Скачать fb2
Альтернативная реальность

Альтернативная реальность

Аннотация

    Шведский король Карл во главе победоносного тридцатитысячного войска, при поддержке лучшей на то время артиллерии, в союзе с Турцией и восставшими казаками Мазепы разгромил Петра под Полтавой. Россия лишь век спустя пробилась к желанным морям. Тогда же были заложены основы окончательно сформировавшейся в двадцатом веке Евразийской Конфедерации. Это знает любой школьник… Но в прошлое, вместо радиоактивных рудников Марса, отправляется осужденный
    По многочисленным пожеланиям, представляю версию, адаптированную для русского читателя..


Альтернативная реальность

От автора:

    История и фантастика…
    Реально произошедшие события, свершившиеся факты и иллюзорный мир – плод фантазии писателя…
    Что может быть в них общего? На первый взгляд – ничего…
    Но только на первый взгляд… А если копнуть чуть-чуть глубже… То впору за голову хвататься!
    Ведь всю историю-то написали еще те фантасты. Да и не нам чета! Писали и переписывали в угоду царям и диктаторам, партиям и лидерам. Объясняли необъяснимое, создавали необыкновенное. Кроили и штопали – забывали неугодное, сочиняли требуемое. На их сказаниях воспитывались целые поколения. Да что там воспитывались – гибли миллионами, орошая кровью мифы, превращали их в историю.
    Вот и я, знакомясь с событиями Северной войны трехсотлетней давности, открыл для себя удивительные факты, которые по своей сути предопределили исход Полтавской битвы, а с ней и дальнейшее развитие истории.
    Почему шведский король Карл ХII бросил на произвол судьбы корпус и обоз с пушками рижского губернатора Левенгаупта, спешившего ему на помощь? Больше того – ушел на юг, в противоположную сторону. И к моменту Полтавской битвы остался всего лишь с четырьмя пушками. Почему не поспешил в Батурин, где Мазепа приготовил фураж и артиллерию? Как случилось, что пал Батурин? Предательство? Защитники города наглухо замуровали ворота, но позабыли о маленьком подземном ходе? Да и как по нему можно было ввести в город целое войско? На эти вопросы официальная история ответить не в силах. Так, лишь предположения, догадки, домыслы…
    Домыслы?!! Тогда почему бы и мне не внести свою скромную лепту?
    В отличие от предшествующих трилогий "Хроники Сергея Краевского" и "Танцующая в пламени" роман написан в стиле альтернативной истории. Основан на реальных документах и фактах, что позволит лучше узнать историю родного края.
    Надеюсь, приключения моего героя не оставят тебя, просвещенный читатель, равнодушным. Заставят по-иному взглянуть на прошлое, настоящее, а самое главное – на будущее, за которое мы все в ответе.

ПРОЛОГ

    Перевернувшись на спину, я с наслаждением потянулся. Просыпаться совершенно не хотелось. Приятная истома еще владела телом. Ветерок, рожденный кондиционером, ласково обдувал лицо, гнал волны по белоснежной простыне. Ароматизатор, подобно сказочному джинну, наполнял его запахами моря. На языке и губах, казалось, проступила морская соль. Невольно провел по ним языком. Конечно же, чушь! Ничего, пару дней и вставленный вчера сменный блок чуть-чуть остепенится, подобреет. Зато всю неделю в спальне будет хозяйничать свежий бриз.
    Протянул руку. Убедился, что место рядом пустовало. Жаклин – ранняя птичка. Уже давным-давно из гнездышка упорхнула. Ах, Жаклин… Жаклин!
    Разве можно остаться к тебе равнодушным. По-детски большие голубые глаза со светящимися кончиками черных ресниц. Крылатые, расширенные по последней моде брови. Натуральное золото волос. Черты лица богини и неестественно белая, лишенная пор кожа. Чудеса современной нанотехнологии и косметологии. Девичья фигура и женская округлость бедер. Чарующая игра бриллиантов, вживленных в мочки ушей, мерцающие в полумраке серебром контуры губ и сосков.
    Страстная и строгая… Болтливая и молчаливая…
    Кто ты мне? Любовница, поводырь или тюремщица? А может, все сразу?
    До сих пор не в силах ответить на этот, кажущийся таким простым, вопрос.
    Сильно зажмурившись, решительно открыл глаза.
    Вокруг – бескрайнее море. Скиталицы волны одна за другой уходят в запредельную даль. Высоко в небе парят чайки. Их крики едва слышны. Вот одна стремительно падает вниз.
    Вечером устрою небольшой шторм. Такой, чтобы брызги летели в постель. А со следующей недели, пожалуй, стоит сменить на горы. Жаклин к ним неравнодушна… Да и я сам… вроде, не против…
    Отбросив простыню, зашагал в ванную. Перетерпев пару минут водно-контрастный душ, переключил в режим воздушного вибромассажа. Блаженно прикрыл глаза, расслабился. Пытался гнать прочь беспокойные мысли, но они все настойчивее лезли в голову.
    Желая их отогнать, недовольно тряхнул головой.
    Сейчас выпью стакан апельсинового сока и посмотрю принесенную Жаклин флэшку.
    Как ни крути, а это теперь и мои заботы…
    Два красавца апельсина исчезли в голодной пасти соковыжималки. Пенясь, стакан наполнила золотистая жидкость.
    Глотая сок, цитрусового вкуса не ощутил, поскольку мысли были уже далеко…
    Я прокололся, казалось бы, на верном деле, обещавшем не меньше миллиона экю. Махинацию с акциями и подлогом сочли не совсем законной и оценили… в семь лет каторжных работ на рудниках Марса с конфискацией имущества. Невеселенькая перспектива. Там и годка хватит, чтобы навсегда угробить здоровье. А здесь – целых семь. Как ни суетился, ни напрягал родню и адвокатов, на апелляции скинули всего пару. Тут же, в зале суда, взяли под стражу.
    До сих пор не могу забыть глаза матери – сухие, без единой слезинки. Ехидную ухмылочку третьего за последние десять лет отчима. Дескать, допрыгалось твое чадо. А ведь предупреждал… предупреждал!
    Во гад! За ним грешков поболе моего. Зато красив, как Аполлон. Не одна сотня тысяч экю осела в бездонных карманах виртуозов хирургов. Да Бог с ним…
    Медицинская и психологическая экспертизы – как во сне. И вот судебный исполнитель защелкнул на шее ярмо заключенного. Неделя-другая и отбуду на Марс…
    Кошмар наяву… Дрожь по телу…
    Пожалуй, до сих пор воспоминания о тех днях самые тягостные за мои недолгие двадцать восемь…
    Неделю спустя в моей жизни появился Алекс Фрай.
    В строгом сером костюме, в белоснежной рубахе с фориксом, он благоухал модным одеколоном "Мираж", свободой и достатком. Только за это я был готов удавить его на месте.
    — Я представляю Федеральное правительство Евразийской Конфедерации, — словно делая великое одолжение, брезгливо наморщив непомерно длинный нос, сообщил он. — Скажу сразу. Я не согласен с нашими экспертами, почему-то решившими остановиться на вашей "драгоценной" персоне. По-моему, с вас особого толка ждать не приходится. Но работа есть работа… Поэтому вынужден сделать вам предложение, на которое надеюсь услышать отрицательный ответ.
    Как мерзавец играл! Ведь тогда я ему почти поверил. Еще не услышав предложения, уже был готов согласиться – назло. А еще больше хотелось заехать с правой в его холеную рожу.
    — Согласно сто восемьдесят третьей бис поправки к Кодексу законов Конфедерации, правительство имеет право предложить вам альтернативный дистрикc. То есть замену рудников на участие в опасных для жизни научных экспериментах. В этом случае конфискация отменяется да и срок будет сокращен вдвое. Но лично я советую не соглашаться. По мне – на Марсе безопасней. Опять-таки по долгу службы сообщаю: по мере ознакомления и прохождения подготовки вы имеете право отказаться. Тогда приговор суда вступит в силу, а кратковременная память, содержащая наш разговор и все последующие события, будет стерта мнематиком.
    После чего Алекс равнодушно зевнул и тупо уставился в объектив видеокамеры за моей спиной.
    — Почему именно я?
    — Кроме вас, еще двое. И, к тому же, как я сказал, думаю, эксперты ошиблись.
    — Что за эксперименты? Космос? Нанотехнологии?
    — Я же сказал… Вы имеете полное право в любой момент отказаться… Что вам, кстати, весьма и весьма советую…
    Потрогав пластиковый ошейник, я нахально заглянул в его стальные глаза и, ехидно улыбнувшись, ласково проворковал:
    — Ну почему же? Коль такая честь… Я согласен…
    — Так и знал! — недовольно проворчал Алекс, протягивая лист. — Распишитесь о предварительном согласии. Но, Андре, прошу вас, внимательно прочитайте последние строки. Любая попытка побега автоматически удваивает срок заключения.
    Так я угодил в Темпоральный центр, в секретный проект Хроникона – прикладной альтернативной истории.
    Если б я только знал, во что ввязываюсь, то, пожалуй, прислушался бы к мудрому совету Фрая. И еще тогда улетел бы на Марс. Хотя, кто знает? Не зря говорят: все, что случается – к лучшему! Здесь я познакомился с малышкой Жаклин. Она входила в состав группы из семи человек, проводивших мою подготовку. И, честно говоря, преуспела больше всех…
    Ох уж мне эти мерцающие серебром в полумраке контуры губ и сосков… светящиеся кончики ресниц, страстные объятья и сладостные мгновения…
    А может, все же – служебный долг! Тьфу ты! Да когда же я, наконец, избавлюсь от сомнений? Так и до паранойи не далеко. Сколько ей все-таки лет? Двадцать пять? Сорок?
    Одно знаю точно – спрашивать не стоит! Улыбка, покрывшись льдом, превратится в насмешку. Любовь, просочившись песком меж пальцев, обернется тоской…
    Флэшка мягко вошла в гнездо. Дистанционкой отрегулировал размер экрана. Откинулся на поднятую спинку дивана. Море на стенах послушно уступило место залу дискуссий.
    В большой комнате в мягких креслах сидели полтора десятка спецов Хроникона.
    — Темпоральная флюктуация сходит на нет за полтора-два хрониоцикла. Закон Гофмана-Мебиуса пока еще никто не опроверг. Все полученные данные его только подтверждают! — самодовольно, тоном, исключающим всякие сомнения, вещал похожий на мифического мясника с красной, покрытой мелкими бусинками пота рожей Сноб.
    Кличка, которой "наградили" его коллеги, как нельзя более отвечала сути профессора Гальбано Фридренсона – одного из руководителей секретного проекта.
    — Да нет же, — ехидно улыбаясь, возражал ему Козлобородый Сатир. — Просто до сих пор неверно выбирали критические точки. И всего-то… Было бы по-иному – то о какой прикладной альтернативной истории могла идти речь. Тогда мы, просто-напросто, проедаем деньги налогоплательщиков. Ведь проект Хроникона стоит миллиарды. Сами знаете, кое-что выудить нам все же удалось.
    — И вы, коллега, хотите сказать, что нашли Истинную Критическую Точку? — задохнулся в священном негодовании Сноб. — Ну, чего молчите?
    — А я и не молчу! Да, нашел! Представьте себе, нашел! Завидно, небось?
    — Три ха-ха! Да вы уморили не только меня, а весь ученый совет. Поглядите-ка, все кругом хохочут…
    На лицах остальных не было и тени веселости: кто-то хмурился, кто-то равнодушно зевал, кто-то лихорадочно просчитывал осенившую только что идею на карманном компьютере.
    Не найдя поддержки в зале, Сноб и вовсе разозлился. На лице проступили фиолетовые пятна.
    — Ну, хорошо! Я вас проучу раз и навсегда! Составляйте смету, я поддержу… Но не приведи Господь…
    Сатир (он же профессор Станислав Тировски) довольно ухмыльнулся. Тем или иным путем, он своего добился…
    Отключив экран, я задумался. Прикрыл глаза…
    Значит – в путь… Хотя путешествием весь этот кошмарный бред свихнувшегося Хроникона назвать сложно.
    Проектировал и добрых три десятка лет его строил гениальный Виктор Ранини, лауреат всяческих премий. При этом он сделал три эпохальных, перевернувших вверх тормашками научную мысль, открытия и десяток вытекающих из них частных. Перешерстил кибернетику, квантовую механику, теорию единого временного и пространственного поля да еще чего-то там и вовсе несусветного. Черти его б подрали! Хотя, в конце концов, так и случилось. Но до того он успел соорудить в Темпоральном центре на глубине трехсот метров под землей свой Хроникон – суперкомпьютер размером со стотысячный стадион.
    Похоже, Виктор и сам представлял весьма туманно, как тот работает. Хотя теоретически вроде все было изложено на бумаге, подтверждено и доказано. Но практические результаты в предполагаемые постулаты вкладывались весьма плохо. Меняя ход истории в так называемых "критических точках", Виктор получал новые альтернативные реальности. Однако в своем развитии в течение двух хрониоциклов флюктуации (отличия) постепенно затихали, сходили на нет. Так был открыт закон Гофмана-Мебиуса, о котором так страстно спорили Сноб и Козлобородый.
    Вы наверняка хотите спросить: причем же здесь моя скромная персона?
    Да притом, что в эти реальности нужно кого-то отправлять. Пусть бренное тело в блоке жизнеобеспечения на старушке Земле, а сознание бродит в непредсказуемой дали. Мало того – обрастает там плотью. Да и вообще, пока никто толком не знает, что там происходит. Многие, в том числе и сам Виктор, из зазеркалья так и не вернулись. Как ни странно, однако и эскулапы от медицины оказались тоже бессильны. В один прекрасный миг, без видимой на то причины, сердца останавливались. И ни одно из них запустить не удалось.
    Желающих попутешествовать становилось все меньше. Тогда-то и вспомнили о заключенных.
    Так сказать, альтернативный дистрикс. В обмен на радиоактивные рудники Марса. Вот и выбирай из двух зол меньшее. Предлагали далеко не всем – требовался высокий интеллектуальный индекс, психологическая стабильность, крепкое здоровье. К тому же далеко не каждого признавал его величество Хроникон. По необъяснимым причинам после смерти Виктора эксперименты все чаще завершались ничем. Компьютер отказывался работать. Узнал все это я от малышки Жаклин, так сказать, "по-секрету". Мою первую попытку зачли как позитивную. Проникновение удалось – информация была, но альтернативная реальность не возникла. Сам я тоже мало что помнил. Говорят, это вполне нормальная реакция мозга – темпоральный шок. Дальше будет легче, и воспоминания останутся. Если, конечно, вернусь из неведомого мира, нареченного с легкой руки Виктора "зазеркальем".
    После просмотра флэшки стало ясно, зачем всю последнюю неделю меня пичкали историей востока Европы начала восемнадцатого века. Украинским, российским, польским, турецким и напрочь исчезнувшим татарским. Даже во сне не давали покоя. А Козлобородый Сатир настолько обнаглел, что заявил:
    — Андре, может, ты не знаешь, но в твоей крови тридцать восемь процентов славянской, а из них почти двадцать пять – украинской. У них даже имя такое есть – Андрей. Не веришь, покажу компьютерную выкладку родословной. Да тебе сам Бог велел…
    Во нахал! Посылает к черту в зубы и под это подводит теоретическую базу. Да еще твердит о Боге. Одно слово – профессор… Хорошо, хоть последнюю ночь не трогали… Дали провести с Жаклин… Странно… Странно…
    Неужели сегодня?..
    От недоброго предчувствия засосало под ложечкой и пересохло во рту. К превеликому сожалению, я не ошибся. Но прежде чем попасть в паутину злобного монстра Хроникона, меня добрый час прессовал Козлобородый.
    — Еще раз прошу вас, "коллега", запомнить: предыдущий опыт гласит: грубое вмешательство недопустимо – вместо альтернативной реальности возникает пространственно-временной коллапс. Именно в таких ситуациях гибли ваши предшественники.
    Скажем, в конкретном случае, чтобы в Полтавской битве победил царь Петр, и возникла альтернативная реальность, нельзя банально прикончить Карла ХII.
    — А на самом деле победил-то кто? — желая позлить Сатира, прикинулся дурачком.
    От моих слов он ошалел. Лишился дара речи и пару минут жадно хватал воздух ртом.
    — Ну, нельзя же… нельзя так…, молодой человек. Вас же готовили… столько занимались… Жаклин говорила…
    Почувствовав, что болтнул лишнее, прикусил язык.
    Зато у меня на душе почему-то стало горько.
    — Так что там говорила Жаклин?
    Пропустив вопрос, мимо ушей, Сатир поникшим голосом проворчал:
    — И этому человеку мне приходится доверить судьбу открытия, да что там открытия – свою карьеру. — Спохватившись, что я рискую, по крайней мере, собственной шкурой – на время заткнулся. После чего продолжил назидательным тоном: — Шведский король Карл во главе победоносного тридцатитысячного войска, при поддержке лучшей на то время артиллерии, в союзе с Турцией и восставшими казаками Мазепы разгромил Петра под Полтавой. Россия лишь век спустя пробилась к желанным морям. Тогда же были заложены основы окончательно сформировавшейся в двадцатом веке Евразийской Конфедерации. Любой школьник…
    — Да знаю, знаю…. профессор, пошутил. Только слабо представляю, что смогу там изменить.
    — С вами же прорабатывали теорию…
    — Теорию да… Только на практике все случается по-иному… Скажите, "коллега", погибшие были подготовлены хуже меня?
    — М-м-м, — замялся Козлобородый.
    — То-то и оно! — закрыл я тему. — Да все я помню. И представьте себе – даже знаю не понаслышке, что такое темпоральный шок и опровергать ненавидимый вами закон Гофмана-Мебиуса иду не по доброй воле. Альтернативный дистрикс, понимаете ли. Так что не надо патетики на счет судьбы открытия. И, кроме того, ваша карьера, честно говоря, мне до одного места…
    На этой мажорной ноте наше общение завершилось. Отвязался на него я, сами понимаете, из-за Жаклин… Почему-то казалось, что она предала.
    Паутина Хроникона обвивала меня, словно муху. Но в отличие от глупого насекомого, я освободиться и не пытался. Смиренно дозволил приклеиться присоскам, внедриться в плоть катетерам и датчикам, сдавить наголо бритую голову холодящему металлу обруча.
    Знаю, сейчас боли не будет, кружит, дурманит поступающее в вену производное морфина. Зато потом… потом! Только потом никто не пожалеет… Да и будет ли это потом?..
    Ну почему все так паскудно в нашем мире?.. Почему?

Часть I
"ДУРНЫК"

    — Диду! А диду! Глянь-ка, мертвяк-то наш ожил! А ты: отдал Богу душу…
    — Царица небесная… Пресвятая Богородица! И впрямь, здается мне, пошевелился! А то ведь вовсе не дышал! И сердце в груди не билось. Святые угодники! Чудны дела твои, Господи…
    Голоса звучали, как бы издали. Сон, несший кошмары, был удушлив и тяжел. Голова гудела и раскалывалась, будто с жуткого перепоя. Тело сотрясали, одна за другой, волны тошноты. Мозг еще отказывался воспринимать окружающую реальность. Но самосознание, вырвавшись из диких объятий небытия, уже услужливо шептало: прыжок удался. Темпоральный шок проходит. Скоро будешь в порядке. Расслабься. Абсолютная регенерация займет не больше минуты. Худшее позади.
    Ой, ли?! Так уж и позади? — Сомневался здравый смысл. — Сколько нас, темпонавтов, не вернулось? Козлобородый так и не сказал. Да и Жаклин тоже! А ведь наверняка знала… Вот тварь! Все одним мазаны! Общаться между собой нам не давали, так сказать для чистоты эксперимента. А может, по другим причинам?
    В каждой реальности путешественник стабильно получал дар от Хроникона – быструю регенерацию, относительную пластичность форм и зачатки телепатии. Все остальное – как повезет!
    Вдохнул поглубже. С губ (оказывается, у меня уже есть губы) сорвался тяжелый стон. Сделав сверхусилие, открыл глаза…
    Небо! Необычайно высокое и зеленовато-голубое! У нас такого не бывает! То ли озона побольше, то ли атмосфера почище. Малюсенькие белые тучки неспешно плывут по бескрайнему океану лазури. Слепяще-оранжевый диск, миновав зенит, уже клонится к горизонту. Что-то еще не так! Ну, конечно же! Воздух! Совсем другой! Сладкий, пьянящий. Полон аромата трав и цветов, влаги близкой воды и еще чем-то неведомого, но невероятно прекрасного. Тягучий, словно старое доброе вино.
    Желая сполна насладиться неожиданным счастьем, вновь закрыл глаза. И дышал, дышал…
    Как должны быть счастливы люди, живущие в этом мире! Неужели они не понимают и не ценят таких простых вещей?
    — Диду! Глянь! Похоже, вновь преставился…
    — Нет, Омельку. Смотри, как ровно дышит. Будет жить. Чудно. Ни кровинки, ни царапинки… И откуда только взялся? На бусурмана, кажись, не похож… На козака – тоже. Поляк, что ли? Так голова брита… Поляки бреют? Или нет?
    — Ой, не знаю, диду! Делать-то что станем?
    — Да Бог его знает! Сам не пойму! Нужно ехать за хлопцами в село… Самим не справиться… А там… там пусть отаман думает… Наверно, ты таки давай, иди. Только смотри осторожненько, довбанка течет, смотри не утопни! Да и одежонку какую прихвати… Срам-то прикрыть… Прости Господи!
    Я вновь, на этот раз незаметно, приоткрыл глаза. Посмотрел на "туземца". Хотя какой там туземец! Козлобородый говорил: во мне двадцать пять процентов украинской крови. Значит – предок. А может, врал мерзавец?
    Сказать честно – особо предок не впечатлил: худое, по-стариковски морщинистое лицо. В одном глазу бельмо, другой – непонятно серого цвета, испытующе глядит сквозь прищуренное веко с недоверием и недовольством. Из-под соломенной с широкими полями шляпы клочками торчат посеревшие от грязи волосы. Седая борода и длинные, рыжие от табака усы возле синеватых губ. В беззубом рту – глиняная трубка, зажатая в трехпалой кисти. Другой рукой (на которой все положенные пять пальцев) теребит медный крестик на шее. Рубаха и штаны из грубого домотканого полотна, тоже далеко не первой свежести.
    Так что он там говорил на счет срама?
    Пришлось задействовать телепатию. Ах да! Я до сих пор нагой. Прикрыть срам – значит одеться. Ну что ж, это не лишнее…
    Внушая предку свою беспомощность и беззащитность, взывал к чувству жалости и сострадания.
    Вообще-то, я не особо сентиментален и переборчив в средствах, для пользы дела способен и не на такое. Вот хотя бы прикинуться дурачком… Стоп! А ведь идейка-то совсем неплоха… Пусть над ними смеются и дразнят. Зато не придется ничего объяснять. Глядишь – кто-то еще и пожалеет. Быстро привыкнут и перестанут замечать. А ведь мне только того и нужно: немного освоиться, пообвыкнуть…
    Широко открыв глаза, глупо заулыбался, больше того, пустил слюни.
    — Ты кто? — все еще недоверчиво хмурясь, спросил дед.
    В ответ – та же улыбка и еще чуть слюней.
    — Да ты дурнык! — казалось, это открытие его не только успокоило, но и обрадовало.
    — Зовут-то как? Неужто немой? Господи, нам только убогих… — тут он замолчал и вновь испытующе впился в меня своим водянистым глазом.
    Я ощутил тревогу. Где-то недорабатываю. Даря ему свою, становящуюся фирменной, глуповато-счастливую улыбку и новую порцию слюней, с максимальной активностью повел телепатическую атаку: "Да, да, дед! Редкий "дурнык!" Притом абсолютно смирный и безопасный, зато крепкий и весьма-весьма полезный в хозяйстве, ну что твой вол (кажись, так звали их тягловых животных)".
    Морщины на лбу деда чуть разгладились. Потер пальцами виски.
    — Пить хочешь?
    Я радостно закивал. От чрезмерного усилия чуть не разбил затылок. Затем, показывая всем видом, насколько мне тяжело, приподнял голову, и, опершись на локоть, сел. Мне и притворяться особо не пришлось – земля и небо ходили перед глазами ходуном. Вот тебе и одна минутка! До полной регенерации, пожалуй, еще не близко. Пока я бестолково озирался по сторонам, желая внушить сам себе, что все в порядке, вернуть на законные места землю и облака, отошедший в сторону дед вернулся, неся глиняный кувшин с широким горлышком и без ручки.
    — На, пей! Кысляк…
    Взяв кувшин в трясущиеся руки, я сделал несколько больших глотков. Остановился, прислушиваясь к ощущениям. Комочки кислого молока, перемешанные с сывороткой, ласково пощипывали язык и великолепно утоляли жажду. В голове немного прояснилось.
    И тут мне в первый раз по-настоящему стало страшно. Выплюнув попавшую в рот вместе с "кысляком" муху, подумал: "Я никогда раньше не пил "кысляк" и не знаю его вкус. Неужели мозг сам придумал всю гамму? Проделки Хроникона? Генная память? Или я действительно в настоящем, реальном мире, а вся теория проклятущего Ранини – полнейшая чушь!"
    Отогнав прочь дурные мысли, вновь приложился к кувшину и оставил его в покое лишь когда увидел дно.
    — Хорош кысляк? Понравился?
    Я благодарно закивал головой.
    — Понимаешь… хоть так… Слава Богу… А то я уже подумав, что совсем… зовут меня Овсием…
    Забрав кувшин, Овсий присел в нескольких метрах в сторонке и, достав из широкого кармана штанов огниво (видать, Жаклин не зря растрепала Козлобородому, что я усвоил курс), высек искру. Задымил трубкой. Едкий запах некачественного табака ударил в нос.
    Я поморщился и чихнул. Дед же, рассмеявшись, закашлялся. В его груди забулькало, засвистело. Сплюнув на землю, он опять испытующе стал меня разглядывать. Вот уж недоверчивый!
    Пришлось опять внушать свою "лояльность". Пошатываясь, я поднялся на ноги.
    — Ого! Бугай! Жаль что дурнык! Славный бы козак вышел! Кхе-кхе…
    Роста во мне метр восемьдесят пять, вес без малого девяносто. Для нас – это средние показатели. К две тысячи сотому обещают два метра и сто килограмм. Жаклин предупреждала, что "туземцы", тьфу ты, — предки будут поменьше.
    Огляделся вокруг. С одной стороны ветер гонит волны по бескрайнему морю камыша, с другой – чуть рябит поверхность полноводной реки. Похоже, мы на острове, часть которого поросла низкорослым кустарником и деревьями.
    Что тут делали дед с мальчуганом? Скорее всего, рыбачили.
    Невдалеке покосившийся шалаш. Чуть потрескивая, горит костер. Дым, немного поднявшись, шлейфом стелется над камышом, который кажется мне живым. Он едва слышно шепчет о чем-то понятном лишь ему одному, согласно кивает дозревающими, похожими на огромные гаванские сигары, головками.
    Когда же пройдет эта бесконечная минутка? Темпоральный шок давно позади! Почему же так хреново?
    — Давай к шалашу. Юшка готова.
    "Какая там "юшка!" – думал я, неуверенно ступая за дедом.
    На костре булькал медный котелок. Исходящий из него аромат щекотал ноздри, будил зверский аппетит.
    На этот раз слюни потекли без всяких усилий, сами собой.
    Захватив котелок черной от сажи тряпкой, дед разлил юшку в две глиняные миски.
    Кроме наваристого бульона, в моей порции плавает большой кусок рыбы и в огромном количестве зелень. По вкусу варево явно недосолено, а вот остроты хватает с избытком. Притом это не перец, а неизвестные мне специи.
    — Хороша? Вижу, нравится… Ешь!
    Я счастливо закивал головой и "благодарно" заклацал языком. Потом вдруг накатила волна слабости и сонливости. Кое-как добравшись до шалаша, бессильно рухнул на овечью шкуру…
    Проснувшись, сразу ощутил, что препаршивая "минутка" уже позади. Было еще светло, хотя солнце почти скрылось за горизонтом. В воздухе стоял гул комаров и прочего зловредного гнуса. Но я, похоже, его нисколько не интересовал. Небо затянула полупрозрачная пелена. В ногах лежали чистые штаны и рубаха из домотканого, грубого полотна. Штаны едва закрывали колени, а рукава рубахи были до локтей. Но и на том спасибо, предки: и накормили, и согрели, и одели "дурныка"…
    Подошел к реке… Присел на бережке.
    Под ногами, поскрипывая, сверкал гранями кристаллов песок… Ну что твои бриллианты!
    Между листьями кувшинки вынырнула водяная крыса. Зажав в зубах ветку лозы, ловко перебирала лапками. Выйдя на сушу, безбоязненно пошла в мою сторону. Встряхнувшись, изучающе уперлась бусинками черных глаз в мою персону. Недовольно фыркнув, неспешно отправилась по делам, волоча за собой необычайно тонкий и длинный хвост.
    Над головой захлопало множество крыльев, и на воду опустилась стая диких уток. Раздался шумный всплеск, на воде вскипел бурун. Перепуганные птицы поднялись в воздух, не досчитавшись своей товарки, доставшейся на ужин хозяину реки – огромному сому. Он еще раз, похожий на бревно, показался на поверхности. Словно желал убедиться, что во вверенных ему водах полный порядок.
    С небесными певуньями, начавшими предзакатный концерт, соперничали укрывшиеся в высокой траве сверчки.
    В небе все больше фиолета. Осталась лишь светлая полоска у горизонта. Скоро стемнеет…
    Со стороны камыша, неся в двух корзинах бьющую хвостами рыбу, показались дед Овсий, мальчишка и еще один парень лет двадцати, в свободных штанах и рубахе из домотканой холстины, в широкополой соломенной шляпе. Щуплый и невысокий, он прихрамывал на правую ногу. Увидев меня, на мгновенье остановился.
    — И впрямь бугай. Попробуй, прокорми такого… Видать, не зря его тут…по макитре…
    Пришлось продемонстрировать и ему свою счастливую улыбку, покопаться в мозгах.
    — Да не бросать же убогого?! Грех-то, какой! — в полголоса сказал Овсий. — Пошли, дурныку, с нами.
    — Омельку, отдай ему корзину.
    В плетенке лежало килограмм тридцать рыбы. Но мне этот вес уже был нипочем.
    — Говорю же, бугай! — удовлетворенно хмыкнул дед. — Хлеб свой отработает.
    В берег уткнулись носом две лодки: довбанка, сделана из цельного дерева, с одним веслом и другая – побольше, сколоченная из грубых, плохо отесанных досок.
    — Грыцьку, садись ко мне, а ты, Омельку, забери дурныка.
    — Эй ты, убогий, не слишком вертись. Перевернемся – спасать не стану. Пойдешь ко дну раков кормить… прости Господи!
    Я же, словно радуясь столь чудесной перспективе, глупо улыбался. Более того, окунув ноги в скопившуюся на дне лодки воду, неловко качнулся.
    — Черти тебя б подрали, бугаюка! — ругнулся Омелько, восстанавливая равновесие.
    Больше не желая его дразнить, до самого берега сидел смирно и с совершенно обалделым видом поглядывал по сторонам.
    На поверхности то и дело появлялись круги, раздавались всплески, и даже, как мне показалось, чавканье. Там, где к реке вплотную ступал лес – хозяйничали бобры. Скинутые в воду с обгрызенной корой деревья создавали сплошной завал.
    С противоположной стороны виднелось несколько заболоченных заливчиков, где, словно на параде, выстроились белоснежные, серые и черные красавицы цапли. Они частенько опускали длинные острые клювы в воду, надеясь поживиться мелкой рыбешкой или аппетитной зеленой квакушкой. Ветерок, утомившись за день, прилег отдохнуть в камышах.
    На небе красноватой точкой проступил Марс. Сама мысль о том, что меня собирались упечь на его несуществующие в этом мире рудники, показалась кощунственной. Так же, как и то, что где-то существуют Сноб, Козлобородый и Хроникон.
    А может, я и в самом деле рехнулся? И все это игра моего больного воображения?..
    Нос лодки ударился о деревянный мосток. От неожиданности я больно стукнулся коленкой о борт и обиженно засопел.
    Глянул на Омелька – тот ехидно улыбался. Видать, подстроил специально. Теперь доволен…
    На мостке все, кроме меня, одели сплетенные из соломы лапти. Я же шагал босиком, неся на плече корзину с рыбой.
    Тропинка, извиваясь, ползла на холм. За ним вновь низина, по которой в беспорядке рассыпались с полсотни глинобитных, накрытых камышом хибарок.
    Вопросительно глянул на Овсия.
    При виде села его взгляд потеплел. Хитро прищурившись, он подарил мне беззубую улыбку:
    — Вон моя хата, край села… Нам туда…
    Вскоре Омелько с Грицем, забрав половину улова, зашагали по тропинке вниз, а мы с дедом свернули к покосившейся хате.
    — Ты, дурныку, пока моей бабе на очи не кажись. Пускай чуть пообвыкнет. Заночуешь… в хлеву…. или вон там, под копной. — Прихлопнув надоедливо жужжащего над ухом комара и немного помолчав, добавил: – Подожди чуток, хлебца вынесу и одежонку какую… а дальше поглядим… Даст Бог утро – даст и жито…
    Что такое жито – я толком не представлял, наверное, что-то хорошее.
    Овсий норов своей половины, похоже, знал неплохо. Услышав крики из-за закрытой двери: "Сам ты старый дурак!.. Убогих нам еще не хватало… Сами едва-едва…" – я поспешил ретироваться за невысокий, сплетенный из соломы или камыша заборчик.
    Вскоре появился и дед. Во рту у него едко дымила глиняная трубка, а в седых усах играла все та же хитроватая улыбка.
    — Не так страшен черт, как его малюют! — беззлобно фыркнул он. Похоже, крики жены его особо не впечатлили.
    — Спрятался за забор? Да не бойся! Пошумит маленько, да и утихомирится. Моя Палажка добрая… Сама станет подкармливать…. а потом и вовсе привыкнет. На вот, бери, что Бог послал!
    В моей руке оказался далеко не первой чистоты сухарь.
    — …еще пару яблок и шкурынку держи, под бок себе бросишь. Рассветет – приходи, работа найдется. Еще полсела сбежится поглазеть…
    Оставшись в одиночестве, на мгновение опешил. Что делать дальше?
    Но быстро сообразил, что кондиционера с морским ароматом, как и живых обоев с бегущими волнами на сегодня не предвидится – разве что хлев или "копыця". Контрастного душа с воздушным вибромассажем тоже ожидать не приходится, как и апельсинового сока. А потому, зажав в руке заплесневелый сухарь и пару зеленоватых яблок, накинув на плечо овчинную "шкурынку", побрел обратно к реке.
    Вот бы сюда на несколько деньков Козлобородого… Проверить, так сказать, теорию на практике… Да и малышку Жаклин для общего развития не мешало бы…
    Но в "гостях" у предков оказался именно я. И создавать альтернативную реальность предстояло тоже мне. Тут хотя бы для начала самому копыта не откинуть, немного пообтереться. А уже потом…. потом можно о чем-то другом подумать… Нужно разобраться в себе. Еще толком не знаю, что могу, а что нет…
    Споткнувшись в полумраке о невидимую кочку, грохнулся наземь и разодрал до крови локоть. Утер пальцем… Попробовал на вкус – соленая…
    Ругаясь, проклиная, на чем свет стоит профессуру, заславшую к черту на рога, Хроникон и далеких предков впридачу, уже более осторожно стал подниматься на холм.
    Как мне показалось, вышедшая из-за тучки рогатая Луна ехидно хихикала мне вслед…
    Ну, ничего! Еще посмотрим – кто кого! Вот возьму и полечу. Мне втолковывали, что теоретически здесь смогу все, во что поверит мозг.
    Неловко подпрыгнув, замахал руками словно крыльями. Да, видать, выросли они коротковаты. А может, мозг просто не верил в подобное святотатство.
    Подпрыгнув еще пару раз, окончательно убедился в бесперспективности своей затеи.
    Горько рассмеялся: "Дурнык", он и есть "дурнык". Глянул бы кто со стороны… Тоже мне – орел нашелся…"
    Но сдаваться на милость судьбы, которую здесь как будто должен писать я, не собирался.
    Так уж сразу и летать! Нужно начать с чего-нибудь маленького, простенького, а уже потом ставить высокие цели.
    Вот хотя бы ночное зрение.
    Люди видят в темноте по-разному – одни лучше, другие хуже. Все зависит от функционального состояния клеток световосприятия. Где-то читал, что бойцы спецотрядов с помощью нанотехнологов обрели помимо ночного и тепловое зрение. Вот бы и мне… Пусть не столь круто, но что-то в таком роде.
    Я всегда ночью видел лучше других… — незаметно начал обработку недоверчивого мозга… — а здесь и вовсе вижу ночью, как днем… Ну, почти как днем. И нет в этом ничего удивительного. Так было всегда – просто не обращал внимания… Не пользовался, так сказать. Ведь телепатия и необычная для человека сила уже проявились. А это куда удивительней, чем какое-то ночное зрение. Так, мелочевка!
    "Ну, вот и только-то!" – победоносно ухмыльнулся, оглядывая мир прозревшими глазами.
    Но с прочими "чудесами" пришлось погодить. На мои эксперименты обидевшийся мозг ответил головной болью.
    Тем временем вышел к ночной реке. Сразу пахнуло свежестью и прохладой.
    Для начала "полюбовался" в зеркальной глади своим отражением. Но и его хватило для неутешительных выводов: бугай с бритой головой в коротких штанах и рубахе, перемазанной дорожной пылью и кровью из разбитого локтя больше чем на деревенского "дурныка" никак не тянул.
    "…А может, оно и к лучшему…" – успокоил себя. — Успею еще, и покрасоваться…" Скинув холстину, не спеша, зашел в парную ночную воду. Плеснул в лицо, на плечи, грудь… Малюсенькие рыбки, собравшись стайкой у ног, игриво щипали за волоски.
    Нырнул. Немного проплыл. Лег на спину, закрыв глаза, расслабился. Вода смывала дурное настроение и усталость, словно грязь.
    "У меня обязательно все получится! Прочь сомнения и малодушие!"
    Размочив в реке сухарь, "поужинал" на берегу. Место ничем не хуже чем хлев или "копыця".
    Отойдя немного в сторону, туда, где трава выросла повыше, постелил под спину "шкурынку" и блаженно растянулся во весь двухметровый рост…
    Немного посчитав звезды, сладко зевнул…

* * *
    Первым проснулся ветерок. Пошумел камышом, стряхивая с созревших головок пух, усеяв им, словно первым снегом, гладь реки. Полюбовавшись, шалунишка остался недоволен – зарябил воды, закачал травы, уронил вниз мириады прозрачных слезинок-росинок. Развеял дымку, змеей вившуюся над рекой. Ощутив в себе силы, метнулся вверх к небесам, где с рассвета щебетали птицы. Погнал откуда-то с запада тучки, быстро заслонившие по-утреннему чистое, еще не раскаленное Солнце.
    Я проснулся весь мокрый от выпавшей росы. Поежился от холода, удивленно оглянулся по сторонам. Ну да! В гостях у предков…
    Сегодня – смотрины. Плеснул пару пригоршней еще по-ночному теплой воды в лицо. Утерся рукавом.
    Глянул на плененное тучами небо. Над самым горизонтом, куда они еще не успели добраться, светила одинокая утренняя Венера, как бы напоминая, что ночь была тихой и звездной. Здесь на ней еще не удосужились построить станцию оповещения солнечных радиоактивных бурь, заплатив за это многими человеческими жизнями, по непонятным причинам до сих пор так и не работающую.
    Смахнув бесполезные воспоминания иной реальности, словно запрыгнувшего на руку сине-зеленого кузнечика, зашагал в село.
    При дневном свете оно показалось еще меньше и беспорядочней. Домишки беспорядочно рассыпаны, словно грибы на полянке.
    Удивился и порадовался остроте зрения. Даже отсюда мог разглядеть копошившихся в двориках людей.
    Видать, вчерашние эксперименты с ночным зрением дали побочный результат. Что ж! Тоже не лишнее.
    Подойдя к крайней хате, перемахнул через тын.
    — Ох, ты, Боже ж мой! Чертяка поганый! Откуда ж ты только взялся?! Напугал бабу! Клятый басурман! — Ахнула худенькая, низенькая, сгорбленная старушка в длинной, холщовой рубахе ниже колен, с цветастым рваным платком на голове, из-под которого торчали пучки седых волос.
    Она растерянно, с укоризной зыркала маленькими, непонятного цвета глазенками, поблескивавшими из-под длинных белесых бровей, то на разбитый, валявшийся под ногами горшок, то на мою, действительно неординарную, персону.
    — А… дурныку… пришел…
    На пороге появился дед Овсий со своей неизменной, дымящейся во рту глиняной люлькой.
    — Чтоб вас обоих черти задрали! Ироды окаянные! Лучший горшок разбила! Трясця б вас взяла! Забирай своего дурныка да и прочь с очей!
    Но дед особого внимания на ее ругань не обращал. Который раз пристально буравил меня единственным глазом.
    Телепатически "пудря им мозги", я извлек на свет фирменную дурновато-счастливую улыбку.
    — Ты смотри! Еще и лыбится! Вот погань! Глаза б мои вас не видели!
    — Хватит, Палажко! Пошумела да и будет! — нахмурился Овсий.
    Старуха, уловив перемену в настроении деда, прикусила язык. Видать, мужа все же побаивалась и тонко чувствовала грань, переходить которую не стоило.
    — Лучше принеси чего поесть! С голода пока еще не пухнем. Не гневи Бога, баба! Ох, не гневи! А ты, дурныку, садись вон там, на лаву.
    Чуть в стороне от низкой деревянной двери, ведущей в глинобитную хибарку, в которой мне пришлось бы ходить не иначе как полусогнувшись, был вкопан деревянный стол с двумя лавами по бокам.
    Но прежде чем сесть на одну из них я не удержался и подошел к заменявшей окно неправильной формы дырке, затянутой мутноватой плевой. Недоверчиво потрогал ее пальцем.
    — Стекло старшины от поляков везут… А мы, сиромахы – бычий пузырь. Какой ты чудной! Неужто впрямь не видел?
    Спохватившись, изгнав, прочь ненужное любопытство, но все же отковырнув от стены пузырящийся кусочек глины и растерев в руках, я сел на лаву.
    Овсий расположился напротив. Постучав уже не дымившейся люлькой по столу, сдул остатки пепла на землю.
    И все-таки он до конца мне не верил.
    — Отведу-ка я тебя, дурныку, к нашему отаману. Пусть он еще глянет. От греха подальше.
    Тем временем на столе появился чуть подсохший черный хлеб, глиняная миска с кусками розоватой вареной рыбы, два здоровенных, перезрелых огурца, ломтики почему-то белого сырого буряка и, скорее всего, свиное сало, толщиной в добрые три пальца, со следами огня на шкурке.
    Овсий перекрестился. Губы зашептали слова молитвы.
    — А ты, неприкаянная душа, крещеный?
    Крещеный ли я? Как-то даже не задумывался. Да и у постоянно занятой матушки спросить было недосуг. О Боге в трудные минуты вспоминал, но молитв не знал. Потребности, так сказать, не было. Вот такие у меня сложились с религией отношения. Пришлось пустить в ход универсальный ответ "дурныка" – непонимающе счастливую улыбку. Дед безнадежно махнул рукой.
    — Ешь, хватит слюни пускать…
    Я посмотрел на прислонившуюся к стене хозяйку, ожидая, когда и она присядет рядом. Но Палажка лишь неодобрительно поглядывала в нашу сторону.
    — Ешь, говорю. Нечего по сторонам зыркать. А ты вместо того чтоб стовбычить, принеси лучше кыслячку.
    Из столовых приборов, кроме тупого тяжелого ножа с надломленной ручкой, ничего не наблюдалось. Сейчас мне предстояло серьезное испытание – культура и манера еды могли выдать с головой. В подготовительной программе об этом не сказано ни слова. Что и говорить – непростительное упущение "коллег". Пришлось ожидать наглядного примера да набираться ума-разума.
    Дед взял кусок рыбы и стал потихоньку разбирать: вытягивая и складывая кости в кучку на столе. Причем, использовал для этого сохранившиеся пальцы правой руки.
    Поймав мой заинтересованный взгляд, понял по-своему:
    — И не турок, и не татарин – свои, дурныку… рэестрови козаки… И так бывает. Свои, да не свои… Несчастная наша Украина – когда брат на брата… старшина за себя… а бедный люд за всех… А ты бери… Палажко, а чего Сирка не видать… Обычно, от стола не отгонишь…
    — Как увидел твоего дурныка, так из будки и нос не показывает… — фыркнула старуха, со стуком поставив на стол, запотевший глиняный кувшинчик с "кысляком".
    "Случайность или закономерность? — подумал я. — Нужно разобраться".
    Взял кусочек на удивление белого "буряка". Откусил, разжевал. От горечи вмиг свело челюсти, а из глаз брызнули слезы. Травить, вроде, не должны! Но и есть подобный продукт совершенно невозможно.
    Глянул на деда. Тот понимающе, но с нескрываемой ехидцей ухмыльнулся.
    — Хрен редьки не слаще! Так-то, дурныку. Неужто прежде не ел?
    Тот хрен или редьку, которая не слаще, все же дожевал и проглотил. Как ни удивительно, однако ничего страшного не произошло. Наоборот, послевкусие осталось приятным.
    Однако после первого неудачного эксперимента решил быть еще осторожней. Взял из миски рыбу и стал не спеша, как это делал Овсий, вытягивать кости. Затем клал в рот небольшие кусочки.
    Дед же "отпилил", по-другому это действо не назовешь, ломтик сала, и, отправив его в беззубый рот, блаженно замер.
    От удивления у меня "отпала" челюсть. Похоже, для него сало было наибольшим деликатесом. Хотя после редьки чему удивляться?
    — Сало не тупе, козаку сылы дае, — пробормотал он, то, пытаясь его жевать, то, высасывая, словно мякоть из зрелого персика.
    Видя, как он блаженствует, не удержался и я. Тоже "отпилил" небольшой кусочек, положил в рот, прижал зубами. Солоноватая шкурка поддалась первой. Прислушался к ощущениям. Судя по выражению лица Овсия, должно быть что-то невероятное. Сало таяло во рту, но при этом отдавало свиным душком. Особого наслаждения, честно говоря, не испытал. Хотя было вполне съедобно.
    Все дело в привычке. Не думаю, что Овсию были бы в радость свежевыжатый апельсиновый сок, лангусты или, скажем, шоколадное мороженое с цельной клубникой. А вот малышка Жаклин от него просто без ума. Вернусь домой, устрою ей ужин предков – если, конечно, смогу найти эту чертову редьку и сало. С удовольствием погляжу на ее очаровательное личико…
    Завершали завтрак черным хлебом, запивая пришедшимся мне по вкусу с первого раза "кысляком".
    Дед вновь перекрестился, достал из кармана затянутый бечевой мешочек, извлек оттуда горстку грубо меленого табака, набил люльку, ловко высек искру – задымил, задумался.
    — Так, дурныку… Там за тыном – дрова. Перенеси под хлев… А после мы с тобой таки сходим к отаману. От греха подальше…
    Дровами он назвал стволы плохо отесанных от веток деревьев, каждое весом так килограмм по восемьдесят.
    Для меня здесь это не вес. Но все же пришлось показать как тяжело. Моя сила уже не в первый раз повергла деда в изумление.
    — Боже ж ты мой! — крестился он. — Царица небесная! Вот чудо, так чудо! Я ж говорил совсем про другие, порубанные. Палажка! Палажка! Глянь! Сроду такого не видела! Силы-то сколько, Господи!
    — Лучше б его Господь умом наделил… — прошептала не менее удивленная старуха.
    За домом возле хлева бегали куры, время от времени старались перескочить через загородку. Из самого хлева пахнуло навозом, раздалось недовольное хрюканье и мычание.
    Овсий, несомненно, прав – голод им не грозил.
    Тем временем тучки, собиравшиеся на небе с самого утра, все-таки брызнули мелким дождиком.
    — Пошли, дурныку, в хату. Переждем…
    Как я ни был осторожен, но все же грохнулся головой о потолок. Да так крепко, что из глаз посыпались искры.
    Нагнувшись и почесывая быстро появившуюся на затылке шишку, оглянулся. Даже среди бела дня здесь царили полумрак и уныние. Поразила убогость обстановки. Печь, рядом с ней заменяющий лежанку деревянный настил, пара полок с глиняной посудой, два больших с медной окантовкой, но рассохшихся и треснувших сундука. Незатейливо сколоченный стол и хромоногие, словно инвалиды войны, лавки. В углу – две блеклые иконки с коптящей под ними масляной горелкой (по-ихнему она называлась "лампадой").
    На одной стене висело потемневшее от возраста и пыли (ведь пол-то был глиняный) полотно с вышитыми на нем разноцветными узорами. На другой – военная гордость Овсия – местами поржавевшая, зазубренная сабля с серебряным эфесом и кремневое ружье с резным, усеянным множеством мелких трещинок, деревянным прикладом.
    Вначале я подошел к иконам. Написаны на досках. Художник, видать, особым умением не блистал. Лики Христа и Богородицы смазаны, невнятные. К тому же, их покрыла многолетняя копоть.
    Разглядев сквозь облезшую краску сучок, паутину в углу со скопившейся на ней пылью, вновь поразился полноте реальности происходящего.
    "Неужели все это проделки монстра Хроникона?"
    Ледяной ветерок страха вновь повеял в груди. Прогнав его прочь и опять треснувшись головой о потолок, подошел к ружью. Стал разглядывать, совсем позабыв, что за мной тоже наблюдают. Голос Овсия заставил вздрогнуть.
    — Добрая рушныця, у басурмана добыл. Жаль, колесико треснуло. Наш кузнец чинить не берется. Нужно идти в Полтаву. Там сделают. Только вот дорога не близкая да и сила не та… А рушныця, смотри, еще и сгодится…
    Глядя на деда глазами "дурныка", телепатически всячески поощрял разговор. Пора осваивать следующие ступени: навивание и контроль. Без них добиться чего-либо не удастся. Согласно рекомендациям "коллег", можно пытаться на вторые-третьи сутки после темпорального шока.
    — …еще постреляем. Козаки болтают – война будет… Царь московитов Петр со шведским Карлой. Ну а Карла уже подмял датцев, саксонцев и пыхатым польским панам чубы подрал… Да и по заслуге им – "пся крев". Привыкли нас за быдло держать… Вот и говорю: еще пригодится… Саблей махать мне уже не сподручно…
    Он надолго умолк. Похоже, сожалел, что распустил язык. Я же тем временем, усевшись на пол и прикрыв глаза, обдумывал его слова.
    Темпоральный прыжок не только удался, но и вывел в нужную точку пространства и времени. Уже немалая удача…
    — Спать, дурныку, ночью будешь! А теперь вставай, пошли к отаману.
    Тон Овсия на удивление резок. Не может простить себе лишней болтливости.
    И вновь уже в который раз я ударился головой.
    — Ну, бугай! Хату развалишь. Не зря Палажка пускать не хотела… Тьфу! Прости, Господи, и где ты только взялся на мою седую голову? Кхе… кхе… кхе…
    Дождь еще сеял едва заметной пылью. Но вот-вот должен был прекратиться. Сквозь разорвавшуюся облачность то и дело проглядывало солнышко.
    С крыши хаты вода стекала в небольшие выкопанные вдоль нее канавки, затем попадала в другие, отводящие от глиняных стен.
    Ноги сразу увязли в грязи. Она прилипала к подошвам, выступала между пальцами.
    Хождение босиком причиняло массу неудобств. Непривыкшие к столь грубому обращению ступни ощущали каждую кочку, камушек или колючку. Если бы не чудодейственная регенерация, мои ноги представляли бы сейчас жалкое зрелище. Но и так кожа на них от въевшейся грязи почернела, огрубела, на пятках появились мелкие трещинки.
    — Смотри-ка, веселка! Боже! Какая красивая!
    Непонимающе посмотрел по сторонам.
    Честно говоря – ничего особо веселого не нашел, но, проследив взглядом за пальцем Овсия, изумленно ахнул, враз позабыл о грязных ногах и о еще гудевшей от знакомства с потолком дедовой хаты голове. Оттуда, где за холмом текла река и колыхалось море камыша, до самого горизонта через треть небосклона сиял нерукотворный мост радуги.
    Овсий, глядя на него, крестился. Я же стоял, открыв рот, не в силах оторвать глаз.
    Мне приходилось видеть радугу, но такую! Столь близкую и реальную, сияющую и поражающую насыщенностью тонов. А за ней, о чудо! Была вторая и третья. Пусть не столь яркие и четкие, но вполне видимые. Буйство красок и цвета восторгало и пугало одновременно. Первый раз в жизни мне захотелось перекреститься, преклонив колени перед силой природы или божественного проявления.
    Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый – они все были здесь в первозданном чистом виде. Такими, как их сотворил Господь. Да что это я? Ведь это всего лишь преломленный спектр! Да любой ребенок знает! А размеры и яркость красок – чистота атмосферы и толщина озонового слоя. Всего-навсего! И нет тут ничего чудесного.
    Но убедить себя оказалось не так-то просто.
    Мы добрые полчаса глазели на радугу, и лишь когда она поблекла и утратила свою прелесть, отправились в путь.
    Дед взял с собой заостренную палку. Зачем она, я вскоре понял на собственном горьком опыте.
    Короткий путь к селу пролегал через "ярок". Спускался Овсий осторожно, то и дело опираясь на "палю". Я же, поскользнувшись, свалился в грязь, окончательно перемазав и без того не особо чистые штаны и рубаху.
    — Ну, как черт! — буркнул дед, неодобрительно оглядев меня с головы до ног. — Стыдно людям показать!
    Пришлось опять счастливо улыбаться и бездумно пялиться на черные от грязи руки. Мою персону в селе оценили "по достоинству" – встречные бабки и молодки крестились, хлопцы многозначительно крутили пальцем у виска, старики неодобрительно поглядывали на Овсия, мальчишки кидали вслед гнилые яблоки, кричали: "Дурныку, дурныку, свалился з курныку!"
    Дочь атамана – круглолицая, черноглазая Наталка – прыснула со смеху и, зажав руками рот, скрылась за дверью.
    Атаман, недовольно поморщив рябой нос и презрительно прищурившись, буркнул:
    — Ты, Овсию, нашел, тебе за ним и ходить… В воскресенье отведи к Феофану в Михайловку. Пусть глянет. Может, он чего скажет.
    Так я остался под опекой Овсия. Ночевать приходилось то на берегу реки, то под "копыцею", где было не так уж плохо. Помогал по хозяйству: где чего поднять, поднести. На более "не хватало умишка". Ходил по деревне, рассматривал предков, слушал их разговоры. Так сказать, вживался в образ и ждал, когда меня поведут к Феофану.

* * *
    Наконец, сей торжественный день наступил. Ранним утром, когда восток уже сиял червонным золотом, но солнышко еще не явило свой лучезарный лик; когда серые тона минувшей ночи бессильно жались по углам, уступая место ярким краскам молодого дня; когда сырость и прохлада бессовестно лезли под холщовую рубаху и штаны, гоня прочь сладкий рассветный сон, я услышал голос Овсия:
    — Вставай, дурныку! Хай тоби грець! С тобой и мне хлопоты! Вот бери… штаны, сорочку, лычаки, брыль… Палажка приготовила. Да сбегай к речке, обмойся. Замурзаный, точно чертяка! А то стыда с тобой наберусь… Скоро и меня дурныком звать начнут… Если б только в Горбах, а то и в Михайловке. Давай. Только быстро! Одна нога там, друга – тут.
    Напялив соломенную широкополую шляпу на поросшую ежиком волос голову и зажав под мышкой остальной "скарб" – поспешил к реке.
    Окунувшись в ее "парное молоко", почистив зубы лоскутком холстины со щепоткой соли, которую регулярно таскал из деревянной солонки Овсия, примерил обновки: рубаха была почти впору, штаны – все равно коротковаты. Не доросли еще предки до нашего размера! С нежностью посмотрел на мою первую в этом мире обувь. Наконец-то! Похоже, кончились мои муки. Лычаками дед назвал плетенные из коры лапти с длинными тесемками сзади.
    "Вот бы эту модельку опробовать на Козлобородом "коллеге" да на малышке Жаклин", — мечтал я, пытаясь пошевелить пальцами и завязывая тесемки вокруг ноги. Ни тебе потоудаляющей стельки, ни принудительной вентиляции, ни адаптационной способности к индивидуальной конфигурации ног. Все… все… натуральное, природное… Черти б его побрали!..
    Посмотрел на свое отражение в воде. Оттуда на меня глянул полупрозрачный Андре: привычный овал лица, прямой нос, немного прищуренные глаза, щеки, заросшие пятидневной щетиной, слегка оттопыренные уши. Я совершенно не был похож на "дурныка". Пожав плечами, повесил на губы отработанную за последние дни счастливо-дебильную улыбку. Показались два ряда белых ровных зубов. Таких ни у кого здесь не видел… И вовсе не убедительно! Вся надежда на телепатический контроль, благо, в последние дни он дается намного легче. Пока во мне еще должны видеть дурачка. Долго так, конечно, продолжаться не может. Но пару-тройку деньков – желательно.
    Овсий, нарядившись в новые шаровары, вышитую рубаху, безрукавку, подпоясавшись потертым поясом, в знавших и лучшие времена кожаных сапогах, в новеньком соломенном брыле, придирчиво меня осмотрел и, похоже, остался доволен.
    — Ты смотри, хорош, еще и девки заглядываться станут. С Божьей помощью где-нибудь и пристроим, — ухмыльнулся в прокуренный ус. — Пошли, а то наши уже он как далеко. Попробуй, догони…
    Дорога на Михайловку, где поп Феофан "справлял" воскресную службу, начиналась сразу за селом. Мы бодро шагали в противоположную сторону от реки.
    Стоило солнцу подняться чуть выше, как летний день полностью вступил в права. Стало жарко.
    Пыль, поднятую нашими ногами, ветерок, немного покрутив, уносил в сторону. Поля, на которых золотилась пшеница, белела гречиха, сменились зеленым ковром с вкраплениями фиолетовых, синих, красных и белых цветов, напоминавших вышивку на сорочке Овсия. Среди мириады насекомых, всевозможного окраса бабочек, стрекочущих кузнечиков я с удивлением узнал пчел. А вскоре показалась и сама пасека. Низкорослые деревянные "домишки" – ульи – на невысоких ножках с непривычными щелевидными прорезями были развернуты к солнцу.
    Хотя чему удивляться? Раз есть мед – значит и пчелы.
    А вот как раз удивляться в последние дни мне приходилось частенько. Оказывается, свиней можно пасти в дубовом лесу, рыбу колоть острогой, дикую утку на лету бить из лука стрелой, дом освещать масляной лампой, а то и лучиной. Из соломы делать крыши домов, заборы, а смешивая с глиной – и стены. Из лозы, коры березы и той же соломы плести – брыли, лычаки, всевозможные корзины и сумки, рыболовные снасти…
    От этих мыслей меня отвлекла стайка испуганно кричащих птиц. Она то припадала к земле, то поднималась ввысь, то рассыпалась, то вновь собиралась воедино, стараясь оторваться от преследовавшего ее луня, ловко повторявшего все маневры. Неизбежно, как сама судьба, он преследовал избранную жертву.
    По мере приближения к Михайловке, дорога становилась оживленней. В нее, словно ручейки в реку, вливались тропинки из соседних селений и хуторков. Вот, кроме пеших, уже виднеются несколько телег с запряженными в деревянное ярмо волами. Что везут – не видать. Укрыты от любопытного взора попоной.
    Что ж! За эти дни я немного "поднатаскался" и уже сам мог читать лекции "коллегам". Вот хотя бы рассказать, что такое овод и за какое место он больно кусает. Или о специфике отхожего места предков. Чем не тема для лекции на ученом совете? Не зря Козлобородый твердил, что мелочей в нашем деле не бывает. Пусть бы послушал…
    Поднимая пыль копытами лошадей, не особо церемонясь, словно коршуны среди прочего пернатого сброда, проскакали богато одетые всадники.
    Успел увидеть надменные лица, добротное сукно, кожаные сапоги, серебро оружия, резные приклады ружей и глотнуть немного дорожной пыли, сразу осевшей грязью на вспотевших лицах…
    — Насосались нашей кровушки клещи поганые! И не лопнут! — зло прошептал им вслед Овсий. — Бес им в ребро. Свои – а хуже ляхов… И как только их Господь терпит?
    Послышался колокольный звон, а вскоре мы вошли в поселок, что был несравненно больше приютивших меня Горбов. И улицы ровней и "хаты" добротней. На воскресную службу к деревянной церквушке стекался народ, причем не только из близлежащих, но и более дальних мест. Среди чужих попадались и знакомые лица: горбовский рябой атаман Степан Зозуля с круглолицей дочерью Наталкой и ее ухажером Петром, их односельчане. Приодетые, серьезные.
    Однако в небольшой храм прихожане сразу попасть не смогли и теперь толпились у дверей, ожидая, когда выйдет старшина. Мы с Овсием и вовсе стояли в сторонке. Нам идти последними. Если, конечно, Феофан соизволит снизойти…
    Наконец, преисполненная своей значимости "заможна старшина" показалась на "свит Божий" и уступила место прочему разношерстому люду.
    Насколько я понял – это была даже не верхушка сословной пирамиды, а так, сошка средней руки. И, тем не менее, им кланялись, угодливо сгибая спины. Существенно разнилась и одежда: сафьяновые сапоги, шелк, "намысто" из натуральных камней, в ушах и на пальцах женщин – золото. Добротная кожа, сукно, вышитые рубахи, серебро оружия, золото цепей и крестов – у мужчин. И все те же уже знакомые брезгливо-надменные взгляды…
    — Погодь тут… — буркнул хмурый Овсий, — схожу к Феофану…
    Дурковато ухмыльнувшись, я кивнул головой…
    Проходя мимо зозулиной Наталки, один из панов задержался, внимательно глянул ей в глаза, лихо подкрутил ус – отчего девушка мигом зарделась и скрылась за спиной как-то сразу поникшего батюшки. Видать, приглянулась девка.
    Ожидал я Овсия довольно долго. Но вот он, наконец, подошел, взволновано теребя соломенный брыль:
    — Ну, дурныку… Глянет он на тебя… Вот уж бы не подумал… Пошли… Та брыля… брыля своего сними… ирод…
    У распахнутых дверей церкви старик остановился и трижды широко перекрестился.
    Шагнув за ним, сразу ощутил специфический запах… Курили благовония… Потянув носом, выразительно глянул на Овсия. Тот раздраженно отмахнулся:
    — Ладан…
    Внутри царил полумрак. Горели свечи, освещая лики святых. Их пламя, раздуваемое сквознячком, колебалось из стороны в сторону, отчего строгие лица Иисуса, Богородицы казались еще строже, будили в душе тревогу, заставляли задуматься о бренности земного бытия…
    Я невольно почувствовал присущий этому месту дух святости. Здесь все "по-настоящему", совсем не так, как на теоретических лекциях в реальном мире. Реальном ли?
    Слушая распевный голос Феофана, окруженного внимающими прихожанами, в который раз поймал себя на мысли о невероятности происходящего.
    Попробовал телепатически прощупать священника. Не получилось. Попытался еще раз – вновь без толку… нет, результат все же был. Меня заметили. Пришлось повесить "фирменную" улыбку.
    Отстранив рукой прочих, поп сделал шаг мне навстречу.
    — Так вот ты каков, Овсиев "дурнык"… Ну-ка, дайте мне взглянуть на сие диво… Высок да статен…
    Вмиг я стал центром всеобщего внимания. Кстати, на будущее нужно учесть, что в церкви телепатия не проходит. Значит, о навивании или контроле сознания здесь речи быть не может. Думаю, Козлобородый и его коллеги об этом не знали.
    — Звать-то тебя как, отрок?
    Разглядывая Феофана, грузного пожилого мужчину с длинными седыми волосами и бородой, с нездоровыми мешками под пронзительными серыми глазами, мясистыми губами и широким носом, в черной рясе и большим серебряным крестом на груди, на миг утратил осторожность. Может, попал под его непонятную магию. Но, так или иначе, сам не желая того, тихо, почти шепотом ответил:
    — Андрий…
    В наступившей тишине стало слышно, как под деревянным потолком гудит и бьется залетевшая оса.
    — Овсий говорил, что ты нем… Значит, Андрий… Откуда родом?
    "Ну, нетушки! Хватит, и так разболтался", — я не на шутку на себя разозлился. Придав лицу максимально дебильный вид, выпустил порцию слюней.
    Феофан недоверчиво сверлил меня взглядом…
    От того, какое решение он сейчас примет зависело многое…
    — Подойди-ка поближе. Ну же! Оглох, что ли?
    Но его требование я выполнять не спешил, пока не ощутил толчок Овсия в спину.
    Удовлетворив свое любопытство, Феофан вполголоса, словно для себя, подвел итог:
    — Оный отрок – не "дурнык"… В душе его непонятная мне тоска, тревога… хворь… Минется ли? Один Господь знает… Куда повернет: к добру или злу? Ко свету или ко тьме? Андрий, ты крещеный?
    Крещеный ли я? Да, конечно же, нет!
    В конце двадцать первого века, в западно-европейской части Конфедерации этому мало кто придавал значение. Да и не до того было матушке… Ее религия особо не волновала, в отличие от результатов очередного судебного иска… Кстати, я очень похож на отца – может, потому у меня с ней сложились столь прохладные отношения…
    — Крещеный али нет? Да очнись же, говорю! Сие наложит печать…
    Не глядя в лицо Феофану, словно признаваясь в чем-то постыдном, я отрицательно покачал головой.
    — Окрестить тебя? Веру нашу приемлешь?
    Теперь я согласно кивнул.
    — Пути Господни неисповедимы… Во имя Отца, Сына и Святого Духа…
    Церемония крещения растянулась на добрых полчаса. Я слушал Феофана – понимал и не очень, сосредотачивался и отвлекался, иногда в такт кивал, время от времени шморгал носом и поглядывал по сторонам. Словом, старался больше не прокалываться, вести себя как подобает "дурныку".
    Похоже, дело шло к концу:
    — Многие лета, многие лета… — протяжно пел поп, которому, похоже, я тоже порядком надоел.
    Нарек он меня Андрием Найдой и повесил на шею медный крестик. Дал поцеловать большой серебряный крест.
    — Ступай с Богом… А ты, Овсий, пригляди. Чует мое сердце, обузой тебе долго не будет…
    Прежде чем мы отправились в "родные" Горбы, дед заглянул на кузню и в шинок.
    Обратная дорога показалась длиннее. Может, потому, что вовсю палило солнце, а может, что шли медленно, вместе с односельчанами.
    На меня по-прежнему внимания не обращали. Да и я особо к разговорам не прислушивался. Брел в самом конце процессии рядом с раскрасневшимся и тяжело дышащим после шинка Овсием, как раз за отставшими Наталкой и Петром.
    — …говорю, Стоцкий на тебя глаз положил! — повысил юноша голос.
    — Остынь, Петре. Ему каждая третья припадает к сердцу! — отмахнулась девушка.
    — К сердцу, не к сердцу, а ус ловко крутил…
    — Лучше б помолчал!.. Сам-то, сам… как глазел на Улиту… Чуть шею не свернул… Разве что слюни не пускал… Как тот дурнык.
    — Побойся Бога, Наталочко! Ты одна, звездочка, в сердце моем. А Улита, сама знаешь… Ведьма она. Ведьма! И краса ее колдовская… от черта.
    — Тогда почему заглядываешься? Разве забыл, сколько душ загубила? В прошлом году Грыцько утопился… А до того… и вспоминать страшно… Так что смотри мне, пожалеешь…
    — Ей-Богу, Наталочко, не смотрел и смотреть не буду. А осенью пришлю сватов. Отец твой отдаст за меня?
    Наталя залилась краской. Немного помолчала. Потом, раздраженно фыркнула:
    — Отца боишься… А я? Обо мне забыл? Смотри, как бы я сама тебе гарбуза не подсунула…
    Петро обиженно нахохлился. Наталка же, недовольно передернув плечами, пошла быстрее, догоняя оживленно беседовавшего с односельчанами отца.
    Юноша, не желая размолвки, крикнул вслед:
    — Сонечко, выходи вечером на вулыцю! Придешь?..
    Девушка сделала вид, что не услышала.
    Значит, в селе есть ведьма – и зовут ее Улита. Интересно взглянуть. Схожу-ка и я на эту "вулыцю".
    Планы мои едва не нарушила нежданно-негаданно налетевшая вечерняя тучка. Немного погремела, просверкала молниями, брызнула слезой теплого дождя. Но гнавший ее ветерок быстро очистил небосклон. Будто и не было вовсе.
    Смыв дорожную грязь и пот в бодрящей речной воде, наскоро перекусив куском "житнього хлиба з кысляком", поспешил к опушке прилегающего с одной стороны к Горбам леса. Здесь, на поляне, молодежь обычно жгла костры, собиралась на "вулыцю".
    Ночное зрение особо не пригодилось. Путь освещала полная в своей красе Луна. Время чудес и оборотней. Не потому ли столь тоскливо на душе? Ведь я тоже в какой-то мере оборотень. Того и гляди завою.
    Я остро ощутил одиночество и первозданную, непонятную безысходность. Непонятную, но не беспричинную. Ни здесь, ни там меня никто не любит и не ждет. Я всего лишь разменная монета, аргумент в споре "коллег". А Жаклин… малышка Жаклин? Не будет меня – появится новый подопытный кролик. Интересно, спит она со всеми? Сколько их было до меня? А сколько будет после?
    От этих мыслей на душе и вовсе стало гадко. Лучше думать об Улите.
    "Где ты, моя ведьма? Слышишь ли зов одинокого оборотня? Откликнись! Ау!.. Ау!.."
    Как ни странно, но, похоже, ответ был. Пусть слабый, едва уловимый, но пришел. Даже интересно – первый телепатический контакт. Надо бы, ох, надо бы поближе с ней познакомиться. Глядишь, найдем общий язык.
    Вначале я увидел свет костра, а уже затем послышались голоса. Близко подходить не стал, решил понаблюдать со стороны.
    Возле огня собралось несколько человек. Две пары, обнявшись, стояли чуть поодаль, в темноте. Похоже, целовались.
    Ожидаемой музыки и танцев не было. Пламя отбрасывало блики на молодые лица. Я видел стриженых "под горшок" парубков, венки и косы девчат. Слышались их тонкие, чистые голоса: "…сподобалась мени, сподобалась мени ота дивчынонька…"
    Тоска с необычной остротой вновь резанула душу. Я больше не мог переносить одиночество… Не мог… и все тут…
    Как спасение, долгожданный глоток живительной влаги путнику пустыни, прозвучал нежданный телепатический зов:
    — Ну, где ж ты, мой сизокрылый голубь? Почему не идешь? Приди, приди же ко мне…
    Улита… Она. Меня звала Улита… Куда идти, я уже знал. Словно сирена, ведьма навевала свою колдовскую песню.
    "Иду, иду, милочка! Да только вряд ли я тебе по зубам".
    Срезая путь, пошел прямо через лес. Звенящую в ушах тишину смели нарушить лишь оглушительно падавшие с листьев капли воды да трели сверчков иль цикад. Птицы сегодняшней ночью испуганно молчали, словно уже пожаловала преждевременная свекруха-осень. Несколько раз под ноги попадались испуганно "хрюкнувшие" ежи, мигом сворачивавшиеся в клубочки, растопыривая, выставляя наружу иголки.
    Послышался лай собак. Близко Горбы. Мне же на другой конец села. Там, чуть в стороне, в небольшой низине, возле ручья, среди яблонь и слив притаилась хата Улиты.
    Больше зова я не слышал. Да и ни к чему. С пути не собьюсь.
    Миновал несколько неказистых, словно игрушечных, домишек.
    Вот и едва заметная тропинка, ведущая вниз. Стоило приблизиться к дому Улиты, как до того громко лающий пес, умолк. Более того, испуганно заскулив, трусливо ретировался в будку. Это хорошо, не станет мешать. Я знал, что колдунья не спит. Затаилась где-то рядом. Чувствует меня, ждет.
    Так что там говорили инструкторы и эксперты. Помню, помню… Телепатия и контроль сознания – мое главное оружие. Сегодня опробую его на достойном противнике.
    По-привычке, пренебрегая воротами, лихо перемахнул через тын.
    — Дурныку, ты? Да неужто это ты?
    "Молодыця" сидела на лаве под яблоней. В ее изумленном возгласе откровенно звучало разочарование:
    — Таки ж ты! А я-то надеялась… Вот уж, приворожила, привадила…
    Поправила упавшую на глаза прядь волос цвета вороньего крыла. Они рвались на свободу, сдерживаемые костяным гребнем с золотистой окантовкой.
    Вышитое бисером красно-черное платье, темно-вишневые крупные бусы – все было ей к лицу. Улита брезгливо морщила чуть-чуть курносый носик.
    Она до сих пор считала себя ведущей, охотницей. Ожидала получить в сети принца, а попался Иванушка-дурачок. В план моей подготовки входили славянские сказки. Кстати, именно гуманитарный раздел был "хлебом" малышки Жаклин. Надеюсь, милая, сегодняшнее приключение тебе придется по вкусу. Ведь пока я здесь – мир "коллеги" видят моими глазами. И только в случае стабилизации альтернативной реальности, с помощью виртуального зонда.
    Я ощутил, как у ведьмы на место разочарованию пришли раздражение и даже злость. Решила позабавиться.
    — Что ж, дурныку, подходи, подходи поближе.
    "Ничего, сейчас ты у меня повеселишься", — думал я, делая шаг навстречу.
    Хотя заранее знал, что ничего плохого не сделаю. Разве… Ведь я ел, пил, спал, справлял естественную нужду… А вот женщины, уж не знаю по какому времяисчислению, у меня не было давненько. Однако это вряд ли можно считать "плохим". Дурнык и ведьма – чем не пара. Да и трепаться зря не станет – с одной стороны, подруг нет, а с другой – вроде и стыдно. Уверенности в том, что удастся ей заблокировать память, не было. Впрочем, как и во всем остальном…
    — Ну, что вылупился как баран на новые ворота? Не про тебя товар. Зачем пришел? Слюну пускать? Так собирать не стану. Сейчас кликну хлопцев, враз научат, як через чужие тыны лазить…
    Но делать это ведьма не собиралась, а вскоре и думать забыла…
    — Ты меня звала, Улита? — сказал я полушепотом первую, связную в этом мире фразу, и внимательно посмотрел в ее карие глаза.
    Вначале она думала, что мои слова ей послышались.
    Зрачки расширились, алые губы вздрогнули и, приоткрывшись, обнажили ровные белые зубки. Глубоко вздохнув, замерла. Потом, взглядом впившись в мое лицо, выдохнула:
    — Дурныку… То-то я смотрю на твои руки: чистые, нежные, как у пана… да и говоришь… чудно как-то…
    — Ты меня звала, Улита? — не сводя с нее глаз, чуть погромче переспросил я.
    — Кто ты, дурныку?
    — Меня зовут Андрий…
    — Так Феофан нарек. Знаю. Откуда ты взялся?… Андрий…
    Страх в ее глазах понемногу сменился любопытством.
    "Так-то, милочка! Чувствую наполовину ты уже моя! Дело будет". Стал навевать в подсознание желание и страсть. Честно говоря, особо и стараться не пришлось. Улита тоже истосковалась в одиночестве, ждала любви и ласки, как засыхающий бутон живительную влагу.
    — Я – странник, Улита. Всего лишь странник. И несет меня ветер судьбы то вперед, то назад, то кружит на месте.
    — Чудно говоришь. Непонятно совсем. Странник… Идешь-то куда?
    — Куда иду? Да если б я знал! Скорее всего, туда, где вскоре будут вершиться судьбы этого мира.
    Похоже, мои слова ее озадачили и насторожили.
    — Мне тоже было видение, много крови и смертей… Все это будет?
    — Да, Улита, будет… Но потом. Потом… Сейчас же…
    Осторожно взял ее за руку. От моего прикосновения она встрепенулась, но руки не отняла.
    Мы оба без лишних слов понимали, что случится дальше…
    Обвив тонкую талию, притянул девушку к себе. Коснулся губами нежной кожи щеки, вдохнул аромат волос, утонул в сиянии карих глаз, в которых, как мне тогда казалось, отражались звезды.
    — Нет! — остановила меня Улита. — Нет! Не нужно. Подожди…
    Я непонимающе отстранился.
    — Пошли в хату. Наймиты могут увидеть!
    Тихо шагая вслед за ней, миновал порог, небольшую прихожую. Здесь, слава Богу, наклонять голову ни к чему.
    Шли в полной темноте, пригодилось ночное зрение.
    Полки с посудой, шкаф, вышивки, инкрустированное серебром оружие на стенах, и, наконец, настоящая кровать.
    Сжав Улиту в объятиях, нырнул в мягкую пуховую перину…
    Немного подумав, решил назло Жаклин, так сказать для чистоты эксперимента, ночное зрение не отключать. Пусть порадуется малышка моим успехам. Платье затрещало под напором молодецкой страсти, брызнули красные вишни бус, или по-ихнему "намыста".
    — Подожди, говорю, какой же ты шустрый, — вновь придержала Улита, сбрасывая дорогие одежды. Осталась в одной тонкой нательной рубахе. Подумав немного, скинула и ее.
    В услугах нанотехнологии или косметохирургии, уж поверьте мне, она совершенно не нуждалась. Пусть не было эпилированных подмышек и лобка, мерцающей окантовки губ и сосков, светящихся разноцветными огоньками удлиненных ресниц, натурального золота волос и бриллиантов в мочках ушей, зато – сполна молодости, искренности и естественной красоты. Полузакрытые глаза, страстные, ищущие губы. Тело, пахнущее мускатным орехом. Шумное дыхание и легкий стон – то жалобный, то требовательно-настойчивый. Вздымающаяся упругая грудь, щекочущая огрубевшими сосками, плоский живот и раскрасневшиеся ягодицы. Стройные ноги, с необычной силой обвившиеся вокруг моего торса и не желавшие ни за что отпускать. Вновь и вновь подталкивающие навстречу жадно зовущему естеству. Впившиеся в спину ногти, дрожь в теле, выгнутая спина и гортанный стон, неудержимо рвущийся на волю через сжатые зубы…
    Да, пожалуй, Жаклин "отдыхает"…
    Улита лежала на моей груди и тихонько плакала. Она получила больше, чем даже смела мечтать. Да и я тоже, честно говоря, немного ошалел. Вместо расслабления, мысли в голове крутились, словно в калейдоскопе.
    — Да что же это такое? Почему слезы несуществующей женщины столь горячи? Почему ее ласки столь приятны, аромат волос дурманит и чарует? Почему я так остро ощущаю ее тоску и принимаю к сердцу печаль. Ведь одиночество и непонимание – удел всех неординарных личностей. Но вряд ли это можно считать утешением.
    Моя рука сама ее гладит, перебирает длинные шелковистые волосы.
    — Андрию! Что будет с нами дальше? Знаешь? Ты со мной, наверно, не останешься? Уйдешь?
    — Уйду, Улита… Я же говорил, что всего лишь странник. А ты…
    — Не нужно! Лучше помолчи! Сегодня моя ночь…
    Страстные уста вновь жадно ищут мои губы…
    Горько про себя ухмыльнулся. Весь мой боевой арсенал – телепатия, навивание, контроль сознания – не пригодились. Там, где говорят уста и тела – пушки молчат. Парубков губила не Улита, а ее любовь: сладкая и дурманящая. Непостоянная и непостижимая натура колдуньи сводила их с ума, толкала на крайности…
    Мы снова любили друг друга не менее страстно, чем в первый раз. Может, не столь поспешно и отчаянно, зато более чувственно и нежно…
    Пропел петух, возвещая о том, что ночь любви миновала…
    Улита подхватилась с постели. Накинула на разгоряченное тело нательную вышитую дорогими кружевами тонкую рубаху. Склонилась ко мне, испытующе заглянула в глаза, будто все еще сомневаясь, что все произошедшее не сон. Я же не мог оторвать восхищенного взора от упругих грудей, видневшихся в глубоком вырезе.
    Поймав мой взгляд, густо зарделась. Прикрыла "декольте" рукой. Ночью за ней такой стеснительности вроде не наблюдалось.
    — Вставай, Андрию. Накормлю тебя, заслужил.
    Теперь пришла очередь краснеть мне. Вот уж не думал, что на такое способен. Одно слово – ведьма. Видать, этой ночью я "служил" ей исправно.
    На столе появились: белый пшеничный хлеб, гречневая каша с куриной ножкой, сало, "глечык" со сметаной, огурцы и буряковый квас. По всему видать, что жила Улита не бедно.
    — Не тебе мои доходы считать… — нежданно фыркнула она.
    "Вот мерзавка, еще и мысли читает".
    — Да Бог с тобой, Улита. Я и не собирался вовсе…
    — Они кровью… щедро кровью окроплены…
    Какое-то время она молчала. Когда же заговорила, то губы дрожали, а на глаза навернулась слеза.
    — …Отец мой был писарем у полтавского полковника, а муж первым помощником… Заметил их гетьман наш – Иван Мазепа. Позвал к себе на службу. А волю его уважать нужно. В первом же походе и полегли… Не видела больше…
    Улита, заглушая рыдания, закусила губу. Загнала скорбь глубоко в душу. Шморгула носом, смахнула слезинку.
    — …откупился червонцами. Передал через сотника. Уехала я из Полтавы. Выкупила тут землю, хату… Люди говорят, что я за деньги их со свету сжила… И ты туда же. Веришь? Веришь? Чего молчишь?
    Казалось, она готова вцепиться мне в горло.
    — Конечно же, не верю, Улита, — успокоил ее. — Больше того, знаю…
    — Оставайся, Андрию, денег хватит обоим.
    Взяла меня за руку и вновь, как умела делать только она, пытливо заглянула в глаза.
    Не представляю, что там увидела, но только отшатнулась, словно от оборотня.
    — Прочь! Уходи! Нет, постой! Станет Овсий посылать к отаману… откажись… беда ждет… Ох Андрию!..
    Она неожиданно бросилась мне на шею. Сквозь тонкую рубаху я ощутил ее трепещущее, пахнущее мускатным орехом тело. Подхватил на руки, пошатываясь от нахлынувшей страсти, понес обратно на полюбившуюся кровать…

* * *
    — Слушай дурныку. Отнеси-ка ты борону Зозуле, — раздраженно наморщив нос и теребя, прокуренный ус, велел Овсий. — Давненько вернуть божился. Баба только вчера отмыла. Самое время.
    Взвалив сие орудие труда предков на плечи, вначале бодро зашагал в село. Три пуда не вес, но вот нести неудобно. Давит на плечи, нарушается равновесие. Шея саднит, щиплет от пота, попавшего в царапины. Отчаянно сражаясь с ней, брел по селу.
    Не дойдя полсотни шагов ко двору атамана, с наслаждением бросил ее на землю. Пошевелил плечами, разминая уставшую спину. Отвлекли меня раздавшиеся со стороны крики.
    Возле телеги, запряженной волами, происходили бурные события. Видать, Зозуля собирался свезти на "млын" несколько мешков пшеницы. С ним была дочь и "парубкы-наймиты".
    Однако далеко им уехать не дали преградившие путь всадники. Двух из них я узнал сразу по надменным лицам, одежде, оружию. Это они "заставили" меня глотать пыль по дороге в Михайловку, сопровождали в церковь лихо крутившего ус пана Стоцкого. Теперь в их руках свистели плетки, гуляя по спинам безуспешно старавшихся увернуться "наймитов". Третий здоровенный рыжий детина, гогоча во всю глотку, пытался затянуть визжавшую Наталку на спину своего коня.
    — Люди добрые! Что же это творится на Украине?! Средь белого дня! Дочку крадут! — срывающимся голосом вопил Зозуля. — Люди, помогите! Как татарская погань! Люди! Люди! Доню моя! Наталочко!
    Но "люди" вмешиваться особо не спешили. Из "ридных хат не казалы носа".
    По-звериному воя, из дома выскочила мать девушки – Мотря. Бросилась к дочери. Но один из всадников ловко пнув ногой, отбросил ее на землю.
    Наконец пришла желанная подмога в виде жениха Петра. В его руках блеснула сабля. Но владел он ею, как оказалось, плохо. Первое же столкновение с профессионалом завершилось плачевно. Легко отбив неумелый выпад парня, казак, не желая убивать, плашмя ударил его саблей по голове. Брызнула кровь, и Петро как подкошенный упал.
    Глядя на это я чувствовал, как закипает злость. Не могу сказать, что владею гипертрофированным чувством справедливости, но происходящее меня порядком разозлило.
    Эти сволочи откровенно глумились над беззащитными людьми, к тому же, могли искалечить жизнь девушке.
    Оглянувшись по сторонам и не найдя ничего лучшего, подхватил борону и, разогнавшись, с силой швырнул ее в гогочущих казаков.
    Человеческий и конский вопли слились воедино, затем, перешли в хрип. Одного всадника я сбил на землю вместе с лошадью, другого вставшая на дыбы лошадь сбросила сама. Пока он, оглушенный, пытался подняться – я, не долго думая, ударил его ногой в голову.
    Рыжий детина уже не гоготал. Лицо пунцовое, на шее вздулись жилы. Отпустив Наталку, выкатив глаза и хищно оскалив зубы, он широко размахнулся саблей. Уклонившись от удара и поймав руку на излете, я резко повернул и дернул. Раздался хруст, крик – грузное тело грохнулось наземь.
    На этом стычка завершилась. Поле боя осталось за мной. Бегло подвел итоги – тот, в которого попал бороной, лежал бездыханным в луже своей и лошадиной крови, двое других – покалечены. Коня, пожалуй, придется добить. Вот его-то действительно жаль. Но теперь уже ничего не поделаешь.
    Зозуля, перестав кричать, поднимал дочь с земли.
    Из соседних хат стали выходить люди, шушукаться. Особой радости на их лицах я не заметил. Скорее наоборот: озабоченность и страх. Мол, что теперь с нами будет? Пан Стоцкий просто так это не оставит. Вместо одного пострадает все село.
    Понимая, что делать мне тут больше нечего, опустив голову, побрел обратно.
    Конечно, лучше всего было сразу уйти из Горбов. Но не хотелось подставлять приютивших меня Овсия и Палажку. Чего доброго виновными могут счесть их.
    Ночевал у реки. А утром зазвенел колокол, призывая казаков на сход. Не дожидаясь особого приглашения, побрел и я.
    В центре села, вокруг висящего на цепи, словно ведро на коромысле, колокола толпился народ. Чуть в стороне, на лаве, с видом завоевателей, развалившись, сидели и покуривали трубки четверо пришлых казаков. Их кони были привязаны рядом. Один из них выглядел так, словно накануне угодил в жернова мельницы, куда вчера так и не доехал Зозуля. Все лицо синее. Разбитые губы распухли и с трудом приоткрываясь, выпускали облачка дыма. Рука замотана цветастым платком. Он был хмур и зол. Чему немало способствовали шуточки, отпускаемые друзьями.
    — Это он? Тот дурнык, что вас вчера побил? — спросил один, указывая на меня. — Мыколо, он? Чего молчишь?
    — Пан Стоцкий как увидит… то бежать тебе не оглядываясь в самую Сечь, да и там будешь посмешищем… Говоришь, борону бросил… — недоверчиво качал головой другой.
    — Да они сами еще до того как ехать заглотили лишнюю четверть, — махнул рукой третий.
    Тем временем возле колокола вещал атаман Степан Зозуля. За прошедшие сутки он осунулся и казался еще ниже. И без того рябое лицо сейчас было и вовсе серым.
    — Пан Стоцкий велел выдать убивцу…
    Казаки зашумели. Заговорили все сразу, заглушая голос атамана.
    — …Вот кровопийца! Сам ведь заслал…
    — Нельзя выдавать, позор-то какой… нашему селу навек… дети и те не смоют…
    — Выдать, на кой черт нам тот дурнык… за него страдать…
    — Зозуля теперь храбрый – Наталку еще вчера до кума в Полтаву отправил…
    — …Да помолчите же, пусть говорит…
    — …А что Петро? Живой?.. Отлежится… Слава Богу…
    Атаман повысил голос.
    — Тихо, козаки! Убивца – он и есть убивца… Нужно выдавать…
    — …И поворачивается ж язык, — прошептал стоящий за спиной Овсий. — Его ж дочку боронил… А он – выдать… Креста на нем нет…
    — …Не выдадим, — продолжал атаман, — пан грозится побить все село…
    — …Не посмеет… да кто его знает… Лучше выдадим дурныка… Выдадим… Пусть забирают…На кой бис он нам сдался…
    На том и порешили…
    Мне связали руки и передали уже сидевшим верхом казакам.
    Ехали они, не спеша, однако я даже бегом поспевал с трудом.
    "Так можно доиграться… Пора что-то предпринимать. Только чуть-чуть подальше от посторонних глаз. Вон хотя бы там, у рощицы…
    После "народного вече" особо теплых чувств к обитателям Горбов не питал, и что с ними будет дальше – волновало мало.
    Разве Улита? Но, думаю, она не пострадает.
    Ну что ж! Тогда приступим…
    Я начал телепатическую атаку. Результата долго ждать не пришлось.
    — Ну так ты, расскажи нам, Миколо, еще разок, как это побил вас тот дурнык. Чего молчишь? Неужто ты после того козак? Хуже бабы…
    — Да заткнись ты, Грыцю! А то языка подрежу! — вспылил терпевший до сих пор насмешки Мыкола.
    Я же активно раздувал и без того давно тлеющие искры вражды. Нужно разбудить пламя.
    — На кого ты голос поднял? Мать твою…
    — Ты мою мать, чертяка поганый, не трогай! Свою некбось, где-то по шинкам потерял, байстрюк неприкаянный!
    Глаза Гриця вмиг налились кровью. Видать, наступили на больную мозоль. На губах проступила пена. Обнажив саблю, забыв о больной руке, он бросился на обидчика.
    Но Мыкола рубиться с ним не собирался. Выхватив из-за широкого пояса пистоль, мгновенно взвел курок и, почти не целясь, в упор, выстрелил в голову.
    — Ах ты, гад! Побратыма моего!.. — заревел ехавший рядом казак… — Убью.
    Сцепились на саблях.
    Воспользовавшись замешательством, ошалело глядевшего на них поводыря, я резко дернул легкомысленно привязанную к поясу веревку, сбросил его на землю. Не дожидаясь пока он придет в себя, накинул петлю на шею, резким сильным движением сломал шейный позвонок. Вытянул из ножен саблю и, зажав между коленями, перерезал плетеную веревку, освободил руки.
    Казак, грозивший отомстить "за побратыма", все же преуспел. Меня он еще не видел, спешившись, заглядывал в лицо поверженному врагу. Тот стонал, хрипел и булькал кровью, готовясь отдать Богу душу.
    — Побратыма моего… убью! — уже не столь уверенно повторял он, не понимая, что вдруг на них нашло. Вместо ярости постепенно приходил страх, боязнь наказания за содеянное.
    Тут он увидел меня с саблей в руке. Шагнул навстречу, но потом остановился. Наверное, прочел в моих глазах приговор.
    — …Ты, дурныку! Ты! Да ты – сам дьявол! Не убивай!..
    Его посиневшие губы дрожали. Руки были густо измазаны кровью. Он то и дело с ужасом на них смотрел…
    — …Мыкола говорил… а я дурень последний не верил… Не убивай. Никому не скажу! Ей-Богу, никому. К Стоцкому не вернусь… Подамся на Сич… Отпусти… Христом-Богом молю… Отпусти…
    Честно говоря, четыре трупа за пару минут, даже пусть в несуществующем мире – многовато. Не столь уж я кровожаден.
    — Куда эта дорога ведет?
    Услышав, как "дурнык" вдруг заговорил, он испугался еще больше. Видать, удостоверился в правильности догадки, что имеет дело с самим дьяволом.
    — В М… мыхайлыкы…, — запинаясь, бормотал он. — А до них еще пересекает путь в Полтаву… Отпустишь?
    — Да проваливай с глаз моих долой! — рявкнул я, сердито нахмурив брови.
    Дважды повторять не пришлось. Моего незадачливого конвоира, словно ветром сдуло.
    Я же стал рассматривать доставшиеся трофеи. Как ни противно, но пришлось заняться мародерством. Натянул вышитую рубаху, кожаную куртку, коротковатые шаровары. Хорошо, хоть размер обуви у меня не по росту мал – иначе пришлось бы и вовсе туго. Вытряхнул серебро из кошелей, выбрал лучшее оружие, коня.
    Подумав немного – решил забрать и остальных. Конь без седока всегда вызывает тревогу. А так, в дороге, глядишь, и пригодятся. Связал уздечки, после чего взобрался в седло. Пусть оно было и не столь привычным (грубая кожа вместо эластика), но выбирать особо не приходилось и, дав себе зарок – при первом удобном случае все чужое сменить новым, — двинулся в путь.
    На Полтаву.

Часть II
КАЗАК АНДРИЙ НАЙДА

    Тропинка, по которой я ехал, долгое время оставалась безлюдной. Может, поэтому в мою голову лезли всяческие мысли, абсолютно не нужные сейчас воспоминания.
    Почему именно я оказался здесь? Чистая случайность, шалости насмешницы судьбы? Или все-таки существовала какая-то логика, закономерность?
    Козлобородый Сатир не ошибся. Во мне действительно была украинская кровь. Но ведь не так уж много – всего четверть! Всего? Для нашего мира это совсем не мало! В Конфедерации, где границы условны, где можно завтракать в Стокгольме, обедать в Варшаве, а ужинать в Стамбуле, кровь наций и народов смешалась в самых причудливых вариантах. Так что в моем случае, когда отец наполовину поляк, наполовину украинец, а мать наполовину француженка, на четверть шведка и датчанка, еще все довольно просто. У иных вообще черт ногу сломит. Но это никого не волнует – законы одни, экю ценится везде одинаково, да и на рудники Марса отсылают не по национальным признакам. Насколько я помню, каких-либо расовых волнений в Конфедерации не наблюдалось уже добрую сотню лет…
    …И все-таки: была закономерность или нет?..
    Как судьба свела таких разных, непохожих друг на друга людей – отца и мать? Я до сих пор не могу себе представить. Ну ладно, пусть даже свела… Но зачем же столь близко? Степенного адвоката, практиковавшего в Варшаве, и легкомысленную туристку из Парижа. Совсем еще девчонку, успевшую всего-навсего кое-как окончить среднюю школу и провалить вступительные экзамены в подготовительный колледж. Но, тем не менее, мать осталась с отцом! Через девять месяцев на свет появился я – Андре Казимир д'Эрле. По законодательству Конфедерации до совершеннолетия сын обязан носить фамилию матери и лишь после двадцатилетия имеет право выбора. Не правда ли, в моем имени нет и намека на украинские двадцать пять процентов? Но судьбу это нисколечко не интересовало. И полтора года спустя, ровно через месяц после развода родителей, я оказался на попечении бабушки, предки которой были украинцами. Но не более… Всю сознательную жизнь она прожила под Варшавой. Здесь вышла замуж, здесь родила сына, здесь преподавала словесность в частной школе. Там и доживала свой век, получая небольшую, но вполне достаточную для безбедного существования пенсию.
    Только мне исполнилось восемь, как отец, с которым виделись мы от случая к случаю, мигом определил в закрытую частную школу-пансион. Здесь я провел следующие десять лет. Помимо всяческих необходимых молодому человеку наук и языков, меня обучали азам прикладной психологии, светским манерам, танцам, фехтованию, верховой езде, умению водить автомобиль и даже основам боевых единоборств. Подготовка была столь глубокая и разносторонняя, что, честно говоря, первые курсы в университете я откровенно бездельничал и скучал.
    Даже теперь, когда еду трусцой в сторону Полтавского шляха, то с благодарностью вспоминаю учителей.
    Но кто же тогда мог подумать, что все это пригодится? Наверное, я немало удивил "коллег". То ли еще будет! Да Бог с ними! Вот, кажись, и поворот на Полтавский шлях.
    Гляди-ка, сразу и попутчики!
    Впереди не спеша, брели два "парубка". По здешним меркам высокие, худощавые. Одеты бедно: домотканое полотно, лычаки, потертые свитки, соломенные брыли.
    Услышав сзади шум, оглянулись, и, склонив головы, уступили дорогу. Вначале я хотел проехать мимо, но затем, повинуясь внезапно осенившей мысли, придержал лошадь.
    — Куда, хлопцы, держите путь?
    Может, сказал что-то не так, а может, не то, но, глянув на меня, "парубкы", не сговариваясь, бросились наутек.
    Пришлось срочно задействовать телепатию – внушить, что я безопасен. Подействовало, но не до конца. Они уже не убегали, но и возвращаться, совсем не торопились.
    — Да не бойтесь же вы! — продолжал увещевать вслух, не прекращая телепатическое давление. — Подойдите, поговорим.
    Приближались они осторожно, готовые в любой момент к бегству.
    — Да смелее же! Я не кусаюсь.
    От напряжения разболелась голова. Удерживать сразу двоих остолопов не так-то легко.
    Обоим лет по семнадцать-восемнадцать. Чернявые, загорелые, чумазые, словно черти, они походили друг на друга, как две капли воды. Оба сероглазые и на удивление быстроногие.
    Сомневаться не приходилось – близнецы.
    — Что доброму пану от нас нужно? — опасливо спросил тот, что был чуть повыше, при этом достаточно выразительно взглянул на мою саблю и пистоль за поясом.
    — Подходите, подходите. Зовут-то как?
    — Я – Грыць, а он – Даныло… Кумедни мы… имя значит наше такое…
    — Братья?
    — Да, братья, родные… пане…
    — Да где уж роднее… Идете-то куда?
    Грицько глянул на Данила, словно спрашивал совета, стоит ли отвечать. Но тот во все глаза пялился на сбрую и коней. Так что Грицю пришлось решать самому.
    — В Полтаву идем… Может, где пристроимся… Отец умер, сестра пошла в наймы, а пан Стоцкий забрал землю и хату. За долги… На него работать не хотим. Вот и надумали – в Полтаву…
    — А ко мне на службу пойдете?
    Существенным дополнением к вопросу было телепатическое давление, в конце концов и решившее дело.
    — Пан-то кто такой будет? А что за робота?
    — Зовут меня Андрий Найда. А работа…
    Тут я замялся. Действительно, какая к черту работа? Честно говоря, сам того пока не представлял.
    — …Будет видно, какая работа. Но неволить не стану. Не понравится – ступайте, куда глаза глядят. Могу пообещать? платить буду исправно да и не поскуплюсь.
    — Да пане-козак… А мы сначала сдуру подумали: басурман какой. Нехрысть. Борода черная, глаза зыкают зло. Того и гляди пойдем на ясырь. Да и говорит как-то чудно.
    "На какой там сыр? — Что за глупости!" С другой стороны юноша совершено прав. С моего появления в этом мире прошло немало времени. Успел зарасти густой черной бородой и не особо походил на местных жителей. Что годилось для "дурныка", совершенно не подходит казаку Андрию Найде.
    — Болел я, долго болел. Вот и зарос. Ну что, согласны? Если да, то седлайте коней. Они ваши. Так сказать, в счет будущих заслуг.
    Похоже, все-таки не телепатия, а моя последняя фраза окончательно склонила чашу весов.
    — Согласны, согласны пане! — первый раз подал голос Данила. — Я возьму того, что больше.
    Более рассудительный Грицько еще колебался, но Данила уже оседлал коня, не оставив брату выбора.
    — Добро, пане. Но мазуриками не будем…
    Я не знал, кто такие "мазурики". Но легко согласился. — Не будут и не надо. Там разберемся. Сейчас меня беспокоило совсем иное – внешний вид и речь.
    Если бороду можно сбрить, а волосы подрезать, то, что делать с речью. И Улита, и братья сразу обратили на нее внимание. Так не годится. Языковой подготовке в проекте отводилось достаточно времени. Однако предки говорили совсем не так. Как бы я не старался, но быстро освоить их выкрутасы мне вряд ли удастся. Оставалось одно – автоматически внушать собеседнику и всем окружающим, что я говорю так же, как они. Заставить не замечать разницу. Ладно! Сложно, однако, пожалуй, справимся. Но существует еще одна, весьма насущная и животрепещущая в любом мире проблема – деньги! Нужно много денег, как бы они не назывались: экю, червонцы, рубли, алтыны, талеры. Черт бы их подрал! Без них – никуда. А теперь, когда нас трое, и подавно!
    Одеть, обуть, накормить. Да и телепатия может сгодиться не везде. Ну а золото… Его магия всемогуща…
    А дела грядут великие!
    Почему-то вспомнились Марсианские рудники. Радиация, язвы, облысение… Здесь, правда, намного проще, проворуюсь – голову отсекут и всех-то делов…
    Дела, заботы, думы… — а время близилось к обеду.
    Солнце уже миновало наивысшую точку небосклона, а у меня с утра не было во рту, как говорят в народных сказках от Жаклин, "маковой росинки". Узрев с одной стороны "шляха" деревушку, а с другой – озерцо с прилегающей к нему жиденькой рощицей, решил сделать привал. Привести себя в порядок, а заодно и перекусить. Дав пару серебряных монет Грыцю и отправив за провиантом, свернул к озеру. Здесь у воды расседлали лошадей и отпустили пощипать зеленую травку. Раздевшись по пояс, обмылся в воде, намочил лицо и волосы. Вытянув из ножен острую саблю, протянул Даниле.
    — Брей!
    — Та Бог с тобой, пане… В жизни…
    — Брей… Сам недавно говорил, что на басурмана похож. Только усы, казацкую гордость, оставь.
    — Знамо дело… Оставлю… Ой, пан по-нашему заговорил!
    — Ты давай, осторожненько, рот не разевай! Да и язык прикуси!
    Данила и сопел, и кряхтел. Только цирюльник из него получился никудышний. То и дело мне приходилось смахивать капельки крови. Что, похоже, его нисколько не смущало. Вот бы Жаклин такого парикмахера.
    Зато появившийся с "кошыком харчив" Грыцько, был совершенно другого мнения.
    — Вот это да! Теперь вижу – свой… Настоящий козак! — широко улыбнулся он, выкладывая на серую холщовую тряпицу "жытний" хлеб, сушеную рыбу, кусок солонины, мелкие зеленые яблоки, желтоватые огурцы и бутылку с красным "буряковым" квасом.
    Честно говоря, местная кухня особой радости мне не доставляла. Да только деваться некуда. Все-таки не черствые сухари. Какой-никакой, а прогресс.
    Скоро мы вновь отправились в путь. Шлях понемногу оживал. Помимо пеших "селян" уже попадались запряженные волами телеги, ехавшие верхом казаки.
    "Похоже, Полтава недалеко", — подумал я, и не ошибся.
    Весь городок, если селение, что я увидел, можно было считать городком, уместилось на плато достаточно высокого холма. По местным меркам даже, наверное, горы. Его окружали деревянные стены в два человеческих роста высотой, земляной вал да еще неглубокий ров с водой.
    У открытых ворот на страже стояли казаки. Вид у них был строгий, серьезный. Не желая вступать в лишнюю полемику, что-то объяснять, убеждать, телепатически внушил, что не стоит на нас обращать внимания, а после того, как проехали – и вовсе забыть.
    Городишко представлял собой несколько не слишком ровных улиц с круглой площадкой в центре. Именно здесь возвышалось самое большое каменное здание – церковь. Остальные строения, включая дом полковника, полкового писаря, шинки, "шпиталь" и, конечно же, тюрьму, по-местному, острог – были поменьше. Главенствовали серые цвета. Улицы не блистали чистотой, отсутствовало какое-либо освещение и покрытие мостовых. Не было и привычной для моего глаза зелени.
    Но, тем не менее, жителей оказалось немало. Крестьяне, ремесленники, торговцы, казаки сновали туда-сюда. Короче – вокруг кипела жизнь. Дорогие наряды, серебро оружия и украшений "заможных", домотканое полотно, лычаки "сиромах", лохмотья нищих – все смешалось в едином человеческом водовороте.
    "И где они только ночуют? — почему-то подумалось мне. — Если грубо прикинуть, то получалось по десятку-полтора на одну "хату".
    Наконец увидел и то, что интересовало в первую очередь: лавки торговцев и ремесленников. Значит, можно сменить одежду и амуницию. Но прежде необходимо определиться с ночлегом.
    Ворота в постоялый двор были приоткрыты. Несмотря на то, что внутри суетились слуги, навстречу нам никто не спешил. Видать, особого впечатления мы не произвели.
    — Хозяин! Позовите хозяина! — спешиваясь, крикнул я.
    Никакой реакции. Да, похоже, сервис здесь не слишком навязчив. Понятия о пятизвездочных отелях столь же далеки, как светящиеся ресницы Жаклин или Марсианские рудники.
    Нужно попытаться по-другому. Поймав за шиворот проходящего мимо "наймыта", одной рукой приподнял его над землей. Холстина жалобно затрещала, а глаза "хлопця" выкатились из орбит. Он испуганно завизжал, задрыгал ногами. Боковым зрением я увидел открытые рты Грыця и Данилы. Зато теперь нас заметили…
    Отпущенный на волю "бранець" мигом шмыгнул в дверь. В глазах прочей прислуги сразу появилось напрочь отсутствовавшее до наглядной демонстрации силы уважение. Кажется, верный подход найден…
    — Чего пан желает?
    На пороге стоял… вол. Ну, конечно же, не в прямом смысле слова – тягловая скотина, которую парами здесь запрягали в телеги. Нет. Однако хозяин постоялого двора, несомненно, напоминал это животное.
    Черты лица, глаза, нос, шея, массивный торс и руки – все под стать. Разве что не хватало рогов, да еще кольца в носу. Хотя об этом с первого взгляда судить трудно. Зато сомневаться в ином не приходилось: силы, упрямства и самоуверенности – с избытком.
    На нем была роба из грубой ткани, потертый кожаный передник, растоптанные сапоги. Надень еще на голову маску – вылитый палач!
    — Так что пан желает? — повторил он вопрос, повысив голос. — Га?
    — Мне б, хозяин, комнату… на несколько дней.
    Я сразу понял, что сказал что-то не так. Оказывается, у быка случаются изумленные глаза. Именно так он на меня посмотрел. Как на безнадежного идиота.
    — Какую комнату? Чего пан хочет?
    Похоже, "вол" начинал злиться. Почувствовали это и мои слуги, потихоньку отодвинувшиеся мне за спину.
    Пришлось на полную задействовать телепатию и внушение. Подкрепив их "магией" серебра я все же получил желаемое. Пусть это была всего-навсего небольшая каморка с деревянными нарами и сплетенной из "очерета" рогожкой у печки, небольшим столом и двумя табуретами – но по критериям местного отеля она вполне могла считаться люксом.
    Ведь с тех пор как "коллеги" заслали меня погостить к предкам, только раз с Улитой я ночевал под крышей. Но то был случай особый. Вот бы мне оказаться сейчас рядом с ней!
    В памяти сразу всплыли ее руки, губы, полная упругая грудь, запах мускатного ореха… Я неожиданно поймал себя на мысли, что именно мускатный орех, а не изысканные духи, серебряная окантовка сосков и светящиеся кончики ресниц. Улита, а не Жаклин! Что со мной? Вживаюсь в образ или потихоньку схожу с ума?
    — Пане, нам бы чего перекусить, — вполголоса сказал Данила, прервав бессмысленный самоанализ.
    — Добро, Грыцю, сбегай глянь, как там устроили наших коней, и заходи в шинок.
    Шагая в харчевню, уже думал не о женских прелестях, а о том, что на глазах тает мой золотой, в смысле серебряный, запас. Нужно срочно что-то предпринять…
    У двери шинка вяло спорили подвыпившие казаки:
    — Дожились, хай ему грець! Уже и здесь нам нет места…
    — Какого беса дразнил Кочергу… Не видел, он и без того злой…
    — Да пошел ты!.. Танцует гнида возле панов… а мы… мы с тобой для него последнее быдло…
    Протиснувшись между ними, отворил тоскливо скрипнувшую дверь. В нос мигом ударил тяжелый дух дешевого табака, алкоголя, жареного мяса.
    Ступив в полутьму, огляделся. Данила дышал в спину. По идее, я должен чувствовать себя здесь хозяином, вершителем судеб, поскольку мог легко "околдовать" присутствующих, но почему-то вел себя, словно юнец, впервые переступивший порог борделя.
    Так дело не пойдет! Отогнав робость, взял себя в руки.
    В полутемном, освещаемом лишь несколькими свечами зале, с низким, давящим на мозги потолком, стояли с десяток грубо сколоченных столов. И не менее топорной работы лавки и табуреты.
    Большая часть зала пустовала. Немного подумав, облюбовал место у стены. Отодвинув тяжеленный табурет, уселся, небрежно закинул нога на ногу и оперся спиной о грубо отесанные доски. Рядом, робко потупив глаза, опустился Данила. Раскраснелся. Видать, в шинке тоже впервые.
    Увидев на столе дурно пахнущие глиняные "чарки", крошки хлеба, огрызки недоеденных огурцов, по которым неторопливо ползали жирные зеленые мухи, я не выдержал и брезгливо поморщил нос. Аппетит заметно поубавился. Не желая лишиться его окончательно, подключив телепатию, стал разглядывать посетителей.
    Кроме подвыпивших казаков и мастеровых, больше налегавших на "горилку" чем на закуски, чуть в стороне, почти в углу, сдвинув столы, расположилась довольно-таки любопытная компания.
    И чем больше я к ней "прислушивался", тем интереснее становилось.
    На столе помимо "горилки", кваса, жареных гусей, колбасы, сала, огурцов и хлеба лежали карты. Но игроки брать в руки их не торопились, желая прежде перекусить. И надо заметить, отсутствием аппетита не страдали.
    Их было шестеро: два польских шляхтича, свысока поглядывавших на прочих, русский купец и три казака, один из них выделялся важным видом и более богатыми одеждами.
    Здесь же, рядом, крутился напоминающий кочергу худой высокий шинкарь и две его раскрасневшиеся полногрудые помощницы.
    — Многие лета Государю нашему Петру Алексеевичу! — стоя поднял "настоящий" стеклянный стакан длиннобородый купец. — Виват! Виват! Виват!
    Иван Смирнов… Торгует пушниной в Киеве, Лубнах и Полтаве. Здесь, так сказать, по долгу службы. Надеется, дав взятку полковнику Искре, "скосить" часть налога. Тот, вытирая длинные усы и поглядывая на купца из-под густых бровей, вроде и не против. Но с одной стороны – хочет денег побольше, а с другой – опасается, что дело дойдет до ушей полтавского полковника Ивана Левенца. Коль тот узнает – несдобровать…
    — Храни, Святая Дева, короля нашего Августа! Виват! — произнес тост младший из двух поляков, Михась Волевский.
    Старший же, не только по возрасту, но и по чину, Анжей Вышнегорский хмурится и в основном помалкивает. Ему не нравится ни место, ни собравшаяся компания. Пришел сюда по приглашению полковника Искры поиграть в карты. Есть у него такая слабость, да и деньги позарез нужны…
    Поглядывая на окружающих, в том числе и на меня, зло скрипел зубами, слал безмолвные проклятия: "Быдло! Пся крев! Вокруг одно быдло! Черти б вас побрали… Хлопы!"
    Но проклятия его, меня особо не впечатляли. Намного важнее было то, что выудить из его мозгов оказалось не так уж просто. От напряжения у меня на лбу выступила испарина. Похоже, и Анжею пришлось не сладко. Он то и дело жмурил глаза, трогал рукой затылок. Лечил внезапно напавшую "хворь", как положено знатному господину – горилкой.
    Но муки мои, несомненно, того стоили. Шляхтич был фигурой далеко не праздной. Служил при дворе короля Станислава Лещинского и ехал в Батурин к самому гетману Мазепе с тайным посланием. А в Полтаву его занесло по просьбе старшего брата, задолжавшего местному ростовщику Манише двести золотых червонцев. В залог Тадеуш, очевидно, будучи не в себе, кроме долговой расписки оставил фамильную драгоценность – перстень с голубым крестообразным бриллиантом.? "Печать Иисуса". Привезенный еще прадедом из крестовых походов, он передавался из поколения в поколение, от отца к старшему сыну. Больше того – как Священная реликвия разыскивался Ватиканом. Похитителям грозило вечное проклятие и отлучение от католической церкви.
    Двести червонцев – деньги немалые. Расписку, подкупив слугу ростовщика, удалось выкрасть. А вот перстень – перстень до сих пор у Маниши. Что делать дальше, Анжей никак не мог придумать. Полторы сотни у него было, но где взять остальные? Просить в долг – засмеют, да никто и не даст. Оставалась слабая надежда на предстоящую игру. Русский медведь Смирнов сказочно богат. Перепьет – гляди и проиграет… Да и полковник Искра далеко не беден!
    — …пане, пане, тебе дурно? — дернул меня за рукав уже вернувшийся Грыць.
    — Нет, все нормально! Не мешай… нужно кое-что обдумать.
    Отвечая, я не кривил душой. Действительно напряженно соображал. Вынашивал план предстоящей кампании.
    — Доброго здоровья та долгих лет гетману нашему Ивану Мазепе! — произнес тост, выставив вперед свой огромный живот, полковник.
    Все, кроме упорно помалкивавшего Анжея Вышнегорского, дружно поддержали:
    — Здравия… здравия…
    — Чего вам, хлопцы? Есть? Пить? — Наконец и к нам подошла чернявая, в расстегнутой красной безрукавке поверх не особо чистого цветастого платья и убранными под платок волосами молодка. — …Только плату наперед! — глянув мне в глаза и немного смягчившись, словно оправдываясь, добавила: – Так хозяин велел… Много вас тут бродит…Потом ищи ветра в поле…
    Я заказал жареного гуся с гречкой, пироги и пиво. Расплатился одной из немногих оставшихся серебряных монет.
    Молодка ловко смахнула ладонью на земляной пол крошки. Убрала со стола грязную посуду. На этот раз ждать пришлось недолго. Вскоре перед нами красовалась зажаренная птица, пироги в глиняной миске и три большущие, тоже глиняные, кружки местного пива.
    Гусь, как по мне, хоть и был жестковат и недосолен, однако, как и гречка вполне съедобен. Пироги – намного лучше. А вот пиво абсолютно не походило на привычный напиток. И как только такую дрянь можно пить? Однако же пили! И, похоже, с удовольствием.
    Столовых приборов, за исключением деревянных ложек, наверное, здесь не полагалось. Ели руками, пальцы облизывали, вытирали об одежду.
    Невольно пришлось согласиться с нелестным мнением пана Анжея: "Дикий народ". Ну, ничего, время придет – научимся. И вас, "просвещенных" поляков, еще не раз побьем.
    Да что это я? Совсем рехнулся! Польской крови во мне ничуть не меньше! И о том, кто из предков ближе – можно долго спорить. Так что ты уж извини, пан Анжей. На войне, как на войне. Уж больно мне нужны твои бумаги…
    — Так, хлопцы, перекусили – теперь спать! — велел я, когда на столе от гуся остались одни кости.
    Грыць с Данылой, переглянулись, недоуменно разинув рты.
    — Говорю – гляньте на коней да ложитесь спать. А я еще немного посижу, — с отвращением глянув на едва пригубленное пойло, с тоской в голосе добавил: – Пивка, черт бы его взял, попью.
    Я умышленно отослал лишних свидетелей предстоящего действа. Нечего травмировать неустойчивую психику. Да и лучший способ не проболтаться? ничего не знать.
    Тем временем соседний стол уже очистили для карт. Игр с тех пор как их в древности кто-то изобрел, придумано предостаточно. Существует даже не доказанная теория, что якобы в картах зашифровано послание из прошлого.
    Я и сам не дурак перекинуться разок-другой. Однако, слава Богу, не особо азартен и пристрастия не питаю. Чего нельзя было сказать об игроках, собравшихся за столом напротив.
    В партии участвовали оба поляка, русский купец и полковник. Пока ставки невысоки, вели они себя спокойно. Мне же нужно максимально обострить игру, разжечь азарт.
    Честно говоря, особо и "помогать" не пришлось – "горилка", блеск червонцев быстро сделали свое дело. Глаза игроков запылали под стать золоту, руки задрожали, на раскрасневшихся лицах проступили капельки пота.
    Сопровождавшие полковника казаки и замерший за их спинами шинкарь, затаив дыхание, следили за происходящим.
    Я же, переключаясь то на одного, то на другого, "вел" партию. Игра оказалась несложной – максимально упрощенный вариант нашего покера. Пока Анжею здорово везло. Горка золотых монет возле него быстро росла, что весьма раздражало купца и несказанно злило полковника. Он и так уже проиграл больше предлагаемой взятки и был готов вцепиться со всей казацкой ненавистью в горло треклятого ляха. Ох, не зря их поколотил шведский Карла! Но карта упорно не шла, да и блефовать сдерживаемый мной Искра боялся. Вот он вновь бросил карты и с тоской в душе попрощался с золотым червонцем. "Упал" и пан Михась. В игре остались двое – купец Смирнов и шляхтич Вышнегорский. Ни тот, ни другой, подстрекаемые мной, уступать не желали. Куча золота на столе быстро росла. В ней лежало не менее ста пятидесяти червонцев. Весь выигрыш пана Анжея плюс полсотни его кровных.
    Я заставлял шляхтича видеть вместо трефовой двойки – туза, что делало его карту выигрышной. Над соперниками, готовыми открыться, повисла мертвая тишина. Даже мухи, похоже, стыдились жужжать в столь ответственный момент.
    Карты легли на стол и я снял пелену с глаз Анжея, попутно внушив, что во всем виноват купец, нахально его обманувший.
    Полковнику же, и без того ненавидевшему "пыхатого" шляхтича лютой злобой, навеял, что тот жульничал всю игру и лишь потому его обыграл.
    Стало нестерпимо жаль своих червонцев и пану Михасю, а виноват в этом был постоянно икавший и сопевший над ухом пузатый Искра.
    За столом, казалось, взорвалась бочка с порохом. С налитыми кровью глазами и диким ревом Анжей, потянувшись через стол, вцепился в горло не помнящему себя от счастья купцу…
    Полковник, не соображая, что творит, запустил в "шляхетну" голову стакан. Глаза Анжея помутнели, выкатились из орбит, а руки ослабили мертвую хватку. Смирнов же, хватая жадно ртом воздух, широко размахнулся и от души врезал огромным кулаком обидчика в лоб. Вышнегорский пролетел несколько метров, свалившись мне под ноги, захрипел. В это время пан Михась с искаженным злобой лицом обрушил табурет на голову Искры. Падая, Иван судорожно вцепился в стол, потянул его на себя. На пол посыпались червонцы, карты.
    Оскорбленные в лучших чувствах казаки бросились защищать побратима. Шинкарь присел и, воровато озираясь, стал подбирать дрожащими руками золотые монеты.
    Я же, склонившись над хрипевшим шляхтичем, прощупал кошели с бумагами и червонцами. Саблей вспорол одежды. Чувствуя себя карманником, обобрал жертву.
    Уходя, стер участникам потасовки воспоминания о чудном долговязом казаке и двух хлопцах, сидевших за столом напротив.
    На дворе смеркалось. Низкие, неказистые домишки отбрасывали удивительно длинные тени, которые, словно сказочные чудовища, тянули ко мне когтистые лапы. Безумным смехом захохотал, зарыдал голосом обиженного ребенка сыч, залетевший откуда-то из близлежащего леса.
    Почему-то казалось, что это сам дьявол приветствует меня с успешно проведенной операцией. По спине пробежал нехороший морозец. Того не желая, я прикоснулся к крестику и… неумело перекрестился. В сердцах сплюнул. Окружающая обстановка явно сказывалась на моей психике.
    "Если дело и дальше так пойдет, то чего доброго подамся в монахи. А то и вещать стану… Благо, сказать есть что… и ведь сбудется… Да ничего не сбудется в этом вымышленном мире! Идиот проклятый! Распустил слюни вместо того, чтобы заниматься делом!" – зло обругал себя и, преисполненный решимости, зашагал к дому ростовщика Маниши Блюца.
    Дорогу я "знал" от пана Анжея, понемногу приходившему в себя в шинке. После моего ухода драка быстро затихла, и пострадавшие стороны уже зализывали раны, подсчитывали потери…
    — Дидько попутал! — морщась от боли и прикладывая медную сковороду к огромной шишке на затылке, шептал Искра.
    Думал о том, что станет завтра докладывать злящемуся в последнее время на весь мир полтавскому полковнику Левенцу. Который и без того не очень его жаловал. Вспоминая о нечистой силе, Иван и не представлял, насколько близок к истине…
    Тем временем она в моем лице приближалась к жилищу Маниши Блюца.
    Как оказалось, в городе, кроме церкви и жилья старшины, были и другие каменные дома. Один из них принадлежал ростовщику. Более того, за деревом двери скрывался металл.
    На мой стук долго никто не откликался. Наконец, послышались тяжелые шаги.
    — Чего нужно? Приходи завтра! Как солнце взойдет…
    Говорил явно не Маниша.
    — Позови хозяина. Скажи, что по делу Вышнегорскых. Да Быстро! Лучше меня не зли…
    Но на той стороне особо не спешили. Наконец, клацнула железная задвижка. На пороге стоял огромный рябой детина. Босоногий, в холщовых штанах и рубахе, со свечой в руке.
    Здесь же, в прихожей, многозначительно подпирало стену кремневое ружье. Похоже, незваных гостей в доме ростовщика жаловали по-своему.
    — Проходи, хозяин велел провести…
    Я ступил в приоткрытую дверь. Предстоящая партия "нечистой силы" с жидом-ростовщиком обещала быть интересной.
    Меня он принял в комнатушке с небольшим столом и двумя табуретами, словно дознаватель по уголовным делам префектуры Евразийской Конфедерации. Только вместо направленного света ламп тускло коптели две лучины, а видеокамеры заменили сверлящие маленькие темные глазки.
    "Еще неизвестно, кто из нас более нечистая сила… я или он?" – мелькнула шальная мысль.
    Сам Маниша походил на сказочного злого гнома – такой же маленький, с крючковатым носом и хищными руками. Худой и невзрачный, сутулясь, он казался еще меньше, чем был на самом деле. Из-под круглой шапочки пучками торчали грязно-седые волосы. Такой же серой выглядела и беспорядочно взлохмаченная борода. На нем был неопределенного цвета старый, потертый до дыр лапсердак. На ногах – кожаные шлепанцы мехом внутрь.
    — Чего желает знатный господин? — продолжая оценивающе буравить меня глазами, елейно "пропел" гном. — Чем может помочь бедный еврей?
    — Меня прислал Анжей Вышнегорский с деньгами… забрать расписку и перстень.
    — Не пойму, о чем это вы? Какой перстень, какая расписка? Со знатными шляхтичами я дел не веду…
    Все он прекрасно понимал. Но не хотел расставаться с драгоценным перстнем. Да и расписка утеряна. К тому же, чувствовал себя Маниша весьма уверенно. За дверью с ружьями стояли слуги, да и мзду в размере десяти червонцев полковому писарю ежемесячно платил не зря. Попробуй, тронь. Беспокоило другое: непонятно, что за визитер пожаловал в столь неурочный час.
    — Шли бы вы, господин хороший, восвояси, от греха подальше… А то, неровен час… — Уже пробовал меня припугнуть.
    По-доброму, похоже, не выйдет.
    — Да знаю я, мой любезный Маниша, как задолжал вам пан Анжей, лучше бы нам по-хорошему договориться…
    — Мыкола! Грыцько! — неожиданно тонким голосом взвизгнул гном.
    Время, отведенное на переговоры, похоже, истекло. Нужно поторапливаться.
    Сначала я "усыпил" охрану, затем переключился на уже почувствовавшего беду и бросившегося к двери жида.
    — Ну-ка постой, голубчик! — внушал я изо всех сил сопротивлявшемуся ростовщику. — Неси-ка две сотни червонцев и перстень Вышнегорских. Ну же! Живей! Живей!
    Ни до, ни после мне не приходилось с таким трудом контролировать чье-либо сознание. Еврей скорее был готов отдать своему Богу душу, чем расстаться с ценностями. Он ступал будто на гильотину, едва передвигая ноги. Сердце трепыхалось, выскакивало из груди, готовое вот-вот разорваться. Отдав мешочек с золотом и бархатку, в которую завернул перстень, рухнул навзничь. Случившееся было выше его сил.
    На этот раз моя совесть молчала. Более того, так и подмывало оставить Блюцу часть воспоминаний.
    Но, понимая, сколь серьезен враг – не решился. И ему, и охранникам начисто стер память о моем визите.
    За дверью меня встретили ночная прохлада, наполовину ущербная луна и глубокое августовское небо, усыпанное мириадами звезд. Время от времени одна из них срывалась и прочерчивала яркий след на небосклоне. Легкий ветерок шевелил мои, уже чуть успевшие отрасти волосы, приятно холодил разгоряченное лицо.
    "Включив" ночное зрение, быстро зашагал к постоялому двору. Туда, где меня ждали слуги и накрытый овечьими шкурами топчан.

* * *
    Когда я проснулся, ни Грыцька ни Данилы в нашем "люксе" уже не было. Сквозь зеленоватое мутное стекло маленького оконца с трудом пробивался свет. Полумрак безраздельно главенствовал в комнатке.
    "Который час?" – захотел взглянуть на часы и горько рассмеялся.
    Но тут иная мысль молнией пронзила мозг. Рывком сел, проверил карманы лежащей рядом на табурете одежды.
    Кошели с червонцами и бархатка с перстнем на месте. Облегченно вздохнул. Потом стало стыдно: зря подумал на ребят.
    Провел языком по зубам. На них собрался налет. Достав тряпицу и соль, вышел во двор в поисках воды.
    Вытянул из колодца протекающую по швам деревянную бадью, плеснул в лицо студеную водицу, почистил зубы. Никак не могу избавиться от этой "вредной привычки" будущего. Утерся рукавом. Слава Богу, в этом плане многим легче, уже почти привык.
    Возле конюшни Грыцько с Данилой чистили лошадей, протирали спины, расчесывали гривы. На их лицах цвели счастливые улыбки.
    "Много ли нужно человеку для счастья? — спросил сам себя и ответил. — Много! Это пока они довольствуются малым, еще не избалованы. А потом… потом видно будет".
    — Пане, пане! — увидев меня, в один голос закричали ребята. — Какие у нас добрые кони…
    — Так, хлопцы, коней быстро в стойло, а сами за мной, в город. Пора себя в порядок привести. Хватит людей пугать…
    Конечно, я немного преувеличил. Никто нас особо не боялся, однако потрепанная одежонка и все прочее действительно смотрелось не ахти. Переходя из лавки в лавку, мы купили все новое: одежду, сбрую, оружие. Я выбирал самое добротное и не скупился. Но в то же время старался не переусердствовать. Лишняя роскошь нам ни к чему. Да и слуги должны знать свое место.
    Понемногу мы обзаводились имуществом: сапоги, шаровары, вышитые сорочки, свитки, пояса, шапки, кожаная сбруя и, наконец, оружие. Как раз оно и стоило дороже всего.
    Я долго крутил в руках, перебирал предложенные сабли, но так и не смог ни на одной остановиться. Хлопцы оказались менее капризными и вскоре с сияющими лицами рассматривали купленные для них кремневые пистоли, "рушныци", "справжни козацьки шабли".
    Они даже и мечтать не смели о таком невероятном богатстве и готовы "булы молытыся на свого пана, як на Бога".
    Увидев золото, и то, как я с ним спокойно расстаюсь, купец посмотрел на меня другими глазами. Хотел что-то сказать, но колебался.
    "Ну же!" – телепатически его подтолкнул.
    — Пане, — негромко пробормотал он, пряча в карман деньги. — Есть у мене сабля! Всем саблям – сабля. Давненько никому не показывал! Смеются дурни, не понимают, говорят, и деды такими не бились. Не знаю, где дед взял… Так и пролежала почти век. Гляньте… Может и сторгуемся. Дорогая вещь…очень… Не многим по достатку…
    Он проворно нырнул в приоткрытую дверь и вскоре вынес завернутую в лоскут ткани "шаблю". Любовно развернул тряпицу, бережно, словно хрупкую вазу, извлек на свет Божий дедовскую реликвию.
    От восторга у меня перехватило дух. Арабский булат с витиеватыми письменами по тонкому лезвию. Плетенный двуцветным (темным и светлым) металлом эфес венчал красновато-мутный самоцвет. Несомненно, у меча было свое имя, зато не было цены.
    — Сколько просишь? — еще не веря своему счастью, не в силах оторвать взгляд, зачарованно прошептал я.
    Мысли о том, что можно просто "изъять" меч и в голову не приходило. Только купить!
    — Сто двадцать червонцев, — тихо, словно боясь названной суммы, ответил купец.
    Услышав несусветную цену, мои хлопцы в один голос ахнули. Вся их амуниция вместе с оружием едва потянула на двадцать, а тут…
    Не торгуясь, молча отсчитал золотые монеты, и с трепетом взял в руки удивительно легкий меч.
    — Только, пане, родных ножен нет. Потерялись где-то. Вот, заказал кожаные… Возьмете?
    На обратном пути мы подкрепились пирогами с курятиной и квасом.
    Пока Данила с Грицьком примеряли обновки, хихикали, толкали друг друга, рассматривали "справжни шабли й пистоли", я думал, что делать дальше. Но ребята мешали сосредоточиться, шумно выражая свой восторг.
    Пришлось выдать им аванс в виде двух оставшихся из "прошлой жизни" серебряных монет и отправить прогуляться в город.
    Оставшись в одиночестве, расположился поудобней и развернул бумаги Вышнегорского. Покрутил в руках долговую расписку. Пожалуй, ее нужно уничтожить. Их семейке и так от меня досталось.
    Аккуратно поддел печать на послании короля Станислава Лещинского. Написано по-польски. Прочитал раз, другой, но ничего не понял. Зашифровано. Вот это да! Кто бы мог подумать? Попробуй, разбери, пойми, докажи!
    Потратил целый час, на то чтобы что-то уразуметь. "Накопал" немного: польская сторона обещала закрыть глаза на переселение людей с одного берега Днепра на другой, и еще заинтересованность шведской короны в переговорах с гетманом.
    Ну, это уже кое-что! Вырисовывалась интрига.
    Насколько я помню, в нашем мире именно союз Швеции, Украины и Турции – решил судьбу кампании в пользу короля Карла. Мне же нужно как-то переломить эту ось.
    "И всего-то!" – саркастически ухмыльнулся.
    Для того чтобы сместить Мазепу, этой писульки крайне мало. Нужно задействовать власть имущих, сильных мира сего. Скажем – казацкую старшину. А еще лучше – противоборствующую сторону – царя московитов Петра или, хотя бы, его дружка – Меньшикова. Но до них ой как далеко. Ближе к генеральному судье Васылю Кочубею, чье имение рядом с Полтавой, в Диканьке.
    Думай, Андре! Думай! Вспоминай лекции "коллег". Должен же быть какой-то выход. Обязательно должен!
    Да, нужно попасть к Кочубею! Но желательно не с пустыми руками, а с рекомендательным письмом. Так будет и лучше, и безопасней. Прямое вмешательство, насилие в "зазеркалье" может вызвать необратимый коллапс. Кажется, так говорил Козлобородый. Я соприкасаюсь с историческими личностями, поэтому ни в коем случае "нельзя дразнить гусей". Минимум, самую малость "магии", то есть телепатии.
    Скорее всего на этом пропадали мои предшественники. И все-таки нужно ехать к Кочубею.
    Насколько я помню, несмотря на видимость дружбы, он не особо жаловал гетмана и даже кропал на него доносы. Почему бы мне не помочь ему в этом "святом" деле. Вот здесь и мой "компромат" весьма кстати.
    Задумчиво теребил в руках письмо Лещинского.
    Окажись оно у царя московитов – то в тайном приказе разберутся… расшифруют…
    Но как его туда доставить?
    Кочубей… Кочубей… Кочубей…
    Писали они доносы вместе с Искрой. Почему доверяли друг другу?.. Почему? Господи! Да как же это я раньше не догадался? Жены! Ведь их жены – родные сестры! Дочери полковника Жученко – Любка и Параска.
    Так… так…
    Стоит наведаться, пожалуй, в гости к Параске. Не такая уж она историческая личность, чтобы нельзя было "договориться". Но прежде – привести себя в порядок.
    Вышел во двор и, раздевшись по пояс, обмылся холодной колодезной водой. Недалеко от конюшни дымил костер. Зачем-то жгли мелкие ветки, подсохший навоз и прочий мусор. Душок от него, прямо скажем, шел отвратный. Зато время от времени вспыхивавший огонек был как нельзя кстати.
    Вернувшись в "люкс", собрал "конфискованное" тряпье, добавил к нему долговую расписку пана Тадеуша и, поразмыслив немного – одежду слуг.
    Все это свалил в костер и не отходил до тех пор, пока старая "змеиная кожа" не сгорела.
    Приняв надлежащий вид, отправился в гости к Ивану Искре, нет – к его благоверной Параске. А поскольку дама всегда остается дамой, то заглянул по пути к профессиональному цирюльнику.
    Пока он меня стриг и брил, то беспрестанно тараторил. Из его болтовни я почерпнул немало интересного. Оказывается, с раннего утра город гудел о вчерашней драке в шинке. Будто бы там "наши" не на шутку сцепились с поляками. А те потом, желая сорвать на ком-то злость, попытались ограбить еврея Манишу Блюца. Его слугам пришлось палить в них из ружей. И если пан Михась отделался легкой царапиной, то Анжей Вышнегорский ранен в плечо и, забравший его к себе домой Искра, вызвал лекаря. Больше того, Иван уже с утра побывал у Левенца и вернулся чернее тучи. Поговаривали, что на этот раз ему просто так дело с рук не сойдет. Разве поможет свояк. И еще, вроде теперь разыскивают всех, кто вчера вечером был в шинке.
    Во дворе Искры царила необычная суета. Слуги таскали ведрами воду. Громко спорили, дымя люльками и махая руками, стоявшие у входа казаки. Выполняя приказы хозяйки, носились туда-сюда "дивчата-наймычки".
    — Скорее! Скорее! Несите горилку, чистое полотно. Лекарь пулю вынимает. Ох, ты, Боже мой! Какое несчастье!
    Здесь явно не до меня. Придется немного подождать.
    Присев чуть в сторонке на одну из колод, которые еще не успели поколоть и занести в дом, поглядывал по сторонам.
    Хозяевам, похоже, скучать не приходилось. Искра, как мог, старался замять вчерашний инцидент. Ему самому досталось порядком. Со лба на переносицу и глаза напирала багрово-синюшная опухоль. Глаза стали узкими, как у китайца. К тому же, его заметно пошатывало. Вот
    Короче, вещественные улики, свидетельствовавшие об участии в драке, были налицо. только отлежаться никак. Счастье, что казацкий череп оказался крепче табуретки.
    Из дома донесся вопль, потом еще и еще. Лекарь извлекал "кулю". Шумевшие казаки сразу затихли.
    — Все ходим под Богом! Неведомо, кто следующий ляжет! — перекрестившись, прошептал один.
    — Бог ему в помощь! Хоть и поляк! — вторил другой.
    Наконец, окончив операцию, лекарь, преисполненный собственного достоинства, удалился.
    Вышедший на порог полковник отослал казаков. Похоже, наступил и мой черед. Поймав за руку, проходящую мимо "наймычку", шепнул, вложив в ладонь серебряную монету:
    — Солнышко, передай хозяйке, что к ней родственник приехал.
    Девушка вначале вроде испугалась. Но, увидев серебро и мою добродушную улыбку, оттаяла.
    — Добро, пане! Все сделаю… — молодка исчезла за приоткрытой дверью.
    Вскоре на пороге появилась раскрасневшаяся Параска, раздраженная несвоевременным визитом бедной родни. А что бедной, она нисколько не сомневалась. Желанные гости не стоят у дверей и не посылают служанок.
    Но при виде "добре вдягненого, высокого та гарного козака" ее суровое сердце мигом смягчилось.
    Сейчас она напряженно вспоминала, пристально вглядываясь в мое лицо: "Кто бы это мог быть?"
    — Добрый день, тетушка! — почтительно поклонился я. Желая облегчить ее муки, намекнул на степень родства.
    — Добрый день, козаче! Извини, тут легко с ума сойти! Хоть убей, не помню, как тебя зовут…
    — Андрий… Найда я!
    Давай, давай "вспоминай"! Покопайся в своих мозгах. Наконец, придумай что-нибудь, да уверуй как в святую правду.
    — Да неужто крестной Степаниды внук? Говорили, полег на Сечи.
    — Да жив я, тетушка! Жив! Немного поцарапали…
    — Теперь и сама вижу! Вот какой сокол вырос. Да заходи в хату, чего стоишь под отворенной дверью, словно чужой?
    Провела в комнату для гостей. Значит, признала за родню. Предложила присесть.
    — Сейчас мужа позову. Интересно, Иван признает?
    По местным меркам комната была обставлена богато. На стенах – вышитые "рушныкы" и дорогое оружие, под ногами впервые встреченный здесь ковер, стулья и стол резные, дубовые, с серебряной ажурной окантовкой ножек и спинок. На столе красуется серебряный графин и под стать ему бокалы.
    — Только глянь! Смотри, говорю!
    Параска "тащила" изо всех сил сопротивляющегося Ивана. Ему точно сейчас не до родни. Раскалывается башка, дрожат ноги, все сильнее тошнит. Больше всего на свете он мечтает, прикрыв глаза, спокойно полежать в тишине. Толком обдумать случившееся. А тут чертов "родыч". Нелегкая принесла…
    Увидев полковника я встал, учтиво поклонился.
    — Ну и что? Признал?
    Искра сердито отмахнулся.
    — Хватит, Параско! Говори! И без него тошно!
    — Не узнал! Вот и я вначале… Это же Андрий… внук Степаниды. Помнишь, болтали, что на Сечи сгинул. А он вот – живой! Статный да пригожий!
    Полковник, пытаясь перебороть дурное самочувствие, стал меня рассматривать. Но быстро оставил эту пустую затею.
    — Андрий, говоришь… Накорми хлопца. — Тут он остановился и еще разок пристально на меня глянул. — Андрию, ты к нам по делу или так, проведать?
    — По делу, дядько Иване. Хотел просить где-то пристроить на службу.
    Искра задумался. Мое появление было для него как нельзя более кстати. Свои казаки все на виду. Отсутствие сразу заметят. Почему бы не послать к Кочубею "родыча". Тем более что в письме будет только то, что весь город и так знает. Риска никакого.
    — На службу говоришь… Добрый козак всегда в пригоде станет… Дам я тебе письмо, отвезешь в Диканьку генеральному судье Кочубею. Слыхал о таком?
    — Кто ж не слыхал про Кочубея? Конечно, дядечко, слыхал.
    — Вот и хорошо. Вижу, козак ты справный. Конь у тебя есть?
    — Есть и конь, и двое слуг, дядечко…
    — Остановился, сынку, где?
    — На постоялом дворе, возле шинка.
    При упоминании о шинке он болезненно поморщился. Воспоминания далеко не из приятных. Потрогал отекшую багровую переносицу, болезненно поморщился.
    — Ты случайно вчера вечером туда не заглядывал?
    — Я же с дороги, дядечка. Спал как убитый…
    — Вот и славно. Приходи завтра утром. Будешь верно служить – не пожалеешь! А сейчас, сынку, извини, голова кругом. Пойду. Завтра утром… Параско, не забыла? Хорошо накорми козака.
    Параска не поскупилась, не только накормила, но и дала "харчив" слугам: пушистых пахучих пирогов со шкварками, да еще "кров'янки". Чем до глубины души меня удивила. Вот уж не представлял, что из не переваривающейся у "нормальных" людей в желудке крови, можно делать колбасу.
    Однако, мои "парубкы", очевидно того не зная, уплетали ее, как первейший деликатес за обе щеки.
    Вечером, желая опробовать мое приобретение в деле, а заодно и оценить возможности "братив Кумедных", я велел взять "шабли" и выйти на задний двор к конюшням.
    — Хлопцы, вы хоть раз в жизни оружие в руках держали?
    — Сабли – да. Еще отец учил. А вот пистолей не доводилось. Но как палят – видели, — ответил Грыцько.
    — Пане, а ружья брать будем? — с надеждой в голосе спросил Данила.
    — Нет, ружей не нужно. Пока оставим, — ответил я, вспомнив, сколько шума наделала пальба слуг Маниши.
    Фехтовал я максимально осторожно, стараясь не задеть вошедших в азарт ребят. Дело даже не в том, что отбивался без особого труда, несмотря на то, что не держал "шаблю" в руках со времен колледжа. Оружие ведь было боевое, а партнеры – неумелы. Силы, скорости, желания с избытком, а вот навыков – маловато.
    При малейшем желании прикончил бы обоих мигом. А это значило, что толку в серьезной заварушке от моих слуг немного. Наоборот, придется защищать. Уклонившись от очередного выпада раскрасневшегося Данилы, парировал удар чуть посильнее. Стало интересно – удержит ли хлопец саблю. Удержал! Но зато, взвизгнув, лопнул металл.
    Юноша чуть не расплакался, рассматривая "споганену шаблю" и, утирая пот со лба, в отчаянии пролепетал:
    — Пане! Да что же это? Как же я теперь без сабли?
    — Пане, ты даже не вспотел! — не успев отдышаться, вторил ему брат.
    — Да не лезь ты, Грыцю. Видишь, сабля…
    — Не переживай, Данила, возьмешь мою старую. Дарю! — успокоил юношу.
    На его лице расцвела счастливая улыбка.
    Я тоже остался доволен своим дамасским клинком. Оружие дивное: сбалансированное, стремительное, изумительная, неправдоподобная для той эпохи сталь. Работа гениального мастера. Такое в бою не подведет, и душу согреет. А в том, что еще придется повоевать, я уже нисколько не сомневался…
    — Ну что, поиграли немного и будет, а сейчас – спать, утром в дорогу…
    — А едем-то, куда? — полюбопытствовал Данила.
    — За кудыкины горы! — поумерил излишнее любопытство слуги, вспомнив лекции Жаклин по славянской словесности.

* * *
    Жалобно мяукая, навстречу мне шел серенький с тремя темными полосками на лбу котенок.
    — Кис, кис, кис… — протягивал я к нему свои маленькие ручонки. — Пушок, ну Пушочек!
    Но котенок, увидев желтенький листочек, гонимый осенним ветерком по асфальту, бросился вслед за ним, словно за мышонком. Захотел придавить своей мягонькой, хрупкой, но уже когтистой лапкой.
    — Ну, куда же ты, Пушочек!
    Я побежал вслед и, споткнувшись, упал. Зашиб коленку. От обиды и боли горько расплакался.
    — Андрюша! Ну что же ты, Андрюшечка! Какой неосторожный. Ну, ничего, не плачь зайчик, до свадьбы заживет.
    Аленка подняла меня на ноги, отряхнула пыль, подула на раскрасневшуюся коленку. Утерла слезы, нос. Потрепала по вихрастой голове, поцеловала в щеку.
    Моя синеглазая сестренка, мой ангел-хранитель…
    — Вот, держи своего Пушка.
    Я крепко прижал теплое пушистое тельце к груди.
    Пушок, словно щенок, лизнул меня в шею…

* * *
    С криком проснулся. Непонимающе ощупал давившее под бок дерево топчана, сбившуюся грубым комком овчину шкур.
    — Пане, пане! Тебе плохо?
    Рядом, затаив дыхание, стояли перепуганные братья Кумедни. За окном по-прежнему чернела ночь, а в душе бушевал ураган.
    — Спите хлопцы, спите. Все нормально. Сон мне приснился… чужой сон…
    Но я-то знал, что не столь он уж чужой. Да и порядком близко не пахнет. Пусть у меня никогда не было ни котенка, ни осеннего сада, ни старшей сестренки… Или, может, все же были? А наоборот, не существовало марсианских рудников, Козлобородого профессора, красавицы Жаклин и проклятого Хроникона. Ох, и доиграется профессура! Скажи им, скажи хоть ты, Жаклин. Скажи! Найди слова! Останови, пока не поздно. Ты же у нас умная… знаешь много… Поведай, как "дурныку" Андре, пословицу: не зная броду, не суйся в воду! Броду ведь не знают, а полезли!
    Прислушался к себе. Может, зов дошел? Да нет, вряд ли. Улита… она услышала бы и поняла. Ну, смотрите! Предупреждал!
    Немного успокоившись, стал обдумывать ситуацию. Может ничего страшного и не происходит? Просто сон. Да мало ли чего приснится? Нет! Просто так отмахнуться нельзя! Я это чувствую. Видимо, где-то уже прикоснулся к святая святых. Письмо Лещинского вместо Мазепы попадет к Кочубею, да и "Печать Иисуса" теперь в моих руках. Арабский клинок… про него я тоже чуть не забыл. Слишком круто взял? Неужели плетется паутина иной – альтернативной реальности, а мой сон из пока еще не существующего альтернативного будущего. Или уже существующего? Случайно ли оно сулит мне все то, чего был лишен? О, Боже! Так и свихнуться не долго… Все! Хватит, нужно спать! Как по этому поводу говорила Жаклин? — Утро вечера мудренее. Вот так-то…
    На этот раз я проснулся вовремя. Теперь ночные "терзания" воспринимались не столь остро. Отошли на второй план.
    Разбудив мирно сопевших хлопцев и отдав дань "вредным привычкам" будущего, покинул приютивший нас на два дня постоялый двор.
    Несмотря на раннее утро, на улицах Полтавы было достаточно многолюдно. Крестьяне везли на базар зерно, овощи, фрукты. То и дело с телег подавала голос домашняя живность: кудахтала, крякала, блеяла, хрюкала. У ремесленников на возах – деревянные ведра и миски, плетенные брыли и корзины, а еще множество всякой мелочи. Здесь же и хозяева лавок приглядывались, не купить ли чего оптом.
    Навстречу проскакал небольшой отряд казаков. У дверей церкви, чинно поглаживая длинную седую бороду, прохаживался поп в черной рясе.
    Полтава просыпалась.
    Во дворе полковника нас встретила Параска.
    — Добрый день, тетушка!
    — Добрый день, козаче. Ты, Андрию, проходи в хату. А хлопцы твои пусть немного подождут.
    Когда мы переступили порог, добавила:
    — Мужу совсем дурно. С кровати не встает. Только голову поднимет – сразу блюет. А тебя велел провести.
    Искра лежал на кровати с замотанной шерстяным платком головой. За ночь багровая опухоль посинела, расползлась, закрыла глаза.
    "Таки удар у пана Тадеуша хорош! — подумал я. — Без сотрясения мозга тут не обошлось. Хоть бы "дядюшка" Богу душу не отдал".
    Жену Иван узнал не глядя, по шагам.
    — Параско, кого привела? — простонал он, с трудом шевеля губами. Ни открыть глаз, ни приподняться он даже не пытался.
    — Как ты велел, Иване, — Андрия… Найду.
    — Плохо мне, сынку! Совсем плохо… Жена тебе даст письмо… Вези, как договаривались. Расскажешь генеральному судье, о моей болезни… на словах. Параско, дай ему два… нет – три червонца… и еды собери в дорогу.
    На большее Искры не хватило. "Покопавшись" в его мозгах, я понял, что разговор окончен.
    Как я узнал, "На Диканьку" можно ехать двумя путями. Один – дальний, зато более ровный, наезженный и многолюдный. Другой, через "Будыщанськи горы", — чуть ближе, зато посложней. Подумав немного, все же выбрал второй. Хотел избежать лишних глаз, языков, ушей…
    Что-что, а это вполне удалось. Не отъехав и мили от Полтавы, мы остались в гордом одиночестве. Вначале "шлях йшов" по нетронутому плугом землепашца лугу. К осени на его зеленом ковре появились блеклые пятна высохшей травы. Но все же пока еще желтели, белели, скромно синели частые полевые цветы. Однако в воздухе по-прежнему гудели трудяги серые пчелы, мохнатые синие с белым брюшком шмели. Звенели комары, жужжали оводы и нахальные августовские мухи. Скрипели сверчки, кузнечики, то и дело взлетали из-под самых копыт. В небе, заставляя тревожно перекликаться стрижей и прочую птичью мелочь, гордо парил орел. Воздух густо наполняли ароматы сохнущей травы, полевых цветов и горьковатый привкус полыни.
    За лугом последовали небольшие овражки и поросшие колючим кустарником холмы.
    Я, было, подумал, что это и есть Будыщанские горы. Но, как оказалось, ошибся. К ним мы ехали еще добрых три часа.
    Об их близости известил "трубный глас" оленя. Вскоре я увидел и его самого. Надменный и величавый, с огромными ветвистыми рогами, он стоял, словно изваяние, на вершине холма, снисходительно наблюдая за пасущимися в низу ланями.
    Дорога ушла резко вниз, а затем, петляя, снова поползла вверх. Конечно, Будыщанськие горы на самом деле всего лишь высокие, поросшие густым лесом холмы. Не более. Но и здесь вполне можно заблудиться.
    Когда спустились в очередную низину и увидели голубое зеркало воды, решили сделать небольшой привал. Спешились, привязали коней. Разложив на тряпице дары Параски, приступили к трапезе. На этот раз, кроме пирогов и "кров'янки", она положила с десяток желтоватых перезрелых огурцов, кусок солонины и вареные яйца.
    Однако спокойно перекусить нам не дали. С гиканьем из-за кустов выскочила ватага головорезов. Одетые кто во что горазд, лохматые, грязные, они размахивали дубинами, ножами и "справжнимы шаблямы". На размышление времени не осталось.
    — Выручай, дружок! — крикнул я, выхватывая арабский меч.
    Данила, метнулся к лошадям, схватил пистоль и, не целясь почти в упор, разрядил в грудь замахнувшегося на него дубиной детину. Грыць же с воплем "рятуйте" бросился со всех ног наутек.
    Двоих я зарубил почти сразу. Третий неумело попытался отмахнуться саблей, но в следующий миг уже дико орал, глядя на обрубок руки из которого струей била кровь. Метнувшись в сторону, я успел полоснуть по боку наседавшего на Данилу долговязого, беззубого "злодия".
    Развернулся к остальным. Теперь они уже нападать не спешили, уступив пальму первенства вожаку: седому, одноглазому, со шрамом через все лицо бывалому вояке. В одной руке он сжимал саблю, в другой – нож.
    Зловещая ухмылка обнажила несколько чудом сохранившихся гнилых зубов. Он замахнулся саблей, надеясь, что я стану уходить в сторону и угожу под удар ножа. Но недооценил быстроты моих рефлексов. Спустя миг арабская сталь небрежно смахнула его голову с плеч.
    Наглядный урок явно пошел впрок. Не желая последовать за вожаком в ад, мазурики бросились врассыпную. Исчезли в кустах еще быстрее, чем появились.
    Я вспомнил о Даниле. Повернулся в его сторону. Присев на землю в нескольких шагах от лежащего лицом вниз долговязого, прижав руки к животу и прикрыв глаза, он, содрогаясь всем телом, блевал. Похоже, не ранен. И на том, слава Богу.
    За кустами вновь послышались шаги. На поляну, склонив голову, размазывая рукавом слезы и сопли, вышел Грыцько.
    Навстречу ему поднялся бледный, без кровинки на лице, Данила. Увидев глаза брата, Грыцько окончательно сник. Подойдя ко мне, упал на колени:
    — Прости, пане! Прости… И ты, брате! Не гоните мене, Христа ради! Не гоните! Не перенесу позора… Жить не смогу! Наложу на себя руки… Я испугался… Очень испугался… Но больше вас не брошу… Клянусь… Христом-Богом клянусь.
    — Прости, пане, Грыця! И я боялся… чуть не бросился вслед за ним… Ей-Богу!
    Да что там говорить, я все прекрасно понимал. Простые сельские мальчишки. Что от них требовать? Пройдут годы, прежде чем вырастут "справжни козакы". Убить человека не так-то просто, даже если он собирается сделать это с тобой.
    — Хорошо… Седлаем коней и в путь… А ты, Данила, молодец! Не растерялся. А что страшно, так страшно всем. Вот, держи – награда за смелость и за добрую службу… — вложил ему в ладонь два золотых червонца.
    — Неужто мне? Сроду золота в руках не держал! Спасибо, пане!
    — Хочу вас предупредить… Нет, приказать! Про то, что были в шинке в день драки и про то, что случилось здесь, навсегда забудьте! Длинный язык – ближайший путь к эшафоту.
    — А что такое "эшафот", пане?
    — Ну… это такое место, где болтливым дурням отрубают головы.
    — Как вы тому? Срезали, словно гарбуз…
    — Вот-вот… Приблизительно так… Обмойтесь, пока вода рядом. Да и поехали. Нужно успеть засветло. В темноте наверняка заблудимся.
    — А едем-то куда?
    — В Диканьку, к генеральному судье Кочубею.
    — Ух, ты! — уважительно прошептал, чувствовавший себя героем Данила.
    Молодость понемногу брала свое. Его еще недавно бледное лицо уже раскраснелось. Сворачивая "харчи", юноша сунул в рот кусок солонины и теперь усиленно работал челюстями. Грыцько же по-прежнему прятал глаза.
    Дальше дорожка вела нас через лес, а потом и вовсе рассыпалась несколькими тропинками.
    Мы вдоволь поплутали, прежде чем выехали к похожему на Горбы селу. Звалось оно Будыща. А к Диканьке… к Диканьке путь еще не близок.
    Ну, как тут не вспомнить Жаклин с ее восточно-европейским фольклором: "Самая близкая дорога та, которую знаешь!" Или скажем: "Кто ездит напрямик, тот дома не ночует". Что ни говори, а Жаклин свою работу знала…
    Попробуй, поспорь!
    От Будыщ к Диканьке вел один хорошо натоптанный "шлях". Я ехал впереди, а братья чуть поодаль. Обычно даже на ходу они успевали переговариваться, обмениваться впечатлениями. Сейчас же молчали.
    Случившееся давило тяжким грузом на юные души. Должно пройти много времени, прежде чем забудется, уйдет в глубины памяти. Когда-нибудь, многим позже, славные казаки, может, со смехом станут вспоминать первое боевое крещение.
    Позже? Опять я за свое! Когда позже? Мир этот не реален! Не реален, и все тут! Безумный бред Хроникона… Не более. У него нет и не может быть будущего.
    Но Кумедни этого не знали, потому и продолжали молча страдать. Не знал и ветерок, явившийся неведомо откуда. Он дул нам прямо в лицо. Студил, охлаждал разгоряченные лица, шевелил одежды и волосы. Понемногу набирая силу, стал поднимать дорожную пыль, гнуть травы, шатать верхушки деревьев прилегающего к "шляху" лиственного леса. Голубое небо над барашками облаков как-то незаметно заменила молочно-белая дымка. С каждой минутой свежело. Потянуло сыростью. Хорошо бы успеть до дождя.
    — Не отставайте! — крикнул братьям и перевел коня в галоп.
    Поднимая облака пыли, мы устремились вперед. Встречные крестьяне жались к обочине, уступая дорогу. Кое-кто кланялся, еще и шапки снимал.
    Ну, вот и мы совсем как охрана пана Стоцкого заставляем "сиромах" глотать дорожную пыль. Давно ли я сам был на их месте? Кажется, прошла целая вечность. А всего-навсего – неделя! Тогда, помнится, скрипел от злости зубами…
    Лес давно остался позади. Теперь, словно часовые, с обеих сторон дороги нас охраняли дубы. Крепкие, высокие, гордые красавцы, не желавшие склонять головы перед разгулявшимся ветром. Они лишь неодобрительно шумели кронами, роняя на землю чуть желтеющие листья и еще почти зеленые желуди.
    Говорят, что дубы живут тысячу лет, сколько же этим: сто, двести? Тьфу ты, черт! Да им же всего-навсего три недели отроду! Три!
    Теперь уже я разозлился не на шутку. Делом нужно заниматься, а не философствовать…
    Усадьба генерального судьи Василия Леонтьевича Кочубея была обнесена каменным забором. У ворот нас встретила стража:
    — Кто такие, чего нужно? — спросил высокий худой казак с "шаблею" на боку и пистолем за поясом.
    Другой, совсем еще юноша, буравил меня темно-карими глазами из-под насупленных широких черных бровей. Одет был небогато – сапоги стоптанные, "шабелька" старая, местами поржавевшая.
    "Прикоснувшись" к его мозгу, спешно ретировался. Обожгла клокочущая вулканом зависть. Дикая, неуемная… Моя одежда, оружие, конь, сбруя, все то, чего он был несправедливо лишен, — злило, даже более того – приводило в ярость. Слуги и те…
    — К пану генеральному судье Василию Кочубею с письмом от полковника Ивана Искры, — не считая нужным скрывать, гордо провозгласил я и напыщенно задрал нос. Желая показать свою "значимость" и пренебрежение к ним, служивым шавкам.
    С каким удовольствием сейчас меня послали бы подальше, а то и вовсе…
    — Лизоблюды, холуи поганые! — скрипел зубами старший.
    Лицо юноши побагровело, глаза налились кровью, а крепко сжатые губы побелели. Судорожно вцепившись в саблю, он сделал шаг вперед. Опомнившись, его товарищ заступил дорогу.
    — Не нужно, Петре! Говорю тебе, все, хватит! Обоих погубишь! Хай им грець! Даст Бог… проезжайте! От греха подальше, езжайте, говорю!
    За воротами дорога вела через ухоженный парк прямо к большому каменному дому.
    Возле крыльца стояла открытая карета – "брычка", запряженная парой лошадей. Здесь же рябой кучер, пуская из люльки дым, переговаривался со спешившимися охранниками.
    Бегло осмотрел дом: большие окна с прозрачными, вместо уже ставших мне привычными зеленовато-мутного цвета, стеклами, черепичная крыша. Три мраморные ступени вели к тяжелым резным дверям, подвешенным на массивных кованых петлях. И чистота… удивительная, непривычная глазу чистота. В парке, на дорожке, на ступенях…
    Дверь бесшумно отворилась. На пороге показался одетый в платье из добротного сукна и кожаные башмаки слуга.
    — Чего пан изволит? — тон мягкий, услужливый, но в нем сквозит скрытое пренебрежение, а во взгляде – ехидца. Мол, видали мы таких гостей…
    Он так и не удосужился спуститься со ступеней, замарать в дорожной пыли подошвы башмаков, которыми явно гордился.
    Теперь уже я ощутил себя в шкуре тех служивых, что остались у ворот. Но в отличие от них, особо не разозлился. Скорее наоборот…
    На этот раз, желая не афишировать пусть и не тайную, но конфиденциальную миссию спешился. Неторопливо, оставляя на мраморе следы, подошел к дворецкому. По-другому его и назвать-то было сложно. С наслаждением поймал расстроенный взгляд, считавший грязные пятна на ступенях.
    Вполголоса, интимным, но достаточно веским тоном, сказал:
    — Милейший, ну-ка, подсуетитесь! Вашему господину пакет из Полтавы. От Искры, Ивана.
    — Уж не случилось ли чего? — пробормотал растерявшийся дворецкий.
    Лишь затем до него дошла вычурность фразы, совершенно неподходящая внешности казака. Брови неудержимо поползли вверх. А когда мы встретились глазами, он и вовсе поник, испугался. Пренебрежение и скрытое ехидство словно ветром сдуло. Все-таки есть что-то в породе прирожденных дворецких от гончих псов: нюх, быстрота реакции, чутье…
    Уж не знаю, как, но он сразу понял, что я всегда буду "по табели о рангах" стоять намного выше. А наживать сильных врагов в его планы никак не входило.
    — Да не бойтесь, любезный, я не злопамятен! — окончательно добив ошалевшего слугу, мило улыбнулся. — Иди уже, докладывай.
    — Сейчас, пане, доложить никак не могу, — извиняющимся тоном лепетал он. — У генерального судьи панна Мирослава Дольская. Но как только… я сразу же… Пожалуйста, немного подожди…
    В конце фразы дворецкий и вовсе замялся, отчего сильно смутился и уже развернулся, желая поскорее скрыться за приоткрытой дверью, но, вспомнив что-то важное, задержался:
    — Еще раз извини, пане… Как о тебе доложить?
    — Зовут меня – Андрий Найда. Так и докладывай.
    Похоже, он так мне и не поверил. Неловко столкнувшись с выходившими из дома девушками, вновь смутился и рассыпался в извинениях.
    — Извините! Ох, извините меня, пани Мотря. Совсем старый стал… подслеповатый.
    — Ничего, Степан, ничего. Иди с Богом… — успокоила его молодка.
    Правильный овал лица, большие карие глаза, крылатые черные брови, длинные ресницы, ровные белые зубы и алые губы. Среднего роста, в бирюзовой, расшитой золотыми цветами безрукавке поверх голубого шелкового платья, в красных сафьяновых туфельках с серебряными пряжками, с золотым крестиком на груди и молочно-белыми, слегка мерцающими жемчужинами в ушах. Ее пышные волосы непослушными прядями рвались на свободу из-под шелковой повязки.
    На вид девушке лет двадцать, и она могла бы прослыть красавицей, если бы не затаенная грусть и боль в глазах, оставившие беспощадный след под глазами и морщинки на переносице и лбу.
    — Настя! — окликнула Мотря подругу, во всю пялившуюся на мою скромную персону. — Настя, пойдем!
    Окинув меня неодобрительным взглядом, нетерпеливо дернула ее за рукав.
    — Да что с тобой? Пошли, говорю.
    Настя, как бы очнувшись, опустила глаза, зарделась ярким румянцем. Совсем еще юная, не более шестнадцати. Худощавая, с чуть детскими чертами лица, нежной кожей, зелеными глазами и светлыми, почти золотистыми волосами – в ней, несомненно, присутствовала добрая доля польской крови. Светло-зеленое платье, синий бархатный кунтуш, кожаные сапожки, бирюза в ушах и агатовое "намысто" на шее.
    Чуть отойдя, не удержалась и еще раз быстро оглянулась.
    — Какая девка! — простонал за спиной Данила.
    Обернувшись, я увидел, как ярко пылают его глаза. Он даже восхищенно приоткрыл рот.
    — Настоящий ангел! Боже ж ты мой!
    Дверь вновь отворилась. На пороге появилась еще одна женщина. На этот раз постарше – лет тридцати. Собранные ниткой жемчуга каштановые волосы волнами спадали на плечи из-под небольшой кокетливо сдвинутой на бок бархатной шляпки. В ушах сверкали бриллианты. Под стать им сапфирами сияли голубые глаза. Аристократичные черты – тонкий ровный носик, упрямо поджатые губы и румяные щеки.
    — Пане Василий, ты просто так от меня не отделаешься! И не надейся. Буду ездить каждый день, пока дело не решу.
    Голос приятный, с бархатинкой. Слышен легкий акцент.
    — Та, что ты, пани Мирослава. — Генеральный судья развел руками. — Сама должна понимать – дело не из легких. Только зацепи тех монахов, сразу начнут царю доносы строчить…Грамотные, бестии. А гостям… гостям мы завсегда рады. Были бы целы бумаги…
    Глянув в мою сторону, сопровождавший ее богато одетый пожилой грузный мужчина с нездоровой отдышкой и темными кругами под глазами оборвал фразу на полуслове. Изо всех сил пытался что-то вспомнить.
    — Ты кто? А, понял. Степан докладывал… от Искры… погоди немного.
    Обратила на меня внимание и панна. Скользнула холодным, безразличным, и презрительным взглядом. Напускное. Меня не проведешь.
    Слуги угодливо открыли дверцу кареты.
    Проводив даму, Кочубей повернулся ко мне. В который раз я сегодня подвергся смотринам.
    — Давай письмо!
    Он тут же, на месте, его вскрыл. Бегло прочитал. Раз, потом еще раз. Прикрыв на мгновенье глаза, задумался. Вновь, словно покупая коня, посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.
    — Так… так…
    — Еще полковник просил передать, что серьезно болен. Когда я отбывал не мог подняться с постели…
    — Пить нужно меньше… Просит Иван, чтобы тебя на время оставил здесь. Звать-то как?
    — Андрий Найда.
    — Ты, Андрию, часом грамоте не обучен?
    — Обучен, пане.
    — Вот и хорошо. Утром пойдешь в канцелярию к Ивану Чуйкевичу. Скажешь, я прислал. А пока… Степан определит…
    После чего, скомкав письмо в кулаке, исчез за бесшумно затворившейся дверью.
    Моя беседа с дворецким зря не прошла. Степан "определил" с максимальными удобствами. Пусть и не в господском доме, зато без соседей и в комнате с "настоящей" кроватью. Больше того – свел в кухню, где нас сытно "нагодувалы".
    Спал я крепко и на этот раз без сновидений. Кошмары по убиенным накануне мазурикам не мучили. Впрочем, как и вещие сны. Может, тому способствовала погода. С вечера начался нудный, моросящий дождь и шел всю ночь. Буянивший днем ветер понемногу стих и проснулся вновь только под утро вместе со мной. Сразу нахмурил лоб, раздул щеки и погнал висящие над головой тучи прочь, на восток. В просветы между облаками то и дело проглядывало солнышко. И хотя по-прежнему было прохладно и сыро – на душе сразу посветлело.
    В канцелярию к Чуйкевичу я так и не попал.
    Запыхавшийся слуга передал приказ Кочубея немедленно явиться к нему.
    Сегодня гордость Степана, белые мраморные ступени, потеряли свой лоск, пестрели множеством грязных отпечатков. Добавились еще и мои.
    Ступая вслед за дворецким, удивленно поглядывал по сторонам. Казалось, что перешагнул не порог, а столетие. Светлые комнаты с высокими потолками, ковры, деревянная, украшенная резьбой мебель. Мягкие, обтянутые бархатом кресла и диванчики, серебро подсвечников, бронза и фарфор статуэток, хрусталь графинов и бокалов. На стенах – дорогое оружие, гобелены, картины.
    Как отличался дворец генерального судьи от убогой хибары Овсия! Бездонная, непреодолимая пропасть!
    В кабинет Василия Леонтьевича Степан сунуться не посмел. Видать, хозяин не в духе. Кочубей, одетый в бархатный с золотым шитьем халат сидел за столом из красного дерева, на котором в живописном беспорядке разбросаны бумаги. Задумчиво крутил в руке гусиное перо.
    Немолодой, нездоровый, грузный человек. Хотя, возможно, его внешность обманчива. Глаза живые, движения энергичны. Гладко выбрит. Усы и волосы, обильно посеребренные сединой, аккуратно причесаны.
    За спиной Кочубея, буравя меня взглядом, замерла, словно готовая к прыжку пантера, его жена Любка. Внешне она, несомненно, походила на младшую сестру Параску. Вот только черты лица резче, жестче. Уж ее бы я ни за что не рискнул назвать тетушкой.
    — Как спалось тебе у нас, голубе? Мухи не кусали? Накормить случайно не забыли?
    Начало не особо ласковое. Я пока не мог понять, откуда ветер дует.
    — Благодарю пане Васылю. Все хорошо…
    — Смотри, хорошо смотри, Любка! — Кочубей испытующе глянул на жену. — Иван пишет, что вы с Параской его знаете… Чей-то он там крестник… что ли…
    — Хоть убей, Васылю, не припомню…
    "А придется! — подумал я, начиная внушение. — Ну, давай же, "вспоминай", упрямая баба, "родственничка". Крестную Степаниду помнишь? Нет? Да! Да! Так вот – я ее внучек. И сомневаться не смей! Не смей? говорю!"
    — Подожди! Кажется он… Точно, он! Степаниды, крестной, внук. Смотри, какой вырос… изменился, враз не признаешь.
    — Не ошибаешься? Уверена? Это крайне важно…
    — Да он это! Он… Пойду я… Не могу больше. Что-то голова разболелась… Звенит, словно тот медный казан, времени-то, сколько прошло… Разве всех упомнишь…
    Массируя рукой затылок, Любка вышла из комнаты, оставив нас с Кочубеем наедине.
    Похоже, Василий Леонтьевич немного успокоился.
    Но уже следующий вопрос показал, насколько глубоко я ошибался, и сразу поставил меня в тупик:
    — На Сечи значит был? Хорошо… Так под чьим началом?
    Как не хотелось, но пришлось пошарить в мозгах и генерального судьи. Убедить в несуществующем. Теперь уже он держался за голову.
    — Знаю! Славный был атаман! Рано голову сложил… Хорошо. Добро… Скажи-ка мне, Андрию, как на духу, случайно не ты побил ватагу Крывого Пивня?..
    Я постарался изобразить недоумение.
    — … в Будыщанских ярах…
    Его глаза вновь подозрительно сощурены. Молчание затянулось. Я чувствовал, что лгать не стоит, да и с телепатией боялся переборщить.
    — Я, пане Васылю.
    — С теми двумя сопливыми хлопцами?
    Я молча кивнул.
    — Значит четверых вместе с Пивнем насмерть, а пятому по локоть руку?
    — И откуда только вы все знаете? Неужели мои слуги проболтались?
    — Чин у меня такой… Должен все знать, — потеребив правый ус, Кочубей все же раскрыл источник информации. — Нет, не они! Тот, что без руки умирал в Будыщах. Попу перед смертью покаялся… Вот только не верю я! Не верю, и все тут! Чтобы ты один против всех… Да еще и Пивня… Хоть и кривой был, но рубака еще тот… В жизни не поверю!
    Задумавшись, Кочубей прикрыл глаза и стал покусывать кончик пера. Потом, приняв решение, резко бросил его на стол.
    — Пошли! Болтать языком все горазды… Посмотрим на тебя в деле. Степан! Степан! А ну, крикни Мацюру, Шмеля да… да Смолия. Пусть сабли возьмут. И ты, голубе, бери свою сабельку да и выходи… во двор.
    Одно дело разогнать ватагу неумелых мужиков, а совсем другое "бытыся з вправнымы козакамы". Но делать нечего. Как говорит Жаклин: "Назвался груздем – полезай в кузов".
    С любовью посмотрел на арабский клинок: не подведет! На моей стороне быстрота реакции, сила, оружие, опыт поколений и… телепатия. У них же – всего лишь численное превосходство.
    Но, как оказалось, и это немало…
    В парке уже собрался народ. Похоже, новости здесь разлетаются мгновенно. Слуги, охрана, канцеляристы, словно заранее знали о предстоящей потехе. Соблюдая кастовость, негромко переговариваясь, толпились в стороне и, похоже, делали ставки. Рядом с Кочубеем стояли Любка, Мотря и ее зеленоглазая подруга Настя.
    Рассматривая противников, я скинул тесноватую куртку и, немного подумав, рубаху. Вспотею, налипнет пыль… а стирать кому? Наверное, за меня из всех присутствующих переживали только братья Кумедни да еще побледневшая и глубоко дышавшая Настена…
    Двое из трех соперников мне знакомы – вчерашние сторожа у ворот. Старший, которого звали Мацюрой, явно не испытывал восторга от предстоящей баталии. Бывалый вояка прекрасно понимал, что с оружием шутки плохи. Тот, кого звали Шмелем, крупный и сильный, казалось, был не слишком поворотлив. Из расстегнутой рубахи выглядывала густо заросшая черными волосами грудь, на которой, как и у меня, висел медный крестик. Единственный, кто радовался предстоящему поединку, так это завистливый Смолий. Юнцу не терпелось свести счеты с заносчивым незнакомцем: "случайно" рубануть саблей, пустить кровушку.
    — Начинайте, только бережно! Смотрите, хлопцы, не порубайте мне гостя. Я хочу только посмотреть… до первой крови – и сразу отходите. Слышите?
    — Слышим, пане! — за всех ответил Смолий. — Мы осто… ро…жненько… совсем…
    В этот момент раздался стук копыт и скрип колес. Во двор въехала карета пани Мирославы Дольской. Слуга помог ей выйти. Поздоровавшись, она встала рядом с Кочубеем.
    — Начинайте!
    Затягивать поединок я не собирался. Отбил пробный выпад Шмеля, крутнулся, нырнул под руку Мацюры и, уклонившись, от зазубренной "шабли" Смолия, сильно ударил его ногой в солнечное сплетение. Вновь парировал удар Шмеля, едва не прозевал выпад Мацюры – "шабля" просвистела над ухом. Ударил по ней сверху арабским клинком. И вновь металл, взвизгнув, рассыпался мелкими осколками. Один из них вонзился в бедро противника. Охнув, он присел. На шароварах расползалось темное пятно крови. Растерявшегося Шмеля чуть отвлек ложным выпадом, и ударил ногой в коленную чашечку. Тем и закончил представление, длившееся не более десяти секунд.
    Зрители оцепенели в шоке, пытаясь понять, "переварить" увиденное. Я же подошел к лежащему на земле Смолию, испугавшись, что ненароком убил парня. Но, слава Богу, тот дышал и постепенно приходил в себя.
    — Андрию… — не то простонал, не то прошептал Кочубей. — Ты же мог их поубивать… Зачем?
    — Твоя милость хотела проверить… Разве не так? — глядя ему в глаза, жестко переспросил я. — Проверили?
    — Прочь с моих глаз… Нужен будешь позову… хай тоби грець…
    Пострадавшим от "потехи" уже оказывали помощь.
    За спиной я услышал дрожащий от волнения голос Мирославы, отчего акцент стал еще заметней.
    — Пане Васылю! Отдай мне этого козака! — просила она, словно я был всего лишь занятной плюшевой игрушкой.
    И, после секундной паузы:
    — Не могу! Не могу, вельмышановна! И хотел бы, та не могу! Родственник он. Дальний родственник моей Любки… Принесла же нелегкая…

* * *
    Уж не знаю, какие она нашла доводы, но всего пару часов спустя Кочубей велел сопровождать панну в имение.
    — Проведешь к дому и все, возвращайся. Разве что не успеешь засветло, тогда, пусть завтра, утром… Сам уже смотри…
    Мне показалось, что в его усах притаилась хитроватая ухмылка.
    Пани, удобно пристроившись на мягких подушках, ехала впереди, я следом. Оставалось только лицезреть ее шикарные каштановые волосы и еще двух казачков, молча скакавших рядом.
    Они то и дело бросали в мою сторону недовольные взгляды, но конфликтовать не решались. То ли наглядный урок усвоили, то ли не велела госпожа.
    Я тоже зря на рожон не лез. Больше того – долго не мог понять, где мое место? Да и вообще, какую роль играю? И что значит ухмылка Василия Леонтьевича.
    Вначале ехали по знакомому "шляху" ведущему к Будыщам, затем – по Зеньковскому тракту и, наконец, свернули на проселочную дорожку.
    Дождь прекратился только утором, из-под копыт лошадей летели комья грязи, а колеса кареты оставляли за собой глубокие борозды.
    Наконец пани Дольская удосужила меня вниманием. Оглянувшись, лукаво блеснула голубыми озерцами глаз. Словно что-то хотела сказать, но затем передумала.
    Я старался ехать, будто на соревнованиях по выездке – ровно держа спину, легко и грациозно, как требовал Збигнев Шевич, старенький учитель по верховой езде и фехтованию частной школы-пансиона в неимоверно далеком будущем.
    Мирослава, слегка передернув плечами, отвернулась. Честно говоря, меня это если не разозлило, то подзадорило. Не выдержав, решил "заглянуть" в ее мысли… Лучше б этого не делал!
    "Самец, бесспорно, хорош! — думала она. — Но слишком уж пыжится. Да и грязен, наверняка, как все прочие. Потом воняет и конским дерьмом… Когда же эти скоты научатся мыться?"
    Наверное, вся кровь собралась в моих щеках. Мирослава была права! Последний раз я купался… ну, скажем, несколько дней назад.
    Как быстро с человека слетает налет цивилизации! Стоило попасть в надлежащие условия, и триста пятьдесят лет – мигом долой: рублю головы, скачу верхом на коне, пыжусь, раздуваю щеки, топорщу усы. Напрочь забыл о чистом носовом платке, белье и мобильном телефоне. Совсем одичал. Бреюсь и то по праздникам. Есть! Зубы, хоть и солью, но чищу регулярно.
    От этой "маленькой победы" на душе сразу посветлело.
    Не успели мы въехать в лес, как увидели лежащую поперек дороги сосну. Кучер остановил карету. Повернулся к подъехавшему охраннику:
    — Черти тебя б подрали, Ян! Это ты, надумал ехать через клятый лес. Твердил – суше… Нужно было возвращаться прежней дорогой! Тьфу… А теперь-то, что делать? Назад?
    — Да разве ж я знал! И большая же зараза! Вчетвером наверно не сдвинем. А если лошадьми?
    — И вовсе с ума спятил? А вязать чем? Да тут и лошадьми…
    И здесь во мне взыграло ребячество. Быть может, захотелось удивить, поразить эту заносчивую гордячку.
    Соскочив с коня, подошел к сосне. Не обращая внимания на ветки и колючую хвою, присел, обхватил руками ствол. Не без труда, но все же оторвал от земли, приподнял и, медленно ступая, сдвинул в сторону.
    Наградой мне стали открытые в изумлении рты крестящихся кучера и казачков, благосклонная улыбка панны.
    Путь был чист, зато я – еще более грязен. На одежде, руках налипли смола и мусор хвойной иголки. В общем, весь остаток пути на себя злился.
    "Нашел перед кем пыжиться! Ты для нее как был, так и останешься грязным скотом. Тоже мне, герой-силач! "Дурнык" и только! Ну поехали бы назад… Часа три-четыре в коляске панночке никак не повредили. Глядишь, спеси поубавилось бы…"
    За лесом простирались убранные поля. А за ними – селение.
    На главенствующем над местностью холме находился господский дом, более походивший на средневековый замок. Правда, размером поменьше. Признаться – я был поражен до глубины души: до сих пор ничего подобного здесь не доводилось видеть. Двухэтажный, с "настоящими" башнями, обнесенный каменной крепостной стеной, где незрячими глазами зияли бойницы.
    Теперь рот открылся у меня, и захотелось перекреститься.
    Ничего себе баронский замок! Как, откуда, зачем? Кто и когда его здесь возвел? Теперь Мирослава Дольская казалась мне еще более загадочной особой.
    Натужно скрипя, открылись тяжеленные дубовые ворота.
    "Ага! — злорадно хмыкнул я. — Похоже, хозяина-то нет! Смазать петли некому…"
    "Баронесса" – так я окрестил панну, — недовольно нахмурилась. Немногочисленные слуги навстречу ей особо не спешили. Внешность их, как и весь двор, честно говоря, приводила в уныние.
    "Не столь уж мы знатны и богаты, как пытаемся казаться, — думал я, глядя, как пожилой дворецкий в потрепанных шароварах и свитке поверх далеко не свежей рубахи помогает панне выйти. Похоже, моя миссия окончена, можно убираться восвояси…"
    — Андрию, подойди ко мне!
    Ты смотри, все-таки "заметила"! А как же "грязный скот"? И что у нас теперь?..
    Я спешился, не торопясь, шагнул к "баронессе".
    — Слушаю, пани.
    — Ты – молодец! В жизни не видела таких… м… м… силачей. Если бы не ты, пришлось бы возвращаться, объезжать. А так… так мы уже дома. Из-за меня вымазался весь, сорочку порвал. Ничего, все исправим, — говорила она нарочито ласковым тоном, но глаза, как и прежде, оставались безразлично-холодными. Видно, еще до конца не решила, как лучше меня "употребить".
    — Марыся! Вели воду греть. Козаку помыться нужно. Да и ужин пускай готовят.
    Обращалась Мирослава к небогато, но опрятно одетой худощавой женщине, вышедшей из господского дома. Ее темные волосы собраны и спрятаны под замысловатый чепец, в ушах бирюза, взгляд быстрый, острый. Сразу видать, не местных кровей. Скорее всего, полька, так же как и ее хозяйка.
    — Благодарю, пани Мирослава!
    Коль мне предстоит провести здесь вечер, а возможно, и ночь, нужно переводить наши отношения на иной уровень. Я ей – не слуга. "Баронесса" должна это усвоить! Да и заинтриговать немного тоже не помешает.
    — Ты знаешь, как меня зовут, юноша?
    — Я знаю и умею многим больше, чем вы думаете, пани, — на этот раз я ответил по-польски.
    Казалось, что грянул гром среди ясного неба. Мирослава побледнела, отступила на шаг. Но быстро взяла себя в руки. Понимающе улыбнулась. Теперь она тоже говорила по-польски.
    — То-то я гляжу, как ты ловко управился с теми тремя во дворе. Что ж! Тем интересней… Рада, что не ошиблась. Без посторонних можешь меня так и звать просто – Мирослава. Но только когда вдвоем! А пока ступай за Марысей приведи себя в божеский вид, загадочный Андрий Найда.
    "Баня" была на заднем дворе – между конюшней и хозяйскими постройками.
    Я сидел в огромной деревянной кадушке. Горячая вода, пахнувший медом "шампунь" стали лучшей наградой за все "подвиги". Да и сама банщица, если признаться, была весьма недурна, стройна и хороша собой. Тонкая, полотняная рубаха быстро намокла и липла к телу. Она скорее подчеркивала, чем скрывала женские прелести. Сквозь ткань соблазнительно проглядывали небольшие упругие груди с вишенками сосков, талия, плоский животик с впадинкой пупка, округлость бедер и темное пятнышко поросшего волосками лобка.
    Нежные, но сильные руки терли мою спину, ягодицы мочалом. Быстрые пальцы, играя, перебирали волосы, теребили уши, гладили шею, сбегали на грудь, живот.
    Лишенный ложной скромности, я целиком отдался в ее умелые руки. Закрыв глаза, наслаждался прекрасными мгновениями.
    Вначале подчеркнуто-равнодушная, очень скоро и она увлеклась "игрой". Теперь, время от времени, будто случайно, касалась меня грудью. Горячие руки скорее ласкали мое тело, становясь требовательнее, настойчивее и смелее. Дыхание – глубже. Пару раз она проглотила полный рот слюны.
    Чуть приоткрыв ресницы, заглянул в ее глаза… глаза женщины истосковавшиеся по мужской ласке.
    — К-хы… к-хы… — раздалось за неплотно прикрытой дверью.
    Мою банщицу словно окатили ушатом холодной воды. Встрепенувшись, она поникла, отстранилась и произнесла дрожащим с хрипотцой голосом:
    — Твои вещи я заберу. Выстираю, залатаю. Пока одень чистые. Вон там, на лаве.
    И… вышла прочь.
    Если честно, я был разочарован. Продолжение могло стать весьма занятным. Ну что ж, подождем немного. Похоже, за этим дело не станет.
    Уж не знаю, как удалось им подобрать мой размерчик, но вся одежда была почти впору. Разве рубаха чуть узковата в плечах.
    В господский дом меня проводил молчаливый дворецкий. Передал "с рук в руки" миловидной служанке. Шагая за ней, поглядывал по сторонам.
    Замок "по закону жанра" был сложен из грубо отесанных камней. Кое-где между ними даже проступал красноватый мох. Сырость, прохлада и полумрак безраздельно царили в коридоре. Масляные светильники в целях экономии горели через один. Тени жались к хмурым стенам, а шаги гулко отзывались эхом где-то впереди. Наверно по ночам здесь гуляют привидения. Звенят цепями, пугают обитателей замка.
    Вдруг послышался приглушенный стон. Да нет! Верно, почудилось. Нафантазировал Бог знает что…
    Вместо того чтобы войти в зал, моя проводница свернула на лестницу.
    Поднялись на второй этаж. Вначале я увидел гостиную. Пожалуй, если бы не дорогое оружие на стенах, то она показалась бы слишком скромной. Прошли еще несколько полупустых и мрачных комнат, прежде чем добрались к "святая-святых" – покоям госпожи.
    Из приоткрытой двери сразу пахнуло теплом. Переступив порог, отыскал глазами горящий камин. И это в конце лета! Каково же здесь зимой? Зябко поежился. В комнате, как ни странно, было светло. В серебряных подсвечниках ярко горели свечи. Их пламя почти не колебалось – сквозняков нет. Холодный пол устлан мягкими коврами с высоким ворсом. На стене – две небольшие гравюры: портреты пожилого мужчины и женщины. В углу богатый кист, а перед ним большое серебряное распятие.
    Мебель резная из красного дерева, стулья обиты зеленым бархатом, стол с причудливо изогнутыми ножками сервирован на двоих. Вся посуда, включая высокие бокалы и графинчик – серебряная, украшена каменьями, вычурными чеканками. Часть комнаты отгорожена шелковой занавеской. Нетрудно догадаться, что за ней господское ложе.
    Ну что ж! Теперь, по крайней мере, ясно, как меня собираются "употребить". Пока хозяйки "нет дома", подошел к столу. В нос ударили аппетитные запахи. Я вспомнил, что с утра ничего не ел. Рот мигом наполнился слюной.
    Слава Богу, долго испытывать мое терпение не собирались. Бесшумно, словно привидение, появилась "баронесса". Как и я, в простой рубахе, поверх которой наброшена парчовая, подбитая мехом накидка. На ногах атласные туфельки. Каштановые волосы, падающие волнами на плечи, чуть сдерживает золотая диадема, украшенная единственным, зато крупным сапфиром.
    Похоже, что вместе прежней одеждой Мирослава оставила за дверью высокомерие и шляхетный гонор. Приветливо улыбается.
    Галантно предложил ей стул, и лишь потом, правда, не дожидаясь приглашения, уселся напротив.
    В ее бездонных голубых глазах, как в омуте, отражалось пламя свечей. Алые губы, приоткрывшись, дарили ослепительную улыбку.
    — И так, панна, приступим, — не то спросил, не то предложил я.
    Панна одобряюще кивнула, позволяя мне сделать первый ход в начинающейся партии. Как опытный игрок не показала любопытства и заинтересованности. Хотя… хотя мы оба прекрасно знали, чем она завершится… И тем не менее… Я наполнил бокалы рубиново-красным вином и сосредоточился на предложенных блюдах.
    На столе красовались: запеченный молочный поросенок с кашей, целиком зажаренный карп, как оказалось позднее, фаршированный дыней, два вида сыра, мягкие белые пампушки, маслины, разломленные пополам синие с розовато-зеленой мякотью сливы. И, конечно же, как на Украине без него, нарезанное тонкими ломтиками с красной прорезью сало. Последний продукт, несомненно, был приготовлен для меня – "дикого казака".
    — Я хочу провозгласить первый тост за вашу несравненную красоту, панна Мирослава!
    — Благодарю, скажу честно – ты меня удивил… не ожидала… С виду простой казак, и вдруг прекрасно говоришь по-польски. Хоть и приятно, однако весьма странно для этой дикой страны. На Гетманщине шляхту не слишком жалуют… Ну что же ты? Ешь… ешь.
    Весело зазвенело серебро. Вино пилось легко. Чуть с кислинкой, но ароматное и к тому же достаточно крепкое.
    Мирослава взяла розовыми пальчиками половинку сливы, немного откусила. Не торопясь, прожевала, проглотила. Я же остановил взгляд на маслинах и поросенке.
    — Андрий, прошу тебя, не особо усердствуй в лишних комплиментах. Не переигрывай… Я тонко улавливаю фальшь.
    — Но вы действительно хороши, Мирослава. — Искренне возразил я. — Сейчас даже больше, чем днем. Простые одежды лишь подчеркивают истинную прелесть. А глубина и блеск глаз безнадежно затмевают бедный сапфир.
    Я наколол кусок поросятины и стал не спеша резать его ножом на тарелке. После чего также неторопливо отправлял маленькие ломтики в рот.
    Но, увидев так восхваляемые мной глаза, чуть не поперхнулся. Культура еды, как ни что другое подчеркивает воспитание и знатность происхождения.
    Изумление сделало их еще больше и глубже. Не ровен час, можно и утонуть. Я даже оглянулся, не стоит ли кто за моей спиной.
    — Андрий, ты не тот, за кого себя выдаешь!
    — Ну и что? Разве это столь важно?
    — Если ты не козак, тогда кто? Зачем ты здесь?
    — Мне кажется, панна, для вас это не имеет ни малейшего значения… Сами недавно сказали – тем интересней будет…
    Вновь наполнил бокалы.
    — …Неразгаданные тайны иногда влекут сильнее несбывшихся желаний. Поверьте, милая, для вас я совершенно безопасен. Скорее наоборот, могу оказаться полезным.
    — Интересно чем?
    — Спектр моих услуг может быть весьма широк… Но давайте еще выпьем вина. Да и перекусить не помешает. Здорово проголодался.
    Теперь я уже без лишних церемоний принялся за трапезу. И, похоже, своим аппетитом заразил и хозяйку.
    Не забывали мы отдавать должное и быстро пустеющему графину.
    Румянец на щеках панны становился ярче, а глаза откровеннее. Она от души смеялась моим шуткам.
    Без всякой телепатии я прекрасно слышал беззвучный зов плоти. Пришла пора изменить поле битвы. Надеюсь, что и здесь я не разочаровал…
    За прошедшие века изменилась техника не только фехтования или рукопашного боя… Рубаха скрывала под собой молодое красивое тело. Упругое и трепетное. Лишь на талии слегка наметились складочки, да еще чуть-чуть провисала молочно-белая с маленькими темными сосками грудь. "Баронесса" вначале и здесь уступила инициативу, желая оценить способности неожиданного партнера… Но подхваченная волной нарастающей страсти, вскоре перешла в наступление. Более того, теряя голову, оглашая замок гортанными криками, неистово предалась любви.
    Никогда не мог подумать, что в столь хрупком теле может скрываться столько силы. То и дело приходилось нежно и сильно удерживать руки, пальцы, грозившие ногтями исполосовать мою кожу.
    Вскрикнув еще раз, она обмякла в моих объятиях. Теперь ее дыхание легкое, едва слышимые.
    — Мирослава! Мирослава!
    Да что с ней? Похоже, обморок. Только этого и не хватало!
    Пришлось заглянуть в ее "зазеркалье" – не притворяется. Призрачно-воздушным эльфом парит в нирване. И, похоже, возвращаться не торопится…
    "Да Бог с ней, пусть полетает!" – решил я и, вынырнув из теплых мягких объятий перины, вернулся к столу.
    Окинул его придирчивым взглядом. Остановился (вот уж никогда не догадаетесь) на сале! Один за другим отправил в рот три ломтика. С удовольствием прислушался, как они "тают". Похоже, вхожу во вкус казацкой пищи.
    Со стороны ложе вначале послышалось едва слышное всхлипыванье, быстро сменившееся бурным рыданием. Все, что удерживалось внутри долгие годы, сегодня неудержимо хлынуло наружу.
    Я подошел к кровати, стал ласково теребить ее волосы.
    — Мирослава! Все хорошо… Да успокойся же наконец!
    — Ты, Андрий, ничего не понимаешь! Если б ты только знал! Думаешь, глупая баба ошалела от счастья?
    — Да нет, ничего такого я не думаю.
    — Думаешь! Думаешь. А знаешь, как я здесь очутилась. Среди варваров… В Богом забытой стране. Я – саксонская баронесса фон Граувиц. Мои предки прославились еще в походах за гроб Господен, сидели по правую руку от самого короля…
    "Вот тебе и на! — подумал я. — Впору переходить на немецкий!"
    Но ее уже нельзя было остановить. Да я и не пытался.
    — Во время чумного мора умерли все! Слышишь, все! Отец, мать, старший брат и две сестренки… Слуги тоже… Кто не отдал Богу душу, в ужасе разбежались. Меня, едва живую, нашел в пустом замке среди мертвецов священник. Добрая душа, он не только пристроил меня в монастырь, но и разослал письма родственникам. Но никто, слышишь, никто, кроме самой бедной двоюродной тетки Миранды, проживавшей в Польше, не откликнулся. Ей и без меня было несладко, а со мной стало и вовсе невыносимо. Думаю, потому она и дала согласие на брак с Михаем Дольским, родители которого давно осели в Украине и даже успели построить вот этот ненавистный замок. Они мечтали, что их непутевый сын, женившись на знатной, пусть и бедной, девушке, продолжит их род. Так мы оказались в этой каменной клетке…
    Мирослава облизала пересохшие, дрожащие губы. Как простая девчонка, шмыгая носом, утерла рукой заплаканные покрасневшие глаза.
    Пришлось нести бокал с остатками вина, которое она с жадностью одним залпом выпила.
    — Думаю, что Михай был болен с рождения. А после смерти родителей окончательно сошел с ума. Напивался до потери чувств, избивал слуг, не щадил и жену.
    Первый раз он изнасиловал меня в неполные пятнадцать… Потом избил и пригрозил, если проболтаюсь – убьет. И я молчала… А что я могла сделать? Почти ребенок, в чужой, дикой стране. Это повторялось вновь и вновь… Видишь, Андрий, мелкие рубчики? Нет, это не следы болезни… Шрамы. Тетушка все же узнала и… на следующий день исчезла. Прошел слух, что утопилась в реке. Будто даже нашли тело и похоронили. Через год Михай взял меня в жены. Однако в моей жизни мало что изменилось. Муж продолжал пить, насиловать. И только десять лет спустя его настигла Божья кара… В объятиях кухарки…
    Я попытался ее приласкать, отвлечь от горьких мыслей, но Мирослава лишь недовольно отмахивалась.
    — Ну, все! Все! Успокойся, ведь самое страшное уже позади. Ты еще молода, красива, богата и свободна.
    — В том-то и дело, что нет! — горько усмехнулась, уже взявшая себя в руки, баронесса.
    Теперь пришла очередь удивляться мне. Однако, не желая торопить события, молча дожидался продолжения.
    — Во-первых, мне уже за тридцать; во-вторых, муж ничего мне не оставил, кроме своего ненавистного имени: ни бумаг на имение, ни денег, ни драгоценностей; а в-третьих – черти б его побрали – до сих пор жив сам! А я по-прежнему в клетке и его раба.
    — Но ты же сказала, что Бог его покарал!..
    — Да, его хватил удар. Одна сторона усыхает… и рука и нога. Он мычит, плюется и ходит под себя. Вот уже пятый год…
    — Неужели за все эти пять лет?.. — я выразительно заглянул в глаза Мирославы.
    — Но я не могу… ненавижу себя за это, но не могу… Кроме того, пока он жив, есть хоть какая-то надежда отыскать тайник. Там золото и бумаги… Там моя свобода…
    Какое-то время мы молчали.
    — И где же обитает твой благоверный?
    — Зачем тебе? Зрелище отвратное. Да и ни к чему вовсе.
    — Мирослава, где он? Ну же! Говори!
    — В комнате под нами… На первом этаже… Где же ему еще быть?
    — Так он нас слышал…
    — Михай плохо разумеет… А если… Тем лучше! Я хотела бы ему устроить ад на земле… Хотя бы по одной слезинке за тысячу моих…
    — Одевайся, милая, и пошли!
    — Куда? На дворе уже ночь.
    — К нему. Проводи меня к Михаю.
    — И не подумаю…
    — Говорю, веди! Вдруг я смогу помочь.
    — Ты? Мне? И позволь узнать, чем? Он уже и говорить-то не может.
    — Мирослава!
    Я глянул на нее столь пронзительно и строго, что не пришлось "нажимать нужные кнопки".
    — Ну, хорошо! Сам напросился… Видит Бог, я не хотела… Аппетит пропадет надолго. И не только аппетит…
    Не знаю, как насчет моего аппетита, но ее настроение испортилось мигом. В глазах появился злой блеск, губы побелели, сжались в тонкую линию, а в уголках глаз и губ прорезались глубокие морщины. Теперь я отчетливо видел ее "за тридцать".
    Поверх рубахи Мирослава набросила лежавшую в изголовье меховую накидку. Взяла подсвечник, зажгла обе свечи.
    — Ну что ж, идем! Только тихо!
    Ночью в коридоре стало еще холодней. Можно подумать, что за стенами замка поздняя осень.
    Мирослава ступала бесшумно, бледная и непостижимо нереальная. Почти не отбрасывала тени. Если бы не дрожь, с которой ей так и не удавалось совладать, то я бы, пожалуй, вспомнив о привидениях, перекрестился.
    Тонкое белье от холода защищало плохо, может, потому и у меня стали поцокивать зубы.
    Спустились по лестнице на первый этаж. Прошли две небольшие комнатки. Переступили порог третьей.
    Сразу повеяло запахом склепа. Здесь, кроме небольшого стола, на котором валялась пара грязных мисок да глиняная кружка, я увидел кровать и стул, на котором сидя дремала служанка.
    Сначала не мог понять "что" лежит на кровати. Может, потому что на стене тускло коптил лишь один из трех масляных светильников. По мере приближения к этому страшному ложе в нос ударили вонь мочи, грязи и мертвечины.
    Я был готов ко многому, но зрелище оказалось действительно жутким. Существо, лежавшее на пропитавшихся мочой и подгнивших козлиных шкурах, нельзя было назвать человеком.
    Вот тебе и ад на земле!
    Длинные грязно-седые волосы узлами спутались с такой же бородой. Лицо, обтянутое ссохшейся и пожелтевшей, словно старый пергамент, кожей, напоминало лицевую часть черепа. Нос, губы и брови казались на нем совершенно неуместными. Выглядывающие из-под заменявшей одеяло шкуры правая рука и нога мумифицировались. Неимоверно худые пальцы левой руки с длинными загнутыми ногтями подрагивали. Чуть заметно вздымалась грудь.
    Неимоверно! Но он был жив.
    Баронесса легонько прикоснулась к моей руке, указала взглядом на служанку.
    — Выгнать?
    Я скорее прочел по губам, чем услышал. Отрицательно покачал головой.
    — Пока мы здесь, она не проснется.
    — Почему?
    — Потому! — сердито прошипел, исключая возможность несвоевременной дискуссии.
    "Мертвец" приоткрыл левый глаз. Я вдруг поймал на себе живой, яростный взгляд. Более того, он знал, кто мы и зачем пришли. Как такое может быть? Михась давным-давно должен гореть в аду!
    — Спроси его, где тайник, — велел Мирославе.
    Она молчала.
    — Ну же! Давай! Слышишь! Спрашивай! — легонько подтолкнул в спину.
    — Михай, где тайник? — ее дрожащий голос тяжело узнать. Еще немного и она сбежит или свалится в обморок.
    — Хе… Хе, — не то смех, не то стон.
    Преодолев отвращение и нарастающий страх, "заглянул" в его мозг. И… чуть не пропал, не захлебнулся океаном ненависти, не заблудился в лабиринтах безумия, не увяз в бездонной трясине ада. Он давно уже там. А я – безумец! Полез добровольно… Хоть бы ноги унести…
    Голова шла кругом. Время то ли неимоверно сжалось, переходя в 0-пространство, то ли растянулось вечностью. Что, впрочем, едино. Мое тело разрывали тысячи слепяще-ярких молний. Постепенно они слились в сплошное зарево. Я пытался кричать, но не мог. Затем боль, перейдя порог чувствительности, исчезла. Вместе с ней перестал существовать и мир. Сплошная, бесконечная тьма. Далекая прародительница материи. И вдруг – знакомые глаза: Жаклин? Улита? Мирослава? Нет! Моя старшая сестренка Алена! Ну, конечно же, она! Наконец проявились лицо и губы. Что-то говорит?
    — Ну, как же так неосторожно, братишка? Ступай за мной. Держись! Держись! Мы с тобой обязательно выберемся.
    Вначале вернулась адская боль. Затем сплошное зарево рассыпалось в отдельные молнии…
    — Знаю, тяжело, больно. Ничего, до свадьбы заживет! Еще шажочек! Вот умница…
    — Андрий! Андрий! Что с тобой?
    Если бы не Мирослава – наверное, грохнулся бы всем девяностокилограммовым весом на пол.
    — Все! Теперь уже все хорошо! Погоди немножко, дай отдышусь.
    — Ох, как же ты меня напугал! Стал прозрачным, будто тень! И чего только со страху не привидится!
    — Я знаю, где тайник. Ну-ка, посвети. Сюда. Вот так.
    Подошел к стене. Нашел вырезанные прямо на каменных плитах морды зверей: волк, лиса, медведь, заяц. Козел! Вот, что мне нужно. Сильно большим и средним пальцами вдавил его глаза. Пусть и неохотно, со скрипом, но все же они ушли вглубь. Там что-то щелкнуло, сработал старый механизм.
    Я еще чуть-чуть поднажал, толкнул. Раздраженно скрипнув, потайная дверь приоткрылась.
    С кровати послышался не то крик, не то стон. Теперь он нам безразличен.
    За дверью была совсем небольшая комната, напоминавшая каменный куб изнутри. В ней я увидел прикованный к вмурованному в стену железному кольцу скелет с остатками истлевших лохмотьев и два сундука: один – большой, другой – поменьше.
    Отодвинувшись в сторонку, пропустил баронессу. Увидев на полу скелет, Мирослава пошатнулась.
    — Тетушка, — прошептали бледные, без единой кровинки губы. — Я так и знала. Будь он навеки проклят!
    Затем подняла крышки сундуков. В одном нашла затянутые бечевой кожаные мешочки. Развязав один, высыпала на ладонь золотые монеты. В другом лежали драгоценности и документы.
    — Свободна! — простонала она и, тихонько ойкнув, потеряла сознание.
    Подхватив на руки я вынес ее из тайника. Ногой вернул дверь на прежнее место. Перекинув податливое тело, словно боевой трофей, через плечо, пошел обратно в спальню. Проходя мимо кровати, глянул на останки того, кого при жизни звали Михаем. Он сотворил ад на земле для других и побывал в нем сам. Не мне судить, не мне прощать. Тем более что душа его уже летела на суд Божий… А дальше… дальше демоны потащат ее в ад. Навеки…
    Пришла в себя Мирослава спустя полчаса.
    Удивленно посмотрела на меня полными печали и тоски голубыми глазами. Смахнула одинокую слезинку.
    — Хорошо, что хоть ты мне не приснился!
    Прижав ее покрепче к груди, ласково шепнул на ухо:
    — Милая, это был не сон. Ты – свободна, слышишь – свободна! Я же говорил, что спектр моих услуг широк… весьма…

* * *
    Почти четыре месяца я прослужил в личной охране Кочубея. За это время пожелтели и опали листья с могучих красавцев-дубов, многочисленные стаи птиц улетели на юг. Выпал, растаял и снова выпал снег. Проходил день за днем, одна неделя сменяла другую. Наконец, зима окончательно вступила в свои права. Теперь ее позиции казались незыблемыми, чего нельзя сказать обо мне. С одной стороны – после памятной дуэли и смерти Михая Дольского, которую людская молва целиком списала на мой счет – меня явно побаивались и не задевали, а с другой – откровенно недолюбливали, а то и ненавидели.
    Раз в неделю с молчаливого согласия Василия Леонтьевича я ночевал в замке Мирославы. Баронесса переживала вторую молодость. Будто гири сбросила с ног, расправила крылья, похорошела. В знак благодарности заставила принять тысячу червонцев, которым я пока так и не нашел применения. Баронесса написала королю письмо с просьбой восстановить ее в законных правах. Мечтала вернуться домой, в Восточную Саксонию. Уговаривала меня последовать за ней. Обещала свою любовь и сытую, безбедную жизнь.
    Несмотря на недовольные взгляды жены, приблизил меня к себе и Кочубей. Может, потому что я всячески потакал его амбициям. Намекал, а то и открыто говорил, что лучшего гетмана, чем он и сыскать-то невозможно.
    Трижды генеральный судья посылал меня с письмами к полковнику Искре. В это время в Диканьке прошел слух, что гетман Мазепа направит Полтавский полк на подавление мятежа донских казаков Булавина.
    Вот тогда-то мне и пришлось побывать в гетманской столице Батурине.
    Перед отъездом ко мне подошла Мотря Васильевна.
    Я знал, что она меня недолюбливает, сторонится. Тем неожиданней стал наш разговор и ее просьба.
    Мы шли по зимнему парку. В эту пору темнеет рано. Кажется, что уже глубокая ночь, на самом деле – не позднее семи. На небе ярко сияют звезды. Рогатый месяц дарит свой холодный призрачный свет. Над крышами вьется легкий дымок. Голые ветви деревьев чуть шевелятся от холодящего дыхания ветра. Под ногами весело поскрипывает неправдоподобно белый снег. Облачка пара, сорвавшись с губ, оседают капельками на волосках, ворсинках меха.
    Видно, что разговор ей начать нелегко. Молчу и я. Вот, наконец, решилась.
    — Я знаю, Андрию, что ты завтра едешь в Батурин. Хочу тебя просить… да не знаю… як лучше…
    — Слушаю, пани.
    — Извини! Но я не могу тебя понять. Наверно, потому и боюсь…
    — Чем же я такой страшный, твоей милости?
    — Ты не такой, как все! Мне кажется, что несешь нам большое горе! Не знаю почему, но так!
    Я промолчал. Не хотелось говорить, что беда придет и без меня. Отца казнят, а ее сошлют в Сибирь. Хотя в этой реальности могут быть и другие варианты.
    — На груди крестик носишь, а в церковь не ходишь… И разу не видела! Чужое здоровье, жизнь для тебя ничего не значат. Шутя, покалечил двух козаков… Сжил со свету Михая Дольського… извини, так люди говорят. Теперь забавляешься с его женой. Околдовал не только ее, но и бедную Настю. Девка на очах сохнет, того и смотри – ума лишится… Хоть бы руки на себя не наложила… Да и отца… До грошей вроде не жадный… Скажи Андрию, чего тебе надобно?
    "Что мне нужно?"
    Честно говоря, теперь и сам не знаю! Подтвердить теорию Козлобородого, доказать Жаклин и самому себе, что в этой жизни чего-то стою, пройти альтернативный марсианским рудникам дистрикс? Нет! На всю эту канитель теперь мне почему-то глубоко плевать. Как-то незаметно я стал другим. Совсем другим! Тогда зачем продолжаю начатое дело? Неужели превратился в игрушку в руках неведомых сил? Посулили, как козлу морковку, и заставляют вести целое стадо на убой? Котенок, сад, Аленка… Почему как раз она вытянула меня из ада пана Михая? Наваждения, миражи… Или?
    — Так о чем, панно, ты хотела мене просить? Не бойся. Сделаю все, что в моих силах.
    Мотря пытливо заглянула в глаза. Мучительно колеблется. Закусила зубками губу. Помочь?
    — Хочешь передать письмо гетьману?
    — Откуда знаешь? — испуганно отшатнулась. Прикрыла глаза ладошкой.
    — Давай, не бойся, в чужие руки не попадет. Матушке и батюшке ничего не скажу.
    — Чудной ты, Андрию! Чудной и чужой! Словно не от нашего мира… но тут я тебе почему-то верю…
    До Батурина, не зная дороги, я добирался почти неделю. Еще два дня прошло, прежде чем гетман принял.
    Мне он показался больше поляком, чем украинцем. Старым усталым львом, готовящимся к последнему, решающему прыжку. Только, похоже, еще не знал, в какую сторону прыгнет. А может, игроком, решившимся на самый большой блеф в своей долгой, богатой на авантюры жизни. Глядя на него, я невольно испытывал уважение, и даже мысли не допускал "пощупать, проникнуть в мысли".
    Нет, не зря казаки твердят: "Вид Богдана до Ивана не було гетьмана!"
    Жаль, что мы на разных сторонах баррикады. Но тут уж ничего не изменишь!
    Взяв у меня письмо Кочубея, гетман небрежно махнул рукой, отпуская. Но в этот момент я достал еще одно – от Мотри.
    Увидев знакомый почерк, взгляд Мазепы сразу потеплел. Показалось, что он обо мне напрочь забыл. Отошел чуть в сторону и несколько раз внимательно прочитал.
    Бережно сложив, спрятал под одеждой. Не поворачиваясь, едва слышно спросил:
    — Как она? Здорова…
    Но думал совсем об ином.
    — Как и прежде… любит вас.
    Смерил меня быстрым пронзительным взглядом. Казалось, хотел проникнуть в душу. Вдруг лицо его стало каменным, губы сжались в тонкую линию.
    — Добро… Завтра утром получишь два письма… Одно для нее. Слышишь? Никому! Никому!!! Только в руки Мотри! Не понимаю… Почему она тебе доверилась? Почему?.. Хорошо… иди уже.
    У дверей я оглянулся. Мазепа стоял задумавшись. Устремив свой взгляд вдаль. Как монолит, как монумент. Не понятый мной, впрочем, как и никем другим, он так и вошел в историю…

* * *
    Новый 1708 год от Рождества Христова принес холода и стужу, порывы ледяного ветра и метели. Казалось, что снегопаду не будет ни конца, ни края. Белый, серый и черный цвета главенствовали в природе. Даже не верилось, что где-то, пусть и далеко, ярко светит солнце, поют птицы, плещется теплое море. Я тоже поддался общему унынию, с трудом заставлял себя выйти во двор, чтобы заняться с Грыцьком и Данилой фехтованием, размять коней, проехаться по морозцу верхом.
    Но "сонное" течение времени обманчиво и, к тому же, опасно. Период адаптации давно прошел. Пора делать следующий шаг.
    Улучив момент, когда у Кочубея было хорошее настроение, я, опустив голову, виноватым голосом произнес:
    — Хотел покаяться перед тобой, пане Васылю.
    — Ну, что еще ты там натворил, сынку? Опять где-то подрался?
    В последнее время он называл меня так все чаще, чем, признаться, вводил в смущение.
    — Я, твоя милость, был в том клятом шинке, когда случилась драка.
    — В каком шинке?
    — Ну, помнишь… Когда Искра играл в карты с Анжеем Вышнегорским, паном Волевским и русским купцом…
    Кочубей чуть нахмурился, потом махнул рукой.
    — Та грець с ними. Все уже, слава Богу, минулось…
    — Я тогда подобрал письмо, выпавшее из кармана пана Анжея. Оно от польского короля Лещинского к нашему гетьману… Долго думал, кому довериться. Теперь вижу – только тебе пане.
    Лицо Кочубея тотчас стало строгим, глаза колючими. Отеческий тон как ветром сдуло.
    — Где то письмо? Сам его читал? Говори как на духу!
    — Вот, твоя милость. Отдаю тебе в руки. Верю, пане судья, дадите ему должный ход. Оно зашифровано. С трудом кое-что смог разобрать.
    — И что там?
    — Кроме всего прочего – заинтересованность в переговорах со шведской короной.
    — Наконец! — сорвалось с губ Кочубея. — Кто-то еще знает, что письмо у тебя?
    — Ни одна живая душа! Ей-Богу! Даже полковнику Искре не сказал, хотя он скрупулезно допытывался, был ли я тогда в шинке.
    — Все правильно сделал. Молодец! Это уже доказательство. Наконец у меня есть что-то стоящее! Пока иди. Будешь нужен, позову.
    Продолжение эта история получила лишь месяц спустя, когда в гости к Кочубею приехал свояк. Они закрылись с Искрой на добрых два часа. Меня же позвали, когда разговор подошел к концу.
    — Проходи, Андрию, садись… — хмуро буркнул Кочубей.
    — …Ох, Василю! Что-то мне по себе. Уже дважды писали – выскользнул Макиавэль, хитрый лис. Опять выкрутится! Как бы хуже не было…? недовольно поглядывая в мою сторону, сказал Искра.
    — На этот раз – нет! У нас есть доказательство!
    — А если письмо подделано?
    — Нет, настоящее! Время было, я все проверил. Скажи лучше, сколько под нашим подпишется?
    — Не знаю, наверно, как всегда!
    — С кем думаешь отправить?
    — Через попа Ивана Свитайла к охтырскому полковнику Осипову, потом – царю.
    — Хорошо! Думаю, дойдет. Ну а ты, Андрию, что на это скажешь?
    Две пары глаз испытующе сверлили мою скромную персону.
    — Думаю, неплохо написать еще и Меньшикову. Ему доверяет царь московитов. С детских лет вместе… "Пироги с зайчатиной". К тому же, недолюбливает фаворит царя Мазепу, хоть на людях этого не выказывает. Нужно просить его поддержки.
    Свояки удивленно переглянулись.
    — А мы и не додумались! Интересная мысль. Как скажешь, Иване?
    Искра теребил ус, прищурил глаза.
    — Нужно писать! Ничего не теряем. Только вот кто повезет?
    — Я!
    Снова удивленные взгляды. Зарождающееся сомнение, подавляемое легким телепатическим прикосновением. Лишь бы выдержала ткань зарождающейся реальности! Фуф! Кажись, пронесло.
    — Хорошо, сынку! Я подумаю! — сказал Василий Леонтьевич. — Иди, а мы со свояком еще поболтаем…

    Честно говоря, не думал, что ждать придется до самого апреля. Казалось, Кочубей о нашем разговоре позабыл. Будто и не было вовсе!
    Посерел, потемнел и как-то незаметно сошел снег. Весеннее солнце разбудило природу. Весело зажурчали ручьи, запели птицы. Потянулись бесконечные стаи возвращающихся домой пернатых путешественников. День стал длиннее ночи. Девчата сложили в сундуки теплые вещи. Их звонкие голоса и песни сводили с ума и очаровывали хлопцев. Вот и мои, заметно раздобревшие за зиму слуги, стали возвращаться только под утро. Я уже размышлял о том, не пора ли поменять избранный план.
    Но тут меня вызвал генеральный судья.
    — Не передумал? К Меньшикову поедешь?
    — Поеду, пане Васылю.
    — Тогда собирайся!
    До отъезда я еще раз побывал в поместье пани Мирославы. Не желая омрачать вечер и ночь, о предстоящих событиях заговорил только утром.
    — Мирослава! Я завтра уезжаю и мы с тобой, скорее всего, больше не увидимся.
    — Нет, Андрий, нет! Давай уедем вместе в Саксонию!
    — Сейчас Саксонию грабит Карл, да и Польшей правит не Август, а Лещинский. Так что немного пережди! Шведы скоро оттуда уйдут.
    — А тогда, поедешь?
    — Не могу! Мой путь в другую сторону – на север, в Могилев к Меньшикову.
    — Но почему? Почему? Чего тебе здесь не хватает? Я… нет – мы богаты… или я для тебя слишком стара?
    Ее голубые озерца готовы выплеснуться из берегов. Лоб прочертила морщинка. Прикоснувшись к нему губами, я словно бы ее благословил.
    — Извини, но у меня своя дорога. А ты, Мирослава, уезжай. Через полгода сюда придет война! Все разорят, разграбят! Под Полтавой будет большая битва русских со шведами.
    — О Боже! — перекрестилась баронесса. — Откуда ты все знаешь!? Кому служишь? Кажется, поняла… Лещинскому? Карлу? Петру?
    Я отрицательно качал головой. Ее лицо побледнело, губы дрожали:
    — Неужели? Как же я сразу не догадалась? Ты не человек! О Господи!
    — Нет, нет! Нечистую силу оставь в покое! — успокоил я. Хотя у самого на этот счет были ой какие большие сомнения…

Часть III
АЛЬТЕРНАТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

    И вновь – дороги…
    Бесконечные проселочные дороги, ведущие на северо-запад, в суровые литовские земли. Насколько я помню из лекций Козлобородого, где-то там, в Могилеве, сейчас должен пребывать Александр Данилович Меньшиков – сподвижник и любимец московского царя Петра.
    Выходец из низов, сумевший благодаря отчасти случаю, отчасти своему незаурядному уму пробиться к самым вершинам власти. Разделявший вначале детские забавы царевича, учившийся и объездивший с ним пол-Европы, а после смерти Лефорта – ставший поверенным в его амурных делах. Бесстрашный воин, хитрый политик, непревзойденный царедворец. Неизвестно, каких высот еще смог бы достичь сын пирожника, если бы под Батурином не подстерегла его нелепая смерть.
    Как примет меня Александр Данилович? Удастся ли избежать весьма нежелательного сеанса телепатии? Ведь когда я говорил Искре и Кочубею, что фаворит царя недолюбливает Мазепу, то, мягко говоря – лукавил. На самом деле я толком ничего не знал. Ведь на людях Меньшиков называл Мазепу другом. Но это совершенно ничего не значило. Хотя…
    Все определится на месте. А пока… пока вокруг звенел трелями птиц, журчал ручьями, сиял молодым весенним солнцем, слепил голубизной неба ясноглазый юный апрель.
    Луга зеленели недавно пробившейся на свет Божий молоденькой травкой. Кое-где робко синели первые цветочки. Появилась уже и мошкара, пока еще не терзавшая ни животных, ни людей. Собравшись в небольшие тучки, мирно висела в теплом воздухе, греясь на солнышке.
    За мной скакали, переговариваясь, заметно возмужавшие за зиму Данила и Грыцько. Хорошие харчи да спокойная жизнь явно пошли им в пользу. Наши ежедневные упражнения в фехтовании и стрельбе также сыграли немаловажную роль. Появилась уверенность, желание испытать себя в деле. Если раньше я боялся, чтобы они не сбежали при первом же выстреле, то теперь – как бы сдуру не полезли на рожон.
    Ночевали мы в селах, встречавшихся по пути, заодно уточняли, куда ехать дальше. Но все равно, пару раз заблудились и сделали большой крюк.
    Оказавшись вечером в тех же Рожках, откуда выехали еще рано утром, я не на шутку разозлился. Взяв за шиворот и сделав "зверское" лицо, припугнул местного старосту Ивана Жупия:
    — Если, собака, что-то подобное случится еще раз… горько пожалеешь! Еще и детям своим передашь! Буду считать, что специально задержал посла генерального судьи Васыля Кочубея.
    — Да разве мы виноваты, пане, что ты стал не на тот шлях?
    — Поговори мне! Виноваты, еще и как! Нужно было верно дорогу показать. А то и провожатого дать.
    — Так разве ж мы знали, пане? — дрожащими губами твердил он. — Не гневайся будь ласка. Будет завтра провожатый, сына своего направлю…
    Может, излишне сытный ужин, а может, тревожные думы той ночью долго не давали мне уснуть. Давил бока деревянный настил, тревожили посторонние шорохи, раздражало дружное сопение братьев. Глаза упрямо не желали слипаться.
    Чего доброго до самого утра так и не усну…

* * *
    Под самым куполом цирка сквознячок гоняет разноцветные шары: синие, красные, желтые, зеленые. Гремит мажор марша, выхватываемые из темноты лучами прожекторов, на арене сменяют друг друга артисты: акробаты, жонглеры, клоуны. Рычат тигры, прыгая через горящие кольца, недовольно ревут медведи, шагая на задних лапах, фыркают кони, мчась по "заколдованному" дрессировщиком кругу. Восторженные глаза зрителей, взрывы оваций, крики, смех.
    Важно объявляет номер за номером конферансье в черном фраке и белоснежной рубашке. Звучный голос, высокая, стройная фигура. Гром аплодисментов. Слева от меня сидит раскрасневшаяся Аленка, справа – мамочка. Наконец-то, хоть на время, в ее глазах нет грусти, поселившейся там после гибели отца.
    В моих руках шоколадное мороженое "Каштан" с орехами. Я уже измазался по уши. Пытаюсь вытереть рот липкими пальцами. Оставляю рыжие пятна на рубаке и совсем новеньких штанишках.
    Но сейчас этого никто не видит. По натянутому под куполом тросу, жонглируя тремя горящими факелами, осторожно, шаг за шагом, ступает акробат.
    В зале воцарилась абсолютная тишина. Слышно как, вращаясь, факелы рассекают воздух. Шаг… шаг… за ним еще шаг…
    Уже половина пути позади. Заветная цель так близка.
    Но я почему-то знаю… — не дойдет! Сейчас качнется… и… не выдержит страховка…
    Зал испуганно ахнул. Аленка в ужасе закрыла глаза руками, спряталась на маминой груди.
    Я же неотрывно смотрю на тело, чернеющее на арене. Красное пятно быстро расползается на золотистых опилках…
    Разноцветное конфетти уже не кружится веселым хороводом, на полутоне оборвалась музыка.
    Еще мгновенье и выбегут статисты. Акробата унесут, а конферансье нарочито бодрым голосом объявит следующий номер…

* * *
    Проснувшись, я еще ощущал во рту вкус мороженого, которого даже и не пробовал, а перед глазами стояло кровавое пятно на золотистых опилках. Нет, не тело! Его уже не было…
    Именно пятно, похожее на кляксу в школьной тетради или на жителя морских глубин спрута.
    Еще один вещий сон? Зарождающаяся реальность предупреждает или грозит?
    Похоже, я тоже иду по натянутому над пропастью канату. Один неверный шаг… и не останется даже красного пятна!
    Но пока ведь справляюсь! Даст Бог, и дальше прорвемся. Хорошо ребятам, вон как сладко спят. Нужно брать с них пример.
    Поворочался еще немного, и вот, наконец, пришла долгожданная дрема, сделала тяжелыми веки…

* * *
    Мы так спешили, что обогнали весну. Она осталась где-то позади… на украинских просторах.
    Чем ближе подъезжали к Могилеву – тем холоднее становилось. По ночам случались заморозки. Да и днем время от времени пролетал снег. Пробивавшееся сквозь облака солнце робко пыталось прогреть промерзшую за зиму землю. В низинах и оврагах до сих пор лежал грязно-бурый снег…
    Дорога располагала к размышлениям.
    Невольно вспомнились годы учебы в университете. Первые успехи, первые разочарования. Первое серьезное чувство. Восточная красавица Магдала. Она была из знатной турецкой семьи. Очень знатной! Пока были живы братья, ее судьба особо никого не интересовала. Юридический факультет Сен-Жерменского университета, европейская свобода, неограниченность в средствах. О чем еще может мечтать турецкая девушка?
    Бурный роман мог окончиться даже браком. Такие случаи в наш просвещенный век не редки. Кто знает, как бы тогда сложилась моя дальнейшая судьба! Но все рухнуло в единый миг. Авария забрала жизни летевших в одном самолете братьев и отца. Нелепая, трагическая случайность… Нежданно Магдала стала единовластной правительницей Восточно-турецкого султаната. И уже на следующий день навсегда исчезла из моей жизни.
    Зато сразу пожаловали представители спецслужб и доступно объяснили – кто я и кто она. И что со мной станет, если попытаюсь хоть раз потревожить Ее Величество госпожу Магдалу…
    Я искал утешения… и нашел. В компании отчаянных гуляк и разгильдяев. Пробовал даже наркотики. Слава Богу – хватило ума и силы воли вовремя остановиться. А вот заработать большие и быстрые деньги так и не смог…
    Вместо того получил, как вы знаете, марсианские рудники, а потом альтернативный дистрикс…
    Сейчас все казалось нереальным. Да просто диким! Мало мне двух миров, так еще и третий – смущает, сулит, угрожает… Но просто так отмахнуться нельзя. Не зря же Алена тянула меня из ада пана Михая. Алена ведь – не Жаклин!
    Значит нужно действовать еще осторожней. Не стану соваться в интриги, убеждать Александра Даниловича в правоте доносчиков, не задействую телепатию. По крайней мере, без жизненной необходимости. Скажу: мол, просто гонец, и постараюсь пока остаться в тени, где-то рядом. А уже потом…
    — Пане! Пане! — кликнул меня Грыцько. — Пане! У меня конь захромал, хорошо бы остановиться!
    Жаль, конечно, терять четыре часа светового дня, но делать нечего. Без лошади в пути не обойтись, а купить где-то здесь пригодную не так-то просто.
    — Встанем вон в том селе! Вроде большое. Должен быть и кузнец и кузня. Здесь и заночуем. Поворачивай…
    Пока Грыцько на заднем дворе "порався з киньмы", мы с Данилой изучили меню местной корчмы. Заказали жареного гуся, сало, гречневую кашу, квашеную капусту и квас. Подумав немного, я добавил еще кварту "горилкы" – согреться с холода. "Грошив" у нас вперед уже не требовали. Видать, добротная одежда, сбруя, оружие вызывали доверие.
    Небольшой зал ничем не отличался от прочих, виденных мной здесь ранее. Полумрак, сырость, грязь. Простые деревянные столы и лавки. Я уже настолько к этому привык, что забыл о существовании истинного сервиса и комфорта.
    Кроме нас в корчме сидело еще трое – все за одним столом.
    Один из них, без сомнения, был главным. Высокий, средних лет пан, с длинным, как у ворона, носом, непропорционально маленькой, поросшей седой бороденкой челюстью, колючими, темными глазами. Одет в меховую накидку, камзол из добротного серого сукна, сапоги из дорогой мягкой кожи.
    — Это – Феско Флюс – лифляндский купец, едет через литовские земли у Гетьманщыну, — шепнул мне корчмарь. — А другие – то слуги и охрана.
    В правдивости этой версии я весьма сомневался.
    Ни Феско, ни его спутники на мирных торговцев никак не тянули. Особенно – слуги. Головорезы с большой дороги, да и только. Заросшие, чумазые, с редкими гнилыми зубами, со следами былых боев на лицах, одетые в живописные обноски. Они скорее напоминали недавно сбежавших с корабля не слишком удачливых флибустьеров. Жадно рвали грязными руками мясо, ломали хлеб. Глотали, почти не прожевывая, запивали мутным кислым пойлом, почему-то называвшимся здесь пивом.
    Сдавалось, что кроме жратвы их ничто не интересует. Но как оказалось чуть позже, я весьма ошибался.
    Выпив "горилкы", закусив кислой капустой и положив в рот кусочек сала, от удовольствия зажмурился. Блаженствуя, прислушивался, как тепло волнами разливается по телу. В ожидании гуся и гречневой каши решил "пощупать" "флибустьеров", и… чуть не поперхнулся… Оказывается, они уже оценили размер моего кошеля и то, как трактирщик пробовал на зуб червонец, который я ему бросил для пущей прыти. Больше того, составили план кампании. Собирались перехватить нас завтра, с утра, сразу за селом. Ну а что купец?
    Надо же, как везет! Флюс такой же торговец, как я – священник. Хоть не заезжай в трактиры!
    Длинноносый проходимец – шпион Лещинского. Занимается составлением для шведов схемы дислокации русских войск. Ну что ж, тем лучше. На ловца и зверь бежит!
    Случайно ли так везет? Или это подарки новой реальности? Ладно, подумаем после…
    Грыцько подошел очень вовремя. Хозяин уже подавал дымящегося гуся и кашу. Остаток водки я разлил поровну, в три глиняные кружки.
    Братья удивленно переглянулись.
    — Пейте! — скомандовал я. — Пейте да хорошо ешьте! Нам сегодня еще найдется работенка.
    — Пане! Только коней в стойло завел. Мой до сих пор хромает… — жалобным голосом попробовал возразить Грыцько.
    — Говорю ешь! Потом расскажу!
    Когда стол опустел, а лица ребят раскраснелись, повернувшись спиной к "флибустьерам", я прошептал:
    — Слушайте внимательно! На "да" или "нет" молча, кивайте головой. Пистоли при вас, заряжены?
    Два утвердительных кивка.
    — За тем столом – грабители. Собираются на нас напасть. Нужно их опередить. Сейчас я прикинусь пьяным и пойду к ним, вроде хочу узнать дорогу. Вы же – сразу за мной. Когда почешу нос, ты, Грыцю, стреляй в рябого, а ты, Данило, — в мордатого. Длинноносого смотрите не зацепите – нужен живым. Все поняли?
    Два утвердительных кивка. Верят безоговорочно. Даже не спросили – откуда знаю… А говорили – "мазуриками не будем!"
    Неловко вставая, я опрокинул лаву. Сделал пару шагов к двери, но затем, будто передумав, пошатываясь, побрел к столу "флибустьеров". Они, допивая пиво, хмуро поглядывали на меня. Феско презрительно ухмылялся.
    — Куда едете козаки? — пролепетал непослушным языком. — Часом вместе… может… ик…
    Сзади уже подходили мои хлопцы, делая вид, что хотят меня увести.
    — Ик… — Правой рукой я потянулся к животу, а левой, с трудом попадая, почесал нос…
    Два выстрела почти слились в один…
    Мгновенно "протрезвев", я нырнул вперед, успел перехватить руку Флюса с пистолем. Пуля ударила в потолок. На голову посыпались щепки. Феско, дико зарычав, выхватил нож. Выкручивая ему руку, резко дернул на себя. Раздался хруст, а следом жалобный вой.
    Для пущей уверенности еще разок ткнул кулаком в челюсть. Длинноносый, откинув голову, стукнулся затылком о стену и с грохотом рухнул на пол.
    К душку кислой капусты и перетопленного жира, которыми пропиталась корчма, теперь добавились запахи горелого пороха, крови и смерти…
    Дым понемногу рассеивался. Осмотрел поле боя.
    Один из искателей легкой наживы был уже мертв. Рябой, в которого стрелял Грыць, подавал признаки жизни.
    — Данила, быстро неси крепкую веревку. Повяжем носатого. А ты, Грыцю, найди шинкаря – пока тот еще не поднял тревогу. Объясни дуралею, что мы на службе у самого генерального судьи Кочубея и побили шведских шпионов. А главного взяли в плен. Пусть ищет старосту да селян… Трупы закопать.
    Оставшись один, подошел к рябому. Пуля, пробила грудь навылет. В его легких что-то булькало и хрипело. На губах собралась кровавая пена. Глаза мутные, невидящие. А в руке по-прежнему зажата глиняная кружка.
    — Червонцев захотел?..
    Укоризненно покачав головой, беззлобно проткнул ему сердце.
    У стены застонал Флюс. Опираясь на здоровую руку, попытался сесть. Облизал языком разбитые, опухшие губы, сплюнул.
    — Гад! — шипел он. — До тебя еще доберусь…на куски рвать стану…
    Я поймал ненавидящий взгляд, предвосхитил движение. Пнул ногой в голову. Феско вновь ударился о стену и обмяк. Из его руки выпал нож.
    — Вот так-то лучше! Спокойнее… — пробормотал я, производя ревизию одежд.
    Оружия больше не было. Зато, кроме кошеля, обнаружил карту, начерченную на удивительно тонкой, скрученной в тугую трубочку, коже.
    Подошел Данила, мы вдвоем связали Феско руки и ноги. Но прежде я вправил ему вывихнутое плечо. А то, не дай Бог, не дождется встречи с Александром Даниловичем.
    Похороны "флибустьеров" оплатил трофейными деньгами. Остальные вручил братьям, которым предстояло по очереди сторожить "наш пропуск" к Меньшикову.
    С утра, загрузив Флюса в его же повозку, отправились в путь. Могилев уже недалеко. Стремительно приближался и тот день, когда решится: быть или не быть альтернативной реальности.

* * *
    — И куда же это, казачки, держите путь? — спросил один из трех подскакавших к нам драгун.
    Молодой, розовощекий с веснушками на курносом носу, рыжеватыми, лихо закрученными кверху усами и смеющимися карими глазами. В новеньком мундире, высоком шлеме он, как влитой, сидел на своем гнедом жеребце. Ветер, играючи, перебирал старательно вычесанную огненно-рыжую гриву и хвост коня.
    "Вот они, плоды Петровских реформ", — подумал я. — Как жаль, что тысячи таких удальцов бессмысленно сложат головы под Полтавой".
    И без лекций Козлобородого, еще из школьного курса, который вел влюбленный в историю маленький и сухонький Кшислав Кшетицкий, я знал, что не такой уж блистательной была победа Карла. И он, и Петр получили тяжелые раны. Россия потеряла Украину, отказалась от претензий на Прибалтику и южные земли, но и Карлу пришлось вернуться в Швецию, силы которой были подорваны многолетней войной. Польша и Саксония вновь обрели независимость. Эра походов и завоеваний шведской короны завершилась. Зато были заложены основы Евразийской Конфедерации.
    — Ты, длинный, что, совсем оглох? Тебя спрашиваю – куда едете? А то гляди у меня! Уши-то живо прочищу!
    — Сами-то, кто такие будете?
    — Да ты казачок, кажись, еще и слепой?!
    — Хватит уже. Чуток остынь, — примирительным тоном ответил я. — Видеть-то вижу. Да вот только не знаю, можно ли тебе говорить?
    — Что-что?!! Заговоришь, еще как! У подполковника Шеина и осел кукарекать станет!
    — А кто у вас тут за отамана? Только ему и скажу.
    — За атамана? — драгун от души расхохотался. — Темный вы, казаки, народ… Главный у нас – светлейший князь генерал-майор Александр Данилович Меньшиков. А я – старший разъезда…
    — Слава Богу… — счастливо улыбнувшись, подражая деду Овсию, словно перед храмом Божьим, я широко перекрестился. — Как раз он мне и нужен. С лыстом я… от генерального судьи Кочубея…
    — Ох уж мне эти казачки! Ни черта не разберешь! Лыст… лыст… письмо что ли? В повозке оно кряхтит? Письмо твое…
    — Лыст-то у меня, а на возе – подарок Его Светлости. По дороге поймали… шведского прознатчыка… шпийона значит… Феской зовут…
    Улыбка мигом слетела с розовощекого курносого лица. Дело оказалось не шуточное.
    — Ну, гляди мне, коль шутишь. Его Светлость с шутниками на расправу скор. Да и рука тяжела. Сам рубил головы мятежным стрельцам…
    — Да ты меня не стращай! Уже пуганы-перепуганы. Не таких видали. Лучше помоги быстрее от Фески здыхаться. Страх надоело с ним тягаться.
    В том, что я застал Меньшикова в Могилеве, была большая доля везения. Александр Данилович на месте не сидел. Пребывал в постоянных разъездах: смотрел войска, укрепления, дороги. Пряником и кнутом, лестью и угрозами исполнял волю государя.
    Могилев оказался больше Полтавы. И стены повыше, и укрепления лучше. Не зря здесь остановился фаворит Петра. Жил он в большом каменном доме, в "гостях" у городского головы. Во дворе беспрестанно суетились слуги. У дверей на посту стояли солдаты, громко покрикивали офицеры. Просители боязливо жались к забору, терпеливо дожидаясь, когда дойдет очередь и до них.
    Велев никуда не отлучаться, красавец-драгун отогнал повозку с "подарком Его Светлости" на задний двор. Туда же вскоре препроводили и нас.
    Оружие не забрали, и это показалось мне добрым знаком.
    Спешившись, привязали коней к уже опустевшей повозке, сиротливо стоявшей невдалеке от напоминавшего большой сарай, деревянного дома. Похоже, о нас забыли. Я уже стал поглядывать по сторонам, думая что бы предпринять?
    Стража и та откровенно дремала… Тем неожиданней стало ее пробуждение.
    Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появились красный, словно вареный рак, мой недавний провожатый в компании двух здоровенных, одетых в старые потертые драгунские мундиры солдат.
    Он сердито ткнул в мою сторону пальцем и быстро пошел прочь. Я и без телепатии почувствовал его желание броситься наутек. Да видать гордость не позволяла.
    — Соизвольте, господин хороший, пройтись с нами! — казенным, лишенным эмоций тоном предложил мне один из "драгун". — Пистоли и сабельку оставьте слугам.
    — Ну, давай, казачок, поживей! — раздраженным голосом добавил другой.
    За дверью "сарая" был темный, сырой коридор и небольшая зала, где дежурили пять солдат при оружии. Отсюда вели еще три двери. В одну из них шагнули мы.
    Комнатенка, в которую попали, невзрачная. Через овальное оконце с зеленоватым стеклом робко, словно опасаясь потревожить полумрак, пробивается свет. Грубо отесанные доски на стенах и потолке, особенно в щелях, успели зарасти синевато-зеленоватым мхом. Земляной пол засыпан золотистыми опилками. Ну, прямо как на арене цирка в моем вещем сне. От этого сразу стало как-то не по себе.
    Правда, на стенах вместо ярких прожекторов как бы нехотя мигают масляные светильники. Посреди этой берлоги стоит большой дубовый стол, на котором кроме подсвечника с тремя не горящими сейчас свечами в живописном беспорядке валяются бумаги и гусиные перья.
    За ним на высоком стуле, немного сутулясь, сидит щуплый с нездоровым цветом лица офицер. Поверх потертого мундира накинута меховая безрукавка. Однако и в ней он безнадежно мерзнет.
    Точно таким же холодом окатил душу его мерзкий змеиный взгляд. Да и голос показался мне похожим на шипение.
    — Хорош…ш… вот ты какоф-ф, посланник Кочубея и гроза шведских шпионоф-ф… Проходи, садись… Табуреточку видиш-шь? Не робей… герой…
    Двери за мной "драгуны" плотно затворили, да так возле них и замерли, словно восковые статуи в музее.
    Подойдя к "удаву" сел на предложенный табурет.
    — Зовут меня – Ш…Шеин… Подполковник Дмитрий Александрович Шеин… Мы доверенные по секретной части светлейшего князя Александра Даниловича Меньшикова. А как, позвольте узнать, мне следует величать вас?
    Кроме шипения и гипнотизирующих глаз удава, как мне почудилось, мелькнул и раздвоенный язык. Стряхнув наваждение, я взял себя в руки. Что-то не припомню среди исторических личностей этого гада. Какой-то боярин Шеин вроде был. Но, конечно же, не этот подполковник. Да и мало ли на Руси однофамильцев? А посему, думаю, можно с ним особо не церемониться. Если, конечно, вынудит…
    — Андрий Найда, ваша милость. Посыльной генерального судьи Васыля Кочубея. С лыстом от Его Светлости…
    — Ну-ка, давай его сюда… "лыста твого" поглядим… Нет-нет, голубчик, вставать не нужно.
    Шеин щелкнул пальцами, и одна из восковых фигур у входа мигом ожила. Удивительно тихо для такого грузного тела подошла ко мне, протянула руку.
    В нее я вложил, достав из-за пояса, письмо Кочубея.
    Дмитрий Александрович бесцеремонно взломал печать, быстро пробежал глазами.
    — Так, так… Неймется… А ты, Андрий… Найда… знаешь, что в нем? Грамотный?
    — Да как же это, ваша милость? Разве ж можно? Хотя и грамоту знаю…
    От его чуть заметной ухмылки мне вновь стало не по себе.
    — Но-но, казачок! Не переигрывай! Дурачком здесь нечего прикидываться! У меня этот счет нюх тонкий. Со мной этот номер не пройдет!
    "Вот это да! — подумал я. — Насквозь видит… или что-то знает. Нет же! Интуиция! Вот и попробуй с таким без телепатии. Живым сожрет! Гадина! Нашим префектам до него как до сверхновой…"
    — Простых казачков с такими вот письмами не шлют! — продолжал Шеин, как бы поясняя свою мысль. — Тут должно быть доверенное лицо. Спрашиваю второй и последний раз – что в письме, знаешь?
    Теперь в его голосе звучала откровенная угроза.
    — Ничего не знаю! Посыльный я! Хоть убейте!
    — Ну, за этим дело не станет… — кровожадно ухмыльнувшись, начал, было, Шеин.
    Ну а мне целиком провалившуюся версию пришлось подкреплять мощным телепатическим ударом. "Удав" даже за голову схватился. Ну что? Получил! Мало? Давай еще…
    — Ладно… ладно… пусть так… — не понимая, почему мне верит, бормотал он. — Тогда скажи мне, "мил человек", другое: как ты выловил этого шпиона. Кстати, имя его знаешь?
    — Феско Флюс…
    — Так вот, твой Флюс твердит, что он вовсе не шпион, а мирный торговец, на которого ты со своими головорезами напал и ограбил. Притом прямо в трактире. Убил двух слуг. Это верно? Просто посыльный…
    Похоже, "удав" уже успел очухаться, его взгляд вновь гипнотизировал, выворачивая наружу, а в мозгу лавиной росло недоверие… и злость.
    — Да, побили, чтобы живым взять, да еще и эту карту…
    Шеин опять щелкнул пальцами, и свернутая в тонкую трубку кожа "перекочевала" в его руки. На ее изучение пошло намного больше времени, чем на донос Кочубея.
    — Ловок… зело ловок, казачок, а прикидываешься "дурныком"… Скажи, как узнал, что зовут его Феской? Что шпион, что несет карту? Неужто кричал на всю корчму?
    — Да по губам я читать умею… — брякнул я первое, что пришло на ум, — еще в детстве дьяком научены.
    Дмитрий Александрович расцвел счастливой улыбкой, которая, впрочем, ничего хорошего не предвещала.
    — Ай да молодец! По губам, говоришь, в полумраке, с расстояния десяти шагов… Ай да умелец! Сейчас я тебе шепну – а ты прочитай!
    Его губы едва шевельнулись. В них был приговор: "Запытаю, сволочь!"
    И вновь телепатический удар. Почти на полную силу. Сначала по Шеину, потом по "драгунам".
    Я откровенно проиграл подполковнику партию.
    "Удав", держась за голову, ошарашено оглядывался по сторонам, часто-часто моргал помутневшими глазами.
    На этот раз быстро очухаться ему не удалось. Разум возвращался неспешно, мелкими шажками.
    — Вы, ваша милость, прошептали, что карта крайне важна и меня нужно наградить.
    — Да… да, я помню… Только вот поспрашивать твоих слуг еще не помешает… может, припомнят чего…
    Вот въедливый гад! Не успокоится, пока не прикончу! Да отстань же ты от меня и от ребят. Действуй, как тебе велено!
    Теперь уже и у меня не на шутку разболелась голова. Не представляю, чем бы все это закончилось, если бы дверь не распахнулась, и на пороге не появился светлейший князь Александр Данилович Меньшиков.
    Несомненно, это был он! Чуть выше среднего роста, с коротко стриженными русыми волосами, выдающейся немного вперед нижней челюстью, тонким длинноватым носом, стальными холодными глазами. В генеральском мундире, но без парика.
    Вслед за Дмитрием Александровичем встал и я.
    Шеин, словно вызывая джинна, щелкнул пальцем. Откликнулась одна из восковых фигур.
    — Подождите с казачком за дверью.
    Александр Данилович оценивающе окинул меня взглядом. В ответ я уважительно склонил голову. Мой трехкратный "близкий контакт" с Шеиным зря не прошел. Даже в зале, куда меня вывели "драгуны", я мог слышать их разговор…
    — Ну и что он привез?
    — Прочитайте, Ваша Светлость, сами…
    — Как всегда – донос… Три казака – два гетмана! Ох уж мне эти хохлы! Каждый норовит присвоить себе булаву. За нее продадут не то, что Украину – мать родную. Хоть на восток, хоть на запад, хоть на север, хоть на юг. Что-то новое есть?
    — Нет, Александр Данилович, все то же: самовольно переселяет людей с одной стороны Днепра на другую, ворует казну. Укрепил Батурин, собрал туда провиант, фураж и войска. Подкупает старшину, помогает восставшим на Дону казакам. Ведет тайные переговоры с Лещинским и Карлом. Ну, и как всегда, за дочь… Всего тридцать три пункта…
    — Хорошо. Сам-то, что думаешь?
    — Честно говоря, не знаю. Доля истины, наверное, существует. Вот только государь доверяет Мазепе. Гетман давно и верно ему служит. Зря ведь орден Андрея Первозванного не жалуют. Да и Август – Белого Орла. А тут – переговоры с Карлом и Лещинским. Не поверит. Думаю, даже больше… Третьего доноса не стерпит… Опасается государь. На Дону казаки взбунтовались, ждут удобного момента татары и турки. Того и гляди выступит на Москву и Карл… Ох и опасается. Особенно после Нарвы… Потому и велел стены Москвы укреплять.
    — Думаешь, и туда шведы дойдут?
    В ответ – молчание.
    — Ну же, говори! Не первый год вместе…
    — Не знаю, светлейший. Но Карл верит. Сидя в Саксонии, уже назначил Акселя Спарра московским губернатором…
    — М-м-д-а-а. А как пойдут? По какому пути? Через север или юг?
    — Думаю, северней… Здесь проще соединиться с корпусом Левенгаупта. Ведь у рижского губернатора почти вся артиллерия и войск тысяч десять… Не зря их шпионы здесь снуют.
    — Ты о том, что привез этот казак… как его там?
    — Андрий Найда. О нем. Вначале Феска запирался. Вот ребятушки нечаянно и перестарались… Ничего, отлежится маленько, утром заговорит. Теперь у нас его карта…
    — Что за карта?
    — С дислокацией наших войск. Думаю, Карла пойдет по северу…
    — Так на чем мы порешим? Какой дашь совет?
    — Донос переправим государю. Нам в эти дрязги соваться ни к чему.
    — А казачка? Андрия Найду… С ним, что делать?
    — Андрий…
    Шеин мучительно колебался. Природные инстинкты отчаянно боролись с телепатическим наваждением.
    "Ну же! Забыл, что ли?" – вновь "придавил" я.
    — Скорее всего, он здесь ни при чем. Хоть и ловок непомерно… Пока наградим за Феску, да отправим к генерал-майору Волконскому… к его казакам да калмыкам. Там ему самое место. Да и глаз не будем спущать… А ежели чего… Ну, там видно будет…
    — Добро! Пусть так. Завтра уезжаю в Витебск к канцлеру графу Головкину, ты уж присматривай здесь…
    — С Богом, светлейший… не извольте беспокоиться.
    Первым из комнаты вышел Меньшиков. Скользнул по мне невидящим взглядом и не спеша побрел по своим делам. За ним выглянул и Шеин.
    — Карлович! Определи казака к генерал-майору графу Григорию Волконскому. Скажи, Александр Данилович велел. А потом живо ко мне!
    Так я оказался с донскими казаками Волконского и больше трех месяцев делил с ними тяготы военной жизни.
    Приравняли меня к младшему офицерскому составу. Вначале казаки приняли недоверчиво. Насмехались над непомерным для всадника ростом, над невиданной ими ранее саблей. Но стоило пропить и проиграть им в карты премиальные за Феску пятьдесят червонцев, разбить пару носов, да показать небывалую удаль в фехтовании, как отношения мигом наладились.
    Как-то под вечер ко мне нежданно-негаданно нагрянул Шеин.
    Дмитрий Александрович поманил пальцем, отвел чуть в сторонку.
    — Давай-ка мы с тобой, Андрий, прогуляемся к реке. Так сказать, еще разок по-доброму побеседуем.
    Вначале, вспомнив подробности нашего знакомства, я насторожился. Даже чуть-чуть его телепатически "пощупал". Но настрой "удава" на этот раз действительно был мирным.
    — Скажу честно – присматривался я к тебе, Найда! Все время присматривался. Как себя ведешь, как потратил деньги, как ловко фехтуешь… Как стал своим среди казаков…
    Мы медленно брели вдоль кромки леса к небольшой, но чистой речушке. Подошли к берегу, присели на поваленный ствол.
    Шеин молчал. Видимо, обдумывал, что сказать, а, может, просто играл.
    Отломив веточку, стал чертить на песке замысловатые фигуры.
    Я тоже не торопил события. Помалкивал…
    — Так вот… Феска твой той же ночью и сбежал… Знаешь?
    — Слыхал… Пане подполковник… Шустрый гад!
    — Давай, Андрий, сегодня без чинов! Ты казак не простой и чин твой, может, поболе моего будет. А если говорить честно – то и не казак ты вовсе… Для других пусть, но не для меня. Ну, чего так широко открыл глаза? Хоть сейчас не строй из себя "дурныка". Не знаю, кто ты! Не знаю… но чувствую, что не враг! Может, и не друг, а всего лишь так, попутчик. Верно?
    Его проницательностью можно было только восхищаться. Притворяться действительно не имело смысла. Все равно не поверит, а значит – станет врагом.
    — Скорее друг, Дмитрий Александрович.
    — Ну, вот и славно! — мило улыбнулся он, спрятав на время змеиные черты. — Хоть в чем-то определились! Коль так – не враг и я тебе. Чтобы ты в это поверил, кое-что расскажу. Хочешь?
    — Я весь внимание…
    — Обдумав нашу прошлую встречу, я пришел к выводу, что ты владеешь некой необъяснимой силой. Трижды заставил меня сделать то, чего я не хотел. Нужно будет – заставишь вновь. Так?
    Не дождавшись ответа, он продолжил:
    — Да, так! Так! Но это я к слову, поясняю свои мотивы. А коль силу эту нельзя побороть, значит, нужно, либо уничтожить, либо приручить, либо подружиться. Скажу откровенно: вначале я остановился на первом…
    Шеин не уставал меня изумлять. Оказывается все это время, сам того не подозревая, я ходил по канату над ареной, посыпанной опилками.
    — …но так и не решился. Было в этом что-то неправильное, смертельно опасное. Зато я понял, что ты не враг и решил поговорить откровенно. Может, нам удастся если не подружиться, в чем я сильно сомневаюсь, то хотя бы заключить временный союз. Так сказать – на основе общих интересов. Но сначала, скажи мне, Андрий, как на духу, чего ты хочешь?
    "Сказать? Почему бы и нет? Чем я рискую?"
    — Чтобы царь Петр победил короля Карла.
    У Шеина отвисла челюсть. И я увидел, что язык у него обычный, как и у всех людей.
    — И всего-то?!! Господи, прости… Да ты хоть в своем уме?!
    Я увидел, что он лихорадочно соображает. И вновь подивился его гениальности.
    — А что, это возможно? Когда-то было по-другому? — побледнев, словно смерть, спросил он.
    "Стоп! — спохватился я. — Стоп, ни шагу вперед! Мы на грани пространственно-временного коллапса. Но смолчать тоже нельзя. Союзник в лице Дмитрия Александровича бесценен!"
    — Все – в руках Божьих!
    — Значит, можем! Допытываться не стану. Лучше расскажу последние вести. Сам только сегодня узнал. Про Кочубея слыхал?
    — Нет.
    — Ну, так послушай. Всех, кто подписал последний донос государю, вызвали в Витебск, в канцелярию Головкина. Он же вел следствие. Под пытками Кочубей и Искра признались во лжи. Тридцатого апреля следствие завершилось. Их приговорили к смерти, попа Ивана Свитайла – на Соловки, сотника Кованько – в Архангельск. Потом пытали еще раз. После чего Кочубея и Искру перевезли в Смоленск, затем по Днепру в Киев. А уже оттуда в гетманский табор в Борщаговке, под Белую Церковь. Думаю, не пройдет и месяца, как их казнят.
    — А что Карл, уже выступил из Саксонии?
    — И это знаешь?
    — Знаю.
    — И про совет в Белинковичах тоже?
    — Про совет нет…
    — Видишь, Андрий, как я тебе доверяю… Заберу-ка я тебя, пожалуй, к себе в штаб. Верю, пригодишься и не предашь… Пошли обратно. По пути расскажу о совете. Ну, а ты мне все-таки ответь, только на этот раз честно. Ответишь?
    — Постараюсь…
    — Что было в письме Кочубея, знаешь?
    — Знаю!
    — И что же обо всем этом думаешь? Может Мазепа изменить?
    — Да. Может.
    — Есть какие-то факты? Или только так… домыслы.
    Ну что ему сказать? В нашей реальности пушки Левенгаупта и переход Мазепы с казаками на сторону шведов решили исход войны. Для него это факты или домыслы?
    — Есть и факты: у Кочубея видел подлинное письмо Лещинского к гетману, в котором шла речь о переговорах с Карлом. Видел и самого Мазепу, побывал в Батурине – готовится.
    — Что за письмо? Почему не всплыло во время дознания?
    — Не знаю. Я предупреждал… да, видать, Василий Леонтьевич не сберег.
    — Мм-да… Сохрани он это письмецо… все могло пойти по-иному.
    — Да кто его знает! Закон Гофмана-Мебиуса еще никто не опроверг.
    — Чей закон?
    — Не обращайте внимания, Дмитрий Александрович. Это я так… Лучше расскажите о совете в Белинковичах.
    — Александр Данилович докладывал государю план предстоящей кампании…
    — Небось, с вашей подачи, любезный подполковник?
    — Ей-Богу, вы переоцениваете мою скромную особу… хотя… Так вот. Главные силы все время перед неприятелем, но в бой не вступают – отходят, опустошая местность. Слава Богу – погулять есть где. Кавалерия же остается в тылу шведов. Теребит их сзади, захватывает обозы, бьет малые отряды.
    — А разрывать войска государь не боится? Ведь кавалерии придется идти по дважды опустошенной местности.
    За излишнюю проницательность Шеин наградил меня подозрительным взглядом.
    — А вы часом таки в Белинковичах не были? А то слово в слово повторили то, что говорил фельдмаршал Шереметьев.
    — Ну что вы, Дмитрий Александрович? Сами видели, как с казаками водку пил да в карты играл.
    — Да знаю, знаю, — отмахнулся Шеин. — Значит так, собирай свои вещички, слуг и чтобы к вечеру был у меня при штабе. Кстати, водочки попьешь, теперь, уже за здоровье полковника Дмитрия Александровича Шеина. Светлейший вчера привез указ государя. Видишь ли, в роду нашем кому-то достались терема да злато, а кому-то – одно славное имя. Так что все своими трудами… Или слабо, нечистая сила с крестом на шее?

* * *
    Нет, совсем не зря спутники Марса назвали Фобос и Демос. Страх и ужас идут за богом войны по пятам. Те, кто видел лучевые язвы марсианских рудников, безволосые головы, беззубые рты и незрячие глаза, не забудут их никогда. Это и есть страх и ужас моей реальности. Кошмар просвещенной эпохи. Беспощаден кровавый бог и здесь "в зазеркалье". Щедрой рукой рассыпает вокруг себя смерть и муки, холод и голод, ввергает в разрушения и запустение целые провинции. Воюют короли и гетманы, а гибнут мужики, бабы да детишки. Простой люд расплачивается за высокие цели великих государей. Кто деньгами, кто здоровьем, а кто и собственной жизнью. Это в штабах – карты, стратегии, отвлекающие удары. А на полях баталий – боль, кровь и смерть…
    Даже при штабе, под надежным крылом полковника Шеина я видел сотни раненых и больных, нищих голодных беженцев, похоронные команды за работой.
    Начало кампании было для русских неудачным. В первых числах июля под Головчином шведы внезапно атаковали дивизию генерала Никиты Ивановича Репнина и, перебив немало солдат, захватили десять пушек. Как ни старались Меньшиков и Шереметьев приуменьшить последствия поражения, но Петр быстро во всем разобрался и велел провести показательный суд, назначив именно их председателями. Никита Иванович через час стал рядовым, а мог и вовсе лишиться жизни. Как это случилось с Кочубеем и Искрой, которым четырнадцатого июля в гетманском лагере под Белой Церковью отрубили головы.
    Петр не знал пощады. Не угодивший ему в единый миг мог утратить все: годами нажитые привилегии, звания, имения и очутиться на пути в холодную Сибирь. А то и похуже…
    Но суровая наука не проходила даром. Уже в следующей баталии победа осталась за русскими. Михаил Михайлович Голицын с шестью батальонами пехоты, переправившись ночью через реку Белая, перебил до трех тысяч шведов.
    Но пока это были лишь разведки боем. Основные события оставались еще впереди. Главное не допустить соединения шведской армии с обозом и пушками Левенгаупта, вышедшего навстречу Карлу из Риги.
    Я не раз говорил с Дмитрием Александровичем о значении пушек и обоза. Впрочем, его и убеждать-то в этом было ни к чему. Гораздо труднее, оказалось, настроить Меньшикова на решительную беседу с государем. Петр долго отмалчивался, размышлял. Но все же четырнадцатого сентября собрал совет по Левенгаупту, отозвав из армии фельдмаршала Бориса Петровича Шереметьева.
    К вечеру я уже знал, что основные силы русских под командованием Шереметьева по-прежнему будут сопровождать армию повернувшего на Украину Карла. А десять тысяч двумя колоннами под началом Петра и Меньшикова пойдут навстречу Левенгаупту и дадут бой.
    — Так что собирайся, Андрий, в поход! Ты, кажется, хотел, чтобы мы поколотили Карлу? — спросил Шеин. — Но давай пока начнем с его генерала. Не ты ли мне все уши прожужжал о его пушках и обозе. Но к твоему сведению, кроме них, у рижского губернатора еще восемь тыщ солдат.
    — А может, и боле…
    — Знаешь откуда?.. Или опять так… м…м… домыслы…
    — Домыслы, Дмитрий Александрович.
    — Ой, не темни, казачок! Не злоупотребляй моим доверием… не безгранично!
    Войска у Левенгаупта оказалось шестнадцать тысяч. Ни Петр, ни Меньшиков встретиться с такой силой не ожидали. Уже первое столкновение, случившееся двадцать шестого сентября, показало, что баталия будет не из легких.
    Через два дня у деревни Лесная армии сошлись вновь. Бой начался в полдень с оружейной и артиллерийской дуэли.
    Стоял сплошной грохот, а дым от сгоревшего пороха тучей поднимался вверх, закрывая осеннее солнце. Испуганно ржали кони, раздавались вопли раненых. Но Петр и Меньшиков, рискуя жизнью, оставались в зоне обстрела.
    — Без Боура нам шведов не сдюжить! — прошипел Шеин. — Почему до сих пор нет? Ума не приложу. Где же Родион Христианович?
    — Надобно слать гонцов! Торопить.
    — Грамотный ты, казак Андрий! Да и мы не лыком шиты. Думаешь, не слали? Да толку!
    "Ну вот, похоже, и первая по-настоящему критическая точка – подумал я. — В моей реальности генерал-лейтенант Боур со своими драгунами застрял где-то на болотах и к битве не успел. Вот так! Пора, Андре! Твой час пробил".
    — Дмитрий Александрович! Отправьте меня.
    — Приведешь?
    — Постараюсь. За Лесной – болота, топь. Может, увяз. Там и поищу…
    — Опять домыслы… или?
    Выразительно глянув в его змеиные глаза, тихо, но веско ответил:
    — Или!
    — Ну что ж! Сейчас подготовлю пакет, и с Богом! Порадей на благо Отчизны, нечистая сила!
    — Да что вы все время – нечистая да нечистая! А может – посланник Божий, — огрызнулся я. — Ведь пути Господни – неисповедимы!
    — Дай-то Бог! Да вот только плохо верится… почему-то… Прости, Господи!
    Через полчаса приказ был готов. Я позвал Грыцька и Данилу, и мы поскакали в Лесную. Плутать в болотах без провожатого я, конечно, не собирался. Кто-то же в селе их должен хорошо знать?
    За спиной остался постепенно затихающий шум битвы. Выехав из леса, отыскал петлявшую змейкой тропинку. По ней мы ехали еще минут тридцать, прежде чем я увидел, словно вросшие в землю, глиняные халупки. Из кустов раздавалось веселое чириканье воробьев. Похоже, о войне здесь знают понаслышке.
    Однако в селе никого не было. Я даже растерялся. Но тут, возле одной из хат увидел деда, неподвижно сидевшего на лавке. Во рту у него дымила трубка.
    Спешившись, я подступил к нему поближе. Седые волосы и борода, нос картошкой, впалые щеки, натруженные мозолистые руки и на удивление живые серые глаза. В холщовых штанах и рубахе, в постолах и шерстью наружу старой козьей куртке.
    Я уважительно поклонился.
    — Добрый день, отец!
    Он немного помедлил, прежде чем ответить. Оглядел меня с головы до ног.
    — Кому добрый, а кому и нет, мил человек.
    — А люди-то где?
    — Люди? Люди боятся – ушли в лес.
    — Ну, а ты чего?
    — А мне-то чего страшиться? Смерти? Так старуха давно заждалась. Добра не нажил, прятать нечего. А хата… того и гляди сама упадет…
    — Извини, дед, что беспокою, дело у меня к тебе.
    — Ясно. Зря болтать бы не стал.
    — Догадливый ты. Звать-то как?
    Дед недовольно поморщился. Будто я задел больное место. Пришлось чуть-чуть "помочь" телепатически. Уж больно дорого время.
    — Архипом.
    — Послушай, Архип, ты за русских или за шведов?
    — Шел бы ты, мил человек, своей дорогой – не морочил бы мне голову.
    — А все же?..
    — Да нам все едино… Ни Петро ни Карло жить тут не станут. Пошумят маленько и уйдут… Нужно только чуть переждать.
    — Так ты же православный! Крест на груди. Должен стоять за единоверцев. Придет Карло – разрушит церкви.
    — А ты не больно стращай!.. Бог, он – в душе. Мой храм всегда со мной. А единоверцы тоже разные бывают. Фуражиры петровские – не больно-то ласковы…
    Похоже, его не убедить. Ну что ж, Архип, хоть ты и прав, но выхода у меня нет: опять – телепатия.
    — Послушай, дед. Где-то в ваших болотах увяз драгунский корпус. Без него шведа не побить. Помоги!
    — Так бы и сказал! А то сразу норовишь в душу лезть. С какой стороны шли?
    — По южной дороге.
    — Там и плутать-то вроде негде. Разве в Черную топь?..
    — Далеко?
    — Да верст пять-шесть будет.
    — Верхом сможешь?
    — Давненько не пробовал.
    — Ну, давай, миленький! Выручай! Грыцю, помоги деду. Сам подождешь меня здесь.
    Архип явно скромничал. Он вполне уверенно скакал верхом. Хотя не так быстро, как хотелось. Но тут уже телепатией не поможешь. Въехали в лес. Очень быстро и так не особо приметная дорожка рассыпалась на несколько незаметных глазу тропинок. Петляя между деревьями, они стремились в чащу.
    Скоро под копытами стала проступать черная вода.
    Архип остановился.
    — Дальше на лошадях не пройти. Ну-ка, пальни, мил человек. Коль на Черной топи солдатики твои, услышат – отзовутся.
    Шум выстрела многократно отразился гулким эхом.
    Почти сразу, издалека прозвучало несколько ответных.
    — Кажись, там! Дальше нужно пешком. А хлопец твой пусть за лошадями присмотрит. Ну-ка, вырежь две длинные палки.
    Я ступал в вслед за Архипом, ощупывая дно палкой. Пару раз, утратив опору, она проваливалась куда-то в бездну.
    — Как же мы их оттуда выведем?
    — Да погоди ты! Дай самим пройти… Там видно будет.
    Я думал, что идти придется дольше. Но не прошло и получаса, как мы ступили на твердый грунт. Вскоре сухие деревья сменились зелеными, а за ними открылась огромная поляна, на которой собралась целая армия.
    — Корпус Боура! — ахнул я. — С кем они тут воюют?…
    Драгуны, увидев нас, закричали, замахали руками.
    — Где генерал-лейтенант Боур? У меня приказ Меньшикова.
    Вид у генерала был не особо бравым. Видать, знал, чем грозит его просчет. Петр не помилует!
    — Как же вас угораздило? — спросил, отдавая пакет.
    — Проводник – мерзавец! Говорил, что так ближе, а сам завел и сбежал. Вернуться назад не могу, теперь там – сплошная топь.
    — Ну, дед, на тебя вся надежда! — обратился я к Архипу. — Христом-Богом прошу – выручай.
    — Коль пришел, помогу – выведу. Пусть все ведут лошадей под уздцы.
    Повел он, как мне казалось, через самое гиблое место. Даже у меня на душе кошки скребли. Местами ноги проваливались по колено. Кони недовольно ржали, рвали узду. Того и гляди, сойдут с невидимой тропы. И некоторые оступались, ныряли по грудь, тащили за собой хозяина. Тропа узка, опереться не на что… Спасали только людей. Конские предсмертные вопли холодили кровь, заставляя шевелиться волосы на голове.
    Казалось, этому кошмару не будет конца. Но вот долгожданная твердь под ногами. Виднеется едва заметная тропинка.
    — По ней выйдете на дорогу, а я приведу твоего хлопца и коней.
    — Спасибо, дед, но я – с тобой.
    — Не веришь, мил человек? Да ежели б я захотел, то все уже были бы давно на том свете. И ты, и твои драгуны… Не просто там пройти – замараешься. И без того уже… глянь на себя…
    — Ничего – не сахарный, отмоюсь.
    — Ну, гляди, твоя воля. Коль говоришь не сохатый… Кхы… Кхы…
    Хоть дед был стар и слаб, но двигался по болоту быстрее и ловчее меня. Я же, как ни старался, а все же плюхнулся в грязь.
    Мокрый, с головы до ног облепленный грязью, вышел к Даниле. Юноша, увидев меня, перекрестился.
    — Никогда бы вас, пане, не признал! Ей-Богу! На черта схожи!
    Архип же потихонечку посмеивался себе в бороду.
    Немного привести себя в порядок я смог только в деревне. Теперь спешить особо некуда. Шеститысячный корпус Боура уже приближался к полю боя.
    В знак благодарности я отсыпал деду горсть червонцев. Он даже не представлял, что изменил реальность. И пока, кажется, пространственно-временного коллапса не произошло…
    Когда мы уезжали, старик все так же сидел на лавке, пуская изо рта клубы едкого дыма.
    Подошедшие драгуны переломили ход баталии. Впервые в большом сражении со шведами Виктория улыбнулась русским.
    Потеряв восемь тысяч убитыми, все пушки и обоз, Левенгаупт с оставшимися солдатами под покровом ночи бежал с поля битвы.
    — Государь пожаловал тебе дворянство и земли под Киевом, — такими словами приветствовал меня Шеин следующим утром.
    — Премного благодарен за заботу, Дмитрий Александрович. Честно говоря, не ожидал… дворянства…
    — Но, ты! Не больно-то со своими насмешками и сарказмом! Может, оно тебе и ни к чему… Только воля государя – закон. Вот, возьми бумаги… Да не дразни зря гусей. Там – две деревни…
    Поклонившись, я принял жалованные грамоты.
    — Сегодня государь отбывает в Смоленск. А мы с Александром Даниловичем – в Украину. По пути сможешь посмотреть на свои владения… дворянин Андрий Найда… Кстати, как вас по батюшке-то величать? Ей-Богу, интересно…

* * *
    Наверное, это была далеко не лучшая идея. Но теперь уже менять что-либо поздно – слишком далеко ушел от дома.
    Тропинка, петляя между старыми, заброшенными могилами, поднималась все выше. Туда, где за старым еврейским кладбищем цвела сиреневая роща. Вскоре позади остались облезлые поваленные надгробья. Под ними кто-то безымянный нашел свой последний приют. Навсегда исчез из памяти человечества, как и многие миллионы… миллиарды прочих… Словно капля воды, канул в безбрежный океан времени. Печальный, но, к сожалению, неизбежный финал…
    Но мне ли грустить? Юный май не жалеет красок, запахов и звуков. Полными пригоршнями рассыпает их вокруг себя. Пронзительно голубое небо, умытое вешним дождем румяное солнце, сочная, набирающая силу зелень, трели кудесников-соловьев и веселый гул проснувшихся трудяг-пчел – поют гимн молодости, весне и красоте.
    Даже здесь, где, казалось бы, должны царить тишина и печаль, они безраздельно владеют миром.
    Вот и долгожданная роща. Встречает дурманящим, кружащим голову ароматом, слепит буйством голубого, белого и синего цветов.
    Я знаю, что чуть дальше растет куст персидской сирени. Мне нужно всего три веточки.
    Три веточки для Альты. Согласитесь, странное имя. Такая же, немного не от мира сего и моя первая юношеская любовь. Хрупкая и ранимая, словно фиалка. С нежной кожей и большими голубыми глазами. Худенькая, стройная. Иногда она кажется мне похожей на сказочного эльфа. Особенно когда распускает слегка вьющиеся золотистые волосы, из-под которых виднеются маленькие розовые ушки. Когда сквозь тонкий ситец платья проступают острые лопатки, столь похожие на небольшие крылья.
    Я так боюсь, что однажды она, взмахнув ими, улетит. Боюсь ее потерять.
    Стараясь не размахивать рукой с зажатым в ней букетиком, не спеша, шагаю на свидание. Все равно приду раньше и буду ждать час, а то и полтора. Но разве это важно? Альта обязательно придет! Я знаю… верю! По-иному не может быть…
    Малолюдные аллеи парка…
    Как хороши они весной! И не беда, что ветерок уже нагоняет тучки… Ведь за спиной я слышу ее шаги. Ее и только ее! Я узнал бы их среди сотен, нет, тысяч других! Что это? Волшебство? Магия любви?
    Засмотревшись в ее глаза, забываю подарить букет. Как последний дуралей, застываю с открытым ртом и обалдевшим видом.
    — Привет! Какая чудесная сирень! Это мне, Андрей? — глаза ее смеются.
    — Привет!
    Протягивая цветы, не знаю, отчего заливаюсь краской. Да нет! Почему же – отлично знаю. Случайно коснулся ее пальцев: тоненьких, почти прозрачных.
    — Какая же ты, Альта, красивая! Просто жуть!
    От этого неумелого комплимента краснею еще пуще.
    Теперь смеются не только ее глаза.
    — Какой же ты все-таки глупый, Андрюшка! Пошли к озеру.
    Альта беспрерывно о чем-то щебечет. Рассказывает о контрольной по математике, академке по фортепьяно, о подружках, о подравшихся из-за нее на перемене пацанах.
    Я будто невзначай иногда касаюсь ее платья, счастливый, что она здесь, рядом, вдыхаю аромат духов, наслаждаюсь звучанием ее неповторимого голоса.
    Только б не сказать какую-то глупость, не обидеть, не спугнуть мою прекрасную фею!

* * *
    И вновь воспоминания о несуществующем прошлом… Сны, пришедшие из альтернативной реальности.
    Холмики заброшенного кладбища, майская сирень, Альта… Ее подруги и академконцерт по фортепьяно…
    На кой мне все это – корсару зазеркалья?
    Я, словно гончая, чую, что цель моя близка. Первая веха уже позади. У Карла под Полтавой не будет пушек, брошенных Левенгауптом у Лесной. Но этого, очевидно, мало. Нужен второй шаг – и не менее значимый… Мазепа? Казаки? Батурин с его фуражом и амуницией? Похоже, что так.
    За кем пойдет Украина: за Карлом или Петром? К чему сомнения? И так ясно – за тем, кто победит.
    Не зря Карл ищет генерального сражения. Видит, как редеет его войско, падает моральный дух и вера в победу. Голодный и холодный, да еще на чужой земле, солдат хорошо воевать не может. Вот и хочет шведский король покончить с русскими одним мощным ударом. Упрямо не желает слушать своих генералов, советующих уйти на зиму в Польшу, Саксонию. А зря, пока баталии не будет. До битвы под Полтавой еще полгода, даже боле. Мне, похоже, столько здесь не пробыть!
    Значит, на первый план выходят гетман и его столица Батурин. Сегодня в ставку Меньшикова приехал племянник Мазепы – Войнаровский. Привез весть о том, что дядюшка в Борзне тяжко захворал.
    — Вот видишь, Андрий, — укоризненно сказал мне Дмитрий Александрович за ужином (в последнее время мы частенько ужинали вместе), — болен ваш гетман. Почти что на смертном одре… А ты стращал – снюхался со шведом, сбежит к Карлу…
    — Вот бы Александру Даниловичу и проведать больного друга… Ведь не очень далеко до Борзны. Верно?
    Шеин впился в меня глазами. Удав, да и только! Сейчас проглотит.
    — Думаешь?… — он уже успел просчитать ходы.
    — Говорю, хорошо бы проведать… старика…
    — Может, ты и прав. Утро вечера – мудренее. Пойду-ка я пока прогуляюсь, а ты не спеши, доедай.
    Не знаю, прислушались ли к моим словам, но только в ту же ночь Войнаровский сбежал.
    — Поедешь в Борзну с нами, — нахмурив брови, прошипел Шеин. — Неужто, казачок, и тут ты прав!
    Все-таки удивительный человек Дмитрий Александрович: то мягок, то суров, то на "вы", то на "ты". Зная мою силу, не побоялся приблизить, идет по краю, играя, словно факир с огнем. Впрочем, как и я. Уверен, что при необходимости, не задумываясь, нанесет удар в спину. Но, ни одной секундой раньше. Лишь дурень режет курицу, несущую золотые яйца. Ну а Шеин далеко не дурак!
    На полпути в Борзну нам повстречался полковник Анненков, сообщивший, что Мазепа уехал в Батурин.
    Повернули туда и мы. Но засветло не успели. Пришлось заночевать в одном из сел.
    Лишь на следующий день к полудню мы увидели высокие каменные стены Батурина с узкими бойницами. Мы разглядывали этот город-крепость, испытывая похожие чувства, что и древние греки, впервые обозревавшие неприступную Трою. Город, ощетинившийся пушками, был грозен и страшен. Ворота и те оказались наглухо замурованны.
    Я помнил из истории, что Меньшиков погиб под Батурином. Вот только когда и как? Увы! Потому просил Дмитрия Александровича близко к стенам его не подпускать. Да куда там! Разве Данилыча удержишь?
    Вот он уже гарцует на виду у всех… Кричит, обращаясь к людям на стенах. Хочет выяснить здесь ли гетман. Пальнет сейчас пушечка, наведенная опытной рукой начальника артиллерии Фридриха Кенигсена… и поминай, как звали.
    На зов Меньшикова откликнулся полковник Дмитрий Чечель. На вопрос, где Мазепа, не ответил. Сказал лишь, что в город не велено никого впускать.
    Так мы, не солоно хлебавши (как учила столь редко теперь вспоминаемая мной малышка Жаклин), повернули восвояси.
    Александр Данилович от злости весь раскраснелся и продемонстрировал недюжинные знания русской матерщины. Обещал, во что бы то ни стало вернуться.
    — Ну, б…, казачки, подождите! Вернусь, вашу мать, умоетесь кровавыми слезами!
    В тот же день пришла весть, что Мазепа со свитой и тремя тысячами казаков переправился через Десну и вошел в лагерь шведов.
    Вечером Шеин и Меньшиков написали донесение государю.
    Спустя два дня Дмитрий Александрович позвал меня к себе.
    — Государь велел нам с Александром Даниловичем завтра быть в его ставке, в Погребках. Как думаешь, зачем?
    Я же тем временем рассматривал лежащее на его столе послание Петра. Прочесть успел всего лишь одну фразу: "Письмо ваше о нечаянном некогда злом случае измены гетманской мы получили с великим удивлением".
    Шеин, перехватив мой взгляд, рефлекторно прикрыл его рукой. Затем, натужно рассмеявшись, убрал ее.
    — Да что это я, право? Скрывать-то от вас нечего. Скорее наоборот… Удивлен и расстроен государь. Зело разгневан. Вопросик мой, часом, не забыли?
    — Думаю, велит брать Батурин…
    — Вот и я о том же… Только как его воевать-то? Сходу, штурмом – зубы обломаем… Осаждать – времени нет, швед подойдет, в спину ударит.
    — Хорошо, а я причем?
    — Помнится, ты хотел поколотить Карлу. Помог у Левенгаупта отбить пушки. Теперь Батурин. Ежели возьмем – переломим хребет Мазепе. Лишим шведского короля союзника, провианта, фуража. Так что ты уж поусердствуй, разлюбезный мой, еще разочек. А дальше, глядишь, мы уж и сами. Хотя дружеской помощи всегда рады…
    Шеин не ошибся. Петр приказал взять Батурин.
    Тридцать первого октября Меньшиков с войском подошел к крепости. Посланного парламентера с предложением сдаться на стены втащили веревками.
    Осажденные попросили трое суток на размышление, но светлейший дал всего лишь одни. Как только они истекли – заговорили пушки.
    — Так что, Андрий, станем делать? — взгляд змеиных глаз Шеина, казалось, проникал в самую душу. — Придумал? Вижу – придумал! Не томи.
    — В предместьях Батурина много старшинских "маеткив". Пусть там хорошенько пошарят да покажут мне всех пленных… По одному… Может, чего и выудим.
    — Что ж! Мыслишка не дурна! Как же это я сам не додумался… Старею.
    Один пленник сменял другого. Понурые, злые, отчаявшиеся. Молчаливые и болтливые. Храбрые и трусливые… Никто ничего толком не знал. Пусто… Пусто… Пусто… Голова уже раскалывается. Наконец, привели старшину Прилукского полка Ивана Носа.
    То бледнеет, то краснеет. Бегающие глазенки, сумбур в душе. Что-то на уме, но боится и гетмана, и Меньшикова, и Петра. Не может решить, к какому берегу прибиться.
    Придется мне поднатужиться еще разок. Есть! Знает о тайной калитке. Если взять, как следует в оборот, все выложит, как на духу. А под глазом "удава" вообще запоет.
    Я попросил позвать Шеина.
    — Дмитрий Александрович! Для вас работенка. Поднажмите чуть-чуть…
    — Вот и славненько… А ты пока, Андрий, посмотри царские указы. Сегодня доставили.
    Царь Петр как всегда действовал решительно и энергично. Я перебрал один за другим его манифесты: малороссийскому народу, сохранившим верность казакам, церковным иерархам.
    Изменника Мазепу – проклясть; заблудшим, но своевременно вернувшимся к Петру – амнистия. Сделать все возможное, чтобы не допустить массового перехода казаков на сторону шведов. Всем не подчинившимся – смерть!
    Я и не думал, что ее костлявая рука соберет столь богатый урожай спустя всего лишь два дня.
    Штурм крепости начался одновременно с трех сторон. Одни пошли приступом на стены, другие пытались подвести к замурованным воротам пороховой заряд, ну а третьи проникли в город через тайный ход, открытый людьми Ивана Носа.
    Защитники сопротивлялись яростно, изо всех сил – "не жалея живота своего". Понимали, что пощады не будет. Наравне с мужчинами на стены вышли женщины и подростки.
    Но предательский удар в спину предрешил исход сражения. Да и силы были не равны. Когда рухнули взорванные ворота, в образовавшуюся брешь хлынула конница Меньшикова.
    Не смог сдержаться и я. Захваченный общим порывом, лихо бросился в бой. Гремели пушки, хищно сверкали клинки, лилась горячая кровь. Крики боли, предсмертные хрипы, конское ржание, грохот канонады слились в единый рокот, в котором тонули людские голоса. Настал миг, когда каждый сражался сам за себя, за свою жизнь.
    Отбив обагренную кровью пику лысого усатого казака, разрубил ему мечом шею, ключицу. Следующим пал от моего удара безусый мальчишка, неловко пытавшийся закрыться от закаленного арабского булата тонкой рукой.
    Искаженные болью лица, открытые в зверином оскале рты, тянущиеся ко мне руки…
    Убить! Убить! Убить!
    Вновь и вновь клинок взмывает вверх, одну за другой обрывает человеческие жизни…
    И вдруг… на меня словно обрушилась стена…

* * *
    — Слышь, Рюха! — Колян прятал от меня глаза. — Зря ты так, за Альтой…
    — Не понял…
    — Говорю, зря ты так за Альтой… Не стоит она того…
    — Не твое дело…
    — Может, и не мое. Только знай, что она таскается с рябым Валеркой. Самбистом… Ну, тем, что подфарцовывает на третьем пьяном… Знаешь?
    — Гнусавым, что ли?
    — Во-во…
    — Не может быть, Колян… Не верю… Не такая она…
    — Да все они такие!
    Увидев, как сжались мои кулаки, он чуть отодвинулся в сторонку.
    — Да брось ты! Не псешь! Зря базарить не стану! На х… нужно? Сегодня у моей Светки вечеринка. Старики на ночь свалили. Вот она Альту и пригласила. А та говорит: "Приду с Валеркой". Я-то думал, будешь ты…
    От обиды на душе стало горько и пусто. На глаза сами собой навернулись слезы. Не хватало еще при Коляне… Стыдобушка.
    — Закурить есть?
    — Держи. "Прима" без фильтра.
    Прикурив, я глубоко затянулся. Сплюнул попавший в рот горьковатый табак. Немного закружилась голова.
    — Да хрен с ней! Переживем!
    Сказать-то сказал, но думал совсем другое…
    Вечером ноги сами понесли в Светкин двор. Я злился, обзывал себя последними словами, но все равно шел.
    От выкуренных за день сигарет уже тошнило, но я упрямо совал их одну за другой в рот.
    — Рюха, ты что ли? А я только подумал…
    Возле подъезда, чуть покачиваясь, стоял Колян. От него на версту разило водкой.
    — Пойдем, глянешь. Самое время, дружбан!
    — Да никуда я не пойду!
    — Да не ссы ты… старик… Все уже нажрались до опупения, никто и не заметит. По пути стаканчик навернешь!
    Словно ведомый чужой волей, я двинулся вслед за ним.
    Окурки и мусор на лестнице, разрисованные грязные стены, запах кислых помидор и мочи…
    Выцветшая зеленая дверь на третьем этаже чуть приоткрыта.
    — Сейчас, погодь…
    Я нерешительно мялся, пританцовывал в прихожей, готовый сбежать в любой момент.
    — Тихонько, Рюха. На вот, выпей и давай за мной. Да не топчись же, медведь хренов! Разуйся.
    Двумя глотками, даже не почувствовав вкуса, я проглотил полстакана водки. Оставив его на стареньком комоде, пошел за Коляном.
    — Представляешь, они примостились в сральнике! Нашли, блин, местечко. Сейчас я погашу в прихожей свет. В двери есть щель, если чуть-чуть отодвинуть щепку ножом… Короче, увидишь…
    В нетрезвой душе подобно цветным стекляшкам калейдоскопа сменяли друг друга ненависть, ярость, надежда и страх. Страх увидеть то, что не смогу забыть, пережить.
    Опустившись на колени, ножом отодвинул щепку. Все еще надеясь, что ничего не увижу, заглянул в расширившуюся щель. Зря, видимость была неплохой. Но, почему-то вначале я обратил внимание на кафельную стену без четырех отпавших плиток, скомканную ногами красную полосатую простелку.
    "Ну, же! Смотри!" – дал себе приказ. — Смотри и запоминай!"
    Спина и рыжие волосы Гнусавого. Его руки мнут прижатую спиной к кафелю девушку. Это же не Альта! Нет! Не обманывай себя – она! Ее волосы, ее ушки эльфа. Ее дыхание… нет, сопение…
    Гнусавый целовал ее лицо, шею. Руки лихорадочно расстегивали блузку. Альта чуть сдвинулась, и теперь я отчетливо видел ее вполоборота. На щеках яркий румянец, взгляд с поволокой. Вот и она взасос целует рыжего в шею.
    А он! Он! Расстегнув блузку, приподнял вверх розовый кружевной бюстгальтер. Никогда не думал, что у нее такая взрослая грудь… Маленькие темные соски…
    Гнусавый по очереди их теребит, мнет губами…
    Голова с вьющимися золотистыми волосами откинута назад. Глаза закрыты. Чуть прикушенная нижняя губка.
    Закричать! Остановить весь этот кошмар. Да только голос куда-то исчез. Отвернуться, закрыть глаза тоже не в силах. В ушах звон, но кадры немого кино сменяют друг друга. Пусть лента порвется! Господи! Ну что тебе стоит! За что мне такие муки!…
    Оказывается, у нее черные трусики. Гнусавый вслед за джинсами стягивает их с нее, прямо на крашеный грязно-желтой краской бетонный пол.
    Альта неловко пытается освободить одну ногу. Не получается. Но Валерик настойчив. Свое возьмет. Наступил на них ногой…
    Неужели здесь?!! Прямо в сральнике!!!
    Повернул к себе спиной. Прогнулась, упершись руками в унитаз.
    Как эти девичьи острые лопатки похожи на крылья! Легкие крылья ангела.
    Розовеют услужливо растопыренные ягодицы… Раздвигает их руками…
    — Рюха, ну что приклеился? Дай и я гляну! Слышь! Не будь жлобом!
    Чтобы не упасть, я оперся о стену. Медленно сползаю на пол. Кажется, умираю…
    — Ни фига себе! Во дают…
    Полумрак сменила темнота…
    Почему так пахнет дымом? Неужели пожар? Да хрен с ним! Этим долбаным миром! Пусть все… все сгорит!

* * *
    — Пане! Пане! Живой! Грыцю! Он живой. Слава Богу!
    Заботливые руки вытирают влажной тряпицей мое чело.
    Выходит, распроклятый мир не сгорел! Открываю глаза. Вижу испуганные лица Грыцька и Данилы.
    Воздух полон смрада и гари. Черный едкий дым поднимается к самым небесам, закрывает солнце. Не там ли Всевышний? Принял ли жертвоприношение?
    Предчувствие "непоправимого" возвращает силы. А может, это лишь дарованная Хрониконом способность к быстрой регенерации?
    Поднявшись на ноги, делаю неверный шаг, за ним другой…
    Понурив голову бреду по городу мертвых. Тысячи, тысячи трупов. Не пощадили никого. Женщины, дети… стар и мал… под нож, как скот… даже собаки…
    Кровь по каменным мостовым ручейками стекает в Сейм, мутит его прозрачные воды.
    Единоверцы! Братья! Да что же это такое! Как они могли? Ведь не басурмане и не татары! Боже, и ты допустил?!!
    Разрушены и сожжены церкви и дома… Оборваны жизни невинных людей. Неужели это страшная плата? Обильно политы кровью и ненавистью семена… Что из них взрастет?
    Альтернативная реальность? Какой же она будет?
    А ведь это все я! Козлобородый может быть доволен! А Жаклин? Малышка Жаклин тоже должна мной гордиться. Во, каких дел наворочал. Нет! Не зря мне показали Альту в сортире! По заслугам! Но почему не случился пространственно-временной коллапс? Где границы, пределы дозволенного?
    Все, хватит! Вышел весь казак Андрий Найда! Не будет больше смертей!
    Прости меня, арабский клинок! Прости и прощай!
    Сильно размахнувшись, бросил его с обрывистого берега в реку.
    — Вот уж удивил! — раздался знакомый шипящий голос за спиной.
    Обернувшись, увидел Шеина. "Удав" был все также спокоен и хладнокровен.
    — Дмитрий Александрович, зачем? Зачем эта страшная резня?
    — Неужели не понимаешь? — змеиные глаза смотрели испытующе, в упор. — Вижу, все разумеешь. Только признаться себе боишься. Но если хочешь услышать, скажу… Нужно? Тогда слушай. Хохлы, что твои волы! Учуют волю, начинают метаться… Реветь, сбрую рвать, хомут ломать. А прирежь двойку-тройку – сразу приутихнут. Потому поганое семя – под корень! Прочим – наука. Дабы не повадно другим было. А людишек… людишек бабы еще нарожают!
    — Но Батурин не забудут!
    — Еще как забудут! А не забудут сами – заставим! Пока меж собой ваши атаманы, словно крысы, грызутся, тянут себе булаву – будете ходить иль под Петром, иль под Карлой, иль под Августом… Так что сабельку свою ты зря выбросил, поторопился. Пригодилась бы еще. А я-то думал, и впрямь нечистая сила… Хлопцы, присмотрите за хозяином. Ему, видать, крепко по башке досталось. А завтра – в дорогу.

* * *
    В свите Меньшикова я приехал в Глухов.
    За прошедшие дни душевная боль немного притупилась. Но пришла другая беда – я не мог больше спать. Стоило лишь закрыть глаза, как начинали всплывать всевозможные образы, водить бесконечные хороводы: дед Овсий, кареглазая ведьма Улита, Анжей Вышнегорский, Маниша Блюц, Василий Леонтьевич Кочубей, его дочь Мотря, Мирослава Дольская и пан Михай, гетман Мазепа, сестрица Аленка и голубоглазая изменщица Альта. То что-то шептали, то кричали. Мальчонка, зарубленный мной в Батурине, взяв за руку, молча водил по городу мертвых. Теперь здесь жили одни только тени. Шеин, то и дело, превращаясь в удава, обвивался вокруг моего тела и сверлил глазами, демонстрируя белые клыки, шипел: "Заставим забыть!.. Они еще нарожают… Шабельку-то зря…"
    Короче, я понемногу сходил с ума. Лишь днем ко мне порой возвращался здравый смысл.
    В моменты просветления видел, как куклу, наряженную гетманом, протащив по земле, подняли на эшафот. Меньшиков (жив остался "пироги с зайчатиной") и канцлер Головкин разорвали патент на орден Андрея Первозванного, сдернули ленту. Как палач повесил чучело… Слышал, как из открытых церковных дверей по миру неслось жуткое: "Анафема… Анафема… Анафема! Буди навеки проклят!"
    Кроме этой, бутафорской, шли и настоящие казни… одна за другой…
    Заставив братьев Кумедных взять червонцы, велел, в случае моей внезапной кончины или исчезновения немедля уезжать из города.
    Глядя на меня, Дмитрий Александрович лишь качал головой. Наконец, не выдержав, сказал:
    — Знаешь что, Андрий, сведу-ка я тебя с очень мудрым человеком. Звать его Теофан Прокопович. Может, хоть он поможет: и поэт, и философ, и богослов. А то пропадешь! Ей-Богу, пропадешь!
    Шеин лично сопроводил меня, словно малое дитя, в собор Святой Троицы.
    Здесь я и увидел философа-богослова.
    В черных одеяниях, с серебряным крестом на груди и умным, пытливым взглядом – он в тот миг показался мне посланником Божим на Земле. И я, помимо воли, склонил перед ним голову.
    — Вижу, сын мой, в душе твоей – пожар, а в разуме – смятение. Поделись со мной, может, найду слова утешения.
    Будь я в здравом рассудке, то вряд ли стал бы исповедоваться. А так…
    — Отче! Пастырей моих обуяла неуемная гордыня, и решили они уподобиться Господу. Подобно ему создавать новые миры. И послали меня изменить предначертанный порядок вещей. В чем я, к своему несчастью, похоже, весьма преуспел…
    — Ты – безумен, сын мой, никто не может изменить предначертанное Богом. Заблуждаются и пасторы твои. Пути Господни неисповедимы.
    Повинуясь внезапному порыву, я достал "Печать Иисуса" и протянул Теофану.
    — Возвращаю церкви, отче, христианскую святыню.
    — О, Господи! "Печать Иисуса". Считалась навсегда утерянной. Откуда она у тебя, сын мой?
    — Украл! Украл у вора, отче. Кроме того, я нарушил все заповеди: не обмани, не убий, не прелюбодействуй. Да и в вере своей слаб. Нет, скорее силен в безверии. На мне грех смертей в Батурине. Сводят они меня с ума, лишают сна.
    — Каждый несет груз своих грехов и сам ответит за них перед Господом! Не в силах я тебе помочь, утешить. Могу лишь помолиться за твое спасение…
    Закрыв глаза, он стал шептать молитву. Потом прикоснулся "Печатью Иисуса" к моему медному нательному крестику. Тот словно бы ожил, начал пульсировать, нагреваться.
    — Ступай, сын мой, и помни: каждому из нас воздастся за деяния его…
    Я направился к двери. С каждым шагом крест на груди жёг все сильнее. Звон колокольчиков в ушах перерос в грохот набата, стены комнаты, дрогнув, стали исчезать.
    Меня подхватил горячий вихрь. Закружил, завертел и понес в необозримую даль.

ЭПИЛОГ

    Сильно зажмурившись, резко открыл глаза.
    Вокруг бескрайнее море. Скиталицы-волны, как и прежде, одна за другой бегут за горизонт. В небе парят белоснежные чайки. Их крики едва слышны из поднебесья, на губах знакомый привкус соли…
    Я – дома! Весь кошмар остался позади… Белоснежная, хрустящая простыня, кондиционер, несущий морские ароматы, контрастный душ, апельсиновый сок – все к моим услугам.
    И, конечно, Жаклин! Малышка Жаклин! Период реабилитации прошел без осложнений, и в этом ее немалая заслуга.
    Что ж! Я теперь герой! В Темпоральном центре у всех на устах. Греюсь в лучах славы… Да и Козлобородый сияет от счастья. Еще бы! Он переплюнул самого Виктора Ранини. Опроверг считавшийся нерушимым закон Гофмана-Мебиуса…
    Дверь крохотной прихожей распахнулась.
    Жаклин! Только у нее код доступа.
    — Андре Казимир д'Эрле, — начала она шутливо-серйозным тоном, появившись на пороге. — Позвольте официально сообщить: вы – свободный человек! Только что из Министерства юстиции пришел указ. Твоя судимость снята. Андре! Я так рада, что могу тебе сказать это первой! Милый…
    — Иди сюда! Отметим позже! Сейчас я тебя хочу! И не вздумай отказать!
    — Отказать герою? Да никогда! Ты и не представляешь, что у нас творится!..
    Она щебетала, словно девчонка, торопливо сбрасывая одежду.
    Ореолы сосков, подрагивающих в такт движениям груди, теперь золотились, искрились кончики веера ресниц, переливались цветами радуги в ушах бриллианты.
    — …компьютеры словно сошли с ума. Информация идет сплошным потоком. Дешифровщики не успевают. Только представь: у них было две мировых, на Японию сбросили атомные бомбы! Устрой мира совсем иной. А крови… сколько крови! Цивилизация… построенная на жестокости…
    — Да брось ты! Плевать я хотел на несуществующую цивилизацию, на Козлобородого и Сноба с их дурацкими спорами.
    Я притянул Жаклин к себе. Еще день-два – и от меня здесь и следа не останется. Ее позову с собой. Не захочет – пусть. Свет клином не сошелся…
    — Андре, что это у тебя на груди? Вчера вроде не было!
    На том месте, где в "зазеркалье" висел крестик, темнело пятно. Точь-в-точь повторявшее его контуры.
    Предчувствие неминуемой беды захватило меня целиком.
    Я почти предвидел то, что случилось в следующий миг.
    В Темпоральном центре зазвенел сигнал тревоги. Было в нем что-то жуткое.
    — Андре! Там что-то случилось! Авария! Бежим в центр управления.
    Быстро одевшись, я бросился вслед за Жаклин.
    В большом зале собралась куча народу. Взволнованные, все кричали, размахивали руками, пытались куда-то звонить.
    — Станислав! Что произошло? — Жаклин протиснулась к Тировски.
    — А, вот и вы! Беда, Жаклин! Аккумуляторы перестали отдавать энергию… Наоборот, теперь они заряжаются.
    — Ну и что это значит?
    — Похоже, изменилась полярность… в неопубликованных тетрадях Ранини допускал такую неимоверную возможность…
    Я смотрел в ее испуганное лицо, в расширившиеся от ужаса глаза.
    — Жаклин, что… что с тобой? Да скажи, наконец! Вы что, все дружно свихнулись?
    — Ты…Ты не понимаешь! — едва слышно прошептала она дрожащими губами. — Теперь мы… в реальном мире больше не существуем – всего лишь АЛЬТЕРНАТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ! Наше место занято… Что же с нами будет!??
    Глядя на этот разворошенный муравейник, я горько рассмеялся. Вспомнились суровое лицо и напутственные слова Теофана Прокоповича.
    "Каждому из нас да воздастся за деяния его!"
Top.Mail.Ru