Скачать fb2
Величайшее шоу на Земле: свидетельства эволюции.

Величайшее шоу на Земле: свидетельства эволюции.

Аннотация

    «Величайшее Шоу на Земле — это сама жизнь, в своем разнообразии, сложности, красоте, в невероятном разнообразии видов, занятых своей ролью в этом мире. Все это мы наблюдаем благодаря эволюции, а саму эволюцию — благодаря естественному отбору. Книга посвящена доказательствам эволюции, свидетельствующим, что эволюция — это факт.
     Докинз является атеистом, антиклерикальным гуманистом, скептиком, рационалистом, разделяющим идеи Просвещения. В СМИ его часто называют «Ротвейлером Дарвина» по аналогии с английским биологом Т.Х Хаксли, получившего прозвище «Бульдог Дарвина» за речи в защиту естественного отбора.


      
    ПРОФЕССОР РИЧАРД ДОКИНЗ – всемирно знаменитый эволюционный биолог и писатель. Он является членом Королевского общества и возглавляет кафедру Чарльза Симони «Приобщения общественности к научным знаниям» в Оксфордском университете. Его первая книга «Эгоистичный Ген» (1976) была всемирным бестселлером и стала авторитетной классической работой по современной эволюционной биологии. «Слепой часовщик» (1986) тоже стал всемирно известным. Его другие работы для широкой общественности, все чрезвычайно успешные, включают «Реку, текущую из рая» (1995), «Восхождение на пик Невероятности» (1996) и «Расплетая радугу» (1998).

От переводчиков

     NB! Перевод взят с notabenoid.com
     Данный вариант является рабочей версией для внутреннего употребления и скомпанован «как есть», без учета структуры абзацев оригинала

    Когда мы только начали ПЕРВЫЙ перевод на русский язык этой книги сразу возник вопрос: «Как все-таки правильно передать смысл ее названия?»
     Многообразие вариантов — величайшее зрелище, представление, шоу — вносило определенную сумятицу. Ну не мог серьезный ученый использовать в названии научной книги слово «шоу».
     Одним из ярких аргументов в совместной дискуссии был следующий: «Докинз представляет Землю как некий театр, на котором Природа разыгрывает грандиозный спектакль. Слово «представление» все-таки не несет той эмоциональной оценки, которую автор хочет дать этому явлению. В русский язык слово «шоу» вошло как раз как носитель такой яркой оценки».
     Но окончательным и самым убедительным авторитетным аргументом в нашей дискуссии стал сам Докинз, который в Предисловии описал историю возникновения названия книги и закончил свою мысль в последней фразе своей книги «Шоу».
     О качество перевода скажет читатель. но фраз, которыми изобилует перевод канала Дискавери типа: «беременная самка выкармливает детеныша молоком» здесь нет.
    Переводчики:
    hasmik (модератор), Katrin_Garwin, Irina73 (главный), 1000and1 (модератор), KySh, dikun, katerisha (модератор), asmodaus, IamCrazy (модератор), Betelgeuse_990 (модератор), Tigr (модератор), Lisok (модератор), Torry (модератор), rom294 (модератор), memento (модератор), hughjass (модератор), x4mer (модератор), lokidemon (модератор), morfeas (модератор), MrBoris (модератор), RiTm (модератор), tipopellet (модератор), whynotme (модератор), Yoshik (модератор), zaratushtra (модератор), Dawkinsian (модератор), Aland, ingersol, Alhimik, scalder, Cayman, cosinus (модератор), love_zgm, Yogsotot
    Редактирование, верстка, оформление и релиз: DrSerg1979

Предисловие

     Посвящается Джошу Тимонену
    Свидетельства эволюции множатся с каждым днем и никогда не были столь сильны.
     В то же самое время, как это ни парадоксально, неосведомленная оппозиция также более сильна, чем я могу припомнить.
     Эта книга — моя личная подборка свидетельств того, что «теория» эволюции на самом деле факт, такой же неоспоримый факт, как любой в науке.
     Это не первая книга, которую я написал об эволюции, и мне следует пояснить, что же в ней особенного.
     Она может быть описана как мое недостающее звено.
     «Эгоистичный Ген» и «Расширенный Фенотип» предложили незнакомое видение знакомой теории естественного отбора, но в них не обсуждались свидетельства самой эволюции.
     Следующие три моих книги, каждая по-своему, ставили перед целью определить и ликвидировать главные преграды к пониманию.
     Эти книги — «Слепой Часовщик», «Река Из Эдема» и (моя самая любимая из трех) «Восхождение на Пик невероятности» — отвечали на вопросы типа: «Какая польза от половины глаза?» «Какая польза от половины крыла?» «Как естественный отбор может работать, учитывая, что большинство мутаций имеют отрицательные эффекты?» Однако, повторюсь, три эти книги, хотя и убирали камни преткновения, не представляли фактических свидетельств того, что эволюция является фактом.
     Моя самая большая книга, «Рассказ Предка», изложила полный курс истории жизни как своего рода Чосеровское паломничество в поисках предка, идущее назад во времени, но это снова предполагало, что эволюция истинна.
     Оценивая сегодня те книги, я понял, что свидетельства самой эволюции нигде явно не изложены, и что это серьезное упущение, которое я должен был заполнить.
     2009 год показался мне удачным моментом, приходящимся на 200-летие рождения Дарвина и 150-летие «Происхождения видов».
     Не удивительно, что та же самая мысль пришла в голову другим, и год увидел несколько превосходных произведений, в первую очередь «Почему эволюция истинна» Джерри Койна.
     Мой очень благосклонный обзор его книги в Литературном приложении «Таймс» воспроизведен в http://richarddawkins.net/article,35 94, «Heat-the-Horne», Ричард Докинз.
     Рабочее название, под которым мой литературный агент, дальновидный и неутомимый Джон Брокман, предложил мою книгу издателям, было «Всего лишь теория».
     Позже оказалось, что Кеннет Миллер уже застолбил это название для своего ответа в книжном формате на одно из тех замечательных судебных разбирательств, в которых иногда решается судьба научных программ (разбирательство, в котором он сыграл героическую роль).
     В любом случае, я всегда сомневался в том, что это название подходит для моей книги, и уже готов был отложить этот вопрос, когда обнаружил, что превосходное название все это время таилось рядом.
     Несколько лет назад анонимный доброжелатель прислал мне футболку с нанесенным слоганом в стиле цирка Барнума: «Эволюция, Величайшее Шоу на Земле, Единственное Представление в Городе».
     Время от времени я надевал эту футболку на лекции под таким названием, и внезапно я понял, что это идеальное заглавие для книги, пусть даже в полном объеме оно слишком длинное.
     Я укоротил его до «Величайшего Шоу на Земле.»
     «Всего лишь Теория», с вопросительным знаком предосторожности, чтобы принять меры против креационистского коверканья цитат, прекрасно подошло бы как заголовок к Главе 1.
     Мне различными способами помогало много людей, включая Майкла Юдкина, Ричарда Ленского, Джорджа Остера, Кэролайн Понд, Анри Д.Гриссино-Майера, Джонатана Ходгкина, Мэтта Ридли, Питера Холлэнда, Уолтера Джойса, Яна Вонга, Уилла Аткинсона, Лата Менона, Кристофера Грэма, Паулу Кирби, Лайзу Бауэр, Оуэна Селли, Виктора Флинна, Карэн Оуэнс, Джона Эндлера, Иэна Дуглас-Гамильтона, Шейлу Ли, Бога Фила, Кристин Деблэз и Рэнда Рассела.
     Салли Гэминара и Хилари Редмон, и их команды (соответственно) в Великобритании и Америке проявили чудеса поддержки и предприимчивости.
     Трижды, в то время как книга проходила заключительные этапы подготовки, о захватывающих новых открытиях сообщали в научной литературе.
     Каждый раз я застенчиво спрашивал, могут ли быть нарушены методичные и сложные процедуры публикации, дабы встроить эту новую находку.
     Во всех трех случаях, остановленные в шаге от финальных фанфар Салли и Хилари не только не ворчали (что следовало ожидать от любого нормального издателя), а наоборот приветствовали мои предложения с неподдельным энтузиазмом, сворачивая горы для их осуществления
     Такой же энергичной и полезной была Джиллиан Сомерскэйлс, которая редактировала и выверяла книгу с грамотной смышлёностью и чувствительностью.
     Моя жена Лалла Уорд вновь поддерживала меня неизменным поощрением, полезными критическими замечаниями по стилистике и характерными элегантными предложениями.
     Я задумал и начал писать книгу в мои последние месяцы в профессуре, носящей имя Чарльза Симони, и закончил ее уже после моей отставки.
     После ухода с поста профессора Симони, прошедших четырнадцати лет и написанных семи книг после памятной первой встречи, я хотел бы еще раз выразить мою глубокую признательность Чарльзу.
     Лалла присоединяется ко мне в надежде, что наша дружба будет продолжаться и дальше.
     Эта книга посвящена Джошу Тимонену, с благодарностью к нему и малочисленной и преданной группе, которая первоначально работала с ним, чтобы создать RichardDawkins.net.
     Сеть знает Джоша как вдохновленного дизайнера сайта, но это только верхушка удивительного айсберга.
     Творческий талант Джоша залегает глубоко, но образ айсберга не вмещает ни универсальной широты его вклада в наши совместные усилия, ни теплого хорошего настроения, с которым он это делает.

ГЛАВА 1. ТОЛЬКО ЛИШЬ ТЕОРИЯ?

     ПРЕДСТАВЬТЕ, что вы преподаватель Римской истории и Латинского языка, стремящийся передать свою увлеченность древним миром — элегиями Овидия и одами Горация, ораторским мастерством Цицерона, стратегическими находками полководцев пунических войн, талантом руководителя Юлия Цезаря и неумеренной роскошью позднейших императоров.
     Это большое дело, и оно требует времени, концентрации, самоотверженности.
     И вот вы обнаруживаете, что ваше время беспрестанно расхищается, а внимание вашего класса отвлекается сворой кидающихся с лаем игнорамусов [лат. ignoramus — невежда] (как латинист вы бы сказали ignorami), которые при серьёзной политической и особенно финансовой поддержке без устали суетятся, пытаясь убедить ваших несчастных учеников, что римляне никогда не существовали.
     Что Римской империи никогда не было.
     Что весь мир появился на свет только на памяти живущих.
     Испанский, итальянский, французский, португальский, каталонский, окситанский, ретророманский: все эти языки и их диалекты возникли спонтанно и раздельно, и у них нет общего языка-предшественника, такого как латинской.
     Вместо того, чтобы полностью посвятить себя благородному занятию исследователя и учителя классики, вы вынуждены тратить свои время и энергию на защиту тылов тезиса о самом существовании римлян: защиту от проявления невежественных предубеждений, которая бы заставила вас рыдать, если бы вы не были слишком заняты борьбой с ней.
     Если мои фантазии о преподавателе латыни выглядят слишком буйными, есть более реалистичные примеры.
     Представьте, что вы учитель более современной истории, и ваши уроки по Европе 20 века бойкотируются, прерываются агрессивными репликами или даже срываются хорошо организованными, хорошо финансируемыми и политически крепкими группами, не признающими Холокост.
     В отличие от моих гипотетических отрицателей Рима, отрицатели Холокоста существуют на самом деле.
     Они красноречивы, внешне правдоподобны и умеют казаться учеными.
     Их поддерживает президент, по крайней мере, одного в настоящее время сильного государства, и среди них есть по крайней мере один епископ Римско-католической церкви.
     Представьте себе, что, как преподаватель европейской истории, вы непрерывно сталкиваетесь с воинственными требованиями «преподавать противоречия», и дать «равное время» «альтернативной теории», что не было Холокоста, что он был придуман кучкой сионистских фабрикантов.
     Тут в разговор вступают сторонники толерантности, утверждая, что не существует абсолютной истины: был ли холокост или не был — это дело личных убеждений; все точки зрения одинаково справедливы и должны одинаково «уважаться».
     Положение многих преподавателей естественных наук сейчас не менее тяжелое.
     Когда они пытаются излагать центральные и направляющие принципы биологии, когда они честно помещают живой мир в исторический контекст, который подразумевает эволюцию; когда они рассматривают и объясняют природу самой жизни, они подвергаются нападениям и блокируются, натыкаются на преграды и угрозы, даже угрозу потери работы.
     И уж как минимум, на каждом шагу им приходится зря тратить время.
     Как правило, они получают письма с угрозами от родителей, ловят саркастические усмешки детей с промытыми мозгами, которые смотрят на них с пренебрежением.
     Им поставляют утвержденные государственные учебники, в которых слово «эволюция» систематически вычеркивается или заменяется эвфемизмом «изменения с течением времени».
     Когда-то мы готовы были посмеяться над этим подходом, как над особым американским феноменом.
     Теперь учителя Британии и Европы сталкиваются с теми же проблемами, частично из-за веяний, доносящихся из Америки, но в большей мере из-за растущего присутствия в классах мусульман — и это поддерживается официальной политикой «многокультурности» и страхом прослыть расистом.
     Часто, и справедливо говорится, что высшее духовенство и теологи не видят проблемы в эволюции, и во многих случаях активно поддерживают в этом отношении ученых.
     Зачастую так и происходит, как мне известно, из приятного опыта сотрудничества с епископом Оксфордским, ныне лордом Харрисом, в двух разных случаях.
     В 2004 году мы написали совместную статью в Санди Таймс, которая завершалась словами: «В наши дни нет повода для споров.
     Эволюция — это факт, и с точки зрения христианства, это одно из величайших деяний Бога».
     Последняя фраза была написана Ричардом Харрисом, но по остальному содержанию статьи у нас не возникло разногласий.
     Двумя годами ранее мы с епископом Харрисом выступили инициаторами совместного письма к премьер-министру Тони Блэру, которое гласило следующее:
     «Уважаемый Премьер-Министр!
     Мы, группа ученых и епископов, обращаемся к Вам, чтобы выразить наше отношение к преподаванию наук в городском технологическом колледже Эммануель в Гейтсхэде.
     Эволюция — это научная теория огромной силы, способная объяснить широкий спектр явлений в различных дисциплинах.
     Она может уточняться, подтверждаться и даже полностью изменяться с появлением новых доказательств.
     Она не является, как считают представители колледжа, «вопросом веры», каковым является библейский рассказ о сотворении, который имеет совершенно другую функцию и цель.
     Проблема гораздо глубже чем то, что именно в настоящее время преподается в одном университете.
     Растет беспокойство по поводу того, что будет преподаваться и как оно будет преподаваться в новом поколении предлагаемых религиозных школ.
     Мы полагаем, что учебные программы в таких школах, так же как и в Городском Технологическом Колледже Эммануэля, необходимо строго контролировать, чтобы соответствующие дисциплины науки и религиоведения должным образом уважались.
     Искренне ваши:
     Его преосвященство Ричард Хэррис, Епископ Оксфорда; Сэр Дэвид Аттенборо; Его преосвященство Кристофер Герберт, Епископ Сент-Олбанса; Лорд Оксфорда Мэй, Президент Королевского Общества; Профессор Джон Эндерби, секретарь Королевского Общества по физике; Его преосвященство Джон Оливер, Епископ Херефорда; Его преосвященство Марк Сантер, Епископ Бирмингема; Нил Чалмерс, Директор Музея Естественной Истории; Его преосвященство Томас Батлер, Епископ Саутворка; Сэр Мартин Рис, Королевский Астроном; Его преосвященство Кеннет Стивенсон, Епископ Портсмута; Профессор Патрик Бэйтсон, секретарь королевского общества по биологии; Его преосвященство Криспиан Холлис, римско-католический Епископ Портсмута; Сэр Ричард Соузвуд; Сэр Фрэнсис Грэхам-Смит, бывший секретарь Королевского общества; Профессор Ричард Докинс.»
     Епископ Хэррис и я подготовили это письмо в спешке.
     Насколько я помню, подписавшиеся под письмом составили 100 процентов от тех, к кому мы обращались.
     Не было никаких возражений ни от ученых, ни от епископов.
     Архиепископ Кентерберийский не имеет никаких проблем с эволюцией, и Папа Римский (не беря во внимание колебания по точному палеонтологическому моменту введения в человека души), а также образованные священники и профессора богословия.
     Эта книга о реальных доказательствах того, что эволюция является фактом.
     Она не предназначена в качестве антирелигиозной книги.
     Я уже сделал это, а это — другая футболка, и это не место, чтобы носить ее снова.
     Епископы и богословы, которые проявили внимание к доказательствам эволюции, отказались от борьбы с этим.
     Некоторые, вероятно, сделали это неохотно, некоторые, такие как Ричард Харрис, с энтузиазмом, но все, за исключением крайне неосведомленных, вынуждены признать факт эволюции.
     Они могут думать, что Бог приложил руку при запуске процесса, и возможно не оставил своей руки в руководстве над ее дальнейшим прогрессом.
     Они, вероятно, думают, что в первую очередь, Бог завел вселенную и праздновал ее рождение с гармоничным набором законов и физических констант, вычисленных, чтобы выполнить некоторую непостижимую цель, в которой мы должны были в конечном счете играть роль.
     Но, в некоторых случаях — скрепя сердце, в других — с удовольствием, разумные и вдумчивые члены церкви, мужчины и женщины, принимают очевидность эволюции.
     Но из того, что образованное духовенство и епископы принимает эволюцию, не следует, что так же поступают все общины, которыми они руководят.
     Увы, как описано в Дополнении, имеется достаточно данных социологических опросов, которые говорят об обратном.
     Более 40 процентов американцев, отрицают, что люди эволюционировали из других животных, и думают, что мы, и, как следствие, все живое, были созданы Богом в течение последних 10000 лет.
     Этот процент не так высок в Великобритании, но он все же, достаточно большой, чтобы вызывать тревогу.
     И это должно столь же волновать церковь, как и ученых.
     Эта книга необходима.
     Я буду использовать термин «Отрицатели истории» для тех людей, которые отрицают эволюцию: кто верит, что возраст мира измеряется в тысячах лет, а не тысячами миллионов лет, и которые верят, что люди прогуливались с динозаврами.
     Повторюсь, они составляют более чем 40 процентов американского населения.
     Аналогичный показатель выше в некоторых странах, ниже в других, но 40 процентов хорошее среднее число, и я буду время от времени именовать отрицателей истории «40-процентщиками».
     Возвращаясь к просвещенным епископам и богословам, было бы хорошо, если бы они прилагали немного больше усилий в борьбе с антинаучной ерундой, о которой они сожалеют.
     Слишком много проповедников, согласившись с тем, что эволюция истинна и Адама и Евы никогда не существовало, затем беспечно идут на кафедру и читают в своих проповедях различные моральные или богословские высказывания об Адаме и Еве, ни разу не упомянув, что, конечно, Адама и Евы никогда не существовало! Если спросить об этом, они возразят, что эта история имеет только символический смысл, вероятно, как-то связанный с «первородным грехом» и добродетелью непорочности.
     Они могут добавить свысока, что, очевидно, никто не будет настолько глуп, чтобы принимать их слова буквально.
     Но знают ли это их общины? Откуда человек на церковной скамье, или на молитвенном коврике, должен знать, какие части священного писания понимать буквально, а какие символически? Так ли уж легко простому прихожанину церкви догадаться об этом? Очень часто это очень трудно, и всякому простительно, если он почувствует, что запутался во всем этом.
     Если вы мне не верите, посмотрите в приложение.
   
    «Я все еще говорю, что это только теория»

     Подумайте об этом, епископ.
     Будьте осторожны, священник.
     Вы играете с огнем, дразня неправильное понимание, которое ждет случая, — можно даже сказать, почти неизбежно произойдет, если его не упредить.
     Не должны ли вы проявить большую осторожность, говоря публично, чтобы ваше да было Да, а ваше нет было Нет? Дабы вам не подвергнуться осуждению, разве не должны вы стараться изо всех сил возражать этому уже очень широко распространенному непониманию и оказывать активную и энергичную поддержку ученым и учителям естественных наук?
     Отрицатели истории среди тех, к кому я пытаюсь дотянуться в этой книге.
     Но возможно, что еще более важно, я стремлюсь вооружить тех, кто не отрицает историю, но знает некоторых — возможно, членов их собственной семьи или церкви — и оказываются недостаточно подготовленными, чтобы спорить об этом.
     Эволюция это факт.
     Это бесспорно, без серьезных сомнений, без здорового, информированного, разумного сомнения эволюция — это факт.
     Свидетельства эволюции, по крайней мере, столь же убедительны, как свидетельства о холокосте, даже если есть живые свидетели холокоста.
     Это простая истина, что мы кузены шимпанзе, чуть более отдаленные кузены обезьян, еще более дальние кузены морской коровы и трубкозуба, еще более дальние кузены бананов и репы…
     продолжайте этот список сколь угодно долго.
     Это не обязано было быть так.
     Это не самоочевидно, не само собой разумеется, и было время, когда большинство людей, даже образованных, думали, что это не так.
     Это не обязано было быть так, но это так.
     Мы знаем это, потому что растущий поток доказательств подтверждает это.
     Эволюция — это факт, и эта книга продемонстрирует это.
     Ни один уважаемый ученый не спорит с этим, и ни один непредубежденный читатель не закроет книгу, сомневаясь в этом.
     Но почему тогда мы говорим о «дарвиновской теории эволюции», Кажется, тем самым мы даем ложную надежду креационистам — отрицателям истории, 40 %-ным, которые думают, что слово «теория» означает уступку, даря им тем самым победу?

Что такое теория? Что такое факт?

     Всего лишь теория? Давайте посмотрим, что значит «теория»?
     Оксфордский словарь английского языка дает два толкования слова «теория» (на самом деле больше, но здесь имеют значение эти два).
     Теория (Смысл 1): Схема или система идей или утверждений, являющихся объяснением группы фактов или явлений; гипотеза, которая подтверждена наблюдениями и экспериментами, и принята как объяснение известных фактов; утверждение, которое считается утверждением об общих законах, принципах или причинах чего-то известного или наблюдаемого.
     Теория (Смысл 2): Гипотеза, любое умозаключение, предлагаемое для объяснения; простая гипотеза, спекуляция, догадка; идея или совокупность идей; индивидуальная точка зрения.
     Очевидно, что эти два значения совершенно различны.
     Вкратце, если меня спросите насчет теории эволюции, ученые о ней говорят в первом смысле, а креационисты — во втором, возможно искренне, а возможно, они лукавят.
     Хороший пример первого смысла — гелиоцентрическая теория солнечной системы, теория, что Земля и другие планеты обращаются вокруг Солнца.
     Эволюция идеально соответствует первому смыслу слова.
     Теория эволюции Дарвина — действительно «схема или система идей».
     Она объясняет большую «группу фактов или явлений».
     Это гипотеза, которая «подтверждена наблюдением и экспериментом» и, по информированному согласию, является «утверждением об общих законах, принципах или причинах чего-то известного или наблюдаемого».
     Она определенно очень далека от «простой гипотезы, спекуляции, догадки».
     Ученые и креационисты понимают слово «теория» в двух различных смыслах.
     Эволюция — такая же теория, как и гелиоцентризм.
     Ни в том ни в другом случае слово «только» не может быть применено, как в «только лишь теория».
     Что касается утверждения, что эволюция никогда не была «доказана», то доказательство — это понятие, к которому ученые научены относиться с опаской.
     Влиятельные философы говорят нам, что мы ничего не можем доказать в науке.
     Математики могут что-то доказать, согласно строгому взгляду, они — единственные кто это может, а наибольшее, что могут ученые, это не смочь опровергнуть теорию, указав как тщательно они пытались это сделать.
     Даже неоспоримая теория о том, что Луна меньше Солнца, к радости некоторых философов, не может быть доказана математически так, как доказана, например, теорема Пифагора.
     Но массовые нарастания свидетельств поддерживают ее настолько сильно, что, лишение ее статуса «факта» кажется смешным для всех, кроме педантов.
     То же самое верно и для эволюции.
     Эволюция — точно такой же факт, как и то, что Париж находится в Северном полушарии.
     «Хоть миром правят педанты», некоторые теории находятся вне всяких разумных сомнений, и мы называем их фактами.
     Чем энергичней и тщательней вы пытаетесь опровергнуть теорию, если она выдержит осаду, тем более она приближается к тому, что здравый смысл охотно называет фактом.
     Я мог бы продолжить использовать термины «Смысл теории 1 и «Смысл Теории 2», но числа незапоминаемы.
     Я нуждаюсь в словах-заменителях.
     У нас уже есть хорошая замена «теории во втором смысле».
     Это слово «гипотеза».
     Все понимают, что гипотеза — предположение, ждущее подтверждения (или опровержения), но этот предполагаемый характер эволюции теперь уже устранен, хотя во времена Дарвина он существовал.
     С «Теорией в 1-ом смысле» сложнее.
     Лучше просто продолжать использовать «теория», как если бы «второго смысла» не существовало.
     Действительно, было бы неплохо если бы Смысла 2 не существовало вообще, так как он запутывает и не нужен, учитывая, что мы имеем слово «гипотеза».
     К сожалению, второй смысл слова общеупотребим, и мы не можем декретом его отменить.
     Я поэтому собираюсь воспользоваться значительной, но заслуживающее прощения, свободой и позаимствовать из математики слово «теорема» для Смысла 1.
     Это — фактически неправильное заимствование, как мы увидим, но я думаю, что выгоды перевешивают риск возникновения путаницы.
     В качестве жеста умиротворения в адрес оскорбленных математиков, я собираюсь изменить написание на «теорума».
     Для начала, позвольте мне объяснить строго математическое использование теоремы, и в то же время уточнить мое предыдущие заявление, что, строго говоря, только математикам позволено доказать что-либо (адвокаты не могут, несмотря на хорошо оплачиваемые притязания).
     Для математика доказательство — это логический вывод того, что заключение теоремы неизбежно следует из принятых аксиом.
     Теорема Пифагора верна, если мы принимаем в качестве основы аксиомы Евклида, одна из которых утверждает, что параллельные прямые не пересекаются.
     Вы будете напрасно терять время, проверяя тысячи прямоугольных треугольников, чтобы найти тот, который опровергнет теорему Пифагора.
     Пифагор доказал ее, каждый может проверить доказательство, она просто истинна и с этим ничего не сделаешь.
     Математики используют идею доказательства для различения между «догадкой» и «теоремой», что внешне напоминает различия ОАС между двумя смыслами слова «теория».
     Догадка — это правдоподобное предположение, которое еще не доказано.
     Когда она будет доказана, то превратится в теорему.
     Известный пример — догадка Гольдбаха, которая утверждает, что любое четное число можно представить как сумму двух простых.
     Математики проверили все четные числа вплоть до 300 тысяч миллионов миллионов миллионов, и согласно здравому смыслу — догадка Гольдбаха является фактом.
     Тем не менее это утверждение не доказано, несмотря на щедрые призы, которые предлагают за доказательство, и его отказываются возводить на пьедестал, предназначенный для теорем.
     Если кто-нибудь когда-нибудь найдет доказательство, она получит повышение до теоремы Гольдбаха, или теоремы Х, где Х — умница-математик, доказавший ее.
     Карл Саган с сарказмом использовал Догадку Гольдбаха отвечая людям, которые утверждают, что были похищены инопланетянами.
     «Иногда я получаю письмо от кого-то, кто находится «в контакте» с инопланетянами.
     Меня приглашали, чтобы «спросить их, о чем-нибудь».
     С течением времени я приготовил для них вопросник.
     Помните, инопланетяне очень развиты.
     Поэтому я прошу их дать короткое доказательство Последней теоремы Ферма.
     Или догадки Гольдбаха…
     Ответа я никогда не получал.
     С другой стороны, когда я спрашивал «Должны ли мы быть добрыми?», то всегда получал ответ.
     Эти пришельцы всегда были рады ответить на любой расплывчатый вопрос, особенно о традиционной морали.
     Но ни на один конкретный, где есть возможность выяснить, знают ли они на самом деле что-нибудь вне того, что знает большинство людей, только молчание.»
     Великая теорема Ферма, как и догадка Гольдбаха — это предположение относительно чисел, исключение из которого никто не нашел.
     Для математиков ее доказательство было святым Граалем с 1637 года, когда Пьер Ферма написал на полях сочинения Диофанта: «Я нашел этому поистине чудесное доказательство,
     но поля книги слишком узки для него.»
     Ее, наконец, доказал английский математик Эндрю Уайлс в 1995.
     До того математики считали ее предположением.
     Принимая во внимание всю сложность доказательства Уайлса, и использование продвинутых методов и знаний математики двадцатого века, многие математики думают, что Ферма (искренне) ошибался, когда написал, что смог доказать ее.
     Я рассказываю историю только, чтобы проиллюстрировать различие между гипотезой и теоремой.
     Как я уже говорил, я собираюсь заимствовать термин математиков «теорема», но я произношу «теорума», чтобы отличить его от математической теоремы.
     Научные теоремы, такие, как эволюция или гелиоцентризм, являются теориями, которые соответствуют в Оксфордском словаре «Смыслу 1».
     [Это] было подтверждено или установлено наблюдением или экспериментом, и представлено или принято как объяснение известных фактов; [это] заявление того, что, как считается, является общими законами, принципами, или причинами чего-то известного или наблюдаемого.
     Научная теорума не была — не может быть — доказана в том смысле, в котором доказывается математическая теорема.
     Но здравый смысл воспринимает это как факт, в том же смысле, как «Теория» что Земля круглая, а не плоская, является фактом, и теория, что зеленые растения получают энергию от солнца является фактом.
     Все научные теорумы: подтверждаются огромными количествами доказательств, принимаемыми всеми информированными наблюдателями, бесспорными фактами в обычном смысле этого слова.
     Как со всеми фактами, если мы собираемся быть педантичными, бесспорно возможно, что наши измерительные приборы и органы восприятия, которыми мы считываем с них, являются жертвами массового обмана.
     Как сказал Бертран Рассел: «Мы, возможно, все появились пять минут назад, обеспеченные готовыми воспоминаниями, с дырами в наших носках и волосами, которые нуждаются в стрижке».
     При доступных сейчас свидетельствах, чтобы эволюция не была фактом, потребовалось бы от Творца такое мошенничество, в какое немногие теисты захотели бы поверить.
     Пришло время исследовать словарное определение «факт».
     Вот то, что говорит Оксфордский словарь (опять же существует несколько определений, но это — соответствующее):
     Факт: Нечто, что действительно произошло или фактически имеет место; что-то, наверняка известное, чтобы иметь такой характер; следовательно, частная истина, известная благодаря фактическому наблюдению или заслуживающему доверия свидетельству, в противоположность тому, что лишь выведено умозаключением, или гипотеза или выдумка; данные опыта, в отличие от выводов, которые могут на нем основываться.
     Заметьте, что, как и у теоремы, у факта в этом смысле нет того строгого статуса доказанной математической теоремы, которая неизбежно следует из ряда принятых аксиом.
     Кроме того «фактическое наблюдение или заслуживающее доверия свидетельство» могут быть ужасно склонными ошибаться, и переоценены в судах, действующих по нормам общего права.
     Психологические эксперименты дали нам некоторые ошеломляющие демонстрации, которые должны беспокоить любого юриста, склонного придавать больший вес свидетельствам «очевидцев».
     Известный пример был подготовлен профессором Даниэлем Дж. Симонсом в Университете Иллинойса.
     Полдюжины молодых людей, стоящих в кругу, были засняты в течение 25 секунд перекидыванием друг другу пары баскетбольных мячей, а мы, участники эксперимента, смотрим фильм.
     Игроки хаотично движутся в кругу и меняются местами, они делают передачи и заставляют мячи отскакивать, таким образом, сцена довольно интенсивно усложняется.
     Перед показом фильма, нам говорят, что перед нами стоит задача проверить наши возможности наблюдения.
     Мы должны подсчитать общее число передач мяча от человека к человеку.
     В конце теста количество бросков записывается, но аудитория не знает, что это не реальный тест!
     После показа фильма и сбора данных, экспериментатор сбрасывает свою бомбу.
     «И сколько из Вас видело гориллу?» Большинство аудитории выглядит сбитым с толку: пауза.
     Экспериментатор тогда перематывает фильм, но на сей раз говорит аудитории расслаблено посмотреть, не пытаясь посчитать что-либо.
     Удивительно, но девять секунд в фильме, человек в костюме гориллы небрежно прогуливается к центру круга игроков, делает паузу, чтобы постоять перед камерой, бьет кулаком в грудь как будто в воинственном презрении к свидетельствам очевидца, и затем уходит прочь с той же самой беззаботностью как прежде (см. цвет стр. 8).
     Он находится там на всеобщем обозрении в течение целых девяти секунд — больше чем одной трети фильма — и все же большинство очевидцев вовсе его не видят.
     Они дали бы клятву в суде, действующем по нормам общего права, что ни один человек в костюме гориллы не присутствовал, и они поклянутся, что они наблюдали с более, чем обычно, острой концентрацией в течение целых 25 секунд, именно потому, что они считали передачи мяча.
     Многие эксперименты в этом направлении были выполнены, с аналогичными результатами, а также с аналогичными реакциями ошеломленного недоверия, когда аудитории наконец открывают правду.
     Показание свидетеля, «фактическое наблюдение», «данные опыта» — всё является — или, по крайней мере, может быть — совершенно ненадежным.
     Это, конечно, именно та ненадежность среди наблюдателей, которая используются фокусниками на сцене с их техникой преднамеренного отвлечения внимания.
     Словарное определение факта упоминает «фактические наблюдения или заслуживающее доверия свидетельство, в отличие от того, что лишь выведено умозаключением» (курсив наш).
     Подразумеваемое уничижительное слово «лишь» — несколько дерзко.
     Тщательный вывод может быть более надежным, чем «фактическое наблюдение», однако сильно наше интуитивное сопротивление против признания этого.
     Я сам был поражен, когда мне не удалось увидеть гориллу Симонса, и, честно говоря, невероятно то, что она была там на самом деле.
     Более печальный и более мудрый после моего второго просмотра фильма, я никогда не поддамся желанию автоматически отдавать свидетельским показаниям большее предпочтение, чем косвенному научному выводу.
     Фильм о горилле, или что-нибудь подобное, надо показывать всем присяжным перед тем, как они удалятся для вынесения вердикта.
     И всем судьям.
     Следует признать, что вывод, в конечном счете, должен быть основан на наблюдении нашими органами чувств.
     Например, мы используем свои глаза, чтобы наблюдать распечатку машины секвенирования ДНК, или Большого Адронного Коллайдера.
     Но — вопреки интуиции — непосредственное наблюдение предполагаемого события (такого как убийство), как это происходит фактически, не обязательно более надежно, чем косвенное наблюдение его последствий (таких как ДНК в пятне крови), пропущенное через тщательно продуманный механизм умозаключения.
     Ошибочное опознание чаще является результатом прямого свидетельства очевидца, чем косвенных выводов, полученных на основании свидетельств ДНК.
     И, между прочим, есть мучительно длинный список людей, которые были ошибочно признаны виновными на основании показаний очевидцев и впоследствии освобождены — иногда после многих лет — из-за новых свидетельств, основанных на ДНК.
     В одном только Техасе реабилитировали тридцать пять осужденных, как только доказательства ДНК стали принимать в судах.
     И это — только те, кто все еще жив.
     Учитывая удовольствие, с которым Техас проводит в жизнь смертную казнь (в течение шести лет когда губернаторствовал Джордж Буш он в среднем подписывал смертный приговор раз в две недели), мы должны предположить, что значительное число казненных людей были бы оправданы, если бы образцы ДНК были доступны в их время.
     Эта книга будет серьезно относиться к умозаключению, не простому умозаключению, а надлежащему научному выводу — и я покажу неоспоримую силу вывода, что эволюция является фактом.
     Очевидно, что подавляющее большинство эволюционных изменений является невидимым для прямого наблюдения очевидца.
     Большинство из них произошло прежде, чем мы родились, и в любом случае, как правило, слишком медленно, чтобы увидеть при жизни одного человека.
     То же самое верно для неустанного дрейфа Африки и Южной Америки, который происходит, как мы увидим в Главе 9, слишком медленно для нас, чтобы его заметить.
     С эволюцией, как с дрейфом континентов, вывод после события это все, что имеется у нас, по той очевидной причине, что мы тогда не существовали.
     Но ни на одну наносекунду не позвольте себе недооценивать силу такого вывода.
     Медленное отдаление друг от друга Южной Америки и Африки в настоящее время является установленным фактом в обычном языковом смысле слова «факт», и таким же фактом является общий предок с дикобразами и гранатовыми деревьями.
     Мы, как детективы, которые приходят на место происшествия после совершения преступления.
     Действия убийцы исчезли в прошлом.
     У детектива нет никакой надежды на наблюдение фактического преступления своими собственными глазами.
     В любом случае, эксперимент с костюмом гориллы и другие подобного рода научили нас не доверять нашим собственным глазам.
     Что действительно имеет детектив — это оставшиеся следы, и есть достаточно оснований им доверять.
     Имеются следы, отпечатки пальцев (и в настоящее время также «отпечатки пальцев» ДНК), пятна крови, письма, дневники.
     Мир таков, каким должен был быть, если такая-то и такая-то история, но не эдакая и эдакая история, ведут к современности.
     Различие между двумя словарными значениями «теории» не является непреодолимой пропастью, как показывают многие исторические примеры.
     В истории науки теорумы часто зарождаются как «простые» гипотезы.
     Как теория дрейфа континентов, идея может даже начать свою карьеру замаранной насмешками, прежде чем продвинуться болезненными шагами до статуса теорумы или бесспорного факта.
     Это не сложный вопрос философии.
     Тот факт, что некоторые широко распространенные убеждения прошлого были окончательно признаны ошибочными, не означает, что мы должны бояться, что будущие доказательства будут всегда показывать ошибочность наших настоящих убеждений.
     Насколько уязвимы наши нынешние убеждения зависит, среди прочего, от того, насколько сильны их доказательства.
     Люди привыкли думать, что Солнце меньше Земли, потому что у них были ненадлежащие свидетельства.
     Теперь у нас есть свидетельства, которые ранее были недоступны, убедительно доказывающие, что оно намного больше, и мы можем быть полностью уверены в том, что эти данные никогда, никогда не изменятся.
     Это не временная гипотеза, которая к настоящему времени пережила стадию опровержения.
     Наши нынешние представления о многих вещах могут быть опровергнуты, но мы можем с полной уверенностью составить список определенных фактов, которые никогда не будут опровергнуты.
     Эволюционная и гелиоцентрическая теории не всегда были среди них, но сейчас — да.
     Биологи часто делают различия между фактом эволюции (все живые существа являются родственниками), и теорией о том, что движет этим (они обычно имеют в виду естественный отбор, и они могут противопоставить его конкурирующим теориям, такими как теория Ламарка об «использовании и неиспользовании» и «наследовании приобретенных признаков»).
     Но сам Дарвин думал об обеих теориях как о предварительных, гипотетических, в предположительном смысле.
     Так было потому, что в те дни, имеющиеся свидетельства были менее убедительными, и для уважаемых ученых было все еще возможным оспаривать и эволюцию, и естественный отбор.
     Сегодня уже невозможно оспаривать факт самой эволюции — она окончательно стала теорумой или явно подтвержденным фактом, — но все еще может (едва-едва) быть подвергнуто сомнению, что естественный отбор является главной движущей силой.
     Дарвин объяснил в своей автобиографии, как в 1838 году он читал Мальтуса «О народонаселении» «для развлечения» (под влиянием, как подозревает Мэтт Ридли, страшно умного друга своего брата Эразма, Харриет Мартино) и был озарен в отношении естественного отбора: «Вот, тогда я, наконец, получил теорию, над которой можно работать.»
     Для Дарвина естественный отбор был гипотезой, которая, могла быть, а могла и не быть правильной.
     Он думал то же самое о самой эволюции.
     То, что мы теперь называем фактом эволюции, было в 1838 гипотезой, для которой должны были быть собраны свидетельства.
     Когда Дарвин подошел к публикации «Происхождения видов» в 1859 году, он собрал достаточно свидетельств, чтобы продвинуть саму эволюцию, но еще не естественный отбор, к статусу факта.
     Действительно, именно подъем от гипотезы к факту занял у Дарвина большую часть его великой книги.
     Это восхождение продолжается до сих пор, сегодня уже нет сомнений у любого серьезного ума, и ученые говорят, по крайней мере неофициально, о факте, эволюции.
     Все серьезные биологи соглашаются с тем, что естественный отбор — одна из самых важных движущих сил эволюции, хотя, как, настаивают некоторые биологи, сильнее, чем другие, не единственная.
     Даже если она не единственная, я еще не встретил серьезного биолога, который бы указал на альтернативу естественному отбору как движущей силе адаптивной эволюции — эволюции в направлении позитивного улучшения.
     В остальной части этой книги я продемонстрирую, что эволюция является неизбежным фактом, и отмечу ее удивительную силу, простоту и красоту.
     Эволюция находится внутри нас, вокруг нас, между нами, и ее работа вложена в скалы минувшей вечности.
     Учитывая, что в большинстве случаев, мы не живем достаточно долго, чтобы наблюдать эволюцию, происходящую на наших глазах, мы вернемся к метафоре детектива, приходящего на место преступления после события, и делающего выводы.
     Улики, которые приводят ученых к выводу о факте эволюции, являются намного более многочисленными, более убедительными, более неопровержимыми, чем все показания свидетелей, которые когда-либо использовались, в каком-либо суде, в любом столетии, чтобы признать вину в любом преступлении.
     Доказательство вне всяких разумных сомнений? Разумное сомнение?
     Это сдержанное высказывание всех времен.

ГЛАВА 2. СОБАКИ, КОРОВЫ И КАПУСТА

     ПОЧЕМУ пришлось так долго ждать появление на сцене Дарвина? Что задержало человечество в понимании простой яркой идеи, которая кажется, на первый взгляд, намного легче для понимания, чем математические идеи, данные нам Ньютоном двумя столетиями раньше, — или, даже, Архимедом двумя тысячелетиями раньше? Было предложено много ответов.
     Возможно, умы были запуганы огромным временем, которое требуется, чтобы произошло большое изменение, — разница между огромной длительностью геологических эпох и коротким сроком жизни человека, пытающегося понять ее.
     Возможно, тем что нас сдерживало, была религиозная идеологическая обработка.
     Или, возможно, это была пугающая сложность живого органа, такого как глаз, нагруженные его притягательной иллюзией мастерского инженерного дизайна.
     Вероятно, все это сыграло свою роль.
     Но Эрнст Майр, корифей неодарвинистского синтеза [синтетической теории эволюции], который умер в 2005 году в столетнем возрасте, неоднократно высказывал другое подозрение.
     Для Майера виновником была древняя философская доктрина — с данным ему современным названием — эссенциализм.
     Открытие эволюции было сдержано мертвой рукой Платона.

Мертвая рука Платона

     Для Платона «действительность», которую мы думаем, что видим, является только тенями, на стене нашей пещеры в мерцающем свете костра.
     Как и другие античные греческие мыслители, Платон был в душе геометр.
     Каждый треугольник, прочерченный в песке, является всего лишь несовершенной тенью истинной сущности треугольника.
     Прямые, составляющие сущность треугольника являются чистыми евклидовыми линиями с длиной, но без толщины, бесконечно узкие линии, которые будучи параллельными, никогда не пересекаются.
     Углы эссенциального [т. е. идеального] треугольника действительно дополняют друг друга в точности до суммы двух прямых углов, и суммы эти точны абсолютно, не отличаясь ни на одну триллионную угловуой секунды.
     Это не так применительно к треугольнику, начерченному в реальной жизни на песке: он всего лишь зыбкая тень своего идеала, эссенциального треугольника.
     Биология, в соответствии с Майром, страдает от собственной версии эссенциализма.
     Биологический эссенциализм рассматривает тапиров и кроликов, ящеров и дромадеров, как если бы они были треугольниками, ромбами, параболами или додекаэдрами.
     Кролики, которых мы видим, являются бледными тенями совершенной «идеи» кролика, идеального, эссенциального платонистского кролика, который висит где-то в пространстве идей вместе с совершенными формами геометрии.
     Кролики из плоти и крови отличаются друг от друга, но их различия должны всегда рассматриваться как отклонения от идеальной сущности кролика.
     Какая безнадежно неэволюционная картина! Последователь учения Платона расценивает любое изменение у кроликов как отступление от идеи кролика, и всегда будет сопротивление изменениям — как если бы все реальные кролики были привязаны невидимым эластичным шнуром к Совершенному Кролику в Небесах.
     Эволюционное представление жизни радикально противоположно.
     Потомки могут неограниченно отличаться от предковой формы, и каждое отклонение становится потенциальным предком будущих вариантов.
     Действительно, Альфред Рассел Уоллес, открывший эволюцию путем естественного отбора независимо от Дарвина, так и назвал свою статью «О тенденции вариаций неограниченно отклоняться от первоначального типа».
     Если и существует «стандартный кролик», этот титул означает не более, чем середину колоколообразного распределения реальных, снующих, прыгающих, изменчивых кроликов.
     И это распределение со временем меняется.
     После многих поколений постепенно может наступить момент, не ясно определенный, когда норма того, что мы называем кроликом, отклонится настолько, что будет заслуживать другого названия.
     Нет никакой неизменной «кроликовости», никакой сущности кролика, подвешенной на небе, лишь популяция пушистых, длинноухих, копрофаговых, подергивающих усиками особей, показывающих статистические вариации в размерах, форме, цвете и повадках.
     То, что было концом с более длинными ушами старого распределения, может оказаться центром нового распределения в позднее геологическое время.
     Учитывая достаточно большое количество поколений, может не оказаться никакого перекрытия между предковым и потомковым распределениями: самые длинные уши среди предков могут быть короче чем самые короткие уши среди потомков.
     Все течет, все меняется, как сказал другой греческий философ — Гераклит.
     Через сто миллионов лет будет трудно поверить, что предками появившихся животных могли быть кролики.
     Все же ни в одном поколении во время эволюционного процесса преобладающий тип в популяции не был далек от модального типа в предыдущем поколении или в последующем поколении.
     Это мышление — то, что Майр назвал популяционным.
     Для него популяционное мышление было противоположностью эссенциализма.
     Согласно Майру, причина по которой потребовалось такое непомерное количество времени, чтобы Дарвин появился на сцене, было то, что у всех нас, будь то из-за греческого влияния или по другой причине, эссенциализм врезался в нашу ментальную ДНК.
     Для ума, ограниченного шорами платонизма, кролик всегда является кроликом.
     Предположение, что кроличий род составляет своего рода меняющееся облако статистических средних, или что сегодняшний типичный кролик мог бы отличаться от типичного кролика миллион лет назад или типичного кролика миллион лет спустя, кажется, нарушает внутреннее табу.
     Действительно, психологи, изучающие развитие речи, говорят нам, что дети — естественные эссенциалисты.
     Возможно, они должны ими быть, чтобы сохранить здравый рассудок, в то время как их развивающиеся умы делят вещи на отдельные категории, каждую заслуживающую уникального существительного.
     Неудивительно, что первым заданием Адаму в книге «Бытия» было дать имена всем животным.
     И не удивительно, по мнению Майра, что мы, люди, должны были ждать нашего Дарвина аж до девятнадцатого века
     Чтобы подчеркнуть, насколько эволюция противоположна эссенциализму, рассмотрим следующее:
     Согласно популяционному представлению эволюции, каждое животное соединено с любым другим животным, скажем, кролик с леопардом, через цепь промежуточных звеньев, каждое из которых настолько похоже на предыдущее, что любое звено может в принципе скрещиваться со своими соседями по цепи и давать плодовитое потомство.
     Вы не можете нарушить эссенциалистское табу более всесторонне.
     И это не некоторый неопределенный мысленный эксперимент, ограниченный воображением.
     В эволюционном представлении действительно существует ряд промежуточных животных, соединяющих кролика с леопардом, каждое из которых жило и дышало, каждое из которых могло бы быть отнесено точно к тему же виду, что и его непосредственные соседи с обеих сторон в длинном, скользящем континууме.
     Действительно, каждый из этого ряда был ребенком своего соседа с одной стороны, и родителем своего соседа с другой.
     Все же весь ряд составляет непрерывный мост от кролика к леопарду — хотя, как мы увидим позже, никогда не было «кроликопарда».
     Есть подобные мосты от кролика к вомбату, от леопарда к омару, от каждого животного или растения к любому другому.
     Возможно вы и сами поняли, как этот потрясающий результат непреложно вытекает из эволюционного мировоззрения, но позвольте мне обстоятельно объяснить это так или иначе.
     Я буду называть это мысленным экспериментом шпильки.
     Возьмите кролика, любую самку кролика (условно придерживаюсь, для удобства, самки: это не имеет значения для аргумента).
     Разместите ее мать рядом с нею.
     Теперь разместите бабушку рядом с матерью и так далее назад во времени, назад, назад, назад в течение мегалет, во внешне бесконечную линию крольчих, каждая из которых зажата между своей дочерью и своей матерью.
     Мы идем вдоль линии кроликов, назад во времени, тщательно их осматривая как инспектирующий генерал.
     Передвигаясь вдоль линии, мы в конечном счете заметим, что древние кролики, которых мы проходим, только немного отличаются от современных кроликов, к которым мы привыкли.
     Но скорость изменений будет настолько медленной, что мы не будем замечать тенденции из поколения в поколение, так же как мы не можем видеть движение часовой стрелки на наших часах — и так же, как мы не можем видеть процесс роста ребенка, мы можем только увидеть, что он стал подростком, а еще позднее взрослым.
     Еще одна причина, по которой мы не замечаем изменения у кроликов от одного поколения к другому в том, что в любом столетии вариации в пределах текущей популяции обычно будут больше, чем вариации между матерями и дочерьми.
     Так что, если мы пытаемся разглядеть движение «часовой стрелки» путем сравнения матерей с дочерьми, или даже бабушки с внучками, небольшие различия, которые мы способны увидеть, будут затоплены различиями между друзьями этих кроликов и их родственниками, прыгающими на лугах вокруг.
     Тем не менее, постепенно и незаметно, поскольку мы отходим назад во времени, мы достигнем предков, которые всё меньше и меньше походят на кролика, и все больше смахивают на землеройку (хотя и на нее не слишком).
     Одно из этих существ я назову изгибом шпильки, по причинам, которые станут очевидными.
     Это животное — последний общий предок (по женской линии, но это не важно), который объединяет кроликов с леопардами.
     Мы не знаем точно, на что оно было похоже, но из эволюционных представлений следует, что оно определенно должно было существовать.
     Как и все животные, оно было представителем того же биологического вида, что ее дочери и ее матери.
     Мы продолжаем свою прогулку дальше, но теперь, когда мы прошли изгиб шпильки, мы идем вперед по времени, нацеливаясь на леопардов (среди потомков этой шпильки присутствуют многие и разнообразные потомки, и мы будем непрерывно встречать по пути развилки, но последовательно выбираем ту сторону развилки, которая в конечном счете приведет к леопардам).
     Каждое подобное землеройке животное вдоль нашего пути вперед теперь сопровождается своей дочерью.
     Медленно, незаметно, подобные землеройке животные будут изменяться, через промежуточные звенья, которые могли не очень напоминать современное животное, но сильно похожие друг на друга, возможно, проходя через смутно напоминающие горностая промежуточные звенья, пока, в конце концов, ни разу не заметив резкого изменения любого рода, мы приходим к леопарду.
     Об этом мысленном эксперименте следует сказать несколько вещей.
     Во-первых, так случилось, что мы захотели идти от кролика к леопарду, но я повторяю, что мы, могли бы выбрать путь от дикобраза к дельфину, от кенгуру-валлаби к жирафу или от человека к пикше.
     Дело в том, что для любых двух животных должен быть путь-шпилька, связывающий их, по той простой причине, что каждый вид имеет общего предка с любым другим видом: все, что мы должны сделать, это пройти в обратном направлении от одного вида к этому общему предку, затем повернуться через изгиб шпильки и пройти вперед к другому виду.
     Во-вторых, заметьте, что мы говорим только о нахождении цепи животных, которая связывает современное животное с другим современным животным.
     Мы самым решительным образом не следуем эволюции кролика в леопарда.
     Я предполагаю, что вы можете сказать, что мы прослеживаем деволюцию назад к шпильке, затем оттуда отслеживаем эволюцию вперед к леопарду.
     Как мы увидим в следующей главе, к сожалению, необходимо объяснять, снова и снова, что современные виды не эволюционируют в другие современные виды, их только объединяют общие предки, они кузены.
     Это, как мы увидим, является также ответом на тревожно частые сетования: «Если люди эволюционировали из шимпанзе, каким образом шимпанзе все еще существуют?»
     В-третьих, на нашем марше вперед от шпильки животных, мы произвольно выбираем путь, ведущий к леопарду.
     Это — реальный путь эволюционной истории, но, повторю этот важный момент, мы умышленно проигнорируем многочисленные точки ветвления, где мы могли бы следовать эволюции к бесчисленному множеству других конечных точек, поскольку животное шпильки является великим предком не только кроликов и леопардов, но большей части современных млекопитающих.
     Четвертый момент, который я уже подчеркивал, что, сколь бы угодно радикальными и обширными не были различия между концами шпильки, скажем, кроликом и леопардом, каждый шаг вдоль цепи, которая связывает их, очень и очень мал.
     Каждая особь вдоль цепи так похожа на своих соседей по цепи, как ожидается от матери и дочери.
     И больше похожи на своих соседей в цепи, как я уже упоминал, чем на типичных представителей окружающей популяции.
     Видите, как этот мысленный эксперимент проезжает по элегантному греческому храму платоновых идеальных форм.
     Как вы видите, если Майр прав, что в менталитете человека глубоко засели эссенциалистские представления, он также прав в том, почему так трудно было мозгам «переварить» теорию эволюции.
     Само слово «Эссенциализм» не существовало до 1945 и, поэтому, не было доступно Дарвину.
     Но он был слишком хорошо знаком с её биологической версией в форме «неизменности видов», и большая часть его усилий была направлена на борьбу с ней под тем названием.
     Действительно, в ряде книг Дарвина, и больше в других, чем в самой «Происхождении видов» — вы полностью поймете, о чем он говорит, только если отбросите современные представления об эволюции, и вспомните, что большая часть его аудитории была эссенциалистами, которые никогда не сомневались в неизменности видов.
     Одним из наиболее выразительных орудий Дарвина в приведении доводов против этой воображаемой неизменности было свидетельство от одомашнивания, и именно оно займет остальную часть этой главы.

Вылепливая генофонд

     Дарвин много знал о разведении животных и растений. Он общался с разводчиками голубей и садоводами, и он любил собак.
     Не только первая глава «О происхождении видов» посвящена домашним животным и растениям, Дарвин написал целую книгу на эту тему.
     В «Изменение животных и растений в домашнем состоянии» есть главы о собаках и кошках, лошадях и ослах, свиньях, рогатом скоте, овцах и козах, кроликах, голубях (две главы; голуби были особой любовью Дарвина), курах и других птицах и растениях, включая удивительные виды капусты.
     Капуста — это вызов растений эссенциализму и неизменности видов.
     Дикая капуста, Brassica oleracea, непримечательное растение, отдаленно похожее на сорную версию огородной капусты.
     За несколько веков, применяя инструменты искусственного отбора, селекционеры из неинтересного растения получили такие совершенно отличающиеся как друг от друга, так и от дикого предка формы, как брокколи, цветная капуста, кольраби, кормовая капуста, брюссельская, романеско, и все разнообразные овощи, которые обычно зовутся капустой.
     Другой известный пример — это выведение из волка, Canis lupus, около двухсот пород собак, Canis familiaris, которые признаются различными лондонским клубом собаководов-профессионалов, и которые изолированы друг от друга правилами выведения породистых собак.
     Кстати, дикий предок всех домашних собак, похоже, действительно, волк и только волк (хотя его приручение, возможно, произошло независимо в разных местах по всему миру).
     Эволюционисты не всегда думали так.
     Дарвин, наряду со многими из его современников, подозревал, что несколько разновидностей диких псовых, включая волков и шакалов, внесли вклад в родословную наших домашних собак.
     Нобелевский лауреат австрийский этолог Конрад Лоренц был того же самого мнения.
     Книга «Человек встречает собаку», опубликованная в 1949 году, выражала мнение, что породы собак делятся на две группы: произошедшие от шакалов(большинство) и от волков (любимые породы самого Лоренца, в том числе чау-чау).
     У Лоренца, кажется, не было вообще никаких доказательств для его дихотомии, кроме различий, которые, как он думал, он увидел в особях и характерах пород.
     Вопрос оставался открытым, пока молекулярные свидетельства не помогли разрешить его.
     Теперь нет сомнений.
     Среди предков домашних собак совсем нет шакалов.
     Все породы собак — видоизмененные волки, а не шакалы, койоты или лисы.
     Главным вопросом, который я хочу затронуть в связи с одомашниванием, является его удивительная способность изменять форму и поведение диких животных, а также скорость, с которой это происходит.
     Селекционеры почти как скульпторы с бесконечно покорной глиной, или, как каменщики орудующие долотами, вылепляли и высекали собак или лошадей, или коров или капусту, по своей прихоти.
     Я вернусь к этому образу в ближайшее время.
     Отношение к естественной эволюции таково, что, хотя агент отбора — человек, а не природа, в остальном процесс в точности тот же.
     Именно поэтому Дарвин уделил так много внимания одомашниванию в начале книги «О происхождении видов».
     Любой может понять принцип эволюции путем искусственного отбора.
     Естественный отбор — то же самое с одной незначительной измененной деталью.
     Строго говоря, заводчик/скульптор вырезает не тело собаки или капусты, а генофонд породы или вида.
     Идея генофонда является главной в совокупности знаний и теории, которая существует под именем «Нео-Дарвинистского Синтеза».
     Сам Дарвин ничего не знал об этом.
     Это не было часть его интеллектуального мира, как не были ею и гены.
     Он знал, конечно, что черты передаются в семьях; знал, что потомство имеет тенденцию напоминать своих родителей и родных братьев; знал о том, что конкретные черты собак и голубей четко наследуются.
     Наследственность была центральным элементом его теории естественного отбора.
     Но генофонд — это нечто другое.
     Концепция генофонда имеет смысл лишь в свете закона Менделя о независимом комбинировании частиц наследственности.
     Дарвин не знал законов Менделя, ибо, хотя Грегор Мендель, австрийский монах, который был отцом генетики, был современником Дарвина, он опубликовал свои выводы в немецком журнале, который Дарвин никогда не видел.
     Менделевский ген — сущность в стиле все-или-ничего.
     Когда вы были зачаты, то что вы получили от вашего отца, не было субстанцией, которая бы перемешивалась с тем, что вы получили от вашей матери, как при смешении синей и красной краски для получения фиолетовой.
     Если бы наследственность работала действительно так (как люди смутно представляли себе во времена Дарвина), мы все были бы усреднением, на полпути между нашими двумя родителями.
     В этом случае все изменения быстро исчезли бы из популяции (независимо от того, как усердно ты смешиваешь фиолетовую краску с фиолетовой краской, ты никогда не воссоздашь оригинальный красный и синий цвет).
     Фактически, конечно, каждый может явно наблюдать, что нет никакой существенной тенденции к уменьшению вариации в популяции.
     Мендель показал, что так происходит, потому что, когда отцовские и материнские гены объединяются в ребенке (он не использовал термин «ген», его придумали в 1909), это похоже не на смешивание краски, это больше похоже на перетасовку и перестановку карт в колоде.
     В настоящее время мы знаем, что гены — это участки кода ДНК, не разделенные физически как карты, но принцип остается в силе
     Гены не смешиваются; они перетасовываются.
     Можно сказать, что они перетасовываются плохо, с группами карт, держащимися вместе несколько поколений перетасовывания, прежде чем при перетасовке случайность разделит их.
     Любая из ваших яйцеклеток (или сперматозоидов, если вы — мужчина) содержит либо версию конкретного гена Вашего отца, либо версию Вашей матери, а не их смесь.
     И, этот конкретный ген пришел от одной и только одной из ваших четырех бабушек и дедушек, и от одного и только одного из ваших восьми прадедушек и прабабушек.
     Ретроспективно кажется, что это должно было быть очевидным с самого начала.
     Когда вы скрещиваете мужчину с женщиной, вы ожидаете получать сына или дочь, а не гермафродита.
     Ретроспективно кажется, что любой, сидя в кресле, мог вывести этот закон наследования черт по принципу все-или-ничего.
     Восхитительно, но сам Дарвин, был интуитивно близок к этому, он остановился совсем близко к тому, чтобы все связать.
     В 1866 он написал в письме Альфреду Уоллесу:
     «Мой дорогой Уоллес
     Я не думаю, что Вы понимаете то, что я имею ввиду под несмешиванием определенных разновидностей.
     Это не относится к плодовитости.
     Объясню на примере.
     Я скрестил репейницу и фиолетовый душистый горошек, разновидности которые совершенно по-разному окрашены, и получил даже из одного стручка обе четкие разновидности, и ни одна не была промежуточной разновидностью.
     Нечто подобное, я думаю, должно произойти сначала с вашими бабочками…
     Хотя эти случаи на вид настолько замечательны, я не уверен, что они действительно важнее чем то, что каждая женщина в мире производит отличное мужское и женское потомство.»
     Дарвин так близко подошел к открытию закона Менделя о несмешивании (того, что мы бы сейчас называли) генов.
     Случай аналогичен заявлению различных огорченных апологетов, что другие Викторианские ученые, например Патрик Мэтью и Эдвард Блайт, обнаружили естественный отбор прежде, чем это сделал Дарвин.
     В определенном смысле это верно, как признавал Дарвин, но я думаю, что из представленных свидетельств следует, что они не понимали, насколько это важно.
     В отличие от Дарвина и Уолласа, они не рассматривали это как общее явление с универсальным значением — с силой двигать эволюцию всех живых существ в направлении положительного усовершенствования.
     Таким же образом это письмо Уолласу показывает, что Дарвин подошел дразняще близко к пониманию пункта о несмешиваемой природе наследственности.
     Но он не увидел в нем общего принципа, и в частности он не смог понять это, как ответ на загадку, почему вариации автоматически не исчезают из популяции.
     Это оставили ученым двадцатого века, опирающимся на опередившее свое время открытие Менделя.
     Таким образом, теперь понятие генофонда приобретает смысл.
     Популяция размножающихся половым путем животных, такая, как, скажем, все крысы на острове Вознесения, далеко изолированном в Южной Атлантике, непрерывно перетасовывает все гены на острове.
     Не существует никакой внутренней тенденции для каждого поколения становиться менее изменчивым, чем предыдущие поколение, нет тенденции ко все более скучным, серым, посредственным промежуточным формам.
     Гены остаются неизменными, перетасовываются от индивидуального тела к индивидуальному телу по мере смены поколений, но не смешиваются друг с другом, никогда не загрязняя друг друга.
     В любой момент все гены сидят в телах отдельных крыс, или они перемещаются в новые тела крыс через сперматозоиды.
     Но если бросить длинный взгляд через многие поколения, мы увидим все гены крыс на острове перемешанными, как если бы они были картами в единственной хорошо перетасованной колоде: один единый бассейн генов — генофонд.
     Я предполагаю, что генофонд крыс на небольшом и изолированном острове, таком как остров Вознесения, является отдельным и, скорее, хорошо перемешаны бассейном, в том смысле, что недавние предки любой крысы, возможно, жили где угодно на острове, но, скорее всего, не вне острова, плюс-минус случайный безбилетник с судна.
     Но генофонд крыс на большом континентальном массиве, таком как Евразия будет гораздо сложнее.
     Крыса, живущая в Мадриде, получает большую часть своих генов от предков, живущих в западном конце евразийского континента, а не, скажем, Монголии или Сибири, не из-за определенных барьеров для потока генов (хотя такие также существуют), а из-за значительных расстояний.
     Требуется время, чтобы половая перетасовка доставила ген с одной стороны континента на другой.
     Даже если не будет никаких физических барьеров, таких как реки или горные цепи, поток генов через такой большой континентальный массив все равно будет достаточно медленным для генофонда, чтобы заслужить название «вязкий».
     Крыса, живущая во Владивостоке, отследила бы большинство своих генов к предкам на востоке.
     Евразийский генофонд был бы перетасован, как на Острове Вознесения, но перетасован не однородно из-за расстояний.
     Кроме того, частичные барьеры, такие как горные цепи, большие реки или пустыни, мешали бы однородной перетасовке, таким образом структурируя и усложняя генофонд.
     Эти осложнения не обесценивают идею генофонда.
     Идеально перемешанный генофонд — полезная абстракция, как абстракция математика совершенной прямой линии.
     Реальные генофонды, даже на малых островах, таких как Вознесение, являются несовершенными приближениями, лишь частично перетасованными.
     Чем меньше и менее изрезан остров, тем ближе приближение к абстрактному идеалу отлично перемешанного генофонда.
     Только, чтобы завершить мысль о генофондах — каждое отдельное животное, которое мы видим в популяции, является выборкой из генофонда своего времени (или, скорее, времени его родителей).
     Не существует внутренней тенденции в генофондах к увеличению или уменьшению частоты отдельных генов.
     Но когда возникает систематическое увеличение или уменьшение частоты, с которой мы видим конкретный ген в генофонде, это определенно и в точности то, что понимается под эволюцией.
     Поэтому возникает вопрос: откуда берется систематическое увеличение или уменьшение частоты гена? Это, конечно, то, где все становится интересным, и мы должны прийти к ответу в свое время.
     Кое-что забавное происходит с генофондами домашних собак.
     Заводчики пекинесов или далматинцев тщательно пресекают поток генов из одного генофонда в другой.
     Родословные книги хранятся, восходя ко многим поколениям, и смешение породы — худшая вещь, которая может произойти в книге заводчика породы.
     Это как если бы каждая порода собак была заключена на своем маленьком острове Вознесения и содержалась отдельно от любой другой породы.
     Но барьер для межпородного скрещивания — не открытое море, а человеческие правила.
     Географически все породы пересекаются, но они с таким же успехом могли бы быть на разных островах, так как их владельцы контролируют возможности спаривания.
     Конечно, время от времени правила нарушаются.
     Как крыса, тайком проникающая на судне на Остров Вознесения, сука, скажем, гончей, срывается с привязи и спаривается со спаниелем.
     Но беспородные щенки, появившиеся в результате, хоть и могут быть любимцами, изгнаны людьми с острова, обозначенного как Племенная Гончая собака.
     Сам остров остается чистым островом гончей собаки.
     Другие чистокровные случки гончих гарантируют, что генофонд виртуального острова, обозначенного Гончей, остается незагрязненным.
     Существуют сотни искусственных «островов», по одному для каждой породы племенных собак.
     Каждый из них — виртуальный остров, в том смысле, что он не локализован географически.
     Родословная гончих или шпицев находятся в различных местах во всем мире, и автомобили, корабли и самолеты используются для перевозки генов из одного географического места в другое.
     Виртуальный генетический остров, являющийся генофондом пекинесов, частично перекрывается географически, но не генетически (кроме тех случаев, когда сука нарушает запрет), с виртуальным генетическим островом, являющимся генофондом боксеров, и виртуальным островом, являющимся генофондом сенбернаров.
     Теперь давайте вернемся к замечанию, которое открыло мое обсуждение генофондов.
     Я говорил, что если рассматривать селекционеров в качестве скульпторов, то то, что они высекают своими долотами, является не плотью собак, а генофондами.
     Это только кажется, что высекается плоть собаки, поскольку собаковод может заявить о своем намерении, скажем, уменьшить морды будущих поколений боксеров.
     И конечным продуктом такого намерения действительно была бы более короткая морда, как если бы долотом обработали морду предка.
     Но, как мы видели, типичный боксер в одном поколении является выборкой современного генофонда.
     Это — генофонд, который был вырезан и выстроган за эти годы.
     Гены длинных морд были отсечены от генофонда и заменены генами коротких морд.
     Каждая порода собак, от таксы до далматинца, от боксера до борзой, от пуделя до пекинеса, от немецкого дога к чихуахуа, была вырезана, высечена, замешана, сформована, не буквально как плоть и кость, а через ее генофонд.
     Не все это сделано отсечением.
     Многие из наших знакомых пород собак были первоначально получены как гибриды других пород, часто совсем недавно, например в девятнадцатом веке.
     Скрещивание, конечно, представляет собой преднамеренное нарушение изоляции генофонда на виртуальных островах.
     Некоторые схемы скрещивания разработаны с такой тщательностью, что заводчики негодовали бы если бы их продукты описывали как полукровок или дворняжек (как президент Обама восхитительно описал себя).
     «Лабрадудль» представляет собой гибрид между пуделем и лабрадором — результат тщательного поисках лучших достоинств обеих пород.
     Владельцы лабрадудлей учредили общества и ассоциации, как у чистокровных породистых собак.
     Существует две школы заводчиков лабродудлей, и подобных дизайнерских гибридов.
     Существуют те, кто согласен продолжать выведение лабрадудлей, скрещивая пуделей и лабрадоров.
     И есть те, кто пытается начать новый генофонд лабрадудлей, которые были бы чистокровными, через случку лабрадудлей между собой.
     В настоящее время гены второго поколения лабрадудлей рекомбинируют, давая большее разнообразие, чем положено чистокровным породистым собакам.
     Так начинают многие «чистые» породы: они прошли через промежуточную стадию высокой изменчивости, впоследствии урезанной на протяжении поколений тщательной селекцией.
     Иногда новые породы собак берут свое начало с принятия единственной крупной мутации.
     Мутации — случайные изменения в генах, которые составляют сырье для эволюции благодаря неслучайному отбору.
     В природе большие мутации редко выживают, но генетики любят их в лабораториях, поскольку их легко изучать.
     Породы собак с очень короткими ногами, такие как бассеты и таксы, приобретали их за один шаг, через генетическую мутацию, названную ахондроплазией, классический пример крупной мутации, которая вряд ли выжила бы в природе.
     Аналогичная мутация несет ответственность за наиболее распространенные виды человеческой карликовости: туловище почти нормального размера, но руки и ноги короткие.
     Другие генетические пути производят миниатюрные породы, сохраняющие пропорции оригинала.
     Собаководы могут добиться изменений в размере и форме, выбирая комбинации нескольких крупных мутаций, таких как ахондроплазия, и множество менее значимых генов.
     Им не нужно понимать генетики, чтобы эффективно добиваться изменений.
     Без какого-либо понимания вообще, только выбирая кого с кем скрестить, Вы можете вывести породы с любыми желаемыми характеристиками.
     Это то, чего селекционеры собак, животных и растений в целом, достигли на протяжении веков, до того, как кто-то начал что-то понимать в генетике.
     И в том урок о естественном отборе, который, по природе, конечно, не имеет никакого понимания или знания чего-либо вообще.
     Американский зоолог Рэймонд Коппингер утверждает, что щенки различных пород намного более подобны друг другу, чем взрослые собаки.
     Щенки не могут позволить себе отличаться, потому что главное, что они должны делать, это сосать, и сосание представляет в значительной степени одну и ту же проблему для всех пород.
     В частности, для того, чтобы хорошо сосать, щенок не может иметь длинную морду, как борзая или ищейка.
     Вот почему все щенки похожи на мопсов.
     Можно сказать, что взрослый мопс — это щенок, чья морда не выросла должным образом.
     У большинства собак после того, как их отлучают от матери, развивается относительно длинная морда.
     Но не у мопсов, бульдогов и пекинесов; они растут в других частях, в то время как морда сохраняет свои инфантильные пропорции.
     Технический термин для этого — неотения, и мы встретим его снова, когда продвинемся к эволюции человека в Главе 7.
     Если животное растет с одинаковой скоростью во всех своих частях, так что взрослые являются просто равномерно раздутой точной копией младенца, говорят, что рост изометрический.
     Изометрический рост довольно редок.
     При аллометрическом росте, напротив, различные части растут с разной скоростью.
     Часто темпы роста различных частей животного имеют некоторое простое математическое отношение друг к другу, явление, которое было исследовано особенно тщательно сэром Джулианом Хаксли в 1930-ых.
     Различные породы собак достигают своих различных форм посредством генов, которые изменяют аллометрические соотношения роста между частями тела.
     Например, бульдоги получают свой угрюмый вид Черчилля из-за генетической тенденции к более медленному росту костей носа.
     Это оказывает косвенное воздействие на относительный рост окружающих костей, да и всех окружающих тканей.
     Одно из этих косвенных воздействий состоит в том, что нёбо вытянулось в неуклюжее положение, так что зубы бульдога торчат наружу, и из пасти сочиться слюна.
     У бульдогов также затрудненное дыхание, которое являются общими с пекинесами.
     Бульдоги даже трудно рождаются, потому что голова непропорционально большая.
     Большинство бульдогов, если не все, которых вы видите сегодня, рождены кесаревым сечением.
     Борзые — напротив.
     У них удлиненные морды.
     Более того, они отличаются тем, что удлинение морды начинается еще до их рождения, что, вероятно, делает борзых щенков менее успешными сосунками, чем другие породы.
     Коппингер предполагает, что человеческое желание вывести борзых с длинными мордами достигло предела, наложенного способностью выживания щенков, пытающихся сосать.
     Какие уроки мы извлекаем из одомашнивания собак? Во-первых, большое разнообразие среди пород собак, от немецких догов к йорки, от скотти до эрдельтерьеров, от риджбеков до такс, от гончих до сенбернаров, демонстрирует, насколько это легко для неслучайного отбора генов — «вырезания и выстругивания» генофондов, произвести действительно разительные перемены в анатомии и поведении, и столь быстро.
     Удивительно мало генов могут быть вовлечены в это.
     Тем не менее, изменения являются настолько большими — различия между породами столь существенными — что Вы бы могли ожидать, что их эволюция займет миллионы лет вместо каких-то столетий.
     Если столь большое эволюционное изменение может быть достигнуто всего за несколько столетий или даже десятилетий, только подумайте, что могло бы быть достигнуто за десять или сто миллионов лет.
     Рассматривая процесс за столетия, не пустые фантазии, что собаководы взяли плоть собаки как глину для ваяния, и выдавили ее, вытянули ее, вылепили ее в форму более или менее по своему желанию.
     Конечно, как я указал ранее, мы в действительности месили не плоть собак, а их генофонды.
     И «вырезанная» лучшая метафора, чем «вылепленная».
     Некоторые скульпторы работают, беря кусок глины и вылепливая форму.
     Другие берут кусок камня или дерева, и вырезают из него, отсекая кусочки долотом.
     Очевидно, собачники не высекают форму собак, отсекая части плоти собаки.
     Но они делают что-то близкое к высеканию генофондов собак с помощью отсечения.
     Однако, тем не менее, это сложнее, чем чистое отсечение.
     Микеланджело взял кусок мрамора, а затем отсек от него лишнее, чтобы показать Давида, скрывающегося внутри.
     Ничего не было добавлено.
     Генофонды, с другой стороны, непрерывно дополняются, например, благодаря мутациям, в то же время как неслучайная гибель отсекает.
     Аналогия с высечением скульптуры здесь терпит неудачу и не должна выдвигаться слишком упорно, как мы увидим это снова в Главе 8.
     Идея скульптуры вызывает в мыслях сверхмускулистые телосложения культуристов, и их нечеловеческих эквивалентов, таких как бельгийская голубая порода коров.
     Эта ходячая фабрика говядины была изобретена благодаря особому генетическому изменению, названному «гипертрофия мышц».
     Существует вещество, называемое миостатин, которое ограничивает рост мышц.
     Если ген, отвечающий за производство миостатина, отключен, мышцы растут больше, чем обычно.
     Довольно часто случается, что один ген может мутировать более чем одним способом, с получением тех же результатов, и в самом деле, существуют различные способы, которыми ген, производящий миостатин, может быть отключен, с одинаковым эффектом.
     Другим примером является порода свиней называется черная экзотическая, и существуют отдельные собаки различных пород, которые показывают такую же гипертрофированную мускулатуру по той же самой причине.
     Тело бодибилдера доводится до похожего сложения экстремальной системой упражнений и часто использованием анаболических стероидов: то и другое является внешней манипуляцией, имитирующей гены бельгийской голубой и черной экзотической.
     Конечный результат тот же, и это само по себе является уроком.
     Генетические и экологические изменения могут вести к идентичным результатам.
     Если бы вы захотели вырастить человеческого ребенка, чтобы выиграть соревнование по бодибилдингу, и вам необходимо сэкономить несколько столетий, вы можете начать с генетической манипуляции, создать точно такой же причудливый ген, который характеризует породы бельгийскую голубую и черную экзотическую.
     Действительно, существуют люди, которые, как известно, имеют делеции [выпадения участка] в гене миостатина, и у них, как правило, аномально сильно развита мускулатура.
     Если бы вы начали с ребенка мутанта и заставили его еще и качать железо (по-видимому, коров и свиней нельзя склонить к этому), возможно, в итоге вы получили бы что-то более гротескное, чем «Мистер Вселенная».
     Политическая оппозиция евгеническому разведению людей иногда выливается в почти наверняка ложное утверждение, что это невозможно.
     Это не только аморально, вы можете услышать как они говорят, что это не будет работать.
     К сожалению, сказать, что нечто является аморальным или политически нежелательным, не означает сказать, что оно не будет работать.
     У меня нет сомнений, что, если вы решитесь на это, и имеете достаточно времени и достаточную политическую власть, вы могли бы начать расу превосходных культуристов, или прыгунов в высоту, или толкателей ядра; ловцов жемчуга, борцов сумо или спринтеров; или (я подозреваю, хотя теперь уверен меньше, потому что нет прецедентов в мире животных) превосходных музыкантов, поэтов, математиков или винных дегустаторов.
     Причина моей уверенности в селективном разведении на спортивное мастерство состоит в том, что необходимые качества являются настолько похожими на те, которые явно срабатывают при разведении скаковых и ломовых лошадей, ездовых собак и борзых.
     Причина, по которой я по-прежнему довольно уверен в отношении практической осуществимости (хотя не моральной или политической желательности) селекции на психические или иные однозначно человеческие черты, заключается в том, что существует так мало примеров, когда попытка селекции животных когда-либо не удавалась, даже в отношении признаков, вызывающих удивление.
     Кто бы мог подумать, например, что могут быть выведены собаки с навыками выпаса овец, или поводырей, или для травли быка?
     Вы хотите высокой молочной продуктивности коров, на порядок больше галлонов, чем необходимо матери для выкармливания ее телят? Селекция может дать вам это.
     Коровы могут быть изменены так, чтобы у них выросло огромное и неуклюжее вымя, которое будет давать обильный удой молока бесконечно долгое время после окончания нормального периода кормления теленка.
     Между прочим, молочных лошадей не было выведено таким способом, но кто решится поспорить со мной, что у нас бы все получилось, если бы мы попытались? И конечно, то же самое относится к молочным людям, если кто-то хотел бы попробовать.
     Слишком много женщин, поверивших в миф о том, что груди размером с дыню — это привлекательно, платят хирургам крупные суммы денег за силиконовые имплантаты с весьма (на мой вкус) неприглядным результатом.
     Есть ли у кого-то сомнения, что через достаточное количество поколений можно было бы добиться подобных деформаций тем же способом, каким были выведены Фризские коровы?
     Около двадцати пяти лет назад я разработал компьютерное моделирование, чтобы проиллюстрировать возможности искусственного отбора: своего рода компьютерную игру, имитирующую реальное выращивание роз, или разведение собак или скота.
     Игрок видит на экране девять фигур — «виртуальных биоморфов» — тот, что в центре, является «родителем» восьми других, которые его окружают.
     Все формы созданы на основе примерно дюжины «генов», которые представляют собой числа, передающиеся от «родителя» к «ребенку», с возможностью небольших «мутаций» в процессе.
     Мутация — всего небольшое увеличение или уменьшение в численном значении гена родителя.
     Каждая форма построена под влиянием определенного набора чисел, которые являются его собственными отдельными значениями десятка генов.
     Игрок смотрит на массив из девяти форм и не видит никаких генов, он выбирает предпочтительную форму «тела», для разведения.
     Остальные восемь биоморфов исчезают с экрана, один выбранный скользит к центру, и «порождает» восемь новых мутантов «детей».
     Процесс повторяется столько «поколений», на сколько у игрока хватит времени, и промежуточная форма «организмов» на экране постепенно «эволюционирует», по мере смены поколений.
     Только гены передаются из поколения в поколение, а значит, непосредственно выбирая биоморфы на глаз, игрок непреднамеренно выбирает гены.
     Это именно то, что происходит, когда селекционеры отбирают собак или розы для выведения породы.
   
    Биоморфы из программы «Blind Watchmaker»

     Довольно о генетике.
     Игра начинает становиться интересной, когда мы рассматриваем «эмбриологию».
     Эмбриология биоморфов на экране — это процесс, через который его «гены» — те самые числовые значения — влияют на его форму.
     Можно представить многие очень разные эмбриологии, и я испробовал совсем немногие из них.
     Моя первая программа, названная «Слепой Часовщик», использует эмбриологию роста дерева.
     Главный «ствол» отращивает две «ветви», затем каждая ветвь отращивает две собственные ветви и так далее.
     Число ветвей, и их ответвления и длина, находятся под генетическим контролем, определенным численными значениями генов.
     Важная особенность эмбриологии ветвящегося дерева — то, что она рекурсивна.
     Я не буду разъяснять эту идею здесь, но она означает, что единственная мутация, как правило, имеет эффект по всему дереву, а не только в одном его уголке.
     Хотя программа «Слепой часовщик» начинается с простого ветвящегося дерева, она быстро уходит прочь в страну чудес эволюционировавших форм, многих со странной красотой, и некоторые — в зависимости от намерений человеческого игрока — начинают напоминать знакомых существ, таких как насекомые, пауки или морские звезды.
     Слева «сафари-парк» существ, которые только один игрок в игре (я) обнаружил в закоулках и заводях этой странной компьютерной страны чудес.
     В более поздней версии программы я расширил эмбриологию, чтобы позволить генам управлять цветом и формой «веток» дерева.
     Более тщательно продуманная программа, названная «Артроморфы», которую я написал совместно с Тедом Кехлером, работающим тогда на Apple Computer Company, воплощает «эмбриологию» с некоторыми интересными биологическими особенностями, которые специфично приспособлены к выведению «насекомых», «пауков», «многоножек» и других существ, напоминающих членистоногих.
     Я объяснил артроморфы подробно, вместе с биоморфами, кончоморфами (компьютерные моллюски) и другими программами в том же духе, в «Поднимаясь на пик невероятного».
     Между прочим, математика эмбриологии раковины хорошо понятна, поэтому искусственный отбор с помощью моей программы «конхоморфы» способен генерировать очень реалистичные формы (см. выше).
     Я вернусь к этим программам, чтобы отметить совсем другой момент, в последней главе.
     Здесь я представил их в целях иллюстрации силы искусственного отбора, даже в чрезвычайно упрощенной компьютерной окружающей среде.
     В реальном мире сельского хозяйства и садоводства, мира заводчика голубей или собаковода, искусственный отбор может достичь гораздо большего.
     Компьютерные программы биоморфы, артроморфы и кончоморфы просто иллюстрируют принцип, так же как сам искусственный отбор становится иллюстрацией принципа естественного отбора — в следующей главе.
   
    Кончоморфы: машинно-генерируемые раковины, сформированы искусственным отбором

     У Дарвина был личный опыт силы искусственного отбора, и он дал ему почетное место в Главе 1 «Происхождения видов».
     Он разогревал своих читателей, перед тем как выложить свое собственное великое прозрение, силу естественного отбора.
     Если селекционеры могут трансформировать волка в пекинеса или дикую капусту в цветную капусту в течение нескольких столетий или тысячелетий, то почему неслучайное выживание диких животных и растений не может сделать того же самое в течение миллионов лет?
     Это будет заключением моей следующей главы; но моя стратегия сначала будет состоять в том, чтобы плавно продолжить процесс разогрева и облегчить переход к пониманию естественного отбора.

ГЛАВА 3. ПРИМУЛОВАЯ ДОРОГА К МАКРОЭВОЛЮЦИИ

     ГЛАВА 2 показала как человеческий глаз, работающий путем селекции на протяжении многих поколений, ваял и вылепливал плоть собак, наделяя огромным разнообразием форм, цветов, размеров и моделей поведения.
     Но мы, люди, привыкли делать выбор, который является преднамеренным и запланированным.
     Существуют ли другие животные, которые делают то же самое, что и селекционеры, возможно, без обдумывания или намерения, но с подобными результатами? Да, и они неуклонно продвигают вперед программу разогрева этой книги.
     Эта глава шаг за шагом начинает искушение разума по мере перехода от знакомой теории собаководства и искусственного отбора к гигантскому открытию Дарвином естественного отбора, через несколько красочных промежуточных стадий.
     И первый шаг по дороге обольщения ума (было бы видимо чересчур назвать ее дорогой сладостных открытий?), ведет нас в медоносный мир цветов.
     Дикие розы — приятные небольшие цветы, но ничего особенного, чтобы можно было превозносить до небес, скажем, терминами «Мир», или «Прекрасная леди», или «Офелия».
     У диких роз есть тонкий, легко узнаваемый
     аромат, но не умопомрачительный, как у «Дня памяти», или «Элизабет Хэрнесс», или «Ароматного Облака».
     Человеческий глаз и человеческий нос поработали над дикими розами, увеличивая их, формируя их, умножая лепестки, подкрашивая их, совершенствуя цветок, повышая естественные ароматы до пьянящий крайности, регулируя особенности роста, провели с ними в итоге сложную программу гибридизации, пока сегодня, после десятилетий умелой селекции, не были созданы сотни ценных сортов, каждый со своим собственным выразительным или памятным названием.
     Кто не хотел бы иметь розы, названной в свою честь?

Насекомые - первые селекционеры

     Розы расскажут ту же историю, что и собаки, но с одним отличием, которое относится к нашей разогревающей стратегии.
     Цветок розы, еще до того, как человеческий глаз и нос приступили к своей работе по генетическому высеканию, обязан своим существованием миллионам лет подобного ваяния глазами и носами насекомых (ну, точнее антеннами — то, чем насекомые чувствуют запах).
     И то же самое справедливо для всех цветов, которые украшают наши сады.
     Подсолнечник, Helianthus Annuus, это североамериканское растение, которое в диком виде выглядит как астра или большие ромашки.
     Культурный подсолнечник на сегодня одомашнен до той стадии, когда его цветы имеют размер тарелки.
     «Гигантские» подсолнечники, первоначально развели в России, 4–5,5 метров высотой, диаметр головки близок к 0.3 метра, что более, чем в десять раз превосходит размер диска дикого подсолнечника, и обычно есть только одна головка у растения, вместо многих, намного меньших цветов у дикого растения.
     Русские стали разводить этот американский цветок, кстати, по религиозным причинам.
     Во время Великого поста и Филиппова поста, использование масла в кулинарии было запрещено Православной церковью.
     По причине, которую я, как неискушенный в глубинах богословия, не буду предполагать, подсолнечное масло, было освобождено от этого запрета.
     Это обеспечило одно из экономических условий, которое стимулировало недавнюю селекцию подсолнечника.
     Однако, задолго до современной эпохи, коренные американцы культивировали эти питательные и впечатляющие цветы для еды, получения красителей и для украшения, и они добились промежуточных результатов между диким подсолнечником и экстравагантной крайностью современных сортов.
     Но еще до этого подсолнечник, как и все ярко окрашенные цветы, обязан своим существованием селекции насекомыми.
     То же самое верно в отношении большинства из знакомых нам цветов — возможно, всех цветов, которые окрашены иначе, чем в зеленый цвет, и чей запах — нечто большее, чем просто неопределенно растительный.
     Не вся работа была сделана насекомыми — для некоторых цветов опылителями, которые производили начальную селекцию, были колибри, летучие мыши, даже лягушки — но принцип тот же самый.
     Садовые цветы были еще в дальнейшем улучшены нами, но дикие цветы, с которых начинали мы, изначально разве что привлекли бы наше внимание, и в силу того, что насекомые и другие селективные агенты существовали до нас.
     Поколения предков цветов были отбирались поколениями предков насекомых, или колибри, или других природных опылителей.
     Это являет собой превосходный пример селекции, с той небольшой разницей, что селекционерами выступали не люди, а насекомые и колибри.
     В конце концов, думаю, разница не принципиальна.
     И если вы до сих пор со мной не согласны, у меня есть еще кое-что для разогрева.
     Что склоняет нас думать, что эти различия существенны? С одной стороны, люди вполне осознанно выводят, скажем, как можно более темную пурпурную розу для собственного эстетического удовлетворения, или потому, что думают, что другие люди заплатят за нее деньги.
     Насекомые производят селекцию, конечно, не из эстетических соображений, но по причинам..
     Хорошо, тут мы должны немного отступить, и взглянуть в целом на проблему взаимоотношений цветов и их опылителей.
     И вот от чего мы можем оттолкнуться в наших рассуждениях.
     По причинам, в которые я не буду вдаваться в настоящее время, суть полового размножения в том, что вы не должны оплодотворять сами себя.
     Если вы бы делали это, в конце концов, не было бы смысла возиться с половым размножением изначально.
     Пыльца должна как-то попасть с одного растения на другое.
     Растения-гермафродиты, у которых есть женские и мужские органы в одном цветке, часто изощряются, чтобы не допустить самоопыления мужскими частями цветка женских частей.
     Сам Дарвин изучал изобретательный способ, которым это достигается в первоцветах.
     Принимая необходимость перекрестного опыления как данность, каким образом цветы умудряются доставить пыльцу через физический промежуток, который отделяет их от других цветов того же вида? Самый очевидный способ — ветер, и множество растений, используют его.
     Пыльца — мелкий, легкий порошок.
     Если Вы выпускаете достаточно пыльцы при легком ветерке, одному или двум зернам, возможно, повезет приземлиться в нужном месте на цветке нужного вида.
     Но опыление ветром расточительно.
     Необходимо производство огромного количества пыльцы, как известно страдающим сенной лихорадкой.
     Большая часть пыльцы приземляется где-то в другом месте, чем должна была, и вся энергия и ценные материалы оказываются потраченными впустую.
     Гораздо более эффективно сделать процесс опыления целенаправленным.
     Почему же растения, подобно животным, не решат перемещаться в пространстве в поисках другого растения того же вида, чтобы спариться с ним? Это гораздо более сложный для понимания вопрос, чем может показаться на первый взгляд.
     Будет порочным кругом просто утверждать, что растения не ходят, но боюсь, мне придется пока этим ограничиться.
     Факт в том, что растения не ходят.
     А животные ходят.
     И животные летают, и у них есть нервные системы, способные направить их к особым целям с искомыми формами и цветами.
     Так что, если бы можно было каким-то образом убедить животных посыпать себя пыльцой, а затем пойти или желательно полететь на другое растение правильного вида…
     Ну, ответ ни для кого не секрет: именно это и происходит.
     История в некоторых случаях очень сложна и во всех случаях увлекательна.
     Многие цветы используют взятку в виде пищи, как правило, нектар.
     Возможно, взятка — слово с неправильным подтекстом.
     «Оплата за оказанные услуги» если вам будет угодно? Меня удовлетворит и то и другое, пока мы не поймем их в ошибочно человеческом смысле слов.
     Нектар — сладкий сироп, и он изготавливается растениями специально, и только для оплаты и заправки пчел и бабочек, колибри, летучих мышей и другого наемного транспорта.
     Его производство — дорогостоящее дело, забирающее долю энергии солнца, захваченную листьями — панелями солнечных батарей растения.
     С точки зрения пчел и колибри, это — высокоэнергетическое авиационное топливо.
     Энергию, заключенную в сахаре нектара, можно было бы использовать в других «секторах экономики» растения, возможно, отрастить корни, или заполнить подземные хранилища, которые мы называем клубнями и луковицами, или даже сделать огромное количество пыльцы, чтобы предать ее четырем ветрам.
     Очевидно, что для большого числа видов растений компромисс достигается в пользу оплаты крылатых насекомых и птиц для заправки их летательных мышц сахаром.
     Однако это не всецело подавляющее преимущество, и некоторые растения действительно используют опыление ветром, по-видимому, потому что обстоятельства их экономических условий смещают их баланс в эту сторону.
     У растений есть энергетическая экономика и, как и в случае с любой экономикой, компромиссы могут благоприятствовать различным вариантам в различных обстоятельствах.
     Кстати, это важный урок в эволюции.
     Различные виды делают вещи по-разному, и мы часто не понимаем различия, до тех пор, пока не изучим всей экономики вида.
     Если опыление ветром будет на одном конце континуума методов перекрестного опыления — должны ли мы называть этот конец расточительным? — то каков другой экстремум с другой стороны, со стороны «волшебной пули»? На очень немногих насекомых можно рассчитывать, что они полетят, как волшебная пуля, прямо от цветка, где они взяли пыльцу, к другому цветку точно того же вида.
     Некоторые просто перейдут к любому старому цветку, или возможно любому цветку подходящего цвета, и это — все еще вопрос удачи, будет ли он того же вида, что и цветок, который только что заплатил нектаром.
     Тем не менее существуют некоторые прекрасные примеры цветов, которые в этом континууме стоят далеко в конце волшебной пули.
     Видное место в списке занимают орхидеи, и не удивительно, что Дарвин посвятил им целую книгу.
     И Дарвин, и его cооткрыватель естественного отбора Уоллес, привлекли внимание к удивительной орхидее с Мадагаскара, Angraecum sesquipedale, и оба сделали одно и то же замечательное предсказание, которое было позже триумфально подтверждено.
     Эта орхидея имеет трубчатые нектарники, глубина которых достигла более чем 11 дюймов по собственной линейке Дарвина.
     Это составляет почти 30 сантиметров.
     Родственный вид, Angraecum longicalcar, имеет нектарники, которые даже длиннее, вплоть до 40 сантиметров (более 15 дюймов).
     Дарвин, просто на основании существования Angraecum sesquipedale на Мадагаскаре, предсказал в своей книге об орхидеях 1862 года, что должна существовать «бабочка, способная вытягивать хоботок на длину от десяти до одиннадцати дюймов».
     Уоллес пять лет спустя (не ясно, читал ли он книгу Дарвина) упоминал несколько мотыльков, хоботки которых были достаточной длины, чтобы соответствовать требованиям.
     «Я тщательно измерил хоботок экземпляра Macrosila cluentius из Южной Америки в коллекции британского Музея и обнаружил, что он составляет девять дюймов с четвертью! У одного экземпляра из тропической Африки (Macrosila morganii) — семь с половиной дюймов.
     Виды, имеющие хоботок на два или три дюйма длиннее, уже могут достать нектар в самых крупных цветах полуторафутового ангрекума Angrжcum sesquipedale, длина нектарников которых варьирует от 10 до 14 дюймов.
     Можно безбоязненно утверждать, что такие мотыльки существуют на Мадагаскаре; и посещающие остров натуралисты должны искать их с той же уверенностью, с которой астрономы искали Нептун, — и будут так же успешны!»
     В 1903 году, после смерти Дарвина но при жизни Уоллеса, был обнаружен до тех пор неизвестный подвид мотыльков, который соответствовал предсказаниям Дарвина/Уоллеса, и потому получивший видовое наименование praedicta [предсказанный].
     Но даже Xanthopan morganipraedicta, «бражник Дарвина», не способен опылять A.longicalcar, и существование этого цветка вынуждает нас подозревать существование мотыльков с ещё более длинным хоботком с той же степенью уверенности, с которой Уоллес ссылался на предсказание открытия планеты Нептун.
     Между тем, этот маленький пример показывает ложность утверждения о том, что эволюционная наука не может делать никаких предсказаний, потому что имеет дело только с прошлым.
     Предсказание Дарвина/Уоллеса было полностью правомочным предсказанием, несмотря на то, что мотыльки praedicta существовали до того, как оно было сделано.
     Они предсказали, что в некоторый момент в будущем кто-нибудь обнаружит мотылька с хоботком достаточно длинным для того, чтобы достать нектар из A.sesquipedale.
     У насекомых хорошее зрение, но видимый ими спектр сдвинут ближе к ультрафиолетовому и дальше от красного.
     Как и мы, они могут видеть жёлтый, зелёный, синий и фиолетовый.
     Но, в отличие от нас, они также видят далеко в ультрафиолетовом диапазоне; и они не видят красный в «нашей» части спектра.
     Если у вас в саду есть красный трубчатый цветок, то, весьма вероятно (хотя и не обязательно), в дикой природе он опыляется не насекомыми, а птицами, которые хорошо видят в красной области спектра — возможно, колибри, если это растение из Нового Света, или нектарницами, если из Старого.
     Цветы, которые для нас выглядят довольно невзрачно, могут быть на самом деле щедро украшены точками и полосками к услугам насекомых — орнаментами, которые нам не видны, потому что мы не воспринимаем ультрафиолет.
     Многие цветы с помощью ультрафиолетовых пигментов образуют некое подобие посадочной разметки для пчёл, не видимой человеческим глазом.
     Энотера (Oenothera) кажется нам жёлтой.
     Но на фотографии, сделанной через ультрафиолетовый фильтр, заметен узор для пчёл, не видимый невооружённым глазом.
     На этой фотографии он кажется красным, но это «искусственный цвет»: произвольный выбор в ходе обработки фотографии.
     Это не означает, что пчёлы видят его как красный.
     Никто не знает как видят ультрафиолет (или жёлтый, или любой другой цвет) пчёлы (я даже не знаю как для вас выглядит красный — это старый философский вопрос).
     Луг, полный цветов, является Таймс-Сквером природы, естественной площадью Пиккадилли.
     Медленно движущаяся неоновая реклама, она сменяется от недели к неделе по мере того, как наступает сезон разных цветов, строго побуждаемых приметами, например, изменения длины дня, для синхронизации с другими цветами своего вида.
     Эти цветочные феерии, расплесканные через зеленый холст луга, были сформированы и окрашены, увеличены и украшены благодаря прошлым выборам, сделанным глазами животных: глазами пчел, глазами бабочек, глазами журчалок.
     В лесах Нового Света мы должны были бы добавить к этому списку колибри, а в африканских лесах глаза нектарниц.
     Между прочим, колибри и нектарницы не особо тесно связаны.
     Они выглядят и ведут себя похоже из-за того, что конвергентно пришли к одинаковому образу жизни, связанному с цветами и нектаром (хотя они едят не только нектар, но и насекомых).
     У них длинные клювы для сбора нектара и ещё более длинные языки.
     Нектарницы — не так умело зависают, как колибри, которые могу летать даже задом наперёд, как вертолёт.
     Также конвергентную ветку, хотя от более отдаленной точки животного мира, представляет языкан обыкновенный, непревзойденно зависающий и обладающий невероятно длинным языком.
     Мы вернёмся к конвергентной эволюции позже, после того как поймем естественной отбор как следует.
     Здесь, в этой главе, цветы соблазняют нас, затягивают нас, шаг за шагом, выстраивая наш путь к пониманию.
     Глаза колибри, глаза бражника, глаза бабочки, глаза журчалки, глаза пчелы критически взирают на дикорастущие цветы, поколение за поколением изменяя их форму и цвет, поднимая их, нанося на них узоры — почти так же, как человеческие глаза позже поступили с садовыми цветами и с собаками, коровами, капустой и пшеницей.
     Для цветка опыление насекомыми представляет огромный прогресс в экономике в сравнении с расточительным дробовым ружьем опыления ветром.
     Даже если пчела посещает цветы без разбора, перелетая с лютика на василёк, с мака на чистотел, крупинка пыльцы имеет намного больший шанс попасть в цель — второй цветок того же вида, чем если бы она летела по воле ветра.
     Немного лучше были бы пчёлы, предпочитающие определённый цвет, например голубой.
     Или пчёлы, не имеющие каких-либо долгосрочных цветовых предпочтений, но формирующие цветовые привычки, таким образом выбирающие один цвет в течении некоторого времени.
     Ещё лучше были бы насекомые, посещающие цветы лишь одного вида.
     И есть цветы, такие как мадагаскарская орхидея, вдохновившая предсказание Дарвина/Уоллеса, чей нектар доступен только определённым насекомым, специализирующимся на этих цветах и выигрывающих от своей монополии на него.
     Те Мадагаскарские бабочки — идеальные волшебные пули.
     С точки зрения мотылька, цветы, которые гарантированно предоставляют нектар, подобны послушной, дойной корове.
     С точки зрения цветов, мотыльки, которые надёжно переносят их пыльцу другим цветкам того же вида, подобны службе доставки Федерал-Экспресс или хорошо тренированным почтовым голубям.
     Каждая из сторон, можно сказать, одомашнила другую, выборочно разводя на получение более хорошо справляюшихся с работой, чем предшественники.
     Люди-селекционеры, вырастившие прекрасные розы, оказали на цветы почти такое же воздействие, что и насекомые — лишь чуть их превзойдя.
     Насекомые выводили цветы, чтобы те были яркими и броскими.
     Садовники сделали их еще более яркими и еще более эффектными.
     Насекомые сделали розы приятно ароматными.
     Появились мы и сделали их еще более ароматными.
     Впрочем, то, что ароматы, предпочитаемые пчёлами и бабочками, приятны и для нас — лишь счастливое совпадение.
     Цветы, такие как «Зловонный Бенджамин» (Trillium erectum) или «трупный цветок» (Amorphophallus titanum), которые используют мух или жуков падальщиков как опылителей, часто вызывают отвращение у нас, потому что они имитируют запах разлагающихся мяса.
     Полагаю, запах таких цветов не был усилен человеческими селекционерами.
     Конечно, отношения между насекомыми и цветами — двухсторонняя улица, и мы не должны забывать смотреть в обоих направлениях.
     Насекомые «разводят» цветы, делая их более красивыми, но не потому, что наслаждаются красотой.
     Скорее, цветы выигрывают от того, что насекомые находят их привлекательными.
     Насекомые, выбирая наиболее привлекательные цветы, невольно способствуют их отбору по красоте.
     В то же время цветы «разводят» насекомых, исходя из их способности к опылению.
     С другой стороны, я подразумевал, что насекомые селекционируют цветы на высокий выход нектара, как молочники выводя Фризскую породу коров с громадным выменем.
     Но в интересах цветов — дозировать свой нектар.
     Объевшееся насекомое не имеет стимула искать второй цветок — дурная новость для первого цветка, для которого второе посещение, визит опыления, является целью всего предприятия.
     С точки зрения цветов, надо поддерживать тонкий баланс между предоставлением слишком большого количества нектара (нет смысла лететь ко второму цветку) и слишком малого (нет смысла посещать первый).
     Насекомые доили нектар с цветов, и разводили их на увеличение надоев, вероятно, сталкиваясь с сопротивлением со стороны цветов, как мы только что видели.
     Разводят ли пчеловоды (или садоводы с интересами пчеловодов на уме), цветы на еще большую продуктивность нектара, как фермеры разводят породы коров Фриз или Джерси? Я заинтригован узнать ответ.
     Между тем, нет сомнений в тесной параллели между садоводами, в качестве селекционеров симпатичных и ароматных цветов, и пчелами и бабочками, колибри и нектарницами, делающими то же самое.

Вы - мой естественный отбор

     Есть ли другие примеры селективного разведения нечеловеческими глазами? О, да.
     Подумайте о скучном, камуфляжном оперении самки фазана в сравнении с великолепнейшим самцом того же вида.
     Едва ли могут быть сомнения в том, что если бы единственным значащим фактором было личное выживание, золотистые фазаны-самцы «предпочли бы» выглядеть как самки, или как подросшая версия самих себя, когда они были ещё цыплятами.
     Самки и птенцы определённо хорошо камуфлированы, и если бы приоритетом было индивидуальное выживание, самцы выглядели бы так же.
     То же самое верно для других фазанов, таких как алмазный фазан и известный фазан с полоской вокруг шеи.
     Самцы выглядят яркими и опасно привлекательными для хищников, но у каждого вида совсем по-разному.
     Самки — блеклого маскировочной цвета, у всех видов примерно одинакового.
     Что здесь происходит?
     Один из способов выразить это — способ Дарвина: «половой отбор».
     Но другой способ — и тот, который лучше подходит для моего «Примулового пути» — это «селекция самками самцов».
     Яркие цвета действительно могут привлекать хищников, но они привлекают и самок.
     Поколения самок фазана спаривались с яркими, красивыми самцами, а не со скучными серыми существами, которыми самцы наверняка остались бы, если бы не «селекция», проводимая самками.
     То же самое произошла с селекцией павами павлинов, самками райской птицы самцов, и множеством подобных примеров среди птиц, млекопитающих, рыб, амфибий, рептилий и насекомых, где самка (обычно это именно самка, по причинам, в которые нам нет нужды углубляться) выбирает из нескольких соперничающих самцов.
     Как с садовыми цветами, селекционеры фазанов улучшили ручную работу по отбору самками фазанов, которая им предшествовала, производя, например, захватывающие разновидности золотого фазана, хотя больше, выбирая одну или две крупные мутаций, а не постепенно формируя птицу путем поколений разведения.
     Люди также селективно вывели некоторые удивительные породы голубей (о чем Дарвин знал на собственном опыте), и кур, произошедших от дальневосточной птицы, банкивской джунглевой курицы, Gallus gallus.
   
    Варианты цыпленка: иллюстрации от Дарвина Изменение Животных и Растений под Приручением

     Эта глава в основном об отборе глазами, но и другие чувства могут сделать то же самое.
     Селекционеры разводили канареек ради их песен, равно как и ради внешнего вида.
     Дикая канарейка — это желтовато-коричневая птичка, внешне совсем не примечательная.
     Люди-селекционеры взяли полученную в результате случайных генетических вариаций палитру цветов и создали цвет достаточно примечательный, чтобы быть названым в честь птицы: канареечно-жёлтый.
     Между прочим, эта птица была названа в честь островов, а не наоборот, как в случае с Галапагосскими островами, название которых происходит от испанского «черепаха».
     Но канарейки более известны за своё пение — и оно тоже оттачивалось и обогащалось селекционерами.
     Было произведено много певчих птиц, включая Роллеров, способных петь с закрытым клювом, Уотерслэджеров, звучащих как кипящая вода, и Тимбрадо, издающих металлические, колоколо-подобные звуки, также как и похожую на звуки кастаньет трескотню, что подобает их испанскому происхождению.
     Выведенное в домашних условиях пение дольше, громче и более частое, чем у дикого типа.
     Но все эти высоко ценимые песни состоят из элементов, которые встречаются у диких канареек, так же, как привычки и уловки различных пород собак восходят к элементам, имеющимся в поведенческом репертуаре волков.
     И снова, селекционеры надстраивали на более ранних усилиях по селективному разведению самок птиц.
     Из поколения в поколение дикие самки канарейки способствовали отбору самцов на их умение петь, спариваясь с теми самцами, чьё пение было особенно привлекательно.
     Так получилось, что в случае канареек мы знаем немного больше.
     Канарейки (и барберийские голуби) были любимыми объектами при исследовании гормонов и репродуктивного поведения.
     Известно, что у обоих видов звук пения самца (даже его запись) вызывает увеличение яичников у самок и выделение ими гормона, который приводит их в репродуктивное состояние и подготавливает к спариванию.
     Можно сказать, что самцы канареек манипулируют самками с помощь пения.
     Оно имеет почти тот же эффект, как инъекции гормонов.
     Можно сказать, что самки способствуют тому, чтобы самцы становились всё лучшими и лучшими певцами.
     Эти два взгляда на процесс — две стороны одной монеты.
     Как и с другими видами птиц, тут, однако, есть осложнение — пение не только привлекает самок, но и служит для устрашения самцов-соперников — но я не буду углубляться в подробности.
     Теперь, чтобы продолжить обсуждение, посмотрите на картинки напротив.
     На первой — вырезанная из дерева японская маска кабуки, изображающая воина-самурая.
     На второй — краб вида Heikea japonica, обитающий в японских водах.
     Название рода, Heikea, происходит от японского клана Хэйкэ, который был повержен во время морской битвы Данно-Ура (1185) соперничающим кланом Гэнжи.
     По легенде, духи утонувших воинов Хэйкэ сейчас живут на дне моря, в телах крабов Heikea japonica.
     Миф вдохновляется тем, что узор на спине этого краба похож на искажённое неистовством лицо воина-самурая.
     Знаменитый зоолог сэр Джулиан Хаксли был достаточно впечатлён сходством, чтобы написать, «Сходство Dorippe и злого японского воина слишком точно и детально, чтобы быть случайным…
     Это происходит потому, что крабы, более похожие на лицо воина, реже употреблялись в пищу, чем остальные.»
     (Dorippe — название этого вида краба в 1952 году, когда писал Хаксли.
     Оно было изменено обратно на Heikea, когда кто-то открыл, что они назывались так ещё в 1824 году — таковы правила строгого приоритета зоологической номенклатуры.)