежном» захлопнутся наручники, пусть не вопиет он, что не виновен. Виновен, ибо грешил, используя ради соблазна малых сих самый драгоценный дар Господа — слово.
    В заключение я позволю себе процитировать еще один пассаж — теперь уже из любимого мною «Архипелага»:
    «Вообще наша комнатка была как смоделирована. Эмведист и генерал полностью нами управляли. Только с их разрешения мы могли пользоваться электроплиткой (она была народная), когда они ее не занимали. Только они решали вопрос: проветривать комнату или не проветривать, где ставить обувь, куда вешать штаны, когда замолкать, когда спать, когда просыпаться.
    В нескольких шагах по коридору была дверь в большую общую комнату, там бушевала республика, там «в рот» и «в нос» слали все авторитеты, — здесь же были привилегии, и, держась за них, мы должны были всячески соблюдать законность. Слетев в ничтожные маляры, я был бессловесен: я стал пролетарий и в любую минуту меня можно было выбросить в общую (выделено мною — В. М.). Крестьянин Прохоров, хоть и считался «бригадиром» производственных придурков, но назначен был на эту должность именно как прислужник — носить хлеб, носить котелки, объясняться с надзирателями и дневальными, словом, делать всю грязную работу (это был тот мужик, который кормил двух генералов).
    Итак, мы вынужденно подчинялись диктаторам. Но где же была и на что же смотрела великая русская интеллигенция?»
    Вы действительно хотите знать об этом, многоуважаемый Александр Исаевич? Охотно отвечу: они были там же, где и вы, в той же аккуратно смоделированной Системой комнатке, только размером побольше, под управлением энкавэдистов и генералов и подобострастно или, в лучшем случае, молчаливо смотрели туда же, то есть в сторону начальства, лишь бы не попасть в «общую».
    Разница тогда между вами, Александр Исаевич, была чисто пространственная и материальная. Духовно же — никакой.
    Так чего уж там на зеркало пенять!
    Вот так.

    Постскриптум. А ведь были люди, которые не соблазнились «смоделированной комнаткой», не унизили своего человеческого достоинства ни подобострастием, ни молчаливым терпением перед начальством. Только, как правило, не из интеллигентного круга. В опубликованных в пятидесятые годы на Западе послевоенных воспоминаниях племянника генерала Краснова — Николая рассказывается об одном из таких — самом молодом генерале казачьих войск, начальнике оперативного отдела штаба красновского корпуса — Васильеве.
    Будучи осужденным по процессу Краснова и его соратников на двадцать пять лет каторжных лагерей, он наотрез отказался от предложений пойти в лагерную самодеятельность или получить работу в лагерной обслуге, предпочтя этим спасительным соблазнам общие работы, где и погиб, как сообщили советские власти его сыну, профессору Сорбонны — Михаилу Васильеву, от дистрофии на лесоповале под Тайшетом.
    Да, многоуважаемый Александр Исаевич, как видите, были люди в наше время, богатыри — не мы.
    И в заключение еще одна цитата, по-моему, уже приводимая мною где-то:
    «Не гувернер, а вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки — это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам выйти на самостоятельную дброгу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеградский — это питомцы университетов, это наши профессора, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила… Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр.»
(А. Чехов. Из письма к И. И. Орлову от 22 февраля 1899 г.)

Солженицын сегодня

    Честно говоря, многие годы я считал, что откровенный разговор о Солженицыне до времени неуместен, ибо он не просто отдельная личность или один из писателей, но и в определенной мере персонификация современной отечественной литературы, а может быть, и более того — всей нашей современной истории. По этой причине любой, даже сугубо эстетический разговор вокруг его творчества неизбежно перерос бы в идеологическую полемику, где внелитературные страсти, по естественной инерции сложившейся в нынешнем обществе ситуации, возобладают над профессиональной сутью обсуждаемого предмета. Разрушительные последствия подобной дискуссии для русской литературы нетрудно себе вообразить.
    Но тут возникает другая опасность. Прежде всего для самого Солженицына. Поставленный вне критики, вне серьезного, взыскующего разговора о его творчестве, писатель незаметно для себя начинает терять нравственные ориентиры и качественные критерии, каким когда-то сам следовал, что, к сожалению, и происходит сегодня, судя по всему, с искренне уважаемым мною Александром Исаевичем Солженицыным.
    Поэтому такой разговор необходим теперь уже во имя самого писателя, во имя его творческой судьбы, его, если можно так выразиться, гражданского будущего.
    И в эмиграции, и в метрополии сложилось достаточно устойчивое убеждение, причем не только у людей пишущих, но и у многих читателей, что Солженицын-прозаик и Солженицын-публицист это два совершенно разных явления. Я же считаю, что Солженицын равен себе в обеих этих ипостасях, со всеми вытекающими отсюда потерями и приобретениями. К публицистическим приобретениям, например, я отнес бы «Письмо вождям», «Гарвардскую речь» и «Наших плюралистов», а к досадным потерям — «Как нам обустроить Россию».
    Во многом горячо принимая ряд положений этой его последней работы (некоторые из них впрямую перекликаются с моей статьей десятилетней давности «Размышления о гармонической демократии», а также с философским эссе покойного Дмитрия Панина «Как нам наладить Россию», тоже обнародованного Несколькими годами ранее), я в то же время не могу не отметить ее крайней политической наивности, удручающего многословия и в некоторых частях — весьма опасной нравственной бестактности. К примеру, убежден, что делить территории страны, сидя в комфортном вермонтском далеке, это все равно что заливать керосином уже накаленные угли межнациональной вражды. Реакция на местах по отношению к этой его дележке только подтверждает эту мою нехитрую метафору.
    То же самое и с прозой. Подлинно гениальные «Матренин двор» и «Архипелаг ГУЛаг» мирно соседствуют у Солженицына с весьма скромным по своим литературным достоинствам «Августом 14-го» и основательными, но без подлинного размаха «Раковым корпусом» и «Лениным в Цюрихе». Что же касается «Красного колеса», то это не просто очередная неудача. Это неудача сокрушительная. Тут за что ни возьмись, все плохо. Историческая концепция выстроена задним умом, а в этом, как известно, мы все в высшей степени крепки. Герои почти на подбор функциональны, вместо полнокровных живых характеров — ходячие концепции. Любовные сцены — хоть святых выноси. Создается впечатление, что об этой материи вообще автор — отец троих детей — наслышан из литературных источников, причем не самого лучшего пошиба. Язык архаичен почти до анекдотичности. К тому же сочетание этого умопомрачительного воляпюка с псевдомодернистской стилистикой «а-ля Дос Пасос» (вспомните хотя бы наивно многозначительные «наплывы»!) порождают такую словесную мешанину, переварить которую едва ли в состоянии даже самая всеядная читательская аудитория.
    Вообще безусловный минус Солженицына, как, впрочем, многих прозаиков (в отличие от большинства беллетристов), отсутствие достаточно объемного воображения. Он беспредельно силен лишь в материале, который пропустил через себя, через свой эмпирический опыт. Свидетельство тому те же «Иван Денисович», «Матренин двор» и «Архипелаг ГУЛаг». Я убежден, что у него получилась бы неповторимая эпопея о Второй мировой войне, но, увы, его привлекла другая, к сожалению, мало подвластная ему тема.
    И еще — о языке. Язык, по моему глубокому убеждению, — естественно складывающийся организм. Радикальное насилие над языком не менее бессмысленно и трагично, чем насилие над человеческим обществом, над самой жизнью. А жизнь, как мудро заметил Борис Пастернак в своем восхитительном «Докторе Живаго», не надо переделывать, она сама себя переделывает. Так обстоит дело и с языком. Оставить после себя хотя бы одно новое слово, как это получилось у великого Достоевского со «стушевался» или у посредственного Боборыкина с «интеллигенцией», это уже означает остаться в истории литературы, а конструировать почти всю словесную ткань своих книг из вымерших архаизмов и неподъемных словосочетаний — это вернейший способ авторских самопохорон по первому разряду. Если уж освобождаться от советского «новояза», то, по-моему, все-таки не по словарю Даля, а по «Сказке о царе Салтане» или по меньшей мере по чеховской «Каштанке». Ко всему прочему, насилие над языком мстит за себя самым грозным для пишущего образом — забвением.
    При всех своих новаторских претензиях Солженицын так и не выломился из русской литературной традиции и не породил сколько-нибудь заметных эпигонов, ибо для эпигонства он явно малопригоден: слишком огромны художнические задачи, которые ставит перед собой.
    Его роль в нашей литературе и бытии иная: он задает обществу, нам всем неизмеримо более высокие нравственные и творческие критерии, чем те, из каких мы исходили до него. И только одно это искупает все его промахи и потери.
    Без него немыслимо, к примеру, было бы такое явление, как «деревенская проза». Все наши деревенщики вышли из «Матрениного двора», как послепушкинская проза из гоголевской «Шинели», но все же их едва ли можно назвать его эпигонами, настолько они самобытны, подлинны во всех своих проявлениях, художническом, нравственном и гражданском. И, конечно же, в языковом. Вот уж кто действительно не нуждается в помощи Даля, слова диктует им сама окружающая их язьїковія стихия.
    Но без Солженицына не состоялось бы в нашей литературе (и не только в литературе!) и многое другое. Поэтому, предъявляя сегодня к нему столь нелицеприятный счет, я тем не менее убежден, что лишь благодаря Солженицыну русская литература после столь долгого и трагического перерыва вновь заняла подобающее ей место в ряду мировых литератур. Сколько серых мышей нынче на Востоке и Западе вот уже много лет хлопотливо хоронят нашу отечественную словесность! Правда, она, надо отдать ей справедливость, этого не замечает, живет себе и в ус не дует. И это тоже во многом благодаря Солженицыну.
1991

Марш веселых ребят

    Когда-то в ответ на вопрос, что есть акмеизм, Мандельштам ответил: «Тоска по мировой культуре». Как видите, авангардисты «серебряного века» не мыслили себя вне связи с великими предшественниками, в том числе и отечественными. Достаточно полистать их письма и воспоминания, чтобы убедиться, какой непреходящей ценностью, при всем их иконоборчестве, оставалась для них русская классика.
    Как говорится, «не то, что нынешнее племя»! Сегодня же, в гнилостной атмосфере всеобщего распада, когда улетучились все и всяческие критерии, когда, выражаясь по Достоевскому, все можно и все дозволено, наши доморощенные авангардисты тоскуют уже не по мировой культуре, а по интеллектуальному беспределу, в сумеречных потемках которого любая приблудная кошка вольна выдать себя за тигра, а подвальная мышь — за слона.
    Но если с современниками церемониться незачем, от них легко избавиться с помощью «малого джентльменского набора» безотказных клише, обозвав оппонента «соцреалистом», «ретроградом» или «антисемитом» (это тоже нынче эстетическая категория), то с классикой несколько сложнее, ибо на ее фоне наш нынешний отечественный авангардист совсем уж не глядится и как бы даже вообще отсутствует. Отсюда и весь его — этого авангардиста — наступательный пафос против нее: бей своих, чтобы чужие боялись!
    Эх, этим веселым ребятам заполучить бы в компанию Агранова с Блюмкиным из двадцатых годов, они бы вмиг нашли для русской литературы «окончательное решение»!
    И вот уже литературовед средней руки из бывших стукачей, лихо разделавшись перед тем с Пушкиным и Гоголем, походя бросает о Толстом: «Гений посредственности».
    Второй небожитель, кое-как смастерив несколько повестушек на уровне колхозного Дос Пасоса, небрежно цедит с вершковой высоты своего величия: мол, для него что Шевцов, что Набоков — все одно. Где же этому самовлюбленному графоману догадаться, что ему, честно говоря, и до Шевцова-то еще пилить и пилить, а уж о Набокове и говорить не приходится.
    От третьего, едва успевшего срифмовать «мама — Кама» и «страна — весна», вы узнаете, что русский стих испоганили такие негодяи, как «Софронов, Грибачев и Ахматова» (видно, мало ей было Жданова!); от четвертого, с явными претензиями на роль уездного Герострата, что Чехов — абсолютная бездарь, а от пятого (вернее пятой, ибо это в некотором роде — дама) о том, что «Мандельштам «великий израильский поэт» и к русской литературе никакого отношения не имеет. Исхитрился-таки Осип Эмильевич, перед тем как сгинуть на Черной речке под Владивостоком, сделаться великим поэтом еще несуществующего тогда государства!
    Но особенно достается в последнее время Михаилу Булгакову. Ну разве в состоянии вынести страждущая душа нашего авангардиста такой, по его мнению, несправедливости: булгаковским изданиям и переизданиям давно потерян счет, литература о нем могла бы составить теперь приличную профессорскую библиотеку, чуть не каждая вещь экранизирована (только на Западе трижды!), от инсценировок пестрит в глазах, опера и та уже не устояла? Терпеть это кощунство выше авангардистских сил: дави!
    И не стесняются. По мнению одного утонченного эстета с кастетом, о писателе, который начинает роман со слов «Однажды весною, в час небывало жаркого заката…» (ему бы, бедняге, одной фразы такой пластичности и полноты для бессмертия хватило!) и говорить смешно. По суждению другого, еще более утонченного, прозаик, обласканный любовью и правых, и левых, изначально никудышен (бедные Гомер, Шекспир, Сервантес, Гете и прочая мелочь вроде Стендаля и Бальзака!), а по безапелляционному приговору третьего, «Мастер и Маргарита» — это просто «путеводитель по всей субкультуре русского атисемитизма». Этот, как видите, даже утонченностью не маскируется, а прямо, без эстетических экивок — кистенем наотмашь! Вот так они и озоруют нынче, наши шалуны: «кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз»!
    Нашего эстета с коммунальной кухни также хлебом не корми, дай только заклеймить в чем-либо ненавистную ему русскую культуру. К примеру, в учительском морализаторстве, политизированности, ханжеском пуританстве или в «неконвертируемости».
    И напрасно вы станете доказывать ему, что морализаторство свойственно мировой литературе вообще, а западной в особенности, что традиция эта восходит еще к Софоклу, Шекспиру, Сервантесу, Мольеру, Филдингу, Попу, Дефо, вслед за которыми она продолжена Стендалем, Диккенсом, Бальзаком, Золя, Гюго и закреплена затем Шоу, Ролланом, Франсом, Мориаком, Камю, Сартром, Беллем и другими, еще здравствующими нашими современниками.
    Тщетно вы будете убеждать его, что Байрон искал в Греции не поэтических сюжетов; Шенье сложил голову на плахе не за стихи; что злободневной политики не чурались министры Гете и Шатобриан, сенатор Гюго и дипломат Стендаль, не говоря уже о Золя, Селине, братьях Маннах, Брехте, Уэллсе и тех, к кому чутко прислушивалось уже наше поколение — Артуре Миллере, Грассе, Воннегуте, Майлере, Ионеско, Маркесе, Семпруне и Гавеле. Исключение в этом смысле составляют на Западе всего лишь два имени — Беккета и Борхеса, разумеется, я имею в виду только большую литературу.
    Столь же безрезультатным окажется и ваше намерение объяснить неофиту авангардизма, что никто, повторяю, никто из западных классиков, вплоть до наших дней никогда не пробавлялся похабной ненормативной лексикой (им хватало других средств), оставляя этот метод своим второразрядным современникам вроде Генри Миллера и его многочисленным, хотя и не столь удачливым подражателям, сочинения которых продаются в специальных магазинах и демонстрируются в того же рода киносалонах и театриках. Но это уже за пределами собственно литературы.
    Еще безнадежнее втолковывать такому собеседнику, что русская литература вообще и современная в частности, один из самых конвертируемых товаров на западном интеллектуальном рынке. Недаром выдающийся французский философ и публицист заявил не так давно на страницах журнала «Экспресс»: «Мы должны признать, что все значительное в области мысли приходит к нам сегодня из России и Восточной Европы». Характерно в связи с этим, что американским кандидатом на Нобелевскую премию по литературе стал русский поэт.
    Но разве расслышит ваши доводы наш «ниспровергатель основ», дискутирующий с оппонентом по принципу, изложенному мне в свое время одним французским интеллектуалом: «У меня есть мнение, и вы не путайте меня своими фактами»?
    Мне думается, объяснение этого феномена таково: созданный когда-то гениальным воображением наших классиков «маленький человек» вроде Башмачкина, Смердякова или Голядкина, получив нынче высшее, на худой конец среднее образование, взялся за перо, чтобы отомстить своим создателям за свою душевную и духовную обделенность, в сладкой надежде занять на земле их место.
    Где «орлам» догадаться, что даже в случае успеха, вне контекста литературы, которую им не терпится уничтожить, вне ее исторической репутации и традиций, они в этом яростном, но далеко нё прекрасном мире абсолютно никому не нужны! Даже даром.
    Поэтому в заключение позволю себе понапутствовать их:
    — Куда так дружно топаете, ребятишки? На собственные похороны?

III
НАДГРОБИЕ ДЛЯ РОССИИ

Поминки по России

    По моему глубокому убеждению, нынешнюю российскую реальность можно определить всего лишь одним словом: растление. Растление на всех уровнях и во всех сферах. Едва ли продуктивно выяснять сейчас, происходит ли это спонтанно или целенаправленно, а то ведь не ровен час какой-нибудь очередной господин Кива обвинит меня в параноидальных комплексах, да это, собственно, не так уж и важно. Важны результаты, а результаты эти, на мой непросвещенный взгляд, увы, ужасающи.
    Даже в самых моих дурных снах, мне, к примеру, никогда не могло присниться, что российский интеллигент, да еще полагающий себя демократом, в здравом уме и твердой памяти не постесняется публично призывать к иноземной оккупации своей страны. И не вызвать этим никакого возмущения. Тех, кто сомневается, отсылаю к статьям воинствующей демократки Валерии Новодворской в журналах «XX век» и «Огонек».
    Недавно в Париже, во время дискуссии на эту тему один из московских участников крикнул мне из зала: «Да кто же ее принимает всерьез, она не в своем уме!» Не знаю. Может быть. Людей с поврежденной психикой везде полно, но никто этим людям нигде не спешит услужливо предоставить печатную площадь и телевизионный экран, рассчитанные на многомиллионную аудиторию. К тому же, как говаривал в таких случаях один наш бывший политзаключенный: «Смурной, смурной, а мыла не хавает!» Так вот, мыла это прекрасное существо не хавает, оно, судя по всему, отлично изучило спрос на нынешнем интеллектуальном рынке.
    Согласитесь сами, что вряд ли серьезного и уважаемого мною публициста Юрия Черниченко можно отнести к людям неуравновешенным, но и он не постыдился сослаться на поучительный опыт гитлеровских оккупантов времен Второй мировой войны в решении продовольственной проблемы. Цитирую по памяти: «Ударили в рельсу, собрали народ, распустили колхоз и все были с хлебом». Не говоря уже о моральном цинизме сказанного, это и прямая фактическая ложь.
    Мы с Черниченко люди одного поколения. Не знаю, где он оказался во время войны но меня случай занес на родину моего отца и деда, что в Тульской области, сразу же после ее освобождения от оккупации. Так вот, свидетельствую: гитлеровцы колхозы не распускали, ибо тоже понимали преимущества коллективного хозяйства перед индивидуальным для продовольственных реквизиций, а с хлебом при них было еще хуже, чем при Сталине.
    Или какая корысть, каков расчет, какие комплексы заставляют заморского Бориса Парамонова и отечественного Виктора Ерофеева, вполне, казалось бы, психически нормальных людей, страстно доказывать своей многомиллионной аудитории, что у России никогда не было ни истории, ни культуры, а была, как утверждает та же Новодворская в тех же журналах, «историческая клякса, нонсенс, несданный урок».
    Я берусь утверждать, что в наше время нигде, ни в цивилизованной, ни в нецивилизованной стране, никто и никогда не позволит безнаказанно напечатать и произнести вслух ничего подобного ни об одной истории ни одного народа, даже если у этого народа вообще не было истории. Но я также берусь утверждать, что до бесконечности плевать в лицо целому народу безнаказанно не придется. Рано или поздно расплата наступит, и тогда пусть эта публика не ищет виноватых на стороне, а внимательно посмотрит на себя в зеркало. Если, разумеется, успеет.
    Семьдесят с лишним лет коммунисты растлевали общество беспардонной ложью, то же самое продолжается и сейчас, только еще гнусней и циничней, потому что распространяется от лица демократии.
    Вот что, к примеру, пишет по этому поводу «Независимая газета», которую, согласитесь, трудно заподозрить в симпатиях к красно-коричневой оппозиции: «Ложь нарастает лавинообразно, она уже превратилась в большую ложь, уже въелась во все поры кремлевской политики… Когда накануне референдума телезрителей всерьез убеждают, что семья кормит президента магазинным мясом, то удивляешься даже не абсолютной лжи, а тому, за каких идиотов власть пытается держать граждан этой страны».
    И тон этой тотальной лжи задает сам президент, который то обещает лечь на рельсы, если к очередной осени не стабилизирует положение в стране, то не стесняется вручить своим южнокорейским собеседникам черный ящик со сбитого пассажирского «Боинга», оказавшийся абсолютно пустым, то клянется найти и наказать виновных в апрельском повышении цен на бензин, а сразу же после пирровой победы на референдуме сам повышает эти цены. Невольно хочется спросить эту Анну Каренину в модном галстуке: «Если уж у вас не хватило мужества броситься под поезд, то почему вы хотя бы не сядете на скамью подсудимых по поводу своей бензиновой аферы?»
    Нынешняя российская периодика, радио, телевидение, кино и театр только и заняты тем, что объясняют своей несмышленой аудитории, что ее армия — застенок, школа — рассадник обскурантизма, семья — клоака, церковь — прибежище стукачей и мздоимцев, а вся страна — один большой Чернобыль, который если и исчезнет с лица земли, то лишь окажет этим неоценимую услугу человечеству. Здесь я слышу голоса своих прогрессивных оппонентов: «И совершенно правильно сделает!» Поэтому сразу же им и отвечу: «Согласен, но только если вместе с вами!»
    Героем нашего времени становится человек, умеющий делать деньги, и преимущественно в твердой конвертируемой валюте. Каким образом, это не имеет значения. Продается и покупается все.
    Чем интересуетесь? Тайнами КГБ? Четыреста зелененьких на бочку — и пресс-центр этой героической организации набьет вам этими тайнами полный кейс.
    Подробности закрытого следствия над путчистами? Российская прокуратура поделится с вами этим добром еще дешевле — за триста.
    Вы насчет клубнички? Милости просим! Откройте соответствующую газету: жены и мужья, дочери и сыновья сдаются напрокат по объявлению. Адрес, телефон, имя, все честь по чести.
    Убийство опостылевшего супруга (супруги!) или надоевшего компаньона? В любое время дня и ночи. Оплата по договоренности.
    Дети для трансплантации? И за этим не постоим, называйте цену. Разумеется, в твердой валюте.
    Оружие? Боевая техника? Флот? Авиация? Об этих железяках и торговаться совестно. Берите на вес, сколько осилите. Оплата принимается и в рублях. Тоже на вес. Как говорится, баш на баш. Территории? Это и в кредит можно, нам их девать некуда.
    Причем представление об эквивалентах у наших рыночников находится на уровне капитана Кука: за мятый самовар, которому место на городской свалке, с иноземного туриста на Арбате могут запросить цену золотого сервиза на 12 персон, а за подпись на контракте о продаже миллионов тонн нефти по сниженной цене — двухкассетный магнитофон. Нужно иметь недюжинную фантазию, чтобы представить себе, сколько таких магнитофонов можно приобрести на подаренную покупателю скидку. И не вздумайте напомнить кому-либо в современной России о чести, совести, собственном достоинстве, а тем более о родине и ее интересах. Вас поднимут на смех. Об этих, по общему мнению, давно отживших понятиях помнят разве лишь замшелые апологеты прошлого: честь не кормит, совесть не греет, от собственного достоинства шея болит, а родина там, где хорошо живется. Даешь рынок!
    Ужасает и уровень понимания рыночной экономики нашими ведущими реформаторами. Недавно, к примеру, один из них — Владимир Шумейко — в интервью американской русскоязычной газете «Новое русское слово» поделился с ее читателями: вот-де реформы в России идут настолько успешно, что школьники уже в шестых классах начинают заниматься коммерцией. Даже не знаешь, что после этого делать: плакать или смеяться? Хотелось бы спросить у этого деятеля: где, в какой уважающей себя стране дети в школе занимаются коммерцией? И кто им позволит этим заниматься? Но этот реформатор кубанского разлива убежден, видимо, что это и есть рынок. Ему бы в Краснодаре пивом торговать. С его реформаторской помощью страна скоро будет иметь два-три поколения отпетых жуликов, правда, он за это время, наверное, успеет устроиться где-нибудь во Флориде, тем более что уже исхитрился сделать своего внука американским гражданином.
    Стремительная криминализация России — это нынче национальная беда, а криминализация, поощряемая государством, это, на мой взгляд, уже катастрофа и преступление одновременно.
    Именно этот поистине неандертальский уровень определяет их отношение к школе, науке, культуре: все должно окупаться! Они не знают или делают вид, будто не знают, что во всем мире, в том числе и в обожаемой ими Америке, все это находится на содержании государства или благотворительных фондов. Окупает себя только поп-культура, прибыльна только прикладная наука, и оплачивается лишь элитарное образование, но во Франции, к примеру, даже частные школы получают дотации от правительства, а когда однажды последнее попыталось освободиться от этого бремени, вся страна в знак протеста вышла на улицы.
    На все эти темы я как-то разговаривал с министром культуры Евгением Сидоровым и членом Президентского совета известным публицистом Василием Селюниным. На все мои недоумения ответ и того и другого был удручающе лаконичен: «Нет денег!»
    Действительно, страна задыхается от бюджетного дефицита. Не находится денег отремонтировать Румянцевскую библиотеку, Большой театр, Консерваторию, даже на кормежку зверей государственного цирка нет денег: Но находятся миллиарды и миллиарды для целого выводка неправительственных фондов, которые почему-то финансируются из правительственных источников, на различные информационные центры и экономические институты, возглавляемые, как правило, отставными реформаторами, друзьями и собутыльниками президента? Откуда находятся еще большие миллиарды на проведение никчемного да к тому же взрывоопасного референдума? Да одна только месячная отсрочка повышения цен на энергоносители, продиктованная чисто демагогическими соображениями в преддверии того же референдума, обошлась государству, по оценкам самих правительственных экспертов, в 10 миллиардов рублей. Даже по нынешним инфляционным временам все эти миллиарды составляют сумму почти астрономическую. Но чем не пожертвуешь ради того, чтобы удержаться у власти!
    Правда, в таком случае нетрудно представить себе, какое будущее, какой рынок и какая демократия ожидают вскоре Россию!
    Впрочем, концепцию ее будущего ее президент недавно определил сам. Когда в крохотной Калмыкии некий молодой нувориш с капиталом криминального происхождения выиграл выборы, пообещав каждому избирателю сто долларов, а затем, разогнав почти все структуры власти, ввел в ней прямое президентское правление, растроганный Борис Николаевич со свойственным ему, мягко выражаясь, простодушием, откровенно проговорился: «Дерзайте! Калмыкия станет для России полигоном…»
    Вы хотите жить в такой России? Я — нет.
    Я не хочу жить в необольшевистской России, где проповедниками демократии выступают профессиональные растлители России из бывших кандидатов в члены Политбюро, провинциальных преподавателей марксизма-ленинизма, экономистов из газеты «Правда», начальников армейских политуправлений и матерых чекистов.
    Здесь я снова слышу голоса моих оппонентов, призывающих меня вспомнить о Савле, ставшем Павлом. Не кощунствуйте, уважаемые! Савл, прозрев, заплатил за свое прозрение крестными муками, его, к примеру, никто не спешил избрать в римский сенат, а ваши Савлы комфортно переползают из коммунистической номенклатуры в демократическую, с еще более соблазнительными привилегиями. Если уж здесь и сгодилось бы евангельское сравнение, то скорее не с Савлом, а с Иудой Искариотом.
    Я не хочу жить в России, где любой интеллектуальный мародер или мародерша может оболгать и унизить Солженицына и Зиновьева, где недавний руководитель советского гитлерюгенда, растливший миллионы детских душ и место которому давно на скамье подсудимых, позволяет себе называть меня реакционером и ортодоксом, а гонители Сахарова входят в комиссию по его наследству.
    Я не хочу жить в России, где недавние фарцовщики и воры, ставшие биржевыми спекулянтами, торгаши и валютные проститутки становятся примером для подражания, а писатели, артисты и ученые, зачастую с европейскими и мировыми именами, вынуждены сдавать внаем собственное жилье, чтобы только физически выжить.
    Да и существует ли она вообще в природе та Россия, которую я и мои единомышленники представляли себе, вступая в противоборство с идеологическим монстром, укоренившимся на ее территории в течение более семидесяти лет! Уважаемая всеми и уважающая всех страна с демократическим правосознанием, процветающей экономикой, общепризнанной культурой?
    Нынешняя Россия — это симбиоз вчерашних номенклатурных растлителей с откровенной и абсолютно безнаказанной уголовщиной, наглая всемирная побирушка, не вызывающая у цивилизованного человечества ничего кроме брезгливости и презрения.
    И самое невыносимое и унизительное для меня состоит в том, что до этого позорного состояния ее довели те же самые, выражаясь по Щедрину, твердой души прохвосты, нынче наспех напялившие на себя демократическую одежонку, из-под которой хорошо просматривается их старая коричневая шкура: недавние областные гауляйтеры, партийные журналисты и писатели, комсомольские запевалы, брежневские теле-клоуны и творцы помпезных кино - и театральных эпопей во славу родной партии и правительства.
    Господи, когда же Ты, наконец, избавишь Россию от этой прожорливой саранчи?
    И если мне завтра предложат билет в этот рыночный рай, я возвращу его дарителям без всякой благодарности, ибо не желаю даже косвенно соучаствовать в окончательном растлении своей страны и своего народа, добавляя от себя ему легитимности. Я больше не хочу с вами дискутировать, ибо убежден, что в самом близком обозримом будущем с властью будет дискутировать сам народ, и у него, уверяю вас, найдутся аргументы повесомее моих.
    Стоящие сегодня у власти необольшевики в очередной раз пытаются соблазнить Россию правом на бесчестие, что ж, она рано или поздно ответит им своим исконным правом на бунт. И я, принципиальный противник всяческих бунтов и революций, сочту этот бунт самым справедливым в ее истории. Никакое растление не может и не должно остаться безнаказанным, за него придется платить. Испейте же тогда свою чашу до дна! До скорого свидания!
1993

Нюрнберг для готтентотов

    Сначала позволю напомнить читателю заповедь готтентотов: все, что я делаю, — красиво и хорошо, все, что ты делаешь, — некрасиво и плохо.
    В традициях этой восхитительной заповеди и был организован в Москве судебный процесс над КПСС. Судите сами: из двенадцати членов Конституционного суда девять — бывшие члены компартии, подавляющее большинство свидетелей обвинения и защиты, адвокатов и прокуроров, не говоря уже о публике в зале, или сдали свои партбилеты через несколько дней после провала августовского путча, или бережно сохраняют их до сих пор в сладостной надежде взять когда-нибудь реванш.
    Тем не менее в зале суда, в газетных заголовках, по радио и телевидению, даже в частных разговорах неизменно мелькало зловещее слово «Нюрнберг», вызывая в массовой психологии самые недвусмысленные ассоциации.
    Что это — аберрация памяти, дефект нравственного чувства или намеренная дезориентация общества лукавыми политиками ради достижения своих целей? В самом деле, разве после Второй мировой войны в Нюрнберге раскаявшиеся нацисты судили своих нераскаявшихся единомышленников? Насколько я помню, там победители—жертвы агрессии и преступлений — вершили суд над побежденными — палачами и агрессорами.
    Если это не так, то героями и обвинителями в Нюрнберге должны были бы стать Рудольф Гесс и его единомышленники, вовремя спрыгнувшие с нацистского корабля. Но такого поворота сюжета ни в те времена, ни сегодня не мог бы допустить ни один нормальный человек в ясном уме и твердой памяти.
    Я беру на себя смелость утверждать, что каждый (не важно, вчерашний или нынешний!) член КПСС, начиная от Горбачева и Ельцина и кончая рабочим, интеллигентом или колхозником, несет вне зависимости от доли своей личной вины абсолютно равную моральную ответственность за все преступления политической организации, в которой он состоял, поддерживая тем самым ее легитимный статус в обществе. Чего ж теперь уподобляться попавшейся с поличным воровской шайке, когда рядовое жулье спешит свалить все на своих главарей, которых они выдвинули из собственных же рядов? Это, по-моему, не только недостойно, но и наивно, а если еще точнее, пошло.
    В свое время я был одним из инициаторов организации Нюрнбергского процесса над коммунизмом. И хотя по ряду организационных, а главным образом политических причин (все леволиберальное общественное мнение Запада встретило саму мысль о таком процессе крайне негативно) акция эта не состоялась, в контексте середины семидесятых годов она выглядела в высшей степени уместно, отвечая основополагающему принципу трибунала подобного рода: жертвы на нем должны были судить палачей. Более того, его приговор не предполагал для обвиняемых никаких юридических последствий — только моральные. Суд же над КПСС, инсценированный в Москве недавними адептами «передового учения», выглядит не только профанацией возмездия, но и нравственным кощунством, ибо если отнестись к этому действу всерьез, то на скамье подсудимых должны сегодня сидеть и Михаил Горбачев с Владимиром Крючковым и Борис Ельцин с председателем Конституционного суда Валентином Зорькиным. Без их личного участия и без прямого или косвенного соучастия девятнадцати миллионов их идеологических единомышленников политика и практика партии на протяжении более семидесяти лет коммунистической власти, которую мы называем преступной, была бы немыслима.
    Даже вполне понятный расчет правительственных пропагандистов отвлечь этим политическим шоу внимание общества от действительно актуальных проблем ежедневной жизни — нищеты, разрухи, надвигающегося голода — в сложившейся в стране катастрофической ситуации не оправдывает себя. Давно изверившийся во всем, озлобленный и дезориентированный человек улицы, на которого в первую очередь оно и рассчитано, отнесся к нему в целом крайне индифферентно.
    Кроме всего прочего, московский процесс создает опасный прецедент, способный повлечь за собою зловещее продолжение. Уже сейчас правая оппозиция открыто — печатно и устно — требует суда над Ельциным и его командой. Нетрудно представить, что в случае ее прихода к власти (а это, увы, судя по развитию событий, не исключено!) страну ожидает еще одно пропагандистское судилище, а после ее же скорого падения (что тоже опять-таки не исключено!) — еще одно… Господи, когда же Ты избавишь Россию от этой дурной бесконечности!
    Только в силу одного этого я, убежденный антикоммунист, в самом, как годами писалось обо мне на Западе и Востоке, примитивном варианте этого понятия, против как суда над путчистами, так и суда над КПСС. И если завтра очередные победители затеют судебный процесс над очередными побежденными, я первый публично выступлю против, даже если на скамье подсудимых будут сидеть мои злейшие враги. Хватит сводить счеты, пора начинать работать, а то ведь коли так продолжать, в один прекрасный день не только некого будет судить, но и некому!
1993

Что с нами происходит?

    Теперь, после того, что случилось в России и в окружающем ее мире, я часто вспоминаю солнечный день 12 февраля 1974 года. В этот день Александр Солженицын был выдворен за пределы СССР, а я получил официальное разрешение на вполне легальный выезд из страны. Прямо из ОВИРа я зашел тогда на квартиру к Андрею Дмитриевичу Сахарову, где уже собрались наиболее известные диссиденты тех лет: Павел Литвинов, Борис Шрагин, отец Сергий Желудков и еще несколько, всех теперь не упомню. Обсуждался текст обращения к советскому правительству с протестом против высылки великого писателя и с требованием опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ».
    Люди собрались разные — марксисты, либералы, христиане, но единодушие было полным. Текст был дружно подписан и отправлен адресату. Помнится, меня охватило тогда ликующее чувство духовного единства со своими единомышленниками, уверенности в нерасторжимости нашего человеческого союза, надежды на лучшее будущее России. В общем, все согласно Окуджаве: «Возьмемся за руки, друзья!»
    Но, уры, вскоре жизнь довольно жестоко скорректировала эту идиллическую модель. Диссиденты один за другим потянулись в эмиграцию. И тут обнаружилось, что единства не было и нет, что группировались мы лишь по старому китайскому принципу «твой враг — мой друг», и главные баталии между нами только начинаются.
    К примеру, один из самых самоотверженных правозащитников — Павел Литвинов, едва ступив на итальянскую землю, во всеуслышание заявил, что никаких интервью реакционным газетам он давать не намерен (к числу реакционных гость отнес, видимо, такие, как «Коррьере делла сера», «Стампа», «Темпо», «Репубблика» и еще несколько), а готов разговаривать только с «Унитой». К его позиции, во всяком случае в самом начале, присоединились в разных концах Европы Борис Шрагин, Анатолий Краснов-Левитин, Леонид Плющ, Вадим Белоцерковский, Валерий Чалидзе и целый ряд им сочувствующих.
    Вся эта группа тут же получила мощную поддержку большинства коммунистических, прокоммунистических и либеральных кругов Запада с их мощнейшей машиной средств массовой информации и доминирующим влиянием на западное общественное мнение.
    Можете теперь себе представить, в каком положении оказалась на Западе та часть советского и восточноевропейского диссидентства (А. Солженицын, А. Гинзбург, Л. Пахман, В. Буковский, П. Гома, Э. Кузнецов, ваш покорный слуга и ряд других), которая с самого начала пыталась убедить западную общественность в том, что коммунизм на Востоке себя изжил, что у людей в тоталитарном мире — идиосинкразия на самое слово «социализм» и что крушение этой системы не за горами.
    Еще в 1975 году на симпозиуме фонда Вольпе в Риме я заключил свое выступление следующим образом:
    «Но, к счастью для современной истории и к сожалению для коллаборантов тоталитаризма, Россия и Восточная Европа уже поднимаются с колен. И я беру на себя смелость позволить себе здесь, в этом зале, подытожить сказанное выше с предельной краткостью: марксисты всех стран, жгите архивы! Ваша эпоха кончилась, и второй Нюрнберг у порога! История уже выбрала!»
    Неоднократно и на весь мир предупреждали о том же самом и Александр Солженицын, и Владимир Буковский, и Людек Пахман, и Паул Гома, и кардиналы Миндсенти и Слипый.
    Нас за это высмеивали, называли политическими романтиками, реакционерами, а то и фашистами. Перед нами закрывались двери университетских аудиторий, издательств, редакции газет, радио и телевидения. Нас травили, унижали, оскорбляли, замалчивали. Не постеснялись поучаствовать в этой недостойной кампании и некоторые высокие прелаты католической церкви, выступавшие тогда с проповедями в поддержку «исторического компромисса» и «детанта». Причем занимались они этим под грохот афганской войны.
    Помню, как на приеме в издательстве «Гарсанти», приуроченном к выходу в свет «Континента» на итальянском языке, уважаемый мною Альберто Моравиа сказал мне в ответ на мои жалобы:
    — Зачем вы мне говорите, что в Советском Союзе цензура, что в Советском Союзе не печатают? Меня — печатают!
    К сожалению, эта готтентотская логика была тогда на Западе в большом ходу.
    Героями Запада — и в частности Италии — в те годы сделались такие апологеты «человеческого социализма», как Пеликан, Гольдштюкер, Михник, Медведев или исповедники прав человека без всякой политической окраски вроде Валерия Чалидзе, Павла Литвинова, Елены Боннэр и их единомышленников. Никому и в голову не приходило, что идеи подобного рода — зачастую помимо воли их носителей — прекрасно вйисывались в систему советской дезинформации, старавшейся навязать (и не без успеха!) общественному мнению Запада лукавый тезис Томаса Манна: «Антикоммунизм — это самая большая глупость двадцатого века». В Германии, к примеру, нас подвергли тотальному остракизму только за то, что мы позволили себе публиковаться у издателя-антикоммуниста Акселя Шпрингера.
    Помню, какая буря негодования поднялась в либеральных средствах массовой информации Запада, когда Александр Солженицын выступил с идеей организации Международного трибунала, наподобие нюрнбергского, для суда над мировым коммунизмом. Сама параллель между фашизмом и коммунизмом воспринималась тогда этими либералами как кощунственная. Даже те из западных общественных и политических деятелей, кто поначалу поддержал идею такого трибунала, вынуждены были в конце концов отказаться от нее под огнем протестующей критики.
    Сегодня мы все, как на Западе, так и на Востоке, пожинаем плоды своего вчерашнего ослепления. История бросила нам вызов, но у нас нечем на него ответить. Мы оказались не готовы к тем поистине катаклическим изменениям, которые происходят у нас на глазах. Не готовы ни духовно, ни политически, ни экономически. Мы до сих пор не осознали или страшимся осознать, что происходит не просто крушение очередной идеологической системы, а рождение качественно новой (плохой или хорошей — покажет ближайшее будущее) мировой цивилизации.
    Простите, но и на этот раз не могу не процитировать пассаж из своего давнего выступления — на Биеннале в Венеции, в 1975 году:
    — Трудно назвать теперь область человеческой деятельности, в которой так или иначе не отражался бы этот, начатый на Востоке мучительный процесс переоценки еще вчера незыблемых ценностей, восстановления исторической памяти, поворота к подлинно гуманистическим идеалам: Правде, Милосердию, Справедливости. Процесс этот прежде всего свидетельствует о всеобщем предчувствии близких и, я уверен, коренных перемен в современном мире вообще. Мы стоим на пороге полного преображения политического, духовного и даже географического облика земли. И только от нашего мужества, от степени нашей солидарности, от нашей личной ответственности, наконец, зависит, в каком направлении — позитивном или негативном — будут разворачиваться предстоящие события.
    Мы оказались не только не готовы и не способны, но и не склонны принять надвигающиеся на нас судьбоносные перемены, ибо реальность, в которой нам пришлось жить, как это ни парадоксально, устраивала обе главные противоборствующие стороны. Она была в некотором смысле комфортна для всех, потому что предлагала нам простейшую схему бытия: мы — они, черное — белое, «империя зла» — «свобода и демократия». Эта схема не требовала каких-либо дополнительных духовных или политических усилий для ее постижения.
    Этой же духовной инертностью, леностью мысли, интеллектуальной трусостью и, если хотите, эстетической глухотой объясняются и метаморфозы, происходящие теперь со многими диссидентами, которые сегодня зачастую радикально меняются местами.
    В самом деле. Посмотрите, кто теперь громче всех требует рыночной экономики самого радикального капиталистического толка и самого беспощадного суда над коммунистической партией? Да, да, те же самые апологеты социализма с человеческим лицом, поборники прав человека, вчерашние номенклатурные реформаторы! Один из таких даже призвал соотечественников делать как можно больше пеньки, чтобы вить из нее веревки и вешать на ней коммунистов.
    Судите сами: социалист с человеческим лицом Иржи Пеликан ходит в советниках у радикального рыночника Вацлава Гавела, левый социалист Адам Михник хлопочет о тотальной приватизации в Польше, а российские гуманисты-правозащитники вроде отца Глеба Якунина, математика Сергея Ковалева, астрофизика Кронида Любарского и вдовы академика Сахарова Елены Боннэр в союзе с бывшим кандидатом в члены Политбюро Борисом Ельциным, начальником Первого управления КГБ Олегом Калугиным, заместителем начальника Политуправления советской армии Дмитрием Волкогоновым, председателем советского гитлерюгенда (пионерской организации СССР) Юрием Афанасьевым и профессором марксизма-ленинизма Геннадием Бурбулисом обучают Россию воинствующему антикоммунизму.
    У меня лично этот чудовищный симбиоз не вызывает ничего, кроме, мягко говоря, чувства глубочайшего сожаления.
    И снова мы — убежденные антикоммунисты в самом нормальном духовном смысле этого слова, — как и двадцать лет назад, противопоставляем себя доминирующей нынче в обществе политической тенденции.
    И снова та же реакция, только с точностью до наоборот. Теперь мы — прокоммунистические ретрограды, тоталитарные параноики, апологеты «реального социализма», реликты прошлого. Психология необольшевизма прочно обосновалась сегодня в пост-тоталитарном мире: «до основания разрушить старый мир», «кто там шагает левой? Правой, правой, правой!», «кто не с нами, тот против нас». С этим нехитрым набором пропагандистских отмычек современная посткоммунистическая интеллигенция стройными рядами двинулась сегодня к зияющим высотам капитализма.
    И снова Запад (и не только Запад!) в эйфории победы над своим идейным противником оказывается в плену у чисто пропагандистской демагогии. Нам снова предлагают простейший, но лукавый выбор между ангелами демократии и свободного рынка, с одной стороны, и демонами тоталитаризма и экономического порабощения—с другой. И, к сожалению, большинство из нас принимает эту лукавую схему за чистую монету. Но уверяю вас, это очередная подмена, ложь, фальсификация, что может обернуться для нас новой исторической ловушкой.
    Самое опасное для всего мира — и самой России в том числе — наследие тоталитаризма состоит, на мой взгляд, в люмпенизации посткоммунистического общества на всех его уровнях: в политике, экономике, культуре. Человек в этом обществе жаждет только потреблять, но не производить. Поэтому рынок в этих условиях носит выморочный, иллюзорный характер, по многу раз продают и перепродают уже произведенное (или подаренное в виде кредитов и гуманитарной помощи). Но давайте откровенно спросим себя: может ли это продолжаться до бесконечности?
    Страшен человек тоталитарной эпохи, служивший носителем радиоактивного вируса разрушительной идеологии, но я убежден, что человек посттоталитарного мира, лишенный каких-либо представлений о Добре и Зле, способный ради утоления своих животных инстинктов на любое преступление и святотатство, может стать для иудео-христианской цивилизации еще страшнее. В этом, к примеру, смогла убедиться Италия, столкнувшись с недавним нашествием албанских беженцев.
    Готов ли Запад интегрировать такое общество в своем полушарии? Но, может быть, это общество интегрирует его в своем? Не дай бог!
    Об этом надо было подумать и нам самим. Мы выдержали и в конце концов преодолели власть коммунистов, но вот сумеем ли мы, в состоянии ли окажемся преодолеть власть мафии, когда преступная олигархия новой бюрократии овладеет (если уже не овладела!) всеми ее рычагами, — вот в чем вопрос. И решать его необходимо сегодня, ибо завтра уже будет поздно.
    Чтобы, как говорится, не растекаться больше мыслью по древу, я хочу четко определить, в чем состоит суть моей — и моих единомышленников — сегодняшней позиции.
    1. Мы категорически против радикализации страны во всех областях — в политике, экономике, культуре. Никакой радикализации Россия в современных условиях просто не выдержит, у нее нет сегодня для этого ни средств, ни возможностей, а вызванная этим процессом люмпенизация общества может спровоцировать фашистскую диктатуру. И поэтому Ельцин и его команда должны уступить место другим, более компетентным людям.
    2. Мы против тотальной ревизии прошлого, в том числе и каких-либо преследований (политических процессов, «люстрации», запрета на профессию) по идеологическим мотивам, ибо вольными или невольными носителями коммунистической идеологии были все мы, лишь в разной степени, не более того.
    3. Мы против иностранных кредитов, развращающих и без того отучившееся работать общество и подпитывающих рост и расширение криминальных структур в нашей стране.
    Боюсь, однако, что наши оппоненты в диссидентской среде знают об этих опасениях не меньше меня и моих единомышленников, но действуют в сложившейся ситуации по принципу: чем хуже, тем лучше. Для них борьба за права человека и гуманизацию нашего общества была только предлогом для достижения куда более далеко идущей цели — разрушения страны как таковой. Страны, которую они категорически не приемлют. По какой причине? Пускай в этом разбираются потомки.
    Чем другим объяснить появление на страницах самой престижной периодики, на телевидении, в кино и театре открытых призывов к оккупации страны иностранными государствами, к разделению России на пятьдесят три самостоятельных государства, к переоценке результатов Великой Отечественной войны, когда ставится под сомнение необходимость самой победы над фашистской Германией?
    Если мои предположения основательны, если я не ошибаюсь, если это действительно так, то я хочу со всей откровенностью высказать своим вчерашним коллегам по демократическому движению свою недвусмысленную и окончательную позицию по отношению к ним:
    — Но пасаран! Я буду стоять до конца!
1993

Сколько колоколу звонить?

    Сначала не откажу себе в печальном удовольствии процитировать самого себя:
    «Я категорически против радикализации страны во всех областях — в политике, экономике, культуре. Никакой радикализации Россия в современных условиях просто не выдержит, у нее нет сегодня для этого ни средств, ни возможностей, а вызванная этим процессом люмпенизация общества может спровоцировать фашистскую диктатуру»
(«Совершенно секретно», итальянский «Комментари», израильские «Вести», американское «Новое русское слово»).
    «Сил у нынешней России еще достаточно, но ее намеренно деморализуют и дезориентируют, чтобы не дать ей подняться с колен. К сожалению, архитекторам этого процесса невдомек, что униженная и обескровленная Россия может оказаться гораздо опаснее для окружающего ее мира, чем она была даже в самые свои милитаристские времена. Как бы им самим не рухнуть под ее обломками»
 («Комсомольская правда»).
    «Происходит люмпенизация общества. Не из партии Гитлера вырос фашизм, а из люмпенизированной массы. И в России он рождается не в «Памяти». Это романтики-полуинтеллигенты. Они потому лишь могут дать этому движению идеологию. А в общем все родилось на национальном унижении, на экономической разрухе, на растлении. Вся либеральная печать Германии писала тогда: «Нет никакого немецкого языка — это конгломерат диалектов. Нет никакого немецкого народа — это романтическая выдумка Бисмарка. И вообще у немцев никогда не было никакой культуры. Это народ ничтожеств». Вот на чем и сыграл Гитлер.
    То, что сейчас делают российские власти в экономической области, это и может породить фашизм, ибо экономический радикализм породит люмпенскую массу: безработных, обездоленных»
(«Российские вести»).
    И наконец:
    «Мы скомпрометировали слово «патриотизм». Восемьдесят процентов американцев гордятся тем, что они американцы. Президент Франции постоянно употребляет словосочетания «великая Франция», «великий французский народ», «великая французская культура». Разумеется, в нашей истории много негативного, но, уверяю вас, в ней есть многое такое, чем мы по праву можем гордиться. Почему все остальные гордятся своей культурой, своей историей, своей страной, а мы должны этого стесняться. На такого рода мазохизме обычно вырастает фашизм. За Жириновского уже сегодня голосует восемь процентов населения, что уже очень много. А завтра, если этот   разрушительный нтеллектуальный мазохизм будет исповедоваться и культивироваться, Жириновский соберет в три раза больше голосов»
(«Еженедельник «Россия»).
    Разброс этих цитат умещается в пределах последних двух лет.
    Впрочем, не надо было обладать пророческими способностями, чтобы безошибочно предугадать такое развитие событий. Об этом же предупреждали и многие депутаты, расстрелянного в упор красно-коричневого Верховного Совета, и обруганные всеми Руцкой и Хасбулатов, и Михаил Горбачев, и не самые худшие представители отечественной интеллигенции: Виктор Розов, Никита Михалков, Станислав Говорухин, Александр Ципко, Александр Зиновьев, Станислав Шаталин и целый ряд других.
    К сожалению, к этому времени в особенности после апрельского референдума шизофреническое сознание нашего так называемого демократического истеблишмента уже не в состоянии было сколько-нибудь адекватно воспринимать окружающую его реальность. Обступившее российского президента радикальное воинство наподобие того библейского стада сломя голову неслось к социальной пропасти, увлекая за собой дезориентированное и безвольное общество, с перелицованными на рыночный лад большевистскими лозунгами наперевес: «Кто не с нами — тот против нас!», «Если враг не сдается, его уничтожают!», «Под великим знаменем зета, игрека и икса вперед к полной победе капитализма!»
    Если бы эти люди нашли в себе тогда достаточно гражданской чуткости и политического мужества прислушаться к победному перезвону апрельских колоколов, то несомненно уловили бы в нем отдаленные звуки нынешнего похоронного марша: почти половина субъектов Федерации проголосовала против политики президента, но и в другой — лояльной половине большинство его сторонников оказалось весьма и весьма относительным. Эта поистине пиррова победа лишь зафиксировала трагическую данность — окончательный и уже необратимый раскол страны.
    Трезво осознав это и сделав соответствующие из этого выводы, еще можно было остановить стремительное сползание в пропасть общенационального противостояния, попытаться консолидировать страну перед лицом наступающей катастрофы. Но эйфория иллюзорного триумфа лишь подхлестнула незадачливых триумфаторов на пути к политическому беспределу и физической вседозволенности.
    Воодушевляемые полной безнаказанностью и барственно поощряемые своими западными кредиторами, они сначала организовали моральный отстрел оппозиции, а затем на глазах у всего мира не постеснялись расстрелять ее и физически в лучших карательных традициях — прямой наводкой из танковых орудий, под занавес наградив друг друга званием Героев России. Бедная Россия, только ей таких героев и не хватало! После этого страну разделила уже кровь, что едва ли преодолимо.
    А колокол продолжал звонить и звонить: победа коммунистов на выборах в антикоммунистической Польше, эпидемия сепаратистских вспышек от Вологды до Урала, волна массовых забастовок уже перед самыми декабрьскими выборами. Наша реформаторская рать даже ухом не повела, лишь лениво вывалила из себя мутное варево очередных инфляционных указов: нате, мол, вам, берите и заткнитесь!
    И вот они грянули — эти долгожданные, всеобщие, самые что ни на есть демократические и свободные выборы. Результат общеизвестен. Так давайте спросим себя, дорогие господа, товарищи и граждане: стоило ли попирать собственную конституцию, какая бы она ни была, устраивать варварскую осаду законно, повторяю, законно избранного парламента, со всем его красно-коричнево-демократическим содержимым и палить в центре Москвы, на глазах у всего мира по живым мишеням, даже если эти мишени ваши политические противники, только ради того, чтобы поближе познакомиться с таким многообещающим джентльменом, как Владимир Вольфович Жириновский? Не много ли беспокойства и пальбы по столь скромному поводу? Тем более исторического позора?
    Уж здесь-то вроде над самой головой ухнуло, глухой  от рождения и тот вздрогнул бы. Но, увы, наши реформаторы, как и положено всем уважающим себя доктринерам — от большевиков до национал-социалистов включительно, — слышат лишь то, что ласкает их легкоранимый слух. Снова, вместо того чтобы трезво взглянуть грозной правде в глаза и попытаться сделать из нее хоть какие-то конструктивные выводы, начинаются поиски виноватых: «разброд в демократических рядах», «недостатки разъяснительной работы», «происки черной реакции»..
    Почти половина населения России игнорировала выборы вообще? Ерунда. В цивилизованных странах иногда голосуют еще меньше. Более сорока процентов высказались против Конституции? Это и есть голос демократии: меньшинство обязано подчиниться большинству. За гайдаровскую модель экономических реформ отдали голоса лишь пятнадцать процентов граждан, пришедших к избирательным урнам? Издержки политической культуры: не поняли своего счастья. Не смогут — научим, не захотят — заставим.
    Впрочем, веселые ребята, тертые калачи из «Московского комсомольца», с присущей им игривой откровенностью виноватого все же нашли. Так и пишут: никто не виноват, ни правительство, создавшее своей экономической политикой все условия для возникновения фашизма, и ни интеллигенция, поддержавшая и продолжающая поддерживать эту политику, — виноват народ. Он у нас, оказывается, настолько глуп, что сам не знает, за кого ему нужно голосовать. Вот, как говорится, и приехали. Разумеется, плохому танцору всегда что-нибудь мешает, то причинное место между ног, то плохой Верховный Совет, то еще что-то. Вот вырезать бы ему это самое место, он бы наверняка Барышникову или Нуриеву сто очков вперед дал бы. Только где же его взять другое-то, свое всякий для себя бережет. С собственным попробуйте сплясать.
    Конечно, в качестве эксперимента можно попытаться наш бесталанный народ вывести с лица земли, к примеру, с помощью дуста, а у Китая призанять полторы-две сотни миллионов. От них не убавится, а зато наши тимуровцы из команды Гайдара получат хороший человеческий материал для своих увлекательных экспериментов: работящий, послушный, непривередливый. Правда, если вспомнить историю китайских бунтов и революций, на нем тоже невозможно ездить верхом до бесконечности. Сильно иногда лягается, в один прекрасный день костей не соберешь.
    Но если говорить всерьез, то пора бы нам всем, где бы мы ни жили и к какой бы части общества ни относились, уяснить для себя одну очевидную истину: другого народа у нас нет и не будет. Да и сами мы все и каждый из нас в отдельности тот же самый народ, не лучше и не хуже. Уверяю вас, мы с вами можем сочинить с десяток еще более жалких по содержанию и еще более авторитарных по духу конституций, можем выморить или расстрелять еще столько же дум, парламентов, верховных советов, назовите, как хотите, поставить около каждого россиянина омоновца с дубинкой и «черемухой», можем вообще сделать своего президента единственным самодержцем — результат будет один и тот же. Потому что и мы с вами, и предполагаемый омоновец, и тот, над кем его поставят, и есть то самое физическое, духовное, национальное и Богоданное нам тело, которое называется в мире Россия. И с этим уже ничего не поделаешь.
    Поэтому, когда я слышу, как мой многолетний друг с экрана телевизора взывает к стране: «Россия, опомнись, ты одурела!», мне хочется вернуть этот призыв ему и его единомышленникам:
    — Ребята, опомнитесь, это вы одурели!
    Обычно в ответ на свои печатные и устные выступления я слышу от своих отечественных оппонентов одно и то же:
    — Хорошо вам оттуда, из безопасного и приятного во всех отношениях далека все хаять и давать советы, какое у вас на это моральное право и что вы предлагаете?
    Давайте по порядку.
    Во-первых, в безопасном и приятном далеке я оказался не совсем по своей воле, а возвратиться на родину меня пока что никто не приглашает. Во-вторых, право «хаять» и «давать советы» у меня, по моему глубокому убеждению, гораздо больше, чем у многих нынешних реформаторов из бывшей партноменклатуры вместе взятых; тех, кто сомневается в этом, отсылаю к большинству универсальных энциклопедий современного мира — от нашей отечественной до международной «Кто есть кто». В них моя биография изложена кратко, но с достаточной полнотой. Если этого покажется мало, пусть заглянут также в воспоминания Андрея Сахарова, там тоже есть некоторая информация о моей скромной персоне. Во всяком случае большинства героев российских рыночных реформ я в этих изданиях не заметил.
    В-третьих же, прежде чем отвечать вам, дорогие реформаторы, я вправе спросить вас самих: что, какую альтернативу вы предложили России вместо ее прежнего тоталитарного существования? Чем воодушевили ее, кроме расхожей демагогии о демократии, свободном рынке, возвращении в цивилизацию?
    То, что вы называете демократией, обернулось для страны большевизмом наизнанку, перечитайте хотя бы внимательно сочиненную вами конституцию. То, что вы понимаете под свободным рынком, в цивилизованном мире давно зовется коррупцией и воровством, а то, что считаете цивилизацией, напоминает лишь «мыльную оперу» для легковерных телеманов.
    Неужели вы и впрямь думаете, что, механически наложив давно изжившую себя во всех странах схему шоковой терапии, вам удастся привести страну к гражданскому миру и экономическому процветанию? Ее авторы и сами-то уже пришли к выводу, что схема эта не работает, но милостиво позволяют нам испробовать ее еще раз на России, как на экспериментальном крольчатнике, — по принципу: чем черт не шутит, может, получится! А вы услужливо спешите довести этот безумный эксперимент до его катастрофического конца. Хотя, может быть, в этом и состоит ваш замысел?
    Но в конце концов, что же я все-таки предлагаю? К сожалению, никаких чудодейственных рецептов у меня нет. Вернее, есть, но все тот же — осмеянный, оплеванный, освистанный, примитивный — консенсус, согласие, национальное примирение.
    Разумеется, надежды на это мало. Когда, к примеру, я слышу, как на собрании интеллигентов-антифашистов в лучших погромных традициях захлопывают и засвистывают уже не мифических красно-коричневых, а бывших своих единомышленников — Юрия Афанасьева и Юрия Любимова, лишь за то, что те посмели свое суждение иметь, то о каких демократии или плюрализме в стране можно говорить! Обычная необольшевистская малина: кто был ничем, тот станет всем!
    И я верю, что станет, если никому, кроме своих ближайших родственников, не известные нуйкины, оскоцкие, герберы и Савельевы могут запросто заткнуть рот великому Юрию Любимову!
    Боюсь, что если России и угрожает фашизм, то не столько со стороны Жириновского, сколько со стороны профессиональных антифашистов.
    Представляю себе, сколько иронии, сарказма, презрения выльет на меня после этого какой-нибудь очередной Кива: кому, каким командировочным нужны все эти речи, когда для всеобщего счастья в будущем необходима всего лишь самая малость: раздавить гадину, засудить красно-коричневых и запретить оппозицию. Приехал чмур с этими изжеванными а-ля Толстой портянками народ смешить.
    Но вопреки всему, вопреки логике и очевидности, вопреки самой надежде я кричу и буду кричать пока жив:
    — Остановитесь, у нас остался единственный выбор: или колокол всенародного вече, или колокольный звон наших похорон.
    И, поймите же, ей-богу, он не может предупреждать нас до бесконечности!

Вся королевская рать

    Помнится, чуть не полвека тому назад, точнее целую зиму 1950/51 года, в силу случайного стечения обстоятельств, мне довелось руководить клубом речников в приполярном городе Игарка. И, как вы, наверное, догадываетесь, тусовалась вокруг этого очага культуры довольно пестрая художественная самодеятельность, состоявшая в основном из работников речного порта и вербованных договорников с местного лесокомбината; уборщиц, ремонтников, распиловщиков, грузчиц, сотрудников бытсектора и бухгалтерии. Не клуб, а эдакий Ноев ковчег всех социальных сословий Крайнего Севера.
    Холода на дворе держались свирепые, нос на улицу высунуть было целым событием, а поэтому клуб в городе оставался единственным местом, где можно было, хоть на короткий час отогреться от тоски и стужи беспросветной полярной ночи.
    Здесь, в промежутках между танцами, кино и концертами, люди обсуждали последние новости, влюблялись, выясняли отношения, пили, дрались, мирились и снова пили. В этом перманентном хмельном бедламе художественная самодеятельность играла роль некой облагораживающей силы или, если хотите, элиты столь разношерстного общества.
    Вознамерившись поставить дело на солидную ногу, я, по договоренности с начальством, пригласил заниматься драмкружком спецпоселенца, бывшего артиста русской драмы в довоенной Риге. Мастером он был не первого десятка, но дело свое знал и любил.
    Не заладилось у него в кружке с первых же репетиций. Сколько он ни пытался втолковать подопечным азы драматического искусства, те упорно отказывались воспринимать его уроки. Героя-любовника, местного сердцееда, портового слесаря-ремонтника возмущали придирки художественного руководителя к его ударениям вроде доцент-процент («Что я, хуже его знаю, что ли?»), героиня, конторская секретарш, отстаивала свое право истошно рыдать на сцене по всякому поводу и без повода («Меня народ на «бис» принимает!») а исполнительница характерных ролей, учетчица с лесокомбината, сидя в зале на репетиции, то и дело патетически обрывала его показы знаменитым «Не верю!» («Мы и не таких видали!»).
    В перерывах между этими баталиями артист прибегал ко мне и чуть не со слезами на глазах искал у меня защиты:
    — Володя, что же это такое! Я учился у Вахтангова, я работал с Тархановым, я Станиславскому показывался, только смерть старика помешала мне попасть во МХАТ, а тут учат меня слова правильно выговаривать и по сцене двигаться! Не могу больше, не выдержу!
    Я как мог утешал его, но вскоре он и вправду не выдержал. Пожертвовал теплым местом и хорошим приработком, предпочел вернуться на скудные ссыльные хлеба…
    Этот полузабытый эпизод из моей жизни неизменно приходит мне на память, когда я слышу речи очередного нашего реформатора о своей исключительной профессиональности. В чем она — эта их профессиональность проявляется, знают, наверное, лишь они сами да, может быть, еще Господь Бог. Развалив в стране за два с небольшим года все, что только можно было развалить — науку, образование, финансы, промышленность, сельское хозяйство и национальные отношения, — эта говорливая рать не устает поучать ошалевших от их косноязычной болтовни подданных профессиональному отношению к делу. Внимательно изучив их довольно ординарные биографии, я все никак не могу взять в толк, в чем они усматривают свое право учить соотечественников уму-разуму и покровительственно направлять окружающих на путь истинный?
    Первый из них, видно, спутав с августовского перепуга свердловский стройтрест с государством, в размашистом раже кует бесчисленные указы, восхитительные по своей пустоте и безграмотности, а с учетом того, что многие из этих указов отменяются в тот же день постановлениями прямо противоположными, то легко себе представить, какова степень их эффективности и какую реакцию вызывают они у обалдевших от всеобщего беспредела соотечественников.
    Под стать своему патрону и его пресс-атташе, матерый графоманище еще брежневской выделки. Б его весьма вольной интерпретации заявления президента выглядят настолько идиотскими, что только диву даешься, что кто-то в мире еще принимает нашего главу государства всерьез. Тем не менее, судя по школярской самоуверенности этого атташе, тот полагает себя очень крупным специалистом в области большой политики, хотя в любой уважающей себя стране людям такого уровня если и удается проникнуть в президентское окружение, то разве лишь в качестве прислуги.
    С главным государственным идеологом и того пуще. Провинциальный автор позорно убогих брошюрок по коммунистическому воспитанию, годных разве что на подтирку в станционных туалетах, едва перебравшись в кабинет своего бывшего номенклатурного начальника на Старой площади, вдруг возомнил себя гигантом мысли, отцом русской демократии и принялся в подражание матерому предшественнику со всех трибун инструктировать аудиторию по любым жизненно важным проблемам науки, культуры, экономики и сельского хозяйства, с тою лишь разницей, что предшественник его делал это куда умнее и квалифицированнее.
    Национальными вопросами в Кремле распоряжается профессионал того же примерно качества. Поспособствовав своему хозяину развалить в Беловежской пуще великую страну, благополучно существовавшую задолго до Советской власти, он примеривается сегодня проделать то же самое с Российской Федерацией. Под его прозорливым руководством Россия грозит превратиться вскоре в конгломерат независимых уездов и волостей, с обязательным, разумеется, членством в ООН и собственными вооруженными силами. В какую кровавую копеечку это обойдется России его, видимо, мало волнует, как не волнует его и трагическая стоимость собственной миротворческой деятельности от Беловежской пущи до Ингушетии. К тому же сей государственный муж великодушно обещает стране выдвинуть свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах в 1996 году. Остается надеяться, что Россия еще не настолько одурела, чтобы посадить себе на шею очередного малограмотного наркомнаца с развесистыми кавказскими усами.
    Экономика в стране развивается по историческим предначертаниям специалиста по социалистическому планированию (журнал «Коммунист» брежневской эпохи). При старательном содействии подобных ему спецов «реальный социализм» уже был доведен до ручки. Теперь, всего за два с небольшим года, тимуровская команда под его руководством до еще большей ручки довела славное дело столь же реального капитализма в одной отдельно взятой стране, а в какие райские кущи и сладкие топи заведут нас наши профессиональные Иваны Сусанины в ближайшем обозримом будущем, об этом как-то даже и думать не хочется. Один из них, к примеру, уже сократил недавно инфляцию в России, не выплатив почти половине страны зарплату за полгода. Профессионал!
    В особенности повезло нашему президенту на захолустных стряпчих и младших научных сотрудников. Один из таких, выбравшись во власть на волне перестроечной демагогии, ухитрился превратить один из красивейших городов Европы в зловонную клоаку, буквально оккупированную главарями преступного мира. Недавно этот вчерашний специалист по бракоразводным делам строго предупредил страну, что если она проголосует на очередных президентских выборах вопреки его пожеланиям, то он отложит свой город от государства. Правда, не объяснил при этом, чем он будет кормить тогда своих сограждан, хотя и пообещал прокормить самого себя исключительно литературой. Будто и впрямь словесная чушь, которую он издает, используя свое служебное положение, кому-то интересна, кроме его жены и ближайших родственников. Да и тем едва ли.
    Сколько их, куда их гонят! Несостоявшиеся прозаики, бездарные ученые, незадачливые литературоведы, бесцветные адвокаты, куплетисты, пародисты, гитаристы, вчерашние комсомольские поэтессы и профсоюзные деятельницы — саранчовой тучей катятся по стране, пожирая на своем пути все, что только можно сожрать и переварить: государственные квартиры и служебные помещения, природные ресурсы и космическую технику, военное снаряжение и лесные пространства. Нет в России ничего съедобного, чего не перемололи бы их хищные челюсти. В этом они действительно профессионалы, правда, профессиональность эта давно и квалифицированно определяется большинством статей Уголовного кодекса РСФСР.
    Пусть снова обрушится на мою седую голову водопад хулы и обличений, но я — убежденный и последовательный антикоммунист — беру на себя смелость утверждать, что режим, восторжествовавший сегодня в России, хуже, бессовестней и беспросветней прежнего, потому что предлагает обществу игру без правил, существование вне закона и являет собою власть уголовной олигархии. Исходя из личного опыта, я бы сравнил нынешнюю ситуацию в стране с победой ссученных воров над блатными в лагере, когда начинается такой беспредел, от которого только в петлю или на проволоку: блатные обычно придерживаются хоть какого-нибудь, пусть самого относительного кодекса, суки не признают никакого.
    К примеру, о привилегиях, которые позволяют себе нынешние мастера власти, бывшая партноменклатура могла только мечтать. Неизвестно на какие средства возводят многоэтажные особняки и квартирные палаты (и уже не государственные, а личные!), покупаются (и тоже в личное пользование!) роскошные лимузины новейших марок, беспрепятственно открываются зарубежные счета, семьи членов правительства получают иностранное подданство. Спросите-ка нынче у президента, где тот знаменитый «Москвич», на котором Борис Николаевич въехал в президентское кресло? (Только в 1994 году нижегородскому автозаводу отпущено более тридцати миллионов долларов на производство новых «членовозов»; как видите, тех, что есть, оказалось мало?!) Теперь у него целый парк машин самых престижных марок и вооруженный до зубов полк придворных преторианцев, готовых в любую минуту стрелять и колоть на поражение любого, на кого им укажет хозяин. Или поинтересуйтесь у вечно плачущей от сострадания к малым сим Памфиловой, достаточно ли явственно видятся ей из ее суперкомфортабельных хоромов бездомные и нищие на московских улицах? Спросите также беззаветного борца с привилегиями Филатова, не тесновата ли ему его четырехэтажная дача в Подмосковье. А еще полюбопытствуйте, с чего бы это площадь государственных учреждений увеличилась после крушения коммунистической власти и распада страны ровно в десять раз (свидетельство «Комсомольской правды»)?
    И такие вопросы нынешним власть имущим можно задавать до бесконечности. И не только о привилегиях. О многом другом тоже.
    Но при этом они еще не стыдятся разглагольствовать о каком-то возвращении в некую цивилизацию и о выпадении России из некой истории.
    Господи, когда же наконец до этой политической шпаны дойдет, что стране Пушкина и Толстого, Достоевского и Чехова, Мусоргского и Чайковского, Менделеева и Мечникова, Пастернака и Ахматовой, Шостаковича и Прокофьева, Сахарова и Бродского, Барышникова и Нуриева, Малевича и Кандинского, Королева и Ландау, Мейерхольда и Тарковского незачем и некуда возвращаться, она полноправная часть современной цивилизации, да и сама по себе целая цивилизация. У нее великая и трагическая история. Даже ее роковые ошибки — неотъемлемая составная мирового исторического процесса. И не нынешним чиновным нуворишам опровергнуть этот упрямый факт!
    Это не она, а вы — профессиональные и человеческие пигмеи, пытающиеся выместить свои геростратовы комплексы за счет ее унижения, выпали из истории, а выпав, осядете в ближайшее время где-нибудь во Флориде или в Лефортово. Скорее бы уж!
    P.S. После того как я уже написал это, мне посчастливилось побывать на «Братьях и сестрах» Федора Абрамова в постановке Льва Додина на сцене парижского театра «Одеон». Я бывал до этого на многих самых престижных премьерах Барро, Штреллра, Брука, десятках концертов Ростроповича, Паваротти, Вишневской, Менухина, но такой реакции мне ни видеть ни слышать не доводилось. Разборчивые и привередливые французы со слезами на глазах, стоя чествовали произведение русского автора в исполнении русских артистов (среди них особенно выделялась великая, на мой взгляд, современная актриса Татьяна Шестакова), поставленное русским режиссером. Восторженные овации длились не менее получаса, такого Париж не помнит, наверное, уже много лет. И, присутствуя при этом, я лишь облегченно укрепился в убеждении, что это не Россия — Верхняя Вольта с ракетами, а скорее все эти серые завлабы из занюханных НИИ и массовики-затейники из провинциальных КВН — Верхняя Вольта внутри у нее, ее инородное тело, ее моральная болезнь, ее нравственная аномалия и чем скорее страна изрыгнет их из себя, тем легче вылечится. В таком случае я бы даже «поступился принципами» и согласился бы с тем, чтобы им оплатили билет за государственный счет. В любую сторону, но в один конец.
1994

Размышления у рыночного подъезда

    Перечитывал недавно на досуге Эртеля и только диву давался: ведь не из самых крупных, не самых глубоких и прозорливых, а как актуально, как поразительно современно звучиу сегодня! Оказывается, все уже было в отечественной истории, обо всем переговорено и передумано: и о «возвращении в цивилизацию», и о спасительности индивидуализма, и о культурной миссии большого капитала. Вот только кончились все эти мечтания весьма печально — большевистской революцией. Но, видно, нынешним российским прожектерам горький опыт их предшественников не указ, у них, как говорится, собственная гордость, на ушедших смотрят свысока. И снова неудачливые юристы, отставные пародисты, эстрадные разговорники, гитаристы и озабоченные возрастом климактерические поэтессы сливаются в политическом экстазе с биржевыми спекулянтами и банкирами из вчерашних воров в законе, полные решимости любой ценой прорваться-таки в рыночный рай на горбу все у того же безответного российского работяги. Только долго ли он — этот работяга — будет безответным, вот в чем вопрос! Как бы этот очередной эксперимент не кончился для экспериментаторов еще хуже, чем предыдущий.
    Но, возвращаясь к Эртелю, я предложил бы читателю познакомиться с диалогом двух его героев из «Записок степняка»: дворянина-интеллигента Иринея Гуделкина и европеизированного мироеда Липатки Чумакова.
    «Ириней Гуделкин:
    — Россия погибает!!! Но отчего погибает? — вот вопрос. От недостатка культуры-ссс!
    — А, значит, Липатка Чумаков приехал!
    — Именно, Липатка. И вообразите, как приличен, как умен, как дальновиден… Я в восторге! Представьте вы себе хитроумного великороссиянина в лондонском сьюте — ведь это шик, батюшка… И теперь у них в семье испытываешь чистейшее наслаждение. Главенствует, знаете ли, коренастая эта фигура патриарха Праксел Алкидыча. Затем приличнейший иностранец Липатка, а потом уже великодушнейшая широчайшая натура — это сын младший Сергей. Восторг что такое! Я их так представляю: ум, воля и чувство. Европейский ум, руководимый железной волею и непрестанно смягчаемый чувством. Ах, одевайтесь же и поедем!.. Вы знаете—в душе я художник и лентяй. Красота — идол мой, и в этом отношении человек я античный… Но — Боже мой! — воображение мое теперь переполнено предприятиями!.. И вы не догадываетесь почему?.. Ох, ужели же вы не понимаете — не хотите понять, — что Русь теперь спасена!..
    — О, вы не поверите, сколько грандиознейших проектов! Мы, совместно с фирмою «П. А. Чумаков и сыновья», совершенно преобразовываем Дмитряшевку… Что значит Европа и что значит ум!.. Вы знаете меня и, конечно, знаете, что никогда и ни на что не посягнул бы я ради выгоды. Утилитаризм мне претит. Но я побежден. Я побежден принципом. Липатка развернул передо мною вереницу принципов. Каждое предприятие, каждый проект, каждая затея коренятся у него на почве, и почва эта — культура..; Культура-с! Вот оно, батюшка, словечко! — и он снова многозначительно повторил: — Культура! Ах, этим он меня совершенно обворожил!.. Одевайтесь же, едемте, послушайте… Вы знаете, до сих пор я думал, что я плохой патриот, но теперь я наконец чувствую в себе сердце гражданина: варварское тело матушки России обновлено теперь, и обновлено Липаткой… Предприятия! Предприятия!..
    — О, я давно твердил: Европа — это все! Чем я покорил сердце всех простолюдинов в окружности, как не Европой, ибо сознайтесь же, что филантропия — продукт европейский и что гуманностью я обязан опять-таки одной только Европе. Ведь вы знаете, как крестьяне меня обожают. История Просперо и Калибана вечно повторяется. Я давно говорю: влейте в наши одряхлевшие жилы Европу, и мы спасены…
    — О, я, конечно, вижу Липаткины недостатки, и я в свое время подавал проект… Липат односторонен, Липат позитивист, Липат прямолинеен. Я подавал проект: брать восьмилетних мальчиков и на государственный счет воспитывать их за границей: в Англии, в Германии, во Франции… Затем довершить воспитание художественной экскурсией по Италии, по музеям Дрездена, Мюнхена, Парижа, и человек, в истинном значении этого слова, готов. Человек-европеец! Но меня не послушали!
    — Но это в сторону! — немного погодя с новою силой продолжал он. — Я все-таки, подобно еврею, одряхлевшему в ожидании, приветствую Липатку: он мой мессия. Он провозвестник культуры на Руси, и это слишком много… Я в последние годы много думал о нашем положении. Я много думал и пришел к тому, что да, действительно, мы погибаем… Но отчего погибаем, вот вопрос! — Ириней снова поднял палец.
    — Отчего же? — спросил я.
    — Погибаем мы от недостатка культуры-с, уважаемый мой. Наводните Россию культурой, и она спасена. По-моему, так: взять и все поколение воспитать за границей. И еще я думал устроить колонии. Среди крестьян, знаете, поселить англичан, немцев, ирландцев даже, и пускай они воздействуют. Вообразите пустыню и среди пустыни оазис. Это, впрочем, все проекты. У меня очень много проектов…
    — И вы подавали их?
    — Меня не слушали. Но это ничего не значит: культура шествует! Что такое Липатка, позвольте вас спросить? Липатка — пророк. Липатка и сьют и — это знамение-с. Прибавьте к этому обширнейший ум, коммерческое образование… Я только теперь ведь понял, какой я в сущности пентюх… Спора нет, и моральное воздействие насаждает культуру, но путь-то — путь медленный, быстрый же проводник культуры совсем не филантропия и не воздействие-с.
    Липатка Чумаков:
    — Позвольте иметь дерзость предложить вам один вопросец: принадлежите ли вы к числу русских, желающих возвысить свое отечество до Европы и ради этой благородной цели не щадящих никаких средств? — спросил меня Липатка, когда мы только что вышли из дома.
    И с этого вопроса, вызвавшего нерешительный ответ мой: «Принадлежу, но частию…», началось его словоизлияние.
    И затем он перешел к частностям; он начертил картину рая, в котором вместо первобытной эксплуатации «даров природы», вместо жалкой сохи и не менее жалкого плуга воцаряется машинное производство. Фабрики и заводы перемежаются фермами и полями с интенсивным хозяйством. Все продукты получают на месте окончательную обработку: лен вывозится в виде полотна, семя — в виде олеина, кожа поступает на чемоданы и лаковые пояса, из собачьих шкур выделывается лайка, Тимофеева трава вывозится в виде бычьего мяса, мука и просо вгоняются в свинью… Мужик щеголяет в ситцевой рубашке при постоянном желании приобрести полотняную (это «постоянное желание» Липатка подчеркнул), бабы носят козловые ботинки и мечтают о шагреневых («мечтание» тоже подчеркнул). Фабриканты заводят школы. Дети бегают в кумаче и хором поют славословия. В избах появляется олеография, и лампа вытесняет «гасницу». Агрикультура свирепствует и производит баснословные урожаи. Община разрушается. Из ее окон, великодушно расторгнутых капиталистом, выползают на свет Божий таланты, способности, дарования… Частные хозяйства процветают благодаря машинному производству и наплыву батраков. Но батракам дают жирные щи и кормят их по праздникам пирогами… Купец облачается в сьют и штудирует Леру-Болье. Дворянин служит искусству и прообразует собою предмет для назидания. Ликующие чувства господствуют и производят гражданские поступки. Все благополучно.
    — Мы революционеры! — в пафосе восклицал Липатка, и его растопыренный плащ с пелериной, подобный крыльям, странно выделялся на фоне палевого фона заката… — Мы революционеры, но революционеры тишайшие… Вместо крови у нас золото, вместо Марсельезы — грохот машин, вместо мерзкой и отвратительной гильотины у нас — конторка из ясеневого дерева… Но наша революция будет подейственнее многих… Те несли разрушение, мы успокоение несем… Те проповедовали самоотвержение, мы же одного только желаем — себялюбия, и на этом одном камне воздвигаем здание…
    Я снова повторил, что необходим «железный клин». Это сравнение ему, видимо, нравилось. А когда Ириней разомкнул, наконец, уста свои и робко заметил, что ему кажется необходимым и моральное воздействие, он объяснил, что воздействие это непременно будет. Оно пойдет рука об руку с капиталистическим. Богатство располагает к благодушию. И вот отсюда полная готовность помочь бедняку. Богатство же достижимо только при машинном производстве. Только тогда и искусство может процветать. Картинные галереи, коллекции редкостей, драгоценные произведения скульптуры, обширные библиотеки и музеи — все это мыслимо только при накоплении. Философия состоит в том, что машинное производство, выдвигая на сцену индивидуализм и возбуждая страстную погоню за личным благосостоянием, вместе с тем содействует «накоплению», а следовательно, и вящему развитию культурных поползновений. В этом вся штука.
    Идеалы вгоняются механически: хочешь не хочешь. Порядок вещей ясен и логичен, как простое извлечение кубического корня…
    Когда мы возвращались, с хутора послышалась песня. Унылым и протяжным стоном повисла она над степью и оборвалась вдали жалобным эхом…
    — Экие песни глупые! — проворчал Липатка, обрывая речь.
    — Монотонные песни, — добавил Гуделкин.
    — Дичь! — произнес Липатка.
    — Глушь и необразованность, — сказал Ириней, внезапно разгорячился и закричал: — Нет, вы представьте себе — выписал я им гармониум: «Лучию» играет… А!.. Ну, привыкай же наконец!., ведь и там гора — общечеловеческое, можно сказать; но вместо того нет же там однообразных завываний… Помните спор с флейтой? — Он на мгновение закрыл глаза и в истоме произнес: — Ах, Патти, Патти!..
    Липатка с достоинством погладил ладонью щеку.
    — Мнение мое таково, — изъяснил он, — негодование бесполезно. По моему мнению, действование имеет несомненное предпочтение перед выражением чувствований. При надлежащем развитии индивидуализма, что, в свою очередь, возможно только при господстве капитализма и при его воздействии на экономический и этический строй гражданственности… — и он доказал, что личность, развивши свои способности в борьбе за существование и отведавши культурных благ, непременно разовьет и эстетические свои вкусы, и тогда переход от «Лучинушки» к «Лучии Ламермурской» явится неизбежным.
    — Да, да, да! — в каком-то сладостном изнеможении лепетал Ириней, пораженный Липаткиной логикой и несказанно осчастливленный этим поражением. — Да… именно — неизбежным!.. Именно — разовьет эстетические вкусы…
    — Вы извольте вообразить себе вашу Дмитряшевку в период капиталистического производства, — вещал Липатка, — тщательно теперь воздействуя на мужичков благородными поступками своими, прямо для вас убыточными, вы тогда, одним присовокуплением капиталов ваших, согласно закону накопления, водворите в Дмитряшевке Европу. Каждый мужик будет знать тогда, во что ценится его труд, приложенный в такой-то пропорции, и как велико благосостояние, купленное ценою такого труда. Каждый увидит преимущество познаний и обособленности. Каждый будет стремиться к этому… Я имел уже удовольствие докладывать: мужик, надевая каждодневно ситцевую рубашку, каждодневно же о полотняной мечтать будет. А в этом мечтании есть уже зачаток беспрерывного преуспевания. Революционные стремления в мужике неизбежны. Нужно проработать их и утилизировать. Необходим баланс. Но в том и состоит задача культурных людей… Нужно отнять от этих революционных стремлений характер стихийности; нужно обходить их, дифференцировать, формулировать в образе мирной, единоличной борьбы за существование. Не запряги мужика в ярмо культуры — он, смею изъяснить, самую культуру эту растреплет наподобие ветхой, продырявленной тряпки, и от России-матушки останется пшик!.. — И Липатка дунул на кончики своих пальцев.
    Дело было ясно как день».
    Согласитесь, что, слегка очистив текст от некоторых архаизмов и конкретных примет времени, его смело можно было бы опубликовать сегодня в любом печатном издании рыночного направления. Причем разброс подписей под этими текстами мог бы оказаться самым многообразным: от пародиста Александра Иванова и Константина Борового до Василия Селюнина и Владимира Шумейко.
    У Эртеля прекраснодушный Гуделкин благодаря случайности узнает, что реформаторские речи оборотистого кулака лишь прикрывают намерение Липатки обокрасть барина, пустить его по миру. Догадаются ли об этом же наши сегодняшние гуделкины, трудно сказать. Но если не догадаются, пенять им придется только на самих себя.
1994

Даешь рынок!

    С легкой руки радикальнейшего рыночника господина Гайдара лозунг «Крутитесь!» сделался в современной России почти крылатым. Вроде бухаринского «Обогащайтесь!» в двадцатых годах.
    Что и говорить, призыв более чем своевременный. Пора наконец в самом деле избавляться от совковой психологии государственного иждивенчества, когда правительство делало вид, что платит, а люди делали вид, что работают. Пора человеку самому становиться хозяином своей судьбы.
    Заранее предупреждаю оппонентов: я двумя руками «за».
    Тем не менее я хотел бы обратить внимание на некоторые, мягко говоря, несовпадения между теорией и практикой наших наиболее принципиальных рыночников.
    К примеру, страстно призывая соотечественников крутиться, сам автор этого весьма заманчивого предложения ни одного дня в своей жизни этому призыву не следовал: он получил бесплатное образование в государственном учебном заведении, работал в государственных учреждениях, и, даже возглавив первое наше демократическое правительство, получал огромную, по российским меркам:, государственную зарплату, а когда впервые ушел в отставку, тут же получил из государственной казны несколько миллиардов рублей на организацию некоего экономического института. И это при том, что нашему национальному достоянию — гибнущей Румянцевской библиотеке — не на что произвести капитальный ремонт, ей предлагают «крутиться» самой.
    В том же смысле предлагают «крутиться» Третьяковской галерее, Академии наук, Московскому университету, Московской консерватории, Залу Чайковского, Российскому цирку, родильным домам и даже медвытрезвителям. Вот как хорошо устроилась недавняя партноменклатура. Вчера она хоть за что-то отвечала, а теперь, после приватизации себе на потребу всего, что только было в стране ценного, ей на все наплевать!
    Второй энтузиаст радикального рынка, возглавляющий (тоже после своей «отставки»!) неправительственный фонд «Стратегии», финансируется почему-то также из правительственных источников, а для его последовательного единомышленника Полторанина создается даже целая государственная структура, финансируемая, разумеется, из тех же источников. Как видите, сами наши рыночники «крутиться» никак не хотят. Да, впрочем, и не умеют.
    Любопытно на эту тему и письмо исполкома Содружества союза писателей, объединяющего писательские союзы «рыночной» ориентации, адресованное прежнему вице-премьеру Егору Гайдару (от 10 декабря 1993 года), подписанное принципиальными писателями-реформистами: Г. Баклановым, Б. Окуджавой, Ю. Нагибиным, А. Афиногеновым, А. Приставкиным, А. Нуйкиным, Ю. Черниченко, Ю. Карякиным и другими. В документе, между прочим, говорится: «Мы глубоко признательны руководству Министерства финансов РФ, оказавшему нам финансовую поддержку, которая в настоящее время является единственной основой нашего материального существования и практической деятельности, в том числе — издания предвыборной агитационной литературы, командировок виднейших писателей в основные регионы России, творческих вечеров в столице и на периферии. И, по чести говоря, уже понесенные нами расходы, равно как и те, что еще предстоят, дают основание для постановки перед правительством вопроса о более радикальном решении, чем пролонгация вышеуказанной ссуды на оговоренных ранее условиях. С уважением и надеждой… И резолюция Е. Гайдара на нем «Минфину России (Б. Г. Федорову). Прошу рассмотреть и по возможности помочь. 21 декабря 1993 года».
    Что называется, рыночная реформа в ее практическом воплощении. И опять за государственный счет.
    То же самое касается и большинства российских средств массовой информации, выступающих за «шоковую терапию», за исключением разве «Коммерсанта» и «Московского комсомольца». В отличие от своих советских времен почти все они находятся на постоянной и всевозрастающей дотации государства. Может быть, все же надо сначала самим научиться «крутиться», прежде чем обучать этому других?
    В связи с этим мне вспоминается мой разговор с заведующим отделом экономики газеты «Комсомольская правда» по поводу банкротства «Ростсельмаша», чему заведующий откровенно радовался:
    — Наконец-то начинают вымирать эти монстры, высасывающие кровь из нашей экономики! — И, брезгливо отметая мои слабые сетования по поводу предстоящей безработицы, падения производства и неминуемой зависимости от западных рынков, безапелляционно заключил: — Вы ничего не понимаете в этом!
    Видимо, свою газету, получающую многомиллионные субсидии от правительства, он таким монстром не считал, то есть «крутиться» предлагал всем, кроме самого себя. Убедительная арифметика, не правда ли?
    Как это ни парадоксально, за радикальный рынок в пост-тоталитарном мире на Западе выступают, как правило, те же убыточные газеты, вроде «Ди вельт» или «Вашингтон таймс». Первая приносит хозяевам около 50 миллионов марок убытка в год, а вторая — около 50 миллионов долларов. Хозяева издают эти газеты из чисто престижных соображений. Вот и говорите, что капиталисты деньги умеют считать, а западные журналисты работать!
    И наоборот, издания прибыльные, к примеру, «Нью-Йорк таймс», «Монд» или «Вашингтон пост», занимают в этом смысле вполне умеренные позиции, давая высказаться на своих страницах как сторонникам, так и противникам «шоковой терапии». Во всяком случае, они никого не призывают «крутиться» во что бы то ни стало.
    Или взгляните хотя бы на горячих апологетов рыночной революции в России из нашей эмигрантской среды, группирующихся в основном вокруг «Свободы», «Голоса Америки» и «Русской мысли», то есть учреждений, находящихся на иждивении американского государственного бюджета. Одна «Свобода» обходится Америке в 200 миллионов долларов в год. Прикиньте, сколько школ и больниц можно выстроить в США или в той же России на эти деньги? Почему бы этим организациям не показать всем совкам в пост-тоталитарном мире пример рыночного отношения к делу и не перейти в конце концов на самоокупаемость? Я понимаю, что на гарантированной зарплате спокойнее, но тогда не учите других жить по рыночным законам XIX века, уважаемые!
    Я, к примеру, знаю некоторых из этих самоуверенных сирен, по разным причинам и в разное время выброшенных с теплых мест в помянутый выше органах массовой информации. Как мгновенно линяет их павлинье когда-то оперение, в каких жалких и беспомощных (в особенности если они не успели выработать себе пенсии) существ они тут же превращаются! Вскоре, насколько я знаю, в связи с бюджетными трудностями там намечаются новые сокращения. Грех злорадствовать, но убежден, что большинство из уволенных пополнят ряды нашей наиболее никчемной и ни к чему не приспособленной части эмиграции.
    Даже нашей вполне устроенной на Западе университетской интеллигенции, так рьяно выступающей за радикальные рыночные реформы в России, не следовало бы забывать при этом, что подавляющее большинство учебных заведений, в которых они здесь преподают, живут за счет государственной благотворительности и различных, грантов, и вовсе не потому, что умеют «крутиться». То же самое касается ведущих оркестров, оперы, балета, серьезного театра, а порою даже и литературы.
    Я, к примеру, с высочайшим профессиональным нечеловеческим уважением отношусь к таким публицистам-рыночникам, как Михаил Геллер или Дора Штурман. Но судите сами: Михаил Яковлевич Геллер много лет преподавал в Сорбонне — государственном учебном заведении, получает теперь государственную пенсию, сотрудничает в русскоязычных средствах информации, финансируемых государством, издает свои книги по-русски в издательстве «Оверсиз», финансируемом также из государственных источников. Там же издает свои книги и уважаемая мною Дора Штурман, да, наверное, и пенсию она теперь получает государственную. Утверждаю, что ни одно русскоязычное издательство, во всяком случае в настоящее время, не возьмется публиковать их книги, исходя из рыночных соображений.
    В последнее время меня все неотвязнее мучает горестное недоумение: почему люди, живущие на государственном или благотворительном попечении, так яро понукают других как можно быстрее бросаться в рыночную стихию? То есть продолжают жить по звериной большевистско-блатной логике: ты умри сегодня, а я — завтра.
    В этом смысле в высшей степени характерной мне представляется недавняя телебеседа Андрея Караулова с Егором Гайдаром. Вернее, ее заключительная часть. Цитирую по памяти:
    Андрей Караулов. Скажите, вы питаетесь лучше, нем остальная часть населения?
    Егор Гайдар (лоснящийся от сытости и самодовольства. — В. М.). А вы, что же, хотите, чтобы мы питались так же?
    Тут даже достаточно циничный Караулов не выдержал и зло ответил: «Хочу».
    Согласитесь, чего же после этого удивляться, что господа вроде Жириновского набирают на выборах все больше голосов?
    P.S. Никак не могу закончить: все новые и новые вопиющие свидетельства обступают меня со всех сторон. Вот, к примеру, еще одно.
    Выступая в телепрограмме «Нота бене» (ведущий А. Радов), Юрий Болдырев — недавний руководитель службы контроля президентской администрации, рассказал, как он, предъявив правительству обвинение в том, что оно начиная с января 1992 года ограбило народ, услышал в ответ: «Если этот народ не ограбить, он не будет как следует работать».
    Это на заседании демократического правительства! Ну как, дорогие читатели, у вас после этого еще остаются какие-то иллюзии? У меня — никаких.

Югославия — беда моя

    Не дай бог, но вполне возможно, что наши потомки будут обозначать новое летосчисление с 11 апреля 1994 года. В этот день НАТО, а по сути дела американская администрация, под рев атакующих «фантомов» откровенно определила цели и средства провозглашенного ею установления Нового порядка на нашей грешной земле.
    Еще два года назад, когда югославская трагедия только-только начиналась, я в письме президенту Ельцину пытался предостеречь его от бездумного дрейфа в фарватере западной политики. Позволю себе процитировать это письмо целиком:
    «Уважаемый Борис Николаевич! В связи с дипломатическим признанием Россией Республики Македония, мне, как человеку кровно озабоченному судьбами родной страны, хотелось бы узнать непосредственно от Вас: какие геополитические, экономические или территориальные интересы вынудили Ваше правительство пренебречь дружбой одного исторического союзника — Югославии и ничем ранее не омраченными взаимоотношениями с другим — Грецией ради легитимации этого вымороченного и никогда в прошлом не существовавшего государства? Я обращаю Ваше внимание на этот акт отечественной дипломатии, ибо в целом ряду подобного рода ее самоубийственных зигзагов этот представляется мне особенно вопиющим. Неужели в самом, хотя и похвальном, но весьма сомнительном в сложившейся ситуации стремлении срочно влиться в семью «цивилизованных» народов, мы ослепли до такой степени, будто не видим, что этим мы сами создаем прецедент для завтрашнего признания со стороны этих народов всех суверенитетов внутри самой России? Неужели мы также потеряли чувство самосохранения в такой мере, будто не догадываемся, что «цивилизованный» Запад проводит сегодня в Югославии репетицию завтрашней драмы России? Неужели благосклонный кивок дяди Буша или дяди Коля для нас дороже судьбы собственного государства? К счастью для Вашего министра иностранных дел, он может выбрать себе родину, а у нас с Вами, многоуважаемый Борис Николаевич, к сожалению, она одна. И, как поется издавна, «другой не будет никогда». Призываю Вас вспомнить об этом.
С уважением Владимир Максимов».
    Разумеется, вопросы, заданные мною в этом письме, носили чисто риторический характер, ибо я прекрасно понимал, что людей, добровольно разваливающих собственную страну, судьба чьей-либо другой национальной целостности волнует менее всего.
    Поэтому в данном случае и будущее македонской независимости им было, как нынче у нас в России выражаются, до лампочки. Все обстояло гораздо проще и циничнее: они спешили услужливо выполнять политический заказ своих западных хозяев: создать прецедент такого признания. Самим заказчикам, не желавшим в связи с твердой позицией Греции в этом вопросе обременять себя излишними проблемами внутри НАТО, сделать такой шаг представлялось крайне затруднительным. Тут-то им и сгодились ельцинской выучки российские мальчики на побегушках.
    Никакого ответа я, естественно, не получил, хотя знаю из достоверных источников, что письмо было доставлено и положено на стол адресату. Впрочем, на ответ я и не рассчитывал, посылая его только с тем, чтобы напомнить власть имущим в России, что нет ничего тайного, не ставшего бы в конце концов явным, и что за преступления перед законом и совестью рано или поздно придется отвечать.
    Сегодня эта политическая шпана правительства национальной измены усиленно изображает возмущение натовскими бомбежками в Боснии, хотя, как говорится, и ежу понятно, что за этими жалкими пофыркиваниями не кроется ничего, кроме бессильной обиды нерасторопного лакея, униженного рассерженным барином на глазах у всей другой европейской дворни.
    Отныне этот барин раз и навсегда откровенно дает понять своей восточноевропейской и российской прислуге, что У него нет ни времени, ни желания вдумываться в ее кухонные переживания, что воля его теперь для них — закон и что впредь единственно возможное место ее — в передней. Все его распоряжения, озвученные голосами Клинтона, Кинкеля, Жюпе и ряда прочих нынешних законодателей Нового порядка в мире, при всей их дипломатической изощренности сводятся к одному незамысловатому постулату: «Бомбили и будем бомбить».
    Судя по всему, первый из них — лихой арканзасский ковбой, в перерыве между любовными приключениями и игрой на саксофоне так и не одолел университетского курса по истории. Иначе бы он не забыл, чем кончились все поползновения установить на земле Новый порядок от Чингисхана и Ганнибала до Гитлера и Брежнева, причем, конечно же, каждый из них при этом считал свой «порядок» наиболее оптимальным для страждущего человечества.
    Хотя что ж с него спрашивать, если его германского союзника—боннского Джеймса Бонда, выплывшего вдруг в дипломатию, — ничему не научила даже история собственной страны, когда отборнейшие дивизии вермахта захлебнулись в сербских горах собственной кровью, а его тогдашний предшественник на нынешнем посту кончил свои дни на нюрнбергской виселице.
    Что же касается французского д Артаньяна в этой мушкетерской троице, то его печальный пример только лишний раз подтверждает мое давнее, основанное на горьком личном опыте убеждение в том, что великому де Голлю так и не удалось научить своих последователей думать собственной головой.
    Впрочем, дирижер, который управляет этим дружным оркестром, в свое время уже разыграл предложенную сегодня партитуру в так называемом «третьем мире» и намеревается теперь повторить этот успех под благодатным небом посткоммунистических территорий по классической схеме «разделяй и властвуй». Разыграв беспроигрышную карту тотальной суверенизации и навязав при этом бывшим колониям административные границы в качестве государственных, этот вездесущий маэстро обрек их на перманентную междоусобицу, под кровавый шумок которой Запад вот уже почти полвека алчно выкачивает оттуда людские и природные ресурсы. Так что раблезианское, но весьма шаткое благополучие западной цивилизации с ее менее чем миллиардным населением, потребляющим более шестидесяти (60!) процентов этих ресурсов, покоится на известном грабительском принципе: мое — мое и твое — мое. Согласитесь, не нужно быть большим математиком, чтобы с помощью четырех правил арифметики определить, какие же жалкие крохи остаются после этого на пять с лишним миллиардов остального человечества.
    Только вот долго ли эти самые обездоленные миллиарды будут терпеть такой бессовестный грабеж, — над этим новоявленным «хозяевам мира» следовало бы задуматься.
    Но вместо этого они теперь взялись за нас с вами, и Югославия для них лишь первый полигон, на котором они отрабатывают очередную модель глобального перераспределения. Поэтому, защищая сегодня Югославию, мы защищаем не какие-то осмеиваемые нынче нашими доморощенными западниками славянские или религиозные ценности, что само по себе тоже немаловажно, а прежде всего самих себя и будущее своих детей.
    Падет Югославия, наступит наша очередь. Напрасно националисты в бывших советских республиках тешат себя наивной уверенностью, что «цивилизованный» Запад так уж озабочен их суверенитетом. Уверяю вас, Западу глубоко наплевать как на них самих, так и на их независимость. Запад озабочен лишь тем, чтобы, поманивая нас прелестями рыночного счастья, держать нас всех в состоянии вечной политической вражды и завистливой ревности. Тем легче мы сделаемся для него покорной и лакомой добычей.
    Предмостные укрепления уже взяты: Восточная и Центральная Европа практически втянуты в орбиту НАТО. Сигнальные костры вовсю полыхают в Таджикистане, Карабахе, Грузии и на Северном Кавказе. Хворост для других активно сушится в Крыму, Приднестровье, Донбассе, Татарии и Прибалтике. Остается лишь бросить в них спичку, а с этим продуктом, как известно, на благополучном Западе дефицита нет. Неужели мы так ослепли от взаимной ненависти, что не в состоянии открыто посмотреть в глаза столь грозной реальности? Неужели мы и впрямь обречены на неонами спланированное самоубийство?
    Тем не менее я убежден, что в нашем подлунном мире существует закон Божественного равновесия и горе тому, кто посягнет на его онтологические основы! Любое человеческое сообщество, как и каждый человек в отдельности, не может проглотить больше, чем в состоянии усвоить его организм. Тотальное пресыщение ведет к смертельному удушью или к столь же смертельной энтропии. Это испытали на себе все завоеватели, о которых я поминал выше. Поэтому в заключение мне хотелось бы предостеречь нынешних архитекторов Нового мирового порядка от чрезмерного аппетита: — Осторожно, подавитесь!
1994

Обыкновенный демофашизм

    Только цитаты:
    «Я ненавижу эту державу, кровожадную, как хорек, шершавую, как устав караульной службы, и однозначную, как дубинка омоновца».
    «У нас народа лишь десятая часть, а все остальное — тупая и бессмысленная чернь».
    «Всю жизнь я пыталась поднять народ с колен, но он рожден ползать».
    Все — из В. Новодворской.
    Читаешь и диву даешься: посмотреть на нее, послушать — всем Бог обнес, поди ж ты, претензий на трех Лимоновых и на двух Солженицыных с избытком. А вот еще один красавец, сорвавшийся с демократической цепи:
    «До тех пор, пока в России не будут стоять памятники, например, немецким, итальянским, французским, румынским солдатам, погибшим здесь во время войны, и у них не будут лежать цветы, мы не излечимся как нация».
    Автора? Знакомьтесь: Юрий Афанасьев, бывший председатель нашего гитлерюгенда, то бишь пионерской организации СССР. Видно, стосковался по единомышленникам. Думаю, в порядке исключения надо бы позволить ему воздвигнуть один такой монумент. У него под окнами.
    Последнему, хотя и несколько своеобразно, возражает столь же демократический мыслитель игумен (?!) Иннокентий Павлов в «Независимой газете»:
    «Когда же наш народ можно будет считать имеющим здоровую нравственную основу? (Слушайте, слушайте! — В. М.) Отвечу со всей определенностью: когда вырастет поколение, которое не будет прощать ничего, никому, никогда».
    Браво, игумен: открытие в современном богословии, прямо скажем, почти эпохальное! Только договоритесь же наконец между собой, залетные, чем же нам все-таки лучше излечиваться — мытьем или катаньем?
    Но слово поэтам. Какое же историческое аутодафе без их лирического аккомпанемента:
    «Россия должна быть уничтожена… Россия — утопия, страна, населенная призраками и мифами».
    Это начинающая энтузиастка в журнале «Даугава». А вот откровения зрелого мастера в «Подмосковных известиях»: «Для меня это был финал детектива. Я наслаждался этим. Я терпеть не мог этих людей, и даже в таком положении никакой жалости у меня к ним совершенно не было. И, может быть, когда первый выстрел прозвучал, я увидел, что это заключительный акт. Поэтому на меня слишком удручающего впечатления это не произвело».
    Это он о расстреле Белого дома. Вот уж воистину: «Надежды маленькой оркестрик под управлением любви».
    Но если читатель наивно полагает, что наши прозаики здесь оплошали и безропотно уступили пальму первенства стихотворцам, то он глубоко и непростительно ошибается. Судите сами:
    «Вселенная (то есть Россия.—В. М.), в которой обитают герои, нравственно индифферентна. В ней нет никакой эстетической структуры. Мертва здесь и так же гадка, как и палач».
    Интересно, о ком это? О Сахарове? Пастернаке? Мандельштаме? Махоэлсе? Ахматовой? Марченко? Богатыреве?
    Хотя далее поклонник этой прозы из лос-анджелесского еженедельника «Панорама» охотно разъясняет:
    «Автор соскребает хрестоматийный глянец с портретов классиков. Гоголь и Достоевский у него — такие же негодяи и антисемиты, как и все окружающие».
    Нам остается только поаплодировать как нашедшему себя в Америке молодому прозаику, так и его рецензенту.
    Но коли уж высокая литература себя особо в выражениях не ограничивает, то сопутствующая ей публика и вовсе пустилась во все тяжкие. Один кричит по телевидению, что Россия одурела, другой утверждает, будто сегодня «требуется не трубка мира, а ЧК», третий и на ЧК не надеется, а спешит взять закон в свои руки и решать проблемы персональным самосудом: «буду резать, буду бить» (цитата из демократической «Сегодня»), а четвертый, теперь уже коллективный, в «Известиях» прямо требует от правительства: «Хватит говорить… Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи (т. е. их политические оппоненты. — В. М.) уважают только силу».
    А какие имена под этим! Сплошь гуманисты, правозащитники, радетели за униженных и оскорбленных.
    Вслед за этим к солистам присоединяется слаженный хор: «Боюсь, что Россия еще не готова к демократии»
(Хазанов. Телевидение «Останкино». Январь 1994 года).
    Вот так, легонько, с мягкой иронической ухмылочкой подводим теоретический базис под вполне твердую диктатуру.
    «Между прочим, «Русская тоска» — тоска отверженной историей большой нации по историческому воплощению»
(Сергей Носов. «Русская мысль». 10–16.02.94. Париж).
    Жив курилка Лебядкин, хоть и назвался Носовым! Помните: «Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем я только Лебядкин, от лебедя, почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему, сударыня? По-моему, Россия есть игра природы — не более!»
    Этому Носову вместе с его издателем «Р. М.», прежде чем о России печаловаться, в зеркало бы на себя посмотреть!
    Мало? Могу добавить:
    «Россию сегодня настигло великое историческое возмездие. За гонор на пустом месте, за глупость, за фанатизм, за все. Марксизм недаром вопреки надеждам самого Маркса пророс именно в России. Народ, попавшийся на эту удочку, не вызывает ни доверия, ни уважения»
(Л. Иванов. «Новое русское слово», 1994 год, Нью-Йорк).
    Оставлю судить читателю, чего в этом бреде больше — глупости, невежества или разнузданной спеси московской Дуньки, выпущенной наконец-то в Европу.
    Ей в унисон вторит другая Дуняша, еще только мечтающая попасть в европейские кущи:
    «В свое время из японцев и немцев имперские замашки выбили силой. Ах, как это пошло на пользу обеим нациям. Нам не посчастливилось. Нас никто не захватил».
    У Дуняши есть имя. Запомните — Александр Кацура. Писатель, видно, очень крупный, коли весьма привередливая «Независимая газета» отводит ему половину газетной полосы. Я, к примеру, о такой чести даже мечтать не могу. Пробовал, не получается: уровень Капуры мне, судя по всему, не по плечу.
    И вот еще:
    «Россия — заповедник для бандитов»
 (Л. Нуйкин. «Новое русское слово». 24.03.94).
    Вы думаете это о преступности, захлестнувшей страну благодаря теоретическим усилиям таких, как он? Нет, это о политической оппозиции. Хотя что ж с него взять, его отношению к оппозиции обучали в Академии общественных наук ЦК КПСС. Затянись брежневская эпоха до сих пор, ему бы в сусловском аппарате цены не было.
    «О великий русский народ! Ответь наконец на вопрос Юрия Карякина. Ты что действительно окончательно «сдурел» или на тебя нашло лишь временное затмение?»
    Ну чем не Фома Опискин?
    Цитирую по первоисточнику:
    «Я знаю Русь и Русь меня знает: потому и говорю это. Пусть изобразят этого мужика, пожалуй, обеременного семейством и сединою, в душной избе, пожалуй, еще голодного, но довольного, не ропщущего, но благословляющего свою бедность и равнодушного к заботе богача. Пусть сам богач в умилении души принесет ему, наконец, свое золото; пусть даже при этом случае произойдет соединение добродетели его барина и, пожалуй, еще вельможи. Селянин и вельможа, столь разъединенные на ступенях общества, соединяются, наконец, в добродетелях, — это высокая мысль! А что мы видим? С одной стороны, незабудочки, а с другой — выскочил из кабака и бежит по улице в растерзанном виде? Ну что, скажите, тут поэтического? Чем любоваться? Где ум? Где грация? Где нравственность? Недоумеваю!»
    Но шутки шутками, а как бы все эти прелестные Дульцинеи, спятившие от ненависти к собственному народу, не обернулись в недалеком будущем для России новыми бургомистрами, старостами, полицаями и старателями зондеркоманд, всегда готовыми заступить на трудовую вахту у заслонок газовых крематориев: уж больно жаждут варяжских хозяев!
    Вдобавок к этому стоит еще полистать «эмигрантскую» «Русскую мысль» или послушать по «Свободе» передачи о России некоего господина Парамонова, чтобы окончательно понять, почему незатейливый Владимир Вольфович Жириновский от выборов к выборам набирает все больше и больше сторонников.
    Заранее предполагаю возражения снисходительного читателя: что, мол, с них взять с этих интеллигентов, у них испокон веков чувство впереди рассудка поспешает. Но вот вам сентенция матерого государственного мужа, недавнего цековского мальчика на побегушках: «Россия выпала из истории».
    Разрешите представить: Анатолий Чубайс. Откуда он выпал сам, остается только догадываться.
    В связи со всем сказанным я бы посоветовал многочисленным профессиональным антифашистам современной России, которых с каждым днем становится у нас все больше и больше, не выискивать в мало кому известных националистических листках и листовках грозные приметы фашистской угрозы, а лучше читать, слушать, смотреть наши самые что ни на есть демократические, интеллектуальные и респектабельные средства массовой информации. Все, что я процитировал выше, — из них.
    Говорят, в свое время Луначарского попросили предложить надпись к спроектированному тогда памятнику Достоевскому. Утверждают также, что достаточно циничный нарком просвещения среагировал буквально на ходу: «От благодарных бесов».
    Убежден, что нынешние победители в России могут смело позволить себе туже самую эпитафию к тому же самому памятнику.
    И еще: если это демократия, то что же тогда фашизм?
1994

«Клептократии всех стран, соединяйтесь!»

    Прошу прощения, что начинаю с цитаты из своей статьи в итальянской газете «Аванти», опубликованной два года назад. Тогда я позволил себе следующий прогноз:
    «По моему глубокому убеждению, продолжать навязывать посткоммунистической экономике модель радикального рынка — значит взвалить на себя неподъемное бремя всех его последствий: массовую эмиграцию, полную неплатежеспособность, хозяйственный и политический хаос. В атмосфере порожденного такой моделью крушения моральных и правовых ценностей, чудовищного социального неравенства и тотальной аморальности из пепла идеологического монстра возникает монстр криминальный. И кто знает, не окажется ли он для окружающего мира смертоноснее своего предшественника?.. Криминализация современной России грозит сегодня сделаться уже необратимой. И если она продолжит и далее развиваться в том же темпе, то вместо идеологической цивилизации, которую коммунистическая система пыталась навязать всему миру в течение более чем семидесяти лет, она навяжет ему цивилизацию уголовную».
    Статья была перепечатана одной из российских газет. В ответ я услышал обвинения в проповеди катастрофизма, эмигрантском комплексе невостребованности, политическом недомыслии и непонимании спасительной сущности рыночной революции в Россий.
    Итак, с тех пор прошло два года. И вот 21 апреля 1994 года агентство «Ассошиэйтед пресс» сообщило:
    «В среду и четверг подкомитет сенатского комитета по иностранным делам обсуждал проблему «транснациональной преступности» и заслушивал показания руководителей ЦРУ, ФБР и других правоохранительных органов. Председательствующий на слушаниях сенатор-демократ от Массачусетса Джон Керри заявил в среду, что «глобальная наркомафия» для человечества куда опаснее холодной войны, ибо «ее щупальца уже вползают на наши улицы и школьные дворы».
    И далее:
    «В среду, перед членами подкомитета выступил директор ЦРУ Джеймс Вулси, который сказал, что торговля наркотиками, «отмывание» денег, контрабандный ввоз иммигрантов и другие уголовные преступления усиливают политическую коррупцию, поощряют активность террористов и вызывают серьезные экономические проблемы по всему земному шару. По данным ЦРУ и ФБР, в республиках бывшего СССР преступные группировки развиваются в «угрожающем темпе» и смыкаются с итальянской мафией, китайскими триадами и латиноамериканскими наркоторговцами. Вулси и другие представители компетентных государственных органов рассказали сенаторам, что гигантское богатство и огромное влияние преступного мира всерьез угрожают России и еще нескольким странам».
    И еще одно, самое настораживающее:
    «Директор ЦРУ Джеймс Вулси обратил особое внимание на то, что российское «преступное политбюро» может увеличить свою власть в стране до таких масштабов, что возьмет под контроль торговлю содержимым ядерных боеголовок».
    Надеюсь, что наши самые демократичные в мире демократы не заподозрят свидетелей в лице ЦРУ и американского конгресса в катастрофизме, предвзятости и других «красно-коричневых» грехах.
    Вот так, уважаемые мои оппоненты. Пока вы заговариваете себя наивными байками об «издержках периода первоначального накопления», благодетельности коррупции и восхитительных преимуществах ворюг перед кровопийцами, первые стремительно объединяются, грозя вскоре превратить наш грешный мир в глобального масштаба смертоносную малину.
    Существует такое понятие — «банализация зла», когда зло, проявляясь не вдруг, а исподволь, изо дня в день, по нарастающей, в конце концов становится бытом, нормой, повседневностью. Такое состояние переживал каждый, кто когда-либо оказывался в экстремальных обстоятельствах. К примеру, на фронте, в тюрьме, в психушке: начало кажется страшным, непереносимым, ужасающим, но проходит день, второй, третий, и человек незаметно для себя сливается с окружающим, все становится для него рутинной обыденностью: кровь, страдания, смерть. К счастью или к сожалению, но таково уж свойство вашей человеческой природы.
    В самом деле, если бы нам с вами всего лишь несколько лет назад сказали, что года два-три спустя начальник президентской охраны будет (и далеко не бескорыстно!) контролировать международную торговлю оружием, а глава правительства (и столь же небескорыстно!) экспорт энергоносителей, что на месте кровавых воровских раздоров возникнут монументы и мемориальные доски, а российские мафиози доберутся до Парижа, Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, что один депутат парламента окажется жертвой заказного убийства, а другой сам «замочит» двоих граждан, что порнография сделается респектабельной формой рыночного бизнеса, а кое-кто из столичного студенчества обоего пола займется проституцией ради хлеба насущного, мы назвали бы такие предположения бредом сумасшедшего. Теперь же, сталкиваясь с подобного рода свидетельствами, люди только пожимают плечами: эка невидаль!
    Мало того. Если следить за публикациями в демократических изданиях, смотреть передачи «Останкино» и слушать отечественное и русское зарубежное радио, то может показаться, что жизнь Ь России с каждым днем становится все краше и благополучнее, а по утверждению такой записной демократки, как Новодворская, жизненный уровень с застойных времен вообще вырос в стране по меньшей мере в пять раз. Может, это действительно так, но только для нее самой и для ее столь же услужающих властям предержащим единомышленников: и впрямь,» где, в каком, как теперь принято выражаться, цивилизованном обществе им позволили бы так распоясаться?
    Я, честно говоря, последнее время даже огорчаюсь, если отечественный Кива с эмигрантским Гинзбургом или сообразительные обозреватели «Свободы» вроде Соломонова с Кучкиной не облают моего очередного критического опуса в печати. В таких случаях меня и впрямь начинают мучить угрызения совести: что-то, значит, я не так написал!
    А вот еще одна иллюстрация ко всему сказанному.
    Повторю фрагмент из интервью Логиновой с Кобзоном в супердемократическом журнале «Столица». Не могу отказать себе в грустном удовольствии привести его в этих заметках:
    «— А вы действительно с бандитами знакомы?
    — Конечно. Но почему вы их называете бандитами?
    — Их по-разному называют — преступный мир, мафия, уголовный мир, воры… А зачем вы с ними знакомы?
    — Они очень интересные люди, неординарные. Причем красивые…
    Они никогда не обидят женщину, ребенка, старика. Я в этом убеждался. Вы когда-нибудь поговорите с ними об их морали. Она у них намного чище, чем у некоторых чиновников. Они отнимают у воров и отдают детям. Конечно, не только… И своим детям отдают, и строят спортшколы, и жертвуют…
    И сами занимаются бизнесом — серьезные люди. Я не знаком с уличным беспределом, я с серьезными людьми знаком».
    Фрагмент перепечатан в «Московских новостях» в сопровождении группового снимка: популярный певец, народный артист, общественный деятель — в застольном соседстве с двумя воровскими авторитетами. Хотел бы обратить внимание читателя на выражение лиц собутыльников: снисходительные усмешечки паханов красноречиво оттеняют восторженное подобострастие всероссийской знаменитости, конечно же, полагающей себя одним из нынешних «гигантов мысли и отцов русской демократии».
    Глядя на эту святую троицу, я вдруг подумал, что неплохо было бы включить в эту трогательную компанию Киву с Гинзбургом и Кучкину с Соломоновым, чтобы получить в результате «групповой портрет с дамой эпохи зияющих высот российского капитализма». Цены б такому шедевру не было!
    А теперь ответь мне, дорогой читатель где, когда, в какие века и в каких демократических или тоталитарных, первобытных или феодальных, маленьких или больших странах был бы возможен столь чудовищный симбиоз? И пусть не ссылаются знатоки на пример американской кинозвезды Фрэнка Синатры. Даже при возможном наличии у него связей с итальянской мафией он все же не только не демонстрирует их публично, но и всячески от них открещивается. Впрочем, как известно, мы, как всегда и во всем, в том числе и в бесстыдстве, «впереди планеты всей».
    Чего уж бесстыднее, когда для людей с международным престижем, назову хотя бы Никиту Михалкова, Станислава Говорухина, Юрия Власова, выступить по телевидению стало проблемой, а недавно убитый соперниками «крестный отец» Отар Квантришвили появлялся перед телезрителями чуть не каждый день. Видимо, уважаемому академику, ученому, интеллектуалу Александру Николаевичу Яковлеву, возглавляющему сегодня «Останкино», приятнее лицезреть на вверенном ему экране матерых рецидивистов, чем звезд с мировыми именами из числа своих политических оппонентов. Такая вот у нас демократия. Уголовная.
    Согласитесь, трудно найти в современном цивилизованном законодательстве достаточно адекватное наказание для тех, кто всего за несколько лет умудрился довести свою страну до такого ужасающего состояния.
    Каждая эпоха на мой взгляд, нуждается в собственном всеобъемлющем постулате. Предлагаю для обсуждения первые два: «Капитализм — это демократия плюс криминализация всей страны!» и «Клептократии всех стран, соединяйтесь!»
    Выбирайте любой из них, не ошибетесь.
1994

Зияющие высоты хамодержавия

    Совсем недавно в разговоре с одним московским другом мы по какому-то поводу вспомнили о составе руководства Союза писателей, избранного на его первом съезде. Сами понимаете, что о плюрализме, демократии, оппозиции в те времена и подумать было немыслимо. Избранными оказались верные из верных, проверенные из проверенных, идейные из идейных, лояльнейшие попутчики. Привожу здесь лишь случайно всплывшие в моей памяти имена: Горький, Фадеев, Толстой, Эренбург, Асеев, Бабель, Кольцов, Олеша, Твардовский, Шолохов, Серафимович, Сейфуллина, Пастернак, Федин, Вишневский, Леонов, Тихонов, Воронский и еще немалое число писателей, оставивших затем заметный след в истории не только советской русской, но и мировой литературы.
    Даже партийные комиссары, приставленные к возникшей организации в качестве политических надсмотрщиков, вроде Тройского, Бухарина или Щербакова, являли собою далеко не худших представителей правящего аппарата.
    Так обстояли дела в литературе в эпоху репрессий и чисток, жесточайшей цензуры и идеологического сыска.
    Разумеется, многие из первого руководства ССП впоследствии сгинули в пыточных застенках, сгнили в лагерях, творчески умолкли или выродились, но тем не менее и в эпоху брежневского застоя целый ряд крупных прозаиков и поэтов продолжали состоять в правлении или секретариате нашей писательской организации. Назову хотя бы Симонова, Твардовского, Шолохова, Федина, Соболева, Катаева. Конечно же, они составляли там меньшинство, хотя и конформистское большинство, растворившее их в себе, все же состояло тоже из людей плохо-бедно, но пишущих, числивших в своем активе пусть не бог весть какой, но все-таки профессиональный багаж.
    Та же, «другая литература», которая существовала и тогда, была представлена в ту пору именами Ахматовой, Мандельштама, Цветаевой, Булгакова, Хармса, Платонова и ряда других, может быть, менее звучных, но не менее значительных имен масштаба Вагинова и Алейникова.
    Сегодня же в освежающей атмосфере тотального раскрепощения нашей культуры и плюрализма без берегов, в этой самой литературе в качестве заоблачных вершин мы имеем Дмитрия Александровича Пригова с двумя Харитоновыми в придачу. Что, вкусно? Кушайте на здоровье!
    К тому же скармливают нам этот продукт даже не второй, а третьей или четвертой свежести при усиленном содействии наших западных благодетелей. Сами сидят по шею в дерьме, хотя и весьма калорийном (я здесь имею в виду качество их современной культуры) и нас туда же приманивают — благо средств у них для премий и грантов более чем достаточно.
    Теперь, когда рухнули тоталитарные оковы, исчез идеологический гнет, скончалась драконовская цензура, под благодатным солнцем российского капитализма должны были бы на первый взгляд расцвести сто цветов и драгоценных талантов во всех областях нашей культуры, а в литературе — в особенности.
    Но спросите себя теперь, кто из вас когда-нибудь слышал о творческих достижениях нынешних руководителей наших писательских союзов вне зависимости от их политической окраски? Читал их книги? Смотрел фильмы или спектакли, поставленные по их эпохальным произведениям? Впрочем, им это ни к чему, в своем словоохотливом рвении всегда и везде услужить власть имущим они давно перещеголяли предшественников в их борьбе за право писать плохо. Сегодня они рьяно борются Sa право вообще не писать: писатели без книг, люди без принципов, политики без убеждений. Хищная саранча на иссякающей ниве отечественной культуры. Да и какое дело им до этой самой культуры, им ее имущество успеть поделить бы. У них и сердце насмерть разрывается не от бедствий народа вроде всеобщего обнищания или кровавой бойни у Белого дома или «Останкино», а во время судебных тяжб за доходные помещения, прости меня, Господи!
    К сожалению, уверен, что так же обстоят дела и у композиторов, и у художников, и у служителей сцены, и у архитекторов, и у кинематографистов. И только ли у них одних!
    У меня складывается впечатление, что наше общество, во всеубыстряющемся темпе принялось развиваться по закону убывающего плодородия: на смену худшим приходят еще более худшие.
    Не так давно мне довелось увидеть документальный фильм, в котором кинообъектив часто и подолгу останавливается на лицах членов брежневского политбюро, отснятых в разное время и в разных обстоятельствах. Зрелище, признаться, не Бог весть какое увлекательное. Но, глядя на экран, я вдруг поймал себя на удручающей мысли, что эти кремлевские старцы смотрятся сегодня куда привлекательнее и значительнее, чем нынешние российские хозяева.
    Стоит лишь бегло взглянуть на новейших обитателей Кремля, дабы без труда прозреть в них пригодную предрасположенность к любому преступлению, предусмотренному Уголовным кодексом Российской Федерации, при абсолютном отсутствии хоть какого-то проблеска хотя бы относительного интеллекта.
    В самом деле, куда мы катимся, если демократию у нас пестуют бывший секретарь обкома, государственное строительство — его земляк, внедрявший там марксизм-ленинизм в пределах сельского ликбеза, рыночную экономику — зав. отделом журнала «Коммунист», обороноспособность — ванька-взводный, а государственную безопасность и того пуще — недавний пожарный. Можете легко догадаться, что и смену они себе подготовят соответствующую.
    И только наша, давно спятившая от собственной сервильности интеллигенция способна разглядеть в этих политических монстрах чуть ли не современное издание европейских просветителей от Дидро и Вольтера, Жан-Жака Руссо включительно. Впрочем, ей не впервой, она и Молотова с Вышинским в полные академики производила. Теперь, правда, свою лакейскую подлость на «рабскую сущность русского народа» сваливает.
    Только что с нее взять, с этой нашей интеллигенции? В особенности с нынешней. Уровень ее пал так низко, что ниже уже только коммунальная кухня или полицейский участок.
    Вот, к примеру, потолок ее правосознания:
    «Представьте себе, Гитлер объявил, что все, кто ездит в транспорте без билета, будут расстреляны. Все подумали — шутка. Но акция была проведена, и людей расстреляли. Так немцы до сих пор без билетов не ездят… Я не жестокий человек и не предлагаю полстраны пересажать в лагеря — но если не понимают люди?! Нужно же что-то делать!»
    Это любимица публики, драматическая артистка, депутат Думы в «Аргументах и фактах» о трамвайных безбилетниках. Согласитесь, такая народная избранница далеко пойдет, если, как у нас теперь говорят, ее вовремя милиция не остановит.
    Вот свидетельство отношения к собственному народу: «Я абсолютно не могу себе представить, как можно любить русского за леность, за его ложь, за его бедность, за его бесхребетность, за его рабство».
    Это несравненная В. Новодворская по эстонскому телевидению. Как видите, ее хоть сейчас в смирительную рубашку увязывай, а она в телевизионные звезды подхватилась.
    А вот образчик ее — этой интеллигенции — культуры:
    «После действительно великих и блистательных Пушкина и Лермонтова русскую литературу захлестнуло черт знает что. Какая-то извращенная кликушеская, фарисейская волна. Лев Толстой сказал: «Разве Бог дал что-нибудь одному, не дав того же другому?» Старый осел, лицемер!»
    Представляю вам этого мыслителя: пародист Александр Иванов в американском «Новом русском слове». В «черт знает что» чохом зачисляются, видимо, все, начиная с Гоголя и Тургенева и кончая Достоевским и Чеховым, разумеется, как мы уже выяснили, с Толстым в придачу, не считая прочей мелюзги вроде Тютчева с Розановым и Гончарова с Блоком. Всех его собственных достижений в нашей словесности — два десятка более или менее сносных стихотворных пародий на уровне «страна — весна» и «народ — вперед», а с отечественной литературой разобрался за трех Писаревых и полдюжины Галковских сразу. Чего ему Лев Толстой или Чехов, когда он с самим Булатом Окуджавой и Геннадием Хазановым запанибрата, не говоря уже об Алле Пугачевой! Знай наших! Нам без разницы: Гоголь-моголь, Чехов-смехов, все черненькие, все прыгают! Подумаешь, классики, видали мы их в гробу и в белых тапочках. Если хотите знать, один у нас классик и тот — Боровой!
    В этом духе они и принялись сегодня переписывать нашу с вами историю. У них своя табель о рангах, своя иерархия национальных ценностей. Этакий взаимовыгодный междусобойчик на похоронах отечественной культуры: друг другу по любому поводу устраиваем пышные юбилеи, раздаем ордена и премии, пишем прижизненные величания и посмертные панегирики. На кладбище, и на том кучно устраиваемся, чтобы, упаси Боже с чужаками не перепутали.
    Любопытна в этом случае эволюция, которую с течением времени претерпевают мелькающие в периодике «обоймы» наших национальных мучеников и духовных учителей. В самом начале гласности и перестройки ее однозначно возглавляли Сахаров и Солженицын с добавлением двух-трех диссидентских имен из наиболее громких. Затем, годами, мало-помалу, как бы невзначай к нему, поначалу стыдливо, со временем все назойливей стали присоединять фамилии поющих гитаристов, куплетистов, пародистов, рокеров и эстрадных певцов, пока, наконец, в опубликованном недавно списке наиболее влиятельных интеллектуалов России Солженицын оказался где-то чуть выше Гребенщикова и чуть ниже Пугачевой, а Сахарову в этом списке вообще не нашлось места.
    Но если наш нынешний культурный и политический истеблишмент наивно полагает, что этой его мародерской пирамидой ему удастся увенчать современную историю страны, то он глубоко заблуждается. Закон убывающего плодородия универсален и неумолим. На все оскудевающей почве посткоммунистического общества густо прорастает очередной, еще более устойчивый интеллектуальный чертополох, щедро унавоженный отходами его собственного производства. Это цепкое растение появилось на свет Божий совсем не ради того, чтобы терпеть кого-либо рядом с собой. Ему ваши гитарно-рокерные изыски и фрондерские скетчи до лампочки, ему «Мурки» и «Гопа со смыком» выше головы, чтобы культурки нахвататься и отдохнуть от трудов праведных на ниве банковского, торгового, биржевого и прочего разбоя. И ты его ндраву не препятствуй! У него разговор короткий — от живота веером и все дела!
    Спрашиваете, куда дальше? А дальше, уважаемые, «сникерс» в зубы и на деревья, в невинный рай своего первобытного состояния.
    Много лет тому, мой старый друг Саша Галич написал поминальную песню в честь великого поэта: «И у гроба встали мародеры и несут почетный караул».
    И стоят, Саша, давно стоят! Но уже не у гроба отдельно взятого замечательного стихотворца, а у смертного изголовья целой страны. Нашей с тобой страны, Саша, России. Они хоронят ее внаглую, открыто, размашисто, никого и ничего не стесняясь, что называется, по высшему разряду, чтобы уже никогда не смогла подняться или ожить. Они теперь хозяева жизни, они теперь правят бал. Помнится, ты все время мечтал вернуться, но, увы, нам с тобой больше некуда возвращаться. Нас здесь, оказывается, «не стояло», не было, не значилось. Стояли, были, значились только они — лауреаты, депутаты, стипендиаты, члены КПСС и орденоносцы, ставшие вдруг завзятыми антикоммунистами вкупе со своими нынешними корешами из числа «крестных отцов» теневой экономики и воров в законе. Торжествующий Хам возносится сегодня над раздавленной Россией и громко смеется в лицо нам с тобой и самому Срасителю:
    — Я победил тебя, Галилеянин!
    Только не рановато ли?
1994

«Янки, убирайтесь домой!»

    Недавно во время встречи с группой бизнесменов из США один из членов американской делегации неожиданно спросил меня:
    — Правда ли, что сегодня в России нарастает антиамериканизм?
    — Увы, но в этом виноваты вы сами.
    — Почему?..
    Признаюсь, долгие годы, во всяком случае большую часть сознательной жизни, я был убежденным проамериканцем. Мне казалось, что страна с такими гражданскими и религиозными традициями способна явить миру пример подлинного народовластия и в конечном счете указать ему путь к демократии и прогрессу. О том же могли бы, наверное, засвидетельствовать миллионы россиян, долгое время уповавших на спасение, которое ожидалось с берегов Нового Света.
    Поэтому, оказавшись на Западе, я сначала никак не мог ни понять, ни принять воинствующего антиамериканизма европейской интеллигенции. В частности Жана Поля Сартра, Гюнтера Грасса, Генриха Белля, Альберто Моравиа и целого ряда других выдающихся деятелей здешнего культурного истеблишмента.
    Только с годами, сталкиваясь с американцами по тем или иным причинам, в деловой и в частной обстановке, я постепенно стал догадываться о причинах и природе такого категорического неприятия.
    Добровольный конформизм обыкновенных американцев даст сто очков вперед советскому, навязанному сверху. Если реклама считает, что бег полезен, то, будьте уверены, бегать с утра до вечера примется вся страна. В результате статистика сердечно-сосудистых заболеваний круто взмоет ввысь, а сам инициатор этой вселенской беготни, едва дотянув до пятидесяти, отдаст Богу душу в процессе очередной пробежки.
    Если реклама решает, что детей следует воспитывать по доктору Споку, можете не сомневаться, вся страна будет растить их по одному и тому же методу. В итоге Америка до сих пор расхлебывает криминальную кашу с целым поколением негодяев, завсегдатаев тюрем и реабилитационных центров для наркоманов. Если та же реклама рекомендует аэробику согласно методу Джейн Фонды, не сомневайтесь, что вся страна от хрупких отроковиц до шестипудовых матрон начнет ежеутренне истязать себя физическими упражнениями под соответствующую музыку. Бабки подбивать еще рано, но, думаю, финал окажется столь же плачевным. Образчики такого рода я мог бы приводить здесь до бесконечности.
    Средний американец — это «совок» наизнанку: он заранее уверен, что всегда и во всем он прав, что американская политическая система — самая совершенная из всех возможных, что все смертные в нашем грешном мире нуждаются в его советах, в его помощи, руководстве.
    Типичный американец вообще не приемлет спора, столкновения мнений, серьезной дискуссии. Если вы не соглашаетесь с ним, он вычеркнет вас из сферы своего внимания. Для него демократия — это не выяснение истины в разговоре, а выбор комфортного собеседника. Поэтому прославленный англосаксонский компромисс в американском варианте — лишь оснащенная словесными виньетками полная капитуляция оппонента, не более того. В противном случае этому оппоненту обеспечена репутация неконструктивной, неплюралистичной, нетерпимой личности, заслуживающей самой суровой кары.
    По этой самой причине, к примеру, один из умнейших людей нашего времени, постигший Россию и ее культуру, как, может быть, никто в современном мире, Наум Коржавин, оказавшись в эмиграции в США, так и не был востребован здесь и до сих пор вынужден жить на велфере, а в то время легион интеллектуальной шпаны из бывшего СССР буквально заполонил кафедры и лаборатории множества американских университетов, колледжей, научно-исследовательских институтов. Иные из этих знатоков России даже консультируют правительственные учреждения на самом высоком уровне. Вот что значит в Новом Свете уметь приспосабливаться к менталитету аборигенов!
    Одна моя знакомая американка очень точно определила суть ее собственной демократии:
    — Я знаю множество моих соотечественников, которые постоянно и резко критикуют президента и правительство нашей страны, но я, сколько себя помню, не встретила ни одного, кто бы осмелился критиковать своего прямого начальника.
    Естественно, ибо такой смельчак ровно через две положенные по закону недели получил бы на работе свой последний чек.
    Что называется, с молоком матери американец усваивает нехитрую формулу выживания: берегись сильного и повелевай слабым, иначе окажешься аутсайдером. На этом построена в США вся иерархия ценностей и принципов на всех уровнях общества — от семейной ячейки до Белого дома.
    Давно ли, кажется, президент «Кока-колы» называл еле ворочавшего языком Брежнева «умнейшим человеком современности», а затем Збигнев Бжезинский в ответ на просьбу диссидентов помочь афганскому сопротивлению предостерегал нас «не ссорить его с Советским Союзом». Сегодня первый дает нам ценные указания по всем вопросам внутренней и внешней политики, а второй призывает Запад разделить Россию на отдельные регионы и взять ее под международную опеку, да и вообще разговаривать с ней «как с побежденной страной». Поздравляю, дожили!
    Чего же после этого удивляться относительно того, что Россию не пригласили на празднование годовщины открытия второго фронта? На политической карте мира в качестве великой державы или хотя бы равноправного партнера ее более не существует. И нечего охорашиваться и жеманничать своим великодушием, примащиваясь в Неаполе с краешка барского стола в наивной претензии на сословное равенство. Баскетбольного роста и обкомовского рыка в политике недостаточно. В политике уважают только силу, а где она у нашего правительства? Какая была и ту интернациональному жулью скормили? А в качестве приживалки, может, и пустят иной раз за барский стол, но только при этом серебро на всякий случай от нее припрячут. Куда ж тут с кувшинным рылом да в калашный ряд.
    Но, уверяю вас, наш нынешний заокеанский «партнер» на этом не успокоится. Ему мало мира или перемирия, ему требуется капитуляция — полная и безоговорочная. Для него сама мысль о существовании России как единого цивилизованного и целого невыносима. Поэтому все усилия американской политической машины направлены сегодня на окончательный распад, развал, аннигиляцию нашей страны.
    И не следует утешать себя примером послевоенного возрождения побежденной Германии или Японии, чем занялись сегодня даже серьезные люди, вроде уважаемого мною Василя Быкова. Во-первых, что самое главное, союзники не вели против них войны на тотальное уничтожение (белорусский народ, к сведению Василя Быкова, воевал прежде за свое национальное и физическое выживание). Во-вторых, западные партнеры в этой войне считали и ту, и другую частью своей цивилизации, в чем открыто отказывают нам с вами, а в-третьих, они нуждались в появлении в Европе и Азии достаточно мощного противовеса советской угрозе, чем и объясняется сторицей окупивший себя вклад Запада, и в первую очередь США, в экономику поверженного врага.
    К нам у того же Запада отношение совершенно другое, вернее прямо противоположное.
    Для примера вспомним хотя бы краткосрочный визит президента США Билла Клинтона в Белоруссию. Визит, повторяю, был более чем краткосрочным: всего полдня. Люди, знакомые с протоколом таких посещений, могут подтвердить, что выкраивать в таких случаях время для неофициальных встреч крайне трудно. И тем не менее высокий гость ухитрился за столь короткое время дважды встретиться и побеседовать с одним и тем же лицом. С кем же вы думаете? С ведущими кандидатами в президенты республики? С Кебичем? С Лукашенко? Может быть, с выдающимся белорусским интеллектуалом Василем Быковым? Увы, для них не нашлось свободной минуты. Зато она нашлась для лидера маловлиятельного в этой стране Народного фронта Позняка, крайнего националиста, притязающего на Смоленск и еще полдюжины граничащих с республикой российских областей. Если вы полагаете, что заокеанский визитер приглашал «собирателя белорусских земель», чтобы отговорить его от экспансионистских безумств, то глубоко ошибаетесь. Скорее наоборот.
    Не уверен, что это была инициатива самого Клинтона, человек он, как известно, более чем простодушный: сам едва ли до этого додумался. Скорее всего к этому его подвигла направляющая рука хитромудрых советников, специалистов по «окончательному решению русского вопроса» — Тэлбота, Бжезинского, Пайпса или их многочисленных и последовательных учеников, у которых от одного только слова «русский» мгновенно возникает тяжелая идиосинкразия.
    Это под их чутким руководством в финансируемых правительством США средствах массовой информации, в особенности по радио, ведется почти клиническая русофобская пропаганда, рекрутируя тем самым миллионы сторонников Жириновского, а в редакциях этих организаций практически уже не осталось русских. Это по их мудрым советам госдепартамент не стесняется высказывать публичные суждения по составу нашего правительства (чего бы, утверждаю, он никогда не посмел сделать даже в отношении Замбии или Берега Слоновой Кости!). Это благодаря их ценным указаниям американское правительство открыто поощряет российскую политоку местных властей по отношению к русскоязычному населению в бывших советских республиках. Примеров сколько угодно: Крым, Приднестровье, Гагаузия. Мало? Могу добавить: Эстония, Латвия, Чечня.
    Постоянно шантажируя Россию ее якобы колониальным прошлым, США буквально парализуют вполне естественную волю нашей страны позаботиться о стабильности своих собственных рубежей. Любая наша попытка хотя бы нейтрализовать кровавую анархию на сопредельных и еще совсем недавно входивших в ее состав территориях вызывает такую мощную волну пропагандистской истерии, что она была бы способна скомпрометировать если не само Царствие Небесное, то уж Иисуса Христа во всяком случае.
    В то же время под лукавый шумок о русском империализме сами США, попирая всякие божеские и человеческие законы, позволяют себе любой внутренний и международный разбой. Вспомните кровавую баню в Лос-Анджелесе, оккупацию Гренады, высадку десанта в Панаме, прямое интернирование главы этого государства, между прочим, члена Организации Объединенных Наций, вспомните так называемую «Бурю в пустыне», военный конфуз в Сомали, бомбежку Сербской Боснии. Разумеется, каждая такая акция обеспечивалась пропагандистской трескотней о миротворческом или гуманитарном назначении, но от этого ни одна из них не становилась более оправданной и менее империалистической.
    Неужели мои деловые собеседники, о которых я поминал в самом начале, всерьез полагают, что наивные россияне не догадываются, чем грозит такое наведение «нового порядка» в современном мире?
    Если уж добавить к этому спекуляции американского правительства с кредитами, когда широковещательные посулы, приуроченные к очередным выборам или к референдуму в России, оборачивались в конце концов грошовыми подачками под грабительские проценты, то легко представить, что шансы Америки снискать сегодня в России пусть не любовь, но хотя бы простое уважение равны нулю.
    Странное дело: страна, имеющая, казалось бы, все основания ожидать самой искренней благодарности от окружающих ее ближних и дальних партнеров за все те благодеяния, какие она им оказывает, правда, потребляя при этом сорок процентов мировых ресурсов, не вызывает к себе в большей части современного мира ничего, кроме ненависти и страха. За двадцать лет жизни на Западе я объездил практически весь мир. Во многих странах еще силен и живуч антисемитизм (по статистике еврейской исследовательской организации Бнай-брит, США по этой части занимает почетное первое место!) кое-где, в особенности в странах Центральной и Восточной Европы, по вполне понятным причинам не любят русских, в иных местах, к примеру, в Австралии и Новой Зеландии, еще остается предубеждение к «цветным», но нигде, ни в одном уголке планеты я не сталкивался с такой укорененной неприязнью, какую вызывают к себе американцы.
    — Янки, убирайтесь домой!
    Этот лозунг вы можете услышать на уличных демонстрациях, прочесть на стенах оград и домов, увидеть по телевидению во всех частях света — от Индонезии до Филиппин, от Ирана до Мексики. Как говорится, по делам и благодарность!
    В заключение повторю хо, что сказал в упомянутом разговоре со своим американским собеседником:
    — Избавьте нас, ради Бога, от ваших советов и советников, от ваших благодеяний и благодетелей, от ваших поучений и учителей. Мы как-нибудь сами разберемся в том, что и как нам делать для нашего собственного блага и лучшего будущего. Займитесь своими делами, вы сами сидите на этнической пороховой бочке, которая, как показал тот же Лос-Анджелес, может взорваться в любую минуту. Давайте дружить на равных, иначе между нами установится такой мир, что от нашей с вами цивилизации вскоре не останется камня на камне.
    К сожалению, к этому мне добавить нечего.
1994

Страна негодяев

    Как стремительно раскручивается время! Вспомните предостережение, высказанное Станиславом Говорухиным в его «Криминальной революции»:
    «В стране происходит криминальная революция. Вернее, она завершается. Победой революции может считаться окончательное построение уголовно-мафиозного государства».
    С тех пор минуло не более года, а эта, казалось, эмоциональная сказка становится нашей реальной былью.
    На днях обозреватель польского телевидения спросила меня с будничной интонацией в голосе:
    — Как вы относитесь к предложению депутата Государственной думы Артема Тарасова передать власть мафии?
    Даже я, человек, что называется, видавший виды и давно переставший чему-либо удивляться, слегка поперхнулся от неожиданности:
    — Как, уже?
    — Только что…
    Репутация этого, извините за выражение, депутата украсила бы послужной список доброй дюжины отпетых рецидивистов, поэтому меня ошарашила не столько его откровенность, сколько его решимость сказать это открыто, вслух, не стесняя себя никакими тактическими или стратегическими соображениями. Утверждаю, такого в истории человечества еще не было: преступный мир официально заявляет свое право на власть. В общем, приехали!
    Впрочем, артиллерийская подготовка к этому победному штурму началась не сегодня и не вчера. Сразу после триумфа ельцинской контрреволюции в августе 1991 года, успеху которой в немалой, если не в решающей степени способствовала российская уголовщина, на страницах периодики, на экранах кино и телевидения замельтешили, отмеченные печатью Уголовного кодекса РСФСР имена и лица в качестве примера «делать жизнь с кого» и всяческого подражания. Как говорится теперь, они ужинали страну, они ее и танцевали.
    Преступность нарастала лавинообразно. Страна стремительно вооружалась, словно готовилась к военной осаде, информированная хроника в средствах массовой информации стала напоминать сводки с мест боевых действий, число жертв этой необъявленной бойни неуклонно приближалось к цифре времен окончания Великой Отечественной войны, органы правопорядка, вместо того чтобы противостоять преступному разгулу зачастую сами выходили на большую дорогу делить с бандитами сферы влияния и добычи.
    В конце концов, осознав свое полное бессилие перед криминальным беспределом, власть запросила у него унизительного пардону. Некто полковник Донцов, занимающий в московской мэрии пост Начальника Управления по борьбе с организованной преступностью, первым выкинул белый флаг. Цитирую по той же «Криминальной революции» Говорухина:
    «Мафия бессмертна, — заявляет полковник, — ликвидировать ее никогда не удастся».
    Вывод полковника: с мафией можно и нужно договариваться.
    Это был первый предупредительный звоночек. Затем начался сплошной одобрительный перезвон. И, конечно же, первой в него включилась наша вконец изолгавшаяся, испохабившаяся, искрутившаяся от лакейского сервилизма интеллигенция, главным образом либеральная. Сатирики и пародисты, барды и стихотворцы, прозаики и живописцы, эстрадные певцы и доктора рыночной экономики бросились наперегонки славить профессиональных мокрушников и вчерашних барыг, прозревая в них будущих государственных мужей, покровителей искусств, движителей технического и научного прогресса.
    Российских сирен колониальной демократии дружно поддержали их эмигрантские коллеги по зарубежным «голосам» и «тамиздату», давно и прочно оккупированным интеллектуальной рванью из бывшего СССР, неизменно способной возносить или топтать все, на что ей укажет ее заокеанский патрон.
    Этот слаженный хор как бы авансом заверял новых хозяев жизни в своей услужливой готовности тискать для них романы, ставить о них фильмы, спектакли и концертные представления, лишь бы успеть ухватить хоть малый огрызок с их блатного стола. Прости меня, Господи, но этим ларечникам от культуры, испившим когда-то из ее целительных источников, нет и не будет прощения за их гнусное предательство по отношению к ней!
    У одного такого интеллектуального наперсточника я недавно совершенно случайно побывал в его мастерской. Вот уже много лет ее хозяин числится чуть ли не главным плакальщиком и печальником по унижаемой басурманами России. Его аляповатыми олеографиями на эту тему увешаны все наши дипломатические предбанники от Москвы до Нью-Йорка. Двухэтажное жилище мастера-патриота в центре Москвы битком набито предметами — церковной утвари, главным образом иконами. Иконы всех размеров, школ, конфессий висят, стоят, высятся здесь штабелями. Сколько же надо было этому страждущему заступнику поруганного Отечества ограбить российских храмов и частных заначек, чтобы сколотить себе такую коллекцию, уму непостижимо, полстраны, не меньше! Говорят, правда, что все собрание он уже завещал государству. Тоже неплохо придумано; сначала украсть, а потом увековечить себя в памяти потомства в качестве дарителя.
    Вот такая у нас с вами теперь интеллигенция. Воровская. Поэтому немудрено, что она так легко, так безболезненно находит общий язык с нашим профессиональным жульем в бизнесе, во властных структурах, в криминальном подполье, не стесняется прилюдно хвастаться дружбой с блатными авторитетами, пользоваться их покровительством, наивно полагая, что за широкой, в лагерных татуировках спиной этих великодушных паханов, они вольготно и припеваючи доживут свой бесславный век, а, может быть, чем черт не шутит, и детям их на молочишко останется.
    Судя по всему, на те же сомнительные милости возлагает нынче надежды и растерявшаяся от собственной беспомощности власть.
    Но, господа, беспредел, увы, есть беспредел. Явление это универсально по самой своей природе. Однажды укоренившись в обществе, оно наподобие раковой опухоли поражает в конце концов организм целиком. В том числе и его криминальную область. Мафия в ее традиционных формах просто-напросто не успевает структурироваться, чтобы претендовать на сколько-нибудь устойчивое влияние. В ней нынче разгорелась война без правил, тотальное взаимоистребление, мотивированное лишь сиюминутными интересами очередных неофитов.
    Сегодня сами воровские авторитеты вынуждены признать, что уже не контролируют ситуацию. Рыба, как известно, гниет с головы. Власть, попирающая собственные законы и не убоявшаяся пролить кровь своих подданных, порождает на всех уровнях общества атмосферу вседозволенности, в том числе и на уровне криминальном. Знающие люди свидетельствуют: как в местах заключения, так и в преступной среде на воле анархический произвол принял столь тотальные формы, что справиться с ним отныне не представляется сколько-нибудь возможным даже самому преступному миру.
    Так что в случае реализации восхитительной идеи Артема Тарасова Россию ожидает беспрецедентная в истории гражданская бойня. Нет, совсем не та, какой мы ожидаем, с «комиссарами в пыльных шлемах», с «красными» и «белыми», с тачанками и застенками ЧК, а с кровавой междоусобицей всех против всех, по простейшему лагерному принципу: «Ты умри сегодня, я — завтра» или по еще более простейшему — ковбойскому: «Боливар не вынесет двоих».
    Этот разрушительный процесс не мог бы приобрести столь смертоносных масштабов без мощной и целенаправленной поддержки извне. Видимо, контролирующий его «мозговой трест» Запада уверен, что разыгрывает абсолютно беспроигрышную карту. На первый взгляд может показаться, что это действительно так. В самом деле, навязывая России дорогостоящие кредиты, Запад по криминальным каналам, только уже в частном порядке, возвращает их на счета тех же банков, то есть те же деньги продолжают «работать» в интересах собственной экономики. В результате облагодетельствованной кредитами стране остаются лишь практически неоплатные долги и сомнительное удовольствие причислять себя к «цивилизованному человечеству». Никакая благотворительность в жестокие законы рынка не вписывается. Дружба дружбой, а табачок вро