Скачать fb2
Лето длиной в полчаса

Лето длиной в полчаса

Аннотация

    Как должен поступить воспитанный мужчина, если очаровательная девушка в баре просит застегнуть замочек её изящных наручных часиков? Конечно же выполнить просьбу! А как должен поступить пятнадцатилетний подросток Пилигрим, увидевший, как эти самые часики чуть позже упаковывают в целлофановый пакет, чтобы сохранить отпечатки пальцев вежливого мужчины? Происшествия нарастают, словно снежный ком… Убийство генеральши Токмаковой и кража её ювелирных украшений таинственно пересекаются с загадкой старинной фламандской картины, похожей на зашифрованную шахматную партию, которой владеет известный врач, дед Пилигрима.
    Лихая подружка Яна, ставшая помощницей Пилигрима, подводит его к опасной черте, за которой кончается детская игра в детективов и начинается жестокая реальность: предательство, борьба за большие деньги, обман и смерть…


Карина Тихонова Лето длиной в полчаса

    Детям и женщинам до 14-ти лет вход строго воспрещен!

Глава первая

    Вечер был выпилен из жизни из-за придурка под ахтунговым ником «SHISO», понаехавшим понятно куда из Туркестана. В Нерезиновой Шизоид осел прочно и даже начал вести унылый ЖЖ[1], где предвещал зарю новой эры, в которой утренний и вечерний призыв к намазу будут исполнять с колокольни собора Василия Блаженного. На эту бредятину Пилигрим наткнулся поздним вечером, шаря в Интернете перед отходом к ночным погляделкам,[2] ибо зомбоящик[3] альтернативы не представил. Креатифф[4], конечно, грёбаный, но все равно зацепило. Нерезиновая, слава богу, в стародавние времена не турками строилась.
    Короче, буква за буквой, Пилигрим и Шизоид друг друга опоносили. Пилигрим быстро и решительно взял курс на разрешение конфликта посредством личной встречи. Остальная братва на жэжэшке тоже напрашивалась потусить в обществе пейсателя[5], но получила от Пилигрима категорический отказ. Дабы заткнуть дыру в говнотечке, столько противогазов не надобно. Встретиться порешили в дешёвом клубе для офисного быдла под названием «Русский огурец», после чего больше Шизоид на связь не выходил. Вопрос, типа, как тебя, козлина горный, узнать, остался без ответа.
    Алсо[6] возникла, блин, дилемма (хорошее слово, оно Пилигриму попалось в сборнике американской фантастики про роботов), как накопать бабок хотя бы на «Клинское» светлое. ИП[7] выдали ему узаконенную пятихатку в начале месяца, прошло меньше двух недель, а пятихатка уже окислилась на широких московских просторах.
    Сначала Пилигрим кинул проблему на старшего братана Серёгу. Тот обкатал карманы и посредством выскрёбывания явил на свет три помятые сторублёвые бумажки, а также квадратную блестящую упаковку с изображением кролика в галстуке-бабочке. Полный дефолт. Принять портрет Братца Кролика в качестве гуманитарной помощи Пилигрим отказался и обсквернавил братана разными изобретательными выражениями. Кое-что Серёга запомнил на слух (не зря в музыкалке пять лет баян растягивал), кое-что для верности записал.
    Короче, жизнь выбора не оставила. Пришлось подключиться к ИП.
    Пилигрим вышел из своей комнаты и отправился в гостиную, где батяня с увлечением смотрел футбол на спутниковом канале с французским комментом. На появление младенца он отреагировал как обычно: зашипел и приложил палец к губам. Пилигрим украдкой взглянул на часы (время, время!) и присел рядом с батяней.
    Кто-то кому-то куда-то забил, и батяня пришёл в пафосное настроение.
    – Всё! – возвестил он, выключая ящик. – С сегодняшнего дня болею за китайцев! – Подозрительно покосился на младенца и проявил интуицию: – Тебе чего надо?
    – Попрощаться зашёл. Не ждите раньше полуночи.
    – И что на этот раз? Готовитесь к контрольной по геометрии? – съязвил батяня, намекая на начавшиеся каникулы.
    – Девочки в кино пригласили, – кротко отозвался Пилигрим. – На последний сеанс.
    Батяня принюхался к информации, но подкопа не ощутил.
    – А почему они тебя, а не ты их?
    «Хороший вопрос», – подумал Пилигрим. Однако ответил как бы на литературном, без подтекста:
    – Девочек много, а я один. На всех денег не хватит.
    – Я же тебе давал…
    – Пап, это было две недели назад! – перебил Пилигрим. Время поджимало, а то бы он объяснил предку всё неприличие этого выражения.
    Батяня прошёлся по комнате, поправляя ремень на выпирающем пивном брюшке. Пилигрим следил за ним прищуренными глазами. Однажды он раскопал в кладовке обувную коробку со старыми письмами предков, пребывавших в разлуке. Не удержался и пробежал глазами пару строк. Выражения смутили. Особенно одно, про рыцаря без страха и упрёка. Так мать называла батяню до обмена кольцами. С тех пор Пилигрим особо следил за состоянием губ (строго сжаты!), когда беседовал с отцом; иногда просто подмывало заржать. Пилигрим дал себе слово никогда не писать подобных глупостей, чтобы потом перед детьми не краснеть.
    – Сколько?
    Вопрос застиг врасплох. Пришлось взрывать гранаты на ходу.
    – Штуки три, думаю, хватит.
    Рыцарь без страха и упрёка скрутил жирный кукиш.
    – Вот это не хочешь выкусить?
    «Спасибо, я уже поел», – подумал Пилигрим. А вслух заныл:
    – Ну па-а-ап… Тысяча только на билеты. А грызалово и сосалово? – Тут же спохватился и поправился: – То есть я хотел сказать, попкорн и кола.
    Батяня с горечью воздел руки к небу:
    – «Грызалово»! «Сосалово»! Боже, и это соотечественники Пушкина! Тебе не стыдно за свой словарный запас?
    Пилигрим мог бы напомнить батяне парочку афоризмов из его писем, где градус адекватности светился чуть ниже абсолютного нуля, но благоразумно удержался. Возвёл на предка глаза преданного пса и тихонько вздохнул. Что на литературном русском означало: «Понял, блин, раскаялся».
    Приём, как обычно, сработал. Батяня поковырялся в портмоне и выудил на божий свет три мрачно багровеющие пятихатки.
    – И всё! – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Пленяй девочек личными достоинствами! – Запыхтел и пробурчал под нос, но уже с насмешкой: – «Грызалово»! «Сосалово»!..
    – Спасибочки, – поблагодарил Пилигрим, вырывая из цепких папашиных пальцев заветные бумажки. Хватит не только на пиво, но и на закусь типа орешков.
    – И чтобы не позже половины первого дома был! – крикнул батяня вслед. – Ты меня слышишь?
    – Ага, – ответил Пилигрим уже в дверях. Что относилось конечно же к вопросу, а не к ультимативной фразе.
    Он выскочил на улицу, на бегу поздоровался со старушками возле подъезда и метнулся в подземный переход с пламенеющей над ним буквой «М». Тинейджеров, хрустящих чипсами на детской площадке, он проигнорировал, потому что не знал. Пилигрим жил в этом доме с самого рождения, чего нельзя было сказать про многих других его обитателей. С ними он не здоровался не из-за пресловутой московской распальцовки. Просто Пилигрим, как большинство его сверстников, представлял себе хорошую компанию только в виртуальном «комповом» варианте.
    Итак, короткий переход из мира виртуального в мир реальный совершился за какие-нибудь сорок минут. Кабак, в котором обедали планктоши[8] из близлежащих офисов, представлял собой компиляцию (типа) ресторана, (типа) дансинга с неровным полом и (типа) бара. На входе Пилигрима окинул взглядом мрачный верзила с длинными руками, четырехугольным покатым лбом и маленькими глазками – живое доказательство, что человек произошел от обезьяны. В ответ на этот выразительный вопрошающий взгляд Пилигрим достал из кармана три пунцовые от стыда пятихатки и пошелестел. Кинг-Конг отодвинулся ровно на сантиметр. Движение было символическим, поскольку вход он загораживал не столько телом, сколько авторитетом.
    Оказавшись внутри «Огурца», Пилигрим первым делом хорошенько осмотрелся: где, блин, этот литературный хомяк? Танцевальный зал закрыт, остаются ресторан с баром. В ресторан Пилигрим только заглянул и тут же отвалил назад. За двумя столиками дожёвывали модернизированный «Досирак»[9] парочки в ярко выраженным офисном прикиде. Искать Шизоида следовало в другом месте.
    Пилигрим спустился в цокольный этаж. Бар выглядел захудалым косяком под замок Дракулы: справа от входа перевёрнутый крест, на котором распята роковая блондинка типа Мадонны, стены, стилизованные под каменные, измазаны неровными бурыми намеками на кровь. Прямо по центру выстроились в ряд разнокалиберные бутылки с разноцветными этикетками, с потолка свисает светящийся хрустальный череп. Креатифф, блин.
    Пилигрим взгромоздился на высокий табурет возле стойки и осмотрелся, выискивая урода с карабахом на всю голову. Народу немного, но всё же чуть больше, чем в ресторане. Он достал самодельный бейджик с надписью «Пилигрим» и прицепил застёжку к нагрудному карману.
    – И что это значит? – спросила барменша, сильно пожилая женщина лет под сорок. Большую грудь туго обтягивала белая рубашка с запонками на манжетах, ниже виднелась короткая чёрная юбка, обнажавшая ноги значительно выше колен. Ноги не доставляли[10].
    – Прикалываюсь, – отозвался Пилигрим.
    Он выпятил грудь и ещё раз прошелся взглядом по немногочисленным посетителям. Никто не реагировал. Пришлось временно ссутулиться и заказать банку холодного пива.
    – А тебе уже исполнилось восемнадцать? – уточнила барменша.
    Ясное дело, выделывается. Работники торговли безотказней проституток.
    – Давно.
    – Что-то незаметно.
    – Я как взрослые женщины: при искусственном освещении выгляжу моложе, – объяснил Пилигрим.
    Барменша поставила на стойку запотевшую от холода банку пива.
    – Держи, искусственная женщина. Больше не проси, не получишь.
    Пилигрим открыл банку и взглянул на часы. Козлина недомытый явно его зафейлил[11]. Двадцать минут шестого, а стрелку забили на пять ровно. Может, Шизоид трётся в пробках?
    Он отхлебнул пиво и зачерпнул из широкой тарелки на стойке горсть солёного арахиса. Если бы не Шизоид, он бы сейчас сидел в Интернете и искал там братьев по разуму, с которыми не скучно жить на свете. Но назад не попрёшь. Обещнулся братве в жэжэшке выложить читалово про сегодняшнюю битву народов. Если облажается – братва не простит. Хочешь не хочешь, придётся ждать знатока боевого макраме.
    Народу прибывало. Некоторые из прибывших доставляли. Например, гламурная киса, оседлавшая табуретку рядом с Пилигримом. Киса была во вкусе брата Серёги – белокурая, худая, с большими коровьими глазами и декольте до пупка. Покосилась на Пилигрима без интереса, моментально определив фейлинг[12] и подставку[13], заказала бокал сухого мартини с оливкой (кино, блин, насмотрелась!) и начала посасывать краешек бокала.
    Пилигрим еще раз оглядел помещение. Выхватил намётанным взглядом расового киргиза, скорчившегося за столом возле стеночки, и сполз с табуретки. Перед уходом наклонился к соседке:
    – Пардон, мадам, забейте стульчик. Вернусь буквально через минуту.
    Киса сделала четырьмя наманикюренными пальчиками рефлекторное цапающее движение, что на литературном русском, очевидно, означало «чао, придурок». Пилигрим пересёк небольшое помещение и сел за стол киргиза. Тот и ухом не повёл, только слегка приподнял брови над узкими раскосыми глазами, что на киргизском литературном должно было означать крайнюю степень удивления.
    – Я – Пилигрим, – заявил Пилигрим, тыча пальцем в бейджик.
    – Я тоже люблю дефис как знак препинания, – отозвался расовый противник с прежней невозмутимостью.
    Говорит чисто, без акцента. На вид – лет тридцать, но вообще кто их, узкоглазых, разберёт.
    – Мне тут один чингизид стрелку забил. Хочу потолковать с ним, как православный с мусульманином.
    – А я при чём?
    – Ты вроде чингизид.
    Расовый противник допил коньяк и промокнул губы салфеткой. Пилигрим быстро осмотрел его прикид: цивильный бренд и никаких тюбетеек. Какой-нибудь старший менеджер-планктоша в ожидании своей кисы.
    – Во-первых, старшим надо говорить «вы», – начал чингизид осточертевший промоушн[14]. – Во-вторых, конфессиональная принадлежность не СПИД, она половым путем не передаётся. Мусульманином может быть и негр, и русский. В-третьих, Чингисхан понятия об Аллахе не имел и в простоте душевной молился языческому богу Тенгри. Ну а я, к примеру, атеист. Подраться можно, только в другой раз, сегодня на мне рубашка новая. Доступно?
    – Вполне, – уныло отозвался Пилигрим. Встал из-за столика и ретировался к месту постоянной дислокации. Тренированное ухо сразу определило: это не Шизоид. В чём в чём, а в особенностях его высеров[15] Пилигрим поднаторел.
    Перед тем как взгромоздиться на стул, Пилигрим стал свидетелем забавной сценки: гламурная киса на охоте. Мужик в тёмно-серой рубашке и джинсах, сидевший по правую руку от кисы, выглядел расовым москвичом. Пилигрим такие вещи определял с ходу, как милиционер в метро. Почему – неясно. Интуиция, наверное. Мужик пожилой, лет за сорок, но не сильно опузевший, флюродрос[16] ему в зубы.
    Киса повернулась на табуретке так, чтобы её левая рука легла на стойку рядом с рукой мужика и слегка тряхнула кистью. Ничего подсудного, только за минуту до этого Пилигрим собственными глазами видел, как она незаметно расстегнула замочек своих наручных часиков, типа «золотые». Пилигрим из лютого злорадства решил испортить бабе охоту и бросился к валявшимся на полу часам. Но киса сверкнула на него таким тигриным оком, что Пилигрим чуть не обосрался кирпичом и зафейлил. Мужик со слоновьей грацией гребанулся на пол и поднял драгоценный трофей.
    – Ах, – сказала киса, сверкая улыбкой. – Я такая неловкая! Застегните, пожалуйста.
    Мужик исполнил. Пилигрим хорошенько разглядел его фотопортрет и составил следующее мнение: то ли расовый культурист[17], то ли больной ДЦП со всеми известными болезнями мозга. Ребенку понятно, на буй[18] затевалась эта комбинашечка. И что в итоге? Никакого вальса! Мужик застегнул часики на тонкой дамской ручке, поклонился за доставленное наслаждение и вернулся к недовылаканному бокалу красного вина! Даже рта не раскрыл, молчальник!
    Дама заёрзала. Пилигрим уселся слева от неё, сочувствуя взглядом. Больной расовый культурист продолжал уничтожать следы жизнедеятельности молдавских виноделов, не реагируя на соседей.
    – Заказать вам ещё мартини? – спросил Пилигрим, как бы давая соседу через голову дамы урок хорошего тона.
    Киса не ответила. Сползла со стула и зацокала в направлении выхода. Платье с декольте и открытой спиной а-ля Мэрилин Монро на решётке сабвея развевалось по ходу движения, окутывая ноги. Ноги доставляли.
    Пилигрим уже понял, что Шизоид недобитый соскочил с уговора. Поэтому легко покинул свой табурет и дёрнулся следом за дамой. Не то чтобы сильно хотелось пофлюродросить, просто делать было нечего. Влезть в душу не рассчитывал, надеялся перекинуться парой фраз. Иногда беседы с гламурными кисами сильно расширяют словарный диапазон.
    Оказавшись в холле, Пилигрим озадаченно заморгал: все ещё яркое вечернее солнце, бившее в фасад с тонированными стёклами, его ослепило. Проморгавшись, он заметил, что дама едальню покинула, и выскочил следом за ней на улицу. Кинг-Конг на выходе Пилигрима не заметил. И славно. Он прикрылся широкой спиной в пиджаке, содрал с кармана бейджик и осмотрелся. Облом, блин.
    Киса стояла возле крутой тачки типа «Вольво», держа лапку на весу. Какой-то бритоголовый мужик осторожно снимал с неё часики. Сначала Пилигрим доехал, что законный правообладатель кучкует цацки, выданные напрокат, а потом резко затормозил. Руки мужика были прорезинены перчатками, похожими на те, которыми пользуется Дедал в своей болельне![19] Спрашивается, с какой стати предохраняться, не ребёнка делаешь!
    Сняв с дамы часы, мужик достал из кармана новенький целлофановый пакет и аккуратно уложил в него сверкающее чудо. После чего стянул с рук перчатки, втолкнул даму на заднее сиденье, уселся за руль и стартанул в направлении Нового Арбата.
    Вот это номер!
    Пилигрим даже варежку не застегнул, до того любопытно все сложилось! Выходит, беломраморная киса явилась в кабак вовсе не за лобковым скальпом очередного индюшонка. Мужику бандитской наружности понадобились отпечатки хронического культуриста, больного на голову, вот что! И зачем, спрашивается?
    Вопрос выглядел риторическим, поэтому затрудняться ответом Пилигрим не стал. Культурист выполз из едальни, нахлобучил набалдашник[20] с козырьком и надписью «Nike» и неторопливо зашагал по Смоленской набережной. Пилигрим даже очухаться не успел, как ноги понесли следом.
    Он шёл, разглядывая широкую спину, прикрытую серой рубашкой, и размышлял: что делать? Окликнуть придурка и рассказать ему о недавних событиях? А если тот не поведется на троллинг[21] и решит, что Пилигрим колотит нереальные понты? Или с одесским чувством юмора посоветует пацану идти учить уроки? В общем, нарисовалась вторая за день дилемма.
    Пока Пилигрим размышлял, они с мужиком, словно связанные верёвочкой, пересекли широкую автомобильную дорогу. Москву в этот час уже обложило пробками, поэтому передвигаться между упёртыми друг в друга машинами можно было не глядя, как в собственном садике. Образцы народного творчества, нёсшиеся из открытых автомобильных окон, креатиффщигов не выдавали.
    Перейдя через дорогу, они оказались в тихом переулке, что выглядело странно для такого безумного места, как центр города. Квадратные метры здесь были двух видов: новые – безумно дорогие и сталинские – безумно дорогие. Узенькая дорожка, разделявшая элитные тротуары, аккуратно заставлена автомобилями класса «премиум». Вокруг царят тишина и покой, окна домов отмыты до хрустального состояния, в каждом запертом парадном красуется жирная раскормленная морда швейцара.
    Мужик в набалдашнике прошагал пару кварталов, раздумывая о чём-то своём, неземном, потом замедлил шаг и нырнул в стеклянную дверь нового двухэтажного строения офисного вида. Добавим: пафосного офисного вида. Обычно так растопыривают пальцы «дочки» более-менее известных прикинутых фирм.

    Вывеска над дверью скромно гласила: «Брайс энд Хугер». Пилигрим порылся в файле, хранящем обрывки рекламы, но ничего такого не накопал. Чуть было не спутал фирму с производителями подгузников, но вовремя опомнился. Чистильщиков младенческих срак зовут «Хаггисонами».
    Пилигрим вошел в прохладный затемнённый холл и тут же попал под прицел девицы на ресепшн.
    – Вы к кому, молодой человек? – спросила она свистящим тревожным шепотом.
    Пилигриму понадобилось ровно пять секунд, чтобы осмотреться и выработать активную гражданскую позицию. Во-первых, над головой у девицы висит плакат с надписью: «Аукционный дом “Брайс энд Хугер”. Гарантируем цену и подлинность». Во-вторых, прямо в центре холла стоит деревянный ящик с ножками, на котором закреплена сильно морщинистая картина. Надпись под ней гласила: «Ближайшие торги – 30 июня. Малые голландцы». Чтобы сложить один и один, хватило бы ума даже у Шизоида.
    – Добрый вечер, – начал Пилигрим, уверенно перевоплощаясь в Интеллигентного Мальчика. – Могу я поговорить с вашим дежурным консультантом? Дело чрезвычайной важности.
    Употребляя словосочетание «дежурный консультант», Пилигрим ничем не рисковал. Если такая должность существует, он прокатит с горы, как на санках. Если нет – удивленно и слегка презрительно приподнимет брови: «Как, у вас нет дежурного консультанта?!»
    Услышав грамотную литературную речь, девица за стойкой слегка оттаяла и еще раз обшарила взглядом странного посетителя. Платиновую визитку он, судя по всему, в кармане не носит, но вид вполне, вполне… Высокий, почти под метр восемьдесят, а мордочка ещё детская. Одет, как все тинейджеры, в сочетание джинсы и попсы. На голове бейсболка, повернутая козырьком назад, над застёжкой выбивается тёмная взлохмаченная прядка. Симпатичный парнишка. Глазки умные. Кроссовки здоровенные, наверное, сорок второго размера. Акселерат.
    – По какому вопросу? – спросила девица. Её палец лег на кнопку, открывавшую небольшой шлагбаум, ведущий в глубь помещения.
    – Мой дедушка хотел бы определить подлинность картины, доставшейся ему по наследству. Судя по всему, это фламандская школа шестнадцатого века. – Пилигрим сделал небольшую паузу. – Надеюсь, у вас есть грамотные эксперты этого периода?
    Вопрос добил. Палец девушки уперся в кнопку, послышалось короткое тихое жужжание, и шлагбаум поднял полосатую голову. Пилигрим скользнул в царство богов.
    – Вы уверены, что это фламандская школа? – спросила девушка. Сейчас она прижимала к уху трубку аппарата городской связи.
    – Совершенно уверен. Кстати, этот мужчина, который вошел передо мной… – Пилигрим сморщился, припоминая. – Мне кажется, я его знаю.
    – Артём – классный реставратор, его знают все серьезные коллекционеры. Но сначала вам нужен искусствовед. – Девица набрала номер и пощебетала с какой-то Леночкой. После чего положила трубку и сказала, глядя на посетителя доверчивым овечьим взглядом: – Второй этаж, направо. Кабинет номер тринадцать.
    Пилигрим чуть было не выдал комментарий по поводу цифры в духе Гоблина, но вовремя спохватился:
    – Благодарю вас.
    И чинно пошел к лестнице – не мальчик, а подарок маме на Восьмое марта.
    Поднялся на второй этаж не торопясь и завернул, естественно, налево. Как сказал бы брат Серега:
    «Мы же мужики, ё-маё!» Но в данном случае половая принадлежность роли не играла. Требовалось разведать территорию.
    Ковровая дорожка привела Пилигрима в просторный холл. Стены доставляли приятной кремовой окраской и картинами, где люди были изображены в натуральном виде. За круглой стойкой сидела девушка лет двадцати и листала журнал. Не расслышав шагов Пилигрима по мягкому ковровому покрытию, она дала ему возможность полюбоваться своей презентабельной внешностью, а также заметить в кресле у окна мужика в серой рубашке. Кепка с надписью «Найк» лежала рядом на журнальном столике. Интеллигент, оба народ[22]. Сидит, ждёт. Кого, чего? Презентабельную фифу? Тогда почему оба молчат?
    Еще один взгляд выявил в глубине холла дверь с золотой табличкой: «А.Л. Нарышкина». Прикольный высер. Интересно, она из тех самых Нарышкиных или так, позже приклеилась?
    Тут девица за круглой стойкой принюхалась и уловила посторонний запах. Подняла голову и уставилась на Пилигрима.
    – Вы к кому?
    – Добрый вечер, – поздоровался Пилигрим укоризненно-вежливым тоном.
    Девица молчала, хлопая глазами. Очевидно, подобные фейсы в этом склепе видеть не привыкла.
    – Меня направили в тринадцатый кабинет к Елене…
    Пилигрим сделал паузу, ожидая отчества. Но ответила ему не девица, а мужик в кресле. Артём. Классный реставратор.
    – Алексеевне, – машинально подсказал он.
    Тут в себя пришла девица за стойкой.
    – Вы свернули не в ту сторону. – (В ту, деточка, в ту). – Кабинет Елены Алексеевны направо от лестницы.
    Пилигрим склонил голову.
    – Благодарю вас.
    Повернулся и пошел в указанном направлении.
    Елена Алексеевна, обитавшая под сенью несчастливого номера, оказалась сильно пожилой дамой лет под-за[23] сорок. Единственное отличие от барменши в «Огурце» заключалось в том, что эта дама за собой следила. Ну, и имела такую возможность, сделал вывод Пилигрим, оценив туфли из крокодиловой кожи и запах дорогих духов. Впрочем, манерами она не блистала. Бросила на вошедшего короткий оценивающий взгляд и снова уткнулась в листы с мелкими строчками, разложенные на столе. Ясно, дальнозоркость запилила.
    – Быстро излагай, у меня дел навалом.
    – Простите, вы позволите мне присесть?
    Крашеная блондинистая голова медленно поднялась. На Пилигрима уставились два изумлённых светло-карих глаза. Обычная реакция.
    Мама считала, что Пилигрим свободно владеет тремя разновидностями русского языка – от уличного сленга и мемов блогосферы до «ройял русиш». Пилигрим не разочаровывал. Хотя на самом деле подвластных ему диалектов было как минимум пять: приклей к перечисленному офисное суахили и изощренную Гоблином нецензурную лексику. Офисное суахили маму вряд ли бы взволновало (зря!), а вот подражание Гоблину почему-то не доставляло. Пилигрим маму любил, хотя и стеснялся этого пережитка младенчества, поэтому заменял в комповых комментах некоторые буквы недозволенных слов. Смотрелось мило, но наивно – как фиговый листик на причинном месте. Некоторые собеседники Пилигрима поносили за излишний аристократизм, некоторые прикололись и последовали примеру, преображая великий и могучий. Мама ничего не понимала, поэтому была довольна. Пилигрим знал, что она иногда шарит в его компе, но не сердился: женщина, что с неё взять.
    – Присаживай…тесь.
    Крашеная блондинка в небесно-голубом костюме, не скрывающем пышных форм, явно растерялась. Ничего тётка, симпотная. Ей бы сбросить немного. Пилигрим уселся в гостевое кресло и осведомился:
    – Елена Алексеевна, если не ошибаюсь?
    – Она самая. С кем имею честь?
    – Дмитрий Заславский.
    Пилигрим привстал и поклонился, озвучивая мирское имя. Руку тянуть не стал: Дедал внушил, что такой милости нужно дождаться от дамы. Дама руку не подала, потому что окончательно утратила градус адекватности.
    – В нашей семье хранится фамильный раритет. Школа сомнений не вызывает – безусловно фламандцы. Есть расхождения в датировке. Я считаю, что это Рогир ван Вейден, то есть начало шестнадцатого века. Дедушка склоняется ко второй половине пятнадцатого. Нам хотелось бы разрешить противоречия.
    – Вы собираетесь её продать? – отмерла дама.
    – Не исключено, – скромно заметил Пилигрим. – Простите, сколько будет стоить экспертиза?
    Дама окончательно пришла в себя и пустилась в пространные объяснения. Пилигрим кивал, делая зарубки на память. Визит блондинки в качестве гесты[24] обойдётся Дедалу в триста американских тугриков. Просвечивание и всякая другая дребедень – значительно дороже.
    – Давайте для начала взглянем на картину, – предложила дама. – Кто знает, вдруг она окажется копией?
    Пилигрим чуть было не прокололся, заявив, что скопизженных полотен Дедал дома не держит, но вовремя прикусил язык.
    – Могу я записать ваш номер телефона? – осведомилась блондинистая дама, вооружившись ручкой с плавающим внутри корабликом.
    – Прошу. Наверное, лучше городской? – наивно спросил Пилигрим.
    Дама окончательно оттаяла. Видимо, до сих пор не была уверена, что не столкнулась с новой формой молодёжного прикола.
    – Это было бы просто замечательно!
    Пилигрим продиктовал ей номер Дедала. Придётся нанести визит обожаемому родственнику. Ничего. Время детское.
    – Всего доброго.
    На этот раз дама протянула ему левую руку. Пилигрим, обученный Дедалом, не стал тянуть её вверх, как на сеансе лечебной гимнастики. Поступил грамотно: склонился. Дотронулся губами до полного гладкого запястья и вдруг замер.
    На руке блондинистой дамы красовались такие же часики, которые реставратор Артём нацепил в баре на гламурную кису! Браслетка, циферблат… всё один в один!
    Пилигрим выпрямился, не сводя с дамы испуганных глаз. Она нервно поправила прическу правой рукой.
    – Что-то не так?
    – Нет-нет. Извините, мне пора.
    Пилигрим попятился, повернулся и рысью покинул помещение аукционного дома.

Глава вторая

    Обстановка кабинета директора российского филиала компании «Брайс энд Хугер» по замыслу дизайнеров должна была создавать у посетителей впечатление респектабельной простоты и одновременно вызывать положительные эмоции. Однако фокус не получился. Комнату битком набили вещами по-настоящему дорогими и ценными, но до них было страшно дотронуться. На слегка потёртом ковре в центре (Персия, восемнадцатый век) стоит длинный овальный стол красного дерева (настоящий Чиппендейл) с расставленными вокруг него стульями. Пишущий посетитель невольно отодвигал лист бумаги, чтобы посмотреть: а не осталось ли царапины на гладкой полированной поверхности? Справа от входа, в углу, скромно приткнулся полосатый диванчик, обтянутый таким гладким сверкающим атласом, что с него, казалось, можно было скатиться, как с горки. Если бы диванчик огородили цепью и водрузили на сиденье табличку с категоричной надписью «Не садиться!», получился бы музей в чистом виде. Впрочем, желающих посягнуть на раритет не находилось. Диванчик вызывал почтительное уважение, как старость в любом виде: если за двести лет на его холодную глянцевую поверхность не присел ни один человек, почему сейчас должно быть иначе?
    Между высокими окнами красуется старинное резное бюро (Франция, восемнадцатый век), в углу тускло мерцает мрамором имитация камина (новодел!), на котором хрустально отбивают время часы работы Буше. Над диванчиком висит картина кисти Вламинка – как говорится, скромненько, но со вкусом. Все здесь ненавязчиво напоминало, что компания «Брайс энд Хугер» – фирма платежёспособная и респектабельная. Красиво, но выходя из этой красивой холодной комнаты, Артём всегда облегченно вздыхал. И сильно подозревал, что такие же вздохи невольно вырывались из груди любого посетителя, независимо от его социального статуса и размера кошелька.
    Смущал запах. Почему-то в кабинете директора всегда пахло нафталинными шариками. Возможно, запах исходил от Мадам – худой представительной дамы, возглавлявшей российский филиал компании. Её звали Анна Леонардовна Нарышкина, и на все вопросы типа – «неужели из тех самых Нарышкиных?» – она неизменно морщила нос. Разумеется, «из тех», а как же?.. Если отбросить историческую позолоту, останется только смешная неблагозвучная фамилия. Люди будут говорить: «Нарышкина, Покрышкина – в общем, как-то так». Недопустимая вещь.
    Артём не сомневался, что Мадам «из тех самых Нарышкиных». И до самого торжества демократии она скрывалась в сундуке, куда её сунули заботливые родственники, переложив нафталином.
    Мадам повела носом в сторону Артёма, сидевшего слева от неё:
    – Так что у нас с картиной?
    Нос был самой выразительной частью её лица. Однажды Артёму приснилось, что он целуется с Мадам по-настоящему, взасос, и он проснулся от собственного хрипа: её нос не скользил по его щеке, а разрезал её, словно лезвие бритвы. Бог знает, с чего ему примерещился такой ужас: никаких видов на Мадам у Артёма никогда не было.
    Ленка намекала, что Леонардовна (как она называла свою начальницу) к нему неравнодушна. Артём такие намеки пропускал мимо ушей. Частично из-за скромности, частично потому, что не представлял, что Мадам способна на обычные человеческие чувства. Максимум, что он мог себе представить, это как Мадам мастурбирует перед грамотой о дворянстве, пожалованной её предку каким-то далеким российским царем.
    – Это хорошо сделанная копия восемнадцатого века.
    – Подстава это, а не копия, – твердо возразила Ленка. – Голову даю на отсечение: оригинал.
    Мадам повела носом вправо.
    – Вы полагаете, или вы в этом уверены?
    – Я всегда уверена в том, что говорю.
    – Давайте выслушаем мнение независимого консультанта, – предложил Артём.
    – Интересно, а меня ты таковым не считаешь? – огрызнулась Ленка.
    Борта её безукоризненно сшитого пиджака разошлись, обнажая все ещё аппетитную грудь, на которой тем не менее уже рассыпались едва заметные пигментные веснушки.
    Одеваться в строгом консервативном стиле Лена начала год назад, когда получила место консультанта в московском филиале престижной голландской фирмы «Брайс энд Хугер». Фирма специализировалась на предметах антиквариата, скульптурах и живописи, даже имела собственный аукционный дом, менее знаменитый, чем «Сотбис» или «Кристи», но вполне известный среди коллекционеров.
    Ходили, правда, о компании кое-какие неприятные слухи. Пару раз работники фирмы оказались замешаны в нехорошие судебные истории. Кое-что удалось доказать, кое-что нет. От скомпрометированных сотрудников фирма избавилась оперативно и очень жестко – поговаривали даже, что один менеджер, уволенный с «волчьим билетом», повесился в туалете на собственном ремне… Впрочем, эту историю быстро замяли. Одна бульварная газетка напечатала интервью с уволенным экспертом, через руки которого проходила антикварная контрабанда. Он утверждал, что руководство «Брайс энд Хугер» находится «в теме» и получает огромные дивиденды от каждой незаконной сделки. Эксперт намекнул на преступную сеть, в которую вплетено руководство таможни, крупные милицейские чины и видные искусствоведы, вывозящие краденые картины за рубеж под прикрытием своей безупречной репутации… В общем, наговорил много лишнего, но не назвал ни одной фамилии. Российская общественность, привыкшая к тому, что гражданами «икс» разворовываются бюджеты целых губерний, на разоблачения отреагировала вяло, а руководство компании тут же подало судебный иск о защите деловой репутации. Газетку обязали выплатить неподъемный штраф и напечатать опровержение с извинениями. На деловой репутации «Брайс энд Хугер» не осталось ни одного пятнышка. Компания сохранила позиции на рынке, однако стала напоминать респектабельную замужнюю даму, прижившую в прошлом незаконного ребёнка.
    Мадам сцепила длинные пальцы и закинула ногу на ногу. Артёму мгновенно пришла на ум старая школьная теорема о двух параллельных прямых, которые никогда не пересекаются. Оказывается, врут учителя. Иногда пересекаются.
    – Как я понимаю, услуги независимого консультанта должна оплачивать фирма? – осведомилась Мадам, глядя перед собой.
    – Как я понимаю, это входит в её интересы, – ответил Артём. – Копия, выставленная на продажу в качестве оригинала, сильно ударит по имиджу.
    Мадам задумалась, глядя на переплетенные костлявые пальцы с длинными сверкающими ногтями, загнутыми внутрь, как ятаганы. Она никогда не пользовалась лаком, поэтому ногти были похожи на остро заточенные когти какого-нибудь южноамериканского стервятника. Да и сама Мадам, если приглядеться, явно происходила не от обезьяны.
    – Кого вы предлагаете?
    Артём сделал паузу, потому что приближалась неприятная часть разговора:
    – Алексея Данча.
    Всё. Роковые слова сказаны. Глаза Ленки оледенели и наполнились холодной ненавистью, глаза Мадам провалились в пустоту.
    – Это тот самый Данч, который стоит пятьсот долларов в час?
    – Другого нет.
    Мадам снова погрузилась в нирвану. Ленка изо всех сил старалась дышать ровно. Её полуобнаженная грудь внезапно покрылась красными пятнами и превратилась в неаппетитную физиологическую принадлежность стареющей женщины. Между бровями идеальной формы появились глубокие поперечные морщины. «Я называю их „заломами“, – всплыли в памяти слова весёлой ухоженной голливудской актрисы, рекламирующей какой-то крем.
    Артём понимал, что согласиться Ленке не просто. Ему тоже было неприятно реанимировать историю двухлетней давности, из-за которой они разошлись.
    Муж вернулся из командировки на сутки раньше и обнаружил в своей постели чужого мужчину. Классическая затравка для анекдота. Только ему в тот момент было не до смеха.

    Артём считал Лёшку Данча хорошим знакомым. Они вместе учились в Суриковском училище, по окончании которого Артём стажировался в мастерских Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина у легендарного реставратора Арсения Казакевича, а Лёшка в поте лица зарабатывал диплом искусствоведа в московском университете. Потом была трехлетняя стажировка в Йеле, и когда Лёша вернулся в Москву, Артём его не узнал. Перед ним стоял красивый мужчина с загорелым лицом (в январе-то месяце!), одетый в фирменные джинсы и дорогую канадскую дублёнку, подбитую норкой. Иностранный прикид в конце девяностых вызывал уважение окружающих, но больше всего Артёма поразили не шмотки, а нестерпимо белозубая рекламная улыбка.
    – Десять тысяч баксов, – сказал мужчина, которого как-то неудобно было называть Лёшкой, тыча пальцем в рот. – Как тебе оскал мирового империализма?
    Он ощерил ровный ряд сияющих зубов и несколько раз звонко щёлкнул челюстями.
    Оскал впечатлял. Артём уважительно промолчал, потому что одиннадцать лет назад он работал младшим сотрудником в отделе Министерства культуры и зарабатывал… впрочем, не будем о грустном. Скажем так: десять тысяч баксов он мог увидеть только во сне.
    Лёшка Данч в то время уже попал в обойму и консультировал некоторые заграничные аукционы. К услугам Алексея Олеговича обращались и частные коллекционеры, способные оплатить его высокую деловую репутацию. Лёша крейсировал по миру, как авианосец «Миссури», повергая в трепет менее удачливых коллег и безжалостно уничтожая чужие деловые репутации. С Артёмом он держался дружелюбно и время от времени выговаривал ему за неумение «устраиваться».
    – Старик, вспомни старушку Митчелл, – втолковывал Лёша. – Как она тонко подметила: «Состояния быстро наживаются при создании цивилизации, но еще быстрее при её крушении!» Оглядись! Кругом валяются деньги, только подбирай! На хрен тебе сдалось это вшивое министерство? Здоровый, умный, образованный мужик, сидишь и бумажки перебираешь! Не стыдно? У тебя жена красавица! Её холить нужно!
    Холить Ленку Артём был не против, но когда дошло до дела, откровенно спасовал. Как-то раз Лёша принёс ему картину, которую требовалось привести в порядок. Едва взглянув на неё, Артём моментально бухнулся на диван.
    – Это же запасник Эрмитажа!
    – Ну, запасник, ну, Эрмитажа, – зашептал Лёшка, по очереди подмигивая обоими глазами. – Дальше-то что? Тёмочка, реставратор – он как врач. Сначала должен спасти больного, а уж потом выяснять, где тот поранился. Берись, дурак! Непыльная халтурка! И деньги хорошие!
    От непыльной халтурки и хороших денег Артём категорически отказался. Лёшка пожал плечами, сунул затертое полотно под мышку и удалился. А буквально через полгода после этого разговора разгорелся скандал вокруг ценностей, похищенных из Эрмитажа. Новостные выпуски взахлеб, перебивая друг друга, повествовали сагу о работнице музея, умудрившейся вынести в авоське с продуктами то ли двадцать, то ли двести произведений искусства. К этому доходному занятию женщина привлекла мужа и шестнадцатилетнего сына. В свободное время реставратор высокого класса, наперечёт знавшая всех городских коллекционеров и чёрный рынок, ходила по ломбардам, где и сбывала за копейки бесценные раритеты. В доказательство прилагалась корешки квитанций с паспортными данными воровки и членов её семьи. У зрителей возникла масса вопросов относительно вменяемости обвиняемой, но она очень удачно умерла за полгода до своего разоблачения. Ухмыляющийся хозяин Эрмитажа, похожий на героя индийского кино двадцатилетней давности с вечным кашне на плечах, внятных ответов не давал.
    Артём слушал телевизионную бредятину и отчетливо понимал: если затрещал по швам один из главных музеев страны, то какой же беспредел творится в провинции? В этом ему предстояло убедиться собственными глазами. После «эрмитажного конфуза» Артёма и ещё двоих его коллег из министерства отослали с ревизией в тихий южный городок, где хранилась очень неплохая коллекция русской живописи.
    В Москву они вернулись на день раньше, чем планировали, потому что результаты проверки были убийственные – иначе не скажешь. Артём взял такси и быстро добрался до дома, мечтая только об одном: отмыться от липкого ощущения нечистых рук и завалиться спать. Поднялся по лестнице, на ходу доставая ключи, отпер замок, на цыпочках вошёл в тёмную прихожую. В нос мгновенно ударил запах хорошего мужского парфюма.
    «Лёшка заходил, – подумал Артём с неудовольствием. После того как приятель принёс ему на реставрацию картину из запасника Эрмитажа, он старался больше с ним не встречаться. – Интересно, что ему надо?»
    Артём сбросил с плеча дорожную сумку и только тут сообразил, что ничего не привёз из командировки. Вот крику-то будет! Ленка велела накупить побольше нормальных продуктов.
    Мысль о жене умилила, потому что была связана с ощущением дома, уюта, душевного комфорта. Артём разулся и, не зажигая свет, прошел через тёмную гостиную. Он ощупью нашёл дверь в спальню, бесшумно повернул ручку. Деревянная створка медленно поплыла внутрь, открывая взгляду большую кровать, на которую падал лунный свет. Ленка спала в обычной позе, на животе, обняв подушку. А рядом с ней спал Лёшка Данч.
    Видимо, в этот момент Артёма долбанул самый настоящий шок, потому что он вышел из спальни и проверил, в свою ли квартиру попал. По всему выходило, в свою. Когда сомнений не осталось, Артём сел на стул возле двери и задумался: что делать?
    По идее, он должен дать в морду. Кому? Ленке или Лёшке? Наверное, обоим. Или хотя бы одному Лёшке. Но ничего подобного Артёму делать не хотелось. Злости не было – вместо неё внутри медленно подсыхала лужица мутной душевной усталости.
    Посидев несколько минут, Артём вздохнул, встал со стула и нажал выключатель. Вспыхнула люстра, озарив комнату беспощадным ярким светом, а двое, спавшие на кровати, испуганно вскочили, вытаращив заспанные, ничего не понимающие глаза.
    Мало людей знает, когда закончилась их семейная жизнь. Артём знал не только год и дату, но и точное время. Потому что, включив свет, он взглянул на часы. Была ровно половина третьего утра…

    – Ты просто сводишь со мной счёты, – вдруг сказала Ленка.
    Артём с изумлением посмотрел на бывшую жену и понял, что она знает, о чём он думал. Сначала его охватило чувство неловкости – совсем как в ту проклятую ночь, – потом он разозлился.
    – Прости, но ты себя переоцениваешь.
    – Так, – сказала Мадам, как бы подводя черту. – Ваши личные отношения меня не интересуют, это там, на улице… – Она махнула морщинистой дланью в сторону двери. – Теперь по поводу консультанта. Я считаю такие расходы излишними.
    Ленка метнула в Артёма торжествующий взгляд.
    – Пускай картину исследуют в реставрационных мастерских Пушкинского музея. Там тоже немало приличных специалистов, да и техника вполне современная. Через три дня результат экспертизы должен лежать у меня на столе.
    С этими словами Мадам откинулась на спинку стула, давая понять, что аудиенция завершена. Ленка рванулась к двери, чуть не опрокинув отброшенный в сторону стул. «Импульсивность» – вот слово, которое Артём употребил бы в первую очередь, характеризуя бывшую жену. Пришлось раскланяться за двоих, задвинуть стулья под стол и двинуться к выходу, ощущая спиной неподвижный мертвенный взгляд Мадам. Интересно, сколько ей лет? Сорок? Пятьдесят? Шестьдесят? Такой хорошо просушенный экземпляр точного возраста не имеет.
    Он вышел из кабинета, бесшумно притворив за собой дверь, и тут же столкнулся с Ленкой. Бывшая супруга ожидала его в приёмной.
    – Знаешь, Ермолин, чего я хочу больше всего? – начала Лена. Красные пятна переместились с груди на её щеки. – Привязать тебя к пушечному жерлу и поднести факел с обратной стороны. Самолично.
    Артём подхватил Лену под руку и потащил по коридору мимо изнывающей от любопытства секретарши Ниночки, которую Мадам недавно возвела в ранг «личного помощника» за добросовестное подслушивание и подглядывание. Втолкнул Лену в кабинет, захлопнул дверь и повернулся к ней.
    – Прекрати истерику!
    – Пошел ты на…!
    Артём размахнулся, влепил бывшей супруге смачную оплеуху и тут же замер от ужаса. Первый раз со дня знакомства он поднял руку на Ленку и первый раз в жизни – на женщину. В ответ Ленка могла ударить его по голове телефонным аппаратом, могла ворваться в кабинет Мадам, продемонстрировать ей проступающую пятерню на лице и добиться отстранения Артёма от дела, могла дать парочку интервью бумагомаракам с жёлтым знаменем под мышкой и послать на… его профессиональную репутацию. В общем, могла многое. Несколько секунд Ленка тяжело дышала, очевидно, перебирая в уме все обозначенные варианты и придумывая новые, на которые у Артёма не хватило воображения. А потом её лицо вдруг сморщилось, скривилось, глаза, как колодцы, наполнились влагой, и началось половодье, размывающее все косметические ухищрения.
    – А-а-а! – заревела Ленка. – И ты туда же, дурак… Да я тебя закопаю…
    В этой угрозе было столько беспомощного детского бессилия, что Артёму захотелось провалиться сквозь землю. Он никогда не понимал, как можно ударить женщину или ребенка – в общем, человека слабее себя. Такая подлость. Ленка, конечно, его довела, но это не оправдание.
    Он обнял её за шею и неловко прижал к себе.
    – Прости меня. Я скотина.
    – Это я скоти-и-ина, – продолжала рыдать Ленка. – Шлюха подзаборная. Сучка недобитая.
    «Ну вот, приехали, – обречённо подумал Артём, поглаживая теплые волосы. – Живое доказательство теории Гоголя. Писал же классик о природе некоторых хамов, которые безумно уважают тех, кто их выпорет. Ленка, конечно, не хамка, но оказывается, чтобы добиться её уважения, вовсе не следовало заваливать жену цветами и ежедневно признаваться в любви. Легкая порка раз в неделю – и они до сих пор пребывали бы в счастливом законном браке».
    – Сволочь недоделанная, – самозабвенно продолжала Ленка. – Блядь неверная.
    Артёму стало смешно и неприятно одновременно. В эпоху их совместного бытия генеральская внучка на дух не переносила ненорматив. Хотя слово на букву «б» вполне литературное ругательство.
    – Прекрати. Можно подумать, ты мне изменяла на каждом шагу.
    Ленка живо затрясла лохматой головой.
    – Только раз. Веришь?
    Она подняла глаза и уставилась на Артёма с такой надеждой, словно факт одноразовой измены мог вернуть прошедшие годы со всеми вытекающими отсюда последствиями. Артём отвел взгляд. Ленкино лицо было исполосовано расплывшейся тушью, влажный тональный крем резко обозначил морщинки под глазами. Почему производители косметики не учитывают, что женщины обожают поплакать?
    – Я ему была совершенно не нужна, – продолжала Ленка разоблачать прошлое. Отвратительный процесс, Артём предпочел бы ничего не знать.
    – Он со мной переспал только потому, что ему был нужен ты.
    Артём искренне удивился.
    – Я?.. С какого перепугу?
    – Ты классный реставратор, с тобой хотят работать многие частники, которых консультировал Лёшка. Ну, и не только частники. Сказала же мне Мадам, что картину доверит только тебе. В общем, у тебя хорошая деловая репутация.
    Она вздохнула и снова уткнулась лицом в плечо Артёма. Тот продолжал машинально гладить волосы бывшей жены, но думал совсем о другом. Ай да Лёша! Вот это деловой человек! Не вышло охмурить нужного человечка с первого захода – предпринял второй! И какой занятный сюжет – переспать с женой, чтобы та ежедневно полоскала мозги мужу, пока он не осатанеет и не согласится на всё что угодно. Тут Артёму в голову пришла ещё одна мысль, и он нахмурился. Кстати, по поводу той первой картины из запасников Эрмитажа. Уж не специально ли Лёша притащил ему краденый раритет? Если бы Артём засунул принципы куда подальше и исполнил работу, какой великолепный рычажок давления оказался бы у Лёши в руках! Нет, не может быть. Лёшка, конечно, мерзавец, но не до такой же степени!
    – Поедем ко мне.
    Голос Ленки звучал неуверенно и жалобно. Артём понимал, что скрывается за этой фразой, поэтому задавил сострадание на корню:
    – Нет, Лена. Прости, но я не вернусь.
    – Хотя бы на один вечер!
    Она не просто умоляла, она унижалась. Артём сроду такого не помнил.
    – Нет, – повторил он еще жестче. Отстранился на полшага и мягко укорил: – Ну, посмотри на себя, в кого ты превратилась. Красивая, умная, успешная женщина, умоляешь мужика скоротать с тобой вечерок. Это тебя мужики умолять должны! И не я, другие, до которых мне, как до Китая!
    – Не ври. – Ленка посмотрела на него безнадёжными скорбными глазами. – Всё это чушь для дамских романов. Вон их сколько – красивых, умных, успешных, и все одиноки. Проклятие, что ли, такое? – Она шмыгнула носом.
    Артём подал бывшей жене носовой платок.
    – У других хотя бы дети, а я даже ребёнка не родила, дура.
    – Ну и что тебе мешает родить его сейчас? – осведомился Артём.
    – Возраст, Тёмочка, возраст.
    – Подумаешь, сорок два года! Сейчас и в шестьдесят рожают, если очень хочется!
    Ленка снова скривила губы и заревела.
    – О, нет, – тихонько пробормотал Артём, отошел к столу и набрал номер приёмной, чтобы попросить Ниночку принести валерьянку и стакан воды.
    Ленка схватила его за руку:
    – Умоляю, не надо!
    Артём положил трубку обратно.
    – Никого не надо, кроме тебя. Тёма, вернись. Так охренело в одиночку жрать с кузнецовского фарфора! Пожалуйста, прости меня! Может, все ещё наладится, а? Помиримся, ребёночка родим…
    Артём с трудом оторвал её холодные руки от своей рубашки, покрытой влажными пятнами и измазанной тушью.
    – Лена, все кончено, – сказал он, немного стыдясь мелодраматичности фразы. – Простить я могу, а забыть – нет. Найди другого мужчину.
    – Не хочу другого! – Лена топнула ногой и превратилась в ту, кем была: избалованного ребенка из очень обеспеченной семьи, которому всё в жизни подавали на блюдечке. – Я тебя хочу!
    Артём вздохнул.
    – День сегодня какой-то дурацкий, – пожаловался он. – Какой-то придурок назначил встречу в баре, сказал, нужна консультация, и не пришёл. Целый час потерял.
    – Не переводи разговор!
    – Лен, я пойду. – Артём взялся за ручку двери. Разговор оставил чувство огромной душевной усталости, которую хотелось перемолоть в одиночестве. – За Лёшку не сердись, это только бизнес, ничего личного. А с личным у тебя всё образуется. Вот увидишь.
    Он улыбнулся, стараясь не замечать опухшего от слёз лица бывшей жены, взлохмаченных волос и расстегнувшегося пиджака с видневшимся бюстгальтером. Любви не было, осталась только жалость. Если Артём поддастся – его затянет в такое болото, из которого он уже никогда не выберется. Поэтому он проигнорировал протянутые к нему руки, вышел из кабинета и плотно закрыл за собой дверь.

Глава третья

    Если вечер обизден[25], то уж до самого конца.
    Тихий зелёный дворик в старом московском переулке всегда вызывал у Пилигрима умилительное чувство. Дедал жил в доме, который со дня сдачи заселили ему подобные несуразные чудаки, зацикленные на излечении человеков[26]. Стареющие мышеловы в белых халатах упорно продолжали жить в просторных квартирах с высокими потолками и удачной планировкой, хотя люди, не очень хорошо говорившие по-русски, навязчиво предлагали за кирпичные метры нереальные бабки. Сопротивление доставляло. Участники движения сгруппировались вокруг Дедала, а когда наезды на законные метры были отбиты, Сопротивление преобразовалось в клуб любителей преферанса и других безобидных игр. Собрания происходили каждую субботу месяца. Пилигрим об этом совершенно забыл, поэтому, войдя в квартиру, как бы оказался в мышеловке.
    – Дима, почему ты такой бледный? – немедля бросился на него бородатый чудак, лечивший детское малокровие. – Когда в последний раз анализы сдавал?
    – А ко мне когда заглянешь? – тут же вылез второй мышелов, знаток новейшей боевой бормашины. – Второй глазной зуб, знаешь ли, сам не вырастет, если что!
    Третий чудак с дёргающейся правой щекой (нервный тик, сказал Дедал), отчего казалось, что он постоянно подмигивает, положил карты на стол и придвинулся к Пилигриму вплотную.
    – Как у тебя на личном фронте? – шепнул он, подмигивая. – Девочка есть? Предохраняешься или как? Загляни-ка завтра часиков в одиннадцать, посидим, поокаем…
    Пилигрим облился гипсом[27]. Бывший врач скальпелем[28] после микроинсульта перековал свое орудие труда и начал делать респект[29] друзьям и знакомым, леча их от всяческой сифы. Дедал имел свой доляныч в этом грязном бизнесе, регулярно поставляя приятелю пациентов. Отсюда вывод: хорошо, если бы взрослые иногда следовали собственным советам.
    Дедал дал внуку пошерститься в анахроничной компании и обнял за плечи.
    – Ну, всё, всё. Отстаньте от Димки, он смущается.
    (Я смущаюсь? – удивился Пилигрим.)
    Дедал повернулся к внуку и попросил:
    – Будь другом, посиди в своей комнате, мы уже заканчиваем.
    Пилигрим вежливо раскланялся с мышеловами и отправился в небольшую уютную комнату, которая с детства называлась его собственной. Братан Серёга ему немного завидовал. Несмотря на то что в квартире Дедала насчитывалось четыре раздельных помещения, не считая кухни, коридора, санузла и двух балконов, допроситься собственной комнаты он так и не смог. Мама по этому поводу негодовала и говорила, что отец вбивает кол вражды между своими внуками.
    – Не пори чепуху, – неизменно отвечал Дедал. – Твой старшенький, которым ты меня осчастливила, просто местный деревенский дурачок, косящий под крутого городского парня. Не нужна ему отдельная комната, потому что его жизненные интересы дальше кроличьих инстинктов не простираются. Димка – другое дело. Он крутой городской парень, который непонятно почему косит под местного деревенского дурачка. Учти, я возлагаю на него большие надежды. И мне плевать, что вы думаете по этому поводу.
    Дедал умел выражаться доходчиво и красочно, иногда Пилигрим им просто гордился. Он и сам приложил руку к умению деда разговаривать на внятном русском языке. Дедала новейшие веяния чрезвычайно интересовали. Незнакомые слова и выражения он записывал в блокнотик, а потом заучивал наизусть до полной непринужденности. И не раз предки вставали на уши, когда в ответ на вопрос, как прошёл ресторанный банкет, посвящённый столетию постоянного члена карточного клуба, слышали следующее:
    – Дамы и господа, туса прошла обуённо. «Кружка» решает. Ренсон, слы, бро, респект. Буебаны не смогли испортить нам отжиг и идут традиционно на буй. Бум шанкар[30].
    Обмороки. Занавес.
    Пилигрим улегся на диван и включил зомбоящик. На экране вытусилась мордашка тролля, уродца и карманного шута Примадонны, известного под ником «Галчонок», который за неполные десять лет угрёб телезрителей своим искрометным чувством юмора. Поселил в народе мнение, что россиянский[31] Хэллоуин справляется в ночь с тридцать первого декабря на первое января, ибо в это время Галчонок озвучивает свои высеры на всех ста каналах одновременно, чем доставляет людям с альтернативной психикой. Славится лютым зашкаливающим ЧСВ[32], величиной с собственный шестиэтажный дом. Исследователи природных аномалий ставят подопытного на буй ниже петросянчиков, ибо в большом количестве оный смертелен для центральной нервной системы.
    Пилигрим выключил ящик, закинул руки за голову и уставился в потолок. Из соседней комнаты донеслось покашливание, негромкий смех и голос Дедала: «Вы уже уходите?» В ответ кто-то из мышеловов произнес предсказуемую фразу: «А разве ещё что-то осталось?» После чего застучали отодвигаемые ножки стульев и в дверь пару раз стукнули чьи-то пальцы.
    – Всего доброго! – крикнул Пилигрим, не вставая. – Извините, что не провожаю. Я не одет.
    Мышеловы ответили взрывом предсказуемого хохота. Пилигрим пожал плечами: старички, много ли им надо? Однако когда в комнату вошел Дедал, мнение про старичков изменил. Дед, конечно, сильно пожилой – пятьдесят восемь лет, – но выглядит ничего, симпатично. Правда, и усилий для этого прилагает массу: не ест после шести, бегает по утрам, раздельно питается и ходит в спортивный зал. Бабы его обожают. Дедал их, впрочем, тоже.
    – Ну что, бро? – спросил Дедал. – Прикид, слы, посеял респект в тусе?
    Пилигрим ответил вялой улыбкой, но ему было как-то не по себе. Дедал это мгновенно заметил и перешел на обычный «ройял русиш».
    – Что с тобой? Ты действительно очень бледный. Сидишь за компьютером сутки напролёт или заболел?
    Пилигрим покачал головой.
    – Дедал, у меня проблема. Я тут забил стрелку одному типу, а он просквозил. Короче, жду я его в баре…
    И, постепенно увлекаясь, поведал деду все вечерние приключения, включая сцену с часами и посещение голландского аукционного дома. Дедал слушал внимательно, вроде бы клинил частоту момента[33]. А потом задал совершенно идиотский вопрос:
    – Она симпатичная?
    – Кто? – не понял Пилигрим. – Киса из бара?
    Дедал махнул рукой.
    – Нужны мне твои малолетки! Я про даму, визит которой обойдётся мне в триста долларов. – Посмотрел на внука проницательными смеющимися глазами и уточнил: – Ведь он мне обойдётся?
    – Думаю, да, – сфейлил Пилигрим. – Я ей дал твой городской номер.
    – Ты считаешь, это разумно?
    Пилигрим пожал плечами. Он не мог свести воедино множество оборванных концов, идущих к пожилой тетке под-за сорок и классному реставратору Артёму. Однако интуиция метелила: что-то не так.
    – Так ты мне не ответил. Она симпатичная? Я не пожалею потраченных денег?
    Пилигрим замялся. Надо сказать, что вкусы у них с дедом в этой области были прямо противоположные.
    – Да как тебе сказать… Ничё тетка. Только старая и вот тут много. – Пилигрим потряс руками возле груди.
    – Дурак. А талия?
    Пилигрим честно припомнил и развел руки в стороны:
    – Во.
    – Бёдра?
    Пилигрим показал объём бёдер.
    – Рост?
    Расспрашивая дальше, Дедал составил подробную мозаику облика неизвестной дамы. Пилигрим к концу допроса запоносил, что Дедал жахнет его по балде железным макетом собора Саграда Фамилия, привезенным из Барселоны. Даже стало немного стыдно: столько денег придётся кинуть зря. Но Дедал неожиданно цокнул языком и сделал вывод:
    – Заманчивая штучка.
    – Тенгри в помощь, – отозвался Пилигрим, воспрянув духом. Имя языческого бога, озвученное киргизом в баре, было для него новостью и удобно легло на язык. – Ей бы сбросить кило…надцать, была бы в самый раз.
    Дедал больно щёлкнул его по носу. Пилигрим сморщился и зажмурил правый глаз.
    – Что ты понимаешь, недоросль. У настоящей женщины должно быть что окинуть взглядом. Не то что твои молотилки: анфас – пацаны, а в профиль их вообще не видно.
    – Не будем спорить, – примирительно заметил Пилигрим. – Ты мне скажи, что дальше делать?
    Дедал встал и сделал пригласительный жест в сторону кабинета. Пилигрим послушно поплёлся следом.
    Он любил эту комнату со старым потёртым кожаным диваном, огромным письменным столом, покрытым зелёной обивкой, и старинными готическими стульями с высокими резными спинками. Любил мрачные чёрные шкафы, забитые книгами, старую приставную лесенку, непрочно стоявшую на ногах, толстый китайский ковер на полу с затейливыми вензелями. Если бы не умилительные рассказы мамы, как малолетний Пилигрим складывал на нем «букафки» из «кубикаф», было бы совсем хорошо. Дедал научил его читать в четыре года, и с тех пор проклятые ущербные гены требовали интеллектуальной «пишчи» каждый день. Пилигрим поглощал без разбору огромное количество литературы, к чему Дедал относился неодобрительно: считал отсутствие системы чтения вредным для неокрепшего ума.
    Дед сделал несколько широких шагов и остановился перед картиной, висящей над диваном. Обхватил подбородок с мягкой каштаново-седой бородкой, прищурился, разглядывая. Пилигрим встал рядом.
    Эту картину он видел сотню раз, но только сейчас смотрел на неё внимательно. Спроси у него вчера, что там изображено – ответил бы не тормозя: смешались в кучу кони-люди. А еще слоны, отметил Пилигрим, разглядев в отдалении белого ушастого монстра. Не картина, а художественная галлюцинация. Хотя подсознание клинило: есть в этой мешанине своя система.
    Итак, действие происходит во дворе средневекового замка. Архитектура какая-то странная: одна башня замка белая, другая почему-то чёрная. Двор вместо булыжников вымощен гладкими чёрно-белыми плитами, похожими на шахматную доску.
    На картине идёт война белых с чёрными. Белые фигуры расположены справа, их значительно меньше, чем левых: два всадника и три пехотинца с натянутыми луками. Впереди всех – паренек лет шестнадцати, выглядевший не старше Пилигрима. В правой руке знамя, в левой почему-то меч. Левша, наверное. Ему всегда нравилось лицо знаменосца, освещенное ясной смущенной улыбкой. Не то чтобы красивое, оно почему-то сразу приковывало к себе внимание. Харизма, как сказал бы Дедал.
    Рядом с симпатичным пареньком, закованным в латы, осаживал коня пожилой мужик лет за сорок. Типичный олдовый солдафон: грубое обветренное лицо, седые виски и бородка. На зрителей не смотрит, оценивает опасность, грозящую со стороны черных.
    Лучники в белых плащах, занявшие позиции наизготовку возле шпор всадников, и вовсе на одно лицо. Может, художник поленился, а может, ему плохо заплатили. В отдалении по двору замка гуляет белый слон, ближе к зрителю щиплет травку белая лошадь без всадника.
    Левая сторона представляет собой силы зла. Ни одного открытого забрала: двое рыцарей в полном металлическом прикиде и пятеро лучников-близнецов, выгрёбывающихся крутыми арбалетами. За их спинами видна трибуна, на которой восседают король с королевой, одетые в чёрное. Но самое интересное ожидает на переднем плане.
    Здесь, спиной к зрителю, художник расположил две фигуры. Одна изображала толстого епископа, сложившего руки в религиозном экстазе. Тень епископа, падающая на чёрно-белые плиты, почему-то проткнута деревянным колом. Что бы это значило?
    Второй фигурой, притаившейся в правом углу картины, был человек в разноцветном трико и странном головном уборе с бубенчиками. Шут, главный герой балагана. В правой руке шут держал зеркало с длинной ручкой, в котором отражался лукавый зеленый глаз, устремленный на зрителя. Пилигрим наклонился к картине и проверил ещё раз. Всё верно, зелёный, лукавый.
    – Занятная вещь, – прервал молчание Дедал. – Как полагаешь, что тут зашифровано?
    – И полагать нечего. Побьют белых, как малышей в песочнице. Сам посмотри, какой расклад.
    – Лицо, лицо, – невпопад произнёс Дедал, разглядывая знаменосца. – Интересно, художник писал реального человека? Где он взял такого потрясающего натурщика? – Он покачал головой. – Знаешь, Димка, ты очень правильно сделал, что пригласил эту даму. Давно пора выяснить, что висит на стене в моем собственном кабинете.
    Пилигрим окончательно приободрился. Триста баксов, на которые он наколол Дедала, болтов не раскрутили[34]. А если грудастая тетка деду понравится, вполне возможно, что Пилигрима ждет потрясный отжиг. Или, говоря на «ройял русиш», «благодарность за чудесный вечер».
    Тут он вспомнил о главной проблеме, не дававшей ему покоя.
    – Дед, как считаешь, нужно рассказать этому реставратору про кису и часы? Понимаешь, мужик на «Вольво» явно сколотил его отпечатки! Зачем-то же ему это нужно? И потом эта баба… то есть дама, – быстро поправился Пилигрим. Дедал имел пережитки сознания, не позволявшие стать ему крутым бро. В частности, не терпел, когда женщин и дам называли другими именами. – У неё такие же часы, как у кисы из бара. Клинишь момент?
    – Ты считаешь, что ей грозит опасность? – перевёл Дедал и без того понятное словосочетание.
    Пилигрим давно заметил: в напряжённые моменты людям почему-то легче разговаривать на родном языке. И как бы ни был Дедал подкован в области интернет-мемов, когда разговор заходил о важном, неизменно обращался к привычному «ройял русиш».
    – Телефончик ты, конечно, у дамы не попросил, – высказал теорему Дедал.
    В ответ Пилигрим нырнул в задний карман джинсов и протянул деду визитку, спизженную со стола тетки в голубом костюме. Он и сам не знал, зачем это сделал. Так, на всякий-провсякий.
    Дедал уважительно оттопырил нижнюю губу. Взял визитку и снял трубку со старого телефонного аппарата, где набор номера осуществлялся посредством засовывания пальца в дырочки вертящегося круга. Пилигрим уселся на холодную кожаную поверхность дивана.
    – Елена Алексеевна? – заговорил Дедал волнующим грудным голосом, сверившись с визиткой. – Добрый вечер. Вас беспокоит Аркадий Заславский. Дело в том, что сегодня вас посетил мой сын, Дима. – Дедал всегда представлялся по телефону отцом Пилигрима. – Ах, помните… Да-да, чрезвычайно несовременный и хорошо воспитанный. – Дедал метнул в Пилигрима заговорщический взгляд.
    Пилигрим пожал плечами.
    – Видите ли, у него СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО[35] оказалась ваша визитная карточка. Как? – Дедал почесал кончик носа и тут же вдохновился на новое вранье. – Он положил на стол мобильный телефон, а когда забирал аппарат, НЕЧАЯННО захватил вашу визитку. – Пилигрим показал Дедалу большой палец. – Лично я вижу в этом перст судьбы. Не могли бы вы заглянуть к нам завтра в любое удобное время? Я знаю, что завтра воскресенье, но наш дедушка очень болен и хотел бы оценить, так сказать, наследие при жизни. Да, возраст, ничего не поделаешь… Приедете? Чудесно. Готов компенсировать испорченный день в любом объеме. Благодарю вас. В котором часу? Буду ждать. Всего доброго. Да, мне тоже. Я передам.
    Дедал положил трубку и посмотрел на внука, ожидая комментов. Их не последовало. Каждый прикалывается как может. Пилигрим считал, что Дедал страдает комплексом Золушки (то есть любит появляться после обносков в шикарном вечернем платье), но версию не озвучивал.
    – Судя по речи, дама из интеллигентной семьи, хотя это ещё не аксиома. Посмотрим на неё завтра в три. Ты как, прибудешь?
    Пилигрим оскорбился:
    – Ничего себе! Да если бы не я…
    – Ладно, ладно, я всё понял, – перебил Дедал. – А теперь давай проваливай, у меня важное дело.
    – Свидание, что ли? – догадался Пилигрим.
    Дедал снова щёлкнул внука по носу. Эту его привычку распускать руки Пилигрим ненавидел и терпел только из врожденного чувства такта.
    – Даже если и так, мужчины об этом не распространяются. Топай. Привет предкам. Бум шанкар.
    – Бум, – уныло отозвался Пилигрим. Он-то рассчитывал переночевать у обожаемого деда. Не вечер, а сплошной тупи4ок[36].
    – Кстати, ты помнишь, какой завтра день? – мимоходом поинтересовался Дедал.
    – Помню. Воскресенье, тринадцатое июня. А что?
    Дедал посмотрел на Пилигрима с выражением, которое внук охарактеризовал бы как странное. Или еще хуже: жалостливое.
    – Нет, ничего. – Дедал дружески подтолкнул Пилигрима к двери. – Топай. До завтра.
    Пилигрим вздохнул и нехотя покинул любимую комнату.

Глава четвертая

    Артём вернулся домой с двумя плотно набитыми пакетами: в холодильнике второй день шаром покати. Вчера он выкрутился, заказав по телефону какую-то подозрительную пиццу, и сегодня, вероятно, жрал бы то же самое. Однако визит в коммерческий храм искусства позволил переиграть планы.
    Артём миновал чистый зелёный двор, неуверенно здороваясь с людьми, встречавшимися по пути. В этот новенький, пахнущий краской дом он перебрался из съёмной двухкомнатной халупы полгода назад и почти никого не знал в лицо. Судя по лицам соседей, они его тоже не знали. Однако на приветствия отвечали. Один супервоспитанный мужик даже придержал дверь, чтобы Артём, обременённый тяжёлыми пакетами, мог беспрепятственно войти.
    Дома Артём первым делом снял квартиру с сигнализации, а потом прошёлся по комнатам, убирая мелкие капканы, расставленные с пакостной иезуитской изобретательностью. Это была не пустая блажь. Когда имеешь дело с очень дорогими картинами и их распальцованными хозяевами, стараешься избегать лишних неприятностей.
    Разобрав пакеты на кухне, Артём пошёл в мастерскую (две большие комнаты, объединённые в одну, очень большую), встал перед мольбертом с закреплённым на нём холстом и пожал плечами. Ленка может не биться в истерике: работа исполнена хорошо, на пять с плюсом. Но исследование одного миллиграмма краски, взятого из любого невидного места, выдаст покойного копирайтера с головой: восемнадцатый век, добротно, со вкусом сделанный под шестнадцатый.
    В дверь позвонили. Артём удивился: кто бы это мог быть? Во-первых, его новый адрес знали очень немногие. Во-вторых, даже этих немногих он в гости не приглашал, встречался только по делу. Может, Ленка? Перспектива снова подставлять жилетку под фонтан бывшей супруги не вдохновляла, но делать нечего. Свет, горевший в прихожей и отражавшийся в дверном глазке, предательски свидетельствовал: хозяин дома.
    Артём вышел в просторный необустроенный коридор и заглянул в глазок. Увидев человека по ту сторону двери, он сначала искренне удивился, а потом искренне разозлился. Наверное, поэтому и открыл.
    – Привет, – сказал Лёшка Данч как ни в чём не бывало.
    Артём молчал, рассматривая бывшего приятеля. Они пересекались пару раз после того случая, но никогда не разговаривали. Лёшка сверкал белозубой улыбкой, бросал на ходу «привет» и скользил дальше, в красивую жизнь, до отказа забитую бабами и бабками. Артём молча кивал, стараясь смотреть в сторону. В такие мгновения он испытывал чувство невыносимой гадливости, причём объектом отвращения был почему-то он, а не Данч.
    – Можно войти?
    – Зачем?
    – Дело есть.
    Артём оглядел бывшего приятеля. Слава богу, тубуса под мышкой не видно. Значит, речь не идёт о реанимации очередного украденного музейного раритета. И на том спасибо.
    – Какое дело?
    Лёшка оглянулся, намекая взглядом на две закрытые двери.
    – Желаешь беседовать при свидетелях? Тёма, это дурной тон.
    Но Артёму уже и так стало стыдно. Фиг его знает, чего он выделывается, как старая девственница при виде красивого мужчины. Он снял цепочку, распахнул дверь и посторонился, хмуро предупредив:
    – У меня ремонт.
    – Вот и слава богу, – откликнулся Лёшка, переступая порог.
    В прихожей немедленно запахло невыразимо приятной туалетной водой.
    – Значит, зарабатывать начал. Кстати, с новосельем тебя. – Лёшка протянул руку, но Артём её не заметил. Лёшка, естественно, не обиделся. – Прости, что явился без подарка. Всё равно ты его в унитаз спустишь.
    Артём захлопнул дверь и так же молча пошёл в мастерскую. Лёшка следовал за ним, оглядывая неуютную бетонную коробку с висящей на стенах электропроводкой и новенькие выключатели, про которые Артём пафосно выразился словом: «ремонт». Артём никогда не был у Лёшки дома, но не сомневался, что там всё на уровне: и мебель, и ремонт, и техника, и расписной фарфор, в котором подаётся чай-кофе. Очередной заказчик, попавший на приём к такому специалисту, просто не мог расплатиться за приятную беседу суммой меньше чем с тремя нолями. В условных единицах, конечно.
    Однако когда они оказались в мастерской, Артём немного воспрянул духом. Это было единственное жилое помещение в квартире (Артём подозревал, что оно ещё долго будет единственным жилым), где не стыдно было принять даже избалованного деньгами и успехом Лёшу Данча. Две комнаты, объединившись в одно просторное пространство, производили впечатление светлое и радостное. Может, потому, что окон на одной стене было целых три. Может, потому, что новенький гладкий ламинат приветливо светился, отражая свет подвесных лампочек. Может, потому, что мебели было немного: диван, мольберт, письменный и журнальный столы, пара кресел, хороший аудиоцентр и стойка со множеством дисков, преимущественно с классической музыкой. Стены с неровным шершавым напылением дышали свежей краской, запах которой не могла перебить даже новейшая климатическая установка, регулировавшая уровень влажности и температуру. Сейчас она, впрочем, была отключена. Подделка восемнадцатого века таких галантных ухаживаний не стоила.
    Лёшка присел на корточки перед мольбертом, предварительно незаметно удостоверившись, что полы в комнате идеально чистые и полы его пиджака не окажутся вымазанными в краске. Артём сел в кресло и закинул ногу на ногу. Ужасно хотелось есть, но он скорее бы умер от голода, чем преломил буханку с человеком по фамилии Данч. Хотя раньше, в студенческой общежитейской юности, такое случалось.
    Лёшка придвинулся поближе и понюхал картину. Артём видел его затылок, без малейшего намека на лысину, и сладострастно мечтал: долбануть бы этого мерзавца молотком по голове! Со всего размаху! Острой стороной! Но только после того, как он выскажет свое авторитетное мнение. Мерзавец мерзавцем, а специалист Лёшка хороший.
    Лёшка еще немного поизучал картину, сидя на корточках, а потом поднялся и отошёл на пару шагов. Теперь Артём видел его лицо: удовлетворённое и немного брезгливое, словно он правильно угадал возраст молодящейся бабы, которую чуть было не трахнул по ошибке.
    – Ты в курсе, что это, скорее всего, позднейшая копия? – спросил Лёшка, оборачиваясь к Артёму. Увидел его лицо и кивнул: – Разумеется, ты в курсе.
    – Охра? – не удержался Артём. Как и любому специалисту, ему была интересна техника фокуса.
    – Точно. В шестнадцатом веке не было такого насыщенного красного цвета. Он, конечно, сильно потускнел за двести лет, но всё равно выглядит слишком ярко. Фламандцы использовали киноварь и разводили её желтком, а тут совсем другая техника. – Лёшка склонил голову набок и еще раз полюбовался картиной. – Грамотный, зараза. Наверняка писал под личный заказ. В восемнадцатом веке мода на голландцев во Франции начала стремительно набирать обороты, отсюда обширный рынок подделок. Я бы посоветовал на всякий пожарный сделать анализ краски и холста…
    – Спасибо, я уже догадался, – перебил Артём. После того как Лёшка объяснил суть фокуса, до которого он додумался раньше, интерес к профессиональному разговору пропал.
    Лёшка затоптался на месте. Если бы Артём не знал его много лет, он бы сказал себе, что этот человек испытывает смущение. Зная Данча, он сказал себе, что этот человек, как обычно, притворяется смущённым.
    – Можно присесть?
    Артём указал на свободное кресло. Данч сел, предварительно незаметно удостоверившись, что капель свежей краски на сиденье нет. Естественно. Костюмчик небось из фирменного магазинчика.
    – Тёма, я давно хотел перед тобой извиниться.
    – Заткнись, – перебил Артём. – Ленку обсуждать не буду.
    – При чем тут Ленка? – не понял Данч. – Я о серьёзных вещах, а ты про Ленку… – Тут же спохватился и прижал руки к груди. – Прости, лажанулся. Ты же знаешь, для меня женщины не суть важны. Для меня важно Дело.
    Последнее слово Лёшка произнёс, понизив голос и с придыханием. Не врёт, сука, вон, даже в лице изменился. Ещё бы. Дело позволяет Данчу вести привычный образ жизни, отдыхать на Сейшелах, посещать хорошего стоматолога и носить очень дорогие тряпки. А также водить баб, которые не суть важны, в пафосные ночные клубы по пятницам, чтобы затариться тёлкой на выходные. Насколько Артём знал, Лёшка ни с одной женщиной не поддерживал отношений дольше полугода. А насколько догадывался – Данч тщательно предохранялся, чтобы не дать судье на гражданском процессе установить размер нешуточных алиментов. Не Беккеры, чай, дураков нет.
    – Никаких дел с тобой я иметь не желаю.
    На лице Лёшки отразилось искреннее огорчение.
    Артём не выдержал и тихо засмеялся. Всё-таки Данч на редкость обаятельная скотина. Вот так взять и признаться мужу, что трахнул его жену ради делового интереса. И даже особого удовольствия, гад, не ощутил!
    – Уж ты извини нас за доставленные неудобства, – сказал Артём, отсмеявшись.
    Данч в отчаянии всплеснул руками.
    – Чёрт, ну что за день такой! Несу всякую херню с утра пораньше! Тёма, давай помиримся.
    – А я с тобой и не ссорился.
    – Значит, мир-дружба?
    – Значит, будем здороваться на людях, – поправил Артём. – И домой ко мне больше не шастай. У тебя духи вонючие, полотна этого не любят, сам знаешь.
    Лёшка понурился. Посидел, разглядывая красивые ухоженные руки со свежим маникюром, и вздохнул.

    – Ну, бог тебе судья. Тогда поговорим о другом. – Тут Лёшка поднял голову и прицелился в Артёма колючим неулыбчивым взглядом. – Позавчера мне предложили купить одну краденую вещь.
    Он замолчал. Артём стал терять терпение. Чего хочет от него настырный визитёр? Чтобы Артём потряс мошну у своих небедных клиентов и пристроил вещицу за нехилые проценты? Не может Лёшка не понимать, что этого никогда не будет.
    – Я-то здесь при чём? Покупай! Насколько я знаю, подобные мелочи тебя никогда не смущали!
    – Это перстень с голубым бриллиантом из коллекции Евдокии Львовны, – сказал Данч, не сводя с Артёма голубых глаз-льдинок.
    Вот тут Артём по-настоящему обалдел. Даже не обалдел – испугался. Убийство генеральши Токмаковой десять лет назад поставило на уши весь столичный бомонд и все остатки вменяемой профессиональной милиции. Главным подозревамым был, разумеется, он сам – наглый нищеброд, понаехавший в столицу из какого-то российского Зажопинска. Следствие длилось целый год, и именно тогда Артём обнаружил у себя на голове первую седую поросль.
    – Ты уверен, что это кольцо Евдокии Львовны?
    Вместо ответа Данч запустил руку во внутренний карман пиджака и с кривой усмешкой достал оттуда перстень белого золота, в центре которого переливался нестерпимым голубым светом хрустально-ясный камень. Артём протянул ладонь. Данч опустил кольцо ему на руку.
    Да, несомненно, это была любимая цацка Евдокии Львовны. Артём узнал бы её мгновенно, из сотен и тысяч похожих колец. Слишком хорошо он помнил полную морщинистую руку, лежавшую на хрустящей от крахмала скатерти. И привычку постукивать наманикюренным пальцем по столу, когда он совершал очередной промах: дул на горячий суп, наклонял тарелку к себе, а не от себя, выискивал на общем блюде наиболее аппетитный кусочек, вместо того, чтобы взять тот, который ближе, или разрезал котлету ножом, вместо того, чтобы разломить её вилкой. Ленка в таких случаях неизменно съёживалась, как бы прося прощения за то, что привела в дом недостаточно подготовленного человека. Артём заметил, что оба они почти не отрывают взгляда от полной генеральской руки, дирижирующей как приёмом пищи, так и жизнью молодожёнов вообще. Существовала целая азбука знаков, смысл которых был понятен только им троим. Постукивание пальцем по столу – Артём обосрался. Брошенный нож – Артём совершил невероятную бестактность. Поглаживание пальцем ладони другой руки – Артём сморозил глупость. Растопыренная пятерня, которую генеральша разглядывала с повышенным интересом, – Артём сморозил ФАНТАСТИЧЕСКУЮ глупость. И так далее и тому подобное. При желании он мог бы написать диссертацию на тему, как ставят на место наглых нищебродов в интеллигентных состоятельных семьях, куда им удалось просочиться по недосмотру судьбы. Желания не было.
    – Кто тебе его предложил? – спросил Артём. Губы онемели и стали казаться резиновыми.
    Лёша привстал с кресла и забрал у него кольцо. Голубой камешек сверкнул сквозь просвет в пальцах.
    – Извини, профессиональная тайна.
    – Какая, на… тайна?! – вспылил Артём. – Меня из-за этих цацек целый год на допросы таскали! Половина Ленкиных знакомых до сих пор уверена, что это я…
    Он не договорил, вскочил с кресла и отошел к окну с опущенными жалюзи. Уставился на вертикальную пластиковую ленту и подумал: надо вытереть пыль. Тут же опомнился и разозлился – дурак, нашел о чём беспокоиться в такой момент!
    – Если я пойду в органы и сдам клиента, меня попросту пристрелят, – спокойно сказал Данч. – Причём не исключено, что заказ исполнят те же работники органов. Впрочем, не будем такими старомодными: «заказы» остались в прошлом. Клиент просто пошлёт меня на… в присутствии следователя и скажет, что я обсадился на очередной тусе. И клиентов у меня больше никогда не будет. А жить, Тёмочка, надо.
    – Тем более что жить ты привык хорошо.
    Артём попытался произнести фразу с ненавистью, но ничего не получилось. Отъявленный циник снова одержал над ним победу. Чего икру метать? Лёшка-то прав.
    – Привык, – просто подтвердил Лёшка. – Только не сбрасывай со счетов, что хорошую жизнь я ещё и заработал.
    Снова чистая правда. Лёшка в училище и университете трудился как каторжный, не меньше Артёма. Не зря студенческая братва дала им унизительно-почетную кличку «Жопоголики». Они протирали седалища до мозолей, отказываясь от обычных соблазнов молодости, когда другие веселились и тусовались. Только интересы у них были разные. Артём любил работать руками, Данч не хотел пачкаться в краске и растворителях. Наверное, он уже тогда видел в будущем ухоженного, хорошо пахнущего господина, разъезжающего по миру с частными приглашениями в кармане.
    – Что ты собираешься делать? – спросил Артём.
    Лёша уложил перстень во внутренний карман пиджака и пожал плечами.
    – Клянусь, не знаю. Тёма, я в растерянности, веришь? Я даже не могу сказать, зачем принёс тебе этот проклятый перстень. Просто что-то засосало под ложечкой, когда его увидел. – Последнее предложение Данч произнёс, опустив глаза в пол, явно стесняясь того факта, что у него имеется совесть. Пускай и небольшая. Помещается под ложечкой. – Может, купишь сам? – предложил Данч. – Отдают дёшево. Явно знают, бродяги, какой за колечком след.
    Артём повернулся к нему и покрутил пальцем у виска.
    – С ума сошёл? Ты представляешь, что будет, если кто-нибудь увидит у меня это проклятое кольцо? Да ты мне приплати – я его не возьму!
    – А Ленка? Может, она захочет вернуть семейную ценность?
    Артём уставился себе под ноги.
    – Спроси сам. Я пас.
    Он прекрасно понимал, почему Лёшка пытается сузить круг покупателей. Если убийство десятилетней давности выплывет наружу, он попадёт в категорию свидетелей, а это для эксперта высокого класса все равно что приговор. Даже если дело не откроют за истечением срока давности, разговоров среди друзей-знакомых не миновать. С другой стороны, не хочется отказываться от выгодного процента. А процент явно выгодный, иначе бы Лёшка это колечко даже в руки не взял.
    – Странно, что украденные вещи начали появляться именно сейчас, – сказал Лёшка.
    – Не вижу ничего странного. Срок давности прошёл, можно спокойно рубить капусту.
    Лёшка покивал.
    – Да, наверное. Значит, у Ленки не спросишь?
    Артём промолчал.
    – Ладно, я пошёл. – Лёшка поднялся с кресла.
    Артём отлепился от подоконника и двинулся следом. В прихожей перед закрытой дверью Лёшка снова сделал попытку поручкаться.
    – Тёма, не держи зла. Я, конечно, полный говноед, но кто из нас без греха? Давай забудем.
    Артём молчал, глядя в сторону. Данч опустил руку.
    – Зря, – сказал он без всякой злобы. – Могли бы славно потрудиться в одной упряжке. – Открыл дверь и шагнул на лестничную площадку.
    Артём за каким-то хреном заперся на все замки и вернулся в комнату, где остался крепкий устойчивый запах чужого парфюма. В памяти всплыло предложение из книги о правилах хорошего тона, которую счастливый молодожён зубрил по ночам в генеральских чертогах. Там было сказано следующее: «После ухода гостей проветрите комнату и по возможности уберите её».
    Неизвестно почему, эта фраза привела его в состояние неконтролируемого веселья. Артём упал в кресло и залился беззвучным хохотом, пытаясь отыскать на пульте климатической установки кнопку с опцией «активное проветривание».

Глава пятая

    Отдохнуть вечером от бремени житейских проблем не удалось.
    Сначала, как полагается культурному парню, Пилигрим сходил в Интернет, где и выложил историю несостоявшейся битвы. Братва реагировала бурно, литературный хомяк по кличке Шизоид на связь не вышел. Виртуальные торжества были омрачены натуральным запахом горелого продукта, нёсшегося из кухни. Видно, завтра ожидается заплыв гесты из близлежащих микрорайонов: тёти Оли с законным супругом, тёти Нади с гражданским придурком, тёти Вали с неполовозрелым прыщавым отпрыском, постоянно шастающим по порносайтам, и тому подобных особей. Пилигрим пожалел, что Дедал не назначил свидание аукционной тётке с утра пораньше. Хотя приличия ради нужно предыдущую бабу выпроводить.
    Пилигрим немного потусовался в жэжэшке, но процесс не доставил. Мысли то и дело возвращались к двум одинаковым часам на разных дамских ручках и мужику жлобского вида в резиновых перчатках, упаковывающему часики в целлофановый пакет. Детектив, блин.
    Проголодавшийся Пилигрим сунулся было на кухню и тут же попал в атмосферу сумасшедшего угара и чада. К тому же нервные мамины выкрики типа «не наступи!», «не урони!», «не трогай!» не доставляли. Пилигрим попятился и покинул филиал ада, совмещённый с турецкой баней.
    Послонялся, раздумывая, как убить время, и заглянул в гостиную. Батяня смотрел фильм про вампиров, созданный по одноимённой книжице мормонки из американского штата Юта. Братан Серёга считал книгу креатиффной. Типа, раньше фонфики про вомперов[38] ляпались по принципу: «шла няшечка по лужаечке, собирала травку и цвя-а-точки… А ТУТ ОНИ ПОНАЛЕТЕЛИ НА БУЙ, ВСЁ КРУГОМ РАСПИДОРАСИЛИ, ВЕЗДЕ ТРУПЫ И КРОВАВОЕ МЯСО! ЖИВЫХ НЕТ, МЁРТВЫХ ТОЖЕ НЕТ, НИКОГО НЕТ, ОБА НАРОД! КОНЕЦ!» Теперь-то всё по-другому, блин. Влюбиться в вампира – это же так романтично! Американские вампиры – они такие американские! Они не кусают людей, живут в лесу, а ещё они сверкают. Смирись, зритель, они не вампиры, а феи! А если вы чего-то недопоняли – это трудности перевода.
    Пилигрим как-то прошманал пару глав в оригинале, дабы проверить закорючки на смысл, и готов был побожиться, что мозги уже не при делах – такое сраное говно никаким переводом не испортишь. Кстати, сама пейсательница снизошла до того, чтобы засветиться в фильме в роли самой себя. Когда ГГ[39] с папашей заходят в местный общепит, видно, как официантка подаёт пейсательнице какой-то салатик. Явный бздёж: на салатиках такое мурло не наешь.
    Пилигрим свалил с кинопросмотра, помыкался по своей комнате и от нечего делать улёгся спать ни свет ни заря: в половине одиннадцатого.

    Утро началось с кошмара. Сначала Пилигриму приснилось, будто он на Луне и судорожно пытается натянуть на голову шлем от скафандра. Шлем почему-то был резиновый и мешал дышать. Пилигрим эту затею зафейлил, тем более что дышать оказалось нетрудно. Тогда неизвестные дружественные руки попытались снова упаковать его нос в резиновый шарик, который был каким-то маслянистым и вонял неизвестным науке фруктом. Пилигрим спросонья звезданул доброжелателя кулаком в грудь и резко сел на диване.
    – Хэппи бёздей ту ю, хэппи бёздей ту ю, – фальшиво запел братан Серёга, поднимаясь с пола и потирая грудь.
    Пилигрим сначала не понял, а потом сообразил: блин, тринадцатое июня! У него сегодня день рождения!
    – Вот это да! – сказал он, расплываясь в широкой бессмысленной улыбке. – Забыл, представляешь?
    Открылась дверь, и в комнату ввалились предки с именинным тортом. Дальше как обычно: обнимания, обливания, воспоминания, частично перемежающиеся упрёками за тройку по химии. Батяня участия в воспоминаниях не принимал: изощрялся в способах выразительной мимики, дёргая щекой, как мышелов из карточного клуба, и сверкая вытаращенными глазами. Серёга давил хохот возле двери. Пилигрим ни буя не понял, пока мать двумя пальчиками не подняла с одеяла разорванную резинку, смердящую чем-то сладостным, и удивлённо спросила:
    – А это что?
    Серёга не выдержал и вывалился в коридор с идиотическим гоготом. Батяня поспешил следом. Пилигрим остался один на один со слабой женщиной.
    – Дима! – Голос матери громыхнул железом. – Зачем это тебе? Ты что, уже… уже… уже… уже…
    Пилигрим благословил граммофонное заедание, потому что оно дало возможность сориентироваться и выработать альтернативную версию, не выдавая братана Серёгу.
    – Да нет же! – выпалил он с благородным негодованием. – Я вчера был у Дедала, и один мозгляк-уродок (уролог, всерьез поправила мама), сунул мне в карман эту дурацкую штуку! Мы с Серёгой просто шутили, клянусь тебе!
    Мама успокоилась, завернула резиновые лохмотья в газетный лист и вытерла об него руки. Руки стали чёрными.
    – Димочка, тебе исполнилось всего пятнадцать лет, – начала она проникновенным голосом. – Естественно, тебя интересует всякое такое… – Тут мама покраснела. – Но поверь мне, сынок, спешить не надо.
    Ну и так далее. Пилигрим выдержал, потому что маму, как уже было сказано, любил. Про всякое-такое он мог бы рассказать ей много нового и интересного, но не хотел травмировать женщину и слушал молча. Мама выговорилась и велела сыну идти умываться. Пилигрим послушно отправился. Шлифовал в ванной пеньки[40], разглядывал в зеркале своё лохматое отражение и размышлял: что ему подарят на день рождения?
    Подарили двести долларов. Батяня сказал, что он должен уметь правильно распоряжаться деньгами, как взрослый человек, мама посоветовала купить новую куртку, братан Серёга заказать девочку. Еле отбился.
    Вторая серия про день рождения оказалась ещё трагичнее первой.
    – Разве к тебе никто не придёт? – спросила мама. – А как же друзья?
    – Они у него виртуальные, – встрял Серёга. – А чё, прикольно, кормить не надо…
    – Заткнись, австралопитек, – огрызнулся Пилигрим, который и так был зол на братана за утренний троллинг.
    Дальше пошло как по маслу: «Дима, меня беспокоит, что у тебя нет друзей. Дима, на кого ты сможешь опереться в этой жизни? Дима, если что-то с нами случится…»
    Короче, к обеду Пилигрим домыслил, почему он третий год подряд забивает на этот буёвый праздник жизни. Зашел на жэжэшку, грустно отстучал по клавишам «а у меня день рождения», получил парочку таких же грустных комментов, типа, жизня-то проходит, братан, крепись. Пришлось заесть слезу именинным тортиком и начать собираться к Дедалу.
    – Оденься прилично, – велел братан Серёга, появляясь возле зеркала.
    – Отвянь.
    – Слушай меня! Белый верх, чёрный низ!
    Серёга вытащил из шкафа вешалку с пасхальным костюмом Пилигрима, практически не помявшимся со дня покупки. Что свидетельствовало о рейтинге.
    – Зачем? – не понял он.
    Серёга попытался скроить таинственную рожу:
    – Идём в клубешник! Я приглашаю! Не всё же лить сопли в блоджик, надо к нормальной жизни приобщаться!
    – С тобой, что ли?
    – С девочками, братиша, с девочками.
    Пилигрим скривился. Лично он предпочёл бы провести вечер в обществе Дедала, но братан Серёга разобиделся, раскудахтался, что малец ни буя не ценит его подарки… Короче, Пилигрим пообещал подъехать вечером, куда было сказано, и не помяться по дороге.

    Дедал встретил внука необычно: слегка ткнул кулаком в плечо, приобнял и сразу же оттолкнул. Что в переводе на литературный русский означало: «хэппи бёздей»…
    – Ну, что? Вспомнил, какой сегодня день?
    – Ага, – отозвался Пилигрим. – Дед, дай чего-нибудь пожрать, я такой голодный.
    – Дочатишься ты со своим Интернетом. Уже вообще в пространстве не ориентируешься, не говоря о времени, – занудил Дедал по дороге на кухню. – А дома почему не поел? Неужели мать не напекла праздничных пирогов?
    – Напекла. Велела дождаться, пока придут гости.
    – К тебе? – не поверил Дедал, выставляя на стол одно блюдо за другим.
    – К ним, – поправил Пилигрим и откусил большой кусок огурца.
    Дедал отправил внука мыть руки и велел переодеться, чтобы не испачкать рубашку. После чего накормил Пилигрима салатиком, куриной грудкой, запечённой в духовке без масла, и цветной капустой в сухарях, разогретой в микроволновке. Еда для кроликов. Пилигрим предпочёл бы чизбургер с картошкой по-деревенски и хрустящие нагетсы с кисло-сладким соусом. И ещё вишнёвый слоёный пирожок с большим стаканом колы. Но говорить о таких вещах при Дедале не рекомендуется: всю американскую еду дед считает наиболее ярко выраженной формой потреблядства и удавшейся массовой диверсией, взамен отравления советских водоёмов ядохимикатами, замышлявшимися ЦРУ в восьмидесятых годах прошлого века.
    Допивая некрепкий чай с куском коричневого тростникового сахара, Пилигрим покосился на коробку конфет «Комильфо», скромно лежавшую рядом.
    – Даже не думай, – отозвался Дедал, нюхом словив мысли внука. – Конфеты для дамы. Кстати, заканчивай обед и одевайся, без десяти три.
    – Дамы всегда опаздывают.
    Дедал хотел щёлкнуть Пилигрима по носу, но тот увернулся.
    – Только не деловые.
    Крашеная блондинистая тётка оказалась деловой женщиной. Ровно в три квартира огласилась приглушённым боем курантов (Дедал прикололся к звонку), и Пилигрим в белой рубашечке и брючках со стрелочкой (ах, мама, мама!) отправился открывать.
    – Добрый день, – поздоровалась деловая женщина в чёрном брючном костюме с белой рубашкой. Брюки были точно так же заглажены посередине.
    Пилигрим с неудовольствием подумал, что видит собственное располневшее отражение.
    – Ваш дедушка дома? Он… помнит, что мы договорились о встрече?
    Пилигрим улыбнулся и распахнул дверь на максимально возможную ширину. Судя по тону гесты, Дедала должны выкатить из соседней комнаты в инвалидной коляске, по пути вытирая слюни, свисающие с уголка губ, и стряхивая остатки манной кашки с подбородка.
    Дама вошла в просторную прихожую и быстро огляделась.
    – Хороший дом… – начала она, явно нервничая.
    Хотела сказать что-то ещё, но именно в этот момент из кабинета явился Дедал. Нижняя челюсть гесты отпала, глаза выкатились. Что ж, скромно признал Пилигрим, раздельная система питания временами доставляет.
    Дедал вырядился в джинсы, не скрывавшие длинных прямых ног (ростом Пилигрим явно удался в него), а также в облегающую трикотажную майку светло-серого цвета. Эластичная ткань как бы скромно прикрывает, но в то же время явно обрисовывает бицепсы и трицепсы, которые Дедал подхватил в близлежащем спортзале. Бородка и бакенбарды а-ля чернобурка идеально пострижены. Легкий загар (солярий!) оттеняет ясно-голубые глаза. В общем, особь, достойная внимания.
    Паузы не случилось. Дедал обладал редкостным умением, не рассматривая женщину, мгновенно составить мнение о её достоинствах в трехмерном анимационном пространстве.
    – Глеб. Дедушка этого молодого человека.
    – Елена… – проблеяла тетка с многоточием, взглянув на Пилигрима.
    Дедал многоточия как бы не заметил и приложился к протянутой дамской ручке. Выходил у него этот АТАВИЗМ на редкость естественно, будто целовать бабам ручки – само собой разумеющееся каждодневное дело.
    – Вы правда его дедушка? – вырвалось из глубины потрясённой женской души.
    – Увы! – развёл руками Дедал. – То есть «увы» не в смысле внука, он-то у меня парень удачный, а в смысле раннего замужества моей дочери. Если вам интересно, позже я покажу некоторые семейные фотографии. Кстати, вы пьёте чай или кофе?
    Фирменная манера Дедала клеить понравившуюся бабу сбоев не давала. Пилигрим взял на вооружение безотказный метод: «Кстати, вы пьете чай/кофе/мартини/шампусик/текилу с солью/виски со льдом?» (нужное подчеркнуть). Согласие подразумевается само собой и вытекает из ответа.
    – Чай, пожалуйста. – Геста раскраснелась и стала выглядеть очень хорошенькой. – Только немного попозже. Сначала давайте взглянем на картину.
    Дедал указал на дверь кабинета.
    – Прошу.
    Геста вошла первой, с любопытством озираясь кругом, мужчины следовали за ней. Картину она заметила не сразу – только когда достала из сумочки выпендрёжные очки в модной чёрной оправе. Подошла к дивану, положила сумочку на холодную кожаную поверхность и с благожелательным любопытством подняла мордочку вверх.
    В бабской… пардон, дамской психологии Пилигрим считал себя человеком искушённым. Если бы геста сорвала с носа очки, затопала ногами и завопила, какого чёрта её притащили сортировать сраную копию в выходной день, он бы не сильно удивился. Или если бы геста тихо ахнула, отступила от дивана и шёпотом сообщила, что на стене висит работа Леонардо да Винчи, пропавшая из дворца Медичи в пятнадцатом веке, тоже. Но геста ПОСТАВИЛА В ТУПИК. Бросив на картину один-единственный короткий взгляд, она произвела невнятный горловой звук и мешком свалилась на ковер. Две пары очков – солнцезащитные, поднятые на макушку, и оптические, слетевшие с носа, – издали противный скрежет треснувшей пластмассы.
    «Как сильно действует на некоторых людей ИСКУССТВО», – подумал Пилигрим, когда верхний мозг снова заработал. Дедал стукнулся коленями об ковер рядом с гестой, вытащил треснувшие очки и осторожно похлопал её по щекам:
    – Деточка, что с вами?
    Геста не ответила.
    Дедал большим пальцем приоткрыл сомкнутое женское веко и констатировал:
    – Обморок.
    – Ты за руки, я за ноги? – предложил Пилигрим в лучших традициях благородных домов.
    Однако Дедал справился сам. Подхватил гесту правой рукой под колени, левую просунул под спину и с некоторым усилием оторвал даму от пола. Уложил на диван, аккуратно поправил под головой холодную кожаную подушку и присел рядом. Не зря в спортзале штангу толкает.
    Оказавшись на диване, геста немедленно распахнула глаза и уставилась в потолок бессмысленным взглядом. Пилигрим ещё ни разу не видел настоящего непритворного обморока, поэтому наблюдал с интересом. Геста села, обвела глазами комнату и снова споткнулась взглядом о картину, висевшую на стене. Карие глаза, как колодцы, наполнились слезами, геста всхлипнула и упала Дедалу на грудь, которую тот подставил без малейшего колебания, несмотря на то, что майку свою любил.
    Однажды одноклассник Пилигрима Костя Мартовицкий, первый красавчик школы, был поставлен в известность, что некая Мышильда (Настя Мышкина, отвратное уродливое существо) вешает деффкам лапшу насчет их коротких отношений. На что Мартовицкий ответил: «Ну и буй с ней, с Мышильдой», чем явил восхищённому Пилигриму первый пример похвального рыцарского великодушия. Дедал явил второй.
    – Принеси воды, – сказал Дедал, и Пилигрим зарысил на кухню.
    Достал из холодильника минералку без газа, плеснул немного в стакан и вернулся обратно. Когда он поднёс гесте безвкусное пойло, она уже вытирала исполосованное тушью лицо парадным носовым платком Дедала.
    – Можно мне умыться?
    – Дима, проводи.
    Пилигрим метнул понимающий взгляд на майку деда, безнадёжно разрисованную чёрными кляксами, и повёл всхлипывающую гесту в ванную комнату. Комнате сияла. На стеклянной полочке ни одного футлярчика с губной помадой, ни одного бабского дезодоранта или туалетной воды типа «Кензо», которой пользуется его нынешняя киса. Суровый мужской набор: бритва с платиновыми лезвиями (вещь чисто декоративная, ибо вот уже два года Дедал исповедует «отдых кожи»), дезодорант без запаха, туалетная вода и стаканчик с одной сиротливой зубной щеткой. Дедал-то прибрался.
    Геста дождалась, когда Пилигрим покинет помещение, и захлопнула дверь. Он немного постоял, с надеждой прислушиваясь, не раздастся ли снова звук хлопнувшегося на пол тела. Вместо него услышал ровное гудение открытого крана, вздохнул и вернулся в кабинет.
    Дедал стоял рядом с диваном в помятой чёрной майке (лучше бы сразу её надел) и рассматривал картину.
    – И что всё это значит? – спросил он вполголоса.
    Пилигрим пожал плечами:
    – Впечатлительная очень. Ты держи шары открытыми. Если она каждый раз в обморок бухается, у неё там куча гематом. – Пилигрим похлопал себя по затылку. – Опасная вещь.
    – Не-е-ет, – сказал Дедал, обозревая картину. – Тут что-то другое. Знаешь, я думаю…
    Договорить он не успел. В комнату вошла геста. Волосы собраны в пучок, лицо чисто отмыто. Надо сказать, что без десяти килограммов пудры и туши геста выглядела значительно моложе и даже как-то трогательно.
    – Простите, у вас нет какого-нибудь крема? – спросила она. – А то у меня кожа сухая.
    Дедал развел руками:
    – Леночка, ну откуда у одинокого мужчины женская косметика? Да вы сядьте, сядьте! – Дедал взял гесту за руку и усадил на диван спиной к картине. – Может, померяем давление? Я, знаете ли, врач.
    Геста подняла сумку, сброшенную Дедалом на ковер пятью минутами раньше, порылась в обширных недрах и пробормотала:
    – Чёрт, даже термальная вода закончилась.
    Пилигрим метнулся обратно в ванную. Прошелся по полочкам в шкафчике над раковиной, прошерстил большой водонепроницаемый шкаф у стены, где Дедал держал порошки-шампуни, но искомого не обнаружил. Вдохновение посетило. Пилигрим упал на колени, вытащил из-под ванны большой пластмассовый таз и удовлетворённо вздохнул: вот оно. Таз был наполнен предметами первой женской необходимости, в беспорядке сваленными Дедалом со всех видных мест. Пилигрим вернулся в кабинет, прихватив косметичку и пару баночек крема.
    – Пойдёт? – спросил он, протягивая их гесте.
    Однако вместо заслуженной благодарности Дедал забомбил внука такими гневными взглядами, что Пилигрим чуть не обосрался кирпичами.
    – Ах да, совсем из головы вон! Ночевала внучка и забыла свою сумку, – заюлил Дедал, на ходу изобретая вымышленный персонаж.
    Геста прочитала надпись на баночке с кремом и грустно усмехнулась:
    – Ваша внучка пользуется лифтингом от морщин?
    Дедал бросил на внука ещё один глубокий выразительный взгляд, и Пилигрим наконец проклинил собственную глупость. Но зависать дымовухой было уже поздно.
    Гостья пользоваться чужим кремом не стала. Опустила баночку на пол, пристроила рядом косметичку и сказала, указывая большим пальцем через плечо:
    – Понимаете, это моя картина.
    Немая сцена. Долгая тишина.
    Точно, гематомы, подумал Пилигрим, когда верхний мозг заработал после шока. Причём обширные.

Глава шестая

    Из квартиры Дедала Пилигрим вышел в половине восьмого. Если честно, уходить ужасно не хотелось, столько интересных подробностей выложила геста про картину и её персонажей. Криминальная составляющая истории доставила особо. Оказывается, картина была украдена после убийства бабки гесты, которое произошло десять лет назад, со множеством других ценных предметов.
    – Как она к вам попала, если не секрет? – спросила геста у Дедала.
    – Никаких секретов. Видите ли, Лена…
    Пилигрим поставил уши торчком, но в этот момент по законам жанра затрезвонил мобильник в кармане, и братан Серёга оборался, что они, взрослые люди, ждут Пилигрима, как девочку. Пришлось встать и откланяться. Геста осталась. Пилигриму показалось, что последним обстоятельством Дедал был доволен. Снова ткнул внука кулаком в плечо и шепнул, открывая входную дверь:
    – О подарке потом.
    Да буй с ним, с подарком! День принёс столько интересных неожиданностей, что Пилигриму было абсолютно наплевать на дополнительную пару шуршиков в кармане! Тем более что сейчас он при деньгах. Двести баксов и почти нерастраченная полторашка, оставшаяся после мифического кульпохода в кино. Вчера Пилигрим явился домой в запредельное время – в половине восьмого. Но вместо похвалы за добронравие батяня спросил, чего младенец припёрся раньше обещанного, и вообще выглядел недовольным. Мама почему-то тоже. Пилигрим отболтался, типа, на последний сеанс билетов не было, сходили на пять часов. А про себя искренне изумился: предкам не угодишь. Приходишь под утро – скандал. Приходишь под вечер, опять же скандал. Не поймешь, как с ними жить.
    Раздумывая над трудностями жизни, Пилигрим спустился в метро. Станция выглядела полупустой: по обе стороны платформы несколько целующихся парочек и группа замызганных дачников с чахлыми саженцами в горшках и рюкзаками за спиной. Вагон подали точно к приходу Пилигрима. Усевшись на жёсткое сиденье, Пилигрим поёжился: вечерок обещал быть прохладным. Зря он постеснялся надеть пиджак. Вид, конечно, отстойный, зато не так холодно.
    Поезд набрал скорость, плавно закачался на рельсах, и под это убаюкивающее покачивание Пилигрим начал вспоминать состоявшуюся беседу. Почему-то он представлял рассказ красочно, так сказать, в иллюстрациях.
    Итак, время действия – десять лет назад. Моложавая и не сильно располневшая геста возвращается с работы. Открывает своим ключом дверь, вваливается в прихожую с кучей сумок-пакетиков. Щёлкает выключателем и громко сообщает: «А вот и я!» Ответа нет. Геста замирает. В прихожей всё на своих местах, тапка к тапке, но чувствуется некая ЗЛОВЕЩАЯ АТМОСФЕРА. Геста роняет сумки-пакетики и, не разуваясь, медленно бредёт по длинному, как прямая кишка, коридору. По стене за ней ползет горбатая, искажённая старинным светильником тень. Геста входит в гостиную, и тут…
    «Бухается в обморок», – подумал Пилигрим обречённо. Воображение взбунтовалось, требуя расписать сцену потрясными кровавыми подробностями, но РЕАЛИЗМ жестко клинил: ничего интересного геста рассмотреть не могла по природе своей неуравновешенной бабьей натуры. Максимум – полную морщинистую руку в пигментных пятнах, вывалившуюся из-за двери спальни. Одного этого хватило бы за глаза на курс реабилитации в клинике для людей с альтернативной психикой. Судя по всему, так оно и было, ибо этот период своей жизни геста обозначала словосочетанием «плохо помню».
    На самом деле всё выглядело ещё скучнее. Вернувшись с работы, геста в дверь ПОЗВОНИЛА, потому что бабушка в это время из дома не выходила. Не получив ответа, она попыталась открыть дверь собственным ключом, однако увидела, что дверь не заперта. Встревоженная геста рванула к соседям и вызвала милицию. Ну, а дальше – читай рапорт и отчёт эксперта.
    Войти в квартиру ей удалось уже после того, как тело генеральши Токмаковой увезла труповозка, а забрызганную кровью комнату хорошенько отмыли. От гесты требовалось немного: обозначить список похищенных вещей. Но Пилигрим не сомневался, что следователь, водивший её по комнатам, изрядно накачал мускулатуру, подхватывая дамочку через каждые четыре шага.
    Вопрос первый: когда у Дедала появилась эта картина?
    Точно ответить Пилигрим затруднялся: года два-три назад. Хранить в кладовке ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА Дедал не стал бы никогда, так что в сроках можно быть уверенным.
    – Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Кропоткинская», – произнес оптимистичный мужской голос.
    Пилигрим опомнился и рванулся к съезжающимся дверям. Успел вклиниться плечом, толчком отбросил вредную правую створку и вывалился на платформу. Вслед ему понесся укоризненный бабий бубнёж. Поразительно. Когда то же самое действие совершает громоздкий пьяный мужик, вечно недовольная часть населения держит варежки на замке. Отсюда вывод: чтобы делать всё что хочешь, надо стать либо громоздким, либо пьяным мужиком. Либо тем и другим одновременно. Сейчас Пилигрим находился на пути к искомой цели, шествуя в малопочтенное заведение под названием «Бомбила».
    Хотя Пилигрим предпочитал виртуальный образ жизни, пару раз ему пришлось-таки побывать в рыгаловках, чтобы было о чём в школе поговорить. Алсо, справка для алкающих красивой столичной жизни:
    Подобное времяпрепровождение начинается с тех времен, когда разномастная алкашня уже не видела смысла в походе домой, продолжая всю ночь культурно выпивать. Поскольку рыгаловки в разных проявлениях существовали с незапамятных времен, ночные клубы берут свои корни именно оттуда. Подразделяются на подвиды:
    Бар – рыгать можно в любое время суток.
    Ночной клуб – рыгать можно преимущественно ночью.
    Ресторан – рыгать строго воспрещается.
    Вход в ночные вертепы Москвы почти везде бесплатный: фейсеры креативятся при виде навороченных тачек и бздёжных дольчегабан, подчёркивающих несовершенства облачённых в них фигур. Есть парочка клубешников, где высосанные за неделю денежные излишки сливаются на входе, и тогда пафосная толпа возле дверей анимационно перевоплощается в очередь в кассу. Братан Серега вот уже год являлся завсегдатаем ночных вертепов, зарабатывая на разбодяженные коктейли в дохлом офисном учреждении.
    Обычно культпоходы совершаются по пятницам, после чего Серёга является домой в состоянии не доставляющем, а проспавшись, бьёт себя копытом в грудь, как хорошо и качественно он отдохнул. Хотя, судя по килограммам принимаемых таблеток, сердце, печень и другие внутренние органы оного мнения не разделяют.
    Алсо, постоянные посетители клубешников подразделяются на категории:
    1. Друзья: то есть люди, с которыми пьёшь.
    2. Интересные личности: то есть люди, перед которыми стыдно за вчерашнее.
    3. Все остальные: разбодяженные коктейлями алкоголики, искренне считающие, что они интересны другим алкоголикам.
    Одним словом, тащиться на вечернюю бухню в обществе «девочек» Пилигриму категорически не хотелось, но как обидеть родственника?
    – Димон!
    Услышав обращение, нёсшееся из сверкающей чёрной тачки, Пилигрим окончательно скис. Помимо «девочек» (а этим словом Серёга обычно обозначал офисных самок немолодого вида) к компании прилагался приятель братана по кличке Димитрий Красавкин. Красавкиным он являлся с рождения, а вот Димитрием заделался недавно, одновременно с приходом моды на все исконно-посконное. Его широкую морду, обрамлённую проёмом спущенного оконного стекла, можно было бы назвать симпатичной, если бы не привычка постоянно сушить зубы, держа рот полуоткрытым. Это придавало сальной физиономии Димитрия выражение общей тупой апатии, временами переходящее в застывшую отмороженность.
    Задняя дверца сверкающего авто распахнулась.
    – Ну, наконец-то, – сердито сказал братан с переднего сиденья. – Ждём уже полчаса.
    – Прости, задержался у деда, – извинился Пилигрим и уселся в машину, намеренно не замечая двух самочек офисного вида рядом с собой.
    – Девочки, он у нас геронтофил, – возвестил Димитрий.
    Справедливости ради следует добавить, что шутит Красавкин немного более чем толсто, но самочки все равно залились визгливым смехом. Пилигрим промолчал.
    Девицы его также демонстративно не замечали, продолжая бубнёж про жёлтенький плащик с золотыми пуговицами, который и надо бы купить, да жаба душит. Содержательный диалог перемежался тупыми американизмами типа «вау, сори, крэзи» и тому подобным словесным мусором, которым обычно пользуются обитатели офисов.
    Машина проползла метров двадцать и остановилась перед входом. Конечно, пройти до клубешника пешком они не могли по определению: иначе мордатый фейсер не заметил бы новую красавкинскую тачку, купленную в кредит. Самочки выпорхнули на волю, щебеча и поправляя друг на друге расшитые люрексом жилетки. Увидев Пилигрима, братан Серёга издал негромкий негодующий возглас:
    – Так и знал, что обосрёшься!
    Пилигрим, недоумевая, оглядел себя. Чёрт! Резиновая чёрная прокладка вагонной двери, проехавшись по белой ткани, оставила на ней чёткий размазанный отпечаток. Пилигрим достал носовой платок, но Серега перехватил его за руку:
    – С ума сошёл? Еще сильнее размажешь!
    – Проблемы? – осведомился Димитрий, поигрывая ключом от машины, на котором болтался брелок с логотипом «Лексуса». Девочки топтались на пятачке перед входом, ожидая джентльменов.
    Серёга тихо выругался.
    – Посмотри на этого застранца! Его в таком виде в клуб не пустят!
    – Тогда, может, я домой? – обрадовался Пилигрим. Музыкальные темы, нёсшиеся из помещения, не доставляли. – Посидите без меня, как взрослые мальчики.
    Димитрий подмигнул, от чего стал выглядеть ещё гаже и циничнее:
    – Пора и тебе, тёзка, становиться большим мальчиком.
    – Не понял, – удивился Пилигрим.
    – Ладно, потом поймёшь.
    Димитрий хохотнул и положил Пилигриму руку на плечо, для чего её пришлось задрать сильно вверх. Приобнял и повёл тёзку к отвёрстым вратам рая, откуда доносилось ритмичное уханье, закладывающее уши. Пилигрим терпел прикосновение исключительно ради братана Серёги: они с Димитрием были завязаны какими-то общими делами.
    – Это со мной, – небрежно бросил Димитрий фейсеру, хотя тот не сделал ни малейшей попытки задержать гоп-компанию. Сподобились.
    Внутри было темно, жарко и смрадно. Вертящиеся серебряные шары под потолком озаряли темноту вспышками света, выхватывая дергающиеся на танцполе тела и лица, которые Пилигрим предпочел бы не видеть. Диджей подбрасывал уголья в печку нервными выкриками и стонами, перебивавшими так называемую музыку. Вопрос: чем отличается столичный диджей от колхозного, без затей вставляющего диски в имеющуюся технику? Ответ: столичный диджей произносит речи, сидит на коксе и к тому же ГЛАМУРЕН. Здешний парниша образу соответствовал.
    – Стол заказан, – играя ключами, бросил Димитрий клубному разводиле. Шёпотом назвал фамилию, которой немного стеснялся (несерьёзно – «Красавкин»), и повёл компанию в угол, подальше от громадных динамиков.
    Пилигрим уселся на скользкий дерматиновый диванчик и вздохнул чуть свободнее. Рано расслабился.
    – Димон, познакомься. Олюсю ты, конечно, знаешь…
    Пилигрим чуть было не выдал Серёгу удивлённым возгласом, ибо предыдущую пассию звали Анюсей. Все самочки братана были на одно лицо и на одну конфигурацию.
    – А это девушка редкой красоты и с редким именем… – Димитрий сделал паузу, как бы давая Пилигриму возможность подготовиться, чтобы не умереть от счастья. – Луша!
    Пилигрим вздрогнул и уставился на самочку, сидевшую напротив. Самочка кокетливо шлепнула Димитрия по плечу и захихикала, ошибочно принимая отпавшую челюсть Пилигрима за заслуженную дань восхищения. В чём-то она была права. Откопать в Нерезиновой существо по имени Луша – это да, это впечатляет. На вид, впрочем, ничего особенного, обычная офисная планктоша, чьё генеалогическое древо уходит корнями далеко за пределы МКАД. Пилигрим весь год подрабатывал после школы курьером и этой разновидности женского рода насмотрелся.
    – Рада познакомиться, – проговорила Луша (Пилигрим решил приучать себя к непривычному сочетанию гласных и согласных) и протянула через стол полненькую ручку.
    Увидев её ногти, Пилигрим окончательно утвердился в верности диагноза: самка офисного планктона. Только у профессионалок по вызову и у женской разновидности планктоши бывают длинные квадратные накладные ногти, не доставляющие никому, кроме неё самой, и мешающие делать абсолютно всё, кроме как говорить в трубку: «Эс как доллар».
    Пилигрим осторожно, чтобы не пораниться, пожал влажные пухлые пальцы с несчетным количеством колечек. Попытка разглядеть Лушу в лицо осталась зафейленной: на самочке был «вечерний макияж», то есть обычное количество дневной косметики, помноженное на семь. На вид не очень молодая – лет двадцать пять. Выявился общий абрис: рваная стрижка, накладные ресницы, делающие глаза похожими на гусениц под лупой, и веки, покрытые чем-то вроде свинцовых белил. Вторая самочка выглядела зеркальным отражением первой. Чтобы не перепутать «девочек», Пилигрим сделал зарубку на память: Олюся в фиолетовом жилетике, Луша в красном.
    – Что будем заказывать? – осведомился официант, подкравшийся из темноты.
    – Ой, Димуся, закажи сушики, – всполошились «девочки». Большинство офисных дам искренне считают «сушики» непременным атрибутом гламурных вечеринок, ибо сведения о жизни обычно черпают из журнала «Космополитен». – И шампусик! «Кристалл»!
    – Слово имениннику! – провозгласил Димитрий, оборачиваясь к Пилигриму: – Давай, тёзка, не стесняйся, фирма платит!
    Жрать за счёт Красавкина было не менее противно, чем ручкаться с Лушей. Пилигрим ответил вежливо:
    – Спасибо, я только что поужинал.
    Серёга толкнул брата ногой под столом, типа, не выгрёбывайся.
    – Ну, пить-то будешь?
    – Зелёный чай, – твёрдо отчеканил Пилигрим. Увидел изменившееся лицо официанта и на всякий случай уточнил: – Без добавок.
    После короткой изумлённой паузы последовали толстые красавкинские остроты и визгливый девичий смех. От трусливого бегства в сторону открытой двери Пилигрима удерживала только нога брата, прижавшая к полу его ступню.
    – Иди потанцуй с Лушей, – сердито шепнул Серёга и толкнул Пилигрима плечом: – Давай, давай, что ты как неживой… Девочка скучает.
    Пришлось встать и отправиться на танцпол.
    Справка для алкающих: танцпол – это круг, реже угол, образованный столиками. Особенность танцпола состоит в том, что алкоголики, приняв определённую дозу коктейля, отправляются в центр этих столиков, чтобы другие алкоголики на них смотрели. Сейчас рядом с Пилигримом покачивалось штук шесть личностей, достигших нирваны минимум полчаса назад. Дамы из последних сил поддерживали кавалеров с пьяно-глубокомысленным выражением на мордах. Завсегдатаи ночных вертепов, как правило, искренне убеждены, что те играют в их жизни весьма значительную роль, хотя на вопрос, что же они там делают, кроме того, что бухают, колются и скребутся, ответить обычно затрудняются.
    – Классная песенка, да? – шепнула Луша, обняв Пилигрима за шею. От её губ пахло то ли клубничной жвачкой, то ли презервативом с клубничным ароматизатором.
    – Ага, – ответил Пилигрим, стараясь не шевелить шеей и помня о накладных ногтях.
    Песенки он почти не слышал из-за выкриков перевозбудившегося от кокса диджея. Луша покачивала бёдрами, временами как бы ненамеренно задевая ими Пилигрима. Наверное, предполагалось, что это очень секси.
    – Правда, что у тебя сегодня день рождения?
    – Правда.
    – И сколько тебе лет? – игриво спросила Луша.
    Пилигрим промолчал.
    – А я знаю! Ты ещё несовершеннолетний!
    Пилигрим хотел ляпнуть, что, судя по виду, сама Луша этот счастливый рубеж уже давно перевалила, но сдержался. Ещё полчасика терпения – и он отсюда отчалит.
    – Давай поговори со мной, – капризно потребовала Луша.
    – О чём?
    – Ну, хотя бы спроси, где я работаю.
    – А я и так знаю. В офисе.
    – Ой! – Лицо Луши раскраснелось. – Точно! Может, угадаешь, кем?
    «Тоже мне, бином Ньютона, – подумал Пилигрим. – Обычная офисная самка выполняет работу, для которой не нужно никакой квалификации. Ареал её обитания на редкость обширен – отдел кадров, приёмная, канцелярия, тысячи их! Чаще всего офисная самка перекладывает бумажки и переговаривается по телефону. Работа её абсолютно не интересует. Чем занимается фирма, она обычно понимает слабо в силу умственной ограниченности, поэтому любое усилие, направленное на выполнение своих трудовых обязанностей, воспринимает как подвиг, за который ей должны дарить шоколадки. Чтобы тратить меньше времени на работу, постоянно придумывает отмазки. Так появляются гигантские обеденные перерывы, многократные чаепития, загадочные „проветривания“, жалобы типа „ох, за весь день ни разу не присела“ (стоя ходила к подружкам побздеть), „голова уже кругом идёт“ и прочее. Если вы подойдёте к офисной самке с конкретным вопросом или потребуете, чтобы она наконец что-нибудь сделала, то столкнётесь с несгибаемой пролетарской гордостью, типа, весь день у станка стояла, а её ещё заставляют шпалы таскать. Алсо, некоторые офисные самки симпатичного вида оказывают мелкие сексуальные услуги вышестоящему мужскому (реже женскому) звену».
    – Ты секретарша старшего менеджера, – предположил Пилигрим.
    Догадаться было несложно, ибо директор фирмы или его заместитель выберет себе фифу попригляднее, а старший менеджер, как правило, вынужден донашивать барские обноски.
    Луша ударила его по плечу и надула губы.
    – Тебе Серёжка всё рассказал, да? А я-то уши растопырила.
    Пилигриму приходилось следить, чтобы Луша одновременно с ушами не растопыривала ноги, ибо дама была обута в феерические босоножки на толстых конских копытах, называемых «платформа». Травмы, нанесённые этим проверенным оружием пролетариата, градуируются от «тяжелых» до полной инвалидности.
    – У меня дар, – ответил Пилигрим, глядя под ноги. – Как у Мессинга.
    Луша промолчала, но Пилигрим шестым чувством угадал, что только природная деликатность помешала ей осведомиться: «А это кто?» Хотя, может, фильм видела. Недавно шёл.
    Тут медленный танец, слава языческому богу Тенгри, закончился, и Луша выразила желание вернуться за столик. Там правил бал Димитрий, разливая водку с шампанским и повествуя о некоторых фактах своей интересной биографии.
    – Тут этот пидорас берёт автомат и щёлкает затвором. А я как назло только из речки вылез: ни буя нету, кроме старого ножика. Один француз в легионе подарил, после того как я его из расселины вытянул. Короче, достаю я этот ножик…
    Пилигрим стиснул челюсти, подавляя зевок, сунул руки в карманы и начал рассматривать потолок. Димитрий-то оригинален, оба народ. Помимо кредитной «Мазды» он является ещё и тайным владельцем машины времени, ибо в один календарный год, судя по его рассказам, умудрился послужить в Иностранном легионе, повоевать на российских судах с сомалийскими пиратами и пострелять в Абхазии. Был ранен снарядом из «Большой Берты» (очевидно, в жопу, поскольку не мог сидеть, не ёрзая), за что получил в 2008 году орден Великой Отечественной войны II степени, а также закончил секретное балашихинское военное училище и соцфак МГУ. На весь этот период упало еще серьёзное занятие алкогольным бизнесом во многих крупных компаниях.
    Вторая история, которую Димитрий любил рассказывать за столом, называлась «Мои зарубежные турне» и отличалась тем же редким сочетанием невежества и наглости. Отдыхает Димитрий обычно в Турции и Египте, поскольку на Мальдивы не заработал, а о существовании других островов вряд ли догадывается. Пару раз, впрочем, выехал для галочки в Европу, где осмотрел дежурные достопримечательности, выходя из автобуса только по малой и большой нужде. Отчёт о путешествиях в виде серии фотографий «Димитрий в море», «Димитрий на фоне пирамид», «Димитрий верхом на верблюде», «Димитрий возле средневекового замка» обязательно появляется на личной странице в контакте и на быдлоклассниках, иначе никто ничего не узнает и главная цель отдыха не будет достигнута.
    Девицы внимали с восторгом. Серёга тоже. Пилигрим подумал, что братану нужно подсунуть «Одиссею капитана Блада», может, тогда этот словесный понос не будет усваиваться без некоторого умственного сопротивления. Жаль, что Дедал вовремя не научил Серёгу читать. Хотя дед говорит, что пытался. Не получилось.
    – Всем привет!
    Пилигрим поднял голову и обалдел. Рядом с ним стояло фантастическое существо, место которому было разве что в мультике Диснея (есть там такой персонаж – фея с крылышками) или на авансцене конкурса «Мисс Вселенная». Что могла делать такая девушка в зачуханном сраном клубешнике, куда не придёт даже слабо уважающий себя человек, – загадка.
    Начнём с того, что на ней было ПЛАТЬЕ, и один этот факт выделял её из пьяной гарцующей толпы. Не дольчегабанные трусы с подтяжками, не ивсенлоранная юбка-галифе, не карлагерфёльдовые шорты со свингером, а нормальное женское платье. Простое и красивое. Голубое, в цвет глаз. Юбка длинная и широкая, красиво облегающий верх с небольшим декольте. Короче – в самую десятку. Длинные прямые волосы перехвачены простой лентой. Никаких туземных бус, громадных колец, свисающих до пупа сережек и тому подобной мути. Косметики самый минимум, просто чтобы превратиться из феи в земную женщину.
    Димитрий прекратил повествование о своем геройстве, вскочил и неуклюже отодвинул стул для дамы.
    – Наконец-то! Я заждался!
    – Прошу прощения, я забыла, что мы договаривались встретиться, – ответило неземное создание, рассматривая Пилигрима.
    Олюся толкнула Лушу. Девицы гордо выпрямились и застыли, пронзая новую гостью ненавидящими взглядами. Девушка этой мышиной возни не заметила.
    – Познакомься, – заюлил Димитрий. – Это мой тёзка, Дима. Он у нас сегодня именинник. Вот, решили отметить. Что тебе заказать?
    – Да ты не суетись, успеешь, – спокойно ответила девица, продолжая рассматривать Пилигрима. Протянула ему ладонь и представилась: – Яна.
    Пилигрим не удержался. Привстал и склонился к тонкой руке, пахнущей чем-то очень приятным. Пальцы с полированными миндалевидными ногтями выскользнули из его ладони, оставив ощущение прохлады и гладкости.
    – Готов, – произнес женский голос с ненавистью. Может, Олюсин, может, Лушин. – Сгодится для гербария.
    Яна повернула к самочкам прекрасное улыбающееся лицо.
    – Чудные жилетки, – одобрила она. – Я их видела на барахолке в Турции. Хотела купить одну для прикола, жаль, денег не хватило: они шли за полтора доллара, а у меня остался всего один. Отоварилась в бутике.
    – Луша, пойдём в туалет, – сказала Олюся.
    – Пойдём, – отчеканила Луша, вставая.
    – Уже уходите? – вежливо осведомилась Яна. – Зря, тут ещё много осталось.
    Она осмотрела заставленный закусками стол. Увидела чайник с заваркой, весело приподняла брови и сразу посмотрела на чашку, стоявшую перед Пилигримом. Оба, не сговариваясь, улыбнулись. Сердце Пилигрима отбило сигнал «sos» и замерло. Вот она, оказывается, какая. Любовь.
    – Что тебе заказать? – задал Димитрий осточертевший холуйский вопрос.
    Пилигрим вдруг понял, почему Димитрий еженедельно мотается по ночным клубешникам, называя это «образом жизни», и неизменно задаёт всем подряд оригинальный вопрос: «Что кушать будем?» Просто отрабатывает нереализованное жизненное призвание быть официантом.
    – Зелёный чай, – ответила Яна и подмигнула Пилигриму. – Ты как, не возражаешь?
    – Янка, смотри, попадёшь под статью за растление малолетних, – предупредил братан Серёга.
    Пилигрим кинул на него короткий взгляд. Братан – мрачнее тучи. За Олюсю, что ли, обиделся?
    – Надо же, а на вид такой высокий. – Яна поднялась со стула и протянула Пилигриму руку. – Пошли, малолетний, потанцуем. За это меня, надеюсь, не посадят?
    Странная вещь: время, ещё минуту назад тянувшееся расплавленной резиной, вдруг покатило с горы снежным комом. Пилигрим топтался на месте, как конь, и боялся, что музыка вот-вот закончится. Руки Яны лежали на его плечах легко и просто, никаких глупых попыток прижаться или обнять его за шею она не совершала. Иногда улыбалась, сталкиваясь с Пилигримом взглядом, и молчала. Правильно делала. Проораться сквозь динамики и стоны диджея могла только офисная самка с «лужёной» глоткой.
    – И как тебя такого сюда занесло? – спросила Яна, когда они возвращались к столику.
    Пилигрим и сам бы мог задать ей подобный вопрос, но не успел. Братан Серёга перехватил Пилигрима за локоть и велел:
    – Отойдем на минутку.
    – Может, поговоришь со мной? – подала голос Яна.
    – Смотри-ка, Димусика девочки защищают, – сладко подколол Димитрий, но глаза у него были бешеные.
    Ещё ни один мужчина не воспринимал Пилигрима как взрослого парня, на которого может позариться красивая девушка. Неужели Димитрий ревнует? От этой мысли ЧСВ Пилигрима стартануло в направлении космоса, и он практически не заметил, как совершился переход в помещение, обозначенное снаружи буквой «Мэ». Справка для алкающих: самое опасное место клубешника, куда нельзя заходить в одиночку. Есть вероятность нарваться на махалово озверевших от кокса личностей, скребущиеся тела или ещё того хуже – лишиться анальной девственности.
    Сейчас в филиале борделя было на удивление пусто. Впрочем, оно и понятно: вечерок только начинается.
    Серёга прижал Пилигрима к стене и зашипел:
    – Ты что себе позволяешь, хорёк! Для него, блин, специально девочку приготовили с доставкой на дом, а он на хозяйскую тёлку лезет!
    – Она не тёлка, а он мне не хозяин, – поправил Пилигрим, стараясь говорить спокойно. Тут до него дошёл ужас сказанного: – Какая девочка? Ты про Лушу, что ли?
    Серёга выпустил ворот его рубашки.
    – А что, не нравится? Получше тебя на столе раскладывали. Нормальная тёлка, договорились, что сегодня ты её проводишь, ну и… – Серёга сделал двумя согнутыми локтями циничное движение. – Давно пора, а то прыщи по всей морде попрут.
    – Значит, так… – Пилигрим всё ещё старался говорить спокойно. Братан, конечно, полный кретин, но он же в этом не виноват. – Сейчас я уйду, а ты передай это Луше. – Пилигрим достал пятихатку и сунул Серёге. – На такси.
    Серёга снова прижал его к стене, но сказать ничего не успел. Открылась дверь, и в туалет зашел классный реставратор Артём. Пилигрим узнал его не сразу: мужик выглядел значительно гламурнее, чем накануне. Рубашечка фирменная, джинсики не хилые. Непонятно, чего взгляд такой хмурый.
    – Эй, в чём дело? – спросил Артём, увидев прижатого к стене Пилигрима. – Словами договориться нельзя? – Тут взгляд реставратора обрел профессиональную цепкость: – Слушай, я тебя где-то видел, только где? – Реставратор напрягся, разглядывая Пилигрима. Потом хмурый взгляд просветлел, и Артём хлопнул себя по лбу: – Вспомнил! Вчера в аукционном доме! Ты в приёмную заходил, да?
    Серёга от неожиданности выпустил рубашку брата.
    – Что ты там делал?
    Пилигрим отпихнул его в сторону и повернулся к зеркалу. Зеркало выдало неприглядную картинку: верзила в мятой рубашке, испачканной чем-то тёмным, с лохматой головой и неадекватными восторженными глазами.
    – Помощь нужна? – спросил Артём.
    Пилигрим потряс головой, открыл холодную воду и хорошенько умылся. Пригладил влажными пальцами растопыренные вихры, достал из кармана носовой платок и вытер руки.
    – Я тебя предупредил, – напомнил Серёга и вышел из туалета.
    Реставратор смотрел на Пилигрима понимающими грустными глазами.
    – Что, девушку не поделили?
    Пилигрим пожал плечами. Делить, собственно, нечего. Девушку Лушу он готов отдать любому желающему целиком, а от девушки по имени Яна он может дождаться максимум протянутой ладони. Несправедливо устроен мир.
    – Ну, я пошёл, – сказал Пилигрим, осознав, что реставратор так и не расстегнул «молнию». Стесняется, наверное.
    В этот момент в туалет ворвался Димитрий, на ходу спуская с себя штаны. Хлопнулся на унитаз, не прикрыв дверь, и заорал:
    – Я этого, блин, так не оставлю! Я ещё выясню, какая сволочь мне подляну кинула!
    Монолог прервался характерным звуком, напоминающим жидкую автоматную очередь. Артём и Пилигрим обменялись паническими взглядами, одновременно зажали носы и выскочили из загазованного помещения. Вслед неслась неизобретательная ругань Димитрия.
    – Ну и местечко, – пробормотал Артём, окидывая полутёмное помещение брезгливым затравленным взглядом.
    Пилигрим мог бы спросить: «А чего ты сюда припёрся», – но вовремя вспомнил про бревно в собственном глазу. Худая тётка, выгрёбывающаяся на танцполе, вскинула руку, привлекая внимание. Артём ответил таким же жестом, но без особого энтузиазма.
    – Шёл бы ты домой, – сказал он Пилигриму. – Нечего тебе здесь делать. Побереги цветы своей невинности.
    Пилигрим не обиделся: именно так он и собирался поступить, тем более что столик опустел, а компания распалась. Растерянный официант сообщил, что Димитрий решил запить водяру зелёным чаем из чашки Пилигрима, в результате чего буквально через минуту заболел медвежьей болезнью. Оскорблённые в лучших чувствах Луша с Олюсиком покинули чертог, братан Серёга побежал догонять и успокаивать. Яна исчезла. А может, она Пилигриму просто примерещилась?
    Пилигрим оглянулся. Классный реставратор Артём танцевал с худой немолодой тёткой в облегающих брюках и сверкающей маечке. Даже на расстоянии было видно, что танец ему не доставляет.
    Братан Серёга вернулся один, без девочек. Оглядел разгромленный стол, с которого официант собирал грязные тарелки, и горько вопросил:
    – Ну, и что теперь делать?
    – Платить за удовольствие, – ответил Пилигрим, после чего покинул вертеп без малейшего угрызения совести. В конце концов, он сегодня именинник.

Глава седьмая

    «Ко мне или к себе?»
    Вот какая мысль терзала Артёма, когда они с Мадам выходили на улицу. Он незаметно приподнял левое запястье и взглянул на часы. Ну ничего себе, оттянулся! Половина второго!
    – Поймай такси, – сказала Мадам.
    Она начала называть Артёма на «ты» после второго коктейля. Дома ещё сохранялась видимость вежливости: «Вы полагаете, что охра в шестнадцатом веке не использовалась?» – и тому подобная дымовая завеса. Мадам позвонила Артёму в половине седьмого и напросилась в гости, мотивируя визит необходимостью лично взглянуть на спорную картину. Артём прекрасно понимал, чем вызвана такая срочность, однако придумать убедительную отговорку не смог. Проще всего было бы сказать: «У меня свидание», но помешала заурядная трусость. Артём платит ипотеку за недавно приобретенную квартиру, а потому должен быть осторожен в выборе слов. Если Мадам отлучит его от аукционного дома, Артём потеряет массу потенциальных заказчиков, а следовательно, и возможность честного заработка.
    Он вышел на край тротуара и махнул рукой, останавливая первого попавшегося частника. На душе было хреново: вечер ещё не окончен.
    Мадам скользнула на заднее сиденье, Артём сел рядом. Адрес называть не стал – предоставил выбор даме.
    – Ну?
    Артём повернул голову и посмотрел на Мадам. В свете уличных фонарей она выглядела моложе, серебристая майка под таким же серебристым пиджаком мерцала разноцветными, покалывающими глаза искрами.
    – Что? – не понял он.
    – Я не помню твой адрес.
    «Всё», – мелькнула в голове обречённая мысль. Артём назвал частнику адрес новостройки, чувствуя себя так, словно ему предстоит ночная разгрузка вагона. В студенчестве они подрабатывали этим нехитрым способом. Если честно, выбирая между предстоящим удовольствием и разгрузкой вагона, Артём предпочел бы вагон.
    Они доехали до дома в полном молчании. Мадам смотрела в окно, а Артём пытался сообразить, как к ней обращаться «после того». До сих пор он обходился множественным числом: «потанцуем, выпьем, присядем» и так далее. А вдруг у него ничего не получится?
    «Да ладно, – подбодрил себя Артём, – в холодильнике осталось полбутылки вискаря, в случае чего вырублю голову. Или отбрешусь, что слишком много выпил».
    Доехали они ужасающе быстро: только что были на другом конце мегаполиса – и вдруг за окном знакомый пейзаж. Артём расплатился и вышел из машины следом за Мадам. В лифте оба молчали, разглядывая соседние стенки, а когда Артём снимал квартиру с сигнализации, Мадам деликатно ушла на кухню. Вообще-то, смешная предосторожность: в пустоте большого пространства каждое слово, произнесенное шёпотом, разносится, словно с помощью рупора. Но сейчас Артёму было плевать на режим секретности. Отмучиться бы поскорее…
    Он посмотрел на разложенный диван. Наверное, удобнее всего будет как бы непринужденно упасть сюда. Мольберт с закреплённой картиной лучше отодвинуть подальше: мало ли что произойдёт в приступе страсти. Господи, если бы она была, эта страсть!
    Артём отодвинул мольберт к стене. Ему показалось, что персонажи картины смотрят на него с молчаливым укором. «Пошёл ты, – мысленно огрызнулся Артём, отвечая неизвестному автору. – Сам-то чем на жизнь зарабатывал?» Неизвестный копирайтер потупился.
    Итак, программа следующая: «Может, немного выпьем?» Ну, а дальше как получится.
    Сзади послышался лёгкий шорох. Артём обернулся и увидел Мадам. Она стояла в проёме широкой арки полностью обнажённая, как натурщица. Как ни странно, худое тело не оказалось таким уродливым, как он боялся. Лунный свет сгладил проступающие ребра, очертил мягким контуром небольшие крепкие груди и худые, но стройные ноги. Если бы не глаза, обведённые перламутровыми тенями, она могла бы показаться восьмиклассницей.
    Артём стиснул зубы и двинулся навстречу неизбежности. Взял лицо Мадам в обе ладони, крепко зажмурился от страха и поцеловал её в губы. Ничего страшного не произошло, длинный нос не разрезал щеку, как в том ночном кошмаре. Артём ощутил холодное точечное касание и больше ничего. Мадам не проявляла показушной страсти, просто позволяла себя целовать, но позволяла так, что чувствовалось: ей приятно.
    Дальше всё покатило, как в фильме Верхувена: поцелуй, переходящий в незаметное разоблачение одетого мужчины, откуда-то взявшийся диван и ощущение крепких небольших грудей под ладонями. Голову закрутило. Он её захотел, черт возьми! По-настоящему захотел, без всякой выпивки!
    Близость была сумасшедшей и выматывающей. Мадам оказалась умелой и тактичной партнёршей: чувствовала, что нужно сделать именно сейчас, а что лучше отложить на потом. Короче, давно уже Артём так не отрывался с женщиной в постели. Разве только с Ленкой в первые годы брака. Но тогда каждый их вздох караулила ревнивая бабка за стеной, а сейчас можно было делать всё что угодно – стонать, шептать, говорить, просить… всё, всё! Проблемы ушли на задний план, голова была пустой и лёгкой, за окном беззвучно усмехалась всевидящая мудрая ночь.
    Когда всё кончилось, Артём откинулся на диванную подушку, дыша глубоко и часто, как после утомительного морского заплыва. Хорошо-то как!
    – У тебя есть сигареты?
    Он даже не сразу понял, что назвал Мадам на «ты». Теперь осталось назвать её Аней. Как ни странно, мысль не показалась такой чудовищной, как час назад.
    Мадам перебралась через него и прошлёпала босыми ногами в прихожую. Артём увидел крепкие мальчишеские ягодицы и с удивлением подумал, что не отказался бы от второго раза. А возможно, и от третьего.
    Мадам вернулась назад с пачкой сигарет, зажигалкой и банкой из-под горчицы, наполненной водой.
    – Прости, я не нашла пепельницу.
    – У меня нет пепельницы. Я бросил курить пять лет назад.
    Опять-таки никаких комментариев не последовало. В близости с умной взрослой женщиной много прелестей, которые способен оценить только взрослый мужчина.
    Они по очереди прикурили от тяжелой золотой зажигалки. Мадам легла рядом, придерживая банку с водой.
    – Может, вынести картину? Дым всё-таки.
    – Да… с ней, с картиной, – честно сказал Артём. Он много лет не использовал ненормативную лексику и к своему удивлению вместо стыда испытал чувство облегчения: словно выбросил изнутри что-то неприятное, давящее. – Невелика птица.
    Опять-таки никаких профессиональных выговоров. Мадам молча курила, пуская дым в потолок. Артём не любил целоваться с курящими бабами; Ленка, к примеру, исповедовала здоровый образ жизни. Но сейчас и эта деталь отторжения не вызвала. «Ещё немного, и ты в неё влюбишься», – сказал циничный внутренний голос. Артём усмехнулся.
    – Что? – спросила Мадам.
    – Так, вспомнил кое-что.
    Она отобрала у Артёма окурок, бросила его в банку вместе со своим и поставила импровизированную пепельницу на пол. Повернулась на бок и подпёрла голову согнутой рукой. Минуту они молчали, разглядывая друг друга, как в первый раз. Да он и был первым.
    – Ты ведь не любишь курящих женщин?
    – Сейчас это совершенно неважно, – ответил Артём. – Было здорово. Честное слово.
    Она усмехнулась:
    – Не ожидал?
    – Не ожидал. От себя.
    Холодная рука с длинными ногтями прошлась по его животу. Приятно заныло в паху.
    – Хочешь ещё?
    – Очень, – ответил Артём, поражаясь самому себе.
    Второй раз оказался ещё лучше первого. Артём ненавидел дур, жеманящихся в постели, равно как и тупых развратных самок. Ему нравилось получать удовольствие, но не меньше нравилось доставлять удовольствие партнерше. Сейчас, когда отпали все страхи и запреты, он включил полузабытое вдохновение, изобретал, импровизировал и каждый раз получал мощный отклик от женщины, с которой его свела ночь. Это был по-настоящему сильный дуэт: страстный и сладко выматывающий.
    – Господи, – сказал Артём. Это было первое слово, которое он произнёс сознательно.
    Анна упала на него сверху легко и необременительно. Вытянулась на его влажном теле и уткнулась носом в шею. Артём машинально положил ладонь на её затылок. Он всё ещё пребывал на седьмом небе.
    – У тебя давно никого не было? – Артём спросил и только потом понял, что не имеет права на такие вопросы. – Ох, прости. Я совсем обалдел.
    – Это так заметно? – спросила Анна, по-прежнему пряча лицо между шеей и подбородком Артёма.
    Он неловко пожал свободным плечом.
    – Не внешне. Я просто почувствовал.
    – А ты? – спросила Анна. (Артём заметил, что она так и не ответила на вопрос.) – У тебя кто-нибудь есть?
    – Постоянно – нет. А так бывает, конечно.
    Он закрыл глаза, чувствуя, как наваливается блаженная бездумная дремота. Надо же, как непредсказуема жизнь. Несколько часов назад он считал вечер безнадёжно испорченным и боялся ехать домой в обществе этой женщины. Столько времени потеряли в засранном клубешнике, вместо того чтобы заняться делом. Знал бы – сразу её раздел и опрокинул на диван. Только бы не заснуть. Взрослая женщина, конечно, не какая-нибудь дура-малолетка, она знает, что такое «релаксация», и не обидится. Но только не в первую ночь. И потом, смешно, но Артём вошел во вкус. Импровизировать с умной страстной партнершей, получающей удовольствие от нормального здорового секса, оказалось на редкость приятно. Сейчас он немножко отдохнет, и они начнут сначала. Есть у Артёма одна мыслишка, которую он никому не озвучивал. Анне можно. Ей понравится.
    Обдумывая следующий раз, он заснул спокойно и глубоко, без сновидений. А когда проснулся, не сразу понял, что в комнате светло. За окнами, закрытыми жалюзи, праздновал день рождения яркий летний день.
    Артём пошарил рукой рядом с собой. Пусто. Он сел на диване и оглядел комнату широко распахнутыми глазами. Может, ему всё примерещилось? Однако банка с двумя окурками, стоявшая на полу, напомнила о состоявшемся празднике жизни.
    Минуту Артём раздумывал, позвонить Мадам или воздержаться. Решил не проявлять инициативу, поскольку дама явно взяла эту роль на себя, и отправился умываться. Разглядывая в зеркале царапины, исполосовавшие спину, Артём испытал одновременно неловкость и гордость. Он смог, твою мать! И не просто смог – получил от процесса настоящее удовольствие! И совесть его ничуть не мучила, потому что Артём трахнул не Мадам-начальницу, а умную сексуальную бабу, которой слегка за… не будем уточнять. И если она предложит встретиться ещё раз, то Артём согласится с радостью.
    Однако праздники быстро кончаются, а кушать хочется каждый день. Пора и за дело приниматься. Перед тем как упаковать холст в тубус, он тщательно его обнюхал. Если реставраторы в мастерских учуют никотиновый ароматизатор, на карьере Артёма смело можно ставить большой жирный крест. В крайнем случае можно сказать, что в такси было накурено. Хотя и в этом случае не миновать головомойки, типа «а что, это единственное авто в Москве?»
    Однако упрёков не последовало. Стас Лисович, худой мужик с роскошной седой шевелюрой, на которую он во время работы надевал резиновую голубую шапочку (не дай бог, волосок запятнает раритет!), принял картину французского копирайтера с удовлетворённым видом.
    – Хорош, гадёныш! И что ты от меня хочешь?
    – Нужно документальное подтверждение, что это восемнадцатый век, а не шестнадцатый. Сделаете?
    Лисович поднял большие круглые очки на лоб и близоруко сощурился, разглядывая полотно.
    – Тёмочка, на фига тебе дорогостоящая экспертиза? Я бесплатно скажу, что это очень хорошая копия!
    – Начальство требует доказательств.
    Лисович пожал плечами:
    – Ну, если начальству некуда деньги девать…
    Он положил картину на стол и со вздохом вооружился скальпелем. Артём наблюдал за ним с улыбкой. Он прекрасно знал, что дело не в деньгах: даже миллиграмм краски, снятый с любого приличного полотна, казался Лисовичу проявлением невежества, дикости и варварства. Последовала серия долгих охов, вздохов и причитаний («кретин, и не жалко тебе портить хорошую вещь?!»), и через полчаса нейрохирургическая операция была завершена.
    – Доволен? Можешь убираться, – буркнул Лисович, тщательно заворачивая крышечку на контейнере с миллиграммом снятой краски. После надругательства над любым полотном он начинал ненавидеть все человечество и считал его своим личным врагом.
    – А когда будет…
    – Завтра будет отчёт, завтра! И учти, счёт вашей компашке выпишу лично! С пятью нулями! Пошёл вон!
    Артём смиренно откланялся и покинул помещение.
    Дома он снова прикрепил полотно к мольберту и решил немного почистить верхний слой. Но не успел Артём вооружиться растворителями и ватными тампонами, как в дверь позвонили. Неужели Анна?
    Артём взглянул на мобильник, дежуривший поблизости на полу, и покачал головой. Сомнительно. В это время суток Анна преображается в Мадам-начальницу и исполняет свои рабочие функции, от которых её может оторвать разве что смерть. Может, не открывать?
    Звонок повторился. «Становлюсь популярным», – подумал Артём, выходя в коридор. Глянул в глазок и почувствовал, как сердце сделало тревожный кульбит. Однако не открыть не смог: заело проклятое чувство вины.
    – Привет, – весело сказала Жанна. – Прости, что без звонка. Ты один?
    Артём посторонился. Жанна вошла в прихожую, приподнялась на цыпочки и легко чмокнула его в щеку. Её глаза сияли, на губах порхала легкая улыбка. Никаких обид, никаких выяснений отношений. Может, пронесёт?
    Он перехватил тяжёлый пакет, который Жанна держала в руках.
    – Можешь разгрузить, там продукты. У тебя вечно нечего есть.
    – Я позавчера отоварился, – отозвался Артём. – Заберёшь домой, у меня полный холодильник.
    – Ладно, – покладисто отозвалась Жанна. – Можно войти, или ты занят?
    – Да, конечно, – спохватился Артём и посторонился, пропуская даму. Черт, будем надеяться, что Анна не оставила ему на память сексапильные трусики-бикини. Артём ещё не успел хорошенько осмотреться.
    – Я бы выпила кофе. Хочешь, сварю?
    – Только дверь прикрой, – попросил Артём. – У меня картина на подрамнике.
    Жанна кивнула и убежала на кухню, шлёпая босыми ногами. Сначала Артём хотел пойти следом, потому что вспомнил окурок со следами губной помады, плавающий в банке на столе, а потом раздумал. Отношения с красивой неглупой девушкой отчего-то стали его напрягать. Может, и к лучшему, если она обидится и свалит из его жизни навсегда.
    Он сел на корточки перед картиной и начал делать вид, будто работает, а на самом деле прислушивался к шумам и шорохам на необустроенной кухне. Вот-вот раздастся оглушительный стеклянный треск, Жанна выскочит в коридор и обругает его по матери, а может, ещё хуже – заплачет. Однако не произошло ни того, ни другого. Из кухни доносилось бряцанье, но оно носило мирный, неразрушительный характер. Артём с тоской подумал, что Жанна не просто умная, а очень умная девушка.
    Они познакомились на торгах полгода назад. Фирма часто привлекала к сотрудничеству молодых красивых девиц, которые выносили раритеты на сцену и стояли рядом, призывно улыбаясь залу. Некоторые интеллектуалы воспринимали девиц как бесплатное приложение к купленному товару. Некоторые девицы были не против. Жанна понравилась Артёму именно потому, что неизменно отклоняла предложения «поужинать».
    В общем, нормальная подработка для учащейся девушки, учитывая, что многие газеты пестрят рубрикой «Досуг». Предложение Артёма Жанна поначалу тоже отвергла, и он от этого завёлся. Даже сподвигнулся на конфетно-букетное ухаживание (в его-то возрасте!). Месяца через два Жанна сдалась.
    Сначала Артёму в ней нравилось всё: женственная манера одеваться, длинные волосы, минимум косметики, хорошие ненавязчивые духи. После первой близости впечатление осталось двойственное. Вроде всё получилось на славу… Но!
    Это было что-то вроде профессионального инстинкта, мелкого беса, сидящего на плече и шепчущего реставратору гадкое словечко: «Подделка». Жанна вела себя умно и естественно и на кухне, и в постели, но первоначальное восхищение отчего-то стало быстро испаряться. Может, потому, что Артём часто ловил её на мелких нестыковках. Назвать это враньём было был слишком пафосно, однако когда мелкой неправды становится много, по-настоящему близкие отношения невозможны.
    За последний месяц Артём не позвонил Жанне ни разу, хотя знал, что сессия заканчивается и она уедет из Москвы домой. Куда? Он понятия не имел. Жанна почти ничего не сообщала о себе, это тоже настораживало. А может, он, как все люди, имеющие заветные московские метры, становится чересчур подозрительным?
    – Кофе готов!
    Жанна принесла в комнату две чашечки, над которыми поднимался ароматный пар. Она отлично варила кофе и отлично готовила. Не девушка, а сплошное совершенство. Только Артёму хотелось, чтобы оно (совершенство) досталось другому мужчине.
    – Ну, как провёл вечер?
    Глаза Жанны сияли искренней непритворной радостью, поэтому Артём ей и не поверил. Не может девушка, которой близкий мужчина не звонил целый месяц, так лучезарно улыбаться.
    «К чёрту, – решил Артём. – Я оправдываться не обязан».
    – Нормально провёл. Был в клубе.
    – Да ты что? – Жанна поставила свою чашечку на журнальный столик, чтобы не опрокинуть от удивления. – Ты же ненавидишь такие тусовки!
    Артём пожал плечами.
    – Пришлось пойти. Меня пригласили.
    Жанна кивнула, взяла чашку и интеллигентно, не прихлёбывая, допила кофе.
    – Спасибо, у меня всё тоже хорошо.
    Первый раз за время прихода к Артёму почудилось в её голосе скрытое раздражение. «Идиот, – выругал он себя. – Мог бы проявить интерес, хотя бы из чистой вежливости».
    – Как сессия?
    – Как обычно, – просияла улыбкой Жанна. – Пока все пятерки. Ещё один экзамен – и я на свободе.
    Жанна училась на четвёртом курсе соцфака МГУ и говорила, что хочет работать с одинокими стариками. Артём не сомневался: старики будут её обожать. И вполне возможно, некоторые из них завещают прелестной девочке свои пыльные квартирки, в которых пахнет старостью и одиночеством, а на облупившихся подоконниках стоят горшки с чахлыми цветами.
    Наверное, теперь нужно спросить Жанну о её летних планах, но Артём боялся, что она предложит какое-нибудь совместное развлечение. Чем больше он находился в её обществе, тем лучше понимал: отношения пора завязывать. Но как об этом сказать? Будут слезы, скандалы, выяснения «чем я тебе не угодила», просьбы типа «начнём сначала»… Ох, он этого уже нахлебался, когда уходил от Ленки.
    – У меня такое ощущение, будто ты мне не рад, – сказала Жанна после минутной паузы.
    – Просто у меня есть работа.
    – Ах, работа! – Жанна понимающе кивнула, поднялась с дивана и отряхнула платье. – Ну, тогда не буду мешать. Позвонишь, когда будет время?
    – Конечно!
    Артём ненавидел себя за радостную готовность, с которой он выпалил это проклятое слово. С другой стороны, он так надеялся, что зашедшие в тупик отношения рассосутся сами собой, без нервотрёпки. Жанна встретит парня своей мечты и забудет номер его телефона. Дай-то бог.
    – Не провожай, я захлопну дверь.
    Артём подставил щёку и получил ещё один легкий необременительный поцелуй. Услышал щелчок автоматического замка и с облегчением перевёл дух. Тут же затрезвонил мобильник. Артём чертыхнулся и схватил трубку, даже не взглянув на определитель.
    – Слушаю, – сказал он, надеясь, что голос звучит достаточно вежливо. Возможно, это потенциальный заказчик.
    – Ермолин Артём Игнатьевич? – осведомился неизвестный казённым тоном.
    – Он самый.
    – Вы не могли бы подъехать к аукционному дому «Брайс энд Хугер»?
    – А в чём дело? С кем я говорю?
    – Дело в том, что кабинет Анны Леонардовны Нарышкиной должен быть вскрыт в присутствии компетентных лиц, – равнодушно сообщил собеседник, по-прежнему не представляясь. – Говорят, он битком набит антиквариатом. Мне назвали вас как одного из возможных понятых.
    Артём вытер ладонью внезапно вспотевшее лицо.
    – А где сама Анна Леонардовна?
    – Анна Леонардовна умерла. Так мы вас ждём, Артём Игнатьевич.
    И тут же, не дожидаясь его ответа, собеседник разъединил связь.

Глава восьмая

    День рождения закончился обуенно. Пилигрим вернулся домой в самое неподходящее время, то есть к тому моменту, когда окосевшие гости покидают разгромленную квартиру. Был обцелован несчётное количество раз тётей Олей, тётей Валей и тётей Надей. Неполовозрелый отпрыск сунул было свою прыщавую морду, но Пилигрим отбился незаметным тычком в солнечное сплетение. Отпрыск всхлипнул и согнулся.
    – Живот прихватило? – участливо склонился к нему Пилигрим. – Беги скорей, пока не занято.
    Он втолкнул отпрыска в сортир и навалился на дверь спиной. Неужели у него попрут такие же прыщи? Вот ужас-то будет! До сих пор бог миловал, может, и потом обойдётся.
    – Надо же, как он вырос, – умилилась тётя Надя, подпирая корпус гражданского мужа.
    Его голова с закрытыми глазами лежала на дамском плече, длинные усы были измазаны горчицей. Трогательное зрелище.
    – Да уж, ростом он удался, – заметил законный правообладатель тёти Оли таким тоном, словно во всех других отношениях Пилигрим подкачал.
    – А хорошенький будет! – внесла свою лепту тётя Оля и сделала попытку потрепать Пилигрима по головке. За что получила ощутимый толчок в бок от законного супруга.
    – Он и сейчас ничего, – высказалась тётя Валя кислым тоном, типа «ничего хорошего».
    Пилигрим её понимал и даже сочувствовал: когда имеешь отпрыска с такой мордой, тяжело смотреть на благополучных чужих детишек.
    Отпрыск ожил и забарабанил в дверь сортира:
    – Пусти, быстро! Ма, чего он меня запер?!
    Пилигрим вильнул в сторону, дверь распахнулась, и отпрыск с разбегу торпедировал гражданского мужа тёти Нади, который тихо всхрапывал на её плече. Последовал взрыв негодования на языке, который в присутствии дам строго воспрещён. Пилигрим злорадно ухмыльнулся и отправился в гостиную, не обращая внимания на прощальные поцелуи в коридоре. Вошёл и замер на пороге.
    Боже!
    Комната, как поле боя, дымилась остатками сигаретного дыма. Сквозь пепельно-серую завесу тускло просвечивал экран зомбоящика с полуночным сеансом кино для взрослых. Огромный стол был завален грязными тарелками, переполненными пепельницами с вонючими окурками, пустыми бутылками всех видов, объедками и огрызками, подошвы прилипали к полу и отдирались от него с недовольным клейким всхлипом. Пилигрим облился гипсом, представив, как они с мамой будут всё это вылизывать. Больше-то некому – батяня давно храпит, братан Серёга, очевидно, ищет в клубешнике настоящую любовь, что делает раз в неделю исключительно по пьяни.
    Пилигрим сел на диван и брезгливо отодвинул тарелку с чьими-то объедками. Есть ли у вас план, мистер Фикс?
    Лучше всего поступить так: спокойно улечься спать, а завтра нанять «специально обученного» человека, который разгребёт гору мусора. Удачная формулировка, обычно используемая для указания на абсолютно тупую и не требующую использования верхней головы работу, к которой приставлен соответствующий персонаж. Ну, например: «Мусор на помойку выносят специально обученные таджики». Или ещё лучше: «Досмотр багажа осуществляет проводник со специально обученной собакой».
    В общем, хороший план, есть один минус: «специально обученному» человеку придётся платить. Пилигрим пошарил в карманах и выскреб со дна остатки наличности. Двести баксов пока пребывают в неприкосновенности, а вот от полторашки осталось шестьсот рублей. «Куда деньги летят?» – извечный вопрос предков в конце месяца. В отличие от них Пилигрим знал, куда. Пятьюстами рублями он откупился от домогательств офисной самки по имени Луша (вот уж ничуть не жалко!), сотню потратил в баре, остальное кинул на Интернет. Потому как оставаться одному на необитаемом острове под названием «Столица» ужас как не хотелось.
    – Ты где так измазался?
    Мать села напротив Пилигрима, подперев щеку ладонью. Тушь у неё под глазами поплыла, и от этого мать казалась старой и ужасно замученной.
    – Охота тебе было всё это затевать? – спросил Пилигрим, кивая на стол.
    – Праздник всё-таки.
    «Чей?» – чуть было не вырвалось у Пилигрима, но, взглянув на мать, он решил её пожалеть. Тридцать шесть лет женщине, а выглядит на все сорок шесть. Мораль: не ходите, деффки, замуж. Во всяком случае, не в восемнадцать лет».
    – Ты не волнуйся, я сам рубашку постираю, – сказал Пилигрим. – Насчёт остального предлагаю так: оставь всё как есть, я завтра уборщиц найму. – Подумал и добавил: – Специально обученных.
    – А деньги где возьмешь?
    – Вы же сами двести баксов подарили? – удивился Пилигрим.
    – И ты их потратишь на уборщиц?
    – По крайней мере, выспишься перед работой, – буркнул Пилигрим.
    Минуту мама молча рассматривала Пилигрима через стол, а потом села рядом, обняла за шею и поцеловала. Пилигрим не вытерпел и вывернулся из крепких материнских объятий. Мама засмеялась.
    – Повезёт кому-то, – сказала она загадочную фразу, рассматривая сына так, словно не родила его сама пятнадцать лет назад.
    – Иди, ложись, – велел Пилигрим. – Только умойся сначала, а то наволочку не отстираем.
    Мама снова засмеялась, но уже веселее, чем пять минут назад.
    – Поцеловать-то тебя можно?
    – Целовались уже, – напомнил Пилигрим. – Но вообще, если тебе доставляет – я потерплю.
    Мама поцеловала его в макушку и ушла. Вернулась чисто умытая и от этого ещё более замученная, чем в разводах косметики.
    – Я и правда на ногах не стою, – сказала она, как бы оправдываясь. – Ты оставь всё как есть, я завтра с работы приду и уберу. Не трать деньги на уборщиц, а то какой же это подарок? Ладно?
    – Ага, – ответил Пилигрим, выискивая в вазе с фруктами хотя бы одно целое яблоко.
    Неполовозрелый-то отпрыск настоящий запорожец, оба народ. Что смог, сожрал, что не смог – понадкусывал. Пришлось удовлетвориться национальным россиянским фруктом – бананом.
    Мама ушла спать. Пилигрим дожёвывал банан, наблюдая за взаимно высасывающим поцелуем, который пять минут исполняли мужик и баба на экране. И как взрослым не противно такое делать? Целоваться взасос он никогда не пробовал, хотя пара девчонок в школе предлагала научить. Ну, может, и не пара, может, больше, не важно. Пилигрим категорично фейлил эту гнилую идею. При одной мысли о том, что во рту окажется чужой язык, становилось как-то не по себе. Антисанитария, блин! А может, девчонки были не те? Вот если бы такое предложила Яна…
    Пилигрима кинуло в жар. Он пошёл в свою комнату, переоделся и начал методично разгребать помойку, оставленную гостями. Крамольные мысли доставали ещё долго и сдались лишь после сороковой вымытой тарелки. Дабы успокоить разыгравшееся воображение, пришлось вылизать гостиную досконально, с половой тряпкой в руках, ползая по всем углам и закоулкам. Закончил Пилигрим часа в четыре и не заметил, как упал на неразобранный диван в одежде. Не зря поётся: «День рожденья – грустный праздник».

    Утро осталось в памяти рваными клочьями. Иногда в видениях возникал опухший помятый братан Серёга, принимающий противоядие после вчерашнего качественного отдыха. Иногда в плавающее перед полусомкнутыми веками пространство вклинивался охающий батяня, разыскивающий свой галстук, и слышались переговоры мужской части семьи, типа «и как ты в таком состоянии работать собираешься», «на себя, блин, посмотри». Радиотеатр тянулся бесконечно, пока его наконец не прервал злой мамин шёпот: «Заткнитесь, вы, оба, Димка спит!» Настала благословенная тишина и длилась она до тех пор, пока Пилигрим не продрал зенки и не взглянул на мобильник, валяющийся рядом с диваном. Блин, половина второго!
    На столе его дожидалась лаконичная записка от братана с одним словом «придурок». Очевидно, отношения с Димитрием после вчерашнего праздника зашли в тупик. Пилигрим смял записку и бросил её в мусорный ящик. Вторая записка была от мамы: «Спасибо, сынуля». Ниже виднелся абрис губ, который создается от соприкосновения бумаги с напомаженным дамским ртом. Пилигрим закрыл ладонью слово «сынуля» и полюбовался отпечатком губ, представляя, что это записка от Яны. Благодарность за ночь любви.
    Мысль снова вызвала обильное потовыделение. Пришлось распахнуть холодильник и позволить ледяному воздуху привести себя в чувство, одновременно разглядывая заставленные полки.
    Ассортимент доставлял. Прожорливые гесты уничтожили большую часть стратегических пищевых припасов, но кое-что прямо-таки дожидалось пробуждения Пилигрима. Например, янтарный прозрачный холодец с мелко порубленной куриной грудкой, чесночком и хреном. Странно, что гесты не смолотили такую вкуснятину. А может, мама припрятала для младенца сладкий кусочек.
    После завтрака Пилигрим распахнул все окна, чтобы выветрить омерзительный застоявшийся сигаретный дух, и уселся за компьютер. Но в блоджики, как обычно, не пошёл. У него было дело посерьёзнее.
    Пилигрим методично прошерстил информацию, касающуюся Столетней войны между Англией и Францией, после чего с некоторым трепетом набрал в поисковике имя Жанны д’Арк. За чтением провел часа два, пока его не отвлёк телефонный звонок. Пилигрим, не отрывая взгляда от экрана, нашарил мобильник и поднёс его к уху.
    – Внимательно слушаю.
    – Здорово, младенец.
    Пилигрим крутанулся на вращающемся кресле, которое Серёга притащил из офиса после списания.
    – Привет, Дедал!
    – Что делаешь? Снова в жэжэшках шастаешь?
    Пилигрим кинул взгляд на экран, где крупно светилось изображение женского лица неземной красоты с томным взглядом голливудской старлетки. Врёт художник. Да и откуда ему знать, как выглядела национальная французская героиня, если сам он родился через четыреста лет после её казни?
    – Угадал.
    – Значит, ничем серьёзным не занят, – сделал Дедал ошибочный вывод. – Давай собирайся и дуй ко мне. Поговорить нужно.
    Пилигрим влез под душ и с помощью мыла и шампуня хорошенько отмылся от вчерашнего праздника жизни. Надел отглаженную мамой футболку, достал из упаковки новые джинсы и покинул квартиру, обдумывая только что раскопанную информацию.
    Значит, так. Война между Францией и Англией, названная Столетней, длилась значительно дольше: с 1337 по 1453 год. Повод был, естественно, серьезный: кто в доме хозяин. Французская королева Изабелла Баварская объявила своего сына Карла незаконнорождённым, следовательно, не имеющим права на престол. Англичане быстро просекли ситуацию и решили прибрать Францию к рукам, посадив на престол собственного короля, который приходился покойному правителю Франции внуком. Франция раскололась на два лагеря: Бургундия стояла за английского Генриха, другие французские земли – за незаконнорождённого французского Карла. Выбор не доставлял. Английский Генрих вершил дела обоих королевств, сидя на золотом горшке (киндеру не исполнилось и трёх лет), а половозрелый Карл, по общему мнению, принадлежал к плеяде интересных людей с альтернативной психикой. В общем, населению было над чем задуматься. Однако большинство французов склонялось к мысли, что оккупация страны англичанами – дело хреновое и надо с этим что-то делать. Мастеров поговорить, как обычно, было больше, чем желающих поработать руками, пока в 1412 году в деревушке Домреми не родилась девочка по имени Жанна. Когда ей исполнилось двенадцать лет, девочка начала СЛЫШАТЬ ГОЛОСА. Этот факт Пилигрима немного смутил, ибо, по мнению психиатров, свидетельствовал об умственном нездоровье, но он быстро нашёл ему объяснение. Скажи жителю пятнадцатого века, что есть люди, которые общаются на любом расстоянии посредством набирания букв руками, – на костёр потащат. Голоса для них в этом смысле явление привычное. Кто знает, может, Жанна была интровертом и общаться с архангелами ей было значительно интереснее, нежели с окружающими сельскими дурачками.
    Так или иначе, архангелы Михаил и Гавриил дали пруфлинк[43]: девочка родилась, чтобы избавить страну от англичан. Дальнейшие лулзы[44] таковы: едва дождавшись шестнадцатилетия, Жанна отправилась в замок Шинон, где отсиживался дофин Карл со своими немногочисленными приверженцами. Там она рассказала будущему королю об указаниях свыше и получила официальный приказ спасти Францию.
    Странно, но войско она собрала быстро. Люди под знамена Жанны становились охотно, ибо среди населения витало пророчество, сделанное ещё покойным Мерлином: «Францию погубит женщина (понимай, Изабелла Баварская), а спасет девственница (понимай, Жанна)». Девственность шестнадцатилетней воительницы удостоверили придворные гинекологи, о чём было доведено до населения с гудением в трубы и размахиванием национальными флагами. Итак, в 1429 году разномастное войско, состоящее из простолюдинов, осколков рыцарства и немногих профессиональных военных, двинулось к осажденному англичанами Орлеану. Позднее, разбирая кампанию, Наполеон сказал, что Жанна д’Арк была гениальным стратегом, а уж назвать его малокомпетентным экспертом в военной области не осмелилась бы даже «Школа злословия». Орлеан был отбит у англичан. Опять-таки с гудением труб и размахиванием флагами, Жанну объявили Орлеанской девой, и под этим ахтунговым ником ей суждено было остаться в истории. Далее она повела войско на Реймс, ибо именно в этом городе традиционно короновались французские короли. По дороге к ней примыкали восторженные толпы, вооружённые мечами, арбалетами, топорами и крестьянскими вилами. Сама Жанна в бою больше полагалась на знамя, чем на меч (девчонка, что с неё возьмёшь?), поэтому держала оружие в левой руке. Не получила ни одного серьёзного ранения, хотя всегда находилась в гуще сражения. Архангелы присматривали за подопечной – так, во всяком случае, объясняла везение народная молва. Излишне говорить, что Реймс был взят почти без сопротивления. Информационная война, которую умело вели французы, начала давить на английскую психику. За плечами Жанны перепуганным англичанам мерещились пики небесных воителей, а один совершенно обалдевший английский солдафон позже написал в мемуарах, что лично видел святого Михаила, сражавшегося на стороне французов.
    Карл был коронован в Реймсе, как полагается, при стечении всего честного народа с гудением в трубы и размахиванием флагами. Жанна исполняла одну из ведущих ролей церемонии, поддерживая боевой стяг над умственно неполноценной головой дофина. Дальше, как водится, всеобщее ликование и дискотека.
    1430 год прошёл как сон пустой. Жанна без дела слонялась по дворцу Карла и уговаривала его продолжить освобождение французских земель. Карлу было и так хорошо, потому уговоры вести войну до победного конца он воспринимал как комариный писк под ухом. К тому же популярность Жанны в народе была несоизмерима с королевской, и этот факт Карлу особо не доставлял. Чтобы отвязаться от занудной девы, Карл отправил её отбивать Париж с небольшим, плохо укомплектованным войском. По дороге Жанна получила известие, что герцог Бургундский – тролль, урод, предатель и смутьян – осадил город Компьен. Жители умоляли Жанну о помощи. Она, не раздумывая, бросилась в Компьен, где и попала в засаду: мост надо рвом подняли в тот момент, когда Жанна и небольшая группа её приближённых оказалась на одном берегу, а разношёрстная армия – на другом. Жанну взяли в плен бургундцы, а затем продали её англичанам.
    Англичане затеяли судебный процесс в городе Руане. Чтобы придать ему видимость правосудия, в качестве обвинителя привлекли подкупленного французского епископа с символичной фамилией Кошон[45]. Жанну обвинили в ереси, ношении мужской одежды, сношении с нечистой силой и даже в том, что она хотела покончить с собой (пытаясь бежать из плена, Жанна выпрыгнула в ров из высокого окна сторожевой башни, где её содержали). Карл, наслаждавшийся балами в Реймсе, не сделал ни одной попытки ей помочь – даже выкуп не предложил. Год тянулось судилище, после чего Жанну признали ведьмой и приговорили к популярной в то время казни: сожжению на костре. 30 мая 1432 года она была сожжена в Руане при повышенных мерах предосторожности: жителям близлежащих домов даже запретили открывать ставни. В момент гибели ей было двадцать лет.
    Таковы лулзы. А теперь ошеломляющий пруфлинк: на картине, похищенной из квартиры убитой генеральши, изображена Орлеанская дева собственной персоной! Причём изображена человеком, который хорошо её знал и очень любил. Личность художника по имени Мартин по сей день остается загадкой; говоря о нём, геста без конца употребляла слово «по-видимому». По-видимому, происходил он из зажиточной фламандской семьи. Во Францию, по-видимому, попал после обучения искусству рисования в школе Рогира Фламандского. Как и когда встретился с Жанной – вообще непонятно, по-видимому, в Шиноне, где подрабатывал изображением придворных красавиц. По-видимому, состоял в её войске, потому что сохранились его наброски, изображавшие битву при Орлеане и коронацию в Реймсе. Был вместе с Жанной, когда она попала в плен, однако состоятельные предки тряхнули мошной и выкупили Мартина у бургундцев. Все свои картины после 1432 года Мартин метил странным знаком: лилией, перечеркнутой крестом. Догадаться, что это означает, несложно. Лилия – символ Франции и королевской власти, крест – символ ecclesia millitans[46]. Пруфлинк очевиден: судьбу страны перечеркнуло церковное судилище, которое вынесло приговор Орлеанской деве.
    Судьба Мартина после казни Жанны неизвестна. Возможно, бывший армейский художник сгинул в дебрях средневековой междоусобицы, возможно, примкнул к «лесным братьям», грабившим проезжих купцов, а возможно, вернулся домой, во Фландрию. Достоверно известно одно: последняя дошедшая до нас картина, помеченная лилией с крестом, написана в 1461 году и висит сейчас на стене кабинета Дедала. Такие дела.
    Так, пребывая в размышлениях, Пилигрим незаметно добрался до дома Дедала. Двор, пропечённый жарким летним солнцем, оказался пуст. Поэтому Пилигрим, не теряя времени на поцелуи и объятия со старыми мышеловами, взлетел на четвёртый этаж и поднял руку к звонку. Стоп! Почему дверь открыта?
    Щель была небольшой, но достаточно заметной. Пилигрим взялся за ручку и бесшумно скользнул в полутёмную прихожую. Тихо. Только витает какой-то знакомый запах то ли валерьянки, то ли корвалола.
    Ступая на цыпочках и чувствуя, как дико колотится сердце, Пилигрим добрался до распахнутой двери кабинета. Заглянул в неё и едва удержался от облегченного матерного ругательства. Нашли, блин, время!
    Дедал с гестой слились в поцелуе посреди комнаты, совсем как мужик с бабой во вчерашнем кино. Пилигрим сплюнул и пошёл обратно, на лестничную площадку. Захлопнул дверь, совершенно не беспокоясь, что его услышат, и нажал на звонок. Как подсказывал опыт, люди, находящиеся во власти кроличьего инстинкта, теряют не только разум, но и слух.
    Опыт не обманул: ждать пришлось долго. Куранты запарились сообщать московское время, пока Дедал наконец не распахнул дверь.
    – О, Димка! – сказал он, искусно притворяясь обрадованным. – Почему так долго? Мы с Леной давно ждём.
    Пилигрим протиснулся мимо деда в прихожую, не удостоив ответом. Чего он искренне не переносил в людях – это притворство. Сбросил кроссовки, вошёл в кабинет и хмуро произнёс:
    – Здрасьти.
    – Добрый день, – отозвалась геста с вполне понятной печалью, что на литературном русском означало: «Принесло его, блин!»
    Пилигрим окинул комнату быстрым взглядом. Мизансцена такая: геста сидит за письменным столом, перед ней разложена шахматная доска с расставленными фигурами. Очевидно, предполагается, что, дожидаясь прибытия Пилигрима, Дедал с гостьей сосредоточенно разбирали знаменитую защиту Филидора. Также на столе стоят две чашки из парадного чайного сервиза. Пилигрим только глянул в них одним глазом и сморщился: внутренность сияет нетронутой фарфоровой белизной. Хоть бы для вида заварки плеснули.
    – Почему валерьянкой воняет? – спросил Пилигрим, оборачиваясь к деду.
    – Дима! – укорил Дедал, будто Пилигрим произнес нечто нецензурное. – Леночке нужно было успокоиться. У неё на работе произошло несчастье, начальница погибла.
    Пилигрим взглянул на заплаканное лицо гесты с оттенком суеверного ужаса. Это не баба, это какой-то перманентный ходячий кошмар. А Дедал, судя по всему, выступил сегодня в роли утешителя. Беспроигрышный ход, женщины обожают поплакать в надёжное мужское плечо. Хотя, может, дед применил другую военную хитрость и геста со вчерашнего дня его квартиру не покидала? Нет, судя по разводам туши вокруг глаз, так далеко дело не зашло. Красилась она явно дома – вчера у гесты не было даже термальной воды (загадочный мем, нужно выяснить, что это такое).
    Пилигрим подошёл к дивану, сунул руки в карманы и уставился на картину. Оказывается, смотреть художественные произведения, зная ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ (то есть пруфлинк), гораздо занятнее. Понятно, кто этот очаровательный юноша со знаменем в правой руке и мечом в левой. Жанну не портила даже уродливая средневековая стрижка «под горшок». Светлые волосы сияли, словно над ними поднималась тень небесного нимба.
    Олдовый солдафон с хмурым взглядом, осаживающий коня рядом с ней, наверняка оруженосец Жанны по имени Жак д’Олон. Старый кадровый военный, один из самых преданных Жанне людей. Руки у мужика явно росли не из ягодиц, возможно, этим и объяснялся тот факт, что Жанна не получила в битвах ни одного серьезного ранения. Был взят в плен одновременно с Орлеанской девой и выкуплен родственниками, как и художник Мартин. Обращался к королю с бесконечными просьбами выкупить Жанну, пока ему не велели покинуть двор. На склоне лет написал мемуары, где назвал Карла ничтожеством, а Жанну – мученицей. После чего был обнаружен плавающим в Сене с распоротым животом. Заказали, ясен перец.
    – Интересная сценка, правда?
    Пилигрим оглянулся. Чисто умытая геста смотрела на картину из-за его плеча с заученным восторгом школьницы.
    – Есть в ней нечто мистическое.
    Пилигрим примерился к дамочке задумчивым взглядом. Существует такая категория людей – мозгогребы, и похоже, геста из общей с ними палаты. От обычных людей мозгогрёбы отличаются тем, что способны узреть нечто мистическое во внезапно включенной лампочке. Напороться на них можно где угодно: в метро, в очереди супермаркета, в приёмной стоматолога, в офисных помещениях, на скамейке сквера. Специальность и образование роли не играют: мозгогрёбом может оказаться как дворовая бабушка, так и работник музея. Узнать их очень просто: мозгогрёбы вступают в разговор с посторонними людьми, не дожидаясь приглашения. Поводом может послужить что угодно, от числа 13 на футболке до книжки Дэна Брауна, зажатой под мышкой. Чтобы общаться с этим подвидом человекообразных, следует использовать специальный толковый словарь. Он не велик, но мозгогрёбы его любят. Ну, например:
    1. Рерих – не только художник. Рерих жил неспроста.
    2. Существование биополя и ауры доказано наукой.
    3. На всё влияют Торсионные взаимодействия. Нам не дано знать, что это такое.
    4. Древние врачи умели всё. Они знали даже секрет бессмертия, но унесли его с собой в могилу.
    5. Жизнь после смерти реально существует. Там тоннель.
    6. Мы произошли из Атлантиды.
    7. Врачи помочь не могут. Есть люди, которые могут. Они не врачи.
    8. Эгрегор. Просто эгрегор. Эгрегор, эгрегор, эгрегор!
    Пилигрим собрался было воспользоваться последним постулатом и посмотреть, как выкрутится геста. Однако Дедал предостерегающе сверкнул глазами, и идея оказалась зафейленной. Вместо доставляющих лулзов на прикольном мозгогрёбском наречии пришлось спросить высушенным тоном школьника на экскурсии:
    – И где же тут мистика? Что-то никак не разгляжу.
    Геста кивнула на шахматную доску, разложенную на столе.
    – Мы с твоим дедом пытались разобраться в партии. Ты же понял, что на картине зашифрована шахматная задачка? Есть два рыцаря, то есть два коня, пешки, король и королева, две ладьи, два слона…
    – Стоп! – перебил Пилигрим. Блин, ведь мелькала у него такая идея, взять бы и додумать до конца! – Вижу белого слона, – он кивнул на ушастого монстра, видневшегося в отдалении, – а где второй, чёрный?
    Геста посмотрела на него с выражением интеллектуального превосходства, которое Пилигрим ненавидел.
    – Ты же умный! Догадайся!
    Пилигрим нахмурился и ощупал картину рентгеновским взглядом. Выбор невелик: шут или епископ? Чёрт, точно! Англичане обозначают шахматную фигуру словом bishop, то есть «слон». Но оно имеет ещё одно значение: епископ. Выходит, это он и есть, Пьер Кошон, слон, играющий на стороне чёрных.
    – А почему его тень проткнули колом? – спросил Пилигрим.
    Геста кивнула, одобряя сообразительность. Дедал стоял позади внука, лучась скромной гордостью.
    – Знаешь английский язык? Ну конечно, в такой семье и не знать…
    Она бросила на Дедала восторженный взгляд. Дед потупился. Один из чудаков, живших в его доме, обучал Пилигрима аглицкому буквально с пелёнок. Старикан после войны долго работал в ливерпульском госпитале, специализируясь на излечении предстательной железы, поэтому знание иностранного языка носило ярко выраженный профессиональный уклон. Пилигрим, к примеру, мог, не затрудняясь, принять участие в рассуждениях об особенностях застойного простатита и как его следствия – недержания мочи.
    – Существует фламандское поверье, что если тень колдуна проткнуть осиновым колом, он лишится своей силы, – продолжала геста, вдоволь налюбовавшись на Дедала. – Понимаешь, в чём тут смысл?
    Пилигрим молча кивнул: не дурак. Армейский художник Мартин изобразил священнослужителя, назвавшего Жанну ведьмой, колдуньей. Кажется, такой приём называется в искусстве «зеркальным ходом». А в повседневной жизни – «сам дурак».
    – А это что за фигура? – спросил он, указывая подбородком на шута.
    Длинный зелёный глаз, отражавшийся в зеркале, заговорщически подмигнул Пилигриму.
    Геста развела руками.
    – Можно только догадываться! Может, сам художник…
    – Ясно, что это сам Мартин, – перебил Пилигрим нетерпеливо. Всё-таки женщины бывают ужасно занудными. – Я спрашиваю, какую белую шахматную фигуру он тут изображает?
    Лицо гесты стало изумленным. Она переглянулась с Дедалом.
    – Мне это в голову как-то не приходило.
    – Что значит «не приходило»? – Пилигрим начал раздражаться. – Вы же видите: тут нет ни одного лишнего человека. Ни одного зрителя. Ни одного зеваки. У каждого персонажа своя роль. Какую исполняет шут?
    Геста окончательно впала в кому. Стояла, хлопала ресницами и рассматривала картину так, словно никогда раньше её не видела. Отнимите у человека знания, вбитые ему в голову учителями, и вы поймёте, может ли он самостоятельно мыслить. Сейчас, когда надёжная платформа, состоящая из систематического образования и чтения книжек, была выбита у гесты из-под ног, Пилигрим оценил бы её умственные способности как «нижесредние».
    Дедал отодвинул внука и наклонился над диваном.
    – Слушай, Лена, а парень-то прав. Шут должен быть игровой фигурой, только какой? Ты что-нибудь знаешь о старинных шахматах?
    Геста быстро затрясла головой. Дедал закусил нижнюю губу и сощурился, изучая картину.
    Пилигрим отошёл к столу и тайком сунул за щёку конфету из коробки. Шоколад он любил, как девчонка, поэтому стеснялся этой слабости.
    – Зачем звал? – спросил он деда, когда конфета была благополучно проглочена.
    – Ах, да! – Дедал оторвался от картины, взял гесту за руку и усадил за стол. – Расскажи-ка Лене о той сцене с часами. Я начинаю думать, что ты был прав. Что-то здесь не так.
    Рассказ занял минут пятнадцать. Можно было уложиться и в пять, однако Пилигрим вошёл во вкус и принялся изображать действующих лиц. Сначала Дедал с гестой слушали молча, потом начали фыркать от сдержанного смеха. А когда Пилигрим дошел до описания реставратора Артёма, чьи отпечатки понадобились неизвестному мужику, геста внезапно побледнела и всхлипнула.
    – Ох, нет! – вырвалось у Пилигрима.
    Еще немного – и Дедалу придётся навечно облачиться в траур. Качественная тушь, как со скромной гордостью признаются ведущие производители косметики, не отстирывается. Однако геста справилась с эмоциями и рыдать не стала. Проглотила валерьянку, заботливо поднесённую Дедалом, и выдавила:
    – Артём – мой бывший муж.
    – Что?!
    Это слово дед и внук произнесли одновременно. После чего Пилигрим переглянулся с дедом и увидел в его глазах отражение собственных мыслей.
    – Лена, с сегодняшнего дня ты живёшь у меня, – твердо заявил Дедал.
    – Ты же не думаешь, что Артём…
    – Я пока ничего не думаю! Когда разберусь в своих мыслях, скажу, что мы делаем дальше.
    Пилигрим вздохнул и понурился. «Мы делаем…» Вот и пропала его любимая комната. То есть комната, конечно, останется, только ночевать там ближайшее время ему не светит. Блин, понесло же его в этот проклятый «Огурец»! Сидели бы сейчас с Дедалом уютненько вдвоём, беседовали о жизни или играли в шахматы.
    – Я его вчера видел, – сказал Пилигрим, просто чтобы не поддаваться негативным мыслям. – Этого, вашего, бывшего… В ночном клубешнике с какой-то бабой.
    – Артёма? – не поверила геста. – В ночном клубе? – Она явно хотела добавить таким же изумлённым тоном «с бабой», но вовремя спохватилась. Сделала равнодушное лицо и спросила с фальшивым пренебрежением: – Ну, и как она? Хорошенькая?
    Пилигрим пожал плечами.
    – Может, была хорошенькая лет пятьдесят назад. Худая ужасно. Волосы такие… – Он изобразил растопыренной пятерней пряди до плеч. – Маечка на ней была смешная, вся в рыбьей чешуе. В смысле, расшитая блёстками, – объяснил он, увидев непонимающие глаза Дедала.
    – Что?! – вскрикнула геста и зарыдала.
    «Еще немного – и мы все попадём в психушку, – подумал Пилигрим, наблюдая, как геста глотает валерьянку, а Дедал что-то шепчет ей на ушко, вытирая глазки платком. – Неужели деду ещё не опротивело такое количество осадков? Месячная норма за два дня знакомства!»
    – Ты просто не в курсе, Дима, – сказал Дедал, поймав взгляд внука. – Это и есть начальница Леночки. То есть была начальница. Её убили сегодня рано утром, когда она возвращалась домой. – Дедал наклонился к уху внука.
    Пилигрим затаил дыхание.
    – Забили камнем по голове.
    – Ух ты! – не сдержался восхищённый Пилигрим. Тут же опомнился и с ужасом округлил глаза: – Кошмар какой!
    – Леонардовна давно на него запала, – начала геста, но продолжить не смогла из-за обильных осадков и уткнулась в платок Дедала.
    Пилигрим отправился на кухню, включил чайник и разлил по чашкам крепкую заварку. Когда геста вдоволь навсхлипывалась, появилась возможность разложить сведения по полочкам.
    Бывший муж ушёл из жизни гесты два года назад. Настоящую причину развода геста называть не стала, отбрехалась несходством характеров. Своей квартиры у реставратора в столице не было (надо же, а Пилигрим-то на первой встрече не распознал гостя столицы!). Однако ни одной попытки разменять большую генеральскую квартиру на Кутузовском проспекте он не предпринял, хотя имел законное право.
    – Артём – человек порядочный, – сказала геста.
    Пилигрим мысленно согласился. В наше время, когда квартирный вопрос людей не просто испортил, а изуродовал, найти приличную особь любого пола практически не представляется возможным.
    Пошли дальше. Полгода назад реставратор попал в паутину банковского кредита и переехал из съемной квартиры. Зарабатывает он вполне достаточно, чтобы оплачивать ипотеку со всеми причитающимися процентами. Насчёт личной жизни бывшего мужа геста не в курсе, знает только, что Леонардовна давно проявляла к нему интерес, но Артём не вёлся. До вчерашнего вечера.
    Теперь самое интересное. Утром геста явилась на работу и застала там дым коромыслом. Офис оккупировали менты со специально обученными собаками, всех постоянных работников по очереди таскали на допросы. Подставив ухо под ротик бывшей помощницы Мадам (так называли Леонардовну сослуживцы), геста узнала приводящие в ужас подробности. Первое: Леонардовну убили рано утром возле двери её собственной квартиры. Сняли все украшения, унесли сумочку с кредитными карточками. Судя по блестящему топу и такому же сверкающему пиджачку, покойная проводила вечер в одном из разухабистых заведений Москвы. С кем – неясно. То есть до этого момента было неясно. Главный мотив, который пока выдвигает следствие, – ограбление. Всё.
    – Что же получается? – растерянно вопросила геста, закончив драматическое повествование. – Артём был последний, кто её… видел?
    Пилигрим крепко сжал губы. Первая заповедь пацана: не болтай лишнего. Особенно в присутствии неуравновешенных баб.
    – Дедал, ты так и не рассказал, как к тебе попала картина? – спросил он, как бы не расслышав последний вопрос.
    – Я рассказал, когда ты ушел. В общем-то, история водевильная. Два года назад я лечил от импотенции одного криминального авторитета. Процесс прошел удачно, вследствие чего я и получил в подарок эту Троянскую лошадку. – Дедал кивнул на стену с картиной.
    Пилигрим скривил губы.
    – Ну и лулзы, блин. Какой из криминального авторитета свидетель? Он же на пруфлинк не подобьётся!
    – Не подобьётся, – подтвердил Дедал. – Закуклился авторитет полгода назад в сауне с помощью коктейля «шлюха+водяра+виагра». Такие дела. – Тут же спохватился и повернулся к гесте: – Прости, Леночка. Совсем отвык от женского общества.
    У Пилигрима даже дух перехватило. Нет, он и сам умел приврать и иногда делал это с удовольствием, но чтобы так непринуждённо! Однако геста приняла наглое враньё благосклонно, шмыгнула носом и спросила вполне нормальным тоном, в котором чувствовался неподдельный интерес:
    – Дима, а почему ты называешь Глеба Дедалом?
    Пилигрим насупился. Он не любил публиковать при посторонних умилительные воспоминания детства. В младенчестве Дедал ознакомил внука с мифами Древней Греции в изложении Шваба. Малолетний Пилигрим книжку полюбил и искренне считал, что древний инноватор Дедал приходился Икару дедом, отсюда и прозвище.
    – Дима, тебе задали вопрос!
    Голос Дедала громыхнул железом совсем как у мамы. Пилигрим открыл рот, готовясь вяло отбрехаться, но тут, к счастью, затрезвонил мобильник в заднем кармане новых турецких джинсов. Пилигрим выхватил телефон из тугого неразношенного кармана и уставился на номер, который ни о чём ему не говорил.
    – Прошу прощения, – сказал он, скроив озабоченную мину. – Это конфиденциальный разговор. – И выскочил на кухню.
    Вообще-то, неизвестный абонент интереса не вызвал, наверняка кто-то ошибся номером. Пилигрим нажал на светящуюся зелёную трубку и произнес обычное телефонное приветствие:
    – Внимательно слушаю.
    Раздался негромкий женский смех. Пилигрим удивленно поднял брови. Ничего подобного он услышать не ожидал.
    – А ты забавный, – дружелюбно сказал голос, при звуках которого у Пилигрима встали дыбом волосы на макушке. От восторга. – Ничего, что звоню без спросу?
    Пилигрим ответил не сразу. Глубоко вздохнул и спросил:
    – Яна?
    – Она самая. Привет, именинник.
    – Здоро́во, – ответил Пилигрим, чувствуя, как губы расползаются в идиотической счастливой ухмылке. – А как ты номерок пробила?
    – Интригами, мой мальчик, интригами. Что ещё остается слабой женщине?
    – Куда ты вчера пропала? – спросил Пилигрим. И тут же спохватился: – Прости, это не моё дело.
    – Никаких тайн, – спокойно отреагировала Яна. – Хочешь, встретимся? Расскажу всё как на исповеди!
    Пилигрим перехватил трубку левой рукой и вытер вспотевшую правую ладонь о колено.
    – Очень хочу.
    – Тогда быстренько кати к памятнику Пушкину. Знаешь место?
    – Буду через полчаса, – пообещал Пилигрим. Хотел уточнить, успеет ли дама добраться до назначенного пункта хотя бы в течение полутора часов, но Яна дала отбой. Не прощаясь.
    Пилигрим сунул трубку в карман и минуту постоял у окна, глядя во двор бессмысленным телячьим взглядом. В душе распевали канарейки с соловьями, и трели, прежде казавшиеся Пилигриму верхом глупости, в данный момент доставляли. У него свидание. Блин, до чего иногда жить хорошо!
    Пилигрим пошёл в ванную, хорошенько умылся, почистил зубы и пригладил влажной пятерней вечно торчащие вихры. Осмотрел себя в зеркало, улыбнулся сначала многозначительно, потом приветливо, дружелюбно, весело, с оттенком загадочной грусти… Ничего, нормальная морда. По крайней мере, не прыщавая.
    Из ванной комнаты Пилигрим метнулся в спальню. Открыл гардероб и принялся выбрасывать на аккуратно застеленную кровать вещи с полок. Искомая трикотажная маечка со скромным фирменным символом по закону подлости нашлась последней. Пилигрим быстро переоделся, оценил отражение в большой зеркальной створке и сморщился. Дедал при всей внешней подтянутости мужчина КОРПУЛЕНТНЫЙ, и вот результат – майка провисает в области живота. Ничего, дело поправимое.
    Пилигрим вернулся назад и закопошился в гардеробе, как фокстерьер в лисьей норе.
    – Что тут происходит?
    Пилигрим даже голову на голос не повернул.
    – Дед, где твой серый блейзер? Ну, тот, который ты из Шотландии приволок?
    Дедал отодвинул Пилигрима от гардероба, тяжёлым вздохом оценил его перевёрнутое нутро и снял с плечиков скромную серую вещицу.
    – Держи. Деньги есть?
    – Ага, – ответил Пилигрим, влезая в рукава. Блейзер удачно скрыл провал в области живота. – Дед, дай какую-нибудь туалетную воду, только не очень древнюю.
    Дедал достал из туалетного столика новую упаковку туалетной воды с непонятными заковыристыми письменами.
    – Сейчас очень в моде японские парфюмеры…
    – Брызгай быстро! – перебил Пилигрим и зажмурился. В голове стучало: полчаса на всё про всё, Яна ждать не станет.
    Японский аромат не походил на запах цветущей сакуры, чего втайне опасался Пилигрим. Ничего запашок, лёгкий, ненавязчивый. Хотя, может, сакура именно так и пахнет, откуда Пилигриму знать? Он её не нюхал.
    – Ну как? – спросил он у деда, поворачиваясь во все стороны.
    Дедал одобрительно оттопырил нижнюю губу и показал большой палец. Пилигрим молнией метнулся в коридор и запрыгал на одной ноге, натягивая кроссовки с помощью указательного пальца. Дедал быстро сунул ему в карман пару шелестящих бумажек.
    – Бери, дурак! – шепнул он сердито, уловив протестующее движение внука. – Красивые девушки удовольствие не дешёвое!
    От удивления Пилигрим перестал прыгать и замер на правой ноге, как цапля.
    – Откуда ты знаешь, что она красивая?
    – Подумаешь, бином Ньютона, – буркнул Дедал. – Стал бы ты иначе суетиться. Ладно, беги, а то опоздаешь. – Открыл дверь и вытолкнул обалдевшего внука на лестницу.

Глава девятая

    С цветами или без?
    Вопрос, мучивший Пилигрима по дороге, был отнюдь не риторическим. Рассмотрим доводы «за»:

    1. На первое свидание без цветов являются тупые жлобы и скупердяи.
    2. Женщины любят, когда им дарят цветы.
    3. Мужчина с букетом в руках фигура, конечно, комичная, но только не в женских глазах. Ботаника они называют интеллигентом.
    4. Такая девушка, как Яна, должна ходить по розовым лепесткам. Всю жизнь.

    Теперь довод «против». Один, но весомый:

    1. Глупо и неудобно болтаться по городу с шелестящим веником в руках.

    Пилигрим прошёлся по подземному переходу, отыскивая цветочный ларёк. Неприметная стекляшка нашлась в конце длинного тоннеля со множеством рукавов налево и направо.
    «Посоветуюсь с продавщицей», – решил Пилигрим и вошёл в помещение размером два на полтора, для чего ему пришлось слегка согнуться, как хорошо воспитанному японцу. Сомнения терзали, время поджимало. Однако при первом же взгляде на продавщицу Пилигрим понял: идея зафейлена.
    Девица лет двадцати с длинными черными волосами, словно выглаженными утюгом, в майке с глубоким декольте, откуда вызывающе торчали края блестящего чешуйчатого бюстгальтера, тараторила в трубку:
    – Короче, я ему говорю, отвали, мудак, ты мне на буй не нужен. А он мне сегодня эсэмэску кидает: «У меня на тебя стоит, кукла». Представляешь, идиот? А я ему отвечаю…
    Пилигрим подошёл к девушке и помахал ладонью перед её глазами, изобразив на лице вопрос.
    – Ценники на тумбах, – торопливо бросила девица. Подтянула опустившийся край бюста и продолжила тарахтеть: – В общем, я ему пишу…
    Пилигрим взглянул на часы и без церемоний вырвал трубку из цепких пальцев с облупленным лаком на ногтях.
    – Ты чё, совсем обуел?! – взвизгнула девица.
    Пилигрим продемонстрировал ей мобильник, зажатый в ладони.
    – Найдёшь мне голубую розу – получишь его обратно. Дошло? И быстро, а то я опаздываю.
    – Голубую? – переспросила девица. Окинула Пилигрима задумчивым взглядом и сложила губы куриной гузкой. – А по виду не скажешь. И не разберёшь уже, кто есть ху. Вон голубые розы. – Она кивнула на большую вазу с торчавшими из неё крепкими бутонами, словно вылепленными из воска. – Бери, какая нравится.
    Пилигрим осторожно потянул длинный стебель и ойкнул. Острый шип уколол палец до крови.
    – Знаешь, а я слышал, что бывают розы без шипов, – сказал он, посасывая ранку.
    – А я слышала, что бывают мальчики, которые трахаются с девочками, – отбрила девица. – Плати и верни мобилу, иначе мента позову.
    Пилигрим осмотрел голубой бутон и решительно велел:
    – Срезай колючки. Давай-давай, шевели ручонками!
    В общем, через десять минут нервотрёпки Пилигрим вышел из стекляшки с обезвреженным цветочным стеблем в руках и направился к лестнице. Шёл, небрежно помахивая цветочком, словно только что сорвал его с ближайшего кустика просто так, под настроение. Поднялся и замер на последней ступеньке, обшаривая взглядом пятачок у памятника великому поэту. Сердце тревожно ёкнуло и остановилось: вот она!
    Яна стояла чуть в стороне от толпы нетерпеливых влюбленных и спокойно осматривала окрестности. Безмятежное – вот как охарактеризовал бы Пилигрим её лицо. Голубые глаза остановились на нём с выражением благожелательного интереса и засияли, словно он не опоздал на пятнадцать минут, как последняя скотина.
    Яна вскинула руку. Пилигрим ответил похожим жестом и пошёл к ней, не чувствуя ног от счастья.
    – Прости, я опоздал.
    – Прости, я тоже. Это мне?
    Пилигрим вспомнил про голубой бутон и неловко протянул его Яне.
    – Я подумал, пойдёт под цвет глаз.
    Она взяла цветок и, не глядя, поднесла его к лицу. Голубые глаза неторопливо изучали Пилигрима с головы до ног.
    – А ты милый мальчик.
    Пилигрим увидел, как шевелятся её губы, и почувствовал, что во рту стало сухо.
    – Ну что, пойдём отсюда? Дурацкое место для встреч, просто я оказалась неподалёку. Кстати, почему ты так быстро добрался?
    – У меня дед рядом живет.
    – Де-е-ед? – протянула Яна. – Так ты проведывал деда, а я тебя оторвала? Хочешь, вернемся к нему, выпьем чаю, поговорим о политике, почитаем газетки? В общем, развлечём старичка. Он очень старый?
    – Очень. – Пилигрим сдал Дедала мгновенно, не раздумывая. Ибо случались прецеденты, когда девицы, которых Пилигрим приводил к деду на чай, начинали к нему клеиться. Дедал, конечно, не виноват, что он такой, но Пилигриму-то от этого не легче. – Дед очень старый и очень больной, просто на ходу разваливается. И потом, у него сейчас женщина.
    Глаза Яны изумлённо расширились. Пилигрим быстро поправился:
    – То есть сиделка. Она его кормит. – Поколебался – добавлять, не добавлять – и не удержался: – Манной кашей.
    – Ну, если ты считаешь, что наша помощь не нужна… – Яна оглянулась. – Прогуляемся по скверику?
    Пилигрим кивнул и почувствовал, как её рука легла на сгиб его локтя. Ходить под ручку с девчонками Пилигрим не стал бы даже по приговору суда, а сейчас и опомниться не успел, как согнул локоть. Шёл, стараясь попадать нога в ногу спутнице, смотрел на туфельки, сплетённые из кремовых кружев, и думал, что именно так должна была выглядеть обувка, которую растеряха Золушка посеяла где-то по дороге домой.
    Сегодня Яна была одета в простую облегающую маечку и разлетающуюся светлую юбку с широким поясом. Пилигриму очень хотелось взяться четырьмя пальцами за её талию – сойдутся или нет? На взгляд выходило, что сойдутся. Длинные медно-каштановые волосы свободно падали на плечи, вечернее солнце золотило их, как волосы Жанны на картине.
    – Как самочувствие после вчерашнего? – осведомилась Яна.
    – Нормально. А почему ты спрашиваешь?
    – Просто эти дурочки подсыпали тебе в чашку лошадиную дозу слабительного, – объяснила Яна. – Ты же не пил чай после того, как вернулся обратно?
    Пилигрим остановился и чуть не выпустил лёгкую руку, лежавшую на сгибе локтя. Опомнился и быстро прижал её к боку.
    – Ты про Олюсю?
    – Скорее про Лушу, – поправила Яна. – Хотя Олюся, думаю, была в теме.
    – И зачем это ей понадобилось? Шутка юмора?
    – Луше не понравилось, как ты на меня смотришь, – безмятежно объяснила Яна. – Ты в курсе, что мужики решили подарить тебе девочку? Луша согласилась тебя осчастливить, а ты почему-то не обрадовался.
    Пилигрим чуть было не ляпнул запретное слово, но вовремя прикусил язык. Яна заглянула ему в лицо и засмеялась.
    – Дима, а ты покраснел.
    Пилигрим вырвал локоть и пошёл вперёд быстрым шагом. Щёки и уши пылали как обожжённые. Сзади послышался лёгкий цокот каблучков, и рука Яны перехватила его запястье.
    – Ну, прости, прости. Больше не буду.
    Пилигрим остановился, глядя в сторону. Он всё ещё был красен как рак.
    – Поэтому я и удивилась, когда увидела тебя в клубе, – тихо сказала Яна. – Ты такой… – Она поискала слово, не нашла и снова засмеялась. – Ладно, неважно. Мир?
    Пилигрим кивнул и осмелился поднять глаза на прекрасное смеющееся лицо.
    – Тогда разреши на тебя опереться. Я сегодня весь день на ногах, а у меня обувь новая. Кажется, ногу натёрла.
    – Может, где-нибудь посидим, кофейку выпьем? – предложил Пилигрим.
    Яна осмотрелась.
    – Центр, тут всё дорого.
    – Плевать. – Пилигрим достал две бумажки по сто долларов, которые ему сунул Дедал, выгреб такую же сумму из кармана джинсов и продемонстрировал Яне: – Мы сегодня богачи.

    Через пятнадцать минут они сидели в шумном большом зале, за столиком для двоих. Голубой бутон наслаждался водой в вазе – Яна попросила официантку позаботиться о цветке. Что до Пилигрима с Яной, то они заказали ядовито-розовое пойло под названием «Клубничный коктейль». Сделав осторожный глоток, Пилигрим почувствовал, как на зубах захрустели мелкие, словно перемолотые, льдинки. Ничего, вкусно.
    – Ты давно с Димитрием? – спросил он, наклонившись над столом.
    Говорить приходилось громко из-за смешанного шума работающего телевизора, гула голосов и приглушенной музыки, нёсшейся из динамика. Как ни странно, шумное многолюдье Пилигрима успокоило. Он пока не был готов… как бы сказать… к более интимной атмосфере.
    – С Димитрием я знакома чуть больше месяца, – ответила Яна так же громко, подчеркнув слово «знакома». – А ты?
    Пилигрим махнул рукой.
    – Они с Серёгой уже год вместе тусуются. Какие-то общие дела.
    – И как он тебе? Только честно!
    – Кто, Серёга? – удивился Пилигрим и тут же проклинил частоту момента. – А, ты про Красавкина. – Он сделал паузу, мысленно переводя фразу, сложившуюся в уме, на литературный русский. – Как бы это сказать… В общем, обычный эсхатологический тип, прикрывающий отсутствие системного образования созданием образа пассионарного варвара.
    Минуту Яна смотрела на Пилигрима, не отрываясь, а потом откинулась на спинку стула и громко расхохоталась. Пилигрим с удовольствием отметил, какие у неё великолепные здоровые зубы. Приятно, когда девушка может рассмеяться вот так, не прикрывая рот рукой. Потом до Пилигрима дошло, что смеются над ним, и он слегка обиделся.
    – В чём дело? – осведомился он чопорно. – Я потребил непонятные слова? Могу перевести.
    Яна оперлась на столик, отмахиваясь от него ладонью и продолжая смеяться.
    – Поняла я, поняла. – Покачала головой и вздохнула, рассматривая Пилигрима. – Слушай, Димка, ты мне нравишься всё больше и больше. А если влюблюсь, что делать будешь?
    – Радоваться буду, – честно ответил Пилигрим, стараясь не обращать внимания на полыхающие уши. – А ты не врёшь?
    – Про кого? Про Красавкина?
    – И про Красавкина. У тебя с ним правда ничего нет?
    – Я похожа на девушку с плохим вкусом? – удивилась Яна. – Красавкин позавчера сделал мне предложение, я ему отказала. Вот и вся любовь.
    – А сколько тебе лет?
    Вопрос вырвался случайно. Пилигрим, вымуштрованный Дедалом, прекрасно знал, что дам о таких вещах не спрашивают. Однако не совладал с любопытством.
    Яна подмигнула:
    – А что? Хочешь сделать мне предложение?
    – Хочу, да не могу. – Пилигрим говорил и сам себя не узнавал. Наверное, потому, что у Яны была удивительная легкая располагающая к откровенности манера общения. – Я пока несовершеннолетний. Может, дождёшься, когда повзрослею?
    Яна наклонилась над столом, протянула руку и погладила его по щеке. Очень легко, едва касаясь. Когда она наклонялась, в вырезе майки виднелся краешек белоснежного кружевного бюстгальтера. Пилигрим то и дело попадал взглядом в заманчивую расщелину и тут же торопливо отводил глаза. Вот уж не думал, что он такой слабак. Когда Анька Некрасова из параллельного класса продемонстрировала ему свое нижнее бельё гораздо более откровенным способом, Пилигрим даже бровью не повёл. А тут пялится и краснеет, хотя прекрасно помнит назидания Дедала: «Никогда не рассматривай женские прелести исподтишка, дамам это противно! Уж если смотришь, смотри твёрдо, не отводи взгляд. Понял?» «Ага», – ответил ничего не понявший Пилигрим. Дедал проклинил момент и махнул рукой: «Потом поймешь».
    – Ты очень славный, – сказала Яна. – Только не принимай меня всерьёз, ладно? Мы просто приятели.
    Пилигрим отвернулся к окну, скрывая разочарование. А чего он хотел? Чтобы такая девушка потратила лучшие годы на ожидание неизвестно чего? Да кто он такой, чтобы его ждать? Шут гороховый, сутками шуршащий в виртуальном мире пыльным потрёпанным балахоном.
    В памяти возник длинный зелёный глаз, подмигивающий из зазеркалья. Ему тоже было несладко, подумал Пилигрим, ощутив чувство странной общности с художником, умершим больше пятисот лет назад. Тот тоже ловил мимолетные взгляды на привале, случайные, ничего не значащую улыбку, брошенное приветливое слово, а потом вспоминал, фантазировал, мечтал, наверное… Но Мартину было легче, потому что он умел рисовать. Если бы Пилигрим обладал таким даром, он бы точно знал, что ему делать.
    – Расскажи что-нибудь, – попросила Яна. – А то когда ты молчишь, мне кажется, что ты на меня обиделся.
    Пилигрим повернулся к ней.
    – Что тебе рассказать?
    Слава богу, голос звучит совершенно естественно. Никакой романтической печали, никаких траурных интонаций – вот уж был бы позор.
    Яна сделала большие глаза.
    – Детектив! Читаешь детективы?
    – Да их и читать не нужно, – не вытерпел Пилигрим. – У меня сейчас не жизнь, а сплошной детектив.
    – Как это? – не поняла Яна.
    И Пилигрим, радуясь, что нашлась интересная общая тема, поведал ей о событиях прошедших двух дней, начавшихся в «Кружке» и окончившихся убийством немолодой худой тетки под ахтунговым ником «Мадам». Яна слушала, наклонившись к Пилигриму так близко, что их волосы соприкасались. Но сейчас, увлёкшись рассказом, он не ощущал их сумасшедшего электрического воздействия. Изображал действующих персонажей в лицах, менял голоса и интонации… скоморошествовал, как говорил батяня.
    Яна реагировала как надо: иногда закрывала ладонями раскрасневшиеся щёки, иногда хохотала, иногда смотрела с благоговейным молчаливым ужасом. В общем, оказалась благодарным зрителем.
    Когда Пилигрим закончил, то с удивлением заметил, что за соседним столиком воцарилась тишина. Сильно пожилая тётка с ярко-синими волосами, торчавшими во все стороны, рассматривала Пилигрима, как медведя в зоопарке. А представительный седой мужик, сидевший с ней, поднялся со стула, подошёл к Пилигриму и положил перед ним свою визитку:
    – Брависсимо, юноша! У вас настоящий талант. Если надумаете поучаствовать в нашем шоу – милости прошу, звоните.
    Пилигрим бросил только один взгляд на визитку, схватил Яну за руку и потащил её к выходу. Визитка осталась лежать на столе.
    – Ты с ума сошёл, – выговаривала ему Яна по дороге. – Такой шанс! Претенденты трупами ложатся, чтобы туда попасть!
    – Ноги моей не будет в этом дурдоме, – отчеканил Пилигрим. – В гробу я видал такие шансы! А претенденты пускай ложатся. Меньше дураков останется.
    Он только представил, что напишет братва в жэжэшке по поводу его участия в этом проекте, и трезво содрогнулся.
    – Слушай, сбавь темп.
    Пилигрим опомнился и остановился. Оказывается, он протащил Яну через два квартала от опоганенного места. Яна освободила руку и сняла правую туфельку. Осмотрела ногу, опираясь на Пилигрима, сморщилась и покачала головой.
    – Больно? – спросил Пилигрим с раскаянием. – Давай пойдём в другую кафешку, где нет извращенцев.
    – Да где их теперь нет? – Яна надела туфельку и сделала несколько неровных прихрамывающих шагов.
    Пилигрим испугался, что сейчас она помашет ему ручкой, но вместо этого Яна предложила:
    – Посидим на бульварчике.
    Они дошли до Гоголевского бульвара. По дороге Пилигрим чувствовал, что рука, опирающаяся на его локоть, становится все тяжелее. Нашёл свободную скамейку, усадил Яну и велел:
    – Жди, я быстро.
    И стрелой полетел в ближайшую аптеку.
    Обратно вернулся с мозольным пластырем и ватными дисками. Когда мама разнашивала новую обувь, она обычно пользовалась этим незаменимым набором.
    – Давай помогу. – Пилигрим опустился перед Яной на одно колено (не без умысла) и взялся за правую туфельку. – Потерпи, сейчас перестанет болеть. – Он осторожно снял туфельку и осмотрел растёртую содранную кожу. Приложил к травмированному месту пару ватных дисков, сверху крест-накрест наклеил два пластыря. – Вот так, – сказал он, полюбовавшись на свое творение. – Не панацея, конечно, но до дома дойдёшь. Может, посидишь пока так, без обуви? Пускай нога отдохнет.
    Яна замерла в неудобной позе с босой ногой на весу. Пилигрим уселся рядом и быстро подставил кроссовку. Кроссовка выглядела огромной, грязной и непрезебентальной, но Яна без колебаний опустила на неё ногу. Нет, ножку, мысленно поправился Пилигрим, такой маленькой она казалась на фоне сорок второго растоптанного.
    Было ещё довольно светло, но вечерний воздух стал прохладным. Яна поёжилась и обхватила себя обеими руками. Пилигрим снял блейзер Дедала и помог ей влезть в длинные рукава. Вытащил длинные шелковые волосы, оказавшиеся под кофтой, и спросил:
    – Не холодно?
    Яна посмотрела на него мерцающими глазами и уронила загадочно, как мама вчера:
    – Повезёт кому-то. – Вздохнула и ответила совсем другим, будничным тоном: – Нет, не холодно. Кстати, у тебя хорошая туалетная вода. – Она принюхалась к воротнику. – Как называется?
    – Сейчас в моде японский парфюм. А как называется – не помню. Потом посмотрю, если хочешь.
    – Димка, ты такой славный.
    Она закрыла глаза и уткнулась лбом в плечо Пилигрима. Он перестал дышать. Яна сидела не шевелясь, вечерние тени обозначили складки, идущие от носа к краешкам губ, и она вдруг стала казаться очень взрослой.
    – Так хорошо, – пробормотала Яна, не открывая глаз. – Сидела бы и сидела. – Она подняла голову, не отрывая её от плеча Пилигрима, и взглянула ему в глаза. – Димка, где мои пятнадцать лет?
    Он не очень хорошо соображал, потому что её губы были всего в нескольких сантиметрах от его губ.
    – Что ты говоришь? – переспросил Пилигрим, просто чтобы снова увидеть, как жемчужно посверкивают её зубы между двумя мягкими алыми лепестками роз.
    – Не смотри на меня так.
    – Как? – спросил Пилигрим, не отрывая взгляда от её губ.
    До него стал доходить смысл назиданий Дедала: твёрдо смотреть на женские прелести нужно только в том случае, если ты действительно не можешь оторвать взгляд. Сейчас он не мог. Вот просто убейте не мог.
    Яна погрозила ему пальцем.
    – Будто поцеловать собира…
    Слово повисло в воздухе, потому что Пилигрим нагнулся и поцеловал её в губы. Не впился в них, как клещ во вчерашней киношке, а просто попробовал на вкус: какие они? Губы оказались теплые и сладкие от коктейля. Он попробовал снова. Яна не отвечала на поцелуй, да этого и не требовалось: никогда в жизни Пилигриму не было так хорошо. Он мог бы просидеть на этой скамейке всю оставшуюся жизнь, подставив кроссовку под маленькую женскую ногу и время от времени наклоняясь, чтобы попробовать на вкус её губы.
    «Не много же тебе надо», – высказался внутренний циник. «Нет, – поправил Пилигрим, – это очень много».
    Он наклонился снова, но Яна уперлась холодной ладошкой в его щёку.
    – Не надо больше, – сказала она печально, без кокетства. И повторила: – Где мои пятнадцать лет?
    – На Большом Каретном, – пробормотал Пилигрим.
    – А где меня сегодня нет?
    – Да все там же. – Пилигрим поймал её руку и неловко поцеловал. – Извини, я больше не буду.
    – Никогда не извиняйся перед девушкой за поцелуй, – назидательно сказала Яна, превращаясь в ОПЫТНУЮ НАСТАВНИЦУ. – Это просто неприлично: сначала поцеловать, а потом извиниться.
    – Ладно, в следующий раз я сначала извинюсь, а потом поцелую.
    Они засмеялись. Странно, но Пилигрим не испытывал ни малейшей неловкости. Было немножко грустно, немного смешно и очень-очень хорошо. Когда они с Анькой Некрасовой целовались в первый раз, Пилигриму было ужасно стыдно: словно при всех на горшке сидел. Может, потому, что Анька без конца норовила продемонстрировать ТЕХНИКУ и лезла в рот языком, а Пилигриму это категорически не нравилось. А может, ему не нравилась Анька, фиг его знает. После третьего поцелуя Пилигрим стал пробираться в школу задворками, чтобы не нарваться на засаду в лице Некрасовой.
    – Можно на неё посмотреть? – спросила Яна.
    Пилигрим вздрогнул. Невероятно, но Яна каким-то чудом просекла его мысли. Говорят, женщины, как кошки, обладают шестым чувством.
    – Зачем она тебе нужна? – спросил Пилигрим. Хотел добавить, что никакая Анька и вообще никакая другая девчонка рядом с Яной даже не стояла. Хорошо, что не добавил.
    – Просто интересно. Никогда не видела картину пятнадцатого века, висящую на стене обычной квартиры.
    «Фу-у-у», – выдохнул Пилигрим. Чуть было не нарвался.
    – Я спрошу у деда, – пообещал он.
    – Правда?
    – Конечно. Завтра же и спрошу.
    Яна оторвалась от его плеча и наклонилась, разыскивая туфельку. Пилигрим быстро перехватил инициативу и снова опустился на одно колено. Перед тем как надеть туфельку, сжал теплыми ладонями холодную ступню.
    – Ты совсем замёрзла.
    – Вообще-то да, – призналась Яна. – Димка, мне пора домой.
    Пилигрим опустил голову, чтобы она не видела его глаз, и осторожно обул босую ногу. Все хорошее кончается очень быстро, к этому надо привыкать.
    – Не больно?
    Яна встала и сделала пару шагов. Повернулась и улыбнулась.
    – Знаешь, нет. Ты просто волшебник.
    Пилигрим взял её за руку и повёл к дороге.
    – Ты куда? – не поняла Яна. – Мне в метро.
    – Будешь ты с больной ногой по вагонам мотаться. Поедешь на такси. – Пилигрим махнул рукой, останавливая первую попавшуюся машину с шашечками. Открыл дверцу, протянул шофёру пятьсот рублей: – Отвезите девушку, куда скажет. Только без происшествий.
    – Бу сделано, – отозвался пожилой водила.
    Пилигрим на всякий-провсякий наклонился и засветил его карточку на приборной доске.
    – Садись, – сказал он Яне и распахнул заднюю дверцу.
    – Ты не дал мне забрать цветок из бара, – пожаловалась она.
    Пилигрим махнул рукой.
    – Забудь, другой купим. – Сделал паузу и бодро произнес: – Ну что, пока?
    Максимум, на что он рассчитывал при прощании – это на дружеский поцелуй в щечку. Но чудеса иногда случаются. Яна приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Поцелуй был таким долгим и нежным, что Пилигрим потерял равновесие и ухватился за распахнутую дверцу машины.
    – Я позвоню, – шепнула Яна.
    Пилигрима окутал прощальный запах её духов, и дверца захлопнулась. Он постоял у края дороги, провожая машину абсолютно невидящим взглядом, и, спотыкаясь, направился к подземному переходу.
    Спускаясь по лестнице, он почему-то постоянно натыкался на разных людей. Пару раз его обматерили, пару раз оттолкнули, пару раз посоветовали протереть шары. На все словесные экзерсисы Пилигрим отвечал словом «пардон» и глупой улыбкой.
    Входя в метрополитен, он так звезданулся лбом о стеклянную дверь, которую забыл открыть, что сердобольная бабушка, шедшая следом, громко вскрикнула:
    – Что же ты, сынок! Смотри, куда идёшь! Так и дверь разбить можно!
    Два милиционера, скучающие у касс, заметно оживились. Перехватив Пилигрима по дороге, они сначала проверили у него документы. Проверка не доставила: прописка была на месте.
    – А ну-ка дыхни, – потребовал первый мент.
    Пилигрим выдохнул воздух. Мент брезгливо принюхался и переглянулся с напарником. Оба одновременно вздохнули, и второй мент, ростом пониже, велел:
    – Давай иди отсюда.
    Первый мент проводил взглядом спотыкающегося высокого парня и двинул гипотезу:
    – Прямо как по небесам топает.
    И сам того не зная, попал в точку.

Глава десятая

    Набирать этот номер очень не хотелось, но выбора не было. Артём превозмог усталость и нежелание разговаривать.
    – Здравствуй, это я, – сухо сказал он, услышав знакомый голос. – Да, это правда. Откуда ты знаешь, кстати? Ах, в новостях передавали… Слушай, нам срочно нужно увидеться без свидетелей. Где я сейчас? – Артём остановился и обвёл взглядом Смоленскую набережную. – Рядом с аукционным домом. К тебе? Ладно, подъеду. Диктуй адрес.
    Через пятнадцать минут Артём держался за холодный металлический поручень в вагоне метро и думал: вот и кончился этот кошмарный день.
    Уложить в голове произошедшее он пока не мог. Только вчера они с Анной… танцевали, потом он заснул, она уехала, а перед дверью собственной квартиры какая-то обкурившаяся-обсадившаяся сволота раскроила ей череп здоровенным булыжником с острым краем. Всезнающая Ниночка шепнула: «Пятнадцать ударов». Господи, как они могли уместиться на такой небольшой голове? И как же надо озвереть, чтобы работать камнем, как молотилкой, не останавливаясь!
    – Сможете приехать на опознание? – спросил Артёма следователь.
    – А разве её ещё не опознали?
    – Соседи. Нужна ещё пара независимых свидетелей.
    – А родственники?
    – Нет у неё родственников, – ответил следователь равнодушно. – Никого нет.
    У Артёма почему-то сжалось сердце.
    Как мало мы знаем о людях, которых видим каждый день. Или почти каждый. Что, к примеру, знал Артём об Анне Леонардовне Нарышкиной, кроме того, что она была немолода, худа, курила через мундштук и умела ставить подчинённых на место одним ледяным взглядом? Ничего! Кое о чём он, конечно, догадывался. Например, что тётка, сделавшая такую карьеру, просто обязана быть одинокой – нет у неё времени возиться с детьми и мужем. Но то, что у Мадам… нет, у Анны, поправился Артём мысленно, не оказалось вообще ни одного близкого человека, он даже представить не мог. Обычно он воображал Мадам Нарышкину в окружении множества светских родичей и иже с ними: потомками эмигрантов первой волны, заселивших Лазурный Берег. А на самом деле Мадам была страшно, нечеловечески одинока. Даже любовника – и того подцепила только накануне гибели. Вот ведь судьба какая.
    Кстати о любовнике. Артём, естественно, рассказал следователю, что провёл вечер и часть ночи в обществе Анны. Поймал знакомый хищный блеск в его глазах и обречённо подумал: «Приехал! Все по новой!»
    Ясное дело, что в покое его теперь не оставят. Даже факт одноразовой встречи, на который напирал Артём, ситуацию не изменит: кто-то должен сесть за убийство. И не такая Артём большая шишка, чтобы с ним церемониться.
    Руководство компании во избежание пересудов наверняка займет позицию активной помощи следствию. Тронуть священную корову в лице генерального директора фирмы менты, конечно, не осмелятся, какие бы дела ни крутила компания под прикрытием респектабельной цивилизованной вывески. Так что перспективы у Артёма невесёлые. Особенно если учесть результат описи вещей, хранящихся в кабинете Анны.
    Под аккомпанемент этих грустных мыслей Артём добрался до нужного дома. Огромный каменный монстр был отгорожен от улицы ажурной металлической решёткой, въезд во двор перекрывал шлагбаум. Сначала Артёму потрепал нервы охранник в будочке («а вы к кому?»), потом толстый красномордый консьерж в подъезде («а вы зачем?»). До лифта Артём добрался совершенно раздавленный сознанием собственного ничтожества. Живут же люди, блин!
    Лёшка распахнул дверь, лучась обаятельной улыбкой.
    – Ну и вид у тебя, старик! Краше в гроб кладут!
    – А ты бы съездил на опознание трупа, – посоветовал Артём. – Я бы на тебя посмотрел.
    Лёшка спохватился и убрал с лица неподходящую улыбку.
    – Ужас, ужас. – Он покачал головой и посторонился. – Входи, что же мы на пороге разговариваем.
    Данч проводил Артёма в большую светлую гостиную. Всё здесь излучало приветливое обаяние, как хозяин квартиры. Паркет на полу светился янтарным блеском, хрустальное окно мерцало, преломляя последние лучи заходящего солнца, кресла раскинули широкие объятия, большой мягкий диван с подушками дружески приглашал: «Может, приляжешь?» Артём с удивлением увидел камин, выступающий из прочной кирпичной стены: настоящий дровяной камин, не газовую имитацию! Сколько же денег нужно потратить для того, чтобы выбить разрешение на такую игрушку, не говоря уж об исполнении: вытяжке, трубах и тому подобных сложностях. Сейчас холодная тёмная пасть была закрыта шёлковым экраном, с изображением «павлиньего глаза». На стенах со вкусом развешаны картины «обещающих» современных художников, и Артём подумал, что Лёшка прав, вкладывая в них деньги. Лет через двадцать они будут стоить целое состояние.
    Данч вернулся в комнату с подносом, на котором стояла бутылка коньяка, тарелочка с нарезанным зелёным лаймом и два бокала.
    – Садись, чего застыл.
    Артём сел в удобное кресло, посмотрел, как ловко Лёшка разливает коньяк.
    – Ну, без тоста, – сказал Данч, протягивая Артёму бокал.
    Артём выпил коньяк залпом, как минералку. Огненная жидкость оглушила и на секунду заперла дыхание. Он шумно выдохнул воздух, сунул в рот тонкий кружок ароматного лайма и закрыл глаза. Мозги мягко поплыли. Нет, платить Лёшке меньше, чем суммой с тремя нулями, в такой обстановке просто невозможно.
    Данч отобрал у него бокал и налил снова.
    – Царствие ей небесное, – сказал он, но Артём замотал головой.
    – Погоди, погоди, не так скоро. Я сегодня ничего не ел, могу окосеть.
    – Так, может, тебя накормить? – всполошился Лёшка, вскакивая с кресла.
    Артём поймал его за руку и тут же выпустил, словно обжёгшись.
    – Сядь.
    Данч послушно опустился на место, не сводя с гостя глаз. Артём механически отметил, что даже дома Лёшка одет в фирменную джинсу и майку с хорошим лейблом. На ногах тапочки с вышитым вручную вензелем «АД». Лёшка в «АДу». Забавно. Артём смотрел на бывшего приятеля, соображая, как лучше сформулировать вопрос. Коньяк начал действовать очень быстро, мысли разленились и разлеглись в тени извилин.
    – Ты хорошо её знал?
    – Кого? Леонардовну? – уточнил Данч и пожал плечами. – Пересекались, естественно. Сам знаешь, в этом мире более-менее крупные хищники всегда пересекаются.
    Это была чистая правда. Мир торговцев раритетами чрезвычайно узок: чтобы составить нужную деловую репутацию и обрасти клиентами, требуются десятилетия. Лёшка никогда не был завязан с аукционным домом «Брайс энд Хугер» напрямую, поэтому мог преспокойно сидеть дома и пить коньяк. Вряд ли его потащат на допрос. То, что они с Мадам часто встречались на торгах, роли не играет. Во всяком случае, в глазах следствия. Ведь не вызвали Лёшку в качестве понятого, как Артёма. Значит, участие Данча в ходе следствия будет минимальным. Если вообще будет.
    – Я сегодня присутствовал при описи вещей в кабинете Анны, – сказал Артём, не спуская с Лёшки глаз. Уловил только любопытство и никакого страха.
    – Ужас, ужас, – повторил Лёшка, но Артём видел, что его одолевают совсем другие мысли. – Слушай, старик… Я знаю, у Анны была хорошая копия каминного экрана работы Ватто. Это её личная вещь, фирма не при делах. Ты не в курсе, можно её купить?
    Артём не ответил, продолжая изучать красивое лицо напротив. Или Лёшка гениальный актер, или ему вправду нечего скрывать. Ну, тогда он спросит напрямую:
    – Ты продал ей кольцо Евдокии Львовны?
    Лёшка задумался, покачивая бокалом с остатками коньяка.
    Кольцо с голубым бриллиантом уютно лежало в сейфе, спрятанном за картиной Вламинка. Самое подходящее место – все грабители в курсе, что сейфы прячут именно там. Разглядывая содержимое железного ящика, Артём сначала тихо поражался (сто тысяч евро наличкой!), потом разозлился (кое-как упакованный в бумагу веер, расписанный пастелью. Явно французская школа семнадцатого века). Ну, а когда на столе оказалась чёрная бархатная коробочка, чуть не упал в обморок. Потому что внутри ослепительно и равнодушно сверкал знакомый голубой камень в оправе из белого золота.
    – Она держала его в сейфе? – Лёшка покачал головой и, не дождавшись ответа, бросил в сторону: – Вот дура, твою мать.
    – Твоя работа? – повторил Артём.
    – Ну, моя. Дальше-то что?
    – Ничего. Позвони следователю и сообщи, что ты продал Анне кольцо. Вот телефон. – Артём начал рыться в кармане, отыскивая нужную бумажку, но так и не успел её вытащить.
    – Никуда звонить я не стану и никому ничего сообщать не буду, – отчеканил Лёшка.
    – Тогда это сделаю я.
    – Валяй, делай. А я скажу, что ты мне мстишь за историю двухлетней давности. Что дальше?
    Артём медленно опустил руку на колено.
    – Ну ты и сволочь!
    – Так уж и сволочь! – не обиделся Данч. – Просто пытаюсь выжить в этом жестоком мире, только и всего. Да не смотри ты волком, Тёма, попытайся меня понять! Я всего лишь посредник на процентах. Человек, который продавал кольцо, высоко сидит и далеко глядит. – Лёшка зыркнул глазами в потолок, намекая на высшие сферы. – Если я его сдам, у меня не то что будущего – настоящего нет. Неужели я сам себе враг?
    – Значит, пускай думают на меня, да? – запальчиво спросил Артём. – Типа, я генеральшу грохнул, цацки унёс, а сейчас начал их потихоньку толкать. Так, да?
    – Допустим. Ну и что? – невозмутимо отозвался Данч. – Насколько я знаю, срок давности преступления уже вышел. Не посадили десять лет назад – значит, не посадят и сейчас.
    Артём наклонился к собеседнику. Его переполняла дикая ярость:
    – А про внезапно открывшиеся обстоятельства ты что-нибудь слышал? Кретин, это кольцо дает возможность реанимировать старое дело! Мало я натерпелся десять лет назад? Всё по новой, да? Ах, прости, теперь к старому делу добавится новое: убийство Мадам! В главной роли Артём Ермолин!
    Лёшка скроил укоризненно-ласковую мину.
    – Тема, ну посмотри в зеркало: какой из тебя убийца, прости господи? Когда убили старушку, ты был в командировке и, насколько я помню, алиби имел несокрушимое. А уж забить даму булыжником по голове ты и вовсе не способен, не такое у тебя воспитание. Ясен перец, что это сделал какой-нибудь местный наркоман в момент острой ломки. Веди себя умненько, придерживай язык, и всё обойдётся. – Лёшка, в свою очередь, наклонился вперёд: – Что ты им сказал про кольцо?
    – Правду, – угрюмо ответил Артём.
    – Какую правду? Это понятие растяжимое.
    Артём с презрением взглянул на собеседника.
    – Про тебя ничего не говорил, не трусь. Сказал, что кольцо принадлежало Евдокии Львовне и пропало после её убийства. Всё.
    – И про то, что я предлагал тебе его купить, не говорил?
    – Нет.
    – Почему?
    – Потому, что ты должен пойти и рассказать всё сам.
    Лёшка откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу.
    – Этот вопрос мы уже обсуждали. Мое дело – сторона, я это кольцо в жизни не видел. Вернее, видел, только на генеральской лапке, – спохватился Данч, вспомнив роль «старого друга дома». – Такие дела, Тёма.
    Артём посмотрел на покачивающуюся ногу, упакованную в тапку с личным вензелем.
    – Ладно, как хочешь, – сказал он равнодушно. – Я тебя предупредил.
    Он встал и неожиданно пошатнулся. Данч поймал его под руку, но Артём вырвал локоть.
    – Слушай, давай я хотя бы такси вызову, – предложил Лёшка. – Ты же на ногах не стоишь!
    Артём побрёл в прихожую. Он и вправду дико устал, но сейчас был более-менее спокоен. Он сделал то, за чем пришёл.
    Лёшка следовал за ним неслышной тенью.
    – Точно сам доберёшься? – спросил он с таким непритворным волнением, что Артём чуть не рассмеялся.
    – Прекрати кудахтать, доберусь. – Он обулся, дождался, когда Лёшка из-за его спины откроет сложный замок, и шагнул на лестничную площадку. Обернулся к бывшему приятелю и сказал: – Кстати, у меня для тебя небольшой сюрприз.
    Артём достал из кармана ветровки диктофон и поднял его, крепко зажав в руке. На всякий случай отодвинулся к соседней двери: Лёшка наверняка попытается отнять небольшой аппарат.
    Однако на лице бывшего однокурсника не дрогнул ни один мускул.
    – И что там? – спросил Данч с благожелательным любопытством.
    – А ты не догадываешься?
    Лёшка пожал плечами и округлил глаза.
    – Ладно. – Артём перемотал пленку немного назад и включил воспроизведение.
    Послышался ровный шум, перемежающийся шорохами, словно разряды электричества в радиоэфире. Артём нахмурился. Этот диктофон он купил по дороге к Данчу и потратил минут пятнадцать, чтобы научиться им пользоваться.
    – Не получается? – участливо осведомился Данч.
    Артём ещё раз перекрутил пленку. Эффект тот же: ровный шум и потрескивания. Он поднял голову. Лёшка беззвучно смеялся, тряся широкими плечами.
    – Ах ты, гад, – растерянно сказал Артём. – У тебя стоит «Антиголос», да? Любая речь стирается автоматически, да?
    – Я даже не понимаю, о чём идёт речь. – Лёшка стрельнул весёлым взглядом в сторону запертой соседней двери. – Может, я всё же вызову такси? Ты на ногах не держишься.
    – Пошёл ты на…
    С этим оптимистичным пожеланием Артём спустился по лестнице и вышел из подъезда. Остановился и несколько раз сильно ударился головой о твёрдую стену дома. Он готов был плакать от отчаяния.
    Идиот! И как он сразу не сообразил, что в квартире профессионала такого уровня обязательно будет стоять антипрослушка! Особенно если учесть, что Лёшка не брезгует никакими грязными делишками! Тупица, кретин, неудачник!
    Артём прошёл мимо будки охранника, не обратив никакого внимания на выразительный жест: тот покрутил пальцем у виска. Ну, псих, и что с того? Психам хорошо, их в тюрьму не сажают.
    Он на негнущихся ногах перешёл узенькую дорожку и уселся возле пёстро раскрашенного детского городка. Вокруг стоял беззаботный весёлый визг, лаяла собака, суетились мамы и бабушки. В общем, обыватели жили привычной будничной жизнью и даже не понимали, сколько в ней счастья. Артём сидел на лавочке, раздавленный свалившимися на него неприятностями, и не знал, что делать дальше.
    Отдышавшись, он встал и пошёл к дороге. Остановил частника, бомбившего на «десятке», сел в машину и задумался: куда? Дома он останется один на один со своими страхами и невесёлыми мыслями, дома он беззащитен и не сможет укрыться за шумом голосов и людской суетой. Домой не хочется. Может, в ресторан?
    – Так куда едем? – спросил водитель, уставший ждать.
    Артём уже собрался спросить, где тут поблизости приличный кабак, как вдруг увидел выезжающий со двора знакомый автомобиль, отмытый до блеска. Шлагбаум поднялся и опустился, охранник отсалютовал водителю почтительным жестом.
    – Давай за этой машиной, – быстро сказал Артём, указывая на Лёшкину тачку.
    Водитель скривился.
    – Я в сыщиков не игра… – увидел стодолларовую банкноту, сунутую под нос, и мгновенно сменил ориентацию. – Понял, шеф, сделаем.
    Серая Лёшкина «Ауди» немного попетляла по дворам и закоулкам, объезжая пробки. Водитель «десятки» держался на две машины позади, чтобы не светиться.
    Они ехали так долго, что Артём по пути задремал. Снов не было – просто болталась перед глазами рваная серая пелена, за которой начинается небытиё. Артём осторожно коснулся ветхой разорванной ткани, похожей на паутину, чтобы приподнять и заглянуть – что там, впереди… и в этот момент кто-то сильно тряхнул его за плечо.
    – А! – сказал он, вынырнув из сна с широко распахнутыми дикими глазами.
    – Приехали. – Водитель «десятки» указал глазами на небольшую стекляшку со светящимся логотипом «Макдоналдса».
    Серая «Ауди» стояла на стоянке перед входом.
    – Там он, – сказал водитель. – Мне подождать или как?
    Артём потряс головой, разгоняя остатки сна, и выглянул в окно. Увидел широкую улицу, расцвеченную вечерними огнями, но её не узнал.
    – Где мы?
    – Волгоградский проспект.
    Артём прокрутил в голове адреса общих с Лёшкой знакомых, однако ничего не нарыл.
    – Давно он туда зашел?
    – Минут пять назад, – ответил водитель.
    – Один?
    Молчаливый кивок. Артём прошелся взглядом по стоянке, заполненной автомобилями. Безнадёжно: он никогда не запоминал чужие номера. Сыщик из него, как из дерьма пуля.
    – Так мне подождать? – повторил вопрос водитель.
    – Подождать. – Артём вышел из машины, надвинул на лоб бейсболку и двинулся к ярко освещённому входу.
    Народу внутри было предостаточно. Лёшку Артём увидел сразу: он сидел в углу за столиком и нетерпеливо стучал пальцем по гладкой пластмассовой поверхности. Потом, словно спохватившись, убрал руки со стола, взял салфетку и тщательно – один за другим – вытер пальцы.
    Артём тихо фыркнул. Зазвездил Лёша. Помнится, в их комсомольской юности культпоход в ресторан «Ёлочка» с вечными пельменями в меню считался верхом шика!
    Он дождался, когда Лёша повернется к огромному окну, и скользнул по лесенке на второй этаж. Здесь людей было гораздо больше, чем свободных столиков, но Артём этому порадовался. Спрятался за большим фикусом в кадке возле перил и стал рассматривать одинокую Лёшкину фигуру в просветах между большими глянцевыми листьями, казавшимися такими же пластмассовыми, как столики.
    В одиночестве Лёша пребывал долго: минут пятнадцать. А потом заулыбался, привстал и замахал рукой. Артём быстро посмотрел на входную дверь. Высокая стройная девушка в джинсах, куртке и бейсболке озиралась кругом в поисках кавалера. Увидев Лёшу, она перестала озираться и пошла к его столику.
    Лёша подвинул ей стул галантно, словно в ресторане. Девица села спиной к Артёму, положила локти на стол и нагнулась к Данчу. Тот начал говорить, временами поглядывая по сторонам. Очевидно, повествует о визите Артёма и попытке записать разговор. Кто эта девица и почему Лёшка с ней откровенничает? Насколько Артём знал однокурсника (а в этом смысле он его знал хорошо), Лёша баб тихо презирал и ставил на четвёртое место в списке удовольствий после удачной сделки, хорошего вина и рыбалки.
    Лёша выговорился, настала очередь дамы. Артём метался за фикусом и бесился оттого, что не видит её лица. Девица явно молодая, судя по фигуре и высокой упругой груди. Длинные волосы спрятаны под бейсболкой. Козырек надвинут на лоб. Чёрт, чёрт, чёрт.
    Разговор длился недолго – минут двадцать. Потом девица встала и пошла к выходу, Лёша пошёл следом.
    «А у нее хорошая фигура», – подумал Артём, спускаясь по ступенькам. Постоял за дверями, ожидая, пока Лёша с девушкой сядут в машину. Серая «Ауди» тронулась с места. Артём выскочил из стекляшки и бросился к ждущей его «десятке».
    – Снова за ними? – спросил водитель.
    Артём кивнул. Сердце болталось где-то в гортани, мешая дышать. Минут через пятнадцать водитель произнес:
    – По-моему, они едут обратно. К тому же дому.
    – Приедем – увидим, – отозвался Артём.
    Он мучительно пытался понять, отчего девичья фигура кажется ему такой знакомой. Все Лёшкины девочки, которых он видел, были одинаковы: худые, высокие, с силиконовой грудью четвёртого размера и томными коровьими глазами. Эта девица была сделана по другим лекалам. Вроде всё на месте, однако присутствует индивидуальность.
    Обратная дорога заняла около часа. Лёшкина машина въехала во двор и припарковалась на отведенный участок. Когда девушка выбиралась наружу, её мобильник выскользнул из кармана джинсовой куртки и со стуком упал на асфальт. Девушка наклонилась и нашла аппарат. Когда она выпрямилась, свет фонаря упал на её лицо. Артём тихо ахнул от неожиданности.
    – Да, – сказал водитель философски, по-своему истолковав его реакцию. – И такое бывает. Главное, не делать глупостей. У меня, к примеру, три развода, и ничего, живу.
    Лёша открыл дверь подъезда и негромко окликнул:
    – Жанна!
    – Иду, – отозвалась девушка Артёма.
    Данч дождался, когда она поднимется по ступенькам, галантно пропустил даму вперёд и закрыл дверь.
    – Теперь куда? – спросил водитель.
    Артём провел ладонями по лицу, словно отгоняя наваждение.
    – Домой, – сказал он тихо. – Больше некуда.

Глава одиннадцатая

    «К нам приходят, когда либо буйня, либо биздец. Так вот: биздец мы не лечим, а буйня сама пройдет».
    Вспоминая бессмертное высказывание неизвестного медика, Пилигрим ехал в болельню, где обретался Дедал каждый будний день.
    Работать в новеньком здании, выстроенном в форме ёлочной шишки, Дедал начал с тех пор, как детишки навороченных родителей, получив в подарок дипломы и сертификаты о высшем медицинском образовании, после неудачной вивисекции свалили из медицины в управление оной (а чего, вы думаете, в стране такая буйня с медициной творится?). Пять лет назад Дедал наконец принял давнее предложение состоятельного камрада и сменил зарплату на оклад в частной клинике. Точные размеры оного Пилигрим не вызнавал – как-то неудобно было. Зато точно знал, что оклад позволяет Дедалу ежегодно загорать на островах, отовариваться в хороших бутиках, раз в полгода менять надоевшую (сан)технику и раз в год надоевшую машину. Что, впрочем, не мешало ему в состоянии легкого подпития произносить пламенные речи на тему: «Какую страну развалили, сволочи!»
    В каком-то смысле Пилигрим рос сыном полка. Мать училась, батяня работал, в садике были сквозняки, поэтому Дедал таскал его с собой повсюду: и на кафедру, где преподавал, и в болельню, где лечил человеков от импотенции и прочего сглаза. То, что две эти вещи завязаны между собой, малолетний Пилигрим усвоил твёрдо; ни один пациент не мог произнести двух абзацев без слезливого вступления: «Доктор, ну прямо сглазили меня!» Правда, с появлением на экранах гуру Кашпировского пациентов у Дедала поубавилось. Со всех концов страны полетели благодарные письма, типа, спасибо вам, дорогой доктор Кашпировский, раньше у меня с женщинами ничего не получалось, а теперь они мне не нужны – всё рассосалось. Дедал исходил ненормативом, наблюдая за лечебными сеансами шаманов, по очереди тусующихся в зомбоящике. Пилигрим впитывал, ибо был натурой любознательной и высокообучаемой.
    Мама считала, что цинизм как форму мировосприятия сын приобрёл в раннем возрасте, якшаясь с медицинскими студентами. Вполне возможно. В студенческой среде Пилигрим считался своим парнем, ибо вовремя просился в туалет, был вполне самодостаточен (мог, например, часами сидеть над гинекологическим атласом, листая картинки с изображениями неверного положения эмбриона в утробе), легко запоминал всякие прикольные феньки и без запинки воспроизводил их по просьбе восхищённой публики. Например: «If you want to drink and fuck – welcome to the наш лечфак»! Когда Пилигрим исполнил феньку дома, реакция предков была прямо перпендикулярной. Мама вскрикнула и бросилась к телефону – скандалить с Дедалом. Пилигрим примерно полчаса слышал её нервные выкрики: «Никогда не отпущу к тебе ребёнка!», «Ты хоть знаешь, чему его там учат?», «Кошмар, кошмар!» Когда крики достигли своего апогея, батяня подобрался к младенцу с блокнотом и ручкой и шёпотом попросил:
    – Сынок, повтори ещё раз. Только негромко.
    Пилигрим повторил – жалко, что ли? С тех пор батяня стал его постоянным стенографистом (если есть такая мужская специальность). Малолетнему Пилигриму внимание льстило, и лишь повзрослев, он понял, почему довольно занудный в быту батяня пользуется на работе репутацией завзятого остряка.
    Болельня, где работал Дедал, находилась в центре города. Пилигрим вошёл в затемнённый холл с холодно поблескивающими мраморными полами и поздоровался со знакомыми охранниками.
    – Дед здесь? – спросил он культурно, ибо Дедал учил не фамильярничать в присутствии персонала.
    – Где ж ему быть, – отозвался охранник с надписью «Николай». – Импотент у него. Давно уже, наверное, случай тяжёлый.
    – Так я подожду в гостевой? – уточнил Пилигрим.
    Второй охранник с надписью «Василий» предупредил:
    – Только по коридорам не шастай. Сядь в уголке, налей себе чего-нибудь и прикинься ветошью, будто тебя тут нет. Хозяин в столице, может нагрянуть.
    – Понял, – покладисто отозвался Пилигрим и вышел из парадного подъезда, чтобы воспользоваться входом для служебного персонала.
    Владелец клиники постоянно проживал то ли в Штатах, то ли в Англии, но после крутой опохмелки бешено лютовал и являлся в Нерезиновую с целью тотальной проверки своего управляющего. Ни в одной больнице, кроме собственной, он никогда не был (на фиг они сибиряку), зато от какого-то болезного приятеля узнал интересную вещь. Оказывается, в особо крутых западных клиниках действует «система анонимности». Типа, больного видит только его врач, а все остальные даже не догадываются, что он лечится от сифы. Владелец вдохновился примером и нафаршировал внутренность ёлочной шишки массой извилистых ходов, которым мог позавидовать изобретательный полевой суслик.
    Идея не доставила. Сначала пациенты путались и не могли найти дорогу к заветному кабинету, а потом к заветной двери на улицу. Дедал предложил снабжать клиентов бесплатной картой местности, совмещенной с компасом, но владелец придумал другой трюк. К нужному месту пациентов провожали СПЕЦИАЛЬНО ОБУЧЕННЫЕ молодые люди в наглухо застегнутых пиджаках и белоснежных рубашках, трещавших от крахмала. Разговаривать с клиентами им строго воспрещалось. Бо́льшая часть пациентов боялась проводников, похожих на безработных киллеров («Не исключено», – замечал Дедал), так что молчание было вполне взаимным.
    Наблюдая за мышеловами в белых халатах, Пилигрим составил мнение: медик – особый подвид человека, начисто лишённый чувства брезгливости, но обладающий взамен потрясающим цинизмом. Медики могут аккуратно расчленить труп собаки, вставить в него свечки, поздравить собаку с днем рождения, снять праздник на фото и видео, запилить в контакт, а потом прийти на передачу Малахова.
    Помимо специализации медики разделяются в алфавитном порядке. К примеру: а – обыкновенный врач, б – женщина-врач, в – военный врач, г – начинающий врач. (Эту пикантную подробность восхищенному Пилигриму сообщил слушатель Высшей медицинской академии, куда они с Дедалом зарулили буквально на пять минут по делам.) Замечено, что из медиков часто получаются хорошие, годные писатели и поэты-песенники (Д. Свифт, А. Конан Дойль, Л. Селин, А. Чехов, М. Булгаков, С. Лем, А. Розенбаум), а вот из писателей медиков почему-то не получается.
    Размышляя таким образом, Пилигрим вошёл в неприметную дверь с надписью «Только для персонала». Ещё раз поручкался с охранниками и пошёл в гостевую – большую комнату без занавесок, где стояла каталка на колёсиках, гинекологическое кресло, пара табуреток, большой стол с электрочайником и шкаф, в котором хранилась всякая всячина – от посуды и заварки до неразбавленного спирта. С приездом владельца гостевая становилась единственным местом, где коллеги могли встретиться и отвести душу сплетнями о пациентах. Сейчас на каталке сидела Вера Буевич, худая носатая тётка лет шестидесяти, болтала ногами и курила в открытое окно. Заслышав шаги, она соскочила с каталки и заметалась, пытаясь ликвидировать следы преступления: половину жестяной банки от пепси-колы, исполняющую роль пепельницы, зажигалку и пачку сигарет на столе, а также дымные струйки.
    – Тьфу, твою мать, – сказала она басом, увидев Пилигрима. – Я чуть не разродилась, думала, что припёрся наш кормилец. Сам дымит, гад, как первый пароход, а нам запрещает. – Вера протянула Пилигриму морщинистую твёрдую руку и энергично встряхнула его ладонь: – День добрый, юноша. Как дела? Надеюсь, ты не ко мне?
    Пилигрим намёк понял, но не обиделся.
    – Не, я к деду. – Вера Аркадьевна исполняла в клинике обязанности гинеколога, поэтому все её шутки носили профессиональный характер. – Не знаете, скоро он освободится?
    Вера Аркадьевна пожала острыми плечиками:
    – Ну уж, милый мой, лучше бы твой родственник особо не напрягался. Если он излечит этого распиздяя, тот мгновенно наплодит себе подобных. Весьма кошерно, учитывая количество имбецилов {1} в стране. – Тут Вера Аркадьевна оживилась: – Кстати, юноша, не шепнёшь на ушко, как у твоего деда дела на личном фронте? Не бойся, не в личных интересах. Одна моя малолетняя родственница на нём просто свихнулась.
    – Кто тут свихнулся?
    С этим вопросом в гостевую вошёл полный пожилой мужчина. Особой приметой его внешности была потрясающе розовая лысина, полускрытая жидкой белой прядкой. Когда на лысину попадали солнечные лучи, она излучала нереальное перламутровое сияние, как свежесолёная сёмга под прозрачной вакуумной упаковкой. Говорят, на лекциях доктора царит звенящая тишина – студенты не могут оторвать зачарованных глаз от розового чуда природы. Пилигрима вечно подмывало спросить: это ваш натуральный цвет?
    Вера Аркадьевна отмахнулась и достала из пачки ещё одну сигарету:
    – Иди мимо. Ишь обрадовался. Доходы у нас не те, чтобы к тебе на приём записываться.
    Лев Николаевич работал в клинике врачом-неврологом, то есть помесью психиатра и терапевта.

    В отличие от психиатра, который не скрывает, что в психике человека ничего не понятно, невролог делает вид, что ему-то понятно всё. Всегда носит с собой молоточек и иные инструменты, которыми может взять и угробить – иголки, колёсики с шипами, камертоны. Как и психиатры, мало что лечит, потому что нервные клетки не восстанавливаются. По количеству овощных пациентов, потерявших не только рассудок, но и многие рефлексы, неврологи могут поспорить с геронтологами. Также в неврологии очень забавно пахнет.
    – Ну, не хочешь, не надо, а я думал дать талончик со скидкой.
    – Используй его сам, когда забудешь купить рулончик с туалетной бумагой.
    Лев Николаевич вздохнул:
    – Вера, и как тебя муж выносит?
    – Даже не мечтай, – решительно отозвалась Вера Аркадьевна. – Его вынесут раньше меня, я сразу предупредила.
    Муж забавной тётки работал в той же клинике хирургом и, хотя был младше жены на десять лет, считался среди пожилых коллег белой костью. То, что фундаментальные основы хирургии берут свое начало на курсах кройки и шитья, Пилигрим усвоил в анатомичке, когда муж Веры Аркадьевны втолковывал студенту, удаляющему аппендикс у трупа бомжа:
    – Шей красное с красным, жёлтое с жёлтым, белое с белым. Получится хорошо.
    Мышеловы затеяли спор об одной общей пациентке – двадцатилетней шалаве, имевшей эмфизему легких (избыточное курение), параксизмальную тахикардию, сильную заторможенность умственного развития и к тому же находившейся на пятой неделе беременности. Буевич выступала за принудительно-судебный аборт, Лев Николаевич предлагал положиться на милость природы. Пилигрим немного послушал разговор, ведущийся на профессиональном медицинском сленге – то есть смеси латыни, мата и старославянского («будьте любезны, душенька, отодвиньте этот грёбаный чайник» и так далее), – достал мобильник и украдкой взглянул на время. Звонить Дедалу бесполезно: на работе он телефон отключает.
    В гостевую вошёл самый молодой врач клиники – Костя. Фамилию-отчество этого симпатичного парня лет тридцати Пилигрим не знал.
    Костя при виде Пилигрима издал громкий радостный возглас, но тут же спохватился и покосился на коллег. Те сделали вид, что ничего не заметили. Пилигрим даже сказал бы: «никого не заметили».
    – Хорошо бы чаю выпить, – сказал Костя, взглянув на часы (дешёвенький «Ролекс» всего за тридцатку тысяч у.е.). – Перерыв, однако.
    – Пейте на здоровье, – отозвалась Буевич, но руку к электрочайнику не протянула.
    Костя пересёк половину комнаты и нажал на заветную красную кнопку. Направился к шкафу, где хранилась разнокалиберная посуда, и спросил, обернувшись:
    – Кому ещё налить?
    Врачи не отозвались. Пилигриму пить не хотелось, но он поднял руку просто из солидарности.
    Иногда он ненавидел этих милых людей в белых халатах. Затюкали парня, а всё потому, что в медицинской среде чувство кастовости развито гораздо сильнее, чем в любом чиновничьем учреждении.
    Главный довод именитых старцев против засилья молодежи звучит так: «Вот мы в наше время действительно учились, не то что вы сейчас». Эту аксиому приходится выслушивать любому начинающему врачу любой специальности лет эдак до пятидесяти. Муж Веры Буевич, например, будучи классным хирургом, попал в закрытый клуб «настоящих медиков» только благодаря протекции жены. Косте подобная удача не светила. Будучи по социальному происхождению мальчиком-мажором, он до третьего курса занимался тем же, чем все его друзья: трахал симпатичных студенток, тратил папашины денежки в клубешниках и употреблял медицинский спирт не наружно, а внутренне. Однако к третьему курсу парень, неожиданно для себя, увлёкся медициной. Окончил мединститут с отличием (причём большая часть пятерок была вполне заслуженной) и замахнулся на интернатуру не где-нибудь, а в самих американских штатах. Весьма кошерно, если учесть, что в родном отечестве срок отсидки интерна составляет один год, а в североамериканских штатах – четыре. Как говорится, «почувствуйте разницу». При этом нагрузка интерна должна составлять не менее восьмидесяти часов в неделю. Если себя не нагружать, можно пахать всего двенадцать часов в день, но без выходных. Бедолаги-интерны зачастую эти восемьдесят часов тарабанят тридцатишестыми часовыми сменами, так-то. На папу-миллионера америкашкам глубоко наплевать: этого добра у них самих полно. Так что специальность Костя освоил крепко, без перехода на личности, и коллеги-мышеловы это прекрасно знают. Суть их претензии сводится не к тому, что Костя получил сертификат годности в Америке (владелец клиники раз в год отправляет всех врачей на специализацию за бугор), а к тому, что номер проделан на грязные папашины деньги. Пилигрим сильно подозревал, что от смердящего пятна в биографии Косте не отмыться даже за двадцать последующих лет. И каждый раз, входя в гостевую, он будет натыкаться на вежливое отчуждённое молчание коллег.
    Костя подал Пилигриму дымящуюся чашку:
    – Как здоровье?
    – Всё в норме, – торопливо ответил Пилигрим и сделал небольшой осторожный глоток. Он давно заметил, что врачи не могут удержаться от профессиональных вопросов, причём задают их абсолютно рефлекторно, не ожидая подробного обстоятельного ответа. Ну, типа, «как дела».
    – Справку в военкомат отнёс? – спросил Костя.
    Пилигрим кивнул.
    – Вот спасибо, братан. Я твой должник, если что.
    – Да ладно, – отмахнулся Пилигрим.
    Медики, конечно, странные люди, но как сказала бы Вера Буевич, цимес в том, что и они обязаны проходить военную переподготовку. Большинство медиков, которых ждёт увлекательная поездка в военкомат, ВНЕЗАПНО смертельно заболевают, причём именно теми болезнями, на которых они специализируются. По этому поводу служащие военкомата люто и бешено негодуют. Когда Пилигрим принес Костину справку в нужный кабинет, майор, сидевший за столом, позеленел, опрокинул стакан с чаем, громко матюкнулся и произнёс: «Я за всю жизнь отправил в армию одного врача и одного фельдшера – и те, бля, ветеринары!»
    Костя работал в клинике терапевтом. Забавная специальность и совсем не такая простая, как кажется на первый взгляд. Терапевт – потомок шамана и сам немного шаман, вместо бубна у него справочник лекарств, вместо дохлой лисы – фонендоскоп вокруг шеи. В отличие от хирурга жизнь типового терапевта может показаться спокойной: ни тебе острых животов, ни тебе политравм. Но это впечатление обманчиво, ибо терапевт лечит всё, от чего отказались хирурги, а хирурги любят отказываться. Если пациента после очередной операции покрыло сыпью, тормошить будут терапевта. К тому же терапевт редко может излечить больного полностью, что негодяи-пациенты никогда не преминут вспомнить. Костю клиенты, впрочем, любят за незлобивый нрав и умение рассказывать анекдоты. «Пока любят», – уточняют старые мышеловы, знающие, какая изменчивая и недолговечная штука – любовь пациента.
    – Наконец-то! – воскликнула Вера Буевич.
    В гостевую вошел Дедал собственной персоной в белом развевающемся халате.
    – Ну как, возбудил пациента?
    – Веруня, я не в его вкусе, – ответил Дедал. Взмахом руки приветствовал внука и незаметно приподнял брови, изображая вопрос.
    Пилигрим так же незаметно указал взглядом на выход.
    – Глеб Николаевич, хотите чаю? – спросил Костя.
    – С удовольствием, – ответил Дедал, чем вызвал сдержанное недовольство коллег. – Только через минутку. Извините, мне нужно поговорить с этим молодым человеком. – Взял Пилигрима под руку и вывел в коридор.
    – Что случилось? – зашептал Дедал тревожно, когда они отошли от гостевой комнаты шагов на пять. – Ты здоров?
    – Господи, здоров я, здоров! – Пилигрима уже достал этот профессиональный интерес. – Дед, у меня к тебе просьба. Дай ключи от квартиры.
    Дедал озадаченно оттопырил нижнюю губу и нахмурился, разглядывая внука.
    Вторые ключи от квартиры Дедала висят на гвоздике родительской квартиры в прихожей у зеркала. Пароль и кодовое слово, чтобы снять квартиру с сигнализации, Пилигрим знает как таблицу умножения. Но воспользоваться знанием ему в голову не пришло ни разу.
    – Объясниться не хочешь? – спросил Дедал, вдоволь насмотревшись на внука.
    Объясняться Пилигриму хотелось меньше всего, ибо он подозревал, что возможно ПРЕВРАТНОЕ ТОЛКОВАНИЕ ЧИСТЫХ НАМЕРЕНИЙ. Но жизнь заставила сунуть гордость в карман.
    – Хочу показать картину… э-э-э… одному человеку.
    – Твоей девице, что ли?
    Пилигрим кивнул, стараясь смотреть в сторону. Но взгляд как намагниченный так и норовил ощупать встревоженное лицо Дедала.
    – Она сама попросила? – спросил Дедал после короткого изнурительного молчания.
    – Нет, это я её пригласил.
    – Ясно, она, – подбил сальдо Дедал. Вздохнул и спросил: – Димка, а тебе не рановато начинать?
    – Чего рановато? Картины смотреть?
    Дедал многозначительно дернул бровью. Ясно. Превратного понимания избежать не удалось.
    – Дед, она не такая.
    Дедал хмыкнул.
    – Ещё раз так сделаешь – уйду, – предупредил Пилигрим.
    Дедал тяжело вздохнул и уставился на противоположную стенку.
    – В конце концов, это всё равно случится, – произнёс он себе под нос, как бы рассуждая. – Лучше уж в нормальных санитарных условиях. – Он достал из кармана связку ключей и протянул Пилигриму. – Держи, донжуан. Мы с Леной вернёмся не раньше семи. Может, позже. Предварительно позвоню. Да, вот ещё что… – Дедал воровато огляделся и достал из-за пазухи блестящую квадратную упаковку. – Бери быстро.
    – Слушай, ты о чём-нибудь другом можешь думать? – разозлился Пилигрим, отбиваясь от подарка обеими руками. – Сказано тебе: она не та…
    – Понял, не такая, не такая, – забубнил Дедал. Изловчился и сунул презерватив в карман джинсовой куртки внука. – Но ты всё-таки вооружись, вдруг сгодится. И думай, что делаешь, умоляю. Понял?
    Пилигрим вырвался и зашагал к выходу, не прощаясь. Как же его всё это достало!
    Мама подозревала, что младший сынуля видит изображение скребущихся кроликов в любой абстрактной кляксе, батяня Пилигрима игриво подкалывал, Серёга издевался, Дедал за внука волновался. Пилигрим стеснялся признаться, что он девственник – в его-то годы! Он вообще не понимал – почему вокруг этого столько шума? Любой придурок, позанимавшийся сексом впервые, считает своим долгом оповестить о событии окружающий мир через все доступные ему средства информации. Особи, которым не давали достаточно долго (лет до двадцати), в результате пережитой психической травмы способны вешаться на шею каждому встречному в интернетах с рассказами о своей личной жизни. Прикольный факт, но общение лулзов не доставляет, ибо подобные персонажи унылы чуть более чем полностью.
    Одноклассники считали Пилигрима искушённым половым гигантом. Он почитывал кое-какую специальную литературу и в случае необходимости вполне мог дать компетентный совет, несмотря на то, что знания были чисто теоретическими. Переходить от теории к практике ему не хотелось по двум причинам: во-первых, до сих пор ни одна девчонка не нравилась ему настолько, чтобы при ней раздеться да ещё напялить на себя резинку. (Пилигрим однажды потренировался в ванной – гнусный процесс, еле отмылся.) Во-вторых, как и все начинающие, он страшно боялся осрамиться. Хотя, судя по фильмам для взрослых и журналам для детей, ничего сложного тут нет. Пыхти себе, остальное сделает природа. Думать «про это» было противно, а ведь никуда не денешься, придётся. По-другому мужчинами не становятся.
    Выйдя на улицу, Пилигрим заморгал от яркого солнечного света и напялил на нос фирменные солнцезащитные очки, которые стащил у братана рано утром. Достал мобильник и остановился, глядя на заветный номер. Звонить, не звонить? А вдруг Яна занята?
    Решимости хватило только на эсэмэску: «Привет, позвони, если можешь». Пилигрим подумал и добавил: «Искусство ждёт». Он отправил сообщение и начал без цели слоняться возле клиники.
    Прошла целая вечность, прежде чем в кармане завибрировал мобильник. Пилигрим выхватил аппарат и увидел, что с момента отправления сообщения прошло всего пятнадцать минут.
    – Внимательно слушаю, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.
    – Здоро́во, – сказала Яна.
    Пилигриму показалось, что она не в настроении.
    – Ничего не поняла. Какое искусство? Кого ждёт?
    Сердце Пилигрима упало в пятки. Не ушло, а именно упало. Дурак он. Со вчерашнего дня только и делал, что думал о предлоге для новой встречи, а Яна о нём попросту забыла.
    – Сама же хотела картину посмотреть. – Пилигрим ненавидел себя за комок, образовавшийся в горле. Голос звучал как сквозь тряпку. – Но если ты передумала, ради бога…
    В этот момент любой уважающий себя пацан должен дать отбой, однако Пилигрим не смог проявить принципиальность. Стоял и ждал, как щенок.
    – Картина? – переспросила Яна. Молчание и едва слышное потрескивание в трубке. – Ах, картина! – Её голос внезапно просветлел, если можно так выразиться. – Слушай, я только что проснулась, поэтому ничего не соображаю. Конечно, я очень хочу её посмотреть! Когда можно?
    – Если хочешь, прямо сегодня, – хмуро ответил Пилигрим.
    Интересно, где она вчера шлялась, если проснулась в два часа дня? А ещё интереснее, с кем она вчера шлялась.
    – Хочу. – Яна засмеялась. – Ты просто прелесть! А дедушка ругаться не будет?
    – Не будет. Пиши адрес. – Пилигрим продиктовал координаты Дедала и не удержался от последнего вопроса: – В котором часу тебя ждать?
    Яна помолчала, размышляя.
    – Часам к четырём успею.
    «Чёрт, – подумал Пилигрим. – Дедал вернется в семь, значит у них всего три часа». Он не планировал ничего «такого», просто хотел побыть с Яной вдвоем. Но делать нечего. Пилигрим бодрым тоном заявил, что постарается успеть к её приходу, и немедленно отправился в пункт назначения.

    Квартира Дедала встретила Пилигрима непривычным новым запахом. Его источником была комната, которую Пилигрим считал своей. Теперь там повсюду валялись предметы женского туалета, а на письменном столе рядом с компьютером выстроились банки-склянки с туалетной водой и духами. Пилигрим не понял: почему геста обитает в соседней со спальней Дедала комнате? Может, храпит или рыдает во сне? Пилигрим пожал плечами, закрыл дверь и отправился на кухню, ревизовать запасы к чаю.
    Запасы доставили – сразу видно, что в доме гостья. Сначала Пилигрим схомякал несколько шоколадных конфет с орехами, потом отломил кусок молочной шоколадной плитки и заел удар по печени печеньем курабье, которое Дедал по старой советской памяти считал лучшим в мире. Ассортимент заварки тоже нареканий не вызвал: есть даже сорт чая для гурманов, который Дедал притащил из Китая. Знатоки при апробации закатывали глаза. Пилигриму притворство было чуждо, поэтому он сказал честно: воняет копчёной рыбой. Знатоки забили критику возмущёнными возгласами, но добавки почему-то не попросили.
    Пилигрим закрыл шкафчик и прошёлся по квартире на предмет общего беспорядка. Вытер пыль в кабинете, брызнул освежителем воздуха, чтобы запах духов не бил в нос. Пошёл в спальню, покрутился перед зеркальной створкой гардероба. Вид приличный до идиотизма: вместо привычной майки Пилигрим нацепил рубашечку в клеточку. Он осмотрел хмурым взглядом своё отражение, вздохнул и покачал головой: блин, что с людьми творит любовь!
    И потянулось время. После неопределенности самая неприятная штука в мире – ожидание. Стрелки всех часов в квартире внезапно заболели ревматизмом и обездвижились. Кое-как дожив до половины четвёртого, Пилигрим выскочил на улицу, спрятался за углом дома и стал ждать появления гостьи. И хотя Яна явилась вовремя – ровно в четыре – готов был убить её за перенесённые муки.
    – Яна!
    Она обернулась, взявшись за ручку подъездной двери. Пилигрим торопливым шагом пересёк двор и взлетел на невысокое крыльцо.
    – Ух, чуть не опоздал, – произнёс он, делая вид, что сильно запыхался.
    – Ничего, главное, что успел.
    Пилигрим открыл дверь и вошёл следом за гостьей, вдыхая запах её духов и рассматривая сзади новое платье. То есть, может, оно и не новое, просто до сих пор Пилигрим его не видел. Платье ему понравилось: одновременно простое и женственное. Почему девчонки так любят джинсы?
    Они поднялись на четвёртый этаж. Пилигрим отпер бронированную дверь и распахнул её перед Яной. Она вошла спокойно, как к себе домой, осмотрела просторную прихожую без всякого любопытства и уронила:
    – Хороший дом.
    Эту фразу произносили все, кто попадал к Дедалу впервые.
    – Сталинский ампир, – объяснил Пилигрим.
    Яна сунула ему в руки какой-то пакет.
    – Зачем? – возмутился Пилигрим. – У нас навалом сладкого!
    – Это твой блейзер, – напомнила Яна. – Я в нём вчера уехала. Помнишь?
    – Ага, – проклинил Пилигрим и сразу бросил взгляд на обувь гостьи. Сегодня Яна пришла в легких босоножках без задников. Есть такой фасончик – каблучок, перепонка, подошва и все.
    – Можно вымыть руки?
    Пилигрим проводил гостью в ванную. Заодно быстренько осмотрел стеклянную полочку: не пометила ли геста свою новую территорию всякими дамскими причиндалами? Поразительно, но нет. Все кисы Дедала первым делом ставили на видные места собственное фирменное тавро.
    – Ты пьёшь чай или кофе? – спросил Пилигрим, подавая гостье полотенце.
    Впервые с момента встречи он осмелился взглянуть ей в лицо. Яна выглядела как всегда блистательно, лишь легкие тени под глазами указывали на недосыпание. Пилигрима снова кольнуло грустное ревнивое чувство, на которое он не имел никакого права.
    – Чай, только очень крепкий, – ответила Яна. И добавила, поддав жару: – Я не выспалась.
    Пилигрим отправился на кухню в самых растрёпанных чувствах. Хоть бы язык за зубами придержала! Выходит, после вчерашнего поцелуя (и какого!) она преспокойно прошвырнулась на дискотеку с другим пацаном, может, даже с уродом вроде Димитрия! В то время как голубая роза в бокале ещё не успела завянуть! О, женщины, вам имя вероломство!
    – А где твой дедушка?
    Пилигрим оглянулся. Яна сидела за столом и с аппетитом жевала шоколадную конфету.
    – Он в больнице.
    Яна положила надкушенную конфету и испуганно округлила глаза.
    – Нет, ты не поняла, – поторопился объяснить Пилигрим. – Он каждый день там бывает.
    – А-а-а, – с облегчением протянула Яна. – Ясно, на процедурах.
    Пилигрим кивнул и налил кипяток в заварной чайник. Сел напротив Яны и хмуро полюбовался её лицом.
    – Как вечер провела?
    – Да почти так же, как всегда: зубрила конспекты. – Яна взяла ещё одну конфету, а у Пилигрима с души съехал неподъемный Сизифов камень. – До половины третьего не спала, а что делать? Завтра последний экзамен по специальности.
    – Экзамен? – радостно переспросил Пилигрим. Ревность рассосалась, как болячка под взглядом доктора Кашпировского, в душе снова устроили концерт соловьи с кенарами. – И какая у тебя специальность?
    – Преподаватель физкультуры. Думаю начать свою трудовую деятельность со школы. Ты как, одобряешь?
    Пилигрим прошёлся взглядом по сверкающим длинным волосам, высокой груди и узкой талии. Остальные прелести скрывал стол, но он отлично помнил стройные ноги и красивую аккуратную… как бы это сказать… попку.
    – Вообще-то не очень, – ответил он осторожно, чтобы не напугать. – Школа такое место… не для красивых девушек. Ты бы поискала работу в каком-нибудь навороченном фитнес-клубе. С твоей-то внешностью проблем не будет.
    – Я хочу работать с детьми. Разве это плохо?
    Пилигрим вздохнул и поднялся со стула, чтобы разлить чай по чашкам. Дети… Интересно, кто ей вдолбил в голову такую глупость: искать детей в школе. Дети водятся в песочницах, садиках, где там ещё…
    – Димка! – внезапно шепнула Яна сзади.
    Он вздрогнул и обернулся с дурацкой сумасшедшей надеждой на поцелуй. Увидел почти в упор нежно мерцающие голубые глаза, а потом кухня перевернулась, потолок исполнил сальто, пол вздыбился и шарахнул Пилигрима по копчику. Он невольно ойкнул и схватился за ушибленное место.
    – Больно, да? – встревожилась Яна. – Прости, не рассчитала. Вроде кухня просторная, а я так неудачно сгруппировалась. Цепляйся.
    Она протянула руку сверху вниз, и только тут до Пилигрима дошло, что он сидит на полу.
    – Ты меня завалила? – спросил он, не веря своим ощущениям.
    – Простая подсечка и элемент неожиданности, – скромно ответила Яна. – Давай поднимайся.
    Пилигрим поднялся без помощи крепкой дамской ручки и отряхнул джинсы, не сводя с гостьи изумлённого взгляда.
    – Занимаешься в секции? И чем, если не секрет?
    – Восточными единоборствами. Как видишь, я всесторонне подготовилась к преподавательской работе.
    Пилигрим лишился дара речи. Встретить красивую умную девицу, одетую в платье, которая к тому же способна сделать барбекю из семидесятипятикилограммового мастодонта (а Пилигрим весил именно столько)… Ну знаете, такой идеал ему и во сне не снился!
    – Давно занимаешься? – спросил он, чувствуя, что краснеет от стыда. Девчонка завалила его простой подсечкой! Если бы это была не Яна, Пилигрим бы в жизни ей этого не простил.
    – Пять лет.
    – И как успехи? Есть пояс или что там у вас дают…
    – В прошлом году я победила на городской олимпиаде по карате среди студенток вузов, – так же скромно призналась Яна.
    – Ну ни фига себе! – не сдержался восхищённый Пилигрим.
    Как всякий чоткий парниша[47] он благоговел перед мастерами боя, а в нашей стране их немало. Например, Юрий Лужков (5-й дан косики-карате, 9-й дан карате годжо-рю), Сергей Степашин (5-й дан карате сито-рю), Александр Коржаков (6-й дан кобу-дзюцу). Недавно за бугром скончался ещё один мастер бесконтактного боя – Аугусто Пиночет (9-й дан от Всемирной ассоциации карате). Кто сказал «сетевой маркетинг»? Вовлечение широких масс в занятие спортом!
    Мотивы, по которым джентльмены жертвуют временем, деньгами и здоровьем, записываясь в секции восточных единоборств, достаточно разнообразны. Причин, по которым это делают леди, знатоки насчитывают ровно шесть:

    1. Чтобы склеить парня на тренировке.
    2. Чтобы склеить парня на тренировке.
    3. Чтобы склеить парня на тренировке.
    4. Потому что модно.
    5. Чтобы защититься от насильника.
    6. Потому что папа-десантник хочет сделать из дочки настоящего мужчину.

    Теперь Пилигрим мог смело добавить к списку ещё один пункт: чтобы преподавать физкультуру детям в школе.
    – Покажешь потом, как ты это сделала? – спросил Пилигрим.
    Яна кивнула.
    – А ты не боишься?.. – Пилигрим замялся, не зная, как выразиться поделикатнее. – Ну, в смысле этого. – Он обвел рукой лицо. – И вообще, наверное, рискованно для здоровья.
    – Налей, пожалуйста, чаю, – попросила Яна и уселась на свое место. – Рискованно, конечно, а что делать? Очень востребованная штука в общении с поклонниками. Они, знаешь ли, разными бывают.
    Пилигрим разлил чай по чашкам и сел на краешек стула, потому что копчик все ещё ныл. Он терзался чёрной завистью.
    Мечта заняться боевыми искусствами билась в родительское непонимание, как воробей в стекло. Мама выдавала лозунг типа «у меня лишних детей нет», батяня советовал поберечь потроха, братан бубнил про какие-то специальные данные. Пилигрим и сам прекрасно знал, что в любом деле существуют ограничения. Если вы музыкант, художник, цирковой иллюзионист, хирург, карманный вор или представитель другой интеллигентной профессии – будьте любезны, держитесь от спортзала подальше. Ни одна из вышеперечисленных специальностей Пилигриму не грозила, поэтому он искренне не понимал: почему нет? Но как только он заводил разговор на любимую тему, мама начинала плакать, а хуже этого был только визит к стоматологу. Пилигрим потыкался, потыкался и зафейлил идею.
    – Ну что, пошли знакомиться с искусством?
    Пилигрим оторвал взгляд от нетронутой чашки с остывшим чаем. Яна весело улыбалась. Солнечный свет, падающий из окна, окрашивал её макушку в медно-рыжий цвет. Выглядело исключительно ЭСТЕТИЧНО, но Пилигрим заставил себя вскочить со стула так резво, словно копчик был в полном здравии.
    – Конечно, пойдём. Прошу.
    Он пропустил Яну вперед и указал на открытую дверь кабинета. Яна прошлась по комнате, осмотрелась кругом и заметила картину над диваном. Подошла, сцепила руки за спиной и наклонила голову к плечу. Пилигрим стоял в двух шагах от неё и любовался кошачьим профилем с чуть вздернутым носом и шёлковым потоком волос, падающим на плечи, как в рекламном ролике.
    – Какого цвета у неё глаза?
    Яна задала вопрос после довольно долгого молчания. Пилигрим успел разглядеть профиль и платье во всех подробностях, а также с удивлением просёк, что без каблуков Яна едва достает ему до плеча.
    – Глаза? – Пилигрим подошёл к дивану. – По-моему, голубые.
    – А по-моему, серые. – Яна склонила голову сначала к правому плечу, потом к левому, прищурилась и сделала вывод: – Так себе девушка, ничего особенного. Наверное, поэтому и в армию пошла, как ты думаешь?
    – Есть такая профессия – родину защищать, – напомнил Пилигрим угрюмо.
    – Неблагодарное это дело, причём во все времена. Что она получила за свой патриотизм? Вязанку дров на площади? Её же все предали: и король, которого она за ручку на трон втащила, и армия, и народ, который её вроде бы обожал…
    – Неправда! – Пилигрим и сам не ожидал от себя такой горячности, поэтому продолжил сразу, не давая Яне опомниться: – Её спасли! На площади был сожжён труп какой-то женщины, а вовсе не Жанна! Смотри сама: палач не узнал её в лицо. Жителям было запрещёно не то что подходить к месту казни – даже ставни открывать! В расходной городской книге Руана нет записи о деньгах, потраченных на её казнь. И наконец, уже после казни Жанны появилась девушка, в которой братья Жанны узнали свою сестру. Она вышла замуж за графа д’Амбуаза и прожила с ним долгую счастливую жизнь.
    Яна слушала внимательно, без улыбки, но Пилигрим видел в её глазах тень недоверчивой насмешки.
    – Димка, неужели ты до сих пор веришь в сказки? История буквально нашпигована легендами о самозванцах! Только Лжедмитриев на Руси было двое или трое, точно не помню. А Пугачёв? Он ведь выдавал себя за убитого мужа Екатерины, царя Петра Третьего! Вспомни лже-Нерона, Людовика Семнадцатого, великую княжну Анастасию! Подобных историй – тысячи и тысячи, цена им ровно грош.
    – Жанну узнали люди, которые с ней воевали, – не сдавался Пилигрим.
    – Узнали, потому что хотели узнать, – поправила Яна. – Понимаешь, Димка, людям хочется хеппи-энда. Везде, во все времена. И кто-то недурно на этом зарабатывает.
    Пилигрим отмолчался, но веру в спасение Орлеанской девы не утратил. Чудеса иногда случаются, этот факт не может отменить даже такая циничная штука, как история.
    – И сколько может стоить этот холст? – сменила тему Яна.
    – Эта доска, – поправил Пилигрим. В душе боролись любовь и разочарование. Такой приземлённой реакции он никак не ожидал. – Фламандцы предпочитали дубовые плашки обыкновенной дерюге – на них краска лучше держалась. Сколько стоит? – Он пожал плечами. – Не знаю. Много, наверное. Деду картину подарили.
    Яна свистнула, как мальчишка.
    – Ничего себе подарочек! У твоего деда хорошие друзья. – Она достала из кармана тоненький мобильный аппарат: – Ты не против, если я сфотографирую? Для себя, разумеется, не для Интернета.
    Пилигрим кивнул, хотя не был уверен, одобрит ли Дедал такое разрешение. А, ладно, дед ни о чём не узнает.
    Яна сняла картину с разных сторон и спрятала мобильник обратно в карман.
    – Чатишься? – спросила она, внезапно меняя тему.
    Пилигрим кивнул.
    – И какой у тебя ник?
    Пилигрим заколебался. Ник для блогера вещь священная, как истинное имя мага, которое не должен знать никто из посторонних.
    – Если не хочешь, не говори. – Яна закинула руки за голову и потянулась. Её тело выгнулось безупречным ассирийским луком. – Ладно, Димка, мне пора домой, конспекты доучивать.
    – Пилигрим, – торопливо сказал Пилигрим. Он был готов на всё, лишь бы побыть с ней ещё немного.
    – Пи-ли-грим, – повторила Яна по складам. – Красиво. Пилигрим – это странствующий богомолец, да?
    Пилигрим кивнул. Сначала значение его не интересовало – просто прикололся к самому слову, уж больно симпатично звучало. Потом, конечно, пошарил в разных умных книжках типа словарей, выяснил толкование досконально. Оказывается, пилигримы встречались и в русском эпосе и трактовались они как «калики перехожие». Тип «перекати-поле» с идейными убеждениями почему-то трогал душу. Может, всплыли воспоминания о прошлой жизни?
    – А у тебя есть ник? – спросил Пилигрим.
    – Ты будешь смеяться, но у меня даже Интернета нет.
    – Как же ты живёшь? – удивился Пилигрим.
    – Предпочитаю личное общение. Вот как сейчас. – Яна оперлась подбородком на кулачок. – Пилигрим, где ты тусуешься?
    – Когда где. Иногда в жэжэшках гуляю, иногда в комментах. Постоянного жилища не имею.
    – Ну, к примеру?
    Пилигрим назвал парочку блогов и жэжэшек, где его знали с САМОЙ ЛУЧШЕЙ СТОРОНЫ. Он вдруг с удивлением сообразил, что вот уже два дня ни разу не ходил в Интернет – вот как засосала жизненная трясина.
    – Ладно, мне пора. – Яна поднялась из-за стола.
    – Как пора? – запаниковал Пилигрим. – Времени ещё навалом… то есть успеешь глаза испортить. А приёмчик? Кто обещал показать?
    Он говорил и шёл следом за Яной в прихожую. Она продела ноги в босоножки с перепонкой и повернулась к Пилигриму.
    – Дим, ну как я тебе сейчас приёмчик покажу? – Яна двумя пальцами взялась за юбку с обеих сторон и приподняла легкую ткань. – Нужно нормально одеться и запастись матами, иначе от тебя останется один сплошной синяк. – Она тронула Пилигрима за плечо. – Не обижайся. Сдам экзамен – сразу пойдем в спортзал. Замётано?
    Она перекинула ремень сумочки через плечо, но промахнулась, и сумочка упала на пол. Пилигрим быстро нагнулся, чтобы поднять невесомое изделие из мягкой кожи, и именно в этот момент подарок деда выскользнул из нагрудного кармана и вывалился наружу. Пилигрим схватил его одной рукой, сумку – другой и выпрямился. Он был красен как рак.
    – Держи.
    – Спасибо, это не моё, – отказалась Яна с преувеличенной вежливостью.
    Пилигрим взглянул на растопыренную ладонь и увидел проклятый блестящий квадратик!
    Он быстро скомкал презерватив и протянул Яне сумочку. Она взяла, не спуская с Пилигрима лукавого испытующего взгляда.
    – А ты, оказывается, не такой уж ангелочек.
    Терять было нечего, и Пилигрим ринулся в атаку:
    – Прости, совсем забыл. У меня сегодня свидание.
    – Удачной охоты, – пожелала Яна. Собственноручно открыла дверь, вышла на площадку и зацокала каблучками вниз по ступенькам.
    Пилигрим швырнул проклятый подарок на пол и растоптал его пяткой. Сел на подставку для обуви, несколько раз стукнул себя кулаками по голове и мысленно повторил: ты…!!! Нет, даже хуже: ты…!!!

Глава двенадцатая

    – Лена здесь?
    Ниночка изумлённо приподняла нарисованные бровки. Стойка, отделявшая её от посетителей, к сожалению, не отделяла от их запахов. Вообще-то до сегодняшнего дня проблем не возникало: люди, способные украсить стенку своего офисного кабинета картиной XVI века, вполне способны купить дезодорант и туалетную воду. Большинство мужчин, являвшихся в аукционный дом, относились к категории метросексуалов, – то есть чисто выбритых, хорошо одетых стильных господ, от которых не воняет потом. Поэтому Ниночка не сразу узнала в неопрятном мужчине с трехдневной щетиной и безумным взглядом обычно сдержанного аккуратного умницу Артёма.
    – Здесь, – ответила Ниночка.
    Реставратор отпрянул от стойки и рванул в сторону коридора.
    – Артём!
    Он оглянулся, не останавливаясь.
    – Елена Алексеевна не в кабинете. Она… там. – С этими словами Ниночка ткнула наманикюренным пальчиком в кабинет Мадам.
    – Там? – изумился Артём. – Что она там забыла?
    – Разве вы не знаете? Елена Алексеевна исполняет обязанности директора аукционного дома. – Ниночка сделала паузу и добавила как бы в скобках: – Временно.
    – Ничего себе. – Артём в помятой футболке задумчиво прикусил нижнюю губу. От него отчётливо несло потом. – Увидеть-то её можно, или…
    Он не договорил и неловко осмотрел себя со стороны. Доехал наконец.
    – Сейчас спрошу. – Ниночка потыкала пальчиками в кнопочки, вполголоса переговорила с руководством и положила трубку. – Вас ждут.
    Прежде чем войти, Артём постучал в дверь. Вообще-то, в офисах это проявлением хорошего воспитания не считается, но новость его просто потрясла. Ленка в кресле Мадам! Интересно, как она там смотрится?
    Смотрелась Ленка просто великолепно, однако кресло было тут совершенно ни при чём. В её внешности произошли неуловимые изменения, отчего грустно отцветающая сорокалетняя дама прев