Скачать fb2
«Если», 2000 № 06

«Если», 2000 № 06

Аннотация

ФАНТАСТИКА

Ежемесячный журнал

Содержание:

    Дэвид Лэнгфорд. ИГРА ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЕЙ, рассказ
    Пол Левинсон. ДЕЛО О МЕНДЕЛЕВСКОЙ ЛАМПЕ, повесть
    Пол Левинсон. А ЕСЛИ ФАНТАСТ ОКАЖЕТСЯ ТВОРИТЬ? выдержки из интервью
    Кейт Вильхельм. НЕ РОДИСЬ СЧАСТЛИВЫМ, рассказ

    ВИДЕОДРОМ
    *Атлас
    --- Дмитрий Караваев. DAS IST FANTASTISCH! статья
    *Хит сезона
    --- Марина и Сергей Дяченко. ПОЛЕТ НА МАРС ПО-СОВЕТСКИ, статья
    *Рецензии
    *Константин Дауров. БЕСПРИСТРАСТНЫЙ ВЗГЛЯД НА ТЕХНИКУ, рецензия на фильм «Экзистенция» Д. Кроненберга

    Интервью
    *Фрагменты интервью Д. Кроненберга корреспонденту журнала «Синеаст» Ричарду Портону, подготовил Д. Караваев

    Джейн Линдсколд. ЗАЩИТНИК, рассказ
    Карен Хабер. МОЙ ВТОРОЙ ПИЛОТ — СОБАКА, рассказ
    Джордж Алек Эффинджер. ПРИШЕЛЬЦЫ, КОТОРЫЕ ЗНАЛИ ВСЕ, рассказ

    Критика
    *Сергей Дерябин. КОНТАКТ? НЕТ КОНТАКТА…, статья

    Андрей Саломатов. ВРЕМЯ ВЕЛИКОГО ЗАТИШЬЯ, повесть
    Ричард Паркс. ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ, рассказ
    Дж. Т. Макинтош. СДЕЛАНО В США, рассказ

    Крупный план
    *Евгений Харитонов. ВОЗВРАЩЕНИЕ. ПОЛДЕНЬ. 2000 ГОД, статья

    Рецензии

    Год 2100: История будущего
    *Марина и Сергей Дяченко. ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЛУНЫ, рассказ

    КУРСОР
    ФАНТАРИУМ
    ПЕРСОНАЛИИ

На обложке иллюстрация Игоря Тарачкова к повести Пола Левинсона «Дело о менделевской лампе».
Иллюстрации: А. Балдина, О. Васильева, О. Дунаевой, А. Филиппова, С. Шехова, Т. Ваниной.


«ЕСЛИ», 2000 № 06




Дэвид Лэнгфорд

ИГРА ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЕЙ

    Их было двое в комнате в тот день, когда все кругом пошло наперекосяк (а могло бы закончиться гораздо хуже). В кабинете нечем было дышать: кондиционеры Математического института, как и обычно, ничего не могли поделать с раскаленным слитком солнечного света, тяжело навалившимся на рабочий стол Сири. Ее бумаги с формулами пылали такой слепящей белизной, что их невозможно было читать. Взглянув в окно, она увидела все то же абсолютно безоблачное небо, где яростное солнце выжгло даже намек на последний клочок облака.
    В дальнем конце кабинета, где свет был немного мягче, Раджит уселся на вертящийся насест и, сгорбившись над клавиатурой, принялся отстукивать последовательности исходных параметров.
    — Сегодня мы уж точно прорвемся! — весело воскликнул он.
    — Ты говоришь одно и то же каждый день, — заметила Сири, подходя к нему, чтобы заглянуть через плечо.
    — Да, но за эту неделю мы куда-то продвинулись. Знаешь, я начинаю чувствовать нечто наподобие… резонанса. Ты ведь этого и хотела, не правда ли?
    Именно этого она и хотела. Ей действительно не следовало фыркать по поводу того, что для ее изящно очерченной, но уязвимой теории понадобился чокнутый программист, способный привязать абстрактные выкладки к упрямым фактам. Свихнувшийся гений и суперкомпьютер на квантовой логике 7000-KJI, самая новая и самая дорогая факультетская игрушка.
    В сущности, Раджит не был таким уж классическим психом и занудой; он выглядел вполне благопристойно: ни серьги в ухе, ни взлохмаченных волос, ни лишнего веса от сидячей жизни, ни чрезмерной худобы от недостаточного питания. Тридцать с хвостиком, как и самой Сири; она могла бы даже завязать с ним интрижку. Среди институтских дам ходили упорные слухи о явной нелюбви Раджита к женскому полу, но Сири относила это на счет его единственной страсти, которой он сейчас и предавался, погружаясь в мир электронной метафоры через мерцающий условными цветами дисплей.
    Опьянение глубиной.
    В памяти у нее всплыло предупреждение Ницше: кто слишком часто сражается с абстракциями, сам обращается в абстракцию. Если слишком долго вглядываться в виртуальные миры, они в ответ заглянут тебе в душу.
    Условные цвета продолжали сложную игру на огромном экране, пока математическая модель, долженствующая представлять НИЧТО, неспешно разворачивала свою многомерную форму.
    — Удачная палитра, правда? — пробормотал он. — Напоминает храм, куда меня водили в детстве.
    Сири это напоминало разбитый калейдоскоп, не более.
    Ее виртуальная аналогия (возможно, в один прекрасный день та предстанет миру в триумфальной статье за подписью Сири Эванс, доктора философии, и… ах да, черт побери, и Раджита Нараяна, магистра естественных наук) балансировала на самой грани респектабельной физики. Где-то там, в глубине многомерных пространств, лежащих под нашим трехмерным, — как в неявном виде подразумевают некоторые математические уравнения, — наблюдатель и объект наблюдения сливаются воедино, подобно текучим часам Дали. В качестве прямого следствия этого гипотетического факта должны существовать крайне сложные и запутанные, но истинные связи между достаточно детализованной математической моделью и реальной пляской субатомных взаимодействий.
    А теперь предположим (и это было ее личное озарение, все еще сладко лелеемое в мозгу!), что мы переведем математическую модель в компьютерную и приложим ее к тем структурам, чья элегантная симметрия звучит как истинный камертон: резонанс с реальностью, гармоничный аккорд! И тогда мы получим… да, что же мы получим? Возможно, цифровой телескоп, который станет наблюдать за субстратом, лежащим ниже квантового уровня. Возможно, всего лишь бездну потраченного впустую компьютерного времени.
    — Как там насчет чашечки кофе, Сири?
    Какая может быть польза от физиков со склонностью к математике, которые порождают гипотезы, требующие глобальной проверки? Очень большая: они способны подавать кофе. Сири вздохнула и побрела сквозь палящую духоту к укромному местечку, где хранился запрещенный к употреблению чайник.
    Их было четверо в жарком летнем саду: Сэмми, Сири, Дэй и еще английский мальчик, чье имя за двадцать с лишком лет вылетело у нее из головы. Вверху, над густыми кронами деревьев, пылало яркое чистое солнце, чьи лучи пробивались, беспрестанно мелькая, сквозь волнующуюся на ветру листву. Сири подметила и указала остальным, что моментальные просветы в листве работают подобно объективам диаметром в булавочный укол, проектируя на ровную почву совершенные изображения крошечных солнечных дисков. Довольно интересный феномен, но он никак не мог конкурировать с главным гвоздем программы: Сэмми принес духовое ружье.
    Они изготовили бумажные мишени и приклеили их липучкой к кирпичной стене в дальнем конце сада. Интересно, почему так трудно нарисовать от руки круг. Несмотря на постоянно меняющееся освещение, старое ружье 177 калибра било в цель удивительно точно (если его правильно держать), и обычные мишени вскоре всем надоели. Тогда английский мальчик нарисовал развеселую карикатуру на мистера Портера (не слишком похожую, но Сири и все остальные знали, кто имеется в виду), а когда Портер целиком покрылся россыпью уколов и приобрел большие дыры вместо глаз, все другие учителя подверглись аналогичному обращению.
    — Стрельба по движущейся мишени! — воскликнул Сэмми, когда перед ними снова замаячил унылый призрак скуки. Но мокриц никак нельзя было уговорить поползать по кирпичной стене, а обитающие на ней сотнями крошечные и весьма активные букашки, которых они называли рыжими паучками, издали совершенно сливались с красным кирпичом.
    — Ну конечно. Ветки колышутся на ветру! — сказала Сири и тут же смутно пожалела об этом. Все четверо по очереди энергично поминали черта, столкнувшись с необходимостью твердо удерживать направленное вверх ружье да еще и целиться при этом в раскачивающиеся прутики толщиной с карандаш. В конце концов Дэй отстрелил кончик ветки («Ура-а-а, я чемпион!»), а Сири, скорее всего по чистой случайности, срезала с черешка широкий лист сикоморы, который неохотно спланировал на землю.
    Сэмми взял у Сири ружье и перезарядил.
    — А теперь я спугну вон ее! — объявил он, указывая на маленькую певчую птаху, взирающую на них с ветки.
    — Не надо, — сказала Сири.
    — Я же буду целить в ветку, дурочка!
    Улетай, улетай же поскорее, подумала она изо всех сил, но птичка лишь повернула голову, чтобы взглянуть на них другим глазом. Плоский щелчок духового ружья прозвучал особенно громко, и крошечный зеленовато-коричневый пучок перьев с жуткой неизбежностью начал падать вниз.
    Позднее были тупые муки совести и раскаяние, но самое ужасное, что Сэмми оказался чересчур брезглив, чтобы притронуться к окровавленной жертве. «По ней что-то ползает», — заявил он. Хуже всего было то, что глаза ее не закрылись, как положено по смертному этикету, и продолжали глядеть пустым, стеклянным взглядом. Английский мальчик вырыл ямку в земле, и Сири положила туда птицу. Она была еще теплая.
    Раскаленные лучи падали из окна уже под другим углом, и возле коврика для «мыши» остывала до противной теплоты уже третья чашечка кофе. Интересно, почему взрослые потеют гораздо сильнее, чем дети? Возможно, тут действует закон квадрата-куба: при большей массе тела больше внутреннего тепла, а поверхность потеющей кожи относительно меньше… Два часа, потраченные Сири на перевод своей математической интуиции в квазиформы и псевдоуглы для алгоритмических зондов Раджита, оставили ей легкую головную боль и склонность к переключению на любые посторонние мысли.
    Раджит разогнул спину и откинулся в кресле.
    — Кажется… Я думаю, мы наконец попали в точку. Пространство очень похоже на то, что ты описала!
    На взгляд Сири, мерцающая многоцветная мешанина на экране ничуть не изменилась; разве что стала немного стабильнее, увереннее…
    — Откуда ты знаешь?
    — Я не знаю, я чувствую, — ответил он. — Чувствую какую-то правильность или завершенность, словно бы симуляция набрала нечто вроде инерции.
    …Неужто последовательность картинок в калейдоскопе постепенно переходит от случайной к закономерной? К чему-то реальному!..
    — Чертовски рад твоему «могло бы», — заметил Раджит. — Кто знает, а вдруг мы просто смотрим в зеркало, где отражается то, что мы сами же и показали? И все же твоя сегодняшняя идея… когда ты сказала, что искомое пространство чем-то смахивает на игровое поле для простых автоматов… Отличная мысль! С этой точки зрения многое сразу становится на свои места. К примеру, вот эта штуковина, — он указал на сложный узел у верхнего края экрана, окрашенный яркими оттенками синего и голубого, — вполне может быть аналогом стабильного осциллятора[2]: такие обычно использовались в старых программах имитации жизни.
    Сири одобрительно кивнула.
    — Похоже на то. В конце концов, что такое частицы, как не стабильные колебания в квантовом поле? Да, мы видим правильную карту… однако карта еще не территория, как сказал мудрец. Но если нам удастся развить модель до такой стадии, когда мы сможем получить из нее информацию, которой нет в учебниках физики, и эта информация окажется верной…
    — Да понимаю я, понимаю! Ты твердишь мне об этом уже несколько недель.
    — Самая уязвимая часть теории в том, что картирование нашего пространства, по идее, должно быть двухсторонним. Согласно принципу Гейзенберга: ты не можешь наблюдать, не воздействуя одновременно на объект наблюдения. Но вот каков механизм их взаимодействия… масштабные факторы… Ну ладно, я уже вижу, что без свежей чашки кофе ты точно не разберешься!
    — Погоди, не торопись, — медленно произнес Раджит. — Я хочу кое-что попробовать. — Его смуглые пальцы забарабанили по клавиатуре.
    Их было трое в химической лаборатории: Сэмми, Сири и еще девочка с резким кардиффским выговором, имя которой она давным-давно позабыла. День выдался безумно жарким, и вся школа выплеснулась на свежий воздух при первой же трели звонка. В лаборатории стоял затхлый, раздражающий горло запашок старых реактивов и просыпанных химикатов, а миазмы только что состряпанного вещества, тщательно фильтруемого через большую воронку с бумажными вкладышами, вызывали сухое, назойливое покашливание, которое они никак не могли унять.
    — Самая большая доза за все время! — смешливо фыркнул Сэмми.
    — Идем на мировой рекорд!
    Как обычно, Сири первой наткнулась на растрепанный викторианский томик с заманчивым названием «Удивительные и поучительные научные развлечения», но руководство проектом Сэмми взял на себя.
    Выпавшая в осадок черная паста имела множество крайне «поучительных» применений, так как охотно принимала любую форму. Можно было размазать ее по классной доске и дать часок просохнуть, и тогда она издавала изумительные щелчки и скрипы под мелком мистера Уиткатта, выписывающего свои неразборчивые алгебраические закорючки. Высушенная, измельченная и рассыпанная по полу, она обращала целые классные комнаты (а в одно прекрасное утро — и школьный зал для собраний) в сумятицу мелких взрывов под ногами, и все это в сопровождении восхитительных клубов пурпурного дыма. Можно было также затолкать это удивительное вещество в замочную скважину, и тогда вставленный ключ со взрывом вылетал из «пусковой шахты», иногда с весьма «поучительным» результатом.
    Позади открылась дверь, и Сири нервно вздрогнула. Они рассчитывали на то, что мистер Дэвис, пожилой лаборант, отправится в ближайшее кафе перекусить или же просто станет гонять чаи в своей задней комнатушке. Седовласый мистер Дэвис повидал абсолютно все, что может произойти в школьной химической лаборатории, ибо его жизненный опыт уходил в такую глубь времен, когда бензин еще не был объявлен канцерогеном и ученики смывали им с рук органические вещества.
    — Сплошной нашатырь, — мягко сказал он. — Следовало бы проветрить, не так ли?
    Девочка из Кардиффа — Рианнон, кажется? — без единого слова поспешила открыть окно.
    Мистер Дэвис, не глядя ни на кого из присутствующих, задумчиво добавил:
    — Кое-кому следовало бы знать, что не стоит делать трехйодистый азот килограммами. В таком количестве вещество нестабильно даже во влажном виде. А несколько оторванных пальцев отнюдь не помогают человеку в карьере. — Он вернулся в свою комнатушку.
    — Это был намек, — сказала Сири.
    — А мы его не поняли, — строптиво сказал Сэмми.
    — Уймись! Если на этой неделе хоть что-нибудь взорвется, нас сюда на порог не пустят.
    Недовольно бурча себе под нос, Сэмми сгреб в кучку драгоценную черную пасту и выбросил в раковину, вделанную в учительский демонстрационный стол, небрежно смыв ее водой из крана. В другой раковине Сири тщательно промыла фильтровальную бумагу, прежде чем выбросить ее в мусорное ведро. Девочка из Кардиффа ополоснула стеклянные колбы и воронку. На лице Сэмми возникло хорошо знакомое выражение. «Хочу кое-что попробовать», — пробормотал он и поспешно плеснул в учительскую раковину какой-то жидкости из огромной бутыли. Из раковины вознеслись в изрядном количестве воняющие больницей пары, но больше ничего не произошло — к великому облегчению Сири.
    Когда начался урок химии, мистер Портер поднял большую эрленмайеровскую колбу и апатично объявил, что собирается продемонстрировать простой опыт. Что это был за опыт, навеки осталось тайной, поскольку стеклянный конус взорвался, лишь только химик поставил его под кран, чтобы налить воды. За резким звуком взрыва последовала драматическая туча пурпурного дыма с целым фонтаном осколков, изрезавших учителю руки и лицо. В мертвой паузе, покуда мистер Портер изумленно созерцал мясную бахрому на собственных пальцах, кое-где ободранных до костей, до Сири наконец дошло, какую гадость вылил Сэмми в раковину: эфир, который вытеснил воду и тут же испарился, оставив коварный йодид сухим, как порох, и готовым ко всему.
    Преподаватель химии окинул класс ужасным взглядом одного глаза (второй был залит стекающим со лба кровавым ручейком) и безошибочно ткнул в сторону Сэмми:
    — Джонс!!!
    Вероятно, старикан Дэвис успел уведомить учителя о главаре террористической банды. Так или иначе, застывшее на лице Сэмми выражение оскорбленной невинности мог не заметить разве только слепой. Физиономия его буквально вопрошала:
    — Откуда мне было знать, что так получится?!
    Солнечный свет внезапно стал чрезмерно ярким, и крошечный закоулок разума отчаянно взмолился о пришествии какой-нибудь захудалой тучки. Что-то странное, если не сказать подозрительное, творилось сегодня с солнцем и облаками… Но критическое внимание Сири было полностью сосредоточено на фрактальной игре координатной сетки и странной пульсирующей активности загадочного узла, на который ей несколько минут назад указал Раджит. Теперь вокруг узла на условно окрашенной карте пространства стали появляться новые оттенки, по обе стороны спектра от синего: светлые пятнышки зелени, большие неправильные пятна цвета индиго и пурпура.
    — Похоже, эта хреновина вошла в интерактивный режим, — прокомментировал Раджит. — Что ты там говорила насчет Гейзенберга? Наше цифровое зондирование явно изменяет состояние узла, как будто мы посылаем импульсы в нейронную сеть.
    — То есть… Ты хочешь сказать, что мы изменяем текущее состояние частицы, измеряя его?
    — Разве это не то самое, о чем толковал твой разлюбезный герр Гейзенберг? Надо всего лишь щекотать эту штучку в определенном ритме, чтобы она… ну скажем, продолжала заниматься тем, что делает сейчас. Повышала свой энергетический уровень, например, или ускоряла вращение, или проделывала какие-то трюки с квантовыми фиговинами типа странности и очарования. Понятия не имею, что она там творит, но это забавно. Все равно что подхлестывать вертящуюся юлу!
    Было слишком жарко для усиленных размышлений (будь прокляты эти паскудные полудохлые кондиционеры). Тонкая пластиковая папка на залитом солнцем столе стала морщиться и закручиваться на углах. У Сири необычайно яркие солнечные дни всегда — или, по крайней мере, со школьных лет — вызывали смутное ощущение надвигающегося несчастья. Это темное чувство владело ею и сейчас.
    — Хочу попробовать еще один фокус, — снова сказал Раджит. — Послушай, мы можем подтолкнуть…
    Странным эхом откликнулись его слова в голове Сири, но ни само намерение Раджита, ни легкий тон предложения тут были ни при чем.
    — Нет! — решительно отрезала она.
    — Да ладно тебе, не будь дурочкой, — усмехнулся он. — Я все записываю. Мы можем перезагрузить симуляцию в любой… Что за черт?!
    Сири рванула силовой шнур рабочей станции, и сложная многоцветная круговерть на экране мгновенно умерла.
    Их было только двое, Сэмми и Сири, в тот одуряюще жаркий день на Гаэре. Это был низкий, но обширный холм, заросший травой и папоротником, который сохранил название древнеримского лагеря, чьи траншеи и дренажные канавы уродовали шрамами его приземистую макушку. Ходили интригующие слухи, впрочем, ничем не подтвержденные, что среди густых папоротников и трав гнездятся луговые гадюки.
    С одной стороны этот холм огибала боковая ветка железнодорожной линии, отделяя древнее запустение Гаэра от куда более благопристойного общественного парка и площадки для гольфа. Вялые попытки огородить рельсы, судя по всему, давным-давно были оставлены: кое-где проволочная изгородь была добросовестно прорезана насквозь, в других местах под ней зияли подкопы, в третьих же она попросту рухнула под весом многочисленных ходоков, перебирающихся туда-обратно.
    Это было превосходное место для того, что Сири, вспоминая уроки истории, называла обесцениванием металлических денег. Лучше всего для данной цели подходили старые латунные трехпенсовики, если их, конечно, удавалось отыскать. Положи такую монетку на ближайший рельс, подожди каких-нибудь пять, десять или двадцать минут, пока не прогрохочет длинный товарный поезд… и потрясающе гладкий, с рубчатыми краешками медальон вылетит вбок из-под грозной процессии чугунных колес.
    Когда развлечения с монетами стали надоедать, выяснилось, что найти достойную замену довольно трудно. Стеклянные шарики, приклеенные к рельсу жевательной резинкой, просто рассыпались в пыль, а мелкие камешки — в песок. Сири все-таки удалось отговорить Сэмми от «биологического эксперимента», предполагающего белую мышь в картонной упаковке.
    На сей раз он достал из своей заплечной сумки кое-что новенькое: короткую медную трубку, закупоренную с обоих концов. Сбалансировать ее на рельсе оказалось непросто, но Сэмми — пока Сири бдительно следила за приближающимся поездом — обложил ее угловатой щебенкой.
    — Будет здорово. Это тебе не трехпенсовик! — похвастал Сэмми, когда они скорчились в своем убежище — неглубокой ямке в зарослях желтых цветов у железной дороги.
    — Что там у тебя, Сэмми? Надеюсь, ничего живого?
    — Нет-нет, ничего такого. Просто я подумал, что надо бы попробовать одну штуку. Средство от сорняков и кое-что еще.
    Сири ощутила в сердце отдаленный звук пожарной сирены.
    — Гербицид и сахар? Может быть, не…
    Ее неуверенный голос утонул в грохоте надвигающегося поезда, и могучее тело машины (снизу выглядевшее гораздо внушительнее, чем с платформы) заслонило разъяренное солнце. Раздался не слишком впечатляющий хлопок, за которым, по обыкновению, последовал долгий перестук и лязг двух дюжин с лишком бункерных вагонов. Сири почувствовала, как Сэмми дернулся и слегка вскрикнул, словно его укусила оса. Когда он упал вниз лицом, она стала трясти его за плечо, но Сэмми не издал ни звука…
    Обломки щебня, как сказали ей позже, разлетелись от взрыва, как шрапнель. Кровавая дыра на месте левого глаза была жива в памяти Сири слишком долго, и то, что Сэмми умер мгновенно, как все продолжали раз за разом уверять, не утешало ее.
    Их было по-прежнему двое в кабинете Сири, где запросто могло бы не остаться никого.
    — Чего ты ждешь? — спросил он снова.
    — Тсс! — Сири продолжала пристально смотреть на часы. Бьющие в окно лучи слегка потускнели, словно на солнце набежало наконец легчайшее облачко. — Iesu Grist…
    — Что?!
    — А?.. Это по-уэльски. Иисус Христос. Итак, прошло восемь минут и двадцать секунд… Боже, я ведь говорила, я сказала это: что мы ничего не знаем о масштабных факторах…
    — Как насчет того, чтобы объяснить техническому персоналу этот бред?
    — Как насчет того, чтобы на сей раз кофе сделал ты — просто ради разнообразия? — (Боже, неужто стопка бумаги на ее столе действительно потемнела под лучами солнца?..) — Я знала, что происходит нечто неправильное, но не могла понять… Просто у меня возникло такое чувство, словно кто-то гуляет по моей могиле. Но ведь так обычно и работает наука, не правда ли? Сперва у тебя появляется интуитивная догадка, а уж потом ты возвращаешься назад и выясняешь, что же ее породило… Видишь ли, Раджит, солнце стало светить ярче.
    — Черт побери, возможно, — откликнулся компьютерный гений, отмеривая ложкой кофе. — Но все это — сущая нелепица…
    — Раджит, на небе ни облачка, как и с самого утра, а сейчас далеко за полдень. И тем не менее через несколько минут после того, как ты начал развлекаться с компьютерной симуляцией, солнце внезапно сделалось ярче.
    — О, только не говори, что ты это серьезно! У некоторых чересчур живое воображение.
    — Я не шучу. Примерно через восемь минут и двадцать секунд после того, как я выдернула вилку из розетки, светило столь же внезапно вернулось к нормальному состоянию. И это как раз то самое время, за которое свет пролетает 149 миллионов километров между Солнцем и Землей… Ты сам наблюдал это. И ты прекрасно видишь, что на небе по-прежнему ни облачка.
    Последовала долгая пауза.
    — Черт, — неуверенно сказал он. — Я же просто хотел подхлестнуть ее покрепче, вывести на предельные значения… Откуда мне было знать, что так получится?! — Он задумчиво пошевелил губами, словно что-то подсчитывая, а может, отгоняя неприятную мысль. — Но разве задержка не должна быть ближе к семнадцати минутам, грубо говоря, дважды по восемь с половиной?
    — Что тебе сказать? Можно, конечно, порассуждать о квантовой нелокальности, но это чепуха. Мне необходимо все как следует обдумать. Вполне вероятно, подобная штучка не играет по эйнштейновским правилам.
    Раджит разлил кофе по чашкам и приветственно поднял свою.
    — Выходит, тут светит Нобелевка?
    Тон, каким это было сказано, привел Сири в отчаяние. Открывшаяся им огромность уже начала уменьшаться и съеживаться до обычной игры, глупой гипотезы, которой они развлеклись просто по недомыслию. Физическая шутка для внутреннего употребления посвященных, вроде того бородатого «доказательства», что на небесах гораздо жарче, чем в аду. Очень просто, если немного поманипулиро-вать с Библией, припомнила она. Согласно «Откровениям», в аду имеется вечное озеро расплавленной серы, температура которого, понятно, не может превышать точки ее кипения, составляющей 444,6 градуса по шкале Цельсия. А по одному из изречений Исайи, свет небесный ярче солнечного ровно в пятьдесят раз, что приводит нас, согласно элементарным началам радиационной физики, к локальной температуре 525 градусов.
    Все то же самое… Iesu Grist.
    Сири смотрела в окно, думая о мире, битком набитом энтузиастами Сэмми, у которых будут просто чесаться руки продвинуть ее маленький эксперимент еще на один шаг вперед. Но разве может кто-нибудь предсказать, какого рода джинн вырвется из вечнокипящей теоретической бутыли?.. Вдали за корпусами института теперь витали дымки, возможно, от автомобилей, которые при яркой вспышке света потеряли ориентацию. И разумеется, там были люди с поврежденной сетчаткой, глядевшие куда не надо, когда все это началось. По какой-то причине она вдруг представила себе крошечную птичку с окровавленными перьями и выжженными убийственным светом глазами, которая медленно, плавно и очень, очень долго падает прямо на Солнце.

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Пол Левинсон

ДЕЛО О МЕНДЕЛЕВСКОЙ ЛАМПЕ


1.
    У большинства людей слово «фермер» ассоциируется с Калифорнией или Средним Западом. Мне же сразу вспоминается Пенсильвания, ее красная почва и сочная зелень в любое время года. Небольшие поля томатов и кукурузы, яркие пятна сохнущей на веревках одежды, а неподалеку обязательно отыщется домик фермера.
    Дженна улетела в Англию на конференцию, выходные у меня оказались свободными, и я решил принять приглашение Мо и съездить к нему в гости в Ланкастер. Сперва через мост имени Джорджа Вашингтона, затем по загазованной Тернпайк; далее — еще один мост, потом — щербатое, заляпанное маслом шоссе, а там уж — поворот на проселочную дорогу, где я смог наконец опустить боковое стекло и вдохнуть полной грудью.
    Мо, его жена и две дочки — хорошие люди, а сам он — просто исключительное явление среди судебно-медицинских экспертов. Возможно, причиной тому редкость преступлений в этой части страны, где немалую долю населения составляют эмиши[3], отрицающие насилие. А может, его душу смягчает постоянная овощная диета. Но, в любом случае, Мо лишен той грубоватости и цинизма, которые приобретает большинство тех, кто регулярно имеет дело с мертвыми и искалеченными. Мо даже удалось сохранить некоторую наивность и восхищение перед наукой.
    — Фил! — Одной рукой Мо хлопнул меня по спине, другой подхватил сумку.
    — Фил, как дела? — услышал я из дома голос его жены Корины.
    — Привет, Фил! — окликнула меня из окна его старшая дочка Лори (ей, наверное, уже все шестнадцать), и я успел заметить, как за стеклом мелькнули ее клубнично-рыжие волосы.
    — Привет… — начал было я, но Мо уже поставил мою сумку на крыльцо и подталкивал меня к своей машине.
    — Ты приехал рано, и это хорошо, — произнес Мо тоном школьника-заговорщика, свидетельствующим о том, что перед Мо вновь открылось некое новое и многообещающее научное направление. Экстрасенсорное восприятие, НЛО или обнаруженные в неожиданном месте руины майя не интересовали Мо совершенно. Его коньком были сила первозданной природы и исконная мудрость фермера. — Хочу, чтобы ты привез Лори подарочек, — добавил он шепотом, хотя услышать нас Лори никак не могла. — А заодно и покажу тебе кое-что. Ты не очень устал? Выдержишь короткую поездку?
    — Куда от тебя денешься? Выдержу.
    — Отлично, тогда поехали. Я наткнулся на одну идею эмишей… короче, сам увидишь. Тебе понравится.
* * *
    От Ланкастера до Страсбурга пятнадцать минут езды по шоссе номер тридцать. Его обочины уставлены стандартными лавочками и магазинчиками, но если свернуть с основной дороги и проехать полмили в любом направлении, то вернешься в прошлое, лет на сто или больше. Это подскажет вам сам воздух — густой коктейль из пыльцы и конского навоза. Он пахнет столь пленительно и реально, что глаза увлажняются от удовольствия, а мухи перестают раздражать.
    С шоссе мы свернули на дорогу к Нордстар.
    — Ферма Якоба Штольцфуса дальше по дороге, справа, — сообщил мне Мо.
    Я кивнул.
    — Чудесный вид. — До заката оставалось минут пять, и небо окрасилось в цвет брюшка малиновки, отлично гармонирующий с красноватым оттенком почвы и зеленью ферм. — А он не станет возражать, если мы нагрянем на машине?
    — Конечно, нет. Если за рулем сидит не эмиш, то они ничего не имеют против. А Якоб, как ты сам убедишься, не столь фанатичен, как прочие.
    Мне показалось, что я его уже вижу справа от дороги, которая успела превратиться в две колеи на грунте. Прислонившись к корявому стволу яблони, стоял седовласый бородач, облаченный в черный рабочий комбинезон и темно-малиновую рубашку.
    — Это Якоб? — спросил я.
    — Думаю, да. Но не уверен.
    Мы подъехали к яблоне и вышли из машины. Неожиданно стал накрапывать редкий осенний дождик.
    — Вы по делу? — спросил мужчина далеко не дружественным тоном.
    — Гм… да, — ответил явно удивленный Мо. — Извините за вторжение, но Якоб… Якоб Штольцфус сказал, что не будет против, если мы к нему заглянем…
    — У вас было дело к Якобу? — снова спросил бородач. Глаза у него покраснели и увлажнились. Впрочем, причиной тому мог оказаться и дождь.
    — Вообще-то, да, — сказал Мо. — Но если сейчас неподходящее время…
    — Мой брат умер, — произнес мужчина. — Меня зовут Исаак.
    — Умер? — воскликнул Мо. — Но… но что случилось? Я еще вчера с ним разговаривал.
    — Мы и сами точно не знаем. Наверное, сердечный приступ. Так что сейчас неудачное время для визита. Скоро соберется семья.
    — Да-да, конечно. — Мо взглянул мимо Исаака на амбар, который я только что заметил. Двери его были слегка приоткрыты, а внутри мерцал тусклый свет.
    Мо шагнул к амбару, но Исаак предостерегающе вытянул руку:
    — Прошу вас! Будет лучше, если вы уедете.
    — Да, конечно, — повторил Мо, и я отвел его к машине.
    — Ты в порядке? — спросил я, когда мы уселись, а Мо завел двигатель.
    Мо покачал головой:
    — Не могло у него быть сердечного приступа. В это время — не могло.
    — Сердечные приступы обычно не спрашивают заранее, когда придет подходящее время, — заметил я.
    Мо все еще качал головой, разворачивая машину.
    — Думаю, его кто-то убил, — изрек он.
* * *
    Нынче судмедэксперты склонны подозревать убийство, даже если девяностолетняя старушка мирно почила во сне, но Мо подобные заявления не свойственны.
    — Расскажи мне все, — неохотно попросил я. Вот не было печали… Как говорится, поехал отдохнуть, а попал на работу.
    — Неважно, — пробормотал Мо. — Я и так слишком многое тебе выболтал.
    — Выболтал? Да ты мне и слова не сказал.
    Мо вел машину, заслонившись угрюмым молчанием. Он даже выглядеть стал иначе, точно надел маску.
    — Пытаешься меня от чего-то оградить? Сам знаешь, ничего у тебя не выйдет.
    Мо не проронил ни слова.
    — И какой в этом смысл? — продолжал я гнуть свое. — Через пять минут мы вернемся к Корине и девочкам. Они на тебя только посмотрят и сразу поймут: что-то случилось. И как ты тогда будешь выкручиваться?
    Мо внезапно свернул на боковую дорогу, заставив мои почки войти в тесный контакт с дверной ручкой.
    — Что ж, пожалуй, в этом ты прав, — признал он и начал тыкать в кнопки мобильного телефона.
    — Алло? — услышал я голос Корины.
    — Неважные новости, дорогая, — сдержанно произнес Мо, хотя его невозмутимость показалась мне наигранной. — В конторе возникли кое-какие дела, и нам придется сегодня же вернуться в Филадельфию.
    — Тебе и Филу? У вас все в порядке?
    — У нас двоих — да. Не волнуйся. Когда приедем, я тебе позвоню.
    — Я люблю тебя.
    — И я тебя. Поцелуй за меня девочек перед сном.
    Он повернулся ко мне.
    — В Филадельфию? — спросил я.
    — Лучше не сообщать им подробности, особенно когда это касается работы. Зачем тревожить женщин?
    — Корина уже встревожена. Ведь она даже не упрекнула тебя за то, что ты не приедешь на обед. Кстати, ты не думаешь, что я тоже обеспокоен? Так в чем, собственно, дело?
    Мо опять промолчал. Он завел машину и свернул на дорогу (на сей раз проявив милосердие и сделав это плавно) перед дорожным знаком, сообщающим, что впереди — шоссе на Пенсильванию.
* * *
    Когда Мо прибавил скорость, я поднял стекло. Ночь внезапно стала сырой и холодной.
    — Не хочешь намекнуть, куда мы едем? Или просто отвезешь меня в Филадельфию? — спросил я.
    — Я тебя высажу у вокзала на Тридцатой улице. В поезде перекусишь и через час будешь в Нью-Йорке.
    — А ты не забыл, что моя сумка осталась у тебя на крыльце? Не говоря уже о машине?
    Мо нахмурился, но даже не сбавил скорость.
    — Знает ли обо всем Эймос? — пробормотал он несколько секунд спустя. Скорее себе, чем мне.
    — Эймос — друг Якоба?
    — Это его сын.
    — Что ж, полагаю, ты не сможешь позвонить ему по телефону?
    Мо покачал головой и опять нахмурился:
    — Очень многие неправильно понимают эмишей. Думают, что они вроде луддитов и выступают против любых машин. На самом деле это не так. Они сопротивляются натиску техники, спорят между собой, принимать ее или отвергать, а если принимать, то в какой мере? Они стемятся, чтобы прогресс не нанес ущерба их независимости и самодостаточности. Они вовсе не отвергают телефоны как таковые, эмиши просто не хотя держать их в доме, дабы никто не вмешивался в их домашние дела.
    — И они правы, — фыркнул я. — Сколько раз звонок капитана выдирал меня из постели!
    Мо ухмыльнулся — впервые с той минуты, когда мы покинули ферму Якоба Штольцфуса. Хороший признак.
    — Так где эмиши держат свои телефоны? — спросил я, воспользовавшись минутой и надеясь, что Мо наконец перестанет упираться.
    — Что ж, это очередной спорный вопрос. У них на этот счет нет единой точки зрения. Некоторые разрешают ставить телефонные кабинки на границе своих владений, чтобы иметь возможность позвонить, не нарушая при этом неприкосновенность своих жилищ.
    — А у Эймоса есть телефонная кабинка?
    — Не знаю, — буркнул Мо. Он так всегда отвечает, когда начинает думать о чем-то другом.
    — Но ты говорил, что его семья более открыта по сравнению с другими.
    Мо повернул голову, взглянул на меня, потом снова уставился на дорогу.
    — Да, они более открыты. Но не в том, что касается средств связи.
    — А в чем?
    — В вопросах медицины.
    — Медицины?
    — Что ты знаешь об аллергии?
    Я почесал нос. Наверное, еще в Страсбурге в ноздри попала пыльца.
    — У меня бывает сенная лихорадка, — принялся перечислять я. — Иногда мой рот начинает буквально пылать из-за кусочка мускусной дыни. Да что говорить — у меня на глазах как-то умер человек, застигнутый приступом удушья, возможно аллергического. Думаешь, Якоба Штольцфуса сразило нечто подобное?
    — Нет. Я полагаю, его убили, потому что он пытался предотвратить гибель людей.
    — Ладно. Когда ты в прошлый раз об этом заикнулся, я попросил объяснить, а ты ответил, что это неважно. Так мне спросить снова или лучше сразу забыть?
    Мо вздохнул:
    — Знаешь, генной инженерией начали заниматься задолго до открытия ДНК.
    — Повтори-ка.
    — Скрещивание растений для получения новых комбинаций генов началось, вероятно, почти одновременно с появлением человечества как вида, — сказал Мо. — Дарвин это понял и назвал искусственным отбором. Мендель сформулировал первые законы генетики в результате опытов по скрещиванию гороха. А Лютер Бербанк вывел гораздо больше сортов фруктов и овощей, чем вышло из наших лабораторий, где занимаются комбинированием генов.
    — А как это связано с эмишами? Они тоже выводят новые сорта овощей?
    — И не только по этой причине. Например, их дома освещают особые виды светляков. Или возьмем «альтруистический навоз» — в нем плодятся личинки, которые после внесения удобрения в почву сами отыскивают корни растений и умирают возле них, обеспечивая корням питание. Но об этих открытиях никто не знает. Эмиши создали биотехнологию высшего уровня, отвергая нашу.
    — И твой друг Якоб над этим работал?
    Мо кивнул:
    — Аллергологи — наши традиционные исследователи — недавно начали выяснять, каким образом некоторые продукты питания становятся катализаторами аллергии. Ведь дыня обжигает твой рот именно в сезон сенной лихорадки, правильно? И именно потому, что она действительно обостряет сенную лихорадку. Точно так же действует и арбуз, и некоторые виды пыльцы. Якоб и его соотечественники знают об этом уже лет пятьдесят — и продвинулись очень далеко. Они пытаются вывести новый вид плодов, какую-то разновидность томатов, способную стать «антидотом» при аллергиях и свести гистаминное действие аллергенов почти к нулю.
    — Нечто вроде органического «гисманола»?
    — Даже лучше. Это превзойдет по эффекту любую химию.
    — Ты в порядке? — Я заметил, что лицо Мо покрылось крупными каплями пота.
    — Конечно, — ответил он и кашлянул. — Не знаю. Якоб… — Мо вдруг зашелся в приступе неудержимого кашля.
    Я обхватил его одной рукой, удерживая на сиденье, а другой вцепился в руль. Рубашка Мо мгновенно пропиталась потом, дыхание стало резким и прерывистым.
    — Мо, держись! — выкрикнул я и, не снимая левой руки с руля, стал шарить правой во внутреннем кармане пиджака. Наконец пальцы нащупали инъектор с эпинефрином, который я всегда ношу с собой. Я выхватил его, не сводя глаз с Мо. Он обмяк, едва сохраняя сознание и кое-как держась за руль. Я как можно мягче отодвинул его к дверце и принялся нашаривать ногой педаль тормоза. Нас обгоняли проносящиеся по шоссе машины, ослепляя вспышками фар в зеркале заднего вида. К счастью, Мо ехал в крайнем правом ряду, и меня ослеплял поток машин лишь с одной полосы. Наконец моя подошва наткнулась на педаль тормоза, и я плавно утопил ее до упора. Каким-то чудом машина относительно медленно остановилась на обочине, и мы не пострадали.
    Я взглянул на Мо, задрал рукав его рубашки и прижал к руке инъектор. Я не мог сказать точно, как долго он уже не дышит, но дело обстояло очень скверно.
    Схватив трубку мобильного телефона, я набрал 911.
    — Срочно пришлите кого-нибудь! — рявкнул я. — Нахожусь на шоссе в Тернпайк, стою перед развилкой на Филадельфию. Я доктор Фил д’Амато, медэксперт нью-йоркского департамента полиции, и это срочный медицинский вызов.
    Я не был уверен точно, что у него анафилактический шок, но адреналин навредить ему никак не мог. Прижав ухо к груди Мо, я не расслышал ударов сердца. «Господи, прошу тебя!»
    Я делал Мо искусственное дыхание «рот в рот», массаж сердца, умолял его очнуться. «Держись, черт бы тебя побрал!» Но я уже знал. Со временем у медэкспертов развивается своего рода отвратительное шестое чувство. И я знал, что какой-то мощный аллерген только что убил моего друга. Прямо у меня на руках.
    Скорая примчалась через восемь минут — быстрее, чем в Нью-Йорке. Но это уже не имело значения. Мо скончался.
    Пока медики пытались вдохнуть в него жизнь, я смотрел на телефон в машине. Я обязан был позвонить Корине и все рассказать. Немедленно. Но в пластиковом окошечке дисплея я видел лишь рыжую головку Лори.
2.
    — Вы сами-то в порядке, доктор д’Амато? — спросил санитар.
    — Да, — отозвался я. Кажется, меня трясло.
    — Эти аллергические реакции бывают смертельными, — сказал он, глядя на Мо.
    Будто я не знал.
    — Вы сообщите семье? — спросил санитар. Они собирались отвезти тело Мо в местный госпиталь.
    — Да, — буркнул я, вытирая слезинку. Мне показалось, что я задыхаюсь. Пришлось успокоиться, взять себя в руки и отделить психологию от физиологии, чтобы разобраться в своем состоянии. Я медленно вдохнул и выдохнул. Повторил. Ясно. Все в порядке. На самом деле я не задыхаюсь.
    Скорая умчалась в ночь, увозя тело Мо. А вот он точно задыхался, и это его убило. Так что же он начал мне рассказывать?
    Я снова посмотрел на телефон. Самое правильное действие — вернуться к дому Мо и уже там все рассказать Корине. Такие чудовищные известия не сообщают по телефону. Но я должен узнать, что именно случилось с Мо, и вряд ли Корина мне в этом поможет. Мо не хотел ее тревожить и ничего ей не рассказывал. Нет, мне нужно узнать, что задумал Мо — а для этого поехать в Филадельфию. Туда, куда он сам хотел меня отвезти.
    Но куда?
    Я нажал пару кнопок и вывел на дисплей телефона список хранящихся в его памяти номеров. Владелицей единственного номера с городским кодом 215 значилась некая Сара Фишер. Ее адрес мне был более или менее знаком — возле университета Темпл.
    Я набрал код, вызвал из памяти номер и нажал кнопку вызова.
    Потрескивание, потом тихий жестяной звук сигнала.
    — Алло? — услышал я женский голос, прозвучавший ближе, чем я ожидал.
    — Здравствуйте. Это Сара Фишер?
    — Да. Я вас знаю?
    — Я друг Мо Бюхлера. Кажется, сегодня мы с ним ехали именно к вам…
    — Кто вы? У Мо все в порядке?
    — Ну…
    — Слушайте, кто вы такой, черт побери? Если не ответите прямо, я положу трубку.
    — Я доктор Фил д’Амато. Медэксперт из нью-йоркского департамента полиции.
    Она на несколько секунд смолкла, потом сказала:
    — Ваше имя мне почему-то знакомо.
    — Что ж, я написал несколько статей…
    — Погодите. — Я услышал, как она положила трубку и зашелестела бумагами. — В «Дискавер» у вас опубликована статья о бактериях, устойчивых к антибиотикам, правильно? — спросила она пол минуты спустя.
    — Да, — подтвердил я. При иных обстоятельствах мое «эго» просто воспарило бы в небеса, обнаружив столь заинтересованного читателя.
    — Ладно. В каком месяце статья была опубликована?
    Господи…
    — Э-э… в конце прошлого года, — сказал я.
    — Я тут вижу ваш портрет. Опишите его.
    — Прямые темные волосы… с легкими залысинами, — начал я. Ну как я мог помнить, как выгляжу на этом паршивеньком смазанном портрете?
    — Продолжайте.
    — Еще у меня довольно густые усы и очки в стальной оправе. — Я отрастил усы по просьбе Дженны, и по этой усатой фотографии редакционный художник потом и сделал портрет пером и тушью.
    Она немного помолчала, затем вздохнула:
    — Хорошо. А теперь вам придется рассказать, зачем вы мне позвонили. И что случилось с Мо.
3.
    До квартиры Сары оказалось менее получаса езды. Я все объяснил ей по телефону, и мне показалось, что она скорее опечалена, чем удивлена. Она попросила меня приехать.
    Я позвонил и Корине, и рассказал ей все, как смог. Прежде чем стать медэкспертом, Мо был полицейским. Наверное, женам полицейских полагается быть готовыми к такому исходу, но как, скажите на милость, можно подготовить человека к подобному известию после двадцати лет благополучного брака? Она плакала, я плакал, и я слышал, как плачут дети. Я сказал ей, что еще заеду — и знал, что заехать к ней мне надо обязательно, — но все же надеялся услышать от нее: «Нет, я в порядке, Фил, правда, а ты ведь захочешь выяснить, что именно и почему случилось с Мо…» — именно это я и услышал. Сейчас таких женщин, как Корина Родригес Бюхлер, уже не делают.
    Как раз напротив дома, где жила Сара, обнаружилась стоянка — в Нью-Йорке такое сочли бы даром небес. Я заправил рубашку в брюки, затянул пояс и постарался взять себя в руки, а уже потом надавил на кнопку звонка у подъезда.
    Она встретила меня перед распахнутой дверью своей квартиры на втором этаже, когда я, слегка запыхавшись, поднялся по лестнице. У нее оказались соломенного оттенка волосы и грустные глаза, но приветствовала она меня искренней и широкой улыбкой, которую я вовсе не ожидал увидеть после допроса по телефону. На вид ей было около тридцати.
    Свет в квартире был мягкий и приглушенный, как на выставке «Париж при газовом освещении», и слегка пахло лавандой. У меня сразу зачесался нос.
    — Лаванда помогает уснуть, — пояснила Сара, приглашая меня сесть в старинное и очень мягкое кресло. — Я уже собиралась ложиться, когда вы позвонили.
    — Извините…
    — Нет, это мне следует извиниться. За то, что я с вами так обращалась, и за то, что случилось с Мо. — На его имени ее голос дрогнул. — Вы, наверное, голодны. Я вам принесу чего-нибудь.
    Она вышла в соседнюю комнату, скорее всего, кухню. На ней были легкие белые брюки, и пока она шла, я успел оценить, как привлекательно смотрятся на просвет контуры ее фигуры.
    — Вот, отведайте для начала, — предложила она, вернувшись с тарелкой винограда.
    Сорт «конкорд» один из моих любимых. Положите ягоду в рот, прокусите пурпурную кожицу, раскатайте мякоть по языку — и вы ощутите вкус осени.
    Но я не шелохнулся.
    — Знаю, — сказала она. — Вы не хотите пробовать подозрительную еду после того, что случилось с Мо. И я вас не виню. Но это вы можете есть спокойно. Вот, смотрите. — Хозяйка отщипнула от кисти ягоду и положила в рот. — М-м-м… — Она облизнула губы и вынула пальцами косточки. — Слушайте, если хотите, выберите ягоду сами и дайте ее мне. Хорошо?
    В желудке у меня урчало, а голова уже слегка кружилась от голода, и я понял, что должен принять решение. Или немедленно уйти, если я не доверяю этой женщине, или съесть то, что она мне предложит.
    — Ладно, решать вам, — сказала она. — У меня есть копченая ветчина. Если хотите, могу сделать бутерброд. Или просто принести кофе или чай.
    — Все вместе, — решился я. — То есть я не откажусь от бутерброда и чая. И виноград тоже попробую.
    Я положил в рот виноградину. Паранойя может оказаться почти столь же опасной, как и порождаемая ею воображаемая угроза.
    Через несколько минут она вернулась с бутербродами и чаем. За это время я успел съесть три виноградины, и мне сразу полегчало.
    — Идет война, — сказала она и поставила поднос с едой на край стола. Бутерброды она сделала с черным хлебом, и пахли они изумительно.
    — Война? — переспросил я, впиваясь зубами в ветчину. — Так вы полагаете, что Мо убил какой-то террорист?
    — Не совсем так. — Сара присела рядом со мной, с чашкой в руке. — Эта война продолжается уже очень давно. Потому что это биологическая война. И корни она пустила гораздо более глубокие, чем то, что мы сейчас считаем терроризмом.
    — Что-то я не понимаю.
    — И не поймете. Об этом мало кто задумывается. Вот вы полагаете, что эпидемии, внезапные вспышки аллергических реакций или болезни, выкашивающие урожаи, убивающие скот, случаются сами по себе? Иногда это действительно так. Но чаще причина гораздо сложнее.
    Она глотнула чаю. Было нечто особенное в освещении, в ее волосах и лице, а может, и во вкусе еды, из-за чего мне неожиданно показалось, будто я ребенком вернулся в шестидесятые годы. Я даже не удивился бы, уловив запах ладана.
    — Кто вы? — спросил я. — Вернее, что вас связывало с Мо?
    — Я работаю в Темпле над докторской диссертацией. Специализация — этноботаническая фармакология. И Мо… он был очень хорошим человеком.
    Мне показалось, что в уголке ее глаза блеснула слезинка.
    — И он помогал вам работать над диссертацией о той самой войне микроорганизмов?
    — Не совсем. Вы ведь знаете академический мир. Никто не позволил бы мне делать диссертацию на столь возмутительную тему — ее не пропустил бы ученый совет. Поэтому пришлось все замаскировать, изобразить как нечто более невинное, а самое ценное до поры приберечь. Чтобы потом протащить контрабандой. Но вы правы — подтекстом моей работы стало именно то, что мы называли «биовойнами», которые на самом деле есть нечто гораздо большее, чем война микроорганизмов. И Мо был одним из тех, кто помогал мне в исследованиях.
    Верно, очень похоже на Мо.
    — И эмиши как-то ко всему этому причастны?
    — И да, и нет. Эмиши не являются такой уж единой общиной, как нам представляется. Они по-разному живут, у них разные системы ценностей…
    — И некоторые из них — возможно, некая отколовшаяся от остальных группа — участвуют в этой биовойне?
    — Главные из тех, кто причастен к биовойне, — не настоящие эмиши, хотя и живут неподалеку от Ланкастера, а предки их поселились в этой стране более 150 лет назад. Но многие принимают их за эмишей, поскольку те тоже близки к земле и почти не пользуются современными технологиями. Но это не эмиши. Настоящий эмиш не способен на жестокость.
    — Вам многое известно об эмишах, — заметил я.
    Она слегка покраснела:
    — Я одна из них. И в достижении своих целей дошла до предела, который наша церковь предписала женщине. Я умоляла епископа отпустить меня учиться в колледж — а ведь он знал, насколько высоки ставки и как важно то, что я изучаю, — но он мне отказал. Он заявил, что место женщины — дом. Наверное, он хотел меня защитить, но остаться я не смогла.
    — Вы знаете Якоба Штольцфуса?
    Сара кивнула и сжала губы.
    — Он был моим дядей, — ответила она. — Братом моей матери.
    — Извините. — Судя по ответу, она уже знала о смерти Якоба. — Кто вам сообщил? — тихо спросил я.
    — Эймос… мой двоюродный брат… сын Якоба. Недалеко от его дома есть телефонная кабинка.
    — Понятно, — протянул я. Вот это вечерок, ничего не скажешь. — Думаю, Мо пришел к выводу, что люди, которые похожи на эмишей, но не эмиши, каким-то образом убили Якоба.
    Лицо Сары исказилось, она с трудом сдерживала слезы.
    — Мо был прав, — выдавила она. — Они убили Якоба. И Мо убили тоже они.
    Я накрыл руку Сары ладонью, чтобы как-то утешить. Этого оказалось недостаточно. Тогда я встал, подошел и обнял ее. Она, вся дрожа, поднялась со стула и разрыдалась в моих объятиях. Сквозь тонкую ткань я ощущал тело женщины и то, как колотится ее сердце.
    — Не отчаивайтесь. Мы обязательно найдем этих негодяев.
    Она покачала головой, не отрывая ее от моей груди:
    — Вы их не знаете!
    — Мы их найдем! — повторил я.
    Сара еще раз прижалась ко мне, потом отодвинулась.
    — Извините. Я не собиралась так распускаться. Как насчет стакана вина? — спросила она, посмотрев на мою опустевшую чашку.
    Я бросил взгляд на часы. Уже без пятнадцати десять, и я безумно устал. Но мне надо узнать как можно больше.
    — Хорошо, — согласился я. — Но только один стакан.
    Она улыбнулась все еще подрагивающими губами, вышла на кухню и вскоре вернулась с двумя стаканами темно-красного напитка. Я сел и пригубил из своего. Вино оказалось хорошим — слегка напоминало португальское, с легким фруктовым оттенком и слабым древесным послевкусием.
    — Местное, — пояснила она. — Нравится?
    — Да.
    Она тоже отпила вина, потом прикрыла глаза и запрокинула голову. Из-под полуприкрытых век ее голубые глаза поблескивали, как два драгоценных камня. Я решил сосредоточиться на самой насущной проблеме:
    — Но как именно убивают эти люди, ведущие биовойну? Что они сделали с Якобом и Мо?
    Ее веки оставались неподвижными чуть дольше, чем я ожидал — словно она грезила наяву или находилась на грани сна. Потом Сара посмотрела на меня и медленно тряхнула головой:
    — Способов у них много. Новейший — использование какого-то катализатора, находящегося в пище — мы думаем, что это особый сорт дыни, — который резко усиливает действие любого из множества аллергенов. — Она встала и обвела комнату рассеянным взглядом. — Я выпью еще стаканчик. Вы уверены, что не хотите еще?
    — Уверен, спасибо, — ответил я и уставился на свой стакан, пока она выходила на кухню.
    А ведь катализатор из той проклятой дыни может находиться в этой самой посудине…
    И тут я услышал отчетливый звон: в кухне что-то разбилось.
    Я бросился туда. Сара стояла возле осколков какого-то стеклянного предмета, который раньше напоминал, наверное, старинную керосиновую лампу. От осколков исходило белое свечение. С пола взлетело несколько крошечных жучков.
    — Извините, — пробормотала Сара. Она снова плакала, размазывая слезы. — Я ее смахнула. Что-то я сегодня не в себе.
    — Никто и не смог бы… в вашей ситуации.
    Она вновь обвила меня руками, прижалась. Я инстинктивно поцеловал ее в щеку, чуть коснувшись губами, рассчитывая, что это сойдет за братский поцелуй.
    — Останьтесь сегодня со мной, — прошептала она. — Разложите вон ту кушетку и сможете спать спокойно. Я буду в спальне. Мне страшно…
    Мне тоже стало страшно, потому что я испытал острое желание поднять ее, отнести в спальню, на кушетку — куда угодно, — уложить, нежно освободить от одежды, пригладить пальцами ее сладко пахнущие волосы и…
    Но Дженна тоже была мне очень дорога. И хотя мы не принесли друг другу официальных брачных клятв…
    __ Что-то мне не по себе, — пробормотала Сара и мягко отстранилась. — Я ведь еще до вашего приезда выпила вина… — Голова ее качнулась, тело обмякло, а глаза закатились.
    — Давайте я вам помогу. — Сперва я пытался поддерживать женщину, потом поднял на руки и отнес в спальню. Очень аккуратно уложил на кровать и нащупал пульс на запястье. Нормальный, хотя и немного учащенный. — Все в порядке, — успокоил я хозяйку дома. — Просто легкое потрясение и переутомление.
    Она негромко простонала и взяла меня за руку. Я накрыл руку Сары своей, долго держал, пока ее пальцы не разжались во сне, и лишь тогда тихо вышел в соседнюю комнату. Я слишком устал, чтобы куда-то ехать, и настолько вымотался, что у меня не хватило ума сообразить, как раскладывается кушетка. Поэтому я просто свалился на нее, ухитрился сбросить туфли и моментально заснул. В последнюю секунду я подумал, что надо еще раз заехать на ферму Штольцфуса и что разбившаяся лампа была, наверное, очень красивой. И еще я понадеялся, что меня не отравили…
4.
    На следующее утро я проснулся внезапно, словно от толчка. Приподнялся, опираясь на руку, и повернулся как раз вовремя: перед моими глазами проплыла мокрая спина Сары. Наверное, только что из душа. Мне сразу подумалось, что есть и иные, не столь приятные способы пробуждения.
    — Думаю, мне надо снова съездить на ферму Якоба, — сказал я ей за завтраком. Мы ели пшеничные тосты, яйца «в мешочке» и пили чай «дарджилинг», напоминающий ликер.
    — Зачем?
    — Ее с наибольшим основанием можно назвать местом преступления.
    — Я поеду с вами.
    — Слушайте, вы вчера вечером были очень расстроены… — начал было я.
    — Правильно, и вы тоже. Но теперь я в порядке. Кроме того, я вам потребуюсь, чтобы разобраться в ситуации и подсказать, на что следует обратить внимание. Эмишей знаю я, а не вы.
    Тут она была права.
    — Хорошо, — согласился я.
    — Прекрасно. Кстати, а что вы намерены там отыскать?
    — Сам не знаю, — признался я. — Мо не терпелось показать мне что-то на ферме Якоба.
    Сара задумалась, нахмурившись.
    — Якоб работал над органическим противоядием от катализатора аллергии, — сказала она наконец, — но он действует очень медленно. Могут уйти годы, прежде чем катализатор накопится в организме в опасном количестве. Так что же мог показать вам Якоб во время столь краткого визита?
    Если бы она сообщила мне это накануне, то виноград и бутерброды с ветчиной показались бы мне еще вкуснее.
    — Что ж, сейчас нам больше негде искать, — сказал я и взялся за последний тост.
    Но что означали ее слова применительно к убийству Мо? Кто-то и ему давал медленно действующий яд, который копился в организме неизвестное количество лет — так же, как и в организме Якоба, — и в результате оба умерли в один день?
    Маловероятно. Похоже, тут действовали силы более серьезные, нежели один катализатор. Интересно, сказал ли Мо что-нибудь Якобу обо мне? И о том, что я к нему приеду? Я очень надеялся, что не сказал — мне очень не хотелось оказаться в роли второго, решающего катализатора.
* * *
    Через час мы уже мчались на запад в сторону Тернпайк. Ярко сияло солнце, в окно врывался свежий ветер — замечательный день для загородной прогулки, да только ехали мы расследовать смерть одного из моих лучших друзей. Я позвонил Корине и сообщил, что заеду днем, если смогу.
    — Расскажите мне о своей работе, — попросил я Сару. — О настоящей работе, а не о туфте для научного совета.
    Как вы знаете, очень многие судят о науке по ее техническому оснащению. То есть если исследование делается без применения компьютеров, микроскопов и новейших красителей для ДНК, что это уже не наука, а магия, предрассудки или откровенная чушь. Но наука, по сути своей, есть метод, рациональный способ исследования мира, а все эти железки — вещь вторичная. Разумеется, приборы очень помогают, потому что раскрывают перед нашим сознанием более широкую картину, они подвластны зрению, осязанию и другим органам чувств человека. Но ведь приборы не очень-то нужны, верно?
    — То есть сельское хозяйство, селекция растений и животных и прочие манипуляции с природными фактами практикуются людьми уже тысячелетиями, и никакого сложного оборудования для этого не требуется?
    — Правильно, — согласилась Сара. — Но это очевидный факт и, уж конечно, не причина для убийства. Однако есть некие люди, которые преобразуют природу не для того, чтобы вывести новые, улучшенные сорта, а чтобы на этом нажиться, приобрести власть и устранить всех, кто станет у них на пути.
    — Нечто вроде мафии биологов, — пробормотал я.
    — Да, можно и так сказать.
    — А есть ли у вас какие-нибудь примеры, улики, кроме вашей теории об аллергене?
    — Вы сомневаетесь? Хорошо, вот вам пример. Вы никогда не задумывались над тем, почему у нас, в Штатах, после второй мировой войны люди стали так грубы друг с другом?
    — Что-то не понимаю…
    — Об этом немало написано в социологической литературе. В первой половине века имелся некий стандарт цивилизованности, вежливости, межличностных отношений — то, как люди общались на публике, в бизнесе, в семье. А потом устои пошатнулись. И это признают все. Кое-кто винит во всем напряженность атомного противостояния или то, что телевизор все более подменяет школьное образование и становится для детей основным источником информации. Есть и множество иных причин. Но у меня имеется собственная теория.
    — Какая же?
    — После второй мировой войны в атомный век вступил весь мир, а не только Америка. И в Англии, и в Западной Европе тоже есть телевидение и автомобили. Но Америку от Европы отличают именно огромные сельскохозяйственные территории, где можно тихо и незаметно выращивать нечто, к чему у большинства людей существует аллергия низкого уровня. И я считаю, что причиной всеобщей раздражительности и утраты самообладания стало нечто, проникшее-буквально каждому под кожу — аллерген, специально созданный для этой цели.
    «Боже, теперь я понял, почему ее теорию в штыки принял ученый совет. Пожалуй, стоит ей подыграть. Ведь я на собственном горьком опыте убедился: с безумцами лучше не спорить».
    — Что ж, у японцев в конце войны имелись вполне конкретные планы начала биологической войны. Они собирались распространять возбудителей смертельных болезней с помощью воздушных шаров.
    Сара кивнула:
    — Японцы — одна из самых продвинутых наций во всем, что касается сельского хозяйства. Не знаю, замешаны ли здесь и они, но…
    Запищал телефон.
    Маклахен как-то написал, что в нашем технологическом мире машина есть единственное место, где можно укрыться от назойливого и требовательного телефонного звонка. Но это, разумеется, было написано до эпохи мобильных телефонов.
    — Алло? — ответил я.
    — Алло? — отозвался мужской голос со странным акцентом, молодой и одновременно низкий. — Мистер Бюхлер, это вы?
    — Гм-м… нет. Вы что-то хотите ему передать?
    Молчание. Потом:
    — Ничего не понимаю. Это машина мистера Бюхлера?
    — Правильно, но…
    — А где Мо Бюхлер?
    — Представьтесь, пожалуйста.
    Я услышал странное пощелкивание, потом гудок.
    — В этом телефоне есть функция «ответный звонок»? — спросил я себя и Сару, потом отыскал нужную кнопку и нажал ее.
    — Добро пожаловать в справочную AT&T, — услышал я бодрый женский голос. — Данный абонент или недоступен, или находится за пределами зоны вызова…
    — Это был Эймос, — заключила Сара.
    — Тот парень, что звонил? — тупо уточнил я.
    Сара кивнула.
    — Наверное, он все еще в шоке после смерти отца, — предположил я.
    — А я думаю, что он его и убил, — сказала Сара.
5.
    Мы углублялись в Пенсильванию, и неестественно яркие краски придорожных рекламных щитов постепенно сменялись разнообразными оттенками зелени, которыми я восхищался всего лишь вчера. Но сегодня краски природы были мне не в радость. Я понял, каково истинное лицо природы. Мы романтизируем ее красоту, но ведь природа и есть источник неурожая, голода, землетрясений, болезней, смертей… И еще оставался открытым вопрос: верна ли теория Сары о том, что некоторые люди помогают темной стороне природы?
    Сара рассказала мне об Эймосе. Ему сейчас шестнадцать лет. Он получил лишь начальное школьное образование. Однако, как и подобает потомку эмишей из отколовшейся группы, о существовании которой посторонние и не подозревают, мальчик получил и неплохое самостоятельное научное образование: он обучился искусству биологи-ческой алхимии. Он стал учеником своего отца.
    — Но зачем? Какова причина убийства?
    — Эймос не только будущий ученый, но еще и типичный упрямый подросток. У него много подружек, он любит выпить и погонять на машине, как прочие парни из разных группировок эмишей.
    — О чем вы говорите?
    — «Гроффи», «Эмми» и «Трейлеры» — это лишь три самые крупные группировки. Но есть и другие, поменьше. Конечно, Якобу все это не нравилось. Времяпрепровождение Эймоса было постоянной причиной ссор отца и сына.
    — И убийство Якоба?..
    — Но ведь Якоб мертв? И я совершенно уверена, что одна из группировок, в которой состоит Эймос, связана с биологической мафией. Той, что убила и Мо.
    Остаток пути мы ехали молча. Я так и не смог решить, как относиться к этой женщине и ее идеям.
    Наконец мы добрались до проселочной дороги, ведущей к ферме Штольцфуса.
    — Думаю, лучше будет оставить машину здесь, а вам идти дальше одному, — посоветовала Сара. — Машины и странные женщины при-влекают куда больше внимания эмишей, чем одинокий пеший мужчина.
    — Но Мо мне говорил, что Якоб спокойно относится к машинам, и…
    — Якоб мертв, — напомнила Сара. — А то, что нравилось ему, и то, что нравится его семье, может весьма сильно различаться.
    Я припомнил вчерашнюю враждебность брата Якоба, одного из дядьев Сары.
    — Ладно, — согласился я. — Думаю, вы знаете, о чем говорите. Я вернусь минут через тридцать — сорок.
    — Хорошо. — Сара пожала мне руку и улыбнулась.
* * *
    Я брел по проселочной дороге, слабо представляя, что надеюсь отыскать в ее конце.
    Несомненно, вовсе не то, что обнаружил.
    Запах дыма я ощутил задолго до того, как дошел до дома и амбара. Оба сгорели дотла. Боже! Надеюсь, в этих деревянных строениях никого не было.
    — Эй! — крикнул я.
    Мой голос эхом разлетелся над пустыми полями. Я огляделся и прислушался. Ни людей, ни домашнего скота. Я бы с радостью услышал даже хриплый лай собаки.
    Подойдя к остаткам амбара, я поковырял ногой обугленные доски. Несколько тлеющих угольков подмигнули мне красными глазками. Время приближалось к полудню. По моим прикидкам, все это произошло — и очень быстро — примерно шесть часов назад. Впрочем, я не эксперт по поджогам.
    Разогнав рукой едкий дым, от которого першило в горле, я вытащил фонарик с мощной галогенной лампочкой (подарок Дженны) и направил его луч в дым, выползающий из кучи обгорелых досок.
    Мой взгляд зацепился за какое-то зеленое — зеленее травы — пятно. Это оказался обгоревший переплет старинной книги. Страницы выгорели полностью. Я сумел разобрать несколько букв старинного шрифта, тисненных золотом, и коснулся предмета кончиком пальца. Он оказался теплым, но не горячим. Я поднял его и осмотрел.
    Одна строка сохранила буквы «На», вторая — «банк».
    Банк? На… банк? Так что это было? Нечто вроде банковской книги эмишей? Какой-нибудь «Первый пахарский национальный банк»?
    Нет, для банковской книги такая обложка не подходит. И слово «банк» начинается со строчной, а не с прописной. Банк, банк… гм-м… погодите-ка, а что мне вчера Мо говорил про банк? Банк… Точно, Бербанк. Дарвин и Бербанк! Лютер Бербанк!
    Лютер Бербанк, «Партнер Натуры» — вот как называлась книга, обгоревшие останки которой я сейчас держу в руке. Много лет назад я взял эту книгу в библиотеке в Аллертоне, и она меня заинтересовала.
    Что ж, Мо и Сара оказались правы, как минимум, в одном — образовательный уровень хотя бы некоторых эмишей был гораздо выше, чем у выпускников средних школ…
    — Опять вы!
    Я едва не выпрыгнул из туфель и обернулся.
    — О, мистер…
    Передо мной стоял брат Якоба.
    — Исаак Штольцфус, — представился он. — Что вы здесь делаете?
    Тон его оказался настолько угрожающим, а глаза настолько гневными, что мне на мгновение показалось, будто он считает меня виновником пожара.
    — Исаак… мистер Штольцфус, — пробормотал я. — Я только что приехал. И соболезную вашей утрате. Что здесь произошло?
    — Семья моего брата, хвала Господу, сегодня рано утром отправилась к родственникам в Огайо, еще до рассвета. Поэтому никто не пострадал. Я поехал с ними на вокзал в Ланкастер. А когда вернулся два часа спустя, увидел вот это.
    И он указал на останки дома и амбара.
    — Можно спросить, вам было известно, чем занимался здесь ваш брат? — рискнул я.
    Исаак или не услышал, или сделал вид, будто не расслышал, и продолжил:
    — Мы еще можем допустить утрату вещей — и даже животных или растений. Но люди — вот истинная ценность в этом мире.
    — Да, — согласился я, — однако возвращаясь к тому, что…
    — Вам следует связаться с вашей семьей. И убедиться, что она вне опасности.
    — С моей семьей?
    Исаак кивнул.
    — Меня еще ждет работа, — он показал на поле. — У брата были четыре прекрасные лошади, но я пока не могу их найти. А вам лучше немедленно уехать.
    Он повернулся и зашагал прочь.
    — Подождите… — начал было я, но понял, что звать бесполезно.
    Я посмотрел на обложку книги Бербанка. Сгоревшая ферма, безумные теории Сары, книга… у меня все еще не хватало фактов, чтобы сделать выводы.
    Но какого черта Исаак помянул мою семью?
    Дженна сейчас в Европе, и она не член моей семьи — пока. Родители живут в Теанеке, сестра вышла замуж за израильтятина в Бруклине… какое они могут иметь отношение к случившемуся?
    Да никакого! А Исаак имел в виду вовсе не их!
    До меня сегодня все доходило медленно. Исаак наверняка перепутал меня с Мо — ведь он впервые увидел нас только вчера.
    Он имел в виду семью Мо — Корину и девочек.
    Я помчался обратно к машине… Дымный воздух царапал горло всякий раз, когда моя нога отталкивалась от земли.
* * *
    — Что случилось? — спросила Сара.
    Я отмахнулся, прыгнул в машину и набрал номер Корины. Гудок, гудок, гудок. Никто не снимал трубку.
    — Да что случилось? — переспросила она.
    Я быстро рассказал и, резко развернув машину, помчался по проселку к шоссе.
    — Успокойтесь, — сказала Сара. — Сегодня суббота, и Корина могла просто пойти по магазинам, взяв с собой детей.
    — На следующий день после того, как умер ее муж?
    — Ладно, но это не повод, чтобы попасть в аварию. Мы доедем за десять минут.
    Я кивнул, снова набрал номер Корины и услышал в ответ все те же гудки.
    — Наверное, пожар вызвали светлячки, — сказала Сара.
    — Что?
    — Светлячки. Некоторые эмиши держат их дома для освещения.
    — Верно, Мо говорил что-то подобное. Но светлячки дают холодный свет, ведь это биолюминесценция, при ней тепло не выделяется.
    — А у тех, что я здесь видела, выделяется. Они инфицированы особым видом бактерий — точнее, это симбионты, а не инфекция, — и в результате образуется как свет, так и тепло. Во всяком случае, именно таких светлячков здесь приносят в дома с наступлением зимы. И эти штуковины со светлячками они называют «менделевские лампы». У меня тоже такая была, маленькая. Та самая, которую я вчера разбила.
    — Так вы полагаете, что такая лампа вышла из-под контроля и вызвала пожар? — спросил я и внезапно представил, как лежу на кушетке у Сары, а вокруг полыхает огонь.
    Сара задумчиво прикусила губу.
    — Возможно, все гораздо серьезнее, — предположила она. — Кто-то мог специально такое подстроить. Или намеренно вывести вид светлячков с заданными свойствами, превратив их в биолюминесцентную и биотермическую бомбу замедленного действия.
    — А эти ваши доморощенные биологи-террористы многого добились, — заметил я. — Аллергены, вызывающие раздражительность у миллионов людей. Катализаторы, усиливающие действие других аллергенов и уже убившие минимум двоих. Антикаталитический томатный соус, а теперь и светлячки-пиротехники.
    — Не так уж далеко они ушли от совместной эволюции и симбиоза, — возразила Сара. — Ведь в организме каждого из нас живут ацидофильные бактерии, помогающие усваивать пищу. А между нами и этими бактериями куда больше различий, чем между термобактериями и светлячками.
    Я еще сильнее надавил на педаль газа и мысленно взмолился о том, чтобы нас не остановил чрезмерно придирчивый инспектор.
    — В этом-то и проблема, — продолжала Сара. — Совместная эволюция, симбиоз, селекция и отбор — это одновременно и благословение, и проклятие. Когда все кругом органическое и поддается скрещиванию, то можно добиться замечательных результатов. А заодно вывести светлячков, способных сжечь здание.
    Наконец мы подъехали к дому Мо.
    — Проклятие!
    Дом оказался цел и невредим, но машины на дорожке не было. А входная дверь оказалась приоткрытой.
    — Ждите в машине, — велел я Саре.
    Она стала возражать.
    — Послушайте, — урезонил ее я. — Возможно, мы имеем дело с убийцами — вы сами об этом говорили. И увязавшись за мной, вы лишь усложните мою задачу, заставляя беспокоиться о вашей безопасности.
    — Хорошо, — кивнула она.
    Я выбрался из машины.
* * *
    К сожалению, оружия у меня не было. Если честно, я все равно его с собой не ношу. Не люблю я оружие. Когда поступил на работу в департамент, мне выдали пистолет, и я сразу запер его в столе. Как теперь оказалось, зря.
    В дом я вошел чрезвычайно тихо. Я решил, что не стоит объявлять о моем приходе — если Корина с девочками дома, и мое вторжение их напугает, то извиниться я всегда успею.
    Я прошел через прихожую, затем через столовую, до которой вчера так и не добрался, а там меня ждал знаменитый обед Корины… Потом кухня, коридор, и…
    И тут через открытую дверь спальни я заметил рыжие волосы лежащей на полу Лори.
    Над ней кто-то склонился.
    — Лори! — крикнул я, врываясь в спальню и отшвыривая парня, стоящего на коленях рядом с ней.
    — Что за?.. — вякнул было он, но я сгреб его в охапку и швырнул через комнату. Затем стянул с кровати простыню, туго скатал ее и направился к парню, чтобы связать.
    — Мистер, я… — пробормотал он, приходя в себя после удара о стену.
    — Заткнись и скажи спасибо, что я тебя не пристрелил.
    — Но я…
    — Я же сказал — заткнись.
    Я связал его как можно крепче и подтащил поближе к Лори, чтобы приглядывать за мерзавцем.
    — Лори, — негромко позвал я и коснулся ее лица ладонью. Она не отреагировала. Я приподнял ей веко и увидел закатившийся бледно-голубой глаз с расширенным зрачком.
    — Что ты с ней сделал, черт тебя подери?! — взревел я. — Где ее мать и сестра?
    — Не знаю… то есть не знаю, где они. А с девчонкой я ничего не делал. Но могу ей помочь.
    — Лежать! Я вызову скорую.
    — Нет, мистер, пожалуйста, не надо! — заверещал парень. Его голос показался мне знакомым. Эймос Штольцфус! — Она умрет, не доехав до госпиталя, а у меня есть то, что может ее спасти.
    — Kaк ты спас отца?
    Парень заплакал:
    — Отца я спасти не успел… опоздал. Но как вы узнали, что он?.. А, понял — вы тот самый друг Мо Бюхлера, с которым я утром говорил.
    Я не ответил на его слова и направился к двери.
    — Пожалуйста! Лори мне тоже дорога. Мы… мы с ней встречаемся…
    Я вернулся к парню и рывком приподнял его с пола.
    — Да? Неужели? А откуда мне знать, что это не твоих рук дело?
    — У меня в кармане лекарство. Вариант на основе томатов. Пожалуйста… Если хотите, я сам выпью половину, а остальное дайте Лори. Только быстрее, у нас очень мало времени.
    Я задумался и посмотрел на девушку. Пожалуй, я ничем не рискую, если дам парню выпить половину его так называемого лекарства.
    — Ладно. Где оно?
    Он показал на левый карман джинсов, и я вытащил оттуда бутылочку, унций на пять или шесть.
    — Ты точно хочешь это сделать? — спросил я Эймоса. Меня внезапно охватило нехорошее предчувствие, и мне вовсе не хотелось стать причиной самоубийства деревенского парнишки.
    — Мне все равно, дадите вы его мне или нет, — ответил Эймос. — Главное — дайте его Лори, и побыстрее! Пожалуйста!
    На работе мне нередко приходится принимать решения, полагаясь на интуицию. Правда, обычно от этих решений не зависит судьба тех, кто мне дорог. Подумав еще несколько секунд, я решился.
    Давать парню пробный глоток я не стал, а направился сразу к Лори. Очень не хотелось вливать ей в рот жидкость, пока она без сознания…
    — Лекарство легко впитывается через язык, — подсказал Эймос. — И действует быстро.
    «Боже, надеюсь, парень прав. Я его голыми руками убью, если Лори это не поможет».
    Я постепенно вылил унцию или две ей на язык. Прошло несколько секунд. И еще. Тридцать секунд, сорок…
    — Проклятие! Когда это должно подействовать?
    Словно услышав мои слова, Лори простонала.
    — Лори? — Я похлопал ее по щекам.
    — М-м-м… — Она открыла глаза. И улыбнулась! — Фил?
    — Да, дорогая. Все в порядке.
    — Лори! — окликнул ее Эймос.
    Лори встала.
    — Эймос? А ты почему здесь? Да еще связанный?
    Она посмотрела на него, потом на меня. Как на сумасшедших.
    — Неважно. Это долгая история, — ответил я и направился к Эймосу. Я даже улыбнулся ему. — Хорошо, что ты оказался прав, парень.
    Он улыбнулся в ответ.
    — А где твоя мама и Эмма? — спросил я Лори.
    — Поехали в похоронное бюро, — печально ответила Лори. — Договариваться о погребении. Они взяли твою машину. Мама нашла ключи у тебя в сумке.
    Она заплакала. Эймос, когда я развязал его, обнял ее, утешая.
    — Ты можешь объяснить, что с тобой случилось? Ну, когда мама и сестра уехали? — спросил я Лори.
    — Ну… ко мне зашла одна очень любезная дама… она продавала мыло, духи, всякие домашние мелочи… Она назвала компанию, на которую работает, но я о такой никогда не слышала. И она меня спросила, не хочу ли я понюхать новые духи. Они замечательно пахли… удивительная смесь океанской свежести и лилий, а потом… потом вы меня окликнули, и я увидела связанного Эймоса… А что случилось? Я упала в обморок?
    — Вообще-то… — начал я.
    — Гм-м, мистер… гм-м… Фил… — прервал меня Эймос.
    — Я доктор д’Амато, но друзья зовут меня Фил, а ты заслужил такое право.
    — Спасибо, доктор д’Амато… извините, Фил. По-моему, нам не стоит здесь оставаться. Эти люди…
    — О чем ты?
    — О том, что мне не нравится свет в этом доме. Они убили моего отца, отравили Лори, и как знать, что еще они могли подложить…
    — Ясно, я тебя понял, — проговорил я, вспоминая ферму Штольцфуса. Ферму Эймоса. Угли и пепел.
    Я вопросительно взглянул на Лори.
    — Я в полном порядке, — сказала она. — Но почему мы должны куда-то уходить?
    — Давайте все же выйдем, — решил я. Мы с Эймосом вывели Лори на улицу. И первое, на что я обратил внимание: Сара и машина Мо, на которой мы приехали, исчезли.
    А второе — обжигающий жар на затылке. Я подтолкнул Лори и Эймоса, перебежал с ними на противоположную сторону улицы и, прищурившись, обернулся к дому.
    Из каждого окна вырывались яркие бело-голубые языки пламени, облизывая крышу и стены. Такого оттенка мне еще видеть не доводилось.
    Лори испуганно вскрикнула. Эймос прижал ее к себе.
    — Светлячки, — пробормотал он.
    Дом сгорел дотла за несколько минут.
* * *
    Мы стояли, онемев и дрожа, очень и очень долго.
    До меня наконец дошло, что я тяжело дышу. Аллергическая реакция! Сара!
    — Наверное, они увезли Сару, — продолжил я.
    — Сару? — удивился Эймос, прижимая к себе еще всхлипывающую Лори.
    — Сару Фишер, — пояснил я.
    Лори и Эймос кивнули.
    — Она была другом моего отца, — добавила Лори.
    — Она моя сестра, — сказал Эймос.
    — Что? — Я повернулся к нему. Лори отпрянула и тоже посмотрела на Эймоса, чье лицо как-то странно и мучительно исказилось от ненависти и жалости одновременно.
    — Она покинула наш дом более десяти лет назад, — заговорил Эймос. — Я тогда был еще совсем маленьким. Сказала, что не в силах больше выносить путы нашего ordnung[4], мол, это все равно что согласиться быть дебилом до конца жизни. И она ушла из дома, начала учиться. Думаю, она связана с теми, кто убил моего отца и сжег дом Лори.
    Я внезапно ощутил во рту вкус вчерашнего винограда — сладость, смешанную с удушающим дымом, — и меня замутило. Я сглотнул и сделал медленный глубокий вдох.
    — Послушайте, — сказал я, — мне до сих пор не совсем ясно, что здесь происходит. Я приехал и нашел Лори без сознания, но ведь ты или кто угодно мог ей чего-то подмешать в апельсиновый сок. Дом только что сгорел, но и это может оказаться самым обычным поджогом — облитые бензином тряпки, как у нас в Нью-Йорке. — Правда, такого яростного пожара я еще никогда в жизни не видел.
    Лори уставилась на меня, как на сумасшедшего.
    — Да это же светлячки, мистер Фил, — сказал Эймос. — Это они начали пожар.
    — Но как они могли так быстро поджечь дом?
    — Их выводят специально, — пояснил Эймос. — И делают так, чтобы через час, день или неделю после того, как их поместят в лампу, они начали вырабатывать много тепла и вызвали пожар. Это то, что вы, ученые, — добавил он с плохо скрываемым презрением, — называете «генетическим выключателем». Настроенная таким образом менделевская лампа в нужный момент срабатывает и становится менделевской бомбой.
    — Менделевской бомбой?
    — Он ведь был генетиком? И ставил опыты на растениях гороха? А насекомые ничуть не сложнее — их легко разводить и отбирать.
    — Да, Грегор Мендель… Так ты сказал, что твоя сестра Сара в этом замешана?
    Он кивнул.
    А я вспомнил разбитую лампу на полу ее кухни.
    — Слушай, Эймос, извини за прошлое. Но ты можешь представить мне реальные доказательства? Например, тех же светлячков?
    Парень задумался.
    — Да, я могу отвезти вас в один амбар. Это миль пять отсюда.
    Я взглянул на Лори.
    — На ферме Лэппа? — спросила она.
    Эймос кивнул.
    — Все в порядке, — сказала она мне. — Там безопасно.
    — Вот и хорошо, — согласился я. Но и машина Мо, и моя машина пропали. — А как мы туда доберемся?
    — Я оставил свою коляску у друга. В четверти мили отсюда, — сообщил Эймос.
* * *
    Цок, цок, цок… Я смотрел на лошадиный круп, и мне казалось, что я не умнее его — если судить по зрелости моих умозаключений. Лошади, пожары, таинственные смерти — все ингредиенты романа Джека Финнея, где действие происходит в девятнадцатом веке. Но сейчас конец двадцатого. И пока мне довелось лишь с унылой обреченностью оказываться на месте очередного ужасного события. Что ж, во всяком случае, мне удалось спасти Лори — или позволить Эймосу ее спасти. Но я обязан сделать большее — перестать просто наблюдать и рефлексировать, а перехватить инициативу, взять ее в свои руки. В конце концов, за моей спиной наука двадцатого века! Ладно, пусть она не совершенна, пусть не всемогуща. Зато она вложила в мою голову достаточно знаний, чтобы я мог противопоставить что-то всем этим бомбам и аллергенам, этим менделевским штучкам.
    Прежде чем сесть в коляску Эймоса, я смог дозвониться из телефонной будки на углу в похоронное бюро и поговорить с Кориной. Впрочем, я не удивился бы, обнаружив в коляске мобильный (лошадиный?) телефон, так что сами можете судить, насколько мне запудрили мозги все эти «генетические» новости. С другой стороны, почему бы эмишам не изобрести сотовый телефон, встроенный в коляску на конской тяге?..
    — Доберемся через пару минут, — пообещал Эймос, оборачиваясь с козел. На мой неискушенный взгляд горожанина, гнедой конь — а Эймос сказал, что это конь — выглядел красавцем. И вообще, поездка в конной упряжке солнечным осенним днем произвела на меня огромное впечатление, потому что была реальной жизнью, а не развлечением для туристов за пять долларов в час.
    — Знаешь, я съел то, что мне предложила твоя сестра, — признался я Эймосу, вспомнив о своих тревогах. — Как думаешь, не могла ли она скормить мне тот самый медленно действующий аллерген?
    — Не волнуйтесь, мы дадим вам противоядие, когда приедем к Джону Лэппу. Оно почти универсальное, — успокоил меня Эймос.
    — Сара мне что-то говорила о слабых аллергенах, выпущенных на волю после войны. Они, мол, никого не убивают, но делают многих людей раздражительными и вспыльчивыми. Они ведь вполне могли стать причиной множества смертей, если причислить к таковым смертоубийства, ставшие результатами бытовых ссор.
    — Вы говорите в точности как мой папа, — заметила Лори.
    — Он что, тоже говорил про эти аллергены?
    — Нет, он тоже произносил не «убийство», а «смертоубийство».
    — А вот и ферма Джона Лэппа, — объявил Эймос.
    Несмотря на осень, зелень на лугах оставалась еще сочно-зеленой. Их окружали изгороди, выглядевшие одновременно и старинными, и поразительно ухоженными. Создавалось впечатление, будто мы переместились назад во времени.
    — А ты, Эймос, что думаешь об идее сестры насчет аллергенов? — спросил я.
    — Не знаю. Это ее область, не моя.
6.
    Большой амбар. Внешне такой же, как и сотни других по всей Пенсильвании и Огайо. И что скрывается за стенами каждого из них — пойди узнай!
    Я снова услышал слова Сары. Почему мы всегда ждем от науки технологической упаковки? Дарвин был великим ученым, а его лабораторией — весь окружающий мир. Мендель заложил основы генетики, выращивая в своем саду горох с белыми и красными цветками. А чем сад принципиально отличается от амбара? Если на то пошло, он еще менее технологичен.
    Едва мы вошли, нас окутал свет — более мягкий, чем флуоресцентный, более рассеянный, чем свет ламп накаливания — возможно, нечто среднее между сепией и звездным светом. Его невозможно точно описать, если не увидишь воочию и не пропустишь его фотоны через сетчатку частичками светлого ветра.
    — Светлячки, — прошептал Эймос, хотя я уже все понял. Я видел светлячков прежде, любил их в детстве, рассматривал на иллюстрациях, когда корпел над определителем насекомых Одюбона. Но такого я не встречал никогда.
    — Мы используем насекомых для многих целей, не только для освещения, — сказал Эймос, подводя меня и Лори (которую держал за руку) к многоярусным деревянным клеткам, затянутым сеткой.
    Я пригляделся и увидел рои насекомых — пчелы или нечто похожее, — каждый в своем отделении за марлевой перегородкой. В нескольких секциях я разглядел и пауков.
    — Это наши сети, Фил, — пояснил Эймос. — Сети и паутины нашего информационного шоссе. Конечно, эти насекомые куда медлительнее и не столь многочисленны, как ваши электроны, зато они гораздо разумнее и обладают большей мотивацией, чем неживые частицы, передающие для вас информацию. Да, наши средства связи не могут сравниться по скорости и дальности с передающими телебашнями, телефонными линиями и компьютерами. Но нам это и не нужно. Нам не нужны скорость, повышенное давление и вторжение в личную жизнь, порождаемые электронами. Нам не нужны цифры, шум и хаос в эфире. Потому что наши носители информации выполняют работу, которую мы считаем важной, и выполняют безошибочно.
    — И заодно они столь же смертельно опасны, — добавил я. — Во всяком случае, когда дело касается пожаров. Природа наносит ответный удар. Я снова восхитился мудростью этих людей. И этого парня. Ведь он, хоть я и не был с ним согласен по поводу преимуществ живой связи перед электрической, разбирался в теории коммуникаций не хуже любого специалиста…
    — А природа никогда по-настоящему и не отступала, доктор д’Амато, — пробасил сзади знакомый голос.
    Я обернулся.
    — Исаак…
    — Прошу прощения, но меня зовут Джон Лэпп. Я притворился братом Якоба, так как не был уверен, что вы не снимаете меня скрытой камерой. Мы с Якобом примерно одного роста и комплекции, вот я и рискнул. Вы уж простите, но не доверяю я вашим техническим штучкам.
    Да, лицо и голос точно принадлежали Исааку Штольцфусу, зато речь стала гораздо более повелительной и «городской». Я заметил, как глаза Лори восторженно распахнулись.
    — Мистер Лэпп, — пробормотала она, запинаясь, — я очень польщена знакомством с вами. То есть я здесь уже бывала с Эймосом, — она нервно сжала руку парня, — но не надеялась встретиться с вами…
    — Что ж, я тоже польщен, юная леди, — пробасил Лэпп, — и приношу вам искренние соболезнования. Я всего раз виделся с вашим отцом — в тот день, когда изображал Исаака, — но знаю со слов Якоба, что он был хорошим человеком.
    — Спасибо, — тихо произнесла Лори.
    — У меня для тебя кое-что есть, Лори Бюхлер. — Лэпп полез в карман длинного темного плаща и достал нечто напоминающее дамскую сумочку, сплетенную из нитей очень привлекательного мшисто-зеле-ного цвета. — Это придумал Якоб Штольцфус. Мы ее назвали «лампа-сумочка». Она сделана из особых растительных волокон, окрашенных экстрактом светящегося мха с добавкой вытяжки из люминесцентных грибов. Сумочка светится в темноте и будет светиться несколько месяцев — если погода не окажется слишком сухой. Потом сможешь поменять ее на новую. Отныне, если пойдешь по магазинам после заката, то всегда сможешь увидеть, что лежит у тебя в ридикюле и сколько осталось денег. Судя по тому, что я знаю о дамских сумочках — а у меня три дочки чуть моложе тебя, — это новшество может оказаться весьма полезным.
    Лори приняла сумочку и просияла:
    — Огромное вам спасибо! Как раз эту штучку папа и собирался мне привезти в тот вечер, — пояснила она мне. — Он думал, что я об этом не знаю. Он хотел взять сумочку на ферме Якоба и сделать мне сюрприз на мой день рождения. Но я-то знала… — Ее голос дрогнул, на глаза навернулись слезы.
    Эймос снова обнял Лори, а я погладил ее волосы.
    — Будь Мо жив, он захотел бы разобраться во всем до конца, — сказал я Лэппу. — Вы предполагаете, кто мог его убить… и отца Эймоса тоже?
    Он уставился на меня:
    — Мир меняется у вас на глазах, доктор д’Амато. Огромный лось вышел прогуляться на главную улицу города Брэттлборо, что в Вермонте. А в пригороде Нью-Гэмпшира застрелили медведя весом в четыреста фунтов…
    — Нью-Гэмпшир вряд ли можно назвать пригородом, а Мо убил не медведь. Он умер в машине рядом со мной.
    — Это ничего не меняет, доктор. Животные утрачивают осторожность, бактерии безумствуют, аллергия распространяется все шире. Все это фрагменты одной картины, а отнюдь не случайность.
    — И этим занимаются ваши люди? Сознательно?
    — Мои люди? Нет. Заверяю вас, мы не сторонники агрессии. Все, что вы здесь видите, — он повел рукой, указывая на всевозможные растения и мелких животных, которых я был бы не прочь рассмотреть повнимательнее, — предназначено только для улучшения жизни. Как сумочка Лори.
    — Как светлячки, сжигающие дома? — уточнил я.
    — Круг замкнулся. С этого я и начал. Увы, но мы не единственные, кто постиг возможности природы гораздо глубже, чем это допускает ваш технологический мир. У вас есть пластмассы, используемые в полезных целях. И есть пластик, используемый во зло — например, та пластиковая бомба[5], которой взорвали самолет над Шотландией. Мы вывели этих светлячков, чтобы они давали свет и умеренное тепло.
    Он указал на ближний угол амбара, где словно бил фонтан сепии и звездного света. Я пригляделся внимательнее и заметил, что он состоит из мириадов крошечных светлячков. То была огромная менделевская лампа.
    — Этот рой состоит из светлячков различных видов, — продолжил Лэпп, — тщательно подобранных таким образом, что их вспышки накладываются и создают непрерывный и длительный свет. А окружает их сетка настолько мелкая, что самих насекомых вы не видите — если только не станете вглядываться очень внимательно. Но есть люди, которые продолжили начатый нами отбор в другом направлении — во зло, в чем вы и убедились на ферме Штольцфуса и в доме Бюхлера.
    — Но если вы знаете, кто эти люди, то сообщите мне, и я уж постараюсь, чтобы их деятельность пресекли.
    И тут на лице Лэппа впервые отразились эмоции.
    — Ваша полиция пресечет их деятельность? Так же, как вы вывели из бизнеса промышленную мафию? Как остановили поток наркотиков из Южной Америки? Как ваши Объединенные Нации, НАТО и все ваши замечательные политические организации покончили за эти годы с войнами на Ближнем Востоке, в Европе и Юго-Восточной Азии? Нет уж, спасибо, доктор. Люди, употребившие силы природы во зло, есть наша проблема. Мы уже не считаем их своими и справимся с ними собственными методами.
    — Но ведь двое уже погибли…
    — И вы, возможно, тоже погибнете, — утешил Эймос, протягивая мне бутылочку с красной жидкостью, напоминающей разбавленный томатный соус. — Вот, выпейте. Так, на всякий случай, если сестра дала вам медленно действующий яд.
    — Брат и сестра, — пробормотал я. — И каждый уверяет меня, что другой из них — злодей. Классическая дилемма. Откуда мне знать, а вдруг здесь яд?
    Лэпп покачал головой.
    — Сара Штольцфус Фишер есть несомненное зло, — мрачно проговорил он. — Когда-то я думал, что сумею взрастить и сохранить то добро, что в ней было, но теперь… Якоб рассказал о ней Мо Бюхлеру…
    — Ее имя и номер мы нашли в памяти телефона, который стоит в машине Мо, — сообщил я.
    — Да, для Мо она была подозреваемой, и он хотел ею заняться, — подтвердил Лэпп. — Я предупреждал Якоба, что он совершает ошибку, рассказывая Мо так много. Но Якоб был упрямцем. И оптимистом. Опасная комбинация. Мне горько такое говорить, — он печально взглянул на Лори, — но Мо Бюхлер мог навлечь столь трагический конец на себя и на Якоба именно из-за контактов с Сарой.
    — Если папа в нее верил, то как раз потому, что все еще видел в ней хорошее, — упрямо возразила Лори. Джон Лэпп лишь грустно покачал головой.
    — А я, наверное, все только усугубил, поехав к ней и проведя с ней ночь…
    Все трое уставились на меня.
    — …один, на кушетке, — быстро договорил я.
    — Да, не исключено, что вы действительно усугубили ситуацию, — согласился Лэпп. — Ваши методы расследования — ваши и Мо Бюхлера — здесь непригодны. Вас будут водить за нос и заставят гоняться за собственным хвостом. Станут, насмехаясь, подбрасывать смутные намеки на то, что где-то что-то затевается или планируется. И скармливать ровно столько правды, чтобы поддержать ваш интерес. Но когда вы станете искать улики или доказательства, то не поймете даже того, что увидите.
    Верно, он очень неплохо передал суть моих размышлений об этом деле.
    — Вот уже много лет, как они внедрили катализаторы аллергенов длительного действия в нашу биосферу, в нашу кровь, — продолжил Лэпп. — Здесь они есть у всех. А едва в организм попадает такой подарочек, человек становится сидячей мишенью. Чтобы его убить, достаточно дать другой катализатор, но уже быстрого действия — им может стать любой из многих подходящих биологических агентов, — и через несколько часов вы умрете от мощной аллергической атаки, вызванной каким-нибудь прежде безобидным веществом. Разумеется, любой из этих катализаторов сам по себе не опасен и не вызывает подозрений при анализе крови, поэтому такие убийства остаются нераскрытыми. К тому же никто и никогда не замечает, какой именно фактор становится камешком, запускающим фатальную лавину, ведь обычно ни у кого не бывает аллергии на прикосновение листка, упавшего с дерева, или малюсенького жучка, севшего на палец. Вот почему мы разработали противоядие против первого катализатора — это единственный известный нам способ разорвать порочный аллергический цикл.
    — Пожалуйста, Фил, выпейте. — Эймос снова протянул мне бутылочку.
    — А вы не забыли сообщить мне о возможных побочных эффектах? Например, что я через несколько часов умру от приступа аллергии?
    — Возможно, ближайшую неделю вы станете раздражаться чуть больше обычного, — сообщил Лэпп.
    — Тоже мне новость, — вздохнул я.
    Решения… Даже если во мне уже есть первый катализатор, я могу прожить всю жизнь, так и не натолкнувшись на второй.
    Нет, я не имею права оставаться настолько уязвимым. Я ведь люблю осенние листья. Но откуда мне знать, что Эймос предлагает мне именно противоядие, а не второй катализатор? Я этого не знал, но если бы Эймос желал моей смерти, то разве не постарался бы удержать меня в доме Мо перед пожаром? Решения…
    Я залпом выпил содержимое бутылочки и обвел взглядом амбар. Поразительное зрелище переднего края науки викторианской эпохи! Нечто подобное я видел в одной аптеке на гравюре девятнадцатого века. Одного этого вида вполне хватит, чтобы закружилась голова. И тут до меня дошло, что голова и в самом деле кружится. Что это, реакция на противоядие? Боже, а вдруг это все-таки яд? Нет… это не голова кружится, это какой-то странный свет… светлячки… свет мерцает… и на удивление знакомо…
    Вдруг я услышал голос Лэппа, он с кем-то спорил.
    Сара!
    — Здесь менделевская бомба, — торопливо сообщила она. — Прошу вас, быстрее уходите.
    Лэпп с отчаянием обвел взглядом амбар, посмотрел на Сару и наконец кивнул.
    — Она права, — подтвердил он, обращаясь ко мне. — Нам надо поторопиться. — Схватив Сару за руку, он повлек ее к выходу, призывно махнув и мне.
    Эймос, обняв за талию Лори, уже быстро шагал к двери. Вбежавшие в амбар люди засуетились, хватая клетки и выбегая с ними наружу.
    — Нет! Погодите. — Меня озарила идея.
    — Доктор, пожалуйста, — настаивал Лэпп. — Нужно уходить, и как можно быстрее.
    — Не нужно. Я знаю, как остановить бомбу.
    Лэпп решительно покачал головой:
    — Уверяю вас, нам неизвестно, как это можно сделать. И у нас осталось минут семь, максимум восемь. Амбар мы сможем построить заново. Но людей нам не воскресить.
    Сара взглянула на меня с мольбой.
    — Нет, — настаивал я, глядя мимо Сары на Лэппа. — Вы намерены и впредь убегать от врагов, позволяя им жечь все, что вздумается? В этом амбаре сосредоточены плоды многолетнего труда. А бомбу я смогу обезвредить.
    Лэпп остановился, пристально глядя на меня.
    — Ладно, сделаем так, — предложил я. — Вы все отсюда выйдете. А я займусь бомбой, призвав на помощь свою науку, и уже потом мы все обсудим, хорошо? Только дайте мне взяться за дело.
    Лэпп подал знак своим людям.
    — Уведите ее, — приказал он и передал Сару большому угрюмому мужчине с бородой, тронутой сединой. Она пыталась сопротивляться, но их весовые категории были слишком разными.
    Прищурившись, Лэпп посмотрел на мерцающих светлячков. Сейчас стало легче различать отдельных насекомых, словно их метаморфоза в живую бомбу сделала ячейки сетки крупнее.
    — Я тоже останусь, — заявил он, — поворачиваясь ко мне. — Даю вам две минуты, а потом вытащу за шиворот… Так что же может предложить ваша наука?
    — Ничего уникального, — сообщил я, вытаскивая из кармана галогеновый фонарик. — Это ведь светлячки, правильно? И если они сохранили известные мне особенности семейства Lampyridae, то начинают светиться лишь после заката, когда заходит солнце. Они же ночные насекомые. А днем, купаясь в дневном свете, они ничем не отличаются от прочих. Вот я и решил произвести необходимую настройку.
    Я включил фонарик на полную мощность и направил луч на фонтан клубящегося звездного света, который уже приобрел гораздо более резкий оттенок, напоминая отвратительное освещение над столом для вскрытия. Я поливал насекомых дневным светом больше минуты, но ничего не происходило. Мельтешение продолжалось, а резкий оттенок их свечения даже усилился.
    — Доктор, нам больше нельзя здесь оставаться, — сказал Лэпп.
    Я вздохнул, закрыл глаза, потом открыл. Галогеновый фонарик должен был сработать — прекратить свечение хотя бы нескольких особей, потом — других, все больше и больше нарушая наложение вспышек. Я уставился на фонтан. Глаза начали уставать, я различал насекомых уже не столь ясно, как несколько секунд назад…
    Ну конечно!
    Я стал хуже их видеть, потому что свет потускнел!
    Теперь сомнений не осталось. Эффект непрерывности свечения нарушился, и весь амбар словно замерцал, а каждая последующая вспышка становилась слабее предыдущей… Я не отводил луч фонарика, и вскоре он стал единственным источником света.
    Тяжелая ладонь Лэппа опустилась мне на плечо:
    — Мы перед вами в долгу, доктор. Я едва не совершил дурацкую ошибку, закрыв разум для источника знания, которого не понимаю.
    — Вечный парадокс Платона, — прокомментировал я.
    — Что?
    — Вам необходимо некое знание, чтобы распознать другое знание. Тогда откуда же взялось первоначальное знание? — Я улыбнулся. — Мудрость древнего философа — я частенько с ним советуюсь. Хотя, наверное, у вас с ним гораздо больше общего.
    Лэпп кивнул:
    — Спасибо, что поделились с нами своей догадкой, которая была очевидна, но до сих пор лежала под спудом. Отныне менделевские бомбы перестанут представлять для нас прежнюю угрозу. Заметив мерцание, мы просто зальем все вокруг светом. Обычным дневным светом.
    — А по вечерам вам хватит фонарика — он ведь на батарейках, и у вас не будет нужды обращаться в электрические компании, — добавил я. — Вот видите, я тоже кое-что узнал о вашей культуре.
    — Не сомневаюсь, доктор, — улыбнулся Лэпп. — И, полагаю, нам сейчас ничего не грозит.
    — Верно, но все же хорошо, что Сара Фишер на сей раз предупредила вас вовремя.
7.
    Разумеется, враги Джона Лэппа и Эймоса Штольцфуса примутся за селекцию новых видов дьявольского оружия. В подобных сражениях чистой и окончательной победы не бывает. Но зато опасность менделевских бомб уменьшится. Пожалуй, я дал им средство экстренной борьбы с огненными светлячками — несовершенное, конечно, но и это гораздо лучше, чем ничего.
    И еще я был рад поступку Сары Фишер. Она приехала к амбару предупредить нас — заявила, что хочет покончить с убийствами. И еще она сказала, что не причастна к смерти Мо и Якоба, но больше не может находиться рядом с теми, кто потенциально готов к убийству. А мне она рассказала об аллергенах-раздражителях, чтобы о них узнал весь мир. И мне хочется ей верить.
    Я подумывал о том, чтобы позвонить в полицию и заявить на Сару, но какой в том смысл? У меня против нее нет абсолютно никаких улик. Ведь даже если именно она установила менделевскую бомбу в амбаре Джона Лэппа, я не смог бы доказать истину. У меня не оказалось бы ни одного свидетеля: люди Джона Лэппа не желали раскрывать тайну светящейся взрывчатки чужакам. О показаниях в суде я и не говорю. Нет уж, спасибо. Меня и так уже не раз выставляли посмешищем.
    Лэпп сказал мне, что у них есть нечто вроде гуманитарной программы для таких, как Сара, и они помогут ей снова обрести корни. А ей это необходимо. Ведь сейчас она женщина без общества, изгнанная обеими сторонами. Худшее, что могло случиться с человеком, имеющим такое происхождение, как у Сары. И хорошо, что Джон Лэпп и Эймос Штольцфус желают дать ей второй шанс, как огонек надежды — быть может, это и есть реальное предназначение менделевских ламп.
    Я опустил стекло, собираясь заплатить пошлину за проезд через мост имени Джорджа Вашингтона. Должен признать, мне было приятно снова усесться в свою потрепанную машину. Корина решила переехать с девочками в Калифорнию. Я произнес несколько слов на похоронах Мо, а сейчас его маленькая семья в безопасности, и летит на запад. Не могу похвастаться, что отдал убийц друга в руки правосудия, но все же я сумел вставить палку в колеса их замысла. Лори поцеловала Эймоса на прощание и пообещала, что еще приедет повидаться с ним, уж на Рождество точно…
    — Спасибо, шеф. — Я взял квитанцию и сдачу. Окно я поднимать не стал. Врывающийся в него городской воздух имел привычный запах промышленных выбросов и автомобильных выхлопов — пусть даже безопасных по стандартам Агентства охраны окружающей среды, но тем не менее весьма чувствительных. Черт, разве не здорово дышать им снова? Лучше, чем сладким воздухом Пенсильвании, тайно начиненным аллергенами и катализаторами. Он уже убил Мо и Якоба. Много лет назад их отравили медленно действующим катализатором. Потом подмешали к нему второй, и вот некий пустяк, которого они коснулись или вдохнули, поджег последний короткий фитиль. Быть может, таким пустяком оказался одинокий жучок-светлячок, прожужжавший возле их ног или севший на руку. Да все, что угодно. Амбар Якоба тоже освещался светлячками. Наверное, именно эту лампу Мо и хотел мне показать. А одного-двух насекомых мы могли, сами того не заметив, прихватить с собой в Филадельфию… Для меня просто жучок, а для Мо — убийца.
    Как сказал один умник из полиции, достоинство Нью-Йорка в том, что подходящих к тебе убийц обычно успеваешь заметить. Так что я не против копоти и грязного воздуха, давки множества людей, и машин в час пик, и даже уличных грабителей. Рискну.
    Мысль о грабителях заставила меня вспомнить о деньгах, и я машинально потянулся за бумажником. Отличный бумажник, сделанный из той же плотно сплетенной ткани, что и сумочка Лори. Мне подарил его на прощание Джон Лэпп — в память о Якобе. И теперь я несколько месяцев смогу ясно видеть, столько денег трачу.
    Что ж, хорошо иметь в этом мире чуточку больше света — пусть даже свет, как и содержимое моего бумажника, постоянно стремится меня покинуть…

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Пол Левинсон

А ЕСЛИ ФАНТАСТ ОТКАЖЕТСЯ ТВОРИТЬ?

    Перу Левинсона, избранного в 1998 году вице-президентом Ассоциации американских писателей-фантастов, кроме художественных произведений принадлежат более сотни научных статей и четыре книги по истории, теории и перспективам масс-медиа. Пол Левинсон является редактором научного периодического издания, основателем и президентом компании «Connected Education Inc.», занятой образованием и научной популяризацией в сети Интернет. Ниже публикуются выдержки из его интервью, данного сетевому интерактивному журналу «Inloculture» в октябре 1999 года.

    «А, — восклицают они, — так он полагает, будто совершенно неважно, что именно показано на телеэкране, произнесено в телефонную трубку, услышано по радио или прочитано в газетах! Важно, что это показано, произнесено, прочитано или услышано с помощью средств массовой информации. Значит, по Маклюэну, форма подачи важнее содержания?»
    На самом деле канадский ученый, конечно же, имел в виду совсем иное. Он никогда не отрицал важности содержания (контента) — того, что именно донесли до вас масс-медиа… Однако Маклюэн первым обратил внимание на то, до какой степени на нас влияет и определяет наше восприятие информации ее конкретная технологическая «оболочка». Первое, на что мы обычно обращаем внимание (хотя не всегда отдаем себе в этом отчет) — это источник информации. Вопрос, откуда мы ее черпаем (газеты, телевидение), в значительной степени определяет, как мы ее оцениваем. Наша интерпретация полученной информации уже задана тем конкретным средством массовой коммуникации, с помощью которого она до нас дошла.
    Все, что хотел сказать Маклюэн: указанное воздействие протекает незаметно, подспудно и оказывает огромное влияние на каждого индивида и все общество в целом. В этом и только в этом смысле «средство сообщения» само несет в себе некое тайное «сообщение», преуменьшать воздействие которого трудно и даже небезопасно.
    Канадский ученый впервые глубоко задумался над тем, каким образом это потайное воздействие заставляет нас часами сидеть, уткнувшись в пресловутый «ящик», вместо того, чтобы заняться любовью или выйти прогуляться на свежий воздух? Каким образом оно так изменило лицо нашей цивилизации, что люди предпочитают узнавать о новостях по радио, а не читать о них в газетах? И где конец этой странной и во многом патологической «гонки от раздумий» — я имею в виду новейшие средства коммуникаций: сетевое общение, клиповую культуру…
    Все, что произвело настоящую революцию в 90-е годы (можно даже более точно датировать ее 1995 годом, когда Интернет стал общедоступен), вся эта новая реальность, когда вы можете подключить свой настольный компьютер к любому другому компьютеру в мире и общаться, невзирая на расстояния, все это заставило людей обратить внимание на факты, которые ранее они не замечали. Отныне мы живем в мире быстрой, доступной и почти всеобъемлющей информации. Мире, который диктует свои законы — неважно, с каким знаком вы их оцениваете.
    Доведись Маклюэну дожить до наших дней, думаю, он был бы удовлетворен, как всякий ученый, успевший дождаться блестящего подтверждения своих теоретических выкладок. Разумеется, в 60 — 70-е годы Маклюэн все это видел несколько по-иному, в другой перспективе, но теоретически он все предусмотрел верно.
    Взять хотя бы Интернет. Меня в свое время поразила глубокая мысль Маклюэна о том, что каждое новое средство сообщения вбирает в себя предыдущее, как контент, становясь для него внешней оболочкой. Еще в 60-е годы канадский ученый был поражен, как кино «инкорпорировало» структуру романа, превратив последний в свой контент: ведь и до сих пор, за редким исключением, кино является всего лишь романом, перенесенным на экран!
    Мне кажется, именно после знакомства с идеями Маклюэна начинаешь глубже понимать, что представляет собой Интернет: это «средство сообщения для всех предыдущих средств сообщений» (the medium of mediums). Его контент — это все то, что ранее служило «оболочкой»: электронные газеты, электронные книги, Real Audio и Real Video… Маклюэн первым заметил, как по мере поглощения старых средств сообщения новое неизбежно их трансформирует. «Роман на экране» (т. е. кино) воспринимается совсем по-иному, нежели традиционный бумажный роман; точно так же Real Audio существенно отличается от обычного радио; те, кто постоянно слушают первое, меня поймут.
    Одним из самых неразработанных и животрепещущих вопросов, связанных с приходом эры цифровых технологий и сетевой культуры, стал вопрос об интеллектуальной собственности. Точнее, вопрос состоит в том, как ее теперь определять и охранять — и стоит ли вообще этим заниматься?
    С этой интеллектуальной собственностью мы всегда испытывали определенный дискомфорт. Что это за собственность, которую не пощупать рукой, не съесть, не надеть на себя? Традиционно считается, что собственность — то, что допускает использование собственником, однократно или многократно. Вот, к примеру, мой автомобиль — это собственность: я могу завести его и отправиться куда угодно и когда угодно. А как использовать во второй, третий, десятый раз мысли, образы, картины, слова, ноты, информацию?
    Еще большую сумятицу внесли в этот непростой вопрос новейшие цифровые технологии, с помощью которых стало возможно относительно быстро и дешево копировать и распространять по сетям все, что вздумается. Когда контент чего-то попадает в Интернет, он становится доступен абсолютно всем пользователям Всемирной Паутины. И оттого, что копирование этого содержания доступно и не занимает много времени, все попытки хоть как-то контролировать авторские права создателей, прослеживать пути его распространения приобретают очертания сизифова труда…
    Один из пророков «информационной эры» Стив Бранд еще десятилетие назад сформулировал моральный императив адептов этой новой эры: человечеству пора вообще отказаться от понятий «интеллектуальная собственность» и «авторское право». Раз информация стремится к тому, чтобы распространяться свободно и без ограничений, дадим же ей это право!
    Хотя я могу понять, откуда берутся эти радикальные мысли и в чем их, на первый взгляд, неопровержимая внутренняя логика, но, боюсь, все здесь не так просто. И ошибочное следование этому императиву заведет всех нас — в том числе и адептов сетевой свободы — в тупик.
    Вкратце мой контраргумент можно сформулировать следующим образом. Да, информация стремится к тому, чтобы распространяться свободно, но у создателей ее есть еще и куда более прагматичная цель: заработать на хлеб насущный. Творение их кормит, и с этим также ничего не поделаешь.
    Если легализовать окончательно свободу информации (в смысле сделать ее бесплатной, а об авторском праве забыть навсегда), то создатели ее со временем поголовно переключатся на что-либо иное. На то, что сможет их прокормить. Они сделают это, даже несмотря на всю свою любовь, на все свое умение.
    И что вы тогда сможете выуживать в Сети?

Материал подготовил Вл. ГАКОВ


    — Воры! — сказал эмир убежденно. — Все воры! Все до единого! Поверишь ли, Гуссейн Гуслия, они обкрадывают нас денно и нощно! Нам приходится самолично следить за каждой мелочью во дворце, и каждый раз, проверяя дворцовое имущество, мы чего-нибудь недосчитываемся.
    Леонид Соловьев «Повесть о Ходже Насреддине».

Кейт Вильхельм

НЕ РОДИСЬ СЧАСТЛИВЫМ


    Коллоквиум в Мичиганском университете должен был освещать не Тони Манетти, а сам редактор. Но за день до отъезда у редактора случилось несчастье в семье, и Тони отправился на коллоквиум вместо него. В «Холидей-Инн» уже был забронирован номер, а в аэропорту Лэнсинг ждал заранее арендованный автомобиль.
    Тони дважды попытался дозвониться Джорджине. Оба раза оставил на автоответчике невинное сообщение, в действительности означавшее: «Перезвони, когда муж не будет висеть над душой». Но Джорджина так и не объявилась. Уже выехала из Беркли, решил Тони. Ну естественно, она же думает, что от журнала на коллоквиум приедет Гарри, и, соответственно, не видит необходимости разыскивать Тони. «Пять ночей», — мурлыкал он про себя. Пять ночей — и пять дней, разумеется.
    Зарегистрировавшись в мотеле, он справился у портье о Джорджине. Еще не приехала. Тони взял у портье материалы коллоквиума, но даже не стал их просматривать: все участники и так постараются обеспечить «Вестник современной науки» экземплярами своих докладов. Зато он прочел распорядок встречи. Сегодня вечером, в субботу — торжественное открытие, после каковой церемонии ученые разбредутся кучками по барам и ресторанам. Воскресенье: завтрак, ленч по случаю того-то, ленч в ознаменование сего-то, чаепитие секции… чаепитие общества… В общем, масса поводов выпить и закусить. В понедельник докладчики начнут читать друг другу лекции. Все это Тони собирался преспокойно прогулять. Доклады он пробежит, когда и где ему заблагорассудится, а обо всех интересных происшествиях кто-нибудь да расскажет. Планы Тони сводились к одному пункту: поездка в Верхний Мичиган с прекрасной Джорджиной.
    Забросив вещи в номер, Тони вернулся вниз. Она все еще не зарегистрировалась. Тони отправился в бар, битком набитый ученой братией, заказал джин с тоником и начал подыскивать место, с которого хорошо просматривался вестибюль.
    — A-а, Питер, рад вас видеть, — окликнул его тяжеловесный лысый мужчина. И приветливо поманил Тони к себе.
    — Доктор Бресслер, как поживаете? — отозвался Тони, глядя мимо собеседника на стойку портье — к ней непрерывным потоком текли прибывающие участники конференции.
    — Отлично, Питер, отлично. Присаживайтесь.
    — Я Тони. Тони Манетти, — у Бресслера он проучился один семестр в Колумбийском университете. За время учебы Тони видел профессора дважды: один раз в аудитории и второй — в коридоре. Теперь они порой сталкивались на конференциях, и всякий раз Бресслер называл Тони Питером.
    — Да-да, конечно. Наш человек в ФБР.
    — Нет, сэр. Я работаю в «Вестнике современной науки» — знаете этот журнал?
    Люди у стойки менялись, но Джорджины все не было и не было.
    — Конечно-конечно. Знаете, Питер, вы-то мне и нужны. Как раз требуется человек с вашей квалификацией.
    Бресслеру было шестьдесят с лишним. Из года в год ожидалось, что за давние работы в области генетики ему будет присуждена Нобелевская премия. Но еще шесть лет назад, прослушав его лекцию, Тони заключил, что профессор, мягко говоря, психически не совсем здоров.
    В вестибюле сверкнула рыжеволосая головка. Тони вытянул шею. Рыжая — да не та.
    — …небольшая проблема со сбором крови…
    Он подумал о ее ногах — длинных ногах балерины.
    — …ну просто ни капли не удается раздобыть! Понимаете, мы ведь не можем просто подойти и попросить.
    Он уже бывал однажды на севере полуострова — и как раз в конце лета. Прохладные, туманные дни, бескрайние тенистые леса. Чертовски романтично…
    — …вынужден сделать вывод, что они меня преследуют. Других объяснений я просто не нахожу. За последние два года — четыре несчастных случая с моими лучшими аспирантами…
    «Признайся, — скажет он, — твой брак — это фарс. Я могу переехать на Западное побережье, — скажет он. — В Чикаго меня ничто не держит, свою работу я могу выполнять где угодно».
    — …и это, понимаете ли, является блестящим практическим доказательством моей гипотезы, но одновременно ставит передо мной огромную проблему.
    Тони не очень-то и хотелось джина, но надо же как-то скоротать ожидание. Пригубив, Тони поставил бокал на столик. Бресслер, насупившись, глядел куда-то в пространство.
    И тут появилась она. Джорджина висела на руке у Мелвина Уиткома, глядя на него снизу вверх с той же очаровательной улыбкой, которой иногда удостаивался и Тони. Мелвин Уитком занимал загадочную должность координатора спецкурсов «Большой Десятки»[7]. Крупная шишка — этот Уитком. Влиятельная персона. Возраст — около сорока. Финансовое положение — богатый наследник. Безупречно-учтивый красавец, потомственный член престижного землячества «Фи-Бета-Каппа». Доктор охмурительных наук или чего-то вроде. Словом, полная противоположность жалкому Манетти из «Вестника». На глазах у Тони Уитком расписался на регистрационном бланке; на глазах у Тони Уитком и Джорджина получили свои магнитные ключи, указали коридорному на свой багаж и вместе вошли в лифт. Он и сам не заметил, что вскочил, пока не услышал голос Бресслера:
    — Позвольте, я не имел в виду, что нам угрожает непосредственная опасность. Прошу вас, Питер, сядьте.
    Тони сел. Ерунда; они просто случайно приехали одновременно; они старые друзья; Джорджина не ожидала встретить здесь Тони.
    Тони допил джин. Она просто не ожидала его здесь встретить.
    — Вы ведь не пойдете на это чудовищное торжественное открытие?
    — Бресслер взял Тони за локоть. — Давайте лучше съездим поужинаем. Я хочу взять напрокат ваш мозг. Мне вас сам Бог послал, Питер. Я молил о знамении, и тут — вы.
    На лекциях Бресслер говорил об ангелах, припомнил Тони. Тогда, едва услышав это слово, Тони отключился. Правда, если честно, почти весь тот семестр он вообще прожил на автопилоте.
    В голосе Бресслера зазвучали визгливые нотки:
    — Никто не знает, как это унизительно — считаться полоумным. Полоумным, — с горьким удовлетворением повторил профессор. — И почему? Всего лишь потому, что ты набрел на истину, которую другие пока не готовы ни признать, ни даже увидеть!
    — Ангелы, — пробурчал Тони.
    — Вы молодчина, Питер! Десять лет прошло — или даже больше? — а вы помните. Ну, разумеется, они предпочитают видеть ангелов… Поехали, надо ведь поужинать в конце концов.
    Тони встал. У Бресслера он учился шесть лет назад, но перечить профессору не стал — какая разница? Выйдя из полутемного бара, он узрел у себя под ногами трепещущее отражение сосновой аллеи. По блестящим от дождя деревьям проехало такси. Бресслер замахал шоферу.
    Они ели огненный сыр, запивали кебаб из ягненка ретциной, а плавающие в меду ореховые пироги — узо. Бресслер говорил без умолку, но Тони, удрученный думами о красавице Джорджине, слушал профессора вполуха.
    — Конечно, мы все знали, что вы незаурядная личность, — заявил Бресслер, прихлебывая кофе по-гречески. — И ваша работа это доказывает. Я знаю людей, которые легко пошли бы на убийство, чтобы поменяться с вами местами. Рассказывают, вы спасли жизнь самому Бушу — или совершили другой подвиг в том же роде. Исполняя свой долг, были ранены, стали инвалидом и удостоились заслуженной награды.
    На самом деле с Тони случилось вот что: в двадцать два года, получив диплом бакалавра, он за компанию со своим лучшим другом Дагом Гастингсом подал заявление в ФБР. К удивлению Тони и Дага, обоих приняли. Спустя год Тони получил первое настоящее задание: в паре с опытным агентом он должен был провести рутинную операцию по проверке информации. Не задание, а малина — до того момента, пока бритоголовый юнец не решил поиграть в тир, избрав в качестве мишени Тони. Он мог бы получить весьма серьезное ранение или даже погибнуть, если бы за миг до выстрела не нагнулся выпростать из носка штанину. Так что пуля вошла всего-навсего в предплечье. Затем, спустя две недели после того, как врачи разрешили Тони вернуться к борьбе со злом, он получил вторую пулю. На сей раз стреляли сзади. А единственными людьми, кто в тот день находился у него за спиной, были двое других спецагентов и их шеф, начальник отдела.
    Версия, изложенная Бресслером, Тони понравилась гораздо больше, чем правда. А поскольку он дал расписку ни при каких условиях не разглашать обстоятельств случившегося, Тони промолчал, сделав непроницаемое лицо. «Ох, и идиотский у меня сейчас вид», — мелькнула в голове мысль. Второе ранение он получил так: приблизился по-пластунски к некоему автомобилю марки «бьюик» и, удостоверившись, что машина пуста, встал, чтобы доложить об этом начальнику. И тогда пуля, которая должна была попасть Тони в голову, впилась ему в руку. На сей раз в другую.
    — Наверное, это как у священников. Священник — он до гробовой доски священник. Такая квалификация въедается намертво. Агент ФБР — это агент до гробовой доски. Я не ошибся?
    Тони допил узо. Когда он в последний раз виделся со своим бывшим закадычным другом Дагом Гастингсом, тот сказал:
    — Держись от меня подальше, чучело гороховое. Приказ такой. Идет? Ты точно не обиделся?
    — Ну что ж, я предполагал, что вы не станете распространяться о своей деятельности, — сказал Бресслер и помахал своей чашечкой-наперстком — еще порцию кофе, дескать. — Но вы прошли соответствующую выучку. Включите свой мозг, Питер. Как мне взять пробы крови у этих людей?
    Тони осторожно ответил:
    — Так сразу, не думая, я ответить не могу.
    — Разумеется, разумеется. В мотеле я передам вам журналы наблюдений, мои заметки, все, что есть. Это провидение вас мне послало, Питер. У меня было предчувствие. Готовы?
    Тони решил сделать следующее: кинуть в чемодан материалы коллоквиума, которые уже у него на руках, а утром вернуть ключ и дать деру.
    Возвратившись в свой номер, он тоскливо уставился на гору бумаг; портье всучил ему новую пачку докладов, а Бресслер добавил свою пухлую папку. В голове у Тони словно гремел далекий монотонный прибой; в этот вечер он выпил свою годичную норму алкоголя плюс одна-две бутылки. Сон не шел. В голову лезли мысли о номере, в котором сейчас наверняка развлекаются Уитком и Джорджина (интересно, как он обставлен — неужели там такой же диван, как у Тони, такой же журнальный столик и точная копия этой вот широченной кровати). Тони схватился за научные материалы. Нет, не за папку Бресслера — ее он отложил в сторону. Но обрывки рассказа профессора — отдельные фразы, не связанные логически между собой — настойчиво вертелись в голове Тони. Возможно, предположил он, Бресслер именно так и изъяснялся — несвязными фразами.
    Затем, поскольку его работа состояла в том, чтобы сжимать десяти-, пятнадцати- или даже двадцатистраничные научные доклады до одного абзаца, который, пусть даже временно, казался бы читателю понятным, Тони обнаружил, что пытается проделать то же самое с вечером, проведенным в обществе Бресслера.
    Гены — вот кто тайные властители Вселенной. Вспомнив эту фразу, Тони вытаращил глаза, но Бресслер действительно ее произнес. Ладно, допустим. Гены властвуют над телом, в котором обитают, общаются с ним; предписывают ему цвет волос — черный там или рыжий. И шелковистую кожу, и бездонные океанские пучины вместо глаз… Тут Тони приказал себе не отвлекаться. Гены бессмертны, за исключением тех случаев, когда их носители умирают, не оставив потомства. Они определяют такие характеристики, как уровень интеллекта, аллергические реакции, темперамент…
    Тони зажмурился, пытаясь припомнить, как все это связано с ангелами. Шестьдесят восемь процентов опрошенных верят в ангелов; сорок пять процентов из них верят, что имеют личного ангела-храни-теля. Ага, вот оно. «Ангел-хранитель» — читай: «гены».
    Каждый человек лично или понаслышке знает кого-то, кто чудом избежал верной смерти или тяжелых травм. Единственный уцелевший в авиакатастрофе; младенец-подкидыш, не замерзший при нулевой температуре; счастливая развязка автомобильной аварии, которая по всем параметрам должна была стать фатальной…
    «Забудем ангелов, забудем шестое чувство — интуитивное предчувствие опасности. Задумаемся вместо этого об аллелях[8], об удачных комбинациях аллелей. Гены — тайные властители, а некая конкретная комбинация аллелей, конкретный ген — возможно, несколько генов — подчас начинает властвовать над всеми остальными генами. Какова цель всего этого, мы можем лишь гадать. Эти феноменальные гены способны навязывать другим генам свою волю: изменить метаболизм таким образом, чтобы замерзающий младенец выжил; так отрегулировать деятельность сердца и легких, что утонувшего удастся откачать; так изменить природу всех тканей человеческого организма, что счастливец, посвистывая, удаляется на своих ногах с места, где его чуть не расплющило в лепешку…»
    Тони зевнул. Бресслер говорил куда дольше, еще часа три, но Тони сжал, перекомбинировал и отредактировал его лекцию, сделав ее логичной и связной. «Черт, — подумал Тони, — как жаль, что нет аспирина». Тони удалось превратить полный двор мусора в маленький аккуратный пакетик… увы, того же мусора. Приняв душ, Тони лег на кровать и почувствовал себя непоправимо одиноким на ее бескрайних жестких, холодных, синтетических просторах.
    К семи тридцати он уже встал и оделся с твердой решимостью сбежать, пока люди с Западного побережья… пока гости из Беркли… ладно уж, скажем прямо: пока Джорджина не успела продрать глаза. Заказал завтрак в номер. Дожидаясь еды, запихнул материалы коллоквиума в портфель. Бумаги Бресслера он решил отдать портье — пусть положит в почтовый ящик профессора, или выкинет, или вообще сделает с ними, что захочет. Когда, кроме этих бумаг, под рукой у Тони не осталось ничего, он все-таки пробежал их взглядом.
    Сверху лежали досье на субъектов исследования. Эверетт Симмс в одиннадцать лет был найден под снежной лавиной, с температурой тела 63 градуса по Фаренгейту. Оправился без каких-либо последствий для здоровья. В девятнадцать лет он упал с двухсотфутового обрыва — и ничего, отделался легкими ушибами… Вера Танджер была единственной, кто остался в живых после взрыва в ресторане; она же уцелела после того, как с ее заглохшей на переезде машиной столкнулся поезд… Карл Уэли — два чудесных спасения… Беверли Вэнь — два… Стэнли Р. Григгс — три…
    В дверь постучали, и Тони сунул бумаги назад в папку. Прибыл его завтрак. За спиной официанта маячил доктор Бресслер. Профессор так рвался в номер Тони, что готов был отнять тележку с завтраком у официанта.
    — Питер, как я рад, что вы уже не спите! Прочли мои материалы?
    Тони жестом попросил поставить блюда на столик, подписал счет и молча указал официанту на дверь.
    — У вас там нет еще чашечки? — спросил Бресслер. Официант выдал ему чашку и блюдце. — Можете принести еще кофейник, — заявил Бресслер. Устроившись у столика, он начал снимать крышки с тарелок.
    Завтрак они разделили на двоих. Профессор беспрерывно говорил.
    — Меня интересуют субъекты, у которых в активе, как минимум, два спасения, — заявил он. — Но и три — довольно частый случай. Бывает даже четыре. Но двух достаточно. Тех, у кого зафиксировано только одно спасение, я исключил. Одно происшествие можно счесть счастливым стечением обстоятельств, но два, три, четыре? Это уже не закономерность! Истинное количество спасенных на свете неизвестно никому — ведь далеко не все несчастные случаи регистрируются. Я остановил свой выбор на пятерых субъектах, живущих относительно недалеко от Нью-Йорка. Предполагал, что это облегчит сбор проб. Мне нужны волосяные фолликулы, слюна, кровь, соскобы с кожи — сами понимаете, вы же ученый. Но четырежды за последние два года аспиранты, которых я посылал за образцами, сами становились жертвами. Одного ограбили — вместе с другими вещами у него отняли щетку для волос, которую он украл у субъекта. За другим погналась злая собака; убегая, он упал и сломал ногу. Третий даже не смог подойти к субъекту — Мата Хари какая-то, а не женщина… Словом, к идее возобновить усилия мои ученики относятся довольно прохладно.
    Тони налил себе полную чашку кофе.
    Бресслер с неудовольствием воззрился на опустевший кофейник.
    — Вам пока ничего не пришло в голову? — спросил он.
    — Попросить пробу в открытую, — сказал Тони. — Предложить за нее пятьдесят баксов. Договоритесь с врачом, с больницей или еще какой-нибудь лавочкой и предложите бесплатные профилактические осмотры. Найдите их зубных врачей и поручите им добыть пробы — не бесплатно, конечно. Наймите грабителя, который, отбирая сумку, оцарапает вашему субъекту руку. Наймите стаю ребят в белых халатах: пусть прочешут жилой дом, офис, любое место, где бывает ваш субъект. Пусть говорят, что проводят осмотр в связи со вспышкой чумы. Наймите проституток — пусть их совратят. — В дверь постучали; Тони пошел открывать. — Для достижения вашей цели есть тысяча разных способов, — сказал он, впуская официанта с кофейником.
    Когда они вновь оказались одни, Бресслер заулыбался:
    — Вот видите, я в вас не ошибся… Некоторые из этих методов я, конечно, уже опробовал, но многие ваши уловки удивительно хитроумны. Естественно, тут исключено все, что несет в себе даже самую малую вероятность физической угрозы. Одному Богу известно, каковы будут ответные действия, если гены сочтут, что они в опасности. Плохо уже то, что они знают: я их разоблачил.
    Он налил кофе себе и Тони. Тот недоверчиво уставился на собеседника.
    — Гены знают, что вы за ними охотитесь? — произнес он спустя какое-то время. — Гены принимают оборонительные меры?
    — Несомненно. Они в курсе, — макнув руку в чашку с кофе, Бресслер подобрал мокрыми пальцами крошки от тоста и слизнул языком.
    — И что вы сделаете с фактическими данными, если их добудете? — спросил Тони.
    Бресслер непонимающе взглянул на него.
    — Что сделаю? Я, по-вашему, кто — сельскохозяйственный биоинженер? Я что, выращиваю картошку, которая травит жуков заключенным в ней ядом? Землянику, которая растет и плодоносит при минусовой температуре? Ровно ничего не сделаю — разве что опубликую. Лично я для этих генов совершенно не представляю угрозы, Питер.
    — Ясно, — произнес Тони. И, покосившись на часы, встал. — Черт, пора бежать, — он протянул Бресслеру его папку.
    — Оставьте это себе, Питер. У меня есть копии. Я знаю, что у вас не было времени все обдумать. Прочтите и свяжитесь со мной. Обещаете?
    — Непременно, — сказал Тони. — Я с вами свяжусь.
    Тони сдал ключ и вскоре уже катил по шоссе. С его лица не сходила широкая ухмылка. «Пускай Бресслер меня поищет, — думал он.
    — Пускай поищет своего Питера-без-фамилии». Но как только Тони понял, что не знает, куда теперь деваться, ухмылка погасла. Верхний Мичиган? Романтичная мглистая прохлада сумрачных лесов? Только не в одиночку. Дома Тони никто не ждал; да и на работе тоже. В редакции Тони появлялся, когда его левая нога того желала. Спустя какое-то время он, по своему обыкновению, притащит на работу тонну научных докладов, которые ему всучили, сдаст свою колонку о коллоквиуме и будет совершенно свободен до нового задания. Не зря Бресслер сказал, что некоторые люди пошли бы на убийство, чтобы поменяться с ним местами.
    Тони делал ровно то, что предполагало название его должности: заместитель редактора по особым поручениям, ведущий колонки, посвященной научным симпозиумам, коллоквиумам, конференциям и встречам, в которых участвовало бы не менее двух ответственных представителей не менее двух университетов. Журнал старался освещать все подобные события, где бы они ни происходили — в Париже или Гонконге, в Бостоне или Рио-де-Жанейро…
    Иногда Тони гадал, где теперь начальник, который его ранил. Получил повышение или был отправлен в отставку? Тони ни на единую минуту не сомневался в том, что выстрел был случайностью, но все равно любитель пострелять на должности начальника отдела — не лучший вариант. Он знал, что пулю выпустил именно начальник, так как двоих других агентов даже не прижали за неосторожность. Иногда Тони гадал, каким образом ФБР удалось срочно зачислить его в Колумбийский университет, а потом сделать так, чтобы ему дали степень магистра и предоставили нынешнюю непыльную работу.
    Иногда, обуреваемый мрачными предчувствиями, он гадал, не вызовут ли его однажды и не потребуют ли… Додумать эту мысль до конца ему никогда не удавалось. Ну, чего можно от него потребовать?
    Указатели предупредили его, что если он хочет попасть в Детройт, следует перейти в правую полосу. Тони, слегка притормозив, переместился в левую.
    Вечером того же дня он сидел на террасе эрзац-сельского коттеджа и смотрел, как над озером Мичиган заходит солнце. Над железной сеткой террасы упорно трудились москиты с цепными пилами вместо челюстей. Весь день он колесил по случайным дорогам, убеждая себя забыть Джорджину. Она для него слишком стара: ему тридцать один, а ей уж точно не меньше сорока. Конечно, ему польстило, что опытная женщина нашла его привлекательным. Она расчувствовалась, когда он упомянул несколько ее докладов на разных конференциях, и даже помогла сочинить заметку о ее работе. Из шести его звонков она отвечала в лучшем случае на один.
    Затем, чтобы убежать от реальности своей несчастной любви, Тони погрузился в фантазии о Вселенной, которой правят всемогущие гены. «Вообрази, что это правда, — приказал он себе, — вообрази, что спасительная интуиция, случайности, сигналы из коллективного бессознательного, везение и ангелы-хранители на самом деле сводятся к одному феномену и что феномен этот — генетический».
    Ну и что? Он побывал на нескольких конференциях по генетике и знал, что техника идентификации генов прогрессирует невероятными темпами. «Итак, — продолжал он фантазировать, — вообразим, что такой ген-властитель обнаружен и изолирован. Что дальше?» Ответ пришел неожиданно быстро: будет выведена раса властителей-суперменов.
    Глядя, как растворяется во мгле последняя вишневая полоска заката, Тони ухмыльнулся своей мысли. Когда небо окончательно заволокла непроглядная тьма, он вошел в коттедж, дружелюбно подмигнул пухлой папке с исследованиями Бресслера… И сел читать.
    В списке Бресслера числилось тридцать — сорок потенциальных носителей гена. На каждого имелось подробное досье — профессор не ленился. Субъекты жили во всех уголках страны; пятеро, избранные Бресслером для более близкого изучения, обитали в радиусе ста миль от Манхэттена. Каждый субъект избежал верной смерти, как минимум, дважды; все эти случаи попали в газеты (библиографические ссылки прилагались).
    Бегло просмотрев досье, Тони стал читать выводы Бресслера. Профессор предвосхитил те немногие вопросы, которые возникли у Тони: нет, ни у кого из родителей не зафиксирована феноменальная живучесть, свойственная их потомкам. Среди субъектов была аномально высока доля людей, которые не имели родных братьев и сестер — впрочем, на сводных этот закон не распространялся. Проявления других сверхъестественных способностей у субъектов встречались редко. Список являл собой классическую среднестатистическую выборку населения: ряд феноменальных талантов, горстка слабоумных, сельскохозяйственные рабочие, квалифицированные специалисты, младший технический персонал… По-видимому, у всех этих людей была одна-единственная общая черта — они оставались живыми в ситуациях, когда смерть была неизбежна. И пятеро из них не позволяли взять у себя пробы.
    Закрыв папку, Тони испытал легкое сожаление. Бедный старикан. Угробить на такое дело шесть лет или даже больше… Ему вспомнилось еще кое-что из сказанного Бресслером в ресторане: «Как вы думаете, сколько их на самом деле? Этого мы никогда не узнаем — ведь никто не составляет списков тех, кто не садится на самолет, обреченный упасть в океан. Нет списков тех, кто остается дома в тот день, когда сумасшедший террорист взрывает офис. А те, кто поехал другой дорогой и не врезался в нагромождение из двадцати других столкнувшихся друг с другом пылающих машин? А те, кто… Впрочем, вы меня и так поняли. Ни об одном из них мы не узнаем».
    Те, кто, наклонившись поправить штанину, не получают пулю в сердце, — внезапно произнес про себя Тони. — Те, кто, встав и обернувшись, не получают пулю в голову.
    «Ох ты Господи, — тут же подумал Тони. — Folie a deux![9]» Он вышел на террасу и окинул взглядом озерную гладь с беспокойно мерцающей лунной дорожкой. Спустя несколько минут разделся, обвязал вокруг поясницы полотенце и пошел купаться. Вода оказалась невероятно студеной. Тони подумал, что сейчас мог бы легко доказать Бресслеру на практике все безумие его теории. Всего-то делов — взять курс на Висконсин и плыть, плыть, плыть, пока холод и усталость не утопят его. «Но это мы отложим на потом», — решил он, поворачивая назад к берегу.
    В постели, полностью расслабившись — любой его мускул стал не тверже пудинга, — Тони спросил себя, как бы он поступил, попроси Бресслер у него образец крови. Все его тело содрогнулось, и Тони погрузился в сон.
    На следующее утро он обнаружил, что его руки сами поворачивают руль в сторону Ист-Лэнсинга. Он немного послушал ток-шоу по радио, потом подпел Зигфриду на кассете, упорно пытаясь заглушить вопрос: «Зачем мне туда?». Нет, он не знал, что гонит его назад в мотель.
    В «Холидей-Инн» свободных номеров не было. Портье любезно посоветовал ему обратиться в «Келлогг-центр», где ему непременно подыщут жилье.
    Тони впервые ехал по местному университетскому городку на машине. Похоже, он был спроектирован по принципу лабиринта: после каждого поворота Тони был вынужден раз за разом пересекать одну и ту же бурую реку. Корпуса, широкие аллеи, улицы, просторы стриженых газонов — всюду пустынно и зловеще тихо. Когда Тони в третий раз наткнулся на ботанический сад, вмешалась судьба: он заметил доктора Бресслера, который прогуливался в обществе какого-то мужчины. Оба были обращены к Тони спиной. Он затормозил, открыл дверцу, чтобы пуститься вдогонку за Бресслером, отдать ему папку и забыть обо всем.
    Но внезапно Тони замер, скорчившись у распахнутой дверцы: гуляющие на миг оглянулись, и спутником Бресслера оказался не кто иной, как Дуг Гастингс, тот самый утраченный друг Тони. Бресслер и Гастингс направились вдаль, к теплицам. Тони юркнул назад в машину.
    Он поехал в другую сторону, на Гранд-ривер — главную улицу Ист-Лэнсинга — и повернул в сторону Лэнсинга. Даже не задумываясь над смыслом своих действий, остановился у торгового комплекса, растянувшегося на несколько акров или даже квадратных миль, и зашел с папкой Бресслера в магазин-склад конторского оборудования. Там нашелся ксерокс самообслуживания, и Тони сделал копии со всех бумаг Бресслера. Купив большой конверт для бандеролей, он написал на нем адрес своей матери, живущей в Строудсбурге, штат Пенсильвания, и три слова: «Для Тони Манетти». Сложив в конверт ксерокопии, он отправил бандероль из почтового отделения, которое затерялось в закоулках этого гигантского торгового центра. Покончив с делами, он вернулся в городок Мичиганского университета и на сей раз отыскал здание «Келлогг-центра» с первой попытки.
    В «Келлогг-центре» билось сердце конференции; здесь ученые встречались, беседовали, обедали. Многие здесь и жили. Обратившись к девушке за особым столиком, можно было получить программки, именные бэджи и информацию. В вестибюле Тони поболтал с приятелями. Один просил его секундочку подождать, пока он сбегает за экземпляром доклада; другой уже совал ему свою папку. Тони поджидал Дуга Гастингса или доктора Бресслера. Кто из них появится первым, было совершенно неважно.
    Его нагрузили еще одной папкой. Он взял ее, затем позволил какой-то женщине увлечь себя в угол вестибюля. Тут он увидел в дверях Бресслера. Вслед за профессором вошел Дуг. Тони переключил свое внимание на женщину, крепко сжимавшую его локоть.
    — Вы придете на наше заседание? — спрашивала она. — Начало в три.
    — A-а, Питер! — воскликнул Бресслер и медвежьей походкой направился к нему через вестибюль. Дуг Гастингс, повернувшись к столику администратора, начал рассматривать программки.
    На глазах изумленной женщины Бресслер подошел к Тони и, вцепившись в другую его руку, поволок за собой.
    — Питер, мои материалы у вас? Я уж думал, вы уехали. Сказали, что номер вы оставили.
    К тому времени Тони зажимал под мышками несколько папок и большой конверт. В руке он держал свой битком набитый портфель.
    — Конечно-конечно, бумаги где-то здесь, — отозвался он. Раскрыв портфель на маленьком столике, он положил новые трофеи вместе со старыми и достал папку Бресслера. — В течение ближайших двух недель я до них доберусь.
    — Нет-нет, — выпалил Бресслер. Выхватив у Тони папку, он прижал ее к груди обеими руками. — Не стоит, Питер. Вам так много приходится читать. Не смею вас перегружать, — попятившись на несколько шагов, профессор развернулся и бросился бежать.
    Застегивая портфель, Тони услышал над своим ухом голос Дуга:
    — Черт меня подери, это же Тони Манетти!
    Схватив однокашника за плечи, Дуг повернул его к себе, пристально всмотрелся в лицо и крепко облапил:
    — Да-а, сколько воды утекло! Восемь лет прошло или девять? Как живешь-то? Какие новости? Сколько бумаг — ты это что же, букмекером заделался?
    Беззаботно болтая, он повел Тони к главному входу, прочь от слоняющихся по вестибюлю ученых.
    — Выпьем кофейку? Только подальше от этой орды. А помнишь, как мы линяли с уроков за пивом? Хорошие были деньки, верно?
    Они никогда не ходили вместе пить пиво; в юности Тони увлекался алкоголем ничуть не больше, чем сейчас.
    — Чем занимаешься — наукой? — спросил он у Дуга на улице.
    — Какое там… Я на задании. Слушал, как куча ребят распространяется об экономических выгодах международного сотрудничества в космосе. Тьфу! Интересная тема, ничего не скажешь.
    Следующий час они провели в кофейне. Дуг говорил о своем житье-бытье — и задавал вопросы; говорил о прошлом — и задавал вопросы; говорил о путешествиях — и задавал вопросы.
    — Значит, доклады берешь, а на заседания не ходишь? Ну ты жук! Дай посмотреть, что у тебя там.
    Тони вручил Дугу портфель. Тот просмотрел его содержимое.
    — Ты что, будешь все это читать? И где — здесь?
    — Дудки. Если они будут думать, что я прочел их материалы, то все захотят со мной их обсудить.
    — Слушай, мне показалось, я тебя видел на днях с таким крупным лысым фруктом?
    Тони рассмеялся:
    — А, старина Бресслер. Его профиль — ангелы. Наверное, слишком долго пялился в свой электронный микроскоп. — И печально добавил: — Он дал мне какие-то материалы, чтобы я прочитал их дома, а потом вдруг отобрал. Совсем сбрендил, бедняга.
    Позднее, отвечая на очередной вопрос, умело вставленный в монолог Дуга, он сообщил, что все воскресенье развлекался с одной потрясающей девицей. Сделав мечтательное лицо, описал купание при луне.
    Дуг понимающе ухмыльнулся.
    — Спорим, у тебя в каждом университете по девице, — заявил он. Вскоре после этого он глянул на часы и застонал… — Не та это работа, о которой я мечтал… Будешь возвращаться?
    — Только за машиной. Все, что нужно, у меня уже есть.
    Они пешком вернулись к «Келлогг-центру», где Тони сел в свой арендованный автомобиль и, помахав Дугу, дал газу. По дороге в аэропорт он выстроил факты в логическую цепочку. Должно быть, они не хотят, чтобы Бресслер опубликовал хоть слово о своих открытиях. А Дуг доложит по начальству, что Тони ничего не подозревает и к делу его привлекать не стоит.
    В аэропорту он сдал машину, поменял в кассе билет и сел ждать своего рейса до Чикаго.
    «Вряд ли они верят в теорию о генах-властителях, — размышлял он, — но все равно надеются: а вдруг? Они будут наблюдать и ждать: пусть гений решит проблему, коли сможет. Но если разгадка будет найдена, они первыми пожнут плоды. Кто бы сомневался…»
    Он вспоминал некоторые моменты своего, казалось бы, напрочь забытого детства. В семь лет он играл со сводным братом на сеновале. Вывалился из самого высокого окна, встал с земли и убежал. Об этом случае они с братом никогда никому не рассказывали, потому что играть наверху было строго запрещено… Когда ему было двенадцать, он и еще двое мальчишек катались на байдарке по реке Делавэр. Внезапно, точно ракета, на них налетела гроза. В байдарку ударила молния. Мальчишки погибли, но Тони доплыл до берега. Он смолчал, что был с ними — все равно бы не поверили.
    «И что теперь делать?» — спросил себя Тони. Ну конечно же, съездить к матери и прочесть материалы Бресслера от корки до корки. Дальше — полная неизвестность, но это не страшно. Когда пробьет час, он будет знать, что делать. Он чувствовал себя удивительно свободным и счастливым — несмотря на то, что знал: каждым его шагом руководит чужая воля и, в сущности, он — Тони — ничем не лучше раба.

Перевела с английского Светлана СИЛАКОВА



ВИДЕОДРОМ



DAS IST FANTASTISCH!