Скачать fb2
Темная симфония

Темная симфония

Аннотация

    Байрон, карпатский охотник на вампиров, следует за звуками притягательной музыки в Италию. Где находит свою Спутницу жизни, Антониетту Скарлетти, наследницу огромного состояния Скарлетти. Известная пианистка Антониетта — связующее звено, объединяющее всю семью Скарлетти. Ослепшая во время взрыва, в котором погибли ее родители, она, тем не менее, выстояла, чтобы управлять семейной судоходной компанией.
    Антониетта живет в палаццо «Делла Морте», дворце смерти. Здесь, подобно своим древним предкам, она обнаруживает, что кто-то хочет ее смерти. Антониетта хранит несколько секретов, и вместе, Байрон и Антониетта, сталкиваются лицом к лицу с убийцами и неуправляемым карпатским подростком.


Кристи Фихан Темная симфония

Пролог

    Ветер в диком исступлении хлестал волны, от чего вода стеной белой пены без приглашения набрасывалась на скалы. Море гудело и ревело, бушуя одновременно со штормом, в то время как темные тучи кружились и плели черные нити, разбрасывая их подобно паутине над землей. Укрывшийся в темных кружащихся облаках Байрон Джастикано смотрел вниз на ленту дороги, извивающуюся вдоль прибрежных утесов. Машина накренилась и затормозила, отскакивая от скал в попытке замедлить движение.
    Байрон старался не смотреть на безумное выражение на лице мужчины, на ужас, все возрастающий в старых глазах. Он старался не замечать неизбежного конца. Люди не заслуживали его беспокойства. Он и так уже пострадал от их рук и знал, что если они снова найдут его, то уничтожат из-за его отличия от них. Байрон был карпатцем, представителем такой же древней, как и само время, расы, способной командовать ветром, морем и бурями, что проносятся над землей. Он мог парить в облике совы или бежать по лесу с волчьей стаей.
    Автомобиль врезался в ограждение и заскользил по скользкой от дождя дороге, от чего несколько камней сорвалось вниз. Крутой поворот приближался. Байрон тихо выругался про себя. Он не собирался вмешиваться, но понял, что не может по-другому. Что-то в храброй борьбе пожилого человека за свою жизнь тронуло Байрона. Это было настоящим безумием — устремиться вниз с безопасного неба, подвергая себя риску быть увиденным. Но Байрон, казалось, не мог себя остановить.
    У автомобиля не было никакой возможности преодолеть резкий поворот. Он, не сбавляя скорости, несся по дороге. Хотя старик сражался доблестно, машина ехала в опасной близости от обрыва. Байрон стремительно понесся вниз, принимая свою истинную форму как раз в тот момент, когда машина начала падать с обрыва на расположенные внизу скалы и море. Он сорвал крышу автомобиля, открыв ее словно огромным консервным ножом, и успел схватить пожилого человека именно в тот момент, когда машина сорвалась в бушующие внизу волны. Мужчина яростно боролся, крича от страха, его сердце колотилось в бешеном ритме моря, а Байрон тем временем старался удержать их обоих в воздухе, в недосягаемости от рокочущих волн.
    Байрон слышал кровь, бегущую по венам старого человека, зов жизни, средство существования. Коварный шепот власти, эмоций. Мужчина был немолодым и довольно слабым, его силы быстро таяли в этой бессмысленной борьбе. Сила же карпатца была огромной, и пребывающий в шоке мужчина казался слабым по сравнению с ним. Байрон отдал тихую команду, опасаясь, что у человека случится сердечный приступ. И сразу же старик безвольно повис на его плече, становясь вялым, так что только рука Байрона удерживала его от падения в жадные воды моря.
    Байрон отнес мужчину под прикрытие кустов, подальше от ветра и дождя, и осторожно положил на землю. Дон Джованни Скарлетти, патриарх семьи Скарлетти, был бледен и дрожал, в шоке глядя на Байрона.
    — Вы спасли меня, — прошептал он. — У машины отказали тормоза. Совсем отказали. Я нажимал на педаль, но ничего не происходило. В этом не было ничего из ряда вон выходящего, но когда я попытался перейти на первую скорость, руль заклинило. Машина приблизилась к пропасти. Как вы спасли меня?
    Байрон заговорил тихо, безразличный к произносимым словам, полагаясь на свой голос, гипнотизируя старого человека. Человек был слишком близок к тому, чтобы прийтись Байрону по душе.
    — Я доставлю вас домой, дон Скарлетти. Вам нечего бояться, — говоря эти слова, Байрон повернулся и посмотрел на бушующее море.
    Пенящаяся вода поглотила машину Скарлетти. Не было никакой возможности посмотреть, почему тормоза, да и все остальное, отказало целиком и сразу. Дон Джованни Скарлетти был очень состоятельным человеком, а Байрону были знакомы жадность и алчность людей. Скарлетти имел слишком много, что заставляло окружающих желать его смерти.
    — Вам нужен телохранитель, сэр, — Байрон говорил тихо, но его голос нес гипнотический «толчок», поэтому пожилой человек кивнул. — Я старый друг, приехал с визитом, вы чувствуете себя в безопасности рядом со мной и знаете, что я пригляжу за вами и вашей семьей. — Как только он вложил воспоминания в голову дона Скарлетти, то почувствовал что-то странное, что-то инстинктивное и сильное. Дон Скарлетти обладал сильной защитой, барьеры которой не позволяли прочитать его мысли и не давали возможности манипулировать им самим. Это, конечно, можно было бы сделать, но старик узнал бы об этом. Байрон махнул рукой, успокаивая сердцебиение дона Скарлетти и очищая его мысли, после чего осторожно поднял его, прижимая к себе, словно ребенка.
    Он поднялся в небо, двигаясь сквозь грозовые тучи в сторону палаццо[1] Скарлетти. С каждого парапета и башенки здания, возвышающегося в тумане, на море и на землю взирали горгульи. А потом мужчина услышал музыку. Она доносилась из палаццо, звук взывал к нему, притягивая его все ближе. Байрон услышал эту музыку давным-давно — она успокаивала его душу, удерживала на краю сознания коварные дьявольские шепоты — и последовал за этой темной симфонией в эти земли. На мгновение у него остановилось сердце и перехватило дыхание. Темное зло, как всегда, шептало ему, маня его хоть на миг ощутить эмоции и силу, бегущую по венам жарким потоком. Байрон привык думать, что его жизнь всегда будет пустой, всегда одинокой, тем не менее, музыка успокаивала его, открывая перед ним новые возможности. Теперь же, слушая ее, льющуюся из палаццо, поднимающуюся в воздух, чтобы встретить его, он понял, что здесь была она. Внутри, где он не мог ее увидеть. Его Спутница жизни. Его сердце и душа. Носительница эмоций и цветов жизни. Это единственное объяснение. Он нашел ее.
    Байрон опустился на землю, желая ощутить под ногами твердую почву. Музыка нарастала и вырывалась из дома, неслась вверх, в кружащуюся массу облаков, нотками цвета и света, нотками надежды и освобождения, нотками безумной страсти, которые так чувственно играли на его коже, напоминая прикосновения пальчиков. В ритме музыки забилось сердце Байрона, удары которого он почувствовал каждой веной.
    Он отдал тихую команду дону Джованни Скарлетти, одновременно стуча молотком в огромную резную дверь. Когда его ноги коснулись земли, пожилой человек пошевелился, тяжело прислонившись к Байрону. Горничная распахнула дверь и закричала, ее рука взметнулась к горлу в защитном жесте. Когда музыка резко оборвалась, Байрон незамедлительно смягчил свою разбойничью внешность, ожидая, наблюдая, игнорируя горничную.
    Дверной проем заполнился людьми, но он слышал только одни шаги по мраморному полу, видел только ее, остальные расступились, пропуская ее.
    — В чем дело? — спокойно спросила она, ее голос был подобен музыке.
    От этих трех слов его мир мгновенно изменился. Цвета взорвались над ним, подобно фейерверку. Яркие картины были настолько насыщенными, что причиняли боль глазам, иссушали его душу. Мужчина знал, что нельзя доверять своему зрению, что однажды его уже обманули, приговорив к постоянному позору. Он внимательно осмотрел каждого, дона Джованни, само палаццо, вплоть до самых высоких облаков. Цвета остались, словно дар, словно сокровище. Зеленые, красные и синие, такие яркие, хотя еще мгновение назад для него существовали лишь оттенки белого и черного.
    Байрон был вынужден сохранять неподвижность, спокойствие, в то время как цвета жизни, эмоции вливались в его тело, как после взрыва дамбы. Полностью заполняя его. Он еще раз взглянул на нее. Эта женщина была лучшей половинкой его души.
    — Я доставил домой дона Скарлетти. Он попал в ужасную аварию и нуждается в незамедлительной помощи, — тихо проговорил он. Хотя все, чего ему хотелось, — это обнять ее, привлечь к себе, сбежать в ночь и, не отпуская, держать. Вместо этого он вошел в палаццо, преднамеренно вторгаясь в ее мир, а не втягивая ее в свой.

Глава 1

    Туман, густой и плотный, одеялом закрывал небо, выключая все звуки. Заглушая преступный сговор. Убийцу, крадущегося в ночи. Темные зловещие намерения, скрытые в белой кружащейся дымке и глубоких тенях. Туман был превосходным прикрытием для хищника, бесшумно скользящего по небу, ищущего свою жертву. Он слишком долго был один, далеко от своего народа, сражаясь с коварными голосами сил зла, которые что-то шептали ему каждую минуту его существования.
    Далеко внизу находились люди, его жертвы. Его враги. Он знал, что бы они сделали с представителем его вида, если бы узнали об его существовании. Он по-прежнему просыпался, задыхаясь, застигнутый в первые минуты после пробуждения в ловушке прошлого. Его тело всегда будет помнить пытки, хотя нанести шрамы его виду практически невозможно. Он был карпатцем, представителем столь же древней, как само время, расы, одаренной способностью управлять погодой, землей, даже животными. Он мог менять форму, парить высоко в облаках, бегать с волками. Хотя без света в своей тьме он мог с легкостью уступить шепоту соблазна, зову власти и обратиться в настоящего дьявола. У него были все возможности, чтобы стать немертвым, как предпочли сделать многие из его вида.
    Он объездил весь мир, охотясь на вампиров, стараясь сохранить видимость жизни в мире блеклого одиночества. Стремясь сохранить честь, когда чувствовал, что теряет ее. Именно тогда он услышал музыку. Эта музыка, звучавшая в телевизоре в одном из магазинчиков, мимо которых он проходил поздним вечером, захватила его, как ничто иное. Поймав в ловушку. Загипнотизировав. Обернувшись вокруг его души золотистыми нотками, пока в ней не осталась только музыка. Возможно ли, чтобы музыка звучала лишь в его голове? Но она была такой могущественной, что даже приглушила беспощадный голод, постоянно присутствовавший в его жизни. Он отправился в Италию, притянутый музыкой. Но остался здесь по другим, более непреодолимым причинам.
    Он летел по небу с неосознанной ловкостью, притянутый в том же направлении, что и при каждом пробуждении. Своим острым обонянием он уловил запах соли, исходящий от моря, и запах топлива от покачивающейся на волнах лодки. Ветер также донес до него запах мужчины. На краткий момент его губы изогнулись в тихом рычании, и он почувствовал, как его клыки удлинились от голода. От отвращения. Большинство людей стало его врагами, хотя он старался их защитить. Люди поймали его в ловушку, чтобы заманить других карпатцев, почти преуспев в убийстве Спутницы жизни его принца.
    На нем всегда будет пятно позора. Он никогда не сможет чувствовать себя полностью своим на родной земле и среди своего народа. Он никогда не сможет вынести их прощения. Он не сможет простить самого себя. Его наказанием, возложенным на самого себя, стало служение своему народу. Активная охота на их смертельных врагов, вампиров, ввязывание в сражение за сражением, хотя он никогда не был воином. Он переезжал из страны в страну в безостановочной, безжалостной охоте, решительно настроенный избавить мир от зла, преследующего его расу. Но каждый убитый им приближал его к краю безумия. Пока он не услышал музыку.
    Ночь окутала его, словно брата, приняв в свои объятия. В темноте его глаза пылали красным светом вышедшего на охоту хищника. Далеко внизу под собой он увидел огни домов, приглушенные густым туманом, здания теснились друг к другу, опасно располагаясь на склоне холма. В отдалении он смог разглядеть палаццо Скарлетти, шедевр искусства, созданный столетия назад.
    Музыка рождалась здесь, в великолепном палаццо. Концертs[2] и оперы слагались и игрались на превосходно настроенном фортепиано. Он подлетел поближе, чтобы слышать красоту шедевра, созданного и впервые исполненного здесь. Звуки успокаивали его и давали ощущение надежды. Он даже зашел так далеко, что купил несколько CD-дисков и устройство для их проигрывания, скрывая свое сокровище глубоко под землей в логове, которое устроил поближе к женщине, принадлежавшей, как он знал, только ему.
    Ее семья с первого взгляда поняла, что он опасен. Они чувствовали в нем хищника, но Антониетта считала себя в безопасности рядом с ним. И она была единственным, чего он желал. Женщина, которой он будет обладать.

    Антониетта Скарлетти беспомощно уставилась в искусно сделанное витражное окно палаццо. Снаружи, за стенами виллы, кричал и завывал ветер. Она дотронулась до стекла своими чувствительными пальцами, пройдясь по знакомым рисункам. Если она постарается, то сможет вспомнить, как они выглядят, их яркие цвета и пугающие картины. От этой мысли она рассмеялась вслух. Ребенком она, естественно, боялась горгулий и демонов, украшающих построенное в пятнадцатом веке палаццо, но теперь она просто ценила их красоту, хотя могла «увидеть» ее лишь своими пальцами.
    На протяжении веков ее дом перестраивался бесчисленное множество раз, но готическая архитектура была сохранена как можно ближе к оригиналу. Она любила каждый потайной ход с его макиавеллевскими[3] ловушками и каждый тщательно обтесанный камень, который составлял часть ее дома. Как ни странно, она чувствовала себя сонной. Большинство ночей она скиталась по дому, не чувствуя сна ни в одном глазу, гуляла по огромным коридорам или играла на пианино, музыка проходила сквозь нее к клавишам и изливалась стремительным потоком эмоций, который грозился поглотить ее. Сегодня, когда завывал ветер, и море билось об скалы, она заплела свои волосы в тяжелую косу и думала о темноволосом поэте.
    Таша, ее кузина, за обедом заметила, что в густой массе ее длинных волос уже начали появляться седые прядки. Антониетта прекрасно знала, что гордится своими волосами, но это было ее единственной уступкой славе. И сейчас, с появлением седины, лишь вопрос времени, когда ее небольшое тщеславие исчезнет навсегда. Ее ироничный смех над самой собой был тих, когда она без колебаний безошибочно пересекла комнату, подходя к фортепиано. Ее пальцы пробежали по клавишам, незамедлительно ответившим смеху в ее сердце.
    Она любила жизнь, слепую или нет. Она жила так, как хотела. Музыка лилась в ночи. Призывая. Она знала, что музыка звала его. Байрона. Антониетта думала о нем день и ночь. Он был ее навязчивой идеей, от которой она никогда не сможет избавиться. Звук его голоса дотрагивался до нее так, как она мечтала, чтобы до ее кожи дотронулись его пальцы. Ласково. Он заставлял ее испытывать сожаление. Деньги позволяли ей вести такую жизнь, какую она хотела, несмотря на отсутствие зрения, но они также воздвигали барьер между нею и каждым мужчиной. Даже Байроном. Особенно Байроном. Его спокойное одобрение, неизменный интерес, всецело сосредоточенный на ней, грозил закрутить ее в вихре эмоций, в том числе и физических, а этого она не могла позволить.
    Антониетта опустилась на скамейку, ее тело внезапно налилось свинцовой тяжестью от усталости. Ее пальцы пробежали по клавишам из слоновой кости. Музыка потекла по воздуху неразделенной любовью, безграничной, но безответной, страстью. Теплом. Огнем. Голодом, который никогда не будет удовлетворен. Байрон, темный поэт. Задумчивый. Таинственный. Мужчина из ее фантазий. Она понятия не имела о его возрасте. Он часто отвечал на зов ее музыки, неожиданно появляясь в комнате недалеко от нее, каким-то образом проходя мимо сигнализации, и тихо сидел рядом, пока она играла. Степень ее одержимости была такой, что она никогда не задавала ему вопросов, никогда не спрашивала, как ему удается проникнуть в дом, в ее музыкальную комнату.
    Антониетта всегда знала, когда Байрон входил в комнату, хотя он никогда не издавал при этом ни звука. Он двигался тихо, хотя был высоким и мускулистым, а его тело было мечтой любой женщины. Ее семья понятия не имела, как часто он приходил, появляясь в огромной музыкальной комнате поздним вечером и проводя вместе с ней долгие часы. Он редко заговаривал, просто слушал музыку, но иногда они играли в шахматы или обсуждали книги или события в мире. Эти моменты она любила больше всего — когда могла сидеть и слушать звук его голоса.
    Он вел себя учтиво, обладал манерами выходца Старого света и говорил с акцентом, происхождение которого она не могла определить. Всякий раз, когда она позволяла своему девичьему воображению взять над собой вверх, то представляла его благородным принцем, ответившим на зов. Сам он редко прикасался к ней, но никогда не возражал, когда она дотрагивалась до него, «читая» выражение его лица. У нее каждый раз перехватывало дыхание, когда он оказывался в одной с нею комнате.
    Музыка под ее пальцами нарастала, поднимаясь до крещендо[4] бушующих эмоций. Байрон. Друг ее деда. Остальная часть семьи боялась его, он раздражал их. Большинство покидали комнату, едва он входил. Они считали его опасным. Антониетта полагала, что, возможно, так и было на самом деле, но с ней он оставался неизменно ласковым. За внешним спокойствием Байрона она чувствовала хищника. Следящего. Подстерегающего. Ожидающего своего времени. И это только добавляло ему привлекательности. Недосягаемой фантазии. Опасному темному принцу, притаившемуся в тени… наблюдающему… за ней.
    Антониетта снова рассмеялась, на этот раз над своими странными глупостями. Она являла миру определенный образ — уверенной известной пианистки и уважаемого композитора. Свои мечты о страсти она превратила в головокружительную музыку, чтобы через нее выразить тот огонь, который горит внутри и который никто не может увидеть.
    Ее пальцы прошлись по клавиатуре, порхая и упрашивая так, чтобы музыка ожила. Не было никакого предупреждения. В один момент она затерялась в своей музыке, а в следующий грубая рука зажала ей рот и потащила прочь от фортепиано.
    Антониетта с силой укусила эту руку и отпрянула назад, чтобы ударить напавшего на нее человека. И именно в этот момент она по-настоящему осознала, каким свинцовым стало ее тело, заторможенным, совершенно нежелающим подчиняться ее приказам. Вместо того чтобы с силой ударить, она едва задела его. У нее создалось впечатление мощи. От него пахло алкоголем и мятой. Он заткнул тряпкой ее рот и нос.
    Антониетта закашлялась, начала извиваться в попытке избавиться от противно пахнувшего материала. Она почувствовала головокружение и потеряла способность двигаться, соскальзывая все глубже и глубже в забытье. И сразу же перестала сражаться, повиснув подобно тряпичной кукле, притворившись, что окончательно потеряла сознание. Тряпка исчезла, и ее похититель поднял ее.
    Она осознавала, что ее куда-то несут, что кто-то тяжело дышит. Чувствовала биение собственного сердца. Они оказались снаружи — на холоде и пронизывающем ветру. Море ревело и оглушительно грохотало, морские брызги долетали до ее лица.
    Потребовалось всего несколько мгновений, чтобы осознать — они были не одни. Она услышала мужской голос, невнятный, бессвязный, что-то спрашивающий. Мурашки пробежали по ее спине. Ее дедушку, хрупкого в его восемьдесят два года, так же тащили по тропе к скалам прямо рядом с ней. Решительно настроенная не позволить ничему произойти с ним, Антониетта постаралась прийти в себя, глубоко дыша, втягивая как можно больше воздуха в свои легкие. Она собиралась с силами, выжидая подходящий момент. В мыслях же она начала повторять имя, как молитву, как просительную ектению[5].
    «Байрон. Байрон. Я нуждаюсь в тебе. Поторопись, поторопись. Байрон. Где же ты?»

    Байрон Джастикано кружил над небольшим городком, прежде чем направиться к палаццо. Летя по небу, мужчина чувствовал, как внутри него свернулся голод, требуя удовлетворения, но он проигнорировал его, отвечая на неожиданную тяжесть, поднимающуюся у него в животе. Что-то было не так, какая-то неуловимая вибрация в воздухе говорила ему о драме, разыгрывающейся внизу на скалах. В рычании он обнажил клыки. В темноте ночи глаза стали пугающе красного цвета. Дикое животное рычание вырвалось из его горла, он прибавил скорости, с шумом несясь по небу в сторону возвышающегося палаццо со всеми его многочисленными этажами, башенками и зубчатыми стенами.
    Над многочисленными террасами и высокими этажами возвышалась круглая башня, где, по слухам, была убита не одна женщина в прошлом, отчего замок и получил сомнительное имя — «Палаццо Делла Морте». Сквозь густой туман на него безучастно взирали крылатые горгульи, выглядевшие настоящими, вскарабкавшимися на стену виллы. Возвышающийся на скалистом обрыве над бушующим морем, раскинувшийся замок казался темным и зловещим благодаря пустым глазницам скульптур, всегда за всем наблюдающих.
    Непроходимые леса, когда-то дикие и служившие прибежищем для многочисленных животных, давно исчезли, сменившись рощицами и виноградниками. Байрон предпочитал свободу лесов и гор своей родины, где он мог бегать с волками, если бы захотел, но необходимость защитить обитателей палаццо поглотила все.
    Тревога становилась сильнее, он не мог избавиться от предчувствия опасности. Байрон увеличил скорость, несясь по небу, низко летя над раскинувшимся поместьем. Из тумана появилось палаццо, чья архитектура принадлежала давно ушедшей эпохе. Оно состояло из камня и витражных окон, в клубящемся тумане напоминая живое существо. Байрон не обратил никакого внимания ни на древние статуи, ни на блестящие окна, пронзающие туман подобно многочисленным глазам.
    Сначала он услышал голос, тихо шепчущий у него в голове: «Байрон. Байрон. Я нуждаюсь в тебе. Поторопись, поторопись. Байрон. Где же ты?» Она никогда не пользовалась телепатией для связи с ним. Он никогда не брал ее крови. Тем не менее, он отчетливо слышал слова и понимал, что она так сильно нуждается в нем, что смогла дотянуться до него.
    Опасная вспышка молнии пронеслась от облака к облаку, выражая его гнев, который он не смог сдержать. Она в опасности! Кто-то осмелился угрожать ей. Небо разбушевалось, гром разорвал небеса, раскрывая пламенеющую в нем ярость. Он перевел дыхание, стараясь удержать под контролем элементарный страх за нее. Земля отреагировала, вздыбившись и опав, в ответ на поднявшийся в нем гнев.
    Байрон заторопился к бухте, и неровное биение его пульса застучало в одном ритме с морем. Ветер изменился, донеся далекое эхо крика. Сердце в его груди замерло. Это был звук отчаяния, самой смерти.
    Он полетел еще ниже над морем, не заботясь о том, что его могут увидеть и узнать, каким хищником он на самом деле является. Волны поднялись до самых небес, вспенились и обрушились с яростным гулом, жадные до человеческой жертвы.
    — Байрон! — на этот раз она произнесла его имя вслух, ее единственный шанс на спасение, пока облака не закружились темными нитями, и туман не стал слишком густым, отрезая все попытки к бегству. — Помоги нам. — Ветер донес крик над мутными волнами, прямо к нему.
    В ее голосе звучала мольба, тихая и музыкальная, живая от настороженности. Она знала, что он близко, как, казалось, знала всегда. Антониетта Скарлетти. Наследница состояния Скарлетти. Композитор самой красивой музыки, которую когда-либо за длительное время знал мир, и владелица бесценного палаццо Скарлетти. Палаццо «Делла Морте», дворца смерти. Байрон боялся, что проклятие палаццо принесет Антониетте смерть, и был решительно настроен предотвратить это.
    Ее голос вернул к жизни острые, яркие и насыщенные цвета ночи, когда в его мире так долго не было ничего, кроме унылой серости. Его сердце дрогнуло, как делало всегда при неожиданном подарке. Так было каждый раз, когда он слышал ее голос, когда она произносила его имя своим бархатистым голосом. Она осветила его мир красками и яркими деталями, способность видеть которые он потерял давным-давно.
    Байрон летел так низко, что пенящиеся волны окатывали его водой. Он спешил над неспокойной поверхностью на звук ее голоса. Сквозь клубящийся туман Байрон разглядел в жадном море дона Джованни Скарлетти, отчаянно цепляющегося за скользкие валуны. Волны с силой ударяли по пожилому человеку, играя с ним, словно он был всего лишь ничтожной плетью водоросли, не более. Пенящаяся вода сомкнулась над седой головой, поглотив его.
    — Байрон! — вновь прозвучал крик. Западающий в память. Незабываемый. Он знал, что эхо этого голоса всегда будет преследовать его во снах.
    Она находилась наверху на острых скалах, почти рядом с осыпающимся краем утеса, борясь с крупным мужчиной. Намного ниже нее, вода вновь и вновь ударяла по склону, поднимаясь все выше и выше, словно хотела стянуть ее вниз. Только возрастающая ярость шторма и землетрясение, посылающие свои толчки сквозь утес, не позволяли напавшему на Антониетту человеку сбросить ее в море. Мужчина пошатнулся, почти упав, все еще борясь с ней. Молния осветила их, ее плети обрушились дождем горячих светящихся искр. Раскат грома был таким сильным, что мужчина в страхе вскрикнул.
    Во рту у Байрона появились клыки, черная ярость заполонила его внутренности. Он в мгновение ока оказался рядом с ними, не заботясь о своей огромной силе, схватил напавшего на Антониетту за шею и дернул назад, прочь от нее. Со всем бешенством своей звериной натуры, со всем гневом своей человеческой половинки, он встряхнул убийцу, руками сдавливая его горло. Зловещий треск был слышен даже сквозь гул моря, ревущего под аккомпанемент его ярости.
    Байрон небрежно отбросил человека, позволяя безжизненному телу рухнуть на скалы. И быстро повернулся к Антониетте. Она отодвигалась подальше от них, вытянув руки в попытке почувствовать дорогу. Перед ней не было ничего, кроме пустого пространства и моря внизу, бушующего и гудящего с беспощадной яростью.
    — Стой! Не двигайся, не единого шага! — прозвенела в ночном воздухе команда, застигнув ее на краю утеса. Надеясь, что она повинуется этому жесткому принуждению, Байрон нырнул в море. Он заплывал все глубже и глубже в холодную темную бездну, пока пальцами не нащупал воротник одежды пожилого человека и не стиснул с силой в кулаке. Тогда он, с силой оттолкнувшись ногами, поднял их обоих на поверхность.
    Байрон вылетел из моря прямо в воздух, притягивая неподвижное тело к своему собственному, одновременно направляясь к верхушке утеса. Белый туман стал густым и вился вокруг него наподобие живого плаща, создавая защиту от любопытных взглядов. Старик закашлялся и конвульсивно втянул в легкие воздух, саму жизнь. Он судорожно вцепился в Байрона, не вполне осознавая действительность, не догадываясь, что летит по воздуху. Дон Джованни, дед Антониетты, крепко зажмурил глаза, его грудь тяжело вздымалась, а изо рта выплескивалась морская вода. Вода лилась с их волос и одежды, добавляя туману капель, и когда Байрон опустился на землю.
    Старик начал вслух молиться на своем родном языке, призывая ангелов спасти его, но при этом ни разу не открыл глаза.
    Антониетта повернулась на звук, ее ноги находились в опасной близости от края обрыва, именно там, где они и были, когда карпатец проревел свою команду. Его сердце подпрыгнуло до самого горла. Байрон осторожно положил старика на землю подальше от края и бросился, чтобы притянуть Антониетту в свои объятия. В безопасность. Держа ее в своих руках и зная, что ей ничего не грозит, он втянул воздух в свои легкие, уменьшая свою ярость и страх, тем самым позволяя жестокому шторму успокоиться.
    Несмотря на то, что его одежда была мокрой, она крепко прижалась к нему, ее руки безошибочно нашли его лицо, исследуя его черты любящими пальцами.
    — Я знала, что ты придешь. Наш ангел-хранитель. Мой дедушка? С Nonno [6]все будет в порядке? Я слышала, как он упал в море. Я не смогла добраться до него. Я не видела, как добраться до него, — она повернула голову в сторону кашля и ворчанья, которые издавал пожилой человек, слезы заблестели в ее огромных темных глазах.
    — Он будет в порядке, Антониетта, — заверил ее Байрон. — Я не позволю, чтобы с ним произошло что-либо еще. — И он собирался сдержать свое слово. Ему было невыносимо видеть слезы в ее глазах.
    — Это ведь ты спас его, не так ли, Байрон, именно поэтому ты такой мокрый. Ты всегда приходишь к нам, когда у нас возникают проблемы. Grazie[7], я не смогу жить без своего дедушки, — она привстала на цыпочки, ее тело было мягким и податливым, тая на фоне сильного его, и, не обращая внимания на его промокшую одежду, прижалась своими губами к уголку его рта.
    Эта небольшая награда потрясла его до кончиков пальцев. Огонь побежал по венам. Каждая клеточка его тела отреагировала, потянулась к ней. Нуждаясь. Жаждая. Его руки на краткий момент собственнически сжались вокруг нее. Ему пришлось приложить огромные усилия, чтобы не забыть о своей силе, чтобы помнить, что она не представляет, кем или чем он был.
    Байрон поднял женщину, притягивая ее тело еще ближе. Она дрожала от пронизывающего ветра. Дрожала от страха смерти.
    — Он причинил тебе вред? Ты ранена, Антониетта? — это было требование, ясное и простое.
    — Нет, всего лишь напугал. Я так испугалась.
    — Что ты делала на утесе? — его голос оказался более резким, чем ему бы хотелось. — И где остальные родственники?
    Ее пальчики прошлись по его лицу в интимном исследовании. Она «читала» его много раз, но этот казался каким-то другим, или, может быть, он слишком хорошо узнал ее.
    — Кто-то закрыл мне кляпом рот и нос и вытащил меня наружу. Я так боялась за Nonno. Я слышала звук моря. — От прикосновения подушечек ее пальцев крошечное пламя затанцевало по его коже, когда она изучала его лицо. Когда она проводила по его морщинам. — Море звучало сердито, прямо как ты сейчас. Я не смогла добраться до дедушки и слышала, как он упал с утеса. — Она на мгновение замолчала, опуская голову ему на плечо. — Я боролась с мужчиной, который притащил меня сюда. Он пытался бросить в море и меня. — Ее голос начал дрожать, но Антониетта постаралась успокоиться.
    — Он что-нибудь говорил тебе?
    Она покачала головой.
    — Я не узнала его. Я уверена, что он никогда раньше не был в палаццо. Никто из них ничего не говорил нам, они просто старались сбросить нас в воду.
    Байрон аккуратно присел на землю рядом с пожилым человеком.
    — Я хочу взглянуть на твоего дедушку, думаю, он проглотил половину моря. Не двигайся. Здесь опасно. Ты на высоком утесе с осыпающимися краями, и падение может убить тебя. — Он не мог смотреть на невинность на ее лице, на искреннее доверие. Он знал, что она принадлежит ему, но один раз он уже предал тех, кого поклялся защищать от преступников. — Ты не понимаешь этого, Антониетта, ты в шоке. Не двигайся, просто сиди здесь и дыши для меня.
    Он происходил из древней расы, вида, который можно было назвать бессмертным. Со временем он понял, что его раса находится на грани вымирания. Без женщин и детей была не жизнь, а всего лишь жалкое, блеклое, бездушное существование. Пока кому-то не посчастливится найти свою Спутницу жизни. Антониетта Скарлетти была его Спутницей жизни. Он безошибочно определил это. Она происходила из древнего рода психически одаренных людей, чьи таланты были за пределами простого взгляда. Байрон часто слышал истории об ее семье. Он знал, что многие предки Антониетты, как мужчины, так и женщины, были сильными телепатами и целителями. Только человек, являющийся экстрасенсом, мог стать Спутником жизни представителя такой древней расы, как карпатцы. Антониетта Скарлетти была очень сильным телепатом.
    Дон Джованни попытался принять сидячее положение, его грудь тяжело вздымалась при дыхании. Шишковатыми пальцами он обхватил широкие плечи Байрона.
    — Как вы узнали, что нужны? Море почти забрало мою жизнь, но вы вернули меня. — Его зубы стучали от холода, его худое тело тряслось, дрожь была неудержимой. — Это уже второй случай, когда вы спасаете меня.
    Байрон осторожно поддержал его.
    — Не стоит говорить так много, старый друг. Позвольте мне посмотреть, что я смогу сделать, чтобы уменьшить ваш озноб.
    Антониетта не могла видеть Байрона, но, как всегда, звук его голоса интриговал ее. Он был красив и убедителен, невероятно напоминая симфонию музыки, которая всегда звучала в ее сердце. Ей хотелось думать о нем, как о дедушкином друге, но это было сложно, когда она слышала звук его голоса и жаждала малейшего физического контакта между ними.
    Антониетта давно узнала, что не относится к тем женщинам, на которых мужчина смотрит не как на обладательницу громадного состояния. В ней было слишком много гордости Скарлетти, чтобы позволить любить себя за деньги. Она не верила, что мужчину можно купить, хотя знала, что многие женщины в ее положении так бы и сделали. Она не была молоденькой девушкой, чтобы мечтать о сказочном принце. Она была взрослой женщиной с роскошной фигурой и со шрамами на лице, полученными в результате взрыва, который похитил ее зрение. Не было никакого красивого любовника на белом коне, готового быстро увезти ее в романтичную бесконечную ночь. Она была практичной женщиной, успешной пианисткой и композитором, выражавшей все свои мечты в музыке, которой они и принадлежали.
    Антониетта осторожно пробежала руками по телу своего деда, «осматривая» его, убеждаясь, что он выживет после «купания» в море. Ее руки столкнулись с руками Байрона. Она положила свои пальцы на тыльную сторону его кисти. Он никогда не выказывал раздражения, когда она дотрагивалась до него. Он никогда не отвергал и не был нетерпеливым с ней. Он просто продолжал делать то, что делал, пока ее руки лежали поверх его руки. Она могла слышать устойчивый ритм его дыхания, медленный и равномерный, от чего ее собственное дыхание, такие неистовые вдохи и выдохи, замедлилось, подражая его.
    Руки Байрона излучали колоссальное тепло. Она чувствовала, как оно, подобно прекрасному вину, вливается в вены ее деда. Антониетта не осмелилась заговорить, но она чувствовала Байрона. Слышала его дыхание, его сердце. Не обладая зрением, она «видела» то, что другие не могли видеть. Она знала, Байрон был кем-то большим, чем простым смертным. Прямо сейчас он был чудотворцем. Она видела его четко, хотя ее пальцы всего лишь слегка прикасались к тыльной стороне его ладони.
    Байрон закрыл глаза и отрешился от всех звуков и запахов ночи. Было трудно сосредоточиться, ощущая прикосновение женщины, присутствие которой он всегда так хорошо осознавал, но его обследование обнаружило что-то подозрительное в легких старика. Дон Джованни был слишком стар и слаб, чтобы сопротивляться инфекции или пневмонии. Байрон отделился от своего тела, посылая свой дух в тело озябшего старого человека, беспомощно лежавшего на камнях. Исцеляя его, как принято у его народа, изнутри, Байрон провел тщательную инспекцию его организма, решительно настроенный дать дедушке Антониетты так много лет жизни, как это только возможно.
    Над скалами пронесся ветер, проникая прямо сквозь одежду Антониетты, несмотря на то, что Байрон загородил ее от ветра. Она чувствовала тепло, излучаемое Байроном в тело ее дедушки. Но здесь было нечто намного большее, нечто более редкое. Она понимала и верила в это. Байрон Джастикано покинул свое тело и вошел в тело ее дедушки. Ей не нужны были глаза, чтобы увидеть чудо природного исцеления. Она чувствовала его. Чувствовала энергию и тепло. Она знала, что это требовало огромной концентрации, поэтому не отвлекала его. Она сидела на пронизывающем холоде и благодарила небеса за то, что в их семье появился Байрон, чтобы охранять их.
    — В его организме есть яд, — мрачный голос Байрона испугал ее, — немного, словно его кормили им, но он уже находится в его мышцах и тканях.
    — Этого не может быть, — возразила Антониетта. — Ты, должно быть, ошибаешься. Кто мог бы желать причинить вред Nonno? Его очень любят в семье. Да и как такое могло произойти случайно? Ты, должно быть, ошибаешься.
    — Когда я был молодым и импульсивным, я совершил ошибку, Антониетта. Теперь я более острожен в словах и поступках. С вещами, которых я жажду или стремлюсь назвать своими. Я невероятно дорожу своей дружбой. Дона Джованни травят, как и его предка. Разве это не легенда семьи Скарлетти?
    Антониетта вздрогнула, отдернув руки от Байрона в надежде, что он не заметит ее реакции.
    — Да, несколько веков назад другой дон Джованни, наш предок, и его маленькая племянница были отравлены. Послали за целительницей, и им на помощь пришла Николетта. Он выбрал ее себе в невесты[8]. Я не верю в проклятия, Байрон. Нет ни одного, ни над моим домом, ни над моей семьей. — Она подсунула руку, приподнимая дедушку.
    — Я говорю тебе, в его организме яд, который в конечном итоге убьет его, как только накопится в достаточном количестве. Также присутствуют остатки снотворного. Я совершенно уверен, что найду то же самое, если обследую тебя.
    — Ты подозреваешь, что мой повар пытается убить меня? — Антониетта ухватилась за своего деда, с трудом удерживаясь в вертикальном положении. — Это абсурдно, Байрон. Он ничего не выигрывает. Энрико работает на нашу семью с тех пор, как я была еще ребенком, и он беззаветно предан и верен каждому члену семьи Скарлетти.
    — Я и не упоминал твоего повара, Антониетта, — терпеливо ответил Байрон. — Может это и лучшее твое предположение, но не мое. — Когда она упрямо продолжила молчать, он раздраженно вздохнул. — Я должен удалить яд из твоего деда. Потом займусь тобой. — Его белоснежные зубы блеснули в темноте, но она не видела этого, она могла только слышать обещание угрозы в его голосе.
    Это заставило ее вздрогнуть — понимание того, как мало она знает о нем.
    — Байрон, — она произнесла его имя, стараясь успокоиться, напомнить себе, что он всегда был с ней нежным. Стражем, присматривающим за ними. Что Антониетта всегда была рядом с ним в безопасности. Она не позволит последствиям нападения расшатать ее нервы и заставить бояться мужчину, который пришел ей на помощь. — Это правда, что несчастные случаи постоянно досаждали жизни семье Скарлетти. В их основе лежали как интриги, в том числе и политические, так и иные причины. Наша семья всегда обладала огромной властью и деньгами.
    — Твои собственные родители были убиты при взрыве вашей яхты. А ты ослепла, Антониетта. Просто счастье, что поблизости находился рыбак и смог добраться до тебя раньше, чем тебя поглотило море.
    — Несчастный случай, — вырвался у нее шепот, хотя она старалась казаться уверенной.
    — Тебе хочется верить, что это был несчастный случай, хотя сама прекрасно знаешь — это не так. — В его голосе отчетливо слышалась резкость. У нее создалось впечатление, что ему хочется встряхнуть ее.
    Она не желала говорить о взрыве на яхте, который ослепил ее и оставил сиротой. Эта тема несла с собой гнев, страх и слишком много прочих эмоций. Дверь в свое сознание она держала крепко закрытой.
    — Кто напал на меня? — она знала, что этот человек был мертв. Это должно было напугать ее — то, как быстро и легко Байрон убил, — но если честно, она была благодарна.
    — Понятия не имею, но он, вероятно, не мог провернуть все это в одиночку. Кто-то должен был отравить вас обоих, кто-то, живущий в палаццо. И понадобилось двое мужчин, чтобы принести вас обоих сюда. Это недалеко, но тропа невероятно крутая, и было нелегко спустить вас обоих, опоенных наркотиком. И самым лучшим выходом показалось выбросить вас обоих в море, поскольку один из них, должно быть, торопился сделать что-либо еще.
    — Что насчет моей семьи? — пальцы Антониетты дернули его за рукав. — Они, вероятно, усыпленные беспомощно лежат в своих постелях, ожидая своей судьбы, пока мы здесь разговариваем. Пожалуйста, отправляйся к ним.
    — Вполне вероятно, что преступники что-то ищут, не намереваясь убивать всю твою семью.
    Антониетта задохнулась, одной рукой ухватившись за горло.
    — У нас много сокровищ. Бесценные полотна. Драгоценности. Артефакты. Наши корабли перевозят неподлежащие разглашению грузы, списки которых обычно хранятся в офисе в палаццо, а не в доках, потому что система безопасности здесь намного лучше. Они могли прийти за чем угодно.
    — Идите, Байрон, — посоветовал ему дон Джованни. — Вы должны посмотреть, все ли в порядке с моей семьей. Скарлетти — старое и уважаемое имя. У нас не может быть ни тени сомнения в нашей репутации. Убедитесь, что из офиса ничего не взято.
    — Вы хотите, чтобы я оставил вас двоих здесь, беззащитными на скалах? Это будет слишком опасно. — Байрон просто встал, поднял пожилого человека на руки и притянул Антониетту. — Я возьму вас обоих в палаццо вместе с собой. Обними меня руками за шею, Антониетта.
    Мысленно она запротестовала. Она была слишком тяжелой. Он не сможет нести их обоих. Он должен торопиться. Чувствуя его нетерпение, Антониетта продолжала оставаться спокойной и сделала так, как он попросил — обвила его шею своими руками. Ее тело тесно прижалось к его. Мускулистое тело Байрона было таким же крепким, как и ствол дерева. Она еще никогда не чувствовала себя более женственной, более осведомленной, какие пышные и мягкие у нее формы. Она просто растворилась в нем.
    Антониетта была благодарна, что сейчас стояла ночь и темнота скрыла небольшой румянец, выступивший на ее коже. Ей следовало бы думать о чести своей фамилии, вместо того, чтобы думать о нем. О Байроне Джастикано. Она крепче вцепилась в него. Одна из его рук надежно обернулась вокруг ее талии. И почти в этот же момент она почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Ее дедушка в страхе вскрикнул, отринув сдержанность. Байрон что-то тихо ему прошептал, она не уловила что, но тон его голоса был властным. Ее дедушка умолк, успокоившись, хотя она посчитала, что он, должно быть, потерял сознание.
    Она подняла лицо навстречу ветру, расслабляясь, желая запомнить этот момент. Она была слепой, но живой. Она жила в мире звука и ощущений, богатства и чудес, и ей хотелось испытать все, что могла предложить жизнь. Она двигалась через пространство по небу, под ее ногами бурлило и грохотало море, а над головой вертелись облака. И она была в безопасности в руках Байрона.
    То, что должно было стать худшей ночью в ее жизни, превратилось в событие всей жизни.
    — Байрон. — Она прошептала его имя с болью в голосе, думая, что ветер отнесет этот звук далеко от них, далеко за море, где никто не услышал бы ее самого сокровенного желания.
    Байрон уткнулся лицом в ее ароматные волосы, пока они неслись по небу. В Антониетте совсем не было страха. Он редко обнаруживал в ней страх. Потому что ее образ мышления был совершенно иным. Очень трудно было прочитать ее мысли, что он с легкостью делал с другими людьми. Теперь, когда его сердце вернулось в нормальный ритм, он смог восхититься, как она боролась за свою жизнь там, на скалах. Она была необыкновенной женщиной и принадлежала ему. Только она сама еще не осознала этого.
    Антониетта была сильной личностью, решительно настроенной контролировать собственную жизнь и свой бизнес. Заявив на нее права, как принято у его народа, Байрон подозревал, что вызовет не просто ее сопротивление, но и сделает ее глубоко несчастной. Несколько лет назад он хорошо выучил суровый урок, к чему приводит попытка как можно быстрее добиться чего-то ради собственной выгоды, не думая о последствиях.
    Антониетта была его миром. Он может отложить в сторону свои желания, потребности и ужасный голод, чтобы дать ей то, в чем она нуждается. Он будет обладать ею, он это знал. Ни для одного из них не было другого выбора, но Байрон хотел, чтобы она пришла к нему добровольно. Выбрала его. Выбрала его жизнь, его мир. И даже более того. Он хотел дать ей то, что, как он подозревал, она никогда не будет иметь в своей теперешней жизни. Он хотел дать ей осознание ее ценности как женщины. Не Скарлетти. Не пианистки. Не корабельного магната. А Женщины.
    — Ты боишься? — прошептал он, частично вслух, частично в ее сознании. Хотя знал, что она не боится, и желал, чтобы она осознала, что они делают. Он не скрыл от нее способ их путешествия. Может, она и слепая, но осведомлена больше, чем кто-либо другой, кого он знал.
    Антониетта радостно рассмеялась.
    — Как я могу бояться, Байрон? Я с тобой. Я не собираюсь спрашивать, как ты это делаешь, пока мои ноги не окажутся в безопасности на земле, — она ответила ему так честно, как могла. В ее сердце царило дикое возбуждение. Если она действительно боялась, то это было незаметно. Летать в небе было мечтой, фантазией, ставшей реальностью. Ее детские мечты о полете были такими яркими, что она часто думала, что парит по ночному небу. — Как бы мне хотелось увидеть панораму. — В ее голосе были печальные нотки, которые она не могла скрыть, и ей стало стыдно, что он услышал это. — Я хотела, чтобы у тебя было время, чтобы описать мне ее.
    — Есть способ показать тебе то, что вижу я, — его сердце заколотилось. Как только мужчина заметил это, то позволил ему найти ритм ее сердца. Соединиться с ним, сердце с сердцем.
    Хватка Антониетты вокруг его шеи стала сильнее. Впервые она уткнулась лицом ему в горло. Он смог ощутить ее теплое дыхание, и его тело напряглось в ответ. В ожидании.
    — Что ты говоришь? — теперь заколотилось ее сердце. Он мог сотворить чудо. Исцелить. Услышать зов о помощи через бушующее море. Нырнуть глубоко в мутные волны и вытащить с глубины тонущего мужчину, вынести его в безопасное место. Лететь по ночному небу, одновременно неся двух взрослых людей, словно они весили не больше маленьких детей. Но она не осмеливалась надеяться на невозможное.
    Ее голос был тихим, но ее губы прижимались к его коже. К его пульсирующей жилке. Тело Байрона горело в огне, дрожало от желания и голода. Она, казалось, не замечала его реакции. Он сражался с всепоглощающей потребностью его вида, отвернувшись от нее, от соблазна, который она из себя представляла. Он не мог ответить ей с удлинившимися клыками и телом, страстно жаждущим ее.
    К счастью, они приблизились к великолепному палаццо. Байрон сосредоточил все свое внимание, чтобы определить местоположение каждого человека. Он просканировал виллу и окрестности. Последствия жестокости все еще вибрировали в воздухе, но если другой заговорщик и бросился обратно на виллу в попытках найти списки грузов или сокровища семьи Скарлетти, то либо он уже успел сделать это и его давно здесь нет, либо он был в своей постели, притворяясь спящим. Байрон не смог обнаружить внутри стен присутствие врага.
    Члены семьи мирно спали в своих постелях. Весь дом, казалось, и не подозревал о нападении на Антониетту и дона Джованни. Подозрение закралось в его сердце.

Глава 2

    Байрон не опустил дона Джованни и Антониетту вниз, пока не оказался в комнате старика.
    — Должно быть, сигнализация отключена, — сказала Антониетта. — В противном случае она бы среагировала на злоумышленников. Как они вошли? Как ты вошел?
    — Не так, как они, — ответил Байрон с абсолютной убежденностью. — На данный момент в палаццо нет никого постороннего.
    — Ты не можешь этого знать, — заметила Антониетта. — В доме более сотни комнат. Они могли спрятаться, где угодно. Ты даже не проверил офис.
    — Я успею прошерстить все позже, только для того, чтобы посмотреть, были ли они там. Сейчас же в доме нет никого чужого, только твоя семья в своих постелях, — терпеливо повторил Байрон. — От пребывания в холодной воде и на промозглом ветру дон Джованни замерз. Температура его тела упала до предельно низкого уровня. Да и ты сама отправляйся в свою комнату и прими горячую ванну, Антониетта, — сказал он, его голос стал резким и отрывистым, поскольку он начал растирать пожилого человека. — Ты дрожишь от холода.
    — Я не в том настроении, чтобы получать приказы, — возразила Антониетта. Ее зубы выбивали дробь, хотя она отчаянно старалась остановить их. Она промерзла насквозь. — Дон Джованни мой дедушка и моя ответственность.
    — Тогда не лишай его чувства собственного достоинства, — голос Байрона стал таким мягким, словно черный бархат. И заставил ее вздрогнуть.
    Антониетта сделала шаг назад. На мгновение в ее горле встал комок, грозясь задушить. Ее глаза наполнились слезами, хотя она не плакала уже много лет.
    Его пальцы крепко сжали ее подбородок.
    — Я не хотел быть таким грубым, но у меня мало времени, чтобы проделать все необходимое. Если я обидел тебя, мне искренне жаль. У твоего дедушки очень слабый пульс, а сопротивляемость низкая, даже с моей, оказанной чуть ранее, медицинской помощью. — Он склонил свою голову к ее. Дотронулся своим ртом до ее. Легко, как перышко, вскользь. Она ощутила его прикосновение всем своим телом, вплоть до кончиков пальцев. В центре ее живота образовался жар. На минуту Антониетта потеряла способность ясно мыслить и не смогла вспомнить, почему ей так хочется заплакать.
    — Потому что кто-то пытался убить тебя и твоего деда, — ответил он за нее. — Кто-то отравил его и, скорее всего, тебя тоже, а также дал вам обоим снотворное. Ты устала и замерзла, а я ответил тебе так грубо. Любой бы на твоем месте заплакал, Антониетта. Давай иди, я пригляжу за доном Джованни, пока ты принимаешь горячую ванну и согреваешься в постели.
    Байрон промолвил это так нежно, что у нее сжалось сердце, и слезы появились в глазах. Его рука оставила ее, и она развернулась, чтобы уйти, подчинившись красоте его голоса и его успокаивающей логике. Она даже сделала шаг от него, прежде чем до нее дошло, что она делает.
    — Grazie[9], Байрон, но Nonno может потребоваться моя помощь в ванной. Я же не смогу увидеть его, ты знаешь, я же слепая. — Байрон был единственным человеком, который, казалось, никогда не обращал внимания на то, что она слепая.
    Байрон отбросил в сторону промокшую рубашку дона Джованни.
    — Тебе не стоит брать на себя все, cara mia[10]. Ступай. Я помогу ему в душе и устроиться.
    — Иди, — дон Джованни махнул дрожащей рукой в сторону двери. — Делай, как он говорит, Тони, иди, прими ванну. Я буду в порядке. Действительно, уходите-ка вы оба. Я хочу, чтобы вы приглядели за ней ради меня, Байрон. Проследите, чтобы она переоделась во что-то теплое.
    — Nonno! — Антониетта была шокирована. — Я может и слепая, но хочу уверить тебя, что Байрон все прекрасно видит. Я не думаю, что он может помочь мне в ванной.
    — Я хочу, чтобы она была под защитой. Какова вероятность, что они вернутся? — дон Джованни проигнорировал протест своей внучки. — Оставайтесь рядом с ней каждую минуту.
    — Не важно, дон Джованни, вернутся они или нет. Они больше никогда не дотронутся до вашей внучки и пальцем.
    Байрон нагнулся к Антониетте, и впервые за все время она почувствовала дрожь его тела. Ярость ощущалась в комнате живой дышащей сущностью. Воздух сгустился до тяжелых масс, темных облаков свернутой энергии, пока не стало трудно дышать.
    Глубоко внутри Байрона демон требовал свободы, взывал к возмездию. Призывал забрать ее туда, где никакое бедствие не сможет до нее добраться.
    — Тебе безопаснее находиться в своей ванне одной, чем со мной, стоящим в тот момент на страже, cara. Позволь мне спокойно позаботиться о твоем дедушке. — Его голос с шипением вырвался меж его зубов. Обещанием. Клятвой. Абсолютной уверенностью.
    Было трудно выглядеть достойно со стучащими зубами и неконтролируемо дрожащим телом, но Антониетта была Скарлетти. Она подняла подбородок.
    — Следует уведомить власти. Думаю, на скалах может остаться тело.
    — Тело? — дон Джованни опустился в кресло, в то время как Байрон осторожно снимал с него промокшие ботинки и носки. — Чье тело?
    Байрон небрежно пожал плечами.
    — Одного из тех, кто пытался сбросить Антониетту в море. Похоже, я слишком сильно его схватил. Я был зол, боялся за нее и не думал о собственной силе.
    Дон Джованни покачал головой.
    — Лучше сбросить тело в море, словно мы ничего не знаем, что случилось с ним. Вы боролись, он упал. В вопросах смерти с властями лучше не рисковать.
    — Nonno! — Антониетта была поражена.
    — Если ты так и будешь стоять здесь в мокрой одежде, дрожа как листок, я отнесу тебя в ванну и лично опущу в нее, — сказал Байрон. — И не буду нести никакой ответственности за то, что произойдет потом. Не совершай ошибки, считая, что я шучу.
    Ее сердце подпрыгнуло, заколотившись от его слов. Она постаралась сделать вид, что раздражена, прежде чем коснуться руки дедушки и выскользнуть из комнаты.
    — Вы никак не можете оторвать от нее глаз, — одобрительно проговорил дон Джованни. — Это хорошо. Я хочу для нее мужчину вроде вас. Она волевая, Байрон. — Покрасневшие глаза внимательно рассмотрели его. — Вы могли причинить ей боль.
    — Нет, дон Джованни. Я — никогда. — Байрон помог пожилому человеку встать. — Обопритесь об меня, и мы отправимся в душ.
    — Я слишком слаб, чтобы самостоятельно стоять, — признался дон Джованни, стыдливо.
    — Я не уроню вас, старый друг, — нежно подбодрил его Байрон. Он позволил мужчине сделать несколько дрожащих шагов по комнате к личной ванной, вместо того, чтобы самовольно поднять его. Инстинктивно он знал, что гордость дона Джованни настаивает на этой крохотной независимости, даже если его тело было слишком слабо, чтобы идти без поддержки. — Это была долгая ночь. Вы, конечно, знаете, что как ваша жизнь, так и жизнь вашей внучки под угрозой. Ей необходима защита, как и вам.
    Дон Джованни вздохнул, дотянувшись скрюченными пальцами до стеклянной двери душевой кабинки.
    — Она непоколебима. Я слишком много обязанностей переложил на нее, и она чувствует ответственность за всех нас. Она не желает нанимать телохранителя.
    — Знаю, — Байрон помог пожилому человеку избавиться от остатков одежды и настроить температуру душа. — Но это необходимо. Я не могу находиться здесь на протяжении большей части дня. Зачем кому-то желать вашей смерти?
    Дон Джованни поднял лицо навстречу струям, в то время как вода помогала согреться всему его телу. Байрон совершенно спокойно стоял рядом с ним, позволяя старику держаться за себя, тогда как вода лилась на них обоих. Он дождался, пока дон не престанет неконтролируемо дрожать, после чего выключил горячие струи и бережно завернул пожилого человека в банное полотенце.
    Карпатцы могли регулировать температуры своих тел, и им требовались секунды, чтобы высушить одежду. Дон едва обратил внимание, что Байрон помог ему надеть пижаму и забраться в постель.
    — Отправляйтесь к ней, Байрон. Убедитесь, что с ней все в порядке.
    — Хорошо, — заверил его Байрон. — А теперь спите и ни о чем не волнуйтесь. — Он воспользовался своим гипнотическим голосом, чтобы убедить старика.
    — Что насчет остальных? Моих других внуков? Вы собираетесь проверить их? И моих правнуков, — невнятно проговорил дон Джованни.
    — Теперь спите, — еще раз мысленно нежно внушил ему Байрон и натянул одеяло на грудь пожилого человека.
    Поскольку старший Скарлетти даже во сне испытывал беспокойство, Байрон нараспев проговорил вслух исцеляющий ритуал, одновременно следя, чтобы все следы яда были выведены из организма дона Джованни. Это заняло у него больше времени, чем Байрон планировал, в основном потому, что он также трудился над укреплением внутренних органов.
    — Вы не сможете умереть еще очень долго, старый друг, — пробормотал он, поднимаясь. Он внимательно огляделся вокруг, позволяя своим чувствам разлететься и достичь каждого уголка анфилады комнат. — Я лишь недавно повстречался с вами, дон Джованни, но вы стали очень важны для меня и для своей внучки. Я с большим уважением отношусь к такому человеку, как вы. — Он очень низко наклонился, прикоснувшись губами к уху дона. — Вы будете жить и будете сильным.
    Кто-то недавно побывал в комнате дона Джованни. Кто-то, в ком может течь, а может и не течь, кровь Скарлетти. Запах прямо пропитал комнату. Байрон не торопился, внимательно исследуя помещение на наличие всего, что может оказаться смертельным для дона Джованни. Но не обнаружил ни одного живого существа, даже ядовитого паука. Преступник вытащил дона из его постели. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы одолеть старого человека. Злоумышленник, должно быть, вернулся в комнату после того, как сбросил дона Джованни с утеса. И он был либо членом семьи, либо слугой, ночующим в палаццо, хотя запах был незнакомым, или злоумышленник сразу же покинул комнату, едва войдя в нее, хотя в этом не было никакого смысла.
    Байрон изменил форму, принимая облик большого волка с рыжевато-бурой шерстью. Он поднял морду, чтобы еще раз обнюхать комнату. И сразу же его губы изогнулись в рычании. Запах был едва уловимым, но все же был. Диким. Кошачьим. Хищным. Это объясняло быстрое исчезновение. Был ли в действия против семьи Скарлетти вовлечен вампир? Но вампир бы просто взял у старика кровь, а не сбрасывал его в море. Вампиры были самим злом, желающим, чтобы окружающие страдали бесконечно.
    Волк начал обыскивать палаццо. Как злоумышленник смог войти в дом, не потревожив сложную сигнализацию? Сам Байрон просто превращался в туман и проникал через частично закрытое окно в одной из множества неиспользуемых комнат. Вампир мог поступить точно также. Волк взбежал по изогнутой лестнице в восточном крыле палаццо, где обосновались кузены Антониетты.

    Антониетта ладошкой резко распахнула дверь в свою комнату. Она шла слишком быстро и была благодарна, что дети не оставили свои игрушки там, где она могла споткнуться об них. Обычно, они были весьма внимательны в отношении таких вещей, но маленький Винсенте иногда забывал. Не раз Антониетта оставалась с небольшими синяками и ущемленной гордостью, когда спотыкалась об один из его грузовиков. Как-то раз она даже чуть не свалилась с лестницы, благо рядом с ней находилась Жюстин, которая удержала ее. Винсенте отрицал, что играл со своими игрушками на запретной лестнице, но его отец, Франко, все равно наказал его. Марита, мать Винсенте, ломала руки и плакала навзрыд по поводу серьезного наказания, которому подвергся ее сын, но впервые Франко настоял на своем, разозленный тем, что Антониетта едва не свалилась с мраморной лестницы.
    Антониетта задумчиво закрыла тяжелую дверь в свои покои и прислонилась к ней, поскольку только сейчас ей пришло в голову, что Винсенте мог говорить правду. Кто-то другой мог с легкостью положить его игрушки на верхней площадке лестницы в надежде на несчастный случай.
    — Черт возьми! Ты заставляешь меня думать о тайном сговоре.
    Наступила кратковременная тишина. Байрон был поражен тем, что она с такой легкостью воспользовалась интимной формой связи между Спутниками жизни. Она была сильным телепатом… и даже более того. Она часто звала его с помощью своей музыки, хотя сама и не осознавала этого.
    — Ты, наконец-то, примирилась с тем, что происходит вокруг тебя. Умышленно закрывать глаза на возможную опасность совсем неразумно.
    Антониетта начала медленно расстегивать перламутровые крошечные пуговицы, сбегающие вниз по ее блузке. Ее пальцы дрожали от холода и, может быть, от страха, поэтому это оказалось трудной задачей.
    — Я могу прийти и помочь тебе.
    Антониетта задохнулась, оглядев комнату, словно могла разглядеть его в своем мире тьмы.
    Его смех был нежным. Флиртующим.
    — Мне принадлежит ночь. Я происхожу из теней. Я могу быть где угодно. Даже в одной с тобой комнате прямо сейчас, помогая тебе раздеваться, — в его голосе была томительная ласка, от которой жидкий огонь побежал по ее телу и собрался внизу нестерпимым желанием.
    — Я всегда знаю, когда ты оказываешься в одной со мной комнате, и в данный момент тебя здесь нет, — до Антониетты дошло, что она перестает дрожать, и девушка улыбнулась, несмотря на все события вечера и серьезность ситуации. Байрон нарочно провоцировал ее, заставляя расслабиться. — Не думаю, что помощь мне в раздевании является особенно хорошей идеей. Что ты делаешь?
    — От мысли помочь тебе раздеться, у меня перехватило дыхание.
    Они немного помолчали. Антониетта бросила блузку на спинку стула. Ее пальцы пробежались по шелковистой ткани, желая, чтобы это была грудь Байрона. При мысли о нем, помогающем ей раздеться, у нее также захватило дух. Лишило речи. Она не могла мыслить четко. Вытаскивая ленту из своих волос, Антониетта начала расплетать их, попутно направляясь в ванную комнату.
    — Я обыскиваю палаццо, выясняя, как злоумышленники проникли внутрь, и проверяю твоих кузенов, не отравлены ли они ядом или наркотиками. Меня более всего интересует, что делаешь ты?
    — Расплетаю косу.
    Байрон закрыл глаза и сделал резкий вдох, словно мог втянуть в себя ее запах.
    — В том, как женщина распускает свою косу, есть что-то эротическое. Ты сняла свои слаксы?
    — Блузку, — призналась она без колебания. Это было частью ее сна. Он был далеко, и это была безобидная игра. И она отвлекала ее от размышлений об ужасе быть почти убитой. От того, что кто-то ненавидел ее настолько сильно, что захотел лишить жизни. Кончики пальцев Антониетты прошлись по возвышенности ее груди. Та ныла от желания ощутить прикосновения Байрона. Она еще никогда так не желала мужчину. — В этом нет никакого смысла.
    — В этом весь смысл.
    Она никогда не разговаривал с мужчиной таким способом, причем он даже не был ее любовником. Она никогда не краснела, не заикалась или намеренно не соблазняла мужчину. Байрон ни разу даже намеком не показывал, что заинтересован в ней больше, чем в простом друге. Она могла бы просто выставить себя идиоткой, но это не имело значения. Он стал ее одержимостью.
    Когда она шла по покрытому кафелем полу в ванной, перед ее глазами без всякого предупреждения вспыхнули яркие картины. Блики ослепительно-красного и желтого цветов. Она вскрикнула, инстинктивно зажмуриваясь. Цвета оказались такими яркими, что почти причинили ей боль, заставили почувствовать себя плохо.
    — В чем дело?
    Она растерялась, замерев на одном месте, не в силах сказать, где именно находится в своей собственной ванной.
    — Я что-то увидела. Цвета. Красные и желтые. Словно тепловое изображение.
    — Сделай глубокий вдох, твое сердце бьется слишком быстро. Ничего страшного не случилось. Позволь картинам уйти. Вероятно, ты видишь то, что вижу я. Наша связь необычайно сильна. — Байрон подавил зловещее рычание, возникшее в его горле, шерсть у него на загривке встала дыбом. Он вновь принял человеческий облик и склонился над ее спящим кузеном.
    Антониетта осторожно открыла глаза и увидела успокоительную темноту.
    — От этого мне стало так плохо. Как странно. — Вместо того чтобы воспользоваться многовековым, но теперь модернизированным бассейном для принятия ванн, Антониетта наполнила свою собственную ванну и добавила в нее ароматическую соль. Ей хотелось почувствовать себя сегодня красивой, ей было необходимо почувствовать себя красивой.
    — Ты где? — она не хотела оставаться в одиночестве. Несмотря на всю свою браваду, она была страшно напугана событиями сегодняшнего вечера, и ей хотелось ощутить успокаивающее присутствие Байрона. Она стянула влажные слаксы и аккуратно сложила их на трюмо. Простые действия по снятию бюстгальтера и трусиков заставили ее почувствовать себя сексуальной. Соблазнительной сиреной.
    Она ступила в ванну и блаженно опустилась в горячую воду, позволяя своей голове откинуться на бортик.
    — Я стою над твоим кузеном Полом. Он спит очень крепко, и я не думаю, что это нормально. Мне потребуется несколько минут, чтобы обследовать его. Окна в твоих комнатах закрыты и стоят на сигнализации?
    Ее грудь колыхнулась по поверхности ароматной воды, поскольку она расслабилась.
    — Я не подумала проверить. Но сделаю это, прежде чем лечь в постель.
    — Ты не ощущаешь странный запах? Дикой кошки. Крупной породы.
    Антониетта выпрямилась, вода каплям потекла вниз по ее коже.
    — Думаешь, должен быть запах? Что заставило тебя спросить меня об этом?
    Байрон молчал, анализируя ее голос. В нем слышался страх. Страх был в ее сознании, но ее барьеры были целыми и сильными. На мгновение он подумал было пробиться сквозь них, чтобы добыть необходимую ему информацию, но она была его парой, а он слишком хорошо выучил, как опасны бывают попытки силой или манипулированием добиваться своего.
    «Терпение, — напомнил он сам себе. — Карпатцы, прежде всего, славятся своей выдержкой».
    Антониетте не сбежать от него, особенно теперь, когда он нашел ее. Только он не предполагал, что опасность таится в ее собственном доме.
    — Байрон? Почему ты думаешь, что я могла бы почувствовать запах дикой кошки?
    Она казалась встревоженной. Впервые ему захотелось увидеть ее глазами, что окружает ее. Он чувствовал текстуру через нее, но не видел никаких картин, которые могли бы ему помочь. Ему придется полагаться на чувства. Эмоции все еще были несколько чуждыми и всепоглощающими для него. Это делало его опасным и ставило на грань потери контроля.
    — Я чувствую присутствие кошки здесь, в его комнате. Также я ощутил запах этого создания в комнате твоего дедушки, — честно ответил он, поскольку она являлась его Спутницей жизни. Но инстинкты твердили ему, что она знает что-то, неизвестное ему.
    — Ты с Полом или с Франко?
    — С Полом.
    Вновь долгое молчание. Байрон настроил свой острый слух, чтобы найти ее комнату. Чтобы услышать всплески воды, если она возбуждена. Он с тихим стоном закрыл глаза, представляя ее роскошное обнаженной тело в ароматной воде. Ее шелковистые волосы будут окружать ее, являясь соблазном, которому он никогда не сможет противостоять.
    Все его тело сжалось, напрягаясь от болезненного желания. Антониетта. Как же сильно он хотел ее. Как мучительно было ждать. Он смаковал каждый момент, проведенный с нею. К нему благодаря ей вернулись творческие способности, так давно утраченные.
    — Это Пол? Это от него несет кошачьим запахом? — В ее голосе слышалась какая-то уклончивость, словно она опасалась предать кого-то… или что-то, что было ей дорого. Что-то, что лежало в основе ее страха. Она пыталась спрятать это, но не совсем успешно.
    Байрон склонился над Полом, исследуя каждый дюйм его тела, обращая внимание на ногти, руки, ища царапины, любые маломальские признаки, которые бы указывали, что он участвовал в нападение на дона Джованни и его внучку. Но лишь на внутренней стороне его левого предплечья виднелась одна длинная царапина. Она выглядела свежей и воспаленной.
    — Байрон! Пожалуйста, от него пахнет кошкой?
    Палаццо Скарлетти и семья, обитавшая в нем, имели столь же много секретов, как и его собственный народ. Байрон сделал глубокий вдох. Запах кошки просто пропитал комнату. Было трудно сказать, шел ли он от Пола или нет.
    — Понятия не имею. Здесь повсюду разит кошатиной. Если это не от Пола, то кошка должна быть где-то здесь. У вас есть большие кошки, или ты знаешь, кто их держит?
    Внезапно его отвлек легкий звук снизу. Байрон поднял голову и его темные глаза вспыхнули с внезапной угрозой. Кто-то поднимался вверх по длинной изогнутой лестнице. Тихими бесшумными шагами. Крадущимися. Шелест материала по толстым перилам показался Байрону слишком громким. Небольшая волчья улыбка смягчила жесткие уголки его рта. Не пытаясь выяснять, он просто замер в темноте, ожидая, когда его жертва войдет.
    — Конечно, нет.
    Шаги раздались на первой лестничной клетке. Кто бы это ни был, он заколебался, но потом повернул в сторону комнат Пола. Байрон отступил глубже в тень. Его длинные клыки обнажились, и когда дверь приоткрылась, образуя щель, тусклый свет из коридора придал его глазам кроваво-красный цвет.
    Он мгновенно узнал ее. Доверенная помощница Антониетты, Жюстин Тревис, осторожно вошла в комнату, закрыв за собой дверь. Сделав несколько шагов к центру спальни, она остановилась, не пытаясь приблизиться к кровати.
    — Пол?
    Ответом ей была тишина. Мужчина в кровати не пошевелился. Байрон был совершенно уверен, что тот находится под действием наркотиков, но проверить его было необходимо. В любом случае это не делает его невиновным. Умный мужчина может попытаться совершить преступление, а потом лично принять снотворное, чтобы создать видимость, что он также в опасности.
    В нем зашевелился голод, темная и ужасная потребность, которая становилась все более острой и всепоглощающей. Байрон давно не питался, в придачу он потратил огромное количество энергии, спасая дона Джованни из холодных глубин моря. Исцеление, выведение яда из хрупкого организма окончательно истощило его, и теперь он испытывал страшный голод. Байрон мог слышать зов богатой, горячей крови, бегущей по венам, с живительной силой, в которой так нуждались его истощенные клетки. Он переместился, в мгновение ока оказываясь позади Жюстин. Ее волосы были собраны в простой конский хвост, поднятый над шеей и оставляющий открытым ее горло. Он мог видеть ее учащенно бьющийся пульс.
    Жюстин вздохнула и в явном волнении стиснула руки.
    — Пол, проснись. Мне необходимо с тобой поговорить. Я сожалею о нашей ссоре, но ты должен понять, что я не могу рисковать своей работой, — Жюстин прижала ладонь к горлу, в защитном жесте, словно чувствовала, что поблизости хищник. — Ты знаешь, что я сделаю все, чтобы помочь тебе. Мы найдем другой способ добыть деньги. Я помогу тебе, обещаю.
    Пол не ответил, продолжая неподвижно лежать на кровати.
    Жюстин тихо зарыдала.
    — Я не всерьез говорила, что между нами все кончено. Я найду способ помочь тебе, Пол. Не делай ничего безрассудного, пока я что-нибудь не придумаю. Ты же сам знаешь, что будешь чувствовать себя просто ужасно, если сделаешь что-нибудь, что нанесет вред или предаст твою семью, — она подождала мгновение. — Пожалуйста, Пол, ответь мне.
    Когда Пол не ответил и не повернулся к ней, Жюстин прижала кулак к своему рту, чтобы заглушить рыдания.
    Темная тень появилась позади нее, от чего Жюстин вздрогнула и слегка повернулась, ее глаза расширились от ужаса. Хищник, притаившийся в темноте, тихо заговорил с ней, успокаивая, отдавая команду и одновременно с этим привлекая в свои объятия. Она вздернула голову и посмотрела на него со слепой покорностью.
    Байрон вгляделся в ее лицо. Ее разум пребывал в беспорядке, был заполнен только мыслями о Поле. О том, как она любит его, как ей не хочется предавать Антониетту, но… Он улыбнулся, но в этой улыбке не было никакого веселья, только появились клыки.
    — Это в вас таится предательство, и вы выбрали неверный альянс, — его голос так и хлестал презрением, что, даже находясь в его темном рабстве, Жюстин поморщилась. Байрон склонил голову, его зубы погрузились в мягкую кожу, и он начал пить.

    Антониетта вышла из ванной, завернувшись в толстое полотенце. Сделав десять драгоценных шагов до своего трюмо, она опустилась на стул и потянулась за щеткой для волос, которая всегда лежала справа. Рукоятка была прохладной, гладкой и подходила ее руке так, словно была сделана для нее. Это было наследие прошлого, но она любила ее и всегда использовала, расчесывая по вечерам свои волосы. Едва она прикоснулась расческой к волосам, как ее шея запульсировала и оказалась охвачена огнем, как раз чуть выше ее бешено бьющегося пульса.
    Испуганная Антониетта бросила щетку и притронулась к тому месту, автоматически потянувшись к Байрону. Но обнаружила не своего спокойного, уравновешенного поэта, а чудовище, охваченное демоническим голодом, с наслаждением вытягивающее жизненную силу и энергию из теплого живого создания. Из человека… Неожиданно связь оказалась разорванной.
    Антониетта задохнулась. Ее руки взметнулись, чтобы защитить горло, пока ее сознание пыталось ухватить смысл темного, находящегося в тени монстра, ревущего об освобождении. Могла ли она как то быть связанной с дикой кошкой, запах которой Байрон учуял в комнате ее кузена? Могло ли ее воображение просто подшутить над ней?
    Она была уставшей, напуганной и ей хотелось спокойствия. Где же он? Почему не пришел к ней?
    — Байрон! — резко позвала она его, напуганная своей потребностью в нем и разрывающаяся между желанием, чтобы он пришел к ней, и надеждой, что он будет держаться подальше. Сегодня ночью она слишком слаба и не сможет устоять против него. Последнее, чего ей хотелось, это разрушить их дружбу своим глупым поведением.
    Байрон слышал, как обожаемый голос Антониетты эхом пронесся по его сознанию. Дотронулся до его сердца. Тронул его душу. Понимание того, где он находиться и что делает, ударило по нему. Незамедлительно он провел языком по горлу Жюстин, закрывая крошечные следы укусов, и медленно поднял голову, делая все возможное, чтобы отойти от пьянящего голову вливания жизненной силы. Ради Антониетты, потому что Жюстин была одной из тех, о ком она заботилась, он повел себя нежнее, чем мог бы, когда опустил женщину на пол и помог ей прислониться к стене.
    — Я здесь.
    Антониетта не могла поверить в то облегчение, которое пронеслось через ее тело, через ее сознание.
    — На какой-то миг я подумал, что что-то ужасно не так, — она провела рукой по полу в поисках своей расчески. Ее пальцы нашли гладкую рукоятку. Полотенце развязалось, открывая ее тело холодному воздуху. Снаружи, по витражным окнам снова застучал дождь. Антониетта прошлась по полу. Мраморные плитки приятно холодили босые ступни. Ее тело было разгоряченным и неожиданно покрасневшим от мысли о нем, внезапно вошедшим к ней. Она не понимала, почему всего лишь звук его голоса заставлял ее чувствовать себя такой сексуальной. Заставлял ее желать соблазнить и заманить его. Он всегда был таким холодным и спокойным, что ей хотелось вывести его из себя.
    — Оказывается, я сегодня раздражена и не в духе, — призналась она. Девушка в обнаженном виде встала перед витражным окном, слушая льющийся дождь, и подняла руки кверху, словно делая подношение богам фантазии. Мечты. — Приведите его ко мне. Позвольте ему прийти этой ночью. Позвольте мне узнать, что он смотрит на меня как на женщину, а не как на банковский счет.
    — Ты должна находиться в постели. Под теплыми одеялами, а не порхать по комнате. Идея состояла в том, чтобы сохранить твое здоровье.
    Как мог всего лишь голос так сильно на нее воздействовать? Заставлять тело пылать в огне и желать лишь одного единственного мужчину. Она не видела в этом никакого смысла. Антониетта отвернулась от окна и безошибочно направилась к высокому комоду. Некоторое время назад, пребывая в одном из своих немногих настроений щедрости, Таша купила ей белую кружевную ночную рубашку, которую Антониетта еще ни разу не надевала. Она скользнула по ее коже словно живая, усиливая ее чувства и невыносимые желания тела. Эта рубашка была создана с целью соблазнения. Искушения. Она обтекала каждый изгиб и открывала ее кожу. Она заставляла Антониетту чувствовать себя красивой соблазнительницей.
    — Сохранить мое здоровье? Как прозаично.
    — Не только ты раздражена и не в духе. Я тоже. Это может оказаться опасной комбинацией.
    Антониетта заплела волосы в косу, наслаждаясь тем, как кружевной материал ласкает ее кожу.
    — Ты так думаешь? Вероятно, ты прав. У меня такое странное настроение, что я едва узнаю саму себя, — она со вздохом откинула покрывала и скользнула под простыни.
    Байрон склонился, чтобы проверить пульс Жюстин. Она была в порядке, всего лишь легкое головокружение. Он монотонно зашептал ей, внушая мысль вернуться в свою комнату и забыть о визите к Полу. Жюстин как лунатик повиновалась, подпадая под его гипнотическое внушение, и вышла, даже тихо закрыв за собой дверь.
    — Это неудивительно, Антониетта. Я не сомневался, что в течение некоторого времени, ты будешь выбита из колеи, и это вполне нормально. — Байрон еще раз склонился над Полом. Ее кузеном. Предателем, который возможно мог принимать участие в заговоре с целью лишить Антониетту жизни. На краткий момент желание сдавить его шею своими сильными руками поднялось и почти захватило его. Он наклонился ниже, его клыки удлинились, когда он оказался вблизи его сильно бьющегося пульса. Если он возьмет кровь Пола, то будет довольно легко читать его мысли.
    — Байрон! — голос Антониетты был резким и напуганным. — У меня ужасное чувство, что ты хочешь причинить вред моему кузену. Скажи, что это не так.
    Байрон закрыл глаза, сделал глубокий вдох, успокаивая дыхание, чтобы осадить демона, требующего свободы. Слияние было слишком близко. Она бы узнала. Она бы почувствовала его.
    — Твое воображение слишком разыгралось, Антониетта.
    — Почему ты всегда называешь меня «Антониетта»? Все остальные зовут меня «Тони».
    Байрон сосредоточился на звуке облегчения в ее голосе. Антониетта, его спасательный круг здравого смысла и контроля, когда его эмоции были такими же сильными, как и бушующее море.
    — Твоя семья называет тебя «Тони». Все остальные зовут тебя «синьорина Скарлетти», выказывая большое уважение.
    — Это не объясняет, почему ты не желаешь звать меня «Тони».
    — Твое имя «Антониетта», и оно красивое, — ответил он просто, без прикрас.
    Антониетта позволила своим ресницам опуститься вниз. Она устала, а ровный ритм дождя усыплял ее. Байрон не сказал ничего романтичного или умного, даже ничего поэтичного, но она решила посчитать его слова такими.
    — Твой голос такой завораживающий. Я могла бы слушать его вечно.
    — Это хорошо. Приятно знать, что в наших отношениях наметился прогресс.
    — Не знаю, почему я вдруг заговорила об этом. Но я была в курсе с того самого первого момента, как только услышала твой голос. Я могла бы просто сидеть и вечно слушать тебя. А после того как ты уходишь, я слышу музыку, звучащую в моей голове и в моем теле, и я знаю, что это твоя музыка. Она в большей степени принадлежит тебе, чем мне.
    — Это самый милый комплимент, который кто-либо когда-либо говорил мне. — Байрон покинул комнату Пола и направился на третий этаж, который занимал Франко Скарлетти со своей женой и двумя детьми. — Я пришел к выводу, что тебе нужна собака, Антониетта.
    Антониетта разразилась смехом.
    — Только тебе могло прийти в голову, что мне нужна собака. Я слепая. Как я смогу заботиться о ней? И не намекай на собаку-поводыря. Я совершенно ничего не знаю о животных. Они всегда избегали меня.
    Несмотря на все ее старания, он услышал в ее голосе заинтересованность и улыбнулся.
    — Тебе еще не повстречалась правильная собака. Животный мир удивительный и поразительный. Правильная собака может стать бесценным компаньоном. Они могу быть любящими и верными. Правильная собака выбирает тебя, оказывается связанной с тобой и работает с тобой.
    — И какая собака, по твоему мнению, подходит мне?
    Байрон склонился над маленькой девочкой, спящей так невинно и мирно в своей постели. При мысли о злоумышленнике, проникшем в комнату к ребенку, рычание поднялось в его горле. В этой комнате запах дикой кошки также был очень сильным. Как только Байрон определил, что в организме девочки нет ни яда, ни снотворного, он исследовал окна на наличие следов проникновения. Кто-то мог спуститься по веревке с расположенного чуть выше парапета. Или кошка могла спрыгнуть с парапета в открытое окно. Он не смог найти никаких следов проникновения и в следующей детской комнате. Байрон перешел в комнату родителей, делая все, чтобы быть невидимым для человеческого глаза.
    — Конечно, борзая. Они известные охотники, да и порода остается неизменной на протяжении столетий. Они славятся верностью и, определенно, будут чувствовать себя как дома в палаццо.
    Борзые охотятся на волчьи стаи. Как-то раз, будучи молодым карпатцем, еще не вошедшим в полную силу, он практиковался в изменении облика вместе с Жаком, своим лучшим другом. Их выследили две борзые, когда они на поле превратились в волков. Борзые оказались стремительными и молчаливыми охотниками, без устали преследуя их. Ни один из них в то время не был быстр в изменении формы, и они едва успели добежать до деревьев, неуклюже изменить форму и взобраться на высокие ветки. Тогда Жак от смеха едва не свалился с дерева. Им обоим потребовалось несколько минут, чтобы успокоить сердцебиение и связаться с борзыми. С тех пор Байрон испытывал к ним большое уважение. Они обладают храбростью льва и нежной натурой ягненка.
    Он никогда не встречал животных равных борзым и считал королеву Викторию очень умной за желание держать этих животных в своем королевском дворце. Его чрезвычайно опечалила массовая резня этих умных, смертельно-опасных, хотя и нежных животных, когда крестьяне восстали и начали уничтожать все, что было отмечено королевской властью. Возможно, он идентифицировал себя с ними, поскольку его расу также преследовали, и он также мог быть как смертельно-опасным, так и нежным. Байрон не знал почему, но борзые всегда присутствовали в его мыслях. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Антониетта почувствовала привязанность и верность, а также получила защиту одного из этих прекрасных животных.
    Он не мог рассказать ей свой собственный случай с борзыми, поэтому выбрал совершенно иное:
    — Как-то я видел собаку, которая защищала свою хозяйку от всех просто потому, что у той была повреждена нога. Когда женщина шагала, прихрамывая, собака бежала рядом с ней, принимая на себя ее вес и отказываясь покидать ее целый день даже ради охоты, для которой они рождаются и которой живут. Охота в их крови, хотя преданность своим хозяевам на первом месте. Это необычайные животные, но я бы не сказал, что с ними легко.
    — У тебя есть собаки?
    — Нет, но если бы и были, то борзые. Я много путешествую, и это было бы нечестно по отношению к собаке. Но если я когда-нибудь окажусь достаточно удачлив, чтобы назвать какое-либо место своим домом, то заведу нескольких.
    Франко Скарлетти лежал, повернувшись лицом к жене, одной рукой обнимая ее. Марита, его жена, лежала отвернувшись от него, даже во сне выглядя несчастной. Воздух в комнате был холодным, и Байрон сразу же нашел открытое окно. Несмотря на ветер, он все равно смог ощутить запах кошки. Она посещала Франко и Мариту точно так же, как и остальных.
    С тихим угрожающим рычанием Байрон направился в комнаты Таши. Она занимала крыло, расположенное во внушающей ужас башне, на которой, как поговаривают, мужчина семьи Скарлетти задушил свою жену и до смерти избил ее любовника. Все комнаты Таши провоняли кошкой. Животное некоторое время провело в ее крыле в палаццо. Подобно Франко, Марите и их детям, в организме Таши не было никаких следов снотворного или яда.
    Кухня и повар были следующими. Кошачье зловоние проникло в его легкие, охватив каждый закуток личного жилища повара на кухне.
    — Антониетта? — она была сонной, и по какой-то причине это показалось ему более сексуальным, чем что-либо еще. Он представил ее, лежащую в кровати и ждущую его. Ее тело — уже горячее, влажное и страстно желающее его. Раздался тихий стон. Антониетта может и флиртовала с ним на расстоянии, но при этом всегда держалась настороже, даже во время их многочисленных спокойных разговоров. Она не часто флиртовала с мужчинами, что было хорошо, поскольку он обнаружил в себе чувство ревности.
    — Я все еще бодрствую, размышляя, не завести ли мне собаку. Я не знаю, смогу ли позаботиться о ней должным образом, но будет прекрасно не чувствовать себя постоянно такой одинокой.
    — Да, так и будет, — его ответ был искренним и шел от чистого сердца. Он был рад, что она не спит, хотя ему еще многое предстояло сделать. Тело не могло оставаться на скалах. Дон Джованни был прав: властям не надо слишком много знать. Тем не менее, Байрон страстно желал увидеть Антониетту. Ему было необходимо увидеть Антониетту. Дотронуться до нее. Почувствовать ее теплую кожу под своими пальцами. Узнать, что она жива и здорова.

Глава 3

    — Как ты попал сюда? — Антониетта не закричала спросонья, хотя он напугал ее. Эта реакция на нарушителя ей всегда казалась глупой и бессмысленной. В любом случае, она точно знала, кто сидит на краю ее постели. Ее больше расстраивало, что на ней не было темных очков, чтобы скрыть свои ужасные шрамы, и что толстая коса ее волос была в беспорядке от беспрестанного метания. От ожидания. От надежды, что он придет и сообщит о состоянии дедушки. От уверенности, что он этого не сделает. Одно дело вести с ним разговоры на дальнем расстоянии, флиртуя или нет, и совершенно другое — ощущать его, твердого и реального, в своей спальне. Наедине с ней. Теперь, когда он был здесь, ее белая кружевная ночная рубашка казалась ей смехотворным выбором. Ей не хотелось, чтобы он думал, она надела ее, надеясь на его приход. Хотя, конечно, так оно и было. Но она не будет искать свой халат и прикрывать прекрасные кружева, привлекая лишнее внимание к отсутствию на ней одежды.
    — Тебе следовало бы бояться меня, Антониетта, — сделал ей выговор Байрон. — У тебя напрочь отсутствует чувство самосохранения.
    Антониетта осторожно села, резко вздохнув, почувствовав, как его рука скользнула по ее полной груди, когда он потянулся поправить ей подушки. Ее тело охватило тепло. Он не извинился за это прикосновение. Вместо этого его руки спустились ниже и обосновались в ее волосах. Антониетта почувствовала легкий рывок за кончик косы. От этого интимного жеста у нее перехватило дыхание. Она не сомневалась, это произошло случайно, поэтому сидела тихо, стиснув руки. Стараясь отвлечься от своего горящего тела, вздернула подбородок и постаралась выглядеть по-королевски величественно.
    — У меня прекрасное чувство самосохранения, — возразила она. — Мне хватило присутствия духа позвать тебя, когда мой дедушка упал в море.
    — Он не упал в море, Антониетта. Его столкнули. Ты прекрасно знаешь, кто-то усыпил вас двоих и отнес на скалы. И ты знаешь, этого человека наняли убить вас обоих. Нельзя позволить этому продолжаться. Я не позволю, — в его голосе слышалась решимость. — Ты же не хочешь, чтобы попытка убить тебя повторилась?
    В его красивом голосе было что-то такое, от чего по ее спине пробежала дрожь. Байрон всегда был таким спокойным, что она думала о нем, как о темном, загадочном ангеле, присланном оберегать ее и дедушку. Однако, когда в его голосе прозвучала угроза, Антониетта выдавила улыбку.
    — Я не желаю, чтобы это повторилось, Байрон, но справлюсь сама. Я управляю палаццо, и мои люди верят в меня. Я не могу себе позволить подвести их, притворяясь или обманывая.
    — Тогда прекрати закрывать глаза на вероятность того, что кто-то хочет твоей смерти.
    — Ты выговариваешь мне, словно я маленький ребенок. Не могу припомнить, когда кто-нибудь в последний раз осмеливался на такое. Тебе даже хватило наглости отослать меня в постель в моем собственном доме, на что никто не отваживался с тех пор, как я была ребенком.
    — Ты замерзла, и соблазн погрузить тебя в горячую ванну и тщательно вымыть был сильнее меня.
    Ее сердце подпрыгнуло. Звук его голоса был лаской, успокаивающим движением пальцев по ее телу. Она прочувствовала ее вплоть до кончиков пальцев на ногах. На мгновение она потеряла способность думать, не говоря уже о том, чтобы дышать. Антониетта крепче сжала пальцы, чтобы они не дрожали… или чтобы не тянулись к нему, стремясь пробежать ладонью по его груди.
    — Это был бы интересный опыт, Байрон, — она постаралась снова беззаботно рассмеяться, но звук получился какой-то каркающий. Она чувствовала силу его взгляда, обжигающего ее лицо. Медленный тлеющий огонь начал собираться в центре ее живота.
    — Ты и не представляешь, какой бы это был опыт, — в тоне его голоса прозвучало неприкрытое сексуальное очарование. В этом не было никакой ошибки.
    Он флиртовал с ней. Эта мысль одновременно была и волнующей, и пугающей.
    — Мне нужны мои темные очки, — ей была невыносимы мысль о нем, смотрящим в ее мертвые глаза, видящим шрамы, в то время как она горела в огне всего лишь от звука его голоса.
    — Зачем? В комнате темно. Этой ночью даже малюсенький кусочек луны не в силах проглянуть сквозь тучи. И здесь рядом с тобой нахожусь только я. — Его пальцы ласково прошлись по ее лицу. Как перышко. Проследили каждую ее высокую скулу, ее широкий щедрый рот. В том, как он прикасался к ней, чувствовалась какая-то собственность, чисто мужской интерес.
    Антониетта резко вздохнула, прижимаясь спиной к подушкам, боясь, что делает из себя дуру.
    — Что ты делаешь?
    — Дотрагиваюсь до тебя. Ощущаю твою кожу. Может быть, сегодняшние события не напугали тебя, но меня они повергли в ужас. Я должен убедиться, что ты в безопасности, так что просто сиди и позволь мне сделать это.
    — Байрон, ты неразумен. Конечно, я в безопасности. Я здесь, в палаццо, в безопасности своей кровати, благодаря тебе, — она постаралась быть практичной. Антониетта всегда была практичной, даже в своей постели во фривольной ночной рубашке.
    Он обхватил ее за затылок и притянул к себе. Его рот соприкоснулся с ее, и земля содрогнулась. Перевернулась. Замерла. Антониетта растаяла. Байрон оказался объят пламенем. Поцелуй стал более глубоким и нежным, горячим и беспощадным, и все это одновременно. Мир взорвался опаляющим теплом, от которого было не скрыться. Искры скакали по коже, пробегали между ними. Молния танцевала в их венах.
    Антониетта просто растворилась в нем. Стала его частью. Всегда была его частью. Лорда Байрона, ее темного, задумчивого поэта с бархатисто-темным голосом и неисповедимыми путями. Она подалась навстречу ему, охваченная магией момента, изливая огненную страсть в своем ответе. Биение ее сердца соответствовало его, пламя, горевшее в ней — пылающему в нем.
    Байрон что-то буркнул, звук получился больше животным, нежели человеческим. Он поднял свою голову, всего на несколько дюймов:
    — Ты хотя бы представляешь, что делаешь со мной?
    Его дыхание на ее коже было теплым. Его губы слегка коснулись уголка ее рта. Лаская? Поддразнивая? Случайно? Она не знала. Антониетта покачала головой, прикасаясь к своим горящим губам, чтобы убедиться, что она не в ловушке сна.
    — Откуда мне знать? Ты никогда не говорил ничего, указывающего, что тебя влечет ко мне. — Было трудно говорить. Сохранять некую видимость нормальности, когда она хотела его всеми фибрами своей души.
    — Влечет к тебе? — в его голосе прозвучали иронические, самокритичные нотки. — Мне трудно назвать то, что я чувствую, когда нахожусь где-то неподалеку от тебя, влечением. Я страстно жажду тебя. Пылко желаю каждый миг своего бодрствования.
    Антониетта отпрянула от него, сильнее вжимаясь в подушки и прижимая к губам свои дрожащие пальцы. Она все еще ощущала его вкус. Она все еще чувствовала его глубоко внутри себя, словно он проник под ее кожу и крепко обернулся вокруг сердца.
    — Ты никогда ничего не говорил. Никогда.
    Музыка буйствовала в ее сознании, чистые мелодичные нотки умоляли, чтобы их выпустили на свободу. Она отчетливо слышала резкие звуки. Фальшивые тона. Звон от неожиданно сталкивающихся тарелок, поражающий своим диссонансом.
    — Спустя столько времени, ты вдруг решил, что хочешь меня? И я должна поверить, что это никак не связано с тем, кто я такая? Что все дело в моей симпатичной внешности? — заставила она себя бросить это ужасное обвинение, хотя все внутри нее кричало: «Помолчи, прими то, что он тебе предлагает, какими бы ни были его причины».
    Она бы так и сделала, если бы это был кто угодно, а не Байрон.
    Антониетта почувствовала движение, когда он встал с кровати, но при этом не услышала ни звука. Молчание тянулось так долго, что ей захотелось дать волю слезам, стоящим в глазах. Но вместо этого она подняла подбородок и ждала. Будь он проклят, что позволил ей одурачить саму себя.
    — Я никогда не думал, что ты можешь оказаться такой трусихой, — его голос был задумчивым, а не обвиняющим. — Ты всегда так уверена в себе. Я видел твое выступление перед десятитысячной толпой. Ты тогда даже вышла на сцену одна, без сопровождения.
    На этот раз в его голосе Антониетта смогла расслышать нотки восхищения.
    Он, должно быть, стоял у витражного окна, отвернувшись от нее, поскольку его чистый голос был слегка приглушен. У нее появилось страстное желание соблазнить его, сорвав с себя кружевную ночнушку, и за эту реакцию она была больше рассержена на саму себя, чем на него. Действительно ли она была трусихой? Она никогда не думала о себе в таком плане.
    — Я впервые увидел тебя на концерте и не мог оторвать от тебя глаз. Ты была такой красивой, свет играл на твоих волосах. Ты совершенно уверено, без колебаний прошла прямо к фортепиано. У меня захватило дух, хотя ты еще не сыграла ни одной ноты.
    Его голос переместился от окна к двери. В ответ сердце Антониетты громко заколотилось, испугавшись, что он покинет ее и не вернется. Она почти ничего не знала о нем. О Байроне. Человеке-загадке. Мужчине ее мечты.
    — Мои волосы пронизаны сединой. Вряд ли я красивая, Байрон, но спасибо за комплимент, — ее рука взметнулась к горлу, скрывая учащенно бьющийся пульс. Он сказал, что ее вид лишил его дыхания, тем не менее, именно его слова оставили бездыханной ее.
    Он рассмеялся. Это была шокирующая реакция и последняя, которую она ожидала, учитывая ее расшатанные эмоции.
    — С чего ты взяла, что твои волосы подернуты сединой? Они сияют как вороново крыло. Если в них и есть серебряные прядки, то те только добавляют глубины и богатства цвета. Ни у кого нет таких роскошных волос. Уверен, ты знаешь это.
    Антониетта смущенно поежилась от искренности его слов. Потянувшись к ночному столику, она попыталась найти на нем свои темные очки, чувствуя себя без прикрытых глаз более обнаженной, чем в кружевной ночной рубашке, едва прикрывающей ее тело. Байрон не помог ей, как сделал бы в нормальных условиях. Он всегда был истинным джентльменом, открывая двери и кладя ее вещи поблизости от кончиков ее пальцев без единого слова.
    — Как дела у моего дедушки? — ей следовало бы сразу же спросить его об этом, а не реагировать на его присутствие, как школьнице. Она должна отвлечь внимание от себя и своей слишком заметной реакции на него. — Ты провел с ним много времени.
    — Дон Джованни в порядке. Я удалил яд из его организма, и он мирно заснул. Я также проверил остальных членов твоей семьи.
    За стеклами черных очков Антониетта прикрыла глаза, чувствуя себя глупее некуда. Она могла выйти на сцену и отдавать приказы, но здесь, в своем собственном доме, с этим мужчиной, чувствовала себя идиоткой. Ей не хотелось думать о нем, находящемся наедине с ее кузиной Ташей у той в спальне. Она приложила немалые усилия, чтобы голос прозвучал прохладно:
    — Кто-нибудь еще из них был отравлен? — она постаралась выбросить из мыслей картину, как он склоняется над Ташей, лежащей в кровати. Так много мужчин красноречиво восхваляли совершенное тело ее кузины.
    — Довольно странно, но да. В организме твоего кузена Пола следы того же самого яда. В небольших количествах. Его травили так же, как и дона Джованни и, как я подозреваю, тебя. Но это не делает его невиновным. В действительности, интересно, что его усыпили, но на скалы не потащили.
    Байрон был рядом с ней. Она больше не могла оставаться в кровати, сидя в полной беспомощности, пока он, как огромный тигр, расхаживал по ее спальне. Она отбросила покрывала, намереваясь встать, когда он вдруг безмолвным шагом подкрадывающегося кота оказался рядом. Антониетта смогла почувствовать его твердое тело, тепло, излучаемое им. Ее рука случайно скользнула по твердой колонне его бедра. Все ее тело сжалось от ожидания. Тепло разлилось и затопило ее сладкой болью. Вероятно, это была худшая ночь в ее жизни. По крайней мере, самой неловкой.
    Антониетта тяжело сглотнула.
    — Пол был усыплен или отравлен? И ты уверен? — ей стало не по себе от тихого рычания в его голосе, когда он произнес имя Пола. Это прозвучало невероятно угрожающе и напугало ее.
    — Да, он был усыплен. Я хотел бы проверить тебя не только на снотворное, но и на яд. Думаю, ты начинаешь понимать, это была преднамеренная атака как на тебя с дедушкой, так, вероятно, и на Пола, хотя почему его не пытались сбросить в море, я не могу понять. Он представляет большую угрозу, чем ты, как мне кажется. Я также обыскал палаццо. Кто-то обшарил ящики в твоем офисе, оставив все в полнейшем беспорядке, я думаю, это было сделано, чтобы помешать полиции узнать, что действительно здесь сегодня произошло: попытка лишить вас жизни.
    — Я тогда все еще бодрствовала, но помню, что чувствовала себя сонной, хотя обычно ложусь в постель на рассвете, — она не могла ничего поделать с легким румянцем, появившемся на ее щеках. Байрон знал привычный характер ее сна лучше всех. — Возможно, они проникли, ожидая, что мы будем спать, но дедушка и я все еще были на ногах. Может быть, они постарались убить нас из страха.
    — Ты сама в это не веришь. Во время нашей первой встречи с доном Джованни его машина слетела со скалы и упала на находящиеся внизу камни. Мне удалось вытащить его за секунду до того, как машина ударилась о скалы и разбилась. Ему повезло, что я оказался рядом.
    — У него отказали тормоза. Это случается, Байрон, — но она начала верить, что он был прав. — Почему кто-то хочет убить Nonno? Его все любят.
    — Деньги. Мой опыт общения с людьми показывает, дело всегда в деньгах. А ты и твой дедушка обладают намного большим, чем большинство людей.
    Мой опыт общения с людьми. Она приблизилась чуть ближе, чтобы узнать все тайны Байрона. Он нарочно использовал это выражение. Точно так же, как приблизился вплотную к ее телу. Точно так же, как осознанно осуществил невозможное спасение ее дедушки. Она прекрасно помнила эту историю. Дон Джованни рассказывал ее каждому, кто готов был выслушать этот абсурдный и совершенно невероятный рассказ об его спасении из машины, когда та упала со скалы. О том, как прямо в воздухе дверь была сорвана с петель, а он вытащен наружу, чтобы впоследствии обнаружить себя стоящим наверху на скалах рядом с Байроном, своим новообретенным другом. Байрон лишь улыбался, когда эта история рассказывалась при нем, ни подтверждая, ни опровергая ее. Антониетта же чувствовала, что вот-вот поверит в нее.
    Сегодня он пронес ее сквозь ветер и облака. Она чувствовала дуновения воздуха на своем лице, а ее ноги не ощущали под собой твердой земли. Как бы нелепо это ни было, но раз он смог сделать это, то смог бы и вытащить ее дедушку из машины, падающей на скалы. Сказка. Но она сама жила в сказке, поэтому знала: возможно все.
    Антониетта потерла виски, заставив себя привести свои мысли в порядок и сосредоточиться на угрозе своей жизни и жизни своего дедушки.
    — Ты подозреваешь, что кто-то из моей семьи, кто-то, кого я люблю, пытается убить mio Nonno? Пытается убить меня? Может, даже Пола?
    Кончики пальцев Байрона пробежались по ее лбу, заправляя выбившиеся завитки ее волос за уши, убирая черные очки. Нашли ее виски и на мгновение замерли там, пока ноющая боль не исчезла.
    — Я думаю, что тебе, по крайней мере, стоит учесть такую возможность, Антониетта. Никому не нравится подозревать, что те, кого он любит, способны на подобные вещи, но алчность и ревность — это грехи, которые привели не к одному убийству, — его рука скользнула к плечу и нежно, но настойчиво уложила ее на простыни. — Твой дедушка управляет невероятно успешной компанией. Ты унаследовала акции своего отца, все его имущество, так что в действительности владеешь большим количеством акций, чем любой другой член семьи. Не секрет, что твой дедушка во многом полагается на твои советы. У твоего кузена Пола нет никакого интереса к компании. Твой кузен Франко работает упорно, но совершает ужасную ошибку, прислушиваясь к своей жене, которая своим постоянным нытьем отравляет его ум. Твой дедушка больше не доверяет ему, когда обнаружилось, что это он взял огромную взятку в обмен на внутреннюю информацию по поводу предлагаемой за контракты цены. Это общеизвестный факт, cara mia, был публичный скандал. Таша в компании не заинтересована, она бы продала ее в мгновение ока и за последующий год спустила бы все деньги. Опять же, ни для кого не секрет, что твой дедушка планирует оставить все тебе. Если он это сделает, то ты будешь владеть большей частью компании, если, конечно, они не смогут собраться вместе и объединить свои акции.
    — Ты не забыл, что я слепая? Будет довольно трудно эффективно управлять компанией с таким недостатком. Мне придется во многом положиться на других.
    — Для тебя это не недостаток, Антониетта, а ценное качество. В зале заседания совета директоров ты сидишь тихо, не разговаривая. Они обращаются с тобой, словно ты являешься не только слепой, но и глухой, что дает тебе возможность получать необходимую информацию. Ты используешь это в свою пользу.
    — Откуда ты все это знаешь? — ее рука в защитном жесте легла на горло, прикрывая предательский пульс, так отчаянно бьющийся там. Что еще он о ней знает? Она много чего делала в зале заседаний своего деда, используя методы, о которых лучше не знать и не говорить, чтобы добиться результатов, необходимых им.
    — И потом, у тебя есть Жюстин Тревис. Она твои глаза и уши и, кажется, полностью верна тебе.
    — Жюстин — сокровище, — согласилась Антониетта. — Я беседовала с сотнями кандидатов на роль помощника и рада, что смогла дождаться и нанять совершенного человека. — Она подняла голову и нахмурилась, когда неожиданная дрожь пробежала по ее спине. Воздух в комнате не шевельнулся. Палаццо затаило дыхание. — Что ты имеешь в виду, говоря «кажется, верна»? В этом нет никаких сомнений. Я плачу Жюстин огромную зарплату, и к слову, она мой друг и доверенное лицо на протяжении многих лет, я доверяю ей всецело.
    — А она? Она доверяет тебе? Она рассказывает тебе о своей личной жизни?
    Она смогла расслышать, как поднялся ветер, дребезжа огромными витражными окнами. Зловещий звук в свете их разговора.
    — Жюстин очень скрытная личность, точно так же, как и я. Мы не делимся каждой мелочью.
    — Ты знала, что у нее роман с Полом? — тихо спросил он, наблюдая за ее лицом, зная, что ранит ее. Но у него не было иного способа заставить ее увидеть, что она окружена людьми, которых любит, но у которых есть причины желать ей смерти. Даже у него были скрытые мотивы, которые ей бы не понравились, но он знал — это необходимо.
    Антониетта почувствовала, как в районе сердца у нее свернулась боль, но не опустила подбородок. Она ощущала тяжесть его взгляда, знала, он замечает малейшие нюансы в выражении ее лица. Ей не хотелось, чтобы он знал, что попал в точку. У нее было острое обоняние. Не один раз ей казалось, что в комнате находится Пол, хотя на самом деле его там не было. Сейчас до нее дошло, что его запах, скорее всего, был на Жюстин.
    — Моя помощница имеет право заводить роман с кем захочет. Включая Пола.
    — Даже если это делит ее преданность?
    — Я доверяю Жюстин. Она рядом со мной многие годы, а тебя, могу заметить, я знаю всего ничего.
    Он снова рассмеялся, его ответная реакция оказалась неожиданной. Он, казалось, был не столько обижен, сколько удивлен ответом.
    — Думаю, ты обладаешь удивительной способностью находить людей, которые будут твоими союзниками, что является одной из причин, почему твой дедушка предпочитает иметь тебя подле себя при каждом важном соглашении.
    — Если ты так думаешь, Байрон, то нет никакой необходимости рассказывать мне подобные вещи о моей семье и людях, которых я считаю ее членами, — вопреки ее намерению говорить нейтрально, это прозвучала слегка надменно даже для собственных ушей.
    — Ох, но твоя семья — совершенно другое дело. Ты отказываешься прислушиваться к этой своей способности, когда дело касается ее.
    — У меня есть такая способность?
    — Совершенно верно. Я также подозреваю, что ты обладаешь и другие дарами, которые используешь себе на пользу. — Его рука на плече продолжала удерживать ее на месте, не давая подняться, поскольку он намеревался исследовать ее тело на наличие остатков снотворного и того же яда, который был в организме ее деда.
    То, что она даже не протестовала против того, что он прижимает ее к кровати, служило показателем, как Байрону удается загипнотизировать всех и вся. Она бы никогда никому не позволила диктовать ей движения, тем не мене не могла выдавить ни звука протеста. И как он может знать все это?
    — Кто ты Байрон?
    Воцарилось молчание. Комнату, казалось, наполнил запах цветов. Она вдохнула аромат, принимая его глубоко в свои легкие. В комнате горело несколько свечей, она смогла почувствовать слабый аромат фитиля вместе с незнакомым запахом.
    — В данный момент, cara, я твой целитель.
    По его настоянию Антониетта легла обратно на подушки. Не в силах ничего с собой поделав, она положила руку себе на глаза.
    — Зачем ты это делаешь? — Байрон нежно отвел ее руку и погладил ее веки, область вокруг глаз.
    На один разбивающий сердце момент она была уверена, он пройдется по ее шрамам. Она не смела дышать. Земля прекратила вращаться, как и тогда, когда он поцеловал ее. Она потянулась и схватила его за запястье:
    — Я не люблю людей, которые пристально рассматривают мои шрамы.
    — Шрамы? Ты имеешь в виду эти небольшие едва заметные линии, рассмотреть которые необходим микроскоп? — Байрон придвинулся поближе к ней, склоняясь так, что его дыхание согрело ее лицо. Она знала, что он всматривается в ее глаза. Но все, о чем она могла думать — как близок его рот к ее коже. — Мои шрамы намного ужаснее этих. Неужели физическое несовершенство беспокоит тебя?
    Наступило молчание. Его бархатисто-мягкие губы прошлись по ее. Легко, с невообразимой нежностью коснулись уголков ее рта. На какой-то момент она не могла обрести дар речи. Антониетта с силой втянула воздух в свои легкие.
    — Нет, конечно, нет. Как какой-то физический недостаток может беспокоить меня? Я не могу видеть, Байрон, — ей было ненавистно, что он мог посчитать ее такой мелочной, что ее могут волновать чьи-то еще шрамы. — Я знаю, мое лицо обезображено после аварии, — она пожала плечами, стараясь выглядеть небрежной. — Это произошло давным-давно, и я привыкла жить с этим.
    Байрон уселся рядом с ней на кровать. Он начал понимать.
    — Кто-то сказал, что у тебя шрамы, — ему не хотелось думать, как, должно быть, было трудно маленькой девочке потерять своих родителей и свое зрение и услышать, что у нее ужасные шрамы.
    — Я хотела знать, — она оправдывала свою кузину.
    — Она солгала тебе. Тебе нет никакой необходимости говорить мне, кто сообщил тебе эту ложь. Я знаю, кто это был. Язык Таши становится невероятно злобным, когда она думает, что другая женщина привлекает слишком много внимания. Как я понимаю, ей было очень тяжело с вами. Ты красивая, талантливая и не боишься трудной работы, — его пальцы снова прошлись по ее коже, — у тебя есть несколько очень тонких белых линий вдоль наружного уголка правого глаза. Эти лини совершенно незаметны, пока не смотришь прямо на них. Также несколько едва заметных малюсеньких белых линий есть вокруг левого глаза. Еще один чуть больший шрам спускает от виска к уголку глаза. Он не уродливый, просто шире остальных. — Байрон сознательно сохранял свой голос беспристрастным. Ему страстно хотелось отправиться в комнату Таши и обнажить клыки, чтобы она лично убедилась, что может оставить непривлекательные шрамы. Он прошелся пальцем по длинной линии, показывая Антониетте легкий изгиб. — В некоторых странах, когда вещь сделана специально для дома ей добавляют небольшой дефект, потому что верят, если что-то слишком прекрасно, то навлечет на своего создателя зло.
    Антониетта улыбнулась.
    — Едва ли можно назвать меня безупречной, Байрон.
    — Вероятно, остальные не разделяют твоего мнения.
    Ей не хотелось говорить об этом.
    — Какие у меня глаза? — она не знала, верить ему или нет по поводу своих шрамов. Он обладал такой манерой речи, что почти невозможно было поверить, что он может солгать, даже чтобы заставить ее чувствовать себя лучше. Но неужели Таша поддерживала эту ложь в течение стольких лет? Антониетта никогда не спрашивала дедушку относительно своего лица после того пронзительного крика Таши, что шрамы просто ужасны. — Мне сказали, что пластический хирург не смог обнаружить никаких повреждений в моем лице, — комок встал у нее в горле при болезненном воспоминании о том взрыве.
    — У тебя большие, очень черные глаза. Твои ресницы невероятно длинные. Я особенно люблю твои ресницы, — Байрон изучил ее огромные очи, стараясь, правда, безуспешно, быть объективным. — У тебя высокие скулы и прекрасный рот. Я сам много чего фантазировал по поводу твоего рта.
    Антониетта покраснела всем телом. Возбуждение охватило ее при мысли о нем, фантазирующем об ее рте.
    — Почему ты неожиданно рассказываешь мне все эти вещи?
    Байрон пожал плечами, не волнуясь, что она этого не видит
    — Может быть, потому что сегодня ты боишься меня. Возможно, потому что между нами должна быть честность, а мое молчание может быть истолковано как обман. В любом случае, я не могу находиться с тобой в течение дня и буду необычайно признателен, если ты наймешь личного телохранителя.
    Антониетта застыла. Руки Байрона с необычайной нежностью спустились с ее волос к плечам.
    — Прежде чем начнешь протестовать, выслушай меня. Ты в силах и сама произвести отбор и выбрать себе телохранителя. Но если не хочешь попасть в беду, позволь это сделать мне. У меня есть кое-какие связи. Я бы с радостью проводил вечера и ночи здесь с тобой, присматривая за тобой, но я просто физически не могу находиться здесь все время. Если ты это сделаешь, я буду меньше беспокоиться.
    Интуитивно Антониетта знала, что он не говорит ей всей правды. В его голосе прозвучали предупреждающие нотки. Что-то, что она не смогла уловить. Она была Скарлетти, а Скарлетти обладали способностью видеть неподвластное другим. Байрон поставил ультиматум. Ему не нравилось делать это, но он был решительно настроен на что-то, что она не могла понять. Единственное, в чем она была уверена, что не будет соглашаться с этим.
    Она лежала неподвижно, чувствуя тяжесть его тела, когда он склонился над ней. Ощущая его тепло.
    — Ты не совсем человек, — слова вырвались прежде, чем она смогла их изменить. Прежде, чем смогла остановить себя. Это был вызов. Требование. Ошибка.
    Молчание затянулось. Выросло. Она знала, что это был намеренный выговор за ее дерзость. Ее темный поэт не любил вопросов. Снаружи по витражным окнам снова забил ветер. Зловеще шепча. Будучи всегда чувствительной к вибрациям, она почувствовала, как ее охватила дрожь.
    Антониетта вцепилась пальцами в покрывала, но выражение лица сохраняла невинным. Она была непоколебима. Она не признавала ни властности, ни угроз. Она была законом сама себе. Но пусть он выразит свое неодобрение.
    — Ты Скарлетти. И я также сомневаюсь, что ты полноценный человек. Что ты? — его руки скользнули к ее горлу, погладили пульсирующую жилку.
    Его прикосновение завораживало. Слепило ее, выводило из равновесия, хотя ей было необходимо сохранять благоразумие.
    — Ну, существует история, которую рассказывают всем нашим детям, — ответила она, стараясь внести легкость в их разговор. Ей хотелось верить, что именно завывающий ветер, с такой настойчивостью стучащий в ее окна, был причиной ее дрожи. — Возможно, ты был бы не прочь услышать это объяснение. Есть несколько настенных гравюр в потайных ходах и загадочные упоминания в дневниках, которых достаточно, чтобы убедиться, что зерно истины есть в каждой самой абсурдной истории, — она надеялась отвлечь его. Надеялась удержать его рядом с собой как можно дольше. Даже если ради этого придется раскрыть тайны, какие не следовало.
    — Расскажи мне эту историю.
    — Ты собираешься позволишь мне сесть? — пусть думает, что это удивительная сказка на ночь.
    Его рука продолжала лежать на ее горле, его пальцы широко раздвинулись. Ребро его ладони покоилось на нежной возвышенности ее груди, кружева на которой натянулись, едва прикрывая. И Антониетта могла ощущать тепло его ладони с каждым сделанным ею вздохом. Становилось трудно, почти невозможно дышать.
    — Нет, я собираюсь тебя поцеловать.
    Слова были сказаны в уголок ее рта. Она почувствовала его тепло, ожидание, от которого сжались ее мышцы, и тысячи крыльев бабочек затрепетали в ее животе. Дыхание застряло у нее в легких, пойманное там в ловушку. Неужели она действительно собирается лежать, как пленная сабинянка, и ждать прикосновение его рта? Ждать, когда он завладеет ее сердцем и душой? Инстинктивно она подняла руки и ударила по его твердой, как камень, груди. Когда ее ладони дотронулись до него, то почувствовали твердые мускулы, его тепло.
    Не существовало никакой возможности оттолкнуть его. Ее сила пропала в один миг, тело растворилось в желании настолько сильном, что она вздрогнула. Антониетта хотела его каждым своим вздохом. Голод поднялся из ниоткуда, поглощая ее, лишая здравого смысла и заполняя одним желанием. Она издала едва заметный звук протеста. Или мольбы об его темном объятии. Она честно не знала, что это было. Она только знала, что была рождена для него, чтобы находиться в его руках. Он был запретным плодом, в силу того кем была она. Кем и чем был он. Но это не имело значения. Здесь и сейчас, в темноте ее спальни, с протестующе завывающим за окном ветром, Антониетта просто отдавала себя ему. И брала, что хотела сама.
    Она уткнулась губами в его шею. Попробовала на вкус кожу. Вдохнула запах. Ее губы прошлись, словно легкое перышко, по его шее, по горлу. Осмелев, она зубами укусили его за подбородок. И почувствовала ответную реакцию его тела — напряженного, набухшего, подходящего ей так, словно они уже были одним целым.
    Его руки сжались вокруг нее, запутавшись в волосах и притянув к нему ее голову.
    — Ты уверена, что это то, чего ты хочешь? — потребовал он правду. Одну только правду. — Назад пути не будет, Антониетта. Я не отдам тебя. Я отказываюсь снова становиться всего лишь другом твоего дедушки и вести с тобой только вежливые разговоры.
    — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Байрон, — заявила она, уверенная в этом больше, чем в чем-либо другом за всю свою жизнь. — Я мечтала о твоих поцелуях. — И помоги ей Боже, она не лгала.
    Его рот оказался горячим, сильным и властным. Это было все, о чем она мечтала. Совершенное тепло, совершенный огонь, проносящийся через него, через нее. Он поглощал ее, целуя так, словно ему никогда не будет достаточно. Она могла затеряться в его тлеющей страсти. Она знала, что могла. Просто вспыхнуть и подняться с ветром к облакам и ночному небу, где будет свободно парить вдали от ежедневных интриг и драм палаццо.
    — Байрон, — она прошептала его имя в шелковистое тепло его рта, ее руки зарылись в его густые длинные волосы, ведя себя так же собственнически, как и он.
    Его рука сжала ее грудь, и язычки пламени затанцевали на ее коже, обожгли живот и исторгли стон из ее тела. Его рот покинул ее, цепочкой маленьких поцелуев спустившись к ее горлу. Его язык туда-сюда прошелся по ее пульсу, в то время как его рука обхватила ее грудь через прекрасное кружево, а его большой палец начал поглаживать сосок, превращая тот в твердый ноющий пик.
    Антониетта задохнулась от удовольствия и возбуждения. Как долго она мечтала о нем? Желала его прикосновения? С первого мига, как услышала его голос, она знала, что он окажется идеальным любовником. Интуитивным любовником.
    Его рот скользнул ниже, место большого пальца занял его язык, омывая сосок, пока ее руки в ответ не стиснули в кулаках его волосы. Его рот был горячим и необузданным, с силой посасывая сосок по ее требованию. Она услышала свой собственный стон, тихий шепот желания, что распространилось от ноющей груди в тело, сгущая кровь. Голод и желание были острыми и ужасными настолько, что она испугалась. Она еще никогда не была в таком огне, ее тело управляло сознанием. Она не могла остановить себя от погружения еще глубже в его рот, от издания едва заметных, требовательных звуков, вылетающих из ее горла.
    Его губы покинули ее груди, и она вскрикнула от такой утраты. Его руки сжались вокруг нее, полностью притягивая в объятия. Биение его сердца было быстрым и сильным. Ее собственное сердце подхватило ритм. Она простонала от страстного желания, когда его зубы начали туда-сюда поддразнивающе царапать ее предательский пульс, неистово бившийся на шее. Желание взревело в ее крови, когда она ощутила едва заметные укусы. Она не ожидала, что это окажется настолько эротичным.
    Он что-то прошептал ей. Слов Антониетта не смогла уловить, а вот почувствовать — почувствовала. Она волновалась и нервничала, ее тело требовало облегчения, его обладания. Она металась в его руках, не в силах оставаться спокойной, когда каждый дюйм ее тела был в огне. Тем не мене, он не спешил, его рот спускался ниже, пока не достиг возвышенности ее груди. Она вновь почувствовала его зубы, и тысяча крыльев бабочек затрепетала в ее животе. Горячая влага желания потекла по ее бедрам. Ее мускулы сжались.
    Затем была раскаленная добела молния, вспышка боли, которая принесла острое наслаждение. Инстинктивно она прижала его голову к себе, чувствуя себя так, словно принадлежала ему. Словно они были половинками одного целого, и теперь они соединились, кожа к коже, кровь к крови. Она услышала его голос, шепчущий у нее в голове, тихие слова на древнем диалекте, который она не смогла определить, хотя говорила на нескольких языках. Сами слова не имели для нее никакого значения, только звук его голоса, который словно проскользнул через ее защитные слои и оставил метку в виде своего имени на ее сердце. На ее душе.
    Она не хотела его имени на своем сердце. Ей был нужен любовник безо всяких обязательств. Невероятная магия, которой он окружил ее, обернулась чем-то, что она не могла себе позволить. На мгновение она сделала все, что могла, чтобы вырваться, глотнуть свежего воздуха, найти способ заставить свои растаявшие мозги заработать вновь.
    Байрон провел языком по укусам, шепотом отдав ей команду, в результате чего она перестала сопротивляться и еще сильнее подпала под его чары. Ее голова вновь опустилась ему на плечо, и он не смог устоять перед соблазнительным видом ее шеи. У нее был именно такой вкус, какой он и ожидал. Сладкой и мужественной женщины. Противоречивой смеси уверенности и неуверенности в себе. Противоречия невинности и опыта.
    Он перевернул ее так, что его напряженная плоть прижалась к сосредоточию боли, показывая, он прекрасно знает, что собирается делать. Байрон расстегнул свою рубашку, уставился на свою руку, пока один ноготь не вытянулся, становясь острым как бритва, и он провел им по своей груди, после чего прижал к своей коже ее рот, шепотом отдавая другую команду.
    При первом же прикосновении ее губ, он в экстазе откинул голову назад, потрясенный своей реакцией на ее прикосновение. На вид ее лица, такого красивого в темноте. На водопад ее волос, сияющих, как темное облако. Байрон знал, что за годы он научился терпению, устойчивой, тщательно развитой черте, которую охранял как зеницу ока. Антониетта же заставила его самодисциплину пошатнуться. Он хотел ее… хуже, он нуждался в ней. Он не торопясь узнал все, что мог, о ней и теперь знал, она и мысли не допускала о постоянных отношениях. Она бы не возражала иметь его в качестве любовника, но задумываться о браке или вечности не хотела.
    Его первым порывом было просто взять ее. Но он незамедлительно отверг эту мысль, отказываясь быть эгоистом и совершать ошибку, которая в любом случае заставит ее страдать. Он был решительно настроен ухаживать за ней, пока не увидел, как она борется за свою жизнь на скалах. Ее безопасность была для него превыше всего, но в дневные часы он вынужден находиться глубоко в земле, неспособный защитить ее. Поэтому и связал их воедино, пока она не будет готова принять его таким, каков он есть.
    Его тело содрогалось от усилий, прилагаемых им, чтобы не произнести слов брачного ритуала, которые привяжут их друг к другу на все времена. Она должна оставаться на поверхности, а ему придется вернуться под землю и находиться там, пока солнце стоит высоко в небе. Дрожа от желания, Байрон остановил обмен, которого было достаточно для установления между ними истинной связи.
    Сканировать и читать мысли большинства людей было сравнительно легко, но когда дело касалось Антониетты и большинства членов ее семье, это было очень сложно сделать. И дело касалось не только одной семьи Скарлетти, подобные люди встречались и в городе, также к ним относились некоторые слуги в палаццо. Строение их головного мозга было не совсем обычным. Если он просто с силой прорвется через барьер, то они поймут, он там, читает их мысли, вбирает их воспоминания. Ему необходимо разобраться с этим до того, как он совершит что-то, о чем впоследствии может пожалеть. Он понятия не имел, чем еще отличаются люди в этом регионе. Поэтому благодаря связи, которую создал между собою и Антониеттой, он сможет с легкостью найти ее, где бы она ни была, и при желании дотронуться до ее сознания. Теперь у нее не было никакого шанса сбежать от него, а у него появилось больше шансов прийти ей на помощь, если возникнет надобность. Это было единственное верное решение и единственный безопасный способ, который он смог придумать, чтобы быть уверенным в ее безопасности.
    — Проснись, Антониетта, — тихо приказал он.
    Она, моргая, уставилась на него своими огромными черными глазами, словно не могла сконцентрироваться. Подушечки ее пальцев безошибочно нашли его губы.
    — Никто и никогда не целовал меня так, как ты. Боюсь, что зайди мы чуть дальше, я бы просто сгорела в огне.
    — У нас нет на это времени. Ночь почти закончилась, а я еще не проверил тебя на наличие яда. Когда я займусь с тобой любовью, Антониетта, мне потребуется время, чтобы сделать это качественно.
    Она подняла бровь:
    — «Когда»? Не «если»?
    — Думаю, не возникает никаких сомнений, что мы оба хотим этого, — он осторожно уложил ее на постель, его руки погладили мягкие полушария ее груди. — Лежи спокойно и позволь мне убедиться, что в твоем организме не осталось ни яда, ни снотворного.
    Как же Антониетте хотелось видеть его. У нее создалось впечатление о невероятно сильном, высоком и широкоплечем мужчине. От Таши Антониетта знала, что Байрон красив и обладает длинными волосами. Ее кузина часто упоминала его грудь и твердые ягодицы… Странно, она ощущала себя совершенно по-другому. Ее слух и так всегда острый, теперь, кажется, стал еще острее, как будто она могла слышать каждый его вздох, двигающийся через его легкие. Она более остро осознавала присутствие Байрона, каждое его движение, знала точное местоположение в комнате.
    — Спи, Антониетта. Завтра твоя семья начнет предъявлять свои обычные требования, ты должна быть отдохнувшей.
    Ее ресницы опустились вниз, словно он заставил ее сделать это. Она чувствовала, как он собирает энергию, чувствовала тепло и силу, определила тот момент, когда он вошел в ее тело, чтобы найти следы отравления, как и в случае с ее дедушкой.
    — Байрон, — прошептала она его имя, потому что проваливалась в сон, несмотря на свое желание остаться с ним. Ей не хотелось отпускать свою волшебную ночь.
    — Не волнуйся, cara, никому не будет позволено причинить вред тебе или твоему деду. А теперь спи спокойно.
    Едва заметная улыбка изогнула уголки ее рта.
    — Я думала вовсе не о том, что кто-то может причинить кому-либо из нас вред. Я думала только о тебе, — она уступила соблазну поспать с его именем на губах и с его вкусом во рту.

Глава 4

    — Антониетта! Проснись! Если ты не проснешься, я позову врача! — Наташа Скарлетти-Фонтейн все трясла и трясла свою кузину. — Я не валяю дурака, просыпайся сию же минуту! — в ее голосе слышалась паника.
    Антониетта пошевелилась. Ее ресницы чуть приподнялись, показывая, что она проснулась.
    — В чем дело, Таша? — ее голос был сонным, а ресницы снова опустились вниз, прикрывая невидящие глаза. Голова откинулась на подушки, а сама она зарылась под одеяла. Она так устала, слишком утомилась, чтобы вставать. Все в ней настойчиво требовало еще пары часов сна. Не может быть, чтобы солнце уже село…
    — Нет, ты этого не сделаешь! Антониетта Николетта Скарлетти, сию минуту вставай!
    Узнав полную решимость в голосе кузины, Антониетта приложила все силы, чтобы стряхнуть потребность поспать еще чуток.
    — О, во имя всего святого, неужели произошла страшная катастрофа, о которой я не знаю? — она потерла глаза и попыталась принять сидячее положение, отчаянно стараясь понять, откуда взялась такая абсурдная мысль, как наступление заката. — Да что с тобой? — она чувствовала себя немного растерянной и неуверенной, словно легкая дымка застилала ее сознание, и она не могла вспомнить самых важных вещей. Ей хотелось спать вечно.
    Антониетта прижала ладони к ушам. Ее слух стал таким острым, что она едва могла выносить биение сердца Таши, напоминающее барабанный бой и грозившее свести ее с ума. Дыхание Таши звучало как сильный порыв ветра. Снаружи же грохотало море, и лил дождь. Антониетта накрыла голову подушкой, чтобы заглушить звуки, прежде чем она сможет различить в шепотах, разносящихся по палаццо, конкретные разговоры.
    — Что со мной? — Таша пребывала в ярости. — Если хочешь знать, то сейчас почти четыре часа пополудни, и никто из нас не мог тебя разбудить. Nonno рассказал нам о взломе, и что вас обоих усыпили. Он сказал, что напавшие на вас люди сбросили его со скалы. Что за чушь думать, что Байрон Джастикано спас его жизнь, вытащив со дна моря? Никто не способен на это. Nonno превращается в маразматика. Власти ждут твоих показаний, а ты спокойненько себе здесь лежишь и спишь, словно ничего и не произошло! Словно этого было недостаточно, так ко всему прочему пропал и повар, просто встал и ушел без единого слова, и у нас нет ничего стоящего, чтобы поесть. Экономка в истерике.
    Антониетта не могла себе представить экономку, уверенную сеньору Хелену Вантизан, в истерике. Спокойную, терпеливую, почтенную женщину, твердой рукой управляющую палаццо.
    — С чего бы это Энрико уходить? — она осторожно отняла от ушей подушку, сознательно стараясь уменьшить силу звука, действующего ей на слух. Это помогло, в ушах перестало звенеть.
    — Откуда мне знать, о чем думает этот глупый человек? И ты как всегда обращаешь внимание на самые неинтересные и самые неважные вещи. Пришли представители власти. Ты слышала меня? Они ждут тебя весь день.
    У Антониетты безумно захотелось рассмеяться, хотя она сомневалась, что это импульсивное желание имеет что-то общее с весельем. Ей показалось довольно забавным, что Таша пришла будить ее, хотя считала совершенно нормальным для себя спать до полудня каждый день. К тому же, Антониетта находилась в легкой истерике из-за странного обострения ее слуха. Какое-то время она наблюдала за насекомым, снующим по полу. Но потом была вынуждена заставить свое внимание сконцентрироваться на страданиях кузины.
    — Они ждут прямо сейчас? — к ней вернулись воспоминания, заполняя ее сознание. Но не подробностями убийства, а чистым сексуальным удовольствием. Байрон.
    — Nonno отослал их прочь, сказав, что тебе необходимо отдохнуть после испытаний прошлой ночи. Иногда он становится таким грубым. Я хотела бы, чтобы ты поговорила с ним.
    Антониетта распознала нетерпеливые нотки в голосе Таши.
    — Ты прекрасно знаешь, что nonno невероятно умен, — хотя он мог быть довольно резким, если считал, что кто-то ведет себя, как идиот. Он часто был груб с Ташей. — На какое-то мгновение мне показалось, что ты волновалась обо мне.
    — На минуту мне показалось так же, но я ни капли не ценю заботу, Антониетта. Я совершенно не хочу, чтобы у меня от постоянного беспокойства появились эти ужасные морщинки. И почему ты вечно попадаешь в передряги? Почему кому-то не попытаться убить меня? — ее голос стал более громким, почти превратившись в вопль, отчего Антониетта была вынуждена вновь закрыть свои чувствительные уши подушкой. — Нет никакого смысла волноваться о тебе. Посмотри на себя. Ты сидишь здесь такая спокойная, как всегда. Я могла бы стать идеальной жертвой и выглядеть бледной, храброй и интересной. У тебя же такой вид, словно ничего не было.
    — Поверь мне, Таша, это был совсем не веселый опыт. Тебе совсем не нужно, чтобы кто-то пытался тебя убить, чтобы выглядеть интересной. У тебя это всегда получается просто замечательно. Тебе не нужно быть бледной и храброй, ты красива, и знаешь это.
    Таша отмахнулась от очевидного.
    — Я знаю, знаю, — она вздохнула, — не всегда достаточно быть красивой, чтобы привлекать внимание, Антониетта. Некоторых мужчин интересуют только такие глупые вещи, как убийство. И что я должна делать? Нанять кого-то, кто бы убил меня, чтобы привлечь чуть-чуть внимания? — она вскочила на ноги и быстро и зло заходила по комнате. — Это абсолютно смешно — этот мужчина просиживает с тобой часами, а ты даже не можешь увидеть его! Об этом даже думать невыносимо.
    — Байрон? — Антониетта изо всех сил старалась поспевать за мыслями своей кузины и одновременно контролировать громкость своего слуха. Звук шарканья обуви Таши эхом отдавался в ее голове.
    — Ох, этот мерзкий человек! Не он. Ты же знаешь, что я не могу находиться в одной с ним комнате. Он грубый и неприятный, и я ненавижу его, — Таша с тщеславием уставилась на свое отражение в зеркале. — Зачем тебе здесь зеркало? Никогда не понимала этого. — Она повернулась боком и задержала дыхание, проверяя свой плоский живот.
    — Оно шло вместе с мебелью, — ответила Антониетта. — О каком мужчине ты говоришь? Я не провожу время ни с одним из них, — она отвернулась от кузины, чтобы спрятать румянец, внезапно вспыхнувший на ее лице. Она не могла спокойно думать о времени, проведенном с Байроном. О своей реакции на него.
    — Полицейский, Антониетта, — нетерпеливо фыркнула Таша. — Ради всего святого, следи за разговором. Это важно.
    — Все дело в полицейском? — Антониетта вздохнула со смесью облегчения и раздражения. — Таша, ты помолвлена и собираешься замуж. У тебя есть жених, очень богатый, смею добавить.
    — А это-то тут причем? Я собираюсь замуж за Кристофера, но он такой скучный. И такой ревнивый. Это утомляет. Вся его жизнь сосредоточена на его семье, церкви и бизнесе. Все о чем он думает — это корабли и религия.
    — Его семья владеет второй по величине судоходной компанией в мире, Таша, — сказала Антониетта. — А итальянские семьи всегда были близки.
    — Маменькины сынки, — фыркнула Таша, — или, как в случае с Кристофером, папенькин сынок. Они настаивают, чтобы я вместе с ними ходила в церковь.
    — Соглашаясь на помолвку с ним, ты знала, что он хочет обратить тебя в свою религию.
    — Я не предполагала, что это окажется так серьезно. Он приводит этого ужасного священника каждую неделю, намекая, что я должна учиться. Все, что я должна делать, это ходить в церковь и сидеть рядом с ним на протяжении всей службы. Мне нет никакой необходимости понимать все эти бессмысленные бормотания, которые сопровождают ее. Я сомневаюсь, что кто-нибудь еще действительно смыслит в этом. В любом случае, почему бы нам не быть простыми католиками, как все остальные? Кого волнует, какая религия истинная, а какая выделилась из нее? Это самая настоящая глупость.
    Антониетта еще раз вздохнула.
    — Ты не можешь закрутить роман с полицейским в то время, как помолвлена с одним из самых могущественных людей мира. Я думаю, таблоиды мигом пронюхают про это.
    — А кто говорил о коротком романе? Я вполне могла по-настоящему влюбиться в него. У него самая замечательная грудь, какую только можно представить. Даже Байрон не обладает такой грудью, ну, во всяком случае, не такой совершенной, — она издала неприличный звук. — И почему он тебе нравится?
    Антониетта сознательно притворилась непонимающей.
    — Я никогда не встречала твоего полицейского, Таша, так что откуда я могу знать?
    — Ты прекрасно знаешь, что я говорю о Байроне!
    — А почему он не нравится тебе? — возразила в ответ Антониетта.
    — Он ни смотрит на меня. Никогда. Это ненормально, — сказала Таша. — Все мужчины смотрят на меня. Он к тому же пугающий. По-другому его никак не назовешь. Его глаза пустые и холодные, он смотрит на людей так, словно видит их изнутри. Он никогда не улыбается, — она вздрогнула. — Он напоминает мне тигра, которого я как-то видела в зоопарке, расхаживающего туда-сюда по своей клетке и наблюдающего за мной своими немигающими глазами.
    — Он улыбается.
    — Он обнажает зубы, это не то же самое, — Таша громко ахнула: — Антониетта! Что у тебя на шее? Это же засос.
    Антониетта почувствовала внезапное жжение и пульсацию на шее, что незамедлительно вызвало реакцию во всем теле. В центре живота затеплилось пламя. Ответная пульсация появилась меж ее ног. На какой-то момент она словно ощутила его вкус в своем рту. Дикий. Неприрученный. Но тайные, сексуальные мечты лучше оставить для ночи, а не для все еще длящихся дневных часов. Пульсация распространилась, охватив ее грудь. Она постаралась не покраснеть, вспоминая прикосновения губ Байрона, влажных, горячих и обезумивших, к своей коже. Она ладонью прикрыла свою шею, задерживая там его поцелуй, этой маленькой лаской сохраняя его для себя.
    — Это засос! Прошлой ночью он был здесь, с тобой! — это было обвинение, не меньше, словно Антониетта находилась под следствием за преступление. — Ты впустила Байрона Джастикано в свою постель! Взгляни на себя, во что ты одета! — Таша была близка к истерике. — Эти кружева едва прикрывают тебя! У тебя совсем, что ли, нет стыда?
    — Таша, — Антониетта заставила себя сохранять спокойствие, в то время как ей хотелось выставить кузину из комнаты. — Ты сама купила мне эту ночнушку. Я сплю в ней, потому что так удобно, и я всегда предполагала, что ты воплощение изящного вкуса.
    — Ну, да, я тоже так думала, по правде, — Таша несколько смягчилась. — Но мне не хотелось бы, чтобы ты надевала ее для этого ужасного человека. Он охотник за приданым, гоняющийся за твоими деньгами. Все это время притворяясь, что дружит с nonno, он в действительности желал соблазнить слепую женщину.
    — Тебе обязательно все время быть такой драматичной, Таша? Мне тридцать семь лет. Не думаешь ли ты, что я никогда не была с мужчиной? Может это тебя и удивит, но не обязательно обладать зрением, чтобы спать с кем-то. — Антониетта натянула халат и надела темные очки. — И я не понимаю, почему ты говоришь, что мои шрамы ужасны, когда они едва заметны, — она прошла мимо кузины в огромную ванную комнату. Ей следовало бы переспать с ним. Она повела себя как полная идиотка, не переспав с ним. Все было, как в тумане. Ей хотелось, чтобы Байрон занялся с нею любовью. Неужели она уснула в самый разгар всего этого? Мысль была унизительной.
    Таша последовала за ней.
    — Это было годы назад, Тони, ты и сама знаешь. Тогда шрамы были намного хуже. И все уделяли тебе так много внимания. Бедная маленькая осиротевшая девочка. Это было, как в кино. Просто представь, чтобы я смогла бы сделать с такой ролью.
    — Это была не роль, Таша, — в голосе Антониетты проскользнуло раздражение, несмотря на ее твердую решимость быть терпеливой. — Я потеряла мать и отца. Это был ужас. Трагедия.
    — Знаю. Я рождена для трагедии.
    — Тогда переживи ее.
    — Не то, чтобы я могла рассуждать об этом, — фыркнула возмущенно Таша, — да и никто не задумывается о твоих шрамах уже много лет.
    — Я думаю о них каждый раз, когда появляюсь на публике.
    Таша принялась рассматривать свой идеально ухоженный ноготь.
    — Если бы ты не была такой тщеславной, постоянно думая о том, как выглядишь, тебе не пришлось бы напоминать.
    Антониетта прикусила язык, чтобы не указать Таше, что это именно она провела половину своей жизни перед зеркалами.
    — Тебе следовало сказать мне, что они не были такими страшными. Не находиться в центре внимания каждую минуту бодрствования, это недостаточная причина, чтобы причинять боль мне.
    — О, ради Бога, Тони, ты же знаешь, что я сожалею, это было много лет назад. Ты также знаешь, что я ничего не могу поделать со своим стремлением постоянно находиться в центре внимания. Мой психотерапевт говорит, что это вина папы. Он слишком много внимания уделял Полу.
    — Он заваливал тебя подарками, — возразила Антониетта. — Ты была его маленькой принцессой. Он давал тебе все, что ты только желала.
    Таша устроилась в глубоком мягком кресле.
    — Подарки никогда не смогут заменить отцовской привязанности, и ты прекрасно знаешь, что вся жизнь отца была сосредоточена на поле для поло. Я терпеть не могла, когда моя обувь становилась грязной, и он никогда не прощал мне этого. Он всегда и везде брал с собой Пола, — поскольку Антониетта не видела ее надутого вида, Таша не волновалась по этому поводу.
    — Ты точно знаешь, как переиначить факты. Бедный Пол не мог ничего сделать правильно. Он старался ублажить вашего отца годами. — Отец Пола и Таши был одержим женщинами, а не полями для игры в поло, но Антониетта воздержалась от исправления Ташиной версии истории.
    — И потом Пол начал играть, пить и делать все, что только можно, чтобы поставить нашу семью в неловкое положение, — заметила Таша. — Он просадил каждый цент, унаследованный им сначала от матери, а потом от отца. А затем он потерял все мои деньги. Отец был совершенно прав, с самого начала говоря, что у него слабый характер.
    — Это не так. Большую часть своих денег ты потратила сама, а затем настояла, чтобы вложить их в инвестиции, которые предложил Пол. Я говорила вам, что это неразумно. Вы знали, что выбрасываете деньги на ветер, но все равно поступили по-своему.
    Таша вскочила на ноги.
    — О-о-о! Откуда тебе знать, на что это похоже? Все, к чему ты прикладываешь руку, превращается в золото. Ты не должна продавать себя мужчине, который холоден, как рыба.
    — У вас с Полом есть на что жить, Таша, да и это место всегда будет вашим домом, как ты сама знаешь. У тебя также нет никакой необходимости продавать себя. Я говорила тебе не вкладывать свои деньги. Как я припоминаю, я была непреклонна, но вы не захотели меня слушать, — чтобы предотвратить дальнейшие споры, Антониетта плотно закрыла дверь в ванную.
    Она не спеша приняла душ, надеясь, что к тому времени, когда она оденется, Таша уйдет, хотя в глубине души понимала, что это маловероятно. Ее кузина могла быть цепкой, как клещ, когда на горизонте появлялся мужчина, и очевидно власти допустили огромную ошибку, послав красивого офицера. Она не могла представить, почему сбежал повар палаццо, Энрико, и очевидная дрожь пробежала по ее спине, несмотря на горячий душ. Байрон был уверен, что кто-то добавляет в еду яд. Могло ли исчезновение Энрико как-то быть связано со всем этим?
    Антониетта подняла лицо навстречу горячим струям воды над своей головой. Байрон убил ее похитителя. Она не сомневалась, что он это сделал. И тело было сброшено со скалы, небрежно, без единой мысли о том, что могут подумать власти. О чем она вообще думает? Она знала вещи, неизвестные остальным. Могла делать вещи, на которые другие были неспособны. И она знала, что Байрон был не совсем человек. Она приняла это в нем, как и в самой себе, однако он убивал легко, быстро, без колебаний. Он заявил, что не подозревает Энрико. А если бы он нашел свидетельства причастности Энрико к отравлениям?
    На мгновение Антониетта прислонилась головой к кафельной плитке душевой кабинки, позволяя струям воды обмывать себя. Байрон обладал многими способностями, которые она не вполне понимала, но он не стал бы убивать Энрико. Она не позволит Таше, со всей ее драматичностью, заронить в ней подозрения. С тихим вздохом она выключила горячую воду и стряхнула капли со своей кожи. Полотенце держалось на ее груди лишь за счет небольшого узла, и она чувствовала себя разгоряченной и с трепетом ожидающей внимания. Она оделась с особой тщательностью, заплела густую копну своих волос в тяжелую косу, свернув ее в замысловатый узел, чтобы добавить себе роста и уверенности.
    Таша по-прежнему находилась в ее комнате. Антониетта могла чувствовать характерный аромат ее духов и непрестанное шуршание одежды. Таша не была спокойной или терпеливой, и ждать для нее было трудно. Антониетта заставила себя улыбнуться.
    — Ты все еще здесь. Это должно быть чем-то важным.
    — Ну, наконец-то! Ты должна поторопиться, Тони, — Таша поймала ее за руку. — Это важно, ты не представляешь себе, как это важно. Ты должна поговорить с nonno. Я должна присутствовать в комнате, когда вернутся полицейские, чтобы допросить тебя.
    — Я поговорю с ним, Таша, — согласилась Антониетта.
    Наступило некоторое затишье, пока Таша подыскивала подходящие слова.
    — Не сердись на меня. Ты же знаешь, я всегда присматриваю за тобой. Ты не такая опытная, как я, хотя, конечно, старше меня.
    — Неужели ты забыла, что у нас один день рождения?
    Таша издала тихий шепот раздражения.
    — Я не узнаю тебя сегодня, Тони. Ты видишь? Он уже вбивает клинья между тобой и семьей!
    — Я не хочу разговаривать с тобой об этом, Таша. Я не вмешиваюсь в твою личную жизнь, независимо от того, какой экстравагантной я бы ее не считала. Все, чего я прошу, это немного уважения. То, что я делаю, это мое дело и только мое. И не смей настраивать против Байрона остальных членов семьи.
    — Неужели ты действительно поговоришь с nonno обо мне? — спросила Таша.
    — Да, я же сказала, что поговорю.
    Раздавшийся стук в дверь был очень громким. Антониетта узнала отличительную манеру Мариты объявлять о себе. Та прилагала все усилия, чтобы производить впечатление влиятельной и властной, даже в незначительных делах.
    — Входи, Марита, — через несколько минут все ее кузены будут толпиться в ее комнате.
    — Я пришла по поручению своего мужа, Франко, который обеспокоен твоим благополучием, — официально и громко проговорила Марита. — Ты никогда не спала так долго за все то время, что мы можем припомнить.
    — Ты замужем за Франко десять лет, Марита, — раздраженно промолвила Таша, — мы знаем, что он твой муж. Зачем заявлять об этом каждый раз, когда ты входишь в комнату? Ты сама являешься личностью. Если бы ты только поговорила с доктором Веншранком, то тебе не нужно было бы так сильно отождествлять себя с Франко.
    Марита вздернула подбородок.
    — То, что я замужем уже десять лет, а ты пережила два брака и три помолвки, не означает, что мне нужно повидать твоего доктора, Таша. Франко хороший человек, и я горжусь тем, что являюсь его женой. В любом случае это напоминает тебе, что я также являюсь членом семьи, даже если только посредством брака.
    — Ты такая неуверенная, — сказала Таша, от отвращения закатывая глаза. — Ты являешься членом семьи десять долгих лет, у тебя двое детей, и тебе, кажется, давно пора забыть тот факт, что ты ниже нас по происхождению и что у тебя не было вообще никакого социального статуса, когда Франко повстречал тебя. Как сделали все мы.
    — Не начинайте, вы двое. Мне незамедлительно нужно поговорить с сеньорой Хеленой и узнать, что произошло, иначе нам всем грозит остаться без еды на несколько последующих дней, — Антониетта пришла в раздражение от них обоих, взрослых, вечно враждующих женщин.
    — Марита прекрасно проживет день-два, я же не выживу, — Таша похлопала по своему плоскому животу.
    Марита чуть не закричала от отчаяния.
    — Мой живот признак женственности, двух bambini, а у тебя нет ни одного.
    — Достаточно! — почти рявкнула Антониетта. — Я не желаю, чтобы ты еще когда-нибудь повторила это Таше в моем присутствии, Марита.
    — Я сожалею, прости меня, Таша. Тони права, мне не следовало говорить таких вещей.
    — Я не обращаю внимания ни на что, сказанное тобой, — воинственно ответила Таша, но ее голос дрожал.
    Марита обратила все свое внимание на Антониетту.
    — Тони, мне действительно крайне необходимо поговорить с тобой насчет Франко. Он сейчас на встрече с nonno. Я не хочу, чтобы ты мешала им. Пойми же, он заслуживает еще одного шанса. Настало время nonno понять, чего он стоит и соответственно отнестись к нему. Он должен быть вице-президентом и всеми уважаемым человеком.
    — Тебе же известно, что у меня нет права голоса относительно принимаемых nonno решений, Марита.
    — Просто пообещай мне не губить шансы Франко. Я настаиваю, Антониетта. Ты же знаешь, как упорно он работает и заслуживает намного большего, чем ему дает nonno. Одна маленькая ошибка должна быть прощена.
    — Это не было «маленькой ошибкой», как тебе прекрасно известно, Марита. Ты давила на него, пока он не стал злым и жестоким в попытке заслужить твое уважение. Он предал свою семью и нашу компанию. Ему повезло, что против него не были выдвинуты обвинения, и nonno прислушался к моим и Ташиным мольбам позволить ему остаться здесь. Если ты снова подталкиваешь его сделать что-то, о чем он впоследствии пожалеет, то подумай хорошенько, Марита. Nonno не простит еще одного предательства. Даже ради детей, Марита. Так же, как и я.
    — Он отклонил великолепное предложение от компании Кристофера присоединиться к ним. Слияние пошло бы на пользу обеим компаниям. Франко доказал свою верность, хотя знал, что слияние сделало бы нас всех очень богатыми.
    Антониетта вздохнула.
    — Мы уже богаты, Марита, и от этого слияния наша компания ничего не выигрывает, оно на пользу только Демонизини. Ты отлично знаешь, что отец Кристофера даже пытался ухаживать за мной в надежде на слияние.
    — Семьи объединятся, когда Кристофер женится на Таше.
    Громкий треск, а затем душераздирающий крик боли прервал обеих женщин. Непрерывный крик ребенка, испытывающего страшную боль, ни с чем нельзя было спутать. Таша мгновенно повернулась на звук.
    — Это маленькая Маргарита! — и сразу же, едва выкрикнув это заявление, она выбежала из комнаты.
    Доносящиеся с нижнего этажа крики были ужасными. Антониетта никогда не слышала ничего подобного.
    — Что-то на самом деле случилось с Маргаритой.
    — Она просто хочет внимания, — Марита закрыла уши руками. — Таша должна заставить ее прекратить так шуметь, ни одному Скарлетти не следует устраивать такую сцену. Это влияние Таши. Если Франко услышит ее, то помчится к ней, вместо того, чтобы сосредоточить все свои мысли на делах, как ему следует поступить! — но она бежала, даже когда жаловалась.
    Антониетта вслушивалась в тон ее голоса, не в слова. Марита была напугана, ее дыхание стало прерывистым. Антониетта держала ее за руку, когда они спешили вниз в главный холл на звук доносившихся криков. На широкой лестнице ей пришлось замедлить свой бег, так как она не хотела оступиться. Неожиданно Марита выдернула свою руку и прижалась спиной к стене.
    Антониетта услышала, как Таша успокаивает шестилетнюю девочку.
    — Тише, тише, теперь здесь Тони, и она проследит, чтобы позвали доктора. Он мгновенно вылечит тебя. Здесь и твоя madre[11]. Все будет в порядке, — по направлению голоса Антониетта определила, что Таша сидит с ребенком на полу у основания лестницы. Она осторожно спустилась с последней ступеньки и остановилась, стараясь не споткнуться о них.
    Марита закричала, ужасный звук добавился к крику боли Маргариты. Послышался глухой звук, на пол упало тело.
    — В чем дело? Что произошло, Таша?
    — Не обращай внимания на Мариту. Она свалилась в обморок, что всегда делает во время кризиса. Сюда, Тони, — Таша поймала Антониетту за руку и направила к плачущему на полу ребенку. К данному моменту крики перешли в рыдания, поскольку Маргарита пыталась восстановить контроль. — Это ее правая нога. Скажи мне, что ты думаешь. Не шевелись, piccola, осмотреть тебя займет всего минуту, а Антониетта, как всегда, будет осторожной. С твоей madre все в порядке. Она просто в обмороке. Ты сама не раз видела, как она это делала раньше, — Таша снова и снова целовала кудрявую головку, стирая слезы, бегущие по маленькому личику. — Будь осторожна, Тони. Здесь повсюду щебень.
    Антониетта осторожно провела рукой по тонкой ножке. У нее перехватило дыхание, когда она почувствовала рваную рану от высунувшейся наружу кости.
    — Таша права, cara mia, нам незамедлительно нужен доктор для тебя. Ты такая храбрая, что осталась здесь с Ташей, — она стала говорить громче, поскольку почувствовала приближение своей ассистентки, привлеченной криками. — Жюстин! Нам сейчас же нужна скорая помощь. — Жюстин Тревис была ее ассистенткой в течение тринадцати лет, ее глазами и ушами среди постоянно меняющихся домочадцев.
    — Сейчас, мисс Скарлетти! — ответила Жюстин из коридора. — Хелена уже вызывает.
    — Скажи им поторопиться, это весьма срочно! — Антониетта сохраняла свой голос спокойным, не желая тревожить Маргариту. — Постарайся привести в себя Мариту. И позови сюда Франко.
    Марита простонала.
    — Bambina. Mia bambina… Как это могло случиться? — она не осмеливалась повернуться лицом к дочери, позволяя Хелене помочь ей подняться. — Так много крови, и эта кость. Она останется калекой на всю жизнь.
    — Марита! — прошипела ее имя Таша. — Это не поможет. Отправляйся к Винсенте. Он, должно быть, напуган плачем Маргариты. Франко позаботится о ней.
    — Да, да, ты права, Таша, — Марита прижала руку к животу, повернула голову и почувствовала тошноту. — Grazie, позаботьтесь о моей бедной bambina.
    Франко обхватил руками Ташу и свою дочь.
    — Хелена, отведи Мариту в комнату. Она больна, и с нее уже хватит.
    Хелена повиновалась, обхватив Мариту рукой, в то время как одна из горничных начала очищать пол.
    Таша покачивалась взад и вперед, стараясь успокоить себя и ребенка.
    — Сделай что-нибудь, Тони, мне невыносимо видеть ее страдания, — шепотом умоляла Таша. — Как такое вообще произошло?
    — Поторопись, Тони, забери ее боль, — настойчиво попросил Франко.
    — Опиши мне, что ты видишь.
    — Упал герб Скарлетти, висевший над дверью nonno. Разве мы не должны были все это проверить и обеспечить безопасность? Маргарита выходила из комнаты nonno и он упал прямо на нее. Она могла погибнуть, — в голосе Таши наравне с гневом слышались рыдания. — Она пришла навестить nonno, но он уже ушел.
    Антониетта замерла. В палаццо проводился ремонт, и она вместе с инспекторами осматривала крыло палаццо, принадлежащее дедушке. Она знала, что они обратили особое внимание на герб Скарлетти, из-за его тяжелого веса.
    — Ни до чего не дотрагивайтесь. Здесь все должны осмотреть полицейские.
    И сразу же дом, который Антониетта любила, дом, который был ей таким родным, приобрел зловещую атмосферу.
    Маргарита лежала на руках у Таши, тихонько постанывая, в то время как ее отец ласково поглаживал ее волосы и лицо, шепча, как сильно он ее любит. Пальцы Таши сжали руку Антониетты.
    — Сделай что-нибудь, забери ее боль, Тони. Сделай это прямо сейчас, я не могу выносить ее страданий.
    — Скорая скоро будет, — прошептала в ответ Антониетта, но ее руки продолжали лежать на маленькой ножке. Она сделала глубокий вдох и сосредоточилась, отрешаясь от звуков рыданий, от всепоглощающих эмоций каждого, кто находился в комнате. Антониетта позволила всему этому течь через нее, вокруг нее, ища глубокий колодец внутри себя, где она могла выпустить на свободу энергию, которая была такой сильной, такой немаловажной частью ее самой и ее наследия.
    Антониетта знала, что Байрон Джастикано умел исцелять, поскольку такой же талант являлся частью и ее семейного наследия. Она, конечно, не могла излечивать точно так же, как и он, но была способна определить проблему, уменьшить боль и ускорить выздоровление ее людей. Она почувствовала тепло, растущее, распространяющееся, двигающееся изнутри ее тела к ее рукам, к ноге ребенка.
    Почти сразу же Маргарита стала спокойнее, ее рыдания перешли во всхлипывания и легкую дрожь. Антониетта почувствовала, как большая часть напряжения покинула тело Таши.
    Франко наклонился и поцеловал свою кузину. Его лицо было влажным от слез.
    — Grazie, Тони. Жаль, что я не могу делать этого, — Таша прижала Маргариту поближе к себе.
    — Скорая в пути, Антониетта, — сказала Жюстин, осторожно прокладывая путь сквозь завалы. — Я также уведомила власти. Болты, державшие герб Скарлетти, были практически полностью перепилены. Это был не несчастный случай. — Прежде, чем ее работодательница смогла запротестовать, она торопливо заверила ее: — Не волнуйся, я была осторожна, ни до чего не дотронулась и не оставила отпечатков пальцев. Я смотрела достаточно фильмов, чтобы знать, чего не полагается делать. — Она присела рядом с Антониеттой. Словно защищая. — Это был не несчастный случай, а учитывая события прошлой ночи, мне кажется, ты не должна рисковать.
    — Сдается, ты права, Жюстин, — согласилась Антониетта.
    — Пожалуйста, позвони Джо Сандерс и сообщи, что я хочу с ней встретиться. Спроси, не сможет ли она приехать сюда, в палаццо.
    — Я займусь этим немедленно. Сандерс известна своими мерами безопасности по защите людей, но ее очень трудно заполучить. Хотя она могла бы порекомендовать нам кого-нибудь. Мне отменить твое выступление на местном благотворительно вечере на следующей неделе?
    Антониетта покачала головой.
    — Нет, это для благого дела. Но я хочу, чтобы nonno также был под защитой, это важно, Жюстин. Проследи за тем, чтобы один из наших охранников бдительно следил за ним, пока я не решу проблему с Сандерс.
    В холл торопливо вошел дон Джованни, он тяжело дышал, так как пытался бежать.
    — В чем дело, что она сделала? Франко, с ней все будет в порядке? — его обычно такой властный голос дрожал.
    — Мы отвезем ее в больницу, nonno, — мягко сказал Франко. — Они в мгновение ока вылечат ногу Маргариты.
    — Садись, nonno, — озабоченно сказала Таша, — Тони частично забрала боль, и Маргарите чуть лучше, — она быстро обняла плечи ребенка, подбадривая. — Ты такая храбрая, cara mia. Правда, она храбрая, Тони?
    — Очень храбрая, — Антониетта поцеловала макушку девочки, сохраняя контакт с детской ножкой в надежде удержать боль на расстоянии.
    Девочка неуклюже пошевелилась, пока не вцепилась в рукав Антониетты:
    — Получается, что я настоящая Скарлетти?
    Таша что-то фыркнула и, повернув голову, бросила взгляд на Франко, разозленная тем, что постоянные придирки Мариты сделали ребенка неуверенным в себе.
    — Ты всегда была Скарлетти, Маргарита. Ты храбрая и замечательная, ты радость для всех нас. Не так ли, Тони? Франко?
    — Маргарита, ты до мозга костей Скарлетти, — немедля согласилась Антониетта.
    — Ты всегда была похожа на меня, Маргарита, — сказал Франко, целуя дочь в макушку. — Правда, nonno?
    — У тебя глаза отца и его жизнерадостный характер, — заверил девочку дон Джованни.
    — Синьорина Скарлетти, скорая приехала, — объявила Хелена. — Сюда, — она помахала рукой санитарам.
    — Grazie, Хелена, — поблагодарила ее Антониетта. Она доверила Жюстин провести врачей сквозь обломки к девочке. После обследования и краткой беседы с Франко, было решено, что они отправят Маргариту в больницу, где об ее ноге позаботятся должным образом.
    — Пожалуйста, убедитесь, что боли нет, — взмолилась Таша, защищающе прижимая к себе ребенка. — Мы вас ждали очень долго, и она очень напугана.
    — Мы проследим, чтобы она не испытала боли больше, чем это необходимо, — заверил ее санитар. — Мы можем дать ей обезболивающее, пока транспортируем ее.
    Антониетта подождала, пока Маргариту устроят в машине скорой помощи вместе с отцом и Ташей и та окажется на пути в больницу, после чего начала разбираться в произошедшим.
    — Жюстин, убедись, что место оцеплено, чтобы никто не смог ни до чего дотронуться и ни одна горничная не попыталась прибраться здесь, пока у полиции не появится возможность осмотреть все, — по слабому запаху духов она определила, что к ним приблизилась экономка. — Хелена, расскажи мне об Энрико. Что тебе известно об его исчезновении?
    — Ничего, синьорина, его просто не оказалось в его комнате. Ничего не было взято, одежда и личные вещи были на месте. Вчера вечером он подготовил все для сегодняшнего меню, и мы обсудили, что нам потребуется на кухне, чтобы утром я могла за этим отправить мальчишку. Около десяти мы выпили по бокалу вина, и он отправился к себе, как делал всегда. А этим утром он просто не появился, чтобы приготовить завтрак, в результате чего я отправила горничную проверить его. Его в комнате не было. Когда она мне сказала об этом, я сразу же направилась в его комнату сама. Я не заметила, чтобы что-то было не на своем месте.
    — Кто-нибудь что-нибудь знает о нем? У него есть женщина?
    — Нет, — вздох Хелены был громким, и Антониетта не смогла уменьшить громкость. Все казалось оглушительным, даже звук обуви на прекрасно отполированном полу. Это немного отвлекало. Она могла слышать жужжание насекомых, скрипы и стоны во всем доме. Вдали прозвучали зловещие раскаты грома, заморосил дождь.
    — Неужели он мог просто так уйти? Он никогда не делал ничего подобного за все те годы, что провел с нами. Это его дом. Уверена, кто-нибудь знает, куда он мог направиться. Его друзья? Кто-нибудь за пределами палаццо.
    — Я сожалею, синьорина, но Энрико никуда не ходил. Здешние люди были его семьей. Это был его дом. Он не посещал другие места, — настойчиво проговорила Хелена. — Я знаю, что это правда. Энрико часто рассказывал мне, что предпочитает палаццо. По ночам он иногда бродил по территории палаццо и рассматривал скульптуры. Он любил архитектуру и считал привилегией жить в таком месте.
    — Территорию поместья обыскали? Ему могло стать плохо, и сейчас он может лежать где-нибудь раненный.
    — Я должна была подумать об этом сразу же, синьорина, — сказала Хелена. — Я немедленно пошлю слуг обыскать территорию.
    — Один из моих кузенов должен был подумать об этом, — поправила ее Антониетта. Иногда она интересовалась, о чем вообще думает ее семья. Что палаццо управляется само по себе? Даже дон Джованни не подумал том, чтобы осмотреть территорию поместья в поисках бедного Энрико. Она не могла представить, что ее повар ушел, оставив все свое имущество. — Grazie, Хелена, как только услышишь что-нибудь, пожалуйста, дай мне знать. Тем временем, у нас есть кто-нибудь, кто мог бы выручить нас на кухне? Я знаю, что ты и так очень занята и не хочу загружать еще сильнее. Жюстин может нанять временного повара, если нам не удастся найти помощника, который справится.
    — Я попрошу заняться этим Альфредо, пока Энрико не вернется, — сказала Хелена. — Он неплохой повар и работал с Энрико в течение прошедших семи лет. Ему нравится эта работа, но с ним иногда трудно, поскольку он страдает головными болями и судорогами, что укладывает его в постель, но я уверена, он прекрасно справится до возвращения Энрико. Еще есть мой племянник, Эстебан. Помните, мы наняли его, чтобы он помогал на кухне в качестве помощника повара некоторое время назад? Он прекрасно справляется. На это время он может занять место Альфредо.
    — Ты уверена, Хелена? Альфредо нужен кто-то быстрый и умелый. На Эстебана поступало несколько жалоб. Мне показалось, что его не интересует эта работа.
    — О, нет, нет, синьорина. Эстебан невероятно благодарен за эту работу. У него намечалось свидание, и ему нужен был выходной, а Энрико отказал ему. Они поссорились, но Эстебан только старался произвести впечатление на свою amore. Он понимает важность своей работы.
    Антониетта кивнула.
    — Жюстин, пожалуйста, скажи бухгалтеру, заплатить им соответственно.
    — Да, конечно, я сделаю себе пометку. Ты действительно должна отправиться к своему дедушке. Он очень взволнован. Не знаю, принял ли он сердечное лекарство, но он был расстроен.
    — Очень хорошо, — Антониетта слегка оперлась на руку Жюстин. — Спасибо за все, что ты делаешь для меня, Жюстин. Надеюсь, ты знаешь, что я считаю тебя бесценной как подругой, так и помощницей.
    — Я знаю, Тони, — Жюстин вела себя менее официально, когда они оставались наедине. — Я люблю эту работу и палаццо. Мне нравится, что я могу путешествовать по всему миру вместе с тобой. Но важнее всего, что ты стала семьей, которую я никогда не имела, поэтому это взаимно, — она вела ее уверенно, быстро обходя объекты встречающиеся на их пути, и Антониетта не колеблясь следовала за ней. — Я была потрясена, услышав слухи, что на тебя напали. Это правда?
    Антониетта слегка склонила голову.
    — Да. Если бы не Байрон, nonno и я были бы мертвы оба. От борьбы у меня остались синяки.
    — Почему кто-то хочет причинить вред тебе и твоему дедушке?
    — Почему кто-то хотел причинить вред моим родителям? — слова вырвались прежде, чем она смогла остановить их, повиснув в воздухе между женщинами, пока они шли извилистым коридором в крыло, где располагались офисы.
    — Никогда не слышала, чтобы ты говорила об этом, — заметила Жюстин. — Ни разу. Я думала, что взрыв был несчастным случаем. Разве его не определили, как несчастный случай?
    — Нет, — признание вырвалось еле слышным шепотом. Нет, это не был несчастный случай, но она никогда не признавалась в этом, ни себе, ни кому другому. Кто-то подстроил так, чтобы их яхта взорвалась в открытом море. Но взрыв не успел сжечь или потопить все следы. Поблизости оказалась рыбацкая лодка, которой удалось выловить пятилетнюю ослепшую девочку из воды. Антониетта никогда не требовала, чтобы ей прочитали отчет, никогда не думала, что в этом есть необходимость. Если власти не смогли найти того, кто погубил ее семью, что мог сделать ребенок? И когда ребенок вырос, она не захотела оглядываться назад.
    — Я звоню Джо Сандерс прямо сейчас, — сказала Жюстин, с ноткой паники в голосе. — Ты думаешь, что находишься в опасности? Я не отойду от тебя ни на шаг.
    Антониетта услышала страстные, защитные нотки в голосе Жюстин и обнаружила, что улыбается. Точно такой же тон использовала в разговоре с Маргаритой Таша.
    — Не волнуйся, мы доберемся до сути всего этого, — заверила она. — Меня и так хорошо защищают. Сейчас я больше волнуюсь о детях.

Глава 5

    — Как она, Франко? Тони? — с тревогой спросил дон Джованни. — Бедная малышка Маргарита. Я должен был отправиться вместе с вами в больницу.
    — Nonno, не было никакого смысла ехать всем нам. Там уже находились Франко и Таша, а Марита, Жюстин и я только создали лишнее столпотворение. Сейчас она спит, на ночь с ней останется Марита.
    — Врач считает, завтра ее можно будет забрать домой, — добавил Франко. — Не нужно расстраиваться.
    Дон Джованни пристально посмотрел на внука.
    — Не обращайся со мной как со стариком, Франко. Меня расстроило, что прошлой ночью кто-то вломился в мой дом и попытался убить меня и мою внучку. Меня огорчило, что моя маленькая правнучка получила травму из-за происшествия, которое, вероятно, не было несчастным случаем. И меня опечалило, что ты пытаешься увести мою компанию у меня из-под носа.
    Франко вздохнул и прошел через комнату, чтобы налить себе выпить.
    — Это был длинный вечер, nonno. Я не в настроении спорить. Тони, ты нормально себя чувствуешь после этого ужасного испытания прошлой ночью? Тебе следовало бы немедленно разбудить меня. А потом… когда ты не проснулась… Ты напугала меня.
    — По крайней мере, на этот раз в словах Франко есть смысл. Тони, не пугай нас так больше, — серьезно проговорил дон Джованни.
    — Это было не мое решение — драться с мужчиной на скалах, nonno. Я бы предпочла свою милую и теплую постельку, — она постаралась свести к шутке повисший в воздухе спор. Франко был измотан, пройдя через такое суровое испытание, как вид собственного ребенка, получившего серьезную травму. Дон Джованни был недоволен сам собой, поскольку не обладал достаточно крепким здоровьем, чтобы сопровождать свою обожаемую правнучку в больницу. — Я бы тоже не отказалась выпить, Франко, — но едва она проговорила это, как ее желудок сжался. — Только воды, если можно.
    — Пока ты спала наверху в своей комнате, твой кузен угрожал мне. Как это тебе, Тони? Мой собственный внук, вероломная гадина.
    — Ты прекрасно знаешь, что я не угрожал тебе, nonno, — возразил Франко.
    — Nonno, — терпеливо проговорила Антониетта, — Франко никогда не стал бы угрожать тебе. Скажи мне, чем ты так расстроен? Это не на пользу твоему сердцу.
    Дон Джованни раздраженно всплеснул руками, чуть не ударив свою внучку.
    — Этим разговором о слиянии. О смещении меня с поста президента. Вот какую верность демонстрирует этот парень после того, как я взял его назад. Он донельзя опозорил наше имя, предал нашу семью, но я с радостью принял его обратно в лоно семьи, а он опять змеей обвился вокруг моего горла.
    — Я никогда не заявлял ничего подобного, — начал отрицать Франко. — Тони, я никогда не говорил этого. Я просто заметил, что если мы не придем к единому мнению по такому важному вопросу, нам нужно будет спросить точку зрения остальных членов семьи. И я более чем искупил свою прошлую неосмотрительность. Я день и ночь работал почти ничего не получая взамен, — он поднял руку, останавливая бормотания своего деда. — Я знаю, что заслужил быть выброшенным и работать за копейки, чтобы компенсировать прошлые ошибки, но я уже сделал это. Это совершенно другое дело. Семья едина в вопросе слияния.
    Дон Джованни с отвращением прорычал:
    — Образумь его, Тони. Как он может управлять компанией, если боится взять на себя ответственность? Если должен проконсультироваться с остальной семьей? Каким лидером он будет? Да мы бы через месяц потеряли весь свой бизнес!
    — Это нечестно, nonno, ты никогда не упоминал, что есть шанс и я буду руководить компанией. Если бы я знал, что у меня есть надежда…
    — Тогда что? — требовательно спросил дон Джованни. — Ты бы выполнял свою работу? Ты бы ждал, пока я не умру, чтобы разрушить все, ради чего я трудился? Чтобы продаться этому пирату Демонизини? Этому демонскому семени? — он выплюнул оскорбление в адрес своего самого ближайшего конкурента.
    Антониетта быстро вмешалась.
    — Nonno, успокойся, у тебя будет удар, если ты продолжишь в том же духе. Нет никакой возможности сместить тебя с поста президента без моего голоса, а я бы никогда так не поступила. Франко также не желает тебя смещать, просто он, как и ты, хотел бы выслушать чье-либо еще мнение, помимо твоего.
    Она взяла у Франко стакан, кончиками пальцев оценивая количество жидкости, чтобы не пролить. И тут она почувствовала Байрона. Словно он находился рядом. Она могла ощущать его. Это было странное чувство — знать, что он поднялся. Что он больше не спал, а целеустремленно направлялся к ней. Будто они были так связаны, что она могла точно определить момент, когда он открыл глаза.
    — Добрый вечер. Ты в порядке? Я скучал по тебе, — отчетливо услышала она слова. Они прошлись по стенкам ее сознания, словно крошечные крылышки бабочек. Ее мускулы напряглись, сжались в предвкушении. В ожидании. Его голос был подобен бархату, скользящему по ее коже. Она, словно на расстоянии, слышала, как спорят ее кузен и дед, но ее тело, вся ее сущность остро осознавало приближение Байрона.
    Ее не сильно удивило, что он продолжил говорить с ней мысленно. Антониетту больше расстроила ее сильная физическая реакция на интимные нотки в его голосе. Она мысленно потянулась к нему, проследовав по пути его голоса, чтобы найти, почувствовать его. Чтобы установить сильную связь, так нужную ей.
    — Все палаццо стоит на ушах. Произошел ужасный несчастный случай. Бедная малышка Маргарита шла навестить nonno, когда ей на ногу упал семейный герб. Ее забрали в больницу с открытым переломом. Сейчас с ней Марита. Жюстин считает, что болты были почти полностью перепилены. И у нас без вести пропал повар.
    Воцарилось краткое молчание. Она обнаружила, что задерживает дыхание.
    — Я скоро буду, Антониетта. Я знаю, что ты расстроена случившимся с юной Маргаритой. Чуть позже этой ночью я навещу ее в больнице и посмотрю, смогу ли что-нибудь сделать, чтобы как-то помочь ей.
    — Grazie. Она испытывала такую ужасную боль. Все в доме расстроены. Я приказала осмотреть окрестности в поисках Энрико, но не было обнаружено ни единого признака его присутствия. — Антониетта сделала осторожный глоток воды, обнаружив, что ей не очень-то и хочется есть или пить.
    — Мне не нравится, что пропал ваш повар, особенно из-за того, что я выяснил прошлой ночью. Кто-то травил тебя на протяжении какого-то периода времени.
    — Ты знал, что Энрико нет с прошлой ночи?
    — Его не было в его комнате.
    Ей не хотелось говорить с ним об этом. Ей хотелось знать, думал ли он о ней. Сгорал ли от влечения к ней. Проснулся ли, снедаемый страстным желанием к ней.
    — Да, — ответил он на ее мысли теплящимися нотками. — И я до сих пор пребываю в таком состоянии. Я не могу дождаться того момента, когда окажусь рядом с тобой. Но сначала я должен получить питание. Я желаю быть полным сил, когда появлюсь в палаццо.
    Антониетта обнаружила, что улыбается прямо посреди грызни ее деда и кузена. Байрон ушел, но не полностью. Она чувствовала, что стоит ей только потянуться своим сознанием к нему, как он тут же окажется рядом с ней. Она придержала эти мысли в себе, пораженная, какое огромное значение это имеет для нее. Ошеломленная тем, что Байрон значит для нее. Изумленная, что он мог заставить ее почувствовать — все будет в порядке.
    — Ты обратила внимание, Тони? — требовательно спросил Франко. — Это становится серьезной проблемой, и у nonno нет иного выбора, кроме как обратить на нее внимание. Он может не желать платить мне достойную заработную плату, но он должен прислушаться к голосу разума.
    — Я не обязан прислушиваться к кому-либо, мальчишка. Я не раз проводил нашу компанию через бурные воды, от чего мы становились только сильнее прежнего. Мы ничего не выигрываем от этого слияния. Будь ты истинным Скарлетти, то смотрел бы глубже, мимо приманки в виде быстрых денег, и увидел бы, что действительно стоит за этим предложением.
    Антониетта решительно встала между дедом и кузеном.
    — Компания Демонизини нуждается в спасении, и они поглядывают на нас в ожидании этого, Франко. Все очень просто. Я тщательно изучила их компанию. У них мало наличности, и они понесли огромные убытки, когда потеряли одно из своих судов.
    Антониетта чувствовала сгущающееся в комнате напряжение. Она повернулась спиной к своему дедушке и сознательно улыбнулась кузену, решительно настроенная сменить тему.
    — Франко, ты не знаешь, куда мог отправиться Энрико? Хелена сказала, что женщины у него нет, и он редко покидал палаццо.
    Франко покачал головой.
    — Я разговаривал со слугами и с представителями власти, которые приходили этим утром. Им было позволено обыскать комнату Энрико.
    Легкий стук в дверь объявил о приходе Хелены.
    — Извините за беспокойство, но звонит сеньора Марита, юная Маргарита хочет пожелать своему отцу доброй ночи. Сеньор Франко, сеньора Марита говорит, что Маргарита сонная от данных ей лекарств. И я испугалась, что она может уснуть, попроси я ее подождать, когда вы перезвоните.
    — Нет, нет, Хелена, вы все сделали правильно. Простите меня, nonno, знаю, что этот разговор очень важен, но я должен поговорить с mia bambina. Я не хочу, чтобы она отправилась спать, не узнав о моей любви.
    — Я все понимаю, — сказал дон Джованни и взмахом руки отпустил его из комнаты.
    Наступило молчание.
    — Это единственное, что делает этого человека милым. Ничего не могу с собой поделать, но не могу не любить его за это. И все еще не могу поверить, что он предал нас.
    Антониетта взяла деда под руку.
    — У Франко много чудесных качеств, nonno, ему просто не повезло безумно влюбиться в женщину, которая вечно всем недовольна.
    Говоря это, она продолжала думать о Байроне. Желая дотронуться до него. Желая ощутить трепет в своей душе, в своем животе. Чем он был? Этот незнакомец с командным голосом и спокойным, самоуверенным выражением лица, который появился из наполненной штормом ночи, когда они больше всего в нем нуждались. Она понятия не имела, где находится его дом, где он остановился. Даже есть ли у него где-нибудь другая женщина.
    — Франко упрям, Тони, — промолвил дон Джованни. — Он амбициозен. И у него жадная жена. Эта комбинация может оказаться смертельной.
    — Nonno, — Антониетта отчаянно старалась сосредоточиться на разговоре. — Франко совершил ошибку, и он сам знает об этом. Это произошло много лет назад, когда он был молодым и впечатлительным. Он сходил с ума по Марите и сделал бы все, что бы она ни сказала. Стефан Демонизини и Кристофер, безусловно, могут быть обаятельными и настойчивыми. Франко просто угодил в ловушку, считая их своими друзьями.
    Дон Джованни тяжело вздохнул и сел в кресло.
    — А потом Таша пригласила в наш дом эту змею подколодную.
    — Nonno, — в голосе Антониетты прозвучало удивление. — Ты становишься мелодраматичным. Мы выросли вместе с Кристофером. Ребенком он часто тут играл и присутствовал на каждом нашем семейном торжестве. Он не змея подколодная, и он напряженно работает.
    — У Таши напрочь отсутствует хороший вкус. Он совершенно не подходит ей. И она знает, как неуютно тебе в присутствии его отца.
    Антониетта слышала озабоченность и тревогу в голосе своего дедушки. Он говорил как уставший и очень старый человек.
    — Я привыкла видеть его, nonno, он присутствует на каждом благотворительном и торжественном приеме, который мы посещаем. Он всегда будет видеть во мне ту, которая отвергла его ухаживания, когда остальные женщины пришли бы в восторг, оказавшись рядом с ним.
    — Он предлагал брак, — напомнил дон Джованни, слыша нотки неприязни в ее голосе. — Ты всегда считала, что он охотится за твоими деньгами, но у него и своих достаточно. Почему ты никогда не думала, что это серьезное предложение?
    Как она могла объяснить отвращение, не имеющее никакого смысла?
    — Я думала, что я полная, покрыта шрамами, в общем — страшная, nonno, мне никогда не приходило в голову, что мужчина может желать меня ради меня самой.
    — Полнейшая чушь!
    — Но именно так я себя в то время чувствовала. Я была очень неуверенной в себе.
    Экономка второй раз вежливо постучала в дверь.
    — Синьорина Скарлетти? Здесь представители власти, и они настаивают на разговоре с вами. Я проводила их в зимний сад.
    — Спасибо, Хелена. Я уже иду.
    — Пока мы разговариваем, мужчин развлекает синьорина Таша, — и хотя она сказала это как можно более ровным тоном, не составляло труда понять, она была встревожена и напугана тем, что оставила Ташу наедине с полицейскими. Таша была непредсказуема, и вся семья, вплоть до последнего слуги, знала об этом.
    — Мне так и не представился случай поговорить с тобой о предыдущей ночи, — запротестовал дон Джованни. — Но у тебя нет иного выбора, кроме как идти. Если мы позволим Таше развлекать власти, то все окажемся в тюрьме.
    Антониетта похлопала деда по ноге.
    — Побудь милым, nonno. Она только что из больницы. Она была великолепна с Маргаритой.
    — Она любит детей, — согласился дон Джованни. — Байрон случайно не упоминал при тебе, придет он сегодня или нет? Я не знаю его адреса, а власти захотят услышать его версию событий. Я не думаю, что кто-нибудь поверит, будто он нырнул в море, чтобы вытащить тонущего старика.
    Антониетта не смогла подавить небольшую улыбку.
    — Ох, я уверена, он скоро будет здесь, nonno, — она наклонилась и поцеловала дедушку. — Любой сделал бы все, чтобы спасти тебя. Ты семейное сокровище.

    Байрон прислонил молодого мужчину к стене здания, где и оставил, испытывающего головокружение, не осознающего, что произошло, но не пострадавшего. Полный сил, карпатец поднялся в небо, на лету меняя форму, чего он никак не мог сделать двадцатью годами ранее. Охота на вампиров закалила его, научила соблюдать хладнокровие под огнем и подарила полнейшую уверенность в своих способностях справиться с любой сложной ситуацией, но она не подготовила его к встрече с женщиной подобной Антониетте.
    Логично, что его первым импульсивным желанием было унести ее прочь, заявить на нее права с помощью ритуальных связывающих слов и позволить природе сделать свое дело. Но он был осторожен, после того, как на собственном опыте убедился, к чему может привести импульсивность. После того, как он был схвачен и подвергнут пыткам. После того, как его использовали в качестве приманки при попытке убить принца и его Спутницу жизни и разорвать его отношения с лучшим другом, Жаком Дубрински. Теперь Байрон верил лишь в осторожность и терпение, а также тщательный анализ проблемы. Он оставил позади жизнь, полную ошибок, и не собирался совершать их вновь.
    Он был решительно настроен узнать Антониетту. К несчастью, члены ее семьи обладали внутренним барьером, который не позволял проникнуть в их сознания. Он не мог просто просканировать их мысли и узнать все, что его интересовало. Поэтому он не торопился, попав в палаццо посредством своей дружбы с доном Джованни. Выжидая, наблюдая за ней, Байрон понял, ей необходимо контролировать все.
    Она нуждалась в независимости. Если он хотел сделать ее счастливой, то должен был ухаживать за ней и склонить на свою сторону.
    Байрон тихо вздохнул, позволяя ветру отнести звук в море. Попытка убийства изменила все. Ему требовалось знать, что она защищена, день и ночь. Было необходимо иметь возможность дотрагиваться до ее сознания, когда он только пожелает, и знать, что с ней происходит в каждый момент времени.
    Он еще раз спикировал с неба на землю, туда, где оставил свой подарок для нее. Он слишком хорошо знал Антониетту, чтобы понять, она примет его подарок, независимо от того, понравится он ей или нет. Антониетта была слишком хорошо воспитана, чтобы отвергнуть что-либо, что дарят ей другие.
    Собака была воплощением благородного изящества. С того момента, как Байрон увидел это животное, он был восхищен чистой поэзией в его плавных линиях. Борзая всегда сохраняла элегантность, находясь ли в движении или совершенно неподвижно замерев на одном месте. Байрон знал общепринятую теорию, что история существования борзых насчитывает около шести-восьми столетий. Но из своего собственного жизненного опыта он знал, этот временной отрезок намного больше. Порода многое выдержала, возможно, была улучшена, но осталась верной. Байрон склонился над собакой, обхватил куполообразный череп руками и заглянул прямо в темные, ласковые глаза.
    — Это твой новый дом, Кельт, если ты этого пожелаешь. Здесь находиться она. Та, которая может стать твоим новым компаньоном и полюбить тебя, как ты того заслуживаешь. Она будет восхищаться тобой в той же степени, как и я, и понимать, что это только твой выбор — остаться или нет, — они понимали друг друга, собака и Байрон. Мужчина знал, что животное обладает ласковым, но свирепым сердцем.
    Кельт был прекрасным экземпляром борзой, когда-либо виденной Байроном. Голова пса говорила об уме, его челюсти были длинными, мощными и крепкими, шерсть — чисто черной, шелковистой на ощупь. И глаза Кельта отражали истинную сущность его породы.
    — Тебе придется подождать в саду, пока я не повидаюсь с ней, — вслух объяснял Байрон. — Я понимаю, что идет дождь и тебе неуютно, но я буду защищать тебя от стихии так долго, как это потребуется. Знаешь, некоторые здесь будут тебе не рады, — его рука погладила большую голову, нашла шелковистые уши и почесала за ними. — Я никому из них не доверяю, и ты тоже не должен. Обеспечивай лишь ее защиту. Будь осторожен с предложениями дружбы.
    Он почувствовал ответ животного, понимание и привязанность, протянувшееся между ними, и был вдвойне благодарен Антониетте за возвращенные эмоции.
    Высокая широкоплечая фигура Байрона замерцала, став почти прозрачной на фоне дождя, а затем просто исчезла, растворившись каплями среди ливня. Он проник в дом через узкую щель в одном из окон на втором этаже. И сразу же ощутил огромное напряжение, охватившее огромное палаццо. Страх и гнев вибрировали в воздухе, вплоть до высоких потолков, до зубчатых бойниц, во всех направлениях.
    Байрон молчаливо проскользнул по широким мраморным коридорам, вниз по изогнутой лестнице, чтобы осмотреть повреждение возле личных покоев дона Джованни. Два человека собирали доказательства, осторожно кладя болты в пластиковые пакетики. Он сразу же понял, что это был не несчастный случай, а преднамеренная попытка причинить кому-то вред, скорее всего, пожилому человеку.
    Он слышал, как мальчик, Винсенте, тихо плакал по своей сестренке, встревоженный ее отсутствием. Франко успокаивал ребенка, что-то тихо напевая ему, заверяя мальчика, что маленькая Маргарита и его мама утром вернутся.
    Байрон, сильнее всего хотел увидеть Антониетту. Какое-то странное тревожное чувство поселилось возле его сердца. Эмоции, как он обнаружил, несли в себе угрозу. Они были опьяняющими, но довольно опасными.
    Он безошибочно нашел Антониетту в зимнем саду, заполненном растениями и с трех сторон окруженным стеклянными стенами. Центральное место в помещении занимал большой фонтан, вокруг которого стояли удобные скамейки и несколько небольших стульев и столиков, предназначенных для разговоров среди всей этой зелени. Снаружи, за стеклом, стояла темная ночь с ветрами, обрушивающими дождь на оконные стекла, и постоянно движущимся морем, ревущим под аккомпанемент далекого грохотания грома.
    Мужчина в форме стоял излишне близко к Антониетте. Невысокий, коренастый, довольно мускулистый, его красивое лицо склонилось к ее. Его темные глаза с видимым удовольствием прошлись по ее лицу. Байрон зарычал низким, почти неслышным звуком. Мужчина поднял голову и осмотрел комнату с явной тревогой в глазах.
    Антониетта улыбнулась, подняла голову и глубоко вздохнула, как будто втягивая запах Байрона в свои легкие.
    — Пожалуйста, садитесь, капитан. Нет никакой необходимости вести себя так официально, — она уверенно прошла через лабиринт растений и мебели, точно зная, где какое препятствие расположено, и элегантно обходя их. Ее пальцы сомкнулись на спинке стула, и она скользнула на него, сложив руки на коленях.
    — Синьорина Скарлетти, надеюсь, вы хорошо отдохнули после испытания прошлой ночи? — в голосе мужчины проскочила ласка, от чего клыки Байрона удлинились. — Я капитан Диего Вантилла, к вашим услугам, — он взял руку Антониетты и низко наклонился, его губы скользнули по ее коже.
    Прошипел электрический разряд, который, изогнувшись дугой на тыльной стороне ее ладони, небольшой молнией звучно ударил по губам полицейского. Диего отпрянул назад, прижимая ладонь к своему обожженному рту.
    Прислонившись одним бедром к стене среди многочисленных, почти таких же высоких, как и он, лиственных деревьев, Байрон затаился позади папоротников, скрестив руки на груди и смотря на полицейского с огромным удовлетворением.
    Таша уставилась на свою кузину.
    — Садитесь, Диего. Я знаю, что это, возможно, невежливо, но могу я называть вас Диего? Так намного проще, чем капитан Вантилла, — она послала ему флиртующую улыбку и предложила свою руку, садясь на стул рядом с Антониеттой. — Моя кузина невероятно потрясена событиями прошлой ночи и нуждается во мне, чтобы чувствовать себя спокойно, — как же ей хотелось иметь в своем распоряжении еще несколько драгоценных минут, чтобы побыть наедине с красивым офицером, но Антониетта пришла почти сразу же, как только Хелена вызвала ее.
    Диего кивнул.
    — Это и понятно, синьора Фонтейн.
    Таша сладко улыбнулась.
    — Скарлетти-Фонтейн, но вы можете звать меня просто Таша. Так делают все мои друзья.
    — Grazie, синьора, — принял к сведению Диего, все его внимание было сосредоточено на Антониетте. — Я действительно должен получить ваши показания относительно того, что произошло прошлой ночью. Дон Джованни убежден, что напавших было двое, и что вас обоих усыпили и вытащили на вершину утеса.
    Антониетта кивнула.
    — Я играла на пианино, но чувствовала себя странно, необычно уставшей. Мои руки, да и все тело, были словно налиты свинцом. Я услышала шум, а потом кто-то закрыл мой рот куском тряпки. Я боролась, пока не поняла, что вещество, пропитавшее тряпку, было призвано лишить меня сознания, поэтому я притворилась, что так и произошло. Меня незамедлительно вынесли из палаццо. Я слышала, как второй мужчина нес моего дедушку. Ничего не могу сказать, кем они были, их голоса и запахи были мне незнакомы. Встретив кого-либо хоть раз, я почти всегда узнаю их снова, но эти мужчины были совершенно незнакомы мне. Я позвала Байрона. Сама не знаю почему, но когда я начала бороться, то позвала Байрона Джастикано.
    — И почему вы позвали этого человека? Вы знали, что он находиться поблизости?
    Антониетта услышала резкие, тревожные нотки в его голосе, и улыбнулась. Ташиному полицейскому не по силам выиграть в игре «кошки-мышки» с таким мужчиной, как Байрон. Она пожала плечами.
    — Я просто произносила его имя, как талисман, охраняющий меня. Коим он и был, заставляя чувствовать себя в безопасности.
    Таша громко и презрительно фыркнула, привлекая внимание офицера.
    — Понимаю, — сказал он, хотя на самом деле ничего не понимал. — Пожалуйста, продолжайте.
    — Я услышала, как мой дедушка упал в море, и начала биться сильнее, хотя, как я могла помочь ему, я не знала. Но затем появился Байрон. Он разобрался с мужчиной, напавшим на меня, а потом велел мне оставаться на месте. Я слышала завывания ветра и рокот волн. Буря была такой яростной, что даже земля под нами тряслась и грохотала. А после Байрон доставил моего дедушку в безопасное место и сделал ему искусственное дыхание, выкачав воду из легких. Они оба насквозь промокли от морской воды, и все мы замерзли, — она вздрогнула от этих воспоминаний. — Ничем не могу помочь вам с описанием этих мужчин, хотя тот, который нес меня, был высоким и невероятно мускулистым. У него короткие волосы, и он необычайно сильный.
    — И где этот мужчина сейчас? Тот, который напал на вас?
    — Полагаю, он мертв. Но точно не уверена.
    Воцарилось молчание.
    — Не понимаю, как этот мужчина, этот Байрон Джастикано, смог доставить вашего деда на берег, который расположен на высоте сотен футов от уровня моря. И я сомневаюсь, что можно пережить плавание в море глубокой ночью. Прошлой же ночью волны были очень высоки, а шторм свиреп.
    Все замолчали. Воздух стал плотным. В комнате сгустились тени. Таша и остальные офицеры обменялись тревожными взглядами. Даже волосы у них на затылке встали дыбом, отреагировав на неожиданно ставшую зловещей атмосферу. Таша от внезапного холода потерла свои руки.
    Антониетта спокойно пожала плечами, словно ничего не заметив.
    — Вы спросили меня, что произошло, и я рассказала вам. От вас зависит, хотите вы мне верить или нет.
    — Почему сразу не вызвали нас?
    — Вас вызвали. Я позвонила доктору, который наблюдает за моим дедушкой, и лишь после этого отправилась к себе, чтобы принять душ и согреться. Это было почти на рассвете. Я сожалею, что отправилась спать, но мы все были невероятно уставшими. Уверена, экономка позволила вам войти в музыкальную комнату и показала, откуда был похищен мой дед, а также место на утесе.
    — Да, она так и сделала, но мы не могли разбудить ни вас, ни вашего дедушку, чтобы поговорить с вами, а место на утесе дало нам больше вопросов, чем ответов. Там были свидетельства борьбы, даже того, что кого-то сбросили со скалы. Мы нашли место, где лежал ваш дед, а также признаки того, что кто-то стоял рядом с ним на коленях. Но для человека невозможно, синьорина Скарлетти, вытащить тонущего мужчину из моря и снова поднять его на вершину скалы. Почему ваш дед проделал весь этот обратный путь на утес? Вот в чем вопрос.
    — Возможно потому что там, в разгар шторма, на самом краю скалы, в одиночестве осталась слепая женщина, которая также нуждалась в помощи?
    — Думаю, я смогу помочь, сеньор, — сказала Таша, ее голос звучал мягким приглашением. — Этот мужчина, о котором так много говорит nonno, этот Байрон Джастикано, — незнакомец для нас. Охотник за состоянием моей кузины. Она стоит слишком много — палаццо, корабельная компания, ее личный трастовый фонд. Это если в общих чертах. Он, кажется, оказался там в самое подходящее время. Как он мог спасти старика из моря? Как он мог в то же самое время спасти Антониетту? Вы видите, как нелепа эта история? Естественно он был вовлечен во все это. Да и вы сами слышали, как Антониетта сказала, что считает, что напавший на нее мужчина мертв. Убит собственными руками Байрона и, возможно, сброшен в то же самое море, что едва не приняло в свои объятия мою кузину, — Таша позволила себе слегка разрыдаться и потянулась, чтобы обхватить запястье Антониетты. — Он соблазнитель невинных и профессиональный преступник. Вы должны спасти нас от этого человека. Я рассчитываю на доброту, которую вижу в ваших великолепных глазах, в противном случае нет никакой надежды спасти мою кузину от этого мужчины.
    Антониетта бы рассмеялась, если бы смогла, но когда она открыла было рот, то обнаружила, что ее голос куда-то пропал. Таша с такой легкостью сочиняла истории, которые соответствовали ее настроению или ситуации, в которой она оказывалась. Она только что представила Байрона, как главного подозреваемого, своему красивому полицейскому, тем самым, не раздумывая, предав доверие Антониетты.
    Антониетта повернула голову в сторону Байрона.
    — Ты здесь, не так ли? Ты слышал, как моя кузина оболгала тебя перед капитаном. Я сожалею, что она доставила тебе неприятности. Ей хочется, чтобы он посмотрел на нее как на женщину.
    — Не расстраивайся из-за меня, Антониетта. Я прекрасно могу позаботиться о себе.
    В его голосе прозвучала резкость, словно крепкие зубы щелкнули друг о друга. Эта картина так ярко встала перед ее мысленным взором, что Антониетта вообразила огромного лохматого волка, высматривающего свою жертву. Она знала, что он находится в комнате, все ее чувства были начеку. Как Таша могла быть такой беспечной, осуждая его, в то время как он был в одной с ними комнате?
    Байрон не спеша отступил в один из многочисленных альковов, материализуясь позади густых, широких листьев декоративных деревьев. Затем медленно вышел из-за зелени, всматриваясь в полицейского, вкладывая ему воспоминания об их знакомстве и посылая волны тепла. Он не потрудился выручить Ташу. Ее мозг был таким же сложным по структуре, как и у всех Скарлетти. К тому же он хотел заставить ее почувствовать испуг и неловкость просто потому, что она расстроила Антониетту.
    — Добрый вечер, — официально поздоровался он, плавной походкой двигаясь вперед. — Боюсь, Таша демонстрирует неуверенность в собственной безопасности, капитан. Она легко расстраивается, а сегодня вечером пострадала маленькая девочка. — Он сознательно встал прямо перед ней, забирая у нее руку Антониетты и поднося ее к своим губам. Разжав пальцы Антониетты, он одарил нежным поцелуем прямо центр ее ладони. Медленным, неторопливым движением. Спокойным и сознательным, откровенно собственническим. Он задержался на одно мгновение, скользнув большим пальцем по ее коже.
    Байрон медленно повернул голову и посмотрел на Ташу. На мгновение в тусклом освещении солярия его глаза полыхнули огненно-красным. Блеснули его удивительно белые зубы, которые показались, лишь на доли секунды и только для Таши, длинными и острыми, как у волка. Она моргнула и увидела, что он улыбается, низко кланяясь в изысканном и очаровательном жесте.
    — Таша, моя дорогая, мне жаль, что твои бедные нервы пострадали по вине твоей кузины, но для истерики нет никаких причин. Она в полной безопасности, а капитан и я проследим, чтобы это так и оставалось, — его голос был бархатисто-мягким, смесью легкого мужского веселья и высокомерия и, тем не менее, убедительным.
    Байрон обратил полную силу своего завораживающего голоса и гипнотизирующих глаз на капитана.
    — Не так трудно поверить, что свидетельства подтверждают каждое слово, сказанное доном Джованни и Антониеттой. Конечно, их не за что упрекнуть, и вам не составит труда поверить им. Вас больше волнует, как обеспечить им защиту. А поскольку мы хорошие друзья и вы знаете, как меня это беспокоит, вы с радостью присоединитесь ко мне, поделитесь всей имеющейся у вас информацией об этом нападении на них и поможете мне с их защитой, — тон его голоса был таким чистым и добрым, что невозможно было не согласиться.
    Таша уставилась на двух мужчин с явным ужасом. Байрон еще раз оскалился.
    Диего по-товарищески хлопнул его по спине
    — Хорошо, что ты оказался здесь, старина, иначе произошла бы страшная трагедия. Синьора Скарлетти-Фонтейн, можете быть уверены, Байрон спас ваших кузину и деда от верной смерти. Ваша семья в огромном долгу перед ним.
    Антониетта не могла ничего с собой поделать, подпав под влияние бархатистого голоса Байрона, но она заметила, что не помнит точных его слов. Только его тон. Совершенный, чистый тон. Она подняла подбородок.
    — Ты делал это со мной?
    — Что «делал» с тобой?
    От смеха в его голосе ее бросило в дрожь. Мужское веселье прозвучало неубедительно.
    — Гипнотизировал меня своим голосом, чтобы добиться полного сотрудничества.
    — Я старался загипнотизировать тебя своими поцелуями. Мой голос не работает на тебе. Будь это так, осуществилась бы моя самая сокровенная мечта.
    Ее взволновало не это. Ее слишком сильно выбивало из колеи, что сидя рядом с другими, она, тем не менее, умудрялась вести личный, интимный разговор, который был на грани чувственности.
    — У вас есть необходимая нам информация, капитан? — спросила она офицера, но все ее внимание было сосредоточено на Байроне. Каждая клеточка ее тела ощущала его присутствие. Была одержима им. Это было не очень-то приятное чувство, и она не любила его.
    — Я чувствую то же самое, — это было умышленное напоминание, что он может читать ее мысли. Антониетта была очень гордой, и Байрон прекрасно понимал, что тяга к мужчине заставляла ее чувствовать себя уязвимой и беспокойной.
    Таша вскочила на ноги, уперев руки в бедра.
    — Ну надо же! И это все вопросы, которые вы собирались задать ему? Байрон Джастикано — не такой, каким кажется. Как он оказался в доме? Как он постоянно оказывается в нем? Почему бы вам не спросить его об этом!
    Байрон повернул голову, приподняв брови. И снова она поймала огненно-красные всполохи, дьявольское предупреждение, когда он посмотрел прямо на нее.
    — Я превращаюсь в крошечные молекулы и просачиваюсь под дверью. Постарайся не оставлять окна открытыми, так как не известно, что может вползти в них, — он тихо рассмеялся, и капитан присоединился к нему.
    Антониетта замерла. Она понятия не имела, каким образом Байрон обходит их ультрасовременную сигнализацию. Он часто просто появлялся в комнате, и она незамедлительно узнавала об этом, в то время как другие, казалось, не осознавали его присутствие. Его появление всегда было молчаливым и мгновенным. Она не могла припомнить, чтобы он входил через двери, если только они не встречались в парке.
    — Как ты попадаешь внутрь? Я думала, что знаю, что ты такое, но даже в этом случае ты не можешь просто появиться в комнате, — Антониетте послышался смех, хотя не раздалось ни единого звука. И он не ответил ей.
    — Это не смешно, Байрон, — фыркнула Таша, — и это не ответ. Где твой дом? По какому адресу? Почему никто не знает, где ты живешь? — она нетерпеливо притоптывала ногой, не отрывая взгляда от Диего. — У вас вообще есть его адрес? Чтобы вы могли его найти, если он окажется замешан в заговоре с целью получения состояния моей кузины?
    — Таша, в случае моей смерти Байрон ничего не унаследует, — сказала Антониетта. Она встала, зная, что они расступятся на ее пути по тропинке, извивающейся среди цветов и кустов. — Унаследуешь ты. Я сомневаюсь, что Байрон выиграет что-либо от моей смерти или смерти nonno.
    Таша вскрикнула.
    — О чем ты говоришь? Ты что, обвиняешь меня в участии в этом? Что это я вытащила тебя на скалы и сбросила вниз? Окстись!
    — Я говорю — оставь Байрона в покое. Он рисковал своей жизнью, чтобы спасти nonno и меня. Нет никакой необходимости продолжать вести себя так и дальше.
    Мало кто осмеливался спорить с Антониеттой, когда она бывала так серьезна. Таша к этим людям не относилась. Сердито взглянув на нее, Таша покинула комнату, два ярких пятна на ее щеках и взгляд гарантировали возмездие.
    Байрон потянулся к руке Антониетты.
    — Вам что-нибудь еще нужно, Диего? — его голос был дружелюбным, наполненным чувством товарищества. — Пожалуйста, расскажите нам, что вам известно.
    — Боюсь, не так уж и много, — капитан мгновенно отреагировал на тон Байрона. — Мы даже не нашли тело мужчины, которого вы оттащили от синьорины Скарлетти. Его не было на скалах, хотя, что вполне возможно, его поглотило море.
    — Думаю, он ударился головой, когда упал. Он не встал, но я был должен отнести дона Джованни в палаццо, поэтому не проверил его состояния, как должен был бы сделать, — Байрон ответил легко, небрежно пожав плечами в знак сожаления. — Все произошло так быстро.
    — Это обычное дело, — Диего вздохнул и посмотрел вслед Таше. — Она красивая женщина.
    Байрон почувствовал, как пальцы Антониетты сжались вокруг его.
    — Да, так и есть, — ответила она. — Таша любит детей и страшно расстроена несчастным случаем с Маргаритой. Как вы считаете, это как-то связано с нападением на нас?
    — Я почти уверен, что целью был ваш дедушка, — сказал Диего.
    — А что с камерами наблюдения? Разве на пленке не зафиксировано, как они попали в дом и как смогли так свободно разгуливать по палаццо, не потревожив сигнализацию? — спокойно спросил Байрон. Он почувствовал, как едва заметная дрожь пробежала по телу Антониетты, и притянул ее к себе, под защиту своего широкого плеча.
    — Они, должно быть, знали код, что позволило им попасть в дом. И имели сведения, где расположена комната охраны, что дало им возможность отключить сигнализацию.
    Воцарилось тишина. Антониетте пришлось приложить все силы, чтобы не повиснуть на Байроне. Чтобы не выказать свои эмоции, хотя ей хотелось кричать от произошедшего предательства. Кто-то в палаццо помог преступникам. Она уткнулась головой в тело Байрона. За темными очками она крепко зажмурила глаза от боли, пронзившей сердце. Ее семья. Она безумно любила всех, со всеми их особенностями. Мысль, что кто-то из членов ее семьи мог быть вовлечен в заговор с целью убить дона Джованни, была непостижимой.
    — Единственная вещь, которую я выучил за свою долгую жизнь, это не торопиться с выводами.
    Голос промурлыкал в ее сознании, приласкав теплом и надеждой изнутри, где была вырвана огромная зияющая дыра. Именно так. С помощью нескольких простых слов и волшебного голоса, Байрону удалось исцелить ее.
    — Синьорина? Я считаю, вы должны быть очень осторожны, пока мы не найдем, кто стоит за этим покушением на вашу жизнь и жизнь дона Джованни, — предупредил ее Диего.
    Байрон заметил, как часто его пристальный взгляд устремлялся в сторону коридора, где в непосредственной близости от солярия прогуливалась Таша. Он наклонился поближе к офицеру, глядя тому прямо в глаза, усиливая мощное чувство доверия и дружбы.
    — Это хорошая идея. Я думаю, Антониетта будет очень осторожна во всем. Мы здесь закончили, Диего? Мне кажется, Таша с радостью угостит вас чашечкой чая, пока вы расспрашиваете кухонный персонал об исчезновении Энрико, — он притянул Антониетту под защиту своего плеча.
    — Уверена в этом, — согласилась Антониетта. Больше всего на свете ей хотелось остаться наедине с Байроном. Ей было нужно остаться наедине с ним.
    — Думаю, так будет лучше всего, — незамедлительно промолвил Диего. — Grazie, что уделили мне время, синьорина Скарлетти. Я буду на связи.
    Антониетта позволила Байрону взять себя под руку, хотя при обычных обстоятельствах настояла бы, чтобы идти самой. В палаццо было запрещено передвигать мебель, и она знала, где находится каждое растение, стул и стол. Байрон Джастикано был под ее защитой. Ей хотелось довести это до сведения своей семьи, чтобы они смирились с его присутствием в доме и в ее жизни.
    — Пожалуйста, идемте сюда, капитан. Таша ждет снаружи, — довольно легко было распознать нетерпеливые шаги. К тому же она знала свою кузину. Таша бы ни за что не ушла далеко, будучи так сильно заинтересованной в полицейском.
    Байрон открыл дверь и отступил, пропуская Антониетту вперед. Когда она проходила мимо него, он прошептал ей на ухо:
    — Я приготовил для тебя сюрприз.
    Таша тотчас же развернулась к ним, едва они вышли из солярия, ее большие темные глаза остановились на Диего.
    — У вас есть какие-нибудь идеи, кто мог бы сделать это?
    — Еще нет, сеньора.
    — Таша! — ее губы сложились в прелестную недовольную гримаску. — Если вы не будете звать меня Ташей, боюсь, я не буду вам отвечать. Синьора Скарлетти-Фонтейн это так официально, — игнорируя Байрона, она подошла ближе к Антониетте и поцеловала ее в щеку. — Я сожалею, кузина. Ты знаешь почему, — прошептала она. Ее голос был тихим, но Байрон, благодаря своему острому слуху, смог отчетливо расслышать слова.
    Антониетта кивнула.
    — Таша, не найдется ли у тебя времени проводить капитана на кухню и попросить персонал оказать как можно более тесное сотрудничество? Байрон принес мне сюрприз, и я надеюсь, ты не будешь против показать Диего все, что ему потребуется для рапорта.
    Ташино лицо засветилось.
    — Конечно, я все ему покажу, Антониетта. Диего, пожалуйста, пойдемте со мной, — она просунула свою руку ему под локоть и одарила улыбкой, предназначенной специально, чтобы обратить все его внимание на нее.

Глава 6

    — Мне бы очень хотелось, чтобы ты сегодня вечером проведал Маргариту, — сказала Антониетта. — Она пробудет в больнице всю ночь. Сейчас она, скорее всего, спит, поскольку врачи, вероятнее всего, дали ей болеутоляющее, но если в твоих силах ускорить процесс выздоровления, я бы очень хотела, чтобы ты попробовал.
    — Я навещу ее, — согласился Байрон, — но в данный момент с ней ее мать, и будет лучше, если я появлюсь, когда девочка останется одна. Я не могу исцелять ее перед родителями или врачами. Они решат, что я дьявол.
    — Полагаю, так оно и есть, — уступила Антониетта с легкой улыбкой.
    — Я думаю, ты должна взглянуть на мой сюрприз. Он все это время находится на улице, терпеливо ожидая.
    — Ты привел кого-то? — на миг ее сердце подпрыгнуло. Неужели у Байрона есть сын? Она очень мало знала о нем, хотя он часто навещал их. Таша подняла правильный вопрос. Никто не знал, где живет Байрон.
    — Можно сказать и так, — загадочно ответил Байрон. — Выход в сад… он ждет там.
    — Тебе следовало бы завести его в помещение, — сказала Антониетта.
    — Ну, я доставил его для тебя и надеюсь, твои чувства не изменятся, когда ты встретишься с ним, — Байрон открыл дверь и поманил борзую.
    Кельт вошел величественно. Верный своему слову, Байрон защитил его от бури, поэтому шерсть собаки была совершенно сухой. Он направился прямиком к Антониетте и, словно поняв, что она слепая, сунул свою голову ей под ладонь. Его глаза уже преданно смотрели на нее. Байрон улыбнулся.
    — Я знал, что она тебе сразу же понравится, — сказал он Кельту.
    Пальцы Антониетты с изумлением погрузились в шелковистый мех.
    — Собака? Ты даришь мне собаку?
    — Это не просто какая попало собака, — Байрон закрыл дверь, отрезая хлещущий ливень и ветер. — Кельт — товарищ и защитник. Он знает, как не путаться под ногами, при этом всегда оставаясь с тобой, совершенно преданным. Эта собака будет оставаться рядом с тобой так долго, как будет необходимо, и я смогу прийти тебе на помощь, даже находясь в тот момент очень далеко, — он пристально наблюдал за ней, выискивая признаки тревоги от его слов. Это было совсем не похоже на Антониетту — так легко принять его отличие от других, тем не менее, она никогда ни о чем его не спрашивала.
    Антониетта опустилась на колени и пробежала руками по мощной груди собаки и вниз по ее спине.
    — Он очень большой. И, кажется, рожден, чтобы бегать. Как я когда-либо смогу обеспечить ему необходимые упражнения? — ей хотелось оставить животное. В тот самый момент, когда она дотронулась до тепла собаки, в тот момент, когда она почувствовала его длинный нежный нос в ее ладони, она ощутила связь. Эта собака была создана для нее. Антониетте отчаянно хотелось владеть им, в то же время она прекрасно сознавала свои ограничения. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.
    — Кельт. Его кличка — Кельт. Борзая не остается с людьми, которые делают ее несчастной. Это его выбор, и судя по тому, как он занял место возле тебя, я бы сказал, что он уже его сделал. Ему необходим отдых, чтобы восстановить свои силы. Его прежний хозяин был довольно жестоким типом. Очевидно, Кельт принадлежал молодой женщине, которой не посчастливилось выйти замуж не за того мужчину. Он был заперт в крошечной клетке, где едва мог встать, и его морили голодом.
    — Как ужасно. Я могу пересчитать его ребра, — Антониетта потеребила шелковистые уши. — Мы снова сделаем его сильным. Grazie, Байрон. Правда, спасибо. Меня так и разрывает на части желание расплакаться от того, что ты подумал принести мне нечто, столь чудесное. Как ты вообще нашел его?
    Байрон небрежно пожал плечами.
    — Я услышал его зов. Он не только сильный пес, но и невероятно нежный. Он будет повиноваться всем твоим командам, даже нападет, если потребуется. Он будет присматривать за тобой, когда я не смогу находиться рядом. Ты наняла телохранителя?
    — Жюстин работает над этим. Я знаю о женщине, которая руководит международным агентством. Я встречалась с ней несколько лет назад и осталась под впечатлением. Она американка, но все ее люди — профессионалы и говорят на нескольких языках. Не сомневаюсь, кого бы она ни прислала, он прекрасно подойдет, — она позволила собаке осмотреться, зная, что запах является важной частью животного мира. — Так значит, тебя зовут Кельт. Я Антониетта. За всю жизнь у меня никогда не было домашнего животного, поэтому, пожалуйста, будь терпелив со мной. Я сделаю все возможное, чтобы быстро научиться.
    — Он не домашнее животное, — поправил Байрон. — Кельт будет обеспечивать защиту и компанию, но именно он будет выбирать, с кем ему оставаться. Раз ты можешь «связаться» со мной, то ты можешь «связаться» и с ним. Конечно, его мозг функционирует немного по-другому, но если ты потренируешься, то сможешь улавливать его сигналы. Это что-то наподобие электрических импульсов.
    — Я никогда не задумывалась, как это работает, или что телепатия применима и к животным. Ты можешь улавливать его чувства?
    — Конечно, как и он улавливает наши. Животное расстраивается, когда плачет ребенок или когда его компаньон огорчен или в опасности. Скоро ты сама в этом убедишься.
    — Grazie, Байрон, это приятный сюрприз, — на краткий миг она обняла животное, пытаясь припомнить, когда в последний раз получала подарок. Ее кузены считали, она может заполучить все, что ни пожелает, поэтому никогда не беспокоились по этому поводу. — Ты должен рассказать мне, как должным образом поддерживать его в форме.
    — Я думаю, он понравится Маргарите, — ответил Байрон. — У нее природное духовное родство с животными. Я заметил, что она может притянуть к себе любое дикое создание.
    — Действительно? — Антониетта была поражена. — Никто ни разу и слова не сказал мне об этом, даже Жюстин, хотя она мои глаза здесь в палаццо. — Положив одну руку собаке на голову, она, вздернув подбородок, посмотрела на Байрона. — Что ты имел в виду, сказав, когда нес меня назад домой со скал, что есть способ, благодаря которому я могу смотреть через тебя? Ты творишь невероятные вещи, поэтому скажи, есть ли возможность заставить меня прозреть?
    Байрон медленно выдохнул. Его собственная рука нашла шелковистый мех собаки.
    — Это трудный вопрос, Антониетта. Нет ничего правильного в том, чтобы говорить Спутнику жизни неправду. Да, я могу помочь тебе увидеть моими глазами, но это будет лишь временным явлением. Ты увидишь то, что вижу я, через нашу мысленную связь. Пока я буду находиться рядом с тобой, делясь своим зрением, ты сможешь видеть. Но остальное — другое дело, и сейчас у меня нет ответов на все твои вопросы.
    Кое-какие его слова привлекли ее внимание. Она раньше никогда не слышала такого выражения — «Спутники жизни», но мысль, что она сможет видеть, была слишком интригующей, чтобы менять тему разговора.
    — Я действительно смогу видеть? Смогу рассмотреть малышку Маргариту? Своего дедушку? Кузенов? Тебя? Я смогу увидеть саму себя в зеркале?
    — Да, но ты будешь чувствовать себя дезориентированной. Твое тело не привыкло к сигналам от глаз и придет в замешательство. Лучше всего будет начать с чего-то незначительного, в то время как ты будешь стоять совершенно неподвижно. Движения, вероятнее всего, увеличат твой дискомфорт, — ему хотелось притянуть ее в свои объятия и крепко прижать к себе, объясняя ей все это. Он чувствовал ее смущение. И это поразило его — как сильно его беспокоит, что она огорчена.
    Антониетта сделала глубокий вдох.
    — Пойду отведу Кельта в свою комнату, а с родными я его познакомлю, когда всё немного успокоится, — она снова и снова прокручивала в голове его слова, пытаясь осмыслить их. Пытаясь разобраться в том, что он ей не сказал. Пытаясь представить, каково это видеть, даже если она будет смотреть его глазами.
    Антониетта была поражена, обнаружив, что собака мгновенно заняла место рядом с ней, едва она начала двигаться. Животное передвигалось легко, не вставая у нее на пути и при этом держась рядом.
    — Если он встанет перед тобой, значит, он хочет, чтобы ты остановилась, и для этого есть причина, — заметил Байрон. — Было бы замечательно, если бы ты постаралась установить с ним связь, так как он также может быть твоими глазами.
    — Я не люблю полагаться на кого-либо, если могу справиться с этим сама, — ответила Антониетта. — Это делает меня более зависимой.
    — Ты полагаешься на Жюстин, — он постарался сказать это как можно нейтральнее. — Кельт просто другое существо, но он такой же компаньон. Ты обнаружишь, что он дает тебе даже еще больше свободы и независимости. В любом случае, пока здесь находиться он, я буду чувствовать себя более спокойным на протяжении тех часов, когда я не с тобой. Сейчас собака нуждается в отдыхе, но потом ты обнаружишь, если он сблизится с тобой, что ради дружеского общения ему будет необходимо находиться рядом с тобой большую часть времени.
    Антониетта еще раз обняла собаку.
    — Не волнуйся Байрон, я буду ценить каждое мгновение, проведенное с ним.
    Они поднялись по лестнице и прошли по длинному коридору к ее комнатам. После краткого осмотра спальни, Кельт спокойно обустроился, словно это место всегда было его домом. Антониетта прекрасно сознавала, что Байрон закрыл за собой дверь в ее жилище, отчего они оказались наедине.
    — Тебя беспокоит, что я не спрашиваю о твоей жизни, я права?
    — Почему ты с такой легкостью приняла мои отличия, Антониетта? — полюбопытствовал Байрон. — Будь моя воля, я бы пробился через барьер в твоем сознании и прочел все твои мысли, как это делают друг с другом Спутники жизни, но я стараюсь быть внимательным и жду, когда ты сама пожелаешь разделить их со мной. Если ты не будешь разговаривать со мной, у меня не будет иного выхода, чтобы узнать твои мысли, — он выкинул из головы мысль о человеческих мужчинах, которым не дано читать мысли своих женщин.
    Антониетта потеребила шелковистые собачьи уши.
    — Тебе известна история Скарлетти и палаццо? Ты знаешь, что весь этот дом пронизан потайными ходами? Эти ходы одинаково охраняют как сокровища Скарлетти, так и наши секреты. Я хочу кое-что тебе показать, — она наклонилась и в который раз обняла собаку. — Оставайся здесь, отогревайся.
    — Ты ведь не собираешь в секретный проход, не так ли, Антониетта? Я слышал достаточно, чтобы понять — эти коридоры опасны. Насколько мне известно, в стенах и в полу сделаны смертельные ловушки.
    Она вела рукой по основанию стены, пока не нащупала механизм, открывающий спрятанную дверь, которая вела в узкий коридор.
    — Тайные проходы — это не только способ сбежать в море, — сказала Антониетта. — Они на протяжении многих поколений использовались нашей семьей для хранения антиквариата, который завоеватели, правительство и даже церковь жаждали заполучить.
    — Учитывая все находящиеся здесь ловушки, ты не боишься оступиться и быть убитой? — Байрону не нравилась мысль, что Антониетта разгуливает по темным коридорам со своей обычной уверенностью, зная о спрятанных острых лезвиях, только и поджидающих неосторожного шага.
    Антониетта тихо рассмеялась.
    — Именно по этой причине много лет назад лезвия были убраны. Нам больше нет необходимости скрываться в море, как когда на нас нападали захватчики, поэтому, ради безопасности неосторожных членов семьи, все ловушки были обезврежены, — она взяла его за руку и улыбнулась ему. — Здесь совершенно безопасно. Пошли со мной. В темноте я чувствую себя как дома и не позволю, чтобы что-нибудь произошло с тобой. Я обнаружила кое-что несколько лет назад. Значимость этого открытия для меня превышает все золото и произведения искусства, хранящиеся в тайных комнатах.
    — Ты уверена, что все ловушки были ликвидированы?
    — Да. Скарлетти пора входить в современную эпоху. Мы даже здесь, в коридорах, провели электричество. Так же как и в подземельях, — ее смех был нежным и притягательным. Как кто-либо мог устоять перед ее смехом, и меньше всего он?
    Байрон взял ее руку и последовал за ней в темноту прохода. Очутившись в темном лабиринте коридоров, она не стала включать свет. Ей он был не нужен, к тому же это говорило, как хорошо она знала его, что не побеспокоилась о свете для него.
    — В ту ночь, когда умерли мои родители, я чувствовала, что что-то не так. Я проснулась, едва дыша. Позвала их, но они меня не услышали. Тогда я выбежала на палубу. Я слышала тиканье часов. Позднее, когда я рассказала об этом nonno, он сказал, что мне все показалось. Но это не так. Я знала, что на борту была бомба. Я прыгнула за борт как раз в тот момент, когда она взорвалась.
    Дверь позади них плотно закрылась, запирая их в узком коридоре. Стоял кромешная тьма. Ни одного лучика света не проникало в лабиринт ходов. Этот же был настолько узким, что плечи Байрона едва не упирались в стены.
    — Вполне возможно, что ты смогла услышать и почувствовать ее, Антониетта. Во многих людях заложено умение предчувствовать опасность и даже своеобразный радар.
    — На протяжении многих лет я обвиняла себя. Я оставила их там. Они не поднялись на палубу, когда я громко звала их, говоря, что там опасно оставаться. Не знаю почему, но они не вышли, — она провела его через два резких поворота, уводя прочь от двух более широких проходов. — Это был самый первый раз, когда я почувствовала зверя.
    Байрон ощутил, как невольно напряглись ее пальцы, сжимающие его. Он незамедлительно привлек ее поближе к своему телу.
    — Ты была ребенком, Антониетта, тебе было всего лишь пять лет. Ты сама едва избежала смерти. Как бы то ни было, ты колебалась достаточно долго, раз тебя захватил взрыв.
    Ласково поглаживая, она прошлась рукой по его груди, ее пальцы дрожали.
    — Я знаю об этом… теперь. У детей есть привычка обвинять во всем себя. Когда они не вышли на палубу, я вернулась назад и прокричала им поторопиться, — на минуту она уткнулась головой ему в грудь. — Я была слишком мала, чтобы взобраться на ограждение, чтобы оказаться с той стороны, но я чувствовала, как во мне зашевелилась сила. Она росла и распространялась повсюду. Ночь была такой темной, луны не было видно, стояла сплошная темень. Море было черным. Вдруг я почувствовала, как что-то задвигалось под моей кожей, словно живое, и я по-страшному зачесалась. А потом я смогла разглядеть все. Не своим нормальным зрением… как-то по-другому… но ночь стала совершенно ясной. Я услышала, как моя мама что-то прошептала отцу. Что она скоро вернется, только проведает меня. Они решили — мне приснился кошмар. Но было уже слишком поздно. Я спрыгнула с перил. Один единственный прыжок. Это оказалась так легко. Потом мир стал белым, затем красно-оранжевым, а потом, для меня, черным.
    В ее голосе Байрон почувствовал затаенную печаль. Не имело никакого значения, что эти события имели место в далеком прошлом, в ее памяти они были свежи так же, как и в тот день, когда произошли. Он крепко обнял ее, зарывшись лицом в ее ароматно пахнущие шелковистые волосы.
    — Я невероятно благодарен, что ты выжила, Антониетта. Я сожалею о гибели твоих родителей. Ты, должно быть, очень сильно любила их, — он потянулся, чтобы разрушить этот постоянно присутствующий барьер в ее сознании. Желая узнать ее воспоминания. Желая увидеть, что же это за неведомая сила присутствует в ней. Откуда она взялась.
    — Они были чудесными. Редко можно было встретить одного без другого. Они были так близки и, казалось, всегда хранили какую-то тайну. Пошли, я хочу показать тебе это, — она отступила от него на шаг и потянула за руку. — Я никогда и никому не рассказывала, что именно произошло той ночью. Знала, они подумают, что я спятила. Я была рождена с талантом Скарлетти исцелять. Некоторые из нас — телепаты, хотя способности ограничены. Мне прежде никогда не удавалось ни с кем так легко общаться, как с тобой, — она остановилась посередине длинного коридора и провела рукой вдоль стены. — Когда я обнаружила эту комнату, она была вся в паутине. Мне кажется, ее не посещали в течение многих-многих лет.
    Байрон потянулся и накрыл ее руку своей, его пальцы скользнули в многовековое углубление и нашли спрятанный механизм, открывающий вход в комнату. Когда дверь распахнулась, внутри автоматически загорелся свет. В это же время их поприветствовал затхлый спертый воздух. Байрон развернул ее спиной к двери, загораживая своим большим телом, а сам дунул в комнату, одновременно с этим создавая руками небольшой ветер. Убедившись, что можно безбоязненно дышать, он отошел с пути Антониетты.
    — Как ты это сделал? Я могу кое-что делать, но мне не по силам перенести за раз двух взрослых людей через скалы и вниз по узкой скользкой тропинке к палаццо. Готова поклясться, что наши ноги ни разу не коснулись земли, а ты двигался так быстро, что ветер обдувал наши лица. Я, конечно, могу воспользоваться силой зверя и иногда видеть изображения тепла, наподобие инфракрасного, но я не способна делать то же, что и ты. Наподобие того, что я видела в ту ночь, когда это напугало меня. И дело не в том, что я пережила, это что-то совершенно другое.
    Она шагнула в комнату. Байрон последовал за ней. Размерами она была не больше стенного шкафа, длинной и узкой. Стены от пола до потолка были исписаны смесью символов, картин и древнего языка.
    — Это история моей семьи, — сказала Антониетта. — Наше наследие, что мы такое. После того, как я нашла эту комнату, я перестала бояться самой себя, — она вздернула подбородок. — И я никогда не боялась тебя, — она взмахом руки указала на стену. — Я покажу тебе кошку, которую ты искал прошлой ночью. Кошек Скарлетти.
    Байрон подошел поближе к стене, пробежал пальцами по причудливой резьбе таким же образом, как это делала она, «читая» изображения. Здесь были очерчивания ягуаров, мужчин и женщин, наполовину ягуаров, наполовину людей, навечно запечатленных в процессе трансформации. Более ранняя резьба была грубее, но подробнее. Поздние изображения были довольно красивы, словно их создавали с большой любовью.
    — Это нечто, Антониетта. Кто-нибудь еще видел это?
    — Нет, я решила, что будет лучше приберечь это для себя.
    Байрон согласился с ней. Содержание комнаты окажется губительным для Скарлетти и их положения в обществе. Но столь бережно хранимая история этой семьи была очень важна для его народа. Его пальцы летали по стене, читая так быстро, как это только возможно.
    — Вот причина, что ты не боишься моих отличий и с такой легкостью принимаешь меня.
    — Я мгновенно поняла, что ты должен быть одним из таких мужчин и что твоя родословная должна быть более чистой, чем моя, — она сделала глубокий вдох и выдохнула. — Я знаю, что ты не останешься, Байрон, но все в порядке. Правда, в порядке. У меня нет желания выходить замуж. Я вполне довольна своей жизнью, какая она есть. Я никогда не думала о постоянных отношениях с мужчиной. Вот завести любовника — это другое дело… до тех пор, пока ты хочешь оставаться здесь. Я считаю, такие отношения прекрасно устроят нас обоих.
    Он медленно повернулся, оперевшись одним бедром в изрисованную стену и сложив руки на груди. Наступило долгое молчание.
    — То есть ты не будешь возражать, когда я покину тебя?
    Антониетта услышала тихое рычание в его голосе, щелчок его зубов. Дрожь прошлась по ее телу, и она впервые почувствовала беспокойство, прокрадывающееся в ее сознание. Байрон казался добродушно-веселым, вежливым джентльменом со старомодными манерами. Она вспомнила тот момент, когда напавший на нее человек отлетел назад, отчетливый звук сломавшейся кости. Как небрежно было отброшено от них тело. Байрону даже не нужно было проверять, жив ли человек, он знал, что тот мертв.
    — Ну, похоже, я слишком часто перечитывала все это. Я прекрасно понимаю потребность мужчин этой расы к странствиям, поэтому и говорю тебе, что смирилась с неизбежным и не хочу, чтобы ты испытывал угрызения совести по этому поводу, — и все равно, говоря это, она сделала маленький шаг назад, ее рука в защитном жесте поднялась к горлу. Ее пульс отчаянно бился, как бы призывая его. Место, где он прошлой ночью оставил свою метку, пульсировало и горело.
    — Это неизбежно, но я сомневаюсь, что ты именно это представляешь себе, — он мимоходом, почти лениво протянул руку и обхватил ладонью ее затылок, притягивая к себе. Она повиновалась неохотно, делая один маленький шаг за другим, пока не почувствовала тепло его тела через тонкий барьер своей одежды.
    Положив обе руки ему на грудь, она спросила:
    — Почему ты сердишься?
    Гнев начинал разгораться в нем при одной только мысли — она была уверена, что он покинет ее. Что он захочет покинуть ее. Что она, казалось, всем сердцем принимала и даже была благодарна, что он покинет ее. Байрон постарался успокоить кипящий внутри него водоворот эмоций. Это до добра не доведет.
    — На этой стене рассказывается о появлении группы женщин и детей, ищущих убежище. Среди них почти не было мужчин, только старики и подростки, а вот сильных и крепких мужчин, способных защитить их, не было. Они попросили разрешения жить на земле Скарлетти, под защитой семьи. Они были иностранцами, пришедшими из далеких земель со странными традициями. Здесь говорится, что эти женщины обладали невероятными психическими способностями. Они были телепатами. Целительницами. И все они могли менять форму.
    Антониетта кивнула. Он не удерживал ее на месте, его пальцы сжимали ее шею легко, почти нежно, но она все еще чувствовала напряжение, вибрирующее в воздухе между ними.
    — Картина ясно показывает большую кошку какой-то породы.
    — Ягуар, — подсказал он. — Я слышал об этой расе. Они почти вымерли. Мужчины отказывались оставаться со своими женщинами, и в итоге те были вынуждены брать в мужья людей. За века эта кровь оскудела.
    Она кивнула головой в знак согласия.
    — Временами я чувствую в себе кошку. Предупреждающую меня. У меня острое обоняние. Я слепая, и тем не менее, когда дикость во мне возрастает, я вижу красные, желтые и белые цвета. Тепловое излучение. Когда ты сказал, что прошлой ночью унюхал кошку, я подумала, возможно, один из моих кузенов такой же как и я, и я не уродка. Это правда, Байрон. Именно по этой причине Скарлетти заключили сделку с женщинами из деревни. Им хотелось обладать способностями людей-ягуаров. Кое-кто из мужчин Скарлетти сочетался браком с теми женщинами, в некоторых из них текла сильная кровь, а в некоторых нет. Я самым внимательным образом прочитала стены. Ты прав насчет ухода мужчин. Женщины были готовы остаться с людьми, поскольку их мужчины никогда не задерживались с ними. Они делали их беременными и уходили, даже во времена войны, голода и чумы. Таким образом, женщины обратились к нашему роду в поисках общения, любви и семьи.
    — Как они поступали и в других местах, — сказал Байрон.
    — В старые времена у женщин почти не было прав и защиты, но в современном мире мы вполне можем позаботиться о детях и всем их обеспечить. У меня хорошая жизнь, и я никак не надеялась встретить кого-то, к кому почувствую такое влечение. Честное слово, Байрон, я говорю, что не ожидала и не хотела любовника более чем на короткий период времени.
    Его дыхание вырвалось в виде долгого тихого раздраженного шипения.
    — К сожалению, это не то, чего ожидаю я, Антониетта. Я не ягуар. Мой народ не покидает женщин ради удобства и страсти к путешествиям. Мы связываем себя узами на всю жизнь. Навечно. Я не хочу меньшего, да и не приму. Ты должна осознать, кто и что я такое, — его темный пристальный взгляд собственнически прошелся по ее лицу.
    Она почувствовала потрясение, напряжение, когда его взгляд обжег ее лицо. Антониетта сразу же вспомнила удушающую темноту, в которой жила. Одиночество, запертое в ограниченном пространстве комнаты, но было слишком поздно думать, что она почти ничего не знала о мужчине, стоящем так близко к ней. Ни о его семье, ни о его происхождении, ни о том, что у него на сердце. Он всегда был одиноким, невероятно спокойным и очень вежливым, но если обстоятельства вынуждали, мог быть шокирующе жестоким.
    — Кто ты, Байрон? — ее голос был хриплым от страха, хотя она больше всего нуждалась в уверенности. — Скажи мне, кто ты. Скажи мне, что ты. Если ты не ягуар, как я, то что тогда? — она затаила дыхание, прижимая руку к своему бунтующему животу.
    Байрон большим пальцем приподнял ее подбородок. Она почувствовала на своем лице его дыхание. Теплое. Заманчивое. Его губы коснулись уголка ее рта. Бархатисто-нежно. Так убедительно, что ее сердце дрогнуло.
    — Я твой Спутник жизни. Хранитель твоего сердца, как ты хранительница моего, — слова были сказаны шепотом прямо ей в ухо. Его губы, проложив по ее лицу дорожку, снова нашли ее губы. Мягкие. Настойчивые. Легкие, как перышко, но одновременно с тем достаточно сильные, чтобы лишить ее дыхания. Речи. Здравомыслия. Ее мозг отказывался думать о чем-то другом, кроме жажды его. Желания, чтобы он принадлежал только ей.
    Его слова прозвучали странно, даже формально, но это не помешало ей поднять свои губы навстречу его. Не помешало ей желать его каждой клеточкой своего тела. Байрона. Слишком много одиноких ночей она провела в мечтах о нем. Эротических, наполненных страстью мечтах о диком сексе и верхе блаженства, который, как она полагала, в действительности не существует. Его губы смяли ее, и он начал поглощать ее, его рот был горячим, мужским и возбуждающим здесь, в темноте тайной комнаты, где странные секреты ее предков украшали стену.
    Они просто растворились друг в друге, две половинки одного целого. Огонь и электрические разряды проскакивали между ними. Под ногами странно подрагивала земля. Он притянул ее ближе, крепко вжимая ее тело в свое, впечатывая каждый свой мускул в ее нежную кожу. Он знал, какой она будет на ощупь, сплошь мягкие изгибы и завораживающее тепло. Поток страсти поднялся в ней, чтобы встретиться с его темной жаждой. Байрон знал, что так и будет, с того самого первого момента, как услышал изысканные звуки ее музыки.
    Антониетта обвила его шею руками. Байрон втянул ее в мир голода, страсти и света. В мир, откуда шла ее музыка. Ее глубокая радость и печаль, а также эротические мечты. Все, чего она хотела. Она не могла сдержать желания быть еще ближе к нему, ощутить невероятное тепло его кожи. Антониетта скользнула руками ему под рубашку, стремясь почувствовать его твердые мускулы. Она умирала от желания к нему, ее тело стало гибким и нуждающимся.
    — Байрон, — выдохнула она его имя голосом сирены. Приглашением в рай.
    Его зубы прикусили ее нижнюю губу.
    — Ты хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью, Антониетта? Это же будет так просто. Ни привязанности. Ни любви. Ничто не будет стоять между нами, — его руки обхватили ее грудь, от поддразниваний его большого пальца ее сосок превратился в напряженный пик. Байрон склонил голову к искушению, манящему его прямо через тонкую ткань блузки. Ее грудь была роскошно мягкой и полной. У нее было тело настоящей женщины, щедро одаренное и со всеми необходимыми изгибами. Его горячий и влажный рот сомкнулся на ее мягком, сочном холмике и начал сильно посасывать, от чего Антониетта выгнулась, ее руки вцепились в его волосы, притягивая его еще ближе к ней.
    Ее колени подогнулись, и она вскрикнула, боясь, что испытает оргазм прямо сейчас, всего лишь от прикосновения его рта к своей груди. Его язык прошелся по ложбинке между ее грудями вверх к ее горлу.
    — Ты этого хочешь? Всего лишь физической близости? — он поднял голову, и она почувствовала его острый, как лазер, взгляд. — Это достаточно хорошо для тебя?
    Пальцы Антониетты сжались в его волосах, почти в отчаянии притягивая его назад к ней. У нее не было никаких оснований испытывать вину, но она ее чувствовала.
    — Это было достаточно хорошо в прошлом, — вызывающе сказала она, а затем неожиданно устыдилась, что ему удалось вывести ее из себя, хотя то, как она поступала или что предпочитала, было не его делом.
    Байрон медленно выпрямился, его руки неторопливо отпустили ее. Его тело отодвинулось от ее, заставив почувствовать холод, одиночество и лишение.
    — Этого совершенно недостаточно для меня.
    Антониетта дрожащей рукой провела по волосам, неосознанно делая шаг назад, в коридор, увеличивая между ними расстояние.
    — Ты не можешь в действительности хотеть длительных, постоянных отношений со мной. Ты даже не знаешь меня.
    — Это совершенно не так, Антониетта. Я знаю о тебе почти все. Я выжидал время, тихо сидя в твоем доме, слушая тебя. Внимая музыке, которую ты играла, наблюдая за тобой в кругу семьи. Я знаю тебя намного лучше, чем ты думаешь. У тебя же не нашлось времени узнать меня получше. Ты считала, что я подойду на роль любовника, и твой мирок останется без изменений. Хотя, по правде, тебе и не нужно было ничего делать, изменения и последствия есть всегда.
    Ей не понравилось, как она выглядела в его глазах. Он заставил ее чувствовать себя мелкой и себялюбивой.
    — Нет ничего неправильного в том, что женщина желает быть практичной, Байрон. Мужчины постоянно заводят любовниц и уходят прочь. Они поступают так на протяжении веков. Я отличаюсь практичностью, а не эмоциональностью. У меня есть семья, которая зависит от меня, и занимающая все мое время карьера. Разве ты не видишь, я говорю разумные вещи? Ты не влюблен в меня, — она рискнула бросить ему вызов, чтобы он солгал ей, сказав, что любит.
    Он отошел от нее, потом вернулся и встал, возвышаясь над ней. Она ощутила его тень даже в темном проходе. Почувствовала его присутствие, но не мужчины, с которым ей было спокойно, не мужчины, о котором она привыкла думать как о милом и вежливом, а опасного хищника, преследующего ее в узком коридоре. У нее создалось впечатление губ, растянувшихся в молчаливом рычании, и обнажившихся клыков.
    — Откуда тебе знать, что я чувствую, а что нет? — его голос был таким тихим, она едва расслышала слова, однако от его тона ее страх усилился еще больше.
    Антониетта вытянула руку. Проверяя. Байрон мгновенно поймал ее запястье и притянул ее ладошку к своей теплой груди. Она почувствовала биение его сердца. Устойчивое. Сильное. Бьющееся в совершенном ритме. И ее сердце, казалось, хотело последовать за ним.
    — Я не хотела причинить тебе боли, — она подошла поближе к нему. — Но причинила, не так ли? Я ранила тебя, сказав, что не хочу с тобой постоянных отношений. Я не имела этого в виду, эти слова просто вырвались, — почему она так боится? Как ей вообще могло прийти в голову, что Байрон, с его безупречными манерами, мог быть каким-то другим, а не щедрым и галантным? После своего злоключения ночью она становится капризной.
    — Ни один мужчина не хочет, чтобы ему сказали, что от него с радостью избавятся, — промолвил Байрон. — Это довольно обидно для его эго, — он поднес ее пальцы к губам.
    Антониетта ждала быстрого поцелуя. Его рот сомкнулся на ее пальце. Он был горячим и влажным, таким же, когда одарял своим вниманием ее грудь. Она подумала, что может упасть, просто растечься лужицей по полу.
    — Я думаю, во мне играют гормоны, Байрон, — у нее не было иной защиты, кроме юмора. — Если ты продолжишь в том же духе, я подумаю о том, чтобы сорвать с тебя рубашку.
    — Полагаю, это не сможет остановить меня, Антониетта, — в его голосе прозвучал намек на улыбку. Его зубы ущипнули кончик ее пальца, слегка покусывая прошлись по его подушечке. — Как ты обнаружила эту комнату? Ты же не часто ходишь по этому проходу, не так ли?
    В тоне его голоса чувствовалось легкое любопытство, но у нее создалось впечатление, что он с нетерпением ждет ее ответа. Этот его тон полностью противоречил его эмоциям.
    — Большую часть своей жизни я могла «читать» людей, Байрон. Я всегда думала, что это из-за того, что я слепая и вынуждена полагаться на другие чувства. С тобой же очень трудно, потому что ты говоришь очень мало, и по твоему голосу нельзя определить твои эмоции, — она потянулась и дотронулась до его лица, нежно изучая его выражение кончиками пальцев.
    — Сам я никогда не был слепым, Антониетта, хотя в течение довольно долгого периода времени не различал цвета. Мир представал передо мною в различных оттенках серого и белого цвета. Это обычное состояния всех мужчин моей расы. Большинство теряет способность видеть цвета, когда достигает полной силы, но я продержался дольше.
    Байрон казался таким печальным, что она неосознанно сильнее прижалась к нему.
    — В чем дело? О чем ты думаешь?
    — Давным-давно у меня был друг детства. Больше, чем друг. В моем мире, между родственниками разница в возрасте может быть огромной. Мой друг был моей семьей. Мы никогда не разлучались надолго, и он сделал жизнь для меня сносной. Я работал с драгоценными камнями, да и Жак пробовал свои силы в этом, — его рот дрогнул от воспоминаний о проделках Жака. Байрон был «вызывателем драгоценных камней», способным заставить их петь под землей, чтобы раскрыть себя, и Жак часто сопровождал его в самые глубокие пещеры. — Мой друг исчез на несколько лет, и его посчитали погибшим. После это моя жизнь стала напоминать ад. Я чувствовал себя одиноким и, может быть, был зол на него за то, что он умер и оставил меня одного. Я чувствовал себя потерянным, без якоря. Но однажды я увидел женщину. Я смог рассмотреть ее в цвете. Я знал, что у нее рыжие волосы и зеленые глаза. Когда такое происходит, мужчины нашей расы понимают, что эта женщина — их единственная. Но я не мог видеть в цвете что-либо или кого-либо еще, что не имело смысла, если она была моей Спутницей жизни, поскольку цвета полностью возвращались к нам при встрече со Спутницей жизни. Мне следовало бы знать это, следовало бы обдумать все, но тогда я был таким нетерпеливым.
    Груз печали был таким тяжелым, что она казалась тяжким бременем, огромным горем. Антониетта почувствовала это сердцем и душой, но продолжала хранить молчание, надеясь, что он продолжит говорить. У нее создалось ощущение, что он никогда и никому не рассказывал эту историю.
    Байрон повернул голову и поцеловал кончики ее пальцев.
    — Позже до меня дошло, мой друг Жак и я были так близки, что я подобрал изображения из его сознания. Он подвергся пыткам и частично обезумел. Он не помнил никого из нас, поэтому мне не пришло в голову, что в тот момент я все еще был связан с ним, все еще видел его глазами, как мы часто поступали, делясь информацией через нашу личную связь. Но к тому моменту, как я во всем разобрался, было слишком поздно, я разрушил нашу дружбу и внушил ему глубокое недоверие к себе. Он нуждался во мне, а я его подвел. Я горько сожалею о тех днях.
    — Как печально, Байрон. Надеюсь, сейчас твоему другу лучше. И если он был таким хорошим товарищем, я уверена, что как только он вылечится, он простит тебе все, что бы ты ни сделал.
    — Связь между нами все еще существует, дожидаясь, пока кто-нибудь из нас не решит воспользоваться ею, но я больше не видел в цвете. Мой мир вернулся к серым оттенкам и теням. Пока я не повстречал тебя.
    От того, как он это сказал, резко, откровенно, у нее дрогнуло сердце. Пока я не повстречал тебя. Должно быть, все дело в его голосе, который так влиял на нее.
    — И что изменилось? — в ее горле, создавалось ощущение, встал комок. Антониетта резко одернула себя. Он был мужчиной, таким же, как и остальные мужчины, который придет и уйдет, как поступали все они. Не имеет значения, насколько сладкие слова он говорил, в конечном итоге, брачный контракт всегда показывал, что им было нужно. И это никогда не была Антониетта, женщина.
    — Вся моя жизнь, — просто ответил он.
    Но сейчас, в кромешной тьме, ей хотелось верить ему.
    — Поцелуй меня, Байрон. Просто еще раз поцелуй меня, — ее руки обвились вокруг его шеи, и она прижалась к нему всем телом. Жаждая. Нуждаясь. Она может не хотеть, чтобы он был особенным, может не хотеть верить, что он отличается от других окружающих ее людей, но она нуждалась в его поцелуях. А она никогда ни в ком не нуждалась.
    Он что-то пробормотал на языке, которого она ранее никогда не слышала, и склонил свою голову к ее. Его губы легчайшими поцелуями прошлись по ее лицу, скулам, нежно наступая на ее чувства. В его руках ощущалась огромная сила, когда он прижал ее к себе, устроив в колыбели своих объятий. Его рот дразнил ее. Его зубы потянули за ее нижнюю губку, создавая сладкое искушение, оставившее ее беззащитной перед собственными желаниями.
    Антониетта беспокойно дернулась, сознательно очаровывая. Когда он был с ней, рядом, она с трудом могла думать о ком-либо еще. О чем-либо еще. Она жаждала его, как наркоман наркотик.
    — Одержимость, — прошептала она, — вот что ты. Колдун, наложивший на меня свои чары.
    — А я думал, что все с точностью до наоборот, — прошептал он прямо ей в губы.
    Но прежде чем она смогла ответить, его рот завладел ее, и слова канули в небытие. И не важно, что здесь не было света, цвета горели за ее закрытыми глазами и фейерверком взрывались у нее в душе. Под ногами содрогнулась земля, ей пришлось ухватиться за него. Она потеряла всякую способность дышать, поскольку он уже стал для нее самим воздухом. Антониетта вцепилась в него, неподготовленная к тому, каким мягким, податливым и нуждающимся становилось ее тело.
    — Такого никогда не случалось ранее.
    Байрон опять ее поцеловал. Вдумчиво. Жадно. Словно она была единственной женщиной в мире, и он должен был поцеловать ее. Нуждался в этом. А потом совершенно неожиданно он поднял голову. Его глаза полыхнули огненно-красным над ее головой, и на мгновение в кромешной тьме блеснули ослепительно-белые клыки.
    — Кто-то идет в этом направлении, — сказал он. Угрозы в его голосе больше не слышалось, но она все равно уловила в нем намек на прирожденную жестокость. Зверь в нем ревел, требуя свободы, добиваясь превосходства. И хотя его спокойствие ни на минуту не дрогнуло, она почувствовала все это, словно в себе.
    Она ощутила, как он выпустил на волю все свои чувства, делая глубокие вдохи, словно мог учуять запах врага.
    — Никто не ходит сюда, Байрон, — шепотом промолвила она. — Здесь мы храним сокровища, произведения искусства и драгоценности. Комнаты созданы так, что в них поддерживается определенная температура, необходимая для сохранности вещей. Даже члены семьи не приходят сюда, предварительно не получив разрешение от nonno или меня.
    Он прижался губами к ее уху.
    — Кто-то находится в проходе, двигаясь молчаливо, но неуверенно. Сомневаюсь, что у них есть разрешение, — он видел, как луч света движется по направлению к ним. — Они почти возле нас. Я, конечно, могу спрятать нас от его глаз, но коридор слишком узок, чтобы он мог пройти, не врезавшись в тебя. Нам придется зайти в твою комнату с историей и закрыть дверь.
    Байрон почувствовал, как в ответ на его слова она резко втянула в себя воздух. Ее пальцы невольно сжались в кулаки вокруг ткани его рубашки. Его рука легка поверх ее.
    — Ты будешь в безопасности со мной. Я знаю, места мало, но я смогу выбраться, если что-то случится с механизмом.
    В его голосе слышалась полнейшая уверенность. Антониетта не могла рассказать ему о мире удушающей темноты. О том, как она просыпалась, задыхаясь, с перекрытым горлом, о том, как отчаянно старалась сделать вдох. Ее сердце заколотилось с внушающей тревогу силой. Но она молчаливо кивнула, не доверяя своему голосу. Она ненавидела отупляющий страх, который неизбежно охватывал ее, когда она оказывалась в неизвестном месте.
    Байрон втянул ее в маленькую комнату и потянул за дверь, пока та не захлопнулась, закрывая их внутри. Он привлек ее под защиту своего плеча. Закрывшись, дверь отрезала свет и спрятала тайны Скарлетти, как делала это на протяжении столетий. Байрон пробежал рукой по стене. Резьба была гладкой и точной, произведением искусства, своеобразным дневником каждого поколения. Он прошелся по изображению оборотней, сначала людей, потом в частичной трансформации, а затем в облике кошки. Ягуары. Печальный конец для расы. Кровь была настолько разбавлена, что вызывала сомнения, осталась ли хоть горстка людей со всеми способностями. Так много видов исчезло или почти исчезло с лица земли.
    Пальцы Антониетты нашли его, пройдясь по тем же самым красивым фигурам.
    — Если ты не ягуар, тогда что ты такое, Байрон? — инстинктивно она воспользовалась более личной формой общения. Где-то за стеной кто-то крался по коридору с тайным умыслом.
    — Я сама земля. Мой народ существует с незапамятных времен в той или иной форме.
    — Значит, ты можешь менять облик! Скажи, можешь, ведь так? — она была в диком восторге.
    Его дыхание согрело ее лицо. Его губы дотронулись до ее скулы.
    — Если я буду вынужден ответить «да», как это повлияет на твое решение о включении меня в генофонд Скарлетти? — он прислушался к крадущимся шагам, когда они прозвучали мимо их укрытия.
    — Это не смешно, — но в ней так и бурлил смех. И радость. Что было правдой. Она не теряла рассудок, как всегда считала, когда животное поднимало в ней свою голову и ревело, требуя свободы. — Я слишком старая, чтобы даже загадывать о ребенке, — последнее Антониетта сказала, чтобы образумиться. Она была слишком стара, чтобы задумываться о постоянных отношениях, даже если мужчина так интригует ее и заставляет ее чувствовать себя прекрасной и молодой, наполненной счастьем. Это была безумная страсть, физическое влечение, увлечение, которое вскоре пройдет. Оно должно вскоре закончиться.
    Его ладонь скользнула по ее длинным волосам, взвешивая рукой ее тяжелую косу.
    — Ты не знаешь, что такое старость, Антониетта.
    В его голосе слышалась изрядная доля веселья.
    — Я бы хотел узнать, кто там ходит. Это мужчина, член твоей семьи. Обычно я могу прочесть мысли людей, но в данном случае кровь ягуаров мешает этому. Он воспринимается как Пол, но я не могу просканировать большую часть народа, живущего здесь, с той легкостью, с какой я это делаю с остальными. Если я усилю давление, он ощутит мое присутствие. Но я могу проследить за ним и узнать, куда он направляется.
    Антониетта с силой прикусила костяшки пальцев, удерживая рвущийся наружу протест. Она сотни раз прогуливалась по лабиринту туннелей. Было бы глупо бояться оставаться одной. Она легко могла найти обратную дорогу в свою комнату из этой комнаты тайн. Именно Байрону грозила опасность заплутать в сложном лабиринте, пронизывающем все этажи палаццо Скарлетти.
    — Просканировать? Ты читаешь мысли? Я думала, что это работает только со мной, что между нами некая телепатическая связь. Ты можешь прочесть любого?
    — А ты нет? На заседаниях совета директоров, на которых заставляет тебя присутствовать твой дедушка, разве ты не слышишь, о чем думают остальные? — прежде чем она успела ответить, он похлопал ее по руке. — Я вернусь тотчас же.
    Антониетта открыла было рот… она понятия не имела — запротестовать или согласиться, но он просто растворился. Только что его теплое и твердое тело было здесь, как вдруг его не стало. Он не двигался, чтобы открыть проход в стене. Она вытянула руки и тщательно исследовала все четыре стены. Он просто растворился. Молчаливо. Полностью.
    Она закрыла руками рот и прислонилась, пораженная, спиной к стене с записями ее предков. Что ты такое? Она пробежала пальчиками по стене, «вчитываясь» в каждое слово, в каждый символ и в каждую картинку в надежде обнаружить другую форму, которую ее люди могли принимать. Но ничто не указывало на то, что они могли запросто исчезать. Она верила в смену ипостаси, но полностью исчезать… это совершенно другое дело. Почему способность Байрон растворяться нервировала ее, в то время как найденная комната с историей ее семьи принесла такое облегчение?

Глава 7

    У Антониетты чуть не случился сердечный приступ, когда тело Байрона внезапно появилось перед ней в ограниченном пространстве комнаты. Она вжалась в стену, когда его более крепкое тело прижалось к ее. Кончики ее пальцев поднялись к его лицу, «читая» выражение, очерчивая знакомые черты. Как бы часто она ни делала это, он ни разу не уклонился, ни разу, кажется, не возразил.
    — Байрон, — вслух выдохнула она его имя, признательная, что он вернулся назад, желая знать все его секреты.
    — Неужто я напугал тебя? — он поцеловал ее в уголок рта, проложил огненную дорожку вниз к ее шее, извиняясь. — Это Пол.
    Антониетта застыла.
    — Пол, — произнесла она имя своего кузена. — Он никогда не ходил по этим коридорам. Он даже никогда не смотрел карту. Ему не нравятся замкнутые пространства. Его отец, когда был зол на него, имел привычку запирать его в стенном шкафу. Что, кажется, случалось постоянно. Ты уверен? Что он здесь позабыл?.. — ее пальцы уже искали скрытый механизм, открывающий дверь. — Он обречен заблудиться здесь. Если у тебя нет карты и ключа к карте, ты можешь проблуждать здесь несколько дней.
    — Это может пойти ему на пользу, — сухо сказал Байрон. — Он замышляет что-то недоброе.
    — Ты не знаешь этого, — дверь бесшумно открылась, говоря Байрону, что Антониетта довольно часто заходила в комнату, раз побеспокоилась содержать механизм в рабочем состоянии, а от надменных ноток в ее голосе ему всегда хотелось улыбнуться. Он последовал за ней в проход. — В какую сторону он направился?
    — Налево, — он вплотную прижал свои губы к ее уху. — Что находится в той стороне?
    — Хранилище. Откуда он об этом узнал? Только nonno и я знаем точное местоположение хранилища. Он не может направляться туда, — к своему раздражению, она не слышала уверенности в собственных словах.
    — Возможно, ему помогли. Когда ты приходила сюда составлять каталог, у тебя ведь была пара глаз? Рискну предположить, что Жюстин точно знает, как добраться до комнаты-хранилища.
    — Она бы не…
    — Она влюблена в него, — Байрон шагал позади нее по узкому проходу. Антониетта чувствовала на своем затылке его дыхание. Тепло его тела согревало ее. — А что бы ты, Антониетта, сделала ради мужчины, которого любишь? Ты бы предала свою семью? Своих друзей? Что бы ты сделала ради него?
    — Любой мужчина, которого я бы полюбила, не захотел бы, чтобы я предавала свою семью и друзей, — она вздернула подбородок, уверенно двигаясь через петляющие коридоры и повороты. — Если бы он так поступил, то стал бы недостойным моей любви.
    — Откуда ты знаешь, куда идти?
    — Я считаю. Я все запоминаю.
    — Ты поразительна, — в его словах, в его голосе прозвучало искреннее восхищение.
    От подлинного комплимента все внутри нее запылало. Никто не говорил ей подобных слов. Никто и никогда еще не одаривал ее личными комплиментами. Даже ее дед. Ее талант музыканта и композитора подразумевался как само собой разумеющееся. Дон Джованни просто пожимал плечами и говорил, что учитывая все уроки, которые она получила, ей лучше считаться одной из лучших в мире. Скарлетти никогда не могут быть вторыми.
    Байрон всего лишь положил руку ей на затылок, но та излучала так много тепла, так много желания, что Антониетта почувствовала, как под его прикосновением начала плавиться ее кожа. Физическое осознание было настолько велико, что у нее возникли трудности с концентрацией внимания. Антониетта упивалась силой своего желания к нему. Подобного с ней никогда ранее не случалось, и, дожив до тридцати семи лет, она никогда не думала, что такое произойдет. Она была решительно настроена радоваться каждому мгновению, проведенному с ним, как это только возможно и так долго, сколько он будет рядом с нею… даже здесь, в темных коридорах палаццо Скарлетти с ее идиотом кузеном, тайком пробирающимся к хранилищу.
    Антониетта почувствовала, как через открытую дверь рванул поток спертого воздуха. Она инстинктивно замедлила шаги, неслышно ступая по прохладным камням. И только в этот момент поняла, что хотя прекрасно осознавая присутствие Байрона, она не слышала его шагов. Только чувствовала его руку на своей спине, время от времени его дыхание на своей коже. Он двигался так тихо, что она ни за что не узнала бы, что он здесь, если бы не ее повышенная чувствительность.
    Ее сердце заколотилось невероятно громко. В тревоге. С сожалением. Не столько от того, что делает ее кузен, сколько от факта, что Жюстин, должно быть, помогла ему. Ее Жюстин. Глаза и уши Антониетты в палаццо. В деловом мире. В ее профессии. Она целиком и полностью доверяла Жюстин. Должна была. Вид распахнутой двери в хранилище порвал ее сердце на части, пошатнув с трудом завоеванное доверие.
    Сердце Байрона разрывалось из-за нее. Его Антониетты, которая любила и доверяла своему кузену и Жюстин. Она сделала их своим миром, а они ни на минуту не задумались, чего ей это стоило. Внутри свернулся гнев, горячие, взрывные эмоции, от которых воздух в коридоре так сгустился, что стало трудно дышать. Напряжение возрастало, пока по проходам не побежала чистая энергия предвестником колоссальной опасности.
    Заглянув через плечо Антониетты в комнату-хранилище, Байрон увидел Пола, разглядывающего золотые артефакты. Несколько раз он поднимал искусно сделанный из золота корабль и ставил его на место. Фигурка была большой, и Пол не смог бы спрятать ее под рубашкой.
    — Он выбирает из сокровищ Скарлетти. В данный момент он разрывается между золотым кораблем и ожерельем из рубинов и брильянтов, — даже с этого расстояния Байрон узнал блестящую вещь. Именно он с особой заботой создавал это ожерелье, именно его руки придавали золоту замысловатую форму для последующей вставки драгоценных камней. Это было жизнь назад. Работая над этим ожерельем, он думал о своей Спутнице жизни, создавая его с бесконечной осторожностью, зная, что делает его для невесты очень важной шишки в политическом мире. Его привело в восхищение и заинтриговало, что невеста Скарлетти носила его творение. Но когда он увидел, как жадные руки Пола схватили ожерелье, тихое гневное шипение зародилось в его горле.
    — Покажи мне.
    Он заколебался, но потом неохотно разделил с ней картину.
    Антониетта издала один-единственный звук. Тихий крик отчаяния. Она узнала это ожерелье, одну из тех немногих вещей, которые действительно помнила из того времени, когда могла видеть. Она любила его, восторгалась им, и мысль, что ее кузен крадет его, забирает эту элегантность и огонь из семьи, была ужасающей. Этот тихий звук мучительного отчаяния разбудил демона, погребенного глубоко в Байроне, но уже ревущего и требующего свободы.
    Пораженный и шокированный Пол резко развернулся, его лицо исказилось от страха и решимости. Байрону хватило всего одного биения сердца, чтобы заметить сияющий металлический предмет, зажатый в руке Пола. Время замедлилось, растянулось, когда Байрон распался на многочисленные молекулы, чтобы вновь проявиться между Полом и Антониеттой.
    Удар в грудь был так силен, что отбросил Байрона назад, сбив с ног, швырнув его тело на Антониетту, откинув их обоих к противоположной стене. В маленьком замкнутом коридоре выстрел был оглушительным. Пуля прошла навылет сквозь его тело и застряла в плече Антониетты. Он упал, сбив Антониетту, защищая ее своим телом, и постарался сосредоточиться на Поле, на его горле, перекрывая ему доступ воздуха. Он не мог оставить Антониетту, беспомощную и уязвимую, наедине с ее вероломным кузеном.
    Пол закашлялся, пошатнулся, почти встав на колени. Пистолет в его вялых пальцах опасно раскачивался. Зрение Байрона стало расплывчатым. Он терял кровь, слишком много и слишком быстро. Он не сможет оправиться, если сейчас же не замедлит жизненные процессы своего организма. Неожиданно животные инстинкты заставили его повернуть голову, чтобы увидеть Кельта, бегущего к ним.
    Борзая почувствовала беду и носом умудрилась открыть потайную дверь. Молчаливый охотник бежал изо всех сил, его длинные ноги работали, подобно хорошо слаженному механизму, покрывая расстояние. Его глаза были устремлены и сосредоточены на жертве. Его мало волновало, что это был человек. Кельт перепрыгнул через Байрона с Антониеттой, бросаясь прямиком к Полу и впиваясь зубами в руку, державшую оружие. Пол взвыл от боли и выронил пистолет.
    — Антониетта! Я не знал, что это ты! — выкрикнул Пол, стараясь отцепить собаку. Его рука уже вся была в порезах от острых зубов. — Отзови его, отзови пса!
    — Кельт! — Антониетта воспользовалась своим самым властным голосом. Она ничего не видела. Неподвижное тело Байрона прижимало ее к полу. У нее болела спина и плечо. — Прекрати, мальчик. Пол, если ты сделаешь хоть один шаг ко мне или Байрону, я натравлю его и не подумаю отозвать, — она представления не имела, что произошло, но чуяла запах крови. Ее чувствительные кончики пальцев нащупали жидкость, теплую и липкую. Целую лужу жидкости.
    — Это был несчастный случай. Я не знал, что это вы. Пистолет выстрелил сам по себе. Вы напугали меня, — до Пола дошло, что он бормочет, и он начал было двигаться к своей кузине.
    Но между ними стояла борзая, — голова опущена, глаза настороже, — замершая в охотничьей позе. Пол сразу же остановился.
    — Он не позволяет мне приблизиться к вам, а кровь Байрона заливает весь пол. Dio, Антониетта, думаю, я убил его.
    — Ты выстрелил в него? — Антониетта подавила истерику и панику. — Иди сюда и сними его с меня. И прекрати жалеть себя, лучше помоги мне спасти его.
    — Собака…
    — Разорвет тебя на части, если ты не сделаешь того, что я тебе говорю! Теперь же иди сюда и передвинь его. Будь очень осторожен, Пол. Если он умрет, остаток своей жизни ты проведешь в тюрьме. Я даже не буду помогать тебе с защитой в суде.
    — Я говорю тебе, Антониетта… — Пол осторожно обогнул собаку. — Я не собирался ни в кого стрелять намеренно. Я не знал, что поджидает меня здесь внизу, поэтому принес оружие, чтобы защитить себя. Я никогда, даже ребенком, не заходил в эти коридоры.
    Антониетта почувствовала, как тело Байрона передвинули, убрали с нее, позволив ей выбраться из-под него.
    — Ты повел себя как идиот, принеся с собой пистолет. В любом случае, где ты его раздобыл? Почему он у тебя вообще есть? — Она отчаянно пыталась найти рану, нащупать пульс.
    Пол громко простонал.
    — Он мертв, Антониетта, у него нет пульса.
    Она с силой отпихнула своего кузена.
    — Отойди от него! Он не мертв. Я не позволю ему умереть. Байрон! Не смей оставлять меня одну. Возвращайся! Черт возьми, Пол, как ты мог это сделать?
    Она тоже не смогла нащупать пульс и ее мир остановился. Стало нечем дышать. Ее голосовые связки престали работать. Не было ничего. Пустота. Черный вакуум там, где раньше была жизнь, смех и ее музыка. У нее не осталось ничего.
    У нее в голове началась борьба. С голосом, шепчущим ей издалека. Успокаивающим ее. Говорящим ей, что это не так.
    — Я должен увидеть его, — это были первые слова, которые она поняла. — Посмотри на него. Я должен увидеть его.
    Она никогда раньше не слышала этого голоса, он был низким, убедительным и настаивал на послушании. Он говорил на ее языке, но с отчетливым акцентом, был таким бархатисто-мягким, что, казалась, мурлыкал.
    Антониетта сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула, ее руки вцепились в Байрона, словно она могла удержать его рядом с собой. Она заставила себя последовать по пути, проложенному этим далеким голосом. Она не собиралась тратить время на боязнь его. Она опасалась, что смысл всей ее жизни истечет кровью здесь, на камнях потайного коридора. Ничто не имело для нее значения, кроме спасения Байрона.
    — Я слепая. Я не смогу показать то, чего не вижу, — борзая ткнулась носом ей в лицо, как бы напоминая, что он здесь.
    — Рядом с тобой собака? Это собака Байрона? У меня получилось. М-да, рана ужасна. Он не умер, просто остановил жизнедеятельность своего организма, чтобы сохранить остатки крови. Он нуждается в особой заботе. Тебе могут помочь?
    — Мой кузен. Пол — тот самый человек, который выстрелил в Байрона.
    Наступило молчание, Кельт развернулся и темными глазами уставился на Пола.
    — Мне не нравится, как этот пес смотрит на меня, — заметил ее кузен, — я думаю, он хочет вырвать мое горло.
    — Мне следовало бы позволить ему это, — отрезала Антониетта, возмущенная, что Пол хотел сочувствия.
    — Возле тебя поблизости нигде нет хоть какой-нибудь земли? Плодородной земли? Тебе нужно будет закрыть ею рану. Пуля прошла навылет и выходящее отверстие находится на спине. Кстати, ты также получила рану в плечо.
    — Я иду за помощью, Антониетта. Нам необходим врач, — решительно заявил Пол. — Я думаю, ты также получила пулевое ранение.
    Она сделала вид, что не услышала, целиком сосредоточившись на голосе.
    — Скажи мне, что делать, — она вынуждена была верить этому далекому голосу. — Кто ты?
    — Жак. В вашей местности у Байрона есть родня. Если ты сможешь вытащить его на открытое пространство, они придут и позаботятся о нем.
    Я хочу позаботиться о нем. Но Антониетта уже была на ногах, дергая неподвижное тяжелое тело Байрона, стараясь оттащить его вниз по коридору. Собака вцепилась в пиджак Байрона, помогая в меру своих сил.
    — Что, черт возьми, ты делаешь? — требовательно спросил Пол. — Он мертв, Антониетта. Мы должны оказать тебе медицинскую помощь.
    — Просто помоги, — отрезала она. — Не говори ничего, или я подниму этот пистолет и сама застрелю тебя! Не могу поверить, что ты принес подобную вещь в мой дом.
    — Меня преследуют, — признался Пол, наклоняясь, чтобы помочь тащить Байрона по полу. — Я попал в неприятности, задолжал кое-кому деньги. Это не те люди, с которыми ты бы захотела встретиться, не имея при себе оружия.
    — Я считала, ты бросил играть в азартные игры, Пол.
    — Разве мы правильно идем? Мы спускаемся вниз, к бухте.
    — Все правильно.
    — Ты ведь не собираешься просто сбросить тело со скал, а, Антониетта? Я имею в виду, grazie, но мы должны проинформировать власти. Я мог бы убить и тебя тоже. Мы должны предоставить им тело, ну, нам следует предоставить им тело, но если его обнаружат в море или совсем не обнаружат…
    — Он не мертв, — процедила она сквозь зубы. — Заткнись и сосредоточься. Мы должны доставить его наружу.
    — Ты неразумна, Антониетта, — но, вопреки своим словам, Пол продолжил помогать ей тянуть тело вниз сквозь лабиринт коридоров, пока не почувствовал запах моря.
    Это был тяжелый труд, но им втроем — Антониетте, Полу и борзой — удалось вытащить Байрона на свежий воздух. Дождь лил, не преставая, настоящей стеной, так что они мгновенно промокли. Ветер хлестал по ним.
    — Найди мне земли, Пол, плодородной земли, не песчаного дерна. Я хочу плодородной земли.
    Пол проворчал и встряхнул головой, но сделал так, как желала его кузина, снял рубашку и насыпал в нее земли с клумбы, которую садовник разбил прямо над бухтой. Он был прекрасно осведомлен, что Антониетта обладала удивительными способностями, такими как способность к исцелению, но даже ей не под силу было вернуть назад умершего. Пол упал рядом с ней на колени и стал смотреть, как она закрывала раны, спереди и сзади, плодородной землей.
    — Если тебе и удастся воскресить его, он просто снова умрет от гангрены.
    — Это не смешно, — Антониетта хотела убедиться, что голос к ней вернулся. — Мы снаружи, рядом с бухтой. Я закрыла его раны землей, но он не отвечает.
    — Позови его. Он услышит тебя.
    Антониетта не колебалась, хотя все внутри нее тряслось и ей хотелось кричать и кричать. Хотелось позволить ветру унести ужас и страх, сжимающие ее, словно в тисках, далеко в море, подальше от нее. Ей никогда больше не хотелось чувствовать себя такой испуганной, опустошенной и мертвой. Она наклонилась ниже, защищая его лицо от дождя.
    — Байрон. Байрон, открой свои глаза, — ее рука дрожала, когда она в небольшой ласке прошлась по его волосам. — Не бросай меня, особенно теперь, когда я нашла тебя. Приди в себя, прежде чем я начну рыдать и умолять, как дурочка. Я действительно боюсь и нуждаюсь в тебе.
    Байрон слышал множество голосов. Сначала он не мог разделить их. Одни напевали на древнем языке. Антониетта властно звала его назад к себе. Кто-то выкрикивал его имя. Он распознал голос своей сестры Элеонор. Он звучал почти рядом с ним, но, тем не менее, он знал, что она очень далеко. Распознал мужской голос, говоривший спокойно, но вместе с тем властно. Жак. Байрон не сомневался, что у него галлюцинации. Он много лет не разговаривал с Жаком телепатически.
    — Вероятно, я действительно умер, — пробормотал он вслух, чтобы опробовать свой голос.
    — Нет, это не так! Я отказываюсь позволять тебе это, — решительно возразила Антониетта. Облегчение было таким огромным, что она почувствовала себя плохо.
    Боль разлилась по нему и, прежде чем он полностью начал отдавать себе отчет, через нее, отчего она задохнулась и вцепилась в него.
    — Тебе срочно нужен врач. Ты потерял невероятно много крови, Байрон. Ты выглядел мертвым, я даже не смогла нащупать пульс.
    — Нет, я не нуждаюсь во враче, но я был бы не прочь задушить твоего кузена. Кого он пытался убить — меня, тебя или нас обоих? — черные глаза Байрона нашли Пола, преклонившего колени рядом с Антониеттой. Пол был страшно бледен. Потом отрицательно замахал головой. Байрон заметил и Кельта, чье замершее тело было полностью готово к нападению, как только в этом возникнет необходимость. Пес пристально следил за каждым движением Пола. Темные глаза Байрона остановились на бледном лице Антониетты. У нее под глазами залегли темные круги, и вся она была в крови. Ему потребовалась минута, чтобы понять — это была не только его кровь.
    — Антониетта, ты ранена, — Байрон сделал попытку подняться, несмотря на накатившую слабость. Мир опасно закружился, и кровь хлынула из раны. Его пальцы нашли рану на ее плече и задержались там.
    Странно, но от его прикосновения боль в ее плече уменьшилась. Она уложила его назад.
    — Это ничего, лежи неподвижно. Твой друг Жак сказал мне, что твоя семья близко. Он сказал, что они придут за тобой.
    — Я и понятия не имел, что поблизости находится кто-то из моих людей. Отправляйся в дом. Держи Кельта все время рядом с собой. Я приду так скоро, как только смогу. Иди же, Антониетта, или простудишься. Твое плечо требует внимания.
    — Я не оставлю тебя одного.
    Байрон взмахнул рукой, останавливая все разговоры. Он не мог позволить, чтобы его сосредоточенность что-нибудь нарушило, особенно когда все его резервы были почти пусты. Дождь лил, не переставая. Бесконечно грохотали и разбивались волны. Пол сидел неподвижно, не в силах двинуться и заговорить. Над мужчиной стоял Кельт, его глаза настороженно горели. Байрон потянулся к Антониетте. Никто другой не имел значения. Ничто другое не имело значения. Даже его изувеченное и израненное тело. Он схватил ее и притянул вниз, к себе, ртом нашел ее рваную рану. У него не было энергии, чтобы покинуть свое собственное тело и войти в ее, но он не торопился, используя драгоценные минуты, чтобы исцелить ее плечо.
    После чего, измученный, Байрон упал на спину, наблюдая, как кровь впитывается в землю. Он испытывал сильную боль, которая с каждым движением становилась все сильнее, но это его не слишком сильно заботило по сравнению с видом Антониетты, выходящей из-под его влияния, по сравнению с тем, как намного легче она двигалась, как исчезают морщинки боли с ее лица.
    Пол подался вперед, немного порывисто, поскольку тело снова стало принадлежать ему. Он несколько раз моргнул, стараясь припомнить, чем же он занимался. Но увидел только полупрозрачное лицо Байрона, подставленное под струи дождя. Если следы крови и были у него на губах, то теперь они исчезли, смытые дождем.
    — Я сожалею, что выстрелил в вас, Байрон. Пистолет сработал сам по себе.
    — Не прыгни Байрон передо мной, ты бы застрелил меня, — сказала Антониетта, уставившись на кузена.
    — Nonno теперь выставит меня вон, — заметил Пол.
    — Это я выставлю тебя вон, — возразила Антониетта, в ярости на него. — Неужели он считает, что извинений будет достаточно?
    Ее била дрожь, и она предпочитала думать, что это от гнева и возмущения, а не от страха.
    Байрон взял ее руку и поднес ее к своим губам.
    — Возможно, потом он обнаружит разницу. Пожалуйста, делай, как я говорю. Кто-то идет за мной.
    Кельт замер, его голова тревожно приподнялась. Темные облака застили небо, затенив также дождь, который из серебристого стал черным. Струи белой воды дико вращались, небоскребом поднимаясь к затемненной луне. Хищная птица с крючковатым клювом и изогнутыми острыми, как бритва, когтями пролетела над головой и закружила над небольшой группой в бухте. Ветер усилился так, что стал завывать. Можно было услышать слабые, словно издалека, ответные крики животных.
    Дождь хлестал по ним, подгоняя с безумием неожиданно разбушевавшегося шторма. Огромная сова опустилась на ветку дерева чуть выше по тропинке, ведущей к бухте, в нескольких ярдах от них. Небеса разверзлись, и сплошной стеной хлынул ливень, закрывая птицу. Когда немного прояснилось, к ним начал спускаться мужчина. На нем был надет длинный черный старомодный плащ, чьи полы развевались вокруг ног и тела, а капюшон скрывал лицо. Создавалось впечатление, что он не шел, а скользил, что его ноги совсем не касались земли. Он остановился на недалеко от них, его фигура казалась неясной и расплывчатой в серебристом дожде.
    Байрон попытался принять сидячее положение, протягивая руку в сторону незнакомца с предупреждением. Потом он дернул Антониетту за запястье.
    — Теперь иди, забирай Пола и уведи его внутрь туннеля. Ему небезопасно здесь находиться. Быстро делай, как я говорю, — он отдал приказ, не меньше, спрятав глубоко в тоне своего голоса «толчок», чтобы добиться повиновения.
    В голосе Байрона прозвучало что-то, такое убедительное, что Антониетта, не протестуя, взяла Пола за руку и торопливо направилась в сторону потайных ходов Скарлетти. Кельт задержался на месте чуть дольше, изучая неподвижную фигуру на расстоянии, но потом побежал за Антониеттой, растворившись в темноте пещер.
    Двое мужчин в молчании уставились друг на друга. Байрон приподнялся, помогая себе дрожащей рукой. Кровь потекла на песок и грязь под ним, окрашивая землю в красновато-розовый цвет. Ему удалось встать на ноги.
    — Не будь дураком и не трать свою энергию, — голос пульсировал силой. Он был тихим, почти мягким, однако нес первозданную силу.
    Байрон изучал приближающегося к нему мужчину, накапливая силу. Молния вспышкой разрезала небо, осветив землю, чтобы продемонстрировать небольшую речку крови.
    — Я не узнаю тебя. Мы раньше встречались? — Байрон знал, что никогда до этого не сталкивался с нестареющим незнакомцем, глаза которого мерцали огнем, а лицо носило отпечатки невзгод.
    — Твоя родня была недостаточно близко, чтобы вовремя успеть к тебе, — голос был невероятно спокойным, с чистыми бархатистыми нотками. — Я по доброй воле предлагаю свою кровь, чтобы ты мог жить.
    Байрон знал, что даже самые злые и коварные вампиры могу выглядеть благородными и добродетельными. Они были мастерами обмана. Не отрывая глаза от незнакомца, Байрон медленно кивнул, одновременно ища Жака.
    — Ты знаешь его?
    Прошли годы с того времени, как он по такому родному каналу обращался к другу детства. Он чувствовал себя неуклюжим и неловким, но иного выбора не было. Его невероятная сила утекала в землю в прямом смысле этого слова, оставляя его покачивающимся и слабым. Кроме того, была еще и Антониетта, которую надо было защищать. Он будет жить, чтобы уничтожить всякого вампира и защитить ее.
    — Это, скорее всего, один из древних, отправленных моим отцом. Я не узнаю его, и он до сих пор не присягнул на верность нашему принцу. Недавно выяснилось, что многие древние были отправлены за океан, чтобы защищать людей там, где только можно. Поэтому был отправлен зов, чтобы все они вернулись домой, — в ответе Жака звучало предостережение. — Не теряй сознание. Сосредоточься на нем.
    Байрон разразился смехом.
    — Разве кто-либо может контролировать потерю сознания? Что ты думаешь?
    Незнакомец возвышался над ним, высокий, со старыми глазами и слабой невеселой улыбкой.
    — Могу предположить, что тебе следует оставаться настороже, чтобы твой друг, так пристально наблюдающий за мной, мог должным образом защитить тебя. Меня зовут Доминик, — он низко поклонился ему, старомодным вежливым жестом уважения. — Я давно живу вдали от родной земли, и ты первый представитель нашей расы, которого я встретил за длительный период времени.
    — Я Байрон. И я благодарен тебе за помощь, — формально ответил Байрон. — Был бы рад поприветствовать тебя, как полагается у воинов, но боюсь, что просто напросто свалюсь, — слабая улыбка чуть уменьшила выражение боли на его лице.
    — В этом нет необходимости. Мы братья. Этого достаточно, — очень небрежно Доминик рванул зубами свое запястье, делая открытую рану, которой прижался ко рту Байрона. — Я был в пути, чтобы повидать нашего принца и своими собственными глазами убедиться, правда ли, что его Спутница жизни была человеком.
    Кровь вливалась в изголодавшиеся клетки Байрона, древняя кровь, чистая и сильная. Байрон старался не показаться жадным, но он был почти без сил, и неожиданное вливание древней крови ударило в него с силой грузового поезда. Наслаждение было пьянящим и ошеломляющим.
    — Борзая хорошо охраняет твою Спутницу жизни. Он бы напал на меня, сделай я неверный шаг, но к счастью он догадался, что я за создание. Я позабыл про их верность и про их сердце. Благодарю, что напомнил мне об этом.
    Байрон опустился на песок, чувствуя землю, тянущуюся к нему. Успокаивающую его. Невероятно вежливо он закрыл рану на запястье Доминика.
    — Ты долго охотился.
    — Слишком долго. Я становлюсь слабым и хочу спать, но я должен донести до нашего принца новости. Какое-то зло охватывает землю. Тонким слоем. Настолько тонким, что я не могу найти его источник, а я искал тщательно. И это несет в себе угрозу нашему принцу и нашим людям. Оно угрожает самому нашему существованию и образу жизни. Я должен предупредить его, а потом продолжу поиски своих потерянных родственников.
    Байрон чувствовал кровь, текущую в нем. Как давно это было, когда кто-то из его собственной расы делился с ним кровью. Он почти позабыл, какое это пьянящее наслаждение.
    — Потерянных родственников? Неужели принц осведомлен, что кто-то из наших людей пропал?
    Доминик наклонился и поднял Байрона на руки, словно он был не взрослым мужчиной, а всего лишь ребенком.
    — Моя сестра была ученицей великого колдуна. У нее были невероятные способности, а под его руководством она усвоила многие вещи, теперь потерянные для нашего вида, — Доминик изменил форму, продолжая надежно держать на руках Байрона, и понесся по ночному небу под прикрытием бури.
    Эти слова послужили толчком для его памяти, всколыхнув воспоминания о сказаниях о волшебницах и колдунах среди их расы, учащих их людей защите и заклинаниям. Байрон закрыл глаза, позволяя слабости накатить на него. Он потянулся, чтобы соединиться со своей второй половинкой. Со своей душой.
    — Антониетта? Ты в порядке? Они осмотрели твою рану?
    — Байрон? Я оставила тебя одного. Я не могу вспомнить, что произошло. С какой стати мне оставлять тебя одного? — в голосе Антониетты слышались слезы. Она казалась несчастной и взволнованной. Совсем непохожей на его обычную Спутницу жизни. — Как я могла сделать такую ужасную вещь? Ради своего кузена? Чтобы спасти его? Я не могу понять, с чего бы мне оставлять тебя.
    — Успокойся, cara mia, я в порядке. Это я попросил тебя оставить меня, чтобы мой народ смог исцелить меня так, как это у нас принято, поскольку показ доктору моих ран был сопряжен с определенными трудностями. Он бы стал настаивать на вызове властей. Так было лучше всего.
    — Нет! Не лучше! Я знала, что там присутствовала опасность, я чувствовала ее вокруг нас. К тому же была буря, и было холодно, а ты потерял слишком много крови. Таша закричала, когда увидела меня. Я была вся покрыта твоей кровью. Мне следовало бы остаться с тобой и защитить тебя. Исцелить тебя. У меня есть способности.
    Байрон улыбнулся. Даже являясь Скарлетти с их необычной наследственностью, Антониетта не обладала необходимыми навыками. Он послал ей волну тепла, любви.
    — Я буду рядом с тобой завтра вечером. Постоянно держи Кельта подле себя. Ты не сможешь связаться со мной, пока не сядет солнце, так что не паникуй, если вдруг потянешься, но не почувствуешь меня.
    — Мне необходимо дотрагиваться до тебя. Знать, что ты действительно жив, — их связь уже начала ослабевать, хотя Антониетта отчаянно старалась удержать связывающую их нить.
    Байрон был в полубессознательном состоянии, когда Доминик доставил его в пещеры глубоко под землей.
    — Сегодняшнюю ночь мы проведем здесь, — Доминик раскрыл землю, выбрав участок с плодородной почвой, после чего опустил Байрона в прохладную, радушную землю.
    — Расскажи мне о своей родственнице? Каким образом она пропала? — Байрон пришел в себя достаточно, для того чтобы искать дружеского общения с кем-то из своего вида.
    — Я охотник на вампиров. Был рожден охотником.
    — В то время как я — нет.
    Доминик пожал плечами.
    — Тот, кто охотится, хотя это не является его наследием, является воином, достойным уважения. Все это я знал уже в дни своей юности. То были темные времена, задолго до того, как войны уничтожили большую часть нашего народа. Моя сестра многое знала, и даже принц Влад консультировался с нею. Некоторые говорили, что она знает слишком много. Другие говорили, что она зависит от своих людей, хочет управлять ими, верит, что это ее право.
    — Вы из рода Драгонсикеров, — Байрон откинул голову на мягкую землю и посмотрел на мужчину, который поделился с ним кровью. — Будучи юным, я имел привычку приходить в дом, в котором вы должно быть когда-то жили. Резьба, художественные изделия были так прекрасны. Мне хотелось быть в состоянии создавать подобные чудеса. Это было очень давно.
    — Старый дом все еще стоит? Будет настоящим чудом снова увидеть его.
    — Из уважения к твоему роду, — сказал Байрон, — там ничего не трогали, только сохраняли его для тебя или твоих родственников, если таковые остались.
    — Моя сестра была верна принцу Владу и нашему народу. Ни один Драгонсикер не предавал свой народ. Ни один не обратился в вампира. Я не смогу успокоиться, пока не выясню, кто забрал у нас мою сестру, и не очищу наше имя.
    — Никогда не слышал слухов о том, что кровь Драгонсикеров запятнана, — заметил Байрон. Он наблюдал, как Доминик обвел рукой пещеру, от чего проснулись к жизни крошечные, словно головка булавки, огоньки света. Незнакомец достал из небольшого контейнера порошок и развеял его по всей пещере. Запах был ароматным и успокаивающим.
    — Я благодарен, что за время моего отсутствия такое даже не предполагали, — Доминик присел на колени рядом с Байроном и начал набирать полные пригоршни земли. Он смешал почву с еще одним порошком и своей слюной. — Тебе потребуется больше крови, прежде чем ты уйдешь под землю. Рана довольно обширна, да и внутренние повреждения присутствуют. Каким образом тебя, охотника на немертвых, умудрился ранить человек?
    Если и был в голосе Доминика выговор, Байрон не смог определить его, только легкий интерес относительно того, как человеку удалось ранить карпатского охотника.
    — Возможно, из меня получился лучший мастер-ремесленник, чем охотник.
    — Я заметил, что некоторые люди в здешних местах имеют сильный внутренний барьер. Было бы лучше, если бы ты забрал свою Спутницу жизни и покинул это место. Забери ее на нашу родину. В конечном счете, она привыкнет к ней и перестанет злиться на тебя.
    Доминик помог Байрону наклониться вперед, чтобы он мог образовавшейся смесью закрыть рану у него на спине.
    — Мастеру-ремесленнику, ставшему охотником, чтобы помочь своему народу, всегда рады на встрече воинов. Ремесленники отличаются методичностью и дотошностью. Для меня честь встретиться с таким человеком, как ты, — руки Доминика были нежными, когда он помогал Байрону снова лечь на спину.
    — Принц нашел свою Спутницу некоторое время назад, — вызывался добровольно сообщить новости Байрон. — Создается ощущение, что некоторые человеческие женщины обладают определенными психическими талантами, и эти женщины могут успешно пройти обращение в карпаток, не опасаясь безумия.
    — Я слышал эти слухи. Но как такое возможно?
    — Мне кажется вероятным, что женщины, которых мы находим и которые обладают психической силой, являются потомками расы ягуаров.
    Доминик еще раз смешал плодородную почву со своим порошком и слюной, чтобы закрыть рану на груди Байрона.
    — Я не думал, что кто-либо из них все еще существует, разве что в джунглях.
    — Не настоящие ягуары, а их кровь. Это бы объяснило, почему женщины подходят нашей расе. Ягуары — оборотни, они обладали многочисленными способностями, как и наши люди, — Байрон закрыл глаза. — Ты уезжаешь завтра?
    — На закате. Я не обнаружил ни одного немертвого, обосновавшегося на этой территории, — ответил Доминик. — Как только встану, продолжу свое путешествие. Ты же останешься в земле, в безопасности, которую она дарует, в течение нескольких восходов.
    — Я должен быть в состоянии проснуться завтра вечером. Антониетта будет горевать. Мне не хочется, чтобы она страдала.
    — Ты будешь практически без сил, но я удостоверюсь, что ты проснешься.
    Внимание Байрона было поймано и удержано пронизывающим взглядом.
    — У тебя зеленые глаза, — не совсем зеленые, а блестящие, металлически-зеленые. Сверхъестественные. Глаза, которые приникали в саму душу. — Я должен был вспомнить, это наследие Драгонсикеров. Глаза провидцев.
    — Сейчас я утомлен, Байрон, и не вижу того, что должно быть увидено. Как только я найду интересующие меня ответы, я последую за своими родственниками в другой мир.
    — Или найдешь свою Спутницу жизни. Не думал, что такое возможно, тем не менее, не возникает никаких сомнений, что Антониетта моя вторая половинка.
    — Мой род практически исчез. Рианнон и я были последними в нашем роду. Сомневаюсь, что кто-либо из нас окажется таким удачливым, — Доминик встал, нависая над углублением в земле. — Теперь спи, чтобы проснуться полностью исцеленным. Я передам твои рассуждения нашему принцу и сообщу ему, что в скором времени еще одна женщина присоединиться к нашим рядам. Это само по себе является поводом для празднования.
    — Я благодарен тебе за твою любезность и за свою жизнь.
    Доминик поклонился, как принято у карпатцев.
    — Ты должен поспать и позволить мне попытаться исцелить эти страшные раны.
    Байрон снова услышал голоса, много голосов, мужских и женских, напевающих исцеляющий ритуал в его голове.
    «Спи, дружище, мы с тобой и мы проследим за тобой, в то время как наш брат исцеляет твое тело».
    Этот единственный голос дружбы вернул его назад во времени, когда он свободно бегал с волками, сидел на высоких деревьях и был простым мальчишкой, играющим с другом. Он позволил себе отключиться, слыша на расстоянии успокаивающие голоса. И один женский голос, шепчущий:
    «Возвращайся назад, ко мне».

Глава 8

    Антониетта сидела за пианино, ее пальцы изогнулись над клавишами. Музыка взмывала в ней. Живая. Пугающая. Противоречие эмоций. Девушка привносила красоту и поэзию в хаос, смешивая ноты, пока музыка не увеличилась в объемах не в силах оставаться в рамках комнаты с ее совершенной акустикой. Она громко взывала к своему возлюбленному, стремясь покончить со своим трауром. Музыка стонала и рыдала, молила и умоляла. Становилась мягкой и певучей, как сирена. Мелодией очарования.
    Двери в ее комнаты были заперты, как и весь день до этого. Она не желала никого видеть. Даже дон Джованни не смог убедить ее открыть двери. Секунды тикали так же громко, как и биение сердца. Долгие. Растягивающиеся в минуты, часы, дни. Ей было невыносимо жить дальше без него. Без Байрона. Ее темного поэта. Она потеряла его раньше, чем представился шанс узнать его, и агония от этого была выше ее понимания.
    Горе опустошило ее. Разъело. Заблокировало гнев на кузена. На всю семью. На Жюстин. Девушка отказалась принять утешение от всех них. Только Кельту было дозволено остаться рядом в то время, как она рыдала и швырялась вещами, что было совсем не похоже на Антониетту. Она плакала бурей слез, злясь на небеса, что они позволили ее кузену получить доступ к оружию. На протяжении всего этого пес находился рядом с ней, направляя ее вокруг разбросанных вещей, и с любовью подсовывал ей свою голову, утешая и делясь духом товарищества.
    Музыка стала меланхоличной, звуки взлетали, просачиваясь в главный зал, так что весь дом замолчал от горя. Даже дети разговаривали шепотом, а Марита шипела на них. Завеса опустилась на палаццо. Антониетта, их источник жизненной силы, их главная опора, единственная постоянная фигура в их жизнях, была подавлена как никогда ранее. Из-за мужчины. Хуже того, из-за мужчины, которого они боялись. Симфония звучала беспрерывно, вызывая слезы и тоску, пока даже слуги не заплакали.
    Снаружи, за разноцветным бесценным витражным окном, шторм давно прошел, однако грозовые облака все еще плыли по небу, затемняя луну и пачкая звезды, отчего горгульи и другие крылатые создания, сидящие на карнизе и бойницах, казались темными и мрачными.
    Антониетта чувствовала, как музыка поднималась в ней, неумолимыми, безжалостными эмоциями, бесконечным извержением вулкана. Она играла как заведенная, не в силах остановиться. Как вдруг почувствовала тяжесть его рук на своих плечах. Тепло его дыхания на своей шее. Прикосновение его губ к своим волосам. Ее пальцы замерли над клавишами пианино. Резкая тишина воцарилась после силы и энергии музыки. Палаццо мгновенно затихло в жутковатом шоке после часов страстной музыки.
    Антониетта замерла на отполированной скамейке для пианино без единого движения, не в силах рискнуть поверить, что он здесь, с нею, что он пришел после всех этих долгих часов острого страха и горя. Сердце, казалось, прекратило биться у нее в груди, мир сузился до его рук. Жара его кожи. Тепла его дыхания. Биения его сердца. Ее сердце запнулось, уловило ритм его. И забилось в совершенной синхронности с ним. Антониетта развернулась, ее руки обвились вокруг его шеи, ее крик был заглушен его губами, слившимися с ее.
    Байрон пробовал ее слезы, пробовал ее любовь и принятие. Его губы прошлись по ее лицу, глазам, запоминая высокие скулы, небольшую ямочку, и вернулись, чтобы пленить ее рот. В этом поцелуе был жар, огонь и потребность. Земля ушла у них из-под ног. Ее пальцы вцепились в его рубашку, отчаянно стремясь осмотреть его тело, «увидеть» подушечками своих пальцев. Это было едва ли не больше того, что она могла вынести, дожидаясь. Она почти разорвала материал, покрывающий его кожу, при этом целуя его в ответ, опустошая его рот, без слов говоря ему, в чем она нуждается.
    Байрон передернул плечами и рубашка слетела прочь, открывая его грудь для исследования Антониетты. Она не могла перестать целовать его. Снова и снова, безумными, долгими, одурманивающими поцелуями. Кончики ее пальцев исследовали каждый дюйм его груди, каждую мышцу, его грудную клетку, узкую талию. Она нашла шрам, все еще грубый, но почти заживший, и в тревоге выдохнула в тепло его рта:
    — Он чуть не убил тебя. Я думала, ты мертв, — она не могла говорить вслух, ее рот прошелся по его подбородку, вниз по его горлу к груди.
    — Я же сказал тебе, что буду жить. Сожалею, что так напугал тебя, — он закрыл глаза, запрокинув голову, его пальцы сжались в ее волосах, когда она потянула за его брюки, отчаянно желая избавить его от них.
    — Мне необходимо дотронуться до тебя, до каждого дюйма твоего тела, убедиться, что ты жив, что ты здесь, со мной. Я ни за что не хочу пережить подобное вновь! — ее язычок пробовал его. Гладкость его кожи, его вкус — все было важно для нее в том возбужденном состоянии, в котором она пребывала — смеси сексуального голода и сильных эмоций, Антониетте хотелось дотрагиваться до него, изучать и смаковать его.
    — Как твое плечо? — его руки выпутались из ее волос, чтобы стянуть халат с ее плеч. Тот спланировал на пол нежной кучкой кружев. Тонкие лямочки ее ночной рубашки не мешали, тем не менее, он точно так же сдвинул и их, отчего ночнушка соскользнула на пол.
    Антониетта едва заметила это, поскольку стягивала одежду с его тела. Она потерлась лицом об его грудь, живот. Он вытащил ленту из ее волос, которые рассыпались вокруг них, ничем не удерживаемые, шелковистые и поддразнивающие его плоть.
    — Антониетта, — шепотом произнес он ее имя с хриплой смесью голода и желания, начиная свое собственное исследование ее тела. Рана на ее плече почти зажила, хотя кожа вокруг нее представляла собой сплошной синяк. Хорошо, что пуля, навылет прошедшая через его тело, неглубоко засела в ее плече, и Байрону удалось вытащить ее, когда он пытался исцелить Антониетту. Мышца была лишь слегка повреждена, но он все равно наклонился и прикоснулся к синяку.
    — Это пустяки. Ничего страшного. Не представляю, как тебе удалось обойти меня в узком коридоре, но ты спас мне жизнь, — она с любовным терпением пробежалась руками по его бедрам, ягодицам, прошлась по твердым колоннам его бедер.
    — Ты отвлекаешь меня, — с трудом выдавил он. Но в любом случае было слишком поздно. Она обхватила его член, кончики пальцев со сводящей с ума медлительностью запоминали ощущение и форму сильной эрекции. Язычки пламени танцевали на его коже. Ее пальцы были сильными и уверенными, она ни капли не страдала нерешительностью. Она точно знала, чего хотела и делала это, прослеживая каждый его дюйм, кончики ее пальцев танцевали и играли с той же самой опытностью, что и на пианино.
    Дыхание вырвалось из его легких. Тело возбудилось, стало напряженным, каждый мускул сжался в ответ на ласковое поглаживание ее рук.
    — Я нуждаюсь в этом, Байрон. Мне нужно познать каждый дюйм тебя. Ты можешь сделать это и позже, а сейчас дай мне то, чего хочу я, — она не стала дожидаться его ответа. Ее зубки, покусывая, прошлись по его животу, ее язык пробовал на вкус его кожу. Она выдохнула струю теплого воздуха на его эрекцию, получив удовлетворение, когда он стал более напряженным.
    Он издал единственный звук, нечто среднее между мукой и экстазом, когда ее рот сомкнулся на нем, горячий и влажный, и она начала сильно посасывать.
    — Антониетта, — его голос был хриплым, его дыхание с шумом вырывалось из легких. — Dio, женщина, не могу поверить, что это ты, — его пальцы нашли ее волосы, притянули ее к нему, в то время как его бедра начали двигаться в легком ритме, который он едва мог выносить. Это была сладкая мука. Огонь пылал в его животе, распространяясь по телу, пока пламя не поглотило всего его, и рев в его ушах не соединился с ревом монстра внутри него, настаивающего на своих правах.
    Потребность заклеймить свою Спутницу жизни остро поднялась в нем, более сильная, чем какой-либо сексуальный аппетит. Он почувствовал, как удлинились его клыки, и отвернул голову от соблазна в виде ее нежной кожи, уязвимой и открытой для него. Язычки пламени лизали его, поглощая все благие намерения.
    — Антониетта, ты в опасности, — выдохнул он предупреждение, вцепившись ей в волосы, чтобы поднять ее голову, чтобы понять, есть ли в ней хоть капля инстинкта самосохранения. Он был не в состоянии спасти ее в одиночку. Он ждал, нуждался и жаждал ее слишком долго. Ее чуть было не убили прямо на его глазах, не один раз, а дважды. Он вступил в противоречие со своей собственной натурой, стараясь ухаживать за ней на манер людей.
    Антониетта подняла голову. Она казалась сексуальной сиреной, дикой, раскованной соблазнительницей со своими длинными завитками волос, каскадом спускающимися вокруг нее подобно живому плащу, а ее темные, постоянно преследующие его глаза были окаймлены длинными ресницами.
    — От тебя — никогда.
    Пророкотало тихое предупреждающее рычание. Он отвернулся.
    — Я стараюсь защитить тебя.
    — Я не хочу защиты, Байрон. Я не нуждаюсь в ней. Я взрослая женщина и сама за себя несу ответственность. Я знаю, чего хочу… — тебя. Хочу, чтобы ты занялся со мною любовью, — ее пальцы двигались не переставая, ласкали, играли. Она поцеловал его живот, грудь, прижалась к нему, чтобы куснуть за подбородок.
    Байрон чувствовал ее там, крепко прижавшуюся к нему, вжавшуюся в него, чувствовал ее тело, нежное и податливое, охотно предлагающее себя. Ее кровь взывала к нему, горячая, сладкая и вызывающая привыкание, зелье, созданное специально для него. Антониетта. Спутница жизни. Ты моя. Я вечность искал тебя.
    — Я не уйду преспокойненько в ночь. Не думай, что я этого желаю, Антониетта. Я не ягуар. Тебе будет не так-то легко избавиться от моего присутствия, реши ты, что тебе скучно.
    Ее руки обвились вокруг его шеи. Она плотнее прижалась к его бедрам.
    — Теперь ты стараешься напугать меня, говоря как навязчивый ухажер. Просто займись со мной любовью. Может, мы поговорим о нашем будущем позже?
    Она так хорошо. Чистотой, свежестью и соблазном. Ее голова была откинута назад, ее горло манило. Байрон зарылся лицом в ее шею, что так искушала его. Его язык нашел ее пульсирующую жилку. Почувствовал ее биение. Ритм которого промчался сквозь его тело так, что он содрогнулся от удовольствия. От голода. Его потребность была такой сильной, что прожгла его вплоть до каждой клеточки. Зубы поддразнили ее кожу над трепетавшим пульсом. Он вдохнул ее запах.
    — Поможет, если ты будешь знать, что я пытался ухаживать за тобой как принято у вас, людей? — он закрыл глаза, сгорая от желания.
    — Думаю, ты проделал замечательную работу, — она потерлась своим телом об его, словно кошка, кожей об кожу.
    Его рот прошелся по ее шее, оставляя след из огня, пламени. Его зубы то тут, то там нежно прикусывали ее кожу, его руки собственнически сжались. Его тело было твердым и напряженным от жизни, энергии и голода. Такой же голод шипел и в его венах. Его губы прошлись по ее коже раз, второй. Гипнотизируя ее.
    Все тело Антониетты сжалось в ожидании. Тепло распространилось, разгораясь подобно лесному пожару. Подобно огненной буре желания и невероятно сильных эмоций, сильнее, чем ей хотелось бы ощутить. Здесь была и раскаленная добела боль, мгновенно уступившая место эротическому удовольствию, затопившему ее тело, сердце, сознание и душу. Байрон поднял ее, словно она весила не больше перышка, словно она была всем его миром. Ей казалось, что она словно плывет по комнате, мечтая о страсти, которой никогда не знала.
    Он что-то пробормотал, ласка его языка уняла боль у нее на шее, когда он уложил ее на кровать. Его тело накрыло ее. Его рот прошелся по ее лицу, глазам, остановившись на губах.
    — Как ты вообще могла подумать, что я не люблю тебя? — его зубы поддразнили ее подбородок, легко спустились вниз по шее, проложив огненную тропинку к возвышенности груди.
    Антониетта вскрикнула, изогнулась навстречу ему, жаждая большего. Она прижала его голову к себе, в то время как ее тело пульсировало в ответ, сжимаясь от изысканной потребности. Голод нарастал, затопляя, пока она не начала умолять, чтобы он оказался внутри нее, пока не начала умолять о хоть каком-то облегчении.
    — Байрон, поторопись, — она попыталась притянуть его к себе, уложить его на себя, ее бедра настойчиво требовали его в себя. Байрон был терпелив, выжидая, его руки неторопливо исследовали ее тело, запоминали каждую деталь, на веки вечные запечатляя ее тело в своей памяти.
    Антониетта закрыла глаза, удовольствие было таким сильным, что граничило с болью, когда его рот прошелся по ее животу и спустился ниже, чтобы исследовать треугольник ее завитков. Она хотела его исступленно. Жаждала чувствовать его внутри себя. Потребность была такой сильной, такой интенсивной, что все ее тело содрогнулось. Где бы он ни дотрагивался до нее, ни целовал ее, у нее все ныло, и она страстно желала большего.
    Его руки раздвинули ее бедра. Она ждала, затаив дыхание, а потом воздух вырвалось из ее легких, когда он вкусил ее там, когда он поглаживал и ласкал, возвращая ее тело к полноценной жизни. Его имя вырвалось у нее рыдающей мольбой о милосердии. Антониетта никогда никого не хотела сильнее. Байрон. Только он мог дополнить ее. Ее пальцы нашли шелковые простыни, вцепились в них, когда волны экстаза захлестнули ее, прошли сквозь нее. Она перенесла свою хватку на его волосы, потому что не могла… не желала гореть одна.
    Байрон поднял голову, скользнул поверх нее, его бедра любовно устроились в месте соединения ее, словно вернулись домой. Она была влажной, горячей и скользкой, такой тугой, что он задохнулся от радости, войдя в нее. На один крошечный дюйм за раз.
    Все его тело содрогнулось от удовольствия. Он обхватил ее бедра руками, погружаясь вперед, чтобы затеряться глубоко в ее теле. В безопасном раю. Его мир изменился навеки. Он больше не ходил по земле один одинешенек. Он никогда не будет снова одиноким. Антониетта изменила его мир. Принесла свет в его неустанную темноту. Он приподнял ее бедра, желая большего, желая, чтобы она приняла всего его.
    Тело Антониетты пульсировало жизнью, все продолжая и продолжая содрогаться, пока она не решила, что вполне может умереть от наслаждения. Ничто не подготовило ее к силе и интенсивности ее оргазма с Байроном. Она не ожидала подобного дара. Ни один предыдущий опыт и близко не стоял с этим. Она практически рыдала: ее чувства были слишком сильны, а тело невероятно чувствительным, так что каждое движение посылало волны ослепительного удовольствия, опаляющие ее внутренности.
    Ее мир сузился до одного человека, одного единственного, его тело двигалось в совершенном ритме с ее. Кровь пела в ее венах, пульс грохотал в ушах. Музыка зазвучала крещендо[12], когда он откинул назад свою голову, погружая свое тело вглубь ее длинными, сильными ударами, предназначенными спаять их воедино. Две половинки одного целого. Антониетте показалось, что у нее вырвался крик от глубины всего этого, от порочной бесконечной радости, захлестывавшей ее. Голос Байрона смешался с ее, или, может быть, это было только в ее сознании, она честно не могла сказать. Существовали лишь тепло и огонь, да благословенное сплавление воедино, пока изнеможение не охватило их, и они в экстазе безвольно не упали на простыни.
    Его тело все еще содрогалось от удовольствия, когда Байрон прикоснулся губами к ее уху и прошептал команду. Его ноготь удлинился, став острым, как бритва, он медленно сделал глубокий надрез у себя на груди. После чего прижал ее рот к своей коже. От первого прикосновения ее губ он задохнулся, разряды молнии затанцевали в его крови. Он слышал слова, бившиеся в его голове. В его сердце. В его душе. Требовавшие, чтобы их сказали вслух. Зверь поднял свою голову, выпустил когти и громко заорал своей паре:
    — Ti amo[13]. Если я был невнимателен к тебе, то говорю это сейчас: ti amo, Антониетта, — он сделал глубокий, успокаивающий вдох за них обоих, держась за свой самоконтроль, подавляя приступ безумия. — Я объявляю тебя своей Спутницей жизни, я принадлежу тебе. Я предлагаю тебе свою жизнь. Я даю тебе свою защиту, свою верность, свое сердце, душу и тело. Я обязуюсь хранить то же самое, принадлежащее тебе. Твоя жизнь, счастье и благополучие будут превыше моих. Ты моя Спутница жизни, связанная со мною навечно и всегда находящаяся под моей заботой.
    Он почувствовал узы, связавшие их, миллион нитей, соединивших их вместе навсегда. Все внутри него перевернулось и успокоилось. Мир просочился в его сердце и разум. Он нежно остановил ее, чтобы она не взяла крови больше, чем необходимо для истинного обмена. Потом разбудил ее от внушения долгим, опьяняющим поцелуем, забирая туман из ее сознания, вкладывая в свой поцелуй насыщенность испытываемых им эмоций.
    Антониетта обхватила руками шею Байрона, возвращая ему поцелуй, наслаждаясь мощью его тела, погруженной глубоко внутрь нее.
    — Я никогда не чувствовала ничего подобного за всю свою жизнь. Никогда, — на мгновение она почувствовала странный привкус во рту, не неприятный, но незнакомый, который затем исчез, а вместо него зашипел огонь, горячий и неконтролируемый.
    — Ты говоришь так, словно поражена, — Байрон уткнулся носом в ее горло. — Очевидно, ты не ожидала слишком многого.
    Она рассмеялась, настоящая радость прозвучала в ее голосе.
    — Я возлагала на тебя большие надежды, и ты оправдал их все, — ей хотелось удержать его навсегда. Ее ладони погладили его волосы, нашли его спину, а потом переместились на его грудь, чтобы изучить ее. — Перевернись. Я хочу проверить твою грудь. Я все еще не могу поверить, что ты жив. Я была так уверена, что ты умер. Я тянулась к тебе, снова и снова, но не могла связаться.
    Неохотно Байрон вышел из нее, разделив их, и тотчас же почувствовал себя обездоленным.
    — Думаю, мне следует снова заняться с тобой любовью, Антониетта.
    Кончики ее пальцев нашли рану на его груди.
    — Ты должен был быть мертвым.
    — Да. Мой родственник спас мне жизнь, дав мне свою кровь. Где Пол? Его допросили?
    Она прижалась к ране губами.
    — Не при мне. Я не могла разговаривать ни с кем из них. Мне не хотелось слышать его извинения, — она неожиданно вздрогнула. — Понятия не имела, что здесь так холодно. Я даже не замечала, тебе следовало бы сказать мне об этом.
    — Я редко простужаюсь. Но сейчас я разведу огонь, и мы сможем посидеть перед ним, — он поднялся одним плавным движением и потянул ее за руку.
    — На мне нет никакой одежду. Не могу же я ходить обнаженной, — мысль о нем, глядящим на ее тело, встревожила ее. Впервые в жизни ей захотелось узнать, как она в действительности выглядит.
    — Конечно, можешь. Ты совершенно не нуждаешься в одежде, — тихо проговорил он. — Я предпочитаю смотреть на твое тело. Оно красиво. Женщина — это настоящее чудо мягких изгибов. Кроме того, это даст мне возможность дотрагиваться до тебя, когда бы я ни захотел, — его ладонь пробежала по выпуклости ее груди, по небольшому холмику ее живота и на пламенный момент уютно расположилась на темных кудряшках. Его палец скользнул в нее, поддразнивая и лаская до тех пор, пока влажная и горячая она не подалась бедрами ему навстречу, насаживаясь на его руку со вздохом шокирующего удивления. — Я люблю тебя такой, люблю, как быстро ты для меня возбуждаешься.
    Она задохнулась, когда оргазм промчался через нее.
    — Я всегда наслаждалась сексом, но понятия не имела, что он может быть таким. Серьезно, даже не представляла. Просто пугает, насколько хороши эти ощущения. Пугает и увлекает.
    — Отлично, — промолвил он с нескрываемым удовлетворением.
    — Я не могу стоять здесь голая, в то время как ты смотришь на меня. Здесь холодно, — ее тело горело, пульсировало жизнью и удовольствием.
    Байрон поднес ее пальчики к своим губам.
    — Ты замечательна на вкус. Ты знаешь об этом? Я разожгу огонь. Стулья удобные и мы можем прекрасно устроиться на них, пока будем разговаривать. Мне хотелось бы узнать, как дон Джованни воспринял новость, что Пол стрелял не только в меня, но и в тебя, — он взмахнул рукой в сторону огромного камина, который сей же миг ожил, пламя затрещало вокруг поленьев. — Уверен, твоего деда поставили в известность. Ты была ранена. Они должны были вызвать доктора, чтобы тот самым тщательным образом осмотрел тебя.
    — Я не нуждалась в лечении. Пуля уже была извлечена из моего плеча, а само оно почти зажило. Ты знал об этом, не так ли?
    Он дотронулся до ее плеча, легчайшим прикосновением.
    — Я бы никогда не оставил тебя терпеть боль. Я знал, мне потребуется время, чтобы вернуться, но я думал, что твоя семья настоит на визите человеческого врача, чтобы удостовериться.
    Антониетта была уверена, что он ни сдвинулся с места, ни нагнулся, чтобы разжечь огонь, однако едва слова вырвались из его рта, как она почувствовала тепло пламени. Вдохнула чудесный ароматный запах.
    — Что это?
    — Свечи. Мой народ верит в эффект ароматерапии. Мы оба сможем исцелиться и получить заряд энергии, — его пальцы второй раз пробежали по ее обнаженному плечу, слегка обведя ее рану, задержавшись на ней успокаивающим прикосновением. — Твой кузен просто счастливчик, что остался жив, — ему хотелось вырвать Полу глотку всего лишь за то, что тот посмел угрожать Антониетте.
    — Мой кузен идиот. Представления не имею, что сделаю с ним.
    — Скажи, можно ли прочитать мысли членов твоей семьи так, как ты это делаешь, подслушивая в зале заседаний? Может статься в следующий раз нам следует попытаться сделать это, чтобы узнать его дальнейшие планы.
    — Я не подслушиваю, — возразила она. — Я слушаю, в этом все различие. Читать мысли своей семьи? Своих кузенов? Зачем мне это надо? Я знаю, о чем они думают, и об этом даже страшно подумать, не говоря уже о том, чтобы услышать, — улыбка пропала с ее лица, — я верю в личную неприкосновенность, Байрон. Мне не хотелось бы шпионить за сокровенными мыслями членов своей семьи.
    — Позволь мне уточнить, Антониетта, — Байрон уселся на глубокий мягкий стул и с удобством откинулся на его высокую спинку. — Как я понял, подслушивать деловые переговоры, используя свой острый слух, дар, которым многие люди не обладают, это в порядке вещей, а поступать аналогично в отношении семьи — нет, — было что-то пугающее в его голосе, отчего по ее спине пробежали мурашки. Она знала, что с его стороны ей никогда не будет грозить никакая опасность, но временами он больше напоминал дикое животное, неприрученное, подкрадывающееся и способное на невероятную жестокость.
    Антониетта заняла стул, стоящий перед ним. Тепло огня достигло ее и уняло дрожь, последствие страха.
    — Согласна, когда ты так говоришь, это не кажется правильным, но именно бизнес поддерживает нашу семью и наши земли. Nonno все труднее становится запоминать различные подробности и мне несколько раз приходилось останавливать его от подписания договоров, которые стоили бы нам огромных денег. К счастью, у нас великолепные юристы, и Жюстин читает мне все документы, так что у нас все схвачено, но без моего «слушания» у нас возникли бы проблемы, — ее вздох прозвучал громко в воцарившейся в комнате тишине. Снаружи, за французскими дверями, мягко падал дождь, отражая ее меланхоличное настроение. — Я надеялась, что Пол проявит интерес к делам компании.
    Было нечто сексуальное — сидеть обнаженной перед камином. Она чувствовала его взгляд, горячий и полный решимости, целиком сосредоточенный на ней.
    — Я бы наоборот волновался, прояви он интерес к компании. Вспомни, на тебя было направлено оружие!
    — Это был несчастный случай. Я не сомневаюсь в этом. Пол признался, что совершил страшную ошибку. Он задолжал деньги людям, которые, по его словам, станут довольно жестокими, если он не сможет заплатить им. Хоть он и купил пистолет, но в действительности не знал, как им пользоваться. Я разговаривала с Жюстин…
    Байрон кивнул.
    — Ах, да, верная и надежная Жюстин.
    Антониетта нахмурилась.
    — Эти люди моя семья, Байрон. Мне прекрасно известно, что ты не собираешься обращаться к властям и сообщать им о Поле, и ты не представляешь, как я ценю это. Его бы отправили в тюрьму, а мы оба понимаем, что у него не было бы ни единого шанса выжить там, — без единой здравой мысли она откинула голову назад, от чего ее роскошная грудь подалась навстречу ему. — Ты бы видел его, когда мы были детьми. Как бы мне хотелось, чтобы ты знал его в те времена. Он обладал блестящим умом и был таким замечательным мальчишкой. Его отец лишил его не только уверенности в себе, но и желания пытаться. У взрослых, безусловно, есть способы разрушить жизнь детей.
    Байрон впервые рассмеялся.
    — Это так. Моя сестра несколько лет назад усыновила мальчика. Он истинное наказание. Элеанор, конечно, думает, что он ангел и потворствует всем его прихотям, — он не смог устоять перед молчаливым приглашением, его рука обхватила одну грудь, большим пальцем лаская заманчивый пик.
    — У тебя есть сестра? — она была удивлена. Он никогда не говорил о своем прошлом или о будущем. И он никогда не говорил о своей семье. — Этот мужчина в ту ночь, Жак, сказал, что у тебя в этой местности есть родня, — ее тело стало сверхчувствительным. Ей ни за что не хотелось, чтобы он останавливался. Она нуждалась в его прикосновениях, он, казалось, должен был дотрагиваться до нее. Это была зависимость.
    — Ты думаешь, мои родители нашли меня в капусте? У меня также есть и некровные родственники, — Байрон неохотно, но все же отпустил ее, откинулся назад и протянул ноги к огню, наблюдая, как мерцающий свет играет на ее лице и теле. — У тебя красивая кожа, — слова вырвались раньше, чем он смог их остановить. Замечания относительно ее внешности заставляли Антониетту чувствовать себя неуютно.
    Она вздрогнула от честности в его голосе. Невозможно было удержаться от всплеска радости.
    — Grazie. Приятно знать об этом.
    Он потянулся и взял ее за руку.
    — Элеанор потеряла нескольких детей, что было очень тяжело для нее. У нее есть один сын, и она старается воспитать его довольно порядочным мужчиной. Тебе бы он понравился. Влад, Спутник жизни Элеанор, держит его в ежовых рукавицах, когда Элеанор слишком увлекается, потакая ему.
    — Почему бы тебе не использовать термин «муж»? Ты всегда говоришь «Спутник жизни».
    — На моем языке, в мире моего народа, мы ссылаемся на наши вторые половинки как на Спутников жизни. В отличие от ягуаров, мы сочетаемся узами на всю жизнь и даже за ее пределами. Не ради мимолетного удовольствия. Мы рассматриваем занятия любовью и сохранение счастья наших половинок пожизненным обязательством.
    Какая-то насмешка, почти вызов, слышалась в его голосе. У нее появилось чувство, что он улыбается. Антониетта решила, что благоразумие является лучшей частью отваги.
    — Получается, у тебя тоже есть племянник, — она прекрасно осознавала его пальцы, поглаживающие ее кожу. Его большой палец прошелся по внутренней части ее запястья. Она не догадывалась, насколько чувствительным может быть запястье. Все ее внутренности мгновенно растаяли.
    — Да, Элеанор удалось выносить сына. Бенджамина. Бенджи был… является… чудом для всех нас. Он развивается довольно хорошо и все мы невероятно гордимся им. Моя семья из рода ремесленников. Бенджи предпочитает работать с драгоценными камнями точно так же, как и я. Мне бы очень хотелось взять тебя с собой в пещеры, где бы ты смогла выбрать драгоценный камень прямо в стене, — тоска слышалась в его голосе.
    — Я была бы рада отправиться с тобой в пещеры. Ты до сих пор создаешь украшения?
    — У меня есть планы начать заниматься этим снова, особенно теперь, когда я нашел тебя. Смотрю на тебя, сидящую здесь с разметавшимися по плечам волосами, с отблесками пламени, танцующими на твоих грудях… и вдохновение так и поднимается во мне. Я бы создал ожерелье из огня и льда, чтобы украсить твое горло.
    От тона его голоса она, как наяву, почувствовала прохладные камни, лежащие на ее коже, и ощущение это было так реально, что она протянула руку к шее, чтобы обнаружить на ней ожерелье из золота, брильянтов и рубинов.
    — Мне бы хотелось иметь что-то, сотворенное тобой.
    — Я сделаю для тебя что-нибудь красивое, подходящее твоей коже и волосам. Для меня это будет истинным удовольствием.
    — Твой племянник создает украшения? — Антониетте нравилось ощущать на себе его взгляд. Ей не требовалось зрение, чтобы знать — он смотрит на нее. Ее смущение осталось в прошлом. Ей хотелось чувствовать на себе его пристальный взгляд. Ей хотелось, чтобы он испытывал к ней жуткий голод. Именно это чувство она ощущала по отношению к нему, так что даже становилось трудно концентрировать свое внимание на разговоре. Слишком уж сильно ее занимали мысли о нем, сидящем на стуле прямо напротив камина.
    — Насколько я понимаю, он начинал работать как подмастерье, но я не видел его некоторое время. К тому же у Элеанор есть юный Джозеф, но это совершенно другая история. Его биологическая мать была слишком стара, когда он появился на свет, и умерла через час после его рождения. Элеанор и Влад незамедлительно вызвались взять его в свою семью, хотя сначала была выбрана другая пара — Дейдре, сестра Влада, и Тьенн, ее Спутник жизни. Но Дейдре потеряла так много детей, что Тьенн опасался, что для нее станет чересчур, если и этот ребенок не выживет. Родителям очень тяжело пережить потерю столь многих детей. Многие наши младенцы редко живут дольше первых нескольких месяцев.
    — Я не могу представить, на что было бы похоже потерять Маргариту, а она даже не моя дочь, — сказала Антониетта. — Как печально для твоей сестры и невестки. Огромное количество людей имеет детей, которые им совсем не нужны, и так много людей, которые хотят их иметь, но не могут.
    — Как насчет тебя? Ты хочешь детей?
    Она пожала плечами.
    — Было время, когда я мечтала завести ребенка. Я думаю, большинство женщин ведут себя так же, Байрон, но у меня были обязательства, да и карьера отнимала все свободное время. Я не нашла мужчину, который представлял бы для меня интерес, как постоянный партнер, и хотя я подумывала было, чтобы воспитать ребенка одной, все же решила, что это было бы нечестно по отношению к малышу. Я часто отправляюсь в турне, я востребована, когда ставится одна из моих опер, и я постоянно вовлечена в дела своей семьи. На малыша совсем не оставалось бы времени.
    — Понимаю.
    Почему-то Антониетта почувствовала желание оправдаться. Реакция была глупой, поскольку его слова не содержали в себе каких бы то ни было намеков, но она чувствовала, что он неправильно истолковал то, что она сказала. С годами она научилась жить без зрения, определяя реакцию по тону голоса или по напряжению воздуха, но сейчас это ей мало помогало, что заставляло чувствовать себя уязвимой и застигнутой врасплох. Она высвободила свою руку из его, прекрасно сознавая, что он чувствует пульс, бешено бьющийся в ее запястье.
    — Точно? Это было бы чудом, поскольку лишь некоторые люди представляют, на что похожа моя жизнь.
    — Но я не большинство людей, не так ли? — явная насмешка слышалась в его голосе.
    — Нет, ты не большинство, — согласилась она. — Ты очень необычный. Если ты не ягуар и не совсем человек, то что ты? Что конкретно? И не пытайся отделаться от меня странными ответами, которые начисто лишены смысла.
    — Я карпатец, с гор этого региона. Мой народ так же стар, как и само время, мы дети земли. У вас есть легенды о вампирах, оборотнях и ягуарах, так вот мы относимся к этой же категории, — ответил он, как было заведено у Спутников жизни, честно. Его пристальный взгляд не отрывался от ее лица, оценивая в темноте его выражение.
    — Я знаю, что ты другой, Байрон. Самое забавное, что я с легкостью могу смириться с мыслью о существовании ягуаров, но оборотни и вампиры кажутся мне нелепостью, — она тихо рассмеялась над самой собой. — Почему такое возможно? Почему мой рассудок так легко принимает одно как данность бытия, но отказывается поверить в другое?
    — Карпатцы не оборотни и не вампиры. Мы раса людей на грани исчезновения и боремся за свое место в мире.
    Она тщательно обдумала его слова, рассматривая их на наличие скрытого смысла.
    — Ты такой же, как они? Скорее всего, ты оборотень, как и ягуары, интересуясь которыми я проштудировала огромное количество легенд и мифов, рассказывающих о них. Ты можешь менять свой облик? Я нет. Я чувствую, как это тянется ко мне, знаю, что это где-то внутри меня, но по своему собственному желанию не могу этого сделать. Мне удается вызвать силы этого создания, но никогда не получается высвободить его до конца.
    — Да, я могу менять облик.
    Она не ожидала, что он признается. Сама мысль об этом была одновременно возбуждающей и пугающей. Антониетта сделала глубокий вдох.
    — А летать можешь?
    — Да. Хотя ты и сама знаешь. Я не стер твои воспоминания об этом.
    Она жила в темноте, в которой чувствовала себя невероятно уютно, и именно в ней она в полном молчании и переждала несколько ударов сердца, давая своему сознанию время воспринять сказанное им. Летать. Ее сердце воспарило от самой мысли об этом, несмотря на ограничения ее человеческого сознания.
    — Это было бы таким невероятным даром, — ее ресницы поднялись. Видеть его она не могла, но при этом смотрела прямо на него. — Но за дар, столь чудесный, цена должна быть ужасной.
    Байрон взглянул на нее, и его охватило желание рассмеяться. Она сидела перед ним. Его Спутница жизни, чья обнаженная кожа светилась в отблесках огня камина. Мир яркими красками затанцевал перед его глазами. Его эмоции были такими свежими и сильными, что он едва контролировал их. Какую цену заплатил он? Веками блеклого существования. Серым и полным отчаяния миром. Безостановочными шепотками зла, зовущими его. Бесконечными минутами и часами, днями и годами полного одиночества. Но одно мгновение ее существования вытеснило все это.
    — Я живу, Антониетта. У меня свой особенный образ жизни, и я живу им. Быть таким, как я, ни хорошо, ни плохо. Я есть я. Я принимаю то, кем я являюсь, и горжусь своим народом. У нас есть честь, верность и много других сильных черт характера, но мы также обладаем и слабостями, как и прочие расы. Я не могу ходить под солнцем. Оно причиняет мне боль. Именно поэтому я не могу находиться рядом с тобой и охранять тебя на протяжении определенных часов дня, — его голос звучал прозаично. — Я вижу красоту в ночи, это моя жизнь, мой мир, и я люблю его. Я хочу разделить свой мир с тобой, чтобы ты никогда больше не боялась находиться в нем. Чтобы эта красота раскрылась и для тебя, а не только для меня.
    Антониетта не знала, было ли дело в том, что он сказал или как он это сказал, но внутри нее все расплавилось. Возжелало его. Ей захотелось свернуться внутри него, глубоко в его сердце и душе. Ей хотелось увидеть его мир и познать его. Его голос почти мурлыкал, когда он называл ночь красивой. Она сама жила в темноте и ей страшно хотелось увидеть ее такой.
    Антониетта больше не могла сопротивляться искушению. Она просто встала, сделала несколько шагов и оказалась прямо перед ним. Байрон не разочаровал ее. Он потянулся к ней, как она и ожидала, его рука скользнула вверх по ее бедру, лаская внутреннюю сторону ее ноги изящными опытными пальцами. Ее тело тотчас же ответило горячей манящей жидкостью, нетерпеливым ожиданием чистой магии, поджидающей ее.
    Руки настойчиво притянули ее к нему, и она подошла, остановившись между его ног, в то время как его ладонь нашла влажное сосредоточие ее женственности и крепко прижалась, исследуя. Вспышки света взорвались в ее мозгу, сопровождаемые ярким цветом, пока ее тело содрогалось от удовольствия. Его палец скользнул в нее, и ее внутренние мышцы сжались вокруг него.
    — Когда я с тобой, Байрон, ты заставляешь меня испытывать ощущения, будто я могу взлететь с тобой, — она была вынуждена ухватиться за его голову, когда ее ноги вздумали предать ее. Ее бедра двинулись навстречу его руке, желая большего, желая его.
    В нетерпении она подалась вперед, раздвигая свои бедра, и у него просто не осталось выбора, кроме как убрать руку и дать ей то, чего ей больше всего хотелось. Ее голод все возрастал, становясь практически ненасытным, прожорливым аппетитом, усмирить который можно было лишь одним единственным образом. Она опустилась на него. Он был толстым и напряженным, медленно пронзая ее ножны, заполняя ее, растягивая, пока тугое трение не стало невероятным и совершенным, не стало всем, чего ей хотелось.
    Ее груди терлись о его грудь, ее волосы разлетелись с дикой энергией, когда она начала двигаться в ритме танца, вся во власти пылкой страсти, горевшей внутри нее, поджидая его, Байрона. Она двигалась на нем быстро и сильно, медленно и лениво, доставляя им обоим изысканное удовольствие. Она слышала звуки. Ветер. Биение своего сердца. Отдаленные шепоты. Она чувствовала все. Гладкость его кожи, форму костей, напряжение мускулов и бесконечные наплывы оргазма, которые покачивали их мир в полной гармонии.

Глава 9

    — Мне кажется, твоя семья начинает проявлять нетерпение, — сказал Байрон, собственнически обнимая ее. Он слышал их беспрестанные перешептывания. Ее кузены хотели, чтобы кто-то сходил и проверил Антониетту, но в то же время боялись подойти к ней.
    Она уютно устроилась у него на груди.
    — Это очень странно, но я могу слышать все, о чем они говорят, словно нахожусь с ними в одной комнате. Мой слух всегда был хорошим. Я считала, это результат моей слепоты или, вероятно, наследие, доставшееся от людей-ягуаров, — легкий намек на вопрос сквозил в тоне ее голоса.
    — Я хочу не торопясь прочитать историю людей-ягуаров. Думаю, она имеет самое прямое отношение к моему народу. И хотя у меня к тебе множество вопросов, они, как мне кажется, могут подождать. Поскольку у меня была возможность некоторое время иметь тебя в своем единоличном распоряжении, я не могу обвинять остальных за их растущее нетерпение, — он наклонился и отодвинул шелковистые пряди с ее лица. Потом склонился еще ниже и прошелся легкими, как перышки, поцелуями по ее подбородку вниз по ее шее к манящей возвышенности ее груди.
    Антониетта прикрыла глаза, когда рябь удовольствия начала поглощать ее изнутри. Она любила каждый момент, проведенный с ним. Ничто в ее жизни не подготовило ее к тому, что он заставлял ее чувствовать. Она могла вечно слушать звук его голоса. И упиваться его прикосновениями.
    — Мой слух становится лучше, — сейчас в ее голосе слышалось удивление.
    — Это хорошо. Кто-то приближается к твоей двери. Мне бы не хотелось, чтобы тебе застали врасплох в такой компрометирующей ситуации, — его рот сомкнулся на ее груди, и тепло с огнем взрывом пронеслось через ее тело.
    Стук в ее дверь был тихим.
    — Антониетта. Пожалуйста, позволь мне войти. Нам необходимо поговорить. Ты должна позволить мне все объяснить. Поверь мне, наша дружба, сформировавшаяся за эти годы, очень важна для меня.
    При звуках умоляющего голоса Жюстин Антониетта застыла. Байрон настороженно поднял голову и, склонившись, нежно поцеловал ее.
    — Они собираются настаивать на встрече с тобой.
    — Антониетта, пожалуйста. Ты должна позволить мне объяснить. Пол всем этим угнетен. Вся твоя семья страдает. Пожалуйста, открой дверь.
    Антониетта вздрогнула, едва Жюстин упомянула имя ее кузена, словно получила удар в живот, и вновь почувствовала себя нехорошо.
    — Я не хочу видеть никого из них. Я не знаю, какие чувства испытываю к ним прямо сейчас, — прошептала она и уткнулась лицом в его шею, желая, чтобы Жюстин ушла.
    — Она ранила тебя. Она ранила тебя сильнее, чем Пол, — Байрон нежно отбросил за спину шелковистую копну ее волос.
    — Пол слабак. Он потворствует своей жалости к самому себе, и я совсем не удивлена его поступку. Но Жюстин — сильная личность, лидер, и она всегда была моим самым надежным доверенным лицом. Она лишила меня чего-то важного, чего-то, что я никогда не смогу восполнить. Хуже всего, она об этом даже не догадывается. То, что она значила для меня, совсем не то, что я значила для нее, — Антониетта вслушивалась в удаляющиеся шаги. — Честно говоря, я не знаю, что собираюсь сказать ей. Все мои размышления об этом в итоге заканчиваются слезами. Разве ты не ненавидишь эмоции? Они только все портят.
    Байрон прикоснулся к ее волосам легчайшим поцелуем.
    — У тебя эмоции были всегда. Я же некоторое время был их лишен. Я предпочитаю чувствовать эмоции, любые чувства, даже если их и в избытке.
    — Даже предательство? Даже боль?
    — По крайней мере, ты способна любить достаточно сильно, чтобы прочувствовать как саму любовь, так и предательство. В любом случае, я верю, Жюстин пожалеет о своих поступках и поймет, что потеряла. Да и как иначе? — он приподнял ее подбородок, чтобы прикоснуться к ее губам легким поцелуем. — Они перешептываются между собой.
    — Как мы можем их слышать, Байрон? Они внизу. В зимнем саду, думаю. Почему мы в состоянии слышать их? И почему они все не ложатся спать и не оставят меня в покое?
    — Потому что, cara, ты важна для них, и они любят тебя. Они просто показывают свою озабоченность.
    — Ну, мне бы хотелось, чтобы они оставили нас в покое хотя бы на эту ночь.
    Очередные шаги, на сей раз, несомненно, более решительные, послышались на лестнице. Они слушали, как кто-то приблизился к двери. Раздавшийся в дверь стук был властным.
    — Антониетта. Cara mia, ты должна сейчас же открыть дверь, или я воспользуюсь главным ключом, который я взяла у Хелены, и открою им. Я не шучу. Я должна убедиться, что с тобой все в порядке. Ты можешь со мной не разговаривать, но должна позволить мне войти в твою комнату. Ты пугаешь nonno и детей, — Таша была очень тверда.
    — Она откроет дверь, это точно. Таша никогда не блефует. На мне нет ни нитки, а комната… Ну, очевидно, чем мы занимались, — Антониетта запаниковала.
    Байрон взмахнул рукой по направлению к ванной. Тотчас же послышался звук бегущей воды, льющейся в личную ванну Антониетты. Тяжелый запах их любовных игр испарился, сменившись на аромат ее любимой соли для ванны. Байрон склонил голову и крепко поцеловал ее.
    — Ты примешь прекрасную, освежающую ванну. Я знаю, ты втайне мечтаешь о ней. Я позволю Таше войти и займу ее, пока ты не почувствуешь себя в состоянии предстать перед ней.
    Антониетта соскользнула с его коленей.
    — Тогда, будь добр, надень одежду. Мне не хочется, чтобы она вдруг решила, что ты такой горячий и что она должна иметь тебя. Grazie. Меня поражает, какой ты внимательный, — это свидетельствовало, насколько она была расстроена своей семьей, что позволила ему позаботиться обо всех деталях, что позволила ему наедине встретиться со своей кузиной, пока сама будет принимать ванну в соседней комнате.
    Байрон дождался, пока Антониетта закроет дверь в ванную, после чего направился к двери. Еще один взмах руки и постель заправлена, а он одет.
    Он распахнул дверь как раз в тот момент, когда Таша начала вставлять ключ.
    Таша закричала от шока и ужаса. Ее рука взметнулась ко рту, а глаза расширились.
    — Мы все думали, что вы мертвы, — ее голос перешел в шепот. — Слава тебе Господи, Пол не убил вас.
    Байрон вежливо отступил назад, позволяя ей войти. Кельт осмотрел их гостью и, развернувшись, направился за своей хозяйкой в большую ванную, давая понять, что он начеку. Закрытая дверь не представляла для него проблемы, борзая всего лишь повернула дверную ручку своей мощной челюстью и растворилась в пару.
    — Антониетта принимает ванну. Я думаю, это поможет ей успокоиться и облегчит предстоящий разговор с семьей, — заговорил первым Байрон. Он пересек за борзой комнату и плотно закрыл за той дверь, давая Антониетте полное уединение. Он надеялся, за это время Таша успеет прийти в себя. Она была такой бледной, что он испугался, как бы ему не пришлось иметь дела со старомодным обмороком.
    — Понятия не имела, что вы здесь и что я помешаю вам, — она бросила на него взгляд из-под длинных ресниц. В ее темных глазах сквозила смесь усталости и облегчения. — Антониетта была безутешна из-за того, что случилось, знаете ли, она обвиняла себя, что оставила вас, когда вы были так серьезно ранены. Пол тоже не помнит, почему они ушли.
    Она вздохнула и отошла от него, увеличивая между ними расстояние, чтобы быстрее оправиться от шока. Таша всегда находила присутствие Байрона тревожным, и вблизи в спальне ее кузины он казался ей более могущественным, чем когда-либо ранее. Таша нервно прочистила горло.
    — Знаю, я была не очень-то радушна по отношению к вам, но более чем очевидно, что Антониетта очень заботится о вас, и, если вы не возражаете, я хотела бы начать все сначала.
    Байрон посмотрел на нее, подняв бровь. За ее словами он угадал небольшой всплеск отвращения.
    — Чему обязан таким переменам? Вам нет нужды притворяться передо мной, чтобы спасти Пола от тюрьмы. Властям об этом инциденте не было сообщено. За что вы должны благодарить свою кузину.
    Едва заметная улыбка подернула уголки губ Таши.
    — Вы не слишком высокого мнения о любом из нас, не так ли?
    Байрон не ответил, вместо этого он пересек комнату и остановился у окна с витражом.
    — Почему вы меня так сильно не любите, Таша?
    Она тихо рассмеялась, но в тоне ее голоса юмора было очень мало.
    — Потому что вы первая реальная угроза, когда-либо приближавшаяся к нам.
    Он развернулся, хмуро уставившись на нее, в его глазах сквозила озадаченность.
    — Я не являюсь для вас угрозой. Вы — кузина Антониетты. И пока вы так или иначе не попытаетесь навредить ей, я буду делать все от меня зависящее, чтобы защитить вас. С чего вы взяли, что я представляю угрозу?
    Она отвернулась от него, но прежде он успел заметить блеск слез, мерцающих в ее глазах.
    — Все дело в вас, — она раздраженно махнула рукой.
    — Поясните, — на сей раз его голос был низким и убедительным. Если она не станет сотрудничать при этом легчайшем толчке, то ему не составит проблемы проникнуть через естественный барьер в ее сознании и прочесть ее мысли. Что касается его, то семья Антониетты практически не заслуживает уважения.
    — Взгляните на меня, Байрон. Вы никогда не смотрели на меня. Я прекрасна, мое тело — само совершенство, — горечь слышалась в е голосе. — Вот что видят все, когда смотрят на меня. Они никогда не заглядывают вглубь, чтобы увидеть истинную меня. А если они это и сделают, то обнаружат, что я не такая талантливая, как Франческа, и не такая умная, как Пол. Я не могу иметь детей, подобно Марите. В тот момент, когда Кристофер узнает, что я бесплодна, он избавится от меня или заведет любовницу, чтобы та родила ему ребенка. Даже если он не сделает этого, в тот момент, когда моя красота уйдет, что, в конечном счете, произойдет, он откажется от меня. Nonno едва терпит меня, Пол слишком занят, жалея себя. Франко не замечает меня, потому что… да и зачем ему это? Я не могу поговорить с ним об акциях и бизнесе, — она взяла флакон с духами кузины и вдохнула их аромат. — Я важна только для Антониетты. Она не может видеть, как я выгляжу, поэтому любит меня ради меня самой. Безоговорочно. Я никогда не получала этого даже от своих родителей. Естественно, вы являетесь для меня угрозой. Она по-настоящему заинтересована вами. Действительно заинтересована, это не какая-нибудь приходящая блажь.
    Таша в свою очередь повернулась к нему лицом.
    — Я вижу, что вы опасный человек, любой может увидеть это. Все дело в вас, хотя я знаю, что вы никогда не причините ей вреда. Но вы увезете ее от нас. Стоит ли удивляться, что я борюсь за свое выживание? Без нее я буду никем, — в ее голосе не было ни капли жалости к самой себе, только голая правда.
    — Думаю, вы недооцениваете себя, Таша. Это правда, что я не смотрел на вас, как на личность, всего лишь — как на кузину Антониетты. Я поистине одержим Антониеттой с первого момента, как увидел ее. Я сразу же понял, что она была рождена для меня, что она моя вторая половинка, — он улыбнулся ей искренней улыбкой. — Пожалуйста, простите меня, что не постарался узнать вас. Антониетта — мой мир, это означает, что каждый в ее мире находится также и в моем. Я не собираюсь делать ничего, что бы сделало ее несчастной, а вы очень важны для нее.
    — А в вас есть определенное очарование, теперь я понимаю, почему она так втрескалась, — Таша попыталась улыбнуться ему, несмотря на свои чувства.
    — У вас множество замечательных черт, которые вы, кажется, не расцениваете как достоинства. Вы просто великолепны с детьми. Они предпочитают вас своей собственной матери.
    — Я до сих пор не совсем понимаю Мариту, — призналась Таша. — Я частенько думаю о ней и удивляюсь, почему она не чувствует себя счастливой. Будь у меня дети и преданный муж, я бы ни в чем больше не нуждалась.
    — Даже в деньгах? — он приподнял бровь.
    — У меня всегда были деньги, они были частью моей жизни. Я не знаю, что значит не иметь их, но они никогда не делали меня счастливой, — призналась Таша.
    — Так что, вашим величайшим желанием является не иметь больше денег? — какая-то неизменно мягкая нотка звучала в его голосе. Завораживающий чистый тон.
    Таша подняла голову, ее глаза внезапно стали мечтательными.
    — Моим самым сокровенным желанием является иметь ребенка. Я хочу младенца, чтобы держать его на руках. Просто любить. Я бы стала прекрасной матерью. Мне нужен всего лишь шанс.
    — Из-за своего невежества я многое упустил, Таша. Вы особенная женщина.
    Нерешительная улыбка вспыхнула на лице Таши.
    — Только ради этого я готова объявить между нами перемирие.
    — Я был бы крайне признателен.
    — Grazie, что сказали, что я важна для Антониетты, — она оглядела комнату. — Как, ради всего святого, вам удалось оказаться здесь так, чтобы никто из нас не видел вас? Думаю это одна из причин, почему все немного побаиваются вас. Никто никогда не видел, как вы входите и уходите.
    Он усмехнулся ей.
    — Как пресловутое привидение.
    Таша сделала глубокий вдох.
    — Вы действительно думаете, что Пол пытался убить Антониетту? Вы думаете, он способен убить ее и nonno из-за карточных долгов? — вопрос вырвался у нее с легкой поспешностью.
    Байрон задумался, тщательно взвешивая свои слова.
    — Люди часто совершают поступки, на которые в обычных обстоятельствах не способны, когда страшно боятся. Вполне возможно, что кто-то угрожал его жизни, и он пришел в отчаяние. Мне бы очень хотелось надеяться, что это не так, но вы знаете его лучше, чем кто-либо другой. Что вы думаете?
    — Думаю, мне бы хотелось, чтобы мы обсуждали Мариту, а не моего брата. Именно она так жадна до денег и положения в обществе. Она не может даже увидеть, что у нее есть, поэтому жаждет большего.
    Это был типичный для Таши комментарий, которого Байрон ожидал от нее, но он чувствовал, что узнал ее чуть лучше, и она говорит это просто ради эффекта, а отнюдь не потому, что думает, что это на самом деле так. Это было своего рода привычкой или защитой. Байрон не знал, чем именно, да его это и не волновало.
    Таша вздохнула.
    — Пол всегда был милашкой. Я с трудом узнаю его теперь. Он всех обманывает, — она бросила взгляд на свои руки. — Если бы знали его раньше, вы бы никогда ни на минуту не задумались, что он может попытаться причинить вред Антониетте.
    — Тем не менее, вы рассматриваете возможность, что сейчас Пол может навредить ей. Скажите мне, если что-нибудь случится с вашим дедушкой, кто все наследует?
    — Большая часть его состояния отошла бы Антониетте. Насколько мне известно, она вполне уже может быть записана на ее имя, но остальные из нас получат по нескольку миллионов каждый.
    — Несколько миллионов каждый? Так много? Все вы?
    — Да, конечно. Я точно не знаю размер состояния nonno, но оно огромно. Он довольно богат. Каждый из нас получит достаточно для жизни и даже сверх того.
    — Получается, что каждый финансово выгадает, если дон Джованни умрет? А если что-нибудь случиться с Антониеттой? У нее есть завещание?
    — Естественно. Скарлетти ничего не делают без завещания, — весь вид Таши выражал нервозность. — Я точно не знаю, кто будет наследником, но вероятнее всего, все перейдет ко мне.
    — Понятно.
    Два ярких пятна появились на щеках Таши. Ее огромные глаза полыхнули огнем.
    — Как вы смеете! На что вы намекаете? Теперь вы обвиняете меня?
    Он поднял руку, успокаивая ее переменчивый характер.
    — Я всего лишь собираю факты. Я понятия не имею, кто хотел бы нанести вред твоей кузине, но я очень сомневаюсь, что вы бы сделали это из-за денег, — из-за ревности, вполне возможно. Но не из-за денег. Байрон был достаточно благоразумен, чтобы удержать свои мысли при себе.
    — Что здесь происходит? — Антониетта появилась в дверях ванной, благоухающая и соблазнительная.
    У Байрона захватило дух. Антониетта вся светилась изнутри. Он взял ее руку и поднес кончики пальцев к своим губам.
    — Таша и я знакомимся друг с другом. Мы ради твоего блага решили заключить перемирие.
    Таша прошла мимо Байрона и притянула кузину к себе.
    — Я беспокоилась о тебе, Тони.
    — Я тоже беспокоилась за себя, — призналась Антониетта. — Мне, честное слово, казалось, что Байрон ушел навсегда, и я не могла жить дальше без него, — она в ответ обняла Ташу, почувствовав дрожь, сотрясавшую тело ее кузины.
    — Ты слишком чувствительна, Антониетта. Мне следовало бы принять меры предосторожности, — сказал Байрон. — Еще один дар Скарлетти.
    Если первый обмен кровью связал их так опасно тесно, если после всего одного она едва не сошла с ума от горя, какие же последствия принесет второй? Он нахмурился, неожиданно встревожившись.
    — Байрон без всяких сомнений жив и здоров, — заметила Таша. — Тебе больше нет нужды изводить себя от горя, как это было до сих пор, Тони. Да и бедный nonno совершенно вне себя. Ты должна пойти к нему, иначе он так никогда и не отправится в постель.
    — Я так и поступлю, Таша. Пока я не узнала, что Байрон в безопасности и ему ничего не угрожает, я не могла ни на кого смотреть. Мне также нужно проверить Маргариту. Она чувствует себя счастливее сейчас, когда вернулась домой? Таша, ей сегодня лучше? Она испытывает меньше боли?
    — Она очень беспокойна. Марита упорно талдычит о своем, что Скарлетти не плачут, что мы не устраиваем переполоха, что она должна занимать свое время размышлениями о том, кем она является, чтобы изучить и заполнить свой разум великими вещами. Как тебе кажется, что не так с этой женщиной? — Таша была явно раздражена. — Я провела несколько часов, читая Маргарите и играя с ней в игры, и Марита даже не позволила включить телевизор. Она хочет, чтобы Маргарита читала. Даже Франко не удалось отговорить ее, а он старался. Я слышала, как они спорили. Было бы просто замечательно, если у тебя появится возможность еще разок взглянуть на нее и посмотреть, сможешь ли ты ускорить ее выздоровление.
    Байрон был заинтригован тем, что они воспринимали дары Скарлетти как должное. Это было естественной частью их жизни, так же как и его способности для него. Они без стеснения использовали их.
    — Байрон обладает кое-какими способностями в области исцеления. Именно он позаботился о моем плече, в то время как сам был в большой опасности, — сказала Антониетта. — Может, вдвоем мы сможем ускорить ее выздоровление. Что касается Мариты, то она, кажется, одержима мыслью, что Маргарита станет великим ученым, и совершенно забывает позволять ей быть ребенком. Она никогда не была такой раньше.
    — Верно, — согласилась Таша, вздохнув. — Честно сказать, Антониетта, все, кажется, разваливается на части. Сегодня я попросила Хелену собрать поднос и отнести его nonno, но он отказался есть. Он что-то бормотал про себя и, клянусь, он говорил, что я пытаюсь его отравить. Он, конечно, отрицал это, когда я возразила ему прямо в лицо, но, честно, он именно об этом говорил и не прикоснулся к еде. Самое безумное — Пол сделал то же самое. Я лично отнесла поднос в его комнату, и он швырнул его в стену, сказав, что я пытаюсь отравить его, — она всплеснула руками. — Не знаю, как ты их всех терпишь. Две минуты спустя он вел себя так, словно это я бросила поднос.
    — С какой стати вам лично относить еду вашему дедушке и кузену? — требовательно спросил Байрон. — Вы никогда раньше в своей жизни не делали этого.
    Таша уставилась на него.
    — Я пыталась занять место Антониетты. Nonno был так расстроен, что не ел весь день, поэтому я настояла, чтобы ему приготовили поднос с едой.
    — Что стало с едой? Ее вернули на кухню? — Байрон почти прорычал свой вопрос. Антониетта резко повернулась к нему с вопросом во взгляде.
    Таша пожала плечами.
    — Откуда я знаю? Я точно не собиралась убирать этот кавардак лично, для этого есть Хелена. Сомневаюсь, что они сохранили пищу. Она должна быть в мусорном баке, — она приподняла бровь. — Надеюсь, вы не голодны. Но если все-таки да, пожалуйста, не ешьте отбросы. У нас есть нормальная еда в другом месте.
    — Ваши перемирия не длятся долго, а, Таша?
    — Не тогда, когда вы ведете себя как идиот, — она свысока посмотрела на него. — Я часто совершаю добрые поступки в стенах палаццо. Почему бы нет?
    Антониетта приняла решение вмешаться.
    — Что насчет Энрико? Что-нибудь стало известно о нашем пропавшем поваре? — она словно невзначай втиснула свою ладонь в руку Байрона, удерживая его возле себя. С того момента, как он услышал о странном поведении дона Джованни и Пола, она чувствовала, что ему понятен смысл их поведения. — Скажи мне.
    — Позволь мне вначале сходить на кухню и провести небольшое расследование.
    — Ты полагаешь, что еда была отравлена, не так ли? Как любой из них мог определить это?
    — Энрико до сих пор отсутствует. Здесь опять побывал замечательный капитан, но мы, естественно, не допустили, чтобы он узнал, что произошло, поэтому немного развлекли его, позволили еще раз обыскать комнату Энрико, и он ушел, — сожаление слышалось в голосе Таши. — Он такой милый, Антониетта. И он любит оперу. Я пообещала ему, что попытаюсь достать ему билеты на лучшие места на твое следующее представление, на что он ответил, что согласен, если только я буду его сопровождать.
    — Надеюсь, вы держали его подальше от Пола?
    — Пол не выходил из своей комнаты, кроме как поговорить с доном Джованни. Он не пожелал видеть ни Франко, ни меня, но Жюстин несколько раз входила и выходила из его комнаты. Да я и не собиралась позволять капитану приближаться к нему. Пол был так расстроен, что я испугалась, как бы он сам не выдал себя, — Таша с опаской взглянула на Байрона. — Вы, правда, не собираетесь обращаться к властям?
    — Нет, Таша, у меня нет намерения изобличать вашего брата.
    — Grazie, вы хороший человек, коли поступаете так любезно.
    — Не совершайте ошибки, принимая мои намерения за доброту, — голос Байрона был отчетливо резким, и на мгновение его зубы блеснули, как у волка. Яркое пламя полыхнуло в глубинах его глаз, показавшееся его собеседницам огненно-красным.
    Таша резко вдохнула и отступила от него на шаг, ее рука в защитном жесте взметнулась к горлу. Она моргнула, и иллюзия рассеялась, заставляя ее чувствовать себя глупо. Лишь знакомые темные глаза Байрона, сверкая, взирали на нее. Наблюдали за ней. Не моргая. Он казался сродни тому же хищнику. Она задрожала, снова испытывая страх.
    Стоявший рядом с Антониеттой Кельт опустил голову, его глаза сконцентрировались на Байроне, шерсть встала дыбом. Вечный охотник.
    Антониетта положила руку Таше на плечо.
    — В чем дело? И не вздумай говорить «ни в чем», — она осторожно дотронулась до головы собаки жестом, предназначенным успокоить того. — Кельт чувствует что-то. Дикое животное, возможно. Ты чувствуешь запах кошки, Байрон?
    Таша заколебалась.
    — Я чувствую себя дурой. На мгновение Байрон напугал меня. Он напомнил мне… — она замолчала, не в силах вымолвить слово «волк».
    Байрон поклонился в пояс.
    — Я не хотел тревожить вас, Таша. Мне просто не хотелось, чтобы у вас создалось неправильное впечатление. Пол почти убил Антониетту. Если за этими нападениями стоит он, это не сойдет ему с рук. Я лично прослежу за всем. Но если он окажется невиновным и кто-то другой нацелился на нее, я найду его или их — заверил он Ташу. — Кельт почувствовал во мне оборотня. Не беспокойся. Нам ничто не грозит.
    Байрон не хвастается, решила Таша, он даже не угрожает. Он был серьезен в каждом слове, произнеся их с полнейшей убежденностью. От этой мысли ее сердце бешено заколотилось. Обещание возмездия скрывалось глубоко в тоне его голоса.
    — Я спущусь на кухню, чтобы выяснить кое-что, а потом встречусь с вами двумя в комнате Маргариты. Кельт, прости меня, мой друг, волк поднял во мне голову от одной мысли, что Антониетта в опасности, — Байрон поднес свою ладонь под нос собаке, позволяя ему уловить смешанный запах.
    Поза собаки мгновенно потеряла свою настороженность, но, несмотря на то, что напряжение покинуло животное, Кельт продолжал стоять возле Антониетты, оберегая ее. Она ласковыми пальцами погладила собаку по голове.
    — Кельт уже стал такой важной частью моей жизни, что я не могу представить, что бы делала без него, — промолвила Антониетта.
    — Он так предан тебе, — заметила Таша, — но он такой огромный и немного пугающий. Мы никогда не держали в палаццо собак. Маргарита полюбит его. Как он относится к детям?
    — Кельт любит детей. Борзая — великолепное дополнение к семье. Компаньон и защитник. Поверьте мне, дети станут обожать его, — заверил ее Байрон. Он потянулся и почесал Кельта за ухом. Слегка задев при этом руку Антониетты. И незамедлительно электрический разряд вспыхнул и пронесся между ними. Сексуальное напряжение, повисшее в комнате, потрясло Антониетту, заставив ее потереться своим телом об его, словно довольную кошку, лениво потягивающуюся. Байрон склонил свою голову к ее. Тепло промчалось по коже Антониетты, мгновенно распространяясь по всему ее телу.
    Она обхватила руками шею Байрона, ее рот слился с его. В одно мгновение мир исчез. Осталось лишь тепло, огонь и ощущение его сильного, мускулистого тела, невероятно сильно прижимающегося к ее.
    Глаза Таши сузились от отвращения, сверля взглядом их спины. Она издала тихое раздраженное шипение. Байрон развернул Антониетту кругом, увлекая к витражному окну, не переставая при этом поглощать ее, с ненасытным голодом питаясь ее ртом. Таша моргнула, пара была с трудом различима. Лунный свет ударял в стекло таким образом, что вокруг Антониетты и Байрона образовалась легкая туманная завеса. Таша сжала пальцы в кулак, ногти глубоко впились в кожу ладоней.
    Она чувствовала на себе его взгляд. Тяжелый. Задумчивый. Наполненный предположениями. Антониетту, находящуюся в объятиях Байрона, было не видно, но его голова встревожено приподнялась, словно он учуял опасность. В ответ на его пристальный взгляд волоски на ее шее встали дыбом. Таша вздрогнула и поторопилась к двери.
    — Ты идешь, Тони? Уже поздно, nonno, уже должен быть в постели.
    — Конечно, я иду, — в ее голосе слышалось множество одним им известных секретов. Она еще раз поцеловала Байрона: — Я ненадолго.
    — Держи Кельта подле себя, — это был приказ. Байрон добавил в свой голос достаточно принуждения, чтобы Антониетта не колебалась, хотя она и нахмурилась. Антониетта явно привыкла все делать по своему и принимать свои собственные решения, и редкие люди осмеливались говорить ей, что делать.
    — Тони! — резко окрикнула ее Таша.
    Антониетта дотронулась кончиками пальцев до Байрона, легчайшим прикосновением, выказывая дух товарищества. Она прекрасно понимала, что Таша, несмотря на обещанное ею перемирие, выказывала таким образом свое неодобрение, отчего Антониетте захотелось рассмеяться. Таша бросила взгляд на Байрона, подозревая, что они сплетничают или, что еще хуже, забавляются ее ревностью. Она потянулась к запястью кузины с явным намерением вытащить ее из комнаты. Но натолкнулась на собаку, которая словно случайно оказалась между ними. В чьих темных глазах сквозила полнейшая невинность.
    — Мне так и хочется пнуть тебя, — проговорила Таша, закрывая дверь в спальню Антониетты намного громче, чем это было необходимо. Она надеялась, что захлопнула ее прямо перед носом Байрона.
    — С чего это тебе хочется пнуть меня? — спросила Антониетта, следуя за Ташей в широкий холл.
    — Не тебя, а эту дурацкую собаку и того мужчину, на которого ты то и дело вешаешься. Что это за представления? Ты занимаешь определенное положение, которое должна поддерживать. Тебе не следует выставлять себя идиоткой из-за мужчины.
    Прозвучавшее в голосе Таши презрение заставило Антониетту вздрогнуть.
    — Я находилась в своих собственных покоях, поэтому не вижу, каким образом могла выставить себя полнейшей дурой.
    — Ты ведешь себя как снедаемый любовью подросток. Это приводит в замешательство. Да и собака эта раздражает. Он чересчур большой и постоянно мешается. К чему тебе собака, путающаяся под ногами? Не понимаю, о чем только думал Байрон, даря его тебе. Если Марита решит, что он опасен, то неприятностей не оберешься.
    — С чего ты решила, что он опасен? — выказала свое раздражение Антониетта. — Тебе может не нравиться Байрон, Таша, я все понимаю, но ты не можешь создавать проблемы для Кельта просто из вредности.
    — Я никогда не была вредной, — ноги Таши раздраженно постукивали. — Пять минут с мужчиной, и ты настроена против своей семьи. Я надеюсь, ты понимаешь, насколько сильно он вскружил тебе голову. Тошно смотреть, как ты выставляешь себя полнейшей дурой, но в любом случае не слушай моего совета.
    — Я и не слышала ни одного совета, — промолвила Антониетта, — всего лишь притворное равнодушие.
    Неожиданно Таша рассмеялась.
    — Что верно, то верно. Я так сильно ревную, что готова выцарапать этому мужчине глаза. Я хочу сама быть вовлечена в любовные отношения. В драму. Во что угодно. Кто-то пытается убить тебя, даже Пол стреляет в тебя. Ты проводишь целый день в печали. Это было так прекрасно: палаццо замерло, и все мы оказались вовлечены в твое горе. А потом я прихожу, чтобы найти в твоей спальне мужчину и тебя, явно сияющую. Одного этого достаточно, чтобы мне от черной зависти захотелось броситься с бойницы. Ну…, — поправилась она, — с самого нижнего балкона.
    — Он такой замечательный, — сказала Антониетта. Она обнаружила, что ей намного легче идти с Кельтом, бегущим подле нее, его положение тела направляло ее во много раз лучше, чем это удавалось делать Жюстин.
    — Не сомневаюсь, что ты так думаешь. Меня же он все еще пугает, Тони, и я не знаю почему. Пол рассказал, что он спас тебе жизнь, рискуя своей собственной, однако я боюсь его. Есть в нем что-то такое, не совсем правильное.
    — Для меня в нем все правильное, — Антониетта с полнейшей уверенностью начала спускаться по длинной широкой лестнице. Иногда она чувствовала, что Кельт делится с ней своим зрением. Она ничего не видела, но при этом точно знала, куда ступать, словно он направлял ее посредством картин в сознании.
    Таша положила ладонь на руку Антониетты, останавливая ее прежде, чем она повернула к комнатам дона Джованни.
    — Почему Пол был в потайном коридоре? И почему у него было оружие? Он сказал тебе?
    — Он задолжал деньги неким опасным людям. Он сказал, что взял оружие для защиты. А в проходе оказался, потому что хотел украсть сокровища Скарлетти и заложить их для уплаты своих долгов.
    Таша печально покачала головой.
    — Я думала, он бросил играть. Он обещал нам. Мне он и словом не обмолвился, что нуждается в деньгах. К тебе он подходил? Или к дону Джованни? Почему он принял решение украсть у семьи? — она резко опустилась на нижнюю ступеньку. — Мне жаль, Тони. Правда, жаль. Я думала, он придет ко мне, если окажется в беде. Мне так стыдно.
    Услышав ее тихий плач, Антониетта утешающим жестом прикоснулась к плечу своей кузины.
    — Ты не ответственна за Пола, Таша. Он взрослый мужчина и сам принимает решения. Он должен будет мужественно пережить все это. Он чуть не убил Байрона и меня. Надеюсь, он подумает об этом и примет помощь, пока не стало слишком поздно.
    Таша подняла голову, ударяясь в слезы, но стараясь при этом не испортить свой макияж.
    — Ты обязана сказать nonno правду.
    Антониетта вздохнула.
    — Я так и так предполагала сделать это, но не жду этого с нетерпением. Где ты? — ей требовалось успокоение. Сражение с дедом относительно дальнейшей судьбы Пола было совсем не тем, чем ей хотелось заниматься. Она испытывала безумное желание броситься назад вверх по лестнице и запереться в своей комнате, удерживая в ней пленником Байрона.
    — Я совершаю набег на вашу кухню, ищу улики. Думаю, мои навыки детектива нуждаются в серьезной доработке.
    Его смех обернулся вокруг Антониетты невидимым щитом.
    — Кстати, мне нравится идея стать твоим пленником. Особенно, если дверь будет заперта, и твоя семья будет держаться подальше в течение невероятно долгого времени. В остатках пищи в мусорном баке я обнаружил следы того же самого вещества, которое я нашел в тебе, в твоем дедушке и в Поле.
    Улыбка исчезла с лица Антониетты. Если верить Байрону, то кто-то в ее собственном доме пытается убить их троих.
    — Ошибки нет? Ты уверен?
    — Cara mia, я бы никогда не потревожил тебя без серьезного на то повода, — он послал ей волны тепла и ободрения. — Отправляйся к своему деду. Он расстроен и нуждается во сне. О Поле ты сможешь поговорить с ним позднее.
    — Я пошла к nonno, Таша. Желаешь пойти со мной?
    — Думаю, я пока посижу здесь и поупиваюсь жалостью к самой себе, а потом мы встретимся в комнате Маргариты. Я пообещала ей, что сегодняшнюю ночь буду спать в ее комнате.
    — Ты ненавидишь это, Таша. Ты всегда ненавидела проводить ночи не в своей постели. Маргарита достаточно взрослая, чтобы спать в комнате одной.
    — Знаю, знаю. Но она выглядит такой уязвимой. В доме столько шума, а с учетом взлома и всех волнений из-за твоего ранения, она боится. От меня не убудет провести одну ночь с ней.
    — Если Марита не поймает тебя, — предупредила Антониетта.
    Таша издала резкий звук.
    — В тот день, когда я не смогу справиться с Маритой, я перестану быть Скарлетти.
    — Дай мне с дедушкой пять минут, и я встречусь с тобой, — Антониетта стояла рядом с кузиной, пока тишина в палаццо не начала давить на них. — Пока размышляешь о том, о сем, пожалуйста, реши, что приложишь усилия в отношениях с Байроном. Он остается.
    Таша резко втянула в себя воздух.
    — Неужели ты подумываешь о браке? О постоянстве? Он игрушка. Любовник. Ты сама знаешь, что он никогда не сможет быть для тебя большим. Слишком многое вовлечено.
    — Ты подразумеваешь деньги.
    — Не просто деньги, — она взмахнула рукой, охватывая все палаццо, — все это. Все мы.
    Антониетта не ответила. Она чувствовала, как Байрон замер. Ожидая.
    — Я очень ценю твое понимание, кузина, — она не доставит никому из них удовлетворения. И Антониетта направилась, чтобы успокоить своего деда. Это было довольно легко, когда она знала, что Байрон ждет, чтобы разделить с ней остаток длинной ночи.

Глава 10

    Байрон проснулся глубоко под землей от звука голоса Антониетты, зовущей его. От звука ее музыки, призывающей его. Он лежал здесь, в своей постели из плодородной почвы, слушая, как ритм его сердца соответствует биению ее сердца, ее музыке. Почва вокруг него гудела жизнью: звуки насекомых и капание воды, все сливалось в мелодию, которую она создавала только для него.
    — Почему ты не отвечаешь мне?
    Его сердце совершило легкий скачок от звука ее голоса.
    — Я здесь, с тобой.
    — Здесь — это не там, где ты был, когда я уснула. Ты оставил меня одну. Я проснулась… а тебя нет. Мне и в голову не приходило, что ты можешь заняться со мною сексом, а потом встать и уйти.
    Он лежал в теплых объятиях земли, вслушиваясь в нюансы ее голоса, обращая особенное внимание на тени, скрывающиеся в ее душе. Мир окутал его. Антониетта была связана с ним. Принадлежала ему. У нее были планы, которые не совсем соответствовали его, но узы между ними уже сформировалась и становилась все крепче от каждой связи. К счастью, она проснулась одновременно с ним. Из-за их связи уровень ее дискомфорта, если бы она оказалась не в состояния дотянуться до него, стремительно возрос бы.
    Его зубы белоснежно блеснули от небольшой язвительности в ее голосе.
    — Сексом? Может ты и занималась со мной сексом, я же занимался с тобой любовью каждым вздохом своего тела. Именно ты не желаешь, чтобы между нами были хоть какие-то эмоции, — он потянулся, зная, что она почувствует его ленивое безмятежное движение. — Я говорил тебе, что разлука может оказаться нелегкой. Ты чувствуешь последствия?
    Наступило небольшое безмолвие.
    — Нелегкой? Я не использовала это слово. Я даже не думала о нем. В общем, ты можешь выбрать любое место для сна, какое пожелаешь, — промолвила Антониетта царственно, высокомерно, в духе Скарлетти. И с неприкрытым гневом.
    Байрон широко улыбнулся. Почва освободила его, позволяя ему свободно всплыть, очистить тело и безупречно одеться.
    — Ты невероятно лояльна к нашим различиям. Grazie, Антониетта, за твое понимание.
    И вновь он почувствовал ее отступление, молчаливый уход, когда она пыталась собраться с силами.
    — Какие различия? Ты не упоминал ни о каких различиях, когда прошлой ночью мы ложились в постель. Я проспала весь день и думала, что проснусь с тобой, лежащим рядом со мной. Я надеялась проснуться с тобой, лежащим подле меня. У тебя что, во сне вырастают рожки? Именно поэтому ты и ушел, чтобы я не смогла понять, что ты не человек?
    Этот небольшой всплеск юмора растопил его сердце.
    — Я никогда не смотрел, но возможность не исключена.
    — Ты ведь не женат, не так ли?
    — Уйя. Нашла о чем спрашивать. Я твой Спутник жизни. Я просто не могу быть с другой женщиной. Боюсь, ты навечно увязла рядом со мной. С рожками и всем прочим, — в своем сознании он потянулся к ней, притягивая ее к себе. — Я бы предпочел проснуться с тобой в моих объятиях. Если хочешь, этим вечером я могу привести тебя в свой дом, где ты сможешь разделить мою постель.
    Она почуяла скрытую ловушку. Он чувствовал, как она движется через его сознание, дотрагивается до его мыслей. Это заняло у Антониетты некоторое время, прежде чем она поняла, что и с какой легкостью делает. Она стала еще тише, отодвигаясь от него дальше.
    — Ну? — подтолкнул он ее, подтрунивая с чисто мужским весельем, дразняще прикасаясь к ней.
    — Ты такой милый, я думаю, что не смогу тебе сопротивляться, — она демонстративно вздохнула. — Должна бы, но не думаю, что смогу. Я предпочитаю спать в своей собственной постели, чтобы в ней вместе со мной был ты. Не торопись придумывать повод для ускользания, словно альфонс, в середине ночи или дня… или когда ты там ушел. Постарайся сделать его хорошим и довольно убедительным.
    Байрон рассмеялся. Он начал двигаться, взмывая вверх, находя расщелину, и медленно и без усилий размеренно поплыл по ночному небу.
    — Ты хочешь остаться в своем доме, потому что чувствуешь себя в нем сильной. Не думай, что я не понимаю, почему ты так поступаешь.
    Антониетта задохнулась.
    — Ты летишь. Я чувствую это вместе с тобой. Ты, правда, летишь по воздуху? Я тоже хочу это делать.
    — Я плыву, точнее парю. Это приятное ощущение. Не такое приятное, конечно, как делить с тобой постель.
    — Приятные слова не избавят тебя от неприятностей.
    — Не сомневаюсь в этом, — он откровенно смеялся, счастливый.
    — Ты возвращаешься ко мне? Если так, ты можешь взять меня сегодня полетать — в качестве наказания за то, что оставил меня одну на этой огромной кровати.
    — Ты все еще лежишь на тех шелковых простынях без единой нитки на теле? — при мысли о ней, теплой и мягкой, поджидающей его, у него перехватило дыхание. Лишь от одного, что она хотела, чтобы он был с нею. Лишь от одного, что она думала о нем. — Это так, Антониетта? Ты думаешь обо мне? Мечтаешь обо мне?
    — Постоянно. Я делаю это с тех пор, как ты вошел в наши жизни.
    — Ты шокируешь меня. Я скоро буду.
    Байрон взмыл в небо, крылья широко распростерлись, когда он принял облик совы и закружил над морем, наслаждаясь тем, как луна проливает свой свет на неспокойную поверхность. Он нуждался в питании. Его исцеление не было завершено, поскольку не мог позволить себе тратить на это время, когда Антониетта была в опасности. Даже с Кельтом, охраняющим ее, Байрону было тревожно находиться вдали от нее.
    Она не представляла, чем он был и для чего предназначен. Он привык к странному барьеру в ее сознании и научился легко маневрировать вокруг него. Антониетта хотела его, даже принимала его, но не рассчитывала на будущее с ним. Ни разу. Это не входило в ее возможные перспективы.
    Заметив жертву, Байрон, кружась, спустился ниже, снижаясь молчаливо, его глаза были целиком сосредоточены на добыче. Когда он опустился на землю и направился к мужчине, тот уставился на него с таким шоком, что Байрон улыбнулся. Антониетту в будущем ждет несколько сюрпризов. Кому-то необходимо встряхнуть ее аккуратный маленький мирок.
    Он пил запоем, позволяя всплеску удовольствия обрушиться на него, позволяя себе, всего лишь на момент, ощутить абсолютную власть. Как было бы легко уступить шепотам, зовущим его, если бы не ее присутствие. Антониетта звала его назад, также как в прошлом бессознательно делала это с помощью своей музыки. Он был не так близок к краю, как большинство охотников. Байрону редко приходилось убивать, тем не менее, притяжение почувствовать абсолютную власть было сильно, даже со способностью отличать хорошее от плохого.
    — Ты кажешься очень печальным.
    Ее голос напугал его. Он чуть не бросил свою жертву. Голос Антониетты звучал так близко от него. Так озабоченно. Весьма осторожно он закрыл маленькие, красноречивые следы укуса и опустил мужчину на землю.
    — Несколько минут назад ты был так счастлив. Что не так, Байрон? Я могу прийти к тебе, если ты не можешь добраться сюда. Скажи мне, где встретить тебя.
    Ее голос, мягкий от волнения, перевернул в нем все.
    — Я иду к тебе. Я просто задумался о своих родственниках, некоторые из них, к сожалению, потеряны для нас.
    — Поторопись. Мне не терпится увидеть тебя.
    Он снова взмыл в небо, быстро двигаясь в сторону палаццо Скарлетти. Округлые башенки выглядывали сквозь клочья тумана и облаков, массивный замок из камня и секретов. Рябь узнавания коснулась его. Еще один представитель его рода делил с ним небо. Женщина. Знакомая. Сова появилась из-за башни и понеслась к нему, перья мерцали всеми цветами радуги. Элеанор! Его сестра, которую он покинул много лет назад.
    Байрон опустился в центре лабиринта, показывая сестре сделать то же самое. Он обнял ее, когда она еще мерцала в виде субстанции, притягивая ближе и утыкаясь лицом в ее шею.
    — Как получилось, что ты оказалась в этом месте? Я не могу поверить, что ты здесь, Элеанор. Дай мне взглянуть на тебя, — он удержал ее на расстоянии вытянутой руки, потом притянул назад. — Я так долго не видел тебя.
    Элеанор в ответ крепко обняла его.
    — Слишком долго, братик. Ты выглядишь просто замечательно, такой здоровый и в такой хорошей физической форме. Я так испугалась за тебя. Мы все еще были за много миль от сюда, когда почувствовали, как ты потерпел поражение. Я рухнула в обморок. Бедный Влад был вынужден оказать мне помощь. Правда я хотела, чтобы он оставил меня и отправился к тебе, но он сказал, что не успеет этого сделать до восхода солнца. Я так благодарна, что поблизости оказался другой представитель нашей расы. Я не узнала его, когда ты мысленно показал его нам. Кто это был?
    — Должен признаться, что я тоже благодарен ему. Это был древний, с могущественной исцеляющей кровью. Доминик из рода Драгонсикеров.
    Элеанор отстранилась от него.
    — Драгонсикер? — ее рука взметнулась к горлу в чисто защитном жесте. — Я давным-давно не слышала, чтобы произносили это имя. Оно воскрешает воспоминания о древних войнах.
    — Это всего лишь легенды, Элеанор, — заметил Байрон. — Такие же, как и истории людей о вампирах и оборотнях. Они выдумываются на ходу. Может один или два человека действительно видели оборотня или вампира, и они позволили своему воображению разыграться, в результате чего сейчас мы имеем глупые истории. Я считаю, что та же самая история произошла и с нашим народом, и с историями о колдунах.
    — Как бы мне хотелось, чтобы это было так, Байрон, но колдуны очень реальны. Наши расы в свое время были близки, работали вместе ради добра на планете. Колдуны были сильными и великими провидцами. Они изучали магию и земные процессы, равно как и мы. Многие из наших защитных чар пришли от них. Многие наши люди учились вместе с ними. К несчастью, власть может испортить, — она пригладила волосы брата. Дотронулась до его груди, чтобы убедиться, что он жив и в порядке. — Я не припомню, чтобы Доминик имел какое-либо отношение к колдунам, а вот его сестра да. Она была невероятно талантливой… — голос Элеанор умолк и она отступила назад, изучая его своими темными глазами. — Ты выглядишь физически здоровым, полностью исцеленным, и это чудо. Ты выглядишь немного другим. Более могущественным может быть, и в то же время счастливым.
    — Я нашел ее, Элеанор. В конце концов, я нашел свою Спутницу жизни. Она здесь, в этом палаццо, концертирующая пианистка, Антониетта Скарлетти. Она удивительная женщина.
    Элеанор снова обвила руками шею брата.
    — Я так счастлива за тебя. Ты должен познакомить нас. Ты заявил на нее свои права? Сообщил принцу? Когда ты приведешь ее домой?
    Некоторое время царило молчание, пока Байрон во второй обнимал Элеанор, благодарный, что смог ощутить наплыв любви к ней. Благодарный, что смог увидеть ее и почувствовать. Антониетта дала ему этот дар. Бесценный дар эмоций и яркий красок.
    — Байрон? — Элеанор посмотрела на него своими всезнающими глазами, — ты не обратил ее. — Она не спрашивала, почти обвиняя. — Нам нужна каждая женщина. Ты же знаешь, что мы нуждаемся в женщинах отчаянно. Да и ты страдал очень долго. Уверена, твоя Спутница жизни хочет быть с тобой.
    Байрон улыбнулся, волчьей улыбкой, обнажая почти все свои зубы.
    — У нее странная идея, что мы проведем время вместе, а затем она отошлет меня назад.
    Элеанор всмотрелась в его лицо. В ее брате появились черты, которых ранее там не было.
    — Что ты будешь делать?
    — Антониетта должна найти свой собственный путь ко мне. Она живет устоявшейся жизнью, управляя палаццо, ее семья зависит от нее. Кроме того, она там в безопасности. В палаццо не придают большого значения тому, что она слепая. Ее жизнь устоялась, и она не собирается ее менять. Она пока еще не понимает, что ее жизненный путь переплетен с моим. Но она поймет.
    — Как долго ты будешь ждать?
    — Чего? Антониетта связана со мной. Она под моей опекой. Я обеспечил ее безопасность и найду того, кто угрожает ей. Она во мне, в моем сердце и душе. Ей просто надо смириться с тем, кем она будет, когда примет своего избранника.
    — Ты, конечно, вернешься вместе с ней на родину, — заявила Элеанор.
    Байрон улыбнулся ей.
    — Как хорошо видеть тебя. Где Влад? Сомневаюсь, чтобы твой Спутник жизни позволил тебе путешествовать без защиты.
    — Я и сама могу за себя постоять, — напомнила Элеанор. — Влад здесь, как и Джозеф. Мальчик хотел посетить другие страны и немного посмотреть мир. Мы подумали, что лучше всего будет отправиться путешествовать вместе с ним.
    Байрон на шаг отступил от нее, когда ужас ее слов дошел до него.
    — Джозеф? — имя с хриплым карканьем вырвалось у него. — Вы не привели этого ужасного ребенка с собой. Не сюда? Не в окрестности палаццо?
    — Байрон, он твой племянник, — Элеанор уселась на изогнутую мраморную скамейку и взглянула на своего брата. — Что за кошмарная реакция.
    Байрон покачал головой.
    — Бенджи — мой племянник. Я был бы более чем счастлив повидать его, но Джозеф — совсем другой разговор. Между нами нет кровной связи.
    — Он — мой сын. Я взяла его, когда Лусия умерла при родах. Я люблю его не меньше Бенджи. Я знаю, он может быть трудным…
    — Трудным! Мальчик — угроза. Лусия не имела права заводить еще одного ребенка. Она была очень стара, была древней, проведшей большинство своих дней в земле и скрываясь от изменений вокруг себя. Она не собиралась жить в современном мире. О чем она только думала, поступая так?
    — Она думала о сохранении нашего народа. Байрон, ты слишком суров, и это так не похоже на тебя.
    — Я был не суров, Элеонор, а только правдив. Парень ничего не делает, только попадает в беду практически с первого сделанного им шага.
    — Он сирота, Байрон. Он потерял родителей в тот же день, как родился.
    — Многие из нас потеряли кого-то, Элеанор, а он даже не знал Лусии и Роданивера. Ты и Влад являетесь его родителями, и никто не смог бы любить его больше. Лусия и Роданивер жили в прошлом, они бы превратили жизнь парня в ад, останься в живых, и ты это знаешь. Теперь он превратит в ад наши жизни.
    — Байрон! — Элеанор сцепила пальцы. — Он нуждается в любви и понимании. Ты должен дать ему шанс. Направь его на правильный путь.
    — Почему у меня такое ощущение, что этот визит нечто большее, чем просто удача? Вы же не просто так приехали в Италию, не так ли? — его темные глаза начали тлеть.
    Элеанор отвела глаза.
    — Несмотря на все твои слова, Джозеф — твой племянник и я считаю, ты должен проявлять интерес к нему. Он хочет рисовать. Италия — замечательная страна, чтобы зарисовать ее. Бенджи был слишком занят и не смог сопровождать Джозефа. Он все еще нуждается в присмотре, а поскольку здесь ты…
    — Нет! Ни за что! Я не смогу позаботиться о ребенке. Да я и не желаю, чтобы он бродил где-нибудь возле палаццо, — Байрон заметно вздрогнул. — Он носит штаны на десять размеров больше. В самом деле, когда ты взяла его, чтобы повидать Михаила, он стоял перед нашим принцем и его Спутницей жизни в мешковатых штанах и с кольцами в губе, носу и брови, — он покачал головой. — Я не хочу знать, где он еще бывает, но каждый раз, когда он открывал свой рот, я видел что-то отвратительное, привязанное к его языку. И хуже всего, что он хотел выступить перед ними, и ты позволила это ему.
    — Он был всего лишь маленьким мальчиком, и это так много значило для него.
    — Я предпочитаю Моцарта и Шопена, оперы и даже блюзы, но не рэп. Что это была за ужасная песня, которую он исполнял? Она все еще преследует меня в ночных кошмарах. Полагаю, он не один раз сплюнул и произнес странные звуки, прежде чем порадовал нас песнями, — Байрон блеснул белыми зубами, его клыки были слегка выдвинуты, словно он готов был оторвать кусок от своего племянника. — Это было настолько шокирующее, что я не могу и никогда не смогу забыть этих песен. На случай, если ты запамятовала, они звучали примерно так:
    Я мужчина,
    Мужчина, которого ты не можешь увидеть,
    Невидимый мужчина, ты обязана бояться меня,
    Клыки и кошачьи глаза,
    Твоя кровь на моих руках,
    Я пришел из ночи, когда луна поднялась высоко, я кровососущий дьявол, самого ужасающего вида.
    — Мне особенно понравилось наблюдать за лицом принца, когда он пел про кровососущего дьявола и припев: «Я хочу сосать твою кровь, кровь, кровь», — Байрон обнаружил, что хочет рассмеяться при этих воспоминаниях, чего он не мог сделать много лет назад. — Единственное хорошее, что получилось из всего этого — Жак рассмеялся. Я не видел его смеющимся много-много лет. Это единственная причина, почему я простил Джозефу столь очевидную попытку привлечь к себе внимание.
    — Но, Байрон, у него такой талант. Даже ребенком он был творческой личностью, — наступило небольшое молчание. Элеанор была раздражена. — Ему было пятнадцать, это самый ужасный возраст. Сейчас он намного старше.
    — Не поступай так со мной, дорогая сестренка. Я слышал, он взял за привычку носить все черное, включая запахивающийся черный плащ, и любит лежать на могилах на кладбище с группой своих человеческих друзей. Я слышал, он носит на нижней губе так много колец, что никто не может взглянуть на него без опасения рассмеяться.
    — Это так несправедливо. Ради всего святого, все дети стараются выделиться. Он проходил через свой готический период, по крайней мере, Влад именно так его называл. Это было несколько лет назад, ему было всего семнадцать. Тебе известно, что по нашим стандартам, он все еще не более чем неопытный юнец. Он твой племянник, Байрон, и хочет посетить другие страны. Не помешало бы тебе показать свой интерес к нему. Он нуждается во внимании.
    — Мне все равно, даже если он и неопытный юнец. Дочь принца была вынуждена принять своего Спутника жизни будучи совсем юной, но она оказалась на высоте.
    Элеанор невоспитанно фыркнула.
    — И ты совершенно точно знаешь, что я думаю по этому поводу. Как принц осмелился принести в жертву детство дочери? Это было отвратительно. Они сознательно старались заставить ее повзрослеть, отсылая одну с только одним невидимым охранником. Она заслуживала детства. Михаил слишком долго прожил рядом с людьми, да и Рейвен ранее была человеком, поэтому они позабыли, что наши дети остаются юными намного дольше. Они и в пятьдесят лет не достигают полной силы.
    — Мы бы потеряли Грегори, нашего величайшего целителя, и, в конечном счете, Саванну. Ты прекрасно знаешь это, Элеанор. Все до единой женщины встретили это в штыки, но по правде, у принца не было выбора в этом вопросе.
    — Ни один ребенок не может узнать, в чем он нуждается, за такое короткое время. Она была бы счастлива менять форму или даже защищать себя. Я могу простить Рейвен. Она была рождена человеком и думает с точки зрения человеческого старения. Но Михаил старался отчаянно спасти свою правую руку. Ни к одной женщине не собирали мужчин, когда она была всего лишь ребенком. Михаил самовольно решил ввести практику сбора мужчин, когда девушки достигают восемнадцати лет в надежде найти Спутников жизни. Его дочь просто оказалась первой. Двести лет — вот возраст совершеннолетия, а никак не восемнадцать лет. Это было ужасно. Не удивительно, что Саванна запаниковала и сбежала из страны. Знаю, ее отец обеспечил ей защиту, как и Грегори, но, по правде говоря, они позволили ей это, чтобы она повзрослела. Не знаю ни одной женщины, которая бы не запротестовала против такой мерзости. Нет ничего удивительного, что наша раса вымирает, поскольку наш принц больше дорожит своим другом, чем своим собственным ребенком.
    Байрон вздохнул.
    — Едва ли Михаил несет ответственность за вымирание нашей расы, — это был давно всем известный факт, который, он надеялся, Элеонор не сможет оспорить. — В следующий раз ты повесишь на него ответственность за неспособность наших детей кормиться естественным путем.
    Элеанор хватило благоразумия принять пристыженный вид.
    — Не понимаю, почему мы больше не можем вырабатывать идеальное питание для наших детей. Все мы подолгу обсуждали это, а Шиа провела большое исследование, — слезы слышались в ее голосе. Она оплакивала свой народ, матерей и детей, которые потеряли так много.
    Байрон положил руку на плечо сестры.
    — Я не хотел заставлять тебя чувствовать такое горе, Элеанор. Наши мужчины вовсе не обвиняют наших женщин в такой трагедии, — он в молчаливом извинении поцеловал ее в макушку головы. — Что происходит с одним из нас, то происходит со всеми. Каждый спасенный ребенок, все же нам удается спасти некоторых из них, каждый найденный Спутник жизни, каждый спасенный мужчина, даже ценой детства, это шаг вперед для наших людей. Саванна была слишком юной. Мы все знали это, но она с честью выдержала это испытание. Возможно, дело в ее наследственности, а возможно, она просто необыкновенная женщина, но Грегори позаботится о ней, защитит ее и поможет ей в овладении теми вещами, которые она должна знать.
    Элеанор потерла лоб.
    — Знаю, что он научит, и знаю, что он обязан сделать это. Просто наши дети и так уже слишком много выстрадали. Так много из них умерли. Такая простая вещь — питание и забота о ребенке, однако мы, часть земли, не можем оказать эту услугу нашим детям. Мы не можем позволить, чтобы что-нибудь еще было у них отнято. Если им необходимы целых пятьдесят лет, чтобы стать зрелыми, чтобы, позволить им пойти по собственному пути, так тому и быть. Это такая малость, чтобы дать это ребенку?
    — Ты, конечно, права, Элеанор. Я целиком и полностью верю, что Шиа и Грегори найдут ответы, которые позволят нашим женщинам вынашивать детей и не потерять их. И вместе с этим, будут в состоянии вскормить их своим собственным телом, как должно было делать.
    Она взяла его за руку.
    — Ты помнишь, что у Селесте и Эрика сын появился примерно в то же время, что у нас Бенджи, и что он не выжил? Они попытались снова, и вновь потеряли ребенка. Она было страшно несчастна и Эрик увез ее прочь, чтобы помочь пережить потерю. Я знаю, на что это похоже, смотреть, как умирает ребенок, иметь в сердце зияющую дыру, которая никогда не исчезнет. Больно видеть, как страдают мои друзья. Сестра Влада, Дейдре, проводит все больше и больше времени под землей. Я боюсь, мы можем потерять их, если она снова забеременеет, и у нее снова ничего не получится. Тьенн отказывается пытаться вновь, опасаясь, как и я, что она предпочтет встретить рассвет, — она прикоснулась к его лицу, нуждаясь в контакте с ним. — Я так благодарна, что ты нашел свою Спутницу жизни. Лелей ее. Люби ее. И, надеюсь, она будет жить для тебя, и этого будет достаточно.
    — Надежда всегда есть, Элеанор, — тихо сказал Байрон.
    — Есть ли? Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой. Возможно, имей мы мудрость колдунов или же их силу, мы смогли бы найти выход, но война между нашими народами разорвала все связи. А если кто-нибудь из них и остался, то из-за ненависти, текущей глубоко в их крови, они бы возжелали уничтожить нашу расу.
    Ветер промчался через деревья, от чего те закачались и затанцевали. Кусты в лабиринте вздрогнули от понимания. Элеанор взмахнула рукой.
    — Я не собиралась впадать в меланхолию. Я переполнена радостью от встречи с тобой. Хорошо, что мы опять вместе, как семья, и ты со своей Спутницей жизни. Джозеф будет рад познакомиться с ней. Дай ему шанс, Байрон, и ты увидишь, какой он в действительности замечательный ребенок.
    Байрон вздохнул.
    — Я делаю все, что в моих силах, чтобы произвести на Антониетту благоприятное впечатление. Последнее, в чем я нуждаюсь, это чтобы она увидела Джозефа, одетого в свой запахивающийся плащ и мешковатые штаны, распевающего рэп.
    — Он был ребенком, что было много лет назад. Все дети экспериментаторы. Она найдет его милым и очаровательным.
    — Очаровательным? — Байрон состроил гримасу. — Как я припоминаю, от лежания на кладбище он перешел к сталкиванию других людей в оркестровую яму во время концертов, на которых певцы пытались вцепиться в головы других живых существ. Действительно, Элеанор, мальчик нуждается в дисциплине. Я не собираюсь становиться тем, кто будет заниматься его проблемами. И точно не сейчас. Я бы надрал этому мальчишке уши, причем несколько раз в надежде, что он будет вести себя как разумное существо.
    Элеанор тяжело вздохнула.
    — Байрон, он больше не такое наказание, и ты все еще судишь о нем с человеческой точки зрения о возрасте. Ты слишком долго отсутствовал.
    — Да? Как насчет косметики? Он определенно носил макияж и красил волосы во все цвета. Не вижу, как это помогало держаться в тени и вливаться в общество.
    — Кто тебе об этом сказал? Не могу поверить, что кто-то рассказал тебе. Старые слухи. Это был его андрогинный период[14]. И он гармонировал со своими сверстниками. Все дети должна найти самих себя, Байрон, — Элеанор была оскорблена от имени своего сына.
    Долготерпеливый зять Байрона, Влад, рассказал ему об этом с большим разочарованием, но Байрон полагал, что благоразумие лучшая часть доблести. Он не хотел, чтобы Элеанор сердилась на своего Спутника жизни. Байрон выдавил умасливающую улыбку.
    — Дело в том, что сейчас я пытаюсь ухаживать за своей Спутницей жизни, и у меня нет времени следить за юнцом.
    — Мы должны познакомиться с ней, — Элеанор ухватилась за эту мысль. — Не могу дождаться, когда увижу ее.
    Байрон взял обе руки сестры в свои и поставил ее на ноги.
    — Знаешь, я хочу представить тебя и Влада Антониетте, но мысль о Джозефе, околачивающимся где-то возле нее или ее семьи, пугает меня.
    — Ты встречаешься лицом к лицу с вампирами, Байрон, так что можешь встретиться и со своим племянником.
    Байрон вздохнул. Не было никакой возможности переубедить ее, и он знал это. Не имело значения, что он был охотником на вампиров или карпатским мужчиной в полном расцвете сил. Элеанор была его сестрой и, как большинство карпатских женщин, она собиралась настоять на своем. Но у Байрона были аргументы в свою пользу.
    — Я буду счастлив, представить всех вас Антониетте, но вы должны дать мне время привыкнуть к мысли, что Джозеф где-то поблизости. Он не должен делать никаких глупостей.
    — Конечно, он не будет, — Элеонора подарила ему еще одну улыбку. — Ты этой ночью питался?
    — Да, сейчас я направляюсь к ней. Я скажу ей, что приехала моя семья, и она, безусловно, пригласит вас к себе домой. Там что-то происходит. Кто-то пытается убить ее и ее дедушку.
    Элеанор зашипела, длинным, долгим звуком неодобрения, ее темные глаза опасно вспыхнули.
    — Немедленно забери ее и покинь это место, Байрон. О чем ты только думаешь?
    Он разразился смехом.
    — Ты такая противоречивая, Элеанор. Когда были попраны права Саванны, ты восприняла это в штыки, но моя Спутница жизни не имеет права голоса относительно того, что делать или куда направиться.
    — Если с ней что-нибудь случится, это коснется и тебя, — заметила Элеанор.
    — Разве не то же самое произошло с Грегори и Саванной?
    Элеанор огрызнулась:
    — Грегори не мой младший брат. Отправляйся к своей Спутнице жизни, прежде чем я надеру тебе уши за твою наглость.
    — Сохрани надирание ушей для одного моего племянничка, — он наклонился и поцеловал ее в кончик носа. — У вас есть место, где остановиться?
    — Мы арендовали виллу. Джозеф решил испытать «вкус жизни», как он выразился. Влад нашел одну, которой мы можем пользоваться и оставаться в безопасности. Мы будем более чем рады, если ты остановишься с нами. Джозеф будет в восторге. Он уже расставил на балконе свои краски и выглядит невероятно стильно в своем берете. Как насчет тебя? Где ты останавливаешься?
    — Под землей.
    — Ты должен казаться уважаемым человеком, Байрон. Не беспокойся, я найду что-нибудь крайне подходящее для тебя, так что ты сможешь привести свою Спутницу жизни в безопасное жилище.
    — Grazie, я не подумал об этом. Дай мне знать об его местоположении, когда найдешь. Я сообщу тебе, когда поговорю с Антониеттой. Кстати, свидетельств присутствия вампиров на данной территории я не видел, но это не означает, что их нет среди нас. Будь осторожна, Элеанор.
    — И ты. Я так рада была повидать тебя, — неохотно она позволила его рукам выскользнуть из ее. — Не откладывай слишком долго присоединение своей Спутницы жизни к нашему миру, Байрон. Твое место на родине, ты же знаешь. Всегда было. Именно ты сам наложил на себя наказание, покинув наших людей, сражаясь с вампирами, когда на самом деле ты истинный и одаренный художник.
    — Я страстно желаю ощутить в своих руках золото и серебро, найти идеальные драгоценные камни в священных пещерах, — Байрон улыбнулся ей, но тени скользили в его глазах. — Бывает время, когда я обнаруживаю, что мысленно создаю ювелирные изделия в то время, как должен заниматься более важными вещами. Теперь, когда у меня есть Антониетта, меня так и тянет создать для нее что-нибудь прекрасное.
    — Каждый ремесленник высоко ценится нашим народом, Байрон, — напомнила Элеанор. — Особенно мастер, способный находить драгоценные камни.
    — Это мир, непохожий ни на какой другой. Никто не сможет понять его, если не рожден, чтобы творить. Эмоции принесли с собой потребности, которые я бы не хотел иметь.
    — Твое ремесло будет нуждаться в тебе всегда, Байрон. Ты мастер, равному которому наш народ не видел на протяжении веков. Принц часто жалуется мне, что лишь ты мог создать идеальные подарки для Рейвен. И что он не собирается просить об этом другого.
    — Он так уверен, что я вернусь?
    — Все надеются на это.
    — Немногие братья были удачливее меня, имея такую сестренку. Увидимся позже, — твердое тело Байрона распалось на капли, и он туманом поднялся ввысь над лабиринтом и направился к массивному палаццо.
    Он покружился над башнями и башенками, проскользнул через скульптуры крылатых горгулий и опустился до второго этажа, к окну, всегда приоткрытому на несколько дюймов. Далеко внизу он заметил проблеск движения на узкой, извилистой тропке, бегущей вверх по горе, прочь от палаццо и прочь от города. В обычных обстоятельствах он бы не обратил на это внимания, но было что-то подозрительное в том, как жена Франко Скарлетти, Марита, шла по тропинке. Она намеренно старалась держаться в тени деревьев, а не идти открыто по дорожке. Он видел, что она не желает, чтобы кто-нибудь из палаццо заметил ее.
    Байрон, кружась, вновь поднялся в небо, почти лениво поплыв сквозь облака, при этом не упуская из виду женщину, которая скользила между деревьями. Он видел, как ее голова постоянно поворачивалась то влево, то вправо, как беспокойно метались глаза, как сутулилось ее тело. Она несла небольшой пакет, завернутый в коричневую бумагу и обвязанный веревкой. Дорога стала более крутой, неуклонно убегая прочь от города и холмов, ведя вглубь местности, куда-то вверх.
    Байрон уловил запах кошки. Аромат был диким, едким и дьявольским. И тотчас же его внешняя леность полностью исчезла, он насторожился, несясь по небу к роще деревьев на вершине горы. Ряды и ряды деревьев усеивали склон. Он покружился вокруг стволов. Запах был сильнее всего в роще. Большая кошка провела некоторое время, потираясь об кору, растягиваясь на ветках. Ветер изменился, шепча Байрону. Принося вместе с собой запах свежепролитой крови. Медный запах пропитал воздух, разносясь ветром.
    Марита закричала. Этот звук вспугнул птиц, заставив их сорваться с мест, где они устроились на ночь, и разлететься во всех направлениях, так что на какой-то момент было слышно лишь громкое хлопанье крыльев. Кружа и мягко падая вниз, исполняли свои номера летучие мыши. Байрон двигался вместе с ними, приняв их облик, чтобы затеряться среди них, охотясь на кошку. Понимая, что та осведомлена об его присутствии. Понимая, что она также охотиться.
    Крик Мариты резко оборвался, заставив Байрона отвлечься от поиска, чтобы убедиться, что на нее не напали. Женщина без сознания лежала на земле. Листья на деревьях были покрыты черным блестящим веществом, которое капало с них на землю прямо возле неподвижного тела Мариты.
    Байрон опустился на землю, стараясь быть легким и невесомым, не желая оставлять следов. Разорванное, окровавленное телу мужчины свисало с веток дерева, как припрятанное про запас мясо. Луна осветила ствол, черный от крови. Марита лежала у основания дерева. Байрон склонился над ней, чтобы проверить, не ранена ли она. Она, казалось, дышала без труда. Пакет выпал из ее вялой руки, так что он положил его в карман своего пальто, не сомневаясь в правильности своего поступка.
    Последнее в чем он нуждался, так это нести вниз с горы тело женщины и тратить время на ее истерику. Марита была способна ввести целое палаццо и весь близлежащий городок в полную панику. Байрон осмотрел жертву. Мужчина выглядел лет на тридцать. Он предполагал, что увидит: тяжелую смерть, практически разорванного диким животным и частично съеденного человека. Смерть произошла час или чуть раньше назад. Марита должно быть наступила в лужу крови, поскользнулась и упала еще в одну. Очевидно, страх оказался слишком силен для нее.
    Кошка была близко, очень близко и почувствовала приближение хищника. Поэтому ушла прочь из этого места. Он, возможно, был бы в состоянии выследить ягуара, но не мог оставить Мариту приходить в себя посреди лужи крови. С едва заметным вздохом он поднял ее из грязи и начал вместе с ней спускаться вниз.
    Марита почти сразу же зашевелилась, издавая стоны страха и презренного страдания. Байрон торопливо опустил ее на землю, отступил назад, чтобы дать ей пространство, и стал ждать. Пометавшись мгновение, она села прямо, взглянула на свою пропитанную кровью одежду и пронзительно завизжала. Байрон подождал, но она и не думала останавливаться. Ее глаза закатились, и она вновь начала терять сознание.
    — Марита, — он проговорил ее имя резко, со скрытым принуждением. — Здесь, со мной, ты в безопасности. Ничто не сможет причинить тебе вреда.
    Она часто заморгала, дико всплеснув руками.
    — Вы видели это? Тело? Это было ужасно, — она вздрогнула. — Совершенно ужасно.
    — Позвольте мне отвести вас домой, и мы сможем проинформировать власти, — он протянул ей руку, чтобы помочь встать.
    Марита повиновалась принуждению в его голосе, вкладывая свою руку в его.
    — Что вы делали здесь, наверху, так далеко от палаццо, так поздно ночью? — тон его голоса был прекрасен, был безупречной гармонией, которая погружала ее в доверчивое состояние.
    Она нахмурилась, вертясь как уж на сковородке и не желая говорить, однако не смогла сдержать признания.
    — Я встречалась кое с кем. С мужчиной.
    — С любовником?
    — Да. Нет. Dio, вы не должны никому говорить. Вы не должны никому говорить, — она разразилась громкими рыданиями, ее крик достигал небес. Она ухватилась за сердце, слезы мешали ей видеть, поэтому она вновь села на землю и закрыла руками лицо.
    Раздраженный, Байрон затуманил ее сознание и просто поднял ее, двигаясь по воздуху, чтобы преодолеть длинное расстояние до палаццо. С него было достаточно кричащей и плачущей женщины. Он хотел Антониетту. Хотел увидеть ее лицо, хотел прикоснуться к ней и узнать, что она ждет его, всеми клеточками тела стремясь увидеть его, как он хотел видеть ее.

Глава 11

    Байрон решительно поставил Мариту на ноги у входа в палаццо, с его двойными дверями и мраморной лестницей. В это позднее время двери были надежно заперты, но он безжалостно воспользовался дверным молотком. Удерживая женщину прямо, он шепотом отдал команду, чтобы пробудить ее, при этом удостоверившись, что в ее голову надежно вложены воспоминания о долгом, быстром пути по горной тропинке.
    Дверь открыла Хелена, которой хватило одного взгляда на Мариту, всю покрытую кровью, чтобы громко завизжать. Две девушки-служанки, собиравшиеся домой, подхватили ее крик, пока все палаццо, вплоть до сводчатых потолков, не зазвенело. Марита снова ударилась в слезы, причитая над покойником и над всеми в пределах слышимости. Она словно репей прилипла к Байрону, удерживая его пленником в центре разыгрывающейся драмы.
    — Антониетта, Спутница жизни, спаси меня. Я больше не в силах выносить этих женщин и их истерики. Где ты?
    Она была спокойна, как всегда.
    — А где был ты, когда я проснулась, чтобы обнаружить свою постель пустой?
    Байрон вздохнул. В доме воцарился ад кромешный. Хелена втащила Мариту через порог, говоря так быстро, что он едва понимал ее. На краткий миг он оказался свободен. Но Марита опять упала на пол? и он повел себя как подобает джентльмену, подхватив ее прежде, чем она ударилась головой о холодный мраморный пол.
    — Я заслужил немного сочувствия.
    — Что случилось?
    — Марита обнаружила в роще мертвого человека.
    — Мертвого человека? Как ужасно. Не удивительно, что она ведет себя так.
    — Он был мертв уже некоторое время. Ей нет никакой надобности продолжать себя так вести. Тем более, она не видела его вырванного горла.
    — Его горло было вырвано? Бедная Марита, не удивительно, что она так расстроена.
    — «Расстроена» это не совсем то слово, которое выбрал бы я. А как насчет меня? Я чувствительный мужчина, но у тебя нет ни капли сочувствия к мои бедным нервам, когда она так кричит.
    — Чувствительный? Ты побывал рядом с мертвым телом и никакой реакции?
    — Антониетта, — нежно упрекнул он ее, когда она начала посмеиваться над ним.
    — Это был Энрико? Его все еще не нашли.
    Байрон не торопился отвечать. Антониеттой начал овладевать страх. Ему ни к чему было, чтобы она присоединилась к остальным женщинам с их истерикой и криками.
    — Я не впадаю в истерику, — удар сердца. Второй. — Никогда.
    Она была недалеко. Площадка перед дверью была заполнена женщинами, разговаривающими, плачущими и кричащими. Байрон подумал, что покроется потом, если его в скором времени никто не спасет. Марита тяжело прислонилась к нему, цепляясь обеими руками, которые дрожали.
    — Антониетта, пошевеливайся! Я знаю, ты идешь так медленно, как это только возможно.
    Ворвавшийся в холл Франко мгновенно увидел свою жену, покрытую кровью и повисшую на руках Байрона, который поддерживал ее. Не раздумывая, он метнулся к Байрону, набросившись на него с кулаками и чуть не ударив Мариту по голове, когда она возникла на его пути, отчаянно стараясь ухватиться за него.
    — Достаточно, — сквозь стиснутые зубы отдал приказ Байрон. Его голос был невероятно низким, но его мощь и сила захлестнули комнату, их можно было ощутить вплоть до самих потолков. Покачнулись вазы. На стене дрогнули и замерли картины.
    Все мгновенно замолчали. Никто не двинулся и не заговорил. Ветер пронесся по комнате, поднимаясь воплем протеста. В комнату вошла Антониетта, к ее ногам жался Кельт.
    — Байрон, закрой дверь. Воздух холодный, а бедная Марита пребывает в шоке. Хелена, быстро, проконтролируй, чтобы Марите наполнили ванну. Франко, забирай ее наверх, а я тем временем проинформирую власти об ужасном происшествии в нашей роще.
    Мир уменьшился и искривился, так что его зрение сузилось, а комната пропала. Исчезли женщины. Сгинул Франко. Осталась одна Антониетта, направляющаяся к нему. Байрон не мог не глядеть на нее. Ее голос всегда был уверенным, но сейчас его тон был непреодолимым. Она, казалось, сияла. Его карпатская кровь, текущая в ее венах, уже начала усиливать ее природную красоту. Антониетта несла власть, словно мантию, величественно и бесстрашно, несмотря на царивший вокруг нее хаос. Она заставляла его чувствовать себя мягким. Счастливым. В мире с самим собой. Целостным.
    Ее семья тотчас же среагировала на ее голос. Марита рухнула на руки мужа. Пол и Жюстин, пришедшие вместе, стояли, запыхавшись, с широко раскрытыми глазами. Таша поджидала под аркой, кидая в Байрона подозрительные взгляды.
    — Он спас меня, — Марита уткнулась лицом в грудь Франко. — Мне противно ощущать на себе кровь этого мужчины. Это было ужасно.
    Франко посмотрел на Байрона.
    — Grazie. Я ваш должник.
    Байрон зашагал — прямо, целенаправленно — к Антониетте. И на глазах всей семьи притянул ее в свои объятия, крепко прижимая к себе, пока их сердца не забились в одном ритме. Ничем не прикрытое обладание сквозило в его позе, ясный сигнал другим, что он рядом с Антониеттой, чтобы остаться. Она мгновенно откликнулась, обхватывая его руками и поднимая лицо для поцелуя.
    Он склонил свою голову к ее. Ее губы были теплыми, мягкими и радушными. Ее рот был жарким, влажным и экзотичным. На какой-то миг все и вся отступили далеко. У Антониетты был вкус меда и специй. Любви и смеха.
    — Забавно, что он всегда оказывается там, где нужно, когда один из нас в опасности, — пробормотала Таша, достаточно громко, чтобы услышал каждый. Она впивалась взглядом в Байрона.
    Байрон поднял голову и взглянул на нее, его черные глаза полыхнули красным, его клыки обнажились, когда он улыбнулся. С него было достаточно кузины Таши и ее мерзких игр с Антониеттой. Если она хочет играть без правил, он более чем рад угодить ей. Она частенько затрудняла жизнь Антониетты. Не помешало бы ей ощутить, каково это, на собственной шкуре.
    Таша резко вздохнула и отступила назад, крестясь. Когда она моргнула, улыбка Байрона была нормальной, лицо красивым. Красное пламя, мерцающее в глубинах его глаз, было не более чем отражением множества горящих свечей, расставленных то тут, то там возле входной двери.
    Таша вздрогнула, но все равно решительно направилась к своей кузине, ее огромные темные глаза были сердиты.
    — Как вам посчастливилось оказаться рядом с Маритой и мертвецом, Байрон? — в ее голосе был вызов.
    — Благодарения Dio, ты нашел ее, Байрон, — сказала Антониетта. Она легонько дотронулась до Таши. — Ты должна сейчас же позвонить властям. Скажи, что в роще произошел ужасный несчастный случай. Попроси прибыть доброго капитана. Сообщи ему, наши люди уже привыкли к его присутствию, и поскольку все нервничают, я буду очень признательна, если он приедет лично. Я чувствую ее тревогу. Что ты делаешь с ней?
    — Что я делаю с ней? Она практически обвинила меня в нападении на Мариту!
    Антониетта сделала небольшой жест принятия его слов.
    — Это в ее духе, наносить удар, когда она расстроена или боится.
    Байрон стиснул зубы.
    — Кузина Таша нуждается в хороших манерах.
    Таша практически помчалась к телефону, забывая о своей решимости спасти Антониетту от ее собственной глупости, в надежде увидеть красивого капитана.
    — Конечно, Антониетта.
    — Пол, отправляйся к nonno и сообщи ему, что произошло. Я не хочу, чтобы он расстраивался без всякой необходимости.
    Франко повел рыдающую Мариту прочь, рядом с ним шла Хелена, кудахтая успокаивающие глупости и обещая немедленно наполнить ванну.
    Вот оно, решил Байрон. Антониетта была слепа, однако точно знала, кто находится в комнате, и решительно начала командовать. Она была потрясающа. Его сердце громко забилось, и он успокоил его. Гордый за нее. Его одновременно и удивило и встревожило, что он смог прочитать ее спутанные мысли по поводу их отношений. Она верила, что у них кратковременная связь, что он пойдет своей дорогой, а она будет продолжать свою жизнь. Она медленно подходила к осознанию того, что не хочет, чтобы он уходил, но все равно ожидала от него этого. Ни у одного из них не было выбора, но у нее не было возможности узнать об этом, а у него не было намерения усугублять ее сопротивление, просвещая ее об этом.
    Антониетта придвинулась поближе к нему, вжимаясь своим телом в его, опираясь на его силу в эпицентре истерики, охватившей всех. Она потерлась своим лицом об его грудь, потом замерла как вкопанная и отошла от него.
    — Ты был с другой женщиной, — обвинение было констатацией факта, слова замерцали в его сознании, оранжево-красные от пламени. Это было еще одно предательство и оно надломило ее. Он смог почувствовать волны гнева, смешанные с ужасной грустью.
    — Никогда не будет никого другого. Никогда. Во всяком случае, для меня, — он говорил искренне, будучи не в состоянии произнести неправду.
    — Антониетта, — проговорила Жюстин, — мы должны поговорить, все мы. Пол, ты, даже Байрон и я. Мы не можем позволить, чтобы так продолжалось и дальше.
    Антониетта вздернула подбородок, ее тело слегка качнулось в сторону Байрона, словно ища защиты или утешения. Небольшой, предательский жест превратил его внутренности в кашу. Байрон обнял ее и притянул под защиту своего широкого плеча, защищая ее от боли, от вероломства Жюстин и Пола. Он чувствовал, что Антониетта хочет поверить ему, сражаясь с чистотой тона его голоса и своими собственными чувствами.
    — Сейчас мне трудно найти здравый смысл в том, что ты сделала, Жюстин. Я слишком зла и обижена, чтобы выслушивать кого-то из вас. Что касается выстрелов Пола в нас, я до сих пор не знаю, что делать. Предлагаю ему держаться подальше от властей, когда те прибудут, — едва заметные нотки неприступности слышались в ее голосе, которые, как начал узнавать Байрон, были скорее защитой, нежели вызовом.
    — Я все еще чувствую на тебе ее запах.
    Он наклонился и поцеловал ее в кончик носа.
    — С нашей родины прибыла моя сестра. Она, ее Спутник жизни и их сын сняли неподалеку от города виллу с видом на море. Если я не ошибаюсь, мы уже обсуждали Джозефа и его своеобразие. Он желает рисовать, поэтому они предоставили ему такую возможность.
    Подозрительность в ее сознании сразу же рассеялась. Антониетта обхватила руками его шею.
    — Я сожалею. Не знаю, почему усомнилась в тебе.
    — Предательство — это образ жизни твоей семьи, Антониетта. Но не моей. Я говорю это затем, чтобы успокоить тебя, поскольку это вполне естественная реакция, когда ты проснулась в одиночестве, а я вернулся с запахом другой женщины на себе.
    Жюстин не сдвинулась с места, стоя перед Антониеттой даже тогда, когда Пол поспешил в комнату деда, тщательно избегая пристального взгляда Байрона.
    — Антониетта. Я совершила ужасную ошибку, но ты не можешь вот так отбросить тринадцать лет дружбы. Ты же знаешь, что ты моя семья. Моя единственная семья. Это больно.
    Рука Байрона поднялась, чтобы снять внезапное напряжение с основания шеи Антониетты. Его пальцы были нежными, его сознание успокаивающим, так что она оказалась в состоянии сдержать дрожь гнева и боли.
    Антониетта не спешила отвечать.
    — Я рада, что тебе больно, Жюстин. Так и должно быть. Мне тоже было больно от осознания того факта, что ты готова была предать все, что мы имели просто потому, что спишь с моим кузеном. Не могу представить мужчину, с которым я бы встречалась и который попросил бы меня сделать подобное, а если бы и попросил, не могу представить, чтобы я согласилась или осталась с ним и дальше. Пол использует людей. Он невероятно хорош в этом, но ты об этом, должно быть, знаешь, коли у вас связь.
    Жюстин слегка покраснела, ее глаза избегали Байрона. Ее губы на мгновение дрогнули, но потом ее подбородок поднялся, и она, резко развернувшись на каблуках, направилась прочь. Байрон посмотрел ей вслед, заметив, что ее спина была неестественно прямой, а руки сжаты в кулаки.
    — Что ты планируешь предпринять в отношении нее? — спросил Байрон. Его рука соскользнула с ее шеи на спину, продолжая успокаивающий массаж.
    — Понятия не имею. Мне следовало бы уволить ее, сказать ей, чтобы собирала свои вещи и уходила, но я не знаю: дело в причиняющем боль разговоре или в выгоде для бизнеса. Просто Жюстин имеет на ошибки столько же прав, сколько и остальные.
    Предательство. Это слово шипением пронеслось по его сознанию, очищающим, обжигающим потоком, оставляющим после себя лишь дым и ужасный привкус. Никто из этих людей не нравился Байрону, но чувство верности Антониетты и ее ответственность за семью и друзей были невероятны. Он изо всех сил старался понять, почему она их так любит. Почему для нее было так важно помогать им. Ему хотелось увидеть в ее семье то же самое, что видит она. Ему хотелось заботиться о них, как это делает она. Дон Джованни заслужил его верность и уважение. Но он сомневался, что остальные когда-либо смогут это сделать, хотя был решительно настроен дать им все шансы.
    — Я хотела бы, чтобы ты смог полюбить мою семью, Байрон, — промолвила Антониетта.
    Он мог бы разделить ее сознание и увидеть этих людей такими, какими их видит она, но Байрон не желал, чтобы хоть что-то подавляло его чувства, когда дело касалось ее семьи.
    — Мы решим это.
    — Твоя сестра, и правда, здесь, Байрон? — Антониетте не хотелось думать ни о Поле, ни о Жюстин.
    — Да, она действительно здесь. Но не радуйся преждевременно. Она привезла с собой юного Джозефа, и одного этого достаточно, чтобы заставить нас всех разбегаться в поисках убежища. Если ты считаешь, что у тебя странные родственники, ты еще не встречала Джозефа.
    — Они должны прийти к нам на ужин, — решила она. — Завтра вечером. Ты ведь пригласишь их, не так ли? — она словно кошка потерлась об его плечо. — Так я смогу повстречаться с печально известным Джозефом. С нетерпением жду этого.
    Он умышленно застонал, заставив ее рассмеяться.
    — Ты просто хочешь моих мучений.
    — Ну и этого тоже.
    — Ты думаешь, это поможет Таше вспомнить, что меня не нашли в капусте? — добрая доля веселья слышалась в его голосе.
    Она откинула голову назад, словно могла увидеть его из-за своих темных очков.
    — Тебе, честно, все равно, нравишься ты ей или нет?
    — Не особо. Подобные вещи меня никогда, так или иначе, не волновали. Разве это сможет изменить, кем или чем я являюсь? Моя честь требует определенного кодекса поведения. Я не могу изменить этого ради чьей-либо прихоти.
    — Ты действительно можешь читать мысли? В прямом смысле этого слова? У меня бывают видения, наподобие мыслей или картин в голове, и я знаю, что уловила их от кого-то другого, но мысли прочитать я не могу, — призналась Антониетта в порыве доверия, когда она, как правило, была довольно сдержанна в признании о своих необычных способностях.
    Он переплел свои пальцы с ее и поднес ее ладошку к своему рту, слегка куснув пальцы.
    — Посиди со мной немного в солярии. После всех этих криков, я нуждаюсь в небольшой передышке до прибытия капитана.
    Она пошла с ним, заинтригованная мыслью, что он мог читать мысли других людей. Они были связаны, она приняла это, но то, что он был в состоянии знать, о чем думают другие, было совсем иным делом.
    — Это то, что ты делаешь, — полюбопытствовала она, — слушаешь их мысли?
    — Я обладаю способностью сканировать сознания, — он галантно придержал перед Антониеттой дверь, стремясь остаться наедине с ней. Ему было необходимо остаться с ней наедине. — Это не так-то просто в данной местности или с твоей семьей, как со всеми остальными. У вас внутри что-то вроде барьера, у некоторых он сильнее, чем у остальных. Я подозреваю, это из-за вашей родословной. С Маритой было довольно легко. Я уловил образ мужчины. Очевидно, она направлялась на встречу с ним.
    — Этого не может быть, — вновь заотрицала Антониетта. — Я говорю тебе, Байрон, она любит Франко, любит почти на грани одержимости. Она бы никогда ничего не сделала, что бы привело к его потери. Она любит быть Скарлетти почти так же сильно, как обожает Франко. Она бы никогда не завела связь на стороне. Именно это ты подразумеваешь? Я никогда не поверю, что она на такое способна.
    — И почему любовь единственная причина для женщины встретиться с мужчиной втайне?
    Антониетта позволила ему усадить себя на глубокий удобный стул лицом к водопаду. Она любила этот стул не за его удобство, а из-за водных брызг, которые могла ощутить на своем лице.
    — Ты прав, естественно, это не имеет ничего общего с любовной связью. Причин может быть уйма.
    — Она шла встретиться с мужчиной, Антониетта, и она собиралась передать ему пакет. Все, что мне известно, этим человеком являлся мужчина, найденный с вырванным горлом.
    Антониетта вздрогнула. Байрон говорил, как ни в чем не бывало, словно обсуждал не неверность или жестокую смерть. Его пальцы, лежащие на ее затылке, были успокаивающими, нежными, даже ласковыми.
    — Я сильно сомневаюсь, что Марита могла отправиться на встречу с мужчиной, неважно по какой причине. Как начет пакета? Ты ни слова не сказал о пакете, — Кельт ткнулся носом в ее ладонь, и Антониетта послушно почесала его шелковистые уши.
    — Во всей этой шумихе, Марита забыла, что несла пакет, но я готов держать пари, что она о нем вспомнит, как только ее голова очистится от страха и отвращения. Она не хотела, чтобы кто-либо видел ее. Для нее это было очень важно.
    — Мне это не нравится. Я чувствую себя в центре шпионских игр. Понятия не имею, что происходит вокруг меня или даже почему.
    — Мне посчастливилось подобрать пакет, когда Марита упала в обморок.
    — Она упала в обморок? Ей это очень хорошо удается. Таша исходит ревностью, желая грациозно падать на пол в любой момент. Что касается меня, сомневаюсь, что что-то сможет заставить меня упасть в обморок.
    Он наклонился к ней, поцеловав сильно, властно.
    — Я могу заставить тебя упасть в обморок, если ты этого так хочешь.
    Ей понравилось, как это прозвучало. Шаловливо. Понравился смех в его сознании. В его сердце. Он умел делать так, чтобы ее мир вновь становился правильным.
    — Сильно сомневаюсь в этом.
    — Принимаю это, как вызов.
    — Ты открывал пакет? — она предпочла проигнорировать его. Это было единственное разумное решение, когда крошечные язычки пламени лизали ее кожу от тепла в его голосе.
    — Я ждал тебя, — он вытащил пакет в коричневой оберточной бумаге из-под своего пальто и перевернул, от чего бумага маняще зашуршала. — Не возражаешь, если открою я?
    — Ты заглядывал в сознание Пола, Байрон? — ее голос внезапно стал напряженным. Она вцепилась в него. — Неужели он пытался убить меня? Я люблю Пола. И не уверена, что смогу перенести его желание убить меня. Или хуже. Если бы он хотел причинить вред nonno.
    На минуту темная ярость свернулась в его животе, реакция на ее боль. Его рука обхватила ее подбородок.
    — Я мог бы забрать тебя подальше от этого места и этих людей. Мы бы любили, жили и никогда не оглядывались назад, скажи лишь слово.
    Она услышала слова в своей голове. Почувствовала их в своей душе. Байрон казался ей волшебником. Если бы ее попросили объяснить это, она бы не смогла, но ей хотелось остаться рядом с ним. Не на несколько украденных мгновений, а навсегда. В его руках. Слушать его голос. Смеяться над его выходками. Его чувство юмора притягивало ее. Он взывал к ней на каждом уровне.
    — Это мой дом, — намек на сожаление проскользнул в ее голосе. — Я люблю свою семью. Я работаю не покладая рук над созданием своей карьеры. Ты стал бы счастлив здесь, со мною?
    Его внутренности сжались. Сомнение в ее голосе заставило его отбросить пакет в сторону и, подняв с кресла, притянуть в свои объятия.
    — Я буду счастлив везде, Антониетта, пока я с тобой, — он поставил ее на ноги, не разжимая рук.
    — Я ведь так и не знаю, что ты такое, я права?
    — Это имеет значение? Будешь ли ты в любом случае любить меня? Сможешь ли? Имеет ли значение, что я не ягуар? Или не человек? Сможешь ли ты разделить мое сознание и узнать, что я часть земли, карпатец, человек чести и достоинства? Сможешь ли не увидеть, что я пережил? — кончики его пальцев ласково прошлись по ее лицу, вниз по ее руке и скользнули под ее белую кружевную блузку. Ее кожа была теплой и соблазнительной. Возбуждающим соблазном, который он был не в силах игнорировать. Он обхватил ее грудь, почувствовал в своей ладони ее тяжесть, его большой палец заскользил в ласке по ее соску. — Кельт, немного уединения было бы просто замечательно.
    Борзая изменила местоположение: отступила на несколько футов и легла на пол, свернувшись, без сомнения считая его безумным.
    — А если кто-нибудь увидит нас? — колени Антониетты уже были слабыми от желания. Ее тело переполняла огненная жажда. Как она могла хотеть его, нет, нуждаться в нем, да так быстро? Так всецело? Это было воистину пугающе думать, что она могла потерять контроль всего от одного его прикосновения. Это было так не похоже на ту, которая привыкла обдумывать каждое свое движение и планировать все вплоть до мельчайших деталей.
    — Не все ли равно? — требовательно спросил он. — Скажи мне, Антониетта, будешь ли ты хотеть меня, если я окажусь не тем, чем ты ожидаешь?
    Она сильнее прижалась грудью к его ладони, смакуя, как все ее тело отвечает на трение. За темными очками ее ресницы опустились вниз.
    — Ты совсем не то, что я ожидала. Этот ужасный голод, который я испытываю к тебе, совсем не то, что я ожидала. Ты заставляешь меня чувствовать себя безрассудной.
    — Я сам себя ощущаю слегка безрассудным.
    — Ты отвлекаешь меня от пакета.
    — Нам бы не хотелось забыть о пакете, — он наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку головы. Его пальцы поглаживали ее тело. — Я не могу убрать от тебя своих рук. Я пытаюсь, но не получается.
    Антониетта нашла просто восхитительным, как ее тело сжималось и напрягалось в ответ на ласковые прикосновения его пальцев. Она хотела его прямо здесь. Прямо сейчас, в солярии с его стеклянными стенами и свисающими растениями. С водопадом на заднем фоне и его телом, обернувшимся вокруг нее.
    — Ты не помогаешь, — промолвил он, тем самым подтверждая, что с легкостью может читать ее мысли.
    — Кто-нибудь сможет увидеть нас, Байрон, неожиданно войдя? — пакет начинал отодвигаться на задворки памяти. Ей следовало бы чувствовать неловкость, что он смог прочесть ее мысли, ее самые сокровенные мечты, но она была благодарна. Она хотела, чтобы он взял ее, хотела почувствовать его тело, погружающееся глубоко и сильно вглубь ее.
    Он заменил руку губами. Антониетта вскрикнула от накативших на нее волной ощущений. Ее руки обвились вокруг его головы, притягивая к груди. Ненасытный голод грозился поглотить ее. Ее ноги дрожали.
    — Байрон? Что происходит со мной? Я сама на себя не похожа, — она всегда была спокойной и уверенной, держась в рамках в отношениях со своими любовниками. Она никогда не была пламенем, пылающим с силой огненного шторма. Безразличной к тому, где находилась. К тому, что кто-то может ее увидеть. Она была скрытным человеком. Секс никогда не был жарким и голодным. Но самой важной вещью в мире в этот драгоценный момент для нее было сорвать одежду с Байрона.
    Он снял с нее очки и отложил их в сторону.
    — Ни один человек не сможет увидеть нас, Антониетта. Это будет невозможно. Даже если кто-то и войдет в комнату, я смогу отгородить нас от его взгляда, — его голос был хриплым. Он через голову стянул с нее блузку и медленно выдохнул от открывшегося ему вида ее грудей. Его чувства еще больше усилились от ее желания. Благодаря их внутренней связи он мог ощущать ее эмоции, глубоко внутри нее все возрастало и возрастало напряжение. Тепло. Мерцающий огонь.
    Антониетта содрогнулась.
    — Что ты делаешь со мной? Я чувствую тебя в своей голове, чувствую, что ощущаешь ты, — это находилось в опасной близости к его голоду. К его желанию. Его тело, крепко вжимающееся в ее, было тяжелым, полным и плотным. И он был без одежды. Ее руки нашли широкую спину, очертив там каждый мускул. Ее шея пульсировала и горела. Пятно на ее левой груди пульсировало и горело. Небольшой мини-взрыв, произошедший в глубинах ее сущности, казалось, начал угасать, убаюкивая ее, делая слабой.
    Байрон стянул вниз ее слаксы, отбросил в сторону кружевные трусики.
    — Держись руками за мою шею, Антониетта. Крепко держись.
    Она хотела запротестовать. Она должна была бы запротестовать, имей хоть унцию благопристойности. Вместо этого она надежно обвила руками его шею и крепко сжала. Он поднял ее. С легкость. Словно она совсем ничего не весила.
    — Это безумие. И чересчур быстро. Как я могу хотеть тебя подобным образом? — она была слишком тяжелой для акробатических любовных ласк.
    — Обвей ногами мою талию.
    Интрига в его голосе погубила ее. Она повиновалась ему, ее тело раскрылось, став уязвимым перед его вторжением. Антониетта вскрикнула, когда он прижался к сосредоточию ее женственности. Ощущения волной за волной сотрясали ее. Сотрясали его. Через него она могла чувствовать саму себя. Горячую. Влажную. Скользкую. Бархатистым кулаком, крепко сжимающимся вокруг него, когда он слегка вошел в нее. Ей казалось, что она вот-вот закричит от абсолютного экстаза. Но возможно это был он, зовущий ее в ее сознании. Удовольствие мерцало вокруг нее, на ней и сквозь нее. Сквозь него. Он двинулся, его бедра с силой устремились в нее. Глубоко. Она приподнялась, используя свою силу, и скользнула на него со сводящей с ума медлительностью, уделяя особенное внимание тому, что она заставляет его ощущать.
    Дыхание с шумом вырвалось из его легких и обожгло ее. Антониетта приняла свою силу с чисто женской усмешкой и перехватила инициативу. Она начала скакать на нем, используя его сознание для ориентирования в поисках совершенного движения, ее внутренние мышцы с силой стискивали его и сдавливали. Это был рай. Блаженство. Ей хотелось, чтобы это длилось вечно.
    Его руки сжимали ее ягодицы в такт дикой скачки, взметая страсть на новый уровень, пока пламя не начало лизать их от кончиков пальцев до макушки головы. Дыхание смешалось, воздух растворился, легкие горели. Ничто не имело значения, кроме волн удовольствия, захлестывающих их. Удовольствие продолжало нарастать. Она могла чувствовать его в нем, словно пробуждающийся вулкан. Он мог чувствовать его в ней, словно набирающий силу шторм.
    Антониетта неожиданно изо всех сил стиснула его шею, наклоняясь к нему и зубами находя его плечо, когда он глубоко погрузился в нее, притягивая ее бедра вниз, чтобы встретить его тело. Пламя потрескивало и шипело. Цвета вспыхивали за ее закрытыми глазами. Или, возможно, это были его глаза. Все равно, ничто не имело значения. Его сознание твердо обосновалось в ее, его тело делило ее. Земля вокруг них содрогнулась, запульсировала жизнью, взорвалась тысячью точек света.
    Антониетта повисла на нем, не двигаясь, неуверенная, что вообще сможет двинуться. Удивленная, почему они не растеклись лужицей по полу. Самое большое, на что ей хватило сил, это прикоснуться к следу укуса на плече Байрона. Своим языком она ощутила крошечную неровность.
    — Я укусила тебя.
    — Ты не выглядишь сожалеющей.
    — Думаю, это было возмездием. Я абсолютно уверена, что когда мы впервые занимались любовью, ты укусил меня за шею.
    От его рокочущего смеха электрический разряд с шипением пронесся через ее тело. Чем тут же вызвал еще один оргазм. Она выдержала его, смакуя каждую дрожь.
    — Я могла бы остаться здесь навсегда.
    — Я бы не возражал, — весело согласился он. — Но у нас компания.
    Дверь в солярий громко стукнула, застряв на мгновение, затем свежий воздух закружился по комнате, забирая смешанный запах их любовных игр и тотчас же исчезая. На опрыскивателях сработал таймер, и мягкие струи воды начали поливать растения.
    — Где вы? — резко спросила Таша. — Клянусь, они зашли сюда, — сказала она капитану. — Антониетта? Байрон? Здесь Диего. Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас Диего? — ее голос был знойно-теплым.
    Байрон осторожно опустил Антониетту на землю, поддерживая до тех пор, пока ее ноги не перестали дрожать достаточно, чтобы выдержать ее вес.
    — Здесь ее собака, — Таша заметила Кельта. — Антониетта никуда не ходит без этой собаки с того момента, как получила его несколько дней назад. Она где-то здесь. Она любит экзотические растения. Сюда.
    Антониетта стояла, не шевелясь, уткнувшись лицом в плечо Байрона. Она была полностью обнажена, и лишь огромное лиственное растение отделяло ее от кузины и капитана. Большие руки Байрона обхватывали ее ягодицы, крепко прижимая к нему.
    — Они не могут увидеть нас здесь. Не бойся разоблачения, — он неохотно отпустил ее, чтобы надеть на нее блузку и темные очки.
    Антониетта стояла в полном молчании и темноте, в то время как он возвращал на место ее слаксы. Она подпрыгнула, когда его рука скользнула между ее ног, когда его палец вошел в нее.
    — Я хотел бы быть наедине с тобой, cara mia. Я ненавижу, что мы никогда не можем побыть один на один, — его палец погладил ее глубоко внутри. Ее женские мускулы, ставшие невероятно чувствительными, конвульсивно сжались вокруг него. Она цеплялась за него, пока ее тело снова сгорало в огне.
    Когда Байрон наклонился, чтобы помочь ей со слаксами, его волосы прошлись по ее лицу.
    — Ты моя Спутница жизни, всегда под моей опекой, — он был полностью одет.
    — Не думаю, что смогу дышать. Отнеси меня наверх. Давай сбежим вместе.
    Его рот прижался к ее в долгом неторопливом поцелуе.
    — Что это такое? — Таша подобрала пакет, лежащий посередине пола. На коричневой бумаге были пятна крови.
    — Боюсь, уже слишком поздно, любовь моя, — Байрон передвинулся так, что они появились вместе, выходя из-за гигантской, растущей в горшке, пальмы. Их руки были соединены. — Таша нашла пакет, а нам надо узнать, что в нем. Мы вынуждены обнаружить себя.
    Антониетта старалась выглядеть спокойной и уверенной, словно не она занималась диким сексом несколько минут назад. Смех начал булькать у нее в горле, что было совсем не в ее характере. Она больше не узнавала саму себя.
    — Grazie, Таша, — Байрон взял пакет прямо из ее рук и отдал Антониетте. — Я был неуверен, где мы оставили его. Добрый вечер, капитан Вантилла, — Байрон низко поклонился.
    — Синьор Джастикано, хорошо, что вы оказались там, чтобы спасти синьору Скарлетти.
    Таша раздраженно фыркнула.
    — Диего, вы слышали хоть слово из того, что я говорила? Что вы делали, бродя по роще так поздно ночью, Байрон?
    — Таша, ты заходишь слишком далеко, — спокойно сказала Антониетта. — Я хочу, чтобы ты прекратила. Сейчас на кону нечто большее, чем твоя мелочная зависть.
    Дыхание Таши вырвалось с шипением.
    — Называй это как хочешь. Этот мужчина опасен и я отказываюсь позволять тебе быть связанной с ним.
    Байрон всмотрелся в ее алое лицо. Она была унижена перед капитаном, однако продолжала стоять на своем, несмотря на предупреждение Антониетты. Это казалось странным, с ее-то чувством самосохранения.
    — Неужели она действительно боится за тебя?
    — Именно ты из нас умеешь читать мысли.
    — Она узнает. Если я проникну за ее барьер, она узнает, что я там. Не уверен, что у меня получится затуманить ее воспоминания достаточно, чтобы добиться чего-то стоящего.
    — Кто знает, почему Таша говорит и делает то, что она делает? — голос Антониетты звучал достаточно устало, что Байрон обнял ее одной рукой и притянул к себе, давая ей укрытие напротив устойчивого ритма своего сердца.
    — Вы не выглядите удивленным, капитан, — обратился к последнему Байрон. — Это первое убийство? Вы должны рассказать нам все, что знаете.
    Капитан провел рукой по волосам, явный признак волнения.
    — Это не первый человек, убитый подобным образом.
    — Вы хотите сказать, что вам было известно об этой твари, но вы никого не предупредили? — Антониетта была возмущена.
    — Об этом сообщалось в газетах, синьорина. Мы пригласили лучших следопытов, которых смогли найти. Но кошка не была найдена.
    — Между тем, жена моего кузена могла быть убита. Это совершенно неприемлемо, — едва сдерживаемое недовольство слышалось в голосе Антониетты. — У меня есть сотрудники, которые ежедневно ходят сюда из города. Я не хочу никого из них потерять, особенно в результате такой ужасной гибели, как смерть от лап животного.
    — Об этом даже думать невыносимо, — с содроганием добавила Таша. — Марита была вся в крови. Не удивительно, что она пребывала в истерике.
    — Никто не должен гулять по ночам в одиночку, — капитан пригвоздил Ташу суровыми глазами. — Не стоит гулять в роще, пока это животное не будет найдено. Я полагаю, джентльмен, которого мы нашли, один из ваших охранников территории. Синьор Франко Скарлетти опознал его.
    — О, нет, — пальцы Антониетты обвились вокруг пальцев Байрона, крепко сжавшись. — Один из наших? Мы должны нанять охранников, чтобы сопровождать людей до их домов, пока эту тварь ловят.
    — Это продолжается уже некоторое время? — спросил Байрон, его голос вынуждал говорить правду.
    — К сожалению, да. До этого происходило в другом районе. Нашей первой жертвой оказалась молодая женщина, чье тело с вырванным горлом мы нашли неподалеку от моря. У нас есть гипсовый слепок отпечатка лапы. Его идентифицировали как принадлежащий ягуару, довольно крупному. Основная версия в настоящее время состоит в том, что кто-то держал этих кошек в качестве домашних питомцев, и одна из них либо сбежала, либо, как во многих подобных случаях, когда вступили в действие законы запрещающие держать дома экзотичных животных, их под покровом ночи выпустили.
    Таша рухнула на стул.
    — Наши земли обширны, вокруг дикая местность, а маленькие Винсенте и Маргарита постоянно играют в лабиринте. Они были в такой опасности, а мы даже не догадывались!
    Диего успокаивающе положил руку ей на плечо.
    — У меня дома трое детей. Madre mia[15] заботится о них, а она старая и больная. Несмотря на мой приказ оставаться в доме, двое старших все равно сбегают от нее. Я волнуюсь. Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете. Убийства происходили далеко друг от друга, в диапазоне примерно в несколько сотен миль. Мы не сопоставляли их вплоть до последних месяцев.
    — Когда это началось здесь, Диего? — спросила Таша.
    — Первое тело было найдено в нашем районе примерно два года назад. Мы, конечно, искали, но ничего не нашли. До этого было найдено два тела, но мы решили, что люди уже были мертвы, когда до них добрались дикие животные. Нам потребовалось некоторое время, чтобы сопоставить воедино, что на людей, возможно, охотится одна кошка.
    — А что ваша жена говорит по этому поводу? Почему она не сидит с детьми? — спросила Таша.
    Вопрос был неожиданным и Диего правдиво ответил на него раньше, чем успел остановиться.
    — Моя жена не хотела ни наших детей, ни полицейского в супругах. Она уехала после рождения bambina и не желает больше никого из них видеть, — это был больной для него вопрос, унижение и гнев плескались в его темных глазах.
    — Бедные маленькие bambini, брошенные и ненужные, — едва слышно промолвила Таша.
    — Они нужны мне, — категорично заявил Диего. — Они не нуждаются в женщине, которая не будет любить их.

Глава 12

    — Что это? — это было то немногое в ее слепоте, что сводило Антониетту с ума. Она всегда была вынуждена ждать, пока ей расскажут.
    — Я извиняюсь, cara mia, это ноты с музыкой.
    Антониетта втянула в себя воздух. Наконец-то, они оказались в уединении ее гостиной за плотно закрытыми дверями. Таша посвятила остаток вечера развлечению капитана, и с учетом всех остальных дел, Антониетта думала, что никогда не останется наедине с Байроном. Любопытство медленно убивало ее. Как и желание остаться с ним один на один.
    — Моей музыкой? Она вынесла из дома мою музыку, чтобы передать кому-то другому? — Антониетта не узнавала свое тело. Возбужденное. Нуждающееся. Неполноценное. Она отодвинулась от Байрона, чтобы он этого не заметил.
    — Нет, не твоя. Эти ноты очень старые. Я боюсь дотронуться до них. Они могут рассыпаться от прикосновения
    Антониетта замерла. Ее рука взметнулась к горлу.
    — Я знаю, что это. Как Марита достала их? Они хранились запертыми в личном сейфе дона Джованни. Никто кроме дона Джованни не знал кода. По крайней мере, не должен был, и поверь мне, nonno никогда бы не отдал такое сокровище. О существовании этой композиции не известно никому за пределами нашей семьи.
    Байрон откинулся на своем стуле и вытянул ноги к играющему в камине огню.
    — Она очень ценная?
    — О, да, очень. Это подлинное первоначальное творение композитора Георга Фридриха Генделя[16]. Будучи молодым человеком он посещал Италию и, конечно, был частым гостем здесь, в палаццо. Уже тогда семья Скарлетти обладала властью и состоянием и интересовалась музыкой, а он был исключительно талантлив. Ни один виртуоз не отказался бы от такого приглашения. Он периодически останавливался тут на протяжении трех-четырех лет, когда бывал в Италии. Он оставил много нотаций[17] и дневник. Он также оставил листы с музыкой кантат[18] и опер[19], и даже ораторий[20]. Но самым главным нашим сокровищем является целая опера, написанная Генделем для семьи Скарлетти. Хотя ему самому она не нравилась. Он говорил, что в ней недостает огня Италии, и он не захотел ее сохранить. Наша семья пообещала ему, что она никогда не будет исполнена на публике, ни тогда, ни в будущем. Слово Скарлетти священно. Мы храним нашу клятву ему на протяжении поколений.
    Байрон присвистнул.
    — Георг Гендель. Я и забыл, что он останавливался в Италии. Его пребывание было таким непродолжительным. В 1710 году он уехал в Ганновер, как я припоминаю, но почти сразу же отправился в Лондон. Его опера «Ринальдо» была создана в следующем году.
    — Ты изучал Генделя? — она была поражена.
    Байрон опустил глаза на свои руки, удивленный, что допустил такую промашку.
    — Мне нравятся его работы, — осторожно промолвил он.
    — Мне тоже. Он вернулся несколько лет спустя, когда искал художников и актеров. Тебе известно, что к концу жизни он ослеп? — она выгнула спину, стараясь ослабить напряжение, растущее внутри нее.
    — Да, я слышал об этом.
    Его голос окутал ее подобно шелку и атласу. Антониетта покачала головой.
    — Мне необходимо положить партитуру[21] куда-нибудь, где безопасно. А завтра поговорю с nonno. Он давно в постели. Я же, кажется, с каждым днем просыпаюсь все позже и позже и пропускаю работу, — она взяла у него пакет, при этом стараясь не касаться его. — Я скоро вернусь. Я собираюсь положить его в хранилище в тайном проходе. Сомневаюсь, что Марита найдет его там.
    — Поль сможет, — Байрон поднялся ленивым, гибким движением. Он напомнил большую лесную кошку, просыпающуюся возле теплого огня. И это чертовски раздражало ее. — Я пойду с тобой.
    Она была уже возле двери в потайной коридор. Последнее, в чем она нуждалась, это Байрон в непосредственной близости от нее.
    — Просто расслабься на несколько минут, — она приложила все усилия, чтобы казаться спокойной. — Это не займет много времени.
    — Я не возражаю. Мне хотелось бы еще раз взглянуть на стену с рисунками, — его тело прижалось к ее. Она чувствовала исходящий от него жар.
    Антониетта торопливо направилась вперед, без колебаний входя в лабиринт туннелей. Байрон двигался, как всегда, бесшумно, но она все равно ощущала его присутствие. Она почти физически ощущала его мускулы под своими пальцами. Эротичные картины танцевали в ее голове. Она хотела его каждым вздохом своего тела. А он казался таким… неосведомленным… незаинтересованным.
    Ей хотелось разорвать пакет в своей руке, разорвать что-либо своими ногтями. Звук ее шагов отдавался гулким эхом от древних мраморных плит. Ее дыхание казалось слишком громким. Ее сердце колотилось, а во рту было сухо. Антониетта молча считала про себя, резко поворачивая за каждый угол.
    — Наша история невероятно колоритна, — она сделала попытку поддержать разговор, если это было то, чего он желал. Разговор об истории.
    Байрон продолжал молчаливо красться позади нее. Дыша ей в затылок. От него чудо как хорошо пахло. Выдавая свое присутствие, он положил свою руку на ее спину. Обжигая прямо сквозь одежду. Ставя на неё клеймо. Заявляя права.
    — Мне известно, что ты изучала рисунки на стене. Ты расшифровала первые записи? Я полагаю, что самые ранние будут захватывающими, — Байрон чувствовал ее растущее смятение. Когда он дотрагивался до ее сознания, в нем царил хаос. Не было ни одной разумной мысли. Она была смущена и сердита. Погружена в раздумья. Не в духе. Нервничала. Была собирающимся сильным штормом. Она была его Спутницей жизни, и что бы ей не понадобилось, он ей это предоставит. Он прекрасно знал, что она считает историю своей семьи интригующей. Он надеялся отвлечь ее на время.
    Антониетта крепче прижала к себе пакет.
    — Я провела достаточно времени, изучая запись первой невесты. Она была не одна. Ее муж также внес свой вклад в графику. Я думаю, это была его идея. Полагаю, он хотел, чтобы его семья знала о способностях, которые он заполучил для них. Он был невероятно захвачен идей менять форму. Ранние рисунки почти все об оборотнях. Женщины и некоторые мужчины превращались в ягуаров. Эти гравюры, конечно, грубые, но детальные. Я полагаю, они раскрывают больше секретов, чем более поздние рисунки, — она заставила себя вдохнуть томительную жару коридора. Если бы только его дыхание не шевелило волоски на ее шее, она, возможно, смогла бы рассуждать здраво.
    — Позднее, ближе к современности, были ли какие-либо свидетельства смены формы?
    Она потерла свою зудящую кожу и остановилась прямо перед тем, что выглядело как твердая стена. Байрон потянулся мимо нее и пробежал ладонью по гладкой поверхности. Ее пальцы скользнули по его, поймав и направив к трем углублениям, хранящим секреты. Это был признак доверия, и он понял это раньше, чем она сама.
    Стена бесшумно скользнула в сторону, открывая воздухонепроницаемое хранилище. Очевидно, ей был известна комбинация цифр на пульте. Она тщательно нажала несколько клавиш. Дверь в хранилище открылась. В нем не было света. В коридоре стояла тьма кромешная, но Антониетта не нуждалась в освещении. Мир тьмы был ее домом. Байрон был впечатлен ее сверхъестественной способностью точно знать, где она находится в окружающем ее пространстве.
    — Я не видела ни одного. Вероятно, кровь стала слишком разбавленной.
    — Кто-нибудь из твоих кузенов способен менять форму? — Байрон задал вопрос прямо, без каких-либо интонаций.
    Антониетта замерла, ее руки замерли в хранилище.
    — Один из моих кузенов? — переспросила она, сама мысль об этом выбивала из колеи. — Я не могу думать об этом, Байрон. То, что один из них может быть этим монстром, вырывающим у невинных людей горла. У меня вызывает отвращение сама возможность подумать о подобном.
    — Запах кошки был внутри палаццо. Им пропитана комната твоего дедушки. Ты говоришь, что ноты хранились в личном сейфе дона Джованни. Если оборотень искал их…
    Она положила драгоценные ноты в хранилище и закрыла дверь.
    — Мне не хочется думать, что член моей семьи способен на такое хладнокровное убийство.
    — В теле дикого хищника может быть очень трудно контролировать порывы. Говорят, что некоторые оборотни даже не узнают свою человеческую сторону. И некоторых животных намного труднее контролировать, чем других.
    Антониетта наклонилась вперед и с чувством вины прислонилась лбом к двери хранилища.
    — Я хотела только исполнять музыку, — признание вырвалось с легким всплеском. — Если я слышу музыку, неважно насколько она сложна или замысловата, я могу сыграть ее, но эту я не могу увидеть. Мне пришлось просить Жюстин прочитать ее мне. Можешь представить, как это было трудно для нас разобрать всю партитуру, как много времени это заняло. Дон Джованни, конечно, знал об этом, именно он дал мне ее, но я тщательно охраняла ее. Каждый вечер я возвращала ее в его комнату, но любой мог видеть, как мы с Жюстин трудимся над нею.
    В результате наклона вперед ее ягодицы соприкоснулись с телом Байрона. Он прижался к ней, твердый и возбужденный, истинный мужчина. Антониетта чуть не закричала от отчаяния. Ее кожа покрылась мурашками от желания. Ее тело было напряженным и чуждым ей. Она мгновенно выпрямилась, чтобы разорвать контакт, отталкиваясь от него и направляясь дальше, в сторону комнаты с историей ее семьи. Антониетта сознавала свое собственное тело. Покачивание бедер, боль в груди. Это было настоящим безумием… то, что ей не хватало контроля.
    — Антониетта, дотрагиваясь до твоего сознания, я чувствую, что ты смущена и сбита с толку. Я мог бы помочь тебе, если ты позволишь, — Байрон намеревался пробиться сквозь ее барьер, если она в скором времени не просветит его. Он не мог выносить, когда она так расстроена. Они уже дважды обменялись кровью. Карпатская кровь по-любому усиливала ее чувства, изменяя ее, но учитывая ее особенности, он понятия не имел, какие еще изменения могла вызвать кровь.
    — Свои проблемы я предпочитаю решать сама, — сказала она. — Я сожалею, если это звучит резко, но такое ощущение, что все свалилось на меня одну и свалилось разом.
    — В партнерстве, cara, проблемы решаются сообща.
    — Я еще не привыкла к партнерству, — Антониетта смягчила свой голос, не желая причинять ему боль. — Я пытаюсь, Байрон. Правда, пытаюсь. Я никогда прежде не испытывала подобных чувств и никогда ни на что не реагировала так сильно. Это беспокоит.
    И в прошлом я никогда не реагировала так на мужчину.
    Байрон уловил эту чисто женскую мысль. Она до сих пор не приняла силу и мощь связи между ними. Это не было похоже ни на что когда-либо испытанное ею. Она была одновременно и смущена и слегка напугана — две эмоции, которые были незнакомы Антониетте Скарлетти. Он молчаливо последовал за ней в комнату с историей.
    Дверь скользнула в сторону, автоматически включился свет, показывая ряды и ряды, от пола до потолка, картин, слов, символов, выгравированных на стене, наподобие египетских иероглифов.
    Антониетта прижала ладонь к одной из гравюр.
    — Можешь представить, сколько времени потребовалось, чтобы сделать это? И они будут находиться здесь все время, пока палаццо не будет разрушено. Когда-нибудь, возможно, сотни лет спустя, другой Скарлетти будет стоять в этой комнате и смотреть на то, что было задолго до него.
    Байрон начал читать, полностью поглощая разыгрывающуюся перед ним драму. Невеста за невестой выбирались из небольшой деревушки людей-ягуаров. Было несколько пробелов, словно поколения потеряли связь с первоначальными намерениями Скарлетти, невест из деревни становилось все меньше, пока кровь не была еще раз разбавлена. Многие невесты не находили счастья со своими мужьями, и ревность и интриги довлели над палаццо на протяжении веков. Некоторые очень сильно любили своих мужей. Многие обладали способностью к исцелению и телепатии. Более поздние истории, казалось, указывали на то, что телепатия стала обычным делом среди Скарлетти.
    — Это невероятно интересно, Антониетта.
    — Я часто приходила сюда, когда была моложе. Несмотря на свою слепоту, я могла без помощи посторонних читать надписи, сделанные на стене, и это дарило мне чувство независимости. Конечно, я могу читать шрифт Брайля, но ведь деловые документы не будут специально для меня переводить на него, поэтому в их чтении я полагаюсь на Жюстин.
    И Жюстин предала ее. Как она сможет когда-либо вновь снова доверить ей важную информацию? Байрон накрыл руку Антониетты своей. Соединяя их. Сливаясь своим сознанием с ее, чтобы почувствовать раздирающую ее душу печаль. Она больше не доверяла своим суждениям. Больше не доверяла шестому чувству, на которое полагалась в отношениях с людьми. Жюстин причинила намного больший вред, чем он предполагал вначале.
    — И теперь ты не можешь полагаться на нее.
    Ни на кого. Слова непроизвольно замерцали в е сознании. Она быстро избавилась от них.
    — Я не жалею себя, Байрон. Я давным-давно научилась собираться с силами и двигаться дальше. Просто у меня ощущение, что я нахожусь в зыбучих песках и с каждым сделанным шагом, где бы ни шла, увязаю все глубже. Я хочу твердой почвы под ногами.
    Он положил ее ладошку себе на сердце.
    — Вот здесь, Антониетта. Я прямо здесь.
    Она, потянув, высвободила свою руку.
    — Как много я о тебе знаю? Ты хочешь полного доверия. Хочешь, чтобы я ради тебя изменила всю свою жизнь.
    Байрон удержал ее руку. Ягуар в ней был близко. Настороженный. Желающий сбежать. Женщина в ней хотела сделать то же самое. Чувствуя себя загнанной. В осаде. Она понятия не имела, как сильно он намеревался изменить ее жизнь, но ощущала, что он представляет для нее угрозу. Это были инстинкты ягуара, и они были сильны в ней.
    — Да, я хочу быть в твоей жизни. Я не собираюсь отрицать этого. Позволь себе полностью слиться со мной. Ответы на твои вопросы здесь, в моем сознании.
    Она отдернула руку, ее сердце колотилось. Его слова всегда были искушением. Его голос был греховным и наполнял ее похотью, которую она, казалось, была не в силах контролировать. Да и не хотела.
    — Я задыхаюсь в коридоре, — ее голос был запыхавшимся, хриплым. Она не собиралась сливаться с ним и позволять ему увидеть картины, появляющиеся в ее голове. Это было бы унизительно.
    Она резко развернулась и направилась обратно в свою комнату. Байрон вышел из комнаты с историей, позволяя двери закрыться. Он легко шагал нога в ногу с Антониеттой, вплотную к ней, желая облегчить ее страдания, но будучи неуверенным, как это сделать.
    В огромной комнате было холодно после удушающей жары туннелей. Антониетта вздохнула с облегчением, содрогнулась и обхватила себя руками, чтобы скрыть свои соски, напряженные до каменного состояния и трущиеся о кружева бюстгальтера при каждом шаге. Она ничего не сказала, когда загорелся огонь, уверенная, что Байрон неправильно истолковал ее жест, посчитав, что ей холодно.
    — У тебя есть копия нот Генделя, Антониетта? — поинтересовался Байрон, садясь в свое любимое кресло. Кельт лежал, свернувшись, в ее спальне. Он мог видеть его через открытую дверь. Борзая не пошевелилась, только не с Байроном, охраняющим его подопечную.
    Антониетта вытянула руки над головой. Ее тело казалось ей тяжелым и чувствительным. Она ощущала мужской запах Байрона и по какой-то причине он взывал к ней. Она прекрасно сознавала, что он находится не больше, чем в футе от нее. Интерлюдия в солярии была краткой и бурной. И недостаточной. Она пересекла комнату, беспокойство, нетерпение двигало ею. Ее груди были набухшими и ныли, требуя внимания. Ее кожа жаждала облегчения.
    — Сделала, только ради уверенности, что она никогда не потеряется. Копия будет чего-то стоит лишь по одной причине, это всецело его работа, ничто не позаимствовано у других композиторов, но это все равно ничто по сравнению с замечаниями, сделанными его собственной рукой.
    — Могла Марита знать комбинацию цифр к сейфу дона Джованни?
    — Нет, он бы никогда не сказал его ни ей, ни Франко. Я знаю nonno. Он не из доверчивых людей, особенно, с тех пор, как Франко продал информацию семье Демонизини, — раздался треск огня. Байрон пошевелился, зашуршала его одежда. Антониетте хотелось закричать. — Ты полагаешь нападения на меня и nonno той ночью как-то связано с композицией Генделя?
    — Я думаю, это вероятно. Слишком много совпадений, чтобы быть по-другому. Те мужчины искали что-то и провели достаточно много времени в комнатах дона Джованни.
    Голос Байрона успокаивал ее. Ласкал ее кожу подобно бархату. Подобно тысяче язычков. Зная, что не сможет выдержать это еще чуть дольше, она старалась взять тело под контроль. Намеревалась отослать его домой и установить между ними дистанцию. Нескольких миль было бы достаточно. А еще лучше океана.
    — Об опере мало кто осведомлен, даже среди членов семьи. Франко мог рассказать Марите, но я никогда не слышала, чтобы он хоть раз спрашивал о ней. Кто-то, должно быть, видел ее, когда я была так решительно настроена сыграть ее, — с беспокойной энергией она вынула из волос шпильки, отчего те рассыпались по ее спине диким отражением ее непривычных эмоций. — Здесь и так жарко. Нам не нужен огонь.
    — Подойди сюда, Антониетта, — Байрон сказал это мягко, но она услышала команду в его голосе. От чего ее бросило в дрожь.
    — Зачем? Я говорю, что здесь жарко, а ты хочешь, чтобы я подошла к тебе, — она отошла от него, желая сорвать свою собственную кожу.
    — Тебе некомфортно.
    У Антониетты возникло безумное желание опуститься на колени между ног Байрона и стянуть с него брюки. Ее рот показал бы ему, что такое некомфортно. Она представила, как он будет себя чувствовать, увеличиваясь, становясь напряженным и толстым. Весь в ее власти. Но она ничего ему не покажет, не тогда, когда он заставляет ее чувствовать себя настолько неконтролируемой и расстроенной. Она сохраняла между ними расстояние, опасаясь того, чего не понимала
    — Подойди сюда, ко мне, — повторил он приказ, прошипев слова сквозь зубы. Тихо. Властно. Пугающе тем, что она хотела повиноваться ему.
    Она осталась на месте, отказываясь двигаться. Отказываясь соглашаться с тем, что бы ни происходило.
    — В чем дело? Что со мной не так? — местечко в месте соединения ног горело и страстно желало удовлетворения.
    Байрон снова дотронулся до ее сознания, скрываясь в тени, в то время как в ее мозгу буйствовали и кружились эротичные картины и страшный ненасытный голод.
    — Я подозреваю, что это сочетание нескольких вещей, Антониетта. Но я не понимаю, почему не могу помочь тебе уменьшить твои страдания.
    — Просто скажи мне, в чем дело.
    Байрон вздохнул.
    — Карпатцы должны совокупляться часто. Я заметил, что ты невероятно чувствительна и учитывая особенности карпатцев и гены ягуара, которые ты, должно быть, несешь в себе, у тебя… эээ… течка.
    — Течка? — она быстро развернулась. — Я не животное в течке. И от этого мне не легче, большое тебе спасибо.
    — Неужели мысль о совокуплении со мной такая ужасная?
    — Не переиначивай мои слова. Я сказала не это. Если хочешь помочь мне, то отвлеки меня, — она переплела пальцы во внезапной смелости. — Я хочу увидеть, Байрон. Я хочу посмотреть твоими глазами. Ты говорил, что сможешь сделать это, и я хочу попытаться.
    — Ты уверена, что это то, что тебе хочется? Это будет нелегко.
    Она вздернула подбородок.
    — Меня это не волнует. Я хочу попытаться.
    — Вначале ты будешь сбита с толку. Тебе придется преодолеть свои чувства и держаться за мои. Твое собственное тело будет противиться тебе. Картины будут в твоей голове. Ты увидишь вещи такими, какими их вижу я.
    — Мне все равно, при условии, что я увижу, — решимость слышалась в ее голосе.
    — Тебе придется полностью слиться своим сознанием с моим. Что вижу и чувствую я, то же испытаешь и ты. Если почувствуешь себя неуютно, уходи из моего сознания. Все будет под твоим контролем. Ты заметила, что твоя сила и чувствительность к окружающей тебя обстановке возрастает?
    — Что из этого?
    — Ты моя Спутница жизни. Как сливаются наши жизни, так сольются и наши тела. Я заявил на тебя права, связав ритуалом, и теперь мы связаны телом и душой, — в его голосе слышалась улыбка. — В наш современный век, думаю, это звучит мелодраматично и старомодно.
    — Не для меня, — она заколебалась, неожиданно испугавшись. — Что мне делать?
    Он подошел к ней, понимая, что она вот-вот расплачется. Глубина ее сексуальной потребности была подавляющей. Постоянная необходимость регулировать громкость слуха и справляться с разлукой без понимания, почему это происходит, обескураживала. Он встал позади нее, обвив руками ее талию, и прижал к себе.
    Антониетта содрогнулась.
    — Ты, правда, можешь сделать это?
    Он почувствовал легкий трепет, пробежавший по ее телу.
    — Я буду с тобой. Помни, ты не сможешь увидеть своими собственными глазами. Ты должна будешь слиться со мною и увидеть посредством меня. Я могу использовать Кельта или какого-либо другого человека, с которым у меня есть особенная связь, чтобы видеть, даже на расстоянии. У нас сильная связь. Здесь не о чем волноваться. Я смогу удержать связь, и ты будешь в состоянии увидеть.
    — Я не уверена, что понимаю, но хочу попробовать, — ее голос звучал напугано, но решительно. Ее руки сжали его. — Скажи мне, что делать.
    — Позволь себе дотянуться до меня. Тебе известен путь. Это точно так же, как заниматься любовью, полное слияние сознаний. Просто позволь этому произойти.
    Стараясь успокоиться, Антониетта втянула в легкие воздух. Она боялась, что это сработает. Боялась, что не сработает. Очень медленно она потянулась и сняла свои темные очки. Кончиками пальцев дотронулась до своих глаз. Она чувствовала его. Байрона. Двигающегося в ее сознании. Выискивая места, которые она никому другому не позволяла увидеть. Она отпрянула от него.
    — Все хорошо, bella, я не ищу компромата. Ты также находишься в моей голове. Это работает в двух направлениях с взаимным уважением. Попытайся еще раз и на этот раз расслабься.
    Антониетта впилась ногтями в тыльную сторону его ладони и впустила его в свое сознание. Позволила своим барьерам пасть ради слияния. Это было странное чувство, не неприятное, слияние двух личностей. Она ждала. Задержав дыхание. Цвета мерцали и танцевали. Яркие. Живые. Даже чересчур. Она закричала и закрыла глаза руками. Цвета не исчезали.
    — Просто прими их и позволь им пройти.
    Она попыталась. Ее желудок сжался. На расстоянии она смогла различить что-то туманное. Байрон сосредоточенно смотрел на что-то. Антониетта напряженно отпрянула назад, прижимаясь к нему. Но глаза вынудила оставаться открытыми. Она не была уверена, что стоит это делать, она могла бы сказать, что картины шли от него, что они были не ее, но ей хотелось, как если бы по-настоящему, видеть. Контуры начали проясняться. Ее желудок содрогнулся вновь. Все накренилось и завертелось.
    — Это неправильно. Я не думаю, что делаю это правильно. Все так быстро движется и вращается.
    — Крепче держись за мои руки. Цепляйся. Это не твои глаза, Антониетта. Они мои. Тебе не нужны кончики пальцев, чтобы сказать мозгу, что ты видишь.
    Что-то темное танцевало на стенах. Она наклонилась, чтобы избежать этого.
    — Тень — это отражение огня на стене. Ты можешь провести рукой сквозь тень. Сконцентрируйся. Я собираюсь сузить наше зрение, чтобы увидеть одну вещь. Кельт мирно лежит возле твоей кровати. Я хочу, чтобы ты увидела его.
    Антониетта сражалась с самой что ни на есть настоящей пространственной дезориентацией. Она повернула голову и предметы внезапно появились перед нею подобно ракетам. Она закричала.
    — Это не работает, — она с силой прижала руку к своему бунтующему животу. — Мне плохо.
    — Нет, это не так. Но мы можем остановиться, если ты этого хочешь, — его руки с силой сжали ее.
    — Всего лишь взгляни на Кельта. Только на Кельта.
    Она была Скарлетти. Ее семья никогда не уклонялась от вызова.
    — Я могу сделать это.
    Она сосредоточилась на дальнем, расплывчатом объекте. Борзая подняла голову и все расплылось и закружилось перед ее глазами. Она не отвела взгляд. Картина начала проясняться. Кельт. Развалившийся возле ее кровати. Он был огромным, черным и с благородной головой. Антониетта не могла определить расстояние на глаз, поэтому вытянула руку, посчитав, что он достаточно близко и она может дотронуться до него.
    — Он на противоположной стороне комнаты.
    — Он красавец. Я хочу увидеть твое лицо. Покажи мне свое лицо.
    Он воспользовался небольшим зеркалом на туалетном столике, уставившись на свое собственное лицо. Ее руки скользнули вверх, чтобы проверить самой, двигаясь по его лицу, ощупывая родные черты. Он был слишком красив, его глаза гипнотизировали, его рот был греховно-привлекательным, а челюсть сильной. Она любила его волосы, даже когда они были собраны сзади и связаны у основания шеи.
    Они осмотрели множество предметов в ее комнате от кровати с балдахином до витражного окна.
    — Я не хочу, чтобы ты устала. Я хочу, чтобы ты увидела себя.
    Антониетта покачала головой. Байрон стоял позади нее, его тело вплотную прижималось к ее. Она едва могла дышать, желая его. Его сознание было полностью слито с ее, и ощущения не походили ни на что ранее испытанное ею. Она не знала, как долго еще будет в состоянии держать руки подальше от него. Особенно после того, как увидела его лицо. А мысль увидеть себя воочию была тревожной. Хотя, вынуждена была признать она, любопытной.
    — Ты знаешь, что такое зеркало? — настойчиво спросил Байрон. — Припоминаешь из дней своего детства? Ты сможешь увидеть свое собственное отражение. Я хочу, чтобы ты взглянула на себя.
    У нее во рту все пересохло.
    — Пожалуй, не стоит.
    Зрение принадлежало Байрону. Антониетта испытывала сексуальное влечение всего от одного прикосновения, у него же были все чувства. Он хотел, чтобы она ощутила то, что чувствовал он, просто глядя на ее тело.
    — Взгляни на себя, Антониетта. Не бойся того, кто ты есть.
    — Я боюсь. Что бы я ни увидела, это будет со мной остаток моей жизни.
    — Доверься мне. Доверься тому, какой я вижу тебя.
    Она неохотно подняла голову и посмотрела в зеркало во весь рост. В ответ на нее посмотрела незнакомка. Ее волосы пребывали в беспорядке, каскадом ниспадая вокруг плеч, блестящие и черные. Мерцающий огонь камина придавал им глянцевый блеск. Ее глаза были большими и черными. Она смогла разглядеть крошечные белые шрамы возле уголков глаз, когда всматривалась долго и напряженно. Ее рот был широким и большим, с изогнутыми вверх уголками. Ее кожа казалось безупречной, даже сияющей. У нее было роскошное женское тело.
    Антониетта протянула дрожащую руку к своему отражению. Затем подняла руку и с удивлением прикоснулась к своему собственному лицу.
    В попытке распознать свои собственные черты, она пробежала рукой по лицу. Потом снова потянулась к зеркалу, дотронулась до гладкого, твердого стекла. Она почувствовала свои собственные волосы.
    — Никто не может быть таким красивым. Мне это не нравится. Это не могу быть я.
    — Именно так ты выглядишь для меня, — прошептал он ей в ухо.
    Будучи так сильно связанными, как были они, она чувствовала его сексуальное возбуждение. Потребность видеть ее такой же. Он возбуждался от одной мысли о ней, обнаженной перед зеркалом. Было нечто пьянящее, чтобы заставить его хотеть ее так сильно. Она уже была нестерпимо возбуждена, и мысль довести его до крайности была обворожительной.
    — Сними блузку, Антониетта. Увидь себя такой, какой вижу тебя я, — он был соблазном. Дьяволом со своими руками, обернувшимися вокруг нее. Она видела его в зеркале, его черные волосы, сияющие в свете огня, его черты, твердые и угловатые. Его глаза обжигали ее отражение, ставя клеймо собственничества и обещания.
    Антониетта взяла подол блузки и стащила ее через голову, на какой-то миг картина перед ней заколебалась. Она почувствовала, как Байрон выдохнул. Ее полная грудь была заключена в кружево. Было странно смотреть на саму себя, видеть и чувствовать посредством глаз другого человека. Который был ужасно возбужден. Она чувствовала его напряженную плоть, крепко прижимающуюся к ее ягодицам.
    — Сними свой бюстгальтер.
    Она хотела сорвать его. Она хотела, чтобы он желал ее такой. Она хотела видеть его возбуждение, видеть, как его черты становятся жесткими от желания и непримиримой решимости. Ее руки взметнулись к передней застежке, пройдясь ладонями по соскам. От этого легкого прикосновения молния пронеслась по ее крови. Кружева спали. Ее груди вырвались на свободу, высокие, твердые и соблазнительные. Руки Байрона скользнули под ее и поднесли их к ее ноющей плоти.
    — Почувствуй, какая ты мягкая. Почувствуй, что ощущаю я, когда касаюсь тебя. Это ты, Антониетта. Красивая. Совершенная. Моя, — руки накрыли ее мягкие груди, его руки удерживали на месте ее пальцы. Это была самая эротичная вещь, которую она когда-либо делала.
    Не спуская глаз со своего отражения в зеркале, она слегка повернула голову, чтобы ее длинные распущенные волосы рассыпались по ее обнаженным плечам. Руки Байрона начали нежно мять ее груди, используя ее пальцы. Его большой палец дразнил и поглаживал ее соски, пока они не превратились в напряженные пики очевидного желания. Шелковистые волосы только усиливали эффект на ее коже. Она не смогла сдержать легкого стона, вырвавшегося из ее горла.
    Байрон потерся своей темной от щетины челюстью об ее шею.
    — Скажи мне, что ты не красива. Что ты не испытываешь ко мне того же самого, — его руки покинули ее и спустились ниже, к поясу ее слаксов. Он не отрывал пристального взгляда от зеркала.
    Антониетта видела свои собственные руки на своей груди, видела его руки, расстегивающие ее брюки и медленно стаскивающие их с ее тела. Одновременно с этим он подцепил ее стринги и сорвал их, оставляя ее полностью обнаженной. Она вышагнула из одежды и с удивлением посмотрела на свои ноги, изгиб бедер. Казалось невозможным, чтобы женщина в зеркале была ею.
    Байрон стоял позади нее, полностью одетый, его руки обхватывали и ласкали изгиб ее ягодиц. Каждое его прикосновение посылало волны желания, наводняя ее, пока она не начала извиваться от вожделения. Она видела, как его руки двигались вокруг ее бедер, как его длинные пальцы ласкали ее тело в непосредственной близости от небольшого треугольника. Ее мускулы сжались, ее колени ослабели. Его зубы прикусили ее плечо, перешли на шею. Его язык попробовал ее бешено бьющийся пульс, кружась и скользя. Все это время его глаза были открыты. Смотрели на нее. Позволяли ей смотреть.
    — Я собираюсь обойти вокруг тебя. На мгновение твое зрение станет расплывчатым, но затем мои воспоминания станут твоими и ты увидишь нас вместе, — его руки скользнули по ее телу, чтобы еще раз обхватить ее грудь.
    — Сними одежду, Байрон. Я хочу увидеть тебя, — ее голос казался запыхавшимся даже для ее собственных ушей.
    — Я не вижу себя в том ракурсе, в каком хотел бы, чтобы ты видела меня, — насмешка над самим собой слышалась в его голосе, но прямо сейчас, перед зеркалом с ней смотрящей на него, он избавился от одежды способом своего народа.
    Антониетта ахнула.
    — Как ты это сделал?
    — Я карпатец. Одежда создается из природных волокон или является простой иллюзией, в зависимости от того, что легче.
    Он постарался взглянуть на себя объективно, постарался увидеть свое тело таким, каким видят его женщины, и остался доволен. Его мускулы были тонкими, но вполне различимыми. Плечи широкими, а бедра узкими. Его эрекция была большой и толстой, страстно стремясь оказаться внутри нее. Наступило небольшое молчание, пока он ждал ее ответа. Когда он пришел, Байрон оказался не готов к нему. Поток сексуального возбуждения. Всплеск тепла в ее теле, в ее сознании. Наслаждение от одного его вида.
    Он встал рядом с ней, стараясь не отрывать глаз от своего собственного отражения. Его пальцы были длинными, руки художника. Он никогда не замечал этого ранее, но на фоне ее кожи он мог видеть их форму и размеры.
    — Ты прекрасен, Байрон, — она наблюдала, как ее руки скользнули вверх, как ее пальцы запутались в его длинных черных волосах. — Я не могу поверить, что на самом деле вижу нас. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.
    — Я собираюсь пройти перед тобой. Не отрывай взгляда от зеркала, твое сознание прочно слилось с моим. Ожидай расплывчатости и дезориентации, но это долго не продлится, — он прошел перед ней, наблюдая за собой через плечо. Он видел, как сокращаются и расслабляются твердые мускулы его ягодиц, почувствовал в ней всплеск влажного тепла и усилившиеся удовольствие. Его взгляд упал на ее грудь.
    Антониетта покачнулась, закрыв глаза, но она не могла избавиться от странного головокружения, накатившего на нее. Тени и контуры картин смешались. Ей захотелось закричать в знак протеста. Его язык ударил по ее соску. Раз. Второй. Он втянул ее грудь в свой рот, с силой посасывая, дразня ее сосок своим языком. Ее тело практически забилось в конвульсиях и она обхватила руками его голову и уставилась в серо-черные тени в зеркале, в то время как волна за волной чувственных ощущений омывала ее.
    Она видела их совместное отражение невероятно отчетливо в его сознании. Байрон питался от ее груди. Поглощал ее тело. Испытывал к ней ненасытный голод и не извинялся. Его руки прошлись по ее, его пальцы широко раздвинулись, чтобы прикоснуться к ее коже везде, где это только можно. Он поглаживал и ласкал ее, его руки обхватили ее грудь, потом ягодицы, затем соскользнули по ее животу, чтобы зарыться пальцами в густые черные завитки.
    — Меня не волнует, если я кошка в период течке, — сказала она, раздвигая для него ноги в приглашении.
    Он не спеша расточал внимание ее груди, в то время как жидкое тепло стекало по внутренней стороне ее бедра. В то время как она была жаркой и влажной и не в силах остановить движение бедер в явном разочаровании. Когда его рот покинул ее грудь, она протестующе вскрикнула, но затем как зачарованная наблюдала, как его рот словно перышко начал спускаться вниз по ее телу к талии и ниже — к пупку. Там он на мгновение задержался, нежно пройдясь языком, его рука обосновалась меж ее бедер.
    — Я не могу дышать, — так сильно она хотела его. Ее руки беспрестанно двигались, находя каждый мускул, жаждая касаться его, в то время как ее сознание желало видеть их вместе. — Я горю, Байрон.
    Она смотрела, как он опустился перед ней на колени и без колебаний, обхватив руками ее бедра, привлек ее тело к себе. Ее сознание почти взорвалось от запаха и вкуса, и ощущений, стремительно пронесшихся через их слившиеся чувства, через их соединенные умы. Она услышала свой собственный тихий крик, когда его язык проник глубже, проталкиваясь внутрь нее.
    Антониетта вцепилась в его волосы, стиснув их в кулаках, удерживая его рядом с собой, подаваясь бедрами ему навстречу, слезы бежали по ее лицу. Их общая близость усиливала ее сексуальную потребность десятикратно. Она чувствовала его тяжелую полноту. Собирающееся давление, которое грозило разорвать его головку. Она чувствовала его собственническую натуру. Непримиримую решимость удержать ее рядом с собой, привязать навечно. Две половинки одного целого. Его голод к ней. Его потребность в ней. Его потребность обратить ее, полностью привести в свой мир.
    Она попыталась удержать эту странную мысль, но ее тело разрывалось от порочного дикого оргазма, который уносил ее в другое измерение. Ее зрение пропало, как только он подхватил ее на руки и понес через комнату в спальню. Антониетта судорожно вздохнула, ее мускулы конвульсивно сжались, когда он вошел в нее.
    Он заполнил ее полностью, погружаясь все глубже, его руки сжимали ее бедра, удерживая ее на месте, пока он неустанно и беспощадно подавался вперед, требуя, чтобы она приняла каждый его дюйм. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Он брал ее тело и отдавал ей свое, словно одержимый. Страстно жаждая ее. Никогда не получая достаточно. Словно этого никогда не будет достаточно.
    Антониетта не желала ослаблять свою хватку над его сознанием. Он был везде, в ней, вокруг нее, часть ее. Когда она была одна, то в своих самых диких мечтах с пальцами на клавишах пианино позволяла силе своей страсти изливаться из нее, рисуя в своем воображение именно такое единение между мужчиной и женщиной. Какая бы странная потребность не мучила ее тело весь вечер, все страдания стоили того, что она испытывала за время, проведенное в его руках.
    Она прижималась к нему, крепко обнимая, когда он входил в нее глубоко и сильно. Антониетта хотела ощутить его глубже, там, где собиралось и росло огненное напряжение, пока она не вспыхнула огненной бурей, которую не в силах была контролировать.
    — Байрон, — прошептала она его имя, в то время как ее мускулы крепко сжимались вокруг него, конвульсивно стискивая. В то время, как он содрогался от усилий удержаться. Один длинный удар и они полетели вниз с вершины.
    Они вцепились друг в друга, жадно втягивая воздух, стараясь успокоить свои колотящиеся сердца. Байрон не двигался, его тело растворилось в ее. Они лежали переплетенные, словно так и должно было быть.
    — Антониетта. Любовь моя. Я так сильно люблю тебя.
    Теперь она знала его лицо, даже намного лучше, чем это было раньше. Каждая деталь отпечаталась в ее памяти, как от прикосновения пальцев, так и от видения его глазами. Он что-то прошептал возле ее горла. Его слова нашли путь к ее сердцу. Антониетта боялась, что полюбила своего темного поэта очень сильно. Она пробежала руками по его телу, прижимая его к себе, не желая, чтобы он когда-либо покидал ее. На протяжении всей ночи она обнимала его. Всякий раз, когда он будил ее, чтобы заняться любовью, она отвечала ему с нетерпением. Она любила мягкий шепот и совместный смех и не хотела, чтобы их время когда-либо кончалось.

Глава 13

    Антониетта проснулась с ощущением опасности. Крошечные бисеринки пота выступили на теле, сердце колотилось от страха. Она пошарила рукой на прикроватной тумбочке в поисках своих темных очков, одновременно мысленно потянувшись к Байрону. Но вместо спокойствия она почувствовала темную зловещую пустоту. Ее легкие горели от нехватки воздуха. Где он? И что за монстр рыскал у нее за окнами в поисках способа проникнуть внутрь?
    — Байрон, — позвала она его резко. Властно. — Где, черт возьми, мой рыцарь в сияющих доспехах, когда я в опасности? Просыпайся!
    Хищные глаза следили за ней, сосредоточившись на единственной цели. Антониетта могла ощущать обжигающую злобу в этом пристальном взгляде.
    Медленно, неторопливо она села и спустила ноги с кровати. Одной рукой подтянув простынь до подбородка, вторую она инстинктивно направила к собаке. Борзая сохраняла полнейшее молчание, но женщина могла чувствовать напряжение, вибрирующее в теле животного. Кельт был на стреме, его поза выдавала готовность к охоте. Стояла ночь, Антониетта понятия не имела, откуда она это знает, но совершенно точно была ночь. Она опять проспала весь день. Что-то ужасное и опасное кралось снаружи вдоль ее балкона, ища способ проникнуть в дом. Темная злоба заполонила ее комнату.
    — Я с тобой. Оставайся связанной с Кельтом, — спокойно ответил Байрон.
    Нечто тяжелое с глухим стуком ударилось в витражное стекло. Неумолимо, беспрестанно толкаясь, царапая, чтобы оказаться внутри. Пес быстро направился к окну, яростный защитник, оскаливший зубы, всегда наготове. Дыхание, долетающее из-за толстых стен, было ужасным на слух. Оно напоминало воздух, несущийся сквозь туннель. Поступи полагалось быть бесшумной, но Антониетта могла слышать мягкие шаги по балкону, звук когтей, скребущих по ее подоконнику.
    — Оно за окном, пытается войти. Я не могу удержать Кельта. Он разгуливает между окон. Я боюсь, Байрон, — Антониетта натянула халат, вдохнув отравляющий запах крупной, тяжелой кошки, от чего ей тут же захотелось заткнуть нос. — Ему нужна я. Не кто-либо другой, а именно я. И у меня нет истерики. Я чувствую, как оно тянется ко мне.
    У нее под кожей все зачесалось, напоминая событие из детства, когда она была страшно напугана, зная, что на яхте ее родителей заложена бомба. Ее чувства еще больше обострились. Сознание было совершенно ясным, становясь узким туннелем, чтобы вобрать и усилить каждый звук. Замерцали цвета, красные и желтые, брильянтово-яркие и ослепляющие. Антониетта не могла от них отгородиться. Она видела другими органами чувств, не глазами, и цвета оставались в ее сознании. Цвета были расплывчатыми, но распознать крупную фигуру животного было возможно. Грудь и живот отливали яркими всполохами красного цвета, который окружали оттенки оранжевого, по периметру выцветающие до светящегося желтого. Увидев отпечатки лап, бледно-желтого, ниспадающего до синего цвета, который постепенно исчезал, она поняла, что видит тепло тела. Тепловые картины, как животное переходит от окна к окну, скребя лапой, царапая и подкапывая, пытаясь войти.
    — Теперь я вижу его. Ягуара. Крупного. Кельт следит за его движениями. Уходи из комнаты. Спускайся вниз в крыло, где живет Франко и оставайся с ним, пока я не позову тебя. Я в пути.
    Антониетте не нужно было повторять дважды. Чистая злоба, проникающая из-за толстых стен палаццо, была тревожной. Она чувствовала черную ненависть. Потребность разорвать и убить.
    — Кельт, пошли со мной, — она дернула дверь.
    Кошка взвыла. Отвратительный звук, который перешел в пронзительный крик ярости. Чувствуя, что она ускользает, животное со всей силой ударило по витражному стеклу возле двери. Антониетта услышала ужасный стук, когда в решительной попытке войти тяжелое тело пробило стекло. Раздался зловещий звук чего-то треснувшего. Низкое рычание вырвалось из горла Кельта. Антониетта услышала хруст, когда борзая сомкнула зубы на чем-то, что она боялась идентифицировать. Она скорее почувствовала, чем услышала, как собака жестко затрясла головой.
    — Убирайся оттуда. Он удерживает кошку возле окна. Закрой за собой дверь.
    — Я не оставлю Кельта здесь одного. Ягуар — дьявол. Я чувствую это, — ей хотелось вытащить собаку, но ни уговоры, ни команды не могли отозвать его от окна.
    — Делай, как я приказал, — Байрон говорил тихим, низким голосом, который проникал глубоко в ее разум и заставлял повиноваться, хотя все ее существо противилось тому, чтобы оставить собаку одну на один со злом.

    Байрон вырвался из-под земли, черным облаком пара неумолимо несясь по небу. Одна часть его сознания следила за продвижением Антониетты по палаццо, вниз по изогнутой лестнице и через длинную анфиладу комнат к крылу, где жили Франко и Марита. Другая часть его оставалась связанной с Кельтом. Борзая, вцепившись в морду кошки, царапалась, кусалась, а затем отпустила, отпрыгнув назад. Ягуар отступил с отвратительным визгом боли.
    Собака проследовала за кошкой до дальнего окна. Снаружи, на балконе, ягуар запрыгнул на крышу, зацепившись и перемахнув через бойницы, побежал по узкому карнизу к башне. Потеряв кошку из виду, борзая вернулась назад и несколько раз прошлась меж окон.
    — Иди к ней. Я поохочусь.
    Байрон понимал, что прибыл слишком поздно. У кошки было преимущество. Очевидно, какое-то внутреннее чутье предупредило животное, что хищник напал на его след. Байрон мог только надеяться, что одна малюсенькая ошибка даст ему намек, где располагается логово ягуара. Запах и след должны быть свежими. У него не было иного выбора, кроме как разобраться с новой опасностью, грозившей Антониетте. И почему все они так хотят ее смерти?
    Борзая с легкостью открыла дверь апартаментов Антониетты и безошибочно направилась по ее следу через палаццо, даря Байрону хоть какое-то облегчение. Он сосредоточил все свое внимание на охоте на ягуара. У кошки должно быть где-то поблизости логово, если, конечно, это был не член семьи Антониетты. В противном случае, он мог вернуться назад и войти в палаццо в облике человека.
    — Если это один из моих кузенов, как ты это явно подозреваешь, почему бы им просто не измениться внутри палаццо и не напасть на меня внутри него? И не думай, что тебе это пройдет даром — то, что ты отослал меня из комнаты без Кельта. Нам предстоит долгая дискуссия относительно границ твоего поведения.
    Он не обратил никакого внимания на ее комментарий, сфокусировавшись на ее намерениях.
    — О чем ты думаешь, Антониетта? Не вздумай обыскивать палаццо.
    — Разве ты не понимаешь? Если кошка снаружи, а все мои кузены в своих комнатах, это не может быть кто-нибудь из них. Я пойду проверю Франко и Мариту и, если они на месте, я проверю Пола и Ташу.
    Байрон красиво выругался на нескольких языках.
    — Ты не сделаешь этого. Где эта собака? Почему он не с тобой?
    — Он здесь и перестань носиться со мной, — Антониетта постучала в дверь кузена. Несмотря на темноту, вечер был еще достаточно ранним, и никто еще не должен был лечь спать. — Байрон! Ради всего святого. Ты случайно не сегодня пригласил свою семью на ужин? — как она могла позабыть про это? Прошлым вечером она сообщила об этом Хелене, но не проверила, все ли идет гладко.
    — Как только ты попросила меня. Не волнуйся, я могу с легкостью отменить приглашение. Ради блага всех нас это, может быть, даже лучше всего. Я бы предпочел не знакомить твою семью с юным Джозефом.
    — Нет. Не смей отменять приглашение. Я не позволю дикому животному лишить меня шанса встретиться с твоей семьей.
    Дверь открыл Франко, поразив ее.
    — Ты пришла повидать Маргариту? Сегодня ей лучше. Я принес ей компьютер, полагаю это прекрасная идея, чтобы развлечь ее, — он поцеловал кузину в щеку и втянул внутрь. — Она любит общаться с твоей собакой. Оба ребенка уже без ума от него.
    — Где Марита? — спросила Антониетта, взмахом руки приветствуя Винсента и пересекая комнату, чтобы поцеловать Маргариту. Кельт ткнулся носом в детей, выражая свою привязанность.
    — Она, скорее всего, ищет компьютерную обучающую программу, — ответил Франко. — Она была взволнована с тех пор, как наткнула на… — он бросил взгляд на дочь. — Ну, ты понимаешь. Она была расстроена.
    — Да-а, это был пугающий для нее опыт.
    — А она такая чувствительная и нервная.
    Взбалмошная. Слово возникло у нее в голове раньше, чем она смогла обдумать его. Антониетта уловила эхо мгновенного согласия Байрона.
    — Я совершенно позабыла сообщить вам, что семья Байрона остановилась поблизости, и я пригласила их сегодня к нам на ужин. Если вы в состоянии, я бы очень хотела, чтобы ты и твоя семья присоединилась к нам, — она взяла Маргариту за руку: — Как ты себя чувствуешь, cara? Сильно болит?
    Маргарита покачала головой.
    — Ночью, когда я плакала, ко мне заходил Байрон и что-то сделал, что моя нога больше не болит. Это помогло лучше, чем все лекарства, от которых хочется спать.
    — Я не знал этого, — ответил Франко.
    — Ты спал, — с детской непосредственностью ответила Маргарита.
    — Байрон более квалифицирован, чем я, когда нужно убрать чью-либо боль, — объяснила Антониетта. — Я должна проследить за всеми деталями сегодняшнего ужина, но мне хотелось убедиться, что вы знаете, что сегодня у нас будут гости.
    Франко рассмеялся.
    — Слуги воспримут тебя более серьезно, если ты будешь не в халате, Антониетта. Ты просыпаешься все позднее и позднее, хотя вы, артисты, наслаждаетесь, соблюдая странный распорядок дня.
    — Так оно и есть, — она легонько его поцеловала. — Но вы так или иначе любите нас.
    — Да, ты права. Поблагодари Байрона за помощь Маргарите. И мы будем на твоем ужине, оказывая тебе полную поддержку Скарлетти. Не о чем волноваться.
    — Можно Кельт останется со мной? — спросила Маргарита.
    Глубоко внутри Антониетта почувствовала, как замер Байрон, выжидая. Он не возражал. Не протестовал, но она чувствовала, как он задержал дыхание. Его беспокойство за нее, заставляло ее чувствовать себя лелеемой.
    — Я спрошу его, захочет ли он навестить тебя чуть позже, — пообещала ребенку Антониетта. — он нужен мне еще на некоторое время, — ее рука опустилась, чтобы приласкать шелковистые уши борзой. Собака заставляла ее чувствовать себя более независимой. Она бы никогда не вошла в апартаменты Франко, не взяв ее с собой, опасаясь, что мебель могла быть передвинута в результате одной из безумных дизайнерских задумок Мариты или что дети оставят свои игрушки разбросанными. Кельт просто обводил ее вокруг всех предметов словно так и должно быть.
    — Запах кошки очень свеж в роще. Я вижу следы в саду и, в частности, на заднем дворе. Животное пыталось войти через французские двери. Внизу у основания виден отчетливый отпечаток, словно животное пыталось приподнять их, чтобы попасть внутрь. Чуть выше, на раме, присутствуют царапины.
    Антониетта шагала через длинный коридор, отделяющий комнаты Франко от Ташиных. Звук рыданий заставил женщину нахмуриться и быстро постучать в дверь кузины. Таша могла кого угодно разрезать на двое своим языком, но она редко плакала.
    В ту же секунду наступила тишина. Раздался шорох одежды. Антониетта попыталась было открыть дверь, но та была заперта.
    — Таша. Что случилось?
    — Ничего, Тони, уходи.
    — Вот этого делать я точно не собираюсь. Открой дверь, или я воспользуюсь мастер-ключом, — тревога быстро охватывала ее. Таша никогда не запиралась в комнате.
    — Рядом с тобой кто-то есть?
    — Только Кельт. Что случилось, Таша? Ты пугаешь меня.
    Байрон чувствовал, как постепенно тревога Антониетты усиливается. Даже осматривая местность на присутствие ягуара, он тенью присутствовал в ее сознании. Кошки были известны своей скрытностью и способностью прятаться. Эта же, он не сомневался, была хитрее всех прочих.
    Дверь медленно приоткрылась. Таша отступила, позволяя кузине войти, а затем резко захлопнула за ней дверь и заперла ее.
    — Осторожно, Тони, стул. Подожди минутку, позволь мне убрать его. Я не предполагала, что он окажется на пути.
    Антониетта, чувствительная к различным нюансам, услышала дрожь в голосе Таши, хотя было очевидно, что та приложила все усилия, чтобы скрыть это.
    — С ней что-то не так, Байрон. Она рассказывает мне все. До малейшей детали. Это совершенно не похоже на нее.
    — Направь Кельта взглянуть на нее, — Байрон сфокусировался, используя образы от животного. Лицо Таши опухло и было влажным от слез. Он взглянул пристальнее. И темный гнев свернулся внутри него. — Используй свои пальцы, любовь моя, кто-то ударил ее. Ее глаза опухли, а левая сторона лица бесцветна.
    Антониетта схватила кузину за руку и притянула ее к себе.
    — Кто осмелился сделать с тобой подобное? — кончики ее пальцев едва прикасались, стараясь не причинить ненужной боли. — Тебе следовало бы немедленно прийти ко мне. Я бы помогла.
    — Это было слишком унизительно, — Таша разразилась очередной бурей слез. — Я не желала, чтобы кто-нибудь видел меня. А ты все еще пребывала в постели с… с тем мужчиной, — последнее добавила она осуждающе.
    — Это сделал Кристофер?
    — Он сегодня нанес визит, как делал это каждый день, со своими требованиями. Ему не нравится моя одежда. Он хочет, чтобы мои волосы лежали по-другому. Я не достаточно осведомлена об искусстве. Список моих недостатков можно продолжать и продолжать, и он даже не знает о самом жестоком из всех, — вырвалось с рыданием. Таша обхватила руками Антониетту и заплакала у нее на плече, словно разбито было ее сердце.
    Антониетта обняла ее. Даже Кельт ткнулся в ногу Таши в попытке успокоить ее.
    — Надеюсь, ты сказала этому мужчине убираться к дьяволу.
    — Вот поэтому он меня и ударил. Он пришел в ярость, когда я вернула ему его кольцо. Он сказал, что отказывается позволять мне разрывать нашу помолвку. Он наговорил мне ужаснейших вещей, — подняв голову, она притянула руку Антониетты к своему бедру. — Он ударил меня с такой силой, что я упала, а потом он пнул меня прямо сюда.
    Ярость нахлынула из ниоткуда, отчего Антониетта покачнулась. Она не знала, был ли это ее гнев, или она настолько глубоко слилась с Байроном, что ощущала его бешенство. Сочетание было смертельным.
    — Я скорее продам палаццо, чем позволю этому ужасному мужчине когда-либо еще приблизиться к тебе. Nonno почувствует то же самое, так же как и Франко и Пол. Как бы мне хотелось лично совершить над Кристофером хоть небольшое насилие.
    Она обхватила ладонью одну из сторон лица кузины, сосредоточившись на поиске силы внутри себя.
    — Байрон, помоги мне, — она знала, что он поможет ей, что его исцеляющая сила была велика и что вместе они смогут убрать всю боль. Антониетта ощутила, как он движется внутри нее. Собираясь с силами, достигая Таши. Услышала мягкий напев, слова были на незнакомом языке, который она не узнала, хотя была знакома со многими.
    Таша отпрянула назад, когда пульсирующая боль на ее лице уменьшилась и почти растворилась. Она дотронулась до своего лица.
    — Сейчас намного лучше. Grazie, Тони, — она пересекла комнату, в возбуждении проводя рукой сквозь волосы. — Кристофер может доставить нам проблемы. Nonno. Он сказал, что устроит скандал. Наша семья не может позволить себе больше скандалов.
    — Скарлетти родились, чтобы быть втянутыми в скандалы. Я думаю, нам следует позвонить твоему красивому капитану и выдвинуть обвинения против Кристофера Демонизини. Может, нам повезет, и эта крыса проведет несколько часов в тюрьме.
    — Я просто хочу забыть, что когда-либо вообще имела с ним дело.
    — Меня совсем не удивляет, что он вел себя так оскорбительно. Кристофер вырос, думая, что имеет право на все, что угодно. Мне жаль, что он причинил тебе боль, Таша, но по правде, я благодарна, что ты порвала с ним.
    — Как бы мне хотелось, чтобы ты порвала с Байроном. Я не сравниваю Кристофера с Байроном, Тони, честно, не сравниваю. Но он пугает меня, как никогда не пугал Кристофер. Я хочу, чтобы ты пообещала мне быть осторожной. Что-то в нем есть неправильное. Почему мы ничего о нем не знаем?
    — Его семья сегодня придет к нам на ужин. Его сестра, ее муж и их сын. Мы можем задать им всевозможные вопросы.
    — Сегодня? — голос Таши взвился и она прикрыла лицо руками. — Как это могло произойти сейчас, Тони? — запричитала она. — Я хочу познакомиться с его семьей. Но я не смогу спокойно сидеть за столом с таким лицом, как у меня. Они обязательно должны прийти на ужин сегодня? Нельзя подождать недельку или две?
    — Таша, они здесь проездом. Тебе прекрасно известно, что я не могу просить их подождать. Тебе всегда хочется находиться в центре драмы. Мы могли бы пригласить на ужин также и капитана. Это отличная возможность. И я должна одеться. Я хочу сегодня выглядеть особенной, но не желаю, чтобы Жюстин мне помогала.
    Таша схватила Антониетту за руку.
    — Без вопросов, я помогу тебе. Но я не хочу приглашать Диего. Не желаю, чтобы он видел меня такой.
    — Я еще не сообщила о сегодняшнем ужине Полу, и мне необходимо переговорить с Хеленой. Я хочу проверить, чтобы все было идеально.
    — Я позвоню Хелене и попрошу ее встретиться с нами в твоих комнатах. А Пол ушел. Он покинул дом сразу после приезда Кристофера.
    Дрожь пробежала по спине Антониетты.
    — Байрон? — потянулась она к нему, нуждаясь в его успокаивающем присутствии.
    — Я здесь, cara. Всегда с тобой. Пол частенько отсутствует. И это, так или иначе, ничего не доказывает.
    Антониетта вслушалась в биение своего сердца. Бившийся в ней страх начал утихать.
    — Grazie, Байрон. Тебе всегда удается найти правильные слова.
    — Мы должны поторопиться, — Таша бросила еще один взгляд на свое лицо в зеркале. — Оно больше не так сильно болит, но уверена, выглядит ужасно. Пошли, прежде чем я передумаю. Давай найдем тебе идеальный наряд.
    Антониетта быстро зашагала через все палаццо и вверх по лестнице, Кельт, находящийся подле нее, и Таша указывали путь. Хелена поджидала у ее дверей, делая все возможное, чтобы скрыть свое раздражение от вмешательства Антониетты.
    — Я уверена, что все прекрасно, синьорина.
    — Тогда отлично, — отрезала Таша, — она просто проверяла. Иди, занимайся тем, чем должна.
    — Это было грубо, — заметила Антониетта, когда экономка заторопилась прочь.
    — Грубой была она. Ей прекрасно известно, что ты никогда не суетишься. Что это должно быть очень важным для тебя, иначе ты не была бы столь озабоченной.
    — Я не суечусь.
    — Нет, суетишься.
    Антониетта осмотрительно открыла свою дверь, позволяя Кельту войти вперед нее. Когда борзая не подала признаков тревоги, она вошла с большей уверенностью.
    — А тебя никто не спрашивает.
    На нее пролился его мягкий смех.
    — Тони, окно, — Таша бросилась к одному из самых больших осколков цветного стекла. Он был выдавлен внутрь. — Что произошло?
    — Это та кошка попыталась войти. Байрон ее сейчас ищет.
    — Как ужасно. Ты позвонила Диего?
    — Нет, я даже не подумала о звонке властям. Я выбежала из комнаты.
    — Что ж, придется здесь все отремонтировать. Тем временем, ради безопасности здесь следует установить засов, — Таша распахнула двери платяного шкафа. — Что-то женственное, но не слишком сексуальное.
    — Ты выглядишь сексуально во всем, что бы ни надела.
    — Не сегодня.
    Она знала, что одевается вовсе не ради семьи Байрона. Она одевалась ради него самого. Ей хотелось выглядеть красивой и женственной. Ей хотелось выглядеть, как та женщина в зеркале, которую она видела.
    — Вот, длинная юбка королевско-синего цвета и легкая блузка с перламутровыми пуговицами, — приняла решение Таша. — Образ идеальный. Пианистка, деловая женщина и к тому же ультраженственная.
    — Длинная юбка, Байрон. Ничего сексуального.
    — На сегодняшнем ужине я буду думать о маленьком кружевном бюстгальтере, который ничего не скрывает и «танго». Этих чудесных маленьких «танго», мысли о которых преследуют меня каждую минуту бодрствования.
    — Ты меня беспокоишь. Но больше всего меня беспокоит, что мне нравится то направление, в котором ты думаешь. Ты нашел ягуара? Пола здесь нет, но Таша и Франко оба на месте.
    — Кошка прокралась через бухту и спустилась вниз, к пещерам, где есть вход в туннель. След ведет от палаццо и снова к нему. Вода уничтожила все следы запаха. А сейчас поспеши и оденься. Твоя экономка, кстати, вымещает свою ярость на поваре.
    Ягуар сознательно воспользовался водой, чтобы спутать запах. Байрону не удалось найти четкого следа, ведущего из бухты. Из множества людских запахов, смешавшихся воедино, невозможно было выбрать один-единственный, принадлежащий оборотню. Байрон замаскировал свое присутствие и взмыл вверх на балкон Антониетты, посылая быстрое заверение Кельту, чтобы борзая не насторожилась и не встревожила женщин. Одно из окон было повреждено достаточно сильно. Ягуар пытался прорваться в комнату, определенно желая напасть на Антониетту.
    Байрон со всей силы вцепился в балюстраду. Антониетта была превыше всего. Он не мог больше позволить себе выжидать, когда на нее стал охотиться такой враг. Она должна быть с ним.
    — В чем дело? Ты такой печальный. Возвращайся ко мне, и переставай думать о случившемся. Со мной ничего не случилось и не случится. Ты дал мне Кельта, помнишь?
    Ее голос наполнял его счастьем, но одновременно и разрывал его сердце. Он должен найти способ заставить ее понять. Ему хотелось, чтобы она выбрала его жизнь. Любила достаточно, чтобы выбрать его. Ее семья и ее музыка были всем ее миром. Должен же быть способ дать ей все это и при этом делить и защищать ее жизнь.
    — Байрон, в чем дело? Я делюсь с тобой своими проблемами, поделись и ты своими со мной.
    Обида свернулась в ее мыслях. Байрон выпрямился.
    — Позже. После того, как ты повстречаешься с моей семьей. У нас будет уйма времени для разговора. Я иду.
    Воспользовавшись трещиной в окне, он туманом просочился в ее спальню, а затем проскользнул под дверью, ведущей в коридор, поэтому, когда она вышла одетая, он уже ждал ее. Он даже позаботился ради нее одеться в костюм.
    Таша отвернула от него свое лицо и впервые ничего не сказала. Байрон разглядел, как краска проступила под ее кожей, когда она сжала руку Антониетты, а потом бросилась прочь. Он же просто стоял, глядя на свою Спутницу жизни. В этот момент он понял, что всегда будет ощущать этот первый миг чуда каждый раз, когда будет видеть ее. Испытывать радость от ее существования. Она стояла перед ним, одетая в какое-то синее творение, которое подчеркивало все ее изгибы и кружилось и колыхалось, словно живое, когда она двигалась. Он лишился дара речи, на минуту потеряв способность думать.
    — Повар действительно расстроен?
    Байрон прочистил горло, любуясь ею. Она, очевидно, не представляла, как подействовала на него, и это было хорошо.
    — Послушай, ты сама сможешь услышать, как он спорит с экономкой и своим помощником.
    Антониетта с удивлением обнаружила, что действительно может это сделать. Ей просто надо было захотеть услышать. Спор просто бушевал на кухне. Она вздохнула.
    — Не бывает ничего легкого, не так ли?
    Байрон взял ее под руку. Кельт встал по другую сторону подле нее. И они направились вниз в огромную кухню. Некоторые работники резали и измельчали, ароматы хлеба и бульона наполняли помещение. Когда они появились, все до единого замолчали.
    Антониетта выдавила улыбку.
    — Уверена, здесь нет никаких проблем. У нас совсем мало времени, чтобы приготовить этот обед. Наши гости могут прибыть в любую минуту, и все должно быть идеальным. Я отправила пересмотренное меню и попросила ирландскую кружевную скатерть и лучший китайский фарфор. Палаццо должно выглядеть безупречно. Если вам придется попросить горничных поработать сверхурочно, то, пожалуйста, скажите им, что это будет компенсировано им должным образом, — на мгновение она заколебалась, поскольку привыкла иметь рядом с собой Жюстин, которая заботилась обо всех деталях, и не знала как поступить дальше. По правде, она редко выходила за пределы того, чтобы отдавать Хелене приказы.
    Лицо Хелены стало матово-красным.
    — Я способна позаботиться об этих вещах, синьорина, — ее голос был жестким. — Вы больше не уверены в моих способностях управлять персоналом?
    — Нет, конечно, нет, Хелена, — торопливо промолвила Антониетта. — Только этот обед очень важен для меня. Я слышала, что шеф-повар, похоже, возражает против меню…
    — Cara, bella, по правде, моя семья будет довольна всем, что бы ты ни выбрала для подачи на стол. Им нет до этого дела. Они придут встретиться с тобой, — Байрон положил руку на плечо Антониетты, ища способ успокоить ее нервозность при мысли о встрече с его семьей. — Они так счастливы, что я нашел тебя. И с огромной радостью примут тебя в нашу семью. Элеанор была так рада, когда услышала, что мы связаны.
    — Мне есть, — она явно была расстроена и не обращала на него внимания.
    Байрон скользнул своей рукой по ее, пока их пальцы не встретились, переплетясь.
    — Синьорина… — Хелена нервно переступила с ноги на ногу. — Ирландская кружевная скатерть пропала. Чуть раньше я сказала горничным положить ее на стол для обычного ужина, и они ответили, что ее нет. Довольно красивы кружева Медичи.
    — Пропала? Да что такое со всеми? Как ирландское кружево могло пропасть? Оно осталось от моей матери.
    Байрон с усилием притянул ее к себе, пока она не оказалась под защитой его плеча. Она была не похожа на саму себя, носясь со слугами, и все из-за того, что нервничала из-за встречи с его семьей. И он сразу же увидел важность этой скатерти для нее.
    — Я сожалею, синьорина, я все понимаю и постараюсь ее найти, но если мы не сможем, то должно быть что-то другое, — в голосе Хелены звучало легкое отчаяние.
    — Я хочу, чтобы все было идеальным, Хелена. Я не переживу, если семья Байрона явится на ужин, а на столе не будет ирландской кружевной скатерти.
    — Мне жаль, синьорина Антониетта, я еще раз проверю прачечную, — экономка безумно просигналила повару и его помощнику.
    — Эта семья, ваши особенные гости, — вдруг заговорил Эстебан, — они деловые партнеры или друзья? Возможно и то, и другое?
    Альфредо взорвался стремительным потоком ярости, размахивая руками и резко ударяя Эстебана по ушам.
    — Ты не имеешь права спрашивать синьорину о подобном.
    Антониетта услышала глухой звук, когда его кулак соприкоснулся с ухом, и она вздрогнула.
    — Альфредо! — резко отчитала она. — Я не верю в эффективность избивания другого человека. Пожалуйста, в моем доме держи свои руки при себе. Уверена, тебе известно, что я не позволяю обращаться со своими людьми в такой манере.
    — Я подумал, этим вызваны изменения в меню, Альфредо, — извинился Эстебан, — простите меня, синьорина.
    — Здесь нечего прощать, Эстебан, — Антониетта положила руки на бедра. — Ты сможешь приготовить для меня этот ужин, Альфредо? Да или нет?
    В ее голосе слышался явный вызов. Байрон также услышал и намек на отчаяние. Для его семьи обед не имел никакого значения, а для Антониетты огромное. Он сузил глаза и сосредоточил свой взгляд на шеф-поваре. На краткий момент, языки демонического пламени мелькнули в его глазах.
    Альфредо перевел взгляд с Антониетты на Байрона. Его лицо прояснилось, и он развел руки в покорном жесте.
    — Как скажете, синьорина, если вы желаете поменять меню, я буду более чем счастлив угодить.
    — Хорошо. Grazie, Альфредо. Ты не представляешь, насколько это для меня важно. Пойду, не буду вам мешать, — она развернулась, взмахнув своей длинной юбкой и ловя руку Байрона. — Я так рада, что все закончилось. Я так нервничаю.
    Байрон поднес ее руку к своим губам и прикусил ее костяшки.
    — В этом нет никакой необходимости. Элеанор сразу же полюбит тебя. Иначе и быть не может. Влад очень спокойный, уравновешенный человек. Он обожает Элеанор и дает ей все, чего она ни захочет.
    — Он ювелир, как и ты? Художник?
    — Можно сказать и так. Я обладаю особенным даром, позволяющим мне искать драгоценности, призывать их к себе. Идеальные камни для изделий, которые я представляю в своем уме. Влад не любит создавать ювелирные украшения. Удовольствие ему приносит скульптура. Его работы очень высоко ценятся. Элеанор была невероятно рада, что он ремесленник. Она никогда не была бы счастлива с охотником.
    — Охотники? На что они охотятся?
    Он должен был знать, что она уловит ошибку. Ему становилось слишком спокойно рядом с ней. Антониетта была так крепко связана с ним, что он иногда не знал, где начинается он, а где заканчивается она. Он только сейчас начал понимать насколько близки Спутники жизни.
    — Мне следовало бы использовать термин «телохранитель». Почти как капитан Диего. Я объясню это, когда у нас будет больше времени.
    Антониетта подняла обе руки к его лицу, ее чувствительные пальцы исследовали его выражение, черточку за черточкой.
    — Да, я думаю, тебе придется объяснить мне это, Байрон. И не только потому, что ты хмуришься, я также ощущаю твое нежелание в своем сознании. Нам многое придется обсудить, не так ли? Например, такие вещи, как границы поведения.
    Он поморщился.
    — Я забочусь о твоей безопасности.
    — Это не то, что я хочу услышать.
    — Наша мысленная связь становится помехой.
    — Только когда ты стараешься спрятать от меня свои мысли. Не могу дождаться встречи с твоей семьей, — добавила Антониетта. — Особенно с твоей сестрой. Она сможет рассказать мне замечательные истории о твоем детстве. Она сможет сказать мне, поймешь ли ты когда-нибудь такой термин, как «границы поведения», или нет.
    Он застонал.
    — Элеанор склонна приукрашать некоторые вещи.
    Антониетта рассмеялась.
    — Ты лжешь мне. Ей, скорее всего, это и не требуется. Не могу дождаться, чтобы узнать, каким ты был ребенком.
    — Антониетта, мне бы не хотелось перебрасывать тебя через свое плечо на глазах у наших семей и уносить наверх, но одно упоминание о моем детстве и это произойдет.
    Радость кружилась в ней. Как она вообще когда-либо до этого обходилась без восторга общения? Без чистого веселья Байрона в своей жизни?
    — Ты не посмеешь. Я, как известно, знаменитая пианистка. Невероятно респектабельная. И вещи, подобные этому не произойдут.
    — Тебе посчастливилось стать всемирно-известной концертной пианисткой, и именно это и произойдет, если ты посмеешь смутить меня.
    — Если ты собираешься вести себя как ребенок, я просто дождусь, пока не останусь с твоей сестрой наедине и не выспрошу у нее все до единой унизительные детали твоего детства. Я также расскажу ей о твоей склонности всем распоряжаться и требовать, чтобы все было по-твоему. Возможно, она даст мне советы, как лучше всего контролировать этот твой малюю-ю-юсенький недостаток.
    Байрон снова взял ее за руку. У него не было намерения позволять Элеанор оставаться наедине с Антониеттой хоть на минуту.
    — Я тебе говорил, как мне нравится, как ты смотришься в этой юбке?
    — Нет, но можешь, если тебе так хочется. Перед твоей семьей я хочу хорошо выглядеть.
    — Ты выглядишь красивой. Соблазнительной. Я готов прямо сейчас унести тебя, — с надеждой проговорил он. Сознательно он вызвал картину этого в своей голове, уделяя огромное внимание деталям: обнаженная Антониетта лежала, вытянувшись на постели, ее волосы шелковистым облаком рассыпались по подушке. Его голова находилась меж ее ног, в то время как она извивалась от страсти.
    Кровь прилила к ее щекам, и Антониетта обмахнула себя.
    — Перестать сию же минуту. Твоя семья вот-вот придет, а у меня есть еще дела, которые необходимо закончить.
    — Я полагал, что твоя работа состоит в заботе обо мне, — под прикрытием ближайшего предмета мебели, Байрон прижал ее раскрытую ладонь к переду своих брюк. Он уже был твердым, как камень.
    Антониетта потерла ладонью толстую выпуклость.
    — Бедный bambino, такой забытый. Если бы ты не сбегал, оставляя меня спать в одиночестве, я, может, и больше посочувствовала бы тебе, — ее пальцы пробежали по его напряженной длине, мучая обещанием. Ее зубки укусили его за подбородок. — Раз такое дело, я должна… нет, — она поспешила прочь, смеясь, ее длинные юбки закручивались вокруг ее лодыжек. — Куда подевалась Хелена? Она должна была проверить, чтобы каждая комната была тщательно прибрана. Что если твоя семья захочет осмотреть палаццо?
    Байрон обнаружил, что ходьба может причинять боль.
    — Ты не можешь вот так уйти и оставить меня мучиться, Антониетта, — ее смех был мягким и таким заразительным, что он и сам заулыбался. — Перестань беспокоиться. Моя семья придет, чтобы познакомиться с тобой, Антониетта, а не для осмотра палаццо. И то, что ты выбрала на обед, не будет иметь никакого значения. Ты очаруешь их. Поверь мне. Я очень долго искал тебя, и они в восторге, что, наконец-то, нашел. А Хелена умчалась, чтобы найти пропавшую скатерть.
    Он замедлил свой темп, идя рядом с ней через широкий холл. Когда они приходили мимо музыкальной комнаты, что-то упало на мраморные плиты. Они услышали, как это раскололось на части и рассыпалось по полу.
    Антониетта с тревогой повернула голову на звук шума.
    — Что это? Надеюсь не еще одна проблема? Твоя семья будет здесь с минуты на минуту.
    — Никто не должен находиться в твоей музыкальной комнате. Я полагал, это только твои владения, — его голос был тихим. Шепотом, не более.
    Антониетта застыла. Ее разум был так занят предстоящей встречей с его семьей, что она не задумалась, что кто-то может рыться в ее работах.
    — Вероятно Винсент. Ему так скучно без маленькой Маргариты, с которой можно поиграть, — Винсент никогда не входил в ее личную музыкальную комнату. Комнату, с ее совершенной акустикой, вход в которую был запрещен для всех в доме, когда Антониетта сочиняла, что происходило практически постоянно.
    — Сомневаюсь, что это мальчик. Оставайся здесь с Кельтом, — Байрон просканировал ее музыкальную комнату. Он точно знал, кто отчаянно перерывает музыкальные партитуры.
    Антониетта задохнулась.
    — Марита, — она уловила картины прямо из сознания Байрона. — Она, должно быть, ищет отрывок Генделя. Я не останусь здесь, в то время как ты противостоишь моей золовке. Если она предает мою семью, я хочу знать об этом.
    Байрон был поражен. Антониетта входила и выходила из его сознания с опытностью эксперта. Телепатия была естественна для нее. Она совсем не боялась этого.
    — Судя по звукам, на пол свалился стакан. Мне вовсе не хочется, чтобы ты поранилась.
    — Я ношу туфли.
    Он бросил взгляд на гладкую итальянскую кожу.
    — Сандалии с открытыми носками. Это не считается обувью.
    Она издала полный раздражения звук. Она оделась самым тщательным образом, желая выглядеть перед его семьей как можно лучше. Но все, казалось, пошло не так. А теперь и Марита роется в ее музыкальной комнате.
    Байрон двигался молчаливо, скрывая их присутствие от Мариты. Он видел, как женщина открывает шкаф за шкафом и обыскивает их содержимое.
    — Что она делает?
    — Ищет что-то, — Байрон потянулся к сознанию Мариты, сканируя ее намерения и одновременно сливаясь с Антониеттой.
    Марита тихо плакала, бормоча молитвы и роясь в бумагах и партитурах.
    — Я надежно спрятала Генделя, — заявила Антониетта.
    Байрон торопливо раскрыл их присутствие, когда Марита развернулась. Она издала пронзительный писк и закрыла лицо руками.
    — Не плачь, — приказал он, обрубая слова и едва сдерживая себя.
    — Зачем ты это делаешь, Марита? Ты Скарлетти. Если ты и Франко нуждались в деньгах, то почему не подошли ко мне? — сердце Антониетты ныло. — Я не понимаю.
    — Франко ничего не знает об этом. Не может знать. Пожалуйста, Тони, ничего не говори ему об этом.
    Удар большого дверного молотка в главную дверь эхом разнесся по всему палаццо. Антониетта вцепилась в руку Байрона.
    — Это они. Нам срочно нужна горничная, чтобы быстренько убрать здесь стекло.
    — Что ты собираешься делать, Тони? — потребовала ответа Марита. — Если ты скажешь Франко, что я сделала, ты разрушишь мой брак. Он отошлет меня. Тебе прекрасно известно, что он это сделает.
    — Не могу ничего сказать относительно действий Франко. Ты пыталась украсть бесценное сокровище из нашей семьи. Кому ты ее несла?
    — Не могу сказать.
    Образ замерцал в ее сознании. Ненависть окружала этот образ. Ненависть и страх. Будучи связанной с Байроном, Антониетта уловила облик из головы Мариты.
    — Дон Демонизини? Ты передала бы сокровище Скарлетти в руки этого ужасного человека?
    — Откуда вы узнали? Я ни слова не сказала. Я бы никогда не произнесла его имя вслух, имя самого дьявола, — Марита несколько раз перекрестилась.
    Волны угнетения и страха затопили их со всех сторон. Бегущие шаги прогремели внизу по мраморному полу.
    — Синьорина Скарлетти, путь милостивый Боже спасет всех нас, — Хелена вбежала в комнату, ее грудь тяжело вздымалась, дико размахивая руками в воздухе. — Мы нашли его. Мы нашли Энрико. Он в спускном желобе для грязного белья, завернутый в вашу прекрасную скатерть из ирландского кружева.
    Вслед за Хеленой появилась юная горничная.
    — Я провела Влада и Элеанор Беллендрейк и их сына Джозефа в зимний сад, синьорина Антониетта.

Глава 14

    Воцарившееся молчание было оглушительным. Байрон успокаивающе одной рукой обнял Антониетту.
    — Я предполагаю, что Энрико больше нет среди живых, — у него возникло внезапное желание рассмеяться над абсурдностью всей этой с