Скачать fb2
Злачное место

Злачное место

Аннотация

    После прочтения «Эпохи мертвых» вы наверняка задавали себе вопросы: почему зомби не разлагаются? как из обычного зомби получается морф? почему ВООБЩЕ зомби смогли появиться на этой планете? Все ответы – в этой книге вместе с увлекательными приключениями команды «охотников на морфов», к которым в силу обстоятельств должен примкнуть вчерашний школьник, житель глухой деревеньки, чудом уцелевшей после наступления ВСЕГО ЭТОГО.


Николай Шпыркович Злачное место

Злачное место
Роман

    …В масштабах Вселенной, Солнечной системы и даже третьей планеты этой системы это событие вообще-то было вполне заурядным. На фоне грандиозного вымирания видов (в том числе и воспетых Голливудом и фантастами динозавров – типа тогда вымерли только они) где-то там, в меловом периоде, и еще более грандиозного вымирания видов (многим из тамошней фауны динозавры и в подметки не годились) в пермском, – то, что случилось несколько лет назад весной в Москве, а потом с молниеносной скоростью распространилось по всему миру, было чем-то вроде ОРЗ в Лондоне времен Великой чумы. В самом деле, в какое сравнение могли идти нынешние события рядом с той же пермской катастрофой, когда погибло 95 процентов всех живых существ! Ныне же даже у самого пострадавшего вида на планете оставалось еще, по самым пессимистичным оценкам, от 5 до 10 процентов особей, ведущих, так сказать, привычный образ жизни. Да и остальные проценты, по крайней мере те, которые еще бесцельно шлялись по постепенно ветшающим городам или тихо отлеживались в сырых местах, нельзя было считать вымершим видом, тем более что в подобном облике им можно было существовать неопределенно долгое время, некоторые же радикально сменили и облик, что еще больше увеличивало их шансы встретить и четвертое тысячелетие от Рождества Христова. Практически всем остальным видам живых существ, за исключением лишь некоторых, по странному совпадению наиболее тесно связанных с тем, наиболее пострадавшим, нынешние времена должны были казаться сущим раем и избавлением от неизбежной, казалось, гибели. Только этот самый наиболее пострадавший вид категорически не соглашался со столь трезвой оценкой и упорно продолжал именовать произошедшее Великой Катастрофой, Большим Песцом, Эпидемией К, Армагеддоном, пыжась даже сейчас обилием заглавных букв показать свою значимость. Правда, в деревне, где жил Артем до встречи с Крысоловом и его ребятами, столь выспренних названий не то что не употребляли, а даже и не знали. Там это событие называли просто – Это. Многие поминали: Беда. Некоторые, правда, трансформировали Беду в Байду. Так и говорили: «…после всей этой Байды». Ну или совсем просто – Хрень.

    Если бы не та сеть с рыбой, бандиты хрен бы вошли в деревню, сторожевых зомбаков им бы не обойти: их сам Артемов отец на капканы расставил, по схеме, так что если одного обойдешь, сразу на другого напорешься. Причем если сразу входивший напарывался на «медленных» зомбаков, специально навязанных на гремящие цепи, и шарахался от них в сторону, он тут же попадал в лапы шустеров на тросах. Без шума не пройдешь, короче. Если, конечно, не знать обходной тропинки, которую и знали практически все белореченские – соседи как-никак, мало ли что. А ведь предлагал батя тропу сменить, а им не говорить, еще когда по зиме белореченских сцапали на замерзшем озере с сетью их деревни и крепко отметелили, – запомнят ведь гады, они злопамятные. Еще когда-то, при царе Горохе, еще когда Союз был и коров все держали, за траву на покосах – чуть не убивали белореченские васильевских, ну… и те тоже… бывало. Потом, когда коров уже не держали и делить покосы стало незачем, поспокойней сделалось, хотя нет-нет и дрались молодые парни на танцах. Ну так то же дело молодое. А потом и молодежь перевелась, как не стало и того самого легендарного Союза, про который батя рассказывал. Артем, еще когда маленький был, верил, а потом понял, что батя ему дурку гонит: типа ездили везде, с Дальнего Востока на Черное море летали… Ну конечно, тогда Хрени Этой не было, ясно, но все равно Артем помнил, что и до Хрени выехать в соседний поселок проблемой было: куда ты поедешь, без денег… А тут – через весь континент лететь! Артем карту помнил, хоть в школу еще до Этого ходить совсем не любил. Ну а потом, когда Это грянуло, деревня вообще одна осталась. Сказать, что жить теперь было совсем уж плохо, – так Артем не сказал бы. В школу, например, ходить все бросили – и то плюс! А и закончил бы ее Артем – что дальше? Все равно в своей родной деревне и останешься да землю пахать будешь. Ну телика теперь нет, ну, стали товаров поменьше привозить. Так, а толку с того было, что Ашот в деревню еще до Хрени те товары завозил, если денег все равно ни у кого не было? Как раньше на мед и сушеные боровики все меняли, так и теперь, разве что вместо лысого Ашота теперь ездил кучерявый Сергей. Сейчас даже лучше: не только мед и грибы можно обменять, а и зерно. Овощи и картошку Сергей не брал – говорил, что в поселке их сами многие выращивают. А Ашота съели, говорил, подчистую, еще в первые дни, так что даже и зомбаком ему стать не привелось.
    Хлеб, конечно, вырастить посложнее, чем картошку, – высокий он, там только морфам и прятаться, так что городские тогда здорово умылись, еще по первой жатве. Так с тех пор и повелось – хлеб растят в деревне, ну, так испокон веков и было, батя говорил. Хоть Артем его не понимал – он-то помнил, что хлеб всегда в магазине был. А вокруг деревни никто его и не сеял никогда, на Артемовой памяти. Вот после Хрени только и стали. У них-то в деревне таких тварей, как Сергей рассказывал, в общем-то и не водилось, хотя из леса дикари порой, бывало, выскакивали. Ну так они ж мелкие, кто дошел, да и медленные. Стеречься надо, конечно, так на то тебе и глаза дадены. Когда жатва, тогда, конечно, страховаться надо, бабы и девки с серпами жнут, в рукавицах, а мужики с ружьями да дубьем рядом стоят. Ну и никого не погрызли никогда, не то что в этом городе… Бабы, кстати, так наловчились серпами орудовать, что в последнюю жатву мужикам и работы, считай, не было – сами бошки дикарям пробивали.
    Да, так вот после того случая с сетью батя и говорил, что сменить бы надо тропу, и хотели ведь, да белореченские тогда пришли, покаялись. Сослались на голодуху – зима и вправду голодноватая выдалась, а у белореченских хлеб тогда, как назло, не уродил. Ну и нормально жили ведь потом: в гости ходили, Васька даже Аньку Лесникову замуж звать собирался по осени. Только Артем думал потом, что не в сети тут дело, или не только в сети. Земля у них получше, чем у белореченских, вот и вопрос весь. А Белореченка больше, чем Васильевка, и молодых там больше. А земель хороших – ни хрена, разве что лес драть, так ты его подери попробуй. Куда как проще их, васильевских, согнать. А как их, васильевских, не станет, так и землю себе можно забрать будет. А там и цену на хлеб задрать – не слишком, конечно, но ощутимо. Артем сам бате все это говорил, а тот все отнекивался, ну и доотнекивался на свою голову.
    Когда пошла пальба с другого края деревни, Артем сразу схватил калаш и метнулся к здоровенному тополю, с верхушки которого видна была вся улица. Винтарь, конечно, был бы лучше, так где ж его взять, винтарь-то. У Васьки вон есть, так вот он и бухнул там, где частил ППШ Кузнеца и сухо щелкал Петькин «макаров». Артем быстро вскарабкался по набитым палкам до первых сучьев, а там моментально взлетел на самую верхушку. Рявкнув на Валерку, испуганно прижавшегося к краю гнезда, он сорвал у того с шеи восьмикратку и первым делом посмотрел второй НП[1], расположенный на тополе, растущем на противоположном конце деревни.
    Артем приложил бинокль к глазам, и картина творящегося на том конце резко приблизилась, превратившись из муравьиного мельтешения в четко различимое зрелище. Стрельба к этому времени поутихла, закончившись так же внезапно, как и началась, треснув напоследок двумя пистолетными выстрелами. Артем понял сразу, что это за выстрелы, когда увидел лежащего Васька с расплывающейся лужей крови вокруг головы, а над ним – коротко стриженного парня со знакомыми синими крестами на щеках. Рядом суетился знакомый мужик из белореченских, что-то угодливо тараторя и тыкая пальцем в сторону домов всех взрослых мужиков деревни. Артем немного удивился, что Васька просто застрелили, а не оставили, чтобы изнасиловать, а потом вдоволь покуражиться, ну или хотя бы взять в рабы: по слухам, «крестовым» они всегда были нужны, но потом сообразил, что Ваську убили раньше, он уже обратился, а потому и был застрелен «крестовым» как представляющий угрозу. Скрипнув зубами, Артем протер вдруг странно запотевшие окуляры. И вновь прильнул к биноклю как раз в тот момент, когда из дома Кузнеца «крестовые» вывели отца, пиная его ногами. У отца плетью висела левая рука, старая камуфляжка обильно промокла кровью. Частые капли ее срывались из рукава в теплую деревенскую пыль, мягкую, как пух. Артем еле удержался, чтобы опять не всхлипнуть, когда один из «крестовых» злобно пнул отца ногой в живот, и батя судорожно согнулся пополам, а затем медленно повалился на бок и затих.
    Артем было подумал, что все, хана бате, но тот опять мучительно медленно перевернулся и встал на четвереньки. Его вырвало, и один из «крестовых» с хохотом толкнул его в спину между лопатками, так что отец упал лицом прямо в лужу собственной рвоты. И опять затих. Лениво пнув отца тяжелыми ботинками, двое молодых «крестовых» отошли чуть в сторону. В доме Кузнеца опять грохнул выстрел, оттуда вышли еще двое бандитов. Один держал на плече кузнецовский ППШ. Петьки нигде не было видно, но, поскольку никто больше не стрелял, наверное, с ним тоже уже разобрались, – в подтверждение этой мысли из дальнего, не видного за забором конца двора подошел белореченец, хозяйственно осматривая пистолет, аккуратно вытирая его от свежей крови. Значит, все… Из всех мужиков, способных сражаться, в деревне остались они одни с Валеркой. Хотя и самому Валерке совсем недавно исполнилось тринадцать. Ну а пацаны, кто поменьше, в счет совсем не шли. Собственно, мужики в деревне еще были, но «крестовые», опять же явно с подсказки белореченских, выбрали именно тот момент, когда большинство взрослых защитников были в отлучке – кто на дальних пасеках в лесу, кто на сенокосе там же… кто по торговым делам ушел в ту же Белореченку, – ясно, с каким результатом.
    Теперь все – деревне кранты, неожиданно ясно осознал Артем. Сейчас «крестовые» запалят деревню, предварительно прошерстив ее на предмет всего ценного и рабынь. И все – мужикам возвращаться будет некуда, а оставшихся сил едва ли хватит, чтобы устроить приличную месть белореченским, не говоря уже про «крестовых», у которых, по слухам, было за сто бойцов. Один выход останется уцелевшим – в город подаваться, за харчи работать. Вот и все – посеянный этой весной хлеб достанется белореченским, а следующей весной это уже будет их земля. Поселятся здесь их молодые, а поселку в общем-то плевать, кто будет хлеб поставлять, мрачно подумал Артем, лишь бы вовремя. Уловив рядом шевеление, он скосил глаза в сторону и едва успел схватить за руку Валерку, собравшегося – и смех и грех – стрелять из своего «ижака» по захватчикам. Это с такого-то расстояния.
    – Ты что, сдурел? – злобно рыкнул он. – Сейчас нас запалишь. Обложат тут, как лису в норе, и снимут – будешь зомбаком ворон пугать, пока с верхушки не долбанешься!
    – А ты что – обделался? – хлюпнув носом, белобрысый Валерка потянул рукой двустволку к себе.
    – Да не обделался я, – досадливо поморщился Артем. – По-умному тут надо. Ты вот что: спускайся по-тихому и дуй за мужиками в лес на мопеде. Только осторожно смотри. Сразу не заводи, сначала так кати. А я попробую их тут подержать подольше, когда ближе подойдут. – Про себя Артем подумал, что все его «подольше» будет ровно до первых его выстрелов плюс еще от силы минут десять. «Ладно, может, хоть пару «крестовых» завалю, а главное – ту суку белореченскую», – решил он.
    Оставив ружье, Валерка полез вниз, а Артем продолжил наблюдать за деревней. «Крестовые» на том конце не спешили, курили, поглядывали на часы, ждали чего-то, видать. А чего ждали – стало ясно, когда за три дома от сторожевого тополя прогремела короткая автоматная очередь и послышался тонкий, захлебывающийся Валеркин крик, быстро оборвавшийся после еще одной очереди. Артем едва не застонал от злобы и боли. Дурак. Зомбак «медленный» – вот он кто. Ясно, что бандюки знали про пост от белореченских и ждали на этом конце деревни, когда часовой с него побежит за помощью. Вот теперь точно все… А хотя… Вряд ли они знают, что он тут сидит, мелькнула трусоватая мыслишка. На гнездах всегда по одному дежурили, и белореченские об этом в курсе. И тем более они могут не знать, что Артем на покос не уехал, – он ведь туда действительно собирался, да приключилась с ним какая-то зараза: нос потек, глаза заслезились. Странно вообще-то после Хрени он вообще ни разу не простужался, но батя сказал, что это не простуда, а аллергия, скорее всего на тимофеевку: она как раз зацвела. При чем тут тимофеевка, Артем не понял, но с удовольствием согласился не идти на покос, пока батя не сходит к Кузнецу, у которого как раз были таблетки от этой хвори. Если не шуметь, можно и отсидеться – вновь прокралась в мозг предательская мысль.
    – Хрен тебе, а не отсидеться, – зло прошептал Артем самому себе и стал терпеливо ждать, когда кто-нибудь из нападавших подойдет на расстояние верного прицельного выстрела.
    «Крестовые» на том конце поговорили по рации, и совсем рядом с тополем нарисовался высокий плосколицый азиат с автоматом.
    – Да… один, всо вроди, – сказал он кому-то. Артем уже собрался его валить, однако азиат махнул рукой, и к нему из-за домов начали подходить еще двое. Артем, тихо выдохнув, снял палец со спускового крючка, решив подождать, пока все не сойдутся. Судя по всему, «крестовые» пошли на деревню большими силами. Он прикинул: здесь трое, и с того края – как минимум шестеро, включая гада-белореченца, а может, и больше.
    «Крестовые» – так они недавно себя называть стали. Раньше – просто там зона была, года полтора даже спустя после Хрени, про нее ничего и не слышно было. А потом что-то у них произошло, вот и взялись он себе кресты на щеках малевать и стали гораздо более дисциплинированными. Слухи про них какие-то доходили, но были смутными и жутковатыми. Васильевка с «крестовыми» жила в общем-то мирно, платя положенную дань, и те не стремились вмешиваться в жизнь деревни. Один раз, правда, трое отмороженных «крестовых», которых невесть как занесло в их глухомань, изнасиловали неподалеку от деревни Веру, Кузнецову дочку, забрав ее потом с собой. Не учтя, правда, того, что Васек тогда был неподалеку и все видел. Они с Васьком, батей и еще парой человек тогда быстро нагнали похитителей как раз недалеко от ржаного поля. В скоротечном бою одного из «крестовых» убили, а двое сами покидали оружие. Артем до сих пор помнил страх, даже не страх, а недоумение, что ли, стоящее в глазах одного из них, черного горбоносого кавказца, когда, помолившись, по приказу бати они с Васьком принялись вырезать его товарищу руки из плечевых суставов. Вроде как сам процесс того, что делают с его друганом (а потом сделали и с ним), он понимал, но никак не хотел осознать, что это делают с ним они. Вроде как не могут они с ним такого. Кто-то другой может, но только не эти.
    Они тогда неплохо попитались с тех бандюков, и оружием и патронами, и даже сделали две неплохие заначки – на будущее. На сторожевых зомбаков «крестовые» не годились – больно уж приметные. Так что то, что от них осталось, оставили там, чтобы заодно уж и кабанов отвадить. Про случай этот, понятно, никому не говорили, даже и белореченским. Только вот Артем вспомнил внимательный взгляд одного из пацанов из соседней деревни, когда как-то по весне столкнулись на охоте на глухаря они с батей – и такой же пацан со своим отцом-белореченцем. Пацан тогда внимательно присматривался к трофейному дробовику отца, снятому им в том бою с трупа убитого первым бандита. Ружьецо действительно было славным, хорошего боя. И приметным – ни у кого в округе такого больше не было. Вот пацан и смотрел на него, но не так чтобы восхищенным взглядом, а будто силился вспомнить, у кого он его уже видел. Они тогда быстро разошлись, но Артем помнил, что, оглянувшись, заметил, как белореченский пацан что-то быстро говорит своему отцу. Вот, видно, и «слили» соседи их «крестовым», раз уж такой удобный случай вышел, подумал с горечью Артем. Жаль, что вместо глухарей их тогда не «скрали».
    Бандюки под тополем тем временем не спешили сходиться. Один пошел в их с батей дом, второй, с карабином, зашел в огород, где стал шарить по клубнике, обирая последние ягоды и полностью скрывшись за высоким плетнем. Азиат же как-то незаметно сместился в сторону, уйдя с удобной линии стрельбы, и Артем подосадовал на себя, что не завалил того, пока было можно. Сейчас же шевелиться наверху лишний раз не хотелось, поэтому он решил подождать более удобного момента – не век же, в самом деле, будет эта свинья их с батей клубнику жрать. Пока же он решил глянуть, что творится на том конце и как там батя.
    Батя все так же, не шевелясь, лежал посреди двора. Четверо «крестовых» сошлись вместе, решив, видно, перекурить перед тем, как начать грабить деревню, белореченец уже деловито копался в сарае. А шестой где? Артем перевел бинокль чуть дальше и увидел шестого, жирного дядьку, отошедшего за сарай и расстегнувшего штаны. Увидел как раз вовремя: через секунду после того как жирный присел, блаженно щурясь на солнце, он вдруг внезапно вздрогнул, так что его украшенные крестами щеки затряслись, как холодец, и ничком повалился лицом вниз, нелепо задрав кверху зад в дерьме. Из затылка жирного торчала узкая дырявая рукоятка метательного ножа.
    От радости у Артема перехватило дыхание. Только кто же его так? Мужики, что ли, на выстрелы подбежали? Да нет, откуда, с ближайшего сенокоса полчаса пилить, не меньше, а и десяти минут не прошло, как все началось. Да и не умеет никто из васильевских так, и ножей таких ни у кого не водилось в деревне, Артем хорошо видел в бинокль, что нож, которым засадили жирному, был настоящим метательным – видел он как-то такой в дорогущей книжке по холодняку на поселковом базаре, куда они с маманей зимние ботинки приехали покупать. Пока в соседнем ряду мать обувь перебирала, он тогда на книжном развале эту книжку увидел и попросил посмотреть. Продавец нежадный был, не побоялся, что деревенский пацан книжку залапает, и он целых полчаса любовался тогда разнообразными клинками. И нож вот такой как раз хорошо запомнил, потом, после Хрени, даже думал попросить Кузнеца такой же сделать, да все недосуг было как-то, особенно когда мать умерла.
    Из невысокого кустика травы, где, казалось, совершенно невозможно спрятаться не то что человеку, а и кошке, поднялась фигура человека в камуфляже и молниеносно метнулась к стене сарая, не тратя времени на то, чтобы выдернуть из затылка убитого нож. Впрочем, их у него было еще несколько – Артем разглядел пояс с торчащими продырявленными рукоятками. Однако нож – всего лишь нож, а в руках у этого неведомого спасителя был еще и странный автомат с толстым стволом. Подбежав к стене, человек присел на одно колено и, держа под прицелом двор, поднял вверх руку со сжатым кулаком. Тут же, откуда ни возьмись, появились еще три трудно различимые тени, так же быстро скользнувшие в разные стороны, окружая дом. Артем даже дыхание задержал, видя, как ловко у них все это получается. Тем временем один из молодых «крестовых» глянул в сторону сарая и неразборчиво что-то крикнул. Может, звал жирного. Естественно, никто не отозвался, молодой опять позвал, и было видно, что бандиты насторожились, кое-кто перехватил оружие поудобнее. Однако уже оказалось поздно: короткие очереди, ударившие одновременно с трех разных точек, моментально положили стоявших вместе «крестовых». Белореченец уцелел, бросившись на землю, он ужом пополз под старую телегу, однако одиночный выстрел четвертого, до этого не стрелявшего неизвестного бойца настиг его и там. На все про все ушло не больше двух минут – от броска ножа до финального выстрела.
    Едва не завопив от счастья, Артем спохватился: а «его» тройка где? Он обшарил взглядом двор, но увидел лишь двоих: любителя клубники и мародера, ошалело выскочившего из дома со связкой домашних колбас в руке. Азиат же как сквозь землю провалился. Эти же двое, перебросившись парой слов, не спеша пошли на тот конец деревни, по-видимому, решив, что случившаяся стрельба – дело рук их друганов. К ним, уже упокоенным, эти двое и присоединились вскоре – едва они вышли на открытое пространство, пулеметная очередь отшвырнула их к забору, где они и затихли – на несколько минут, чтобы потом неловко подняться и, забыв про свое оружие, на негнущихся ногах начать переминаться на пустой улице.
    Неожиданно пришедшие на выручку бойцы быстрыми перебежками тем временем двигались по улице, умело страхуя друг друга. Вот сейчас переместился на десяток метров вперед здоровенный парень с ручным пулеметом, невероятно ловко для такого большого тела передвигаясь по пустынной улице, залег, взяв на прицел лежащий перед ним участок, следом за ним по-кошачьи грациозно перетек на такой же десяток метров парень с метательными ножами. Потом еще один… Артем, увлекшись, следил за ними, когда боковым зрением засек какое-то движение во дворе дома бабы Матруны. Переведя бинокль туда, он тихо выругался: давешний азиат, затаившись, пропустил передвигавшихся по улице и сейчас конкретно готовился шмалянуть им в спину. Чего-чего, а смелости ему было не занимать. Он медлил, по-видимому, так же, как недавно Артем, выжидая, когда как можно больше противников окажется рядом, чтобы срезать их одной удачной очередью. Кто бы ни были эти люди, но они убили Артемовых врагов, так что он, не раздумывая, схватился за автомат и, хоть расстояние было довольно приличным, аккуратно прицелившись, всадил пулю в грудь азиату. Тот выронил калаш и, немного покачавшись, рухнул на колени, а затем повалился на бок. За свою помощь, Артем получил моментально «благодарность» в виде нескольких очередей, прошивших листву совсем рядом с гнездом. К чести стрелявших, они довольно быстро разобрались в ситуации, обнаружив убитого Артемом бандита. Перестав стрелять, они, по-видимому, наскоро обсудили ситуацию, и через пару минут из-за Матруниного забора послышался крик:
    – Эй, на тополе, слышишь?
    Поскольку особых вариантов дальнейших действий у Артема было немного, он решил отозваться. По крайней мере, вариант сопротивления он отмел сразу: с такими навыками ведения боевых действий эти его уделали бы еще быстрее, чем «крестовые». Да и, сказать по правде, он как-то проникся уверенностью, что эти непонятно откуда взявшиеся бойцы не будут ему опасны. Слегка помедлив, он тоже крикнул:
    – Слышу…
    – Ты там видишь: есть еще кто живой из этих, с крестами?
    – Не, вроде с этой стороны только эти трое были. А с той вы всех положили.
    – Не стреляй, выхожу…
    Из-за забора поднялся человек и бесстрашно вышел на открытое пространство, демонстративно забросив свой автомат за спину.
    – Спускайся, стрелять не будем. Ты Кондратьева Дмитрия знаешь?
    – Батя это мой, его на том конце привалили.
    – Да живой он, живой, – успокоил Артема говоривший. – Мы как раз к нему и прибыли, да на вашу войну и угодили. Его там сейчас перевяжут, и должно все нормально с ним быть. Ну так будешь спускаться?
    Прикинув, что хуже, чем сейчас, ему уже не будет, Артем решил слезть. Да и то сказать, хотели бы положить – уже положили бы: он отлично видел, что пулеметчик, сваливший тех двоих, контролирует все его движения. С такого расстояния обстрижет тополь, как батя овцу. Так что он еще раз быстро оглядел все окрестности, не найдя никакой скрытой угрозы, спустился с тополя и, так же демонстративно повесив оружие на плечо, подошел к спокойно стоявшему человеку. Тот стоял, слегка расставив ноги, заложив руки за спину, и, слегка прищурясь от светившего в глаза солнца, внимательно смотрел на подходящего Артема. Лет сорока – сорока пяти, уже с сединой в русых волосах, но крепко сбитый и полный какой-то внутренней силы. Как-то, стоя с ним рядом, было ясно – хорошо, если этот человек за тебя. И совсем плохо, если ты ему дорогу перешел. Сразу бросалось в глаза, как ладно сидит на нем маскировочная одежда невиданной ранее Артемом расцветки. В деревне многие носили камуфляж, даже еще и до Этого, а уж потом тем более, однако сразу было видно, что «их» камуфляж рядом с этим и рядом не лежал. Серо-голубые глаза пристально оглядели Артема с головы до ног. И морщинки еле уловимой улыбки собрались у уголков рта.
    – Ну привет. Хороший выстрел, спасибо тебе за него. Я – Крысолов, а это – моя команда. А ты, наверное, Артем?
    – Так вы… так вы команда? – с восхищением произнес Артем. Ну кто же не слышал о командах, истребляющих жутких зверюг-морфов, проникающих в самое сердце мертвых городов и выносящих оттуда ценные материалы, информацию, ну и другое разное. Как правило, работали такие отчаюги по отдельному контракту, не желая связываться с какими-либо конкретными группировками. Да и те не хотели иметь под боком у себя людей, не очень-то жалующих дисциплину, зато умеющих хорошо стрелять, так что такие команды вели достаточно кочевой образ жизни. Об их подвигах ходили легенды, кое-какие Артем и сам слышал: Сергей-торгаш, бывало, когда оставался ночевать у них дома, рассказывал жутковатые истории, так что мурашки бежали по коже. Ну а малышня в деревне только в команды и играла, охотясь друг на друга в лопуховых и люпиновых зарослях. Правда, до сегодняшнего дня Артем никого из таких охотников не встречал, так что потихоньку начинал сомневаться: а не втюхивает ли Сергей им про этих самых морфов и охотников на них, чтобы поменьше сами ездили, а больше его ждали? А зря, оказывается, не верил.
    Видя, что контакт с местными жителями налажен, подтянулись и те двое, что до сих пор хоронились за забором. Один, здоровенный парень, держал в руках пулемет – не Калашникова, Калашникова Артем у Сереги видел, а другой какой-то, хотя и похожий на него. Второй был тот самый худощавый парень с метательными ножами, и если пулеметчик напоминал могучего лося, то он своими плавными кошачьими движениями – леопарда, какими их показывали до Хрени в передачах про природу.
    – Знакомься – Кусок, – кивнул в сторону пулеметчика их командир, – а это – Банан.
    Артем видел, что, несмотря на видимую дружелюбность, все трое внимательно смотрели по сторонам, контролируя сектора, держа оружие наготове. Да и стояли они так, чтобы не закрывать друг друга, не то что покойные «крестовые».
    – Банан, проверь там на всякий случай, – негромко распорядился Крысолов, и Банан, кивнув, опять потек за дома, побыл там немного, и раздался одиночный выстрел. Затем Банан появился и отрицательно помотал головой.
    – Никого, только вот пацан зомбанулся, – он пожал плечами, – пришлось упокоить…
    Васек, Петька, теперь вот Валерка – Артем в одночасье лишился всех своих приятелей… Да, а батя что же?
    Когда они подошли к дому Кузнеца, Артем с радостью увидел, что отец, хотя и бледный, сидит, прислонившись к скамейке, вкопанной рядом с колодцем. Рукав куртки у него был отрезан. Раненая рука перевязана, а в другую руку по прозрачной трубке капалась какая-то жидкость из пакета, подвешенного прямо на ворот колодца. В трубку подкалывал что-то шприцом еще один член команды – довольно пожилой уже дядька с седой головой.
    – Живой… – Отец тоже обрадовался ему, улыбнувшись серыми губами. – А я уж думал, все…
    – Они Валерку застрелили, – сглотнув комок в горле, проговорил Артем.
    – Тут тоже, видишь, и Васек, и Петька… И Степаныч…
    – Ну здравствуй, бача! Старый, чего у него там? – Подошедший Крысолов кивнул на отца, присев рядом на корточки.
    – Мягкие ткани. Крови только потерял много – правда, артерии целые. Я ему давящую положил. Раньше можно было бы заражения опасаться. А сейчас, – тот кого назвали Старым, махнул рукой, – преднизолона только ввел. Обойдется, я думаю.
    – Тебе тоже не болеть, – через силу улыбнулся отец. – Вовремя ты, Саша, подоспел: еще немного – и нам всем хана была бы.
    – Ладно, это я только тот должок отдал. За Баграм, помнишь?
    – Баграм… Сколько уж с той поры прошло…
    Артем знал, конечно, что отец воевал в стране под названием Афганистан. Там, правда, и Америка воевала, так что он не понял толком: батя что, с американцами вместе воевал там? Или против них? Тем более что отец совсем не любил говорить о той войне, да ее и забыли как-то – еще до Хрени Этой столько войн новых появилось, куда уж там той, афганской. А интересно все же: как он такого крутого дядьку в том Баграме выручил? Может, там тоже морфы были?
    – Сикока где? – спросил тем временем Крысолов седого бойца.
    – Там, – показал тот рукой за дом. – Дорогу контролирует.
    – А ты все хозяйничаешь? Воздухом деревенским дышишь? – вновь обратился командир охотников к отцу.
    – Дышалось бы, – с тоской ответил он. – Кабы не эти. – Он кивнул в сторону упокоенных «крестовых», которых могучий Кусок одного за другим оттаскивал за пределы двора.
    – Что, тоже зона неподалеку была?
    – А где у нас зон не было? – криво усмехнулся отец. – Разве что в Кремле да на Рублевке, да и то многие выходцы отсюда там рулили. – Он помолчал, тихо выругался и угрюмо продолжил: – Я вот думаю, ребята, что вы у нас тут крепко попали. Завтра утром, ну максимум к обеду, сюда вся их кодла нагрянет. Вы, конечно, бойцы хорошие, спору нет, только их там человек сто, не меньше. Да еще прихватят с собой кого-нибудь типа соседей наших разлюбезных. Короче, вам за нас умирать, резона нет. Уходить вам надо.
    – А ты что ж, один тут останешься? – с усмешкой спросил Крысолов.
    – Сюда скоро наши мужики подбежать должны, – пожал плечами батя. – Да, ты там предупреди бойца своего, чтобы не положил их, не разобравшись. Если сейчас все уйдут, в лесу вполне можно скрыться успеть. Ну а я – да, тут останусь, вроде как я их пострелял. Тем более что заварушка нынешняя, как я понимаю, и по моей вине началась…
    – Угу, Ремба колхозный. Даже если они поверят этому – что от твоей деревни останется? – жестко сказал Крысолов. – Возвращаться куда все будете? На пепелище? В общем, так: мы тут останемся, пожалуй. Я тебя давно не видел, команде моей отдохнуть надо – мы же к тебе последние два дня пехом полтинник километров шли. Да и с «крестовыми» твоими найдется о чем поговорить. Да, Дима, а баня у тебя есть?

    …А насчет вымирания вида – так вообще есть мнение, что все мы, так называемые гомо, сапиенсы и не очень, а также лягушки, дельфины, медведи и прочие стрекозы – суть не что иное, как самодвижущийся кокон, который предназначен, со всеми своими инстинктами и эмоциями, любовью, ревностью и ненавистью, содержимым мозга и кишечника, – со всем, короче, для одной-единственной цели: выживания и размножения половой клетки. И чем совершеннее кокон, тем больше и шансов у половой клетки высокоразвитого существа продолжить дальше свое существование. Половые клетки человека блестяще это доказали, доведя число своих носителей за каких-нибудь несколько миллионов лет до 6,5 миллиарда. Самое большое количество высокоразвитых носителей за всю историю Земли, единовременно проживающих на ней.
    Если смотреть на все случившееся с этой точки зрения, так вирус «шестерка», который тоже есть не что иное, как носитель видовой информации, и по поводу которого в уцелевших и вновь созданных лабораториях не утихали споры, откель он взялся на грешной Земле, приобрел себе очень даже неплохой кокон – неболеющий, неразрушающийся, устойчивый к различным видам повреждающих факторов внешней среды и даже в пище нуждающийся лишь для того, чтобы кокон этот улучшить еще больше. На что могла рассчитывать та же чумная бацилла после смерти носителя – лишь на очень короткий срок жизни в разлагающемся теле. Потому и торопилась она наполнить собой лимфатические узлы, превращая их в чумные бубоны, а переполнив их – лопнуть и потечь гноем: авось, кто коснется и (при удаче!) заразится. Пропитать легкие, чтобы больной организм, силясь избавиться от пенистой мокроты, мешающей дышать, надрывался в кашле и опять же распространял с кашлем бациллу.
    После же смерти – шалишь, паря: какое-то время труп еще сохранял заразную способность, но не слишком, так что практичные воры Средневековья, чуждые предрассудков, уже спустя пару месяцев после эпидемии вовсю шуровали в кошельках, висящих на мумиях и скелетах своих неудачливых соотечественников. Бацилла сибирской язвы могла в виде споры просуществовать (и смех, и грех) аж несколько десятков лет и, попав в благоприятные условия, заразить какого-нибудь бедолагу, начавшего строить по приказу очередного высокопоставленного идиота коровник на месте заброшенного скотомогильника. Какую-никакую конкуренцию «шестерке» могли оказать разве что споры аспергиллуса – плесени, которой якобы жутко образованные египетские жрецы преднамеренно заражали мумии фараонов, дабы всякие там говарды картеры не шибко копались в древних склепах, – там счет тоже идет на сотни лет. Но дело в том, что и сибирская язва, и тот же аспергиллус после исчезновения носителя были вынуждены переходить на споровое существование, находясь в дремлющем состоянии, пока не случится благоприятной оказии. «Шестерка» же великолепно существовала и в живом организме, тихо-мирно размножаясь в форме вируса «А» в нервных клетках, а от них – разносясь эритроцитами по всему телу, ведя симбиотический образ жизни, причем симбиоз обеспечивала – дай бог каждому! После же смерти носителя – в «привычном» значении этого для обитателей нашей планеты смысле – она не погибала и не погружалась в споровую «спячку», а, учитывая изменившиеся условия существования, переходила в форму «Б», после чего переводила носителя на «новый» уровень, обеспечивая кокону долгую сохранность. Если бы вирусологические институты все еще существовали – они, наверное, рано или поздно открыли бы тот самый набор ферментов и гормонов при том самом уровне кислотно-щелочного равновесия, которые образовывались в умирающем организме, запуская цепочку преобразований РНК-вируса формы «А» в РНК формы «Б». Цепочка – в общем-то громко сказано: всего пара звеньев в цепочке рибонуклеиновой кислоты менялись местами – и в организме начинал плодиться вирус, способный продлить существование «мертвого» носителя. И в общем-то это была просто своеобразная форма той же жизни – неприглядной, опасной, но все же жизни, хоть человек и отказывался упорно ее за жизнь признавать (называя тем не менее особей нового вида ожившими мертвецами). А насчет неприглядности и опасности: так на взгляд сине-зеленых водорослей, водоросли зеленые и неприглядны, и опасны только потому, что ядовитый кислород выделяют. Одновременно вирусом активировалась программа дальнейшего усовершенствования «кокона» – путем видоизменения его применительно к условиям внешней среды в сторону наиболее подходящей для этого формы. Для планеты Земля это был высокоорганизованный хищник, наделенный разумом ровно в той степени, какая требовалась для противостояния всем другим видам живых существ. И если ему противостояли живые существа, умеющие стрелять, ездить на автомобилях и запирать двери на ключ, – надо было развить разум и возможности тела, способные эти умения превзойти. А все для чего? А то самое стремление размножиться, несмотря ни на что. Как же: носитель погиб – и нам всем, в смысле вирусам, подыхать? Вот уж дудки: и вирус «перестраивал» метаболизм носителя, увеличивал свою концентрацию в крови, одновременно с этим повышая кровоточивость десен, вызывая знаменитую «зомбоцингу» – название, по сути дела, неверное – зубы у мертвого носителя не то что не выпадали, как и положено при классической цинге, а, наоборот, прорастали дополнительными корнями глубоко в челюсть.
    Вот только не надо искать в этом зачатки какого-то разума и зловредной воли, как не надо искать разума в инстинкте пчел строить идеальные шестигранники сот, а зловредную волю и происки ЦРУ – в превосходящем все мыслимые размеры всплеске роста популяции колорадского жука. Просто человек любил картошку так же сильно, как и колорадский жук, а потому и засеял этой культурой громадные площади, чем ему, жуку, и обеспечил халявный источник питания, а тем самым – условия для колорадско-жукового «бэби-бума»… После Этого, кстати, популяция колорадского жука естественным путем пришла в норму, безо всяких «Торнадо» и «Каратэ», поля, на которых произрастал картофель, зарастали сорняками, а остатки несметной полосатой рати в основном остались в местах постоянного своего проживания – Сонорской области Мексики, ожесточенно жуя там дикие пасленовые культуры и проливая слезы о былом величии.
    Да, так вот, о размножении: по большому счету, Жизни совершенно наплевать, каким способом оно происходит – переносом пыльцы на лапках насекомых с тычинок на пестики, впрыскиванием спермы самца в половые пути самки или введением вируса «Б» непосредственно в кровь через укус. Как говорят американцы: «Не главное, как это выглядит, главное – как это работает!» У «шестерки» все работало как часы: достаточно было первым вирусам в коре головного мозга «почуять» через тот самый набор гормонов ее смерть и перейти в форму «Б», как активировалась полимеразная цепная реакция, – точно так же, как замок в молнии считывает информацию с одного зубца на следующий, так и рибонуклеиновая кислота, ответственная за хранение наследственной информации вирусов формы «А», «считывала» необходимую информацию с РНК вируса уже формы «Б», которая прямо-таки кричала на своем вирусном языке: «Носитель гибнет!!! Включай программу зомбирования, а то все сдохнем на хрен, мля!!!» Требовалось всего несколько минут, чтобы новая информация донеслась до каждой клетки умирающего организма, все вирусы «А» трансформировались бы в форму «Б» и перевели стрелки на «запасной путь».
    После укуса свежеиспеченного зомби ртом, полным крови, кишащей вирусами формы «Б», тот же процесс начинался и в пока еще живом носителе – так же считывалась информация, форма «А» переходила в форму «Б», разве что процесс шел медленнее – в зависимости от того, какая доза вируса была введена в организм и куда, как быстро по нервным окончаниям от вируса к вирусу, гнездящимся там, информация о том, что «пипец всему!», достигнет вирусов, находящихся в коре, а уж оттуда каскадом обрушится во все остальные клетки. Собственно, почти так же развивается бешенство – и люди, наверное, инстинктивно это чувствовали, когда первые случаи заражения связывали именно с этой болезнью. Там ведь тоже после укуса бешеного животного вирус медленно бредет по нервным окончаниям, пока не доберется до головного мозга, и проходят, бывает, недели и месяцы, прежде чем человек начинает метаться в горячке, истошно орать, не в силах проглотить и глотка воды, отчего и название второе у этой хвори – водобоязнь. С «шестеркой» все происходило, конечно, значительно быстрее, однако тоже порой проходило несколько дней, пока человек, чудом вырвавшийся из замертвяченной Москвы куда-нибудь в украинское село и уже забывший про укус странной крысой еще до всего Этого, вдруг вставал ночью с кровати и шел есть собственных детей. И цепная реакция продолжалась. Искать разум в распространении эпидемии было то же самое, что искать его в кусках плутония, сработавших над Нагасаки. Просто жить хочется всем, в том числе и вирусам. А тут – повезло, карты так легли. Звезды так стали, и получилось ровно то, что и у колорадского, а тогда еще и не колорадского вовсе жука, когда он до штата Колорадо добрел и увидел там РАЙ в виде бескрайних картофельных полей…

    Бандиты не появились ни утром, ни к обеду, и даже вечером их не было. По-видимому, кто-то наверху в 29-й зоне крепко озадачился тем фактом, что вблизи Васильевки исчезают их люди, и наобум творить вендетту не полез, решив сначала выяснить все расклады. Недоупокоенный азиат тупо стоял на окраине деревни, привязанный к ржавому, добедовому еще, трактору. На шее у него висела картонка с жирной, издалека видной надписью: «Поговорим?» Кому надо – надпись прочел, и, хотя бойцы Крысолова внимательно следили за лесом, никто из них так и не заметил, когда на опушке нарисовался парень в тонком кожаном пиджаке и джинсах, скучающе срубающий прутиком метелки люпина.
    – Блин, откуда он вылез, – тихо пробормотал под нос Сикока, маленький черноволосый то ли кореец, то ли японец, отличающийся, как заметил Артем, фантастической прожорливостью и не менее неуемным влечением к противоположному полу. – Это не простой зэк, командир, гадом буду, тут кто-то из серьезных.
    – А нам такого и надо, – спокойно сказал Крысолов. – Ну что, пошли, Артем?..
    Батя, собственно, сам рвался поговорить с бандюками, но Крысолов трезво рассудил, что даже такой малой подсказки, как то, что у них здесь как минимум есть один раненый, бандитам давать не стоит. А поскольку никто из уцелевших пяти мужиков, робко сунувшихся в деревню только к вечеру того сумасшедшего дня, на переговоры с «крестовыми» не рвался, как представителю деревни решено было идти Артему. Собственно, в деревне уже оставалось семей хорошо если половина. Очень многие, прикинув расклады, предпочли скрыться в лесу, дабы отсидеться, пока все не уляжется. Пока они шли к парню по невысокой траве, он демонстративно отвернулся в сторону леса, заложив руки за спину. И только когда до него оставалось метров пять, не спеша развел руки и медленно повернулся к ним лицом, демонстрируя пустые ладони.
    Лениво двигая тяжелыми крупными челюстями, он что-то неторопливо пережевывал. Светловолосый, чисто выбритый, по виду – лет тридцати, он был довольно смазлив. Портили эту смазливость две вещи – грубо заживший шрам над правой бровью и синие кресты на щеках. Они чем-то отличались от тех крестов, что были на щеках ворвавшихся в деревню бандитов и тех троих, что они с Васьком порезали в прошлом году. У тех кресты в большинстве своем были обыкновенными синими перекрещивающимися линиями, часто довольно грубо выполненными. Лишь у азиата, которого завалил Артем, и еще у пары убитых бандюков на оконечностях крестов были выколоты маленькие черепа. Кресты светловолосого были выполнены не в пример тщательнее, разными красками и были какими-то… пушистыми вроде. Присмотревшись, Артем понял, что это – тоже черепа, только густо усеивающие все четыре конца креста на правой щеке и две оконечности на левой. Большинство были синими, некоторые – зелеными, несколько штук – красные. Парень тоже внимательно разглядывал их. На Артеме он лишь ненадолго остановил свой взгляд, а вот Крысолова изучил куда как более прилежно.
    – Вы хотели поговорить, – утвердительно сказал парень, после того как все вдоволь налюбовались друг другом.
    – Хотел, – таким же спокойным тоном ответил Крысолов.
    – О чем говорить будем?
    – Да о многом можно… Кстати, как к вам обращаться?
    – Хан, – улыбнулся одними губами парень.
    – Не могу сказать, что рад знакомству, Хан, тем не менее это – Артем, представитель деревни, что у нас за спиной, меня же зовут Крысолов.
    Парень с интересом вновь посмотрел на собеседника:
    – Даже… Тот самый Крысолов?
    – Не могу знать, что вы имеете в виду, когда говорите «тот самый», но других людей с таким именем я не встречал и не советовал бы им так называться – некоторые люди и нелюди мной очень недовольны.
    – Даже сейчас у меня за спиной, я думаю, не меньше трех человек, с удовольствием готовых вас зомбануть, – просветил Крысолова Хан.
    – Как-нибудь в другой раз, спасибо.
    Разговор становился все больше похожим на какую-то глупую шутку, однако парень терпеливо ждал, ничем не проявляя неудовольствия.
    – Любите Хайнлайна, Хан? Погоняло, случайно, не отсюда? – спросил Крысолов нечто совсем уж непонятное.
    Парень тем не менее его, как видно, понял, потому что просиял:
    – А, вы догадались? Только мне всегда казалось, что отмечать количество боевых выбросов маленькой косточкой-сережкой в ухе как-то неудобно – попробуй разгляди эту кость, а уж сосчитать, сколько там костей, если больше хотя бы пяти, практически нереально. Да и выброс выбросу разница.
    – У вас гораздо практичнее.
    – Конечно. Синие, – он коснулся пальцем щеки, – это свой брат бандит, зеленые – вояки. Ну а красные – он слегка наклонил голову в сторону Крысолова, – ваши друзья-охотнички. Гражданских мы не отмечаем, – вежливо ответил он на невысказанный вопрос Артема, – щеки слишком малы. А кличка – нет, не отсюда. Я, видите ли, помимо Хайнлайна, еще и Яна читать любил, так что мне Тэмучжин очень нравится, равно как и Тамерлан.
    – Ян про Тамерлана, по-моему, не писал, а вот за «фашистского Спартака», помню, лихо всыпал Джованьоли, обвинив несчастного итальянца во всех грехах и противопоставив ему Спартака революционного.
    – Ну так то ж конъюнктура, – развел руками Хан, – хотя вообще-то идея, что Спартак у него в конце выжил, выглядит очень по-голливудски… но, я полагаю, вы не мои литературные вкусы хотели узнать и не систему рангов двадцать девятой зоны.
    – Вы правы, Хан. Мы пришли поговорить за деревню.
    Тот поморщился:
    – Никогда не любил одесского жаргона. «Поговорим за жизнь», «что вы имеете сказать», «вы хочете песен – их есть у меня»… Я понимаю, немцы-колонисты и евреи, говорящие на идише, который суть тот же немецкий, в общем-то не шибко различали, где и как использовать предлог «fur», который в немецком означает и «о», и «за», и «для», и везде пихали свой «haben». Однако зачем же эту языковую безграмотность выдавать за некий шарм? А что касаемо деревни – что тут долго говорить? Деревня убила моих людей. Она виновата. Она умрет. Вся. Все.
    – Хорошо, Хан. Я не буду «ботать» и постараюсь быть столь же лаконичным. Я – здесь, и со мной моя команда. Она сейчас в деревне. Если вы пойдете на штурм – мы будем драться за деревню. Будет много крови.
    – Ну положим, крови я не боюсь, – вежливо ответил Хан. – Я ее когда-то сам переливал. Потом, правда, больше выливал. Из людей.
    – И все же, Хан. Ваши люди тоже виноваты в том, что случилось. Артем, расскажи, – повернулся он к нему.
    Артем постарался как можно четче рассказать о случившейся в прошлом году стычке. Хан внимательно его выслушал, но затем безразлично пожал плечами:
    – Если бы я это знал раньше, возможно, все могло бы ограничиться выкупом, однако теперь это не имеет значения. Мои люди должны знать, что напавший на них будет уничтожен.
    – И все же, Хан, – вновь повторил Крысолов, – прошу вас, подумайте еще раз. Ну что вам с этой деревни? Добра здесь никакого. Ну возмездие… а цена возмездия не слишком ли велика? Каждый из нас, а нас шестеро (Артем удивленно скосил глаза на Крысолова), возьмет пятерых как минимум. Да еще деревенские – как-никак, а вашу группу они взяли сами, безо всякой нашей помощи, – вот вам еще с десяток потерь. Потерять почти половину состава из-за троих насильников – не слишком ли много? Ну и напоследок: один из моей команды в бою участвовать не будет. Из-за этого у вас потери, конечно, уменьшатся, но я уж изо всех сил постараюсь его отсутствие компенсировать, а главное: он уцелеет, дойдет и расскажет. А у меня есть не только враги, Хан, но и друзья, да и просто кое-чем обязанные мне люди. Как вы думаете, как отнесутся ваши подчиненные к тому факту, что за возмездие за трех дураков они получат кучу потерь, да еще и полноценную войну на закуску? Про Архангельскую колонию вы слыхали, надеюсь? И вы что-то упомянули про выкуп? Мы можем это обсудить.
    Хан, прищурясь, лениво двигал челюстями и молчал.
    – Хорошо, – наконец сказал он, – я приму выкуп. И поскольку мяч сейчас на моей стороне – не надо торговаться, Крысолов. Цена окончательная, и я не буду ее обсуждать. – Он назвал цифру.
    Артем похолодел: в деревне не было не то что столько, а и десятой, сотой доли затребованного Ханом.
    Крысолов, однако, медленно кивнул:
    – Согласен.
    – И еще: после уплаты выкупа я не буду иметь никаких претензий к деревне, но вам, Крысолов, а равно и вашим людям, стоит убраться отсюда, поскольку я не люблю, когда мне мешают делать то, что я хочу делать. Если встретимся еще раз – будем воевать. Боюсь, что у вас появился еще один враг, несмотря на то что с вами, как редко с кем, можно обсуждать литературу. Ну и кроме всего прочего, вы не любите нелюдей.
    Хан демонстративно сплюнул им под ноги то, что он жевал, и Артем с отвращением увидел, что это – кусок сырого мяса. Хан же улыбнулся, но в этот раз не губами, а опять-таки – демонстративно, широко открыв необычно большой рот, в котором, отливая красным, сверкнули заостренные зубы.
    Артем слышал от того же Сереги-торгаша, что есть такие – жрущие человечину, и оттого становящиеся сильнее и быстрее. Но вот вживую увидеть такого… нет, скорее такую тварь ему довелось впервые.
    – Нам надо время, – тихо сказал Крысолов. – Ты сам понимаешь, столько у нас нет.
    – Мы уже на «ты», стоило увидеть, что не «Орбит» жую? – усмехнулся Хан. – Кстати, от кариеса это, – он кивнул на отвратительный кусок, – еще лучше помогает.
    – Ладно, Хан. Мы соберем выкуп. И мы уйдем отсюда. Но я тоже скажу тебе, – Крысолов повысил голос, так чтобы его было слышно и в недалеких зарослях, – если после того, как мы уйдем, у тебя все же появится желание сделать так, как ты хотел сделать, – мы вернемся. И, наверное, не одни. «Никаких претензий» – значит, «никаких». И о нашем договоре станет известно не только в поселке, но и много дальше.
    Хан удивленно поднял бровь:
    – Мне что же, шефство потом над ними брать? А если, к примеру, их молния подожжет? Или их зомби бродячие перекусают?
    – Ты знаешь, о чем я: если «молния» будет рукотворной, а зомби забредут сюда не случайно – я приду.
    Хан смотрел, уже не улыбаясь.
    – Я пока еще и выкупа не видел, – сказал он внешне спокойно, но Артем заметил, как напряглись его мощные жевательные мышцы, сразу сделав из приятного в общем-то лица страшноватую морду. – Вот после уплаты и решим все вопросы. А пока что… Неделя. Здесь. – Он повернулся и пошел к невысоким кустам.
    Подойдя к кустам, оглянулся и крикнул:
    – Эй, Артем, кому привет передать?
    Артем и Крысолов тоже пошли к деревне. По пути Артем сказал с недоумением Крысолову:
    – А я вот думал, что нелюди – они дикие и рычат. А этот – как наш учитель разговаривает. И литературу знает…
    – Он тоже будет диким и станет рычать. С год ему осталось, не больше. А будет так сырятину жевать – и того меньше. А литературу многие нелюди во все времена неплохо знали. Не все, конечно, но зато уж если из такого нелюдь получалась…
    – Так они все-таки и раньше были – зомби, нелюди, морфы? – спросил Артем.
    Крысолов ничего не ответил.
    В деревне, собрав всех в Артемовой избе, Крысолов коротко обрисовал ситуацию. Узнав, что Хан – нелюдь, Кусок брезгливо сплюнул:
    – Тварь… В питерском ОМОНе, ребята говорили, был такой – так лихо на задания ходил, зачищал, добывал, никто и не догадывался, что он бандюков потихоньку жрет, для ловкости, а потом в караулке всей смене глотки перегрыз. Увидал, гад, свежую кровь у бойца одного – ранили его – и как ошалел. Они тогда только после столкновения были, не отошли еще от боя, а тут – на тебе. Главное, именно на кровь у живого прореагировал…
    – Ребята, – приподнялся в кровати отец, – вам уходить надо. Только Артема возьмите с собой. Может, еще кого если в лесу встретите – тоже подберите.
    Крысолов с некоторым недоумением посмотрел на него:
    – Чего это мы пойдем, на ночь глядя? До поселка все же километров тридцать. А насчет того, кого мы можем встретить в лесу, так только будущих Хановых дружков-морфов. Все твои односельчане у него давным-давно в загоне, и хорошо если не на столе. Моим втираниям насчет здешних крутых бойцов он и на грош не поверил. Нас он пропустит – шестерых, и не больше. А сам будет ждать здесь.
    – А чего идти в поселок? – задал вопрос Артем.
    – Так мы же туда и собирались, – терпеливо объяснил Крысолов. – А, ты ж в дозоре был, когда я с твоим отцом говорил: нам заказ оттуда пришел. Заплатить обещали очень прилично. Только с шестым нашим проблема вышла в соседней области…
    – Убили? – упавшим голосом спросил Артем.
    – Почему убили? – непонимающе воззрился на него Крысолов. – Кабанятины пережрал, а у него камни в желчном пузыре. Вот и загремел в больницу. Мы на «уазике» поехали, так эта долбаная таратайка по пути сдохла и даже не зазомбировалась, сволочь. Ну а нам ждать некогда, заказ, сказали, сверхсрочный, мы и решили марш-бросок напрямик устроить, а здесь, у старого друга, передохнуть.
    – Тут как бы не передо́хнуть, – мрачно сделал ударение на «о» Старый.
    – Ладно, первый раз, что ли? – возразил Крысолов. – И тем более что нам шестой нужен был.
    – Да, а чего вы все время говорите «вшестером»? – спросил Артем. – Сейчас и тогда, с Ханом…
    – Артем, ты что, до шести считать не умеешь? – мягко спросил Крысолов в свою очередь. – Я. Старый. Сикока. Кусок. Банан. Ты – шестой.

    Крысолова не было уже два часа. Сикока проверил всю сбрую, перетер уже все патроны, только что не просматривая их на свет, даже и по банке тушняка врезали.
    Бойцы лениво переговаривались, особо не жалуя вниманием Артема, и тому не оставалось ничего другого, как молчать. Солнце поднялось довольно высоко, и только тогда командир появился. На лице его было довольное выражение, сквозь которое все же пробивалось какое-то сомнение.
    – Ну что, команда, заскучали? – тем не менее бодро начал он.
    – Да ладно заскучали, – отозвался здоровенный Кусок, – дело хоть нормальное?
    – А вот и не знаю, – честно признался Крысолов. – Мутно как-то.
    – А чего – сначала делайте, а за оплатой потом прибегайте, «через год»?
    – Да нет, тут все в порядке – дают сразу, говорят, что можем вывезти куда хотим, с заложниками, ессно…
    – Тогда в чем проблема? – приподнялся на койке сухощавый Банан.
    Крысолов немного покряхтел, после чего сказал:
    – По-моему, там что-то очень хреновое, сами не справились – теперь нас позвали.
    – Ну так… так всегда было, – пожал плечами Сикока. – Так сикока?
    Немного помолчав, Крысолов назвал цифру. Тот удивленно присвистнул:
    – Ну вообще-то сыто… Это… если поровну… по пятьдесят курсов на рыло. Трихопол?
    – Нет. Орнидазол в блистерах. И это не на всех. Это на каждого. Плюс на каждый курс – пять доз цефепима.
    После этого все вообще ошарашенно замолчали. Цена, по меркам этого полуживого мира, была просто нереальной. И оттого пугающей. Этого с лихвой хватило бы, чтобы уплатить выкуп Хану, и еще осталось бы.
    – И еще… Я здесь видел одного приятеля, пересекались однажды. Перетерли мал-мало. Так вот, он говорит, что на прошлой неделе здесь была команда Индейца. Им предлагали то же. И они отказались.
    В комнате повисло тяжелое молчание.

    …Ага. И никто не любит конкурентов и врагов. Потому и «давила» «шестерка» все прочие вирусы – как конкурентов, а также большинство болезнетворных для человека бактерий. Собственно, бактерии при живом носителе были не столь-то и важны – ну, подумаешь, помрет носитель от какого-нибудь стафилококка – включится механизм трансформации, почти как в детской считалочке: «А и Б сидели на трубе, А – пропала, зато Б – много стало, хрен трубу закопаете, дорогие товарищи!» Вот после того, как – вот тут бактерии могли сильно подгадить, разлагая труп, то есть не труп, а носитель, просто на новом уровне, – а потому и выработался в процессе эволюции механизм подавления синтеза бактериальной ДНК вирусной РНК, причем у формы «Б» он был на порядок сильнее, чем у формы «А», что и объясняло, почему живые люди все же по-прежнему нет-нет а и помирали от всяких там туберкулезов. Кстати, ничего нового – вирус СПИДа, который рулил на сцене, до тех пор пока не появилась «шестерка», практически так же «давил» иммунную систему, поражая механизм размножения лимфоцитов, защитных клеток организма – таких же, по существу, клеток, как и стафилококки, к примеру.
    А вот простейшие в механизме разложения трупа не участвовали. И хоть были они по размерам не намного больше бактерий – «шестерке» они глубоко индифферентны, как не представляющие угрозы. А в отсутствие всех прочих конкурентов размножение всех организмов – и простейших в том числе – идет со скоростью лесного пожара. А человек – тоже существо, предназначенное размножаться, ну или по крайней мере любящее заниматься процессом, пусть и без достижения результата. А при любом стрессе сексуальные инстинкты обостряются, а уж при таком стрессе, где смерть и жизнь рядом, – тем паче, возьмите хоть войну, хоть дежурство в реанимационном отделении. А презервативы скоро кончились, новых не выпускали, да и забот других хватало тогда, чтобы думать в первую голову о них, а не о кондомах каких-то. Вот все это, вместе взятое, и привело к тому, что уже к первой зиме самыми ходовыми деньгами во многих районах стали не патроны или консервы, а медикаменты, скучно именуемые в фармакологических справочниках «Антипротозойные средства».
    Трихомониаз, вызываемый этой самой простейшей трихомонада вагиналис, быстро стал настоящим бичом выжившего населения, по крайней мере в этой части планеты. Может, где-то было получше, только с чего бы вдруг: половые контакты у людей осуществлялись даже в концлагерях. И достаточно посмотреть на истощенные скелетики новорожденных детей где-нибудь в африканской пустыне, где из зелени на сто верст в округе одна пальма, и та засыхает, а из еды – мешок гуманитарной муки на тысячу человек, чтобы понять: сексом люди будут заниматься несмотря ни на что. И в любых условиях. Я ж говорю: инстинкт продолжения рода – он самый сильный что у вируса, что у гомо сапиенс. Трихомониаз этому инстинкту не то что препятствовал, но несколько мешал: мало того что мочиться больно – трихомонада ведь не только в вагине живет, а и в мужском мочеиспускательном канале, – но это бы полбеды: простатит и аднексит, заболевания половых желез организма, как последствия хронического воспалительного процесса, – вот что было по-настоящему серьезно. Между прочим, трихомонада обладает жгутиками, с помощью которых легко забирается в самые укромные места организма. Причем быстро так. Сволочь. А после того как ей помогла «шестерка», процесс вообще пошел развиваться молниеносно – уже к вечеру после состоявшегося утром секса появлялась та самая капля, «гутен морген». Ну или «гутен абенд» – так, пожалуй, вернее. Мало того, простейшие обладают способностью поглощать и хранить в своих недрах и возбудителей прочих венерических заболеваний – тех же гонококков, к примеру.
    Укрывшись за клеточной стенкой трихомонады, как за крепостной стеной, от опасной «шестерки», гонококки тоже делали свою работу. Хуже того – как уже сказано, Жизнь стремится выжить везде и всегда. И после того как пара человек умерла от молниеносной анаэробной инфекции, потому что ее возбудители тоже приспособились «прятаться» в трихомонадах, – дело стало слишком серьезным. Помереть к вечеру от газовой гангрены полового члена после утреннего секса – это вам не на каплю гноя на конце смотреть, и даже не от простатита лечиться. И что в такой ситуации должно было стать одной из самых конвертируемых валют? Медяшки и купоны? Не смешите мои тапочки…
    Ну, естественно, все, как и всегда, относительно. В глухих деревнях, где к сексу относились достаточно традиционно и жизнь протекала относительно размеренно, ценились как раз вещи – патроны те же. Или резиновые сапоги. К имеющимся запасам антипротозойных средств относились точно так же, как в африканских племенах – к золотому песку или слоновой кости: вещь неплохая и по-своему нужная – копье вождю там украсить, – но малоценная. Сапоги нужнее. А вот в «метрополиях» все давно уже измеряли в том числе и в «таблетках» и курсах лечения. Быстро выработался и свой курс – дороже всего ценился орнидазол в блистерах – как наиболее эффективный и сильнодействующий. Подешевле – трихопол в блистерах, еще дешевле – в бумажной упаковке. Российский метронидазол в бумаге играл роль мелкой монеты, за которую тем не менее можно было купить и патроны, и консервы, и даже супердефицитный теперь шоколад. Да и как иначе? Без шоколада прожить можно, да и меда уже хватало. А вот ты без секса проживи… Соответственно, как в дикую Африку – за золотом, так и в уцелевшие райцентры – за таблетками отправлялись целые экспедиции. Можно было выменять таблетки на что-нибудь, а можно было и ограбить – все как и тогда. Лучше всего было, конечно, найти вымерший райцентр в глухих джунглях и, отстреливаясь от диких зверей и индейцев, то бишь зомбаков и морфов, взять аптеку. Для будущих Луи Буссенаров, коли такие все же будут, открывалось непаханое поле.
    А чем должен был стать завод, новенький, с иголочки, построенный перед самой Хренью, потом чудом уцелевший в произошедшем катаклизме и производящий подобные спасительные препараты? С чудом сохранившимися запасами сырья на год из расчета еще той экономики. С заводом, выпускавшим таблетки по импортной технологии, – пластинки-упаковки легко делились на части, а на каждой упакованной таблетке все равно стояло название препарата, штрих-код – и все такое плюс голограмма в придачу? Эльдорадо и Форт-Нокс в одном лице. Не знаю, как с этим было в Эльдорадо, но в Форт-Ноксе наверняка время от времени заводятся крысы…

    – …Я вот не пойму: почему они не пригласят тех же бандитов или городских? У них там ведь и бойцов побольше, и оснастка получше. Ну морф, ну, крутой, ну потеряли бы и половину всего состава – однако ухайдакали бы они его, по-любому… – задумчиво проговорил Кусок.
    – Ухайдакали бы или нет – еще большой вопрос, – возразил Крысолов. – Мог бы и просочиться – что, не так? Питерскую «Блондинку» сколько ловили? А тверского «Бабуина»? Сейчас уйдет, а через месяц снова завод встанет?
    – Так оставить здесь бригаду… – начал Кусок и осекся.
    Крысолов насмешливо посмотрел на него:
    – Ага, бригаду, чтобы контролировала здесь все – и одновременно подмяла бы под себя в с е. И кем тогда будет здешнее начальство? Это сейчас они – султаны. Гарем у директора по крайней мере не хуже. Но ладно, приперло бы – пошли бы и на это. И пойдут, если мы не справимся. Вот только ни одна из трех здешних реальных сил – ни бандюки, ни вояки, ни город – не потерпит такого усиления одной из сторон. Плюс у каждой здесь – доля. А что это значит?
    – Ежу понятно, – отозвался Банан. – Большая драчка здесь будет.
    – А уцелеет ли завод после этого – б-а-альшой вопрос. И если команда любой из сторон морфа прикончит – заплатит здешнее руководство в разы больше, не говоря уже о том, что и влияние все равно утратит. Опять те же яйца, но вид сбоку. Они ж пока типа покойной Швейцарии, нейтральные. За счет чего и стригут всех. Почище чабанов. Они нас потому и позвали, что хотят и дальше нейтральными быть.
    – Ладно, с этим разобрались. Вопрос только один: нам это надо? – деловито сказал Сикока.
    – Ну вот и давайте думать, – тяжело вздохнул Крысолов.
    Артем непонимающе смотрел на них. Такие деньги в руки валятся – и думать? – о чем он простодушно заявил, за что получил сильный щелбан в затылок от подошедшего сзади Банана.
    – «Глаза не должны быть шире рта», – слышал такое, молодой? Ты слышал, что Индеец сюда не пошел? А у Индейца, к твоему сведению, жадность почище Плюшкина, но и нюх на дерьмо – овчарки обзавидуются. И раз здесь он не взялся – здесь куча дерьма, в БелАЗ не влезет. Понял теперь? Толку будет, если мы тут ляжем, а ничем твоей деревне не поможем?
    – Понял, – проворчал Артем, потирая затылок. – А Плюшкин – он в какой команде, из Питера? Или из «Пламени»?
    – Креатив – дерьмо, – констатировал Банан. Возвратившись на койку, он лег на нее, заложил руки за голову и начал что-то негромко насвистывать.
    – Да ладно, чего ты привязался, – миролюбиво протянул Кусок. – Ну кому он на хрен нужен теперь, Гоголь этот?.. А чего, кстати, вообще все так завязались с этими таблетками? Нельзя, что ли, презиков понаделать?
    – А из чего? – полюбопытствовал Старый. – Каучуковая пальма у нас как-то не шибко произрастает. Старые реставрировать на уцелевших станциях шиномонтажа? Представляю: «Наварка старой резины, развал и схождение…» Да и кроме того: ты когда, еще до Этого, видел последний раз отечественный презерватив? Заводов, чтобы их выпускать, еще задолго до Хрени Этой уже не было, а ближайшие поставки из Китая, по нынешней ситуации, еще ой не скоро ожидаются.
    – Даже не в заводах дело, – вмешался Крысолов. – Предположим, «не хлебом единым…», презервативы и из кожи шить можно, кстати, и шьют кое-где, сам видел, точно как и в девятнадцатом веке, – только презервативы и до Хрени на каждом углу продавались, а СПИД и тогда смертельным был, однако ни СПИДа меньше не становилось, ни другой работы у венерологов. – Он подошел к Артему: – Артем, ты, конечно, извини, но тебе туда нельзя… Там серьезная тварь, нам, конечно, шестой нужен, но мы уж постараемся кого-нибудь здесь найти, из более обстрелянных. Да ладно, не сопливься ты. Ну правда, в другой раз – возьмем. И в этот взяли бы, не будь тут какой-то засады.
    – Да я на кабана ходил. На секача! – еле сдерживаясь, чтобы не заплакать, выговорил Артем. – А они тоже, между прочим, оживают.
    – Артем… тут не кабан. Ты умеешь стрелять, и я видел это, но… Ладно, пройдемся по поселку, поищем бойца, заодно и посмотрим на ситуацию в целом. Подумаем на свежем воздухе. Свои соображения потом выскажет каждый.
    Они вышли из стоящего на отшибе здания, пару раз свернули между домами и вдруг очутились на главной улице поселка. Когда они в него входили, было раннее утро, и народу на улице не было, а теперь Артем смотрел на непривычно большое количество людей – человек двести, не меньше. Он уже и забыл, когда последний раз столько народу видел. Ну пожалуй, как раз тогда, когда те ботинки с матерью-покойницей покупали. А кстати, вон и парень тот, с книжками. Старый и Крысолов тоже подтянулись поближе. Народ подходил к лоткам и деловито копался в книгах. Правда, теперь доля детективов и фэнтези резко сократилась в пользу садово-огородных и прочих им подобных руководств. На глазах у Артема плотный мужик купил невесть каким образом уцелевшую книгу «Ручная коса. Литовка и горбуша» – совсем желтую и потрепанную, но мужик, не скупясь, отвалил за нее две таблетки. Рядом с мужиком стояла женщина с маленькой девочкой – по всей видимости, его жена и дочь. Девочка внезапно громко заплакала:
    – Боюсь… боюсь, – тыкая с опаской маленькой розовой ручонкой в сторону большой раскрытой детской книги.
    Артем глянул туда и покачал головой: на картинке вполразворота художник изобразил радостно смеющуюся девочку, немногим большую, чем та, что смотрела в книгу. В веселеньком желтом сарафане она стояла посреди двора, держа в одной руке миску, а второй рассыпая что-то на землю. К девочке со всех концов двора бежали куры, а сзади нее лежала собака, положив голову на лапы.
    Хотя Артем прекрасно помнил, что так оно и было когда-то, но трехлетний опыт жизни после Этого даже у него вызвал холодок по спине при виде такой жути, чего уж там про ребенка говорить. Куры на свободе, не в клетке с двойной решеткой, да еще в таком количестве, могли означать лишь одно: в доме катастрофа, ни при каких других условиях живых кур никто не отпустил бы вот так вот по двору гулять – слишком уж был велик риск зомбануться у этих птиц. Именно по этой причине с курями сейчас почти никто не связывался: отличить зомбокурицу от еще живой было довольно сложно, с их-то дергаными движениями и поворотами головы, так что не один фермер очень удивился, когда растимые им хохлатки и чубатки начали вдруг рвать его на части выросшими в клювах зубами. Разве что кто еще кролей держал… ну, те и кур, и то опять же только в клетках… Собака, лежащая сзади и никак не реагирующая при виде зомбокур, означала, в свою очередь, что она тоже зомби, а значит, вот-вот нападет на девочку. Наверняка им крепко это вдалбливали на занятиях по безопасности. А их, в Васильевке, жизнь и так научила… Вот только так и не удосужился узнать, чего их батя, кстати, курвами называет? Женщина начала что-то возмущенно выговаривать продавцу, тот оправдывался, но Артем уже отошел от прилавка и слышал только отдельные слова: «Агния Барто… детская литература… В задницу твою литературу…»
    Старый с Крысоловом шли впереди, и чуткий слух Артема ловил все то, о чем они переговаривались:
    – …Ну почему Средневековье? Нормальный поселок. Не хуже, чем прочие…
    – Да ты посмотри, как быстро… ну не знаю… линяет все. Вроде и не так давно было – всего несколько лет прошло. В Москве, Нижнем – там не так заметно, ну Питер еще. А отъедь чуть подальше – и все, как машина времени заработала. Ты еще учти: все сейчас раздроблено, прямо как во времена Ильи Муромца, – достаточно одного Соловья-разбойника, пардон, продвинутого морфа, в удобном для сообщения месте, чтобы целые районы оказались отрезанными от цивилизации и начали жить по совершенно своим, обособленным законам – как на острове. Достаточно вспомнить, как мы сюда добирались не по трассе.
    – Да не может общество так быстро пройти все эти стадии.
    – А ты вспомни – в девяностых много времени понадобилось, чтобы из вчерашних пионеров получились вполне ничего себе бандиты, ничем не хуже каких-нибудь мальчиков Аль-Капоне. А потом, после Этого – чтобы из хирурга и биолога – между прочим, в белых халатах! – пара охотников за морфами? Да и вирус этот… Ну кто из высоколобых мог когда-нибудь предположить, что обыкновенная домохозяйка за пару с небольшим дней может мутировать в жуткую тварь, стоит ей только собственным мужем подзакусить хорошенько?.. Предположи только такое, сразу привели бы сто и один аргумент, почему такое невозможно…
    – Прямо как Парижская академия наук, отрицавшая падение метеоритов…
    – Ага. И знаешь, насчет этого вируса у меня ощущение, что он не только на трупы действует, но и на всю цивилизацию.
    – А что сейчас наша цивилизация, если не труп? – В голосе Крысолова Артему послышалась горькая усмешка.
    – Вот! И мне кажется, что как обыкновенный труп морфирует, стоит ему лишь добраться до подходящей пищи, так и наша недоумершая цивилизация сейчас тоже усиленно изменяется, причем жутко быстро – то, на что раньше уходили века, сейчас вполне может быть пройдено за несколько лет. И что из нее получится – мне, честно говоря, и видеть не хочется, и слава богу, что не придется…
    Артем слышал все это, но понимал немного, тем более что они зашли на базар. Над всей территорией из динамиков хрипло рокотал голос барда, Артем помнил его, еще до Этого по «Шансону» крутили:
…И стоит на пути-и-и
Толпа мертвых друзе-э-эй,
А нам надо пройти-и-и…  —

    неслось над базарной площадью. Надрыв в голосе звучал нешуточный, так что прямо и верилось, что певец действительно бродил «…па кр-рававой р-расе…», выбираясь из концертного зала, где с ним Эта Хрень приключилась.
    Прямо у входа были вкопаны две П-образных виселицы, сваренные из железнодорожных рельсов. На перекладине дергались два свежих зомбака, с одинаковыми картонками на шее: «Фальшивотаблетчики». Судя по тому, что висели они на цепях, в поселке учли печальный опыт многих поселений, где тоже так вот вешали на веревках, а потом любовались на дрыгающих ногами в «долгом танце» зомби. Не учитывалось только одно: зомбак – не просто труп, и даже не человек, отдыхать ему не нужно, тем более при постоянном стимуле в виде пялящихся зрителей, а потому веревки повешенных перетирались в один-два дня, особенно если экзекуция была проведена на суку какого-нибудь живописного дуба с шершавой корой. Хорошо еще, если это происходило днем, когда был хоть какой контроль, а бывало, и ночью «желуди» опадали, так что уже к утру палачи присоединялись к своим недавним жертвам…
    Сразу было видно, что поселок богат, богат, как какой-нибудь арабский эмират былых годов. Это было видно даже по тому, что из массы вещей, выложенных на продажу, добрая половина была из тех, что никогда не пригодится не то что в деревне, а даже и в довольно крупном городе. Здесь же один ряд электротоваров поражал воображение – ну ладно там утюги, это-то добро продавалось везде, где было электричество, разве что в Васильевке и ей подобных местах быстро освоили глажку чугунными сковородками с углями, хоть, по совести-то говоря, и гладили что если, так на Новый год. Так ведь помимо утюгов продавались и телевизоры, и дивидишники, и даже такая экзотика, как микроволновки и какие-то странные квадратные штуки с дырками. Артем спросил, что это, торгаш ответил: «Тостеры, хлеб печь». Как его можно в такой крохотуле испечь? И покупали же такую дрянь… А чего не покупать, если генераторы – вон они? Новенькие. Мысленно он ругнул Серегу-торгаша, который приволок им какой-то подержанный генератор, содрал за него семь шкур, да еще и ныл потом, что, мол, чуть не себе в убыток вез такое сокровище… Несмотря на видимую беспечность и шумный торг, среди людей сквозило какое-то напряжение: нет-нет то один, то другой посматривали на серую бетонную стену, отгораживающую территорию завода от поселка. Многие прилавки стояли пустые, некоторые торгаши, даром что торговлю можно было бы и продолжать, внезапно начинали собирать товар в сумки.
    Время от времени по радио звучало объявление, призывающее «…не приобретать препараты у сомнительных лиц с рук! Вынос препарата из цехов завода невозможен…».
    Тем не менее к ним уже два раза притерлись какие-то серые личности, которые, не шевеля губами, осведомились на предмет интереса к трихополу: «…Приятель с завода вынес, в упаковке, недорого…»
    – Я уж думал, последний раз я такое в Крыму видел, когда нам с женой предлагали десять литров «Черного доктора» прямо из массандровского завода.
    – Угу. У них там и «Черный доктор», и «Черный полковник», и, по-моему, даже «Черный слесарь» с «Черным сантехником» были… – переговаривались Старый и Крысолов.
    В одинаково камуфляжной толпе Артем привычным глазом выделял бойцов, торгашей, вон и пара «крестовых» нарисовалась – ничего, здесь они смирные. А и зазвездятся – не страшно. Деревенские тоже были – вон еще двое пошли, сразу видно, из села: пялятся на все в точности как и он, а камуфляж новый, необтертый, следов от лямок разгрузочных нет. Явно носят по праздникам, как сейчас вот. Чего это они там остановились? Деревенские мужики стали как вкопанные перед прилавком в мясных рядах, а потом резко развернулись и пошли прочь, плюнув себе под ноги. Ради интереса Артем подошел поближе и с отвращением скривился: посреди свиных и говяжьих туш затерялся небольшой прилавок с красиво разложенными кусками мяса. На куске картона кривыми буквами было написано: «Свежая лосятина. Недорого!» – а в подтверждение написанному рядом с невзрачного вида мужичком на колоде лежала лосиная шкура. Рядом же на земле валялись и рога. Самое дикое – у мужика мясо брали! Точно так же, как и мужики до него, сплюнув себе под ноги, Артем обошел прилавок стороной и двинулся вслед за командой, ушедшей вперед. Крысолов тем временем подходил то к одной кучке бойцов, то ко второй, заговаривал, показывал на завод, но все либо сразу отрицательно мотали головами, либо угрюмо отворачивались в сторону, либо уклончиво бормотали что-то вроде «надо подумать…». Несколько обескураженный таким поворотом, он посовещался немного со Старым, подозвал всех и приказал идти домой, сказав, что он попробует попытать счастья в паре-тройке баров поселка.
    Домой он появился только поздно вечером.
    – Ну чего? – Старый выжидательно сел на койке.
    – Голяк, – с досадой ответил командир. – Никто не хочет. Говорят, что это дохлый номер, а покойникам, мол, таблетки ни к чему. Команд здесь нет – ни целых, ни ополовиненных. Садитесь, короче, думать будем.
    После того как все уселись кругом возле стола, Крысолов выжидательно посмотрел на каждого.
    – Надо принимать решение. Первое – идем ли туда, второе – берем ли его. – Он мотнул головой в сторону Артема.
    – Объясни, что за ситуевина хоть там. – Старый ругнулся.
    – Ладно, по ситуации: морф появился около четырех недель назад, по крайней мере именно тогда пропал первый рабочий. Поскольку это был обыкновенный подсобник, никто на это большого внимания не обратил – бывало такое и раньше, может, бандюку какому дорогу перешел, тем более было неизвестно, где и когда он именно пропал: жил один, соседи не помнили, вернулся ли он с работы. Просто на другой день не вышел – наняли другого, и всех делов. Два дня было тихо. Потом пропали сразу двое, причем тут уже установили, что с завода они не вернулись. Искали – ничего не нашли, но люди стали бояться, кто-то чего-то видел. Потом еще один пропал. А потом целый участок – человек шесть как минимум не вышли из закрытого здания к концу работы. И в здании их тоже не оказалось. Слухи поползли, рабочие зароптали. Тогда администрация устроила показательный шмон, и охрана завода морфа все-таки нашла – да так, что из четырех человек, которые зашли в тот гребаный склад, из него не вернулся ни один. Работа стала, люди отказались идти в цеха. Была здесь одна команда, не из элитных, некто Самопал, слышал кто? – Бойцы отрицательно помотали головами. – Его наняли, тот согласился, с ним пошли все его люди. Из шестерых вернулось двое.
    – Сзади шли? – деловито осведомился Банан.
    – А какая разница? – шепотом спросил Артем у Куска.
    – Ну если морф всех, кто в авангарде, положил – он сильный, быстрый, но дурной – прет на рожон. Если задних – умный, гад. На скрадывание берет, но, может, не такой сильный: такие из собак получаются, хотя четырех и сзади взять – крутовато, значит, команда лопуховая была… – также шепотом быстро объяснил Кусок.
    – Стреляли хоть в него? – тем временем спросил Сикока.
    Крысолов помолчал. А потом с расстановкой, медленно проговорил:
    – Те, кто вернулся, шли в центре. По их словам, они никого не видели. Но авангард – это были двое лучших, включая Самопала: успели только один раз выстрелить, после чего их как корова языком слизала. И одновременно с этим пропал задний. Без стрельбы.
    – Ну значит, пара, – пожал плечами Кусок. – Передний отвлекает, задний скрадывает. Помнишь, как в Смоленске…
    – Они сразу вдарили, конечно, на пяту, – продолжил Крысолов, – но на следы посмотрели, один из вернувшихся – бывший охотник-промысловик. И он клялся: морф был один. Он напал спереди. Кто взял заднего, он не знает, никаких следов не было, но, по его словам, арьергардный был быстрый и стрелял хорошо. По пути они потеряли еще одного, как – опять никто не видел, вот просто шел с ними, на секунду отвернулись – и его не стало.
    – А поговорить с ним, с охотничком этим, нельзя? – недоверчиво протянул Сикока.
    – Нельзя: сразу после возвращения он умотал из поселка куда подальше. От предложений снова сходить в цеха отказался наотрез.
    – А этот, второй, – продолжал допытываться Сикока, – может, он чего скажет?
    – Я его пытал битый час, – устало проговорил Крысолов. – Только все без толку: он ничего не видел. Все было как всегда: передние контролировали, следопыт «читал», он его страховал вместе с напарником. Задний шел сзади. Все. Он простой стрелок, заваливший вместе с командой пару обычных, непродвинутых морфов. Единственное, что он отметил, – это какой-то странный щелчок перед тем, как пропал последний.
    – Ну так что, – задумчиво проговорил Банан, – мы имеем наконец летучего морфа? Здрасьте, я граф Дракула, сын летучей мыши и «шестерки»?
    – Да нет, – Крысолов досадливо махнул головой, – ну какие, на хрен, летучие морфы… Летучие обезьяны волшебницы Бастинды… Ты же сам прекрасно знаешь, что их не бывает, – любую ворону, прежде чем она морфирует до лета, сто раз уже коты сожрут.
    Артем больше всего на свете переживал вот такие моменты. Что такое дракула? И кто такой Граф? При чем тут шестерка… Может, и зря он в школу не ходил, мелькнула мысль. Тем не менее он кашлянул и робко сказал:
    – Летуны, ну, дикие, они бывают. Только редко… – и, стесняясь, замолчал.
    Все с интересом воззрились на него. Крысолов дружелюбно подбодрил:
    – Ну. Давай, чего там про летунов?
    Артем, приободрясь, начал говорить:
    – Так это… Летуны… Ну ястребы там, совы. Аисты еще… Они бывают, правда. Если аист погибнет – ну, об землю, к примеру, вдарится или об дерево, – он летать не сможет, его быстро санитары возьмут. А если в гнезде, да при этом у него птенцы будут – он их сожрет и летать будет, ему ж планировать больше надо, а на это у него ума хватит. Он не очень опасный, те же курвы куда как опаснее.
    – Интересно. – Старый глянул на Артема с любопытством. – А «возьмут» – это как? Какие «санитары»?
    Артем с непониманием посмотрел на Старого, затем на бойцов – смеются они над ним, что ли? Да в деревне это каждый ребенок знал.
    – «Возьмут» – это придавят, значит, голову проломят или еще чего. Среди птиц санитаров я не знаю, а среди зверей – полно. Больше всех, конечно, лоси помогают – те всех давят. А чего ему? У него ж копыта как каменные. Вдарит раз – у дикаря башка вдребезги, а самому ему по фиг – кусай не кусай, он не зомбанется. Кузнец рассказывал, что сам видел, как волчья стая своего зомбака на лося вывела – чтобы он прибил его, значит, и стаю спас. У нас в деревне на лося никто не охотился. А эта падла базарная лосятиной торгует…
    – Вот тебе и тотемизм по полной… – вполголоса сказал непонятную (опять непонятную!) фразу Старый Крысолову.
    Артем запнулся, а потом продолжил:
    – …Ну, еще зайцы, бобры – те мелочь всякую прикусывают. Как коты – мышей, так зайцы – куниц всяких, ласок. Те медленные всегда – им же своей крови практически никогда не достается. Вот зайцы их и прикусывают, с такими-то зубами.
    – Зайцы? – удивился Банан. – Они ж травоядные.
    – Ну да, – кивнул Артем. – Только крольчихи еще и до Хрени, бывало, своих крольчат поедали. Может, оттого, что они травоядные, они и не заболевают? – неуверенно спросил он.
    Старый крякнул как-то смущенно:
    – Ну хоть ради этого надо было сюда забраться. А то: «…Лосика возьмем, свежатинки хоцца»… – Он не закончил фразы и посмотрел на Куска, который чересчур внимательно начал изучать свой пулемет.
    – Интересно! Блин, как интересно! – лихорадочно тем временем забормотал Крысолов. – Это ж какие симбиотические цепочки рисуются!
    – Ладно, – оборвал его Старый, – про цепочки свои студентам на старости лет расскажешь, если будет она, старость, и будут тогда еще студенты. А нам пока думать надо, что там за сволочь затаилась и как нам с ней разбираться, раз уж подписались на дело.
    – Ты, насколько я понял, решение принял идти?
    – Я просто тебя знаю, – отмахнулся Старый, – раз ты уж ввязался во всю эту заваруху, назад не пойдешь и попрешься с этим салабоном, – он кивнул на вспыхнувшего от обиды Артема, – хотя бы и вдвоем завод зачищать.
    – Сикока?
    – Да ладно, бабки платят – можно и сходить. Хотя вообще-то, – неожиданно сказал он, – ты действительно выбрал не ту войну, командир. Обходить потом эту область третьей стороной… а какого хрена, собственно? Лично нам Хан ничего плохого не сделал. – Он твердо выдержал взгляд Крысолова и продолжил: – Я пойду, но… на мой взгляд, это было лишним. Насчет Артема – погонять надо, посмотреть, как ведет себя в деле. Вшестером – все же лучше, лишь бы в спину не пальнул.
    – Банан?
    – Сикока все сказал, – отвернулся Банан к окну. Внезапно он резко повернулся и стремительно метнул в сторону Артема зажатый в кулаке патрон. Судорожно дернувшись, тот выхватил все-таки патрон из воздуха прямо перед лицом, и Банан одобрительно кивнул. – Ладно, согласен.
    – Кусок?
    – Ну я что – один останусь? – прогудел богатырь. – Артем – нормальный пацан. Все когда-то с такого начинали. Я себя помню, когда в первый раз в Сержень-Юрте…
    – Ты чехов с морфами не ровняй, – возразил Крысолов. – И даже тех морфов с нынешними…
    – Ну все равно, пусть идет: лишний ствол пригодится.
    – Артем? Учти, можно не вернуться. Тебя никто на завод не гонит, и это не будет трусостью. Подумай, и прежде всего – ты никого не подведешь?
    Артем сглотнул слюну внезапно пересохшим ртом. До этого все происходящее воспринималось им как какое-то интересное приключение. Внезапно он осознал, что сейчас они принимают решение, которое может привести их всех к гибели. Не то чтобы он боялся смерти. Пугала неизвестность. Бандиты, даже зомби – это было понятно. А вот что их ждет на заводе… И еще страшила возможность подвести доверившихся ему людей… Тем не менее он решительно сказал:
    – Я пойду. Батя там ждет… и деревня… А насчет подвести – проверьте.
    – Ну значит, три дня – отработка на местности, в четверг выступаем. Может, за это время нарисуется кто, – подвел итог опроса Крысолов. Последнюю фразу он сказал, правда, с изрядной долей сомнения.

    На следующее утро Крысолов сходил в администрацию и официально объявил, что они берутся за задание. Обрадованные согласием хозяева поселка без споров согласились снабдить Артема взамен «этого металлолома», как презрительно сказал Кусок, еще в деревне осмотрев автомат Артема, новеньким калашом, хоть и непривычно коротким. Крысолов сказал, правда, что для зачистки – само то. Пара часов ушла на пристрелку нового оружия, но Артем опять-таки еще в деревне доказал, что и из «металлолома» он стреляет вполне себе ничего, и не только один раз по бандюку, а и вообще. Так что на освоение нового ствола у него ушло совсем немного времени, и даже Кусок удивленно присвистнул, когда с тридцати метров он одиночными выстрелами посбивал все мячики, выставленные в ряд на бетонном парапете. Потом они отправились на край поселка, где до сих пор стояли заброшенные здания. Сверяясь с захваченной в администрации поселка схемой расположения корпусов, Крысолов подобрал подходящий участок местности, похожий по своему расположению на завод. А потом до позднего вечера гонял их по этажам и коридорам, отрабатывая «ведение», ориентировку, так что к концу дня Артем чувствительно устал, несмотря на то что привык к дальним походам на охоте. Тем не менее Крысолов остался им доволен. Сам он имитировал то морфа, то шустера. Внезапно выскакивая из-за поворота или прыгая с верхнего этажа через полуразрушенное перекрытие, он больше всего старался подловить их тройку – вместе со следопытом Сикокой и Старым, однако Артем прилежно контролировал свой сектор, исправно щелкая спусковым крючком. В коротких перерывах все наперебой рассказывали Артему о повадках различных типов морфов, так что у него пухла голова от всех этих бабуинов и морфособак.
    Охотничьи навыки, конечно, здорово пригодились Артему. Не зря он с десяти лет за батей стал в лес таскаться и, едва удерживая в руках ружье, подбегать по весне под горловое сипение глухаря. Сейчас-то и пригодилось умение останавливаться на полушаге, с занесенной в воздухе ногой, превращаясь в неподвижную статую. Еще выручало, конечно, и то, что ему не привыкать было к тяжелому труду – помахай вилами да косой на солнцепеке! И все равно – как отличалось все то, чему учил его отец, от этих знаний, порой чудаковатых: «…Топай в ногу! Громче давай! Чего? А если морф из крысы – он к вибрации особо чуткий. Вас трое топает – он считает, что это один ты такой слон на него прешь, метнется обязательно, по привычке, вниз, ну а это уж наша задача, чтобы в нужном месте его перехватить…» – а порой и откровенно страшноватых: «…Жгут выше. Вот здесь и будешь себя резать, если куснет…» Артем как-то спросил, отчего команда не носит какие-нибудь защитные воротники, кольчуги там, но Банан только поморщился:
    – Пробовали, было дело. Носились с этими кольчугами как с писаной торбой, пока потери не пошли. Кольчуга, видишь ли, расхолаживает, боец теряет бдительность – ладно, мол, пусть и вцепится, все равно не прокусит, а уж я с близкого расстояния не промахнусь. Поначалу так и шло, а потом за одну операцию целая команда екнулась – морфы приспособились отращивать шилообразные зубы, причем, суки такие, точно под размер колец. И главное, все разом – стоило одному только не просто кого-то заесть, а даже сдохнуть, вцепившись в такой вот кольчужный рукав. Как? А хрен их знает. Крысы вон тоже отравленную приманку не трогают, стоит хоть кому-то от нее в стае издохнуть. Они учатся, и очень быстро. Помню, кто-то предлагал на них ловчие ямы копать – бросить, мол, туда кусок мяса, они сами и набегут, да в ямы и попадают, или в клетки какие-то особые, железные их заманивать.
    – И что?
    – И то… Яму попробовали, под Псковом. Одного морфа поймали и стали на радостях ждать, пока все окрестные зверюги к ним сбегутся. Только пара морфов вырастила себе лапы не хуже кротовых и, вместо того чтобы тупо падать в яму, устроила в нее подкоп, а потом, с новоприобретенными умениями, стала в дома подкапываться и по подземным туннелям уходить. Пока разобрались – кучу людей потеряли. А морфов тех потом еле выкурили. Мы, кстати, – со сдержанной гордостью сказал он. – И с клетками этими железными тоже какая-то фигня вышла, уже не помню где… Так что поговорка не зря существует у команд: «Не пробуй всего на морфе, а то он на тебе попробует».
    Крысолов коротко свистнул. Перерыв окончился, и они вновь побежали по коридорам, целясь, «стреляя», переговариваясь условными знаками…
    Вечером Артем рухнул в койку и провалился в сон, как прошлой весной в полынью на озере: сразу и с головой, вынырнув лишь к утру.
    Второй день тренировок прошел так же напряженно. Крысолов в обед тяжело вздохнул, глядя на уписывающего тушенку Артема:
    – Нам бы месячишко – был бы ты совсем справным казаком… «А где возьмешь?» – говорил, помнится, один политик.
    На третий день Крысолов оставил Артема стрелять навскидку из дробовика – Старый швырял всякую хрень в воздух, а Артем стрелял. Ну это ему вообще легко далось: мало, что ли, он уток пострелял по осени, а гусей – по весне. Сам же Крысолов, истратив часть полученного небольшого задатка, сторговал неплохую «ниву» по сходной цене, так что после обеда они уже на своих колесах с черного хода подкатили к зданию администрации поселка.
    В здании командир пробыл недолго. Вскоре он и Кусок вынесли громадные сумки с основной частью оплаты. Погрузив их в «ниву», они вдвоем уехали из поселка. Оставшиеся четверо остались их ждать под ненавязчивым, но очень бдительным присмотром охраны. Поскольку они вдобавок были без оружия, Артем чувствовал себя словно раздетым.
    – А что, ну, к примеру, вот, – Артем, чтобы хоть как-то отвлечься, завел разговор со Старым, – ну, захочет кто-то кинуть заказчика. Вот уедут Крысолов с Куском – и поминай как звали.
    – Тогда нас всех – на цепи, и – «долгий танец». Но при этом хозяева поселка известят об этом всех торгашей, да и просто путешествующих. О том, что случилось, станет известно всем остальным командам, и, поверь на слово, тем, кто вот так решил быстро обогатиться, лучше самим себе пулю в башку загнать. Команды, скажем так, некоторые специфические способы обращения с людьми к таким вот сволочам применят не то что не задумываясь, а и с огромным удовлетворением. А найти – найдут, не такой уж большой стал этот мир после Этого. То же будет, если мы задания не сделаем, а по-тихому свинтим. Все команды из тех, кто в реальной силе, объединятся и затравят предателей. Наша команда тоже однажды в травле участвовала. Тебе лучше и не знать, что им придумали, когда поймали. И заказчики тоже по полной получат, попытайся нас они кинуть.
    – Тогда зачем вся эта возня с «перепрятушками»?
    – Ну народ в поселке разный. Те же «крестовые» – администрация к ним отношения не имеет, и вздумай они потом на нас напасть – хозяева ни при чем. На целую команду – пожалуй, не рискнут, а вот на ополовиненную, бывали случаи, нападали шакалы разные. А без денег – на кой мы им? Разве пленных взять да под пыткой узнать… Но тут уж как судьба. Не хочешь рисковать – в мире полно и других занятий. Только за такое – опять же со всеми командами можно войну заиметь, а команда, даже и ополовиненная, – это команда.
    Это-то и сам Артем уже успел ощутить, когда перед ним в общем-то если быть честным, сопляком, почтительно расступались обвешанные оружием мужики. Он до сих пор не мог поверить своей везухе – так складно сложилась у него судьба… Еще когда в деревне Крысолов сказал, что возьмет его с собой, он посмотрел на батю – не возмутится, не возразит ли тот. Однако батя лишь молча кивнул и отвернулся к стене. Потом, когда прощались уже, отдал тот самый злополучный трофейный «ремингтон» и крепко обнял. Крысолов объяснил тогда, что они все еще в первую ночь решили, батя сам предложил его с собой взять – ну, чтобы хотя бы из-под ножа Ханова вывести. А уж потом Крысолов начал присматриваться к нему как к бойцу…
    – А команд вообще много?
    – Элитных – пара десятков, это те, кто с самого начала бродит. Еще год назад было штук тридцать. А так – шушеры много, конечно, и каждый год новые приходят. Не живут только долго. Все, что плохо и близко лежало, повыгребли еще в первый, максимум во второй год. Так что если за чем ценным сходить – это в самое пекло порой лезть надо. Да и мертвяки другие стали, а про морфов и говорить не приходится. Тот же Самопал, про которого командир говорил, – живой, хотя скорее теперь уж мертвый, пример, – невесело улыбнулся Старый.
    Крысолов, Сикока и Кусок появились только спустя несколько часов. «Нива» была забрызгана грязью, на бампере висели пучки травы. Так, навскидку – километров за двадцать отсюда ребята отъехали, чтобы захоронку устроить. Переговорив с начальником караула, сторожившего заложников, Крысолов подошел к их группе, расположившейся неподалеку в тени небольшого сквера.
    – Все нормально? – негромко спросил он Старого.
    – Да вроде, – пожал тот плечами. – А вы справились без проблем?
    – Насколько можно было отследить – никого вроде не было. Куска, как всегда, на пикете оставили, – пусто, и мы с Сикокой два раза петлю дали – все тихо. Сикока потом по следам посмотрел – мы одни там вертелись, и давно уже. Да, совсем забыл спросить: как молодой отстрелялся? – Крысолов хлопнул Артема по плечу, и тот в который раз удивился: вроде и небольшая ладонь у командира, а все одно как покойный Кузнец своим молотком приложил.
    – А неплохо. Пожалуй, дать ему потренироваться – так и тебя за пояс заткнет, – признал Старый.
    У Артема от гордости заалели уши.
    – Ну тогда пойдем, дел еще до завтра – уйма.
    Они пошли к своему месту обитания, причем охрана из поселковых, особо не светясь, однако все же сопроводила их до самого порога, после чего несколько нарочито пост из двух охранников в серой униформе расположился неподалеку, демонстрируя этакую готовность «доверяя – проверять». Крысолов усмехнулся одним углом рта:
    – Охранники, блин. Разжирели они тут, на «нейтральной полосе». Вдвоем выперлись – хоть бы для порядка один другого страховал. С одной очереди весь их пост свалить – как два пальца об асфальт. Сразу видно, не юга тут у вас.
    – А на югах что? – осторожно спросил Артем.
    – Это ты Куска спроси, – отмахнулся Крысолов. – Он, пока к нам не прибился, целый год там по степям да горам рыскал.
    – Хреново на югах, – отозвался Кусок. – Здесь хоть то хорошо, что зима есть. Передышку сама природа дает – за зиму можно и зомбаков проредить, и морфы более вялые. А вот уже хотя бы Краснодар – там круглый год относительно тепло, ну, по крайней мере зимой морфы не спят, работать сильно тяжко. Оружия в самом начале Этого не было, весь регион почти подчистую зомбанулся, и морфы там какие-то, – поморщился он, – поганые, хитрые, сволочи. А уж к курортной зоне ближе, – он вяло махнул рукой, – там вообще задница. Ну и соответственно такого безобразия, как здесь, – ткнул он пальцем в сторону сторожевого поста, – там и близко нет: попробуй так постой – или сожрут, или пристрелят.
    – А вот Кавказ, там же оружия было полно, говорили, что чуть ли не в каждом доме по калашу и гранику стояло? – продолжал допытываться Артем.
    – Оружия там действительно хватало, – кивнул Кусок, – только тут такое дело: вон во всяких там Урюпинсках и Мухосрансках его и вполовину столько не было, а городки уцелели – сосед соседа защищал, да и вообще… А на Кавказе, как Хрень Эта случилась, первым делом вспомнили, кто какой национальности. Вместо того чтобы по зомбям вместе стрелять, грузины осетин принялись резать, осетины – ингушей, те вместе с абхазцами – грузин… Чехи на всех оттянулись, соответственно им тоже перепало от всех. Все всё резко вспомнили – и реальные обиды, и вымышленные. В общем, не успели оглянуться, как весь Кавказ вместе с предгорьями превратился в мертвую пустыню. Кто мог – оттуда сбежал, конечно, остальные по горным башням да аулам сидят, и, что интересно, заразы, даже сейчас с упоением друг с другом воюют, и им такая жизнь даже нравится! Где уж там до зачисток и борьбы с морфами, когда более насущные проблемы перед тобой: у тебя сосед кумык или, наоборот, балкарец, – едко проговорил он. – Что интересно: как зомбаками станут – все эти проблемы исчезают, сам видел, как в Карабахе армянин и азербайджанец, которые только что друг друга застрелили, вполне себе мирно кем-то третьим обедали, уж не знаю, какой нации…
    – А дальше что, за Кавказом? – увлекшись, продолжал спрашивать Артем. Серега-торгаш приносил с собой новости, когда появлялся в деревне, но, насколько им можно было верить, Артем не знал. Вот говорил Серега – а правда ли, нет ли, – что Китай сильно пострадал, настолько сильно, что не до России ему теперь. И уж тем паче не до мирового лидерства.
    Тем не менее Крысолов эти сведения подтвердил:
    – Северный Китай Южный и до Хрени не сильно-то любил, а уж как Это случилось, так сразу и вспомнили, за чей счет ВВП Поднебесной рос как на дрожжах. Деревня опять же с городом зацепилась. А при их скученности… – Крысолов скривился. – Только хреновее всего пришлось еще южнее – Бангладеш там, Филиппины. Индия еще. Там, говорят, на сотни километров вообще живых людей нет. Оттуда морфы только выбегают. Целыми стаями, питерский Хэллоуин перед этим – утренник в детском саду. Китай, кстати, еще и поэтому никак в себя не придет – мало ему своих полутора миллиардов зомби, так еще и соседи подбрасывают. Австралийцы, говорят, туда разведывательных экспедиций несколько штук посылали, причем одна круче другой, – хрен кто вернулся. Вот Австралия более-менее, по слухам, как-то уцелела, только закрылась наглухо, никого к себе не пускает, а после этих разведок – и оттуда никого нет. Опять же по слухам, им в спасении как-то местные аборигены помогли. Хрен его знает как, хрен его знает когда, но они уже сталкивались с подобной напастью, в меньших, правда, масштабах, у них и легенды об этом были. Так что когда Песец пришел, они в общем-то и не удивились. То ли бумерангами они всех зомбаков перебили, то ли мишек коала на них натравили, по типу твоих «санитаров», но в Австралии все было тише, чем везде. Может, и не зря тот поляк так туда хотел, еще в начале самом… Кто еще там? Америка, Европа – там почти как и у нас, где-то лучше, где-то полная задница. Про Африку вообще никто ничего не знает…
    Пока так вот разговаривали, и оружие почистили, и снарягу подогнали. Банан свои любимые металки наточил, хоть они и так у него в бетонную стену втыкались. Да и остальные – что у кого было, проверили и перепроверили. Ну Артему к сборам на охоту не привыкать было, хоть на такую охоту ходить еще не приходилось. Хорошо, хоть про готовку думать не надо – хозяева кормили знатно, не жалея ни мяса, ни свежих огурцов с помидорами. Торговое место, чего там…
    После ужина Крысолов достал лист бумаги и начертил схему, на которой, с привязками и ориентирами, было указано, где спрятана основная часть оплаты, после чего каждый выучил ее наизусть и сам по памяти начертил такую же. Вот это Артема как-то сильно напрягло – просто вот дошло до сознания, что с завода может вернуться и один кто-то. А может, и никто не придет… Только про такое думать не хотелось – вон, даже из Самопаловой команды двое возвратились, а Крысолов сам сказал – не из элитных они.
    – Еще: о заказе нашем я сказал… – Командир перечислил имена торгашей и коротко упомянул, откуда они. – В случае чего обещали известия о нас донести. Не за так, конечно. Только нам выйти оттуда надо по-любому. Особенно тебе, Артем, – обернулся он. – А теперь – спать всем. Сегодня нас хоть и хреново, но охранять будут. А завтра день непростой.

    Утро, как назло, было по-летнему солнечным и ярким. Оно бы ничего, если на Симонихе купаться. Или хотя бы сено сушить. А вот вход на завод был расположен как раз с восточной стороны, так что надо было входить прямо под солнце, которое слепило глаза. Банан даже очки солнцезащитные надел. Ну Банан – тот еще пижон. Лучше всех, наверное, Сикоке было – ему и щуриться не надо.
    – Ну пошли, сталкеры, – негромко обронил Крысолов, и вся группа медленно пошла к воротам проходной, растягиваясь в цепь.
    За воротами стояла тишина. Она наступила как-то резко, словно отсеченная бетонным забором, только негромко скрипел песок под ботинками. Полную снарягу для Артема Крысолов тоже из хозяев выбил – и не в счет оплаты, кстати. («Ага, ты поторгуйся с ним, – заметил на удивленный восторг Артема Кусок, – он для команды, если надо что, из горла выгрызет. Не хуже морфа».) Подогнанная форма ладно обнимала тело. Да и к разгрузке потихоньку он уже привык – зря, что ли, последние два дня только что не спал он в ней? А вот ботинки старые обул – новые пока разносишь, а тут уже нога привыкла. Провожать их никто не пришел, если не считать, конечно, охраны поселка, которая опять же ненавязчиво, но показательно терпеливо ждала, пока их команда не пройдет за ворота завода. Наверное, и дальше будут ждать – пока они не выйдут или… «Выйдем!» – успокоил себя Артем.
    Тем временем Крысолов показал вперед двумя пальцами. Банан, кивнув, перехватил свой «вал» и переместился вдоль длинного проезда, присел возле бетонного блока, предназначенного, по-видимому, перегораживать в случае чего въезд на территорию, и стал контролировать крыши невысоких кирпичных построек расположенных рядом. Артем с Сикокой и Старым начали подходить поближе, когда Крысолов негромко произнес:
    – Банан, слева – низ – одиннадцать.
    Артем, осторожно скосил глаза, не забывая контролировать свой сектор, и увидел вышедшего, по-видимому, на звук шагов зомбака. Он вырулил своей знакомой походкой из-за угла впереди стоящего дома, на секунду задержался, слегка разведя руки, будто удивившись, точь-в-точь как этот… о! Вицин перед горшками в той старой комедии, и бодро заковылял к ним, шаркая по земле. Голова у него была наклонена набок, будто он к чему-то все время прислушивался. Большой опасности он не представлял, и Банан, с некоторой даже ленцой, всадил ему нож шагов с шести прямо в лобешник. Тот повалился, даже не вздрогнув.

    …Еще когда пошли первые известия о том, что по городам стали ходить какие-то… не смейтесь… ну… неживые… не пьяный я!.. и убить их можно выстрелом или сильным ударом в голову, короче, повредив головной мозг, перед уцелевшим человечеством стал ряд вопросов, ответы на которые были важны жизненно, а именно:
    1. Только ли при повреждении головного мозга возможно упокоение зомби?
    Ответ: да. Все, кто пробовал поражать что-то еще, либо быстро присоединились к огромной массе нежити, либо быстренько начали осваивать навыки стрельбы по круглым предметам. Впрочем, поясную фигуру тоже забыть не пришлось – на фоне всеобщего хаоса людишки, будто имеющихся в наличии нескольких миллиардов трупов им было мало, с упоением продолжали убивать. Убивать и убивать. Немного передохнув – вновь убивать. А потом удивляться: а чего же кругом так хреново?
    2. Насколько тяжелым должно быть повреждение головного мозга, дабы нежить сдохла окончательно и бесповоротно?
    Вот тут возникали проблемы. Конечно, когда заряд картечи смахивал полголовы, особых вопросов не возникало, равно как и при попадании в эту самую голову чего-нибудь калашниковского-мосинского. Ну или браунинговского, в зависимости от того, на чьей территории дело происходило. Топор еще хорош был и прочие разные глефы-алебарды. А вот с какой силой надо было просто стукнуть мертвеца по башке, дабы он вырубился навсегда? Не один лихой каратюга нарвался на ба-альшие неприятности, лупя очередного зомбака пяткой в лоб, или того пуще – в переносицу, дабы «вбить кости носа в мозг…», как это усиленно рекомендовали многочисленные детективы. К великому удивлению последователей Брюса Ли, зомби не спешили падать замертво, а, мотнув качнувшейся от какого-нибудь маваши башкой, торопились вцепиться зубами в каратистскую пятку, и разве что набитые на ней мозоли да быстрота реакции могли тогда спасти бедолагу. И это при том, что живого человека действительно можно убить сильным ударом в голову, даже в ту же пресловутую переносицу.
    И вот тут вставал главный вопрос:
    3. А почему вообще умирают от повреждения мозга живые люди и каким образом упокаиваются зомби?
    Тут вся штука в том, что мозг жизни и не-жизни, при всей своей внешней схожести управляют телом совершенно по разным принципам, как по разным принципам летают птицы и насекомые, хоть крылья и у тех и у тех одинаково зовутся. У живого человека кора головного мозга представляет сложную сеть из миллиардов нервных клеток-нейронов, причем каждый из нейронов вполне себе самостоятельная клетка. Живой человек может запросто позволить себе потерять дюжину-другую миллионов нейронов после ха-р-рошего застолья («…Прикинь: нажрались так – ни хрена не помню!..»), может и больше – при инсульте или несмертельной черепно-мозговой травме. Может, в конце концов, практически всей коры лишиться – при том же утоплении, к примеру, или отравлении угарным газом. При этом он все-таки жил – хоть часто и жизнью «растения». В то же время достаточно было часто хорошенько врезать человеку по голове, дабы у него развился общий отек мозга, иногда в считаные минуты приводящий к остановке сердечной деятельности: достаточно было отеку распространиться на продолговатый мозг – тот самый отдел, который, собственно, за сердечную деятельность и отвечал. Равным образом «работала» и гематома – скопление крови в головном мозге, часто после того же удара: сдавление мозга – отек – смерть. И когда человек без кислорода в вакууме или петле задыхался, тот же отек мозга в смертельной партии главную скрипку играл, на двух нотах наяривая: отек – смерть. И пока «шестерка» не начала своего победного шествия по планете, на этом все и кончалось. С приходом же Песца, после того, как – следовало продолжение.
    Стремясь сохранить носителя любой ценой, «шестерка» рвала границы между отдельными нейронами, выстраивая новую, единую структуру. Больше всего набухшую, отечную кору можно было сравнить со своеобразным жидким кристаллом. В управлении мертвым телом было больше, пожалуй, от электрического, чем от биологического. При этом «новой» коре было плевать на отек – все и так давно отекло по самое не могу. Гематом у зомби не бывало по причине отсутствия кровообращения, а и образовалась бы каким-то образом гематома в мертвом мозгу, хоть бы и в результате эксперимента, – вреда она не причинила бы нежити никакого. Но как не бывает идеального щита – всегда найдется меч или копье прочнее, – так и «новая» кора обладала уязвимым местом. Подобно тому как любой пробой в конденсаторе приводит к моментальной потере всей накопленной энергии, так и любой пробой в коре приводил к моментальной потере управления мертвым телом – «жидкий мозгокристалл-конденсатор» разом «разряжался», и труп окончательно упокаивался. Это-то и объясняло, почему живые могли перенести и пулю в голове, и удар топором в пьяной драке, а вот зомбак, бывало, упокаивался одной удачно пущенной дробиной или даже такой плевой штукой, как травмат. Даже незначительный, с точки зрения живого, перелом, если он нарушал целостность коры, мог упокоить неприлично живое умертвие. Если бы «шестерке» эволюция позволила развиваться еще пару сотен миллионов лет, и эта проблема могла бы быть решена – хотя бы разделением мозга на отдельные участки вроде долек апельсина, этаким дублированием. Пока же проблему приходилось решать более простым способом – наращивать толщину черепной коробки для лучшей защиты уязвимого места. Примитивно, но достаточно эффективно. Точно так же зомби достаточно неплохо упокаивались при хорошем воздействии взрывной волны – зато если не упокаивались сразу, контуженных среди них не было. Ну и старый добрый огонь – универсальное оружие человека против всего работало и здесь, причем даже по двум направлениям: скрюченные в огне мышцы хоть и были мертво-живыми, однако белок – даже мертвый – все же белок, денатурировал он по тем же законам, что и у всех, а значит, скрюченный пожарными контрактурами зомбак был гораздо менее опасен, разве что какой любопытный сунулся бы посмотреть и неосторожно подошел поближе. Точно так же и мозги в черепной коробке закипали, как и раньше. Вот только стереотип – штука живучая. И если раньше, для того чтобы живой получил смертельные ожоги, ну, либо начисто вышел из строя как боец, достаточно было просто поджечь на нем одежду, то для зомби этого было все же маловато, а потому дурни, делавшие из зомбака живой факел и ожидавшие, что вот сейчас он, на манер танкиста из подбитой самоходки, будет кататься по земле, ошибались. Часто – последний раз в жизни. Ну в этом и классики виноваты. С чего Ромеро решил, что покойник, по-прежнему состоящий из воды на 65 %, будет так запросто гореть?
    …А при правильном ударе в переносицу происходит перелом основания черепа с последующим кровоизлиянием и той же гематомой, отчего человек и загибается. А загнать те две малюпасенькие косточки, что есть в носу у каждого, «в мозг», если ваш противник, конечно, не сын Буратино, – не получится…

    – …Подходим, смотрим, – все так же негромко скомандовал Крысолов.
    Остальные члены команды подтянулись поближе, не забывая про свои зоны и следя, чтобы не перекрыть другому сектора. В отличие от обычной операции обычного спецназа в добедовые времена, когда при изучении убитого противника бойцов интересовало, во что тот одет, чем вооружен, что при себе имеет, дабы сложилось представление о действующем противнике, – все это интересовало нынешние команды постольку-поскольку. Одет в промасленный комбинезон. Оружие? Оружия зомбаки, по крайней мере непродвинутые, не носили, он и сам по себе оружие неплохое. А и будет носить, так палку или трубу железную, чего ее изучать. Документы? И так ясно, что из пропавших рабочих завода.
    Вот то, что обычный спецназ изучал не шибко внимательно, так это причину смерти врага, ну разве что из спортивного любопытства: точно ли Бурый прямо в сердце ему пулю со ста метров послал или заливает, босота?
    Сейчас же это становилось объектом пристальнейшего изучения, так как позволяло составить представление об объекте предстоящей охоты – его размеры, силу, скорость, тип – все то, короче, что позволило бы одержать победу в предстоящей схватке.
    – Кусок, Артем, держите периметр, – приказал Крысолов. Артем послушно принялся контролировать свою полусферу, стараясь смотреть так, как учил его Старый: справа-слева – сверху, справа-слева – снизу. Впереди. Хорошо еще, снизу нападения не ожидалось. Разве что эти… кротоморфы. «А интересно, они через вот такую бетонку прокопаются? Через асфальт же смогли, Банан говорил… – мелькнула мысль. – Да какие кротоморфы? С чего им тут взяться…» – обругал Артем сам себя и продолжил шарить глазами по окружающим крышам. За его спиной тем временем Банан носком ботинка перевернул тело упокоенного рабочего и, скомандовав: «Бойся!» – резко выдернул нож изо лба трупа, наступив тому ботинком на лицо. Все на момент извлечения ножа автоматически отступили на шаг, дабы не попасть под возможную шальную каплю, сорвавшуюся с клинка. Одежда – конечно, защита, а ну как в глаз на слизистую попадет? После того как Банан вытер нож салфеткой, смоченной раствором антисептика, все вновь сомкнулись возле трупа.
    – Что скажешь, Старый? – спросил Крысолов, после того как тот внимательно осмотрел тело.
    – Некусаный, – пробормотал тот. – Ни разу. Шея у него сломана, оттого и умер. Может, от морфа бежал, завалился куда? Если и шустер – то совсем немного, скорее всего, за морфом чего-нибудь догрыз.
    – Наверное… Оттого и нетронутый – наверное, это один из этих, что в паре пропадали, морф пока первого драл, этот дернул куда подальше, ну и навернулся.
    – Сикока, у тебя что? – Крысолов чуть обернулся на маленького следопыта, который внимательно изучал обувь недавнего зомби.
    – Говорите, не шустер?
    – Ну… да, – осторожно сказал Крысолов, – сам же видел, как он на нас выходил – не пер ведь, в самом деле, и не стерегся.
    – Видел, – буркнул Сикока, – а вот обувка у него не сшарканная. Ну есть, конечно, характерные потертости, но так, будто он полкилометра, максимум километр по асфальту ботинками греб. А когда рабочие в паре пропали? С четыре недели назад, – ответил он сам себе.
    – Ты хочешь сказать…
    – Я хочу спросить: какого лешего этот зомбак накрутил так мало за четыре недели? За такое время он был должен пройти как минимум с десяток километров, а то и больше, и только потом уже встать. Был бы он шустером – ладно, те почти как живые ходят, а этот?
    – Да, и еще вопрос, – подал голос Старый. – Если он, как мы… как я, – поправил он сам себя, – решили, что он свалился и шею сломал, чего его никто раньше не обнаружил, где он сидел? А завод, между прочим, потом еще работал.
    – Давай-ка посмотрим, откуда он вырулил, – предложил Крысолов, и вся группа медленно переместилась в сторону здания, из-за которого вышел мертвец. Уходя от мертвеца, Крысолов оглянулся на него и приостановился, будто силясь что-то вспомнить, но потом тряхнул головой и пошел дальше.
    Ну и что тут? – Крысолов напряженно оглядывался по сторонам. За домом был обычный неухоженный пейзаж любой промзоны – какие-то пустые коробки, разбитые ящики, пара грязных бутылок: наверняка здесь какие-нибудь работяги собирались, дабы раскатить пузырь самопальной водки. Вообще-то после Хрени пьянство сильно пошло на убыль – все, кто имел склонность злоупотреблять, быстро присоединились к армии нежити: кто – опившись морем оказавшегося вдруг бесхозным пойла, кто – не сумев на нетрезвых ногах убежать от шустеров и морфов, кто-то сгинул в бандитских и сектантских лагерях. Так что к концу первого года откровенных «синяков» как-то и не осталось уже. Артем вспомнил, как в Васильевке Сашка Колбаскин, ровесник его отца в общем-то, по первой зиме как-то вдруг перестал выходить из своего покосившегося дома, где он жил со своей матерью. Там их и нашли – Сашку, сине-черного – отец сказал потом, от пьянки кто помирает, всегда такой, – и мать его, старуху Петровну, Колбасиху по-деревенски, с выкушенной шеей. В деревне до этого мало кто помирал, и Артем даже немного испугался, когда увидел, как Сашку, тихо хрипящего, выволокли во двор.
    – Что делать с ним будем, а, Кондрат? – спросил отца Кузнец. – На хрена ты его сказал живьем брать? Упокоили бы, как Петровну, – и всех делов…
    – На капкан его посажу, – сказал отец, дрожащими пальцами щелкая зажигалкой. – Есть у меня мысль – как… Заодно и эти, – он кивнул в сторону малехо напуганных Артема и Васька, – пример иметь будут, чтобы помнить, что пить – шибко вредно. А если правду говорят, что покойники эти не разлагаются, так, может, и внуки их помнить будут.
    Так вот Сашка и стал первым их сторожевым зомбаком. Потом еще нашлось несколько – это когда те двое из города приехали да чего-то там не поделили, ну и постреляли друг друга, да из леса пара вышла, парень с девкой. И что интересно, молодые, глядя, как Сашка бесится на цепи, действительно пить не пробовали. А Петровну тогда похоронили, да…
    Артем вспомнил это все, пока их группа осматривала место дислокации зомбака. Сикока и Крысолов искали чего-нибудь, что могло бы объяснить странности в поведении покойника. И хотя Сикока был хорошим следопытом, но именно Артем увидел ту кость, завалившуюся между ящиками.
    – Эй, гляньте. – Он подозвал к себе группу и очень удивился, когда подошедший Крысолов сильно двинул его под ребра, так что Артем болезненно охнул.
    – Заметил что – молодец, – жестко сказал Крысолов, – только твоя задача – крышу контролировать. Раз на землю смотрел – в это время сверху кто-то прыгнуть мог. В другой раз… Артем, не надо другого раза. Ясно? – Его серо-голубые глаза сузились, и Артем поспешно сглотнул слюну.
    – Ясно. – Он хотел добавить «извините», но поспешно вспомнил, что Крысолов учил: «На операции – никаких лишних слов. И никаких «вы» – только «глянь», «иди», «смотри». Это обязательно для всех, независимо от возраста и положения. Если говоришь «идите» – это относится ко всем членам группы, ну как минимум к кому-то двоим…»
    Старый тем временем, не обратив на воспитательную процедуру никакого внимания, вытащил из-за ящика обглоданную небольшую кость.
    – Пяточная… – Он повертел кость в затянутой перчаткой руке.
    – А вон, глянь, еще. – Сикока указал пальцем на вторую кость, такую же небольшую, как и первая.
    – Это таранная. Стопу разобрал. – Старый и Сикока склонились над останками кого-то.
    – Вот только то интересно, что вторая кость – здесь два дня уже, наверное, как лежит, он с нее все дочиста обглодал, она высохла уже. А… пяточная – так вот эта свежая. Он ее перед нами грыз, а тут более лакомый кусок увидел.
    – Эй. Гляньте-ка туда. – Крысолов показал рукой в сторону низких складов или цехов, куда вела асфальтированная дорожка. На ней, на расстоянии приблизительно метров в двадцати друг от друга, лежали кучками несколько костей, виднелись небольшие темные пятна.
    – Интересно… – Старый и Сикока по очереди приложились к биноклю, после чего переглянулись.
    – Ты о том же думаешь? – тихо спросил Старый.
    – Да. Эта сволочь спецом вывела на нас зомбака. Он его типа как собаку здесь оставил. Не они одни, – он криво усмехнулся, кивнув в сторону Артема, – додумались из зомби сторожевиков делать. Он знает, что ночью на него охотиться не будут. Поэтому на день выставлял, а на ночь – уводил. Доберман на даче олигарха наоборот.
    – Мало того, – добавил Старый. – Он его специально прикармливал, причем небольшими порциями, старался мышц дать поменьше, чтобы зомбак не морфировал раньше времени, а одни кости глодал, а зомбак привык уже, что здесь какая-никакая, а еда. Условный рефлекс в чистом виде. И еще – он из ранних морфов. Он знает, что роговица от постоянного наблюдения сохнет, и бережет ее. И насчет шеи, учитывая все это, – он повел рукой вокруг, – не исключено, что морф ему ее и сломал.
    – И жрать не стал? – удивился Кусок.
    – Может, ему больше не надо.
    – Это как?
    – А если он прикинул, что дальнейшее наращивание массы тела чревато ухудшением боевых качеств: выигрыш в массе – проигрыш в подвижности и маневренности?
    – Умный, с-с-сука, – процедил Сикока.
    – Умная, – ледяным голосом сказал Крысолов. – Гадом буду – это женщина. До такого только баба могла додуматься, которая с диет не слезала…
    – Так что, он… она знает, что мы здесь? – Кусок недоуменно покрутил головой.
    – Хрен его знает, – пожал плечами Крысолов. – Я думаю все же, она его поставила, чтобы выстрелы услышать. В общем-то большинство команд так бы и поступило, увидев зомбака: завалили бы пулей в голову легкую мишень. Не удивлюсь, если окажется потом, что и Самопал так действовал. Ну а с нашим убивцем, – иронично глянул он на Банана, сосредоточенно высматривавшего что-то впереди, – будем надеяться, что о нас пока еще не знают.
    – Не стал бы на это так уж сильно надеяться, – процедил тот сквозь зубы.
    – Ну а по кости что можешь сказать? – поинтересовался Крысолов.
    – Т-а-а-к, ну это наш дружок упокоенный постарался. – Старый показал на длинные царапины. – А вот это… а вот это уже не он. – Старый повернул кость боком, и стало видно, что с этой стороны кость раздроблена. – Зубки сильные, стандартные, треугольные, шилообразные тоже есть. Значит, на кольчужных уже нарывался, ну или был в районе, где такие работали.
    – Харя у него какая? – заинтересованно спросил Кусок.
    – Ну однозначно побольше, чем твоя, – хмыкнул Старый. – Хоть и твоя… – Он критически глянул на Куска, но дипломатично продолжать не стал. – А вообще надо и другие косточки посмотреть.
    Группа продвинулась вперед, и Старый подобрал очередную кость.
    – Лопатка. Ага, вот тут скус хороший. Ну, – он деловито глянул на кость, – это, конечно, не улыбка Мэрилин… Но и не тот мастиф из собачьего питомника, помнишь, Крыс?
    – Забудешь его, – мрачно отозвался тот. – Я будто и сейчас слышу, как он у Басмача череп раскусил… Я потом на орехи месяц смотреть не мог.
    – Угу… – рассеянно отозвался Старый, вертя лопатку в руках, – точно, как орех щелкнул…
    Артем, помня о недавней взбучке, усиленно вертел головой, шаря глазами по гребням крыш, щурясь от довольно высоко уже вставшего солнца. Тем не менее никого не было на скатах, за парапетами редких двухэтажек тоже никто не мелькал.
    – Ладно, что делаем дальше? – Сикока выжидательно глядел на командира.
    – Откуда мертвяк выходил? – спросил тот его в ответ.
    – Да больше неоткуда. – Сикока показал рукой на открытую дверь не то цеха, не то склада.
    – Окон там нет, и не посмотришь, что там за Диснейленд… м-мать его… – Крысолов ругнулся. – Ладно, заходим по стандарту: Банан, ты опять впереди. Если что – старайся опять ножом, не шуми, я – на страхе.
    Группа осторожно двинулась к дверям склада. Подойдя к распахнутым створкам, Банан стал посредине проема, сжимая в руке нож. По обеим сторонам от него Крысолов и Сикока взяли на прицел пространство сбоку от него – дабы никто не кинулся из невидимых углов. Все трое внимательно осмотрели обстановку внутри склада.
    – Пусто… – наконец сказал Крысолов.
    Он тут только на ночь оставался. Вон и ребро вроде на полу лежит, а вон еще – на голодном пайке держала.
    – Теперь что? – негромко спросил Банан. – Заходить будем?
    – Сверху плохо видно, – так же негромко отозвался Крысолов. – Может, она там под стрехой сидит, прямо над воротами?
    – Может, из подствольника врезать? Хоть спугнем, – предложил Сикока. Крысолов, по-видимому, уже хотел согласиться, но в это время со стороны угла стоящего сзади дома раздался отчетливый щелчок или скорее даже хлопок, а следом короткая очередь из пулемета Куска.
    – Стоять! – Крысолов повелительно вскинул руку. – Смотрим свое. Что у тебя, Кусок?
    – Не разглядел, – с досадой отозвался он. – Мелькнуло что-то…
    – Попал хоть?
    – Вряд ли: быстрая, тварюга.
    – А что так хлопнуло?
    – А хрен его знает, – честно признался Кусок. – Я ж говорю – очень быстрая, падаль ходячая.
    – Идем туда. Ты теперь – головной, она нас уже видела. Таиться смысла нет. Если что – лупи не стесняясь, только вряд ли нас там кто ждет… Банан, ты теперь сзади, прикрывай.
    Банан молча кивнул и, сняв очки, положил их в нагрудный карман куртки.
    За углом, как и сказал Крысолов, никого не было. На сером бетоне не осталось почти никаких следов, но Сикока, поколдовав над ними, уверенно показал рукой:
    – Туда. Ты прав, – сказал он Старому, – она не очень большая. – Все как-то незаметно для себя уже стали называть неизвестную тварь в женском роде.
    – Идем, смотрим. – Крысолов мягко двинулся вслед за Куском, который настороженно пошевеливал стволом пулемета.
    Артем, контролировавший свой участок сферы вверх-вниз, влево-вправо, как-то уже привык к тому, что ничего не происходит, даже расслабляться начал. Вот они дошли до конца небольшого проулка, вот завернули за угол… внезапно по ушам ударил яростный крик Крысолова:
    – БЕЙ! – А следом загрохотал пулемет и одновременно, вторя ему, автомат Крысолова. Судорожно сглотнув, Артем скосил глаза вбок и замер, забыв дышать: с двух сторон на Крысолова и Куска бежали… нет, скорее прыгали какие-то жуткие твари, в которых от человеческого было разве то, что они по-прежнему были одеты в камуфляж. Вот один из них присел, оттолкнулся странно выгнутыми ногами от земли и маханул вперед аж на пять метров, приземлившись почти рядом с Крысоловом. Длинная рука с короткими острыми когтями протянулась, чтобы схватить командира, но пущенная в упор очередь из пулемета разнесла уродливую башку в вонючие клочья.
    Над самым ухом грохнула очередь на три выстрела, совершенно оглушив Артема, – Старый тоже открыл огонь по набегающим зомби. «Крыши! Крыши надо смотреть!» – внезапно вспомнил Артем, перестал очумело крутить головой и глянул вверх – как раз вовремя, чтобы увидеть, как на коньке крыши появилась присевшая на корточки фигура, странно изгибающая странно вытянутую шею в разные стороны, будто присматриваясь: справа или слева прыгнуть. Судорожно вздохнув, Артем ударил по фигуре, целясь в голову, и со стыдом увидел, как пули с грохотом долбанули по шиферу, на добрый метр ниже не то что головы, а и стоп мутанта. Он выстрелил еще раз, на этот раз более удачно – короткая очередь ударила морфа в грудь, он отшатнулся, отпустил конек и свалился на другой скат крыши. Артем перевел дух, слегка приопустив ствол, но тут морф, как гигантский уродливый кузнечик, выпрыгнул из-за конька и тяжело шлепнулся на асфальт метрах в двух от Артема. Длинная шея вытянулась вперед, и заостренные зубы, страшно блестя, щелкнули буквально в паре сантиметров от Артема, судорожно дернувшегося назад. Ноги морфа пошли распрямляться, он уже готов был прыгнуть на кого-нибудь из группы, однако Артем ему такого шанса не дал: подскочив почти вплотную к твари, он ткнул ствол укорота ей под подбородок и нажал на спусковой крючок. Пули вынесли струю обломков костей и серо-зеленой отечной массы из макушки морфа, и зомбак осел, превратившись в дурно пахнущую груду переплетенных мышц. Не замечая своих собственных всхлипов, Артем пытался выщелкнуть опустевший магазин, не отводя глаз от почти обезглавленной туши, но пальцы его тряслись и никак не хотели выполнить простейшую операцию. Кто-то положил ему руку на плечо, и он чуть в штаны не наложил, крутнувшись на месте и бессмысленно давя на спусковой крючок.
    – Все-все, – успокаивающе прогудел Кусок. – Тихо, тихо. Мы всех победили, кого не убили – тот ушел. Молоток! Лихо ты его прострочил.
    Артем ошалело переводил взгляд то на Куска, то на Крысолова. В ноздрях стоял запах сгоревшего пороха, а в ушах звенело, так что слова доносились как будто из-под воды. Он потряс головой, сглотнул – стало как-то полегче. И одновременно – стыдно до горячего жара в щеках. Боец, блин, «на секача ходил», «крестовых» стрелял»! Чуть всю группу не угробил, лоханулся по самое не могу. Будто отвечая ему, Крысолов успокаивающе сказал:
    – Все нормально, даже для первого контакта – супер. Тем более что морфа завалить – это не зомбака ножиком упокоить, да, Банан?
    – Нет Банана, командир, – тихо сказал Старый, – пропал.
    – Как… пропал, где?!
    Крысолов, совершенно забыв о страховке, метнулся за угол, из-за которого они вышли прямо под атаку морфов, – в пустом проулке не было ни одной души – ни живой, ни мертвой.
    – С-сука, тварь дохлая, как же она его… Сикока, смотри, что-нибудь хоть!!! Завел, блин, парня…
    Старый молниеносно – Артем и не ожидал от него такой скорости – подскочил к Крысолову и сгреб его за одежду на груди.
    – Командир, не истери! – жестко сказал Старый. – Банану уже не поможешь, сам знаешь, а нам только не хватало очертя голову куда-нибудь побежать и еще раз нарваться. Это операция, на нее все добровольно шли, давай разбираться с тем, что есть. И не бегай тут, как вошь под керосином, – следы затопчешь.
    Крысолов как-то сгорбился, потом встряхнул плечами и устало сказал, потерев виски ладонями:
    – Спасибо… Ладно, чего там, Сикока?
    – Я думаю, сверху взяли. Следов мало. Банан даже выстрелить не успел, и… вот, – Сикока распрямился и протянул Крысолову один из метательных ножей Банана, – выронил, наверное.
    – И куда она его? – мрачно спросил Кусок.
    – Да не пойму что-то, – честно признался Сикока. – Вот здесь она его схватила, сзади… крови нет, правда, но вот пятками он скользанул. – От усердия он стал на колени и чуть ли не принюхивался к земле. Наверное, поэтому и не заметил того, что бросилось в глаза Артему.
    – А туда могла утащить? – спросил Артем и указал рукой на край переулка, где в тонкой ухмылке щерился край канализационного отверстия, почти полностью прикрытого люком. Возле люка были заметны следы, будто что-то к нему подтаскивали.
    Одобрительно хмыкнув, Сикока поднялся с колен.
    Кусок, в свою очередь, бросился к люку. Но пришедший уже в себя Крысолов, схватил его за руку.
    – Старый прав. Если что – Банану уже не помочь. А соваться так – не хрен. Там – ее территория.
    – И еще одно: она нас ведет. Не мы ее выслеживаем, а она на нас охотится. Она нам подставила этого зомбака, потом вывела нас под этих морфов, а сама взяла Банана. Кстати, я не уверен, что и люк этот она просто забыла прикрыть. Больно уж хитрая, тварь, не похоже на простую забывчивость. Сдается мне, что она именно ждет, когда мы за ней туда полезем. Кстати, кто когда слышал про морфов, умеющих прикрывать канализационные люки?
    Команда молчала.
    – Давай карту коммуникаций, командир, – сказал Старый, и Крысолов, кивнув, достал из рюкзака пачку исчерченных листов. Склонившись над ней, они принялись разбираться в хитросплетениях схемы.
    – Так, вот этот люк… а где еще вход?
    – Здесь, за цехом упаковки.
    – Вот оттуда мы и пойдем, – решил Крысолов. – Бегом туда.
    – Стой. Надо глянуть на этих морфов – может, чего полезного узнаем.
    Первым перевернули того самого морфа, которого завалил Артем. Судя по грязному комбинезону, это тоже был рабочий, пропавший среди прочих.
    – Стандарт, – сказал Старый, осмотрев тело. – Дополнительные шейные позвонки, обратный коленный сустав, монолитная челюсть. Килограммов двадцать человечины ужрал. Кстати, вот укус. – Он указал пальцем на плечо морфа, где отчетливо виднелись два полукруга глубоких рваных ран. – Тем не менее опаснейшая тварюга, – подчеркнул он специально для Артема, видя, что тот несколько приуныл от того факта, что завалил всего лишь «стандартного» морфа.
    – И опять она его не жрала, – тихо сказал Крысолов. – Думаешь, случайно череп не тронула, а за плечо кусанула?
    – Ладно, давай других посмотрим…
    Они перешли к неподвижным телам трех других туш, лежавших там, где пули команды окончательно выбили из них жизнь-нежизнь.
    – А вот это уже интереснее, – протянул Старый, присев на корточки возле первого, лежавшего на спине и одетого в дешевый камуфляж, который рвался на нем из-за бугрящихся на плечах мышц. В животе морфа зияла дыра размером этак с небольшую тыкву, как решил про себя Артем.
    Старый тем временем достал нож и взрезал сначала рваную куртку, а затем, воткнув нож в правое подреберье, развернул брюшную полость.
    – Прямо как при холецистэктомии, – буркнул он опять какую-то тарабарщину, но судя по тому, как недоуменно переглянулись Кусок и Сикока, и для них данное слово было непонятным, так что Артем решился спросить у Старого, не слишком рискуя выглядеть отсталым дураком:
    – А что это: «холецитамия»?
    – Удаление желчного пузыря, – проронил Старый, сосредоточенно ковыряясь ножом в животе морфа. – Есть у человека такой пузырь под печенью, иногда он воспаляется, тогда надо оперировать, пузырь удалять. Только ему это не грозит, – кивнул он на морфа. – Пузырь ему уже удалили. Вместе с печенью.
    – Выжрала? – угрюмо спросил Крысолов.
    – Ага, чистенько так. Ну-ка… – Он разрезал куртку на груди, затем воткнул нож под ключицу справа и с усилием протянул его двумя руками вниз, разрезая ребра, а потом повторил эту же процедуру слева. Обмотав левую руку отхваченным куском одежды морфа, он вцепился ею в образовавшийся выкроенный лоскут, а правой подсек ткани под грудиной. Потянув лоскут вверх, он приподнял его и заглянул внутрь грудной клетки.
    Так я и думал, – произнес он, отпустив взрезанные ребра, – сердца тоже нет. Она жрет только печень и сердце. А потом выкармливает из обыкновенных получившихся зомби морфов. Мышцы у них – не трогает, ей нужно, чтобы эти морфы были работоспособными. Они, типа, ее гвардия.
    – А сердце и печень-то ей зачем?
    …А зачем вообще зомби едят живых? Кто-нибудь когда-нибудь задумывался над этим? Не, ну зомби – они злые. Положено им нападать на людей. Зачем? Ну… Злые, и все. Когда из в общем-то неуклюжих мертвяков начали получаться ловкие и сильные морфы, человечество в очередной раз впало в ошибку, многократно описанную в юриспруденции, ну и медикам она тоже известна… А впрочем, любой, кто работал хоть раз руками или головой, что-то делая, исправляя или разбираясь, с ней знаком. «После того как – не значит, что вследствие того», – на латинском оно красивше. «Вот съел апельсин, доктор, и сразу после этого сердце заболело». «Вот Вася на меня в машине поругался, она и не завелась у него в следующий раз». Раз едят людей, а потом морфируют – для этого и едят, – как-то само собой укоренилось подобное мнение у большинства переживших Эту Хрень. Уцелевшие биохимики, впрочем, быстро все разложили по полкам, однако кому когда была интересна биохимия?
    Мы ничего не поймем, если не будем знать, как протекают биохимические процессы в организме. Короче… Нет, так слишком длинно. Еще короче… и проще… убрать половину… Ну… вот так где-то: все энергетические процессы в любом организме – хоть человека, хоть бабочки, хоть слона – завязаны на молекуле аденозинтрифосфорной кислоты, сокращенно – АТФ. В результате распада этой молекулы высвобождается энергия, которую живой организм может использовать по своему усмотрению: например, перелететь с цветка на цветок. Затоптать крокодила. Почесать задницу и подумать, что хорошо бы трахнуть соседку. Трахнуть соседку. Залечить синяк, полученный от соседкиного мужа, и т. д. А АТФ откуда в организме берется? А едим мы белки, жиры и углеводы. Под действием ферментов, содержащихся в пищеварительных соках, они распадаются до соединений, умно называемых «трикарбоновыми кислотами», каковые потом, в свою очередь, начинают участвовать в интересной цепочке биохимических реакций. Вернее, не цепочке даже, а колесе-цикле с образованием тех самых молекул АТФ. Причем интересная штука: молекул АТФ может образовываться разное количество. Если реакция окисления идет с помощью кислорода – то цикл более длинный, но и более энергетически выгодный: в результате окислительных процессов происходит образование аж 38 молекул АТФ на каждую молекулу глюкозы, что равно 1162,8 кДж энергии. Но реакция может происходить и по бескислородному, так называемому анаэробному пути, – тогда происходит образование всего двух молекул АТФ и, соответственно, 150 кДж энергии. Тем не менее обе эти системы образования энергии очень эффективны – 40,4 % и 40,8 % соответственно. По сравнению хоть бы с тем же бензиновым двигателем внутреннего сгорания, эффективность которого 25–30 %, куда как лучше. Бескислородный путь проигрывает кислородному, потому как большая часть «силы» процесса идет на образование молочной кислоты. По бескислородному пути идет окисление глюкозы, например, у больных сахарным диабетом, и поэтому у них жуткий энергетический голод. А кто, кстати, ощущал запах в палате, где находится больной сахарным диабетом? «Яблочками пахнет», – ласково говорили врачи эндокринологи, с порога уже зная, что привезли очередного сахарника с большим уровнем глюкозы в крови. Пахнет, собственно, не яблочками, а ацетоном – промежуточным продуктом бескислородного окисления. Собственно говоря, как пахнут и зомби, поскольку не дышат, а энергию откуда-то брать надо, а «просто так» мертвые ходить не могут, все в этой Вселенной подчиняется универсальным законам. Вот и шел в «воскресшем» организме процесс бескислородного окисления, вот и пахли зомбаки ацетоном. Недолго, впрочем, пахли – так как запасы того, что можно переработать в мертвом теле по бескислородному пути, ограничены, и зомбак, сколько-то поколесив по окрестностям, рано или поздно останавливался – поберечь остатки энергии до более удобного случая, какой-нибудь «левой» команды, к примеру. И этим же малым количеством энергии, образующейся при бескислородном пути окисления – всего-то 2 молекулы АТФ против 38, – объяснялось то, что новоиспеченные зомбаки – медленные и неповоротливые.
    Вот только жизнь, как говорилось раньше, штука, стремящаяся выжить всегда и везде. Если у тебя чего-то нет, а тебе это нужно – отними у другого, у кого это есть! А рядом с только открывшим глаза зомбаком ходили, говорили, со страхом показывали на него пальцами существа, до краев набитые молекулами АТФ. Те, кто предполагал, осторожно, правда, что ожившими мертвецами движет голод, – были правы. Голод стоял в глазах мертвецов, он был неприкрытым, в чистом виде – и именно поэтому воспринимался живыми как ненависть. Да, это был именно голод – жуткий энергетический голод, который и двигал ожившими мертвецами, заставляя их вцепляться в живые существа и жрать, жрать живую плоть, поставляя умершему телу столь необходимую энергию, чтобы ликвидировать эту ужасную боль от голода… Ну а затем уже – чтобы двигаться быстрее, быть сильнее, иметь преимущество носителя перед всеми остальными. А мутация тела до уровня морфа – побочный эффект, так сказать, чтобы реализовать преимущество. Больше всего, кстати, АТФ в скелетных мышцах, потому зомби так старательно и обгладывали костяки. Все остальное, впрочем, тоже годилось…

    – А я почем знаю? – хмуро отозвался Старый.
    – Ребята из команды Мельника говорили, слыхал в баре, что как-то раз с таким уже встречались, – задумчиво сказал Сикока. – Не помню где, только на Волге где-то… Та тварь была очень умной.
    – Так, может, это та самая?
    – Нет, ту, говорили они, все же завалили… о, вспомнил – под Нижним дело было. И это… там морф-мужик был.
    – Ну мы и сейчас не знаем в общем-то, «какого полу твой сосед», – резонно возразил Крысолов. – Я это так, навскидку сказал.
    – Ладно. Найдем – разберемся. Ну или он нас разберет.
    – А сколько вообще людей пропало? – спросил вдруг Старый.
    – Так, один, потом два. Потом еще один… из цеха шестеро…
    – В охране – четверо… – подал голос Кусок.
    – И Самопаловы ребята – еще четверо. – Сколько всего?
    – Четырнадцать. А может, и больше.
    – Пятерых мы уже положили. Да и этим – чтобы так морфировать – кого-то жрать надо было. Как думаешь, Старый, сколько они съели?
    – Ну не меньше троих, я думаю…
    – Так и посчитаем: восемь. Не меньше шести тварей ходят здесь поблизости. Не считая главной. Так что смотрите – ухи на макухе. Идем к тому входу. Старый, контролируешь тыл. Сикока и Артем – ваши бока. Артем, пока Сикока читает – смотришь все. Ясно? – Все молча кивнули. – Тогда пошли.
    Группа осторожно двинулась к месту, где на схеме был обозначен еще один вход в систему подземных коммуникаций. Им надо было пройти между двумя двухэтажками. Люк на схеме был нарисован в их дворах – прямо за ним и был цех упаковки. Шедшие впереди Кусок и Крысолов вдруг остановились.
    – Можно считать, девять, – негромко произнес Кусок.
    Подтянувшиеся поближе Артем и Сикока увидели, что по асфальту ползет мертвяк. Тяжелая пуля из «печенега» попала ему в крестец и напрочь парализовала ноги ниже пояса, так что зомбак пытался уползти на руках, волоча за собой непослушные ноги. Тварь, по-видимому, понимала расклад сил, поскольку не сделала попыток напасть на группу, а лишь, злобно оскалившись на них, быстрее заработала руками, силясь улизнуть. Это был не полноценный морф, а, как понял Артем, скорее шустер – больше в нем было все же человеческого.
    – Кончать, командир? – Кусок поднял пулемет.
    – Давай… Хотя стой: есть одна мысль.
    Крысолов вернулся на десяток метров назад и поднял с земли длинный кусок ржавой арматурины. Уперев ее конец в асфальт, он загнул его в крючок, которым ловко подцепил зомбака за шиворот.
    – Тащи его, а вы – страхуйте, – скомандовал он Куску и Артему с Сикокой. Вдвоем с Куском они быстро доволокли полупарализованного зомби до приоткрытого люка, в котором исчез Банан. Тварь пыталась вывернуться и соскочить с крюка, однако быстрота передвижения мешала ей в этом.
    – Открывай люк, – тихо сказал Крысолов Старому. – Кусок, пулемет вниз. Если что там дернется – стреляй. – Он отцепил зомбака и передал арматурину Старому.
    Зацепив арматуриной крышку люка, тот со скрежетом оттащил его в сторону. Артем почувствовал, как тугой комок закручивается у него в желудке. Он больше всего боялся сейчас даже не той твари, а того, что из люка поднимется мертвый Банан, с дырой в животе, и, неловко ковыляя, попробует пойти к ним – вчерашним друзьям, чтобы схватить их и съесть…
    Из люка потянуло сыростью, но чернота колодца была тихой.
    Артем завороженно глядел в нее и, только когда Крысолов сердито рявкнул:
    – Да отойди ты… – судорожно отпрянул от отверстия.
    Крысолов и Кусок тем временем, вновь зацепив зомбака, подтащили его к люку, и Крысолов вогнал арматурину в трещину на асфальте.
    – Вот так, – отдышавшись, процедил он сквозь зубы. – Старый, остаешься здесь с Артемом. Подождите… четыре минуты. Если все будет тихо – значит, мы возле второго люка. Бросайте его, – он кивнул на зомби, – вниз и опять подождите пять минут – пусть поскребется там внизу, пошуршит. Может, конечно, она на это шуршание под ваши стволы выползет – хреначьте ее тогда с двух стволов вниз. Какая она ни есть, а так быстро наверх все же не выскочит. Только это вряд ли, я больше надеюсь, что она на этот звук хоть как отвлечется, а мы за это время через второй люк спустимся. Если шума с нашей стороны не будет – мочите его тогда в сортире, или что тут у них в этой дыре было, и осторожно вниз. Мы с ПНВ[2] пойдем, вы – с фонарями. Спускаетесь и, не сильно скрываясь, но осторожно, идете вперед. Если она нас действительно ждет – то лучшего места, чем здесь, не придумать: вот тут, на развилке коридоров, только где она, падла, затаилась – в правом или левом? Ладно, по ситуации посмотрим. Если справа – мы тихо заходим со спины (вы только под наш огонь не суньтесь), надеюсь, получится выйти ей с тыла – тут и кончим. Если нет – погоним по левому коридору. Там вроде по схеме тупик. Завалим огнем, всем, что есть. План ясен? Ну мы тогда побежали…
    Старый выждал положенное время, глядя на свои часы. Хорошие они у него, швейцарские. У Артема, впрочем, не хуже были, только японские. Чего-чего – а часов в этом мире в первый год было пруд пруди. Серега-торгаш им и «Сейку» привозил, и «Омегу», и еще какие-то, и электронные, и кварцевые, чуть ли не на вес отдавал. Это сейчас хорошие часики уже не больно-то укупишь: электроника и кварц посдыхали, все на механику переключились, – и сразу резко она кончилась как-то. Вроде казалось, на сто лет хватит, – ан и нет часов. То есть есть, конечно, но уже куда как не на вес, у бродячих коробейников. В серьезных лавках нынче хорошими часами торгуют и серьезную цену просят.
    Подтащив зомбака к люку, они спихнули его вниз, следя, чтобы он не навернулся головой, и опять принялись ждать. Зомбак, как огромный жук, барахтался внизу, не в силах перевернуться на живот. Артем втайне надеялся, что вот сейчас из темноты выскочит такая… страшная… и они со Старым ее завалят в два ствола, и не придется им вниз лезть, однако никто не торопился вылезать под их пули из черного зева коридора. Старый, по-видимому, тоже надеялся в душе на что-то подобное, потому что с некоторым сожалением крякнул, прежде чем аккуратно прострелить голову лежащему внизу зомбаку.
    Старый пригнулся и, держа автомат одной рукой, ступил на третью скобу. Спускался он медленно и практически бесшумно, низко пригибаясь после каждого шага вниз, будучи готовым в одну секунду дать очередь или изо всех сил метнуться в одну секунду вверх, если хватит на это той секунды, конечно… Спустившись где-то наполовину, он включил подствольный фонарь и попробовал осветить черноту тоннеля, затем опять принялся спускаться. Он уже вошел в мертвую зону. Если бы на него что-то бросилось снизу из коридора, это уже не перехватил бы автомат легшего для увеличения сектора обстрела на землю Артема, так что надеяться Старому здесь приходилось лишь на самого себя. На последней ступеньке он немного помедлил, а затем резко шагнул вниз, сразу прижавшись спиной к стене рядом с лестницей, одновременно присев на колено.
    – Быстро давай, – придушенно сказал Старый, и Артем почти молниеносно слетел вниз, наступив на спину упокоенного мертвяка и едва не поскользнувшись второй ногой на выбитом пулей Старого мозге. Благо Старый был начеку и подстраховал Артема плечом, а то бы навернулся он рядом с зомбаком этим.

    В тоннеле было сыро, под ногами хрустели щебенка и битое стекло, невесть каким образом попавшее сюда, тем не менее места здесь хватало, чтобы разойтись вдвоем.
    – Ну а теперь что, пойдем? – шепотом спросил Артем.
    – Давай включай фонарь, – обычным голосом сказал Старый. – И не шепчи ты: пусть слышит нас издалека, остальные, может, к ней легче подкрадутся. Песни петь, конечно, не надо, и по-пустому тоже не болтай. Давай вперед, только осторожно. Я слева, ты справа. Сектора не перекрывай! – напомнил он Артему, на что тот сначала обиженно нахмурился, но потом вспомнил, как бестолково совсем недавно крутился возле убитого морфа, благо весь магазин уже высадил, так не задел никого, и согласился:
    – Да, конечно…
    Они медленно двинулись вперед, приложив приклады к плечу и обшаривая стволами пространство впереди себя. Стояла полная тишина, которая нарушалась лишь скрипом песка под ногами.
    – Шумнуть, что ли? – с некоторым сомнением предложил Старый. – Может, она не только слеповата, но и оглохла?
    – А откуда это вот «слепая»? – спросил Артем, благо продвигались они не спеша, а разговаривать можно было. И метров на десять впереди не было ни одного существа – ни живого, ни мертвого.
    – Ну ты про роговицу-то знаешь, перед зрачком как раз? – Артем согласно кивнул. – У живого человека глаз все время моргает – как только роговица начинает сохнуть. Рефлекс такой у него. Или если сорина какая в глаз попадет – тоже моргнет. Но это у живого. А вот мертвяку – ему по фиг и пересыхание, и соринка, он же боли или неудобства от пересыхания совсем не чувствует, вот и не моргает. Сам знаешь, какой у них взгляд.
    – А чего они тогда до сих пор не ослепли все? – недоуменно спросил Артем.
    – Тут такая штука: если зомбак чувствует перед собой живого – он с открытыми глазами все время тебя ловить будет. Нет объекта – и глаза у него закроются, как и ходить он перестанет, просто чтобы энергию не тратить. А чтобы глаза открытыми держать, тоже энергия нужна, хоть и малая. Большую часть времени зомбаки с закрытыми глазами стоят, если раздражителя поблизости, конечно, нет. А вот стоит кому появиться вблизи – раз! – и он уже на тебя таращится. Как-то по-другому они нас «чуют», а зрение им как окончательная наводка. Но если зомбака долго заставлять пялиться на объект – проводили такие эксперименты в «Пламени», – роговица у него пересохнет, и видеть он будет плоховато. Морфы это знают, поэтому, бывает, ни с того ни с сего вдруг бывалый морф бросает охоту и уходит с прикормленного места, чтобы залечь где-нибудь и роговице дать восстановиться… Стой! – Старый повелительно вскинул руку, и оба они замерли. Впереди послышались шаркающие шаги.
    Это не наши. И точно не она, – пробормотал Старый. Артем опять подумал про Банана, но тут в луче света показался зомбак, и он с облегчением увидел, что тот ему не знаком. Посмотрев на них пустым (а точно – немигающим!) взглядом, зомбак начал ускоряться. Старый свалил его точным выстрелом и зло сказал:
    – Расставила, сволочь, везде… теперь смотри – она может в любой момент выскочить. Хотя, скорее всего, будет ждать, когда мы развилку пройдем.
    До развилки коридоров оставалось всего ничего – в лучах подствольных фонарей уже виднелись темные коридоры, расходящиеся в разные стороны, когда относительная тишина резко взорвалась: загрохотали очереди из пулемета и автоматов, послышались неразборчивые крики. Артем рванулся было на звук выстрелов, но Старый схватил его за куртку на спине:
    – Куда… р-раздолбай! Здесь жди! – Он присел на колено и прицелился в проход впереди себя. Артем послушно последовал его примеру, соображая, что, если он доживет до конца сегодняшнего дня, лучшее, что для него можно будет придумать, – это разве что «долгий танец». За задницу или за яйца – на выбор команды.
    В это время что-то темное и гибкое одним прыжком выскочило под лучи фонарей и секунду помедлило, оценивая, по-видимому, угрозу. Артем только на секунду успел увидеть странно раскоряченное тело. Вроде и обычный морф, каких он уже насмотрелся за сегодня. И в то же время… кактус какой-то, типа того, что у них дома рос, – по бокам морфа торчали какие-то отростки, весь он был угловатым, с длинными руками и шеей, а ноги – такое ощущение, росли прямо от ушей, хотя, наверное, это только казалось так из-за того, что морф согнул их в этих странно выгнутых коленках. В который раз за этот день по ушам ударил грохот автомата… Старый опять отреагировал быстрее и, пока Артем таращился на морфа, всадил в него три короткие, на три патрона каждая, очереди. Пули попали в морфа, но не в голову, потому что он моментально развернулся в подземном коридоре, и одним прыжком скрылся в левом ответвлении. Уже вдогонку Артем тоже пальнул по нему, видел, что попал, – рука у него дернулась, только тоже не в башку, жаль… Наученный уже не соваться поперек батьки в пекло, Артем терпеливо подождал, пока из темноты правого коридора не выйдет основная часть группы. С облегчением он увидел, что все трое вроде целы.
    – Ну что? – спросил Старый. – Подойти дала?
    – Обманула… – буркнул Кусок.
    – Что, «…дала, а замуж не пошла»? – усмехнулся Старый.
    – Шли хорошо, тихо, – устало проговорил Крысолов, – я уже ее в ПНВ видел, тварюку, так тут сзади шустер подкрался – хорошо, Сикока заметил. Пришлось ему его валить, мы с Куском в это время по ней долбанули. Попали, но не в голову. Она сразу на вас и ускочила. А вы?
    – Аналогично. Вообще-то про зомбаков-сторожей могли бы и догадаться.
    – Ну догадались бы – дальше что?
    – Ну да, в принципе. Ладно, пойдем кончать ее, суку.
    – Давай. Оттуда ей деваться некуда.
    – «Свиньей» пойдем?
    – Ага. Кусок – впереди, мы с тобой – чуть сзади, по бокам, Сикока с Артемом – вы за нами. После того как находим эту тварь, мы втроем ударим первыми, закончим рожки, опустимся, вы – поверх голов. Держите ее, пока не перезарядимся. Потом меняемся – и так до тех пор, пока ее не завалим. Да, и смотрите, чтобы опять кто сзади не подобрался.
    Тактику подобную Артем уже отрабатывал в тех пустынных домах, так что ничего нового Крысолов не сказал. Вот разве что на учениях тех в последнем уступе их трое стояло… Группа двинулась в правый коридор. Он был несколько шире, чем тот, по которому они шли до того со Старым, так что и трое в ряд могли стать здесь. Потолок здешний тоже был выше – один рослый Кусок в этом коридоре на полусогнутых шел, а Артем с невысоким Сикокой вообще в полный рост двигались. Тоннель был проложен без резких поворотов, и внезапного нападения из-за угла ждать не приходилось тем не менее сердце Артема гулко бухало в груди, потому что оставалось им до конца коридора уже всего метров сорок… тридцать… двадцать…
    – Блин! – отчетливо и громко сказал Крысолов. В бетонной стене в свете фонарей чернела распахнутая железная дверь.
    – Не, ну что мы, будем за ней по всему поселку кругом бегать? – возмутился Кусок.
    – Значит, будем бегать, – отрезал Крысолов.
    Они подходили к двери, за которой виднелась лестница, ведущая куда-то вверх.
    – Стой! – скомандовал Крысолов. – Давай по схеме прикинем, куда хоть приблизительно мы отсюда выйти можем.
    Не доходя до двери с десяток метров, они остановились, и Крысолов со Старым в который раз принялись изучать схему.
    – Вроде здесь административный корпус… начальство здесь сидело. Может, через эту дверцу линять в свое время думало. Ладно, войдем – разберемся. Сикока, Артем, сзади – никого?
    – Тихо все, командир, – отозвался Сикока.
    – Идем.
    Кусок осторожно подкрался к двери и присел перед ней, стараясь заглянуть вверх, держа пулемет наготове.
    – Вхожу, – сказал он и ступил за невысокий порог. Остальные двинулись за ним, однако мешала теснота. Внезапно Кусок повернул голову и радостно сказал:
    – Гляньте…
    Договорить он не успел. Откуда-то сверху раздался хлопок, что-то черно-зеленое обвилось вокруг шеи Куска и резко рвануло вверх. Руки Куска дернулись к шее, но тут же безвольно обмякли, брякнул о бетон выпущенный пулемет. Все случилось так быстро, что никто и сообразить ничего сразу не успел, но потом Артем, спохватившись, метнулся к двери и выпустил весь рожок наугад вверх, в темноту, стремясь лишь не задеть пулеметчика, тело которого кто-то тащил вверх, с натугой переваливая тяжелое тело через ступеньки. В луче подствольного фонаря мелькнула уже знакомая угловатая тень, какая-то длинная веревка тянулась от нее к шее Куска. Пули ударили по фигуре морфа, и веревка обмякла, кольцом упала на ступеньки лестницы. А сам морф, пошатываясь, побежал куда-то еще выше, где луч фонаря уже не пробивал темноту. При этом движения его напоминали уже не быстрого и ловкого хищника, а… да, точно: скорее шустера, нежели морфа. Ей-богу, шустер!
    – Старый, посмотри его! Артем, Сикока – за мной! – крикнул над ухом Крысолов и метнулся мимо Артема вверх по лестнице, перепрыгнув тело хрипящего Куска. Приложив к глазу ночной прицел, он быстро взбежал вверх по лестнице. Артем и Сикока держались следом за ним, отставая на шаг. Не добежав немного до лестничной площадки, Крысолов внезапно остановился… так что Артем едва не налетел на него. Слава богу, что не выстрелил еще в спину командиру. На ступеньках лежало тело человека в камуфляже – по-видимому, морф тащил его вверх, куда-то к себе в нору, – да, видно, не успел. А может, специально тут бросил, типа приманки – Кусок вон и купился на нее… Под ногой у Артема что-то хрустнуло, он поднял ногу – так и есть: очки Банана, лежавшие в кармане его куртки все то время, пока его тело тащил морф, вылетели из нее только здесь.
    «Тело!!!» – мысль, молнией мелькнувшая в голове Артема холодом пробила по рукам и даже куда-то в позвоночник отдалась. Банан ведь трупак теперь! Он уже был готов выпалить в неподвижно лежащего Банана, когда до него дошло, что если бы Банан действительно зомбаком стал, то уже наверняка кого-нибудь ухватил бы – не Крысолова, так того же Артема. Так, значит, если не торопится хватать и даже вставать, что же… живой он? Без сознания только? Присевший рядом с бойцом Крысолов осторожно приложил три пальца к шее ничком лежащего товарища, не снимая тем не менее пальца со спускового крючка и приставив ствол автомата к его голове.
    – Живой… – подтвердил он догадку Артема. – Я сейчас… – Не договорив, он бросился на лестничную площадку, где стояла распахнутой сестра-близнец той двери, что была внизу лестницы, и одним пинком захлопнул ее, предварительно полоснув за нее длинной очередью.
    – Вот так, – удовлетворенно буркнул он, вернувшись к лежащему Банану. – Хватит нам уже сюрпризов.
    Перевернув Банана на спину, он помрачнел. Лицо того было темным, особенно в не слишком ярком свете фонарей, а из горла потянулся долгий скребущий хрип, так что Крысолов поспешно схватил Банан обеими руками за углы челюстей, как-то по-хитрому выдвинув ее вперед и вверх, так что даже зубы у того скрежетнули. Хрип прекратился, и Банан задышал ощутимо легче. Снизу послышались шаркающие звуки, и Артем напрягся, приготовившись к тому, что кто-то появится снизу – Старый, Кусок?
    – Не стреляй, – раздался снизу голос, и Артем облегченно увидел, что по лестнице действительно идут Старый и Кусок, но явно живые, не зомбанутые. Кусок опирался рукой о шею Старого, а тот, в свою очередь, тоже поддерживал его, сгибаясь под тяжестью массивного тела пулеметчика.
    – Фу, блин, уродился ты, здоровый, – утомленно выдохнул он.
    Артем сбежал вниз, перехватил пулемет Куска, который тот крепко стискивал свободной рукой, и тот благодарно взглянул на него.
    – Садимся, – выдохнул Старый. – Что у вас тут?
    – Банан в коме, – мрачно процедил Крысолов. – Кусок, как ты?
    – Нормально, – просипел пулеметчик, прислонившись спиной к сырой стене подвала, и зашелся в сухом кашле. Артем посмотрел на пулемет, но Кусок потянулся к нему рукой, и он без споров отдал оружие.
    Старый подошел к склонившемуся над Бананом Крысолову и тоже стал рядом на колени.
    – Зрачки широкие, и вон – странгуляционная борозда какая. Ну-ка. – Он сильно сдавил ногтевую фалангу указательного пальца Банана. Тот слабо дернул пальцем.
    – Ну хоть какая реакция есть. Так, один балл – за глаза, он их не открывает, речь – даже не стонет, еще один, слабая реакция на боль – два балла. Итого – четыре балла по шкале Глазго…
    – И что? – нетерпеливо спросил Крысолов. – Оклемается он?
    Старый поморщился:
    – Сейчас речь о том, чтобы он в живых остался. Его быстрее надо на кислород сажать, желательно – на аппарат. Без этого вряд ли он вообще выживет.
    – А борозда у него откуда, кстати? И чем она Куска ухватила? Морф – ковбой, метатель лассо?
    – Ну разве что за Мельником кто-то из Штатов приплыл. Кусок, как она тебя?
    – Не помню я ни хрена, – помотал головой Кусок, – только – резкая боль в горле, в голове – и все, очнулся, лишь когда меня Старый по морде лупить стал. Между прочим, больно.
    Артем слушал вполуха все эти разговоры. И вполглаза следил за тем, что там делают Крысолов и Старый над телом Банана. В основном он наблюдал за нижним пролетом лестницы – и все равно едва не пропустил момента, когда из темноты резко выпрыгнул здоровенный морф, приземлившись ступеньки на четыре ниже того места, где сидел Кусок. Судя по камуфляжу, это также был кто-то из команды Самопала – может, даже он сам. Хищно оскалив широкий рот, он потянулся к Куску своими лапами, норовя, по-видимому, сдернуть того вниз. Сам Кусок, наверное, еще толком не пришел в себя, потому что только тупо смотрел на тянущиеся к нему лапы, даже не делая попыток поднять пулемет. Артем опять промазал – в упор, можно считать, промазал! Только то и спасло, что морф на самый край ступенек приземлился, так что неустойчивым был, вот и свалился вниз, когда Артем ему в плечо саданул. А может, и сам спрыгнул, а потом кубарем вниз скатился, увидев, что здесь – не полоса. Короче, в любом случае лох он…
    – Спасибо, я что-то совсем туплю, – просипел Кусок. – Ну-ка… – Он перехватил пулемет поудобнее и тоже приготовился стрелять, но теперь внизу было тихо.
    – Ну что делать будем, охотнички? – спросил Крысолов, наконец повернувшийся на шум.
    Команда молчала. Слышен был только звук дыхания: сопящего – Артема, свистящего – Куска, хрипящего – Банана. – Значит, вот такая у нас ситуевина: его надо срочно в больницу, – кивнул он на Банана. – Старый говорит, что шанс у него есть. Но надо очень быстро, а то кора отлетит (какая кора, подумал Артем, здесь же и деревьев нет). Как пойдем?
    – Вперед нельзя, – подал голос Сикока, – эта сволочь нас порвет, тем более с раненым Бананом на руках.
    – Так внизу тоже порвут – отозвался Старый, – морф, что снизу прыгнул, – знатный такой. Ядреный…
    – Из меня сейчас боец никакой, – мрачно сказал Кусок, – все перед глазами плывет, отдышаться не могу, если что – я вам скорее в спину пальну, нежели в морфа попаду.
    – И хорошо, если он там один, – подытожил Крысолов, – а может, и больше их. Если разом прыгнут на развилке – не отобьемся, кого-то да зацепят. А у нас руки будут заняты, как минимум у двоих: стрелять толком не сможем. Вот, блин, попали: и так дерьмо, и так…
    Артем решился:
    – Я когда стрелял по нему – ну когда он Куска поймал, – так видел, в конце, что зацепило его как-то… – Он замолчал.
    – Как зацепило? – недоверчиво спросил Сикока. – Ногу, что ли, повредил?
    – Да нет, ноги у него в порядке. Только… – Артем быстро пересказал ту картину, что он увидел на секунду в свете подствольного фонаря.
    – Непонятно, – покрутил головой Сикока, – морфа ж ранить нельзя. А тебе не померещилось?
    Артем хотел было вспыхнуть, но, вспомнив свои многочисленные косяки за этот день, виновато пожал плечами:
    – Не знаю, показалось мне так…
    – Если он действительно «раненый» – хрен его знает как, но пусть, – тогда появляется шанс пройти поверху. И кроме всего прочего, задачи по уничтожению морфа с нас никто не снимал, – напомнил Крысолов. – Если мы выйдем с завода, не пристрелив его, у дирекции есть все основания считать контракт невыполненным. Могут и назад уплаченное потребовать. Получится тогда, что и Банана зря уложили, и денег не добыли, и, – он посмотрел на Артема, – деревне его тоже кранты.
    – Ты еще и о том подумай, что лечить Банана здесь денег будет стоить. У них тут явно не бесплатная медицина, – отозвался Старый.
    – Ну бесплатная она всегда была чисто условно, – отмахнулся Крысолов, – но вообще ты прав.
    – А если занести Банана, а потом вернуться? – спросил Сикока.
    – Кого-то взамен мы сейчас тем более не найдем, раз уж сразу не смогли, а теперь, когда мы с ним, – указал он головой на Банана, – выйдем, от нас шарахаться будут как от прокаженных. Оставшуюся работу выполнять будем впятером.
    – Считай, вчетвером, командир, – просипел Кусок, – мне что-то хреновее становится. Зомбанусь, наверное. Цепанула она меня, сука.
    – Никто тебя не цепанул, – досадливо скривился Старый, – гортань она у тебя помяла. Вот и отекает горло, дышать тяжелее становится. Сейчас дексаметазона введу, станет полегче. – Он достал из походной аптечки ампулу, одноразовый шприц и ловко вкатал содержимое ампулы в руку Куску, Артем даже удивился, как в таких потемках можно в вену попасть.
    – Но вообще он прав, Крыс, – негромко сказал Старый. – Его тоже надо в больницу. А то так и до трахеостомы недалеко, и еще учти: за то время, пока мы будем взад-назад болтаться, эта тварь, глядишь, и оклемается. Подожрет печенки где-нибудь и опять будет здоровее прежнего.
    – А печенка чем ей, или ему, поможет?
    – Да не знаю я, – пожал плечами Старый, – что мы вообще про эту тварь знаем, как и о морфах вообще? «Пламя» что-то делает, копает – так у них же хрен чего выпросишь. Феодалы, блин: за каждую крупицу информации – неси чего-нить в клюве. А потом тебе милостиво сообщат, что у морфа уникальный связочный аппарат. Будто мы сами не видим, как они с крыш сигают…

    …Печень и сердце – органы по-своему уникальные. Печень – «биохимическая лаборатория организма». Именно там происходит накопление тех самых трикарбоновых кислот, носящих различные «красивые» и «вкусные» имена – янтарная, яблочная, щавелевая. Сердце же, как никакая другая мышца организма, богата готовой АТФ и недаром это единственная мышца, которая работает все время – днем и ночью, иногда по сто лет и больше, часто с громадной перегрузкой. Знаменитая лампочка пожарного управления в США, тоже сто лет горящая в четверть накала, – нервно курит в сторонке. Сердцу надо очень много энергии, и довольно большую часть производимой организмом АТФ потребляет именно оно. В связи с этим и было когда-то модным назначать больным сердечникам уколы АТФ – дабы поддержать больное сердце энергией извне. При этом авторы, разработавшие в общем-то имевшую рациональное зерно методику, не удосужились подсчитать, сколько же молекул АТФ нужно ввести человеку, чтобы он на заимствованной энергии мог проработать хотя бы день. Когда же подсчитали – и смех, и грех: введенной энергии хватало едва ли на пару десятков сокращений сердца.
    (Ну, песня про исследования, то, что там получают и как, – длиннее, чем у самого бородатого акына. Достаточно вспомнить историю о том, как исследовали возможности хирургического лечения ишемической болезни сердца. Хирурги предположили, что если сердце каким-то образом «обработать», то в обработанной зоне сосуды будут расти быстрее и тем самым улучшать кровоснабжение миокарда. И на кардиологических конгрессах на полном серьезе обсуждались вопросы, что лучше: насыпать в сердечную сорочку толченого стекла или кремния? Или рашпилем – да! да! именно этим инструментом! – миокард обработать? Испанская инквизиция сдохла бы от зависти… При этом я не издеваюсь над хирургами – просто тяжелы пути познания в науке…)
    Да, так вот: морф мог получить энергию по-разному – тупо пожирая все подряд и одновременно усваивая массу «попутного материала». Материал этот, конечно, не пропадал – строилось тело морфа, развивался тот самый уникальный связочный аппарат, кости, мышцы. В мышцах накапливались митохондрии – клеточные структуры, в которых и происходит синтез молекул АТФ, новое тело получало больше энергии. Вот только морф становился и более массивным, что часто могло и повредить ему, хотя бы просто потому, что в большую цель попасть легче, чем в маленькую. Но можно было, изменив немного свое тело, чтобы оно было более быстрым и ловким, дальше получать энергию «напрямую» – из печени и сердца, через готовую АТФ и почти готовые трикарбоновые кислоты и гликоген – животную глюкозу, которыми богата печень. Только для того, чтобы сообразить, что надо именно это жрать, – надо было быть умным морфом…

    – …Ну что, легче немного? – спросил Старый Куска.
    – Да вроде, – с некоторой задержкой ответил тот. Тем не менее он продолжал сипеть, так что Старый с сомнением покачал головой.
    – Ладно, раз такой расклад, попробуем пройти наверх, – решительно сказал Крысолов. – Кусок, сам идти сможешь?
    – Смогу, – прокашлял тот и с усилием поднялся на ноги.
    – Подожди, сядь пока. Надо дверь открыть и внутрь зайти кому-нибудь. Я пойду… Значит, так, я захожу, если дам сигнал – Старый и Сикока заносят Банана, потом Кусок. Артем – ты прикрываешь. Если сигнала не будет – пробуйте уйти низом. Удачи вам тогда.
    – Ясно, командир, – кивнул Старый.
    – Ну тогда я пошел. – Крысолов неслышно подошел к верхней двери и одним рывком распахнул ее, одновременно отпрыгнув назад, насколько позволяла узкая лестничная площадка, на которой хватало места только для одного. Все это он проделал, не отводя глаз от прицела.
    Так. За дверью здесь никого, – обрисовал он ситуацию. – Дальше – небольшой узкий коридор и еще один поворот направо.
    – Ну чисто компьютерная игра, – пробурчал Сикока. – Вроде той, что малой мой резался… – Он еле слышно сглотнул и больше не продолжал.
    – Иду внутрь, – спокойно продолжил Крысолов и шагнул вперед. Теперь его не было видно, только голос продолжал сообщать: – Длина коридора – примерно пять метров. Я сейчас в двух метрах от поворота. Стою, фиксирую поворот, заносите.
    – Давай! – скомандовал Старый Сикоке, и они, подхватив Банана за лямки на разгрузке, пыхтя, но быстро потащили его наверх.
    Кое-как развернувшись на узкой площадке, они все же затащили его внутрь, откуда вскоре раздался голос Старого:
    – Давай, Кусок! Артем – отступай следом за ним!
    Пулеметчик, опираясь на стену, тяжко побрел по ступенькам. Видно было, что ему тяжело дается каждый шаг, он надсадно сипел и останавливался. Артем хотел было ему помочь, однако тот, заметив его движение, резко помотал головой:
    – Нет… Низ… Смотри… – и вновь поковылял наверх.
    Следом за ним начал пятиться и Артем, сторожко следя за лестницей внизу. Там мелькнул силуэт – видно, морф решил еще попробовать настичь трусливую добычу. Чтобы отбить у него такой соблазн, Артем грохнул парой выстрелов, и морф опять убрался в тень. Пятясь, Артем зацепился за край ступеньки и едва не полетел вниз, благо Кусок успел выбросить руку и поймать его за рукав. Слава богу, скоро и к двери подошли… Кусок почти ввалился внутрь, следом поспешно стал отступать туда и Артем, которому до жути стало страшно остаться одному на этой лестнице. Как-то резко вспомнился вдруг старый детский сон, который повторялся несколько раз: он идет куда-то с группой одноклассников, на секунду где-то задерживается, а потом, когда пытается догнать их, оказывается, что все уже куда-то ушли, бросив его одного. Он пытается их догнать, понимает, что свернул не туда, но уже поздно, и он только судорожно бежит по пустым коридорам какого-то здания, а кругом никого. Все вокруг какое-то… странное, незнакомое. Как-то ясно, что ЭТО – вообще другой мир, и он начинает плакать… Просыпался Артем всегда от такого сна в холодном поту, и сейчас так НАКАТИЛО – на секунду было полное ощущение, что вот этот сырой коридор, лестница, железная дверь – всего лишь сон, и он проснется сейчас, и никакой Хрени не было, и мамка живая, и не было такого, что она за ним на печку лезла, а батя ее топором… Морф, бесшумно вымахнувший из темноты, быстро оборвал эту глупую надежду, и Артем холодно подумал: «Нет, не сон…»
    От этой мысли стало легче сконцентрироваться на том, что надо было делать сейчас, тем более что рядом не было никого, кому надо было доказывать свою годность, а потому у Артема привычно легко получилось взять на прицел голову морфа и всадить туда две пули. Морф осел на ступеньках, Артем перевел дыхание, подумав, что, может, и кончились трупаки внизу, но из темноты высунулась лапа с толстыми когтями и легко утянула серую тушу вниз. Артем завороженно смотрел на это, когда резкий рывок сзади едва не заставил его заорать.
    – Так, «царь Леонид», для полноты картины тебе триста бойцов надо, и лестница эта на Фермопилы не похожа.
    Артем был настолько рад, что рука, которая втащила его внутрь, была именно рукой Старого, а не такой вот корявой лапой с когтями, что даже не удивился очередной порции непонятных слов из уст лекаря команды. Дверь захлопнулась перед его носом, едва не пришибив.
    – По ком хоть стрелял? – спросил Сикока.
    – Морфа завалил, – скупо ответил Артем, – только там, внизу, есть еще один.
    – Ну значит, и правильно, что верхом пошли, – буркнул Старый, – будем надеяться, тот, что внизу, дверей открывать пока не умеет.
    – А что… она – умеет?
    – А кто же еще, – хмыкнул он.
    – Так, все зашли – и лады, – оборвал их Крысолов, все так же контролируя узкий коридор. – Давайте дальше двигаться. Я пошел за угол.
    – Погоди, я с тобой, – откликнулся Сикока и тоже двинулся к нему. За угол заходить было, пожалуй, опаснее даже, чем в дверь, но, по-видимому, тактика подобных перемещений у бойцов была отработана за многочисленные ходки в старые склады и цеха, так что Артем и не уловил толком, как же они свернули за угол, – вот был Крысолов на этом месте, а вот как-то резко нырнул, то ли кувырком, то ли еще как, – и нет его. А следом и Сикока метнулся. Чисто морфы… Он восторженно высказал эту мысль вслух – и получил подзатыльник от Куска, надсадно сипящего рядом.
    – Я т-т-тебе, «морфы», не накаркай…
    Старый, не услышав из-за угла стрельбы, видно было, расслабился.
    – Давайте сюда, – раздался голос Крыслова, и они поволокли со Старым Банана, а следом за ними потащился и Кусок.
    За поворотом был такой же коридор, выкрашенный темно-зеленой краской, и здесь было уже светлее – ясный пень, – вот и еще одна дверь, деревянная, полуоткрыта, а там, за ней, уже свет. Коридор или комната – но ясно, что с окнами: дневной свет, а сколько ж там… Артем глянул на часы… вот, блин, а уже два часа дня! Дверь в следующее помещение открывалась внутрь, так что ее нельзя было резко распахнуть и прямо в рывке броситься на стоящих в коридоре людей. Учитывая это, Крысолов осторожно подкрался к двери и заглянул внутрь.
    – Ага, коридор, мы находимся в его торце. А где же… ага, вот ты где, – с удовлетворением произнес он. – А точно: Артем прав – медленный какой-то… ах ты, с-сука, наклонился… точно. Жрет кого-то. Ну пора тебя валить. – Он осторожно открыл дверь. Остальные боеспособные члены группы подтянулись поближе, за исключением Куска, бессильно сползшего по стене. Дышал он уже очень часто, все так же сипло, и Старый с тревогой посматривал на него.
    Стоя немного сзади Крысолова, Артем увидел длинный коридор с рядом окон. По другую сторону его тянулся ряд дверей, некоторые из них были открыты. Возле одной такой открытой двери и расположился их морф… Он сосредоточенно копался мордой в животе лежащего человека. Тем не менее он сразу отреагировал на их появление в коридоре, потому что прекратил свое жуткое занятие и обратил свою уродливую морду, перепачканную кровью, к ним.
    – Н-ну, тварь… – тихо процедил сквозь зубы Крысолов, аккуратно прицелился и выстрелил, как в тире. До морфа было метров двадцать, весь он был как на ладони, тут Колбасиха не промахнулась бы, и Артем хорошо видел, как пуля вошла точно в голову морфа, тот даже дернулся. И… остался сидеть как сидел, поводя своей уродливой головой вправо-влево.
    – Блин… – озадаченно сказал Крысолов, опустив автомат. – Чего за хрень? Так не бывает
    Будто услышав его слова, морф тяжело поднялся и, уже даже не как шустер, а как медленный зомбак поковылял к открытой двери. Старый тоже выстрелил – и тоже попал. Видно было, как брызги из головы полетели, – и опять морф не завалился. Ему трудно было идти, коленные суставы, больше приспособленные для прыжков, не хотели, как видно, держать большое – метра под два, точно! – тело и подламывались. Но тем не менее он шел! Еще морфу мешала и путалась в ногах какая-то веревка, обмотанная, что ли, вокруг тела – наверное, та самая, которой он придушил Банана и Куска. Уже никто не стрелял, и все только оторопело смотрели, как морф скрылся в распахнутой двери.
    – Бегом туда, – отрывисто сказал Крысолов. – Кусок, подержи Банану челюсть.
    Тот, сипя, кивнул и присел рядом с телом товарища.
    Они подбежали к открытой двери, походя пристрелив начавшего подниматься с пола свежеиспеченного зомби с разорванным животом – по одежде видно, рабочего с завода. На шее у него четко виднелась такая же борозда, как у Банана. Перед дверью с надписью «Приемная» все остановились.
    – Кабинет какой-то. Уж не директор ли тут обитал? Так, заходим быстро: я, Старый – налево, Сикока, Артем – направо. Отсюда уже не уйдет…
    Он пинком распахнул дверь и резко метнулся влево, остальные так же быстро ввалились в комнату. Это и вправду была приемная кого-то из высшего начальства завода: мебель в ней была, сразу видно, не из дешевых, но это только «предбанник» – в комнате имелась еще одна дверь, с какой-то табличкой, на которой золотом была витиевато выписана фамилия, по-видимому хозяина кабинета. Но на это Артем обратил внимание только краем глаза, потому что прямо перед ними возле стола копошился, переворачивая стулья и сбрасывая на пол компьютеры, телефоны и еще какую-то лабуду, тот самый наводивший ужас на весь поселок морф.
    – …Ты был прав – это баба, – сказал Старый Крысолову, и тот кивнул, соглашаясь. Действительно, хотя волосы у морфа, как и у большинства из них, вылезли, было видно, что, несомненно, когда-то это была женщина с высокой грудью. Одежда на ней тоже давно оборвалась и слезла, только каким-то чудом болталась на шее донельзя грязная сумочка.
    – Так, а как же нам ее привалить? – несколько растерянно спросил Сикока, глядя на разваленную голову морфини.
    – Попробуйте стрелять на уровне пояса – негромко сказал Старый. – Если я прав… – Он не договорил, потому что морфиня, обратив наконец на них внимание, поковыляла к ним. Когда она вылезла из-за стола, стало видно, что с одной стороны у нее свисают клочья разорванной плоти и та самая черно-зеленая веревка.
    Не сговариваясь, без сигнала, вся команда открыла огонь. Пули рвали серое тело морфини, но она упорно продолжала двигаться. Не доходя до них нескольких шагов, морфиня внезапно остановилась и повернулась к ним боком. Раздался негромкий хлопок, и из внезапно появившегося отверстия, до того прикрытого складкой кожи вылетело что-то черное, покрытое слизью, и мягко шлепнулось на пол, не долетев до них буквально метра. Огонь из четырех стволов разнес это черное в ошметки за секунду. А заодно – и веревку, тянущуюся за ним. И только после этого наконец морфиня рухнула на пол. Всадив по инерции еще несколько очередей в распростертое тело, они все же остановились. В комнате было тяжело дышать из-за сгоревшего пороха и вони из разорванного пулями тела морфа.
    – Завалили-таки, кажись, – нарушил молчание Крысолов. – Сикока, бегом к Куску, помоги ему, и… глянь, как он сам. Так что это за дрянь? А, Старый?
    – Беременная она была… – как-то нехотя процедил Старый. – Мне надо было еще раньше это сообразить, когда она Куска схватила.
    – Постой, ты чего… Беременная? Кто ж это ее? Шутишь или бредишь?
    – Да не после, а до того, как она обратилась.
    – Как… до того? А чего мы таких ни разу не видели тогда?
    – Потому что до сих пор таких не было, – отрезал Старый. – До сих пор у беременной могли быть следующие исходы: смерть беременной до родов. Если на ранних сроках – неоформленная кора не даст развиться полноценному зомби, плод просто погибнет, беременная-зомби воспримет такой плод как кусок мяса у себя в животе и сожрет его, рано или поздно разорвав себе живот через влагалище. Если на совсем поздних сроках – последние десять недель, – плод тоже зомбанется, потом так в животе и останется из-за недостатка питания. У зомбачки беременной, даже если она кого и сожрет, все пойдет на построение собственного тела, мертвый плод она воспринимает просто как другого зомби, который у нее почему-то в животе. Если по какой-то причине плод покидал тело матери – ты сам помнишь Первый роддом в Смоленске (Крысолов согласно кивнул), – такие не сильно опасны просто по причине отсутствия зубов. Могло быть и по-другому – смерть плода до родов. Опять же – на какой неделе: до тридцати – все как всегда.
    Мертвый плод, с последующими исходами в виде выкидыша или даже там внутриутробной мумификации. Если позже – можно было попытаться спасти мать, пока внутриутробник не осознал еще, что вокруг него – живое мясо и не отрастил себе зубов, сделать операцию кесарева сечения, со всеми необходимыми мерами предосторожности. Вроде где-то так и делали, был случай… Если же затянули, пропустили, из глухой деревни баба и на пятидесятой где-то неделе затянувшейся беременности – мертвый ребенок решал подзакусить: он всегда начинал с плаценты и того места, где она к матке крепится. Мать, естественно, погибала, зомбачилась, но в любом случае зомби-плод терял неразрывную связь с телом матери. Рано или поздно под действием силы тяжести происходили, так сказать, «роды». Я один раз всего такое видел, еще до нашей встречи, – мерзкое, скажу тебе, зрелище… А такого вот, – он развел руками, – просто не знаю и не слышал о таком. Вот, смотри. – Он показал пальцем на тело морфини. – У нее были близнецы, которые составляли с ней единый организм. Мало того – развивались вместе с ней. Она перестроила свой организм, чтобы они могли вылезать из нее, типа как из сумки кенгуру. Петли пуповины одного из них – вот этого, правого – она использовала как ловчую веревку, она у нее, судя по всему, метров с пять была длиной. Могла петлей захватить, а могла и детеныша выпустить…
    – Так вот как она смогла одновременно и переднего, и заднего из Самопаловой команды взять, – задумчиво протянул Крысолов.
    Старый кивнул:
    – Наверняка, если хорошенько расспросить уцелевшего, окажется, что взяли их в каком-нибудь узком проходе, а рядом дверь была или окно. Она одновременно – может, со вторым близнецом, у которого пуповина была короче, – схавала передних, а заднего скрала петлей пуповины. Может, детеныш ей как-то помогал и координировал действия, может, она даже заранее выпускала его – типа как силок. Самопаловы ребята могли пройти мимо и не сообразить, что это за веревка рядом с ними на полу коридора валяется… Опять же можно только догадываться, но, похоже, все трое составляли единый организм, мыслили разом, отчего и умная такая была.
    – Одна голова хорошо, а две лучше?
    – А у нее целых три мозга было, прямо Змей Горыныч. И, командир, скажу тебе – нам очень повезло, что Артем своей очередью в подземелье один из этих мозгов, хоть и второстепенных, вышиб, и она сразу поглупела – ненамного, правда, но достаточно для того, чтобы нас к себе подпустить, а тебе – всадить ей пулю в основной мозг. И все равно – она еще и после этого жила! Эх, блин, в «Пламя» бы ее, или в Кронштадт – за такое чудо можно было бы немало попросить.
    – Остается вопрос: отчего это с ней случилось? С ней, и больше никто о таком не слышал?
    – Может, из-за близнецов? – неуверенно предположил Артем.
    – Да нет, – отмахнулся Старый. – Близнецы – вещь не такая уж и редкая, один случай на десять тысяч беременностей вроде. Среди тех десятков тысяч беременных, что погибли в Катастрофу, было полно таких, я уверен… А такого чуда-юда никто не встречал.
    – Погоди, а что у нее там на шее болталось? – заинтересованно спросил Крысолов.
    – А точно, – вспомнил Старый. – Сумка, что ли? Давай глянем.
    – Давай… Только погоди. – Крысолов предостерегающе поднял руку и всадил несколько очередей в бока морфа, стремясь попасть в голову свисающего из правого бокового кармана плода – с крошечными ручками, но страшными зубами-иглами, – окончательно разнес в клочья простреленную башку самой морфини, сменил магазин и высадил его, не жалея, в живот морфа.
    – Вот так, – удовлетворенно сказал он, – на всякий случай. Хрен с ним, с Кронштадтом и «Пламенем».
    Старый осторожно перешагнул труп морфа и подцепил ножом цепочку сумочки, висевшей на шее морфа. Сумка, по-видимому, была дорогой и качественной, отчего и уцелела за все эти годы скитаний морфа. Помогла и цепочка – ручка из другого материала наверняка давно бы перетерлась. Ну и возможно, чем-то дорога была эта вещь морфу, что-то заставляло даже мертвый мозг помнить и заботиться об этой вещи – вроде и ненужной, только мешающей при поедании добычи, могущей даже демаскировать охотника блеском цепочки, и тем не менее очень важной еще тогда, когда не было этого страшного голода…
    Крысолов между тем поднял трубку телефона, невесть каким чудом уцелевшего в этой суматошной стрельбе, и, сверившись с записной книжкой, набрал номер.
    – Это я, – скупо представился он. – Мы сделали это, но нам нужна помощь. Машину к… – он глянул в окно, – что у вас за дом типа администрации, перед ним еще чаша такая, фонтан, что ли? Да. К подъезду. Нет, я гарантирую вам – ту гадину мы завалили, можете идти любоваться. На территории завода, может, и есть морф, но обычный. Если что – его можно будет отогнать, да и мы поможем. Я заплачу, но ЕСЛИ вы не приедете через пять минут… вам лучше приехать. Все. – Ханова манера общаться определенно пришлась по душе командиру. – Ладно, пока едут, давай посмотрим, чего там…
    Сумка представляла собой в общем-то кокон из грязи, жира (жутковато было думать чьего), еще чего-то, но благодаря этому сохранила целостность содержимого. Старый с усилием разрезал этот грязный комок – было абсолютно бесполезно искать в нем какие-то застежки или замки. Внутри находилось несколько золотых украшений, не очень дорогих, судя по виду, несколько грязных зелено-серых бумажек. Чуть больше – радужных, но таких же грязных и бесполезных. Еще внутри был прозрачный файл, сложенный вчетверо и для пущей надежности заклеенный скотчем. Внутри виднелись какие-то бумаги. Осторожно разрезав полиэтилен ножом, Старый вытряхнул на стол несколько листков. Первой он поднял со стола небольшую фотографию.
    – Глянь, так это же этот самый кабинет, – с удивлением сказал Крысолов, рассмотрев ее. Артем тоже посмотрел на потертую фотографию. На ней действительно был этот самый кабинет, вот и дверь та самая, пулями еще не побитая, только табличка другая. А возле стола, опершись на него, стояла, улыбаясь, высокая симпатичная черноволосая женщина с короткой стрижкой, лет двадцати пяти, вряд ли больше.
    – Секретарша здешняя, наверное, – тихо проговорил Крысолов.
    – Ага, а вот это тоже глянь – интересно. – Старый развернул два листка, скрепленных вместе скобой степлера.
    – «Репродуктивный Центр «Радость», – прочитал он на угловом штампе. – «Республика Беларусь, город Минск».
    – Охренеть! Это ж больше двух тысяч кэмэ отсюда!
    – Угу. Вот она и шла оттуда – домой. Все эти три года.
    – Помнишь, года полтора назад, под Софрино, у Штопора двое пропали? – внезапно сказал Крысолов. – Я только сейчас, дундук, вспомнил: он же говорил мне, они нашли одного тогда с шеей переломанной, я еще думал: кого мне тот зомбак сторожевой напоминает?
    – Видно, она так и шла – по прямой, как коты, бывает, идут, если их от дома далеко завезти. Зимой спала, а летом опять выбиралась.
    – Вот и ответ, – почему она такая, – тихо сказал Старый. – Она, видно, очень хотела детей, а так, как обычно, не получалось. Стандартная история, в общем-то. Обратилась туда – у белорусов цены пониже были. Подсадили ей эмбрионы – они прижились, а потом по какой-то причине один, а может, и оба сразу умерли. По-видимому, подсаженный эмбрион ведет себя по-другому после смерти, и получилось у нас то, что мы видим. А таких, как она, – вот их и правда не так много было.
    – Что там еще написано?
    – Иванова Марина Петровна, двадцать семь лет, так… вот: поликистоз яичников, невозможность вынашивания… подсадка трех эмбрионов, девятнадцатого марта – один редуцирован…
    – ТРЕХ??? – Крысолов резко повернулся к телу морфа.
    В коридоре раздался топот, и в дверях появился запыхавшийся Сикока:
    – …Старый, там Куску совсем хреново… – Он хотел еще что-то сказать, но не успел – откуда-то из-за спины лежащего неподвижно морфа вывернулся черно-багровый клубок, не больше котенка по размеру. В движениях своих он, правда, напоминал не котенка, а скорее паука – так же быстро шевеля своими руками? ногами? лапками? – он проскочил ту пару метров, которые отделяли его от Сикоки, и вскочил тому на штанину, а оттуда, быстро карабкаясь молниеносно перебрался на рукав. Сикока судорожно попытался стряхнуть тварь, тряся рукой, но та, цепко хватаясь коготками, долезла до кисти, одетой в перчатку с обрезанными пальцами, и впилась зубами в незащищенный большой палец следопыта. Даже если бы Сикока стоял смирно – они бы все равно не смогли стрелять по нему, но он еще и вертелся, как юла, вопя вдобавок во все горло. Тварь с упоением грызла живую плоть, впившись в нее, как клещ. Артем растерянно смотрел на жуткое зрелище, не зная, чем помочь. Было ясно, что любой, кто попробует помочь Сикоке, сам рискует подвергнуться нападению третьего эмбриона. И тут Артем увидел, как может стрелять Крысолов…
    …Он потом уже узнал, что только так и можно выстрелить в подобной ситуации, – когда без толку выцеливать мельтешащую мишень, которая к тому же каждую секунду прикрывается живым человеком. В такой ситуации действует скорее инстинкт, или рефлекс, когда пистолет, рука его держащая, взгляд стрелка и даже пуля, вылетающая из ствола, составляют одно целое, сработав этим целым в долю секунды, – как, поскользнувшись, в такую же долю секунды мы принимаем нелепо-вычурную, но удерживающую тело в равновесии позу, – все это он узнал уже потом…
    …А пока по ушам больно ударил выстрел, шлепнулось на пол тельце эмбриона-морфа, Крысолов застыл со своим «глоком» в руке, а Сикока, так же резко остановившись, с недоумением воззрился на свою руку, где уже не было, правда, твари, но не было и большого пальца.
    – Держи его, Артем! – Старый моментально подскочил к побледневшему Сикоке и ловкой подсечкой свалил его на пол.
    Артем и Крысолов навалились на Сикоку. Тот, не понимая, дернулся и вдруг сообразил и, заскрипев зубами, сам вытянул руку.
    – Давай, Старый, быстрее только, – простонал он сквозь зубы.
    В руке у Старого неизвестно откуда оказался резиновый жгут, который тот ловко затянул на плече у Сикоки, перед этим для чего-то растянув его. Одним взмахом ножа он разрезал рукав его куртки. Артем ожидал, что вот сейчас он рубанет по суставу, как, бывало, сам Артем кабана разбирал, но Старый, зажав в кулаке нож, быстрым круговым движением опоясал руку Сикоки разрезом, так что тот зарычал под ними и засучил ногами. Брызнула кровь, правда, немного. Артем боролся с тошнотой, подкатывающей к горлу, но все равно упорно прижимал бьющееся тело Сикоки к полу. Хорошо еще, тот был мелкого размера, а то Куска они и втроем хрен удержали бы. Старый тем временем откуда-то извлек какую-то странную ребристую проволоку, ловко обкрутил ее вокруг обнажившейся плечевой кости Сикоки, ухватился за оба конца проволоки и сделал несколько быстрых движений руками, поочередно тяня за концы. И как-то внезапно рука Сикоки оказалась отделенной от тела, влажно шлепнув об пол, а сам Сикока обмяк и затих.
    – Сознание потерял, ну может, и к лучшему, – процедил Старый сквозь зубы, поднимаясь с колен. – Крыс, перевяжи его, хоть по-быструхе, я к Куску. Пошли, Артем. Сегодня ты – мой ассистент.
    Они выбежали из приемной и, топоча ботинками, понеслись в конец коридора. Если бы Артем не знал того, что приключилось с Куском, подумал бы, что тот напился, потому что Кусок качался в точности как покойный Сашка. Вот только Сашка никогда так страшно не сипел. Чем-то дыхание Куска напоминало визг голодного поросенка, когда Артем забывал ему вовремя осота подбросить: вот точно так же на одной ноте тянулся из груди тонкий сип… Видно было, что Кусок вот-вот потеряет сознание, но из последних сил он все же держал углы нижней челюсти Банана. Здоровяк посмотрел на них мутным взглядом, и все, что он, по-видимому, понял, – что помощь пришла. Внезапно голова его откинулась, и все его большое тело страшно забилось в судорогах, молотя ногами в тяжелых ботинках по пестрому линолеуму.
    – Голову, голову держи, чтобы не колотился головой! – крикнул Артему Старый, копаясь тем временем в своем рюкзачке. Артем крепко вцепился в голову пулеметчика, силясь уберечь ее от ударов об пол. Помогло ему то, что в деревне был, еще до Хрени, малахольный паренек, которого вот так же вот иногда схватывали приступы судорог. Эпилепсия у него была – точно, вспомнил Артем мудреное название болезни. Но там судороги немного отличались: парень тот, Мишка, внезапно вскрикивал, потом синел, переставал дышать, потом начинал дергаться, точно как и Кусок, но довольно быстро судороги эти становились реже и реже, Мишка начинал просто глубоко дышать, потом и вовсе приходил в себя, а отлежавшись, опять принимался с ними играть, хоть, по правде говоря, видя то, что с Мишкой происходит, с ним не очень-то и играть кто-то хотел… Может, оттого они и уехали тогда из деревни. У Куска же судороги не только не прекращались, а даже, казалось, и силу набирали – удерживать бьющееся большое тело становилось все труднее. Шея у Куска, и без того опухшая, раздулась, набухшие вены напоминали извитые веревки. Слава богу, Старый закончил рыться в своих вещах и тоже навалился Куску на грудь, так что стало немного полегче.
    – Фиксируй его, ну держи, чтобы не дергался. – Старый отдавил предплечьем левой руки подбородок Куска кверху, держа в правой все тот же нож, которым он так лихо обрезал мясо с кости у Сикоки. Единственное – в этот раз он держал нож за лезвие, так, что между указательным и большим пальцем руки торчал лишь маленький, не больше сантиметра длиной, кончик острия. Пальцами левой руки он нащупал на горле у Куска какой-то ориентир, а затем точно и ловко ткнул в нужную точку этим острием. Выдернув из неглубокой ранки нож, он запрокинул голову пулеметчика кверху, так что края отверстия разошлись. Опять же – и откуда он все это достает, волшебник Старый, что ли? – из какого-то пакета он достал кривую трубочку. Да не простую, а с налепленными на ней причиндалами, и осторожно ввел ее в рану на горле Куска. Кусок зашелся в судорожном кашле, шумно несколько раз выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть трубку из горла, дернулся еще несколько раз, но потом задышал ровнее, а еще через несколько секунд открыл глаза и попытался сосредоточить расфокусированный взгляд.
    – Лежи, не пытайся говорить, все равно не сможешь, – строго сказал Старый, – давай держи у Банана челюсть – вот так, – он показал Артему, как надо держать челюсть, – я тут теперь сам справлюсь.
    Пока Артем неуклюже сжимал углы челюстей Банана, на всякий случай держа пальцы подальше от его зубов, сам он достал шприц, вроде пустой даже, и точно – шприцом вдул воздух куда-то в тоненькую трубочку, прикрепленную к большой трубке. Кусок вновь закашлялся, но видно было, что дышать ему стало еще лучше. Он попытался что-то сказать, но у него получалось только шевелить губами. В глазах у Куска отчетливо проявилась паника, он задергался и быстрее зашевелил губами.
    – Да молчи ты, – досадливо пробормотал Старый, – силы береги. Научимся мы тебя понимать, не сразу только. А я и так знаю, что ты хочешь мне сказать: что со мной и чего я говорить не могу. Отвечаю: ты не мог дышать. И я тебе вставил в горло трахеостомическую трубку. Не суть, впрочем, как она называется, главное – что ты дышать можешь. А вот говорить – нет, потому что трубка стоит ниже голосовых связок и поток воздуха идет теперь мимо них. Лежи тихо – все будет хорошо.
    Кусок вновь зашевелил губами, старательно пытаясь двигать ими так, чтобы можно было прочитать по губам, что он хочет сказать. Старый присмотрелся и кивнул:
    – Морфа завалили, все нормально. Очень интересный экземпляр… ну я потом тебе расскажу. Что еще? Банан? Живой… Ребята? Ну… тоже… – сказал он с легкой запинкой, по-видимому, не желая излишне волновать пулеметчика. Кусок устало кивнул и закрыл глаза, еле слышно сопя через трубку в горле.
    Ладно, давай посмотрим, что там у Банана, – вполголоса сказал Старый и склонился над ним. – Ой, блин, хреново, – бормотнул он сам себе под нос. – Ой, как бы не декортикат…
    – Чего? – испуганно спросил Артем. – Он что, зомбанется сейчас?
    – Нет, пока вроде нет, – устало помотал головой Старый. – Но только – пока: если мы в ближайшее время его на аппарат не посадим, у него кора погибнет.
    – Какая кора? Какой аппарат? – с отчаянием спросил Артем. – Ну не понимаю я…
    – Кора головного мозга. Его отдел, отвечающий за высшую нервную деятельность. То, короче, что нас человеком делает. И заодно – спусковой крючок для зомбирования. Может так получиться, что Банан зомбанется, но не до конца…
    – Это как?
    – В начале Хрени был случай один, в Питере – там тоже вот так, у одного живого кора погибла, точнее, ее специально погубили, была там сволочь одна… Ладно, это не так важно. Короче, в результате такого эксперимента, так сказать, получился очень интересный зомбак, Мутабор вроде его звали.
    – У зомбака имя было? – удивленно спросил Артем.
    – У этого – было, – кивнул Старый. – Он и говорить мог.
    Артем с недоверием смотрел на Старого пытаясь понять, не шутит ли тот. Но решив, что время для подколок не совсем подходящее, счел за нужное ему поверить.
    – И что, Банан может стать как этот, Мутабор?
    – Не знаю, – зло ответил Старый, – и проверять не хочу! Может, и будет, а может, просто зомбанется. Он сейчас вроде бомбы с часовым механизмом – не знаешь, когда рванет. Его надо подключать к аппарату искусственной вентиляции легких.
    – Эй, Артем, Старый, как там у вас дела? – донесся встревоженный голос Крысолова с того конца коридора.
    – Пока терпимо, – отозвался Старый. – Сикока как?
    – Я ему промедола вколол, два куба, не много?
    – Нормально. Может, и мало будет.
    – Ну вроде притих… Дремлет даже вроде.
    – Ты за ним все равно следи, а то будет, как во Пскове…
    – Да ладно, обойдется, наверное… О! Слышу – машина подъехала. Я сейчас, шумну им… – Через пару секунд оттуда послышался звон разбитого стекла и неразборчивый рык Крысолова.
    – Сейчас явятся, – с удовлетворением сказал Старый, – а то Крыс их сам придушит, безо всякой пуповины.
    – А что во Пскове было? – спросил Артем, пока спасательная команда поднималась к ним наверх.
    – Ну мы ж тебе говорили, что если конечность вовремя оттяпать – можно и спастись после укуса зомбака. Собственно, чего и Сикоке руку отпилили… – вздохнул Старый. – Это давно уже известно стало, еще с первых дней. Вот только никогда не знаешь – успел ты или нет. Вот и во Пскове – вроде быстро руку одному бойцу отрубили, а он все равно обратился спустя несколько часов и перекусал пол-отделения.
    – А чего ты не рубил ему руку, а проволокой этой пилил? – с некоторым любопытством спросил Артем. – Топором бы рубануть, быстрее же было бы?
    – Ну это как сказать, – усмехнулся Старый. – Ты попробуй без сноровки кусок мяса с костью разрубить. Рубил ведь?
    Артем вспомнил, как он в первый раз разделывал кабана, и, догадавшись, кивнул:
    – А-а, ты о том, что кость покрошишь?
    – Именно. Это только в книжках лихо головы с плеч сносят да руки отрубают. Если ты не учился специально шашкой какой-нибудь или мечом махать, не перерубил кучу лозы – а она, кстати, в руку толщиной бралась, для правильной постановки удара, – хрен у тебя получится с одного удара руку в плече перерубить начисто. Да еще если человек, которому ты руку рубишь, живой и дергается. Ну палач – ясное дело, так у него и топор был по спецзаказу – тяжелый и с широким лезвием, да на плахе – оно не в пример ловчее получается. Так такой топор с собой на операции не поносишь. А туристическим топориком руку за один взмах не отрубишь, нет. Осколков только кости понаделаешь, потом у тебя рука заживать очень долго будет. Даже если с одного взмаха руку отвалишь, все равно в месте отруба трещины будут.
    – Но все равно ведь быстрее, чем вы ножом? – упорствовал Артем.
    – Ну тут такой момент еще – главное ведь, что по нервам и сосудам не дать вирусу распространиться по телу. А я когда ножом руку по кругу обрезал – все их и пересек. А пилой Джильи аккуратнее получается, как ни крути.
    – Это проволока эта так называется? – догадался Артем.
    – Ага. Пила Джильи. Ну или Джигли – я так сам и не разобрался толком, как ее правильно все же называть. Кости, ты сам видел, пилит здорово. А вот дрова в лесу – не очень… Ну идут вроде.
    Откуда-то с того конца коридора послышался шум, оттуда выскочил человек с автоматом, приложенным к плечу, и нацелился на них.
    – Эй, не стреляй! – поспешно крикнул Старый. – Нас здесь четверо, все живые. Отзовись! – толкнул он Артема.
    – Я живой! – торопливо отозвался он.
    – А еще двое? – к вошедшему в коридор спасателю присоединилось еще трое.
    – Один без сознания, отозваться не может, – крикнул Старый. – Я доктор, я за него ручаюсь. Еще один говорить не может – травма горла.
    – Доктор? Ну ладно… а еще двое где?
    – В кабинете директора, или кто там у вас… тоже живые, но один ранен.
    – Это как ранен – покусан, что ли? – подозрительно спросил один из спасателей. – Так мы туда не пойдем, стреляй на месте.
    – Эй, там, в коридоре, – послышался спокойно-злой голос Крысолова. – Я сейчас точно выстрелю – в твою башку тупую, чтобы ты даже зомбаком по земле ходить не мог. А ну давай один ко мне, остальные в конец коридора – и шустером!
    Немного посовещавшись в коридоре, бригада спасателей все же, отважившись, пошла к ним. Один свернул в кабинет директора, трое других подошли к ним и опять остановились шагах в трех от Артема и Старого, выставив стволы.
    Только убедившись, что лежащий на полу Банан и впрямь дышит и не спешит вцепиться в Артемовы пальцы, спасатели подошли к ним, недовольно бурча что-то под нос.
    – Воздуховод есть, доктор, – обратился один из бригады спасателей, молодой сравнительно парень, лет на пять старше всего Артема, к Старому, увидев, как Артем держит челюсть Банана.
    – Давай, – обрадованно сказал тот.
    Парень достал какую-то хитро выгнутую загогулину, подал ее Старому, и тот немедленно воткнул ее в рот Банану.
    – Можешь челюсть отпустить, – сказал он Артему. Артем отпустил углы челюсти – и сам удивился, насколько онемели у него руки: вроде, кажется, и небольшая сила нужна, чтобы челюсть эту держать, а пальцы еле разогнулись. А Банан и вправду дышать сам стал – без этого надсадного хрипа. Носилки у спасателей были удобные – как раз для того, чтобы тяжелого больного по узким коридорам и лестницам носить, – плотное брезентовое полотнище с удобными ручками. На них и сгрузили Банана. По команде Старого трое спасателей и Артем, крепко схватившись за ручки носилок, подняли их и понесли по коридору. Дойдя до кабинета директора или управителя, кто их тут знает, они остановились – Крысолов и четвертый спасатель вынесли Сикоку, с лицом, по цвету мало чем отличающимся от бинта, которым была замотана культя его руки. Тем не менее увидев, как Старый пыхтит под тяжестью тела Куска, который хоть и передвигался сам, но явно на дрожащих ногах, спасатель, скрипнув зубами, сказал Крысолову:
    – Пусть он лучше, – кивнул он на спасателя, – Старому поможет… Давай их здесь подождем.
    Спасатели удивленно смотрели на порванное пулями тело морфини и негромко переговаривались, не рискуя подходить близко даже к упокоенному монстру.
    – У вас там есть еще кто-нибудь? Для страховки? – спросил Крысолов.
    Отозвался лысый дядька с вислыми усами:
    – Один на лестнице, второй внизу, у двери. И шофер еще.
    – Ну хоть где-то нормально стали, – пробурчал командир и, решившись, приказал: – Выносите Банана, выводите Куска, потом двое ко мне.
    – Дай повязку гляну, – отозвался Старый. Осмотрев ее, он удовлетворенно кивнул: – Нормально, доедет до больнички. Есть тут у вас доктор толковый? – обратился он к молодому парню. – Ты, я вижу, из фельдшеров, так?
    – Есть, даже несколько! – с некоторой гордостью заявил тот. – Даже реаниматолог, из тех!
    – Ого, кучеряво живете, – удивленно крутнул головой Старый. – По нынешним меркам, редкая птица. Я думал, они все, кто выжил, в большие города подались, где подороже себя продать можно. А у вас тут – чистый бессребреник.
    – Да нет, он у нас год всего где-то. Раньше и вправду был в каком-то крупном анклаве, а потом вышло там у него что-то, он сам не рассказывает, но сами увидите, что очень несладкое он там хлебнул. А откуда вы узнали, что я фельдшер?
    – По тому, как ты воздуховод подал: глянул на рот пациента – и автоматически в руке развернул, чтобы изгибом кверху в рот его толкать. Тогда еще работал?
    – Ну сколько той работы, – несколько смущенно произнес парень. – Неполный год после училища.
    – Ну все равно…
    – Эй, лепилы, потом все обсудите: кто на фельдшера учился, чем от триппера лечился, – бесцеремонно вмешался Крысолов. – Давайте вниз, а потом к нам.
    На улицу они вышли без проблем. Мужик внизу предусмотрительно распахнул дверь, заблокировав ее, чтобы та не закрылась, а невдалеке от двери негромко урчал грузовик с высоким кузовом, заделанным с боков и сверху не слишком частой решеткой, достаточной, впрочем, для того чтобы через дыры не пролезло бы внутрь ничего крупнее разве что кота. Высокий задний борт был опущен и подперт, образовав некоторое подобие трапа, по которому они и внесли Банана, а затем следом затащился и Кусок с сопровождающими.
    Артем и молодой фельдшер взбежали наверх и помогли вынести Сикоку. По пути парень выяснил у Крысолова, что с ними произошло, – для отчета, как сказал он. Крысолов на этот раз взял на себя роль арьергардного дозора. Едва они вышли на улицу, как по еле-еле начавшим нормально слышать ушам Артема вновь ударил грохот выстрелов. Ну благо впереди стрелков хватало, да и Крысолов среагировал, выдвинувшись сбоку от них, так что он и не запаниковал. Взобравшись в кузов грузовика, он глянул на Старого, стоящего у борта с автоматом, прижатым к плечу. Кусок, привалившись к другому борту, пытался контролировать другую сторону.
    – Они все же непуганые раздолбаи, Крыс, – негромко пожаловался он командиру. – Завалили морфа – наверное, того, последнего, что Артем видел, – и на радостях понеслись его смотреть. Все! Был бы у них фотоаппарат – точно, начали бы фоткаться, поставив ногу и подбоченясь… Я удивляюсь, как их морфиня всех не потаскала.
    – Ладно, мы работу сделали, нам теперь по барабану, – устало проговорил Крысолов. – Ребят надо быстрее на койку. Эй, там! – свирепо рявкнул он. – Быстро в машину! Там еще ТРИ морфа! – Спасатели порскнули к грузовику, как испуганные воробьи.
    – А чего им, – пожал плечами Крысолов, – их и так все охраняют. На вылазки ходить им не надо – караваны все привозят, сами себя сторожат… Они, наверное, разве что в первый год морфов приличных и видели, если и сталкивались потом с кем, так, может, только с шустерами.
    – Ага, – отозвался фельдшер, осторожно помогая уложить Сикоку, – точно. В первую осень, когда Уборка была, так еще постреляли, да и то, если бы не вояки, потерь было бы в разы больше. А потом обленели, только и знают, что у поселка мзду отлущивать – мы, типа, охранники, вас оберегаем. А как случись что реальное – так и обгадились, не хуже дизентерийных. В больнице с мертвяками куда больше сталкиваются, да и мы, на выездах-выходах. Меня, кстати, Иван зовут, – отрекомендовался он, подкалываясь тем временем в целую руку Сикоки.
    – Крысолов…
    – Старый…
    – Артем… – представились они по очереди. Артем впервые, пожалуй, задумался: а чего это в их команде клички, а не имена? В деревне тоже клички были, но больше как-то или по профессии – как тот же Кузнец или от фамилии – как Колбасиха. Но и по именам люди друг друга звали, и это нормально воспринималось. А вот в команде, наоборот, нормальнее было обращение скорее по кличке. Артем вдруг понял, что не знает даже, как зовут его новых товарищей. Интересно, а у него кличка будет?
    Тем временем не слишком уверенно озирающиеся по сторонам спасатели погрузились-таки в машину, и они поехали – сначала по территории завода, затем вырулили за ворота. Во, блин! А он-то думал, что никто не придет! За воротами стояло порядочно народу, и все с любопытством смотрели на то, как они выруливают на центральную улицу. Обернувшись, Артем заметил, как довольно большая группа людей с оружием двинулась на территорию завода. Старый и Крысолов тоже заметили это, и последний, хмыкнув, произнес:
    – Ну, может, «сторожевика» какого и подстрелят, мало ли… Контракт был на уничтожение морфа – его мы выполнили.
    – Я думаю, они скорее торопятся кабинет начальства убрать, чтобы не воняло, – отозвался Старый.
    А кстати, выглядел он как-то хреново – был бледный, пару раз потер грудь ладонью, так что Артем на всякий случай украдкой осмотрел открытые части тела Старого, нет ли там какого малозаметного укуса. Нет вроде… а все равно – нездоров Старый, ясен перец. Крысолов тоже заметил это и, наклонившись, с тревогой спросил:
    – Сережа, что с тобой?
    – Да, понимаешь, сердце что-то, – с вымученной улыбкой ответил тот, достал маленькую красную горошину и положил под язык, еще через пару минут – другую.
    – Ну что, отпускает? – с надеждой спросил Крысолов.
    – Да вроде. Нитроглицерин хреновый, – пожаловался Старый. – Нового никто не делает. А у этого срок годности полгода назад истек… Ага, мы уже приехали.
    Автомобиль остановился во внутреннем дворе трехэтажного здания, расположенного буквой «П». Спасатели, с тревогой посматривавшие на их раненую и больную команду и тихо переговаривающиеся между собой, едва машина остановилась, попытались по-быстрому слинять, типа: «…Ну мы вас спасли, довезли – дальше вы сами…» – и только свирепый рык Крысолова заставил их с неохотой взяться за носилки, на которых лежал Банан. Иван, правда, поползновений смыться не выказывал. Старый спустился сам – оклемался, наверное. Лежащий Сикока попробовал приподняться, но его так резко повело в сторону, что, если бы не поддержал Артем, он точно долбанулся бы головой о решетку кузова.
    – Блин, голова кругом пошла, – пожаловался щуплый следопыт. – Пока лежал – ничего вроде было.
    – Ты что! – рявкнул на него окрепшим голосом Старый. – Тебе пока лежать и лежать! И ты – куда собрался? – Это он уже Куску, тоже попытавшемуся было встать, но после ора смирно улегшемуся на пол.
    – Ого! Мне послышалось или это и вправду ты, Сергей? – раздался голос от дверей приемного покоя. Артем оглянулся на голос и увидел фигуру в синем халате, стоящую в тени. Человек, обратившийся к Старому, сильно хромая, вышел на свет, под лучи послеполуденного солнца, и Артем увидел, что по нему Песец прошелся всеми своими клыками.
    Левая половина его лица когда-то побывала в сильном огне, зажила потом плохо, так что багровые рубцы жгутами стянули угол рта набок, а глаз, почти спрятавшийся в складках кожи, мутно, совсем по-мертвецки, смотрел на их компанию. Из-за чего хромал человек, тоже стало ясно, когда он подошел поближе: правая нога совсем не гнулась в колене, а на правой же руке, цепко сжимающей трость, не хватало двух пальцев. Тем не менее правый глаз блестел живо и с любопытством наблюдал за их командой. И удивительно – он был без бороды!.. Ну у Артема или Васьки покойного та, ясно, не растет пока. Так, пух. А у всех остальных мужиков, что Артему встречались, включая и команду, кроме разве Сереги-торгаша, – у всех бороды. Так Сереге положено – у них, у торгашей, все скобленые. Может, и он торгует немного?
    – А вы кто будете… – начал Старый и вдруг дрогнувшим голосом произнес: – Димка, ты, что ли? А мне говорили…
    – Нет, живой я, потом расскажу, – покачал головой вышедший к ним человек.
    К нему подскочил Иван и затараторил:
    – Двое раненых, у одного – ампутация после укуса, кровопотеря – до литра ориентировочно. Второй – трахеостома. После асфиксии, но в сознании. Третий – кома, тоже после асфиксии.
    – Ее Марина звали, а не Асфиксия, – буркнул Артем.
    Обожженный удивленно глянул на него, хмыкнул, Иван же вообще загоготал, дурак. А чего? Старый вон тоже лыбу давит.
    – Ее Марина звали, – упрямо повторил Артем, краснея.
    – Ладно, как кого звали – разберемся, – проговорил искалеченный человек. – Я тебе сколько раз говорил, – повернулся он к Ивану, – первого докладывай самого тяжелого! Учишь вас, учишь… Где эта кома?
    Он прохромал к носилкам, на которых лежал Банан, и присел возле них, неловко отставив негнущуюся ногу в сторону. Оттянув большими пальцами веки Банана вверх, он вгляделся в его глаза.
    – Интубировать надо, – пробормотал. – Подержать на «Рошке». Эй, давай набор! – повернулся он к двери, откуда медсестра в привычно белом халате вынесла оранжевый чемодан с прозрачной крышкой. Из кармана своего синего халата он достал кожаные перчатки, почти такие же, как и у них, только обтянутые тонкой кольчужной сеткой, и натянул их на руки. Артем отметил, что перчатки шились явно спецом на руки этого (кто он? доктор, что ли?)… потому что на правой перчатке было только три пальца. Расстегнув застежки-липучки, он открыл крышку и достал оттуда две железяки. Ловко соединив их вместе, получил странный металлический инструмент, больше всего походящий на миниатюрную кирку, который взял в левую руку. Тремя пальцами правой он сжал прозрачную изогнутую трубку, очень похожую на ту, что Старый запихнул Куску в шею, только длиннее.
    Держи голову на стволе, – властным тоном приказал врач Крысолову. Сам же вытащил изо рта Банана воздуховод и осторожно ввел в его рот острие этой «кирки». Банан дернулся и закашлялся.
    Ага, глоточный рефлекс сохранен, – глубокомысленно пробормотал «синехалатник» себе под нос.
    Старый, видно, понял, потому что кивнул. Крысолов, сжав челюсти до желваков на скулах, нацелил ствол пистолета в висок Банана. «Синехалатник» же нацелился на что-то в глубине рта их товарища, подождал чего-то, будто ловил момент, – а затем ткнул трубкой в глубину горла.
    Тело Банана выгнулось и обмякло. Быстро стащив зубами перчатку с левой руки, «синехалатник» приложил три пальца – указательный, средний и безымянный – к артерии на шее Банана, не забывая подстраховываться правой – отворачивая голову пострадавшего в сторону.
    – Живой… – процедил он сквозь зубы, и Крысолов, видно было, немного расслабился. Все из того же чемодана искалеченный доктор достал овальный мешок, присоединил его к трубке и начал ритмично сжимать его – в такт его движениям грудная клетка Банана вздымалась и опадала.
    Подыши-ка, Ваня, за него. А мы остальных посмотрим, – скомандовал он фельдшеру, тот согласно кивнул и перехватил мешок. Старый же со своим, надо полагать, знакомцем подошли тем временем к Сикоке.
    – Чем резал?
    – Джильи.
    – Ну надо же, в кои-то веки приличная ампутация! – восхитился доктор в синем халате. – А то в прошлом месяце привезли одного – махали топором, из плеча фарш с обломками кости сделали. Ну и получили редкостный для нынешнего времени случай – остеомиелит. Время не упустил? – деловито осведомился он.
    – Меньше минуты прошло, – пожал плечами Старый.
    – Ну тогда, надо полагать, успел. Только все равно лежать ему с фиксацией: сам знаешь, всякое может быть. Несите его в реанимацию, в изолятор. Варе скажите, пусть пока готовят к операции, наливают… вот это… и это… – Он быстро написал что-то на листке бумаги и отдал его одному из двух крепких санитаров, тоже вышедших из дверей больницы. Те, синхронно кивнув, привычным жестом поправили кобуры, висящие на поясах, и взялись за лямки носилок.
    – Ты! – Палец затянутой в перчатку руки нацелился на Артема. – Сопровождай их. Бутылку понесешь, если что случится по дороге – поможешь упокоить. Прозеваешь – сам упокою, не впервой.
    Артем в это поверил сразу и послушно взял бутылку с прозрачным раствором, передвинув свой укорот удобнее на плече, чтобы иметь возможность мгновенно открыть огонь. Сикока, с несколько затравленным выражением на лице, только смотрел на все это и ничего не говорил. Артем мысленно представил себя на его месте и передернул плечами: ближайшие пару суток Сикоке не позавидуешь – ждать каждую минуту, не зомбанешься ли ты, да еще под пристальными взглядами таких вот мордоворотов, – б-р-р. Да и потом еще, без руки жить – вот как, например? Уходя, он слышал, как «синехалатник» спрашивал у Крысолова, как они намерены платить. Нет, точно торгаш. Санитары тем временем свернули в крыло коридора с вывеской «Реанимация», донесли носилки до двери, обитой железом, с небольшим зарешеченным окном и надписью «Изолятор». Дверь открывалась внутрь комнаты, и передний санитар отработанным приемом ловко нажал на ручку локтем, а затем отворил ее пинком ноги.
    Внутри палаты было две кровати, привинченные к полу, несколько шкафов с бутылками типа той, что Сикоке капалась в вену, и еще какими-то лекарствами. В углу стояли какие-то хитрые приборы под пластиковыми чехлами. На одной кровати лежала старушка, привязанная прочными длинными лентами к специально приваренным к боковинам кровати скобам, вторая была пустой. Еще в палате был стол, за которым сидела девчонка чуть постарше Артема и читала какую-то толстенную книгу. Наверное, та самая Варька, о которой доктор в синем халате говорил. Артем увидел только название: «Патологическая физиология», – когда девчонка, подняв голову на звук отворившейся двери, шлепнула книгу на стол, нахмурила брови и положила руку на лежавший рядом с ней ПМ. Впрочем, увидав их, она сразу расслабилась и улыбнулась вошедшим:
    – Привет, чего у вас? – дружелюбно спросила она.
    – Дмитрий Васильевич сказал, нести сюда, готовить к операции.
    – А, ну грузите тогда… Ты с ним? – спросила она Артема.
    – Ага, мы из одной команды, – с гордостью сказал Артем.
    – Так это вы завод зачищали?
    – Вообще-то мы… – насколько мог скромно сказал Артем.
    – Да?! Ну и как там, отстрелили ту сволочь?
    – Да, упокоили. И ее, и остальных. Наверное, всех, что были.
    – Ну вы молодцы. А мы все перепугались уже страшно.
    – А она, кстати, здешняя…
    – Что?
    Артем хотел было уже рассказать о том, что они увидели в сумке морфини, но почему-то не решился. Вдруг ему пришло в голову, что эта морфиня, страшная и свирепая и действительно тварь, все-таки при жизни тоже была симпатичной женщиной, такой же, как и эта вот девчонка, и детей, видать, очень хотела. Ясно, убить ее надо было, и детенышей этих – не поворачивался язык назвать те существа человеческим словом «дети», – но точно так же не хотелось и хвастаться этим. Еще Артему пришло в голову, что у женщины той здесь вполне могли остаться родственники, и неизвестно, как еще могут отнестись люди в таком маленьком поселке к тому, что их отцов, братьев, мужей сожрала сестра вот этой. Ну его, застрелили и застрелили. Работу выполнили. Он подумал еще, что «чистильщик» – это в кино только звучит круто, а вот ему, Артему, уже ясно, что чистить трактор и зачищать завод – работа одного порядка. Разве что когда трактор чистишь – грязи меньше. Одно только и успокаивает, что и эту работу делать кому-то надо. Девчонка ждала ответа, он замялся и путано сказал:
    – Ну… это… Тут она была… Вот.
    Варька продолжала с любопытством смотреть на него, но он замолчал, и та, несколько разочарованно вздохнув, потеряла к нему интерес, видать, решив, что он очередной деревенский валенок. Собственно, а чего там – валенок и есть. О чем вот с ней говорить – она вон какие книги читает, сама, небось, на доктора учится. А он только стрелять и умеет, да и то – вон как мазал сегодня. Ну по сельскому хозяйству кое-что, так это же разве интересно? Нет, точно, если все с деревней выгорит, надо в город подаваться.
    Артемовы размышления прервал Иван, заглянувший в комнату:
    – О, ты здесь, пойдем. Васильевич сказал, чтобы я тебя в его кабинет проводил. Ваши все здоровые уже там… Привет, Варюха, – весело поздоровался он с девушкой. – Чего тебя Васильевич опять в изолятор запер?
    – Говорит, что надо подежурить. Бабушка… – Она быстро оглянулась на бабульку, дремавшую на кровати, и перешла на еле слышный шепот: – Бабушка, он говорит, запросто обернуться может, так, говорит, практику мне надо приобретать, как обращаться с такими. Ну… и вообще…
    – А чего с ней?
    – Собака куснула. Бродячая, – многозначительно добавила она. Артем с Иваном понимающе кивнули – одинокие бродячие собаки были о-очень большой редкостью в этом мире: живые – они быстро сбивались в стаи, понимая, что так уцелеть гораздо проще. Если одинокая – значит, либо с цепи не так давно сорвалась и пока еще к стае не прибилась, либо… Артем посмотрел на бабушку уже с профессиональным интересом, а потом на пистолет, лежавший рядом с девчонкой. Это, значит, она и Сикоку, если что. Нет, сложная все же профессия – врач.
    Пока они с Иваном поднимались на второй этаж больницы, он спросил его:
    – А чего, ей обязательно дежурить? Что, мужиков-санитаров мало?
    – А, это у Васильича пунктик такой: он считает, что настоящий доктор должен все сам уметь – хоть капельницу поставить, хоть упокоить. Он говорит, что, по его мнению, раньше в институтах лягух резали не столько для того, чтобы физиологические какие-то опыты подтвердить, сколько для того, чтобы, ну живодерскость некую приобрести. А без нее, говорит, в медицине никуда – иногда, говорит, больно людям делать надо, причем хорошим, а не злодеям каким-нибудь. Правильно, я считаю, учит.
    Они зашли в кабинет на втором этаже с надписью «Ординаторская» на двери. Артем решил, что большая комната когда-то, наверное, предназначалась для нескольких человек, а сейчас вон один этот Васильич хозяйничает.
    Крысолов и Старый сидели в кожаных креслах возле стола. Перед ними стояла большая непочатая бутылка с коричневой жидкостью и непонятной надписью на этикетке, несколько узких рюмок. Самого хозяина в кабинете не было.
    – Он сейчас придет, только Банана на аппарат ИВЛ[3] посадит, – «просветил» Артема Старый. Артем кивнул, в голове его возникла картина, как Банана без сознания сажают на какой-то аппарат типа сепаратора, что у них дома был. Он оттуда безвольно сползает, Васильевич этот в синем халате вновь и вновь пытается его на него посадить, а изо рта Банана торчит дурацкая трубка… Нет, наверное, так не бывает. А может, бывает? Вот и поговори после этого с девчонкой этой, Варькой, – сущим олухом будешь выглядеть.
    Они прождали еще добрых минут тридцать. Старый рассказал, что врач этот, Дмитрий Васильевич, с ним когда-то работал. «Калека» он, мол, его. Так что это, выходит, Старый его так? За что же, интересно? И вроде тот на Старого не обижается, рад даже.
    Наконец дверь открылась, хромая, зашел Васильевич.
    – Ну вроде нормально пока – тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Давление держит, зрачки, по-моему, сузились немного. Посмотрим, что будет через сутки хотя бы. В общем-то выскребались у меня такие. Максим ваш тоже ничего. Если все нормально будет – через пару дней можно будет трубку удалять, трахеостома сама закроется. Посипит, правда, некоторое время и пошепчет, но как закроется окошко – и разговаривать сможет. Кима берут на операцию, сформируют нормальную культю, но, конечно, он теперь не боец.
    Артем силился понять, о ком этот доктор говорит и что там с Куском и Сикокой, пока не сообразил, что это они ж и есть! Строго тут у них, кликухи не катят… И вот их как зовут, оказывается, только недавно думал.
    – Я Киму проводниковую анестезию выполнил, на операции за ним Варька последит, ей полезно будет, если что – меня позовет. Ну что – за встречу?.. Кстати, Артем, тебя так зовут? Подсаживайся ближе, попробуй настоящий «Реми Мартен» – довольно редкая нынче штука, мне тут как раз подогнали…
    – …Так вот, ты тогда уехал на учебу, неделей раньше, а у нас все и началось. Помню, на дежурство заступил – первого и привезли, часов в одиннадцать утра. С поезда сняли. Типа психоз, допился до галюников, ехал в купе и всю ночь пил. Под утро вроде заснул, а потом проснулся и давай кусаться. Там в соседней купешке спортсмены-дзюдоисты ехали, на соревнование, так скрутили его. А тут как раз наша станция. «Скорую» по рации вызвали, выгрузили «психа», а сами дальше покатили, ой, боюсь я, недалеко… в нашем районе, впрочем, поезда не разбивались, так что, может, и доехал он до очередной станции. Привез вагоны с шустерами… Спортсмены еще удивлялись, вот, мол, какая у психов к боли нечувствительность – ему болевой прием сам чемпион Европы проводит, а тому хоть бы хны, знай, грызет руку. Ну что, его к нам – вы, типа, хоть утихомирьте, а потом мы его в дурку отправим. Светку помнишь? Ну беленькая такая, ты еще к ней клинья бил? Ага, приходит, плачет, говорит, ее тоже куснул, пока она ему реланиум колола. Четыре ампулы, говорит, зафигачила – и по хрен. Ну раз реланиум не берет, давай тиопентал. Колем, он повязанный, глаза лютые, точно – куснуть норовит, мы смеемся, придурки, уворачиваемся. Полграмма ввели, грамм – не берет. Что за хрень? Я давление мерю – ноль! Ну блин, передозировали, давление уронил, вон, аж серый какой – мы давай ему гормоны, дофамин струйно – живет, мечется, а давление не поднимается. Я за пульс – нету. Тут уже что-то екнуло: с таким пульсом, вернее, без него так не бушуют. А все равно – надо же лечить. Ну и лечим – льем растворы. Я ему даже подключичку ухитрился поставить – зря только, дурак, санитарку погубил: она, пока я ему в вену лазил, голову ему отворачивала, он ее и цапнул. Ладно, прификсировали его, санитарке перекисью ранку промыли, смотрим на нашего «психа» – удивляемся: вот что водка с людями делает.
    Тут звонок со «Скорой» – со Светкой плохо. Жаловалась, говорят, на тошноту, блеванула. А сейчас легла что-то и не дышит вроде. Пока мы с чемоданом прискакали – ожила Светка, водилу своего грызть начала. То есть опять же никто не сообразил, что ожила она, хотя мысль об эпидемии уже тогда возникла: свиной грипп там, куриный, атипичная пневмония и прочая лабуда, что нам на конференциях впаривали… Оттащили мы Светку – я уже стерегся, чтобы не куснула она меня, и других предупредил. Повязали – бах: водитель задергался – она ж ему в шею вгрызлась. Хоть и не в артерию, а все равно быстро получилось. После того как Светкин водитель встал и на нас пошел, дураков ловить еще и этого больше не нашлось, все ломанулись кто куда.
    И фельдшера, и санитары, и водители. Он, слава богу, не на меня навелся, побрел за кем-то еще, кто ему поаппетитнее показался. Я в реанимацию: «Где санитарка???» – кричу. Та выходит – нормальная вроде. «Что чувствуешь?» – спрашиваю. «Да нормально все. Палец немного болел, а теперь и перестал как будто». – «Не тошнит, не рвет?» – «Да ну нет». На всякий случай изолировали ее. Я в администрацию: «Так, мол, и так, эпидемия. Чего? А хрен знает… Сумасшествия… панику не поднимать… быть готовым к поступлению – ясно, пошел готовиться. Прихожу – первым делом: как санитарка? Нормально! Может, думаю, я пургу зря поднял? Хрен вам: тут и повалило – пошли поступать первые укушенные. Я-то спустился попробовал командовать, типа, этих немедленно изолировать, так сопровождающие же орут: «Ты что, коновал, охренел совсем, ему же хреново совсем, он же сейчас умрет совсем!!!» Вот как про «умрет» сказали, у меня в мозгах и щелкнуло, а тут и первые оборачиваться стали.
    В момент двух-трех сцапали, горло им перекусили. Кровища – ты же знаешь, как из сонной артерии в потолок струя хлещет. – Помнишь того типа, которому топором шею перерубили? Ну короче, полный абзац. В обморок некоторые попадали – ясно, первыми и сожраны были. Главное, машины подъезжают и подъезжают, все выбегают – и в холл, к веселью присоединяются. Паника, а новоприбывшие думают, что так и надо. Ну теракт, типа, произошел, вот и суматоха, пока разберутся – их уже и сгрызли. Моментально в холле от мертвяков не протолкнуться стало. Я, честно скажу, не геройствовал ни разу, сразу, как первые оживать начали, и рванул подальше. Попробовал, правда, организовать эвакуацию ходячих больных через запасные пути, так народ же больной, и на голову – в первую очередь: «А куда вы нас, а мне вещи из гардероба забрать надо, а что там за шум… Зина, сходи глянь…» Мертвяки к тому времени пошли подниматься по лестницам… Короче, через полчаса больницы не стало…
    – Надо было двери запирать, баррикадироваться, – задумчиво сказал Крысолов, вертя в руках пустую рюмку.
    – Задним умом все крепки, – отмахнулся Старый. – Я таких историй уж сколько слышал – и как под копирку… А и не было у нас в больнице дверей с ключами: не подводная лодка с герметичными отсеками. А главное – не готовы мы были к такому. Я именно о врачах говорю, больничных причем.
    – Во-во, – кивнул Дмитрий. От выпитого коньяка шрамы на его лице налились багровым огнем. – Все же думаешь – а чем помочь можно, а кого спасти. Причем работаешь по законам мирного времени: спасать наиболее тяжелых. Вот как, в одну минуту, все перевернуть и моментально определить – этот ходячий, его спасти можно, хоть ему и шестьдесят, а этот, хоть ему и двадцать, – обречен, потому как на вытяжке лежит, с переломом бедра. Этого и в военно-полевой хирургии не было. Да и с баррикадами – кардиология, правда, забаррикадировалась – только для того, чтобы у них там у инфарктника рецидив случился, и он их без помех переловил, забаррикадированных. Один только и вырвался, чтобы нам в реанимацию прибежать и рассказать.
    Ладно, я к своим девчатам, рассказываю, что Хрень какая-то приключилась. Людей кусают, потом они умирают, потом оживают – и тоже всех кусают. Типа бешенства в тяжелой форме. А девки мои сразу поверили, что так может быть. Ну кто в реанимации работал, тот знает, что, даже если этого не может быть, в медицине это бывает. Тем более что у нас мертвые и в самом деле оживали, еще и раньше. Ну отделение наше ты же помнишь: оно в крыле на отшибе было, из коридора выходишь – и лестница рядом, пожарного выхода, алкаши там любили водку пить, режим нарушать. Пока упыри хирургию жрали, у нас минут двадцать было, тут и кардиологический подбежал, глаза сумасшедшие, рассказал, как у них там получилось. Спрашиваю: «А этого, кто обратился, тоже укусили?» Нет, точно нет, он последние три дня у него перед глазами все время был, потому как на соседней койке лежал. Значит, все умершие оживают? Кино? Фантастика? Уэллс тоже атомную бомбу в фантастическом романе описал, за много лет до Хиросимы.
    Короче, говорю, собираемся и с вещами на выход. У нас тогда трое лежало – сахарник с кетоацидозом на фоне здоровенного фурункула, мужик пожилой с прободной, после операции резекции желудка. И черепно-мозговой – на аппарате, кома – три балла по Глазго. Сахарник поднялся, мужик, скрипя зубами, тоже. Мы его наркотой накачали – он и пошел, хоть и с трубками из живота, рассованными по карманам, а черепника… – Дмитрий замолчал, залпом опрокинул рюмку в рот, проглотил и продолжил: – Оставили мы его там. Одно утешение – что он без сознания был, когда те пришли. Ну куда мы его могли бы потащить, если ему искусственная вентиляция нужна, кислород и все такое? Мысль была – отключить его вовсе, так вовремя сообразили, что тут же мы и получим зомбака в своих рядах. Если бы я тогда знал, что их в башку можно упокоить, – клянусь, добил бы, тем более что для этого мне и оружия бы не понадобилось – снял бы повязки да ткнул пальцем посильнее в трепанационное отверстие – там черепной кости и так не было.
    – Может, он и так упокоенный был, еще до того? – предположил Старый.
    – Нет, ты меня не успокаивай, – помотал головой Дмитрий. – Если бы у него мозг погиб или даже кора, он бы уже у нас восстал, когда только «психа» с поезда привезли. А он тихо лежал, рефлексы только отдельные проявлялись. Но судя по тому, что он не перекинулся, шансы выжить после травмы у него были. А мы – оставили его там… Когда уходили, глянул в изолятор, куда мы санитарку поместили. Смотрю, уже стоит возле холодильника и свежезамороженную плазму из пакета грызет, будто мороженое ест. Я последний уходил, типа капитан, – невесело ухмыльнулся он, – к тому времени первые мертвяки к нам уже ломиться начинали. Чуяли, заразы, что тут живые. Дверь мы, конечно, закрыли – так что толку? Либо мертвяки протолкали дверь – что им этот долбаный турецкий пластик? – либо санитарка морфировала – там еще и кровь в пакетах была, не только плазма, либо черепник сам умер – без лечения очень даже вероятная вещь… Все понимаю, а до сих пор перед глазами стоит: как уходим мы, а он там на кровати лежать остается…
    – И все равно надо было попытаться забаррикадироваться, может, продержались бы. – Крысолов посмотрел прямо в глаза Дмитрию.
    Тот попробовал выдержать взгляд, но отвел глаза.
    – Да знаю я… Очканул, чего там говорить. Можно было бы завалить дверь, затихариться в палате и не попадаться на глаза санитарке в изоляторе. Вряд ли она на донорской крови больше чем шустером стала бы. Можно было бы ментам позвонить – так-то они разбежались все, а глядишь, зная, что в больнице живые остались, и приехали бы нас спасти, может, и не перекинулся бы тот черепник… – Непонятно было, то ли он оправдывается, то ли обвиняет себя.
    За столом повисло неловкое молчание, которое прервал Старый:
    – Ладно, что было, то уже прошло. Ты, Крыс, еще то учти, что человек мог бы нам с тобой об этом не говорить, а вместо этого рассказать, как он в одиночку толпу зомбей скальпелем порезал и ушел, трех раненых на себе вынося. А я еще и то знаю, что ни один суд тебя не накажет за врачебную ту же ошибку больше, чем ты сам себя накажешь. Ты-то сам, когда оружием разжился, – жестко сказал Старый, – поспешил ли в больницу, чтобы беспомощным помочь, ну или проверить хотя бы, не остался ли кто забаррикадированный в реанимации или еще где, или стал смотреть, где чего полезного бесхозного лежит? Вояки с оружием, долг которых людей защищать и умирать, между прочим, если потребуется, разбежались, и мы все это восприняли нормально – типа, у них же семьи, а вот если доктор ушел – как так! Его же профессия – самая гуманная! Я это еще по той, добайдовой жизни помню – станет плохо кому на улице, реанимацию проводить надо, кругом куча народу стоит и возмущается: где эта «скорая», где эти медики!.. А кругом ведь водители стоят, каждый из которых, сдавая на права, обязался, получая их, оказывать первую медицинскую помощь, и в том числе и реанимацию проводить в случае необходимости. В чем и подписался, когда пластиковую карточку ему вручили… Давай лучше всех помянем, кто тогда пропал… – и первый поднял рюмку, не чокаясь.
    – …Вышли из больницы сзади – там никого, – продолжил Дмитрий. – Я в общем-то подумал: если такая хрень у нас творится, что же тогда дальше делается? Вспомнил тот поезд, спортсменов тех укушенных – мне аж нехорошо стало. Прикинул, что парень тот из Москвы ехал, а значит, там где-то уже заразился, – совсем мне заплохело. Главное, непонятно, что дальше делать, куда идти, куда больных вести. В другую больницу – так не было у нас другой, сам же знаешь, а и была бы – там точно такой же ужас творился бы, что и у нас. На случай чрезвычайных ситуаций, помнится, отрабатывали сценарий, так там везде первым пунктом: «…Оповестить сотрудников и прибыть к месту работы…» Попробовали в милицию-полицию позвонить – нет ответа, чеэсникам – все на выезде. Девчонки мои на меня смотрят преданно, ждут, что я цэу им сейчас раздавать начну. Давай осторожно к выходу пробираться. Подошли за угол, заглянули – перед больницей ходячее кладбище.
    Кто стоит, кто так ходит, а с этажей – еще кричат. Тут кто-то с третьего маханул, бедолага, ноги поломал, на него сразу вся толпа навелась, пошли его жрать. Ну а от двора отвлеклись. Там машин много стояло, некоторые с открытыми дверями даже. Думаю, раз люди торопились, может, и ключи кто оставил. Рванул я туда, предупредил только, чтобы, как только подъеду – если подъеду, – были наготове внутрь прыгать. К первой подбежал – нет ничего, ко второй – тоже. Только в третьей, «аудюхе», торчали. Так вот и выбрались. Отъехали подальше, стали, решаем, что делать. На улице уже мертвяки вполне ничего себе стайками ходят. Медсестер у меня две было, обе замужние. Бездетные, но, может, так и лучше. Одну мы мужу на руки передали, у собственного дома, попрощались, поехали ко второй – дома никого, подождали – только упырей заинтересовали. Одна она побоялась оставаться, решили выезжать из города. Съездили мы, правда, еще к ментам – никого. К чеэсникам – вот там были… полдвора мертвяков в униформе, видно, с вызова приехали. Пока ездили туда-сюда, мужик мой, после резекции, начал на живот жаловаться – дескать, дует. Помацал я ему – похоже, перитонит нарастает. Видимо, свежие швы «пустили». По-правильному – на повторную операцию надо. А где ее сделать и кому? Я с собой, когда уходил, кой-чего по мелочи набросал в пакет – ну антибиотиков, чего покруче, анальгетиков. Шприцов-катетеров там. Чего остается – давай снова ему наркотики колоть, цефепим ввел. Понимаю, конечно, что ерунда это все, а делать что-то надо. Только смотрю – ему хреновее и хреновее. Он понял все, шепчет, доктор, высади меня, а то я умру, и вас всех заражу. Уколи еще раз наркоты – и я пойду, подальше забьюсь в какой-нибудь подвал, пока силы есть, чтобы не покусать потом никого. Он и до того лежал не шибко-то стабильный. А после того, как день с нами поерзал, совсем худо ему, вижу, стало: нос заострился, губы синие. И пульс уже нитевидный. Посмотрели мы все на него, сказали «спасибо» и «прощай»… Всадил я ему морфина, он по улице и побрел. Видел – точно, дошел до дома и в подвал начал спускаться…
    …Артем, конечно, алкоголь уже пробовал, но в общем-то не очень много и часто, так что те пара рюмок, что он выпил вместе с командой, довольно сильно закружили ему голову. Сказалось, наверное, и напряжение всего дня, и голодный желудок, да и просто физическая усталость. А вот эти – что Старый, что Крысолов, что этот Дмитрий – только что разговорчивее стали да чуть громче обычного говорят, и непохоже, что спать им хочется, вот как ему сейчас. Тем не менее рассказ калечного доктора был интересным – в общем-то, до того про первые дни Беды в большом, тысяч на пятьдесят, наверное, а то и больше, городе не сильно он и слышал, из первых-то уст. Так, пошли говорить, что вот эпидемия, мертвые оживают. Потом и у них были случаи, потом мамка заболела… но только сейчас он вдруг как-то четко стал понимать, – какой большой был этот мир до Беды, и как же жутко было, когда весь он – теплый, живой – превратился в пахнущий мертвечиной вперемешку с ацетоном склеп… Как люди вели себя… Серегу-торгаша послушать, так у него вроде так все ладно складывалось: знай себе мародерь, где что плохо лежит. Он, говорил, сразу оружием разжился, и неплохо все у него вышло… А ничего, кстати, такого уж вкусного в этом самом коньяке и нет…
    – …Двинулись, значит, на выезд из города. По пути решили жену «сердечника» только забрать. А у «сахарника», как и у меня, никого не было. Хотели продуктов купить, так фиг вам! В Москве да Питере, говорили, магазины и на третий день Хрени этой еще работали, а у нас и в первый все позакрывалось еще до обеда: город-то небольшой, сразу все на пяту рванули, что характерно, правда, и не грабили в первый день. Ну и мы не решились. Только до Черняховского добрались, притормозили по привычке перед «лежачим полицейским» – чуть ли не под колеса два мента с пистолетами, в стекло стволами тычут. Один летеха, второй сержант, молодые оба. Я, грешным делом, подумал, что машину отбирать будут, – ни фига. Они, оказывается, там эвакуировали детский сад, с Гоголя, и одна дворняжка куснула их напарницу, тоже лейтенанта. Собачонку они стрельнули сразу – я, кстати, только и узнал тогда, что у зомбаков ранения в голову – смертельные, – а вот напарнице их все хреновее. Уже и сознание потеряла, но еще дышит. Их сослуживцы высадили, вместе с ней, в кафешку занесли, помнишь, «Весна» стояла там? Ну стекляшка такая?.. А сами дальше укатили детей увозить. Так вот, сержант остроглазый оттуда меня в машине приметил – дэпээсник, сразу видно, и меня напрягли на предмет спасения жизни их коллеге. (Артем услышал знакомое слово и опять удивился: сколько у них там калек было – и в больнице, и в милиции.) Говорю, без толку это все – помрет она, мы уже таких видели, – не понимают. Ты, говорит, доктор, клятву давал – давай спасай.
    – Гиппократ, по-моему, про зомбаков ничего не писал, – заметил Старый, – вот про любовные утехи с рабами – это у него было, в смысле, чтобы их не было. А может, они клятву советского врача в виду имели?
    – Да нет, они по возрасту-то и Союза помнить не очень-то должны были. Да и в той, советской, клятве против ядерной войны я бороться обещал, а под зомбячьи зубы подставляться – ни фига.
    – Вообще-то Уголовный кодекс освобождал от ответственности врача, не оказавшего помощь, если оказание помощи представляло угрозу жизни и здоровью самого врача, – глубокомысленно заметил Крысолов, крутя в пальцах рюмку. Старый и Дмитрий в унисон хмыкнули.
    – Ага, мне только УК тогда цитировать им надо было. Они бы мне живо апелляцию устроили… из «макарыча». Ладно, взяли мы с Татьяной набор и побежали с ними, вернее, перед ними, «сердечник» и «сахарник» в машине остались. Забегаем в «стекляшку», на полу девка: красивая – слов нет. Грудь-лицо-фигура-зубы.
    – Зубы – это ты правильно заметил, – криво усмехнулся Старый.
    – …Угу, – кивнул Дмитрий, хрупнув огурцом, – и уже у нее гаспинг пошел.
    – Это чего? – поднял бровь кверху Крысолов.
    – Перед смертью многие так дышать начинают, – разъяснил Старый, – ну ты сам видел, воздух ртом хватают…
    – …Да. Ну а нам что делать остается – летеха в спину стволом тычет, орет, натуральная истерика у него, спасай давай, а то тебя раньше завалю… Мне повезло, что я, когда сгребал все в кучу, заодно и маску Лаердала в пакет бросил – на лицо накладывается, чтобы, значит, не рот-в-рот дышать, а некое подобие гигиены соблюсти. Так-то мы ею не пользовались, мешок АМБУ гораздо удобнее, а тут, видишь, пригодилась. Наложил я маску эту девчонке на лицо, давай искусственное дыхание делать, сам думаю, если «перекинется» и меня куснет, первым делом ей голову расшибу, чтобы никого больше, а главное, Таньку не покусала, а уж вторым, лейтенанта-гада привалю, мне все один хрен тогда будет. Главное, не знаю, может, помереть не только от укуса можно. Может, и в процессе реанимации можно насмерть заразиться, типа как туберкулезом. За пульс взялся – трепетнуло там что-то и стихло. Кричу Татьяне – давай массаж делай, та плачет, тоже ведь боится, но качает. А сколько в ней веса – сорок кэгэ вместе с ботинками. Я летехе – мол, ты покачай, посильнее сестры моей ведь будешь. Так что мне он ответил?
    – «А я не умею, вам за это деньги платят!» – предположил Старый.
    – Точно. Про деньги только не сказал, а так – развел руки в стороны и типа все объяснил. Сержант тоже башкой трясет. Блин, помню ведь, говорила нам преподша на курсах: «Мы – инфантильное общество, привыкшее, что за все отвечает кто-то, но не мы сами»… Вот и лейтенант тот – он сам, его преподаватели и друзья его – все они на чистом серьезе считали, что реанимация, которой их в училище обучали, – нечто параллельное их основным обязанностям. Их задача – пистолет на форме носить, ну злодеев искать, не без того, а лечить врачи должны… а ты еще говоришь – водители… Я бы и сам качать взялся, да так рассудил: ежели что – опаснее с этой стороны будет.
    – А помнишь, новые руководства по реанимации приходили? Американской анестезиологической ассоциации? Там ведь говорилось, что можно и не дышать в общем-то, только непрямой массаж сердца делать? – вспомнил Старый.
    – Так а кто их читал, кроме анестезиологов, да и то не всех? – резонно заметил Дмитрий, пожав плечами. – Летеха сам ни дышать, ни качать не умел, но твердо помнил, что надо и качать и дышать: без этого реанимация неэффективна. И что я ему, под стволом буду что-то доказывать? В общем, реанимируем мы – изо всех сил, кстати, старались – а вдруг, думаю… Может, поэтому и не «перекинулась» так быстро, все же смерть коры мы минут на тридцать отсрочили. И адреналин кололи, и атропин. Я вижу, Танюха из сил выбилась, сменил ее, шепнул только: «Дави к земле голову», а сам, будто невзначай на руку покойнице коленкой наступил. Она поняла, кивнула. Да, так говорю, минут на тридцать нас хватило, потом все же кора отлетела – зашевелилась под нами девчонка та милицейская, глаза открыла. Я вторую руку прижал, сам на нее навалился – в другой раз, может, мечтал бы о таком, а тут… Кричу Таньке: «Голову, голову держи», смотрю, а она все ближе к мертвячке клонится, в глаза ей смотрит – да вы знаете, какой у них взгляд сразу, как воскреснут. (Старый и Крысолов серьезно кивнули, а Артем вспомнил, что, когда голова матери показалась над печкой, он чуть не подался к ней, хоть и лютостью неживой разило от ее взгляда. Благо батя тогда из сеней прибежал.) Я летехе: «Стреляй!» – а у того руки трясутся, голова тоже: «Не могу…» Сержант нас спас – Таньку оттолкнул да зомбачке голову в куски и разнес… Я только зажмуриться успел да губы плотнее сжать, чтобы кровь на слизистые не попала. А лейтенант как с ума сошел – да так и было наверное… «Ты что?!! Ты что?!! Я ж любил ее! Они же оживили ее!!!» Не успели опомниться – бац сержанту в башку, прямо в лоб. Видать, обалдел от такого, на нас посмотрел дико, – и себе тоже – бац! Три трупа ментовских – и мы с Танькой посередке. Тут в дверях шорох – я уж думал, зомбаки ломятся, нет, «сахарник» наш на выстрелы прибежал. Мы пока объяснили ему, что к чему, – как в той пластинке «По следам Бременских музыкантов»: «…Взревел мотор!» – мы на улицу: тю-тю наша «аудюха», вместе с «сердечником». Главное, не знаю, что дальше-то делать. «Сахарник» осмотрелся, да и говорит нам: «Продукты надо брать и оружие. Как раз это у нас и есть», – и на стволы кивает да на полки кафешечные. Ну какая там еда – пицца, чипсы да шоколадки. Однако все ж таки перекусили, хоть немного, с собой взяли – «сахарник», Филинов его звали, вспомнил, а по имени-отчеству уже и не помню как, поморщился, правда: на таких продуктах, говорит, долго не протяну, особенно теперь. И инсулина у меня, говорит, нет. Я хвать-похвать – точно, не взял, когда из реанимации деру давали! Вспомнил я тогда, что неподалеку от нас дружок мой, Игорь Тимошкин, живет. А он тоже диабетик, у него инсулин должен быть по-любому, да и жратва диабетическая тоже должна водиться.
    Взяли мы стволы милицейские, продукты, чего покалорийнее, да и пошли, озираясь, к Игорю. Филинов, молодец, двух зомбаков тогда по дороге завалил и шустера даже одного. Мы бы без него еще тогда пропали. Спрашиваю, где стрелять научился, а он сам бывший мент, оказывается. К Игорю дошли – он в коттеджике жил там, уже в частном секторе – возле дома упырь стоит. Филинов его «на раз» завалил, к дому подошли – дверь закрыта. Ну где у Игоря ключи лежат, я знал, зашли мы к нему. Инсулин нашли, Филинов снова поморщился: белорусский, «Моно-су», плохой очистки, он-то сам к «Актрапиду» датскому привык. Ну из двух зол выбирают меньшее, кольнулся он тем, что было, хоть немного, говорит, сушить перестало. Попробовали телевизор посмотреть – не идет ничего, у нас ведь типа «кабельное» телевидение было: из области на антенну приемника сигнал принимали, а потом по кабелю на телевизоры разводили. Ну и нас заодно – на деньги. А тогда, видать, приемник и накрылся, и все телепередачи в нашем городке. А «тарелки» у Тимохи, не знаю почему, не было. Пока по городу колесили, мы по радио в автомобиле кой-чего уловили – так, больше трепа, серьезной информации никакой.
    – В первые два дня даже в Москве не сразу поверили, – угрюмо буркнул Крысолов, низко опустив голову.
    – До сих пор не знаю, почему у нас так полыхнуло, – задумчиво проговорил Дмитрий, – я потом с кем ни разговаривал – так маленькие городки в основном лучше держались. А у нас, считай, в первый день все накрылось медным тазом.
    – Из любого правила есть исключения, – фаталистично пожал плечами Старый. – Помню, был случай у меня в молодости на практике, в деревне все жители пили из одного колодца – и все легли с дизентерией, кроме двух домов: первого и одиннадцатого. Все, что их роднило, так только единицы в нумерации, а все прочее – возраст, привычки, культура питания и даже национальность живущих – были разными: в одном всю жизнь прожила бездетная семья стариков-татар, в другом – переселенцы из Сибири, молодая семья с тремя детьми. И вот не заболели именно они, а чего – так и не поняли ни мы, ни санстанция.
    – Ну а у нас наоборот получилось. Игорь тогда в тот вечер так и не пришел. Тоже пропал, наверное. Ну посидели вечер, поговорили. Прикинули, что к чему, получается, Хрень началась. Решили утром колеса искать, запасаться продуктами да на деревню к дедушке дергать. Только не зря говорится: «Человек предполагает…»
    Дверь мы, конечно, закрыли, дежурить условились так: первую половину ночи – Филинов, вторую – я. Танька и так весь вечер ревела, уж какой из нее часовой… Полегли мы по разным комнатам, Филинов у двери сел. Поначалу ворочался я, все думал, как жить теперь будем, а потом приснул, да так крепко, даже снов, по-моему, не видел никаких. Проснулся – вроде светает уже. Я на часы – уже пять утра! И не разбудил меня сменщик! Точно, думаю, свалил, как «сердечник» тот. Пошел туда – нет. Не свалил. Ночью ему, видать совсем плохо стало, на «чужом»-то инсулине, да с недолеченной инфекцией, да с несбалансированной диетой – уровень глюкозы повысился, так что он сознание потерял. Но живой, смотрю. В общем-то – если бы у меня было несколько часов, я бы его из этой комы вывел, даже на белорусском инсулине – повводил бы ежечасно, пусть и навскидку, водички бы подлил, оставалось у меня еще в той сумке, что с собой в «стекляшку» брали, несколько пакетов физраствора, – и оклемался бы мужик. Разбудил я Таньку, стали мы в вену раствор капать, первую дозу инсулина ввели… – Васильич вновь замолчал и налил себе, не спрашивая разрешения, рюмку из катастрофически быстро пустеющей бутылки и сам же выпил.
    …Тут стук в дверь. Думаю, Игорь вернулся, туда, гляжу в глазок – Марина, та моя сестрица, что мы вчера мужу на руки отдали. Вся бледная, перепуганная, в синяках, одежда порванная. И просит, да жалобно так: «…Дмитрий Васильевич, откройте, я неукушенная, честное слово, помогите…» Мне бы дураку сообразить – откуда она знает, что мы именно здесь? Так все же не переключишься сразу вот так. Открыл я – тут они и ворвались, человек двадцать, в основном женщины, но и мужики были. Если бы Филинов дежурил тогда, ну или я хотя бы, думаю, мы бы засекли их, когда они к дому подбирались, а я завозился с ним, видишь… мне сразу чем-то тяжелым в морду заехали, я и поплыл, бабы визжат, волосы мне клоками прям дерут, до глаз добраться норовят. Я и понять ничего не могу, сообразил только лицо ладонями прикрыть, чувствую, на части меня натуральным образом рвут. Краем глаза увидел – половина тех, что в дом ворвались, – туда метнулись, где Танька Филинова капала. Слышу: «…Покойник!.. Ацетоном пахнет!.. Тут они их делают!.. Стреляй его давай!..» И – выстрел. Танька, слышу, кричит, приволокли ее ко мне. Одна женщина мне ногтями все лицо разодрала, хрипит:
    – Это тебе, гад, за деток моих!
    А другая какая-то визжит, аж пеной исходит:
    – Вот, я же вам говорила! Не верили мне! Откуда все пошло – с больницы этой гребаной, там всегда одни палачи работали! Я сама, сама видела, как он вчера мертвецкий укол в машине одному сделал, а потом из машины его выпустил, чтобы он всех кусал! И тут одного уже готовили – вон как ацетоном в комнате воняет! Из больных мертвецов ходячих делают, они же знают как, они же их оживляют в реанимации! Сучки эти его реанимационные – своих мужиков специально заразили, чтобы с ним кувыркаться. Знаю я, что они там на дежурствах вытворяют! Вон, коттеджик какой выбрали, чтобы потом, значит, когда мы все передохнем, развлекаться тут! Хорошо, вон Роза Викторовна увидела, как они сюда зашли! Трахаться любите, сучки драные, – сейчас натрахаетесь! Сюда их, девки!
    Маринка, та, что в дверь ко мне постучалась, плачет, молит:
    – Ни при чем мы, ну правда, мы лечили, а мужа моего до меня укусили…
    – М-а-алчи, с-с-сука!!! – ну и дальше, все ласковые слова… Меня бросили, я уже почти и так чуть дышал, девчонок моих в соседнюю комнату потянули, там у Тимохи кухня была… Слышу, закричали мои девочки, да так жутко – аж сейчас вспомнить тошно. Что они там с ними сделали – не видел я, к счастью, наверное. Хорошо, хоть недолго они их… Слышу – два раза выстрелили, все, значит… Я и объяснить ничего не смог, да и не вышло бы ничего, думаю.
    – Я слышал, было такое кое-где еще, – негромко проронил Крысолов. – Ребята говорили, в Польше, в Кракове – персонал небольшой больницы сумел закрыться в здании, не допустить вспышки эпидемии, когда в городе уже хаос был, – так их, точно как и тебя, в распространении инфекции и обвинили: чего это у них ничего, когда везде – Песец?! И у нас, где-то на Севере, тоже…
    – Не в первый раз, – тяжело вздохнул Старый, – вон холерные бунты – тоже ведь сколько-то докторов костьми и легло, потому как оне, суки, в сортиры холерный порошок сыпять и оттого холеру пущають! С краковскими-то ребятами что вышло, не знаешь?
    – Окружили эту больничку добропорядочные панове да и сожгли вместе с персоналом и больными в лучших традициях инквизиции и зондеркоманд.
    – Мысль у мстящего народа работает на удивление одинаково, – криво усмехнулся страшным лицом Васильевич. – С девчонками моими покончили, ко мне вернулись, кровью залитые, а я сам, как милиционерша та вчерашняя, воздух ртом глотаю – ребра мне они переломали, когда ногами топтали. Вот они и подумали, видно, что я вот-вот перекинусь, да их за задницы покусаю, загалдели: «Быстрей-быстрей его, Толечка!» Мужик там был один, трусоватый слегка, на мое везение: издали бахнул из пистолета, с одной руки – пуля только по голове скользнула, а башка у меня и до того уже вся в крови была. Кожу стесал всего лишь, – он повернул голову и показал длинный шрам над ухом. – Только я все равно отрубился. Очнулся от боли – когда на лицо мне кусок занавески горящей упал. В комнате дым, но пока еще поверху плавает, внизу, где я лежу, воздух есть. Кусок небольшой, а синтетика, прикипела к коже сразу намертво и горит, прямо на лице. Затушил я его кое-как и пополз. Я у Тимохи уже бывал раньше, помнил, как он показывал: на первом этаже у него дверь была. А за ней – спуск в подвал, а из подвала прямо переход в гараж, в яму смотровую – лентяй Тимоха был, но трудолюбивый, – чтобы, значит, зимой по морозу из гаража в дом не ходить, такую вот ерунду придумал. Так вот, почти на автомате и выполз я в гараж, скорчился на дне ямы той, думаю: «А на кой хрен я оттуда выползал? Мне немного бы полежать еще – и траванулся бы там, а глядишь, и сгорел бы, если повезет – дотла, чтобы потом и мертвецом не встать – какие они ни живые, а пепел ходить точно не будет, да и мозги, если вскипят, наверняка не хуже пули в голову будет…» Чего-то расхотелось мне к людям. Однако полежал чуть-чуть, продышался – уже как-то и раздумал назад в огонь ползти или дожидаться, пока я в этой яме смотровой, как цыпленок в духовке, не пропекусь. Выбрался я из ямы, на четвереньках к двери гаража подполз. Глянул – никого вроде. Замок там легко изнутри открывался. Вывалился я из гаража и пополз опять же на четвереньках, сам не зная куда. Голова гудит, лицо горит, дышать еле-еле получается, в левый глаз как сверло вворачивают. Отполз от дома, он как раз полыхнул здорово, там канава была. А в ней – труба дренажная, я туда залез и только там уже без сознания свалился… Как меня тогда зомбаки не сожрали – до сих пор не пойму…
    – Они больше, наверное, на огонь пялились. Нравится он им, да и мясом горелым оттуда тянуло, – равнодушно предположил Крысолов.
    – Ага. Пролежал там я, видно, до обеда, потом очнулся. Вылез тихонько из трубы – дом уже догорает, по пепелищу зомбаки шарятся, Филиновым жареным закусывают. Куда же идти, думаю? И, главное, как? Там же, чтобы из города выйти, надо или через заборы лезть, или на улицу выходить. А на улице, того и гляди, отважные мстители углядят, что дело-то недоделано, да и спроворят меня. А ночь, чувствую, не переживу, замерзну на хрен, март все же, не июнь, и ожог болит, и погода портится… Через заборы лезть сил нет. Вот так, пока стоял да думал, все само и решилось – околачивалась там пара зомбаков, они на меня и навелись. Нет уж, думаю, хрен, не для того я вылезал из того пожара, чтобы вы меня, твари тухлые, сожрали. Повернулся и заковылял от них – быстро, правда, идти не получалось, ребра сильно болели, но все же двигался я быстрее них. Иду. Думаю, вот сейчас или толпа зомбаков наперерез вырулит, или учинят мне товарищеский суд земляки. Только подумал так – и точно: навстречу несколько знакомых лиц… или рыл… как их назвать после того, что они с моими девчатами сделали. Из магазина продуктового коробки выносят. Все, думаю, шандец. Решил, пусть лучше уж дострелят, чем зомбакам доставаться. Ковыляю к ним, у них там, вижу, с ружьем один есть, если что, думаю, мучиться не буду, с такого расстояния они мне голову в клочья разнесут.
    Гляжу, заметили меня: «О, глянь! Реаниматор этот хренов… его растак конем! Недострелил Толян его вчера. Ну ладно, все равно сдох и даже сожрал, видно, кого-то: вон как шустро передвигается… Чего-о? – думаю. А потом сообразил – видок ведь у меня самое то. Я у зомбаков запросто за своего сойду, с ожогом на полморды, с походкой характерной, скажем так. Да и в крови я был весь – этим-то невдомек, что когда кровь у человека из головы хлещет, кажется, что она у него вся вытекла. А со стороны, в свете новых реалий, точно, ощущение, что я свежеиспеченный мертвяк. Не понял я, правда, фразы про «шустро передвигается», ну да ладно, думаю. Один, с двустволкой, ружье поднял, стрелять приготовился, второй его останавливает:
    – Не надо, – говорит, – пусть так, сука, ходит, это для него еще лучше будет, а я ему вслед плевать буду, если увижу. Вон, давай спрячемся в магазине, тем более что он не один, а на выстрелы еще набегут.
    Ну пока я до них дошел, попутно узнал, за сколько же баранов я свой диплом купил и сколько медсестер отымел.
    – А правда, сколько? – заинтересованно навострил уши Старый.
    – У нас столько в больнице с войны не работало, – отмахнулся Дмитрий. – Прошел я мимо магазина, один из тех зомбаков, что за мной шли, в магазин стал ломиться. Второй, видать, решил, что ковыляющая синица лучше журавлей с двустволками, и за мной увязался – ну для тех моих знакомцев как раз натурально вышло – два тупых зомбака, включая меня (тем более что я диплом за баранов купил), по улице гуляют, а один умный за человечиной в магазин ломится. Слышу – они его и грохнули, сзади. Лады, думаю, буду типа Колобком: «Я от бабушки ушел, а от мертвеца – и подавно уйду». Я ведь тогда ни про шустеров, ни тем более морфов не знал ни хрена. Только смотрю «мой»-то зомбак не отстает, нажимать стал. Чувствую, если так дальше пойдет, догонит он меня как пить дать. Тем более что у меня голова кружиться начала, крови я действительно потерял все же прилично, да и так все до кучи пришлось. Нет-нет – да и оглянусь, а он все ближе и ближе, уже грабки тянет. И спрятаться негде, и отбиться нечем. Свернул я во дворы – может, думаю, там схоронюсь где, – «мой» за мной. Только оборачиваюсь в очередной раз – повернул «мой» зомбак и так же, как раньше догонял, так теперь от меня улепетывает. Я и понять не успел, чего это с ним, – со второго этажа, с балкона прямо на крышу машины, что рядом стояла, – это прыгнуло. Это потом я узнал, что такое морфы и с чем кого они как едят, а тогда – сидит такая харя на машине, как сейчас помню, «мерсик» старый такой, и дергается. Он ведь когда прыгнул, когтями крышу пробил и зацепился за жесть. На секунду, правда, только зацепился – что ему эта жестянка, если я видел потом, как один морфюга, не шибко умный, правда, банки с тушенкой грыз, как девка семечки на базаре…
    – …А чего «не шибко умный»? – полюбопытствовал Крысолов.
    – А она от «Главпродукта», пополам с соей была, – охотно пояснил Дмитрий, – так вот, я как пень еловый, «елупень» сокращенно, стою, вижу, что от этой твари я и здоровый бы не убежал, а уж теперь… Интересно, как всякая дурь в голову лезет напоследок… – Я вот подумал: «Неужели это все и вправду устроили пришельцы – вот же сидит один. Только чего они там… тоже бюстгальтеры носят?» Мне даже и мысли в голову не пришло, что это так мертвяк раскормиться может. И была бы это последняя моя мысля, как тут тоже со второго этажа, с соседнего балкона – бах! – прямо ему в загривок. Он так, в машину вцепившись, сидеть и остался. Я от неожиданности: «Епть!» Смотрю, на балконе мужик стоит, в руках ружье:
    – О, да ты – живой. А я только тебя привалить хотел. Заходи, – говорит, – в подъезд. Там чисто, я с утра прибрался.
    Я, как эту зверюгу, особенно ее зубы, увидал, так сразу раздумал по улицам шляться. Зашел – вижу, в подъезде и на лестнице несколько трупов лежит. Поначалу шарахнулся – я уже привык, что мертвые – опасные, только смотрю, у них головы пробитые, а потом сообразил, что мужик под словом «прибрался» в виду имел. На лестничной площадке давешний мужик стоит. Подымаюсь по ступенькам, гляжу, он пьяный, не в мат, конечно, но здорово.
    – Ну привет. Чего это ты дома не сидишь, а с покойниками в догонялки играешь?
    – Да вышло так, – говорю, а сам думаю: где я его видел?
    – Нехреново у тебя вышло. Тебе еще повезло, что Нинка вылезла, покойников распугала, их тут с утра целый двор был.
    – Какая Нинка?
    – Да та, которую я на «мерине» пристрелил. Соседка моя. Сука она и при жизни была, и после смерти осталась – вон как крышу мне помяла. Она меня, стерва, скрасть хотела, а тут ты нарисовался.
    – Так… что – это тоже человек был?.. Была?
    – Да какой там человек… – Ну и давай мне рассказывать, как она ему жить мешала, да за то, что он машину возле песочницы детской ставил, пилила. Ну заодно кой-чего и полезного рассказал – про шустриков, про морфов, он их «обезьянами» называл.
    – Их поначалу кто как называл, – пробурчал Крысолов. – Потом уже как-то устаканилось, хоть за границей у них там до сих пор своя терминология.
    – Астронавты-тайкунавты, – вздохнул Старый. – Планету профукали, а общего языка так и не нашли…
    – …Пока говорил, в квартиру к нему зашли, он предлагает – умойся, мол, пока кто по тебе и впрямь не шмалянул, – мне отказываться вроде как и не с чего, только думаю – не пальнет ли он сразу, как Гюльчатай личико умоет? Ладно, думаю, делать нечего, да и задолбался я уже что-то шифроваться да камуфлироваться. Умылся я там у него, хоть на человека стал похож, а не на трехдневного упыря. Он смотрит – лыбится, гляжу.
    – Привет, доктор! – говорит. Тут и я вспомнил, где его видел: лечился он у нас. Он в хирургию с переломом бедра загремел, а потом на третий день у него абстинуха развилась, ну его к нам и определили, до выхода из «острого кризиса». Говорил я ведь вам, – сварливо обратился он к Старому, – следите за руками: как только задрожали, а еще лучше – больной по тумбочкам шариться стал да под кровать лазить – налейте ему «смесь Попова».
    – Это что, не помню уже? – воззрился на него Старый.
    – Спирт с глюкозой один к трем плюс фенобарбитал. Вам, хирургам, она всегда до лампочки была, вашим пациентам, у кого трубы горят, сердобольные соседи по палате всегда какого-нибудь ХДВ – хорошего дешевого вина – спроворят. Ну а не успеют и подсядет он на коня – вы же его всегда к нам пихнете, чтобы он из окна не упорхнул, как и этого мужика, кстати. Ну а нам их куда-нибудь подальше передать уже возможности не было: «психушки» давно уже перестали обычный алкогольный психоз на себя брать – нариков и суицидников девать некуда было, так нас изобретение товарища Попова только и выручало – нальешь ему стакашок, поднесешь, он вначале косится. Чего, мол, доктор тут принес, человек, вишь, сейчас кони двинет, а он… Лекарство, говоришь, пей давай. Тот недоверчиво так попробует, а потом лицо на глазах меняется, пьет человек – и оживает, как пустынный цветок под дождем. Блеск в глазах, движения уверенные. От фенобарбитала покемарит чуток. Вечером – еще один стакашок ему наверх, к утру, глядишь, он мимо психоза и проскочил. Но тут, главное – не пропустить момент, вовремя налить, потому как если опоздаешь – потом его пои спиртом, не пои – все одно «поскачет». А вы, в хирургии, вечно насчет спирта жмотились, потому и трелевали потом своих буйнопомешанных к нам, в реанимацию. Вот и этот мужик в точности так же к нам угодил. Вы его пропустили, а мы потом с ним трое суток справиться не могли: все он рвался кабель прокладывать, который якобы у нас на потолке болтается. Самое интересное, я ведь его тогда проклинал самыми последними словами: он у нас, сволочь, три подключичных катетера зубами перегрыз. И когда, сука, умудрялся? А периферические вены у него отвратные были, хочешь не хочешь – опять ставить надо, чтобы из психоза вывести. А его вдобавок и реланиум не брал – ставишь катетер, а он под тобой крутится как уж на сковороде, семь потов сойдет, пока попадешь.
    Поставишь, следишь, только на минуту отвернешься – уже девчонки зовут, плачут: опять все сгрыз… Ну и материл же я его потом, когда он соображать уже малехо стал… «Ты, – помню, кричу, – абсолютно бесполезное существо на этой планете, только и умеешь, что винище жрать!»
    – Ну что, – говорит, – доктор, глядишь, и алкоголик на что сгодился! Помимо винища жрать, я и стрелять могу. Да ладно, не бойся, это только дураки, на голову больные, врачей в Этой Хрени обвинили… Везде, – говорит, – такое. – Это что же вы, лепилы, по всему миру заговор устроили? Хоть среди вас и до хрена евреев, а все равно не поверю я, что масоны так круто сработали.
    У мужика, в отличие от Тимохи, «тарелка» стояла, он мне и показал все. Ну параллельно накатили там грамм по двести. У него в квартире три ящика водки стояло, и он головы бутылкам откручивал не хуже, чем зомбакам. Третий день уже шел, и хоть со скрипом, хоть сквозь зубы начали тогда правду говорить. Я свою историю рассказал.
    Мужик… как же звали его? – и не помню уже, – мне говорит:
    – А вообще-то, доктор, линять тебе отсюда надо все равно. Хоть и убедились, наверное, кроме совсем уж на голову трахнутых, что вы тут ни при чем, а все равно могут и прибить: времена теперь простые пошли. Мало ли – вдруг ты кровь свою вспомнишь и должок возвратить соберешься? Да и… вообще – ходить с тобой рядом и вспоминать, что вот его ты по ошибке, не разобравшись, чуть не прибил, – неудобно как-то выходит. А не будет тебя – и на душе легче. Ну и помимо тебя ведь тогда еще несколько семей медицинских кончили, ну как ты и за них обиду затаил, да за тех же медсестер своих? А вдруг власть наладится, хоть и не похоже на это, да ты заяву накатаешь – как ни крути, а нехилая статья им ломится, а ты свидетель основной. Кроме тебя, говорит, никто таким везучим не оказался, все, о ком я слышал, – всех покоцали… – Васильевич посмотрел на Старого: – Я тебе не хотел говорить, Сережа, извини, соврал, когда сказал, что про твоих не знаю ничего. И Ларису, и Катю – в первый вечер, еще перед тем как к нам пришли… Я это потом узнал уже, пока у мужика на квартире отлеживался.
    – Я туда только через три месяца добрался, – глухо сказал Старый, смотря в стол перед собой. – Город замертвяченный, живых нет, дом сгорел. По окрестным деревням поискал, кое-кто туда выбрался, – никто ничего не слышал, не знает, не видел.
    Коньяк в бутылке почти кончился, и Дмитрий разлил остатки по рюмкам, следя за тем, чтобы у всех оказалось поровну. Все трое встали из-за стола и, вновь не чокаясь, выпили стоя, немного помолчав. Артем к тому времени откололся от компании: все же неприятие алкоголя, усвоенное им в деревне после Хрени, сказалось, и сидел чуть поодаль в мягком кожаном кресле. Тянуло в сон, но хотелось дослушать рассказ Дмитрия. Тот же включил в сеть пузатый электрический самовар, который почти сразу же уютно засипел, и, усевшись обратно за стол, продолжил рассказ:
    – Большинство горожан погибло еще в первые два дня – я ж говорил, полыхнуло у нас, как остальные выбирались и куда, как это все происходило, мимо меня прошло – я на следующий день, как у мужика оказался, свалился. Ожоговая болезнь, да еще при ожоге глаза – штука серьезная. Хоть теперь она протекала более легко – я еще удивился, почему у меня нагноения нет, – а повалялся я все равно здорово. Спасло, конечно, то, что мужик мне из аптеки капельниц приволок и бутылок с растворами – мой-то запас весь спалили, как лекарства мертвецкие, еще в доме у Тимохи, так я сам себе в руку колол, а он мне бутылки менял. Ну а будь как раньше – с этапом бактериального заражения – точно сдох бы…

    …Те же, кто выжил, попробовали организоваться в кучки – нечто вроде коммун. Но без опыта, без жесткого контроля над всеми новоприбывшими, без оружия, в конце концов, и умения его применить – один зараженный мог перекосить всю такую коммуну за одну ночь хуже любой встречавшейся до этого эпидемии, – тут опыт не годился ни Гражданской войны, ни даже Великой Чумы Средневековья. Чумные трупы по крайней мере лежали спокойно по своим жилищам, а не бродили по городу, пытаясь заразить всех остальных живых. Мортусам достаточно было иметь крюк, балахон да маску с полым клювом, в который клали всякий там шалфей-имбирь, что по идее должно было защитить человека от зловредных миазмов, – а не снаряжаться на уровне спецназа только для того, чтобы пройти по улицам… да и то это не гарантировало успеха. Тех, кто кучковался, пытаясь варить общий суп в коммуналках, моментально выжирали морфы, тех, кто надеялся отсидеться где-нибудь в одиночку, они же подбирали потом, когда заканчивалась изобильная пища… И если банде какого-нибудь Леньки Пантелеева можно было дать отпор, просто постреляв хорошенько в их сторону и дав понять, что здесь сидят люди, готовые драться за свое добро, а уж хотя бы ранив одного-двух, не говоря уж об «убив», – тем паче отбить охоту соваться в этот мирок, – для морфов этого было мало. Их ведь можно было только убить, они могли только отступить – на время, почти никогда – уйти. Им не надо было спать, заниматься пьянством на хазах, блудить с девками и ночь напролет резаться в «сику» или «буру». Морф, достигнув определенного уровня развития, переставал расти «вширь»: зачем вирусу был носитель размером с мастодонта, пусть и страшно сильного, но одновременно тяжелого, неповоротливого и не могущего пролезть за добычей в какую-нибудь щель? А поскольку основной добычей морфов оставался по-прежнему человек, морф рос ровно до того уровня, пока его размеры не приносили недостатков при охоте на изворотливую дичь, пуская в дальнейшем приобретенные энергетические ресурсы на развитие хитрости и выносливости.
    (Несколько «повезло» африканцам – тамошняя фауна отличалась все же чуть более крупными размерами, вот и бродило в Кенийском национальном парке несколько гороподобных морфов, едва учуяв запах которых в панике бросались со всех ног немногочисленные уцелевшие слоны и носороги. Лишь размножившиеся львиные прайды, злобно рыча и скаля клыки, рисковали вставать на пути у чернокожих чудовищ. Львы по праву теперь носили звание «царь зверей» – группе таких мощных стайных хищников, да еще и нечувствительных к вирусу, оно должно было достаться, как говорится, «вне конкурса».)
    Так то Африка, а на большинстве территорий остальных материков человечина была излюбленным лакомством морфов. Чем более «продвинутым» был морф, тем более совершенным был его энергетический аккумулятор, позволявший больше времени обходиться без «подзарядки» – пусть и гнилым мясом более «недоразвитых» собратьев, – и терпеливо дожидаться «правильной» добычи. Человечеству это не сулило ничего хорошего – если вначале и были надежды, что морфы сожрут всех остальных зомбаков, а уж потом немногочисленных морфов можно будет перебить объединенными силами живых, – уже после первой зимы Хрени, когда из укромных мест выползла не больно-то уменьшившаяся в численности армия «обычных» зомби и куча «новых» морфов, обращавших на них свой немигающий взор только уж очень с большого голода, – стало ясно: Эта Хрень будет надолго. И если даже уже упомянутая чума вымаривала в считаные недели целые города – достаточно вспомнить тот же Смоленск хотя бы, из которого вышли последние несколько человек «и затвориша за собою ворота», – сейчас все было хуже. Ситуации, в которую попало человечество, до этого в таких масштабах не встречалось ни разу – не в счет идут единичные случаи вспышки на заре времен в Австралии и Африке, и чуть позже – в не так далекое время – на Гаити. Естественно, столь многочисленный вид, да к тому же обладающий уникальной способностью к приспособлению, так просто пропасть не мог. Все многообразие типов и характеров людей, моделей социального устройства в этих новых условиях лихорадочно опробовалось, совмещалось, заимствовалось из прошлого применительно к настоящему, чтобы наперекор всему тоже выжить. В ход шли религия, экономика, уклад жизни и привычки. Фактически человечеству пришлось делить планету с едва ли не новым видом разумных существ – такого у человечества еще не было. Все, что не подходило к новому образу жизни, безжалостно отбрасывалось в сторону, часто – вместе с носителями этого самого образа. Остальное с холодным интересом взвешивалось на исторически-эволюционных весах: если вот так жить… и так добывать средства к существованию… с такими людьми – пойдет?..

    – …Подлечился маленько я у мужика того, ну чтобы дышать хотя бы нормально смог: что глазу кранты, я еще тогда понял, как себя в зеркало увидал. Мужик тот коммерсантам по палаткам продукты развозил, и как раз перед Хренью «газель» свою с товаром к дому подогнал, отчего и водки у него навалом было. Да как же звали его? Не помню, – беспомощно сказал Дмитрий. – Совсем не помню. А скоро и вовсе пропал он. Пошел в город и не вернулся. Вот же как – он мне жизнь спас, а я даже забыл, как звали его, лицо помню, а как звали – начисто забыл… Ждал я его неделю еще – все впустую. К тому времени упыри начали по стенкам лазить, понял я, что вопрос, когда они эту квартирку проверят на предмет непрописанных лиц, – чисто технический и решится в течение буквально ближайших дней. Мужик говорил мне, что «мерс» его заправлен был. Ключи я у него в куртке нашел, подсобрал рюкзачок с припасами и двинул. Ружье спаситель мой унес с собой, так что пошел я на улицу почитай что безоружным. Да и будь у меня тогда ружье – толку мне от него? Я стрелять никогда не умел (Артем удивленно посмотрел на мужика: у них в деревне пацаны и то учились стрелять с малолетства. А уж теперь-то… а этот – как девка, что ли…) – до Хрени, естественно, потом-то пришлось подучиться, хоть и одноглазому. Соорудил что-то вроде алебарды из кухонного топорика и ручки от швабры – и пошел. Бог тогда, видно, решил, что этому пока уже хватит, на других отвернулся – стрельба в тот день где-то с другого конца началась, там, где хлебзавод был, морфы, видать, туда потянулись, а я проскочил, так что никто меня не тронул – ни пока я из дома выходил, ни пока «мерс» заводил, ни пока из города выезжал. Ну в деревнях у меня знакомых никого не было, ни пахать, ни косить я все равно не умею, а умею я только трубу пихать да наркоз давать. Так что решил я в соседний район подаваться. Не везде же, думаю, врачей линчевать стали, а даже если и так – пора бы уже в себя прийти. Доехал я до Рудни и с одним глазом, благо ни гаевых не было на трассе, ни другого транспорта как-то. До блокпоста добрался, немного поостерегся, правда, не стал признаваться сразу, что я белый халат носил, а так поинтересовался – нет ли, мол, в вашем городе больнички, глаз полечить? А сам за реакцией слежу – не заскрежещут ли зубами сторожевые, не начнут ли плеваться, как мне давеча грозили… Те только вздохнули тяжело – мол, дом, который они больницей назвали, есть, да работать в нем некому – так, пара пенсионеров и фельдшеров. Там, как и везде, кроме, может, той краковской больницы, все в первый день, как реально началось, легли. Больницу потом, правда, зачистили, я в ней и обосновался попервости. Так вот там я и прожил с полгодика, лечил, спасал, как мог и как ситуация позволяла, пока меня к тому «макаронному королю» не подгребли…
    – Какому еще «королю»? – непонимающе уставился на Дмитрия Старый.
    – Случилось там проехать Бабаеву Кириллу Николаевичу – вот кого я запомнил, так запомнил. Он до Хрени на макаронах сидел и сумел, сука, в первые же дни сообразить, куда ветер дует, – не за границу стал сваливать с чемоданами долларов, а все свои склады и заводики приказал под охрану взять – купил за макароны и ментов, и вояк. Вот у них в районе ни одного детсада, ни одной школы не спасли – кроме тех детей, кого свыше было спасти позволено…
    А через нас он чего поехал – тот самый хлебзавод из нашего города ему приглянулся: разнюхивал, сволочь, чего из оборудования можно вывезти.
    – Ну чего так и сволочь? – пожал плечами Крысолов. – Все так делали…
    – Делали, только не все людей воровали и ноги им перебивали, – вздохнул Дмитрий и кивнул на отставленную в сторону негнущуюся ногу: – Это у меня от него, на долгую память, так сказать. У него по пути неприятность, видишь, приключилась – сердце прихватило, чего и испугался он до полусмерти. Так-то он достаточно смелый был, не боялся по замертвяченным городам шататься да на месте смотреть, где чего урвать можно. Как Радзивилл какой-нибудь ездил: колонна – на джипах, сам – на «хаммере», их у него аж три штуки было, бэтээр – впереди… А тут натурально перетрусил. Может, того даже, что его пристрелят сразу свои же, да и объяснят все по-простому: перекинулся, дескать, бывает. Ну его к нам привезли, я его быстро вообще-то подлечил – фентанил, аспирин, нитроглицерин внутривенно, – ожил он буквально через час. Он меня зауважал. А еще больше – после того, как ко мне в тот же день утопленника привезли, а я его отреанимировал. Мне тогда просто-напросто повезло: октябрь уже стоял, вода холодная была, вот он и продержался те пятнадцать минут, что ко мне везли. Еще бы минут на пять – десять больше – все. Никакие примочки не помогли бы, даже секретные рецепты коренных народов Крайнего Севера. Ну и, надо сказать, бригада у меня там была опытная, дефибриллятор импортный, адреналина мы на него извели кучу – вот и получилось. Его это, однако, так впечатлило, что он давай меня к себе уговаривать личным доктором идти. Все, чего душа пожелает, обещал. Я бы, может, и согласился, да к тому времени у меня там любовь нарисовалась. Жила там одна медсестричка, одна в домике, да родители у нее старенькие были. Я ему про всех них заикнулся – Бабаев только поморщился:
    – Хрена ли тебе в них? Бабу – другую найдешь, говорю же тебе – у меня в поселке их немеряно. А эти… Им и так скоро подыхать. Кто они тебе? Ну и плюнь.
    Сказал он мне так, а я и встал на дыбки – просто больно уж в то время насмотрелся я, как на людей «плевали» и как быстро оскотинивались потом «плевуны». Отказался я, короче. Он немного еще поуговаривал, но не сильно – быстро отказался. Утром Бабаев попрощался со всеми – одарил всех, мне презентовал аж ящик «конины» хорошей – я и не заподозрил ничего. А тем же вечером меня прямо на подходе к дому – чисто как в «Кавказской пленнице»: мешок на голову и – фь-ють, – замысловато крутнул он рукой. – Никто и не заметил ничего, чисто взяли, ну так хрена ли – у него там спецназеры в охране служили, которые языков от «чехов» перетаскали больше, чем я – из тарелки с заливным. Вот даже не то до сих пор бесит, что украли меня, а то, что кто-то же выпустил их из города: свои же продали, как девку в бордель… Хлороформом, правда, меня не усыпляли, и по голове «…с расчетом на кратковременный рауш…», – он произнес эту явно заимствованную откуда-то фразу с издевкой, – не били – придушили слегка только, мягонько так, чтобы у меня охота сопротивляться отпала. Ну и объяснили шепотком, что мне за крики будет, а после поста уж – кричи не кричи. Но не проверяли же нас, хоть и должны были, знаю!!! А, да ладно… Вот так я у Бабаева и очутился, на него работать стал. Сказать, что мне у него там плохо было, – так нет. Все, как он и обещал, выполнил. И жилье, и жратва, и девки веселые. – Он поморщился. – Только все – в пяти минутах от него. Я же ему, дурак, сам после той удачной реанимации распинался, сколько кора мозга живет без поставки кислорода и как холод замедляет процесс умирания. Вот так и повелось, с ним всегда рядом баллон с кислородом, мешки со льдом, чтобы, значит, как если что, сразу его обложить, и я в качестве, так сказать, обслуживающего механизма. Можно было бы и к этому привыкнуть, моя тюрьма была все же, по нынешним меркам, сверхкомфортабельной. Да чего там – знаю, что многие мои коллеги с радостью согласились бы на такую работу – ни хрена не делаешь в общем-то, а все у тебя есть. Я ему только для реанимации и нужен был – все остальное у него другие доктора выполняли: и хирург у него был личный, и терапевт. Один нюанс, правда, все же существовал: в первый же день моего пребывания в этих, так сказать, гостях Бабаев громогласно объявил всем своим слугам, что доктор вот этот – его спасать будет, если что, за что ему всяческий почет и уважение оказывать следует, но если все же не спасу я пресветлое тело, то его, Бабаева, сразу упокаивать не следует, а следует его в недоупокоенном виде оставить с доктором поговорить, причем для разговора доктора ему подавать частями, начав с неумелых рук, тщательно сохраняя все остальное. Ну а потом уж и весь организм предоставить. Не сомневаюсь, Бергман – начальник охраны у него был, то ли немец, то ли еврей – выполнил бы указание в точности. Преданный был, как собака, за то, что семью тот его спас. А рано или поздно сей счастливый момент наступил бы – ишемическая болезнь сердца у Бабаева была как минимум второго класса, жрал он водовку, как не в себя, и брюшко было солидное, не курил, правда, только. Только и дамоклов меч тогда страшен, когда периодически все же с волоска того срывается и кого-нибудь рядом протыкает, а так – висит себе и нехай висит, сколько вкусного еще вокруг.
    Но меня скорее напрягало не это, а то, что скукотища там была смертная. Ты же знаешь, – обернулся он к Старому, – в реанимации, как и в пожарных, как и в спецназе каком-нибудь, – привыкаешь к адреналину, без него потом как без наркотика, да и есть это в общем-то тот же вид наркомании. Кто в горы лезет, кто на Север едет, кто на байке каком-нибудь голову сламывает – а все для того, чтоб наркотик тот заполучить. Да и деквалифицируешься без практики быстро. Колюня наш уж на что крутой анест был, а «ушли» его в главные врачи – и все, через два года «потух», надо было, помню, наркозик небольшой дать, а у него руки дрожат. А тут кто чем занимается: кто строит, кто машины варит, кто на морфов охотится. Один я мозоль на пузе ращу. Так что я и рад оказался, когда ко мне одного охранника бабаевского приволокли – он совсем доходной был, подстрелили его где-то. Ну я и давай по старой памяти изгаляться – подключичку ему ставить, гормоны-растворы. Мне ж там цельный реанимационный зал оборудовали, все, чего заказал, – все привезли, в двух экземплярах. А на ту беду у Бабаева приступ случился. Его ко мне волокут, а я там над охранником его колдую. Бергман даже не говорил мне ничего – просто стрельнул парню в голову и со стола сбросил. Как тряпку ненужную. «…Ваш пациент, доктор, не он…» – с горечью передразнил он кого-то невидимого. Вот после этого случая я и решил свалить.
    Как-то резко понял, что если дальше останусь тут с ними, сам на них похож стану. Ну и свалил, вернее, попытался. Бергман у Бабаева не зря начальником охраны хлеб ел и все мои намерения «просчитал» еще тогда, когда с пистолетом в руке над телом своего подчиненного в том зале стоял. О чем мне и сообщил, почти ласково, перед тем как коленную чашечку мне сломать. Если подумать – Бабаев тогда на риск пошел: пока у меня нога заживала, он без реаниматолога вынужден был обходиться. Ну хозяину, чтобы псы боялись да службу верно несли, иногда приходится рисковать. Да и быстро все на мне зажило, а ходить, вернее, ковылять научился – вот и ладушки, готов лепила к труду и обороне, а что стоять ему больно, так не хрен от хорошего хозяина бегать, порядочных людей не спать заставлять. Я вот раньше думал: как это раб в Древнем Риме жил? А выяснил – ничё, нормально так, привыкаешь, о тебе заботятся, берегут, стараются не сильно покалечить, ежели что… Потихоньку и сам начинаешь считать себя рабом, хозяину обязанным…
    Раз в полгода ездили мы в большой осмотр – Бабаев справедливо считал, что без хозяйского глаза на местах может беспорядок учиниться. Два раза с ним мы съездили – нормально прокатило. А на третий – Наследникам попались.
    – «Трижды рожденным»? – хмуро спросил Крысолов.
    – Им, яти иху…
    – А Наследники – они кто? Серега что-то говорил такое, да я не понял тогда, – смущаясь, спросил Артем.
    Самовар уже закипел, и Дмитрий заварил в громадном, не меньше трех литров, заварном чайнике зеленый чай. Крысолов, правда, попросил себе кофе, «если есть», и Дмитрий, молча кивнув, достал откуда-то из сейфа невскрытую вакуумную упаковку. Крысолов стал было отнекиваться, говоря, что на большее, чем какую-нибудь растворимую бурду, и не рассчитывал, но Дмитрий, лишь улыбнувшись губами, одним ловким движением ножа взрезал брикет. Оттуда пошел такой одуряющий запах, что Старый смущенно крякнул и тоже попросил себе «потом» налить. Зеленый чай прогнал сонливость. Он чем-то походил на тот, что у них в деревне пили, – разве что в их, деревенском, трав было побольше – отец и чабрец мешал, и зверобой, и мелиссу. Как-то он там…
    – …Секта это, – вернул его обратно голос Крысолова. Артем смутился: вопрос задал, а сам поплыл, как малек. – После Хрени чего только люди не понапридумали себе, ну впрочем, как и всегда. И меньших поводов хватало. А тут такое: цельный Песец! Самый натуральный, без подмесу! В Питере уже на первой неделе людоеды появились, причем с обоснованием. От них потом, кстати, и нелюди пошли.
    – Не, нелюди – это еще в Бурковской вотчине, – не согласился с ним Старый.
    – Ну… может… А Наследники – это те, кто до Хрени всякими болячками страдал, особенно вирусными, а их не так мало оказалось. Тут тебе и вирусный гепатит, и бешенство – этих-то, конечно, совсем мало было, но были. А главное – спидяные. Тех-то оказалось куда как с избытком. И отнюдь не все из них были педерастами большинство как раз обыкновенные люди, хотя, конечно, и эти там были, и нарики… Где-то на Урале у них там центр был, типа реабилитационный, учили их к этой жизни приспосабливаться, под патронатом не то мормонов, не то иеговистов, не то каких-то еще сайентологов – из самой Амеурыки. И как все удачно легло – после Хрени те, кто был до нее обречен, оказались спасены: чудо, не иначе! От зомби тоже отбились – второе чудо! Ну а третье, вернее, первое чудо – ясен пень, то, что пошли они «Единственно Верным Путем», потому и уцелели, когда весь остальной мир в зомбинско-сатанинских лапах корчился. Что самое смешное – их заправилы, которые всем там руководили, со Штатами связь держали, да и по Интернету эта новость одной из первых проскочила, – те, кто их в «Russia» отправлял, зомбанулись в первые же дни, всей своей камарильей. Да только что это секте – быстро объявили, что они были отступники и лжеучителя. Секте же что: им на сто восемьдесят градусов развернуться – как два пальца об асфальт. А в Библии чего хошь найти можно, если захотеть, и как угодно это обосновать. А они мало что Библию – еще и Коран за уши притянули, и даже, по-моему, что-то из восточных религий. Бывшие нарики и так очень психообработке поддаются, если, конечно, окончательно мозг не проширяли, только потому, что воздействию наркоты уже подвержены были, а значит, равно одинаково из них можно сделать и ревностных баптистов, и добрых католиков, и буддистов, и сатанистов.
    – В тех же Штатах не зря тех, кто калипсоловый наркоз получил – хоть бы и с целью анестезиологического пособия при аппендиците, – ни в ЦРУ, ни в ФБР уже не брали, как подвергнувшихся воздействию наркотических препаратов, – вмешался умолкший Дмитрий, и Старый согласно кивнул.
    – Ну а при умелом использовании нейролингвистического программирования… а, да, ну короче, хорошо они говорить умели, понятно? Да и наркотики те же никто не отменял, тем более что использование их стало в разы безопаснее. В общем, быстро там организовалась община, да еще и оружием они разжились. Дисциплину установили – будь здоров! Заодно спасение выживших организовали, снабжение – в общем-то, для любой секты дело не то что привычное, а цель жизни, можно сказать, отчего так здорово и получалось у них все… да и сейчас получается. Вербовка новых членов пошла – а чего не вербануться, если тут поят-кормят-защищают? А самое главное – вера-то у большинства вполне себе искренняя была – вчера дочь твоя при смерти лежала, врачи-суки нос воротили: «…Безнадежная… пересадка печени только и поможет… в Германии… сто сорок тысяч евро…» А вот братья сказали – «они наследят Землю», и «отвергнутый камень – во главу угла будет положен», – и точно: те, кто отвергал, вон друг дружку доедают. И сильные и богатые, а доча – вот, здоровенькая, и не болит у нее ничего, и желтуха пропала – печень вообще быстро восстанавливается, если поражающий фактор убрать. Соответственно и алкоголики «исцелились», и нарики, кто полегче. Ну и пропаганда – дело великое, особенно когда можно каждый случай исцеления, и не только от вирусных заболеваний (а они пошли скопом после Хрени), приписывать себе и трубить об этом на всех перекрестках, тем паче когда люди на фоне Всего Этого чуда жаждут. Главное, критерий отбора четкий: кто помер – не уверовал до конца. На таком фоне вера самая что ни на есть подлинная получается. Люди потом за эту веру готовы были на смерть с песнями идти, а какая разница: «Трижды спасенный на Земле – в четвертый раз на небе оживет!» А то, что народу поначалу немного, так не беда. Мухаммед тоже с кучкой начинал, а Халифат построил – о-го-го! И, между прочим, с мечом в руке, а Христос как учит – продай все и купи меч, вон почитай сам, если брату не веришь. Ну и как следствие – все, кто не с нами, – против нас, естественно. Во-первых – Пути не познали, во-вторых – Благодать в виде вируса СПИДа на них не почила. А единожды рожденный – кто для нас, братья? – да тот же зомбак, только недомертвый еще. Только гниль зомбака видна всем, а этих – лишь просветленным…
    Страшное дело, когда люди веря начинают жизнь свою и других перекраивать… Ну а там, где успех, там всегда найдутся и последователи, причем, как всегда, на первые места вылезли не те, кто больше всех верил, а те, кто и на всемирном пожарище руки погреть захотел. А тех, кто верил, – в солдаты, в рабочие, в пушечное мясо. С Урала их, правда, подвыперли, и довольно быстро, так они южнее ушли. («Кусок, когда скитался, с ними сталкивался, тоже к себе звали», – кивнул Старый.) Ну а воевать: тот же Мухаммед из пастухов свое войско сделал – и ничего вышло. А к Наследникам много всякого народу прилипать начало, и в том числе и воевавших, и с оружием. И вот в эту работу набиравшего ход механизма как горсть песка швырнули – весть пришла: в секретной лаборатории вакцину от вируса зомбячьего нашли. А с какой целью? Да ясно с какой – чтобы доча твоя ненаглядная опять на койке с раздутым животом желтая лежала, а ты сам от Благодати загнулся. Им, недомертвым, всех в мертвые перевести надо. И что мы сделаем с такими людьми, сестры-братья?.. – Дмитрий говорил уже не столько с Артемом, сколько с самим собой, явно вспоминая что-то.
    Они тогда на «Арзамас-16» собирались идти, – тихо продолжил он, – про вакцину уже тогда слухи ходили: первые партии сделали еще в конце первого года Хрени – естественно, вакцина была «сырая». Первые испытания, как ни секретили, все равно, просочилось наружу, что кое-кто из «добровольцев» – на приговоренных к смерти вакцину испытывали, с обещанием в случае успеха сохранить жизнь – вместо приобретения иммунитета к «шестерке», зомбанулся спустя несколько суток. Вирус оказался недостаточно ослабленным. В общем, повторилась та же история, что и с нашей больницей, только на более высоком уровне. Если человек хочет во что-то верить, без анализа своей веры, он не то что арзамасскую лабораторию – всю планету взорвет. И с улыбкой на губах. А тут… В общем, мы тогда на самый край бабаевских владений забрались. Остановились в одной деревеньке, а ее Наследники уже несколько месяцев окучивали. И вот, незаметно так, нарисовались незаметные же люди – без камуфляжа и прочих прибамбасов, без оружия даже, и предложили Бабаеву: «Путем пойдешь?»
    Тот, даром что феодал, а смикитил сразу – увиливать стал: да я бы с радостью, да вот погодить бы… Назад вернусь, уж тогда… Так, может, материально поможешь, брат недорожденный? В деле Пути-то?.. И вот тут он впервые за не знаю уж сколько лет ошибку совершил – жаба его задавила. Пожалел своих «хаммеров» и бэтээра. Вот отдай он все, чисто со стрелковкой останься, а даже и без нее, купил бы, или отобрал, или пообещал бы кому чего потом – живым бы ведь вышел тогда, наверное… нет, юлить начал: ах, дорога, ах, зомбаки, ах, морфы. Последний хрен без соли доедаю… Что интересно, ума на то, чтобы сразу на хрен не послать, хватило. А вот на то, чтобы сообразить, что за людишки с ним вежливо разговаривают, – уже нет… сильно на нем сказалось то время, когда он полновластным королем ходил. Когда никто ему ни в чем не мог противустать… А он с ними попробовал по правилам своего, добедового, времени сыграть, когда он олигархом всего лишь был… те покивали, согласились и ушли. А уже через десять минут после их ухода на нас и налетели. Первую волну-то бабаевские опричники в момент срубили, да пока недобитых зомбаков отстреливали, с тыла основные силы Наследников и ударили. Первые – отвлекающие были. А попробуй на них не отвлечься, если на тебя шеренга бежит, от живота стреляя, а от криков: «Четвертый! Четвертый! Четвертый!» – в ушах звенит едва ли не больше, чем от стрельбы. Охрана у Бабаева была, я ж говорил, неплохая, да и у Наследников ребята оказались не хуже. Ну а дальше разговор короткий: Бабаева – зомбакам на корм, всем остальным, кто в живых остался, – быстро-быстро выбирать: или с Наследниками идти, недорождение искупать, или – вон ваш хозяин, можете к нему присоединяться. Главное, знали уже ведь откуда-то, что, если позвоночник сломать, зомбирование наступает не сразу, даже если человека заживо жрут.
    – Это из Штатов пришло, а у них, видать, сохранились с ними контакты кой-какие, – уверенно сказал Крысолов.
    – Не знаю, но картинку эту до сих пор помню. – Дмитрий как-то передернул плечами и умолк на несколько секунд.
    – Ну а дальше – рабу хозяина сменить проще простого. Я и не сопротивлялся даже, произнес формулу про пророков и предвозвестников Пути, лично спастись обещал, за что братьев и поблагодарил, – на том мое обращение и закончилось. Охранники тоже как один записались: пример больно уж наглядный был. Может, Бергман бы отказался, думаю, да его во время боя убили. Что интересно, кое-кто из бабаевских думал, что вот сейчас – скажу, а потом – убегу, да и наплюю на все это… Точно, как, наверное, и многие из власовцев думали, перед строем в концлагере выходя: сейчас мяса поем, а потом уж… А потом до конца войны вместе с фашистами воевали – ну недосуг все как-то убежать, завтра, может. Или послезавтра. Здесь первый шаг важен и они сделали его, когда смотрели, как Бабаеву ноги объедают. А чтобы не задумываться сильно потом, кто ты был и где ты теперь, некоторые такими ярыми последователями Пути стали – только держись! Ну проще оно женщин да детей стрелять, если сам себя убедил, что так надо для Пути, которого ты раньше не понимал, а теперь вот проникся… Сразу на «шешнашку» они не пошли, готовились. Нас всех, новообращенных, в лагерь загнали, километров двадцать оттуда был у них. Ну и подготовка там была – я такого и представить не мог: чуть ли не круглосуточные тренировки вперемешку с проповедями.
    – А Бабаева, что ж, так и не хватился никто? – с недоверием спросил Крысолов.
    – Отчего ж, хватились, – усмехнулся Дмитрий, – сам-то я не был там, а слухи доходили: приезжали, разбирались – а нет Бабаева. Был, ясное дело, был, немножко погостил и во-о-н туда укатили они все. И пропали, говорите? Ай, жаль, какой же человек был! Понятное дело, если бы хорошенько поспрошать, да просто расследовать это дело, как раньше, – и выяснилось бы все. Да только как Бабаев исчез, за его наследство и перегрызлись все в один момент. Быстренько его область на три удела раскололась, в каждом по своему клану, причем в одном из уделов князьком стал паренек, шибко сочувствующий Наследникам. Так что мыслишка у меня имеется до сих пор: точно ли случайно Бабаев тогда в той деревеньке оказался? И как это они так быстро его придавили – уж не потому ли, что заранее знали, к чему дело идет, ну или прийти может?
    Опять же толком никто и не знал ведь, куда хозяин делся: может, с девками на дальнем хуторе от дел решил отдохнуть, – а грызня уже пошла. Как по сигналу какому. Ладно, это все без меня происходило, а я тогда у Наследников «Курс молодого неофита» проходил. Там среди них кого только не обреталось – и врач был один. Узнали они, что я тоже доктор, да еще и реаниматолог, головами покивали, хоть и не совсем дело так уж нужное, – Путем ходящие смерти не боятся, – но все же и не бесполезное совсем: каждый делу Пути должен в полной мере послужить. И если нужно еще в скорбях здесь помучиться – надо, значит, так. Опять же «просветленным» надо за собой людей вести, Письмена толковать, недорожденных обращать – дел, короче, выше крыши, а кадров мало, да и не может быть их много – не каждый может «просветленным» стать, ох, не каждый… Ясное дело – «просветленных» и спасать надо в первую очередь, дабы без пастухов волки стадо не расхитили. Ну плюс и увечья мои сгодились, хоть и не в полной мере, а почила на мне Благодать, так что достоин я оказался «просветленных» лечить, а заодно, смену себе готовить. В общем, хоть по полигонам меня не гоняли, а сутки забиты были до предела – с пяти утра, как встал на чтение Письмен, так до полуночи хрен ляжешь. Лечи-учи. Каждые четыре недели – группа курсантов, которых я должен научить правильно оказывать первую медицинскую помощь. В конце цикла – обязательная госприемка, с показом, в почти боевой ситуации, правильности наложения жгута, повязок, правильности транспортировки – ну все, короче, по правилам военно-полевой хирургии.
    – А «почти боевой» – это как? – удивился Старый.
    – «Почти» – это значит, что кое-кто из недорожденных, кто упорно сомнения какие испытывает, колеблется, проверен может быть, точно ли тот камень он, что во главе угла лежит. На любое ли испытание готов? Камень ведь крепок. Что ему, камню, сделается от перелома бедра, скажем? А заодно и братьям курсантам помощь будет, а мы их проверим, точно ли умеют они шину накладывать. Не дрожат ли ручки-то, как бинтик вяжется, не забыл ли валик в подмышку заложить… Ну а кто совсем провинился – тому испытание построже надо. Вот хорошо бы его в комнате одного оставить и, скажем, вскрыть ему артерию плечевую или бедренную, а через минуту-другую в эту комнату курсанта запустить, со жгутом в руках. А потом закрыть их, на полчасика так, для пущей надежности… Главное, зайцев при этом убивается – в лодке деда Мазая столько не сидело. Если выживет человек после такого – с колебаниями у него резко как-то прекращается, и Путем он идет строго прямо, не отклоняясь ни на миллиметр. Ну а не выживет – вот тебе и Высшая Справедливость рассудила: отделились зерна от плевел. Заодно и нерадивого курсанта на переподготовку отправлять не надо – все оценки ему свежеиспеченный зомбак проставит: зубами на теле. Опять же какой наглядный пример пользы знаний подается всем будущим курсантам. Ну и мне – стимул для большего рвения, потому как за каждого недовыученного курсанта платить надо. Это, значит, соблазнился я чем-то. А что в Письменах сказано: «…У соблазнившегося – да отнимется». Ну а что отнимать, то «просветленные» знают. Насчет меня они так решили: за каждого такого «недоделанного» курсанта – пальчик надо отнять. Главное, говорю им, гадам: «Вы хоть с левой начните!» – улыбаются только, с-суки… Правда, я только мизинец потерял тогда.
    Старый удивленно глянул на руку Дмитрия, и тот пояснил:
    – Не, это потом уже, когда они лабораторию разгромили, ну и их, соответственно, к ногтю прижали. А так – за все пять выпусков – только один мизинец: хороший результат подготовки, я считаю. И вот только когда я свой палец отдельно от себя на столе увидал, дошло до меня наконец-то: меня и дальше будут по частям резать, жечь, ломать – не эти, так другие – до тех самых пор, пока я не готов буду за свою свободу драться и умереть, если потребуется. Удивительно, что мне так много времени на это понадобилось: больше года уже Хрень шла, а я только-только допер, что виновник всех моих бед не зомбаки, не вирус, не Наследники или князья удельные, а сам я. Самое интересное, я понял, что и до Хрени в точно таком же положении был – когда на кухне за рюмахой на маленькую зарплату жаловался, на засилье бандитов, на олигархов всесильных и ментов продажных. И решил я, что надоело мне это все. В общем, потихоньку я громче всех орать стал на собраниях их. Насчет «просветленных» я сразу понял, что мне с ними не выгорит: те бы мне оружие хрен доверили, даже если бы я самолично на Пути верстовые столбы поставил аж до самого Нирво-рая.
    Был там у меня курсантик один, паренек – вроде него возрастом. – Он кивнул на Артема. – Я его сразу выделил: если бы его в студенты-медики – замечательный из него лекарь бы получился. Ну сам знаешь, есть такие ребятишки: на лету схватывают, ты их учишь – и сердце радуется. И смотрю, он тоже мне в рот смотрит, а самое главное – нравится ему учиться. И одновременно с этим – насчет Пути – упертый уже до предела. У него за месяц до Хрени – полиомиелит развился: завезли к нам работяги из Средней Азии то, что при Союзе забыли настолько прочно, что даже нам с тобой в институте лишь по учебникам клинику учить пришлось. Если бы не вирус – быть бы ему, в лучшем случае, калекой в коляске – все к тому шло у мальчонки из семьи технички. Он мне сам говорил: «Молился я сутки напролет», – и надо же было так совпасть: не православный наш батюшка ему в то время подвернулся, не католики-баптисты даже – Наследнички в его больнице объявились. Аккурат за сутки до Хрени. То есть тогда они не Наследники были, да какая разница шестнадцатилетнему парню, прикованному к кровати, если вскоре после молитвы брата он начинает чувствовать ноги, которые до того колодками лежали, а еще через день он ходить может и на своих ногах к машине идет, на которой за ним братья приехали от зомбей спасать, в которых все твои неверующие друзья по палате обернулись. Ну плюс обработка – рассказывает он мне о Пути, а у самого глаза как фары-галогенки горят.
    А талантливый человек талантлив во всем – на нем это лишний раз подтвердилось: Письмена эти долбаные, неизвестно кем писанные, на память страницами целыми цитировал. А уж стрелял: хоть из пистолета, хоть из винтовки, хоть из чего – снайпер, одно слово. Он вроде в секцию какую-то стрелковую ходил до Песца. Я к нему и подкатился – типа, вот бы и мне подучиться, а то война придет, а я Путь не защищу. Пару фраз специально для него выучил, из Письмен его любимых. Он и поверил мне, втихаря «макарова» принес, этого самого вот. – Дмитрий кивнул на кобуру, пристегнутую прочным кожаным ремешком к его поясу. – После занятий оставался со мной, типа дополнительные знания желает обрести. Он вообще учиться любил, так что никто ничего и не заподозрил. Я немного с оружием уже у Бабаева научился обращаться, когда с ним катался, показывали мне охранники его, ну а Олежек меня вообще поднатаскал. Сначала на «пустом» стволе он меня дрессировал, потом и на стрельбище – уж не знаю как, но договорился он с кем-то, а ему много чего доверяли, особенно после того как он, глазом не моргнув, целой семье головы поотрубал, за неверие. Он меня с левой руки стрелять и научил… Ну а тут и поход на «шешнашку» созрел.
    – Как тогда никто не сообразил, куда они нацелились? – недоуменно почесал затылок Старый.
    – А у них там как у кочевников из Великой степи было – вот ходят слухи, вот готовится что-то, но до поры до времени тихо, пока гонец со стрелой, или чем там еще, не прискакал. Вот тогда сразу все роды и колена поднялись – и на Киев, на Константинополь там, – ну или на «шешнашку». А с учетом того, что у Наследников, считай, все во врагах ходили, попробуй пойми, к кому они собрались, – пожал плечами Крысолов. – Разведка, конечно, работала и у вояк, и у людей Анзора, и в самой «шешнашке», только, как и перед Второй мировой, кто-то думал отсидеться, кто-то даже рад тому, что на соседа нападут. А кто-то прикидывал даже, как с этого себе кусок урвать можно. Попытки объединиться были, но так все через задницу шло – короче, опомнились, только когда вертушки Наследников с воздуха лабораторию крошить начали. Где они эти «Ми-24» взяли, до сих пор не знаю.
    – С Украины. Наколку им кто-то дал на эту базу – она типа перевалочного пункта была, через нее вертушки с Белоруссии, с ремонтного завода из-под Орши, на Ближний Восток шли, и как раз перед Хренью туда две машины загнали. Персонала там было немного, никто оттуда не ушел, так и зомбанулись там все. Ну а потом забылось как-то про базу эту, пока Наследники про нее не пронюхали, уж не знаю откуда, – пояснил Дмитрий.
    – Скорее всего, кто-то из летунов уцелел, а потом к Наследникам прилепился, – предположил Старый, и Крысолов задумчиво кивнул.
    Откуда-то снизу донесся приглушенный выстрел. Крысолов, Старый и даже Артем привычно напряглись, но Дмитрий даже ухом не повел.
    – Зомбанулась-таки бабушка, а может, ваш, на операции… Хотя вроде не должен бы. Ну не судьба, значится. Вот все думаю стенки чем-нибудь обить, чтобы не так слышно было, а руки все не доходят, – пожаловался он Старому.
    Дверь в ординаторскую открылась, и в комнату заглянула та самая девчонка, Варька.
    – Здравствуйте, – кивнула она всем. – Дмитрий Васильевич, я там все уже, в 17.40 бабушку констатировала. На операции тоже все нормально, хорошая анестезия получилась. А можно мы два часа, как положено, выдерживать не будем, а то там «скорая» на деревню отъезжает, машины не будет, а у Тарасовны спина болит? А так бы до морга довезли…
    Дмитрий поморщился:
    – Сама же говоришь: «положено»… – Но, по-видимому, раздобрев от коньяка, великодушно махнул рукой: – Ладно, полчаса подержите – успеваете? (Варька обрадованно махнула русой челкой) – и вывозите. Тело только в ящик положите, и крышку завинтите, а то будет, как в прошлом месяце, когда там зомбокрысак объявился, – крикнул он ей вдогонку. – И, это, скажи на кухне: пусть пирожков принесут.
    – …рошо! – донеслось из-за двери.
    – Столько всего после Хрени пришлось нового придумывать, – пожаловался Дмитрий Старому. – Вот с телом тоже: раньше покойника можно было в деревянный ящик положить – и все, защита от обычных крыс, если только не оголодали они совершенно зверски, была вполне достаточной. Обыкновенная крыса себе до корней стачивать резцы не станет. А зомбокрыс – с легкостью. Сутки напролет будет грызть, лишь бы до корма добраться. И даже с дератизацией этой: раньше почем зря эту отраву везде клали, а в морге – так особенно, чтобы не погрызли крыски покойничка-то. А сейчас – потравить живых крыс, чтобы заполучить куда более опасных мертвых? С другой стороны, они медлительные, их уничтожить проще, лишь бы зомбокрыс не морфировал. Ну слава богу еще, что они сами додумались своих мертвых кончать, а то, при их численности и распространенности, и из людей бы никто не уцелел.
    – Ну не зря же одно из самых умных млекопитающих… Нет, я всегда знал, что крыса – умная тварь. Не зря они в церквях лампадки с маслом выпивали, хвост в них окуная и подруге давая слизывать. Но чтобы вот так вот, чувствуя близкую смерть, не забиваться в угол, а наоборот, не противиться, пока твои товарищи у тебя, еще живой, лапы отгрызают, – чтобы ты после смерти никого не могла догнать…
    – Так они и раньше жертвенностью отличались, еще когда одна крыса пробовала незнакомую пищу, чтобы своей возможной смертью уберечь всех остальных. Вот как они ее выбирали – по жребию, что ли? Почему все остальные терпеливо ждали, пока камикадзе не сдохнет или не выживет? Мы с ними на планете бок о бок миллионы лет живем, теснее, чем с собаками, а знаем о них куда меньше, чем о каких-нибудь нематодах. Да, кстати, а ты знал про это? – Старый быстро рассказал Дмитрию о «лесных санитарах».
    Тот кивнул:
    – Говорили мне местные, а я и по крысам это видел: выводили они своих дохляков то на людей, то на кошек. Сама, зараза, порскнет в сторону, а зомбак врагу достается…
    Дверь открылась, и внесли пирожки. Артем и Крысолов, правда, чего-то от них отказались, а вот Дмитрий и Старый – ничего, умяли за милую душу, прихлебывая кто чай, кто кофе.
    – …Да. Так вот, нас с запада бросили – во второй волне… ну собственно, бросили не меня, я в тылу был, типа вроде отдельный медбат. Я ж говорю, к Наследникам кого только не примазалось, в том числе и профессиональных военных, причем реально повоевавших, а не просиживавших штаны в академиях. Так что нормально у них было и с тактикой, и с обеспечением, без чего ни одной войны не выиграть. А вот со стратегией они все же просчитались. Не учли они, что так долго защитники продержатся, что к ним сможет помощь подойти… Опять же бандюкам доверились, а у тех закон бандитский: пока ты на коне – мы с тобой. Ну а как ясно стало, что зажали Наследников-то и шандец реальный им наступает, те их и кинули. Слиняли по-тихому в кусты – и вся любовь.
    – Мы там тоже были, – кивнул головой Крысолов, – только мы с севера тогда подошли, вместе с «огневиками». Ну из «Пламени». Еле-еле успели, только все равно из защитников «шешнашки» уцелела разве только четверть. Один из вертолетов сам на город свалился – летун, видать, не из лучших был, а второй «огневики» из ПЗРК[4] сбили. Ребята после того, что там увидали, – ой, лютые были.
    – Могли бы еще тогда встретиться, – качнул головой Дмитрий, – даже не знаю, было бы это для меня лучше – могли бы под горячую руку тоже того, «четвернуть».
    – Наследникам тогда крепко по зубам дали, половину вожаков их в «долгий танец» отправили, они после того куда как тише стали, – проговорил Крысолов. – Вот только к добру или худу? Так-то они в открытую себя заявляли, а теперь по углам ютятся, исподтишка норовят. Вроде и центра единого нет у них, а все же откуда-то координируются, сволочи. Особенно там, где власти надежной нет, – там и шебуршатся. Прошлой осенью весточка пришла: где-то возле Саратова плотину на водохранилище прорвало, три анклава – как корова языком. А стали разбираться – так взорвали плотину-то. И слухи пошли в окрестных поселках гулять: скверну смыло, ну и все прочее про третье рождение и Путь. Сидят где-то, гады. А ты как уцелел-то, я ж говорю – ребята лютовали?
    – Нас тогда минометами накрыло, – ответил Дмитрий. – Осколком мне второй пальчик отхватило, как нарочно. Ну и шандарахнуло взрывной волной. Отключился я на ненадолго. Очнулся – стреляют рядом. Мне туда и на хрен бы надо, да сзади палатка наша армейская горит, барахло мое медицинское, а у меня об огне, ну не самые лучшие воспоминания, да и не пройти там было. Так что давай я в другую сторону пробираться, от пожара подальше. Подобрался ближе, гляжу, Олежек мой из пулемета строчит. Меня увидел, заулыбался: «Ой, хорошо, что вы живой, коробку с лентой принесите, прут они сильно!» «Хорошо, Олежек, – говорю, – сейчас…» – и с левой руки ему в голову. Как учил он меня… А сам в сторону, глянул только, куда он стрелял: человек десять он там точно положил – я ж говорю, талантливый был. В суматохе я и ушел тогда как-то. Мелькнула было мысль, подождать там тех, с кем Наследники сцепились, да только столько раз уж я обжигался, причем в самом прямом смысле, что не захотелось мне ни с кем: ни с белыми, ни с красными. Вот с тех пор я один, как волк какой. Ни с кем, ни против кого не иду, но живым меня теперь ни одна тварь не возьмет. Ни рабом, ни слугой, – а понял я, что всю жизнь свою кем-то из двоих и был все время… Я этого в общем-то никому еще не рассказывал, как сюда вышел. Сегодня вот только: вас увидел – и выговориться захотелось.
    Над столом повисло молчание, которое нарушил Старый:
    – А девчонка эта, что забегала, Варька, так ты ее назвал, она кто? Для доктора – так молодая еще вроде. А на сестру не тянет.
    – А, это приезжая, студенточка из Москвы. Там два курса меда закончила, а сюда к деду незадолго до Хрени приехала. Да так и осталась тут. Толковая девка, чем-то мне все время Олежека напоминает: тоже учиться любит. Ладно, пойдем посмотрим, как там ваши ребята поживают.
    – А можно? – засомневался Крысолов. – Ну реанимация все же, режим.
    Дмитрий хмыкнул:
    – Ну и чего, реанимация? Даже до Хрени замечено было: там, где режим, скажем так, блюли, но не усердствовали, результаты лечения в плане гнойных осложнений были лучше, чем там, где на этот самый режим молились и за каждым микробом с ультрафиолетовым излучателем гонялись. И чем сильнее гонялись, чем больше мыли-драили, антисептиками поливали, тем злее флора была. Взять тот же МРСА – метициллин-резистентный стафилококк ауреус, золотистый стафилококк. Появился он отнюдь не в зачуханной сельской амбулатории, а в солиднейших клиниках Штатов, где, казалось бы, за режимом следят куда как истово, и сразу дал жуткую смертность, потому как никакие антибиотики пенициллинового ряда его не брали. Парадокс?
    А никакого: естественная микрофлора человека в условиях, когда ее не «плющили» антибиотиком, не мутировала, мало того: любой мутант – это в общем-то неестественно. Не должен обычный стафилококк в обычной жизни «уметь» пенициллин разлагать, а каким-нибудь тетрациклином питаться – это для него так же чуждо, как, скажем, человеку – иметь третью руку на животе. Микроорганизм с таким умением вреден для всей популяции своих же сородичей-микробов в обычных условиях, потому что часть ценных ресурсов, необходимых для жизнедеятельности, будет тратить на выработку «ненужных» ферментов – не так уж часто в природе встретится высокая концентрация естественного пенициллина. А потому такого мутанта обычная же флора «задавит» и размножиться не даст. До тех пор, пока не появится вокруг вредная среда с высоким содержанием антибиотика.
    Вот тогда шибко «умные», не умеющие пенициллин разрушить, вымрут, а в живых останется один «урод», который не «пахать», а «стрелять» учился. В наших больницах, в отличие от американских, режим не так чтобы сильно соблюдался, а потому и вспышек таких лютых, как у них, не было. Ну и мы соответственно ведем себя так же – моем, конечно, стерилизуем, но без фанатизма. Так что не бойтесь, пошли. – Он первым встал и, прихрамывая, вышел из ординаторской. Трое уцелевших бойцов команды потянулись за ним. Артем встал с кресла и с удивлением почувствовал загудевшие ноги – вроде и не сильно много прошел сегодня, на охоте куда как больше приходилось отмахивать, а уставал там он меньше. Поделившись этим наблюдением со Старым, он получил короткий ответ:
    – Адреналин. – Видя, что Артем по-прежнему смотрит на него, Старый вздохнул: – Артем, тебе надо учиться. Ты хороший боец и товарищ, но… чем дальше, тем больше напоминаешь мне какого-нибудь Виннету, а опять вот… Понимаешь, есть вещи, которые обязан знать любой человек, вне зависимости, кто он по профессии, просто для того чтобы уметь общаться с разными людьми. Есть список книг, обязательных для прочтения любым человеком, и даже сейчас он необходим. Сейчас даже больше, чем прежде. Иначе уже твои дети будут поклоняться духам ветра и воды, а внуки – выть на луну. – Видя, что щеки у Артема вспыхнули, он примирительно положил руку ему на плечо: – Не обижайся, пожалуйста. Тем более что твоей вины в этом нет – ни в Хрени, ни в том уровне образования на селе, который устроили наши начальники до нее. И, скажу я тебе, масса людей, гораздо образованнее тебя, то есть так они сами про себя думали, богаче и старше тебя, тоже не ответили бы мне, кто такой Виннету, хотя стреляли они куда хуже, чем ты. А самое главное – это поправимо, учиться можно в любом возрасте. Мой отец рассказывал, что его отправляли учить семидесятилетних стариков грамоте – и люди под конец жизни выучивались читать и писать! А для них это было куда как труднее, чем для тебя.
    Тем временем они догнали ушедших вперед Дмитрия и Крысолова.
    – Это что же, – спрашивал Крысолов, – значит, когда мы всякими «Сейфгардами» и «Протексами» руки и детей мыли, мы тем самым микробов-«мутантов» «воспитывали»?
    – Именно. На Западе, кстати, этот самый триклозан не только в мыло добавляли, но и в синтетические моющие средства, и даже в кухонные разделочные доски, пока не спохватились: чего это инвалиды и пожилые с ослабленной иммунной системой резко мереть стали, несмотря на то что у них такая крутая защита в виде триклозана? А здоровая чистая кожа, между прочим, и так убивает через полчаса девяносто процентов всех болезнетворных микробов. Ну ладно – тут перестали таким мылом мыться, и всех делов. А в больницах как? Все старые врачи с ностальгией вспоминали времена, когда самая крутая пневмония лечилась однократным введением ста тысяч единиц пенициллина. Уже когда я учился – меньше чем по миллиону четыре – шесть раз мы инфекцию не бороли. А потом и вовсе перестала она на пенициллин реагировать. Пришлось чего покруче выдумывать – микроб и к этому приспособился. Дальше: еще круче антибиотик – еще более устойчивые штаммы, еще более высокие цифры смертности, когда эта дрянь, суперустойчивая ко всему на свете, начинала «резвиться» в отделении интенсивной терапии.
    Я сейчас вообще крамольную и жуткую вещь скажу: когда на нас вирус этот свалился, он нам отчасти и услугу оказал. Не будь его, так бы и шла эта «гонка вооружений», которую мы безнадежно проигрывали. Читал, перед самой Хренью, лет десять нам оставалось еще, по прогнозам, после этого большинство штаммов болезнетворных микроорганизмов стали бы устойчивы ко всему… Человечество просто не успело бы с такой скоростью нарабатывать новые антибиотики, с какой микробы к ним бы приспосабливались. И вместо Зомбопесца получило бы чумно-холерно-туберкулезно и-чего-то-там-еще песец. Смертность, возможно, была бы не ниже нынешней. В Смоленске по крайней мере из всего города пятеро после чумы осталось. Главное, фармацевтические фирмы не очень-то и заморачивались насчет разработки новых антибиотиков – человек потребляет его несколько дней, а потом либо выздоравливает, либо помирает. Куда как выгоднее какой-нибудь антидепрессант выпускать, который потребитель будет месяцами жрать, ну, на худой конец, от гипертонии лекарство или от сердца. Ну и плюс, сейчас нам в борьбе с внутрибольничной инфекцией вирус помогает. За исключением того самого случая с остеомиелитом, ну говорил я вам, руку рубанули они, помните? Так вот все остальное встречается редко. Но обнадеживает тот факт, что в последнее время случаи такие встречаться стали чуть чаще.
    – Обнадеживает? – недоверчиво спросил Крысолов. – А какая тут, на хрен, надежда, если мы и зомбироваться будем, и от инфекции умирать?
    – Как говорил товарищ Ломоносов: «…Если чего-то в одном месте убудет, в другом обязательно прибудет…» – достаточно корректно сформулированный закон сохранения массы и энергии, между прочим, а если серьезно: на мой взгляд, рано или поздно, но вирус станет гораздо менее опасным. Он ведь тоже, скорее всего, мутант – думаю, искусственно выведенный где-нибудь в лаборатории. И, как любой мутант, в естественной среде он проиграет естественному окружению. Уже сейчас бактерии научились сосуществовать с ним и потихоньку приспосабливаться. Мало-помалу они смогут выживать с ним, затем – жить. А потом загонят этот вирус в глухое подполье. Есть мнение, что половина нашей микрофлоры когда-то была жутко патогенной. А сейчас ничего, живет скромно так и ничем себя не проявляет, разве что в самых пиковых случаях, а так просто нормальный симбиотизм. Я думаю, что и с вирусом – как ты его, «шестерка» называешь? – будет то же.
    – Так к этому природа и человек миллионы лет приспосабливались… – с сомнением сказал Крысолов.
    – А за сколько лет те же микробы к антибиотикам приспособились, за пару десятков? – резонно спросил Дмитрий. – Или вон тот случай с радиотрофной плесенью – прямо в Чернобыльском реакторе вырос грибок, для питания использующий радиоактивное излучение. Где, в каких закромах природа его для такого случая держала? Или то озеро в США, на месте выработки старых шахт, в котором концентрация солей металлов настолько высока, что опустившиеся на его поверхность птицы сразу дохнут, и одновременно с этим, там размножилась какая-то слизь, преспокойно хавающая эти самые соли и перерабатывающая их в безвредные соединения. Перед Хренью появились земляные червяки, жрущие мышьяк, свинец и кадмий на свалках, и им было хоть бы хны. Помяни мое слово, то же будет и с «шестеркой». Тот же остеомиелитник – он помер в итоге. Но знаешь, когда зомбанулся? Только спустя двадцать минут! Я сам по монитору отслеживал – не было у него ни сердечной деятельности, ни дыхания, а он был, как ни странно, мертвый. Обычный мертвый. Не зомби, а как раньше. Потом зомбанулся все равно, правда, но сам факт! Природа сама справится со всем этим, главное, ей в этом не мешать. А мы в общем-то как и всегда, именно этим и занимаемся.
    – Это каким еще образом? – изумленно поднял бровь Крысолов.
    – Да тем самым – что мы сейчас на заводе этом делаем? Антипротозойные средства. А именно в трихомонадах живут наши будущие спасители. Там ведь сейчас не только гонококки обретаются, но и много чего другого научилось жить. Самый настоящий Ноев ковчег. Лично я думаю, что бактерии, ответственные за разложение, и будут теми самыми спасителями – поскольку они наиболее от «шестерки» пострадали. Да, рядом с ними живут и другие микроорганизмы, те же возбудители газовой гангрены, они нас гробят – пока, но параллельно все время «точат» защиту «шестерки» и, думаю, уже через несколько десятков лет найдут, как с ней справиться. А то, что кое-кто за это время и помрет из всей популяции, так итоговая цена не слишком велика за возможность просто умереть, не доставляя остальным хлопот. Главное, им нужна защита сейчас, потом наверняка те микроорганизмы, которые будут «давить» шестерку, как она сама сейчас «давит» их, смогут жить и просто так, без трихомонадного «скафандра». А мы им не даем окрепнуть – убиваем их единственную защиту только для того, чтобы иметь безопасный секс.
    Так что вполне возможно, что наш действующий заводик замедлил естественный процесс, который идет на благо всему выжившему человечеству. Не сильно, конечно, замедлил: в тех уголках планеты, где такого счастья людям не привалило, там этот процесс идет полным ходом, и, возможно, там к «шестерке» адаптируются быстрее, если раньше от инфекций не умрут… Все, конечно, не умрут никогда, но потери могут быть большими. И вот тут, правда, всегда стоит та самая дилемма – что лучше: судьба всей популяции или судьба одного человека? Вроде все и ясно, а если этот человек – ты сам? Или твой ребенок? Вот тут и начинаются рассуждения о том, что каждый человек – целый мир и даже Вселенная и негоже цивилизованному обществу жертвовать и одним своим членом, если его спасти можно. Хорошо в шахматах: жертвуешь пешку – выигрываешь качество. Так люди не пешки ведь.
    Они неспешно шли по длинному коридору, и Артем с любопытством смотрел на окружающую обстановку. Когда-то давно он лежал в больнице, но помнил этот эпизод смутно. Белые стены, резкие крики медсестер: «Терапия! На уколы!», обжигающую боль в ягодице, когда туда всаживали из шприца раствор «витамина В» – боль была такой сильной, что поневоле запомнил, как эта пакость именуется… Что-то напоминало в здешней обстановке ту, но было кое-что и новое. Ну вот хотя бы что все здесь с оружием, – это само по себе неудивительно, без оружия сейчас редко кто ходит, но в движениях и медсестер, и даже моющей пол санитарки читалась скрытая готовность это оружие применить в любую секунду – пожалуй, больше даже, чем у тех охранников, что их сторожили в ночь перед операцией. Санитарку эту, сосредоточенно трущую пол, заметил и Старый – и кивнул на пистолет, висящий у нее на поясе:
    – Тоже всех снабдили, ну правильно. И что, умеют?
    – Ну как всегда – кто лучше, кто хуже, – но в целом справляются. Тарасовна, та, что с Варькой в смене работает, конечно, не тот стрелок. А вот у меня такая Елена есть, на прошлой неделе инфарктника завалила, глазом не моргнув. Он в туалет пошел, на толчке напрягся – и кранты… Главное, склерозник, доску забыл поставить, и не проследил за ним никто. Он и перевалился через дверь, да и пополз к остальным больным. Кто другой заголосил бы, а она – ничего. Меня позвала, спокойно так, чтобы паники не поднимать, я посмотрел – точно, зомбанулся дед, ацетончиком пованивает. Я бы и сам констатировал, так она меня сама попросила – дескать, можно мне? И запросто так – в затылок ему, он ведь как сидел, так со спущенными штанами и остался, потому и полз.
    – А что ты говорил – «доска», «перевалился»? – спросил Старый.
    – А, это… А вот смотри. – Дмитрий открыл дверь в туалет и показал внутреннее устройство сортира. Тамбур с рукомойником был привычным. А вот дверь, ведущая в закуток с унитазом, выглядела необычно: она была спилена наполовину, а в специально сделанные пазы косяка сверху над оставшейся половинкой была вставлена крепкая доска. Суть и удобство этакого нововведения Артем понял и оценил сразу: живой человек, сделав все свои дела, спокойно бы вынул доску и вышел бы. Зомбак же так и остался бы колотиться грудью о доску. Главное, стрелять зомбака, если что, было удобно. На задней стенке комнатушки с унитазом висело плетеное украшение из толстой веревки – как понял Артем, тоже с чисто утилитарными целями: дабы пулями не портить стенку.
    – А ничего, что наполовину человека видать, когда он, ну того?.. – со смешком спросил Старый.
    – Обижаешь, начальник, – покачал головой Дмитрий. – Все проверено: взору ничего недоступно. А насчет стеснительности – так в Японии вплоть до конца двадцатого века были общие туалеты: так и стояли на них иероглифы – одновременно и мужской, и женский, и ничего… Да и взять ту же нашу реанимацию: в обычных условиях человек стыдиться будет и наготу свою прятать, а так сам сколько раз наблюдал – лежат себе и мужики и бабы в чем мать родила, и вальяжно так о чем-нибудь беседуют, если могут, конечно. А на то, что у кого-то что-то там видно, – ноль внимания. Потому как форс-мажор. Ну и у нас здесь – тоже. Быстро привыкли.
    Они подошли к комнате, из которой доносилось мерное наплывающее гудение. Дмитрий зашел первым, они – следом. В большой палате стояло несколько коек, на одной из них Артем с радостью увидел Куска, непривычно выглядевшего без камуфляжа. Тот тоже увидал их группу и, улыбнувшись, помахал им рукой. Вторая была крепко привязана широкой лентой к кровати.
    – Порядок такой, – пожал плечами Дмитрий. – Мы, собственно, здесь почти ничего и не придумывали – руку мы всегда в реанимации фиксировали, чтобы человек случайно иглу в вене у себя не сместил. Потом катетеры, конечно, стали, только если рукой махать – он тоже перегнуться может. Так что здесь ничего нового. Разве что привязывать стали крепче.
    На другой кровати лежал Банан. Изо рта у него торчала та самая трубка, которую ему запихнул Дмитрий, а от нее тянулись черные шланги к серому ящику, отдаленно напоминающему поставленный «на попа» гроб. Именно он и гудел вот так, ритмично. На передней панели ящика было прозрачное окошко, за которым вверх-вниз ходил какой-то ребристый цилиндр. По-видимому, это и был тот самый «аппарат», на который следовало посадить Банана. Судя по тому, что Банан все еще лежал на кровати, Артем решил, что «сажать» его будут когда-нибудь потом, а сейчас это дело все же решили отложить.
    – Наш спаситель. – Дмитрий почти нежно погладил ящик РО-6 трехпалой рукой. – Если бы не он – половину тяжелых больных можно было бы смело упокаивать прямо на операционном столе. А то и в приемном покое. Я, когда сюда пришел и узнал, что он здесь сохранился и почти не «ерзанный», чуть не прослезился. Я, правда, не на нем начинал работать, а на «дэпэ-восемь», это уж совсем раритет был, но большую часть своей реанимационной жизни именно на «рошке» отвозился. За несколько лет до Хрени, может, помнишь, нам и «Дрегер» немецкий по гуманитарке прислали, а потом каким-то чудом и «Рафаэль» швейцарский больница купила, а толку с них теперь? Ситуация та же, что и с навороченными джипами иностранной сборки, «гелендвагенами» всякими и прочим, даже еще хуже. Автомобилей в стране всяко по-любому было больше, чем дыхательных аппаратов, и людей, умеющих их чинить, тоже. Станции сохранились, с набором инструментария и проверочными тестами даже для их компьютерных «мозгов». И все равно – где ты теперь «гелендваген» увидишь? Все на «ладах»-уазиках ерзают, а кой-где – на «запорожцах» даже. А с аппаратами ИВЛ – ну сколько нужно было мастеров для их наладки и обслуживания, их ведь не так много и было – в крупных больницах, серьезных медицинских центрах. Пропал мастер-наладчик – и все: аппараты обслуживать стало некому. А в том аппарате начинка куда покруче иной иномарки была. Я как-то раз, до Хрени еще, сказал одному нашему «постояльцу» который наш «Рафаэль» ногой пнул, сколько этот «ящик на шесте» сто́ит, – тот не поверил: «Ты чё, доктор, за лошка меня держишь? Да за такие бабки можно пять «опелей» подержанных купить!!!» – а полетела в нем плата какая или просто датчики-расходники кончились – где взять, как починить?
    И причем это сразу надо, не «потом, как-нибудь, заедем, посмотрим»: больной ждать не будет. Поначалу-то – да, навозили этой аппаратуры – не только аппаратов ИВЛ, но и другого чего – немеряно. Только хорошо, если после этой перевозки с убеганием от зомбаков по замертвяченным больницам один из двух аппаратов находился в исправном состоянии. Да и остальное достаточно быстро повыходило из строя, особенно если их пытались использовать врачи, а то и фельдшера, весьма смутно представляющие принцип их работы. Врач – он ведь только для обывателя врач, типа все врачебное знает и умеет. А посади ты того же выжившего окулиста в реанимацию – с него толку… А реаниматологи как-то кончились… А «Рошка» – она же неубиваемая, работает от сети, а не от турбокомпрессора, шаговый мотор, пневматика простейшая.
    – Питерцы говорили, что немцы им чего угодно предлагали за чертежи той же «Фазы», – согласно кивнул Старый.
    – «Фаза» тоже хорошая штука для искусственной вентиляции легких в полевых условиях, ну типа какие у нас сейчас, их же специально для нужд армии разработали, – согласился Дмитрий. – Трещит только сильно, когда работает. У нас за это в шутку завод, который их выпускал, не «Красно…», а «Белогвардейцем» именовали.
    – Ага, – вставил Крысолов, – был у нас немчик, года два назад с купцами приезжал, типа в охране, тоже из нашего брата, охотника. Рассказывал, что больницы в Германии, ну или типа что от них осталось, первое время напоминали отстойники – типа средневековые чумные бараки, где помереть было проще, чем выжить. Сильно на них сказалась их прежняя «навороченность».
    – Так это еще Новый Орлеан показал, – пожал плечами Дмитрий. – Говорили даже, что после него нашим докторам стали куда как охотнее сертификаты на врачебную деятельность выдавать, после того как их хирурги руками разводили, типа электричества нет, оперировать не можем. А наши оборудовали операционную на первом этаже, загоняли туда автомобиль и оперировали при свете фар. Не знаю, правда ли это, но байка такая ходила в нашей среде. По крайней мере мысль, как выкрутиться из такого положения у нашего человека работала. Вот только, – жестко сказал он, – нам бы так и не «забронзоветь» в своем величии, типа они – тупые, а мы в шоколаде. Как бы этот шоколад во что другое не превратился… Я тоже с немцем одним общался, тоже с врачом, только уже с год назад: освоили они выпуск простых аппаратов ИВЛ, может, как раз на основе той же «Фазы», и, кстати, даже несколько томографов компьютерных запустили, на тот момент пять штук вроде. А у нас, при всей нашей сообразительности, и сейчас я лично только о трех рабочих томографах знаю – в Питере том же, «Пламени» и вроде в Минске. А остальные типа так обойдутся. Мы же кудесники, и так могем гематому в черепе определить, не то что немцы-недоумки. Да чего там томограф, вон в туалете рукомойник висел, видели? Там канализационная система накрылась, и все у начальства руки не доходят починить. Мы, конечно, выкрутились – рукомойник присобачили. А не было бы рукомойника – пластиковую бутылку повесили бы. А ее не было бы – и еще чего придумали. Только нормальную канализацию сделать не можем… Я вот все думаю: как бы нам опять не остаться в заднице со своей похвальбой. Да, наша привычка из дерьма конфету делать нам сильно поспособствовала, когда Хрень началась, только все же кондитерские изделия лучше сотворять из более подходящих ингредиентов, как только такая возможность появляется… Так, ну давай глянем… – Они со Старым наклонились над неподвижно лежащим Бананом, Дмитрий оттянул ему веки, и оба забормотали себе под нос что-то настолько мудреное, что даже Крысолов, недовольно скривившись, отошел к койке, на которой лежал Кусок. Тот, широко улыбаясь, зажал отверстие коротенькой трубки, торчащей из горла, – сам понял, или тот же Дмитрий показал – и у него получилось пусть и плохо, но говорить! Речь, правда, была странно шипящей и тихой, но вполне себе разборчивой.
    – Как… вы?
    – Да мы-то нормально, – бодро начал Крысолов, – вот Банан только немного сачкануть решил, притворяется вон, аппарат занимает только.
    Куска его бодрость, однако, не обманула, потому что он помрачнел, глянул на кровать Банана и с сомнением покачал головой.
    – А… Сикока? – вновь прошипел он.
    – Живой, живой, – успокоил его Крысолов. – На операции.
    – Серьезное… что? – напрягся Кусок.
    – Ну – неловко замялся Крысолов, отводя глаза в сторону, – руку он, короче… того.
    Кусок помрачнел еще больше и жестом спросил: «Куснула»?
    – Не сама. У нее там… – Крысолов быстро рассказал Куску, на какого морфа они охотились на заводе. Дмитрий тоже внимательно выслушал рассказ Крысолова, который Старый дополнил малопонятными Артему медицинскими подробностями. После того как Крысолов закончил, Дмитрий сказал:
    – Вы знаете, меня периодически посещает мысль, что в Песце виноваты мы все, не исключая меня. Вот даже у Марины вашей – я немного сталкивался с проблемой ЭКО, отчего и знаю, откуда это у нее взялось. Подсаживается обычно несколько эмбрионов – для гарантии, что хоть кто-то приживется. Обычно бывает, что приживается один, бывает – два. А иногда – как у нее – три, а то и четыре. А что с остальными делать? Вот и смотрят: того, кто потолще, поживее, – оставим. А хилого – «редукции» подвергнем. Убьем, короче. Вот и ей, видно, редукцию устроили – как раз накануне Хрени. Твои и мои коллеги, – кивнул он Старому, – я ведь тоже наркозы при абортах давал. – Тот хотел было что-то возразить, но в это время послышался дробный стук колес в коридоре, дверь в палату распахнулась, и в нее въехала каталка с лежащим Сикокой. Рядом с ней шла та самая девчонка, Варька, держа над головой стеклянный флакон с раствором. Лицо Сикоки было бледным, и Дмитрий недовольно крякнул:
    – Эх, много крови потерял. А группа у него какая?
    – Первая минус, – тихо сказала Варя. Почти одновременно с ней это хором сказали Крысолов и Старый.
    – А кто у нас с такой сейчас здесь? – Дмитрий наморщил лоб. – Строков, Баландин, Иван – а, он на выезде…
    – Строкова нет, он заболел, у него ж язва обострилась. А Баландин вчера только для родильницы сдавал.
    – Значит, из поселка придется кого-нибудь звать…
    Артем решился:
    – А у меня тоже первая, резус отрицательный, – неловко сказал он.
    Дмитрий удивленно поднял бровь:
    – Вот, Варвара, учись у молодого человека, как правильно надо обозначать групповую принадлежность крови… Откуда знаешь?
    – Я в больнице когда лежал, мне анализ сделали. Я и запомнил тогда, что я – универсальный донор, а мне только такую же перелить можно.
    – Ну Артем, думаю, с тобой далеко не все потеряно, – покрутил головой Старый.
    – Так, нечего кал мять, – распорядился Дмитрий, – быстро определяем.
    – Да точно, у меня первая, резус отрицательный, – повторил Артем въевшиеся в память слова, но Дмитрий только нетерпеливо отмахнулся:
    – Да хоть татуировку на всю спину покажи. Первая заповедь любого лекаря при переливании крови – личное определение крови донора и реципиента, ну того, кому переливать будем. Из-за несоблюдения этой простейшей заповеди людей село – ужас, а уж легло…
    – А у вас что – запаса нет? – негромко спросил Старый.
    – А откуда? – пожал плечами Дмитрий. – Здесь приблизительно как и у нас – своей станции переливания крови не было, если что – доставляли из города. А в областном центре станция сгорела еще в первые дни Хрени, соответственно и все оборудование для разделения цельной крови на фракции. Людей, которые могли бы наладить подобное производство, не осталось. Кроме того, чтобы кровь, взятая у донора, не свернулась, что нужно? Правильно, стабилизатор глюгицир или цитроглюкофосфат. А кто их выпускает? Уже задача. Я по крайней мере нигде его не встречал и не слышал, чтобы кто-то заморачивался над возобновлением его выпуска. Все больше мельницы-крупорушки чинят, ну мастерские какие еще. Самому сделать? А что там в эти бяки входит? Я вон только и знаю – цитратная интоксикация, лимонная кислота, по идее, там должна быть, а в какой дозировке? Мы-то хоть выкручиваемся, заготавливаем цельную кровь и сразу переливаем, я вон всех потенциальных доноров в больнице переписал, и в поселке многих, а что в других местах творится, даже думать боюсь. После Хрени так с массой вещей оказалось, и особенно с медициной. Все тогда как ошалевшие еду и патроны заготавливали, типа молодые и сильные выживут. А про то, что и у молодых и сильных болячки могут быть, и становятся молодые и сильные со временем старыми и слабыми, уже как-то не хватало им времени вспомнить… Максимум, набивали сумки анальгином и аспирином. Поначалу-то да, хватало. А теперь как – срок годности у большинства медикаментов подходит к концу, в яд они не превращаются в общем-то, но действуют все слабее, тем более наши производители и до Хрени вовсю баловались с процентным содержанием действующего вещества. Иногда вместо положенного по норме только десять процентов клали, а народ потом удивлялся: чагой-то у них давление не снижается?
    Я не говорю уж про тот же инсулин – пока он был, больные сахарным диабетом держались, а как только его запасы подошли к концу – ушли и они… так что мой знакомец Филинов продержался бы максимум год в этих условиях. Главное, и выпуск его не наладишь, потому как для выпуска инсулина нужно иметь хорошо развитое животноводство. А из чего инсулин сделаешь, если не из поджелудочной железы крупного рогатого скота или свиньи? А где там уж эти железы заготавливать, хранить, перевозить и инсулин выпускать – добро бы на мясо хватило. Да в одних ли медикаментах вопрос? Ладно, шприцы, системы для переливания и прочие там зонды-катетеры мы просто стерилизуем, все это служит многократно, даром что на них написано «одноразовое». Тем более с учетом того, что сейчас вирусный гепатит и СПИД, мягко говоря, неактуальны, даже и режим стерилизации можно использовать мягкий, не вирулицидный. Тот же катетер подключичный можно в спирту замочить – и ничего, пару десятков пациентов на нем можно пролечить запросто, пока он тупо не сломается. Капельницы одноразовые кончатся – можно их и из трубок резиновых наделать, я с такими, кстати, и работать начинал. Вот плохо, что шприцов многоразовых нигде не достать – их выпуск давно уже прекращен, ну да справимся и с одноразовыми, покипятишь их – и нормально.
    – Так в чем проблема? – спросил Крысолов.
    – В подготовке специалистов, – немедленно ответил Дмитрий. – Беда в том, что уже до Хрени будущих молодых врачей готовили с расчетом на современные методы диагностики – ультразвуковое исследование, та же томография, биохимия. Я сам сколько раз видел – выходит такой молодой и начинает искать у пациента кнопку, чтобы, значит, нажать на нее, а у болезного бы диагноз на лбу высветился. Если такой вот молодой попадал куда-нибудь на район, где над ним брал шефство более опытный врач, а томографа и прочих наворотов не было, – он быстро учился, если хотел, конечно, работать и в простых условиях. Учился думать, причем сам, принимать решение, нести за него ответственность. Потом, даже работая в более «цивильных» условиях, «с томографом», образно говоря, этот опыт все равно служил ему полезную службу. И томограф был для него тем, чем и должен быть, – подспорьем, вспомогательным инструментом. У нас же получилось, что уцелели действительно более молодые. Те, кто имел практический опыт, в большинстве своем легли в больницах. Просто потому что они пытались это предотвратить и привыкли в более сложных случаях идти впереди.
    – Ну так это всегда было. Кто больше всех выговоров получал? Те, кто лез вперед, а не отсиживался подальше от стремного случая, – пожал плечами Старый.
    – Правильно. Выжило очень много ленивых докторов! Выжило много ленивых доцентов и профессоров, лечащих больных по результатам обследования, а бо́льшую часть времени уделяющих написанию диссертаций с никому не нужными результатами, ленивых студентов, тех, кто не на «скорой» подрабатывал, а пиво с друганами дул. Раньше они разбавлялись работягами, и их лень, а часто и безграмотность могли замаскироваться. Всегда находился тот тихоня-врач, который разруливал ситуацию, пока «профессор» с умным видом тыкал пальцем в живот, и в общем-то таких простых работяг было не так мало. А сейчас их почти не осталось, а чтобы скрыть свою неграмотность, такие вот выжившие начинают из нашей профессии делать чуть ли не жреческую касту. Такого тумана напускают, а сами… присутствовал я на одном консилиуме…
    Пока он говорил, медсестра в белом халате уколола маленькой металлической штучкой Артему палец и выдавила на стекло большую каплю крови. Дмитрий стал ловко макать в эту каплю уголком прямоугольного стеклышка и смешивать эти маленькие капельки с какими-то разноцветными жидкостями на маленьком металлическом кругляше. Покачав этот кругляш в руках, он кивнул. Затем что-то еще капал в пробирку из маленькой бутылочки, опять смешивал это с Артемовой кровью, наконец вынес вердикт:
    – Ну что же – правда первая, и резус отрицательный. Можно брать.
    Артема уложили на свободную койку и тут же привычно туго притянули руку к койке длинной широкой лентой, отчего сразу стало неуютно – как-то вот мгновенно стало понятно, что он здесь уже на правах не то чтобы пациента, но уже и не гостя и отношение к нему будет соответственное. А кобура-то у Дмитрия – расстегнутая, а у Варьки вон и вовсе – открытая…
    Руку Артему туго перехватили выше локтя резиновым жгутом.
    – Ну и вены! – восхитился Дмитрий. – Мечта медсестры-первогодка! По большому счету, тут и жгут, наверное, был не нужен.
    Под присмотром Дмитрия медсестра, дежурившая в палате, ловко всадила в вену толстую иглу, отчего Артем зашипел, как мартовский кот.
    – Терпи, охотник, – усмехнулась та. – Вечно вот вы, мужики, боли боитесь.
    – Чистая физиология, – заступился за Артема Старый. – Мужчины хуже терпят боль, чем женщины, а голубоглазые европеоиды – хуже, чем, к примеру, негроиды.
    Артем же решил про себя, что лучше пусть ему, как Сикоке, наживую руку оттяпают, но больше он стонать не будет ни за что, европеоиды там или не европеоиды… Из руки его по прозрачной трубке в стеклянную бутыль бежала кровь, быстро ее наполняя. Наполнилась одна, медсестра, пережав трубку, быстро заменила ее на другую, а первую закупорила резиновой пробкой, которую достала, развернув маленький серый бумажный пакетик.
    – Стерилизуете? – негромко спросил Старый.
    – Ага. Держу марку, хоть, по правде сказать, много где так уже не делают. Разбаловались с этим вирусом, разленились. Кой-где, знаю, даже операционные инструменты только моют. А чего стерилизовать, если послеоперационных инфекций почти не встречается? Если я прав и инфекции все же когда-нибудь снова выйдут на авансцену, мы можем получить кучу осложнений, причем внезапно. Вот чтобы такой внезапности не было, я все делаю, как в советское время учили, так и свои кадры заставляю делать.
    – Да, инфекционисты не при делах теперь, – кивнул Старый.
    – Помяни мое слово – до поры до времени, до поры до времени! – помахал уцелевшим указательным пальцем Дмитрий. – Ну а вообще не только они. Эндокринологи тоже по большей части без работы остались – «сахарники» быстро повымерли все, я ж говорил, а кого и по ошибке пристрелили, как того же Филинова. Кое-кого, правда, в лаборатории забрали – физиологию зомби изучать, а пуще того – морфов. Так не так много тех лабораторий осталось. Арзамасскую, к примеру, так и не восстановили. И все их материалы тогда сгорели.
    – И весь запас наработанной вакцины тогда пропал, – вздохнул Крысолов. – Что-то и в других местах делали. Так с этой секретностью ведь как: такой ценностью никому делиться с другими не хотелось, да и трудно было тогда надежную связь установить. Потому всем другим – практически заново все делать надо, повторяя все ошибки.
    – …В первые же полгода умерло большинство находившихся на гемодиализе, – продолжил загибать быстро кончающиеся пальцы Дмитрий, да и вообще все запущенные хронические больные. А, гемофилики – их забыл. Редко кто больше месяца продержался. Я потом видел одного такого зомбака – очень характерный. Белый как снег – без крови-то, конечно… Онкология – без лечения тоже повымирала, а новой как-то поменьше стало. Психиатрия – из их лечебниц, знаю, не уцелело практически ни одной. Те, кто выжил, в подавляющем большинстве психически здоровы и в такой штуке, как психоанализ, не очень нуждаются. Если кто и сойдет с ума в нынешних условиях – он не сильно долго протянет. Равно и наркология – их пациенты в основном ведут нынче малоподвижный образ жизни. Ну или очень подвижный – в виде морфов. А также все, связанное с современной высокотехнологичной диагностикой, за исключением нескольких крупных центров: им просто не на чем работать. В общем, все вернулось на круги своя – терапоиды, хирургоиды, гинекологи, педиатры. А, ну стоматологи, конечно, – эти при любом режиме и власти непотопляемы. Мне кажется, они ухитрились бы и морфам впаривать лечение зубов по космическим ценам – если бы те в итоге победили. Вот только, как я уже говорил, реальных практиков уцелело достаточно мало. А потому и получается как в том консилиуме, о котором я говорил…
    Вторая бутылка наполнилась, и ее также закупорили стерильной пробкой. Пробку накрыли листом бумаги и крепко завязали ниткой. Первую бутылку с Артемовой кровью уже вливали Сикоке куда-то под шею.
    – …Это было уже после того, как я от Наследников ушел. Осел я тогда под… там довольно большой анклав был. Ну и стал я там в больнице лекарить потихоньку. А получилось так, что там несколько ученых светил собралось выживших, чем этот анклав страшно гордился. Профессора эти и лечили там кого как. Поначалу-то я присматривался только – куда, думаю, мне с моей первой категорией супротив таких зубров лезть. У нас там было все как в крутой добайдовой клинике – халаты белые, утренние обходы профессуры и даже мониторы у кровати больных. И вот стою я у постели больного… ну я не знаю даже, с чем это сравнить. Вот помните, до Хрени были всякие там ралли Париж – Дакар и тому подобное? Вот представьте, приходит к вам человек и отрекомендовывается, что он с Алленом Простом пять раз в Дакар ездил. Сейчас, правда, по какой-то причине сам ехать не может, а потому просит вас его отвезти. Бывает. Садится он к вам в машину, советует, как надо ехать. Правда, при этом говорит: «…И обязательно наезжайте время от времени на бордюр…» – ну мало ли. Но потом он с любопытством смотрит на приборную панель и спрашивает: «…А кстати, где тут у вас спидометр и какие это на нем показания?»
    – Класс! – восторженно покрутил головой Старый.
    – Ага. Вот и я так подумал, когда профессор-терапевт спросил меня: «…А где тут у вас показатель насыщенности крови кислородом и какие тут показания?» Я, на свою беду, слишком громко заржал тогда, чем опустил облик светила ниже ватерлинии. Ну а потом разобрался, кто есть ху. Они там тоже готовили себе смену. И знаете, какой принцип во главу обучения положили? «Не болтай!» Помню, в каком-то средневековом медицинском трактате об обучении лекарей было наставление: «…Если ты не знаешь, что у больного, скажи: обструкция печени. Это выглядит значительно и непонятно». Вот такое почти там и процветало. Было там несколько стьюдентов – Олежеку моему покойному они и в подметки не годились, – вот они их и учили по подобной методе. А те и сами во вкус вошли – ходят такие важные, типа я – высшая раса-каста. Обратится к ним кто, так на вопрос голову поворачивают, будто у них шейный радикулит двухмесячный, с выраженным болевым синдромом. А речь такая – дельфийские оракулы бы от зависти посдыхали: «Нельзя исключить. Хотя одновременно и… Однако может быть. В настоящее время без диагностической аппаратуры, коя недоступна, с достоверностью можно предположить только. Летальный исход – весьма возможен». Сам – дуб дубом, а гонору – как у трех польских панов мелкого пошиба. Попробовал я возбухнуть – куда там. А главное – люди как верили таким вот светилам, так и продолжили верить, несмотря на то что Хрень приключилась. Вот интересно: политиков, которые в общем-то так же выражовывались, в первые же дни порвали и потом сильно не верили никому, по крайней мере тех, кто слишком уж большое количество лапши на уши вешал, отфильтровывали сразу, и хорошо если просто выгоняли. А здесь – и смех и грех: «…А точно меня САМ профессор лечить будет?..» И это говорит человек, вчера походя застреливший двух обормотов, обещавших ему Эльдорадо в виде склада тушенки – с небольшой всего лишь предоплатой на организацию экспедиции. Во многом, конечно, так случилось потому, что реальной конкуренции не стало – механиков или портных все же больше уцелело, нежели врачей, да и отношение к медицине всегда было своеобразным: люди могли, осатанев оттого, что им плохо шьют, чинят машину, готовят, научиться вполне хорошо, а иногда и просто отлично делать все это сами, а вот с медициной не так. Тут человек мог уныло клясть медиков, что те «ни хрена не знают», но сам учиться медицине – ни за что не брался: «Ой, это ж так сложно!» И раньше можно было к кому-то нормальному попасть – в другой город, к примеру, съездить, а теперь это путешествие из разряда опасных.
    – Ну да, а может, это еще и потому, что люди надеялись на врача, как на истину в последней инстанции. Священники солгали, партия подвела, либералы всякие – тоже, так кому верить-то? Неужто правды совсем на Земле нет??? А вот она, правда: шибко умный ученый доктор. Он не обманет, не продаст. Тем более учился ведь ажно шесть лет.
    – …В общем, после того как я нелестно выразился при людях о том, что я думаю по поводу и нынешних студиозусов, и их преподавателей, пошли мне намеки, что надо бы как-то базар отфильтровывать, и не в неприличных выражениях, а в самых что ни на есть приличных: именно так и сказали про фильтрацию. Соответственно, я их послал подальше, тем более что у меня результаты лечения были лучше. Раньше – мне бы хода профессионального не дали, росту карьерному помешали бы, подставили со сложным случаем, быть может, а теперь времена простые настали. Однажды вечерком в комнату, где я сидел, – пулька залетела. Хорошая такая, калибра двенадцать миллиметров. В открытую они меня все же побаивались, твари, я к тому времени давно уже не тот лекарь был, которого хотели живьем поджарить. Только заметил я, что норовят мне все больше запущенных пациентов подсунуть – лечишь, лечишь его, а он у тебя все равно зомбанется. Тут два плюса – всегда можно на доктора кивнуть: у кого, мол, помер – у Дмитрия Васильевича, а мы, как тот Дуремар, «…совсем тут ни при чем». Ну и надежда, наверное, была у них, что когда-нибудь все же цапнет меня кто-то из зомбанувшихся. И, главное, администрация – тоже они. Ну и что: мне надо было полбольницы пострелять? Плюнул я и ушел, как и многие до меня уходили. Но с тех пор я в такие вот крупные анклавы ни ногой. Слишком много там накипи наросло. Вот Варьку учу, Ивана еще. Бог даст – будут они нормальные врачи, а не мумии с негнущимися шеями.
    – А какие перспективы ты вообще видишь для нашей профессии? – спросил Старый.
    – Уровень двадцатых – тридцатых годов двадцатого века, – слегка подумав, ответил тот. – В чем-то даже выше их – диагностика, методы терапии. Если освоят выпуск необходимых лекарств, так и вообще будет здорово. А их не так и много надо – в Великобритании было тридцать тысяч наименований препаратов, а скандинавские страны, к примеру, в это же время обходились тремя тысячами. Только потому что там законодательно было запрещено регистрировать медикаменты, если у них не было какого-то кардинально нового механизма действия. А я так думаю – можно обойтись и меньшим количеством лекарств. Плюс то надо учесть, что следующее поколение будет гораздо более здоровым, хотя бы потому, что педиатры не будут превентивно назначать антибиотики при ОРВИ всем детям поголовно. Типа, вдруг у него пневмония разовьется, а их потом обвинят, что ребенку антибиотик сразу не назначили. А то, что потом у такого ребенка и дисбактериоз, из которого он вылезти годами не может, и аллергия, так это дело десятое. Это не так видно и недоказуемо. Будет идти отсев нежизнеспособных особей – тот же сахарный диабет вернулся к состоянию начала прошлого века, – ребенок, у которого он появлялся, был хилым, слабым, болел чаще, соответственно чаще умирал. Но если даже он доживал до возраста, в котором начиналось половое созревание, – на фоне этой гормональной бури происходило резкое обострение заболевания, такой подросток впадал в кому и до открытия и внедрения в лечебную практику инсулина из нее уже не выходил. И уж во всяком случае, такая женщина не могла выносить ребенка – или выкидыш, или смерть на поздних сроках беременности в подавляющем большинстве случаев. В любом случае патологические гены по наследству не передавались. С точки зрения хорошего влияния на генофонд – просто отлично. Я бы и сам радовался такому повороту событий, если бы в прошлом году не умерла у меня от диабета девчонка как раз шестнадцати лет. Как говорили – художник была отличный. Оно, может, художник – и не совсем то, что нужно для этого мира, а все-таки.
    А сколько великих химиков, механиков да стрелков, в конце концов, умерло в юном возрасте от этого на всей планете? Тот самый проклятый вопрос, что целесообразнее: жизнь одного или здоровье всей популяции в целом…
    Естественно, мы не сможем долгое время лечить те же острые лейкозы, особенно у детей, сложную онкопатологию. До трансплантологии – вообще как до Китая пешью. С трансплантологией вообще интересная штука получается. Если подходить к ней по меркам времени до Хрени – она вообще невозможна, поскольку, если человек еще не перекинулся, значит, кора у него жива, и забор органов у него невозможен, если же кора погибла – человек зомбируется, а значит, забор органов у него для реципиента смертельно опасен на сто процентов. Хотя лично я думаю, что тот же Бабаев или руководство Наследников хрен бы заморачивалось такими сложными материями, и все нужные им для пересадки органы вырезали бы у подходящего донора прямо у живого и в полном сознании. А вообще, если поглядеть трезво, Хрень просто обнажила все язвы этого мира и ткнула человечество носом прямо в них. Просто сорвались повязки псевдогуманизма. Перестали делаться обезболивающие инъекции лжетолерантности. Даваться внутрь снотворные эрзацдемократии. Ведь и до Хрени все это было: и олигархи-феодалы, и бандюки-людоеды, и сектанты – промыватели мозгов. И население в деревнях вымирало без больниц точно так же, как и сейчас, и образование подменялось дипломом, а цэу мне раздавали такие же дуболомы, которые сейчас в меня стреляли. Причем под этими наркотиками человеческая цивилизация умирала вернее и надежнее, чем теперь, только что медленнее. Большой Песец шел полным ходом, а мы весело улыбались и пили пивасик. Мы и сейчас можем погибнуть, не справиться, но сейчас хоть есть места, где люди живут по-людски, более правильно, где пытаются начать все заново по-лучшему, – надолго ли, не знаю, но хотя бы… Так, как мы жили, наверное, просто жить было нельзя, вот и приключилась эта напасть. И вот ты смотри: там, где пытаются наладить такую же жизнь, какая была до Хрени, – пропадают. И рано или поздно пропадут все. Вот это все, – он обвел искалеченной рукой вокруг себя, – это осколок прежнего мира, который чудом уцелел. Здесь много от того, что было раньше, но, поскольку он не хочет меняться, он погибнет. Я даже могу сказать, когда это случится: когда опустеют склады, из которых шлепают сейчас таблетки.
    – И когда это случится? – негромко спросил Старый.
    – Я вам сейчас скажу «страшный» секрет, который знают все в поселке: уже сейчас туда стали добавлять меньшую норму действующего вещества, но, как они ни силятся, рано или поздно запасы кончатся. Новых не будет, и тогда здесь будет то, что случилось в Бразилии, когда изобрели синтетический каучук, или то, что ждало и нашу страну, когда в ней добыли бы последнюю тонну из разведанных запасов нефти. Здесь жизнь – как прежде. Здесь даже делают аборты, и не по медицинским показаниям, а так, в плановом порядке, будто мало мертвецов ходит по планете, так надо наделать еще. Поэтому жизни здесь на год, «нормальной» – на полгода, потом будет хуже по нарастающей. Я вообще-то собирался отсюда дергать куда подальше: нехорошо здесь будет. Лучше сейчас, чем потом, когда в поселке резня и голод пойдут. Ну давай еще посмотрим. – Он нажал Банану на кончики пальцев, и Старый обрадованно сказал:
    – Ты смотри, реагирует! Нет, точно, сгибает! Гляди, гляди, глаза приоткрывает!
    – Это уже как минимум шесть баллов, – довольно сказал Дмитрий. – Ладно. Здесь тоже нормально? – спросил он Варьку, кивнув в сторону Сикоки.
    – Да, биологическая проба отрицательная. Как учили – три раза отключала.
    – Раньше у нас говорили, что врач может реально сесть за две вещи: криминальный аборт и неправильное переливание крови. Ну аборт – это собственная дурость, а неправильная трансфузия – это чисто твой косяк от невнимательности. Потому что, если все делать как надо, самому, проблем у тебя не будет. Ты это крепко запомни…
    – Хорошо. – Варька тряхнула головой, но смотрела в сторону Крысолова и почему-то начала заливаться краской.
    Дмитрий проследил за ее взглядом и отечески посоветовал:
    – Ты, это, Варвара… Бумаги все оформила? На бабушку, на наркоз?
    – Ага, я пойду, если можно… – Она еще раз посмотрела на Крысолова и почти выбежала из комнаты.
    – А ведь втюрилась в тебя девчонка, охотник, – задумчиво сказал Дмитрий. – Втюрилась, втюрилась, с первого взгляда, можно сказать, я такой взгляд видывал. Сам, помнится… Ну да ладно, сейчас не об этом. Ты мне смотри – девку не баламуть: ей учиться еще.
    – Эх. Прямо чем-то таким прошлым повеяло, – покрутил головой Старый.
    – Да ладно вам. – Крысолов начал оправдываться, но как-то настолько неловко, что даже Кусок насмешливо посмотрел на командира. – Да она мне в дочки годится…
    – Да ладно, девчонка она хорошая… я просто чего говорю – вместо дочки она как раз мне, – спокойно сказал Дмитрий. – Особенно после того, как дед ее помер.
    – А насчет возраста – ну сколько тебе, командир? – Сорок три? – рассудительно спросил Старый. – Так мой прапрадед, по семейным преданиям, с Крымской войны демобилизовался после двадцати пяти лет в армии. До родной деревни не добрался, потому как встретил по пути село, откуда род наш пошел, и там женился. Жена у него получилась – двадцатилетней, сколько пращуру моему было – предание умалчивает. Но известно лишь то, что до армии он уже был женат и дети у него тоже были. Так что не меньше двадцати ему было, когда забрили его. И ништо себе – четырех детей еще настрогал.
    – Да идите вы, – рассердился Крысолов, но потом с любопытством спросил: – А ей, ну Варваре, лет сколько? – После чего все в палате зашлись в хохоте, за исключением разве что Банана. Даже Кусок, кашляя, сипел через свою трубку.
    – Двадцать ей, – отсмеявшись, сказал Дмитрий. – Никого у нее нет. Был дед, да умер не так давно. Толковый мужик, кстати, дверь в туалете такую он мне придумал. Ну а я шефство над ней взял. Ладно, пошли, медсестрица здесь покараулит, если что.
    Попрощавшись со всеми, они вышли из палаты. Сикока от переливания крови уже несколько порозовел.
    – Цельная кровь есть цельная, – глубокомысленно произнес Старый. – Вот только раньше переливать ее было нельзя – а ну как без проверки вирусный гепатит подхватишь или СПИД тот же. Хоть в этом проблема отпала.
    Они вышли во двор больницы подышать свежим воздухом. Уже начинало темнеть. Пахло пылью – давно все-таки дождя не было, а хорошо бы, и для хлеба как раз. Артем вспомнил поля, засеянные рожью, и вдруг, похолодев, опять зацепился: послезавтра – срок. Выкуп-то у них есть теперь, а с кем идти на встречу с Ханом? В самом лучшем случае – четверо их, вместе с Куском, да и то – что за боец, который в бою слова сказать не может. Не решит ли Хан, что не хватает у него четырех красных черепов на щеках?
    Старый, Крысолов и Дмитрий тем временем захохотали, разглядывая что-то невидимое Артему за их спинами. Немного отойдя в сторону, он посмотрел в тот бок и сам невольно улыбнулся, несмотря на невеселые мысли. На клумбе перед больницей стояла скульптура мальчика, выкрашенная серебрянкой. По задумке создателей скульптуры, она, по-видимому, должна была символизировать здоровое будущее поколение. Идея была неплоха, но вот исполнение… Нахмурив лоб и оттопырив губу, мальчик выставил одну ногу вперед. Левую руку он держал согнутой в локте перед собой, правой же трогал у себя бицепс…
    – «Мальчик-член», – нежно сказал Дмитрий. – Наш ответ брюссельскому извращенцу, писающему где ни попадя. Они ему руки обломали, представляешь, – пожаловался он Старому. – Я, как тут устроился, в первый же месяц вышел и вылепил ему новые, цементные… и красочкой серебряной потянул. А вообще где вы думаете остановиться? Хотите – вон крыло, я там тоже обретаюсь, потому как бессемейный, да там и еще места есть. Я скажу, чтобы белье постельное принесли. Мне еще ночь дежурить, так я с вами еще посижу.
    – Да нет, спасибо. Мы, наверное, пойдем, – отказался Старый, – да и хватит нам на сегодня уже.
    – Да ладно, «хватит», – улыбнулся Дмитрий. – Чего мы выпили-то – литр «конины» на четверых?
    – Нет. Нам точно хватит, – почему-то жестко сказал Старый, и Дмитрий немного увял. – Ладно. Пока. – Они как-то неловко попрощались и вышли с территории больницы.
    Темнело очень быстро, и было как-то душновато – может, натянет все же дождь. Ну и так идти было тяжело – мало того что свое оружие пришлось нести, так и выбывших членов команды. Крысолов, правда, нес на плече «печенег» Куска так, будто и не бегал целый день. Артем тоже крепился, а вот Старому идти было тяжеловато – время от времени он останавливался и переводил дух. Поселок, благополучно избавившийся от напасти, ожил, гуляли люди. В кабачках гремела музыка, вновь, уже как-то весело, хрипел тот самый певец:
…Если надо – пройдем.
Я достал свой наган
И, прицелившись в грудь,
Стал стрелять по врагам…

    «И какого рожна надо было целиться «в грудь»?» – подумал Артем.
    – Пир во время чумы, – негромко заметил Старый. – Если Дмитрий прав, скоро от всего этого благополучия не останется и следа. Кстати, думаю, сопьется он. Я ведь заметил – он к нам уже под хмельком вышел… Хмелеть сильно и быстро начал. Если не остановится… – Он махнул рукой.
    – А что он про этот, инсулин говорил? – спросил Артем. Едва выйдя за ворота больницы, он начал привычно шарить по крышам взглядом – будто переключатель какой в нем сработал. Сразу он подумал, что, может, на хрен это надо, но, заметив, как одобрительно взглянул на него Крысолов, продолжил «резать» местность взглядом. Тем более что он заметил, как и Старый, и сам Крысолов, несмотря на беседу, тоже контролируют окрестности. Только теперь он со стыдом догадался, что и раньше вся группа вот так же сторожила всех, в том числе и его.
    – Инсулин – это гормон, открыли его в начале двадцатого века, добывают из поджелудочной железы крупного рогатого скота и свиней, – разъяснил Старый. – Поскольку животноводства серьезного нет – нет и инсулина.
    – А из зомбаков нельзя его добывать? – решившись, спросил Артем. – Тем более что он там самый что ни на есть подходящий. Свиной-то наверняка похуже будет?
    Старый удивленно посмотрел на него и одобрительно хмыкнул:
    – А у тебя, сразу видать, крестьянская жилка – шоб ничего не пропало, значицца. Мысль в целом одобряю, только как от вируса зомбячьего избавиться – он во всех клетках организма содержится и в поджелудочной железе тоже. Введешь такой препарат ровно один раз – действовать будет не хуже цианистого калия. Ну и, – он поморщился, – как-то это все же… Больно уж отдает. Мне лично сразу мыло одно вспоминается, тоже делали одни умельцы.
    – А про аборты он серьезно? – спросил Крысолов. – Я думал, после Хрени у женщин это начисто отобьется, хотя бы из отвращения: делать у себя в животе мертвеца, пусть не зомби, пусть не грозит это тебе ничем, но зная, сколько людей осталось на Земле, и видя этих тварей – что обыкновенных зомбаков, что морфов… – Он крутнул головой.
    – Люди ко всему привыкают, – неохотно проговорил Старый. – И, кстати, зря, что ли, тот же Индеец, когда в последний раз в Москву ходил, набор гинекологических инструментов в том числе привез? Причем ему специально кюреток заказали, и побольше – ими, конечно, можно и помимо абортов много чего делать, те же соскобы для определения рака или еще чего. Только рака сейчас не так много… вот и думай сам…
    – Если это так – нам не выжить. – Крысолов поудобнее перехватил автомат, висящий на груди.
    – Китайцы останутся, – пожал плечами Старый. – Кавказ тоже, думаю, скоро оправится, так что за человечество будь спокоен…
…Пулю в башню вгоню
Мертвому другану.
– Упокойся, братан,
Я стакан подыму…  —

    завывал им вдогонку слабеющий голос певца.
    В доме, из которого они вышли сегодня, утром этого неправдоподобно длинного дня, вшестером, было непривычно пусто и тихо. Вроде и не больно-то много говорил тот же Кусок, да и Сикока с Бананом были не из болтливых, а все равно будто эхо отдавалось после каждого слова, произнесенного кем-нибудь из них, троих оставшихся. Слишком много места, слишком много пустых рюкзаков, и почему-то все время хотелось сглотнуть, глядя на куртку Сикоки, с двумя рукавами. Один из них ему уже не нужен…
    Что-то такое, наверное, чувствовал и Старый, потому что негромко продекламировал:
    – «…Мне не стало хватать его только сейчас…» – и умолк.
    Есть не хотелось – нормально подзаправились у Дмитрия, у того на закуску были разные разносолы, поэтому, почистив оружие, Артем со Старым легли. Крысолов вызвался дежурить первую треть ночи, Старый взял на себя утро. Так что Артему доставалась не самая хреновая часть дежурства. В поселке гудела музыка, пару раз донеслись пронзительные пьяные крики, до стрельбы, правда, дело не дошло.
    – А вообще, Старый, ты задумывался, что делать дальше будем? – спросил внезапно молчащий Крысолов. – Я не о Хане сейчас, выкрутимся, не впервой… и даже не о команде нашей, ополовиненной. Найдем мы бойцов, а нет – пристанем к кому, я не гордый и под чьим-нибудь началом похожу. Вон Дмитрий сказал – через год кранты поселку. Я вот про ремесло наше подумал – мы так и будем охотиться, пока нас какой-нибудь еще более навороченный морф не сожрет?
    – Не ожидал вообще-то, командир, – проворчал Старый, – но ладно, раз уж решил поговорить – давай. Все равно не спится что-то. – Он присел на койке и вновь, привычно уже, потер ладонью грудь. – Ты просто Варьку эту заметил сегодня, так? Вот до тебя и дошло, что человеку все же рано или поздно остепеняться пора. Наша профессия, конечно, никуда не денется – морфов не то что на наш век – на его, – он кивнул в сторону Артема, – хватит с лихвой. А вот уже добывать – почти нечего стало. Горючка старая окислилась, консервы проржавели, книги плесенью пошли, я уж не говорю про одежду… Так что добытчиков тоже хватит на год-два, причем смертность у них будет как в Сталинграде на передовой. Плюс конкуренция обострится. Многие из ребят привыкли на широкую ногу жить – по складам шарясь. Привычка останется, а склады закончатся. Все ли в охотники пойдут, крутое зверье отстреливать? Скорее друг за дружкой охотиться мы начнем – добычу друг у друга рвать. А там и до налетов на деревни недалеко – опустимся до уровня бандитов, да и то бандюки из тех, что поумнее, давно уже с чисто бандитской практикой завязали. И нас начнут стрелять – как мешающий жизни элемент. Наш «золотой» век, вернее пятилетка, близится к концу, братство наше распадется, как только добычи на всех хватать не станет. Потом придется либо прибиваться к сильному анклаву, либо ждать, что тебя подловят свои же, либо однажды на постое всадят пулю в спину местные.
    – Ты считаешь, что надо определяться сейчас? – негромко спросил Крысолов.
    – Да. А равно и ему. – Старый выпростал из под легкого одеяла руку и показал в сторону Артема. – Его деревня, даже если мы и спасем ее сейчас, все равно обречена. Молодежи у них – раз-два и обчелся, и не будет больше. Благостного исхода – «в поля, к природе» – не произошло: урбанизацию никто не отменил, и Большой песец, как правильно Дмитрий заметил, лишь обнажил язвы – как раньше в город стремился народ, так и теперь прется, ну не в город, а в анклавы – там и веселее, и людей побольше. А в деревне – что в деревне… Если бы это еще та деревня была – послереволюционная, или хотя бы послевоенная, с большим количеством мужиков, не потерявших привычки к тяжелому ручному труду, не знающих в общем-то вкуса городской жизни.
    – К нам после Хрени заехала пара семей, городских, думали, что, мол, в деревне Хрень пережить легче, типа огород, свинью заведем… – подал голос Артем. – Так даже до зимы не дотянули. Свинью, правда, выкормили – так она у них на одной траве как гончая получилась, рыло – будто бутылку ей туда запихали, наши все боялись, что зомбанется. Так она визжала у них все время. Зарезали, вернее, бошку ей топором расколотили на горькое яблоко, стали делить – а что там из свиньи на семьдесят кило на две семьи выйдет? Печенку сразу пожарили, потом два дня шашлыки делали, а потом и кончилась свинка-то.
    – Это если бы, как у тех же Стругацких, на одной планете биологическая цивилизация зверюг выращивала, мало того что у них у живых можно было здоровенные куски мяса отстригать, так они еще и мед давали, – со смешком сказал Крысолов.
    Артем представил себе такую свинью и серьезно кивнул:
    – Ага, здорово было бы. Ну они, наверное, тоже так считали – что одной свиньи им на всю зиму хватит. Радовались – типа хорошо, сала мало. Одно мясо. А что в мясе том толку, особенно без холодильника? Они же даже до морозов ее не дорастили – в сентябре закололи, хоть мы им и говорили. И в теплице у них помидоры не отпасынковали – так джунгли получились.
    Хорошо, хоть по дворам шариться не начали, мы бы им пошарились вообще-то. Дров не заготовили, спалили забор. А однажды утром собрались и умотали.
    – И так везде, – задумчиво произнес Старый. – Чем крупнее город, тем хреновее там оказалось с сельским хозяйством. То же «Пламя» – на Москву ориентировалось только в первый год Хрени, пока не подгребли там необходимые для развития запасы и специалистов, а дальше они на всякие там городские поселки завязались. Так это повезло, что образовался такой центр, а там, где просто «офисный планктон» в одну кучу сгребся, только ведь еще зомбей наплодили.
    – Северу тяжело пришлось, – Крысолов присел на стул возле окна, не забывая наблюдать за происходящим снаружи, – у них там хоть и климат благоприятствует, а со жратвой туго было, вот и стоят теперь суперкомбинаты пустые: хоть и зомбей нет, а и людей тоже.
    – Ты про Голодную волну?
    – Угу…
    Крысолов замолчал, а Артем вспомнил, что встретились им как-то с батей на первой весенней охоте после Хрени два зомбака – медленных и настолько тощих, практически без мышц совсем, что батя их даже в сторожевики решил не брать, даже не стрелял: топориком в голову оба они тюкнули – и всех делов. И еще с Белореченки тоже говорили, были такие у них.
    – Урбанизация… – продолжал рассуждать Старый. – Что толку, что количество людей уменьшилось в десять раз, если общество осталось прежним? В Бангладеш и так жили только что не на головах друг у дружки, а все равно плодились и размножались. А у нас и территории было хоть задницей ешь, и не самой в общем-то плохой территории: уже к началу Хрени запустели такие земли, что те же дореволюционные крестьяне за них поубивались бы, деливши, а только на хрен кому нужны они были, не выплескивалось население из городов туда – проще было в городе заработать, не корячась на полях. И сейчас – под Питером что, много деревень осталось?.. Если даже и есть такие, охота тем же учителям-докторам туда ехать? Вот и дичают. – Он глянул на Артема и крякнул с натугой.
    – Так, может, – с расстановкой проговорил Крысолов, – пора?
    – Пора, пора, командир, – Старый заворочался в кровати, – если выгорит у нас, пора оседать. Артемку вон возьмем, батю его, ребята, бог даст, оклемаются, и пора куда-то оседать. Я тоже уже тебе не помощник, – спокойно проговорил он. – Чего-то хреново мне… – Он вновь потер ладонью грудь и потянулся за таблеткой.
    – Может, в больницу? – встревоженно спросил Крысолов, привставая, но Старый помотал головой:
    – Ничего, ничего. Уже прошло. Я это к тому только, что отбегал свое я по подвалам да заводам. Когда-нибудь зомбанусь прямо среди вас – вот славную вам операцию устрою. Ладно. Спать давайте…
    Дождь пошел уже ближе к утру, когда сон и так самый сладкий и крепкий. А тут еще шорох пошел. Сначала – тихий, потом он усилился, зазвякал было жестяной подоконник, но потом ветер быстро переменился, и опять только монотонный звук долбил и долбил по ушам, заставляя плыть в сон глубже… и глубже… и глубже.
    – СТАРЫЙ! СТАРЫЙ! СЕРГЕЙ! – Крик Крысолова вырвал Артема из омута и заставил ошалело вскочить на кровати, сжимая в руке «укорот».
    Крысолов навис над Старым. Почему-то большей частью тела он лежал на полу, только ноги оставались задранными на панцирную сетку. А Крысолов делал над ним что-то непонятное: вот размахнулся и со всей силы долбанул своим мосластым кулаком в грудь Старому – тот аж дернулся весь и сразу открыл глаза. Артем подумал, что, если бы ему так в грудак долбанули, тоже бы проснулся. А за что это Крысолов его так? Сонная блажь слетела с Артема, и он сообразил, что со Старым что-то нехорошо, вряд ли Крысолов стал бы лупить его посреди ночи просто так, да даже и не просто – дня, что ли, мало?
    Старый тем временем застонал, зашевелился, закашлялся.
    – Очухался! – радостно сказал Крысолов. – Ну вы что, блин… Как сговорились все… Два года вместе ходили, а тут – за один раз…
    – Да слезь ты с меня, – слабо проговорил Старый и опять закашлялся. – Блин, чуть грудную клетку не проломил. Вообще-то спасибо.
    – Артем, давай быстро машину подгоняй, к самым дверям. Жди потом там, сюда не ходи – мы сами выйдем! Двери только открой. – Крысолов пошарил в кармане куртки, метнул Артему ключи. Поскольку спали все не раздеваясь, он сразу выбежал во двор, на ходу забрасывая автомат за спину. Крысолов, еще когда они в поселок пришли, выбрал этот дом, бывшую общагу какую-то, что ли, – мол, на отшибе, тренироваться легче, от любопытных глаз подальше. А сейчас бы, глядишь, и пригодилось, будь поближе к больнице. А еще лучше там же и остаться, как Дмитрий этот предлагал… Автомобиль он научился водить сразу же после Хрени: батя тогда как раз такую же «ниву» откуда-то пригнал. И научил Артема ездить буквально за пару недель. Тем более что права в ГАИ теперь получать было не надо, а сами правила дорожного движения, скажем так, сильно упростились. Правда, ездить все больше приходилось по лесным дорогам: на охоту да рыбалку.
    Машина стояла недалеко от дома, на самом видном месте, чтобы подойти к ней незаметно было нельзя, но Артем, прежде чем выбежать из подъезда, все равно внимательно посмотрел по сторонам, а лишь затем метнулся через ночную последождевую свежесть к автомобилю. Не хватало еще ему самому подловиться, чтобы, значит, совсем уж Крысолова одного оставить. А хорошую машинку ребята купили: вот ведь два дня стояла, а завелась сразу, «с полдрыка». Задом он сдал к подъезду, правда, едва с горячки не впилившись в двери, и, не глуша мотора, выскочил из машины, распахивая обе задние двери: Крысолов специально переплатил, но взял такую вот модель – пятидверную, чтобы грузиться всем по отдельности можно было. Сейчас вон как пригодилось. Потом он бросился опять за руль, следя за окрестностями и одновременно поглядывая в зеркало заднего вида. Хотел было посигналить, но тут в дверях появился сам Крысолов, несший на руках Старого. И ведь ну не скажешь, на командира глядя, что он сильный какой, тот же Кусок куда как здоровее выглядит, а вот сейчас Артем только головой крутнул. По своему опыту он знал, что это такое – мясо нести, а командир вон Старого прет – даже спина не сгорбилась, и грузит вон, без одышки совсем. Здоров, однако…
    – Блин, теперь мне точно, командир, в больницу нельзя, – слабо проговорил Старый. – Варька меня точно там ухайдакает, если узнает, как ты меня тут на руках носил – точняком как невесту.
    – Ну раз шутишь – жить будешь. – Крысолов осторожно полуусадил Старого на заднее сиденье, сам примостился рядом. – Давай, Артем, только осторожно. Здесь по ночам всякой швали может быть до хрена и даже больше.
    Артем молча кивнул и осторожно повел машину по уже притихшим, хоть и не до конца, улицам поселка, сосредоточенно объезжая многочисленные ямы. Асфальт в поселке, как помнил он, еще и до Хрени был плохой, сейчас же стал не то чтобы плохой, а просто никакой.
    – А чего ты Старого бил? – поинтересовался у Крысолова между делом.
    – Это он вспомнил, чему я его учил, – отозвался Старый. – «Кулачная дефибрилляция» называется.
    – А я сразу говорил: давай поедем, – сварливо пробормотал Крысолов. – Нет, надо было тянуть до тех пор, пока не захрипел. Хорошо, хоть меня позвать успел.
    Кое-где еще были открыты двери ночных забегаловок, правда, музыка уже не играла, – кое-где шатались подвыпившие компашки, часто с девицами в обнимку. Под машину, правда, не кидались, наоборот, демонстративно прижимались к стенке. Артем было подумал, что это их охотничью машину все уже знают, но понял потом, что это вряд ли. А еще вспомнил, что Серега-торгаш говорил: машину в поселке ночью, да еще и в пьяном виде, никто останавливать не будет, просто потому что не остановится никто. А еще и садануть могут, прямо из машины, да или просто переехать. После Хрени все быстро запомнили, что зомбак на машине ездить не может, а вот на машину кинуться – это запросто. А в потемках попробуй разберись, да еще если ты шатаешься. Так что в случае разборок все права у того, кто едет.
    Вот и они доехали без происшествий до самой больницы. На территорию въехали без проблем, а вот в само здание попали не сразу – долго им не открывали. Ну так это и до Хрени было. Артем помнил, его когда «скорая» привезла, тоже чуть ли не полчаса под окнами стучали. А вот то, что дверь им открыли двое, причем оба с направленным на них оружием, – вот такого до Хрени не было. Ну так чего хотеть? Им ведь наверняка в больничку тянут всяких разных, наверное, и таких, кому до того, чтобы зомбануться, пара вдохов осталась. А то, может, и конкретных зомбаков привозят… Дверь с лязгом открылась, и Старый вылез из машины, опираясь на Крысолова с одной стороны, и на Артема – с другой.
    – Что у вас? – жестко спросила их встречавшая худощавая женщина, с ТТ в руке. Второй, молчаливый немолодой мужик, стоял чуть в стороне, держа такой же «укорот», как и у Артема, несколько приопустив ствол, дабы не смущать возможных посетителей, однако будучи готовым моментально полоснуть очередью как раз по низу их животов, если что, ну мало ли…
    – Стенокардия у меня, нестабильная, – морщась, проговорил Старый. – А может, и инфаркт уже… Был пароксизм чего-то – кардиограммы и записей монитора, извините, не имеем. Вот он, – он кивнул головой на Крысолова, – купировал. Кулаком в грудину.
    – Вы врач? – Женщина с любопытством посмотрела на Старого. – А, это вы, наверное, сегодня с Дмитрием были. Из команды?
    – Точно так. Как там ребята наши? – с надеждой спросил Старый.
    – Нормально, сейчас вами заниматься надо, – скупо ответила женщина и начала давать распоряжения: подколоть систему, ввести чего-то, снять электрокардиограмму. Попутно она задавала Старому вопросы, успевала одновременно измерять ему давление, что-то подписывать. Отпихнула сестру, не могущую подколоть Старому иглу в вену, – подколола сама. Артем который уж раз за сутки видел, как работает доктор, и все больше и больше понимал правоту слов Старого: надо учиться. Пусть не медицине. Пусть тому же земледелию, но обязательно надо стать специалистом. Даже стрелять и то, надо вон Крысолова попросить, чтобы показал как. Тем более если прав Старый и команды скоро резаться начнут…
    – Инфаркта нет, – заметила тем временем женщина, рассматривая длинную ленту кардиограммы. – Сейчас не болит, после морфина?
    – Да вроде все уже… Ну и то слава богу. – Старый утомленно закрыл глаза.
    – Ладно, раз уж вы тут все с одной кучи, – решила женщина, – давайте, несите его наверх, в ту же палату, где и все ваши. Меня, кстати, Вера Петровна зовут.
    Ага. А то Артем раньше у нее на бирке этого не прочел.
    – Платить вместе со всеми будете? – не забыла, между прочим, поинтересоваться Петровна, пока они Старого тащили на носилках наверх. Он, правда, порывался сам идти, но Крысолов что-то негромко рявкнул ему, и Старый послушно лег на носилки.
    Хоть и ночь, а в больнице неспящих полно: вон и сестры сидят на постах, с пистолетами под рукой. И больные то и дело высовываются из палат, кто в туалет шаркает, кто так в коридоре или в палате сидит. Тоже, наверное, сторожат друг друга – страшновато здесь все же находиться. Донесли они Старого до дверей реанимации, Петровна постучала как-то хитро, только тогда двери открылись, с лязгом. Надо же, как у них тут ночью, типа как на подводной лодке: если в одном отсеке пожар, сам спасайся. А нет – выгоришь к чертям собачьим, или газом негорючим пожар потушат, но и тебя заодно отравят. Кузнец рассказывал, он на подводной лодке в армии служил.
    В палате оставалась одна свободная койка, туда они Старого и сгрузили, и Артем с любопытством посмотрел по сторонам: как тут кто?
    Кусок не спал и стремительно приподнялся на локте, едва их увидел. Наверняка хотел встать, чтобы помочь, да завязка на руке не пустила, к тому же медсестра, открывшая им дверь, сразу дернулась на такое резкое движение за пистолетом, и Кусок опять нарочито медленно лег на кровать, встревоженно поглядывая на их пыхтящую бригаду и сопя через свою трубку. Сикока спал, ну тут понятно: операция все же, руку потерять – не порезаться, а Артем до сих пор помнил, как распорол однажды осколком стекла на Симонихе ногу. Больно было, наревелся тогда, а спал день целый потом, и так сладко. А вот Банан дергался на своей койке, мотая взад-вперед шланги. Ну хоть дергается уже, и то хорошо. А раз не стреляют его, точно не зомбанулся. Артем так понял, что тут – сильно не забалуешь, стрельнут в три секунды. А тут как раз и Дмитрий подошел.
    – Реланиум не берет? – деловито спросил Старый чего-то у него, тоже глянув на Банана.
    Тот неохотно подтвердил:
    – Да… не синхронизируется с аппаратом. А попробовали отключать – очень быстро падает насыщение крови кислородом. А ему и так хватило.
    – Тиопентал с «оксанкой» попробовать?
    – С оксибутиратом, что ли? «Зъисть-то он зъисть, да кто ж ему дасть…» – вздохнул доктор. – В первый год после Хрени весь бутират поели, и добро бы мы, реаниматологи… – Он, скривившись, махнул рукой. – Вот сейчас реально жалко, что нет у нас современного аппарата с возможностью подобрать подходящий режим, – эс-ай-эм-ви или пэ-эс-ви.
    – А кислород ему дать? Прямо в трубу?
    – Да мы вот как раз хотели. – Он показал рукой на тумбочку, где стояла какая-то сложная конструкция из синего баллона, пластиковой банки с водой и каких-то шлангов. К одному из шлангов была подсоединена тонкая трубочка.
    Старого тем временем уложили на кровать, привычно пристегнули, чего-то продолжили капать. Крысолов и Артем стояли смирно – чужая вотчина, чего там. А Банана тем временем отсоединили от аппарата – ящик, который стоял на полке у изголовья кровати, сразу громко запищал, Артем, да и Крысолов аж вздрогнули от неожиданности. А Дмитрий и ухом не повел: нажал на какую-то кнопку – ящик щелкнул обиженно и умолк. Врач тем временем открутил вентиль у синего баллона. Вода в банке начала бурлить, тонкую трубку Дмитрий ловко всунул в ту толстую, что у Банана изо рта торчала, и примотал ее пластырем.
    – Открой глаза… открой глаза… открой глаза, – медленно и членораздельно повторил он несколько раз, сжимая руку Банана. Тот перестал дергаться и, видно было, с усилием открыл веки. Не приоткрыл, как днем сегодня, а натурально открыл. И – посмотрел на доктора видящим взглядом.
    – Во-о-т, молоде-эц, – удовлетворенно проговорил Дмитрий, растягивая слова. – Хоро-ошо-о-о. Спокойно. Спокойно. Не дергайся, сейчас лучше будет. Попробуй поднять руку.
    Видно было, что рука у Банана с опухшей от завязки кистью медленно начала приподниматься, Артем радостно глянул на Крысолова. Тот расплылся в довольной улыбке и, в свою очередь, подмигнул Артему. Кусок тоже ерзал на койке, потрясая своим арбузоподобным кулаком, даже Старый вроде совсем забыл про свою болячку.
    Банан уже меньше дергался на кровати, пытался, правда, шевелить губами, однако по внушению Дмитрия отказался от этой затеи. Нет, ну правда – в сознании уже! Глядишь, и вправду «выскребется», как этот Дмитрий говорил! Крысолов тем временем вполголоса объяснил Куску, что со Старым, и богатырь сокрушенно покачал головой.
    – Я… уже… нормально… – прошипел Кусок, зажав рукой трахеостому. – Я… с вами… пойду…
    – Лежи ты, «нормальный», – махнул рукой Крысолов. – Утром будем думать, оно вечера мудренее.
    А утро-то уже скоро, подумал Артем. В коридоре тем временем послышался какой-то шум, началась беготня. В дверь быстро постучали. Медсестра открыла. В дверь просунулась голова какой-то незнакомой женщины в белом халате.
    – Дмитрий Васильевич, вас срочно в приемный. Там большая группа пострадавших. Откуда-то из деревни. И там это, бандюки эти. «Крестовые»…
    – Так деревенские или бандиты? – недовольно сказал Дмитрий, подымаясь с места, а у Артема сердце бухнуло и пошло ускоряться и ускоряться – откуда и с какой деревни пострадавшие поступают, ему сразу понятно стало. Он дернулся было к двери, но натолкнулся на жесткий взгляд Крысолова, который негромко сказал:
    – Спокойно, Артем, выдохни… и медленно досчитай до десяти. Вот так: и-раз, и-два… А бежать никуда не надо. Сейчас все вместе сходим и посмотрим.
    Артем кивнул и послушно стал отсчитывать. Когда он досчитал – сердце и впрямь слегка утихомирилось. Он глубоко вздохнул и потряс головой. А и впрямь – куда бы прибежал? Кому судьба – тому уже судьба, кого бы там ни привезли, а сдуру рвануться – только напороться. Да и что там сейчас из «укорота» палить? Наверняка «крестовые» сюда приехали не воевать. Только что же там случилось, что они, несмотря на ночь, сюда приперлись? Хотя какая там ночь, вон светло совсем уже…
    Дмитрий пошел первым, Артем и Крысолов – чуть немного отстав, за ним. Уходя уже, Дмитрий оглянулся. Артем заметил, что тот озабоченно смотрит на пустой пластиковый пакет, висящий сбоку кровати Сикоки. «Не дает мочу», – бормотнул их новый знакомый себе под нос. А по пути вполголоса сказал:
    – Я гляну, что там и как. Если все нормально – позову. Стрелять в больнице они по-любому не будут – мы хоть и не охотники, но тоже кое-чего в этом мире стоим. Так что заступиться есть кому…
    Внизу гомонили, кто-то громко стонал, кто-то заковыристо матерился:
    – …! Я говорю, доктор, больно очень. Ой… вай…
    Дмитрий сделал им знак подождать за углом коридора, а сам решительно шагнул в холл.
    – Ну и что, кто тут за главного? – донесся его надтреснутый голос. – Что случилось вообще? На морфа напоролись, что ли? Так это не к нам, с такими ранениями они все равно зомбанутся, хоть лечи, хоть не лечи.
    Артем почему-то ожидал, что услышит сейчас мягкий, но со стальной ниткой внутри голос Хана, но ответил кто-то незнакомый, гнусоватым, в нос, голосом:
    – Да нет, не морф это, доктор. Мы что, первый год при Хрени живем, чтобы подранных морфом в больницу везти? Командир наш, нелюдявый, дошел – вот и порвал их… Там это, короче… мы там на одной деревне завязались. Нам-то эта деревня и на хрен не упала, это Хану все дисциплину поднять хотелось, режим устроил – как на зоне раньше. Так мало того, еще и с командой сцепились. Да и не с кем-нибудь – с Крысоловом. А я про него слышал, под Архангельском дело было, он там всю верхушку выпилил в одном лагере, после того как там его человека стрельнули, да и простым людям тогда досталось. К нам пара человек с той бойни затесалась, так они и рассказали. За Крысолова тогда еще несколько бригад вписалось, так что нам резона с ним ссориться никакого. Он у вас, кстати, говорили, где-то в поселке должен быть – с Ханом они на выкуп добазарились. По мне, так и ладно бы. Только Хану все равно ведь крови хотелось. Так ему ж все равно, он зомбануться должен был, такие хуже «отмороженных», а нам тут жить еще. Не, мне с Крысоловом точно в падлу пересекаться.
    Крысолов мягко отодвинул Артема в сторону и шагнул вперед. Артем немного помедлил и двинулся следом, чуть сместившись в сторону, чтобы не держать Крысолова перед собой. В просторном холле прямо на полу, на подстилках, лежало несколько стонущих человек, все в крови и небрежно намотанных бинтах. Еще несколько человек сидело рядом с подстилками, и только двое стояли, один из стоявших как раз с Дмитрием и говорил. Взгляд Артема сразу остановился на тех, кто лежал. Нечто подобное он видел только один раз – когда на зимней охоте трое белореченских на шатуна напоролись и одного тогда он крепко помял. Белореченцы тогда его в деревню-то донесли, только все равно он помер через день, пришлось упокоить бедолагу. Ну так то ж медведь, и то одного только он помял, пока не стрельнули его. А тут вон сколько – три… четыре… пять человек вон лежат, да и у тех, кто сидит, вон тоже: то рука, то голова замотана. Ну этим-то ладно, а вон тот, сбоку, на носилках, и не стонет уже, без сознания, видно. Будешь тут без сознания, если у тебя все кишки наружу… вон петли кое-как примотали, чтобы по земле не волочились. Ему, видать, совсем хреново, даром, что ли, его на стволе уже с двух сторон держат – и санитар, и кто-то из своих. А у того, что рядом с ним, с лицом что-то странное, похоже, будто…
    Ну так и есть, Артем с содроганием понял, что нижней челюсти у человека, на которого он смотрел, нет. Просто нет – будто ему ее кто-то оторвал. В страшной ране время от времени судорожно дергался язык, разорванный точно посредине. Точно как у ужей на болотах… А это не наш – вон, кресты у него. И у этого, у которого будто полшеи выкушено, тоже. Быстро обежав всех остальных взглядом, он с облегчением увидел, что это все сплошь незнакомые люди – и все с крестами на щеках, никого из деревенских он не заметил. Над наиболее тяжело раненными уже суетились медсестры и эта, Петровна. Тем временем Крысолов спокойно подошел к стоящим и остановился в нескольких шагах от них.
    – Я – Крысолов, – негромко представился он. – Точно ты уверен, что пересекаться со мной не хочешь?
    Тот, кто разговаривал с Дмитрием, резко повернулся к нему, его товарищ тоже. Рука второго, чернявого лысого парня, судорожно дернулась к ремню автомата, и Артем, перехватив свой «укорот», подумал, что, несмотря на уверения Дмитрия, пострелять сейчас все же придется. Однако первый, здоровый, не ниже Куска, крепко ухватил другана за запястье и глухо рыкнул ему:
    – Тихо… – потом медленно развел руки. – Спокуха, командир, я за базар отвечаю. Раз сказал, что мне с тобой делить нечего, значит, так.
    – Ладно – ты. А остальные?
    – За остальных тоже отвечаю. Так? – повысил он голос. Нестройный хор голосов вразнобой подтвердил сказанное здоровяком.
    – Жора меня зовут, – представился здоровый. – Нам помощь нужна… – продолжил он было, однако осекся из-за выстрела, громко разнесшегося по холлу. Артем быстро скосил глаза в ту сторону (научил-таки его Крысолов не дергаться в сторону любого сигнала всем телом!), заметил, как от того, с распоротым животом, отходят люди, и вновь перевел взгляд на стоящих. Крысолов тем временем продолжал разговор с Жорой.
    – Так что случилось у вас, в деревне-то? Хан дошел, говоришь?
    – Он… как-то резко вдруг чего-то. Не, мы знали, конечно, что ему одна дорога, раз человечину жует, только все равно, по всем прикидкам, не так быстро это случиться должно было. Он ведь вообще не из блатных. Нарисовался у нас через год после Хрени, у него тогда еще дружок был, так вместе зону они и подмяли. А хрен ли? Они ж уже тогда сырятину жевали, так что и быстрей были, и сильнее. Паханы наши старые попробовали поперек встать, так они их в момент завалили: голыми руками, вместе с охраной… Если бы, конечно, все разом мы тогда навалились, может, и порешили бы их тогда. Да труханули все. Потом, правда, хотели их втихаря сонных замочить, так они же, твари нелюдские, по трое суток могут не спать. И как нюх у них, скажи, на засады: всех, кто чего замышлял, всех замочили. Да и шестерили на них уже тогда, нашлись падлы, сдавали по полной. Нашелся у нас один, правда, Чечен, стрельнул корефана его, так Хан ему перед всеми голову открутил, как шляпку подсолнуху. А потом уже никто не решался. Партаки эти идиотские завел, – показал он на собственную щеку. Артем отметил про себя, что идиотские не идиотские, а черепов на кресте у Жоры хватает, так что ухо с ним держать востро надо.
    – …А нам чего? Живи сам – другим жить не мешай, так ведь, командир? Это Хан все чего-то построить хотел – об империи мечтал. На хрена ему империя нужна была, если ему так и так подыхать? А детей у нелюдей не бывает, я знаю, стерильные они, так что и наследнику оставить нельзя. Я тебе конкретно скажу: выкуп отдашь – и все, друганами будем, а мы…
    – Про выкуп не гони, – остановил его Крысолов, – про выкуп я с Ханом договаривался, с ним и дальше говорить буду, если что. А ты с темы свернул, Жорик. «На дурку» шар пускаешь? «Делить нам нечего» – твои слова? Отвечаешь?
    В холле внезапно стало тихо, даже раненые вроде стонать перестали, только тот, с челюстью, хрипел. Артем заметил вдруг, что рука Крысолова висит в сантиметре над кобурой.
    – Да не, ты чего, – после еле уловимой задержки быстро ответил Жора, облизнув верхнюю губу. – Извини. Рамсы чутка попутал…
    – Ну и не путай дальше, я больше предупреждать не стану. Ладно, будем считать – проехали. Что с Ханом случилось?
    – Да я ж говорю, мы сами не поняли. Он вообще-то стерегся, себя контролировал, человечину жевать старался не сильно часто – раз в неделю, а то и две, типа, как подзаряжался. Ну или перед схваткой какой. Вон, перед тем как к вам на встречу идти, раба привалил. Ему и рабы-то нужны были в основном для этого. А тут, как деревенских этих в лесу повязали, он от бабки одной отойти не мог, прямо как кот от валерьянки. Смотрит на нее, и такое ощущение – заурчит. Ему-то бабы в общем-то, как и любому мужику, нужны были, он даже большинство из них в живых оставлял, так то ж – молодые девки, а тут – старуха, лет пятьдесят…
    Петровна, как ни была занята работой, отчего-то возмущенно фыркнула, бросив на Жору убийственный взгляд, тот же продолжил, ничего не заметив:
    – …Пацаны говорили, у нее мешок был, с лекарствами, здоровый. Ну они посмотрели – наркоты вроде не было там у нее, а она за них цеплялась, типа, «мне без них не жить!». Хан запретил, кроме оружия, у них чего-либо брать, так они ей его и оставили. Она там себе чего-то колола потом… я все же думаю, была у нее дурь, вот и поехала крыша у Хана, когда он ее сожрал.
    О ком Жорик говорил, Артем понял сразу. Это Надька Захарова, Колбасихина племянница, Кузнецу она тоже каким-то боком родственница была. Вечно у нее болело то одно, то другое. Еще до Хрени все она по больницам шарилась, да в аптеке таблетки покупала, а уж ела их, чуть ли не пригоршнями. Одни ела, другими заедала, третьими вторые закусывала – «чтобы вредные эффекты снять», так она объясняла. И это – «мне без них не жить» – так и говорила. Ей тогда Серега каких-то уколов привез из города – как же звались они? Коротенькое название такое, так она от радости чуть ли не плясала, все у него купила, хоть Серега и заломил тогда за них. Батя, правда, всегда над Надькой подтрунивал, да и самому Артему что-то не верилось в многочисленные Надькины болячки, глядя, как ломит она на своем огороде да лихо сечет здоровенные лозины на дрова. Значит, пропала Надька. Не помогли ей ни таблетки, ни уколы те… Ага, вспомнил, как лекарство то называлось: АТФ…

    …Когда в начале ХХ века был открыт героин, сразу же нашлось немалое количество как пациентов, так и врачей попробовать на себе чудесное лекарство, обладающее отличными болеутоляющими свойствами. Причем если пациенты в большинстве своем приобретали пристрастие к героину действительно в результате сильных болей, которые надо было хоть чем-нибудь успокоить, то врачи, опять же в большинстве, «подсаживались» на белый порошок из чистого любопытства: правда ли так хорош этот препарат, и действительно ли прав мистер Джонс в том, что «его действие волшебно, доктор!»? Неуемное любопытство – то, что в числе прочих достоинств, обеспечило человеческой расе довольно-таки привилегированное положение в этом мире. Ребенок не зря тянет в рот все, до чего ни дотянется, – даже горький димедрол, который его силой не заставишь съесть, если это будет нужно: малолетний экспериментатор будет жевать, может, и морщась, но абсолютно по собственной воле. Причем может съесть целую упаковку и получить серьезное отравление – чисто из любопытства, как сказано. Стоит ли удивляться тому, что среди выживших особей рода человеческого нашлось немало и таких, причем в разных частях света, которые уже в первые дни Катастрофы решились попробовать человечину. Нет, еды еще хватало, даже пирожные в холодильниках не успели испортиться, даже нежнейшие фрукты, доставленные сверхбыстрыми самолетами к столу толстосумов, только-только начали подгнивать, а кто-то уже разделывал соседа. Ну или просто – прохожего. Тем более что стало можно
    А кроме того, сказалось, по-видимому, и желание утвердиться в этом новом мире – вот никто не может, а я – смогу! И, значит, выживу! Хотя бы потому, что у меня преимущество перед тобой: ты для меня просто еда. Ну и такой момент: подражать сильному, быть на него похожим – очень удачный ход с точки зрения выживания. (А выжить – помните? – хотят все.) Глядишь, и сам, делая как сильный, сильным станешь. И потому первобытный человек надевал шкуру медведя, а его далекий потомок – китайскую шмотку с надписью «Армани». Потому что это – носят сильные! Дальнейшие пляски в этой одежде в общем-то особо между собой и не различались – что у кроманьонца, что у жителя мегаполиса начала XXI века. В силе морфа очень быстро убедились все. Морфы едят людей. А значит… Самое печальное, что вот это сработало гораздо в большей степени, нежели у самурая, поедающего печень убитого врага при обряде «куматори». Или полинезийца, закусывающего вовремя подвернувшимся мореплавателем, дабы знания и умения могущественного белого человека перешли к нему. Не сразу, конечно, но все же достаточно быстро выяснилось, что и в каком виде стоит употреблять у ближнего своего. Почему – большинство, правда, не знало. Ну и ладно, главное – работало ведь! Однако даже те, кто вирусом занимался всерьез, – а то, что все эти дополнительные бонусы новоиспеченному людоеду дает именно он, уразумели быстро все, – не понимали толком, что же делает со вчерашним офисным хомячком, которому до жути захотелось стать крутым, «шестерка»…
    В организме жертвы такого вот субъекта, решившего, что и он «право имеет», вирус переходил в форму «В». Естественно, все опыты с поеданием мяса в виде шашлыков и прочих блюд с термической обработкой быстро доказали то, что и должны были доказать: ничего такого особенного с человеком не происходит, разве что утоляется чувство голода. Вирус инактивировался температурой. Вот с сырым мясом – тут дело шло веселее. Опять же если понять, что лучший эффект развивается именно при жевании. Ферменты слюны, а затем и пепсин желудочного сока живого человека на «шестерку» действовал некоторым образом инактивирующе. Собственно, это было почти то самое, что и искали в арзамасской лаборатории: один из недостающих компонентов для разработки действительно эффективной вакцины. «Ослабленная» форма «В», попавшая в желудочно-кишечный тракт, не зомбировала человека за несколько минут-часов-дней, а внедрялась в кишечную микрофлору. Между прочим, ее в человеке – несколько килограммов живого веса. И находится она в человеке не просто так, а выполняет важную роль – продуцирует витамины и прочие полезные штуки. При этом у человека, жующего сырятину, в организм попадала форма «В» – более агрессивная форма вируса. Нелюди – к таким быстро прицепилось это название – не только не болели ни вирусными, ни даже другими бактериальными заболеваниями, но даже начинали приобретать, пусть и в значительно меньшей степени, то, что давала зомби именно эта форма: увеличивалась реакция, скорость, сила, тем более что в организме нелюди энергетические процессы шли все же по кислородному – более энергетически выгодному – пути с первой же минуты. А кроме того, потихоньку менялось и тело. Опять же до когтей морфа, пробивающих лист железа, видоизмененным ногтям было далеко, но вспороть живот противнику взмахом руки – это тоже неплохо. И все бы хорошо, да только за все в этом мире приходится платить: при достижении определенного количества зараженной микрофлоры в кишечнике количество переходило в качество, микробы начинали «гнать» наряду с витаминами и вещества, губительно действующие на головной мозг. Нечто подобное, для сравнения, наблюдается у больных циррозом печени. В условиях отсутствия печеночной детоксикационной способности организм может запросто отравиться продуктами жизнедеятельности собственной кишечной микрофлоры, в силу чего и назначают таким пациентам антибиотики – для ее подавления. А перестать употреблять человечину нелюдь уже не мог: действие сырятины для него становилось схожим с действием наркотика, как по эффекту от употребления, так и по последствиям, – начиная с определенного момента нелюдю уже было невозможно обходиться без куска человечины, как не может обходиться без ежедневной дозы героина наркоман или без стакашка хоть чего-нибудь спиртного алкоголик со стажем.
    Конечно, то, что нелюди – не жильцы, что у них детей не бывает (вещества, продуцируемые микрофлорой, в первую очередь влияли на половые клетки, а затем уж на мозг), что конец нелюдя страшен и жалок, знали все. А только все равно находились и находились новые люди, решившие: «А у меня все получится по-другому!» Ну так те, кто впервые поднес шприц к вене, тоже так считали… какое-то время. Дешевое же копеечное лекарство АТФ, введенное в мышцу будущей жертвы, действовало на нелюдя как катализатор, быстро ускоряя процесс превращения его в безмозглое злобное животное – точно так, как при введении крупинки вещества в перенасыщенный раствор: кристаллизация наступает мгновенно. А противиться сладкому запаху такой человечины он тоже уже не мог…

    – …День мы там побыли, с этими хуторянами вашими, смотрим: Хан все время круги нарезает вокруг той поляны, на которой мы их посадили. Про все забыл, злой стал как черт – одному нашему ухо оторвал за вопрос простой. Отойдет-отойдет от поляны – нет, снова там. Пару дней еще он продержался, правда, а потом ночью все же съехал с катушек: приказал эту бабу к нему в палатку привести. Я вообще толком и не знаю, как он их убивал, противно мне это всегда было… Только вышел он тогда утром довольный, аж своей пастью на все сорок зубов щерится. «Сорок» – он сам нам всегда говорил. Я не проверял, однако правда это, думаю. Ну и вроде даже тогда нормально было – с денек-другой. Так, что-то только бормотать начал, сам с собой разговаривать, на небо пялиться. Потом еще кого-то приказал себе подать, а потом ни с того ни с сего на пацанов кинулся. Мы вообще-то полагали, что он, типа, к встрече с тобой готовится, потому и человечины стал больше жрать. Хан хоть и крутым нелюдем был, а все же прислушивался к тому, что о тебе говорили… – Жора как-то подобострастно поглядел на Крысолова – удивительно, как ему это удалось сделать, глядя сверху вниз.
    – Ладно, ты дальше давай, – хмуро приказал Крысолов.
    – Ну так я ж и говорю: он вчера весь день был какой-то… ну… странный, что ли, если Хана вообще можно было нестранным назвать. А Муха, это вон тот, который перекинулся, – он указал коротким толстым пальцем на человека с распоротым животом, голову которого уже деловито засыпали опилками – для лучшего впитывания крови, – он такого видел уже, год назад, под Новгородом. У них там сектант один нарисовался еще с Питера, выскользнул как-то, когда тех людоедов питерских громили. Вот он, Муха-то, первый и сказал: «Точь-в-точь как тот питерец в последние два месяца». Ну мы, конечно, в голову взяли немного, порасспросили Муху, он нам еще говорить стал, что не сразу, мол, Хан дойдет – типа сначала слова начнет забывать, считать там, потом простые вещи, типа как ложку держать. Мы так и подумали, что с деревней разберемся, а потом уж решать будем, да только – хрен там! Ночью Хан окончательно и слетел… Вот он, – он опять показал пальцем уже на другого раненого, на грудной клетке которого расплывалось пятно крови, – часовым был, деревенских тех охранял. Их вообще-то двое там было, только второго и везти смысла не было… Хан к ним ночью подкатил, Геха – ну парень этот, Геха – нам потом рассказал: глаза у Хана были будто он под бутиратом. Геха говорил, он до Хрени Этой в Сети видел такого – замели его менты, когда он на машине рулил. Вот и Хан, говорит, такой же был: рожи корчит, глаза как у тролля какого бегают. Попробовал что-то сказать, а вместо слов – рык какой-то. Только он недолго объяснялся – Гехе маханул поперек груди, а у него же, падлы, когти, короткие такие, а как стальные, располосовал вмиг. Он кровь увидел, ну и совсем обезумел – пошел всех мочить, не разбирая, и наших, и ваших. И я тебе так скажу, Крысолов, не в обиду, а по правде: если бы тогда команда ваша там ему под руку попалась, он ее бы тоже замочил, а равно и еще парочку таких же. Главное, ему уже и не жрать надо было, а просто убивать. Я такой скорости в жизни не видел. Мы опомниться не успели, а пол-лагеря уже зомбаками стали, и, соответственно, сам охотиться на нас начал. Так Хан заодно и кой-кому из зомбаков бошки посносил, я ж говорю, ему вообще по фиг стало, кто перед ним…
    Крысолов неопределенно хмыкнул при словах Жорика о том, что команду Хан порвал бы, как Тузик грелку, однако категорически возражать не стал, что Артема не то чтобы напугало, но и гордостью не переполнило. Жорик же продолжил:
    – …Мы вообще-то стрелять стали, да только сам понимаешь – неразбериха, паника, кто по ком садит, тут тебе и зомбаки, и Хан носится… Мы ж пока сообразили, что это он все и учинил, а так думали хрен знает что: и что это вы на нас напали, и что зомбаки какие-то приблудные на нас набрели. А чего? Из Голодной волны до сих пор кое-кто забредает… Ну а потом, когда сообразили все же, уже и поздно было – кого Хан замочил, кого зомбаки погрызли, кто сам на пяту дернул куда подальше…
    – С Ханом что стало? – перебил его Крысолов.
    – У нас там ПКТ был, мы в него и долбанули. Мне показалось, что попали… но не знаю я точно. Во всяком случае, он даже и раненый Банкиру челюсть оторвал, будто бублик отломил. Ушел он от нас – и слава богу…
    – Куда?
    – А я знаю? – пожал плечами Жорик. – Может, в ту же деревню ломанулся, а может, так по лесам шастать пошел. Мы кое-как погрузились, кто смог, и сюда подались, ну спасти чтобы, кого можно.
    – А из деревни что же, – Артема удивил его собственный хриплый голос, – никого и спасать не надо было? Их что, всех там положили?
    – Ну, пацан, ты извини, – развел руками Жорик, – на твоих – места не хватило, мы и так своих вон в грузовик погрузили и на «уазик», а кроме того, и машины там побило, когда стрельба пошла. Ну и да, и не знаю в общем-то, остался ли там в живых кто из твоих-то после Ханова прохода. Может, кто и уцелел. И это, кстати, Хан ведь от вашей бабы умом тронулся.
    – Вас никто в деревню не звал! Это из-за вас все! – с ненавистью выкрикнул Артем, до боли стискивая в руках автомат. Он внезапно представил всех своих односельчан тупо слоняющимися сейчас в зомбачьем виде по лесу или лежащими невысокими холмиками в кустах черники и папоротника… Еще немного – и он точно полоснул бы по Жориной лоснящейся харе очередью, наплевав на последствия, однако теперь уже его руку выше локтя сжало, будто в тисках, и над самым ухом он услышал голос Крысолова:
    – Артем, глянь по сторонам.
    Он пришел в себя и, сглотнув вязкую слюну, скосил взгляд влево-вправо. На него смотрело сразу несколько стволов – и вовсе не все они были стволами «крестовых». Тот же санитар и та же Петровна точно так же отслеживали каждое его движение и, видно было, не задумываясь пустили бы оружие в ход, дернись он только. Ну и правда, а чего нет? Кто он им?
    – Все разборки – за стенами учреждения, – лязгнул металл в голосе Дмитрия. – Каждого, кто начнет стрельбу, будем считать злостным нарушителем режима. За злостное нарушение – расстрел без предупреждения!
    Вспомнив наставления Крысолова, Артем медленно опустил руки и начал неторопливо отсчитывать: «И-раз, и-два…» – стараясь не смотреть на откровенно ухмыляющееся Жорино лицо.
    Тем временем большинство тяжелораненых «крестовых» унесли – кого на операцию, кого в изолятор, а кого и в реанимацию: Артем слышал, как Дмитрий распорядился перевести Куска в общую палату как наиболее легкого. Ему хотелось возмутиться и заорать, что Кусок жизнью рисковал, чтобы их поселок уцелел, а «крестовые» – пусть все они попередохнут, до одного, но, помня о словах Дмитрия про нарушителей режима, он только скрипнул зубами – хрен их знает, что у них тут за нарушение еще посчитать могут.
    Короткий остаток ночи они с Крысоловом провели в приемном покое – здесь все же было как-то поспокойнее, нежели возвращаться домой. Теперь уже вдвоем. В соседнем углу вздумали было «кучковаться» и «крестовые», однако здесь уже решительность проявила охрана больницы – может, с подачи того же Дмитрия. «Крестовым» совершенно ясно и недвусмысленно дали понять, что их присутствие здесь нежелательно: в холле появилось несколько человек в камуфляже с нашивками «Охрана больницы», естественно все при оружии, и о чем-то быстро переговорили с Жориком, который явно взял на себя лидерство у бандюков. Жорик попробовал было возмущаться и качать права, показывая в их сторону, но его быстро оборвали, после чего небольшая группка «крестовых» угрюмо покинула холл больницы, не очень-то дружелюбно посматривая в их сторону. Жорик, правда, как-то гаденько улыбнулся, проходя мимо них, но ничего не сказал. Так вышел. Вскоре на дворе зарычал мотор, и «урал», обшитый решетками, медленно выехал со двора, демонстративно впритирку пройдя возле их «нивы». Следом за ним выехал и уазик.
    – А борзеют «крестовые»-то, – задумчиво проговорил Крысолов. – Нам с тобой, Артем, шибко осторожно передвигаться надо, и даже в сортир ходить по двое, гадить с автоматом в руке и дверь при этом не закрывать. Ну или в такой ходить, что нам Дмитрий показывал. Наверняка они уже знают, что у нас не команда, а так, огрызок. Тем более что Хана над ними сейчас нет, с ним-то они на нас не дернулись бы, пока он не прикажет, а сейчас у них анархия, передел власти пойдет, кое-кто вполне может решиться хороший куш оторвать да и свалить отсюда. Жорик этот мне совсем не понравился, особливо улыбочка его последняя. Если подтянут бойцов из лагеря, да еще местной гопоты возьмут, может быть кисло.
    Появившийся вскоре Дмитрий подтвердил их опасения:
    – Да уже все знают, что у вас всю команду повыбили. Причем многие уверены, что повыбили в самом прямом смысле – начисто, с упокоением, так что они считают, что вас только двое осталось…
    – Это, может, и к лучшему, – задумчиво сказал Крысолов. – Как там, кстати, наши?
    – В общем-то, – осторожно сказал Дмитрий, – почти у всех достаточно неплохо, учитывая, что у них было. У Сергея – все нормально, пароксизмов больше не было, он просится уже домой, ну в смысле, к вам.
    – А не опасно его вот так вот отпускать? – усомнился было Крысолов, но Дмитрий отмахнулся покалеченной рукой:
    – Чему быть, тому ему в наших условиях не миновать, по-любому. Инфаркта у него нет, стенокардия есть. Можно на велоэргометре прокрутить, для установления класса, только что по большому счету это даст? Санаториев-профилакториев сейчас все равно нет, а у нас всегда к сердечникам чересчур боязливо относились. Американцы, к примеру, считали, что уже на седьмой день после неосложненного инфаркта человек способен управлять автомобилем. Конечно, он нуждается в постоянном приеме медикаментов, тех же бета-блокаторов. Это не дефицит пока еще, да и сроки годности у большинства подобных препаратов около пяти лет, да и потом можно будет использовать. В конце концов, пусть боярышник пьет – лишь бы только регулярно.
    – Ладно, вам там, докторам, виднее, сами обо всем договоритесь. А остальные? Банан как?
    – Пришел в себя, – довольно улыбнулся Дмитрий. – Плохо помнит, как все произошло, тем более как он сюда попал, но команды выполняет точно, сила в конечностях хорошая, на имя свое кивает утвердительно. Если все так пойдет и дальше, думаю, что можно будет его экстубировать уже к обеду. Хотя, конечно, слабоват он еще, надо бы его полечить с денек-другой, и потом, естественно, отдохнуть, а не по операциям шнырять. Ну про Куска вы знаете, в смысле, что его перевели даже. Он там, в палате, кстати, порядок навел – один из «крестовых», что тоже туда лег, пальцы гнуть начал, так Максим ваш, он тумбочку свою просто за ножку взял и на вытянутой руке поднял и подержал так, сопя через дырку в шее. «Крестовый» в момент заткнулся, лежит теперь спокойно, даже и охрану звать не пришлось. Я уже говорил – еще день, ну максимум два, и трубку можно будет вынимать. А дырка закроется. Вот Ким этот…
    – А что с ним? – тревожно спросил Крысолов. – Вроде нормально все ж было?
    – Ну там проблема одна возникла со свертыванием и почками, я все же думаю, справимся с ней, – несколько уклонился от темы доктор. – Так бывает после операции. И еще: он сейчас в жесточайшей депрессии. Он ведь у вас кем – следопытом был? А сейчас, считай, весь смысл жизни для него ушел, ну как он сам считает. В такой вот ситуации и до суицида, бывает, доходит. Вам бы сейчас его как-то поддержать надо, а главное – не бросать: если оставить его одного, он точно может поплыть.
    – Хорошо, – кивнул Крысолов, – надо будет подумать.
    – Может, вам и Сергей чего присоветует: все же у него опыт работы с инвалидами есть – до Хрени не одну руку или ногу оттяпал. Я ему, кстати, уже сказал об этом. И еще, ребята, я вам вчера говорил: мой хозяин с оплатой очень жесткий. Вы ведь тут чужие вроде, как иностранцы, это здешним у нас типа полис положен, да и то не всем, а кто на заводе пашет. А остальным… У нас ведь как – экстренная помощь в течение суток бесплатно, дальше – гони таблетку. Извините, но хозяин тут не я, так что…
    – Ладно, поняли, – кивнул еще один раз Крысолов, – можешь подождать нас?
    Получив согласие Дмитрия, они с Артемом подошли к двери.
    – Значит, такой расклад: нам сейчас надо к нашему тайнику наведаться, только скрытно. Сейчас шакалы могут в стаю собраться и на нас напасть. И местные, и «крестовые»… Меня они, ясное дело, попытаются сразу пристрелить, причем в голову, чтобы я не зомбанулся и тебя не покусал. А вот тебя… Тебя, Артем, они будут брать живым: ты для них – «слабое звено», и они будут именно тебя пытаться «расколоть». А уж этого умения у бандюков всегда было хоть отбавляй. А без оплаты остальные, может, и выберутся, а Банан еще слабый, боюсь, захужеет. Да и с Сикокой не все, видать, ладно. Так что слинять нам надо по-тихому, ну может, Васильевич поможет.
    – Командир, а что если машину нашу на базаре продать? Ну или из снаряги чего? Тому же Сикоке вряд ли, к примеру, автомат сейчас понадобится…
    Крысолов озадаченно посмотрел на Артема, а затем просиял и с размаху хлопнул по плечу – тот аж сморщился: кувалда командира угодила как раз на синяк, образовавшийся за последние дни, – в деревне-то Артему за полгода столько палить не приходилось, как за прошлую неделю.
    – Артем, а ты мозга! Я уже, дурень старый, совсем, наверное, последние извилины прострелял. Точно, так и сделаем, перекусим только и на базар двинем. В конце концов, может, у того же Дмитрия можно будет одолжить немного.
    Они вернулись к Дмитрию, терпеливо ожидавшему их в коридоре, и Крысолов попробовал сразу же и осуществить этот план – насчет одолжить, однако Дмитрий только смущенно покачал головой, оправдываясь:
    – Не, ребята, извините, с радостью бы, но тут такие дела… ну… нет, короче, у меня… Я особо не коплю, зачем мне…
    Было похоже, что Дмитрий их не обманывает и с деньгами у него и в самом деле негусто. А Артему внезапно вспомнился покойный Санек. Тот был в общем-то не таким уж плохим парнем при жизни. Вот точно так же, как и Дмитрий, он оправдывался перед батей, когда надо было наскрести на бутылку: «Кондратыч… ну нет сейчас, а надо… ну надо…» Тоже у него вечно свободных денег не было, хоть и зарабатывал в лесхозе что-то, по сравнению с остальными односельчанами так и неплохо. А шел всегда к ним – как-то получалось так, что у отца вот деньги были…
    – Ладно, Дмитрий, нет так нет, – спокойно сказал Крысолов, но желваки на его щеках на какое-то мгновение вздулись буграми. – Раз так, скажи хотя бы, где тут у вас перекусить можно.
    – А, это запросто, – обрадованно сказал Дмитрий. – Тут у нас кафешка в подвале, «Погребок» называется. Супа, правда, не готовят, а так – поедите.
    Он провел их ко входу в подвал и показал рукой на обитую железом дверь, видневшуюся в его глубине. За последнее время Артем к подвалам приобрел некоторую неприязнь, однако Крысолов спокойно шагнул вниз. Так что ему ничего не оставалось, как спуститься вслед за командиром.
    «Погребок» оказался довольно-таки уютным помещением с крепкими столами, сколоченными из толстых плах, и такими же матерыми стульями – ножки вон в руку человека. Если что, такими и забаррикадироваться можно. Он высказал эту мысль Крысолову, и тот согласно кивнул:
    – У людей после Хрени теперь надолго, если не навсегда, такое останется, особенно кто магазины держал, да такие вот кафешки: вот вломятся. Все равно как у блокадников бывших – держать запас пищи и экономить ее, хоть и голода нет – а надо! Вдруг! Я такое много где уже видел. Наверняка здешний хозяин тоже вдоволь насмотрелся, как зомбаки по витринам да дверям лапами стучат, а может, и сам за такой витриной посидел. Дверь тоже – видал? Даже морфу не прогрызть. Ну и при заварушке какой – а такие теперь куда как чаще стали происходить – такую мебель не сильно-то покурочишь. Да даже и перевернешь.
    В кафе завтракали несколько медсестер, видать, с ночной смены, в углу мрачно пил что-то из кружки охранник, вроде бы тот самый, что их принимал, когда они Старого привезли. Подойдя к стойке, за которой стоял усатый пожилой кавказец, они с Крысоловом почитали меню, напечатанное на тетрадном листе. Печать была какая-то интересная, не на принтере. Артем вспомнил, где такую видел: в старых документах, у бати вот даже, к примеру. «На машинке» – так батя это называл. Ага, точно.
    – Перловка… кукурузная… Риса нет? – с ноткой надежды в голосе спросил Крысолов кавказца.
    – Откуда рис, дорогой, – вздохнул тот с непритворной грустью, – принеси мне рис – я тебе лично такой плов сделаю, такой плов… – Он закатил глаза. – Сам готовить буду, тебе подавать, даже есть просить не буду – приготовить хочу.
    Нет риса. С юга нет. С востока нет. С Кавказа нет. А здесь не растет… Кукурузу бери, перловку – картошки тоже нет еще.
    – Ладно, давай перловку. С чем хоть? Тушенка, небось?
    – Есть тушенка, только зачем тебе тушенка? Она в солидоле сколько лет уже после Хрени стоит. – Он для выразительности потряс поднятыми руками. – А еще сколько до нее стояла? А ты – человек уважаемый, солидный, по оружию вижу. Сын твой – тоже: зачем такому молодому-сильному консервы есть? Вот гуляш бери, поджарку бери – хорошая говядина, сам на рынке покупал.
    – А свинины нет?
    – Ай, зачем свинина, дорогой? – поморщился кавказец. – Наши старики ее не ели – правильно делали. Что это за мясо, которое, если его правильно не убьешь, само тебя съест? Не хочешь говядину – рыбу бери. Рыба свежая совсем, хочешь – карась, хочешь – щука, хочешь – сом.
    Рыбы действительно после Хрени стало куда как больше, даже у них на Симонихе. И даже стала появляться какая-то неизвестная, раньше Артем такой никогда не видел – бескостная. Вернее, с хрящевым скелетом, но вкусная! Батя сказал – стерлядь. И грибов с ягодами – их и раньше-то было полно, а сейчас вообще хоть косой коси. А насчет свинины кавказец все-таки не прав. Понятное дело, свинью сейчас убивать – дело хлопотное, с коровой возни куда как меньше. А со свиньей же как: ей надо либо сразу в башку стрелять, либо потом, когда горло ей перережешь, ну или в сердце ножом, быстренько в ту же голову чем-нибудь тяжелым засадить. Ну так на то и инструмент должен быть. Это раньше только с ножиком ходили кабана бить, сейчас надо и молоток с долбилом – толстым, остро отточенным штырем – иметь. Как кабан ногами засучил, приставил над ухом, хлоп – и готово. Ну а те, кто уж совсем боится, те еще и позвоночник топором перерубают, чтобы время выиграть. Артем с батей, правда, так никогда не делали, а то будто не кабана бить идешь, а на стройку какую-то. А свинина – куда как все же лучше говядины, даром что старики кавказца этого ее есть не хотели. Ну и что? Французы вон, говорят, лягушек ели и улиток, а может, и сейчас едят…
    Крысолов заказал перловку с говядиной – кавказец сказал, что кукурузу еще варить надо, а перловка со вчерашнего дня осталась, и Артем последовал его примеру – рыбы он еще в деревне наелся.
    – Правильно, – одобрил его выбор Крысолов, – перловка хоть и не шибко съедобная, а все ж питательнее кукурузы будет.
    К удивлению Крысолова, и перловка оказалась не просто съедобной, а и достаточно вкусной – крупные жемчужно-серые зерна были нежными и мягкими.
    – С армии такой не ел, – промычал Крысолов набитым ртом, уминая кашу. Артем только пожал плечами – каша как каша, в печке готовили, ясное дело. На молоке упрела, и мясо хорошо протушилось, так а как еще перловку можно приготовить, чтобы она невкусной была?
    Потратив на завтрак не больше десяти – пятнадцати минут, они вышли из подвала и неспешно направились во двор. Крысолов, едва выйдя из дверей, внезапно стал как вкопанный.
    – Та-а-к, – процедил он, – я точно прострелял все мозги. Жрать, значит, мне захотелось…
    Резко повернувшись, он опять вошел в больницу, Артем, ничего не понимая, глянул во двор – сердце у него екнуло: их красной «нивы» во дворе больше не было.
    Неслышно шепча что-то себе одними губами, Крысолов быстрым шагом направился к охраннику, сидящему в холле. Поговорив с ним минуту, он вернулся назад, понуро опустив плечи, так что Артем сразу понял: надеяться на то, что их машину просто перегнали в другое место, не надо. Тяжело опустившись на деревянную скамейку, стоящую возле входа, он уставился в пол, время от времени сжимая кулаки.
    – Хреново, Артем, – наконец заговорил он тусклым голосом. – Мы тут вчера со Старым говорили, что, мол, пора на покой, так это не то слово. Мне не то что на покой – на упокоение пора. Так лажануться – это еще постараться надо! – Он низко промычал, по-прежнему не поднимая взгляда от пола. – Расслабился, в больницу попал, значит, все под контролем, машина под охраной…
    – Командир, ты же сам говорил, что везде по двое ходить надо.
    – Надо… – с тоской проговорил Крысолов. – Надо было быстрее рвать отсюда, пока возможность была.
    – Ну ладно, пешком до общаги дойдем… – бодро начал Артем и осекся.
    Крысолов невесело усмехнулся:
    – То-то и оно – там теперь хрен ночевал, да рано встал. И соваться бесполезняк, нас там только и ждут. Правда, есть вариант – может, удастся уговорить начальство здешнее с оплатой повременить. – Он внезапно замолчал и посмотрел Артему через плечо: – Если я не ошибаюсь, вот оно как раз и идет.
    Артем тоже обернулся: к ним неспешно подходил среднего роста человек в строгом темно-синем костюме с галстуком. Как-то непривычно было видеть такой наряд, непригодный ни для работы, ни для охоты, ни для войны, а только подчеркивающий статус владельца: вот ему всего этого делать не надо.
    Человека сопровождали два плечистых мужика в хорошем камуфляже. Лапы – на открытых кобурах, демонстративно этак. В паре шагов от них человек остановился и, заложив руки за спину, с холодным любопытством посмотрел на них блеклыми, невыразительными глазами.
    – Это ваши люди в моей больнице лечатся? – Голос его был таким же невыразительным, как и взгляд, разве что ощутимо выделил слово «моей».
    – Я так думаю, вы и сами знаете, раз прямиком к нам направились. – Артем порадовался, что голос Крысолова вновь обрел спокойствие и уверенность: в нем не осталось и следа той растерянности, с которой он говорил буквально минуту назад. Бесцветные глазки человека в синем костюме уставились Крысолову куда-то в грудь.
    – Я не люблю, когда мне не отвечают прямо на поставленный вопрос. – В голосе мелькнуло легкое… раздражение? Однако Крысолов молчал, и человек оказался вынужден продолжить: – «Лечиться даром – даром лечиться», – слышали такое?
    – Слышал, – равнодушно ответил Крысолов.
    – Тогда, наверное, слышали и про мои правила. – Человек вновь выделил голосом слово «мои». – Экстренная помощь – бесплатно. В течение суток. Потом – надо платить.
    – А с кем я хоть разговариваю? – поинтересовался Крысолов, рассматривая потрескавшиеся псевдомраморные панели стоящей рядом колонны.
    – Саенко меня зовут, слышали, может? Так что насчет оплаты? Кстати. Поскольку вы не наши жители, оплату попрошу внести за трое суток вперед.
    – Мы заплатим, Саенко. – Голос Крысолова становился все более равнодушным.
    – Однако, я слышал, у вас какие-то… затруднения?
    – Это наши затруднения. – Крысолов мастерски скопировал интонацию человека в костюме, хотя общий тон его голоса оставался таким же спокойным.
    А вот невысокий слегка, только слегка, но занервничал:
    – Ну тогда времени у вас до обеда, потом забирайте своих калек куда угодно.
    – До четырех часов, – скучно уточнил Крысолов. – До этого времени мы внесем плату. И, кстати, только за троих. Не калек. Пациентов.
    – Как угодно, – невысокий взял себя в руки, – потом их выставят за ворота. Даже этого, который с трубой лежит. С аппарата его сняли, дышать сам может – вперед! А кстати, знаете, сколько стоит сейчас баллон кислорода? А он уже почти сутки на кислороде лежит, так что вы мне в хорошую копейку влетаете. И после четырех часов я намерен ее с вас взять. Мне без разницы, кто вы и кого там постреляли, мои интересы должны быть соблюдены. Кстати, сейчас внести оплату можете? Ах, нет… Ну вы можете… хотя бы заложить свое оружие – ломбард берет. Под невысокий процент…
    – Мы соблюдем ваши интересы, – Крысолов оставался невозмутимым, – а что до оружия, мы сами решим, как им распорядиться. Может, и по прямому назначению.
    – Вы угрожаете мне?! – Невысокий повысил голос – так, чтобы люди, стоявшие невдалеке, начали озираться на них.
    – Ну что вы, я всего лишь имел в виду, не подстрелить ли нам еще парочку морфов, чтобы расплатиться с вами. Я смотрю, у вас в поселке их как-то чрезмерно много.
    – Шутите… – скривился Саенко. – Ну шутите, шутите. Если хотите – могу помочь, хотя бы с транспортом… Ну или с сопровождением…
    – Не, не надо. – Крысолов демонстративно зевнул. – Сами справимся. Но если хотя бы минутой раньше четырех к моим людям кто-нибудь сунется с требованием покинуть больницу – он займет их место.
    Человек в синем костюме хмыкнул и, ничего больше не сказав, двинулся прочь, все так же держа руки за спиной. Крысолов проводил его недобрым взглядом.
    – Не выдержал, полчаса не выдержал, – процедил он сквозь зубы. – Ах ты ж, гаденыш жадный! Машину у нас только угнали, а он уже знает, что у нас с «транспортом» проблемы… Я так думаю, – посмотрел он на Артема, – машинка наша как раз у него где-то и стоит. Я-то на «крестовых» грешил. Только так понимаю, если это и они, то с его одобрения, а может, и с помощью. А не один я лопухнулся, – с неким мрачным удовлетворением констатировал он. – Подожди он немного – и я точно бы к нему пришел, а там бы он уже мне свои условия диктовал. Ага, «помог» бы – пулей в затылок, только мы до захоронки и добрались бы. А потом можно даже «гуманизм» проявить – оставить несчастных раненых на излечении в больнице бесплатно, раз их уж собственные друзья так кинули. А во время лечения мало ли что с человеком случиться может – скажем, сосед по палате перекинулся да и покусал всех… Так и другим объяснят, если кто проверить придет. И, между прочим, именно так и будет, если мы с тобой не появимся, живые и с оплатой… – он глянул на часы, – через шесть часов сорок две минуты. Мне бы сейчас часы, как у Коммандо, – сказал он непонятную фразу.
    – А это кто?
    – А… не бери в голову. Что у нас с боеприпасами, давай лучше глянем.
    После короткого осмотра того, что у них оказалось с собой, Крысолов помрачнел. По автомату на каждого, по два рожка на автомат. Да еще «глок» с двумя обоймами – Крысолов с ним никогда не расставался, даже во сне. Ну по ножу еще, типа, тоже оружие. Все остальное было или на квартире, где их, несомненно, уже ждали Жоркины ребята, или в машине, канувшей в безвестные гаражи хозяина больницы. Все ведь, как назло, тогда с собой захватили, чтобы почистить, смазать, значицца, пока ребята в больничке валяются. Вот и почистили, бандюкам на радость…
    – Ладно, будем надеяться, бой вести нам не придется, нам по-тихому проскочить и вернуться надо. А если все же завяжемся, нас двоих и по пять рожков не спасут. Давай по-быстрому к ребятам сходим, надо хоть предупредить их, если что…
    Они поднялись наверх. Кусок со Старым сидели вместе недалеко от отделения реанимации, Старый что-то тихо втолковывал здоровяку, тот с серьезным видом слушал, иногда и сам что-то пытался говорить, затыкая пальцем отверстие трахеостомы, однако все же больше кивал или мотал головой.
    Увидев их, они оба обрадовались, однако быстро помрачнели, узнав о требованиях, предъявленных им хозяином больницы.
    – Ну хорошо, положим, я, да и Кусок, можем в принципе и свалить отсюда до четырех, а вот Банан, конечно… Я спрашивал – он по-прежнему только с кислородом дышит, без него в момент загружается. Его и вправду попробовали экстубировать, а оказалось, у него пневмоторакс развился: может, ребро было сломано, и воздуха во время вентиляции в плевральную полость подпустили. А может, и сама вентиляция поспособствовала, «рошка» – аппарат жесткий. Легкие от него рвутся запросто. Дренаж установили, но… Да и Сикока что-то тоже… Я слышал, сестры говорили, какие-то проблемы у него, не мочится вроде после переливания – может, просто недолитый, а может, и серьезнее что, не дай бог, почечная недостаточность какая.
    Кусок решительно поднялся и опять попробовал навязаться к ним в попутчики, но Старый покачал головой:
    – Нет, Макс, ты здесь останешься, надо за ребятами приглядеть. Вряд ли они здесь, на виду у такой кучи народу, кого-нибудь из вас выкрасть решатся, скорее за нами пойдут, но мало ли…
    – «За нами»? – резко спросил его Крысолов.
    – Именно, – спокойно кивнул головой Старый. – Я тут, если что, Куску не сильно помогу, бучу он и один устроит, буде такая надобность возникнет, хотя, повторяю, не думаю, что надо будет. А вот вам я пригодиться, пожалуй что, и смогу. Хотя бы в качестве стрелка на прикрытии, чтобы вам оторваться дать, если что… А чувствую я себя хорошо, честно. И кроме того – я же доктор, прошу вспомнить такой момент. И я прекрасно знаю свою болячку – сейчас мне хорошо, и может быть, хорошо, даже если я вместе с вами пешком до захоронки пройду, не говоря уж о том, чтобы где-нибудь залечь, стреляя. А хреново мне может стать и среди полного покоя на больничной койке – вспомни хотя бы предыдущую ночь.
    – Стрелять-то особо и не из чего, – болезненно скривился Крысолов. – Но ладно, уговорил…
    – Давай-ка мы все же к Дмитрию наведаемся, – решил Старый, – какой он ни пьяница, а, может, все же патроны какие-нибудь за душой водятся…
    Втроем они покинули отделение, предупредив об этом дежурного врача. – Тот только сверился со временем поступления и убытия – и пожал плечами: ладно, мол, дело хозяйское.
    – Вот интересно, – рассуждал Старый, – я помню, когда-то, если надо было выписаться из больницы раньше намеченного срока, пациенты, бывало, выклянчивали у врача разрешение: отпустите, мол, сильно надо. А тот уже решал: хочу – отпущу, хочу – нет. И часто бывало – не отпускал. Хотя выписка в ряде таких случаев жизни и здоровью пациента ничем не угрожала. И врач об этом знал, и пациент, особенно если лежал в больнице с чем-нибудь вроде гастрита, – а вот не хочу тебя выписывать! Левая нога моя так желает! (Часто за этим, правда, скрывалось нежелание оформлять историю болезни на выписанного и заполнять новую – на того, кто на освободившееся место поступит.) Но самое интересное: люди, которым, бывало, до зарезу надо было действительно уйти из больницы по возникшим обстоятельствам, очень часто тем не менее, вздохнув, вновь шли ложиться на койку в опостылевшую палату: врач не разрешил! Хоть дверь в палате на замок не закрывалась, решеток на окнах не было, а сами они были вполне дееспособными и вменяемыми, так что задержать их при их ясно выраженном нежелании оставаться в стенах лечебного учреждения никто бы не смог, да и не пытался бы. Но! А вдруг… Вот и не уходили, потому что в таком случае приходится брать ответственность на себя, а это стремно. И страсть как не любил наш человек это дело – отвечать за свои действия. Пусть уж лучше свадьба единственной дочки без меня состоится, пока я на койке валяюсь, не я виноват. Врач не разрешил… Та же байда с эвтаназией была. Так ратовали за нее, так ратовали, чтобы ввести, значит, штуку такую и ответственность с себя снять. Потому как страдать от боли при онкологии не хочется, но одновременно и покончить с этим страшновато. И не столько оттого, что при этом больно будет, – куча вполне доступных способов есть уйти из жизни практически безболезненно. Да и страдали люди, бывало, от болезни так, что любая кратковременная боль от этого – пустяк в сравнении с теми же онкологическими болями. Другое останавливало. А вдруг там что-то есть? И за самоубийство – придется отвечать? Нет уж… Я вот бумагу подпишу, а укол мне ты, доктор, делай. Ну или яда вкусного, негорького, принеси. А я вроде при таком раскладе уже как бы и не совсем при чем.
    – Да, помню. – Крысолов быстро шел по коридору, но успевал перебрасываться со Старым фразами. – Даже мне передача одна врез