Скачать fb2
Анубис

Анубис

Аннотация

    Новый роман знаменитого немецкого писателя Вольфганга Хольбайна написан в жанре фантастического триллера и отмечен динамичным сюжетом, острохарактерными героями, непредсказуемым финалом. «Вольфганг Хольбайн — это уже культ» — говорят в Германии, и увлекательный, стилистически точный роман «Анубис» — еще одно тому подтверждение. Любители фэнтези получат огромное удовольствие, с напряжением следя за опасными приключениями профессора археологии Могенса и его сокурсника Грейвса, которые находят пещеру, где царствует Анубис — бог мертвых. Удастся ли им найти выход из этого запутанного, смертельно опасного лабиринта?..


Вольфганг Хольбайн «Анубис»


    Профессор Могенс Ван Андт ненавидел свою профессию. Так было не всегда. Были времена — объективно минуло всего лишь несколько лет, но по ощущению Могенса вечность назад, — когда он ее любил. В глубине души эта любовь все еще теплилась. Строго говоря, сказать, чтобы он ненавидел свою профессию, было бы неправильно. Он ненавидел то, чем вынужден был заниматься.
    Могенс Ван Андт был по происхождению бельгийцем, точнее, фламандцем, о чем свидетельствовало уже его имя. Однако по воспитанию и образу жизни он являлся до мозга костей американцем. Так что не удивительно, что он с завидной легкостью занялся новым видом деятельности, а раз занявшись, исполнял ее с педантичной точностью, если не сказать с одержимостью. Все, кто знали его в юности, пророчили ему большое будущее, его учителя были им чрезвычайно довольны, и если бы дело пошло по предсказаниям его университетских профессоров, то самое позднее через пять лет после защиты докторской диссертации он вернулся бы на факультет равноправным коллегой, а его имя, возможно, уже сейчас значилось бы не в одном учебнике или украшало бесчисленные научные статьи в специальных изданиях и другие подобные публикации.
    Но судьба распорядилась иначе.
    Единственное, где красовались его имя и регалии, были визитные карточки в потрепанном бумажнике, оставшиеся от тех, лучших, времен, да замызганная табличка на двери крохотного, без окон, кабинета в подвале университета Томпсона; университета, о котором никто никогда не слышал, расположенного в городке, о котором никто, живущий в радиусе более пятидесяти миль, не ведал. Бывали дни, когда Могенс совершенно серьезно подозревал, что далеко не все обитатели Томпсона знали, как именуется их город. Не говоря уж о студентах так называемого университета.
    Дрова в камине, которые, как ему казалось, он только что подложил, снова прогорели. Ван Андт поднялся, прошел к небольшой плетеной корзине возле камина и подбросил в желтый огонь новые поленья. Поднявшийся столб искр заставил Могенса прямо на корточках отползти на пару шагов и рассыпался перед ним на усеянном прожженными дырочками, но тщательно натертом полу. Профессор встал, отступил еще на шаг и бросил взгляд на старинные напольные часы возле двери. Начало седьмого. Его гость запаздывал.
    В принципе, это роли не играло. Ван Андт ничего особого не планировал на вечер. В Томпсоне это было совершенно невозможно. Жалкое захолустье с тремя тысячами жителей и не могло предложить достойных мест времяпрепровождения. Разумеется, здесь имелся обязательный салун, который как по внешнему виду, так и по собиравшейся там публике определенно представлял собой реликт прошлого века. Но профессор, во-первых, чувствовал отвращение к алкоголю, а во-вторых, слыл в городе чудаком и нелюдимом — две его особенности, которые не способствовали посещению заведения, облюбованного в основном простыми рабочими и грубым крестьянским людом. Помимо салуна, в городе находились закусочная с молочным баром и кинотеатр, в котором по выходным крутили голливудские ленты полугодовой давности. Однако два последних стали местом сборищ местной молодежи, так что и то, и другое также не принимались профессором в расчет. Ну и напоследок, здесь было известного рода заведение с красными фонарями и маленькими укромными кабинетами, которые при ближайшем рассмотрении не казались такими уж укромными, к тому же определенно куда меньшими, чем они должны бы быть. А кроме прочего, его дамский персонал и приближенно не соответствовал запросам Могенса, так что он предпочитал раз в месяц отправляться за сотню миль в окружной центр, чтобы посетить тамошний пандан[1] того же толка. Короче говоря, жизнь профессора Могенса Ван Андта двигалась по накатанным, если не сказать унылым, рельсам. Телеграмма, полученная им два дня назад, явилась самым волнующим за многие месяцы событием, нарушившим однообразие его буден.
    В дверь постучали. Могенс поймал себя на том, что слишком поспешно отпрянул и поднялся от камина. Сердце его учащенно билось, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы с неподобающей торопливостью не подскочить к двери и не распахнуть ее рывком, будто он не солидный профессор, а десятилетний мальчишка, которому рождественским утром не терпится выскочить в залу, посмотреть, что там положил для него Санта Клаус на каминную полку. Но с Рождества минули недели, и сам Могенс был далеко не десятилетним — ближе к сорока, чем к тридцати. Кроме того, он считал не слишком достойным показать своему гостю, как его заинтересовало «деловое предложение», о котором шла речь в телеграмме. Так что он не только изо всех сил призвал себя к спокойствию, но и помедлил лишних четыре-пять секунд, прежде чем нажать на дверную ручку.
    Могенсу нелегко далось скрыть свое разочарование. За дверью стоял не незнакомец, а мисс Пройслер, его квартирная хозяйка, — «зовите меня просто Бетти, как все», — сказала она в первый же вечер его переезда, но Могенс ни разу не позволил себе этого, даже в мыслях ни разу, — и вместо тщательно продуманной фразы, которую Могенс заготовил для встречи своего гостя, у него вырвалось лишь разочарованное:
    — О!
    Мисс Пройслер вскинула правую руку, которой она только что намеревалась постучать в дверь, и погрозила ему пальцем. Потом протиснулась — как обычно, не спрашивая разрешения, — в его комнату.
    — О? — вопросила она. — Это что, новая мода приветствовать хорошего друга, мой дорогой профессор?
    Могенс предпочел вообще ничего не ответить на этот провокационный вопрос. Ему и так стоило немалых усилий претерпевать назойливость мисс Пройслер, которую она, по всей очевидности, считала за подобающее выражение расположения к нему. Но сегодня выносить это было особенно трудно.
    — Разумеется, нет, — чересчур запальчиво и несколько неуклюже ответил он. — Просто…
    — …просто вы ждали не меня, знаю, — перебила его мисс Пройслер, поворачиваясь к нему и при этом — что не ускользнуло от Могенса — окидывая быстрым оценивающим взглядом комнату.
    Мисс Пройслер была чистюлей и аккуратисткой, каких Могенс еще не встречал в своей жизни, притом что сам он порядок ценил превыше всего. Сегодня критический взгляд хозяйки пансиона не обнаружил ни пылинки, которая заставила бы ее неодобрительно сдвинуть брови. Последние полтора часа Могенс посвятил тому, чтобы убрать комнату и отполировать до блеска обветшалую обстановку — насколько это позволяла не менее полувековой давности, видавшая виды мебель, которой было обставлено его пристанище.
    — Вы ждете гостей, мой дорогой профессор? — продолжила через пару секунд свой монолог мисс Пройслер, так и не дождавшись ответа.
    — Да, — буркнул Могенс. — Неожиданно дал о себе знать бывший коллега. Я, разумеется, предупредил бы вас, но известие пришло действительно внезапно. Мне не хотелось беспокоить вас по мелочам. У вас столько дел!
    Обычно такой ссылки на ее работу — по отношению к мисс Пройслер это означало не что иное, как содержать пансион с одним жильцом на длительный срок и двумя другими, а также и прочие комнаты, большую часть времени простаивающие пустыми, и при этом устраивать непрерывную охоту на каждую пылинку и крошку сора, имевшие непростительное легкомыслие вторгнуться в ее приют — было совершенно достаточно, чтобы вернуть ей милостивое расположение духа. Сегодня нет. Напротив, она вдруг слегка рассердилась, потом ее взгляд на какое-то мгновение оторвался от его лица и скользнул по телеграмме, хоть и вскрытой, но лежавшей лицом вниз на письменном столе. Что Могенс в этот короткий миг прочитал в ее глазах, так это то, что содержание телеграммы ей прекрасно известно.
    Ну, разумеется, она его знала. А чего он ожидал? По всей вероятности, она знала его еще до того, как он сам с ним ознакомился. Томпсон — маленький городок, в котором все всех знают и ничего не происходит без того, чтобы тут же стать достоянием общественности. И все-таки осознание этого факта так разозлило его, что ему на какое-то мгновение изо всех сил пришлось сдерживаться, чтобы не поставить свою квартирную хозяйку на место. В результате он только улыбнулся и сделал движение, которое мисс Пройслер могла принять за пожатие плечами или за то, что она там хотела.
    Еще через секунду в глаза мисс Пройслер вернулась насмешливая улыбка, и она снова подняла указательный палец, чтобы шутливо погрозить ему.
    — Но дорогой мой профессор. Разве это признак хорошего воспитания — обманывать старую приятельницу?
    У Могенса вертелось на языке сказать, что в ее высказывании верно одно-единственное слово — «старая», но ему в самом деле помешало хорошее воспитание. Не говоря уж о том, что было бы неразумно портить хорошие отношения с мисс Пройслер, по меньшей мере, до того как он узнает, кто все-таки его таинственный гость и чего тот от него хочет. Посему он не ответил и на этот вопрос.
    Мисс же Пройслер явно не была расположена так быстро сдаваться — что Могенса ничуть не удивило. Если и было в его квартирной хозяйке то, чем он — пусть и против своей воли — восхищался, так это ее настойчивость. С первого же дня мисс Пройслер не оставляла ему сомнений, что она так или иначе постарается заманить хорошо сложенного, приятной наружности долгосрочного постояльца в свою мягкую постель и, вероятно, еще более мягкие объятия — от одной только мысли об этом Могенса бросало в холодную дрожь. Предполагаемая им мягкость объятий мисс Пройслер основывалась отнюдь не на ее алебастровой коже или нежной душе, а скорее на несколько чрезмерном количестве фунтов, которые отложились на ее фигуре за те годы, на которые она опережала его. Могенс никогда не спрашивал ее о возрасте уже потому, что один этот вопрос создал бы между ними некую близость, которой он определенно не желал, но сам оценивал ее возраст приблизительно так, что она могла бы быть его матерью. Ну, может, не совсем, но приблизительно.
    С другой стороны, были неоспоримые преимущества в том, чтобы не слишком отбиваться от преследований мисс Пройслер. И хотя она порядочно действовала ему на нервы, тем не менее проявляла о нем прямо-таки трогательную материнскую заботу, что отражалось в кусочке-другом особого пирога по воскресным дням, особенно большой порции в его тарелке, когда готовилось мясо, или в корзине возле камина, всегда наполненной дровами, — знаки внимания, далеко не само собой разумеющиеся для других постояльцев. Мисс Пройслер — убежденная протестантка — даже как-то примирилась с его радикальным неприятием церкви. Одобрять такое кощунство она не одобряла, но молчаливо смирилась. Одно это обстоятельство уже являлось доказательством смятения ее чувств и безответной любви к нему — если ему были нужны еще доказательства.
    А Могенс… Ну не то чтобы мисс Пройслер была ему противна, но близко к тому. Он был уверен, что ее чувство к нему искренне, и даже раз или два пытался найти в себе искру симпатии — но безуспешно. То, что он тем не менее извлекал выгоду из ее расположения, приводило не только к мимолетным укорам совести — временами он себя просто презирал, что еще сильнее обостряло его неприязнь к мисс Пройслер. Люди все-таки сложные создания!
    — Мисс Пройслер, — начал он, все еще раздумывая, как бы по возможности дипломатично выпроводить ее так, чтобы это не слишком отразилось на его рационе. — Не думаю, что…
    Мисс Пройслер невольно сама пришла ему на помощь. Ее око Аргуса обнаружило наглого нарушителя, вторгшегося в Храм Чистоты, который она воздвигла в своем доме — хлопья золы от недавно вырвавшихся из камина искр. Не удостоив начатое Могенсом предложение ни малейшим вниманием, она развернулась через плечо в сложном тяжеловесном пируэте, одновременно приседая, так что Могенсу показалось, что она как-то растеклась, а потом снова собралась в более приземистую, но расширившуюся фигуру. С ловкостью, которая вырабатывается только долголетним упорным трудом, она выхватила из кармана фартука тряпку и молниеносно стерла с пола микроскопические частицы пепла, потом пружиной выпрямилась с почти невероятной легкостью и осияла Могенса такой сердечной улыбкой, что остаток заготовленной фразы буквально застрял у него в горле.
    — Да, дорогой мой профессор? Вы хотели что-то сказать?
    — Ничего, — буркнул Могенс. — Просто… ничего.
    — Я вам не верю, — возразила мисс Пройслер.
    Внезапно, без всякого перехода, она посерьезнела. Она приступила к нему на шаг, задрала голову, чтобы посмотреть ему прямо в лицо, придвинулась еще ближе. В ее глазах появилось выражение, от которого в мозгу Могенса забило множество набатных колоколов. Он воззвал к небесам: только бы мисс Пройслер не выбрала как раз этот момент, чтобы изменить свою тактику и штурмом взять крепость его добродетели. Он инстинктивно замер. Если бы он мог, то отступил бы, но его спина уже упиралась в дверь.
    — Я понимаю, что момент весьма не подходящий, чтобы говорить об этом, профессор… — начала мисс Пройслер.
    Могенс мысленно согласился с ней. Момент действительно был неподходящим, что бы она там ни собиралась ему сказать.
    — …но не могу не признать, что я ознакомилась с содержанием этой телеграммы. И я… немного испугана, честно говоря.
    — Да? — сухо ответил Могенс.
    — Профессор, позвольте быть с вами откровенной, — продолжала мисс Пройслер.
    Она еще ближе подступила к нему. Ее колышущиеся груди почти касались груди Могенса. Он почувствовал, что она только что надушилась. Назойливый, но немного затхлый запах, отметил он.
    — Вы живете здесь уже больше четырех лет. Но вы для меня с первого же дня далеко не заурядный постоялец. Мне трудно в этом признаться, но я испытываю к вам… истинную симпатию…
    — Разумеется, я это заметил, мисс Пройслер, — не дал ей договорить Могенс, спрашивая себя, не совершает ли он тем самым большую ошибку. — Только дело в том, что…
    — Вы же не вынашиваете мысль покинуть Томпсон? — перебила его мисс Пройслер. Слова сопровождались глубоким вздохом, который подтверждал, как тяжело они ей дались. — То есть я имею в виду: мне, конечно, ясно, что человек вашего уровня и образования не может полностью реализоваться в университете вроде нашего. У нас всего один факультет, на котором уж точно осуществляются не самые феноменальные исследования. И все-таки в Томпсоне есть свои бесспорные преимущества. Жизнь катится по размеренным рельсам, и женщина до сих пор может без страха выходить на улицу, когда стемнеет.
    Могенс задался вопросом, сколько еще аргументов найдет мисс Пройслер в пользу города, в чью пользу не было вообще ни одного аргумента. С ним стало происходить что-то странное, на что мисс Пройслер явно не рассчитывала, а скорее ужаснулась бы, если бы об этом узнала: чем больше сомнительных доводов она приводила, превознося достоинства Томпсона, тем более противоположное действие оказывали ее слова. Могенсу вдруг стало, как никогда за прошедшие четыре года, ясно, в какое действительно безвыходное положение загнала его судьба. До сих пор ему с большей или меньшей убедительностью удавалось себя уговорить, что, по сути, у него здесь есть все, что надо для жизни, а теперь он внезапно осознал: под этим он подразумевал выживание, а не жизнь. И еще кое-что стало ему понятно: он, в сущности, уже решился принять то интересное деловое предложение, о котором шла речь в телеграмме.
    Его мысли вернулись назад, в то время, которое казалось ему бесконечно далеким, хотя таковым и не было, когда его будущее представало пред ним таким блестящим, каким только может быть. В Гарварде он защитился в числе троих лучших своего выпуска, что, впрочем, никого не удивило, и еще накануне выпускного вечера было ясно, что ему предстоит большое будущее. И один-единственный вечер, да нет, одно-единственное мгновение все переменило! Могенс испытывал искушение винить в этом только судьбу. Он совершил ошибку, страшную, непростительную ошибку, но было просто несправедливо заставить его за это так расплачиваться!
    — …Мне, конечно, понятно, — вещала в этот момент мисс Пройслер.
    Могенс вздрогнул, что не укрылось от взгляда мисс Пройслер. Задним числом он сообразил, что все это время она не переставала говорить, а он не помнил ни единого слова.
    — …но возможно… я имею в виду, быть может… вы примете в расчет… чтобы придать нашим отношениям более… личный характер? Я знаю, что я старше вас и по физическим признакам уже не могу равняться с теми юными дамами, которых вы время от времени посещаете в окружном городе, но, может, все-таки стоит попробовать?
    Измученная, она умолкла, чуть робея в ожидании его реакции. Она, в конце концов, открылась ему внятным, а для женщины прямо-таки неслыханным образом, и, конечно, сейчас он уже не сможет делать вид, что не подозревает о ее подлинных чувствах. Могенс совершенно растерялся. То, что мисс Пройслер знала о его периодических поездках в окружной город и даже о том, что он там делал, поразило и в то же время смутило его. Но еще больше шокировало все остальное, что она высказала. Ее откровение одним ударом и бесповоротно разрушило с трудом поддерживаемый статус-кво, в котором они сосуществовали годами. В будущем все будет много сложнее, возможно, даже невыносимо. «Все повторяется, — с грустью подумал он. — Пара слов, одно необдуманное высказывание, и ясно обозримое, четко спланированное будущее срывается в бездну, полную неизвестности». На этот раз утрата была несоизмеримо меньше, и все-таки ситуация схожа. Слова могут причинить больше вреда, чем поступки.
    — Ну вот, вы шокированы, да? — спросила мисс Пройслер, когда он молчал несколько секунд. Она казалась подавленной и смущенной. — Не надо было мне этого говорить. Простите меня. Я просто старая глупая женщина, которая…
    — Мисс Пройслер, — прервал ее Могенс, — дело не в этом.
    Он попытался вложить в свой голос столько мягкости и спокойствия, сколько мог, а потом сделал нечто, о чем наверняка знал, что лучше этого не делать, и чего почти со страхом избегал все четыре года: он протянул руку и нежно коснулся руки мисс Пройслер. Она затрепетала под его прикосновением, а Могенс, с чувством мимолетного удивления, констатировал, что ее кожа и в самом деле мягкая и приятная на ощупь.
    — Я рад, что вы это сказали, — промолвил он. — Разумеется, ваши чувства ко мне не были для меня тайной. Уверяю вас, что вы тоже мне не безразличны. Просто дело в том, что… что есть кое-что, чего вы обо мне не знаете…
    — Ну, это мне и так ясно, мой дорогой профессор!
    — Как это? — Могенс заморгал. Почти неосознанно он отпустил ее руку.
    — Вы вправду полагаете, я не знаю, что человек с вашим образованием не будет без веских оснований скрываться в таком городе, как Томпсон? — спросила мисс Пройслер. — У вас должны быть свои причины, чтобы не преподавать в каком-нибудь большом университете, где, по-моему, вам самое место. Но не беспокойтесь. Если не хотите говорить, я пойму это. И никогда не задам ни единого вопроса.
    К дому подъехала машина. Звук не был особенно громким, потому что Могенс закрыл окна, чтобы сохранить тепло камина, но он его расслышал: поднял голову и посмотрел в том направлении. Опасный огонек в глазах мисс Пройслер погас. Она поняла, что драгоценный момент потерян и, возможно, никогда не повторится вновь. Могенс почувствовал облегчение, но в то же время и глубокое сочувствие. Мисс Пройслер со вздохом повернулась, подошла к окну и выглянула на улицу.
    — А вот и ваш гость, — сказала она. И через секунду добавила слегка изменившимся тоном: — У него довольно дорогой автомобиль, должна вам сказать. Я открою ему.
    Быстрым шагом она устремилась из комнаты, а Могенс, в свою очередь, направился к окну. Расстояние, на котором они держались друг от друга, было гораздо больше, чем требовалось.
    Мужчину, о котором говорила мисс Пройслер, Могенс не смог рассмотреть — тот как раз исчез из поля его зрения — но у него осталось мимолетное впечатление о стройной фигуре в элегантном костюме. А вот что касалось автомобиля, мисс Пройслер оказалась абсолютно права: это был очень большой, очень изящный и, прежде всего, очень дорогостоящий автомобиль. Темно-синий «бьюик» с кремовым верхом, который, несмотря на низкую температуру, был откинут; для полного комплекта он имел шины с белыми боковинами и сиденья с кожаной обивкой. Такой автомобиль стоил больше, чем Могенс заработал за последние два года. Ему стало еще любопытнее, чем прежде, встретиться с отправителем таинственной телеграммы.
    Поэтому не удивительно, что теперь ему стоило еще большего самообладания, чтобы в спешке не броситься навстречу своему гостю. Вместо этого он чуть приоткрыл дверь. Он слышал, как внизу, в передней, мисс Пройслер беседует с посетителем, слишком долго, по его мнению, и слишком свободно. Затем стремительные шаги застучали вверх по лестнице, Могенс быстро и бесшумно закрыл дверь и поспешил к своему креслу. Ему еще хватило времени усесться, как в дверь постучали. Могенс положил ногу на ногу, поправил костюм и твердым голосом крикнул:
    — Войдите.
    Он сидел спиной к входу и намеренно не стал оборачиваться сразу на звук открываемой двери.
    Некто подошел на два шага, а потом послышался голос, который показался Могенсу странным образом знакомым:
    — Профессор Ван Андт? Могенс Ван Андт?
    — Совершенно верно, — ответил Могенс и повернулся в кресле. — Чем могу быть вам…
    Он сам почувствовал, как отхлынула от лица кровь. На какое-то мгновение у него перехватило дыхание.
    — Джонатан?!
    Перед ним стояла его судьба. Человек, который нес полную ответственность за то, что он кис в этой забытой богом и людьми дыре, вместо того чтобы быть признанным и купаться в роскоши, как ему и подобало. Его персональная Немезида.
    Тот изменился. Прошедшие девять лет и для него не прошли бесследно. Он набрал несколько фунтов, и на его лице время оставило свой отпечаток, словно за эти годы он прожил по меньшей мере вдвое больше, чем другие. Под глазами лежали черные круги, лишь обозначенные, но явные; на щеках — серый нездоровый налет, хоть он и был чисто выбрит. Его лицо выглядело… каким-то отжившим. И, несмотря на дорогой костюм, весь его облик производил… потертое впечатление.
    Тем не менее не оставалось ни малейшего сомнения — перед ним стоял человек, которого он ненавидел больше всего на свете и чье лицо он надеялся никогда в жизни не видеть: доктор Джонатан Грейвс.
    — Прекрасно, что ты еще помнишь мое имя, Могенс, — улыбнулся Грейвс, сделал третий шаг и ногой захлопнул за собой дверь. — А я уж боялся, что ты меня забыл. В конце концов, столько лет прошло.
    Могенс глядел на него во все глаза. Его руки так вцепились в подлокотники ветхого кресла, что дерево затрещало. Он хотел что-то произнести, но голос отказал ему. А даже если бы и не так, в его мозгах царил такой хаос, что у него буквально не было слов. Он не мог ухватить ни одной мысли. Вид Грейвса поразил его, как пощечина.
    Грейвс, скаля зубы, воздвигся перед его креслом:
    — Только не надо слишком бурно, профессор. Могу понять, как ты рад меня видеть, но твой энтузиазм, можно сказать, ставит меня в неловкое положение.
    — Чего… чего тебе от меня надо? — прохрипел Могенс. Звук собственного голоса испугал его.
    — Но, Могенс, дружище, — ухмыльнулся Грейвс, — не может быть, чтобы ты не получил моей телеграммы. Это было бы крайне неприятно. Хотя теперь уже не играет никакой роли. Мы ведь встретились. — Он отступил на шаг, бесцеремонно огляделся в комнате и с наигранным удивлением поднял телеграмму со стола. — М-м, ты, наверное, просто забыл время свидания. Все тот же рассеянный профессор, как раньше, а?
    — Чего… тебе… надо… Джонатан? — сдавленно повторил Могенс. Ему пришлось каждое слово выдавливать из себя. Все его мускулы сводила судорога. Таким напряженным он еще никогда себя не чувствовал. Он сам не понимал своих реакций. — Ты пришел, чтобы насладиться своим триумфом?
    Его слова были смешными. Они так и звучали — не гневно или хотя бы язвительно — а нелепо и дешево, как цитата из бульварного романа, какие с наслаждением читает мисс Пройслер и парочку из которых он бегло пролистал, чтобы понять природу их привлекательности, но, само собой, безуспешно. Однако он не опустится до фривольного тона своего противника, хотя бы из соображений самоуважения.
    — Разве ты не прочел моей телеграммы, профессор? — спросил Грейвс с наигранным удивлением и поднял бровь.
    — Прочел, — ответил Могенс. — В третий раз спрашиваю, чего тебе от меня надо, Грейвс?
    Грейвс еще несколько мгновений поухмылялся и, похоже, наконец удовлетворился этим, поскольку он неожиданно стал серьезен, пододвинул стул и сел на него без приглашения:
    — Ладно, Могенс, оставим этот театр. Могу себе представить, что ты чувствуешь. Даю тебе слово, что я так же боялся этого момента, как и ты. Но сейчас он уже позади, да?
    Ничего не было позади, совершенно ничего. В мыслях и чувствах Могенса все еще царило неописуемое смятение, но малая часть его сознания оставалась совершенно невозмутимой, и эта часть профессора Ван Андта не понимала его собственных реакций. Он полагал, что, по меньшей мере, постепенно успокоился, после того как пережил внезапное новое вторжение Грейвса в свою жизнь, но на деле все оказалось иначе. Сумбур в его голове не утихал, напротив, даже усиливался, как будто вид Грейвса вызывал в нем такое сильное чувство, против которого он был бессилен.
    Могенс никогда не был мужчиной грубой силы, более того, на протяжении всей своей жизни он испытывал глубокое отвращение к насилию. А сейчас он был просто рад, что его парализовал страх, иначе он просто набросился бы на Грейвса с кулаками. Так что он не мог предпринять ничего иного, как только сидеть и смотреть на человека, который разрушил всю его жизнь.
    И то, что он увидел, при других обстоятельствах несказанно удивило бы его, потому как Джонатан Грейвс представлял собой удивительное зрелище. Одежда его была элегантна, если не сказать роскошна, и в безупречном состоянии. Башмаки, стоящие куда больше, чем Могенс мог позволить себе за всю свою жизнь, были отполированы до блеска. Стрелки на брюках остры, как нож, а на отворотах модного двубортного пиджака не осело ни малейшей пылинки. Драгоценная цепочка карманных часов украшала жилет, и он носил дорогой шелковый галстук с булавкой, на которой красовался рубин почти что с ноготь — Могенс ничуть не сомневался, что настоящий.
    Сам по себе этот наряд не удивил Могенса. Джонатан всегда слыл тщеславным щеголем и воображалой. Что Могенса привело в глубокое замешательство и даже трудно объяснимым образом ужаснуло, так это сам Грейвс. Он не мог облечь в слова те чувства, которые он испытал при виде Грейвса, но были они невероятно… интенсивными. Будто созерцаешь нечто неправильное. И не только неправильное, но нечто, что вообще не имеет права на существование, потому что оно противоестественно и кощунственно.
    Он постарался отогнать эту мысль и привести в порядок сумятицу в голове. В противоречивые чувства, вызванные видом Грейвса, постепенно подмешивалась злость на себя самого. Его реакция была не только не адекватна, но и просто не достойна ученого.
    В конце концов, он умел брать в расчет факты, а не эмоции. А то, что он испытал при виде Грейвса, могло быть только эмоциями. У него появилось ощущение, будто он рассматривает опустившегося субъекта, нет, скорее, звероподобного. А это нечто уже не имело права называться человеком и вызывало только отвращение, омерзение.
    То, с чем не справилось сознательное усилие, свершили иррациональные чувства: ярость Могенса в момент испарилась, он почувствовал, как расслабилась его мускулатура, даже сердцебиение успокоилось. Возможно, потому что он понял, что с ним происходит. Джонатан Грейвс никогда не был приятным человеком, но виновником этой утрированной реакции оказался он сам. В течение прошедших девяти лет он пытался более или менее успешно вычеркнуть из своей памяти не только имя «Джонатан Грейвс», но и даже само существование обладателя этого имени, а теперь ему стало ясно, что в действительности эта попытка не увенчалась ни малейшим успехом. Он никогда не забывал Грейвса, ни на секунду. Совсем наоборот. Что-то в нем в каждый момент разочарования и в каждый день горечи за эти бесконечные девять лет перекладывало вину на Грейвса, так что он уже больше был не в состоянии рассматривать его как человеческое существо.
    Он глубоко вдохнул, умышленно медленно снял руки с подлокотников и посмотрел Грейвсу прямо в глаза — то, что еще две-три секунды назад было немыслимо, — и сказал:
    — Я спрашиваю тебя еще раз, Джонатан: чего ты от меня хочешь?
    — Ну, это уже становится скучно, Могенс, — вздохнул Грейвс. — Ты же получил мою телеграмму, разве нет? Мне казалось, она достаточно однозначна. Я здесь для того, чтобы предложить тебе место.
    — Ты? — Хоть Могенс и был намерен держать себя в руках, он почти выкрикнул это слово. Телеграмма была смутной, без подробностей, а по словам Грейвса выходило, что вполне определенной. То, что Грейвс — именно Грейвс! — предлагал ему работу, было… ненормально.
    — А почему бы и нет? — Грейвс наверняка услышал истеричные нотки в его голосе, но он просто проигнорировал это. В этом отношении он ничуть не изменился за прошедшие годы. Он был и оставался самым бесстыжим из всех наглецов, когда-либо встречавшихся Могенсу. — Если и есть человек, который по-настоящему может оценить твои способности, мой дорогой Могенс, так это я. Или ты всерьез собрался уверять меня, будто нашел в этом богом забытом захолустье должность, соответствующую твоим способностям?
    — У меня есть место, — холодно ответил Могенс. — Так что спасибо.
    Грейвс издал неопределенный звук, который, однако, как-то… неприятно резанул слух Могенса.
    — Да брось ты! Мы достаточно давно знаем друг друга. И нам, честное слово, нечего друг перед другом прикидываться. Я потратил немало сил, чтобы найти на карте эту дыру, и еще больше, чтобы поверить, что здесь есть университет!
    — Могу тебя заверить, есть.
    Грейвс презрительно фыркнул:
    — Да знаю. Жалкая лачуга, которая рухнет, как только дунет ветерок посильнее. Новейшая книга в библиотеке издана лет пятьдесят назад, а кое-кто из твоих так называемых студентов будут постарше тебя! — И свирепо добил его: — Ты влачишь свои дни, перекладывая в подвале без окон пыльные бумажки, которые никому во всем мире не интересны. Твоего жалованья едва хватает на это убогое логово, да и его ты получаешь нерегулярно. Ты здесь заживо погребен, Могенс. И временами, наверное, спрашиваешь себя, может, ты уже умер, сам того не заметив!
    Грейвс снова издал этот неприятный — неприличный — звук, полез в карман пиджака и вытащил серебряный портсигар. Могенсу вдруг бросилось в глаза, что он так и не снял свои черные облегающие кожаные перчатки.
    — Я недалек от истины? Или еще что-то упустил… А, да: тебя взяли на это место только для того, чтобы украсить заведение профессором твоего калибра. И потому, что ты дешево стоил!
    — А ты хорошо осведомлен, Джонатан, — мрачно сказал Могенс.
    Оспаривать это было бы бессмысленно, даже смешно. И не только перед Грейвсом — перед самим собой. Всего в нескольких словах Грейвс описал его положение так точно, как только было возможно. И к тому же жестче, чем Могенс когда-либо мог себе позволить.
    Пальцы, обтянутые перчатками, открыли портсигар, вынули сигарету, потом дорогой черепаховый мундштук и снова закрыли его. Могенс на какой-то момент потерял нить разговора. То, что предстало его глазам, одновременно и заворожило его, и привело в замешательство. Пальцы Грейвса двигались странным образом… чего ему еще никогда не приходилось видеть, да нет, чего он даже не мог себе представить… чего вообще невозможно описать. Поспешно, проворно, вроде бы независимо друг от друга и… таким образом, как будто следуют какому-то заданному образцу. Руки Грейвса казались не частью его тела, а скорее независимыми разумными существами, которые не просто слушаются приказов его мысли, но спешат предугадать его желания.
    — Разумеется, я собрал информацию, — насмешливо ответил Грейвс. Его пальцы упрятали портсигар в пиджак и теми же паучьими жестами выудили золотую зажигалку. — Я не проделываю две с половиной тысячи миль, не подготовившись. — Щелкнув, он открыл зажигалку и покрутил колесико.
    В нос Могенсу ударил запах бензина, и он поспешно сказал:
    — Пожалуйста, не надо. Я не переношу запаха табачного дыма.
    Грейвс невозмутимо поднес пламя к сигарете и глубоко затянулся.
    — Долго выносить его тебе не придется, — сказал он, его лицо исчезло за занавесом густых клубов, вырывающихся из ноздрей и рта. — Если договоримся, в чем я, в сущности, не сомневаюсь, Могенс, поскольку считаю тебя человеком умным, то сможешь уже сегодня покинуть эту убогую дыру и эту жалкую лачугу.
    Могенс с отвращением уставился на горящую сигарету в уголке рта своего визави, только чтобы не видеть его рук. Но тут же усомнился, что выбор того стоил. Изо рта и носа Грейвса все еще валил черный вязкий дым, который расстилался вокруг него тягучими кольцами и медленно опускался к полу, прежде чем — где-то на уровне колен — захватывался тягой камина и пропадал в его зеве. Могенсу показалось, что дым не двигается сам по себе и что это вовсе не табачный дым. Он выглядел скорее как… как будто Грейвса отгораживает серая слизь, которая по капле выделяется из его рта и носа и ведет себя как жидкость, которая легче воздуха.
    — Заинтересовал тебя? — спросил Грейвс, не получив немедленного ответа и по-своему истолковав его молчание.
    — Я тебе уже сказал: у меня есть работа, — сухо ответил Могенс.
    Грейвс собрался возразить, но в этот момент раздался стук в дверь, и прежде чем Могенс успел среагировать, дверь открылась и вошла мисс Пройслер. Она передвигалась чуть кособоко, и дело было в том, что на одной руке она старалась удержать поднос с чайником и изящными фарфоровыми чашками, а локтем другой нажимала на дверную ручку, для чего ей пришлось изогнуться в довольно причудливой позе. Фарфор на подносе тихонько звякнул. Могенс находился слишком далеко, чтобы вовремя вскочить и помочь ей, а Грейвс, который сидел много ближе, и пальцем не пошевельнул. Он только недовольно сдвинул брови и наблюдал, как мисс Пройслер неуклюже проковыляла мимо него и — больше с удачей, чем с ловкостью — донесла свой груз до стола.
    — Я подумала, что господам не помешает легкая закуска, — вымолвила она. — Лучший английский чай. И печенье с корицей моей выпечки. Вам ведь оно очень нравится, да, профессор?
    Могенс бросил взгляд на поднос и обнаружил, что на нем стоял лучший чайный сервиз мисс Пройслер, тончайший мейсенский фарфор, ввезенный из Европы, и, вероятно, единственная подлинная ценность в ее хозяйстве. Обычно она берегла его как зеницу ока. В лучшем случае выставляла сервиз на стол на Рождество или на Четвертое июля.[2] К чаю она подала тарелочку с глазированным печеньем в форме звездочек и… там были не две, как он поначалу подумал, а три чашки.
    — За чашечкой хорошего чая беседовать куда приятнее!
    — Очень мило с вашей стороны, — отозвался Могенс и повел рукой в сторону Грейвса: — Позвольте вам представить: доктор Джонатан Грейвс, мой бывший сокурсник. — Потом указал на мисс Пройслер: — Мисс Пройслер, моя квартирная хозяйка.
    Грейвс лишь молча кивнул. Мисс Пройслер улыбнулась, но улыбка застыла у нее на губах, когда она узрела сигарету в зубах у гостя. Естественно, в ее пансионе стоял строжайший запрет на курение. Ничего такого нечистоплотного, как сигаретный пепел, она не терпела в своем доме. И, действительно, мисс Пройслер собралась было вежливо, но недвусмысленно поставить гостю Могенса на вид, что тот допустил неслыханную бестактность, но тут произошло нечто диковинное: Грейвс смотрел на нее холодными, налившимися кровью глазами, и Могенс прямо-таки увидел, как ее гнев улетучился. Что-то похожее на страх, если бы Могенс видел к тому основание, появилось в ее взгляде. Правда, она не отшатнулась от Грейвса, но весь ее вид свидетельствовал, что она испугалась.
    Дверь снова приоткрылась. Мисс Пройслер неплотно закрыла ее, и теперь она двигалась словно сама по себе. В комнату грациозно вошла черная как смоль кошечка, единственно живое существо о четырех лапах, которое мисс Пройслер не только терпела в своем окружении, но просто боготворила. Нечего и говорить, что она была самой чистоплотной кошкой в стране, если не во всем мире, и за всю свою жизнь даже не видела ни одной блохи.
    — Клеопатра! — воскликнула мисс Пройслер и так стремительно развернулась, как будто была рада, наконец, иметь возможность обратиться к кошке вместо жуткого гостя Могенса. — Кто тебе позволил сюда войти? Ты же знаешь, тебе нечего делать в комнатах постояльцев!
    — Оставьте ее, мисс Пройслер, — сказал Могенс. — Она мне нисколько не мешает.
    Более того, он любил Клеопатру. Она навещала его в этом жилище гораздо чаще, чем, по всей вероятности, подозревала мисс Пройслер. И как только Могенс протянул к кошке руку, она тут же подошла к нему и с громким мурлыканьем начала тереться головой о его ногу, что заставило ее хозяйку задумчиво наморщить лоб. Наверное, эта картина дала ей понять то, о чем она до сих пор не догадывалась. Через какое-то время она с трудом заставила себя отвести взгляд и снова посмотрела на Грейвса. У нее был растерянный вид, и Могенс понял, что мисс Пройслер силится призвать зловещего гостя к порядку, но что-то в нем ей не нравится. А почему, собственно, он должен производить на нее другое впечатление, чем на него?
    — Правда, мисс Пройслер, очень любезно с вашей стороны, — снова сказал Могенс. — Большое спасибо.
    Грейвс по-прежнему упорно молчал, а мисс Пройслер чувствовала себя все неуверенней и переводила смятенный взгляд с трех чашек на подносе на Могенса, на Грейвса и обратно. Она ждала, что ей предложат остаться, но, разумеется, расслышала в словах Могенса недвусмысленную просьбу удалиться, и теперь не знала, что делать. Приличия требовали от нее уйти и оставить профессора наедине с его гостем, но любопытство брало верх — и она, по-видимому, решилась бороться за него до конца. А Могенс не мог собраться с духом, чтобы непредвзято поговорить с Грейвсом или хотя бы просто подумать над тем, что должен тому сказать.
    Решение за него приняла Клеопатра. До сих пор она, мурлыкая, терлась головой о его ногу, но тут вдруг остановилась, отодвинулась от Могенса и направила пристальный взгляд на Грейвса. Ее поведение резко изменилось. Она прижала назад уши, подняла шерсть на загривке дыбом, опустила радостно поднятый трубой хвост и нервно задергала им из стороны в сторону — явный признак страха или, по меньшей мере, настороженности. Похоже, Джонатан Грейвс не понравился кошке. Ехидное злорадство Могенса продержалось лишь мгновение, потому что, несмотря на ясный язык ее тела, Клеопатра продолжала продвигаться к Грейвсу, осторожно, но целенаправленно. Она заурчала — низкий утробный звук, напоминающий скорее собаку, чем кошку.
    — Клеопатра?! — поразилась мисс Пройслер.
    Кошка не среагировала на ее голос, хотя прежде всегда слушалась, а приблизилась к Грейвсу и принялась обнюхивать его тщательно начищенные туфли. Грейвс выпустил в ее сторону облако едкого дыма, но Клеопатра не позволила себя отпугнуть. Она подняла мордочку, сверкнула на Грейвса молнией из слезящихся глаз, потом, расставив лапки, устроилась на его ботинках — и наложила хорошую порцию отвратительно пахнущего жидкого кошачьего дерьма.
    Мисс Пройслер издала почти комичный визгливый звук и прикрыла рот рукой, чтобы подавить готовый вырваться вопль, Могенс тоже, совершенно оторопев, вытаращил глаза и разинул рот. Он глазам своим не поверил. И если бы не ужасное, удушливое зловоние кошачьих экскрементов, которое мгновенно заполонило всю комнату, он пребывал бы в полной уверенности, что эта невероятная сцена ему просто примерещилась.
    И все-таки мисс Пройслер не сдержала короткого сдавленного крика и теперь вместо рта прижимала руку к сердцу, а с ее лица сошла краска. И лишь Грейвс оставался абсолютно бесстрастен. Он не только не пошевельнулся — выпад Клеопатры не удостоился даже морщинки на его лбу или неодобрительного взгляда. Он, как ни в чем не бывало, сделал еще затяжку, выпустил новое облако густого дыма и небрежно стряхнул на кошку пепел своей сигареты. Клеопатра возмущенно фыркнула, одним прыжком отскочила в сторону и со свирепым мяуканьем и шипом дала деру из комнаты. Мисс Пройслер испустила третий, еще более пронзительный вопль и устремилась за ней.
    — Несносная особа, — заметил Грейвс. — Она уже пыталась затащить тебя к себе в постель?
    Могенс с трудом следил за его мыслью. Он продолжал пялиться на бурую вонючую кучку на ботинке Грейвса, которая уже начала растекаться и скапывать на ковер. Грейвс, казалось, не замечал этого. «Он играет роль, — подумал Могенс. Другого объяснения не могло быть. — Грейвс разыгрывает тщательно отрепетированную роль, и никто и ничто не заставит его сбиться. Но какую? И зачем?»
    — Что ты сказал? — отрешенно переспросил Могенс.
    Ему стоило немалого усилия оторвать взгляд от туфель Грейвса и посмотреть ему в лицо. Грейвса все еще окутывало серое облако дыма. Из левого уголка рта у него струйкой стекала слюна и оставляла за собой поблескивающий влажный след на подбородке, но тот не обращал на это внимания.
    — Неважно, — ответил Грейвс. — Поскольку ты явно не настроен предаваться со мной воспоминаниям давно минувших дней, перейдем к моему предложению. Так оно тебя интересует или нет?
    Могенсу неимоверным напряжением последних сил удалось-таки отвлечься от все возрастающего омерзения, которое поднимал в нем Грейвс, и сконцентрироваться на причине его появления здесь.
    — Если я правильно помню, — сказал он, — пока что ты не сделал мне никакого конкретного предложения, которое я мог бы принять или отклонить.
    — Все еще предпочитаешь тернистый путь, да? — покачал головой Грейвс. — Ладно, как хочешь. Я здесь, чтобы предложить тебе в высшей степени интересную и, между прочим, чрезвычайно выгодную работу. По разным причинам я не могу сейчас вдаваться в подробности, но могу тебя заверить, что ты останешься доволен. Речь идет о деятельности, которая во сто крат больше соответствует твоим способностям и твоим устремлениям, нежели то, чем ты занимаешься в этой провинциальной дыре. И, как я уже сказал, она будет высоко оплачиваться. Знаю, что деньги имеют для тебя не слишком большое значение, но даже человеку с такими скромными потребностями, как твои, со временем понадобится больше, чем все это здесь.
    Два предпоследних слова он произнес с подчеркнутым пренебрежением и гораздо громче остальных. Он поднялся, жадно затянулся и как-то ненатурально начал мерить шагами комнату, во-первых, ожесточенно жестикулируя и, во-вторых, оставляя за собой на ковре бурые, тошнотворно пахнущие пятна.
    — Не маловато ли информации? — спросил Могенс. Ему было нелегко контролировать свой голос, хоть он и старался. И все труднее удавалось выносить Грейвса. Вонь от его сигарет и наследство, оставленное Клеопатрой, соединялись в зловоние, от которого Могенса в прямом смысле тошнило. Он пару раз сглотнул слюну, чтобы избавиться от горечи, собравшейся под языком, и неспешно продолжил: — Мне показалось, ты ждешь от меня, что я брошу все здесь и доверюсь тебе на слово. И почему, ради всего святого, я должен это сделать? Довериться? Тебе?!
    И тут же раскаялся в последних словах. Ему не хотелось выказывать Грейвсу силу своих чувств к нему, даже если тот наверняка о них знал. Как бы то ни было, Грейвс не заострил на этом внимания — он только на мгновение приостановил свое безостановочное мелькание по комнате и посмотрел на Могенса чуть ли не с жалостью.
    — Ты меня разочаровываешь, профессор. И, с позволения сказать, оскорбляешь мои умственные способности. Что ты себе воображаешь, Могенс? Я даю себе труд месяцами выяснять место твоего нынешнего пребывания, проделываю путь через полстраны, и все только для того, чтобы сыграть с тобой глупую шутку?
    Он покачал головой. Рука, обтянутая перчаткой, поднесла сигарету ко рту, и его лицо снова исчезло в мерзостно-серых клубах. Могенсу показалось, что и волосы Грейвса шевелятся чудовищным образом, как клубок извивающихся змей или червей. Но, должно быть, и это впечатление порождал шлейф дыма, окутывающий его голову.
    — Не знаю, что и думать, — сказал Могенс. — После всего, что между нами произошло, ты действительно ждешь, чтобы я тебе доверял?
    — Тогда все твои сомнения, правду я говорю или нет, совершенно не имеют смысла, — усмехнулся Грейвс. Его зубы вдруг показались Могенсу гораздо острее, чем выглядели до сих пор. Они были покрыты желтым налетом, а за ними ворочалось что-то черное и рвалось наружу. — Могу тебе кое-что пояснить, но не много. Если ты примешь мое предложение и поедешь со мной, сам поймешь причину моей сдержанности. Пока что скажу тебе только, что речь идет об исследовательском проекте колоссальной важности. Если добьемся успеха — в чем я нимало не сомневаюсь — снискаешь больше славы и научного признания, чем даже можешь себе представить. Чего же здесь долго раздумывать? Раз уж для тебя не так важно выбраться наконец из этой дыры, подумай, по крайней мере, о представившейся возможности. Я говорю о по-настоящему великом научном открытии. Может быть, важнейшем с зарождения современной археологии. Ты будешь полностью реабилитирован, когда твое имя в связи с ним появится в бесчисленных статьях и научных трудах. Я уж не говорю об учебниках истории.
    — Ты что, нашел Ноев ковчег? — сыронизировал Могенс. Он хотел рассмеяться, но не смог, и вместо смеха получилось нечто неприятное, что еще долгое время висело в воздухе.
    — Нет, — серьезно ответил Грейвс. — Он уже найден, больше пяти лет назад.
    — Это… это что, шутка?
    Грейвс проигнорировал его вопрос.
    — Ну так как, ты заинтересовался? — вернулся он к теме.
    Могенс долго и напряженно размышлял. Но ни к чему не пришел. Он не мог доверять Грейвсу после того, что тот с ним сделал.
    С другой стороны, то, что он предлагал ему, было слишком привлекательно, и Могенс чувствовал за словами Грейвса некую правду. Будто то, что он сообщал, имело такое значение, которое само по себе просвечивало сквозь всякое намеренное умолчание.
    — Почему я? — спросил он наконец.
    — Потому что нам нужны самые лучшие, — ничуть не смутился Грейвс. — То, что тебя списали со счета и загнали в тупик — это вопиющая несправедливость. Прошлое не имеет никакого значения. Человек с твоими возможностями не должен гноить себя здесь. Расточать такие способности, как твои, — это преступление!
    — Трогательно до слез! — встрял Могенс.
    Левая, затянутая в черную перчатку, рука Грейвса отмахнулась пренебрежительным жестом.
    — Я сюда пришел не ради того, чтобы умолять тебя о прощении, Могенс, — сказал Грейвс. — И я не жду, что ты сможешь это сделать, даже если скажу, что вижу события того злосчастного вечера несколько иначе, чем ты. Я прибыл сюда потому, что ищу для нашего проекта стоящего сотрудника, человека с особыми способностями, и еще потому, что знаю: тебе это по силам. У меня не так уж много времени, Могенс. Так что подумай о моем предложении и решай.
    Он полез в карман пиджака, вытащил конверт и положил на стол. При этом его перчатки пульсировали, словно то, что было заключено в них, копошилось и жаждало вырваться из своего заключения.
    — В этом конверте железнодорожный билет первого класса до Сан-Франциско. А сверх того сумма в пять тысяч долларов наличными, покрывающая дорожные издержки и другие потенциальные расходы. Если решишь отклонить мое предложение, эти деньги в любом случае твои. Если же примешь — на что я надеюсь, — в конверте найдешь еще номер телефона, по которому свяжешься со мной. Позвонишь с вокзала, и за тобой приедут в течение часа.
    С этими словами Грейвс вытащил окурок своей сигареты из мундштука, щелчком метко послал его в колышущееся пламя камина и направился к двери. Но прежде чем покинуть комнату, он на секунду остановился и добавил:
    — Да, еще кое-что. Если это поможет тебе принять решение: тебе не придется работать непосредственно со мной. Не думаю, чтобы мы виделись чаще раза-двух в неделю, — с тем и вышел.
    Могенс, как парализованный, уставился на конверт. Он ничуть не сомневался в серьезности предложения Грейвса, даже если его мотивы были ему еще менее понятны, чем когда бы то ни было. Джонатан Грейвс был, безусловно, самым бесцеремонным человеком из всех, кого Могенс встречал, но только не глупцом. Он не стал бы играть в такие дурацкие игры. И пять тысяч долларов — слишком большая сумма, чтобы потратить их ради глупой шутки. Это было больше, чем он зарабатывал за три месяца в здешнем так называемом университете, и почти столько, сколько он смог скопить за все четыре года своей добровольной ссылки.
    Но дело было не в деньгах. Он вообще уделил им внимание лишь постольку, поскольку они подтверждали серьезность предложения Грейвса. Много важнее было то, что означал этот конверт. А именно не что иное, как выход из тупика, в который судьба загнала его много лет назад.
    Дверь открылась, и Могенс невольно вздрогнул, будучи почти уверен в том, что это вернулся Грейвс, чтобы зайтись от смеха и насладиться видом его растерянной физиономии, когда он сообщит, что его великодушное приглашение к сотрудничеству, равно как и странное поведение, — это всего лишь запоздалый студенческий розыгрыш.
    Однако вместо Джонатана Грейвса вошла мисс Пройслер, в рабочем халате и вооруженная оцинкованным ведром, из которого поднимался пар от душистого мыльного раствора, и кучей тряпок. Не промолвив ни слова, она продефилировала мимо Могенса, опустилась на колени и принялась яростно тереть пятна грязи, которые Грейвс оставил после себя на ковре. И хотя она развернулась к Могенсу спиной, он чувствовал, что она залилась краской от стыда и смущения.
    Внезапно он услышал ее голос:
    — Вы и представить себе не можете, профессор, как мне неловко…
    — Ну, что вы…
    Но мисс Пройслер, похоже, не слышала его:
    — Ничего подобного я не видела за всю свою жизнь. Просто не понимаю, что за бес вселился в Клеопатру. Она никогда такого не проделывала, поверьте мне!
    Она оттирала пятно за пятном, и вонь постепенно отступала. Но странным образом, в этом запахе Могенсу чудился не только смрад кошачьего дерьма, но и чего-то, чего-то… жуткого и в то же время чужеродного и мерзкого, как будто Грейвс оставил после себя в помещении нечто, что отравляло атмосферу. Мисс Пройслер скривилась от отвращения, прополоскала тряпку в мыльной воде и преувеличенно тщательно отжала ее, а затем снова начала тереть.
    — Понять не могу, что с кошкой, — продолжала она, все лихорадочнее оттирая ковер, словно только яростным рвением могла стереть и позор, которым покрыла ее дом неслыханная выходка Клеопатры. — Завтра же отнесу ее к ветеринару, пусть как следует осмотрит ее.
    — Мисс Пройслер, — вмешался Могенс.
    Его квартирная хозяйка прекратила, как одержимая, драить очередное пятно, но пять-шесть секунд, по меньшей мере, смотрела в одну точку, прежде чем подняла голову и глянула на него, чуть ли не преисполненная страха.
    — Не корите Клеопатру, — сказал Могенс. — Если бы я был кошкой, наверное, сделал бы то же самое.
    Он поднялся и быстрым шагом, избегая взгляда вконец растерявшейся мисс Пройслер, пошел открывать окно, чтобы выветрился этот жуткий запах. Но, уже подняв руку к ручке, остановился на полпути. Джонатан как раз вышел из пансиона и залезал в свой кабриолет. В буквальном смысле. Он и не подумал открывать дверцу автомобиля, а просто вскарабкался извивающимися движениями, наподобие пресмыкающегося, через верх и скользнул за руль. Не оглядываясь больше, он завел мотор и уехал.
    — Профессор, может, вы все-таки откроете окно? — взмолилась мисс Пройслер. — Эта вонища становится невыносимой. Боже, мне потребуются месяцы, чтобы вычистить ее из ковра! Просто уму непостижимо! Наверное, Клеопатра съела что-нибудь порченое.
    Рука Могенса держалась за ручку окна, но он все еще не решался его открыть. «Бьюик» Грейвса уже доехал до конца улицы и скрылся за углом, и все-таки после него что-то осталось, что-то, что подстерегало снаружи, и стоит ему совершить ошибку и открыть ворота своей крепости, как оно тут же ворвется.
    Что, разумеется, было лишь глупыми фантазиями.
    Могенс отогнал детские страхи, втайне обругал себя дураком и преувеличенно решительным рывком распахнул оконную створку. Ворвался резкий ветер и ничего больше, разве что еще немного сырости. Огонь в камине высоко взметнулся, когда до него добралась свежая струя кислорода. В одно мгновение в комнате стало холодно, но леденящий поток рассеял смрад, не окончательно, но все же дышать стало легче.
    Мисс Пройслер тоже перевела дыхание и на коленях поползла к следующему пятну и набросилась на него с мокрой тряпкой и мылом.
    — Даже сказать вам не могу, как мне стыдно за этот инцидент, — вздохнула она. — Остается только надеяться, что это не сказалось чересчур отрицательно на ваших переговорах с мистером Грейвсом… Хотя, честно говоря, и представить себе не могу, чтобы такой человек, как вы, хоть на секунду всерьез подумал, что можно работать вместе с кем-то вроде этого Грейвса, да еще в Сан-Франциско! Уж поверьте мне, профессор Ван Андт, я знаю, что говорю. Кузина моего покойного мужа родом из Калифорнии. Люди там… диковинные. Вы не будете там счастливы.
    Ну вот, пожалуйста, она подслушивала за дверью! Однако Могенс не стал делать соответствующего замечания. Он даже не рассердился на мисс Пройслер за это признание. Вполне может быть, что на ее месте он поступил бы так же.
    — Почему? — спросил он.
    — Но, профессор, умоляю вас! — мисс Пройслер уперла руки в пухлые бока, наклонилась вперед и посмотрела на него разве что не с упреком. — Это… чудовище птица не вашего полета, профессор! Мне и вообразить себе трудно, что вы с ним были когда-то дружны!
    — Мы и не были, — ответил Могенс. — Мы учились вместе в университете, но друзьями никогда не были.
    — Так я и думала, — облегченно вздохнула мисс Пройслер. — Вы же не сошли с ума, чтобы принять его предложение, да?
    — Я еще не решил.
    — Профессор, нет! — мисс Пройслер казалась не на шутку испуганной. — Вы не должны этого делать! Этот человек… вам не компания!
    — Что вы имеете в виду? — Могенс был сбит с толку.
    То, что Грейвс не завоевал ее сердца, его не удивляло. Но не может такого быть, чтобы она испытывала к нему такие же негативные чувства, как он сам. А если все-таки… то почему? Ведь у нее не было того избытка печального опыта, как на счету его отношений с Джонатаном Грейвсом. Но практически в тот же самый момент, как он задался этим вопросом, у него был готов ответ: если принять во внимание чувства, которые мисс Пройслер испытывала к нему, Грейвс — ее естественный враг. Он вынырнул из ниоткуда и грозит отнять его у нее.
    — Я… я и сама не могу понять, — пробормотала мисс Пройслер, — но что-то в нем пугает меня. Он жуткий. Я не хотела говорить это при нем, но что-то в этом докторе Грейвсе… не так. Что-то неправильное. Не знаю, как выразить это по-другому. Рядом с ним мне становится не по себе… Уж помолчим о его поведении. Этот человек — бестия!
    — А теперь вы преувеличиваете, мисс Пройслер, — возразил Могенс.
    Он улыбнулся ей и повернулся, чтобы закрыть окно, но передумал. В комнате между тем стало зябко, но в воздухе все еще витал неприятный запах. И он решил, что лучше померзнуть, чем нюхать эту вонь. Он пожал плечами, вернулся в свое кресло у камина и закончил начатую мысль:
    — Грейвс, конечно, человек не из приятных, но назвать его зверем — это уж слишком.
    — Да, конечно, — поспешила оправдаться мисс Пройслер. — Извините. Я взяла неверный тон. Только этот человек такой… — она поискала нужных слов, но только пожала плечами и ретировалась, обратив свой удар на ковер, который продолжала с ожесточением драить.
    Взгляд Могенса застыл на конверте, лежащем перед ним. Деньги, находящиеся в нем, казалось, насмехались над ним и в то же время вводили в почти непреодолимое искушение. Они значили побег от жизни, которую и жизнью не назовешь, своего рода медленное, незаметное угасание. Отчего же он медлил? Может быть, потому, что глубокий внутренний голос предостерегал его от того, чтобы хоть на секунду связываться с Грейвсом.
    Он задумчиво покачал головой. Его собственное поведение уже не удивляло его, а по-настоящему пугало. Оно было непостижимо. Он и не подозревал, как на самом деле ненавидит Грейвса.
    Могенс потянулся к столу, налил себе чашку чая, не тронутого Грейвсом, и следом наполнил вторую.
    — Присядьте, мисс Пройслер… Бэтти, — сказал он. — Мне надо с вами поговорить.
    Мисс Пройслер с удивлением посмотрела на него, но сразу же поднялась и уже была готова сесть на стул, на котором до того сидел Грейвс, но вдруг передумала и пододвинула к столу другой.
    — Мисс Пройслер, я больше четырех лет живу под вашим кровом, и за эти годы не было и дня, чтобы я не замечал вашей особой заботы обо мне, — начал он.
    Мисс Пройслер пристально и немного настороженно посмотрела на него, но в ее глазах затеплилась робкая надежда. И Могенс понял, что начало было не слишком умным. Естественно, она поняла его неправильно, потому что так хотела понять. А он, напротив, вовсе не намеревался обнадеживать ее тем, что останется здесь, и, тем более, пойти навстречу ее ожиданиям. Чтобы выиграть время, он схватил одно из коричных печений мисс Пройслер и впился в него зубами. В следующую же секунду он выплюнул кусок, а остаток печенья швырнул в дальний угол, всеми силами борясь с дурнотой, которая подступила к горлу. Неимоверно отвратительный вкус заполнил всю ротовую полость. Могенса скрутило и едва не вырвало. Он мучительно сглотнул ком горькой желчи, поднявшейся из желудка, отчего тошнота стала еще ужаснее, но он мужественно боролся с ней, пускай из одного только абсурдного соображения, что после всего происшедшего не хватало только добить мисс Пройслер, испачкав рвотой ее ковер.
    У мисс Пройслер округлились глаза, а в лице снова не было ни кровинки.
    — Что… что такое? — воскликнула она, но, оборвав себя на полуслове, взяла с тарелки одну из глазированных звездочек. Кончиками пальцев она разломила ее пополам и сразу за этим сама издала тошнотный звук.
    Могенс совершил оплошность, подняв взгляд — его дурнота еще усилилась, если это было возможно, когда он увидел, что там внутри.
    Печенье превратилось в клейко-слизистую вязкую массу, из которой непрерывно что-то пузырилось и вытекало, как если бы это был грязевой вулкан, на поверхности которого непрестанно взрываются газовые пузыри, поднимающиеся из земных недр. Или как какая-то живность, стремящаяся выползти наружу. Если ему когда-нибудь и приходилось видеть испорченный продукт, то это было то самое печенье. Одна только мысль, что он кусал такое печенье, многократно усилила его муки.
    — Но… но этого не может быть! — ахнула мисс Пройслер. — Это невозможно! Я испекла печенье сегодня утром! Из свежей муки и пряностей, которые только что купила.
    — Что-то из них, должно быть, было несвежее, — еле выдавил из себя Могенс.
    Он старательно отводил взгляд от чашки, чтобы случайно не наткнуться на возможные сюрпризы. Ему и так уже было достаточно плохо.
    — Я… я ничего не понимаю, — лепетала мисс Пройслер. — Это… это просто… — она беспомощно покачала головой, с видимым омерзением бросила обе половинки в огонь и поднялась. — Сегодня у меня и впрямь не самый удачный день, — сделала она слабую попытку разрядить ситуацию шутливым тоном. — Пойду выкину все это. А потом схожу в магазин и как следует поговорю с продавщицей.
    Она взяла тарелку с испорченным печеньем, собралась было уйти, но остановилась и повернулась к Могенсу:
    — Последний час не назовешь приятным. Но, надеюсь, это не повлияет на ваше решение.
    — Нет, конечно, — заверил ее Могенс, переводя взгляд с тарелки на руки мисс Пройслер. Конверт, который оставил Грейвс, снова попал ему на глаза. — Я еще не решил, мисс Пройслер. Но уверяю вас, поспешных решении я принимать не стану.
    Четверо суток спустя он вышел из поезда на вокзале Сан-Франциско и набрал номер телефона, который дал ему Грейвс.


    Тихий океан расстилался, как большое зеркало из кованой меди, последние лучи заходящего солнца мерцали на нем патиной мелкой ряби. Долго смотреть на него было невозможно, потому что режущие глаз отблески оставляли на сетчатке болезненный след, даже когда прикрываешь веки или отводишь взгляд. Но эти остаточные образы только усиливали впечатление смутного движения глубоко под поверхностью могучего океана.
    Океан постепенно исчезал из виду. К великому сожалению, они не поехали по знаменитому мосту, а повернули с побережья в глубь континента. Могенс предполагал, что океана совсем не будет видно еще до того, как зайдет солнце — то есть, самое позднее, через полчаса. Уже сейчас он съежился до тонкого медного серпа по левую руку, который все таял и таял с каждой милей, преодолеваемой «фордом» в направлении востока. И все-таки Могенс испытывал странное облегчение, столь же необъяснимое, сколь и сильное. Возможно, потому, что под толщей воды внешне неподвижно простиравшегося океана что-то подстерегало, что-то, чего он не мог видеть, но тем отчетливее чувствовал.
    Эта мысль еще какое-то время занимала его, а потом, пожав плечами, он отбросил ее. Такого рода размышления были не только бессмысленны, но и недостойны ученого вроде него. Естественно, что под поверхностью океана что-то есть. Точнее сказать, океан просто кишит жизнью, эта безмолвная, по большей части лишенная света вселенная отвоевала себе несравнимо величайшие пределы, чем суша. И все-таки из великого множества чужеродных, причудливых, а возможно, и смертоносных созданий, притаившихся в неизведанных глубинах, не было ни одного, которого ему следовало бояться; по крайней мере, сейчас, когда он сидел в автомобиле, удалявшемся от океана со скоростью тридцати, а то и сорока миль в час. Это его собственные нервы играют с ним злую шутку, которая становится тем злее, чем дальше отступает день. И он знал этому причины.
    Первая — и, безусловно, самая веская — это доктор Джонатан Грейвс, с которым он, вероятно, снова встретится не более чем через час. За прошедшие четыре дня Могенс не мог думать ни о чем другом, как только о предстоящей встрече с бывшим сотоварищем, и его чувства бросало то в жар, то в холод: подчас в течение одной минуты ощущения метались от одной крайности к другой. Неприкрытая неподдельная ненависть к человеку, разрушившему его жизнь, сменялась презрением — не в последнюю очередь к самому себе за то, что вообще допустил мысль принять это недостойное предложение, — к ним примешивались детское упрямство и глубочайшая жалость, тоже к себе. На смену этим чувствам шло соображение, продиктованное — в чем он убеждал, по крайней мере, себя — здравым смыслом: в конце концов, не имело значения, почему он оказался в таком положении, в каком оказался. Фактом было, что сейчас он находился не в той ситуации, чтобы выбирать. Нельзя кусать руку дающего, даже если до сего времени она била.
    — Уже скоро, профессор, — голос парня, сидевшего слева от Могенса и за огромным рулем выглядевшего, как ему казалось, таким же беспомощным и потерянным, как чувствовал себя Могенс, грубо, но вовремя вырвал его из мрачных размышлений.
    Очевидно, юноша неверно истолковал замешательство Могенса. Он поднял правую руку с руля и указал вперед, где от и так не широкого шоссе ответвлялась узкая дорога, чтобы через несколько метров исчезнуть между буйными зарослями кустарника и могучими ледниковыми валунами. Если бы не красноречивый жест юного шофера, Могенс ни за что бы ее не увидел, настолько она была узка.
    — Еще с милю, и мы на месте.
    — Ага.
    По всей вероятности, такой ответ не звучал слишком вежливо, сообразил Могенс, скорее оскорбительно. Но его шофер был еще слишком молод, чтобы суметь или хотя бы захотеть расслышать в нем скрытую враждебность. Совсем наоборот.
    Он еще энергичнее замахал рукой, одновременно нажимая ногами на сцепление и на тормоз «форда».
    Могенс с осторожным интересом наблюдал за его бессмысленными действиями. Он никогда не водил авто и даже не испытывал потребности обучиться этому. Прагматик в нем безоговорочно признавал полезность автомобилей и ценил то обстоятельство, что они преодолевают расстояние, для которого лошади или пролетке потребовалось бы как минимум три, если не четыре, часа за гораздо меньшее время. Но самому ему автомобили внушали сомнение, чтобы не сказать неприязнь. Возможно, все дело было в тех четырех годах, которые он провел в Томпсоне. Не такой уж большой срок, чтобы технический прогресс обошел его стороной, ведь в этом захолустье были газеты, которые держали жителей в курсе новостей. Однако, уже сойдя с поезда в Сан-Франциско, он с полной очевидностью осознал, что Томпсон существовал не то чтобы в прошлом, а как-то вне времени. Разумеется, там тоже были автомобили, но они так и остались инородными телами, курьезами, при виде которых люди останавливались и поворачивали головы, улыбаясь с намеком, что это новомодное умопомешательство долго определенно не продержится. Сан-Франциско был в этом отношении полной противоположностью. Впрочем, они уже с полчаса как неумолимо удалялись от него, а пологие холмы, по которым они сейчас ехали, мало отличались от тех, в которых был расположен Томпсон. Однако Могенса не покидало чувство, что он находится не только в другой местности, но и в некотором роде в ином мире, если не в иной вселенной.
    — Надеюсь, вас не испугает, если сейчас будет посильнее трясти, — продолжал шофер.
    Могенс вопросительно посмотрел на него, а юноша с длинными, до плеч, светлыми волосами сделал движение рукой вверх-вниз, и Могенс понадеялся, что это не то, что тот назвал «посильнее трясти».
    — Дорога пойдет в гору, а там есть парочка недурных выбоин. Но не волнуйтесь, я здесь все знаю.
    — А по магистрали нельзя? — робко спросил Могенс.
    — Как вам двадцать миль в объезд или одна через гору? — сказал мальчик, очевидно полагая, что этого ответа достаточно.
    Могенс воздержался от комментариев. Подобный ответ — да еще таким тоном — мог дать только тот, кто еще слишком молод, чтобы знать, какие подчас неприятные сюрпризы преподносит жизнь. А с тем, кто дает такие ответы, абсолютно бесполезно вступать в дискуссию.
    Но после некоторого колебания он все же спросил:
    — Мы так сильно спешим?
    — У вас ведь был напряженный день, профессор, — улыбнулся юноша. — Я подумал, вам захочется добраться поскорее. — Он засмеялся, но в его смехе Могенсу почудилась толика нервозности. В ясных светло-голубых глазах впервые с того момента, как Могенс сел к нему в машину, промелькнул след неуверенности, когда он бросил на Могенса мимолетный, но очень пристальный взгляд. — Конечно, я могу и…
    — Нет-нет, все в порядке, — прервал его Могенс. — Езжайте тем путем, что выбрали. Я полагаюсь на то, что вы знаете, что делаете, мистер э…
    — Том, — живо ответил мальчик. — Называйте меня просто Том. Вообще-то мое имя Томас, но так меня никто не зовет. И доктор Грейвс тоже.
    — А ты давно знаешь доктора, Том?
    Том тряхнул локонами:
    — Я здесь вырос.
    Тем временем он сбавил скорость до скорости пешехода и притормаживал до тех пор, пока автомобиль чуть ли не остановился. Раздался скрип, когда Том передвинул рычаг переключения скоростей вперед. Это ему стоило заметных усилий, затем его ступни повторили то же замысловатое чередование движений, и «форд» повернул с асфальтированной главной дороги направо. Задние колеса еще не съехали с твердого покрытия шоссе, как правое переднее колесо угодило в выбоину с такой силой, что машина содрогнулась, как смертельно раненный зверь, а зубы Могенса так клацнули, что он едва сдержал стон боли. Инстинктивно он глянул вперед, ожидая увидеть, как катится в сторону и, накренившись на бок, падает, словно останавливающийся волчок, отвалившееся колесо. Вместо этого невредимый «форд», пыхтя, выбрался из колдобины и снова набрал скорость.
    — Извините, — поспешно сказал Том, когда Могенс повернул в его сторону голову.
    Юноша смущенно пожал плечами и постарался изобразить на лице сконфуженную улыбку. А в результате добился лишь того, что стал похож на совершеннейшего мальчишку, угнавшего у отца машину, чтобы тайком покататься.
    — Все время забываю про эту проклятую кроличью нору!
    Могенс провел кончиком языка по зубам, готовый ощутить привкус крови, но, к его облегчению, этого не случилось. Правда, нижняя челюсть гудела, будто от удара электрошоком, но вроде бы серьезных повреждений не было.
    — Это только вначале дорога плохая, — торопливо заверил Том. И, не получив ответа, — видимо, он принял, и не без оснований, упорное молчание Могенса за укор — еще поспешнее добавил: — Как только проедем скалы, будет лучше.
    На этот раз Могенс не стал следить за его жестом, а вместо этого воспользовался случаем, чтобы в первый раз с момента их поездки из Сан-Франциско вглядеться в своего юного шофера. Он почувствовал укол совести и вынужден был признаться, что на самом деле до сего момента не воспринимал Тома как личность. Для него он был как бы приложением к «форду» — одушевленная деталь механического экипажа, присланного за ним Грейвсом. Он мысленно извинился перед Томом и с удивлением отметил, что тот и в самом деле очень юн.
    За огромным рулем, изо всех сил давя тяжелые педали, он выглядел ребенком, да, наверное, и не слишком вышел из этого возраста. Он казался каким-то хрупким. Могенс дал бы ему лет семнадцать. Длинные, слегка вьющиеся волосы придавали его облику вдобавок и что-то девичье, легко ранимое. В Могенсе еще громче заговорила совесть, когда он вспомнил два тяжелых чемодана, которые Том беспрекословно тащил от вокзала до «форда» и в одиночку укладывал в багажник. В чемоданах находился весь его скарб, нажитый за годы, но, потому как он состоял в основном из книг, они были просто неподъемными.
    — Сколько тебе лет, Том? — спросил Могенс напрямик.
    Он заметил, что этот вопрос поверг Тома в смущение. Том ответил не сразу. Он выиграл несколько секунд, напряженно вглядываясь в разбитую дорогу, которая еле приметно вилась перед ними между зарослями, скалами и бурыми сухими травами. Сам Могенс по возможности старался не смотреть в этом направлении. Для него оставалось загадкой, как мальчишка здесь ориентируется. По его ощущению, дороги здесь и вовсе не было.
    — Семнадцать, — выдохнул наконец Том. И спустя время с глубоким вдохом добавил: — Примерно.
    — Примерно?
    — Я точно не знаю, когда родился, — признался Том. — Меня нашли на ступенях церкви в корзине, когда мне был, наверное, год. Добрые люди взяли меня к себе и примерно так определили мой возраст. — Он смутился, словно сам был виноват в том, что его настоящие родители не захотели или не смогли взять на себя заботу о нем. — Здесь часто такое случается. Шериф Уилсон пробовал навести кой-какие справки, но все попусту.
    В первое мгновение Могенсу показалось это странным. Но потом он напомнил себе, где находится. Относительная близость Сан-Франциско с его людской толчеей, растущей индустрией и крупными торговыми центрами вводила в заблуждение, заставляла забыть, что эти земли по праву носят и другое название: «Дикий Запад». Железнодорожное сообщение, паровые машины и автомобили не могли автоматически превратить здешних обитателей в цивилизованных людей. По крайней мере, не всех.
    — А сейчас ты работаешь у Грейвса, — скорее утверждающе, чем вопросительно сказал Могенс.
    — Уж давно, — Том явно был рад сменить тему. Он снова переключил скорость, и коробка передач под их ногами издала такой звук, словно пыталась пробить тонкую жесть, чтобы впиться зубьями своих измученных шестеренок в их икры.
    — Я здесь вроде мальчика на побегушках. Колю дрова, делаю то-сё по хозяйству, исполняю разные поручения… И все, что придется.
    — И время от времени забираешь с вокзала посетителей, которым больше нечего делать, как только обижать тебя, — сказал Могенс.
    И увидел по лицу Тома, что снова совершил ошибку. По всей видимости, мальчик не понял скрытого в его иронии извинения. Том на какой-то момент остановил на нем свой непонятливый взгляд, чуть дольше — не намного — сосредоточился на дороге, — потом пожал плечами и сказал:
    — Не часто. У нас редко бывают посетители. Все, что нам нужно, доктор Грейвс заказывает через экспедицию.
    — А что именно?
    — Не много, — снова пожал плечами Том. — Продукты, то какие-нибудь инструменты. — Он поднял плечи. — На прошлой неделе доставили пару больших ящиков, но они были нетяжелые. Наверно, пустые.
    — Пустые ящики?
    — Очень странные ящики, — кивнул Том. — Как гробы, только гораздо больше. Доктор Грейвс сам следил за разгрузкой, а потом велел снести их вниз.
    Могенс насторожился:
    — Вниз?
    — В святая святых доктора.
    — Ты с ним спускался туда? Тогда ты должен знать, что там нашел Грейвс?
    Том замялся. Он явно избегал взгляда Могенса, и было невозможно не заметить, как ему под ним не по себе, а Могенс с молчаливой настойчивостью ждал ответа.
    — Нет, — наконец выдавил из себя Том. — Они там что-то нашли, в пещере, под землей. Это все, что я знаю. Кроме доктора на место раскопок разрешается спускаться только его ближайшим сотрудникам.
    — Не может быть, чтобы ты не рискнул глянуть хоть одним глазком! — донимал его Могенс слегка заговорщическим тоном.
    Том поерзал на своем сиденье, однако Могенсу стало ясно, что на этот раз он нашел нужный тон. Молодыми людьми так легко манипулировать!
    — Я увидел не много, — признался Том. — Один раз я и вправду заглянул туда, когда доктор забыл запереть. Там были статуи.
    — Статуи?
    — Такие большие фигуры. Они высечены из глыб, — подтвердил Том. — И разные значки на скалах. Вроде еще картинки.
    Его передернуло, будто от внезапного порыва ледяного ветра, хотя в машине было скорее тепло, чем холодно. Его пальцы сильнее вцепились в руль.
    — Я уж сказал: я рассмотрел не много, и долго там оставаться мне было нельзя. Доктор Грейвс страшно строгий ко всему, что касается раскопок. Мы не имеем права об этом говорить. Никто. Ни кто работает в лагере, ни даже другие ученые.
    Последнее показалось Могенсу уж совершенно невероятным. Хоть он и провел последние годы своей жизни в добровольной ссылке, однако не так уж много времени прошло с тех пор, как он вращался среди своих коллег-исследователей. Ученые обожают хвастаться своими открытиями и достижениями и готовы о них рассказывать каждому, кто желает послушать, — а часто и тому, кто вовсе не желает.
    Как бы то ни было, Том энергично подтвердил свои слова кивком, когда заметил его недоверчивый взгляд, и добавил:
    — Доктор строго-настрого запретил обсуждать это, и все слушаются. Я не могу вам сказать, в чем там дело, только то, что они что-то нашли и вроде собираются это выкопать. — Он бросил на Могенса тревожный взгляд. — Но вы ведь…
    — Не тревожься, — успокоил его Могенс. — Я тебя не выдам.
    Том расслабился с видимым облегчением:
    — Спасибо. Это только… я думаю, доктор просто не хочет лишать себя удовольствия самому показать вам находку. Он так гордится ей.
    Могенсу слово «удовольствие» показалось неуместным по отношению к Грейвсу, как он его помнил. Но он не стал возражать. За время пути он составил о Томе довольно четкое представление и был уверен, что заставить его говорить дальше не составило бы труда. Но теперь, когда он перестал воспринимать своего юного шофера просто как реквизит на последнем отрезке путешествия, ему уже не хотелось ставить того в неловкое положение. Особенно когда имеешь дело с Грейвсом. Стоит у него самого или у Тома вырваться одному неосторожному слову, и мальчик — это уж точно — жестоко пострадает.
    — А хорошо ли тебе работается с Грейвсом? — спросил он.
    Том, бешено вращая руль, объехал обломок скалы размером с тачку, лежащий прямо посередине дороги, прежде чем заговорить снова. Могенс, конечно, не следил за дорогой и тем не менее мог бы поклясться, что секунду назад его там не было.
    — Я бы так не сказал, — наконец ответил Том.
    — Как это? — удивился Могенс. — И при этом ты давно с ним работаешь?
    — Никто не работает с доктором, — сказал Том. — По крайней мере, не вместе с ним. Он почти всегда один в своей святая святых, а в остальное время в своем доме, куда никому не разрешено входить. — И тут же ответил на еще не заданный вопрос: — Один раз я был у него. Там полно книг и… жутких вещей. Я не знаю, что они такое.
    В первое мгновение у Могенса от его слов — а больше от тона, каким это было сказано — побежали мурашки по спине, но потом его губы растянулись в добродушной улыбке. За задушевностью, возникшей между ними в последнем разговоре, он не должен забывать, с кем ведет беседу — с простым мальчиком от земли, для которого наверняка должно казаться жутким все, что так или иначе связано с наукой. Могенс окончательно принял решение потерпеть с расспросами.
    Пусть Том остерегается ненароком сказать лишнее слово, но у Могенса достаточно опыта и знания людей, чтобы читать между строк. А если он и дальше проявит немного такта и осмотрительности, то он завоюет себе хотя бы одного — по меньшей мере, гипотетического — союзника, еще до того как встретится с Грейвсом.
    Примирившись таким образом с той частью путешествия, которая осталась за плечами, Могенс откинулся на спинку сиденья и попытался расслабиться и наслаждаться остатком пути, насколько позволяло бездорожье. Постепенно начало смеркаться, сгущающиеся тени и свет, мало-помалу переходящий в красноватые оттенки, придавали окрестностям черты нереальности и некую неподдающуюся описанию угрозу. Дорога, определенно предназначенная не для автомобиля, а разве только для воловьих повозок или других привыкших к лазанию копыт, извиваясь, все круче взбиралась по холму, и, хотя Том, похоже, на самом деле знал ее как свои пять пальцев, все же и ему пришлось пару раз останавливаться и подавать назад, чтобы разогнаться перед особо крутым поворотом.
    Наконец и это они преодолели. «Форд» вскарабкался на узкий гребень, прокатил несколько футов и остановился, когда Том нажал на тормоз и одновременно перевел рычаг переключения скоростей вперед. Профессор собрался было задать соответствующий вопрос, но потом проследил за взглядом Тома и понял, почему тот остановил машину. Довольно большой кусок дороги вел вдоль гребня, а затем она вилась под еще более отвесным углом по другую сторону холма. Могенс с трудом мог себе представить, как они преодолеют остаток пути. Внизу, на расстоянии менее мили, к склону горы, на которую они только что взобрались, неправильным треугольником прилепился городок, типичный для этой местности. Хотя Могенс здесь никогда и не бывал, но за последние годы слишком хорошо узнал ограниченную жизнь таких захолустьев, как Томпсон. В лежащем перед ними городке была лишь одна-единственная улица, которая следовала за изгибом склона — наверное, снизу она казалась прямой, как струна. Домишки были маленькие, большей частью одноэтажные, и только в центре местечка возвышалось несколько более внушительных зданий. Их причесанные фасады могли бы обмануть путников, проезжающих мимо и бросающих на них беглый взгляд. А с высоты гребня убогость лежащих внизу домов была еще заметнее. К вящему удивлению Могенса, обнаружился даже вокзал с обязательной водонапорной башней при нем, но зато без железнодорожного пути. Вместо ответа на его закономерный вопрос Том пожал плечами и натянул на лицо кривую улыбку.
    — Ветка на Сан-Франциско проходит по другую сторону в паре миль отсюда, — наконец сказал он. — Может, тогдашний мэр надеялся, что если построить вокзал, дорога придет сама собой.
    — Но она не пришла.
    — Нет, не пришла, — покачал головой Том. — Но все это было еще до моего рождения. Тогда здесь было много железнодорожных рабочих. Некоторые остались, но большинство уехало. Когда стало ясно, что дороги не будет.
    Объяснения Тома звучали равнодушно, да иначе и быть не могло. Он пересказывал то, о чем слышал по сплетням, которые ходили еще задолго до его рождения, и что его мало волновало. Могенс же испытал мимолетную грусть, созерцая городок, который и на расстоянии производил унылое впечатление. Он не знал людей там, внизу, и не только не разделял их участь, но и не имел возможности что-либо сделать для них, и все-таки она его тронула глубже, чем он полагал в первый момент. Это место умерло, не начав как следует жить, только потому, что кто-то одним росчерком пера постановил: этот маленький вокзальчик никогда не будет выполнять свои функции. А между тем отсюда рукой подать до второго по величине города штата. Как часто порой пульсирующая жизнь и медленное угасание сосуществуют друг подле друга!
    Он отогнал эту мысль и дал Тому знак, чтобы тот ехал дальше. Когда добрались до гребня, сумерки на какое-то время отступили, но неумолимо ползли за ними и, по всей вероятности, настигнут их прежде, чем они достигнут города. Могенсу хотелось осмотреть место раскопок, о котором говорил Том, еще при дневном свете, однако теперь он подумал, что вряд ли это удастся.
    Том со скрежетом переключил скорость, и машина тронулась. Прежде чем они съехали с вершины, Могенс еще раз обернулся и посмотрел на запад. Океан почти полностью исчез. Даже отсюда, сверху, он смотрелся как узкая с палец, отливающая медью полоска перед уже потемневшим горизонтом. Неожиданно он почувствовал странное облегчение, которое и сам не мог себе объяснить. И хотя рациональная часть его мышления по-прежнему отказывалась придавать этим странным ощущениям значение, но в его голове снова и снова возникали призраки диковинных созданий, живущих в морских глубинах, которые ненасытными глазами таращатся вверх в бесконечную черноту, с начала времен окутывающую их мир.
    Все дело в Грейвсе, решил Могенс. За прошедшие четыре дня не было и часа, чтобы он хотя бы раз не задумывался о странном визите в Томпсон. И он кое-что пересмотрел в своих взглядах на Грейвса и чудовищную перемену, происшедшую с ним. Конечно, Джонатан Грейвс никогда не был приятным человеком, даже в те времена, когда Могенс еще верил, что тот ему если не друг, то, по крайней мере, товарищ, который придерживается законов студенческого братства. Однако отказывать ему в человечности — это было уж слишком.
    Наверное, его нервы сыграли с ним злую шутку, что после всего происшедшего было не удивительно, но он уже привел свои мысли в порядок. Он не позволит Грейвсу взять верх над его чувствами и интеллектом.
    Это не помешало Могенсу шумно вздохнуть с облегчением, когда машина загрохотала вниз по склону и океан скрылся из виду.
    Том, услышав этот звук, истолковал его по-своему:
    — Самое страшное позади, не бойтесь.
    Могенс проглотил ответ, который вертелся у него на языке. Пусть лучше Том думает, что он боится езды по бездорожью — может, это даже сократит дистанцию между ними. Могенс был реалистом до мозга костей, и фамильярные манеры Тома не могли его обмануть: за выставленной напоказ самоуверенностью скрывалась ее полная противоположность. За почтительностью, с которой он говорил о Грейвсе, хоронилась хорошая порция страха, а за внешней развязностью, с которой он обращался к нему, — не что иное, как уважение. За годы, проведенные в университете Томпсона, он видел бесчисленное множество таких «Томов». Молодые люди, которые изо всех сил старались держаться самонадеянно и даже ухарски, на самом деле внутренне дрожали от страха, если видели только тень профессора. Без сомнения, Том был рад воспользоваться возможностью сбежать от монотонности буден и прокатиться до города на авто, но также несомненно, что он взирал на живого профессора с явным благоговением. Даже с большим, чем начинающие студенты, которые год за годом, вечно в одинаковых пиджаках, вечно с одинаковыми потертыми чемоданчиками, вечно с одними и теми же шутками — и всегда с тем же затаенным страхом в глазах — появлялись перед ним. От одного только присутствия Могенса Том должен был испытывать трепет. Его бывшие студенты, безусловно, относились к нему с пиететом, даже если слишком многие из них старались этого не показать. Он был для них важной персоной, чьего статуса и они однажды могли добиться — по крайней мере, некоторые из них. А простому мальчишке из захолустья, который даже не знал своего возраста и, скорее всего, не умел ни читать, ни писать, он должен был казаться посланцем из другого мира, бесконечно далекого и недостижимого. Могенс спрашивал себя, сколько же сил стоило Тому во все время пути сохранять спокойствие и стучать — буквально — зубами от страха. А исходя из уверенности, что в компании Грейвса ему непременно понадобится союзник, Могенс посчитал просто необходимым завоевать доверие Тома.
    — Ты отлично ездишь, Том, — он придал своему голосу убедительность. — Честно признаться, я бы и в малой степени не смог так свободно одолеть эту ужасную дорогу, если вообще смог бы.
    Том посмотрел на него с сомнением:
    — Вы льстите мне, профессор.
    — Ни в коем случае! — Могенс категорично покачал головой. — Боюсь, я никогда не стал бы хорошим водителем. Я жил в маленьком городке, а там не было необходимости держать автомобиль. Даже не уверен, смогу ли сейчас.
    — Что? — спросил Том.
    — Вести машину.
    — Вы шутите! — не поверил Том. — Этому нельзя разучиться.
    На самом деле Могенс никогда и не учился, но зайти так далеко, чтобы признаться в этом мальчишке, он не хотел.
    — Может быть, и нет, — осторожно сказал он. — Во всяком случае, опыта мне не хватает.
    — Понимаю, — согласился Том. — У вас ведь были более важные дела.
    — И это тоже, — вздохнул Могенс.
    Он уже пожалел, что вообще затронул эту тему. И все-таки так было лучше, чем блуждать в тех ужасных мыслях и ощущениях, которые возбудил в нем вид океана. Чтобы не предоставить Тому возможности продолжать начатый разговор, Могенс отвернулся и пододвинулся вперед, направив взгляд на городок внизу, который, казалось, ни на йоту не придвинулся, хотя с тех пор, как «форд» снова тронулся, прошло уже несколько минут. И ни на йоту не стал выглядеть веселее. Внезапно Могенсу пришла в голову мысль, что до сих пор он нимало не задумывался о своем новом местожительстве, наверное, потому, что, был твердо уверен: любое другое место в мире лучше, чем Томпсон. Но теперь он уже не был так убежден в том, что не поменял зайца на кролика. Если и было на свете захолустье, которое могло бы обставить Томпсон по унылости, так это именно то, внизу.
    Могенс отогнал и эту мысль. Он ничего не знал об этом городке, даже его названия. И судить, в прямом смысле, по первому взгляду — да еще с такой резкостью — было бы верхом несправедливости. Слишком много несправедливости испытал он на собственной шкуре, чтобы самому впадать в тот же грех, даже в отношении всего лишь абстрактного представления о каком-то городе.
    Тут он заметил нечто, что привлекло его внимание. Вдали, милях в пяти-шести по ту сторону городской границы — если таковая имелась — он обнаружил скопление белых симметричных пятен, которые идентифицировал как палатки.
    — Это лагерь Грейвса? — спросил Могенс.
    Том покачал головой. Казалось, по какой-то непонятной причине вопрос жутко рассмешил его.
    — Нет. Это другие. «Кроты». По крайней мере, так их называет доктор Грейвс.
    — Кроты?
    — Геологи. — Том мотнул головой в сторону скопища маленьких прямоугольных пирамид у горизонта, но на этот раз, к облегчению Могенса, хотя бы не оторвал руку от руля. — Они здесь уже с год. Я точно не знаю, чем они там занимаются, но слышал, как доктор говорил, что здесь находят друг на друга две тектонические плиты. — Он задумался, наморщив лоб. — Вроде бы сдвиг Сан-Андреас.
    — Да… есть такое, — пробормотал пораженный Могенс. Его озадачило не столько услышанное, сколько то обстоятельство, что это объяснение он услышал из уст Томаса. Возможно, он слишком поспешно дал неверную оценку своему шоферу с ребяческим обликом?.. Как и своему будущему углу…
    — А что они там делают? — спросил он.
    На этот вопрос Том пожал плечами:
    — Не знаю. Мы с ними дела не имеем. Как-то раз один из них пришел в наш лагерь, чтобы поговорить с доктором, но долго он у нас не задержался. Не знаю, что там у них было, но после доктор Грейвс страшно разозлился.
    — Тебе не особенно нравится доктор Грейвс, да? — допытывался Могенс.
    Том не повернул головы в его сторону:
    — Я мало знаю доктора, чтобы судить о нем.
    Тягостное молчание начало воздвигать стену между ними. Могенс откашлялся и сказал:
    — Извини, Том. Я не хотел ставить тебя в неловкое положение.
    Том нервно улыбнулся:
    — Да нет, ничего. Доктор Грейвс предупредил меня, что вы зададите такой вопрос. Меня это не задело.
    «Пожалуй, самое время сменить тему», — подумал Могенс.
    — А сколько у доктора людей? — спросил он. — Кроме тебя.
    — Трое. — И, заметив изумленный взгляд Могенса, подкрепил это кивком: — Иногда мы нанимаем пару рабочих из города. Но только когда без этого уж совсем не обойтись. Доктор Грейвс не любит, когда посторонние бывают в лагере.
    «Скорее всего, как раз наоборот», — мысленно усмехнулся Могенс. Он не мог себе представить, чтобы посторонние так уж стремились оказаться в обществе Грейвса. Но промолчал.
    «Форд» громыхал дальше, по ямам и колдобинам, по камням, а на последнем отрезке к выезду на шоссе их так тряхнуло, что у Могенса пропала всякая охота к расспросам. Наконец, с последним вытрясающим душу рывком, автомобиль выскочил на асфальтированную магистраль, и Могенс облегченно вздохнул.
    — Ну, вот и все, — обратился Том к Могенсу совершенно неуместным, как ему показалось, веселым тоном. — Теперь всего лишь несколько миль.
    — А разве ты не говорил, что надо проехать только милю? — проворчал Могенс.
    — Так это до города, — радостно сообщил ему Том. — Зато мы сэкономили с полчаса. Главная-то дорога делает изрядный крюк вокруг горы. Скоро будем на месте.
    Несмотря на непоколебимо бодрый тон и еще более широкую озорную улыбку Тома, Могенс чувствовал, как настроение водителя портится на глазах. Да, он недооценил Тома, но с каждой попыткой исправить положение только еще больше усугублял ошибку. Может быть, было бы разумнее до конца пути держать рот на замке.
    Чтобы нечаянно совсем уж не выбить почву из-под ног в отношениях со своим пока что единственным потенциальным союзником, Могенс демонстративно повернулся к боковому окну и принялся разглядывать окрестности. Городишко и вблизи был тем, чем смотрелся издали: простенькие, чтобы не сказать обветшалые дома выглядели странным образом… испуганными. Само это понятие в таком контексте показалось Могенсу абсурдным, но другого определения ему не приходило на ум. Если ему когда и случалось встречать скопление зданий, походившее на стадо сбившихся в кучу напуганных животных, то именно это. При обширных пространствах окружающего ландшафта эта тесная кучка деревянных и кирпичных домишек, жавшихся друг к другу, казалась вдвойне пугающей. У него по спине пробежали мурашки. Если бы эта мысль не казалась совершенно абсурдной, он бы сказал, что этот город жил в страхе перед чем-то.
    Могенс украдкой вздохнул, когда они наконец покинули пределы городка. Последним зданием по улице на правой стороне оказался старомодный постоялый двор, что показалось Могенсу странным. Насколько он знал, такого рода строения обычно располагались в центре города. Когда они проезжали мимо, Могенс почувствовал какое-то агрессивное стылое дуновение, что в принципе было невозможно, тем более что окна «форда» были закрыты. Он попытался посмеяться над своими мыслями, но это ему не удалось. Бревенчатое строение, посеревшее от времени и так смутившее его дух, медленно уплывало назад, Могенс на своем сиденье обернулся и снова почувствовал мимолетное ледяное дыхание. Эта мысль была еще гротескнее предыдущей, но на мгновение появилось омерзительное ощущение, что оно пристально смотрит на него — злобно, коварно. Безотчетный страх все разрастался в нем.
    — А вы не знаете этой истории? — спросил Том.
    — Нет, — помедлил Могенс. — Какой истории?
    Прежде чем ответить, Том с удивленно поднятыми плечами мельком глянул в зеркало заднего обзора, будто хотел убедиться, что за ними никто не следует.
    — Ну, я просто подумал… раз вы так смотрите на эту развалину… — Он опустил плечи. — Жуткая история. Ее даже напечатали в Фриско,[3] в одной газете. Там нашли двух мертвецов. Но я точно не знаю, что там было, — опередил он еще не заданный вопрос Могенса. — Люди об этом молчат.
    Могенс и на это промолчал, но про себя подумал: «Разумеется, Тому известно, какого рода преступление было совершено в этом здании, как и всякому в округе». Могенс достаточно долго прожил в провинциальном городке, чтобы не знать, что здесь не может быть тайн. Без сомнения, Том относился к тем людям, которые не хотят об этом говорить, что бы там ни произошло…
    — Там впереди кладбище, — внезапно сообщил Том. — Наш лагерь там. Еще немного, и мы на месте.
    — На кладбище? — обомлел Могенс.
    Том кивнул.
    — Чуть поодаль за ним, — пояснил он. — Вы только посмотрите! Спорю, такого кладбища вы еще не видели. — Он сделал вид, что сосредоточенно следит за дорогой, однако от Могенса не ускользнуло, что он наблюдает за ним краем глаза. По всей видимости, он ждал соответствующей реакции на свои слова.
    Могенс посмотрел направо, где в неумолимо сгущающихся сумерках завиднелась наполовину разрушенная, поросшая бурьяном стена из бутового камня. Ничем примечательным это кладбище не отличалось, разве что было слишком велико для такого маленького городка. Однако, надо было оказать любезность Тому, и Могенс спросил:
    — Почему?
    Том рассмеялся:
    — Доктор говорит, что это единственное кладбище, которое лежит сразу на двух континентах. — Он мотнул головой в сторону каменной стены, которая сейчас тянулась по левую сторону от них. Могенсу пришлось скорректировать свою оценку величины кладбища, в большую сторону, естественно. — Сдвиг Сан-Андреас проходит как раз под ним. Как-то раз я слышал, как геологи из того лагеря говорили об этом…
    «И это при том, — мысленно отметил Могенс, — что они не имеют дел с геологами из соседнего палаточного лагеря!» Кроме этого ему снова бросилось в глаза, как легко слетали с губ Тома такие сложные слова, на которых запнулись бы и некоторые из его студентов в Томпсоне. Он опять промолчал и решил в ближайшее время обстоятельнее разузнать о Томе.
    Дорога стала еще хуже, как только они миновали кладбищенскую стену, и через полмили окончательно превратилась чуть ли не в тропу; она показалась Могенсу намного сквернее каменистого бездорожья, по которому они перебирались через горы. Могенс бросил на Тома косой взгляд, но тот его словно не заметил.
    В конце концов и эта тропа кончилась. Перед ними встала стена на вид непроходимых зарослей, однако Том держал на нее курс, не замедляя хода.
    — Э… Том, — предостерег Могенс.
    Том не среагировал, только улыбнулся, но темпа не сбавил. «Форд» ринулся прямо на заросли, Могенс инстинктивно уцепился за сиденье, ожидая услышать треск ломающихся сучьев или звон разбитого стекла.
    Вместо этого мощная решетка радиатора лишь раздвинула тонкие нижние ветки, и перед ними открылось обширное свободное пространство неправильной формы, на котором горстка бревенчатых домов сгрудилась вокруг центральной площади с невысокой белой палаткой посередине. Чуть в стороне были сложены штабелями балки, струганые доски и другие строительные материалы, а за домами Могенс углядел еще три автомобиля и среди них грузовик с открытой платформой. И ни души.
    Пока Том ловким виражом объезжал строения, чтобы припарковаться возле остальных машин, Могенс еще раз обернулся. Брешь в зарослях снова закрылась, и проезда как не бывало. Что там говорил Том? Доктор Грейвс не любит чужаков в лагере?
    — Ну вот, приехали, — констатировал Том и так очевидное и вылез из машины. Пока Могенс соображал, как открыть дверцу, Том уже обошел автомобиль и открыл ее. Могенс смущенно улыбнулся, однако юноша сделал вид, что не заметил его конфуза. Он отступил на пару шагов и махнул рукой в сторону дальнего сруба:
    — Вон тот дом ваш. Можете уже идти. Багаж я принесу.
    Могенс снова почувствовал угрызения совести, вспомнив о туго набитых чемоданах в багажнике «форда», но, поразмыслив, только молча кивнул и направился к указанному дому. Дорожка, по которой он шел, была покрыта пылью, и тем не менее почва под его ногами оказалась такой топкой, что подошвы с характерным хлюпающим звуком утопали в ней. Он ощутил легкую дрожь, когда вышел из автомобиля на открытое пространство и ледяная струя воздуха коснулась его. А может, это было еле заметное дрожание земли под ним, как будто глубоко в ее чреве ворочалось что-то огромное, древнее, готовое вот-вот пробудиться от вековечного сна?..
    Могенс покачал головой, усмехнулся своим дурацким мыслям и ускорил шаг. Его подошвы все еще издавали те же чавкающие звуки, которые его больше не пугали, а заставили пожалеть о почти новых замшевых туфлях, которые он, как пить дать, испортит.
    Его настроение еще сильнее упало, когда он подошел к дому, на который указал ему Том. Дом был крохотным, в лучшем случае, пять-шесть шагов в квадрате и имел — по крайней мере, на тех двух сторонах, что были ему видны, — одно-единственное оконце, закрытое тяжелыми ставнями. Дверь тоже производила впечатление массивной, на ней, как и на ставнях, были две вертикальные в палец толщиной щели примерно на уровне глаз, которые выглядели как бойницы. Вместе с толстыми, тщательно подогнанными друг к другу бревнами, тяжелой крышей — все это невольно напомнило Могенсу крепость. Его новый дом, как и остальные здесь, был намного древнее, чем ему показалось вначале. Вполне возможно, что это поселение восходило к тем временам, когда его обитатели вынуждены были защищаться от нападений озлобленных аборигенов — с полдюжины приземистых домов казались воинственным отрядом, готовым к обороне.
    Могенс открыл дверь и, пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, прошел в дом. Подняв голову, он испытал изумление.
    Внутри помещение оказалось значительно просторнее, чем он ожидал, и много светлее. Под потолком висел четырехрожковый светильник с горящими лампочками, приятно пахло мылом и свежесваренным кофе. Обстановка была спартанской, но вполне приемлемой. Необычайно широкая кровать, застеленная свежим бельем, стол со стульями, книжная полка, полная книг, и кое-что, вызвавшее особое удивление Могенса: возле книжной полки стояла изящная конторка. Много воды утекло с тех пор, как он просто видел нечто подобное, но в то время, когда он еще сам учился, он всегда предпочитал работать, стоя за таким вот предметом мебели. Должно быть, Грейвс не забыл об этом. Видно, Грейвс действительно придавал значение тому, чтобы сделать его пребывание здесь как можно приятнее. Но эта мысль скорее ухудшила, чем улучшила настроение Могенса. Он не был готов к тому, чтобы дать Джонатану Грейвсу хоть малейший шанс. А кроме того, его испорченные ботинки…
    Могенс угрюмо посмотрел сначала на цепочку грязно-бурых следов на полу, потом на свои испачканные замшевые туфли. Этот вид напомнил ему о происшествии четырехдневной давности, связанном с Грейвсом и кошкой мисс Пройслер Клеопатрой.
    — Не берите в голову, профессор, — раздался голос позади него. — Такое происходит здесь постоянно, даже в середине лета. Все дело в земле, знаете ли. Уровень грунтовых вод такой высокий, что вы практически стоите на губке.
    Могенс, вздрогнув, оглянулся и оказался лицом к лицу с седоволосым мужчиной лет пятидесяти, который едва доставал ему до подбородка, но весил, должно быть, вдвое больше. Несмотря на такую тучность и сопутствующую ей неповоротливость, в дом он вошел так бесшумно, что Могенс этого даже не заметил. Теперь он стоял за два шага от него, сиял, как рождественский дед, по недоразумению сбривший бороду, и протягивал ему жирную руку с толстыми обрубками пальцев.
    — Мерсер, — радостно сообщил он. — Доктор Бэзил Мерсер. Но «доктор» можете спокойно опустить. А вы, должно быть, профессор Ван Андт?
    Могенс на секунду замешкался, чтобы взять протянутую ему ладонь — он всегда терпеть не мог рукопожатий. Во-первых, потому что считал это довольно негигиеничным, во-вторых, ему казалось, что этот жест зачастую ведет к неподобающей близости с совершенно незнакомым человеком. Но в Мерсере было что-то симпатичное, так что секунда длилась не слишком долго, прежде чем он пожал протянутую руку.
    — Только если вы опустите «профессор», доктор Мерсер, — улыбнулся он. — Ван Андт.
    Мерсер наигранно поморщился:
    — В таком случае я бы предпочел «профессор», это много проще, — высказался он. — Голландская фамилия?
    — Нет, бельгийская, — ответил Могенс шуткой, какой уже не острил со студенческих времен. Практически никто в этой стороне света не знал, что население маленькой Бельгии состоит из двух этнических групп, каждая из которых ревностно отстаивала свою культурную автономию. Многие из тех, кому Могенс представлялся таким образом, смешивались, а втайне, должно быть, строили догадки, уж не из Трансильвании ли он и не прямой ли потомок Влада Дракулы.
    Мерсер же снова удивил его.
    — А, фламандец, — весело сказал он. — Добро пожаловать в Новый Свет.
    На этот раз скривился Могенс.
    — Нет, дорогой доктор. Я только родился в Европе. В моих первых воспоминаниях замусоренный задний двор в Филадельфии.
    — Ну, значит, мы с вами, в сущности, товарищи по несчастью, — гнул свое Мерсер.
    — Вы тоже из Филадельфии?
    — Нет, — ухмыльнулся тот. — Но я тоже никогда не жил в Европе.
    Могенс засмеялся, но, должно быть, заметно натянуто, потому что ухмылки Мерсера хватило ненадолго, лишь до тех пор, пока он не выпустил руки Могенса. Он смущенно откашлялся и отступил на полшага.
    — Ну, ладно, — сказал он. — Раз уж я несколько подпортил наше знакомство, можем продолжать в том же духе. Я представлю вам остальных членов команды.
    — Ваших коллег? — спросил Могенс.
    Мерсер оттопырил большой палец.
    — Одного коллегу, — усмехнулся он. — И одну, так сказать, коллежанку. Нас здесь всего четверо. Теперь пятеро, после того как вы к нам присоединились. — Он нетерпеливо замахал рукой. — Идемте, идемте, профессор. Единственная дама в нашей компании уже сгорает от желания познакомиться с вами.
    Могенс в нерешительности обвел комнату взглядом, но Мерсер предупредил его возражения:
    — Этот номер-люкс никуда от вас не сбежит. И не волнуйтесь, Том не станет распаковывать ваши чемоданы. Он славный малый, но по части отлынивания от работы настоящий мастак, у него всегда готова отговорка.
    Могенс смирился. Тем более что Мерсер был совершенно прав: его новое пристанище никуда не убежит, да и самому ему не терпелось познакомиться со своими новыми коллегами — и, разумеется, выяснить в конце концов, зачем он, собственно, здесь.
    Так что он последовал за Мерсером, когда тот вышел из дома и повернул налево. Он думал, что его провожатый направится к одному из домов, которые — за исключением единственного, стоящего на некотором отдалении, к тому же заметно больше остальных — мало отличались от его жилища. Но Мерсер устремился прямиком к палатке, возвышающейся посередине лагерной площадки.
    И пока Могенс шел за ним, его не покидала мысль, насколько странно вела себя почва у него под ногами. Там были не только хлюпающие звуки от его шагов. Ему вспомнились недавно сказанные Мерсером слова. У него возникло ощущение, что он действительно идет по огромной губке. Но это объяснение ничуть не успокоило его, совсем наоборот.
    Мерсер первым вошел в палатку, придержал левой рукой брезент, а правой дал Могенсу знак соблюдать осторожность, предупреждение, которое отнюдь не было излишним. Перед ними в земле зияла круглая дыра, не меньше двух метров в диаметре, из которой торчал конец узкой деревянной лестницы. Ни перил, ни какого-либо другого ограждения, обеспечивавшего безопасность, и в помине не было. Могенс, содрогнувшись, наклонился над ямой и посмотрел вниз. Шахта уходила вглубь футов на тридцать, если не больше.
    — Постепенно к этому привыкаешь, — сказал Мерсер. Содрогание Могенса не укрылось от его глаз. — Надеюсь, вы не подвержены головокружению.
    — Не знаю, — откровенно признался Могенс. — Археологи редко работают на высоте.
    — Ничего, через парочку дней привыкнете, — успокоил его Мерсер. Он ухватился за лестницу, с поразительной легкостью забросил свое упитанное тело на первую перекладину и спустился на три-четыре шага вниз, потом остановился, метнув Могенсу требовательный взгляд. — Давайте, профессор, не бойтесь, — насмешливо сказал он. — Лестница прочная. Хорошего американского качества.
    Могенс принужденно улыбнулся, но не сдвинулся с места, пока Мерсер не слез почти до середины, и только после этого нерешительно взялся за выступающие концы и нащупал ногой первую ступеньку. Лестница жалобно скрипела под весом Мерсера, но не только это было причиной его колебаний. Дело в том, что он не совсем прямо ответил на вопрос коллеги.
    Могенс страшно боялся высоты. У него кружилась голова только при взгляде на небоскреб, а одна необходимость воспользоваться трехступенчатой стремянкой в университетской библиотеке вызывала приступ тошноты. Так что ему стоило немалого мужества ступить на приставную лестницу и начать спускаться вслед за Мерсером. Когда он приземлился рядом с ним, его пальцы и колени дрожали, и дышал он так тяжело, будто пробежал самую длинную милю в своей жизни. С минуту он стоял с закрытыми глазами и ждал, пока успокоится бешеное сердцебиение.
    — Скоро привыкнете, — повторил Мерсер, когда Могенс открыл глаза и осмотрелся. Слова были те же, но тон изменился. Сейчас в голосе Мерсера звучало сочувствие и даже некоторая забота.
    — Просто… это было для меня неожиданностью, — раздраженно сказал Могенс. — К такому я не был готов.
    Мерсер пристально посмотрел на него, а потом с омерзительным откашливанием сменил тему:
    — Отсюда путь ведет по прямой. Идемте.
    Могенс еще раз огляделся, прежде чем последовать за своим вожатым. Шахтный ствол, круглый наверху, диаметром хороших семь футов, здесь расширялся до асимметричной пещеры, размером чуть не вдвое больше. Стены пещеры частично состояли из выветрившихся серых скальных пород. Консистенцию оставшейся части определить было трудно, поскольку они заслонялись крепью, между досками которой тут и там по бороздкам просачивалась вода, собиравшаяся на земле в поблескивающие маслянистые лужицы. Могенс, насупившись, оглядел свои туфли. Грязь, облепившая их, отвалилась, зато теперь они были насквозь промокшими.
    — Боюсь, это моя вина, — промолвил Мерсер с искренним раскаянием. — Надо было вас предупредить. Но все мы уже так привыкли к этому… — Он извиняюще поднял плечи.
    — Ни… ничего, — ответил Могенс. Что было чистейшим вздором. Туфли на его ногах были не только его лучшей, но и единственной парой. — Куда ведет этот проход? — Он повел рукой в сторону туннеля, футов пяти в высоту, укрепленного с руку толщиной стругаными подпорками, который начинался прямо за спиной Мерсера и вел вглубь. На том его конце брезжил тусклый желтоватый свет.
    — У нас здесь везде электричество, — пояснил Мерсер, проследив за изумленным взглядом Могенса. — Грейвс доставил сюда генератор, который снабжает весь лагерь и наверху, и под землей. — Для пущей убедительности он со значением кивнул. — Можно что угодно говорить о докторе, но уж за что он берется, то доводит до ума.
    — А что можно говорить о докторе? — тут же задал вопрос Могенс.
    Вместо ответа Мерсер лишь усмехнулся, кряхтя, согнул спину и, наклонив голову, двинулся в туннель. Могенс подавил издевательскую улыбку при виде переваливающейся с боку на бок походки Мерсера, к которой его принуждали низкий свод и тучность собственного тела. Прежде чем ступить за ним, Могенс дал ему удалиться на приличное расстояние, хотя бы из соображения эстетичности. Огромный зад Мерсера заполнял собой весь проход и походил на свалившуюся с неба полную луну, а согбенная спина скребла по потолку, так что доктор непрерывно сопел, пыхтел и постанывал, как допотопный локомотив, который преодолевает слишком высокий для него подъем. То и дело с частично обшитого свода летели щепки и мелкие камешки, и по этой причине тоже Могенс держал дистанцию — на нем была не только единственная пара обуви, но и его лучший костюм.
    Слава Богу, туннель оказался не особенно длинным. Через три дюжины шагов Мерсер, отдуваясь, снова распрямился. Вскоре и Могенс вышел из туннеля в неожиданно большое помещение, где от множества электрических лампочек было светло, как днем.
    В первое мгновение он был ослеплен непривычно ярким светом и мог видеть лишь тени. Тем не менее в двух или трех из теней он распознал, должно быть, тех коллег, о которых говорил Мерсер.
    — Проходите, профессор, — оживленно жестикулировал Мерсер. — Я представлю вас остальным членам нашей банды.
    Могенс еще раз сощурился, чтобы дать глазам привыкнуть к яркости электрического света, затем выпрямился во весь рост и обеими руками разгладил помявшийся пиджак. Не то чтобы он еще надеялся его спасти, а просто не желал ронять своего достоинства из-за того, что пришлось тащиться по этому грязному лазу.
    Мерсер подошел к длинному деревянному столу, заваленному разным инструментарием, книгами и фрагментами археологических находок. Могенс скользнул по столу беглым взглядом и поднял глаза на двух человек, стоявших за ним и смотревших на Могенса каждый на свой манер. Это были худощавый, почти аскетичного вида мужчина примерно его лет и седая, в значительно более преклонном возрасте женщина, мерившая его насупленным взглядом. Могенс классифицировал бы этот взор как враждебный, если бы имел к тому хоть малейшее основание.
    — Позвольте вам представить, — Мерсер махнул рукой в сторону аскетичного мужчины, — доктор Генри Мак-Клюр.
    Мак-Клюр едва приметно кивнул и так же неприметно скривил губы в не слишком, но все-таки искренней улыбке, на что Могенс ответил сдержанным кивком.
    — Доктор Сьюзен Хьямс, — повел Мерсер рукой в сторону седовласой дамы.
    Ее реакция была в полном соответствии с тем взглядом, каким она окидывала Могенса: дама скривила лицо в гримасу, коей Могенс затруднился бы дать определение, но которая уж никак не означала радушие. Доктор Хьямс даже не принудила себя к еле заметному поклону, на который сподобился Мак-Клюр.
    Тем не менее Могенс одарил ее приветливой улыбкой и обратил вопрошающий взор на Мерсера:
    — А Грейвс?..
    — Доктор приносит свои извинения, — излишне поспешно сказал Мак-Клюр. — Он присоединится к нам позже. Мы со Сьюзен пока могли бы показать вам все здесь.
    Могенс испытал разочарование. Не то чтобы его радовала предстоящая встреча с Грейвсом, но лучше бы это произошло сейчас, хотя бы потому, что он и в этой задержке усмотрел часть плана Грейвса: тот хотел показать ему свою власть над ним.
    — Показать? — Могенс неприязненно огляделся. — Для начала будет достаточно, если кто-то введет меня в курс дела, что здесь, собственно, происходит.
    — Именно поэтому я и предложил вам спуститься вниз, профессор, — вмешался Мерсер. — Проще будет показать. И вы быстрее освоитесь. Уж поверьте мне.
    Могенс еще раз скользнул взглядом по лицам Мак-Клюра и Хьямс, потом пожал плечами и сосредоточил внимание на массивном столе, за которым они заняли позицию. Стол был огромен, одни его размеры невольно заставили задаться мыслью, как вообще Мерсер и его коллеги притащили такую махину сюда. Столешница площадью три на семь футов, если не больше, была собрана из дюймовых досок, и все-таки она прогибалась под тяжестью лежащих на ней стопок книг, инструментов, научных приборов и фрагментов находок. Несмотря на яркий слепящий свет, Могенс тем не менее не мог с первого взгляда определить, о каких раскопках шла речь, поскольку большинство предметов было закрыто сукном или перевернуто лицом вниз. По оборотной стороне фрагментов, которые оказались значительно крупнее, чем ему показалось вначале, он лишь сумел опознать каменные плиты, не слишком аккуратно выломанные из скалы. Могенс протянул руку, чтобы взять одну из них, но Мерсер покачал головой и даже торопливо выбросил ладонь, чтобы остановить его.
    — Не портите нам удовольствия, дорогой профессор, — с улыбкой произнес он. — Нам здесь так редко выпадает возможность похвастаться своими достижениями, что мы хотели бы сполна насладиться этим моментом.
    Могенс чуть было не дал себе воли разозлиться, но тут заметил озорной огонек в глазах Мерсера и невольно улыбнулся. Для ученого мужа, каковым Мерсер, без сомнения являлся, ему, по мнению Могенса, не хватало подобающей солидности. Но сквозь безусловно дурацкое манерничанье просвечивало и добродушие, которое не позволяло по-настоящему рассердиться на него.
    — Ну хорошо, — сказал он. — В чем здесь дело?
    Мак-Клюр на шаг отступил от стола и развернулся почти на сто восемьдесят градусов, Мерсер тоже замахал руками в своей обычной суетливой манере. Когда Могенс проследил взглядом за его жестом, то в противоположном конце обнаружил другую, к его облегчению, более высокую штольню, которая вела дальше в глубь земли. Вход в нее был прикрыт грубо сколоченной из реек дверью, которая вовсе не казалась надежной преградой. Даже Могенс, с его тщедушной конституцией, мог бы без труда выбить ее.
    Мерсер и Мак-Клюр двинулись вперед, но Хьямс не тронулась с места, а только тяжелым взглядом посмотрела им вслед.
    — Вы не идете с нами, моя дорогая? — оглянулся Мерсер.
    — У меня много дел, — коротко возразила Хьямс и выразительным жестом показала на заваленный стол. — Доктор хочет, чтобы перевод был закончен сегодня к вечеру.
    — Не оторвет же он вам голову, ежели… — начал было Мерсер, но, не закончив фразу, только с легким вздохом пожал плечами, повернулся и продолжил свой путь.
    Он молча открыл решетчатую дверь — Могенс отметил, что на ней даже не было запора, — вошел внутрь и подождал, пока Могенс и Мак-Клюр не последуют за ним.
    — Не обижайтесь на нее, — сказал Мак-Клюр. — Сьюзен в принципе вполне терпима. Просто сейчас у нее… трудные времена.
    У Могенса возникло ощущение, что доктор хотел сказать что-то совершенно иное, однако не подал виду, а отвернулся и принялся внимательно разглядывать окружение. Эта штольня тоже освещалась электричеством, хотя и не так ярко, как та пещера, из которой они только что вышли.
    На расстоянии пятнадцати-двадцати шагов друг от друга под потолком висели голые лампочки, их желтоватый свет выхватывал из темноты невероятные картины.
    — Но это же… — Могенс охнул, быстрым шагом протиснулся мимо Мерсера и Мак-Клюра и, не веря своим глазам, уставился на серую каменную стену. — Это же… невозможно!
    — Я знал, что вам понравится, — обрадованно сказал Мерсер.
    Но Могенс его уже не слышал. Он таращился на скалу перед собой, на то невероятное, что предстало его глазам; поднял руку и снова опустил ее, словно страшился того, что картина лопнет, как мыльный пузырь, если он ее коснется. Сбитый с толку, он повернул голову и обескураженно переводил взгляд с Мерсера на Мак-Клюра.
    — Это… это что, шутка? — пробормотал он.
    — Ничего подобного, — ответил Мерсер.
    Он сиял, как медовый пряник. Даже Мак-Клюр улыбнулся с неподдельной гордостью. Разумеется, это не было шуткой. Не говоря уж о том, что самый недоразвитый остряк в мире не стал бы тратиться только ради того, чтобы устроить такую проделку, никто бы просто не смог такого сделать. То, что он видел, было подлинным.
    Столь же подлинным, сколь и невозможным. Стена перед ним была испещрена рисунками. Некоторые из них изображены сочными красками, которые, разумеется, выглядели более блеклыми в тусклом электрическом свете, большинство же было высечено в скале глубокими линиями. Изображения, созданные вечность назад и на веки вечные.
    Тут были фигура исполина с песьей головой и черным, как уголь, телом; возле него Бастет с кошачьей головой, чуть поодаль Себек с головой крокодила, Сет, Атон и Амон-Ра… — на куске стены, может быть, шагов в двадцать, который Могенс мог обозреть, шествовала целая вереница египетских богов и фараонов. Некоторые из изображенных фигур были Могенсу абсолютно незнакомы, многие выглядели как-то… неправильно, словно были созданы по заданному образцу, но совершенно другими художниками другой школы с несхожими традициями. Однако большинство из них казались Могенсу настолько знакомыми, что у него мурашки побежали по спине. Он снова протянул руку, чтобы коснуться рельефа, и опять не отважился и отдернул пальцы.
    — Ну? — осклабился Мерсер. — Сюрприз удался?
    Могенс промолчал. Он ничего не мог сказать. В полной растерянности он переводил взгляд с Мерсера на наскальные росписи и рельефы, на Мак-Клюра и вновь на невероятные рисунки перед носом.
    — Это… это…
    — Еще не самое лучшее, — перебил его Мерсер. Он принялся возбужденно жестикулировать, словно отгонял мух. — Идемте, дорогой мой, идемте! — он схватил руку Могенса и попросту поволок за собой.
    Могенс был слишком ошеломлен, чтобы выйти из себя от бестактной выходки Мерсера. Он беспрекословно подчинился Мерсеру, который тащил его за руку, как ребенка. Все в нем взывало к тому, чтобы вырваться, вернуться к стене и как следует разглядеть картины, невероятные и все-таки подлинные и реальные, высеченные в скале, насчитывающей миллионы лет, и настолько непостижимые, что и вообразить себе невозможно. Должно быть, он бредил. Во времена своего ученичества — и в более поздние годы — Могенс пережил множество невероятных событий, и все-таки здесь было совсем другое. Здесь было нечто, чего быть не могло, потому что этого не должно было быть. И все-таки оно было.
    Туннель тянулся шагов на сто, если не больше, и, полого спускаясь, углублялся в землю. Из-за того что лампочек было немного, освещенные участки сменялись полумраком, и высеченные и нарисованные фигуры пробуждались к собственной зловещей жизни.
    Могенсу чудились перешептывания и невнятное бормотание, которые становились тем громче, чем глубже они продвигались под землей, но, разумеется, это была игра воображения. Его фантазии выкидывали коленца, но теперь и это не удивляло его.
    Туннель заканчивался еще одной дверью, на этот раз из прочных металлических прутов. На ней виднелся крепкий, явно новехонький навесной замок, производивший такое впечатление, что он выдержит и атаку сварочной горелки. Он не был заперт. Когда Мерсер обхватил пальцами один из прутьев толщиной в палец, решетка с легким визгом поднялась вверх, и они вошли в помещение за ней. А вместе с тем и в совершенно другую эпоху. Помещение оказалось квадратное, площадью не меньше шестидесяти футов и высотой в пятнадцать футов. И здесь стены были покрыты великолепными рисунками и рельефами на мотивы из египетской мифологии. Но Могенс лишь скользнул по ним беглым взглядом.
    То, что в туннеле он видел на плоскости, в наскальной живописи и рельефах, сейчас предстало его глазам в трехмерном изображении и выше человеческого роста. Справа и слева от входа, где они остановились, возвышались две гигантские статуи Гора из полированного алебастра. Клювы соколиных голов были позолочены, а в глазницы вставлены рубины размером с кулак, которые под светом электрических ламп казались ожившими. Прямо перед Могенсом, занимая всю середину помещения, возвышалась огромная погребальная барка из блестящего черного дерева, щедро покрытая золотом и искусной росписью. На носу и на корме ходульно расставили в шаге ноги две семифутовые статуи Анубиса — владыки царства мертвых — с телом человека и головой шакала, его глаза из драгоценных камней словно пылали изнутри. Барка стояла на громадном квадре, видимо, из чистого золота. По бокам ее удерживали две боевые колесницы в натуральную величину, с возницами и роскошно убранными лошадьми из мрамора, а вдоль стен возвышались буквально дюжины других статуй в человеческий рост, изображавшие египетских богов и мифических существ. Не все из них были знакомы Могенсу, что, впрочем, ничего не меняло в их правдоподобии. Могенс не являлся египтологом, хотя всегда интересовался этой областью — но и это ничего не меняло в осознании того факта, который поразил его как удар молнии: они находились в египетской гробнице.
    — Ну как? — спросил Мерсер. — Я не слишком много обещал?
    Могенс и сейчас ничего не мог ответить. Он хотел хотя бы кивнуть, но этого сделать ему не удалось. Он просто стоял неподвижно, не в состоянии даже шевельнуться, даже сморгнуть, даже вдохнуть. Он слышал, что Мак-Клюр тоже что-то говорит ему, но не понимал слов, не мог на них сосредоточиться или, по крайней мере, собраться с мыслями.
    — Это… это…
    — Впечатляюще, да?
    Сердце Могенса отчаянно заколотилось, когда одна из статуй очнулась от своего вековечного оцепенения и на негнущихся ногах спустилась с пьедестала. Электрический свет, преломляясь на его огромных мерцающих глазах, в которых не было ничего человеческого, выхватил из неизменной тьмы ужасные когти и придал скользящим движениям хищного существа нечто угрожающее, что выходило за пределы зримого.
    Жуткая статуя сделала второй шаг, который вынес ее в круг света тусклой лампочки, и Могенс, поняв свою ошибку, в последний момент подавил готовый сорваться с губ захлебывающийся крик. Перед ним стоял не тысячелетний египетский демон, а не кто иной, как доктор Джонатан Грейвс. И он не сошел с постамента, а вышел из тени каменной статуи, за которой до сих пор скрывался. Вместо когтей хищника Могенс признал все те же черные кожаные перчатки, а беспощадное сверкание из глазниц оказалось всего лишь рефлектирующим светом, отражавшимся от его очков без оправы, держащихся на резинке вокруг головы. И все-таки чувство облегчения, испытанное Могенсом, не было полным. Химера обернулась человеком, но человеком в полном смысле она не стала; она двигалась так, словно, извиваясь по-змеиному, невероятным образом проскользнула в действительность из другого мира.
    Мерсер первым вышел из оцепенения.
    — Доктор Грейвс, — с укором сказал он. — Воздаю должное вашей склонности к драматическим эффектам, но стоило бы подумать, что есть люди со слабым сердцем!
    Грейвс засмеялся — мерзостный блеющий звук, который непостижимым образом обрывался у расписанных стен, словно поглощаясь ими.
    — В таком случае вы недалеки от истины, мой дорогой доктор, — изрек он. — Все-таки вон это там гроб.
    Если у Могенса и оставались какие-то сомнения касаемо личности его визави, последнее замечание полностью развеяло их. Сомнений не было: перед ним стоял Джонатан Грейвс — не демон, вырвавшийся из глубины веков, чтобы погубить его.
    Однако это соображение не улучшило его самочувствия.
    — Джонатан, — слабо вымолвил он. Не слишком красноречивое приветствие, но все же лучшее, на что он был сейчас способен. В этот момент Могенс едва ли мог облечь свои чувства в слова. Он чувствовал себя… оглушенным. Ученый в нем бесстрастно стоял на том, что все разыгрывающееся перед ним попросту невозможно, но его глаза утверждали обратное.
    — Могенс, — Грейвс изобразил на своем лице гримасу, которую Могенс еще минуту назад считал на физиономии этого человека немыслимой: а именно открытую, абсолютно искреннюю улыбку. Не удостоив Мерсера, — который в задумчивости наморщил лоб, тщетно пытаясь найти смысл в его туманном высказывании, — даже мимолетного взгляда, Грейвс ступил навстречу профессору и протянул ему обтянутую черной перчаткой руку. — Рад, что ты приехал. По правде говоря, я в этом и не сомневался, однако признаюсь, что в последние два дня немного нервничал. Но теперь ты здесь.
    Ван Андт машинально пожал протянутую ему руку, и малая часть его мозга, еще способная к рациональному мышлению, мимоходом отметила, что рукопожатие Грейвса оказалось совершенно не похоже на то, чего он ожидал. Оно не было ни вялым, ни исполненным копошения под черной кожей перчатки, будто там скрывались не кости и мышцы, а нечто самостийное, противоестественно кишащее в упорном намерении вырваться из тюрьмы в образе человеческой кисти. Это было совершенно нормальное, даже не лишенное приятности крепкое рукопожатие, вызывающее доверие. Даже в этот момент эмоционального и умственного смятения Могенс осознавал, что он попросту не в состоянии изменить свои взгляды. Все в нем противилось тому, чтобы признать за Грейвсом хотя бы такую малость, как совершенно нормальное человеческое рукопожатие.
    — Я… — неловко начал он, но не смог продолжить и закончил только беспомощным пожатием плеч.
    — Ты слегка поражен, — пришел ему на помощь Грейвс. — И должен признаться, что я был бы сильно разочарован, если б было не так.
    Могенс все еще не мог говорить. Шок должен бы уже отступить, но все было наоборот. Ощущение нереальности, которое охватило его, все усугублялось. С тех пор как Джонатан Грейвс заново вторгся в его жизнь, она стала больше смахивать на кошмар, который теперь приобретал все более абсурдные черты. Они находились в египетском храме, глубоко под землей и всего лишь в пятидесяти милях от Сан-Франциско!
    — Но это… невозможно! — наконец выдохнул Могенс.
    — Однако реально, — язвительно ухмыльнулся Грейвс. Он отпустил руку Могенса, отступил на пару шагов и сделал приглашающий жест. — Добро пожаловать в мое царство, дорогой профессор!
    «Мое царство»? Могенс лишь краем сознания зафиксировал это странное определение. Прилагая все усилия, он пытался оторвать свой взгляд от невероятного окружения и полностью сконцентрировать его на Грейвсе, но это никак не удавалось.
    — Я… я поражен, — пробормотал он.
    Наверное, это было не совсем то, чего ожидал Грейвс, но на большее Могенс был сейчас не способен, в его мыслях все еще царил беспросветный хаос.
    — Может, сходить за коньяком, который Сьюзен прячет у себя под столом? — спросил Мерсер. — Нашему дорогому профессору, кажется, не помешает хороший глоток.
    — В этом… нет необходимости, — вяло возразил Могенс. — Спасибо.
    — Наш дорогой профессор не употребляет алкоголя, — вмешался Грейвс. — По крайней мере, так было раньше. И не думаю, что с тех пор что-то изменилось, или?.. — Пару минут он понапрасну ждал ответа, а потом, пожав плечами, круто повернулся к Мерсеру:
    — Большое спасибо, доктор. А теперь вы и доктор Мак-Клюр можете вернуться к работе. Все остальное я беру на себя.
    Мерсер хотел было возразить, но ограничился лишь разочарованным вздохом и пожатием плеч. Мак-Клюр же без всяких комментариев повернулся и вышел. По всему видно, Грейвс имел власть над своими людьми.
    Грейвс не только дождался, пока оба покинут помещение и решетка опустится за ними, но и пока их шаги, становясь все глуше, совсем не умолкли. Когда он снова повернулся к Могенсу, выражение его лица резко переменилось. Он все еще улыбался, но это больше не было бесшабашной юношеской улыбкой, то есть ее след еще оставался, но в глазах появилось вдруг что-то… подстерегающее.
    Могенс мысленно призвал себя к порядку. То, что он увидел, было слишком впечатляющим, чтобы позволить личной неприязни к Грейвсу взять верх или, того больше, помутить его рассудок. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и заставил себя не только выдержать взгляд своего противника, но и ответить улыбкой на улыбку. К его собственному удивлению, ему это почти удалось.
    — Прошу прощения, Джонатан, — откашлявшись, начал он. — Сам не знаю, чего я ожидал, но то, что я здесь…
    — Знаю, такого ты не ожидал, — перебил его Грейвс. — Я был бы в высшей степени удивлен, если бы это было не так. — Улыбка окончательно исчезла с его лица и уступила место крайней серьезности. — Мне тоже следует извиниться за то, что напустил столько таинственности. Но теперь, когда ты своими глазами видел, в чем здесь дело, думаю, согласишься, что я не мог даже сделать малейшего намека, как бы тяжело мне ни было сдерживаться.
    Могенс кивнул. Дальнейших объяснений и не требовалось, но Грейвс тем не менее продолжал:
    — Ты, конечно, можешь себе представить, какие бы это имело катастрофические последствия, если бы хоть одно-единственное слово просочилось на публику. — Он отмахнулся обеими руками, хоть на этот раз и не так размашисто, как до того. — Но хватит об этом, Могенс. Идем, я устрою тебе экскурсию! — На миг озорная ухмылка школяра промелькнула по его лицу. — Полагаю, ты уже готов лопнуть от любопытства.
    Это соответствовало истине, так что Могенс лишь молча кивнул. Но в нем говорило не одно любопытство. Несомненно, должно пройти еще немало времени, прежде чем его разум оправится от осознания невозможности происходящего, с которым он столкнулся, но пока что ощущение нереальности, овладевшее им, только усугублялось. Он беспрекословно последовал за Грейвсом, однако ему по-прежнему было трудно сосредоточиться на его пояснениях и рассуждениях. Хотя вины Грейвса в том не было. Могенс не был египтологом и интересовался этой сферой лишь в разумных пределах. Но толкования Грейвса увлекли его, он подпал под их чары. Он не смотрел на часы, но, должно быть, пролетело куда больше часа, пока Грейвс с неподдельной гордостью властелина водил его по «своему царству». И за это время Могенс узнал о мифологии древних египтян и услышал имен богов, владык и демонов гораздо больше, чем за все университетские годы. Он не понимал и половины того, что Грейвс со все возрастающим воодушевлением первопроходца втолковывал ему, а из этой половины тут же забывал добрую часть услышанного еще до того, как эта импровизированная экскурсия едва ли подошла к середине.
    — Видишь, Могенс, — заключил Грейвс, после того как завершил описание каждой отдельной статуи, объяснение содержания каждого отдельного рельефа и смысл не всех, но большинства иероглифов, — я ничуть не преувеличивал, когда говорил о значении моей… нашей, — поправил он себя, — находки.
    — Но здесь! — Могенс потряс головой. Вопреки всему, что он увидел и услышал за последние часы, он все так же находился в полной прострации, как и в самый первый момент. — На Северо-Американском континенте! Это…
    Он не мог говорить дальше. Пусть он не был специалистом в этой области, но прекрасно представлял себе, какие потрясения это открытие вызовет в кругах научной общественности, а посему все это должно быть неопровержимо подлинным. И оно, без всякого сомнения, было подлинным. Уж не говоря о том, что все здесь превосходило потенциальный размах безумнейшего из безумных шутников в мире, а предположение, что вообще возможна фальсификация такого масштаба, не имела ни малейшего шанса на успех. Сюда, несомненно, устремится весь научный мир и будет скрупулезно искать любые ничтожнейшие доказательства обмана или подлога. Но он, Могенс, просто знал, что этот храм — подлинник. Он чувствовал возраст окружавших его стен, чувствовал дыхание тысячелетий, вереницей веков прошедших перед глазами каменных статуй и высеченных фигур. Ничто здесь не было фальшивым. И вместе с тем все было неправильным. Грейвс поведал ему еще далеко не все — это он тоже чувствовал. При всем выставленном напоказ избытке научного воодушевления, с которым Грейвс представлял ему свое открытие, он явно утаивал, от него нечто важное, может быть, даже самое важное. Какую-то еще большую, возможно что угрожающе опасную тайну, которая от начала времен скрывалась за покровом видимых вещей.
    — Знаю, что ты хочешь сказать, и поверь, со мной было то же самое, когда я в первый раз узрел это место. — Грейвс замотал головой, словно душил в зародыше возражения, которые Могенс вовсе и не собирался высказывать. — Ведь вполне возможно, что древние египтяне еще в незапамятные времена достигли этих берегов. Не забывай, что царства фараонов прочно держались на протяжении тысячелетий! Есть теории — спорные, должен признаться, но они есть! — предполагающие, что культура аборигенов Южной Америки уходит корнями к другому, еще более древнему народу, чье происхождение или, если угодно, прихождение до сих пор неизвестно. Подумай хотя бы о схожести пирамид племен майя и египетских пирамид! А Мексика не так уж и далеко отсюда. — Он возбужденно всплеснул руками. — Но что я тебе тут вещаю! Сьюзен объяснит тебе все много лучше, чем я.
    — Доктор Хьямс?
    Грейвс снова кивнул так яростно, что очки чуть было не соскочили с его переносицы. Странно, но Могенс не помнил, чтобы Грейвс когда-либо нуждался в оптическом приборе для улучшения зрения.
    — Она египтолог, — пояснил он. — И, кстати, очень сильный.
    — Что естественно подводит меня к следующему вопросу. — Могенс охватил широким жестом пространство вокруг. — Все это чрезвычайно интересно, если не сказать сенсационно. Но при чем здесь я? Я, конечно, археолог, но древний Египет никоим образом не входит в мою компетенцию, не говоря уж о том, что у тебя имеется специалист в этой области.
    — Если точнее, корифей, — удостоверил Грейвс. — Доктор Хьямс принадлежит к ведущим авторитетам в своей области.
    «И являясь таковым, — подумал Могенс, — вряд ли она на седьмом небе от счастья от того, что Грейвс привлек к участию еще одного специалиста». Могенсу стала понятнее казавшаяся безосновательной враждебность в ее взгляде, что, однако, никак не улучшило его самочувствия.
    — Разумеется, ты прав, Могенс, — продолжал между тем Грейвс. — Есть причина тому, что ты здесь. И даже очень веская причина. Но сегодня уже поздно. У тебя был трудный день, ты, наверное, устал и проголодался. Мне предстоит еще многое тебе рассказать, но на данный момент это все.


    Уже давно стемнело, когда они поднялись на поверхность. Могенс был так потрясен нахлынувшими на него мыслями и впечатлениями, что по-настоящему пришел в себя, только толкнув дверь своего жилища. Здесь его ждал новый сюрприз. Электрический свет, наличие которого все еще повергало его в легкое изумление, был выключен, а его место заняла керосиновая лампа под желтым колпаком и полдюжины свечей, которые распространяли мягкий свет. Стол был покрыт белой льняной скатертью, и кто-то — по всей вероятности, Том — уставил его фарфоровой посудой и бокалами. Едва Могенс скинул плащ и пиджак, как дверь за его спиной снова распахнулась, и вошел Том с подносом, на котором дымились миски с кушаньями и кувшин свежесваренного ароматного кофе. Он без комментариев выгрузил все это на стол.
    — Садитесь, профессор, — пригласил он, закончив свое дело. — Я положу вам.
    Могенс был слишком огорошен, чтобы возражать, и молча повиновался. Со все возрастающим изумлением он наблюдал, как Том с ловкостью, сделавшей бы честь и обер-кельнеру престижного ресторана, подал ему кушать, но решительно покачал головой, когда тот взялся за бутылку с вином, чтобы налить ему.
    В первое мгновение Том казался сбитым с толку, но затем на его лице появилось почти покаянное выражение:
    — О, простите, я совсем забыл. Вы же не пьете спиртного. Пожалуйста, простите!
    — Ничего страшного. — Могенс махнул рукой в сторону изобилующего яствами стола. — Великолепно! Ты знаешь толк в кулинарном искусстве?
    Том скромно покачал головой и продолжил накладывать на его тарелку мясо, поливая подливкой, картофель с поджаристой корочкой. Одного запаха было достаточно, чтобы у Могенса потекли слюнки. Он вдруг почувствовал, как проголодался. Все-таки единственной трапезой за весь день был завтрак — пусть и обильный, — который перед его отъездом приготовила мисс Пройслер, а между тем перевалило далеко за восемь вечера. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы не схватить с неприличной поспешностью нож и вилку. В желудке у него громко заурчало, отчего он сконфузился. Но Том только улыбнулся.
    — Надеюсь, вам понравится. На повара я не учился.
    — Если хоть на малую толику так вкусно, как выглядит, это, несомненно, будет самой изысканной едой, которую мне предлагали на протяжении долгих лет.
    Том польщенно улыбнулся, но тут же махнул рукой в сторону двери:
    — Если это все… Мне надо еще позаботиться об остальных.
    — Ты со всем этим справляешься один? — Могенс понадеялся, что Том не заметит его явного разочарования. Он-то намеревался за ужином потолковать с юношей и, возможно, получить ответы на тот или иной вопрос, которые Грейвс не дал даже возможности задать.
    — Не так уж трудно, — скромно ответил Том. — К тому же готовить мне нравится. Я уж подумывал открыть в городе ресторан, когда работа здесь кончится. Но до этого пока далеко.
    — Так говорит доктор Грейвс? — осторожно спросил Могенс. — Он считает, что это еще долго продлится?
    Как бы безобидно ни звучал вопрос, он явно поверг Тома в смущение. Он немного помялся, а потом все-таки сказал:
    — Извините меня, профессор, но доктор Грейвс запретил нам говорить о работе за пределами пещер.
    — Ладно, Том, — отступил Могенс. — Я не хотел смутить тебя.
    Том нервно кивнул:
    — Я… я зайду попозже… за посудой. Если что-нибудь понадобится, просто откройте дверь и покричите меня.
    Он поспешно вышел, чтобы не предоставить Могенсу повода к дальнейшим неприятным расспросам, а Могенс стряхнул последние мысли о Джонатане Грейвсе и его столь же сенсационной, сколь и зловещей находке и принялся за еду.
    Уже с первым куском ему стало ясно, что это и впрямь была наилучшая еда, которую он получал в последние годы за стенами пансиона мисс Пройслер; она бы выдержала конкурс в соревновании с кухней ресторанов при гостиницах-люкс. Совершенно очевидно, что Том, помимо водительских способностей, обладал еще целой кучей других скрытых талантов. И хотя Том навалил в его тарелку явно чрезмерную порцию, Могенс проглотил ее на раз, да еще смакал куском хлеба последние капли подливки.
    По телу разлилось ощущение сладкой истомы, когда он закончил трапезу. Его взгляд на мгновение задержался на застеленной свежим бельем постели, и одного этого взгляда хватило, чтобы приятная расслабленность перетекла в свинцовую тяжесть. Веки закрывались сами собой, и ему пришлось собрать всю силу воли, чтобы не заснуть прямо за столом.
    Он имел полное право на усталость. Все-таки позади был крайне напряженный — и долгий — день, уж не говоря о том, чего ему стоило преодолеть шок от открытия Грейвса. Было бы не только простительно, но и в высшей степени разумно уступить соблазну, сделать несколько шагов до кровати и растянуться на ней, чтобы тут же погрузиться в сон.
    Но этого ему не хотелось.
    Это не только противоречило бы его привычке не ложиться слишком рано, но и в свете того, что он сегодня испытал, было бы прямо-таки непростительным. И хотя ему было совершенно ясно, что еще долго предстоит заниматься этим невероятным открытием колоссальной важности, в то же время у него не оставалось ни малейшего сомнения: сегодня не только самый значительный день в его жизни, но и день, который войдет в учебники истории, день, о котором будут говорить не только его коллеги, но, возможно, весь мир, и на протяжении еще многих десятилетий. И что он скажет, когда его спросят, как он провел этот судьбоносный день, в корне переменивший картину мира?
    Что он с час осматривался, потом насладился великолепным ужином и рано лег спать?
    Он преодолел усталость, налил себе еще чашку кофе, следом за ней третью и напряг всю силу воли, чтобы окончательно победить чувство утомления, пока кофе не начнет оказывать действие, разливаясь по жилам живительной влагой.
    Остатки кофе в кувшине еще не успели окончательно остыть, когда сонливость постепенно отступила и чуть позже прошла свинцовая тяжесть в членах. Бодрым он себя отнюдь не чувствовал, но воздержался от того, чтобы выпить еще чашку. Если переборщить, то, скорее всего, он проваляется всю ночь без сна, а наутро будет совершенно разбитым. Он поднялся, привычным, хоть и бессмысленным жестом расправил свой костюм и принялся за инспекцию помещения, которое на ближайшие недели, а возможно, и месяцы, по всей видимости, станет его домом.
    Повторный осмотр дал не намного больше, чем первый, поверхностный. Если вычесть место, занимаемое кроватью, столом и конторкой, то оставшегося пространства хватало лишь на то, чтобы принять не более одного гостя и при этом избежать опасности приступа клаустрофобии. Том занес в дом его чемоданы и поставил нераспакованными у кровати, что Мерсер, бесспорно, истолковал бы как еще одно доказательство его лености, а для Могенса это скорее служило доводом в пользу тактичности юноши.
    Могенс подошел к конторке, которую достал для него Грейвс, и откинул крышку. Небольшое отделение за наклонным пультом хранило в себе лишь перьевую ручку с чернильницей и кожаную папку с сотней листов белоснежной бумаги — а он чего ожидал? Что Грейвс оставит ему письменное послание, в котором откроет свою великую тайну? Вряд ли.
    Может быть, книжная полка даст больше? Могенс прикинул на глазок, что число томов, стоящих рядком на грубо оструганных досках, было не менее двух сотен, и вряд ли Грейвс велел расставить их тут для того, чтобы он мог коротать вечера с развлекательным чтивом. По крайней мере, перечень названий может дать ему намек на причину его пребывания здесь.
    Могенс сделал пару шагов к полке и остановился. Освещения было явно недостаточно. Керосиновая лампа и мерцающие свечи создавали уютную атмосферу, но для чтения их свет не годился. Вместо того чтобы пройти дальше, Могенс поднял голову к электрическому светильнику под потолком и проследил за черным, в палец толщиной, проводом вплоть до двери, где он обнаружил массивный выключатель. Он подошел и повернул его. Раздался лишь щелчок, но лампочки не зажглись.
    Могенс попробовал еще раз, но с тем же успехом, потом, на всякий случай, и в третий раз. Светильник оставался темным. По всей вероятности, не было тока.
    Наверное, света хватило хотя бы для того, чтобы прочитать названия на корешках, но Могенс стоял как раз у двери. Он не забыл слова Тома о том, что может лишь позвать его, если ему что-то понадобится. Может быть, предоставился как раз подходящий случай, чтобы еще раз перекинуться парой словечек с Грейвсовым «мальчиком на побегушках».
    Он вышел из дома. Немного постоял, размышляя, не вернуться ли за плащом, потому что ветер, ударивший ему в лицо, оказался неожиданно холодным, но потом передумал. До ближайших домов было всего лишь несколько шагов. Слегка прохладный воздух не повредит ему. Он решительно пересек площадь, устремляясь наугад к ближайшему строению, и сложил пальцы, чтобы постучать; но снова опустил руку и, нахмурившись, обернулся. Ему послышался шорох, только в первый момент он не понял, ни с какой стороны он раздавался, ни что это был за звук. Но что-то в нем было не так, на какой-то трудноописуемый манер он нес в себе угрозу.
    С бьющимся сердцем Могенс огляделся по сторонам. После захода солнца спустилась почти полная темнота. Даже его собственный дом едва угадывался приземистой тенью, хотя он находился от него всего лишь в дюжине шагов. За домом тьма была непроглядной. Рассудок Могенса подсказывал ему, что в этой тьме кроме самой тьмы ничего и нет, но внезапно другой голос в его мозгу принялся рисовать ему образы жутких тварей, крадущихся в ночи и следящих за ним жадными черными глазами.
    С некоторым усилием Могенсу удалось стряхнуть с себя это наваждение, но на сердце осталось странное тяжкое чувство. Подстерегающие жуткие тени он, конечно, мог нарисовать в своем воображении, а вот шуршащий шорох определенно нет. Что-то там было: возможно, человек, а может быть, бродячее животное — какое угодно, от безобидной кошки до дикой рыси. И нечего ему стоять тут и таращиться в ночь, надо вернуться домой, а еще лучше найти Тома и сказать ему, что по лагерю кто-то слоняется.
    Могенс только-только собрался осуществить свое намерение, как шорох раздался снова, и он был не только много громче, но и четко узнаваем. Шаги. Не осторожная, крадущаяся поступь дикой кошки, не шлепанье бродячей собаки, а вполне однозначно шаги человека, который не то чтобы крался, но определенно старался делать меньше шума. Конечно, тому могла найтись сотня объяснений, насколько правдоподобных, настолько и безобидных, но мысли Могенса непреклонно неслись по пути угрозы и коварства, как железные колеса локомотива на своих рельсах, и он ничего лучшего не придумал, как повернуться и с бешено колотящимся сердцем пойти в том направлении. Человеку со стороны поведение профессора непременно показалось бы очень мужественным, но все было как раз наоборот: Могенс просто-напросто боялся вернуться к себе, не выяснив причины этого шума и шороха. Слишком много пришлось ему пережить ночей, полных адских видений и кошмаров, от которых он просыпался в холодном поту и со стуком в висках, чтобы позволить своим необузданным фантазиям вторгаться в его сны.
    Не было видно ни зги, но когда он пробирался между своей хижиной и домом Грейвса, то в третий раз услышал осторожный шорох шагов, и где-то в темноте перед ним что-то двигалось; всего лишь тень на фоне теней, и все-таки достаточно четкая, чтобы быть галлюцинацией. В последний раз рассудок Могенса попытался предостеречь его от безумного намерения, но страх перед демонами неизвестности был попросту много сильнее. Медленно, слыша стук собственного сердца, но непреклонно, он продвигался в том же направлении и через несколько шагов добрался до разъезженной колеи, оставленной на топкой почве шинами автомобиля Тома. Несмотря на недостаток освещения, она легко угадывалась. В двух параллельных канавках стояла вода, просочившаяся из мягкого грунта, и отражала бледный свет звезд, словно в двух рядом положенных зеркалах.
    Могенс едва смог подавить дикий вопль, когда по лицу его что-то хлестнуло без предупреждения, оставив за собой след хоть и быстропроходящей, но чувствительной боли. Инстинктивно он поднял руки, чтобы защититься от следующих ударов, но все, что он нащупал, было тонкими ветками и мокрой от росы листвой. Перед его внутренним взором мелькнула недавняя картина: «форд» раздвигает своим радиатором темно-зеленые заросли, которые хлещут ветками по лобовому стеклу. А что еще это могло быть? Он же шел по колее, оставленной «фордом», и, очевидно, достиг въезда в лагерь, за которым дорога шла параллельно кладбищенской стене.
    Теперь он колебался, идти ли дальше. Еще при прибытии он уяснил себе, что кто-то — вроде бы Том и, скорее всего, по категорическому приказу Грейвса — изо всех сил старался скрыть подъездной путь к лагерю, но, может быть, тогда он дал этому обстоятельству неверное толкование. А что если таких предосторожностей Грейвс требовал не ради того, чтобы оградить себя от слишком любопытных глаз?
    Нет, эта мысль вела прямиком к паранойе, и Могенс раздраженно отогнал ее. Чуть ли не разъяренным жестом он раздвинул ветви и продолжил свой путь.
    Как только он преодолел живой барьер, видимость сразу стала лучше. Могенс застыл на месте и устремил свой взор к небу. В течение последних недель луна шла на убыль и сейчас стояла на небе, как узкий, едва ли в толщину пальца, серп, но ночь была ясной и огромная диадема из сверкающих звезд восполняла недостаток лунного сияния, и ее блеск не заслоняло ни единое облачко, ни тучка. И не то чтобы на этом месте стало слишком светло, нет. Просто по ту сторону, в лагере Грейвса, было слишком темно: будто там находилось нечто, что отпугивало свет.
    Снова зашелестели шаги, а потом послышалась долгая возня и грохот, которые долетали издалека, но, несомненно, с той стороны кладбищенской стены. Могенс сделал один-единственный шаг и снова остановился. Его сердце бешено колотилось. Недавно, когда они проезжали здесь с Томом, ему удалось увидеть в этой древней стене всего лишь ограду из неровных каменных глыб, которая ничего иного и не значила. Но сейчас этот фокус у него никак не получался.
    С той, предрешившей его судьбу ночи девять лет назад, его нога не ступала больше на кладбища, и он поклялся себе никогда в жизни этого не делать. Но шум шел явно оттуда, и в той же мере, в какой Могенс все отчаяннее пытался обуздать демонов, рвущихся из глубин его подсознания, в нем росло убеждение, что докопаться до источника этого шума имеет для него жизненно важное значение. Он двинулся дальше, через несколько шагов подошел к кладбищенской стене и снова остановился, пытаясь унять стук сердца. Слышен ли еще этот звук? Его собственная кровь так громко шумела в ушах, что он уже не был уверен.
    Могенс помедлил еще последний тяжелый удар сердца, а потом почти что с детским упрямством закинул руки на раскрошившуюся кромку стены, нащупал правой ногой щель в выветрившейся от времени кладке и размашистым движением перемахнул через стену. Акробатическая гибкость, с которой он проделал такой совершенно непривычный ему трюк, удивила его самого и едва не закончилась катастрофой, поскольку уровень грунта на кладбище оказался намного ниже, чем на дороге по ту сторону стены, так что задуманный пружинящий прыжок обернулся неловким спотыканием, грозившим закончиться падением. Могенс одним взмахом развел руки и в самый последний момент ухватился за древнюю покосившуюся надгробную плиту, которая под его весом медленно и со странным чавканьем начала клониться набок.
    На какой-то момент Могенс застыл, согнувшись почти в гротескном поклоне, а потом принял единственно правильное решение и, недолго думая, оттолкнулся от камня. Могильная плита окончательно потеряла равновесие и с глухим шлепком упала в трясину, погрузившись чуть не на половину, а Могенс, размахивая руками, удержался на ногах. Этого ему только не хватало для полного счастья: растянуться во весь рост в грязи и вернуться в лагерь испачканным с головы до пят!
    Могенс еще с полминуты постоял неподвижно, ожидая, пока уймется дрожь в руках и коленях, и при этом задумчиво разглядывал надгробный камень, на который по неосторожности налетел. Камень продолжал тонуть в иле. Глядя на это, он угрюмо перевел взгляд на свои туфли: как там с ними дела? Они проделывали то же самое, то есть постепенно утопали в земле, правда, не так быстро и не столь глубоко, как плита, которая весила не один центнер, но и его туфли исчезли уже почти по верхний край в болотистой трясине, а если он будет и дальше стоять здесь и наблюдать за собственным погружением, то скоро окажется по колено в грязи.
    Могенс не собирался так далеко заходить. С некоторым усилием он вытащил ноги из трясины и даже исполнил ловкий трюк, не утопив ни одной туфли. Однако они пришли в полную негодность, как он мрачно заключил, и, возможно, эта частичная победа над топью окажется непродолжительной, потому что он хоть и отступил поспешно на два шага в сторону, но тут же стал снова погружаться. Ему пришлось сплясать настоящий танец, пока не обнаружилось местечко, на котором почва была хотя бы настолько твердой, что держала вес его тела.
    Могенс в замешательстве огляделся. Могильная плита, которую он ненароком опрокинул, была здесь далеко не единственной, находившейся в таком положении. Совсем наоборот: большая часть надгробных камней, которые виднелись в бледном свете лунного серпа, уже не держалась прямо, они клонились в самых разных направлениях, как колосья окаменевшей нивы, над которой пронесся торнадо. Некоторые совсем опрокинулись и затонули, частично или полностью. И повсюду между покосившимися или упавшими надгробьями мерцал отраженный свет звезд в неподвижно стоящей воде там, где она просочилась из ноздреватой почвы и собралась в лужи. Складывалось такое впечатление, что покинутое кладбище засеяно миллионами маленьких зеркальных осколков.
    Могенс оторопело наморщил лоб, когда до него дошел смысл увиденного. Кто, ради всего святого, настолько сошел с ума, чтобы соорудить кладбище посреди болота?
    Он снова вспомнил о причине своего нахождения здесь, медленно повернулся по кругу и попытался проницать взглядом темень. Да, на кладбище было значительно светлее, чем в лагере Грейвса, но безлунная ночь все-таки безлунная ночь, и Могенс видел не дальше пятнадцати-двадцати шагов. Тем не менее через минуту ему померещилось какое-то движение, где-то слева и почти на грани видимости. Оно было смутное и некоторым образом неправильное, хотя он и не мог сказать, какое. И еще ему показалось, что он услышал голоса, но и в них было что-то не так, как должно было быть.
    Все затухающий, но еще не умолкший голос его разума нашептывал ему, что настал тот момент, когда надо покончить с этими ребяческими испытаниями на мужество и вернуться обратно, прежде чем он не угробил не только пару замшевых туфель, но и чего-то побольше. Но вместо того чтобы прислушаться к нему, Могенс развернулся в сторону жуткой тени и пошел. Какой бы детской ни казалась ему самому пришедшая в голову мысль, все же это и было пробой на мужество, и он слишком далеко зашел в этой игре с самим собой, чтобы отступить. Он мог выиграть или проиграть, но избежать ее было уже невозможно.
    Могенс твердо решил выстоять. Когда-то он принял вызов ужаснейших демонов своей жизни и так долго убеждал себя, пока не убедил, что Грейвс вовсе не был посланным им богом ангелом мести, существование которого сводилось только к единственной цели: разрушить его жизнь, а являлся не кем иным, как просто неприятным человеком. И теперь он ни в коем случае не капитулирует перед этим, куда более ничтожным вызовом и не пустится наутек с этого заброшенного болотистого кладбища, на котором его дурачит какая-то тень. Могенс поспешил дальше за исчезающей тенью, снова и снова теряя ее из виду, потому что все время приходилось смотреть, куда ступаешь, чтобы не потерять туфли или не упасть.
    Вообще-то он брал в расчет, что такое может случиться, и все-таки был страшно разочарован, когда, оглядевшись в очередной раз, не увидел тени. И хотя дорога становилась все хуже, он еще сделал несколько шагов, прежде чем окончательно признать безнадежность своих действий и остановиться. Дальше не имело смысла что-либо предпринимать: если там, впереди, раньше и было что-то, то теперь оно бесследно исчезло, и в этой ситуации разумнее всего было вернуться. Если ему чуть-чуть повезет, он даже успеет добраться до своего жилища достаточно быстро, чтобы умыться и переодеться до того, как Том придет за посудой, так что никто и не заметит его отсутствия.
    Он не собирался возвращаться тем же путем, а повернул налево, где кладбищенская стена возвышалась всего лишь в дюжине шагов от него. В этом месте она показалась ему немного выше, чем там, где он перелезал в первый раз, но перспектива протопать весь обратный путь в мокрой обуви привлекала не более, чем карабканье по каменной стене.
    Он старательно обошел сильно скособочившийся надгробный памятник выше человеческого роста, широким шагом перемахнул через особо большую мутную лужу поднял взгляд…
    И оказался лицом к лицу со своим прошлым.
    Девять лет его жизни улетучились, как не бывало, в сотую долю секунды. Он больше не стоял на болотистом кладбище в сорока милях восточнее Сан-Франциско; а было ему двадцать восемь лет, неделю назад он получил докторскую степень и сейчас шатался, пьяный от любви и портвейна, по маленькому кладбищу на расстоянии брошенного камня от кампуса,[4] которое часто навещалось не только скорбящими родственниками умерших, но и в значительно большем количестве студенческими парочками, как правило, разнополыми, облюбовавшими вековой погост для тайных свиданий, с тех пор как основался этот университет. Он снова был с Дженис, слышал ее звонкий смех, ее легкие шуршащие шаги и преувеличенно испуганные возгласы, которые она исторгала каждый раз, когда, на ее взгляд, возникала опасность потеряться в полуночной темноте кладбища. Они не были здесь единственными посетителями. Выпускной праздник затянулся до позднего вечера, и с каждым часом, с каждым бокалом пунша настроение студенческой братии становилось все необузданнее, шутки все вольнее. Полночь еще не пробило, но был недалек тот час, когда появится старый фактотум[5] студенческого общежития, облаченный лишь в потертый халат и войлочные шлепанцы, с всклокоченными волосами и выражением лица, свидетельствующем о многочасовой тщетной попытке уснуть в шуме с верхних этажей, и брюзгливо объявит празднество оконченным. Не то чтобы он сердился всерьез, бесчисленные годы с бесчисленными выпускными вечеринками научили его не возбуждаться понапрасну — и прежде всего по отношению к студентам, которые успешно закончили последний семестр и сдали последние экзамены, а с тем ничего больше не теряли. Он больше не мог пригрозить им лишением общежития, потому что большинство к этому времени покинуло кампус, а оставшаяся часть днями собиралась покидать. В бумажнике Могенса тоже уже лежал билет до Нью-Орлеана, где он — по протекции своего научного руководителя и в полном неведении, что его ждет впереди — имел вид на место в небольшом, но в высшей степени уважаемом исследовательском институте. «Ничего особенного», — как выразился его куратор, и уж вовсе не высокооплачиваемая должность, но из тех, что имела два неоспоримых преимущества: во-первых, она была прекрасной стартовой площадкой для его научной карьеры, а во-вторых, ему полагалась маленькая, но отдельная квартирка, которой вполне хватит на двоих, если немножко потесниться. Дженис оставалось учиться еще год, но год — каким бы бесконечным он ни казался для тех, кому еще только предстоит, — это вполне обозримый срок, и он когда-нибудь кончится. Успехи и оценки Дженис не были столь выдающимися, как у Могенса, но все-таки достаточно высокими, чтобы не сомневаться в том, что самое позднее через год она последует за ним. Родители Дженис, так же как и его собственные, были не в состоянии обеспечивать свою дочь сверх безусловно необходимого, но ведь даже если новая должность Могенса и не слишком хорошо оплачивается, она все же будет оплачиваться, а это значит, что при бережливости и экономном ведении хозяйства он сможет скопить денег, чтобы посылать ей билеты до Нью-Орлеана на каникулы и праздничные дни. А это еще больше сблизит их, думал Могенс, останавливаясь и прислушиваясь к легким шагам, которые доносились из темноты откуда-то справа перед ним.
    Но, честно говоря, он не собирался так долго ждать. Они познакомились с Дженис в тот день, когда она прибыла в Гарвард, и с тех пор вот уже три года были вместе. Нет, они еще не дошли до крайности, но Могенс был молодым здоровым мужчиной с естественными потребностями, а Дженис отзывчивой современной девушкой, которая, правда, еще никогда не переступала границы дозволенного, но иногда делала, а больше говорила вещи, которые вогнали бы благочестивую матушку Могенса в краску стыда. Они ни разу не говорили об этом — им не позволяли приличия — но недвусмысленные намеки и особенно взоры дали Могенсу понять, что она сделает ему конечный подарок еще до его отъезда, чтобы скрепить этим клятву верности на предстоящий год. А это значит, сегодня или самое позднее завтра, потому что уже послезавтра, подхватив давно упакованные небогатые пожитки, он покинет Гарвард.
    Снова раздались шаги впереди в темноте и вырвали его из раздумий. Могенс схоронился за старым надгробием в человеческий рост, которые господствовали в этой части кладбища, чтобы в свою очередь оставаться невидимым. Но, похоже, это не было необходимым. Тьма была почти всеобъемлющей. Два-три дня назад было новолуние, к тому же небо было затянуто облаками. К вечеру собиралась гроза. И хотя дождь так и не пролился, тучи, несмотря на порывы свежего ветра, не рассеивались. Было так темно, что Могенсу стоило труда разглядеть даже знаменитую руку скульптуры перед глазами. Для его с Дженис лукавых пряток вовсе не требовалось аидовой тьмы, но для того, что они задумали с Джонатаном, она была как по заказу.
    Пока он прислушивался к проворным шагам подружки и пытался на слух оценить расстояние до нее, его в последний раз посетили сомнения. Нет, он не чувствовал угрызений совести. Марк и, прежде всего, эта несносная Элен, отвратительная особа, с которой тот якшался уже целый год, чего никто не мог понять — злые языки поговаривали, что и сам он этого не понимал, — давно заслужили того, чтобы их проучить. Все приготовления уже проведены, Могенс, Бетт и особенно Дженис проинструктированы. Они подробно и тщательно обсудили свой план, так что ничего не должно было сорваться…
    А все начиналось так безоблачно. Джонатан Грейвс, Марк Девлин и он сам шесть лет делили общую комнату в студенческом общежитии, так что иначе и быть не могло, что они знали почти все друг о друге. Могенса это ничуть не угнетало. Он вел обычный для студента образ жизни, и если и имел секреты, то они были такими же, как у всех школяров его возраста. Джонатан, Марк и он настоящими друзьями никогда не были — для этого они слишком мало симпатизировали друг другу, — и вряд ли когда-нибудь могли ими стать, но они были соседями по комнате и сокурсниками, а это значило, что считались друг с другом и закрывали глаза на определенные слабости и недостатки других. Первые пять лет это негласное соглашение, которое было старо, как само студенческое братство, строго соблюдалось. А потом Марк познакомился с Элен, и все пошло наперекосяк.
    Элен была своеобразной натурой, и не только Могенс тщетно задавался вопросом, что в ней нашел Марк. Она не блистала ни особой привлекательностью, ни выдающимся умом или красноречием. Но умела подчинить Марка своему дурному влиянию. Он начал меняться, стал эгоистичным и нетерпимым и, как следствие, все более заносчивым. Не осталось ничего, чем бы он был доволен, ни единого шага товарищей, по поводу которого он не жаловался бы, ни малейшей слабости, которую он не осмеял бы, подчас очень зло. Поначалу и Могенс, и Джонатан пытались просто игнорировать такое его поведение, но это давалось им все труднее и труднее, и под конец стало совсем невыносимым.
    Вот так и созрел план посчитаться с Марком и его рыжей Гарпией в последний выпускной вечер. Способ нашелся быстро. В конце концов, и Марк, и Элен неустанно подносили им боеприпасы.
    Больным местом, которым Марк постоянно бредил — и по большей части coram publico[6] — был общеизвестный интерес Могенса ко всему непознанному и сверхъестественному. Вообще-то Могенс на самом деле предавался этому увлечению почти что с одержимостью, но всякий знал, что при этом его подход был чисто научным и рациональным. Чем сомнительнее казалась история, чем безумней легенда, чем необъяснимей случай, тем воодушевленнее Могенс набрасывался на них и пытался найти рациональное зерно в мифе, экстрагировать объяснение из вроде бы необъяснимого, постичь кажущееся непостижимым, а если это невозможно, то хотя бы понять, почему оно невозможно. Могенс стал охотником за оккультным, но с одной-единственной целью: развеять чары и морок. Всем в университете это было известно, не исключая и Марка, что не мешало ему при каждом удобном случае насмехаться над «этими глупостями», особенно тогда — и при ее активной поддержке, — когда рядом с ним находилась Элен. Он буквально не упускал ни единого повода, чтобы не подчеркнуть, что любой, хоть в какой-то мере интеллигентный человек не станет верить в такую чепуху.
    Так что идея отомстить ему именно таким образом пришла сама собой. Хотя Могенс в принципе не признавал таких недоразвитых шуток, в последнее время Марк так его достал, что он готов был дать ему урок.
    И вот теперь он не был так уж уверен, что идея, казавшаяся блестящей при подготовке, на деле не окажется глупостью. Конечно, Марк и Элен заслужили отмщения, но сейчас, когда он вытащил из кармана и напялил на себя каучуковую маску, которую он вместе с Джонатаном и Дженис мастерили целую неделю, то подумал, что через какой-то момент пути назад уже не будет.
    Могенс подумал о молчаливом обещании, которое он прочел в глазах Дженис, и теплая щекочущая волна разлилась по его телу. Ладно, они находятся на кладбище, нечистое — безотносительно к пиетету и нравственным устоям — место. Но, в конце-то концов, они не средневековые школяры, а просвещенные новоиспеченные академики начинающегося двадцатого века, и остается всего два дня до их расставания с Дженис на долгие месяцы. Кладбище это или нет, здесь достаточно укромных уголков, а прошедший вечер и хорошая порция портвейна возымели свое действие. Могенс бывал здесь довольно часто и при дневном свете, так что нормально ориентировался.
    Здесь как раз есть — неподалеку от того места, где он стоит — целая куча не одним поколением заброшенных мавзолеев, которыми пользуются и более юные студенческие пары для тайных встреч. Что видно хотя бы по тому, что кладбищенские сторожа давно перестали вешать на их двери новые замки, потому что на следующую ночь они снова окажутся взломаны. Могенс тоже бывал там раз-другой, правда, не с Дженис и в те времена, когда они еще не завязали своей платонической дружбы. Тем не менее он помнил, что до ближайшей гробницы всего-то несколько шагов, как знал и то, что в эту ночь будет достаточно лишь легкого кивка головы, чтобы Дженис последовала туда за ним.
    Если, конечно, это была Дженис, чьи шаги он все еще слышал во тьме. Сейчас Могенс был в этом не так уверен, как минуту назад. Он и Джонатан на некотором расстоянии следовали за остальными, но потеряли друг друга из виду, когда Дженис — так это и было предусмотрено планом — внезапно бросилась бежать и таким образом начала ночную игру в прятки. Они договорились, что она и Бетт сами позаботятся о том, чтобы не слишком удаляться от него и Джонатана, но в темноте, мешавшей Могенсу видеть, она так же могла заблудиться и побежать в неверном направлении. И вполне возможно, что кроме его самого и Грейвса с их подружками, а также двумя потенциальными жертвами их розыгрыша, они были не единственными посетителями сей божьей нивы. При всей складывающейся ситуации ему бы вовсе не было приятно спугнуть невинную парочку. И он отнюдь не был уверен, что те шаги принадлежали Дженис… или кому-то другому из их круга.
    Он даже не был уверен, что они принадлежали человеку.
    Могенсу стало слегка не по себе от собственных мыслей. А чем еще могло быть то, что двигалось перед ним под покровом ночи? В этом регионе страны уже полсотни лет как не было живущих на свободе зверей — по крайней мере, достаточно крупных, чтобы передвигаться такими шагами, и все-таки несмотря, — а может быть, благодаря ставшей почти что навязчивой идеей его страсти к оккультному и необъяснимому, Могенс был, наверное, самый реалистичный человек из всех, кого он сам знал. Могенс едва ли не испуганно избавился от глупой мысли, распрямился в своем укрытии за некрополем и вынул руку из кармана.
    Если бы он на этом остановился и немедленно отправился на поиски Дженис, то не только этот вечер, но и вся его жизнь сложились бы иначе. Но в этот момент повторилось тяжелое шарканье, Могенс напряг зрение и заметил приземистую тень где-то на тонкой грани, где сливаются воедино реально зримое и порождения фантазии и страха. Что-то было с этой фигурой не так, что пробудило в Могенсе его ненасытный охотничий азарт ко всему неизвестному и необъяснимому. И его судьба была решена.
    Его глаза от напряжения начали слезиться, однако кряжистая тень стала видна отчетливей. К тому же ветер, должно быть, переменился, и шаркающие шаги стали слышны заметно громче. Могенс осторожно проскользнул из своего укрытия за следующее, более низкое, надгробие и, не упуская из виду лохматую тень, колеблющуюся перед ним шагов за двадцать, присел на корточки. И с этого расстояния света было маловато, чтобы рассмотреть детально, но теперь Могенс убедился, что фигура определенно была человекоподобной. Человекоподобной, но не человеческой. Она была высокой, имела руки, ноги и голову, но все-таки что-то в ней было… неправильно. Руки были слишком длинными и раскачивались, как у примата, вставшего на две конечности, череп приплюснутый и как-то деформированный, с осанкой тоже не все было ладно. И хотя жутковатая тень в эту минуту не двигалась, Могенсу снова припомнились тяжелые шаги, которые он недавно слышал. По спине пробежали холодные мурашки, и ему не слишком удалось убедить себя, что это только от ветра, который становился все прохладнее.
    Что это было? Человек? Вряд ли. Но зверя такой величины и соразмерностей не бывает, и…
    Могенс чуть было не расхохотался вслух, когда сообразил, что никакой это не невиданный зверь, которых нет не только в Америке, но и на всем белом свете. Перед ним стоял Джонатан Грейвс, которому явно показалось мало одной лишь каучуковой маски, которые они изготовили, чтобы нагнать страху на Марка и его подружку. Могенс понятия не имел, где Грейвс мог раздобыть такой диковинный костюм и кого он представлял, но, по крайней мере, при таком освещении и на расстоянии в двадцать шагов он действовал устрашающе. Даже сам Могенс в первый момент попался, а уж он-то должен был знать, в чем тут дело.
    — Джонатан? — окликнул он.
    Он понизил голос до шепота, который можно было услышать не далее двух десятков шагов, разделявших их с Джонатаном — он не хотел портить шутку и думал предупредить Марка и Элен в последний момент. Грейвс тем не менее его услышал, потому что он вздрогнул, обернулся с рыком и, пригнувшись, принял настороженную стойку. Даже его повадки походили больше на зверя, чем на человека. Могенс тем временем приподнялся за своим укрытием, однако снова застыл, не выпрямляясь во весь рост, и уставился ошеломленно и даже обеспокоенно в сторону лохматой тени. И сейчас он мог различить не более чем силуэт, но там виднелись острые лисьи уши, длинные когти и отражающие серебристый звездный свет глаза.
    — Джонатан? — снова спросил он.
    Его сердце тревожно билось. Мысленно обозвав себя дураком — вот бы повеселился сейчас Марк, если бы видел его! — распрямился до конца и выступил из-за могильной плиты. Фигура с лисьими ушами в мгновение ока исчезла за следующим надгробием.
    — Джонатан! — окликнул он в третий раз и сам услышал дрожь в своем голосе, которую вряд ли можно было объяснить одним лишь удивлением или напряжением и холодом.
    В ответ он получил так же мало отклика, как и первые два раза, но на короткое мгновение ему показалось, что снова прошуршали те же шаги, которые торопливо удалялись.
    Теперь его сердце колотилось так, что он чувствовал собственный пульс вплоть до кончиков пальцев. Ему стоило немалого мужества двинуться с места и приблизиться к тому месту, где он видел страшилище. Одно ему стало отчетливо ясно: их план мести отнюдь не являлся хорошей идеей. Скорее гадкой, если подумать, как даже он сам реагировал, наткнувшись на переодетого Грейвса. Они хотели проучить Марка и Элен, а вовсе не напугать их до смерти. Надо прекратить эти глупости, пока еще кто-нибудь не пострадал!
    Он подошел к тому месту, где стоял Грейвс, и внимательно осмотрелся, сам не зная, чего он, собственно, ищет. Это чудовище — Грейвс! Надо следить за своими мыслями! Не узнав в смутной тени Грейвса, он сам приписал ей угрожающие свойства, которыми она не обладала.
    Грейвс исчез так бесследно, словно его и не было. И хотя Могенс уже твердо решил покончить с глупостями и не доводить до крайности эти детские проделки, что-то удерживало его от того, чтобы крикнуть во весь голос. Хорошо хоть он имел довольно четкое представление, в какую сторону пошел Грейвс. Могенс сделал пару шагов в том же направлении, снова остановился и, нахмурив брови, посмотрел себе под ноги.
    Хотя дождя не было, трава и грунт намокли от влаги, которая висела в воздухе. Он мог отчетливо видеть свежие следы, которые пересекали дорожку. Это были очень странные следы. Могенс присел и протянул руку, чтобы потрогать пальцами примятую траву. Он не был особо хорошим следопытом, но не надо быть прямым потомком Чингачгука, чтобы определить, что следу не более минуты. Света по-прежнему не хватало, чтобы как следует разглядеть детали, но и при нем было видно, что отпечаток был слишком велик для нормальной человеческой ноги и слишком глубок. Существо, которое оставило этот след, весило как минимум три центнера, если не больше. Даже если Грейвс не поленился к своему маскараду надеть еще и ботинки гигантского размера — что Могенс при всем желании с трудом мог себе представить, — зачем ему было таскать с собой полуторацентнерные гири?
    Могенс, больше встревоженный, чем растерянный, снова поднялся и вгляделся во тьму. Если бы это было возможно, то он бы сказал, что стало еще темнее, так что он не увидел бы Грейвса — Грейвса? — если бы тот пробежал даже в десяти шагах от него. Ну ладно, он знал, в каком направлении тот скрылся.
    Кладбище лежало перед ним геометрически распланированными кубическими тенями разной величины. Но было и несколько «выскочек» из этой системы: неподалеку от него возвышалась объемистая кубическая тень, заканчивающаяся равнобедренным треугольником, вершина которого упрямо врезалась в небо — усыпальница, которую Дженис, Бетт и Грейвс назначили местом встречи. Могенс слегка удивился, что она уже оказалась так близко, но тем не менее ускорил шаг в ее направлении. Мелькающие бесшумные тени и еще более безгласый крадущийся страх сопровождали его, сердце билось все сильнее по мере приближения к мавзолею. Он невольно вспомнил жуткие следы, и во рту у него пересохло. «Возможно, — подумал он, — Макс Делвин и его бездушная подружка в чем-то правы? Возможно, есть вещи, которых лучше не знать».
    Когда он подошел к усыпальнице, то увидел, что внутри горит свет — желтоватый едва приметный луч, которого он сам не обнаружил бы с десяти шагов, если бы не знал, что ищет. Могенс ускорил шаг, левой рукой отодвинул решетку и инстинктивно наклонил голову, чтобы не удариться ею о низкую перемычку двери, которая была предназначена для малорослых людей прежних столетий. За дверью было пусто. Керосиновая лампа, свет которой и привлек его, стояла на полу, и непонятно откуда доносились глухие скребущиеся звуки.
    — Джонатан!
    Бесконечно долгую секунду ответа не было, а потом раздался приглушенный звонкий голос:
    — Могенс?
    Дженис! Могенс облегченно вздохнул, но тут же снова встревожился. Он слышал Дженис, но где находилась она сама? Помещение насчитывало не больше чем пять на пять шагов, и оно было совершенно пустым! Кроме входа, на противоположной стороне имелась еще одна зарешеченная дверь, за которой вниз вела крутая и узкая каменная лестница. Насколько Могенс помнил, она всегда была заперта на такой же древний, покрытый ржавчиной замок. Сейчас она оказалась приоткрыта на ладонь, а сломанный навесной замок валялся перед ней на полу.
    — Дженис, — крикнул он. — Ты там, внизу?
    — Могенс! — голос Дженис, глухой и искаженный, донесся до него, как со дна глубокого колодца. — Ты должен на это посмотреть! Это фантастика!
    Поколебавшись, Могенс подошел к открытой решетке. Теперь, когда он стоял рядом с ней, увидел, что снизу тоже пробивался мерцающий бледный свет. Мысль о том, что Дженис находится там, внизу, взбудоражила его так сильно, как он и сам не ожидал. Что-то… было не так. Он мог бы себе объяснить что, но объяснение казалось слишком чудовищным, настолько, что даже думать об этом не хотелось. Когда Могенс, проходя мимо валявшегося замка, скользнул по нему взглядом, его беспокойство возросло еще больше. Замок был не просто сломан, он был раскурочен. Тяжелая железная скоба, за которую он навешивался на дверь, была разогнута и скручена в штопор, словно это тонкая жесть. Нет, он был неправ: мысль о том, что Дженис внизу не просто обеспокоила его — она повергла его в панику.
    Он отворил дверь пошире, но, поразмыслив, вернулся за лампой. Когда он поднял ее с пола, вокруг заплясали беспокойные тени, и на какой-то момент ему почудилось в них что-то другое: будто бестелесные создания, находящиеся на границе света и тьмы, пытаются спастись бегством в этих тенях. У него во рту появился неприятный вкус. Не надо было вообще все это затевать! Эта безумная идея уже вышла за грани безобидной студенческой шутки. И все-таки Могенс еще не был готов поверить в действие сверхъестественных сил или в то, что тварь, с которой он столкнулся там, снаружи, только скрывалась под маской человекоподобия, а на самом деле была чем-то совершенно иным.
    С каждой секундой ему становилось все очевиднее, насколько тонким был лед, по которому они шли. В конце концов, сейчас уже неважно, будет ли он сожран оборотнем или проведет остаток жизни живым мертвецом, надо вытащить Дженис и как можно скорее убраться отсюда.
    Он чуть не бегом бросился вниз по лестнице. Через дюжину ступеней он уже оказался под низким сводом подвального помещения, посередине которого покоился массивный каменный саркофаг. Дженис стояла по другую сторону темного каменного гроба и держала в правой руке до половины оплывшую свечу. Другую руку она подняла, чтобы заслонить глаза от слишком яркого света керосиновой лампы.
    — Могенс, ты только посмотри! — взволнованно позвала она. — Иди сюда!
    Могенс не двинулся с места, только поднял над головой лампу, чтобы лучше видеть. Ощущение, которое он испытал наверху, повторилось снова: на долю секунды ему показалось, что жуткие бестелесные предметы скрываются от света, и на него дохнуло могильным холодом. Как будто он принес оттуда сверху нечто, что теперь и здесь, внизу, подстерегает в тенях. Могенс прогнал и эту мысль, но не отставил предупреждения, содержащегося в ней. Лед, по которому он шел, стал еще тоньше, и что-то в нем самом изо всех сил работало на то, чтобы его окончательно проломить.
    — Что ты здесь делаешь? — резко спросил он.
    Дженис не обратила никакого внимания на его грубый тон, она поставила одной рукой свечу на край саркофага — «лучше бы она этого не делала!» — подумал Могенс, — а другой возбужденно поманила его.
    — Ты только посмотри! — взахлеб говорила она. — Это невероятно! Никогда не думала, что такое возможно!
    — Гроб? — спросил Могенс. — И что необычного, что в мавзолее гроб?
    — Да нет, дурачок, — насмешливо сказала Дженис. — Вот здесь!
    Могенс поднял лампу еще выше и словно против воли обошел саркофаг, чтобы подойти к ней. В первый момент ему не бросилось в глаза ничего странного, но, присмотревшись, он приметил тесную нишу позади Дженис, которая нишей, собственно, и не была. Там, где должна была находиться вековечная стена или скальная порода, Могенс узрел внедряющийся в глубь земли туннель, стены которого вовсе не были возведены из камня, а состояли из земли и глины.
    На мгновение любознательность ученого взяла верх над иррациональным страхом, завладевшим им. Не говоря ни слова, он встал рядом с Дженис и протянул руку, держащую лампу, чтобы осветить этот туннель. Света достало лишь на несколько шагов в глубь штольни, а там он буквально всасывался ватной тьмой на ее конце. Могенс и это впечатление отнес на счет чрезмерно возбужденного состояния, в котором пребывали его нервы, однако ледяной озноб снова прошелся по его спине.
    Даже если бы не было недавних странных происшествий, зрелище все равно наводило бы жуть. Туннель был не особенно высок — может, футов пять, и то не везде — и только на первый взгляд правильной формы. Стены и пол вовсе не выглядели так, будто их обрабатывали инструментом, скорее, производили впечатление проломанных из глубин земли грубой силой, и если бы Могенс не знал, что такое абсолютно невозможно, то мог бы поклясться, что на некоторых местах видит следы лапищ с когтями, которые раздирали землю и даже скальные породы.
    — Что это, Могенс? — едва ли не с трепетом прошептала Дженис.
    — Не знаю, — ответил Могенс.
    Правда заключалась в том, что он не хотел знать. Нечто подстерегало в почти материальной темноте в конце прохода, что-то труднопредставимое, чужеродное и злое, что смотрело на них с Дженис во все жадные глаза, и он чувствовал, как оно приближалось медленно, но неумолимо.
    — Идем, — сказал он, — пожалуйста!
    Дженис повернула к нему голову, и он не мог бы объяснить даже себе самому, к чему относилось недоумение в ее взгляде — к его просьбе или к умоляющему тону, с которым он произнес последнее слово.
    — Неужели тебе совсем не интересно? — изумилась она. — Никто не знает об этом лазе! А вдруг он проходит под всем кладбищем или даже…
    — Возможно, — перебил ее Могенс. Он больше не старался придать своему голосу даже оттенка мягкости. Рука, державшая лампу, дрожала так сильно, что свет в начале туннеля закачался, и тени снова завели причудливый танец. — Идем!
    Дженис совершенно смешалась, но к растерянности в ее чертах теперь примешался первый след испуга. Она машинально отступила на полшага, но тут же остановилась и посмотрела в проход. Тени задрожали сильнее, прыгая слева направо, вперед и назад, будто что-то пыталось вырваться из тьмы и опрокинуть защитный барьер света. Могенс старался себя убедить, что это лишь дрожание лампы в его руке, которое становилось все сильнее. Но он знал, что это не так. Там было нечто, какая-то безымянная вещь, которая подстерегала в темноте, и она приближалась.
    А потом он сделал то, чего не сможет простить себе до конца жизни: он резко повернулся, протиснулся между Дженис и каменным саркофагом и в несколько широких шагов уже был у лестницы. Дженис с шумом втянула в себя воздух и обернулась в его сторону, когда он снова остановился, но все еще не решалась последовать за ним. Могенс не мог разглядеть выражения ее лица, потому что, когда он унес с собой лампу, она осталась там стоять одна, защищенная только колеблющимся красноватым язычком пламени свечи, которому было не под силу сдержать наступающий мрак. Тени метались по ее лицу, как маленькие дымные зверьки. Что-то надвигалось из темноты штольни.
    — Могенс? Дженис? — заскрипело ржавое железо, и Могенс едва сдержал испуганный вскрик, когда у него над головой раздались шаги и неровный круг желтого света заскакал по ступеням. — Вы там, внизу? Может, это меня и не касается, но что вы, голубки, там делаете? — Грейвс непристойно засмеялся, постепенно вырисовываясь из неясной тени за лучом света в человеческую фигуру.
    — Я спускаюсь. Так что кончайте с тем, чем бы вы там ни занимались, и одевайтесь.
    Могенс с облегчением вздохнул, в то же время стремительно поворачиваясь к Дженис:
    — Оставайся там, где ты есть, Джонатан! Дженис!
    Последнее слово он уже выкрикнул, но Дженис не шевельнулась, она стояла, как парализованная, и смотрела на него во все глаза. Могенс слышал, как Грейвс продолжает спускаться по лестнице. Вот уже свет его фонаря соединяется с лампой Могенса, он что-то изрекает насмешливым тоном, чего Могенс не понимает.
    — Дженис, — умоляет он. — Пожалуйста!
    — Но, Могенс… что…
    Дженис испуганно задохнулась и закрыла рукой рот, когда раздался жуткий скребущийся звук. Но он шел не из туннеля, Могенс ошибся. Леденящий душу звук доносился из саркофага!
    Свеча, которую Дженис поставила на его край, начала подрагивать. Ее пламя заколыхалось сильнее, и множество юрких теневых зверьков заскакало по лицу Дженис. Снова раздался скрежет, на этот раз громче, тяжелее, будто с глухим хрипом камень трется о камень. Свеча закачалась еще больше, Наклонилась и упала. Только на одно короткое мгновение тьма объяла фигурку Дженис, пока Могенс не вскинул лампу, свет которой разорвал ее удушающие объятия. Дженис отступила от саркофага на два шага. В блекло-желтом пляшущем свете керосиновой лампы ее лицо было мертвенно-бледным, а глаза от ужаса почернели.
    — Что здесь происходит? — Грейвс остановился на последней ступени и поднял руку, так что свет его фонаря слился с лампой Могенса. Скрежетание нарастало, и крышка саркофага начала сдвигаться! Грейвс испустил испуганный крик, Дженис тоже закричала и поднесла другую руку ко рту. Под крышкой обозначился зазор с волос толщиной, он расширился до щели, в которой показалась заскорузлая трехпалая рука, она с силой вцепилась в край саркофага и раздвинула проем еще шире.
    Дженис завизжала. Грейвс в ужасе вскрикнул громче, чем прежде, а щель стала много шире. Могенса пробил ледяной озноб от чистого омерзения, когда он яснее разглядел руку. Это была не человеческая ладонь, а мощная, покрытая шерстью лапища, огромная, как совок лопаты, с ужасающими когтями. Показалась мускулистая, до абсурдности длинная рука, и крышку гроба, весившую не меньше центнера, отшвырнуло с таким толчком, что она пролетела через все помещение и, ударившись о стену, разбилась на кусочки.
    И безумие обрело плоть.
    Могенс не знал, кричал ли он, но кто-то кричал, свет начал сумасшедший стробоскопический танец, в котором движения… этой особи стали походить на череду следующих друг за другом моментальных снимков безумия, и глазам Могенса предстало покрытое шерстью существо, некоторым образом антропоморфное, напоминающее калеку, выше, чем мужчина, но много массивнее, с бесформенной бочкообразной грудной клеткой, длинными, висящими, как плети, руками и мускулистыми ногами, колени которых были выгнуты под каким-то неправильным углом, и устрашающими когтями на ногах и руках. Однако самое страшное являл собой череп. До шеи тварь все-таки имела в своем облике что-то человеческое, но все, что находилось выше, было чистым кошмаром. Причудливый череп больше походил на собачий, только шире и приплюснутей, на нем торчали большие острые уши, из которых произрастали жесткие пучки волос. Морда была чересчур вытянута в длину, под широким собачьим носом, вырезанным словно тесаком, лоснились противные слюнявые розоватого мяса губы, а за ними поблескивал оскал пары дюжин криво посаженных острых, как кинжалы, клыков. Челюсти выглядели такими крепкими, что могли бы без труда перекусить руку взрослого мужчины. Но каким бы жутким ни выглядел сам череп, страшнее всего были глаза на нем.
    Чудовищная тварь вовсе не имела острые звериные глаза или горящие красным огнем глаза демона, нет, Могенс назвал бы их человеческими, если бы не переполнявшая их адская злоба и алчность, при одном виде которых душа Могенса скорчилась, как смертельно раненный зверь.
    Все это Могенс увидел в одну нескончаемую секунду. Потом свет качнулся дальше, чудовище исторгло хриплый рык и невообразимо мощным рывком набросилось на Дженис.
    Могенс изо всех сил метнул в него лампой. Керосиновая лампа дважды перевернулась в воздухе, угодила монстру промеж лопаток и со звоном разбилась. Возгоревшийся ярким пламенем керосин вылился на спину и плечи твари и поджег его шкуру, но брызги пылающей жидкости попали также на волосы и платье Дженис, и ее крики стали еще пронзительнее. Могенс бросился вперед, в порыве отчаяния боком перескочил через разверстый саркофаг и заколотил крепко сжатыми кулаками по затылку чудовищного существа.
    Эффект оказался таким же, как если бы он бил по голой скале. Мускулатура под заскорузлой, покрытой коркой грязи шкурой была тверда, как железо, и Могенс завопил от боли, когда горящий керосин опалил его руки. Монстр обернулся с яростным ревом, мгновение помедлил, а потом направил на него удар полыхающей лапищи. Могенс попытался уклониться от него и одновременно ударить в ответ, но для первого он был не слишком проворен, а второе, хоть и удалось осуществить, не возымело ни малейшего действия. Он врезал прямо в морду кошмарной твари, но почувствовал только, как ободрал кожу на костяшках своих пальцев, когда его кулак обрушился со всей силой на твердую, как сталь, челюсть. И практически в ту же самую секунду его достала лапа бестии.
    Удар оказался настолько мощным, что просто сбил Могенса с ног и отшвырнул назад. Вместо пронзительного крика из его уст вырвался лишь захлебывающийся хрип, когда ему сдавило легкие, и он почувствовал, как два-три ребра с хрустом сломались. Беспомощно размахивая руками, он опрокинулся навзничь в стоящий позади него саркофаг. Последнее, что он помнил, было горящее факелом чудовище, которое, рыча от ярости и боли, снова повернулось к Дженис, подхватило ее на руки и потащило в туннель. Потом Могенс ударился затылком о край каменного саркофага и потерял сознание.


    — И только на следующее утро я очнулся, — обессиленно закончил Могенс свое повествование. С каждой минутой его голос становился все слабее, и последние слова он почти прошептал. Горло саднило, и, хотя Том снял с него промокшую одежду и укрыл тремя шерстяными одеялами, его все еще знобило.
    — Это случилось девять лет назад, но я никогда не забывал эту мерзостную тварь. И прошлой ночью я увидел ее снова.
    Том налил ему еще кружку кофе — это была уже третья, если Могенс правильно сосчитал, а возможно, и четвертая — и протянул ее Могенсу, прежде чем присесть на краешек кровати. Могенс отхлебнул большой глоток и обхватил обеими ладонями эмалированную кружку. Но ни дрожь тела, ни внутренняя дрожь не отступили, как он надеялся. Что-то в нем заледенело, окончательно и бесповоротно.
    — На кладбище? — спросил Том.
    Могенс кивнул. Он отхлебнул еще раз. Кофе был таким горячим, что обжигал язык, но ощущение внутреннего оледенения только окрепло.
    — Да, — ответил он. — Все эти годы я пытался себя убедить, что все это было только страшной галлюцинацией. Шок от смерти Дженис, а может, и от удара головой. Такое ведь случается, правда? Иногда люди теряют память или вдруг вспоминают то, чего в их жизни никогда не происходило.
    — Я о таком слышал, — согласился Том.
    — Но вчера ночью я это существо видел! — Голос Могенса взвился до пронзительного крика. — Я стоял напротив него, лицом к лицу! И клянусь тебе, Том, это была та же самая тварь, которую я видел тогда на кладбище, которую я принял за Грейвса и которая… — Голос отказал ему, но Том понял и без слов, что он хотел сказать. В глазах юноши появилось выражение искреннего сочувствия.
    — А что было потом? — спросил он через некоторое время. — Тогда, в Гарварде. Я имею в виду, вашу подругу нашли?
    — Нет, — ответил Могенс. Он — на этот раз осторожнее — приложился губами к кружке и сделал небольшой глоток, прежде чем продолжить. — А также ни Марка, ни Элен. После того как я очнулся, мне сказали, что штольня, в которую уволок Дженис… уволокла… эта особь, обрушилась. Сам я больше никогда не ходил к этому мавзолею, но слышал, что они там раскапывали… на несколько ярдов, только потом пришлось прекратить, потому что туннель грозил обрушиться. Это было слишком опасно. От нее не нашли и следа. Ни следа Дженис, ни обоих других.
    — А вы? — сострадательно спросил Том.
    — А как ты думаешь? — горько сказал Могенс. — Для полиции дело было очевидным. У них имелся в наличии сломанный замок и открытый гроб. Двое молодых людей встречаются ночью на кладбище, один из них имеет пристрастие к разного рода подозрительным вещам… — Он с выразительным вздохом пожал плечами. — К тому же еще каучуковая маска, которую они нашли в кармане моего пиджака. Нет, Том, для полицейских следователей дело было закрыто еще до того, как я пришел в сознание.
    — И вы никому не рассказали об этом… существе? — предположил Том.
    — Это было моей величайшей ошибкой, Том. Я рассказал. Но это только ухудшило положение. Мне никто не поверил. Ни полиция, ни коллеги, ни мои профессора, ни даже те, кого я считал… своими друзьями. — Он издал горький смешок, про который сам не смог бы сказать, смех это был или его полная противоположность. — Большинство посчитало это глупой отговоркой. Некоторые решили, что я просто свихнулся. И никто мне не поверил. Думаю, я и сам бы не верил, случись это с кем другим.
    — Но Грейвс! — вырвалось у Тома. — Я… я имею в виду доктора! Он же сам видел монстра!
    — Я тоже так думал, — чуть слышно сказал Могенс. — Но, наверное, ошибся.
    Том с сомнением посмотрел на него. Он ничего не сказал, но Могенс чувствовал, как трудно ему было поверить в это последнее утверждение. Да и почему он должен верить? Это же было чистой ложью. Правда заключалась в том, что Грейвс вообще отрицал, что той ночью находился на кладбище. Правда заключалась в том, что это был именно Грейвс, тот, кто поведал полиции о его увлечении оккультизмом и всем тому подобным. И правда была в том, что он, Могенс, провел четыре месяца в тюрьме и не попал на скамью подсудимых с лишением всех ученых званий только потому, что университет, желая избежать скандала, вмешался в это дело. И это был Грейвс, тот, который неделю спустя после страшных событий сел в поезд на Нью-Орлеан, чтобы занять место, предназначенное Могенсу, и въехать в квартиру, которая ждала их с Дженис. А позже Могенс убедился на собственной шкуре, что черные списки не только существуют, но и явно относятся к наиболее читаемым в стране сочинениям.
    Ничего из этого он не поведал Тому. Он уже сказал ему больше, чем кому-либо на свете, — собственно говоря, он не рассказывал никому о событиях той страшной ночи. Но незачем было нагружать Тома своими собственными проблемами.
    Однако во взгляде Тома он прочел, что тот раскусил гораздо больше из того, о чем Могенс умолчал, если не в деталях, то уж по смыслу точно. Да Могенс и с самого начала не делал тайны из того, что они с Грейвсом никакие не друзья. Том собирался что-то ответить, но в этот момент снаружи заслышались громкие голоса, юноша поднялся, прошел к двери и открыл ее, чтобы посмотреть. Могенс тоже попытался бросить взгляд наружу, но Том приоткрыл дверь всего лишь на щелку, да еще своим телом загораживал ему обзор.
    — Сейчас вернусь, профессор, — поспешно сказал он, быстрым шагом вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Могенс заметил лишь проблеск серого рассветного сумрака, пока дверь раскрывалась, и тем не менее он не только расслышал голос Грейвса, но и то, что тон его был очень возбужденным. Похоже, там, снаружи, разгорался яростный спор. Могенса, впрочем, это нисколько не удивило, как и не тронуло. Редкий человек, по его мнению, через более или менее короткое время общения не вступал с Джонатаном Грейвсом в спор.
    Его мысли сейчас были заняты Томом — и прошлым вечером, конечно. Он не помнил, что происходило на кладбище дальше, равно как и не мог сказать, каким образом он добрался назад до своего дома. Том сообщил Могенсу, что нашел его на кладбище и принес сюда, и по положению вещей у Могенса вроде бы не имелось оснований сомневаться в этом — хоть он и с трудом мог себе представить, что этот хрупкий юноша без посторонней помощи поднял его через пятифутовую кладбищенскую стену, а потом тащил на себе обратно. Но, с другой стороны, зачем Тому его обманывать? У него нет на это никаких причин, и, кроме того, Могенсу просто не хотелось считать Тома лжецом. Ему мало встречалось людей, к которым бы он сразу испытал такое безоговорочное доверие, как к этому нежному, почти женственному юноше. Но и то, что он ему так безоглядно доверился, не слишком смущало его. Как образованному человеку, ему было ясно, что он находится в исключительной ситуации, в положении, когда он должен поговорить хоть с кем-нибудь, чтобы не свихнуться от ужаса, который подняли в нем былые воспоминания. Наверное, он доверился бы каждому, кто оказался рядом, когда он пришел в себя, даже мисс Пройслер.
    Особенным же было то, что он нисколько не стеснялся Тома. После того как его с позором изгнали из Гарварда, Могенс никому не поверял эту историю и еще день назад мог бы поклясться, что унесет эту тайну в могилу. И все же он не сокрушался, что доверил Тому события той судьбоносной ночи. Если бы на его месте был кто-то другой, он, не медля ни минуты, оставил бы все это и никогда больше сюда не возвращался. Но, касаемо Тома, его тайна была в надежных руках — это он чувствовал всеми фибрами своей души. Что ни говори, а мальчик прошлой ночью, можно сказать, спас ему жизнь. Если бы он не появился вовремя… Могенса пробил холодный озноб при одной только мысли, что он мог бы оказаться один на один с этой песьеголовой бестией…
    Если бы только он смог вспомнить, что произошло на самом деле, когда он повернулся и так внезапно оказался лицом к лицу со страхом из своего прошлого! Но там ничего не было. Его воспоминания обрывались на лицезрении страшного звероподобного рыла, а следующее, что он увидел, был Том, который сидел на табурете возле постели и терпеливо ждал, когда он очнется.
    Дверь открылась, вернулся Том. Могенс припомнил громкий спор, свидетелем которого он стал хотя бы на слух, и попробовал что-нибудь прочитать по лицу Тома, но это ему не удалось.
    — Что там стряслось? — спросил он прямо. И когда Том на это неопределенно пожал плечами, уточнил: — Надеюсь, у тебя из-за меня нет неприятностей с Грейвсом?
    — Нет, — покачал головой Том. — Это один из «кротов».
    В первый момент Могенс недоуменно посмотрел на него, но потом вспомнил разговор, который они с Томом вели в машине.
    — Один из геологов?
    — Они постоянно прокрадываются в лагерь и на кладбище, — подтвердил Том. — Доктор Грейвс страшно бушует по этому поводу. Однажды он даже пригрозил, что пристрелит следующего, кого застанет на месте раскопок. — Он пожал плечами. — Я-то не думаю, что он на самом деле сделал бы такое, но звучало это вполне убедительно.
    По крайней мере, в этом пункте Могенс был согласен с Томом: он тоже не верил, что угроза Грейвса стрелять в геологов была высказана на полном серьезе. Джонатан Грейвс предпочитал добиваться своих целей куда более тонкими средствами.
    — Еще кофе, профессор? — предложил Том.
    Хоть Могенс и протянул ему пустую кружку, но в то же время отрицательно покачал головой и жестом дал понять, чтобы Том поставил ее на стол.
    — Кажется, я еще не поблагодарил тебя, Том, — сказал он. — Без тебя меня бы сейчас не было в живых.
    — Ерунда, — горячо возразил Том и, на секунду сделав испуганное лицо, быстро поправился со смущенной улыбкой: — То есть я хотел сказать, что это вам пришло в голову?
    — Ну, если бы этот монстр меня…
    — Никакого монстра там не было, профессор, — не дал ему договорить Том.
    — Что значит не было? — оторопел Могенс. — Я его видел собственными глазами!
    Том ответил не сразу, а когда заговорил, его голос изменился, стал тише, и сам он старался не смотреть Могенсу в глаза.
    — Боюсь, это я должен извиняться перед вами, профессор, — сказал он. — Вчера вечером вы видели не монстра, а меня.
    — Тебя? — Могенс решительно покачал головой. — Нет, Том, совершенно точно нет. Я знаю, что видел. Я хотел включить свет, но тока не было, и я вспомнил, что ты говорил, чтобы я просто позвал тебя, если будет что-нибудь нужно. Так что я вышел из дома, чтобы поискать тебя. И тут услыхал шаги и заметил какую-то тень. Кто-то бродил по лагерю.
    — Мы выключаем генератор сразу, как только последний человек поднимается наверх, — пояснил Том. — Он жрет слишком много горючего, а его специально доставляют из Фриско. — Он поднял плечи. — Надо было предупредить вас. Извините.
    Как будто дело было в этом!
    — Я видел кого-то, — не отступался Могенс. — И я пошел за ним. Он прокрался через лагерь и направился к старому кладбищу!
    — Это был я, — упорствовал Том.
    Могенс вытаращил на него глаза:
    — Ты?
    — Я каждый вечер обхожу лагерь, — подтвердил Том. — А иногда еще раз и ночью. Бывает, что в лагерь пробираются любопытные. Дети из города или индейцы, которые воруют все, что плохо лежит, а потом меняют на выпивку. И другие… с не такими уж безвредными умыслами. Иногда я выхожу и на кладбище, чтобы посмотреть, все ли там как следует. Вчера вечером я тоже ходил туда. И все время мне казалось, что за мной кто-то идет, поэтому я спрятался за могильную плиту и ждал. А когда потом подошли вы… — Он изобразил виноватую гримасу и с видимым усилием посмотрел Могенсу прямо в глаза. — Мне так жаль, профессор. Если бы я знал, что так напугаю вас, то показался бы раньше.
    — Не смеши меня! — сказал Могенс. Голос его дрожал. — Зачем ты это делаешь, Том? Чтобы меня успокоить? Ни к чему. Я знаю, что видел!
    Но знал ли он на самом деле? А что если Том говорит правду, и это был действительно он, а не чудовище из его прошлого? Тогда ему придется признать, что он, как истеричная старая дева, испугался тени и грохнулся в обморок.
    — Я знаю, что я видел, — не сдавался он. Но даже в его собственных ушах это прозвучало как чистое упрямство и уже не столь убежденно.
    — Я не сомневаюсь, — ответил Том. — Но ведь могло быть так: почти десять лет назад вы пережили жуткую историю. Доктор Грейвс вам не друг, и, возможно, сама встреча с ним пробудила в вас тяжелые воспоминания. А к тому же еще все эти страшные вещи внизу, в храме. От них одних у всякого нормального человека начнутся кошмары.
    — Ты за кого себя держишь? — раздраженно спросил Могенс. — За психиатра?
    — А потом вы услышали шаги и покрались за мной. Да еще на кладбище! — гнул свое Том. — Тут все ваши воспоминания и нахлынули снова. И ваш гнев на доктора, которому вы никогда не простите, что он бросил вас в беде. И боль от утраты вашей подруги, и память о той страшной ночи. Да еще это кладбище, от него даже мне иногда становится не по себе. — Он со вздохом покачал головой. — Это я был таким дураком, что возник перед вами как из ниоткуда, вот вы и увидели этого… монстра. Со мной было бы точно так же. Да и с любым другим.
    Могенс смотрел на юношу широко распахнутыми глазами. Он не мог сказать, что его шокировало больше: веская логика, стоявшая за словами Тома, или легкость, с которой мальчик распознал и проанализировал его ситуацию. Необразованный деревенский сирота, не знающий даже своего возраста? Смешно! Кем, черт побери, был этот мальчик?
    Последний вопрос Могенс произнес вслух.
    — Вы мне льстите, профессор, — ответил Том. — Но на этот раз вы ошиблись. Я совсем не такой уж умный. Я просто умею наблюдать, а времени, чтобы обдумывать, у меня навалом.
    — И ты обожаешь розыгрыши, — сурово дополнил Могенс. Но, странное дело, он не мог сердиться на Тома всерьез. Особенно сейчас. Какой бы убедительной ни выглядела аргументация Тома на первый взгляд, Могенс знал, что она не соответствует истине. Однако что-то в нем жаждало принять ее за правду.
    — Нет, — со смехом возразил Том. Могенс не мог бы с уверенностью сказать, в чем заключалась разница, но уже в следующий момент Том снова казался застенчивым бледным юношей — которому до мужчины оставалось больше лет, чем отделяло от детства, — смотрящим широко открытыми любопытными глазами на мир, которого он не понимал и которому доверял больше, чем того следовало. — Я просто беспокоюсь о вас, профессор. Знаю, это не совсем мое дело, но… — Он тщетно поискал слова и наконец, пожав плечами, сказал: — Вы не такой, как доктор Грейвс и другие.
    — Не такой?
    Дверь распахнулась, и ворвался Грейвс. Его лицо побагровело от бешенства, и он с такой силой захлопнул за собой дверь, что Том испуганно вздрогнул и вскочил со стула.
    — Проклятые земляные черви! — лютовал он. — Ни разу… — Он оборвал себя на полуслове и полушаге и быстро завертел головой из стороны в сторону. Могенсу стало ясно, что одним-единственным взглядом Грейвс охватил не только все помещение, но и всю ситуацию. Под конец его взгляд уперся в покрытые засохшей грязью туфли Могенса, которые валялись на полу у кровати.
    — Ты уходил из лагеря, Могенс? — спросил он и, не дожидаясь ответа, развернулся к Тому. Не то чтобы гнев в его глазах усилился, но явно получил другую окраску.
    — Том! — набросился он на мальчишку, — я же велел тебе информировать профессора Ван Андта, что никто не должен покидать территорию без моего специального распоряжения!
    — Он сделал это, — поспешно вступился Могенс за Тома еще до того, как тот попытался защититься.
    Грейвс задумчиво сдвинул брови, и Том на полсекунды явно потерял самообладание, потому что посмотрел на Могенса совершенно растерянно, что, конечно, не укрылось от взгляда Грейвса.
    — Это не его вина, — категоричным тоном продолжал Могенс. — Том уже по дороге сюда поставил меня в известность о твоем пожелании. — Он сел в постели, с трудом преодолевая искушение плотнее закутать плечи одеялом, когда почувствовал холодок, пробежавший по спине. Вместе с Грейвсом в дом ворвался поток ледяного воздуха, и все же Могенс не был уверен, от него ли его пробила дрожь. Возможно, причина крылась в ледяном взгляде, которым Грейвс мерил его.
    — Значит, недостаточно внятно, — сказал Грейвс тоном, не оставляющим сомнений, как мало он поверил словам Могенса.
    — О нет, Том выразился достаточно ясно, — холодно ответил Могенс. — Мне только не понятно, какую роль ты отвел для меня. Я здесь сотрудник или пленник?
    Гревс нахмурился еще больше, но не промолвил ни слова.
    — Ну? — Могенс встал, завернувшись в одеяло, и с вызовом посмотрел Грейвсу в глаза. — Так кто я здесь?
    Губы Грейвса поджались в узкую бескровную полоску. Однако вместо того чтобы ответить, он коротко кивнул в сторону кучи грязной одежды у его ног, при этом ни на долю секунды не выпуская Могенса из поля зрения.
    — Что произошло?
    — Я был неловок, — ответил Могенс. — Не будь Тома, дело бы приняло куда худший оборот. Ты должен быть ему благодарен, а не делать выговор.
    — Ты должен уяснить себе, Могенс, что мои распоряжения имеют под собой основания, — словно не слыша, продолжал Грейвс. — Места здесь небезопасные, особенно для тех, кто с ними не знаком. В эти болота уже забредал не один, кого потом больше не видели. — Он повел плечами, давая понять, что тема исчерпана, и повернулся к Тому: — А тебе что, нечем заняться?
    Том исчез так мгновенно, словно растаял в воздухе, не забыв, правда, бросить Могенсу быстрый благодарный взгляд, который так же, как и удивление до того, не остался не замеченным Грейвсом.
    — Почему ты его покрываешь? — спросил он Могенса, как только они остались одни. И поскольку вопрос остался без ответа, еще раз пожал плечами и со вздохом продолжил: — Ты симпатизируешь парню, могу понять. Он всем нравится. Малый он неглупый и на редкость приятный. Но ему нужна твердая рука. И я не люблю, когда кто-то братается с моими работниками. — Он предупредительно поднял затянутую в перчатку руку, видя, что Могенс готов вспылить. — Не позднее чем через час ты поймешь, почему я настаиваю на этих мерах безопасности. — Он огляделся. — У тебя еще остался кофе для бывшего сокурсника?
    Могенс умышленно проигнорировал его примирительный тон, равно как и попытку изобразить на лице улыбку. Попытка так и осталась попыткой. Лицо Джонатана Грейвса было не из тех, что способны на улыбку.
    — Посмотри в кофейнике, — Могенс мотнул головой в сторону стола. Потом сбросил одеяло, наклонился к своему чемодану и открыл его, чтобы достать свежее белье и костюм.
    — Тебе вовсе не обязательно облачаться в выходной наряд, — посоветовал Грейвс, который гремел у него за спиной посудой. — Нам придется пробираться через… некоторым образом непроходимую местность.
    Могенс отметил намеренную заминку в высказывании Грейвса, ему было ясно, что она служила одной-единственной цели: спровоцировать его на вопрос. Но он не доставил ему такого удовольствия и упорно не издавал ни звука, правда, к совету прислушался и выбрал самые простые вещи из своего более чем скромного гардероба.
    Переодеваясь, он слышал, как Грейвс налил себе кружку кофе и уселся за стол. По его молчанию Могенс понял, что тот ожидает от него вполне определенной реакции или хотя бы вопроса. Может быть, он и сделал бы ему такое одолжение, если бы нечаянно не поймал уголком глаза выражение лица Грейвса. Это было лишь смутное впечатление, видение, мелькнувшее на тонкой грани, где реально зримого уже недостаточно и оно дополняется информацией, извлеченной из памяти — или фантазий, — а в этом случае совершенно очевидно, что именно из его фантазии. Ибо то, что Могенс увидел на одно короткое ирреальное мгновение, не было лицом Грейвса, ему привиделась кошмарная личина, которая имела лишь поверхностное сходство с человеческим обликом. В чертах Грейвса промелькнуло нечто хищно-звериное, дикое, что обычным образом скрывается за человеческими чертами, а теперь в определенный момент и под определенным углом зрения оно проглянуло из-за обыденного и привычного. И возможно, в этот самый миг Грейвс впервые показал, чем он был — не кем выглядел, а именно чем был: особью рептилии, которая притаилась и ждет подходящего момента, чтобы напасть.
    Разумеется, то, что он видел, на самом деле не было Грейвсом. Это было то, что он хотел увидеть: образ доктора Джонатана Грейвса, который он нафантазировал себе за прошедшее десятилетие, квинтэссенция долголетней ненависти, униженной гордости и самоедства. Могенс полностью отдавал себе отчет, что это игра его воображения и он сам виноват в том, что несправедлив по отношению к Грейвсу. И все-таки именно из-за этого короткого смутного видения он и не мог ответить Грейвсу, а воспользовался ситуацией, чтобы затянуть переодевание сверх необходимого. Даже в собственных глазах он выглядел непроходимым глупцом, оттого что ничего не мог поделать со своими детскими страхами, однако его сердце бешено колотилось, когда он наконец закончил и повернулся.
    Грейвс перевернул стул и сидел на нем верхом, опираясь руками на спинку. Время от времени он пригубливал кофе из своей кружки и не отрывал от Могенса холодного, ничего не выражающего взгляда.
    — Даю пенни, чтобы узнать твои мысли, Могенс, — сказал он.
    — Лучше не надо, — ответил Могенс. — Ты собирался мне что-то показать?
    Теперь Грейвс выглядел немного обиженным.
    — Начало не задалось, а, Могенс? — усмехнулся он, игнорируя вопрос Могенса. — Жаль. Я представлял себе все иначе, после стольких лет. Может быть, слишком упрощенно. Сожалею.
    — Ты о чем-то сожалеешь? — Могенс приподнял бровь. — В это верится с трудом.
    — Дай мне шанс.
    — Такой же, как дал мне ты? — Могенс сам не мог понять, почему позволил втянуть себя в эту дискуссию. Он удивился, когда услышал собственный голос, который едва узнавал. — Почему ты ничего не сказал тогда, Джонатан? Одно-единственное слово и…
    — …ничего не изменило бы, — закончил за него Грейвс. — Они поверили бы мне ровно столько, как тебе. Мы оба прослыли бы сумасшедшими, вот и вся разница. И, наверное, оба попали бы в тюрьму.
    — А так ты предпочел, чтобы меня одного считали сумасшедшим, — горько заметил Могенс.
    Грейвс отпил еще один долгий глоток, сверля его пронзительным взглядом поверх края кружки. И спокойно сказал:
    — Да.
    Поднимись он и ударь Могенса по лицу, шок не был бы таким сильным.
    — Что? — прохрипел Могенс.
    — Шокирован? — прищурился Грейвс. — Я бы на твоем месте был шокирован.
    Понадобилось несколько секунд, пока до Могенса дошел истинный смысл этого признания.
    — Так ты… ты тоже его видел? — Его сердце рвалось из груди. Он испытывал страх в ожидании ответа Грейвса. Панический страх.
    Грейвс снова отхлебнул кофе, прежде чем ответить. Его ничего не выражающие глаза мерили Могенса бесконечно долго, растягивая муку ожидания на череду вневременных вечностей, так холодно, будто он чувствовал его страдания и продлевал себе наслаждение. Потом он пожал плечами и сказал тихим задумчивым голосом:
    — Не знаю, что я видел. Я видел что-то, это так, но что это было, не знаю. А ты знаешь?
    Если бы он мог забыть то мгновение, проживи он хоть до ста лет! Это воспоминание неизгладимо врезалось в его память, каленым клеймом выжглось в мозгу и никогда не заживет, никогда не перестанет причинять боль: Дженис, которую утаскивает чудовище с пылающими плечами и головой; она кричит, отчаянно и тщетно зовет на помощь; и последний взгляд ее полных ужаса глаз. Но это был не смертельный страх, как он мог ожидать. То есть — определенно — он там присутствовал, но что увидел Могенс, так это отчаянную мольбу сдержать обещание, которое он никогда не произносил вслух, но дал его себе и тогда не мог выполнить: обещание всегда и в любых обстоятельствах быть рядом, защищать от любых опасностей даже ценой собственной жизни. И вот он нарушил это обещание, и не имело никакого значения, почему.
    — Дай мне шанс, Могенс, — повторил Грейвс. — Прошу тебя.
    — Тебе? — едва ли не умоляющий тон Грейвса не позволил Могенсу вложить в голос все презрение, которое он хотел выразить. Даже долю его.
    — О, понимаю, — внезапно тон Грейвса поменялся на злой и язвительный, а глаза сверкнули. — Ты никому не хочешь дать второго шанса. Да и к чему? Тебе ведь сделали больно. Ты перенес тяжелую утрату, но прежде и главнее всего: с тобой поступили несправедливо. И из этого ты вывел право до конца своей жизни претендовать на все страдания мира. — Грейвс наклонился вперед и скривил губы в выражение, которое Могенс в первый момент принял за пренебрежение, пока не понял свою ошибку.
    — Ты считаешь меня чудовищем, не так ли? Ты думаешь, что имеешь исключительное право на боль и страдание? — Он фыркнул. — Что ты себе воображаешь, Ван Андт?
    — Я? — охнул Могенс. Он совершенно растерялся. Он был готов ко всему, но никак не ожидал, что Джонатан перейдет в наступление и обрушится с упреками на него. Это было… абсурдно.
    — Да, ты! — не унимался Грейвс. Его рука с такой силой сжала эмалированную кружку, что сплющила ее, как пустую консервную жестянку. Кофе выплеснулся прямо на руки, затянутые черной кожей, но тот этого даже не почувствовал. — А ты подумал, каково было мне эти последние десять лет? Ты подумал, почему ты здесь?
    Могенс недоумевающе смотрел на него.
    — Ты думал, — продолжал Грейвс, — я мог забыть ту ночь? — Он яростно покачал головой. — Разумеется, нет. Ни на один день за все годы. Мне нравилась Дженис не меньше, чем тебе, Могенс. Может, ты ее и любил, а мне она была добрым другом. Так что я знаю, что ты пережил, Могенс.
    — Сомневаюсь, — прошипел Могенс.
    — О, простите, многоуважаемый профессор, если я вторгся в ваше святилище, — снова перешел Грейвс на язвительно-формальный тон. — Ни в коем случае не жажду лишать вас венца величайшего мученика на всем континенте. Я действительно знаю, через что вы прошли. Но у вас была хотя бы ненависть ко мне.
    — О чем ты говоришь…
    — Я знаю, что ты меня ненавидишь, — перебил его Грейвс. — Я сам себя ненавижу за то, что тогда сделал. Но я это сделал, и я не из тех людей, кто извиняется за ошибки, которые уже нельзя исправить. И я остаюсь при том же мнении: это ничего не изменило бы. Мы оба были бы объявлены сумасшедшими. — Он сделал широкий жест. — Тогда бы я не нашел то, что нашел здесь. Меня бы здесь не было. Тебя бы здесь не было.
    — А зачем я здесь?
    — Потому, конечно, что ты лучший, — ответил Грейвс. Он поднес искореженную кружку ко рту, желая сделать глоток, и… оторопело таращился на нее не меньше, минуты, прежде чем передернул плечами и поставил ее на стол. — Хочешь верь, хочешь нет, но я действительно считаю тебя лучшим специалистом в твоей области. И никакого другого объяснения у меня нет. — Он на миг задумался. — Ну, естественно, еще затем, чтобы искупить свою вину.
    — Искупить вину? За что?
    — За то, что сделал тебе, — он властным жестом остановил возражения Могенса. — Оставь при себе упреки, что я лишь хочу успокоить нечистую совесть. Если тебе хочется так думать, на здоровье. Когда мы обнародуем найденное здесь — а это непременно будет, Могенс, — уже никого не будет заботить, что ты сделал и чего нет.
    — С чего ты взял, что мне нужны твои подачки? — голос Могенса дрожал, но он и сам не мог бы объяснить причину этого.
    — Почему бы тебе сначала не подождать, пока я не покажу тебе, на что реально мы здесь наткнулись? — в свою очередь задал вопрос Грейвс.
    — На что реально… — Могенс споткнулся. — Но я думал, храм…
    — Я тоже так думал, — Грейвс поднялся. — Поначалу так оно и было. Пойми меня правильно: храм — сенсация, может быть, величайшая археологическая сенсация этого столетия — по крайней мере, до сих пор. Но это еще не все.
    — Что это значит? — ошеломленно спросил Могенс. — Что еще ты нашел?
    Грейвс покачал головой и неожиданно широко ухмыльнулся.
    — О нет, так дело не пойдет, — сказал он. — Не лишай меня радости еще немного помучить тебя. К тому же будет значительно проще, если я покажу тебе это. Идем.


    То, что вчера напророчил Мерсер, сбылось на удивление быстро: Могенс все еще чувствовал себя не особенно уверенно, когда спускался вниз по узкой лестнице, которая скрипела под их с Грейвсом общим весом, но все-таки он уже не так боялся, как накануне. Разумеется, главным образом потому, что никогда бы не показал Грейвсу свой страх, но, похоже, он и вправду приспособился к новым условиям.
    Ну, и конечно, его любопытство.
    После всего, что между ними произошло, он едва ли не стыдился своих чувств, однако не хотел признаться, что Грейвсу удалось его любопытство пробудить. Находка этого сооруженного под землей египетского храма — и всего в нескольких милях от Сан-Франциско — уже сама по себе была сенсацией. Какое же еще большее чудо хочет преподнести ему Грейвс?
    По пути вниз, а потом через проход с росписями и рельефами, он несколько раз пробовал выпытать у Грейвса хотя бы намек, но постоянно получал в ответ лишь таинственную улыбку. И как бы это ни выводило Могенса из себя, он мог понять Грейвса. Он и сам на его месте, наверное, реагировал так же. Но что такого нашел Грейвс, что все это здесь было еще малостью?
    Могенсу волей-неволей пришлось набраться терпения. Он брел по слабо освещенной штольне. Вчера он был слишком потрясен увиденным, чтобы обращать внимание на детали, и сейчас тем внимательнее рассматривал живопись и рельефы. Ему бросились в глаза значительные расхождения с образцами египетского искусства, которые были ему знакомы. Конечно, он не был тонким специалистом, что касалось эпох, но в годы учебы, естественно, не избежал того, чтобы заниматься культурой и искусством Древнего Египта. То, что вчера он лишь мельком отметил, сегодня получило свое подтверждение: отнести рисунки и резьбу по камню к какому-то определенному периоду не представлялось возможным. Однако это не слишком смущало его как ученого. В конце концов, они хоть и находились в египетском храме, но не в Египте же. Царства фараонов пришли к своему закату более чем две тысячи лет назад, а это сооружение могло быть много древнее — или гораздо более поздним. Все было так, как вчера сказал Грейвс: царства фараонов насчитывают многие тысячелетия — по человеческим меркам, невообразимо долгий промежуток времени, в который в буквальном смысле могло свершаться всё.
    У Могенса закружилась голова, когда он представил себе, какое потрясение вызовет это открытие в научном мире — и не только в нем. И снова дала о себе знать его нечистая совесть. Не имело значения, как он негодовал, и неважно, что причинил ему Грейвс в прошлом, — он же клюнул, не смог устоять перед соблазном войти в анналы истории ученым, причастным к этому открытию.
    — А как ты вообще смог открыть все это? — спросил Могенс, чтобы хоть что-то сказать. Ему было уже невмоготу молча тащиться позади Грейвса.
    — Честно признаться, это был Том, — ответил Грейвс, правда, после того как они уже оставили штольню позади и вошли в усыпальницу. Красные рубиновые глаза обеих статуй Гора по правую и левую сторону от входа, казалось, неприязненно следили за ними с высоты своего роста, и Могенс поймал себя на мысли, что как-то не пристало вести праздные разговоры в таких святых местах, как здесь. — Это ему мы должны быть за все благодарны.
    — Том?
    — Ну, не конкретно эту пещеру, да он и сам не знал тогда, на что наткнулся, — поправил себя Грейвс. Он мотнул головой в сторону свода. — Мы сейчас практически под южной оконечностью заброшенного кладбища. Том открыл один из старых склепов и там наткнулся на странную полость. Ему показалось это ненормальным, и он позвал меня.
    — Почему тебя? — спросил Могенс чуть не испуганно.
    — Мы с ним знакомы уже много лет, — пояснил Грейвс. — Когда я бывал в Сан-Франциско, все время навещал его, а в мой последний визит…
    — Я не это имел в виду, — перебил его Могенс. Его голос взвился. — Что ты сказал? Том открыл склеп? Зачем?
    Джонатан хотел было ответить, но ограничился неопределенным пожатием плеч и взглядом искоса.
    — По правде говоря, я его никогда не спрашивал, — признался он. — Я был слишком взволнован, когда мне стало ясно, чем по сути обернулась его находка. — Он пару раз тряхнул головой. — Можешь себе представить: тысячи исследователей всего земного шара, не считаясь с расходами, уже сотню лет ищут следы исчезнувших цивилизаций, а какой-то деревенский мальчишка, который толком и грамоте-то не разумеет, наталкивается на самую потрясающую сенсацию всех времен!
    Могенс с трудом следил за ходом его мысли. Это не могло быть случайностью! Том открыл гробницу? Как? Почему?
    Заброшенное кладбище уже много веков не использовали десятки поколений! И, как молнией, его пронзила беспокойная мысль, что Тому — именно Тому! — он поведал свою историю.
    — Ты меня слушаешь?
    Это был не просто вопрос: раздраженный, почти что сердитый тон, в котором он прозвучал, вырвал Могенса из раздумий и поверг в смущение. Он отделался ничего не значащей улыбкой, но ему стало очевидно, что рассерженный тон Грейвса имел под собой основания: он действительно не мог вспомнить, к чему относились его последние слова.
    — Извини, — сказал он, — я… задумался.
    — Да, и мне так показалось, — Грейвс со вздохом покачал головой. — Боже правый! Уму непостижимо, я тут, можно сказать, держу перед ним наиважнейший научный доклад этого века, а он даже не слушает!
    Могенс смутился еще больше, когда заметил насмешливый огонек в глазах Грейвса и сообразил, что в устах бывшего сокурсника эти слова означали не что иное, как насмешку.
    — Извини, — повторил он. — Так ты говоришь, мы сейчас прямо под кладбищем?
    — Не совсем прямо, — возразил Грейвс и все еще с легким упреком глянул на него, но, к облегчению Могенса, больше не стал касаться этой темы. — Том тогда обнаружил только начало полуобвалившегося туннеля. Шахту, по которой сейчас идем, мы расчистили много позже. — Он повел головой. — Идем, надо пройти еще немало. По дороге поговорим.
    «Еще немало?» — с удивлением отметил про себя Могенс.
    Они находились как раз в центре подземного сооружения. Сегодня, как и вчера, он не дал себе труда сосчитать шаги, но они уже проложили под землей не меньше сотни метров, с тех пор как спустились с лестницы. Он вопросительно посмотрел на Грейвса, но, когда тот ничего не сказал, а просто пошел вперед, мимо огромной погребальной барки, безропотно последовал за ним. Могенс обошел это место по широкой дуге, которая и ему самому показалась чрезмерной. И все же его не оставляло странное чувство, что вырезанные глаза статуй, размером в человеческий рост, на корме и буге неотступно следят за ним.
    Он подавил в себе и это впечатление, что на этот раз далось ему гораздо труднее. Чем дальше они углублялись в подземное царство, тем труднее ему давалось удерживать мысли в русле строгой логики, подобающей ученому его ранга.
    Грейвс поднырнул под распростертые руки статуи выше человеческого роста, изображавшей божество с головой быка, которое Могенс не сразу узнал, выпрямился и нетерпеливым жестом поторопил Могенса. Могенс поспешил, но неприятное ощущение, что за ним следят, снова вернулось, как и иррациональный страх. Когда он, следуя за Грейвсом, согнулся под широко разведенными руками гранитной статуи, то содрогнулся от абсурдной мысли, что божество сейчас стиснет его в смертоносном объятии. Ему стоило напряжения сил, чтобы явно не вздохнуть от облегчения, оказавшись по ту сторону рядом с Грейвсом.
    И снова Грейвс вопросительно посмотрел на него, и Могенс снова уклонился от его взгляда и попытался изобразить улыбку:
    — Что дальше?
    Грейвс подошел к узкой, однако выше человеческого роста нише, в которой помещалась белая мраморная статуя кошки, сидящей в грациозной царственной позе, типичной для представительниц этого семейства. Вместо того чтобы ответить на вопрос Могенса, он двумя руками ухватился за кошачью голову и так напряг мускулы, будто всерьез собирался оторвать ее. Однако ничего такого не произошло. Взамен этого раздался короткий глухой щелчок, а потом натужный скрежет, как будто два тяжелых мельничных жернова трутся друг о друга. Грейвс отступил с ухмылкой, которую можно бы обозначить как триумфальную улыбку, и в театральном жесте воздел руки. Могенс некоторое время смотрел на него столь же непонимающе, сколь и рассерженно, и собрался было съязвить, как скрежет усилился, к нему присоединилось дрожание земли под ногами, и на стене прямо перед ними образовалась щель толщиной в два пальца, которая быстро расширилась до прохода, не особо широкого, но достаточного, чтобы с некоторым усилием протиснуться в него.
    Грейвс смотрел на Могенса как актер, ожидающий аплодисментов.
    — Впечатляюще, — буркнул Могенс. Что соответствовало действительности, правда, относилось не к фиглярству Грейвса. — Как ты это обнаружил?
    — С помощью древнейшего и самого верного союзника науки, — ответил довольный Грейвс. Могенс доставил ему удовольствие, подарив вопросительный взгляд, и Грейвс добавил: — Господина случая.
    «Должно быть, за этим проходом и находится то, что Том назвал „святая святых Грейвса“», — подумал Могенс.
    Он удержался от того, чтобы пуститься по поводу занимавшей его мысли в дальнейшие расспросы, но задал вопрос, который подспудно не давал ему покоя, с тех пор как они спустились вниз:
    — А где Мерсер и другие?
    — У них выходной, — ответил Грейвс. — Сегодня воскресенье, и они уехали еще до рассвета, чтобы провести этот день в Фриско. Но я-то думал, что тебя не слишком интересуют ни компания новых коллег, ни вульгарные развлечения, которым они предаются.
    Могенс предусмотрительно пропустил это замечание мимо ушей и повел рукой в сторону открывшегося прохода приглашающим жестом, который Грейвс, однако, проигнорировал. Могенсу стало не по себе при мысли, что придется первому протискиваться в узкую щель и темный коридор за ней, и даже его природная любознательность ученого, все набиравшая силу, ничего не могла тут изменить. Он был исследователем, археологом и не должен бы бояться проникать в незнакомые места. Но он боялся.
    Могенс подавил свой страх, еще раз глубоко вдохнул и прошел в темный ход. Грейвс следовал за ним на таком малом расстоянии, что Могенс затылком чувствовал его дыхание. Вдруг Грейвс — совершенно бессмысленно! — оттеснил его и пошел дальше первым:
    — Подожди минутку!
    Могенс послушно остановился и попытался внутренним чутьем угадать контуры и детали своего нового окружения. Грейвс отошел на несколько шагов и громко завозился где-то впереди. Минутой позже Могенс уловил чирканье спички, и внезапно вспыхнул яркий ослепляющий свет карбидной лампы.
    В ее сиянии Могенс увидел стену из метровых тесаных камней, возведенную почти без стыков. В отличие от гробницы, здесь не было ни росписи, ни рельефов. Проход имел в высоту хороших шесть футов и был таким узким, что Могенс невольно задался вопросом, как здесь удается протиснуться Мерсеру с его внушительной тучностью, не говоря уж о том, что в узенькую потайную дверь он вообще не пролез бы. Он задал вопрос вслух.
    — Ты первый, кто видит эти туннели, Могенс, — ответил Грейвс, обводя лампой пространство, и зашагал вперед по проходу. Лампа была настолько сильной, что ее луча хватало шагов на двадцать пять-тридцать, после чего он блекнул. По крайней мере, на этом отрезке Могенс не видел ничего нового, кроме гладких стен из ровных серо-бурых тесаных глыб.
    — Ты не показал это Мерсеру и остальным? — изумился Могенс. — Почему?
    — Потерпи еще немного, — сказал Грейвс. — Скоро поймешь сам.
    Могенс недовольно скривился, но расспрашивать дальше не стал. По всей видимости, Грейвс решил доиграть до конца свою глупую пьесу. И все-таки на один вопрос, который занимал Могенса с тех пор, как он встретил Мерсера, Хьямс и Мак-Клюра, он получил ответ. Ему стала понятнее неприкрытая неприязнь к нему Хьямс. Она была археологом и, по словам Мерсера и самого Грейвса, одним из лучших в стране — и все же не ей Грейвс доверил самую сокровенную тайну этого места, а позвал постороннего человека, который к тому же хоть и работал в смежной области, но египтологом явно не был. Всякий на ее месте почувствовал бы себя уязвленным, а ученые — такой народец, который особенно чувствителен ко всему, что задевает их самолюбие и тщеславие.
    — Осторожнее! — предупредил Грейвс, поводя лампой. — Тут впереди будет немножко труднее.
    Прямо перед ними, очевидно, обвалилась часть свода, и обломки тесаных плит образовали баррикаду из каменных глыб, щебня и мелкой крошки; ее островерхий край поначалу показался Могенсу непреодолимым. Однако Грейвс в хорошем темпе направился прямо на него, проворно нагнулся, чтобы не пораниться о торчащие из потолка неровные острые осколки плит — что само по себе уже выдавало, как часто проходил он этот путь, — и в следующее мгновение просто исчез. С ним пропал и свет.
    Могенс испытал короткий, но острый приступ паники, когда его обступила тьма, похожая на вал липкой черноты, но свет появился снова, раньше, чем страх окончательно овладел им.
    — Ну, давай же, Могенс! — голос Грейвса звучал глухо. — Только смотри, куда наступаешь.
    Могенс нагнулся под нависающим обломком и, сощурившись, глянул через неровную щелку в куче строительного мусора, заблокировавшую проход, откуда пробивался яркий свет.
    Здесь поход доктора Мерсера наверняка был бы окончен. Лаз наверху оказался настолько узок, что Могенс поразился, как Грейвсу, который был выше его и много шире в плечах, удалось перебраться по нему. Могенсу стало не по себе при виде этой расселины между нагромождением камней и нависающей скалы. Был бы он один, не раздумывая, вернулся бы. Но перед Грейвсом он не мог ударить в грязь лицом, так что он опустился на карачки и пополз.
    Щель оказалась еще уже, чем он предполагал, и ко всему этому Грейвс все время держал лампу так, что свет едва не ослеплял его, и приходилось на ощупь с неимоверным трудом проползать каждый сантиметр. Твердая скальная порода сдирала кожу на его затылке и царапала по плечам, так что совет Грейвса оказался как нельзя кстати. И хотя спуск был не более двух метров, и Могенс вскоре смог встать на ноги, однако, когда он поднялся, не только его руки были ободраны, но и рубашка висела клочьями, и брюки на правом колене разорваны.
    — Не обращай внимания! — беззаботно сказал Грейвс. — Когда мы завершим все здесь, сможешь обеспечить себе лучшего портного в стране. — Он наконец-то опустил лампу, так что Могенсу уже не надо было беспрерывно мигать, чтобы стряхнуть выступавшие слезы, и указал в глубь туннеля. — Идем. Уже недалеко. Но не могу тебе обещать, что впереди не встретятся маленькие препятствия.
    И то, и другое оказалось чисто субъективной оценкой, как Могенс вскоре выяснил, и к тому же далекой от истины — по крайней мере, по его собственным меркам. Проход становился все менее преодолеваемым. Кучи щебня и каменные глыбы, частью разбитые, частью выпавшие целиком, преграждали путь. Повсюду валялись мелкие обломки и зияли ямы, иногда в метр глубиной, иногда мелкие выбоины, но так вероломно объявлявшиеся, что приходилось внимательно смотреть, куда ступать, чтобы не провалиться или не переломать ноги, что здесь, внизу, было бы чревато тяжелыми последствиями. Им уже не приходилось пролезать через стискивающие грудь щели, однако не раз и не два ползти на локтях и коленях и заниматься отчаянным скалолазанием. В этом мрачном месте Могенсу не представлялось возможным определить путь, который они уже проделали. Возможно, это было всего лишь пятьдесят-шестьдесят ярдов, но, когда они снова остановились, ему показалось, что они прошли не одну милю.
    — Ну вот, мы почти на месте! — Они подошли к отвалу породы, который почти полностью загораживал проход, и Грейвс махнул своей лампой к верхнему краю нагромождения. Свет так сумасшедше скакал, что Могенс лишь на второй или третий раз разглядел узкую щель между горой и сводом туннеля. — Подожди здесь!
    Могенс почти машинально протянул руку и подхватил карбидную лампу. Грейвс повернулся и быстро, по-паучьи, принялся карабкаться на завал, пока Могенс старался держать его в скачущем круге света. Маленькие камешки скатывались вниз, и эхо от их грохота странным образом раскатисто долго и как-то искаженно отражалось в пустоте пещеры, позади него. Скрытно в этом шуме ему вдруг почудился другой гораздо более жуткий звук: будто шлепают тяжелые грубые подошвы ног по твердыне скалы.
    Он испуганно вздрогнул и направил свет лампы в заваленный камнями и щебнем туннель. Его сердце громко забилось. Не мелькнуло ли там нечто, какое-то украдкой прошмыгнувшее движение, как будто огромная волосатая тварь метнулась в сторону от луча света?
    — Забирайся сюда, Могенс! — Грейвс уже вскарабкался на каменную гору и почти скрылся в узком проеме между ее вершиной и сводом туннеля. — Это последнее препятствие. И оно того стоит, обещаю тебе!
    Еще секунду профессор с бешено колотящимся сердцем всматривался в глубь туннеля позади, потом отвел перепуганный взгляд от пустоты и мысленно обозвал себя дураком. Позади никого и ничего не было. Если там и в самом деле происходило какое-то движение, не порожденное его воспаленным воображением, то, скорее всего, это пробежала крыса. Он крепче сжал в руках лампу, развернулся преувеличенно равнодушно в сторону Грейвса и решительно принялся за не слишком легкий труд восхождения, стараясь не выронить лампу или не сверзнуться самому вместе с каменной лавиной.
    Грейвс не стал его ждать, он уже полз дальше. Могенс слышал где-то впереди, во тьме, шум его передвижений, но, когда он поднял прожектор и направил его сильный луч в том направлении, то ничего не увидел. Очевидно, по ту сторону завала располагалась значительно более пространная пещера, потому что луч карбидной лампы просто исчезал, не проницая тьму.
    — Оставайся там, наверху, — послышался из темноты голос Грейвса. — Я зажгу свет.
    Какое-то время снизу его ушей достигал шум возни, потом он расслышал ни с чем не сравнимый звук, который вызвал на его губах мимолетную, но язвительную ухмылку: удар головы о камень, а следом град едва сдерживаемых проклятий. В следующее мгновение чиркнула спичка, и фигуру Грейвса выхватил теплый свет керосиновой лампы, фитиль которой разгорался все ярче. Могенс увидел тесаные каменные стены, похожие на те, что находились в проходе, только здесь они были покрыты наскальной живописью и рельефами. Когда Грейвс обернулся к нему, он мельком увидел вторую массивную фигуру, стоящую неподалеку от Грейвса.
    — Оставь прожектор наверху, — крикнул Грейвс. — Только погаси. Картушный заряд держится недолго, а он нам еще потребуется на обратном пути.
    Пока Могенс исполнял это поручение, Грейвс зажег еще один фонарь. Круг света, в котором он находился, стал ярче, но ничуть не расширился. Одну из ламп он передал Могенсу, когда тот добрался до него, вторую оставил себе. После этого он, не говоря ни слова, развернулся и зашагал вперед.
    Могенс следовал за ним с нарастающим удивлением, которое все интенсивнее смешивалось с недоверием, даже с неким ощущением нереальности, чем дальше они углублялись в пещеру и чем больше его глаза привыкали к переменившемуся освещению.
    На первый взгляд ему показалось, что они перешли в следующую гробницу или храм, похожий на оставленное позади помещение, но это впечатление продержалось недолго. Палата была несравненно больше верхней, к тому же даже близко не стояла к ней по сохранности. Многие толщиной с человеческую фигуру колонны, поддерживавшие свод, растрескались или разрушились, и сам свод — по крайней мере, на одном месте уж точно — обвалился, а каменные глыбы и осыпавшаяся земля вперемешку со щебнем возвели мощную баррикаду. Настенные росписи и рельефы тоже были не в лучшем состоянии. Краски так выцвели, что значение большинства изображенных сцен только угадывалось, а высеченные на камне линии почти повсюду сгладились и прерывали свой бег. Здесь находилось множество больших статуй, изображавших владык и египетских божеств, но едва ли не все они были обрушены со своих пьедесталов или расколоты на какой-то другой манер. И что-то во всем этом было… ложное, хоть он и смог бы облечь свои ощущения в слова.
    Но самым странным представлялась форма самого помещения. Света обоих штормовых фонарей не доставало, чтобы осветить его, но Могенс через какое-то время распознал, что помещение имело в плане восьмиугольник — что было абсолютно нетипично для египетских культовых сооружений.
    Они едва ли достигли середины пещеры, когда Могенс остановился. Грейвс сделал по инерции еще несколько шагов, потом тоже прервал свое целенаправленное движение и обернулся к нему.
    — Ну? — сказал он. — Я не слишком много тебе наобещал?
    — Это невероятно, — пробормотал Могенс. — Но почему ты держишь это в тайне от всех, Джонатан? Мой Бог, доктор Хьямс заложила бы душу дьяволу, чтобы одним лишь глазком увидеть все это!
    — Сьюзен здесь, внизу, мне не нужна, — сухо ответил Грейвс. — Так же, как и все остальные.
    — А я? — опешил Могенс. — Я зачем?
    Вместо прямого ответа Грейвс посмотрел на него таким пристальным взглядом, что у Могенса пробежал холодок по спине. Быстрым шагом он пошел дальше и остановился у следующей прилегающей стены многогранника. Он все еще не произнес ни слова, но с явным нетерпением обождал, пока Могенс не приблизится к нему, и высоко поднял лампу. Могенс уже собрался обрушиться на него с вопросами.
    Но не смог выдавить и слова. Его взгляд все сосредоточеннее блуждал по стене, и сердце забилось сильнее. И эта стена была усеяна рисунками, а кое-где и расписанными цветными рельефами. Тут были представлены образы традиционной египетской мифологии, фараоны и сцены битв, картуши[7] и иероглифы, а также другие относительно знакомые символы — но здесь было и кое-что другое. Среди знакомых изображений Гора, Сета и Анубиса были и иные, необычным образом преображенные фигуры, которые даже приблизительно не напоминали Могенсу ничего из виденного до сих пор, но которые возбуждали в нем странное ощущение, что все они находятся в неуловимом глазом, и тем не менее существующем в действительности движении.
    — Что… это? — прошептал он.
    Правда ли, что во всем был повинен только его страх? Но ему показалось, что окружающие его изображения каким-то образом реагировали на его вопрос.
    — Я надеялся, что ты сможешь мне это открыть, — сказал Грейвс.
    В его тоне не слышалось настоящего разочарования. Более того, это звучало как тщательно обдуманный ответ на заранее предусмотренный вопрос. Могенс не в первый раз убедился, что Грейвс продолжает игру с ним. Эта мысль разъярила его.
    Но Грейвс не дал ему возможности выплеснуть негодование, он оторвался от стены и зашагал дальше. Следуя за ним, Могенс намеренно старался не смотреть на жуткие картинки по стенам. Но ничего не помогало. Все представлялось так, будто он осквернил себя, только коснувшись взглядом отвратительных росписей. В нем остался какой-то осадок, от которого он не мог избавиться, сродни тому дурному привкусу во рту, после того как он надкусил испорченное печенье, который ничем невозможно было выполоскать. То же касалось и разбитых статуй. Многие из них имели знакомые очертания, но не все, а некоторые были таковыми, что Могенс предпочел не концентрировать на них внимания.
    Скорее для того, чтобы отвлечься, он позволил своему взору блуждать в другом направлении и попытался осмыслить симметрию этой церемониальной палаты. Но и это ему не удалось. Он уже не был уверен, что его первая оценка была правильной. Покои каким-то непонятным образом не поддавались определению их форм, словно были построены по законам нечеловеческой геометрии.
    Грейвс подошел к широкой лестнице с полудюжиной ступеней — все не только разной вышины, но и неописуемым образом вывернутые и деформированные, так что на них даже смотреть было невозможно — они вели к высоким, почти до потолка, воротам. Что-то в душе Могенса сжалось, когда он допустил ошибку, посмотрев на мрачные линии и символы, выгравированные на древнем металле.
    Сам того не замечая, он замедлил шаг, у него закружилась голова, когда он вслед за Грейвсом начал подыматься по лестнице. Черный камень ступеней ощущался обычным, но выглядел не так, будто предназначался для человеческих ступней или каких-либо других из известных Могенсу существ.
    Грейвс не давал выхода своему нетерпению, но Могенс его явно чувствовал. Он просто стоял и ждал, когда Могенс подойдет, а потом поднял фонарь и осветил две чудовищные статуи, стоявшие по бокам двустворчатых врат.
    Могенс едва не вскрикнул.
    Статуи, высеченные из черного камня, были семи футов в вышину и, несмотря на древность, блестели, как отполированный мрамор. Каждая изображала двуногое существо, сидящее на корточках на неправильном, усеянном устрашающими картинами и символами кубе, — искаженных пропорций, раздутое, как у жабы, туловище; мускулистые руки и ноги заканчивались лапами с перепонками, а руки были к тому же снабжены и жуткими когтями, да еще, словно в насмешку, молитвенно сложены ниже живота гротескной твари. Массивный череп обрамлял венец из дюжин змееподобных щупалец, из-под которого Могенса сверлил взгляд выпуклых величиной с ладонь глаз над жутким, как у попугая, клювом.
    — Боже правый, — прошептал Могенс.
    Грейвс поднял фонарь еще выше, так что и статуя по другую сторону ворот на мгновение яснее проглянула из тени. Ее поза отличалась, но это было такое же абсурдным образом извращенное существо.
    — Бог? — покачал головой Грейвс. — Возможно. Весь вопрос, чей.
    Его слова вновь бросили Могенса в холодную дрожь. Возможно, это было просто острое словцо, а может, своеобразная манера ободрения. Но на Могенса они произвели совершенно противоположное действие. Если до этого каменные колоссы вызывали в нем только чувство отвращения, то сейчас его охватил страх, который с каждым биением сердца становился сильнее. Ему все труднее было избавиться от абсурдного впечатления, что оба каменных демона молчаливо и угрожающе пронзают его взглядом. Пусть они были сработаны искусно, но не оставалось ни малейшего сомнения, что это всего лишь черный камень — и все-таки что-то в Могенсе знало с непоколебимой уверенностью, что они только ждут момента, когда он допустит малейшую оплошность, чтобы восстать от своего вековечного сна и наброситься на него.
    Ему с огромным трудом удалось отгородиться от этой детской фантазии, но не прогнать окончательно; мысль застряла где-то глубоко внутри, схоронившись в каком-то уголке его сознания, как паук, который терпеливо ждет в сплетенной им паутине момента, когда сможет накинуться на ничего не подозревающую жертву.
    — Ты спрашивал меня, почему я не показал этого другим, — нарушил Грейвс молчание тихим, почти благоговейным голосом. Продолжать он не стал, но в этом и не было нужды. Могенс и так знал ответ. Представшее его взору не было тем, чем выглядело. Палата, несомненно, несла отпечаток религии древних египтян, но тут были возвеличены не только Ра и Бастет, а молитвы тех, кто стоял здесь коленопреклоненным, возносились не только Изиде и Озирису. И это были не только жуткие росписи и рельефы, и не только вид ужасных тварей на страже ворот. Здесь поклонялись кощунственным богам, и противоестественные обряды и ритуалы оставили свой след, как зловещее эхо, одолевшее времена и все еще невнятно витающее в воздухе.
    — И зачем… зачем я здесь? — спросил он осипшим голосом.
    — Я думал, ты уже понял, — едва слышно ответил Грейвс.
    Долю секунды он смотрел на него проницательным взглядом, а затем отвернулся и подошел к гигантским вратам. Колеблющийся свет его керосиновой лампы оживил жуткие статуи стражей, Могенсу даже показалось, что высеченные щупальца зашевелились, как гнездо кишащих змей и червей. Грейвс медленно поднял руку, чуть помешкал, а потом коснулся матового металла почти что с благоговением. Пламя его штормового фонаря заколыхалось сильнее, и по створкам заскакал каскад пляшущих теней, сопровождаемый чем-то другим, злейшим, что еще не вполне проснулось, но вот-вот проснется.
    — Оно там, — сказал Грейвс. Его голос перешел на шепот, едва ли более слышный, чем дыхание; шепот смешался с эхом давно отзвучавших кощунственных молитв и заклинаний, превратившихся в нечто новое и в то же время древнее, и это добавило Могенсу страху. — За этой дверью. Неужели ты не чувствуешь? Я чувствую. Оно там и ждет нас.
    Могенс не мог отвечать — страх сжал его гортань. Но он чувствовал, что Грейвс прав. За этими вратами находилось нечто. Нечто древнее и бесконечно могущественнее, что было заперто и заковано от начала времен, но не потеряло своей силы. Одной только мысли, чтобы отпереть эти врата и оставить их открытыми — неважно, что за ними поджидало, — было больше, чем он мог вынести.
    — Ты… ты хочешь открыть… это? — не веря собственной догадке, прошептал он.
    — Я уже пытался, — ответил Грейвс. Нота ужаса, прозвучавшая в голосе Могенса, казалось, не была им расслышана, а может, это его просто не волновало. Обтянутые черной кожей пальцы скользили дальше по зловещим изображениям и символам, выгравированным на поверхности серого металла — врата в другой, запретный мир, где обитают смерть и безумие. Пламя заколебалось сильнее, и у Могенса возникло жуткое впечатление, что под черной кожей нечто среагировало на прикосновение. — Какие только средства я не перепробовал! Все впустую. — Он наконец опустил руку, отступил на шаг и, тяжело вздохнув, снова повернулся к Могенсу.
    — Этот металл, Могенс, не человеческих рук дело, — сказал он. — И никакому человеческому инструменту с ним не справиться.
    — А что… — Могенс нервно облизнул губы, а потом зашел с другого конца, не глядя Грейвсу в глаза. — И какова моя роль?
    Ответ он знал. Он давно понял, почему Грейвс привел его сюда. Понял в тот самый момент, когда ступил в эту палату.
    — Есть другой путь, чтобы открыть эту дверь, не зубилом или взрывчаткой, Могенс, — сказал Грейвс чуть ли не ласково.
    — Ты же знаешь, что я… этими вещами больше не занимаюсь, — запинаясь, вымолвил Могенс.
    Он хотел сказать совсем другое, может быть, заорать, затопать ногами, пустить в ход кулаки — но ничего такого сделать не мог. Наглое требование Грейвса было настолько вопиющим, что лишило его всякой способности на какую-либо реакцию, он был не в состоянии даже думать.
    — Ты не брал в руки своих книг с той ужасной ночи, знаю, — спокойно продолжал Грейвс. — С той самой ночи ты отрекся от всего, что прежде ревностно — и не без оснований — защищал. — Он покачал головой. — В глубине души ты знаешь, что это неправильно.
    — И чего ты теперь ждешь от меня? — Голос Могенса мало отличался от сдавленного хрипа, но в его собственных ушах он звенел криком отчаяния. — Что я эту дверь расколдую?
    — Если хочешь, да, — невозмутимо подтвердил Грейвс. — Хотя ты так же хорошо, как я, знаешь, что это чепуха. — Он поднял руку, когда Могенс хотел возразить, и слегка повышенным резким тоном продолжил: — Мне что, прочитать тебе тут лекцию, которую я неоднократно слышал от тебя?
    — Нет! — решительно запротестовал Могенс. — Я больше ничего не желаю слышать об этом вздоре! Никогда!
    — Вздоре? — Грейвс рассерженно, почти яростно помотал головой. — Почему ты вдруг стал отрицать все, во что раньше верил? Оно здесь! Ты это чувствуешь так же явственно, как я. Каждый, вошедший в это помещение, почувствовал бы это. Не спорь!
    — Я больше не желаю об этом слышать! — теперь Могенс кричал по-настоящему. — Никогда! Я немало причинил вреда!
    — Твое самобичевание не оживит Дженис, — тихо произнес Грейвс. — То, что тогда произошло, не было твоей виной, Могенс. Если кто-то и был виноват, так это в первую очередь я.
    Могенс не стал ему возражать. Если Грейвс привел его сюда, чтобы получить отпущение грехов, то он понапрасну проделал этот путь.
    — И ты вправду думал, что я в порыве благодарности стану тебе помогать стать знаменитым вот этим? — зло спросил он. — Не рассказывай мне, что ты здесь ради высоких идеалов науки, Джонатан! Ты ревностно охраняешь свое сокровище. Ты скрыл находку от Хьямс, Мерсера и Мак-Клюра не потому, что они не специалисты в этой области, а потому, что ты не хочешь ни с кем делиться своим открытием! Ты жаждешь его только для себя! Слава, научное бессмертие! Бог мой, уверен, если бы это была гробница где-нибудь в египетской пустыне, ты бы без зазрения совести разграбил ее и нажился на этом! Когда тебе пришло в голову позвать на помощь меня? После того как ты убедился, что одному тебе никогда не открыть эту дверь?
    — А если и так, то что? — нимало не смутившись, спросил Грейвс.
    — Что натолкнуло тебя на мысль, будто я стану помогать тебе? Даже если бы и мог?
    — А то, Могенс, что для тебя это шанс себя реабилитировать. — Грейвс по-прежнему хранил невозмутимость. — Тебе никогда не вернуть Дженис и никогда не вернуть к жизни двух других, но ты можешь вернуть себе честь и славу! Никто из тех так называемых «серьезных ученых», которые тогда глумились над тобой, больше не посмеет пикнуть против тебя, когда увидит это здесь. Все, кто тогда называли тебя помешанным, бросятся перед тобой извиняться! Они будут пресмыкаться перед тобой, ползать и лизать сапоги, лишь бы получить дозволение бросить сюда один-единственный взгляд! — Его голос понизился до шепотка совратителя рода человеческого и так же, как тот, оказывал свое воздействие, хоть и стоящие за ним замыслы не были завуалированы. — Ты будешь первым, Могенс. Первым в мире ученым, который докажет, что магия действительно существует!


    Если бы Могенсу не требовалась помощь Грейвса, чтобы выбраться из этого запечатанного хтонического[8] лабиринта, то всю обратную дорогу до своей хижины он бы бежал, уже ради того, чтобы избавиться от присутствия Грейвса. Он ненавидел Грейвса. В этот момент он ненавидел его так сильно, что одно только это не позволяло ему находиться поблизости, он за себя не отвечал. Он ненавидел Грейвса из-за того, что все вернулось на круги своя, из-за того что встреча с ним вернула каждое мгновение боли, каждую секунду отчаяния, каждую бессонную ночь угрызений совести и страданий. И еще потому, что тот был прав.
    Одно было ясно: Могенс будет ему помогать. Сам он еще был далек от того, чтобы признаться в этом себе, но он знал, что Грейвс в конце концов одержит победу. Просто потому, что каждое сказанное им слово было правдой.
    В ярости и фрустрации,[9] не раздеваясь, он бросился на свою неубранную постель. Следующие часы он провел, уставившись в потолок и тщетно пытаясь привести в порядок хаос в черепной коробке. Возможно, он пролежал бы так и дольше, если бы в дверь не постучали и на пороге не появился Том.
    Могенс, вздрогнув, приподнялся на локтях и какое-то время бессмысленно таращился на белокурого юношу. Он не помнил, чтобы ответил на его стук: «Войдите!», но по непонятной причине ему было в высшей степени неприятно, что Том застал его при ясном дне валяющимся на постели. Он поспешно сел и спустил ноги с кровати.
    — Том?
    — Профессор! — Том прикрыл за собой дверь, и на момент показалось, что он не знает, что делать со своими руками. Смущенно он переступал с ноги на ногу.
    — Да? — Могенс решительно встал и пошел к столу, но по пути передумал, повернул обратно и снова опустился на краешек кровати. Единственным стулом в его доме был тот, на котором утром сидел Грейвс, а Могенс просто не мог преодолеть себя, чтобы на него сесть.
    — Вы… вы были с доктором внизу? — неуверенно начал Том. На Могенса он не смотрел.
    — Да.
    — И он вам все показал? Тайный проход и…
    — Я ему ничего не сказал, если это тебя тревожит, — помог ему Могенс, когда Том замолчал и только покусывал нижнюю губу и нервно перетаптывался. — Он не в курсе, что тебе известна его тайна.
    Том облегченно вздохнул, но его нервозность не исчезла.
    — Проход и… помещение за ним?
    — Ты был и в палате? — вырвалось у Могенса.
    — Только раз, — поспешил ответить Том. — И совсем недолго. Мне стало там не по себе. И я ничего не трогал, клянусь!
    — Я верю тебе, — ответил Могенс, что было правдой. Даже он по доброй воле не дотронулся бы ни до чего в этой палате. — Не бойся, Том, я ничего не сказал и ничего не скажу. — Торопливым жестом он остановил Тома, который, еще раз облегченно вздохнув, собрался уйти. — Но у меня есть к тебе вопрос, Том.
    Облегчение, на миг проглянувшее в глазах Тома, угасло и уступило место недоверию вперемешку со страхом.
    — Да?
    Могенс указал рукой на стул, на который недавно сам чуть было не сел. Том послушался его, но с явным колебанием, и по нему было видно, как ему не по себе. Он развернул стул к столу, прежде чем усесться. Однако Могенс понимал, что его состояние вызвано не тем, что этот стул некоторым образом осквернен прикосновением Грейвса. Скорее он сам являлся причиной, своим приглашением сесть — что Том, несомненно, воспринял как приказ — превратив задушевную беседу в допрос.
    — Доктор Грейвс рассказал мне, что именно ты был тем человеком, кто обнаружил все это, — приступил он.
    Том состроил сконфуженную гримасу.
    — Это получилось случайно, — застенчиво сказал он. — Я был…
    — На кладбище, но что ты там делал? — перебил его Могенс.
    Том непонимающе сдвинул брови:
    — Делал?
    — Это же кладбище, — напомнил ему Могенс. — Грейвс сказал, что ты вскрыл склеп. Зачем?
    — Не за тем, о чем вы, может, подумали, — ответил Том. — Я тогда еще работал у геологов.
    — У «кротов»?
    Том упрямо сжал губы:
    — Они давали хорошие деньги за простую работу. Я ничего худого не делал.
    — Этого никто и не говорит, — быстро сказал Могенс. Истеричная нотка в голосе Тома не осталась им незамеченной. Следовало не забывать, с кем он говорит. Подчас удивительная манера Тома рассуждать вводила в заблуждение, и все-таки перед ним сидел простой деревенский парнишка. А простые люди часто реагируют слишком непосредственно, когда им кажется, что на них нападают. — Просто я был удивлен. И сегодняшняя ссора… — Могенс качнул головой в сторону двери, — утром приходил один из геологов, да?
    Том кивнул. Его лицо вытянулось и застыло.
    — Это был не первый спор доктора с ними, — против воли выдавил он из себя.
    — И в чем там было дело?
    — В том же, в чем и всегда, — Том пожал плечами. — Доктор Грейвс не говорит со мной об этом, но я иногда кое-что слышу. — Он снова приподнял плечи, словно то, что он тут наговаривал, никоим образом не соответствовало действительности. — Они злятся, что мы здесь. Считают, что раскопки доктора мешают их работе.
    — Работе геологической партии?
    Следующее пожатие плечами:
    — Я в этом ничего не понимаю. Знаю только, что прежде они часто работали здесь. А с тех пор как доктор купил эту землю, он сюда больше никого не пускает.
    — Грейвс весь этот участок купил?! — потрясенно переспросил Могенс.
    Том кивнул:
    — Уж с год назад. Сразу после того, как посмотрел на то, что я нашел. Его тогда все посчитали сумасшедшим. — Он мимоходом ухмыльнулся. — Земля-то совсем ни на что не годная. Одно болото, которое все время растет, да старое кладбище, которое мало-помалу уходит в трясину. Кому придет в голову здесь что-то начинать?
    Нечто в этой информации возбудило внимание Могенса, но в первый момент он и сам не мог бы сказать, что. Он поглубже загнал эту мысль, однако решил на досуге как следует обдумать ответ Тома.
    — А ты что делал у геологов?
    — Ничего особенного, — Том то ли в пятый, то ли в шестой раз пожал плечами. — Я и тогда не понимал, за что они платят такие деньги. Я должен был наблюдать и сообщать, как быстро могилы погружаются в землю. — Он снова не знал, что делать с руками, а глаза его бегали, Словно не зная, на чем остановиться.
    — Для геологов это, несомненно, представляет интерес, — Могенс покачал головой. — Хотя я тут не все понимаю. Кто сооружает кладбище посреди болота? — Ему вспомнились слова Мерсера: «Земля здесь как одна большая губка».
    — Так не всегда было, — ответил Том. — Болото растет.
    — Растет? — недоумевающе переспросил Могенс. Геологом он, конечно, не был, но ему не приходилось слышать, чтобы территория болота росла.
    Том утвердительно кивнул:
    — Оно расширяется. Даже я еще помню, как было раньше. Детьми мы иногда играли на старом кладбище. В то время болото кончалось на другом конце нашего лагеря. А с тех пор выросло. Некоторые даже поговаривают, что однажды оно проглотит и город, но я в это не верю.
    И это, по мнению Могенса, на самом деле было сенсацией, и для «кротов» из геологического лагеря далеко не маленькой. Том рассказывал о вещах, которые вроде бы происходили в далеком прошлом, но ведь ему было семнадцать, а это значило, что не более чем за десятилетие болото продвинулось, захватив поляну и кладбище. И пусть Могенс не специалист в этом вопросе, однако, по его мнению, это было совершенно невозможно. И Грейвс еще удивляется, что геологи пробиваются сюда, чтобы проводить изыскания!
    — Благодарю, Том, — обратился он к юноше. — Ты мне действительно очень помог. И не беспокойся, — добавил он, заметив озабоченные искорки в глазах Тома, — доктор Грейвс не узнает о нашей маленькой тайне.
    — Спасибо, — сказал Том. — Я…
    Он оборвал себя на полуслове, еще раз сколь облегченно, столь и недоверчиво глянул в глаза Могенсу и буквально бросился вон.
    Могенс посмотрел ему вслед со смешанным чувством облегчения и замешательства. Разговор с Томом оставил в нем странное ощущение. У него не было причин не доверять Тому. Все, что тот говорил, звучало разумно и убедительно. И что еще важнее: Могенс чувствовал, что Том говорил правду.
    Почему же он все еще не доверяет ему?
    Могенс сам ответил на собственный вопрос: потому что он не доверяет больше никому. Ни Тому, ни Грейвсу, и меньше всего себе самому.
    Он рывком поднялся на ноги. Никому не будет пользы, если он и дальше станет предаваться сомнениям и упрекам в свой адрес. Могенс напомнил себе, что он — ученый, то есть человек, который обучен судить по фактам, а не по накалу страстей. «Смотреть в суть вещей», как говаривал его научный руководитель в Гарварде.
    Могенс чуть было не расхохотался вслух, когда до его сознания дошло, о чем он только что размышлял. Единственной причиной, по которой он находился сейчас здесь, был ураган чувств, обрушившийся на него с приездом Грейвса в Томпсон. И что же, как не чувства, привело его к решению принять непристойное предложение Грейвса остаться здесь и даже помогать ему в разгадке ужасающей тайны подземного храма, вместо того чтобы сделать то, что он должен был сделать, а именно: бежать отсюда так быстро и так далеко, как только будет в его силах.
    Лишь для того, чтобы чем-то занять руки, Могенс начал убирать со стола, на котором все еще стоял завтрак, приготовленный Томом. Могенс не прикоснулся к нему, за исключением крепкого кофе, но взгляд на давно остывшую и засохшую пищу — яичница, грудинка и намазанные маслом тосты — напомнил ему, что он со вчерашнего вечера еще ничего не ел. Между тем уже был полдень. В желудке у него заурчало. Еда не выглядела так, чтобы ее хотелось взять в рот, но в кофейнике были еще остатки кофе. Он тоже давно остыл, но Могенс всегда предпочитал холодный кофе горячему. Он схватился было за сплющенную кружку, но вовремя вспомнил, что это Грейвс был тем, кто не только смял кружку, но и пил из нее. Могенс скорее умер бы от жажды, чем прикоснулся к ней губами.
    Он сморщился от отвращения. Однако на какой-то момент он застыл в неуверенности, та ли это была посудина, из которой пил Грейвс. Она еще утром превратилась в мятую железяку, и на ее дне еще оставался глоток кофе — однако теперь она скорее напоминала то, что находят в лесу после долгой зимы. Эмаль потрескалась и осыпалась, а металл под ней был изъеден ржавчиной. Когда Могенс коснулся ее неосторожным движением, ручка чуть не отвалилась, а остатки кофе на дне масляно блеснули, на его поверхности плавали маленькие зеленые комочки, а над ними образовалась отвратительная пленка, вызвавшая в воображении Могенса картину гнилостных останков, которые когда-то были живностью, а сейчас превратились в другую вредоносную форму жизни.
    Кончиками пальцев он поставил кружку на стол и отодвинул от себя как можно дальше, к самому краю стола. Ему пришлось пару раз сглотнуть, чтобы избавиться от приступа тошноты, которая поднималась из желудка. Педантично — и внутренне готовый к другим неприятным сюрпризам — он проверил взглядом остатки посуды, но больше неожиданностей не было. Все остальное, что стояло на столе, было в полном порядке. И тем не менее он решил серьезно поговорить с Томом. Страшно подумать, если бы он по небрежности выпил из этой кружки!
    Прибрав на столе, Могенс вернулся к постели и чемоданам. Том унес испачканную прошлой ночью одежду, вероятно, чтобы постирать, и Могенс переложил жалкую кучку оставшегося в ящик комода. Та часть его имущества, что еще оставалась в чемоданах, состояла исключительно из бумаг и книг. Документацию он расположил на конторке, а для книг найдется местечко на стеллаже.
    Чуть поднявшееся от этого немудреного занятия настроение снова упало, когда он заполнял своими книгами свободное место на полках и при этом машинально скользил взглядом по корешкам стоявших там томов. По большей части они относились к той области, что он и ожидал в свете увиденного за последние полтора дня — книги об аборигенах южно-американского континента: майя, инках и ацтеках; ряд книг по истории Древнего Египта и пантеонам богов и фараонов, которые часто крайне запутанным образом переплетались. Были здесь и классические труды по археологии, при виде которых Могенс презрительно скривил губы, поскольку большинство из них он выучил наизусть уже в студенческие годы, и не одна из представленных в них теорий давно уже была опровергнута. Грейвс что, держит его за идиота?
    Но среди этого собрания нашлись и такие книги, которые вызывали отнюдь не улыбку. Он их также прекрасно знал, но не листал уже долгое время — они относились к той главе его жизни, которую он считал окончательно закрытой. Это были тома о древних культах, магии и оккультизму, о давно забытых мифах и погибших культурах, след которых остался лишь в людских легендах. Это были писания, содержавшие запретные знания и тайны, несущие смерть. Ему вдруг снова послышался голос Грейвса: «Первый в мире ученый, который докажет, что магия действительно существует». Разве это возможно? Могло ли в самом деле быть так, что они с Грейвсом держат в руках доказательство того, от чего большинство их ученых-коллег воротят нос? Неужели правда, что это не простое суеверие и наивное заблуждение слабых духом, а научно доказуемая реальность?
    Могенс осознавал опасность, заключавшуюся в одном этом вопросе. Слишком легко убедить себя самого в том, во что хочется поверить; соблазн, от которого не защищен даже ученый. А возможно, особенно ученый, несмотря на то, что у него в руках инструментарий аргументов и возможностей, чтобы доказать необъяснимое и объяснить невозможное.
    И все же! После всего, что он увидел час назад, а в первую очередь, почувствовал — это казалось возможным.
    Не все книги на полке были Могенсу известны. Названия некоторых ему ни о чем не говорили, названия других казались знакомыми, и среди них попалась пара-тройка таких, которые, несомненно, могли быть только списками, сами оригиналы были овеяны легендами, а некоторые такого рода, что само их имя произносилось лишь шепотом.
    Поколебавшись, он взялся за тяжелый, одетый в пористый кожаный переплет фолиант. Он оказался такой увесистый, что потребовались обе руки, чтобы снять его с полки. Тисненое золотыми, частично облупившимися буквами название гласило: «De Vermis Mysteriis».[10] Оно абсолютно ничего не говорило Могенсу, но он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он бережно раскрыл книгу. Пожелтевшие страницы из пергамента, который был настолько древним, что громко хрустел при перелистывании — Могенс просто опасался, как бы они не поломались, — были покрыты крохотными буквами, выполненными каллиграфическим почерком. Среди них встречались странные каббалистические символы и рисунки, даже от рассматривания их Могенсу стало не по себе.
    — Будь осторожен с этим, — раздался голос у него за спиной.
    Могенс так вздрогнул, что и вправду едва не уронил фолиант. Он даже не слышал, как открылась дверь!
    — Джонатан?
    Грейвс закрыл за собой дверь и подошел ближе. Его взгляд скользнул по столу, прежде чем он повернулся к Могенсу.
    — Некоторые из них невосполнимые оригиналы. Поистине бесценные.
    — Оригиналы? — Могенс инстинктивно крепче зажал книгу в руках.
    — Предоставленные во временное пользование одним небольшим университетом в Массачусетсе, — подтвердил Грейвс. — Ты представить себе не можешь, сколько мне стоило труда заполучить их. Пришлось заложить душу, чтобы куратор их выдал. — Он ухмыльнулся. — И с удовольствием примет обратно.
    Могенс сомневался, что у Грейвса имелось нечто вроде души, но благоразумно придержал это мнение при себе. Он резко развернулся, чтобы поставить книгу обратно.
    — Должно быть, ты был абсолютно уверен, что я соглашусь.
    — Скажем так: осмотрительно оптимистичен, — ответил Грейвс. — Думаю, с этой подборкой ты уже можешь кое-что начинать. Парочка названий мне знакома по старым временам, но я не специалист в этой области, и пришлось положиться на совет куратора. Но по всему, что я о нем слышал, Мискатоникский[11] университет слывет ведущим на этом поприще. Его библиотека имеет отличную репутацию.
    Могенс никогда не слышал об этом университете и о городе с таким названием, но выбор литературы на полках стеллажа подтверждал слова Грейвса, пусть Могенс и сомневался, что речь шла действительно об оригиналах. Напротив, он был почти уверен, что многие книги, о которых ползли только слухи, никогда не существовали. Но являлись они фальсификацией или нет, одно оставалось несомненным: их древний возраст.
    — И такие книги ты просто взял и поставил здесь? — изумился он. — В незапертом доме, куда всякий может войти?
    — О, за их сохранность можешь не волноваться, — успокоил его Грейвс. — И за наше имущество тоже. — Он подошел еще на два шага и снова ощупал взглядом стол, который Могенс недавно прибрал. — Но я пришел не затем, чтобы дискутировать с тобой о книгах. Ты решился, Могенс?
    — Решился? — Могенс не сразу понял, что Грейвс имел в виду.
    — Что касается моего предложения, — он всплеснул руками и поправил себя: — Моей просьбы. Ты мне поможешь?
    — Еще не прошло и двух часов! — сказал Могенс. — Ты должен дать мне время, чтобы принять далеко идущее решение.
    — Боюсь, как раз времени нам и не хватает, — мрачно заметил Грейвс.
    — Почему такая спешка? Ты здесь работаешь почти год. Какое значение имеют пара часов или дней?
    — Большое, — вздохнул Грейвс. — Чуть больше, чем через неделю, будет полнолуние. К этому сроку все наши приготовления должны быть закончены.
    Могенс недоуменно посмотрел на него.
    — Полнолуние?
    — Разве полнолуние не играет важную роль во многих магических ритуалах? — Грейвс едва ли не застенчиво улыбнулся. — Мы ведь здесь говорим о том, что наши уважаемые коллеги называют магией, не так ли?
    — Но это вовсе не значит, что мы будем ночью ждать на распутье полнолуния и жечь «громовые стрелы»[12] и крылья летучих мышей, не так ли? — съязвил Могенс.
    — Будем, если это поможет, — Грейвс оставался совершенно серьезен. Он кивнул головой в сторону двери. — Скоро вернутся остальные. Буду тебе крайне признателен, если ты ничего не станешь рассказывать о палате. По крайней мере, до тех пор пока не определишься с решением.
    — Разумеется, — слегка обиженным тоном ответил Могенс. — И после этого тоже. Независимо от того, какое решение я приму.
    — О, я уверен, ты сделаешь верный выбор, — с улыбкой сказал Грейвс. — Но не тяни. Сегодня после ужина я еще зайду к тебе, чтобы узнать твое решение.
    Могенс пристально посмотрел на него. Ему показалось или в тоне Грейвса проявился едва заметный оттенок угрозы?
    — Я подумаю, — ответил он и бесцеремонно отвернулся.
    — Да уж, сделай это!
    Могенс подождал, пока не хлопнет закрывающаяся дверь, выждал еще пять-десять секунд и только потом повернулся с сжатыми до боли кулаками, в твердой решимости выкинуть Грейвса, если тот вернется, чтобы снова затеять с ним свои игры. Однако Грейвс не вернулся, и какое-то время спустя Могенс почувствовал, что выглядит дураком. Когда он сообразил, что навязанная ему роль тоже, возможно, была частью игры, легче ему не стало.
    Могенс попытался отвлечься, изучая названия на корешках книг, но это не помогло. Его мысли снова и снова возвращались к Грейвсу и жуткой палате под кладбищем. Наконец он сдался и отошел от полок. Еще некоторое время он пробовал отвлечься, разбирая бумаги, но это помогло еще меньше. Вместо порядка он привел их в беспорядок, а беспорядок Могенс ненавидел. Нет, ему требовалось что-то более простое, чтобы переключить мысли на другое.
    Может, стоило пойти к Тому и попросить сварить свежего кофе — и использовать этот повод, чтобы поговорить с ним об искореженной кружке? Он обошел стол, чтобы взять ее, но ее не было.
    Могенс изумленно наморщил лоб. Вопреки здравому смыслу он еще раз обшарил взглядом весь стол, а потом присел на корточки, чтобы заглянуть под стол, но кружки и там не оказалось. Она исчезла.


    Мерсер и остальные вернулись намного позже захода солнца. Рокот приближающегося автомобиля был слышен уже долгое время, прежде чем бампер раздвинул ветви на другом конце лагеря и свет фар вырвал из темноты кусок топкой дороги. Хоть Могенс и мало разбирался в автомобилях, ему показалось, что он узнал гул «форда», на котором Том забирал его из Сан-Франциско. Автомобиль двигался не особо быстро и нельзя сказать, чтобы ровно — фары так бешено виляли, что Могенс не удивился бы, если бы «форд» протаранил какую-нибудь хижину. Каким-то чудом машина объехала все препятствия и в конце концов исчезла за зданием, позади которого стояли другие транспортные средства из Томова хозяйства. Минуту спустя послышался стук захлопываемых дверей автомобиля, голоса и звонкий женский смех. Хьямс.
    Внутренний голос подсказывал ему вернуться в дом. Нет, он ничего не имел против Хьямс и двух других коллег, но едва ли мог рассчитывать, что общение с ними принесет пользу при принятии его непростого решения. И пока он колебался, обождать их или нет, из-за домов показались три черных силуэта, которые на ходу остановились. Голоса и смех Хьямс тоже оборвались, и Могенс понял, что спасаться бегством уже поздно. Сразу после обеда Том вырубил генератор, так что, как и вчера, он вынужден был обходиться только свечами, но, стоя в широко открытых дверях, Могенс не мог остаться незамеченным.
    — Мой дорогой профессор! — крикнул Мерсер и пошел навстречу. — В такой поздний час все еще на ногах?
    Могенс сдержал желание демонстративно посмотреть на часы. Он и так знал, что еще нет девяти. Не больше часа назад неразговорчивый Том принес ему ужин, а вот Грейвс не пришел, как обещал. Он предпочел ничего не ответить, но от него не ускользнуло, что Мерсер с трудом ворочал языком. Мерсер и двое других — хоть и поотстав — подходили все ближе, и Могенс ломал голову, как бы потактичнее спровадить их. Ему не хотелось показаться невежливым и тем еще больше усугубить и без того неладно складывающиеся отношения с новыми коллегами.
    Найти выход не удалось. Да беглый взгляд на лицо Мерсера ясно дал понять, что ничего бы и не помогло. Оно было еще краснее, чем обычно, а глаза влажно поблескивали. Его шатало также сильно, как и «форд» несколько минут назад. Мерсер был пьян. Могенсу оставалось только надеяться, что не он сидел за рулем.
    — Нам вас не хватало, профессор, — продолжал Мерсер разудалым тоном. — Сан-Франциско — великолепный город. В следующий раз вы непременно должны поехать с нами!
    Могенс продолжал молчать, но Мерсера это не остановило, напротив, он, сопя и раскачиваясь, принялся поднимать свое грузное тело на ступеньки перед входом, так что Могенс даже испугался, не подомнет ли он сейчас его под себя. — Можно зайти к вам на огонек, поболтать как коллега с коллегой?
    — Разумеется.
    Могенс отступил на шаг и сделал приглашающий жест остальным. Мак-Клюр ответил ему коротким, молящим о понимании взглядом, а он в этот момент тщетно пытался прочитать выражение на лице Хьямс. По крайней мере, он чувствовал, как нарастает ее неприятие, пока Мерсер браво промаршировал мимо и без приглашения плюхнулся на единственный в доме стул.
    — В следующий раз непременно поезжайте с нами, профессор, — повторил он заплетающимся языком. — Конечно, если вас отпустит наш Цербер.
    — Цербер?
    — Грейвс, — пояснил Мак-Клюр. — Мерсер любит так называть Грейвса, особенно когда наберется, как сегодня. И, разумеется, если тот не слышит.
    Мерсер ответил улыбкой во весь рот.
    — Вы портите игру, Мак-Клюр, — укоризненно сказал он. — Почему бы не дать бедному старому человеку немного поразвлечься?
    Судя по манере, в которой изъяснялся Мерсер, для него это развлечение было немалым. И снова Могенс наткнулся на понимающий и в то же время слегка снисходительный взгляд, когда посмотрел в глаза палеонтолога.
    — Не хотелось бы вас утруждать, профессор, — сказал Мак-Клюр. — У вас был напряженный день, пока мы отдыхали.
    По крайней мере, в отношении Мерсера Могенс сильно сомневался, кому больше пришлось напрягаться.
    — Вы нисколько мне не мешаете, доктор, — вежливо ответил он. — Боюсь только, что мне нечего вам предложить, кроме чашки холодного кофе.
    — Да это же то, что надо! — заверил Мерсер, пыхтя, наклоняясь за кофейником.
    На столе стояла всего лишь одна чашка, из которой пил Могенс, но Мерсера это, похоже, не заботило. Он налил из кофейника прямо в остатки кофе на дне чашки и полез в нагрудный карман плаща, чтобы достать оттуда фляжку. Он щедро плеснул спиртного в кофе. Мак-Клюр неодобрительно сдвинул брови, но от комментариев воздержался и со слегка смущенной улыбкой повернулся к Могенсу.
    — А как прошел ваш первый рабочий день, профессор?
    — Наверное, так же, как у вас, — ответил Могенс. — Доктор Грейвс провел меня по раскопкам и все показал.
    Он не смотрел по сторонам и все-таки уголком глаза отметил острый, почти враждебный взгляд, который Хьямс бросила ему искоса. Но и она ничего не сказала, а секунду спустя отвернулась и подошла к стеллажу с книгами: Могенсу это не понравилось, но у него не было причин возражать.
    Мак-Клюр ничего не ответил на его не прямо поставленный вопрос, и Могенс воспользовался этим:
    — Разве нет, доктор?
    Мак-Клюр на секунду замешкался, потом пробормотал, не глядя ему в глаза:
    — Мы не говорим о нашей работе помимо места раскопок. Доктор Грейвс этого не желает.
    — А вы всегда делаете только то, чего желает доктор Грейвс? — Язвительная насмешка в голосе на мгновение доставила неловкость и ему самому. Тем более Мак-Клюру, как он приметил. Смущение в его глазах еще больше выросло. Но ответила ему Хьямс, не Мак-Клюр:
    — В этом пункте все мы сходимся во мнении с доктором Грейвсом, профессор Ван Андт. Пока наша работа здесь не завершена, абсолютное молчание — настоятельное требование момента. Возможно, вы еще не заметили, но не все в округе согласны с тем, чем мы здесь занимаемся. Нам не доверяют, за нами следят. И кто знает, может быть, и подслушивают. Вы бы хотели, чтобы кто-то похитил плоды вашей работы?
    Последнее предложение она произнесла с особой интонацией, как показалось Могенсу. И еще неприятнее стал взгляд, которым она его смерила.
    — Разумеется, нет, — ответил он настолько спокойно, насколько мог. — Равно как и сам не стал бы делать ничего подобного.
    — Вот видите, профессор, то же и каждый из нас, — холодно ответила Хьямс. Потом, указав на полку, спросила: — Это ваши книги?
    — Немного моих. Но большую часть доставил Грейвс.
    — Странная подборка, — бросила Хьямс, снова отворачиваясь к полке. — Так какая область, будьте любезны сказать еще раз, является вашей специализацией?
    — Археология, — ответил Могенс, хоть и был совершенно уверен, что Хьямс, как и все остальные, сама прекрасно знала.
    Хьямс сняла один за другим несколько томов, читая названия или бегло пролистывая их, прежде чем снова поставить на место.
    — «Книга мертвых», — прочла она. — «Атлантида: мир до потопа». — Ее взгляд стал еще тяжелее и малоприятнее. — Что бы это значило? Это теперь применяется в археологии?
    — Не думаю, — с трудом совладал с собой Могенс. — Я в личном порядке интересуюсь этими темами.
    — Для колдовства?
    — Оккультизма, — поправил ее Могенс.
    — А что, есть разница? — Хьямс чуть презрительно приподняла брови. — Тогда вы должны нас посвятить, профессор.
    Могенс отнес на счет своей фантазии, что слово «профессор» в обращении к нему прозвучало оскорблением. Это разъярило его. Однако он справился с собой и постарался, наоборот, говорить так спокойно и по-деловому, как только было возможно.
    — Меня интересует научный аспект этого вопроса, доктор. Почти каждый предрассудок имеет в своей основе рациональное зерно. Медицина только-только начинает для себя открывать, что многие из исстари известных природных средств ни в коем случае не являются фокусом-покусом, а, напротив, обладают в высшей степени эффективным лечебным действием.
    — Может, так, а может, и нет. — Хьямс, пожав плечами, отмахнулась от его аргумента, что еще больше уязвило его самолюбие. — Но какое это имеет отношение к тому, о чем мы здесь говорим или о чем написано в этих книгах? Что тут общего с верованиями в демонов и языческих божков? Где научное доказательство действия заклинаний?
    — Нигде, — невозмутимо ответил Могенс. — Во всяком случае, нет и доказательств тому, что они не действуют.
    — Вы это серьезно? — фыркнула Хьямс. — Что может быть в каком-то невнятном бормотании…
    — А кто вам сказал, что это «невнятное бормотание»? — перебил археологиню Могенс, властным жестом заставляя ее молчать, если бы она захотела возразить. — Не надо, я знаю, что вы намерены сейчас сказать, доктор Хьямс, но прошу вас, просто послушайте меня хоть минуту!
    Хьямс иронично приподняла левую бровь, но промолчала.
    — Думаю, в природе существует гораздо больше сил, которых мы не понимаем, чем таких, в которых мы разбираемся, — приступил Могенс. — Естественно-научных сил, имею я в виду. Энергии, силовые поля, потоки частиц, — он вопросительно посмотрел на остальных.
    Мак-Клюр нерешительно кивнул, а Мерсер с шумом хлебнул кофе с водкой или ромом, или что там было содержимым его фляжки. И только Хьямс никак не среагировала, продолжая смотреть на него без всякого выражения.
    — Некоторые из этих сил нам известны, другими мы даже овладели, — продолжал Могенс. — Мы преобразовали радиоволны, чтобы посылать сигналы азбукой Морзе. Мы научились вырабатывать электричество, чтобы освещать наши дома. Мы нагреваем воду, чтобы паром приводить в движение наши машины.
    — Вы говорите об энергии, профессор, — напомнил о себе Мак-Клюр. — Не о словах.
    — А что такое слова, как не звуковые волны? — чуть ли не с триумфом возразил Могенс. — А что если мы этим оказываем воздействие на нечто, о чем не имеем представления? Если мы вступаем в контакт с такими силами природы, о которых даже не подозреваем?
    — Ну, разумеется, — насмешливо ответила Хьямс. — Однако какие-то кельтские жрецы-друиды пять тысяч лет назад их знали.
    — Возможно. Само собой, они не имели ни малейшего понятия о существовании электричества, излучений и силовых полей. Но, возможно, они умели просто наблюдать. Возможно, они обратили внимание на то, что определенные вещи случаются, когда они произносят определенные звуки. И то, что они наблюдали, облекли в слова, не подозревая, что это не просто слова, а потоки звуковых волн, которые вызываются ими.
    — Полная чепуха, — усмехнулась Хьямс.
    Могенс пожал плечами:
    — Я не говорю, что так было. Я сказал, что так могло быть.
    — О, конечно, — язвительно ответила Хьямс. — И, само собой, существуют и дьявол, и оборотни, и крылатые демоны.
    — В этом мире было немало тварей, которые воспринимались бы нами как демоны, — спокойно возразил Могенс. — Возможно, существует нечто подобное коллективному сознанию. Трудно приписать это случаю, что во все времена и во всех культурах снова и снова появляются одни и те же архетипы. У всех нас одни и те же древние неосознанные страхи, доктор. Независимо от того, в какой части света мы родились и в какой культурной среде воспитаны. Возможно, то, что мы чувствуем — это память наших предков, хранящаяся в коллективном сознании много миллионов лет.
    Хьямс сухо хохотнула:
    — И вы называете себя ученым?
    — Я ничего этого не утверждаю, — сдержанно сказал Могенс. — Просто хотел вам объяснить, что интересует меня в этих вещах.
    — Как ученого, полагаю? — саркастически спросила Хьямс. Она снова расхохоталась. Но внезапно в ее взгляде что-то переменилось. Смех застыл на губах, глаза сузились до щелочек. Теперь она смотрела на Могенса с нескрываемой злобой.
    — Ван Андт, — прошипела она. Затем резко отвернулась и еще секунду невидящим взглядом смотрела на книжные полки, потом снова оборотилась к нему: — Ну, конечно! Я же знала, что уже где-то слышала ваше имя!
    — Что это значит, моя дорогая? — спросил Мак-Клюр.
    В глазах Хьямс появилось что-то новое, ледяное, что заставило Могенса содрогнуться.
    — Лучше сами спросите нашего нового коллегу, — сказала она. — Спокойной ночи, профессор Ван Андт!
    И с этими словами двинулась к выходу. Могенс хотел ее задержать, но в последний момент понял бессмысленность своего намерения и опустил руку. Хьямс выскочила за порог, оставив дверь открытой. Могенс уговорил себя: просто потому, что та была слишком тяжела, чтобы ее захлопнуть.
    На какое-то мгновение в доме повисло тяжелое молчание, которое, наконец, Мак-Клюр нарушил осторожным покашливанием.
    — Да, нам тоже пора… идти, — запинаясь, пролепетал он. — Тяжелый выдался денек. Идемте, Мерсер. Уверен, профессор Ван Андт хочет отдохнуть. — Он обождал, пока Мерсер неохотно поднялся, и заставил себя еще раз взглянуть на Могенса. — Спокойной ночи.
    Могенс смог ответить Мак-Клюру лишь коротким кивком. Они с Мерсером вышли, но Могенсу потребовалось еще несколько минут, чтобы собраться с силами, выйти из оцепенения и закрыть дверь. Это была первая обстоятельная беседа с коллегами, и если дать ей определение, то это была катастрофа.
    «Что ж, — рассудил он. — Есть в этом и положительная сторона: хуже уже быть не может».
    Но он ошибался.


    Грейвс в тот вечер так и не появился. Могенс несколько раз сам порывался пойти к нему — в конце концов, всего лишь несколько шагов отделяло его от дома Грейвса, — однако отказался от этой мысли и лег спать. К своему удивлению, он мгновенно провалился в сон и проснулся лишь на следующее утро отдохнувшим и посвежевшим, на что вряд ли мог рассчитывать еще вчера вечером. Спал он спокойно, без кошмаров и сновидений.
    Да и проснулся он не сам по себе. Его разбудило какое-то движение и позвякивание в непосредственной близости от постели, и, еще прежде чем он открыл глаза, в ноздри ему ударил аромат свежесваренного кофе.
    Могенс сел в постели и увидел Тома, который с муравьиным усердием суетился у стола, накрывая завтрак. К аромату кофе примешивался запах жареной грудинки с яичницей, и у Могенса непроизвольно заурчало в животе. Том резко обернулся и в первое мгновение выглядел таким растерянным, словно его поймали за чем-то непристойным, но потом улыбнулся:
    — Доброе утро, профессор. Надеюсь, не разбудил вас?
    Могенс спустил ноги с кровати и на некоторое время спрятал лицо в ладонях. Он чувствовал себя отдохнувшим, но сон еще не вполне слетел с него, и он подавил зевок.
    — Все-таки разбудил. Но есть ли смысл проспать такой восхитительный завтрак, чтобы потом поглощать его холодным? — Он отнял руки от лица, выразительно повел носом, вдыхая ароматы, и посмотрел на стол. — А Грейвс не поручил тебе принести мне что-нибудь более щадящее?
    — Сэр? — взгляд Тома выражал недоумение.
    — Мне кажется, эта порция сгодится для строительного каменщика, — улыбнулся Могенс. — Или он просто забыл упомянуть, что сегодня мне придется одному разгребать киркой и лопатой завалы под землей?
    — Нет, если мне не изменяет память, он говорил только о ноже и вилке, — с чрезвычайной серьезностью ответил Том, но тут же помотал головой и добавил с улыбкой: — Честно говоря, это на самом деле двойная порция. Доктор Мерсер отказался сегодня от завтрака, а выбросить мне было жалко. — Его улыбка расплылась во весь рот. — Кажись, он себя неважно чувствует.
    — А вчера вечером, мне показалось, он чувствовал себя прекрасно.
    Могенс поднялся, вынул из пиджака, который он за неимением крючков для одежды повесил на спинку стула, карманные часы и открыл крышку. Еще не было и шести; даже для Могенса, который не относил себя к соням, непривычно ранний час.
    — Надеюсь, у тебя не войдет в дурную привычку будить меня в такую рань, — сказал он, зевая.
    Том сморгнул:
    — Рань?
    Могенс скривился.
    — Ладно, — вздохнул он и взялся за кофейник, чтобы налить себе кофе. Однако прежде чем это сделать, тщательно проинспектировал чашку быстрым, но внимательным взглядом. И только потом наполнил и осушил ее одним глотком.
    — Садитесь, профессор, — Том пододвинул стул. — Я сам налью вам.
    — Спасибо, — сказал Могенс, но вместо того, чтобы сесть, отступил от стола и слегка смущенно повернул голову к двери. Понятно, только что встав с постели, он испытывал естественную потребность, но ему было неловко сказать об этом. — Я сейчас вернусь.
    Укромное местечко находилось чуть в стороне за домами, на полдороги к зарослям, отгораживающим лагерь от кладбища. Могенс размашистым шагом направился туда. Солнце пока не взошло, было еще прохладно, кроме того, его подгоняла мысль о восхитительном завтраке, который накрыл ему Том, и он спешил вернуться под свой кров. Он еще не прошел полпути, когда услышал гул мотора и остановился.
    За порослью завиднелся свет фар, потом послышался треск сучьев от пробивающегося через кустарник автомобиля, и Могенс инстинктивно отступил на пару шагов, чтобы не попасть под колеса. Как оказалось, никакой опасности не было — машина хоть и промчалась мимо в хорошем темпе, но на приличном расстоянии, по меньшей мере, шагов в десять-двенадцать. Однако Могенс испугался, как вор, застигнутый на месте преступления.
    Это был не просто автомобиль, это был полицейский автомобиль.
    Вместо того чтобы поспешить к своему завтраку, Могенс развернулся и быстрым шагом пошел вслед за удаляющимся авто. Полицейская машина сделала крутой разворот у палатки в центре лагеря, так что парусина затрепетала в потоке воздуха, как легкий парус, и так резко затормозила у дома Грейвса, что из-под колес полетели ошметки грязи. Могенс ускорил шаг: он пока не бежал, но был к тому близок.
    Из машины уже вылезал коренастый мужчина в до смешного огромном «стетсоне».[13] Практически в тот же самый момент распахнулась дверь хижины, и Грейвс появился на пороге. Могенс был еще слишком далеко, чтобы разглядеть лица обоих мужчин, но и на этом расстоянии угадывалось напряжение, возникшее между ними. Теперь Могенс перешел на бег и подоспел к Грейвсу и его посетителю в униформе как раз в момент, когда тот снял свою ковбойскую шляпу и расправил плечи, чтобы как подобает обратиться к Грейвсу.
    — Могенс? — Грейвс и не скрывал, что не в восторге от его появления. — Проснулся так рано?
    Могенс чуть не отшатнулся, увидев лицо Грейвса. Не прошло и суток с тех пор, как они расстались, но за это время Грейвс состарился на десятилетия. Его щеки ввалились. Под глазами лежали черные круги, а в глазах горел такой дикий огонь, что Могенсу пришлось взять себя в руки, чтобы не отступить на шаг. Доктор Джонатан Грейвс явно провел далеко не приятную ночь.
    — Меня разбудили, — ответил Могенс, качнув головой в сторону полицейской машины. — В последнее время движение здесь стало слишком оживленным. А я-то специально уехал из города, чтобы обрести покой вдали от городского шума. — Он улыбнулся, но и сам почувствовал, что его шутка оказалась неудачной. Грейвс скорчил гримасу, долженствующую обозначать улыбку, но выглядевшую как нечто совершенно противоположное, а его посетитель с минуту выглядел таким озадаченным, будто и впрямь принял его слова всерьез.
    — Профессор Могенс Ван Андт, — представил Грейвс с соответствующим жестом в сторону Могенса. — Мой новый сотрудник. — А это шериф Уилсон.
    — Профессор, — Уилсон отделался кивком, который показался Могенсу скорее безразличным, чем любезным, и попытался что-то спросить, но Грейвс опередил его.
    — Что привело вас сюда в такой ранний час, шериф? — спросил он. — Вы знаете, что я не одобряю присутствия посторонних на моей территории.
    С лица Уилсона слетела последняя тень приветливости, когда он повернулся к Грейвсу.
    — У меня всего пара вопросов, доктор, — сухо сказал он. — Дело касается одного из членов геологической партии, стоящей лагерем по ту сторону. Доктора Филлипса, чтобы быть точным.
    — Филлипс? — Лицо Грейвса потемнело еще больше. Он даже не дал себе труда сделать вид, что раздумывает над словами Уилсона. — Никогда не слышал.
    — Думаю, меня ждут дела, — проронил Могенс и повернулся, чтобы уйти, однако шериф остановил его повелительным жестом.
    — Нет, профессор, останьтесь. Возможно, у меня будут вопросы и к вам.
    — Но я здесь всего два дня!
    Уилсон проигнорировал его ответ и снова обратился к Грейвсу:
    — Удивительно, что вы утверждаете, будто не знаете доктора Филлипса, доктор Грейвс, когда сами вчера говорили с ним.
    — Я?
    — Есть свидетели, готовые подтвердить, что видели вашу ссору с доктором Филлипсом, — сообщил шериф. — Здесь.
    На долю секунды Грейвс скользнул взглядом с Уилсона на Могенса, и в его глазах проскочило нечто, граничащее с ненавистью. Но он мгновенно овладел собой и снова повернулся к шерифу.
    — А, этот! — Грейвс презрительно скривил губы. — Да, я говорил с ним, но понятия не имел, что его фамилия Филлипс. И происходило это действительно здесь.
    — Итак, вы признаете, что была ссора?
    — Вся эта территория является частным владением, шериф, — холодно заметил Грейвс. — Я уже полгода назад запретил коллегам с геологического факультета ступать на мою землю. И, как вы сами знаете, они регулярно нарушают этот запрет. Я обнаружил на своей земле постороннего, которому здесь нечего делать, и был от этого не в восторге. — И его взгляд, и тон звучали вызывающе. — А ведь это дело властей следить за тем, чтобы мои права гражданина и землевладельца неукоснительно соблюдались.
    — Ну, что касается Филлипса, можете не беспокоиться, доктор, — ответил Уилсон. — Могу вам гарантировать, что он больше не будет докучать. Его тело найдено сегодня ночью неподалеку отсюда.
    — Он мертв? — невольно вырвалось у Могенса, что на этот раз обеспечило ему внимание не только Грейвса, но и Уилсона. Он был готов проглотить язык.
    — Надо полагать. После того как нашли его труп, — съязвил Грейвс. Он снова повернулся к шерифу. — Что произошло? Несчастный случай?
    — Пока мы точно не знаем, — признался тот. — Его тело еще обследуют. Оно в ужасном состоянии. Будто на него напал дикий зверь и разорвал на части. Хотя я при всем желании не могу представить себе такого зверя, который был бы в состоянии совершить нечто подобное.
    — И вы предположили, что это сделал я? — ядовито поинтересовался Грейвс.
    — Вы были последним, кто говорил с ним, — невозмутимо сказал Уилсон. — С тех пор его никто не видел. Я должен задать этот вопрос.
    — Что, несомненно, разрывает вам сердце, — вцепился в него Грейвс. Он гневно дернул головой. — Должен вас разочаровать, шериф. Может быть, я и соберусь следующему, кто посягнет топтать мою землю, всадить заряд дроби в задницу, но я никого не убиваю. И не имею привычки разрывать непрошенных гостей на куски. — Грейвс раздраженно махнул рукой. — Если это были все ваши вопросы, то мне жаль, что ничем не могу вам помочь, шериф.
    Уилсон повернулся к Могенсу и снова нахлобучил свой необъятный «стетсон», что вместо внушительности придало его фигуре комичность. — А вы, доктор?..
    — Ван Андт, — подсказал ему Могенс. — Профессор Ван Андт.
    — Профессор Ван Андт, — Уилсон пожал плечами, давая понять, как мало он ценит академическое звание Могенса. — Вы вчера видели доктора Филлипса, профессор?
    — Нет, — честно ответил Могенс.
    — Очень жаль, — вздохнул Уилсон. — Если вспомните что-то, что может послужить выяснению обстоятельств этого дела, немедленно сообщите мне, профессор. Так же и вы, доктор Грейвс.
    Он откозырял указательным и средним пальцами, приложив их к краю нелепой ковбойской шляпы, сел в машину и отбыл.
    Грейвс мрачно смотрел вслед, пока он — теперь так же медленно, как прежде быстро — не скрылся из виду. Потом с тем же выражением лица повернулся к Могенсу.
    — Этот глупый коротышка! — пренебрежительно сказал он. — Мнит себя Шерлоком Холмсом и Уайттом Эрпом[14] в одном лице, поскольку однажды слышал слово «Bluff».[15] Что он себе вообразил?
    — Ты же не думаешь, что я… — попробовал было оправдаться Могенс, но тут же был оборван Грейвсом.
    — …что ты мог что-то слышать или видеть, что могло заинтересовать этого дурака шерифа? — Грейвс по-волчьи оскалил зубы, буквально такое ощущение возникло у Могенса. Только начало светать, и в слабых еще предрассветных сумерках его лицо и впрямь почудилось Могенсу мордой матерого волка, который примеряется к будущей жертве. — Не выдумывай! Разумеется, нет. Маленький лживый страж закона создает мне трудности, с тех пор как я приехал сюда, однако в хитрости ему не откажешь. Он знает, что ты здесь новенький, вот и старается забить между нами клин. В этом-то и опасность, когда имеешь дело с такими людьми. Может, они и не особенно умны, но и недооценивать их не стоит.
    Могенс с трудом следил за его словами. Что-то с лицом Грейвса было не так. Оно… изменилось. Волчье в нем набирало силу, хотя физических изменений и не происходило. И все-таки факт был налицо. За пусть и изнуренными, но пока еще человеческими чертами все явственнее проступало нечто скрытое, присущее хищному зверю.
    — Но зачем это надо шерифу? — напряженно спросил он. Не потому, что его действительно интересовал сам вопрос, просто это было первое, что пришло ему в голову. Пора прекратить таращиться на Грейвса, говорил он себе. Но не мог.
    — Потому что ему за это платят, — рявкнул Грейвс. — Эти подлые «кроты» пытаются сжить меня с моей земли с тех пор, как я здесь появился. Но им это не удастся! — Гнев в его темных, враз еще больше запавших глазах разгорелся до настоящей ненависти. Тонкая струйка слюны потекла по подбородку, но он этого даже не заметил.
    — А зачем это нужно геологам? — недоумевал Могенс. — Ведь они такие же ученые, как и мы!
    — Никогда… слышишь, никогда не сравнивай меня с этими… этими дилетантами! — зарычал Грейвс. И не в переносном смысле, пришло в голову Могенсу, в то время как по его спине побежали мурашки. Он и в самом деле рычал! — А теперь иди завтракать, Могенс. У нас впереди долгий напряженный день. Через полчаса жду тебя внизу, в храме.


    Уже из одного чисто детского упрямства Могенс появился на своем рабочем месте не ровно по истечении получаса, а выждал, пока не пройдет вдвое больше времени. Однако это было не единственной причиной. Точнее сказать, не главной причиной. На самом деле причина его опоздания заключалась в том, что он боялся снова встретиться с Джонатаном Грейвсом.
    Могенс тщетно пробовал посмеяться над своими страхами. Не было повода бояться Грейвса. Еще неделю назад это имело смысл, но тот момент прошел; он отдался во власть своей личной Немезиды, и теперь нечего дрожать перед Грейвсом. Он мог его ненавидеть, мог презирать и испытывать отвращение — всего этого было в нем предостаточно, — но страх перед Грейвсом должен был пройти. Но именно страх и охватывал все его существо.
    Движения Могенса все замедлялись, когда он спускался вниз по лестнице. И пока он шел по проходу к первой пещере, все пытался разобраться в своих ощущениях. Разумеется, он знал, что лицо Грейвса на самом деле не менялось. Возможно, причина была в игре света, или в его собственной усталости и нервозности, а может, в сочетании того и другого. Люди не превращаются в… нечто, которое в сумерках расплывается, а потом соединяется в новое жуткое существо. И с Джонатаном Грейвсом такого не происходило, даже если Могенс без зазрения совести приписывает ему подобную мерзость. Проблема была в том, что он сам готов поверить в такую чепуху, да, собственно говоря, в любую чепуху, если она порочит Джонатана Грейвса.
    Задним числом он понял, что фактически какая-то часть его — и немалая — жаждала, чтобы шериф Уилсон не только высказал нелепые подозрения, но и доказал их правоту. По большому счету, он должен волноваться не из-за Грейвса, а беспокоиться по поводу себя самого. Он никогда не мог простить Грейвса, более того, значительный промежуток своей жизни ненавидел или, по меньшей мере, презирал его — это было видно как на ладони. И Грейвсу тоже. И все-таки Могенс был потрясен до глубины души силой своей ненависти. Возможно, психологи и правы, когда говорят, что значительная доля мыслей о мести и даже ненависть — в принципе нормальное чувство, помогающее человеку преодолеть последствия психических травм. Однако то чувство, которое поднималось в нем, Могенсе, совершенно очевидно, не было из этого разряда.
    Он почти дошел до конца штольни, и его шаги еще больше замедлились, когда он разобрал голоса — вначале Грейвса, а потом доктора Хьямс, взвинченный, почти на истерических нотках. Могенс сделал еще пару шагов и остановился, когда сообразил, что попал в разгар спора.
    — …честно говоря, не вполне понимаю вашего возбуждения, — говорил Грейвс. — Чего вам не хватает, Сьюзен? Отсутствуют какие-то материалы? Требуются дополнительные субсидии? Большая свобода действий?
    — Не в этом дело, черт побери! И вам это прекрасно известно, Грейвс! — вопила Хьямс. — Мы полгода надрываемся на вас, как рабы! Света божьего не видим! Слова не можем обронить о нашей работе! Хоть и сделали сенсационнейшие открытия века!..
    — Не «хоть», моя дорогая, — прервал ее Грейвс, — а «потому что».
    — Та-та-та! — не унималась Хьямс. — Дело не в этом, а в том, что мы уже год не разгибаем спины, чтобы добиться серьезных научных результатов, а вы притаскиваете какого-то… какого-то колдуна!
    Могенс услышал достаточно. Ему было ясно, что он угодил в самый неподходящий момент, но и это стало ему вдруг безразлично. Не было смысла ходить на цыпочках, когда вокруг бушевал ураган. Он пошел дальше, решительным шагом направляясь к Грейвсу и Хьямс, и только краем глаза зарегистрировал, что двое других тоже находились здесь. Мак-Клюр — по всему было видно — чувствовал себя не в своей тарелке и при виде Могенса совсем сник. Мерсер же настолько погано себя чувствовал, что даже с трудом улавливал смысл спора.
    — И давно вы стоите там и подслушиваете?! — обрушилась на Могенса Хьямс.
    — Подслушивать не было необходимости, — парировал Могенс. — Вы высказывались достаточно громко.
    Он бросил на Грейвса беглый, но внимательный взгляд и снова обратился к археологине. Ему приходилось сдерживаться, чтобы не сорваться. Сдерживаться, чтобы не сказать или не сделать чего-то, что бы спровоцировало ее дальнейшие нападки. «Колдун» было еще не самым худшим словом, которым его награждали за последние годы. И все-таки оно его страшно разозлило.
    — Мне искренне жаль, доктор Хьямс, что вы обо мне такого мнения, — сказал он подчеркнуто спокойно. — Я, по правде говоря, думал, что вы поняли то, что я пытался объяснить вам вчера вечером. Я не имею никакого отношения ни к черной магии, ни к шарлатанству. Я ученый, как и вы.
    — И, между прочим, один из лучших из всех, кого я знаю, — вставил Грейвс. Хьямс была готова снова вспылить, но Грейвс пресек эти поползновения властным жестом и продолжил на повышенных тонах: — Довольно! Я не потерплю этой детской ревности! На эти глупости у нас нет времени. Могу вас заверить, Сьюзен, что профессор Ван Андт здесь не затем, чтобы урвать кусок от вашей заслуженной славы, равно как и вашей, господа. Скоро вы поймете, почему я привлек профессора к нашей работе. А до той поры я требую от вас дисциплины, которую вправе ожидать от исследователей вашего калибра, не так ли?
    К вящему удивлению Могенса, никто не возразил. Даже Хьямс только посмотрела на Грейвса долгим испытующим взглядом и отвернулась, по-детски поджав губы. Мак-Клюр и Мерсер каким-то образом исхитрились инсценировать жуткую занятость, хотя по-прежнему стояли с пустыми руками.
    — Идем, Могенс! — Грейвс махнул ему с властностью, не меньшей, чем в жесте, заставившем Хьямс умолкнуть. — Нас ждут дела.
    Могенс совершенно машинально повиновался ему и последовал за ним, когда тот развернулся и направился к деревянной двери, ведущей к туннелю с иероглифами. Потом смущенно обернулся к Хьямс и двум остальным. Поскольку он сам принадлежал к этой породе, то слишком хорошо знал, как аллергически ученые в целом и корифеи особенно реагируют на такие ситуации. Тем более невероятным ему показалось то, что Хьямс, Мерсер и Мак-Клюр позволили Грейвсу отчитать себя, как нашкодивших школяров. С другой стороны, ведь и сам он, беспрекословно подчиняясь, выполнил его распоряжение.
    Они в таком темпе преодолели проход, что Могенсу не хватило времени собраться с мыслями, как они уже стояли перед решетчатой дверью на другом его конце. Она стояла открытой, однако Грейвс остановился и подождал, пока Могенс пройдет мимо него, потом запер дверь на висячий замок, а ключ положил в карман жилета. Могенс глянул на него вопросительно и немного встревоженно. Он не выносил запертых помещений.
    — Просто хочу быть уверен, что нам никто не помешает, — ответил на его взгляд Грейвс. — Обычно я отпираю потайную дверь только по воскресеньям, когда Хьямс и остальные в городе.
    — И ты еще удивляешься, почему другие перестают тебе доверять, — буркнул Могенс.
    Грейвс лишь пожал плечами и двинулся дальше. Очевидно, он не был готов продолжать этот разговор. Они взяли курс на потайную дверь, чего Могенс, собственно, и ожидал. К его изумлению, и она не была заперта; и только подойдя вплотную, он заметил, что по земле тянется толстый электрокабель и исчезает за ней.
    Следующим — и наибольшим — потрясением явилась тонкая фигурка, выступившая им навстречу, как только они протиснулись в туннель.
    — Том?
    Том мимоходом кивнул Могенсу и обратился к Грейвсу:
    — Я почти закончил, доктор Грейвс, — доложил он. — Осталось принести и ввернуть лампочки.
    — Сделаешь это сегодня к ночи, — ответил Грейвс. — У тебя будет время, когда разнесешь ужин. А сейчас иди и отдохни пару часиков.
    Том благодарно кивнул и убежал. Грейвс смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду и его шаги не затихли вдали, потом пояснил, мотнув головой в ту сторону:
    — Парень работал всю ночь.
    — Мне казалось, для тебя много значило, чтобы никто не узнал об этом проходе.
    — Так и есть, — согласился Грейвс. — Никто, кроме тех, кто и без того знает о его существовании и о том, куда он ведет. — Он коротко хохотнул. — Никогда не стоит недооценивать детское любопытство, Могенс. Хьямс и двое других могут ломать себе головы, что еще я здесь нашел, а Том узнал это сразу вслед за мной. — Он пожал плечами. — Для нашей работы необходим свет. Мне было не до того, чтобы самому прокладывать кабель и подсоединять лампочки, не говоря уж о том, что я этого и не умею делать. Может, ты?
    Могенс покачал головой.
    — А ты доверяешь Тому?
    — У меня есть выбор?
    Грейвс засмеялся, но тут же снова посерьезнел:
    — Да нет, я доверяю Тому. Возможно, он здесь единственный, кому я по-настоящему доверяю. Естественно, за исключением тебя, — добавил он с хитрой улыбкой.
    — Естественно, — сказал Могенс.
    Они пошли дальше, после того как Грейвс опять вынул из ниши в стене карбидные лампы и зажег их. Черный электрический кабель, толстый, с руку Могенса, змеился перед ними и указывал путь; у баррикады, перекрывшей проход непосредственно к церемониальной палате, он обрывался. Как и накануне, Грейвс преодолел ее первым. На этот раз включенную лампу он оставил наверху завала, так что, по крайней мере, яркий свет не ослеплял Могенса до слез, пока он карабкался за ним.
    Сегодня Грейвс зажег в палате целых четыре штормовых фонаря. Когда Могенс добрался до нее, освещение там было вдвое ярче, но тьму тем не менее не разогнало, скорее даже акцентировало черноту по ту сторону шаткой границы. Могенсу снова почудились ненормальным образом двигающиеся тени, приближавшиеся к границе света, не осмеливающиеся, однако, соприкоснуться с ней.
    — Раз ты здесь, мне, полагаю, не надо спрашивать, к какому решению ты пришел? — сказал Грейвс, протягивая ему две из четырех ламп. — Так что давай начинать. Времени у нас не вечность.
    Могенс взял фонари и последовал за Грейвсом, который целеустремленно шагал к лестнице с вывернутыми ступенями, ведущей к жутким вратам с их еще более чудовищными стражами. Яркий свет должен бы смягчить устрашающий эффект, однако все было с точностью наоборот: лучи четырех прожекторов даже усилили зловещую игру теней и мнимое движение монстров. Нельзя идти туда наверх! Эти громадные ворота из нерушимого металла были поставлены здесь не без причины, так же, как и стражи-демоны с осьминожьими щупальцами вокруг голов. Они не были случайным порождением фантазии их создателей.
    — И чего конкретно ты ожидаешь от меня? — Могенс чувствовал себя абсолютно беспомощным и, более того, неуместным здесь. В прямом смысле. Они были на месте, где не должны были быть. Где вообще не должно быть человека.
    Грейвс вырвался было вперед, но, как и Могенс, застыл, когда лучи его ламп выхватили из тьмы статуи монстров, которые спали — и поджидали? — тысячелетия.
    — Если бы я знал ответ на этот вопрос, тебя бы здесь не было.
    Он поднял фонари, однако свет не смог дотянуться до гигантской спрутоподобной головы твари и даже до черного куба: создавалось впечатление, что страж отшатнулся от них в последний момент, как рука, чуть было не угодившая в пламя, отдергивается, чтобы не обжечься. Казалось, каменные демоны изготовились наброситься на них, но не смогли преодолеть дрожащую преграду, когда свет отодвинул тени. Но они не отодвинулись обратно, а на самой грани впились когтями в черноту и затаились, чтобы выждать момент и проглотить его. Так от начала времен тьма подстерегает свет — осада в извечной войне, исход которой предрешен.
    Вместо того чтобы добрести до лестницы и подняться к вратам, Могенс свернул к ближайшей стене, чтобы подвергнуть росписи и иероглифы на ней первому тщательному обследованию.
    То, что ему открылось, было жутко.


    В последующие два-три дня он, можно сказать, совсем не виделся со своими коллегами. Дело в том, что Мак-Клюр и Хьямс избегали его, а общество Мерсера он сам игнорировал. Каким бы симпатичным ни казался этот жирный пьяница на первый взгляд, его в принципе отталкивали нарочитая приветливость и фривольная поверхностность в отношениях.
    Это обстоятельство мало занимало Могенса. Он всегда был одиночкой, а за последние годы и вовсе привык к отшельничеству. К тому же работа вскоре так захватила его, что любую помеху он воспринимал как надоедливое обременение.

    В тот вечер Том так и не вернулся под землю, чтобы, закончить прокладку кабеля и подсоединить лампочки. Однако Могенса это ничуть не раздосадовало. Совсем наоборот, глубоко в душе он сознавал, что ему бы не хотелось, чтобы эти подземные катакомбы освещал искусственный свет, созданный руками человека. К этому добавилось и еще кое-что: чем больше он исследовал жуткие символы и изображения, тем меньше хотел их видеть. Это было абсурдно. И чем глубже он вгрызался в разгадку тайн допотопного иероглифического письма, тем сильнее захватывала его их история — но столь же стремительно возрастал и его страх. Вскоре он начал воспринимать темноту, так напугавшую его при первом посещении, как доброго друга, поскольку она милосердно укрывала от его глаз жуткие картинки и каменных идолов. Когда он оставался в палате один, то приворачивал пламя фонарей до минимума, а чаще всего работал при свете одной лишь керосиновой лампы.
    Однако большую часть времени он проводил в одиночестве, среди книг, которые доставил ему Грейвс. Он быстро понял, как мало смысла в том, чтобы без цели и разбора ковыряться в развалинах. Прежде всего надо было разгадать загадку этого древнейшего языка — он, по его мнению, являлся основой основ всему, — если они собирались встать на след мрачной тайны подземной палаты.
    А это значило не что иное, как то, что Могенс должен был расшифровать совершенно незнакомый ему язык, который не только уходил своими корнями в толщу тысячелетий, но и не имел аналогов ни в одном из известных языков. Любой другой на месте Могенса капитулировал бы перед неразрешимой задачей, а он увидел в этом лишь вызов, который он — без надежды победить и все-таки с воодушевлением — принял.
    Помощь Хьямс определенно пригодилась бы, поскольку сам он никогда не был специалистом в области египтологии — да, честно признаться, никогда особо и не интересовался ею, — но тем не менее догадался, практически с первого взгляда, что в отношении росписей речь идет о крайне запутанном клубке из египетских иероглифов и какого-то другого языка, который был много древнее. Естественно, Хьямс смогла бы много легче различить эти два абсолютно различных языка, а у Могенса ушел целый день, только чтобы набросать грубый растр, с помощью которого он и пытался это сделать. И все же он отказался от мысли обратиться к ней. И не только потому, что она наотрез отказалась бы помогать ему в «колдовстве» — Могенс был абсолютно уверен, что Грейвс никогда не допустил бы, чтобы еще одно лицо оказалось посвящено в тайну его «святая святых».
    Он продвигался, пусть и медленно. К концу второго дня уже было разработано — или, если уж воздать должное правде, по большей части разгадано — некое подобие алфавита. И теперь он приступил к поиску аналогий. К его удивлению, они обнаружились.
    Ему потребовался еще день, но в конце концов он наткнулся в одной из книг на символ, который показался ему смутно знакомым. Он не был идентичным и фактически даже не похожим — любому другому подобие и не бросилось бы в глаза, — но что-то в нем… напомнило Могенсу жуткие настенные росписи. От этого символа, который он нашел на одной из страниц древней рукописной книги, исходило такое же воздействие, так же царапало душу, как то внизу, в катакомбах.
    За этим первым символом последовал второй, за ним следующий, потом еще и еще — будто Могенс приоткрыл в своем сознании дверцу, за которой то, чего ему до сих пор недоставало, чтобы понять, лежало разложенным по полочкам да только и ждало, чтобы его использовали. Не раз ему самому становилось не по себе, когда он осознавал легкость, с которой давалась дешифровка языка, который умер, когда человечества еще не было и в помине. Но так оно и было. Могенс открывал одну тайную дверь за другой, и с каждым разом ему становилось все легче и легче проникать в тайну переплетающихся друг с другом букв и символов. В нем росло понимание того, чем на самом деле был этот язык: не последовательно соединенными словами, не информацией, которую говорившие на нем передавали дальше как завет — а в каком-то смысле частью самих его создателей. Было одно фундаментальное различие между ним и любым другим известным Могенсу языком, а именно: этот язык был одушевлен.
    Вечером третьего дня, когда он сидел за своей работой, Грейвс передал через Тома, чтобы он спустился в церемониальную палату, что само по себе было необычно. Как правило, все покидали место раскопок с началом сумерек, и Грейвс не терпел, чтобы кто-нибудь в одиночку «шлялся там», как он выражался. Еще непривычнее показалось Могенсу, что генератор до сих пор работал. Пока Том провожал его к палатке, он снова почувствовал слабую вибрацию земли под ногами. И хотя он уже давно знал, что это всего лишь следствие работы движка, у него по спине прокатился холодок, потому что отчетливее, чем когда-либо, он ощутил шевеление гигантского живого существа глубоко под землей.
    Только ради того, чтобы прогнать эту жуткую мысль, он зашагал быстрее, так что догнал Тома еще до того, как они дошли до палатки и ведущей вниз лестницы.
    — Доктор Грейвс сказал, чего ему от меня надо? — спросил Могенс.
    Том пожал плечами и обеими руками ухватился за концы лестницы:
    — Нет, он сказал только, чтобы я вас привел, — и, спустившись на две ступеньки, добавил: — Он чуть не вышел из себя.
    В этом нет ничего особенного, подумал Могенс. Скорее наоборот, Грейвс всегда был грубым и нетерпеливым. Но в голосе Тома прозвучало что-то такое, что насторожило Могенса, какая-то дрожь, словно приходилось говорить о том, о чем ему говорить не хотелось — и, кроме того, эта дрожь выдала Могенсу, что между Томом и Грейвсом что-то произошло, однако Могенс воздержался от расспросов.
    С той ночи на старом кладбище дистанция между ним и Томом увеличилась. Почему — Могенс не мог понять, но очень сожалел об этом. Он решил не давить на Тома, чтобы еще больше не напугать юношу. Рано или поздно — по крайней мере, он на это надеялся — Том снова будет доверять ему. Вот так молча он и проследовал за Томом по подземелью: в храм, а потом через открытую потайную дверь. Том торопливым шагом шел впереди, давая Могенсу понять, что он больше не желает разговаривать.
    За последние дни Том довольно существенно разгреб завал в конце прохода, так что больше не было необходимости проявлять чудеса скалолазания, чтобы добраться до расположенной за ним палаты, рискуя свернуть шею. Однако Том остановился за два шага до остатков кучи и произнес:
    — Доктор Грейвс ждет вас там.
    — А ты разве не идешь со мной?
    — Я… не люблю туда ходить, — промямлил Том. — Это очень плохое место. Лучше я подожду вас у выхода, если вы не против.
    Могенс только кивнул. Он понимал Тома лучше, чем тот мог себе представить. Хоть содержимое палаты все больше и завораживало его, в то же время рос и его страх перед тем, что скрывалось за ее тайнами. Дверь, через которую он прошел, не была последней. За ней, еще дальше, но уже в пределах досягаемости, ждала другая, за которой скрывалась намного более мрачная, а может, и смертельная тайна.
    — Можешь не ждать меня, — сказал он. — Я сам найду дорогу обратно. Уже поздно.
    — Ничего, — ответил Том. — К тому же мне еще надо посмотреть генератор. Надобно пополнить горючее.
    Могенс больше не стал спорить, хоть был бы и рад — ему определенно не хотелось входить в палату. Он вздохнул и полез на ставшую заметно меньше кучу. На той стороне он снова распрямился.
    К его удивлению, помещение было почти темным — Грейвс включил лишь небольшое число электрических лампочек, которые Том подсоединил здесь по его указанию — так что оставался лишь затерянный островок света где-то на том конце огромного асимметричного помещения. Грейвса не было видно, хоть Том и сказал, что тот ждет его.
    — Джонатан! — крикнул Могенс.
    Ответа не последовало, не считая невнятного шороха где-то во тьме, который с таким же успехом мог быть плодом его фантазии. Могенс пожал плечами и с вытянутыми руками принялся нащупывать по стене выключатель, где-то здесь установленный Томом.
    — Нет, не надо. Пожалуйста.
    Могенс испуганно вздрогнул и обернулся на голос. Хоть он и узнал в нем голос Грейвса, его сердце сильно стучало, пока он всматривался в темноту. Нет, смутное движение ему не привиделось. Шорох повторился, потом заколебалась тень на грани круга света.
    — У меня разболелась голова, — продолжал Грейвс. — От света больно глазам.
    Могенс пожал плечами. Ему стало неуютно, когда он представил себе, что придется пробираться почти в полной темноте по помещению, усыпанному обломками камня и разбитых статуй, однако по какой-то причине он не посмел ослушаться Грейвса. Вместо того чтобы повернуть выключатель, он ощупью прокрался к нише, в которой Грейвс держал карбидные лампы, и зажег одну из них. Против этого Грейвс, похоже, не возражал, так что со штормовым фонарем в руках он начал осторожно продвигаться по разбросанным тут и там грудам развалин.
    — Что такого срочного, что ты послал за мной в столь поздний час?
    — Я хотел быть уверен, что мы действительно будем одни, — ответил Грейвс. — Кто-то копался в замке. Они становятся все недоверчивее.
    — Хьямс?
    — Возможно. Хотя я и Мерсеру не доверяю. Он пьет.
    — Тоже мне новость!
    Могенс понапрасну пытался четче разглядеть фигуру Грейвса, все приближаясь к нему. Что-то с ней было не так, но что, он не мог сказать. И Грейвс, словно прочитав его мысли, отступил дальше во тьму, так что, когда Могенс подошел совсем близко, от нее все равно угадывалась только тень с расплывчатыми краями.
    — Что он там делает в свое свободное время, меня не касается, — продолжал Грейвс. — Но когда я говорил с ним сегодня в обед, от него несло перегаром. Меня бы не удивило, что это он тут вынюхивает.
    «И с его голосом что-то не так», — подумал Могенс. Это определенно был голос Грейвса, только с каким-то присвистом и хрипом, будто ему было трудно говорить, а может, даже и дышать. Он спросил себя, уж не болен ли Грейвс.
    — Но я не за этим велел Тому позвать тебя, — с трудом продолжал Грейвс. — Насколько ты продвинулся в своей работе, Могенс?
    — Я же только начал, ты знаешь.
    — И все-таки я прошу тебя поторопиться. У нас мало времени. Сегодня уже тридцатое.
    — Ну и что?
    — Через несколько дней полнолуние, — напомнил Грейвс. Он оторвался от своего укрытия и странно тяжелыми шагами передвинулся к металлическим вратам. Могенс обратил внимание на то, как тщательно он избегает света: не приближается ни к электрическим лампочкам, ни к лучу его штормового фонаря. — Если мы к этому времени не откроем ворота, придется ждать еще месяц.
    — Но все это только теория, — возразил Могенс. — А даже если и так, ты ведь уже год ждешь, чтобы их открыть. Так подождешь и еще месяц, какая разница!
    — Может, и никакой, — ответил Грейвс. — А может, разница как между победой и поражением, Могенс. Между успехом и крушением.
    — С каких это пор у тебя склонность к мелодраматизму? — сыронизировал Могенс.
    — Да нет, это я не всерьез, — отступил Грейвс. — Просто я не уверен, как еще долго все это здесь простоит, по крайней мере, в том виде, как сейчас.
    — Что ты имеешь в виду? — Могенс был сбит с толку.
    — Горькую правду, как она есть. — Грейвс отступил на шаг от гигантской металлической створки, повернулся к Могенсу и вздохнул: утробный хрипловатый звук, от которого Могенса бросило в дрожь. — Ты помнишь, о чем рассказывал Том, Могенс? О болоте и о кладбище, которое постоянно тонет?
    Могенс кивнул.
    — Кладбище — не единственное, что затапливается, — еле слышно сказал Грейвс.
    Прошло не меньше минуты, прежде чем Могенс сообразил, о чем говорит Грейвс.
    — Ты думаешь…
    — Все здесь постепенно погружается в землю. Тебе никогда не приходило в голову, почему создатели этого храма не пожалели сил соорудить его под землей? — Грейвс помолчал. — Я думаю, все происходило не так. Все эти сооружения были построены на земле, может быть, высечены в скале, а может, возведены, как пирамиды ацтеков и инков. С течением тысячелетий они уходили под землю, медленно, но неумолимо. Возможно, это длилось неисчислимое количество тысячелетий, но однажды они были окончательно погребены, и люди их забыли. — Он выдавил что-то вроде смеха. — Когда наши предки пришли на эти земли и обустроили кладбище, они и понятия не имели обо всем этом здесь. Да и с чего бы?
    — Даже если это было и так… — начал Могенс, но Грейвс оборвал его.
    — Теперь все идет быстрее, Могенс. Не знаю почему, но процесс ускорился. Болоту потребовалось не одно тысячелетие, чтобы поглотить этот храм, и едва ли сто лет, чтобы добраться до кладбища. Когда я был здесь в первый раз, лестница, по которой ты спускался, была на две ступени короче.
    — Но как такое возможно?!
    — Не могу сказать, — ответил Грейвс. — Все, что я знаю, это то, что нам остается не много времени. Я не уверен, что мы можем ждать до следующего полнолуния.
    — Ты понятия не имеешь, чего от меня требуешь, — вспылил Могенс. — Здесь все совершенно неведомое. Возможно, мы с тобой на самом деле первые из людей, кто это видит, на протяжении тысячелетия, а то и более того. Какой бы культурой все это ни было создано, она давным — давно ушла в небытие.
    — Знаю.
    — Но, пожалуй, не знаешь, что это значит, — раздраженно сказал Могенс. — Никто ничего подобного не видел, а это значит: нет ни соответствующей литературы, нет исходных данных, нет никого, с кем бы можно было проконсультироваться.
    — И тем не менее тебе удалось разгадать значение этой письменности.
    Могенс оторопел:
    — Откуда ты знаешь?
    — А разве не так?
    — Я расшифровал пару слов и несколько символов, это правда, — признал Могенс. Он был столь же потрясен, сколь и разочарован, но, кроме того, он чувствовал глубоко внутри вскипающую ярость. Он ни с кем не делился своими успехами в процессе работы. Ни с кем! Даже с Грейвсом. А это значило, что он вел за ним слежку. И не трудно догадаться, кто был шпионом.
    — Не надо отрывать бедному Тому голову, Могенс, — хмыкнул Грейвс. Очевидно, угадать его состояние Грейвсу сейчас не составляло труда. — Мне пришлось сильно надавить на него, чтобы что-то выпытать. Похоже, парень без ума от тебя. Так ты добился успехов?
    — Слишком не обольщайся, — огрызнулся Могенс. — Я уже сказал: мне кажется, я расшифровал значение некоторых символов, но это вовсе не значит, что я могу читать тексты на этом языке. Если речь здесь вообще о языке. А даже если бы и мог, — поспешил он предостеречь на повышенных тонах, когда Грейвс собрался что-то сказать, — это тоже ничего не значит.
    — Как так? — задохнулся Грейвс.
    — Возьми, к примеру, древних римлян и греков. Их языки давно известны, сегодня их учат в школе. И все-таки далеко не все тайны этих великих культур разгаданы, и существуют письменные свидетельства из ранних эпох, которые мы до сих пор не можем прочитать. А это здесь… это здесь совершенно другое. Сотни исследователей должны будут трудиться не одно десятилетие, чтобы объяснить значение одной этой палаты. А ты ждешь от меня, что я сделаю это за четыре-пять дней? — Он покачал головой. — Нет, Джонатан, то, что ты требуешь, невозможно.
    — Вздор! — Голос Грейвса внезапно перешел на лай, и Могенс явственно ощутил клокочущую ярость в том, кто стоял в тени всего в нескольких шагах от него. Грейвс помолчал одну-две секунды, а когда заговорил снова, почти справился со своим гневом. — Что ж, после того как ты рассказал мне, чего не можешь, Могенс, почему бы просто не показать, что ты можешь. — За этими словами последовал широкий жест. — Ну, не робей! Я верю в твои способности. Больше, чем в тебя самого.
    Могенс был уже близок к тому, чтобы развернуться и уйти. Но вместо этого он подошел к небольшому фрагменту стены, освещенному единственной лампочкой.
    И произошло нечто невообразимое: едва он глянул на полустертые символы, их значение стало ему понятно.
    Все происходило не так, как в прошедшие два дня, когда он стоял за конторкой и сравнивал свои наброски, сделанные здесь, внизу, с рисунками в книгах Грейвса. Чувство, переполнявшее его, было на этот раз много интенсивнее и глубже, чем все, испытанное до сих пор. Нет, он не понимал слова, скрытые за символами. Это было бы невозможно. Ни одно человеческое существо не могло бы понять слова того древнейшего языка, да даже произнести. Его разум был бы расколот, как хрусталь под молотом Тора.
    Но он понимал историю, которую повествовали эти непроизносимые слова…
    — Они не были египтянами, — пробормотал он. — Это место много древнее, Грейвс. Ты это чувствуешь? — Он не оборачивался к Грейвсу, но знал, что тот согласился. — Они были здесь задолго до того, как появилось человечество. И они снова будут здесь, когда сотрется последнее напоминание о людском племени. Они те, которые были, есть и вечно пребудут. Они умерли, но живут. Живы, но неоживленны. Они спят в своих темницах глубоко в чреве земли и на дне океана и ждут того дня, когда разорвут свои цепи и снова займут свое исконное место властелинов вселенной.
    Без участия его воли голос Могенса стал однозвучным, перешел в монотонное пение, то нарастающее, то ослабевающее, словно он не считывал повествование этих рисунков, а читал литанию,[16] следуя образцу звуков, которые древнее самого солнца и не предназначены для человеческой гортани. Его горло саднило от чужеродных гуттуральных[17] созвучий, которые на самом деле ничтожно мало походили на звучание тех слов, для которых они были уготованы, и человеческая часть его души корчилась и содрогалась от каждого слова, каждого каркающего звука и каждого сдавливающего гортань слога этого допотопного запретного языка, как загнанный зверь.
    И, несмотря ни на что, он был не в силах замолчать. Слова, раз начав извергаться из него, лились неудержимым потоком. Как будто в нем угнездилось насекомое-паразит, которое незаметно развивалось из яйца в личинку, чтобы прожорливыми челюстями прогрызть себе путь к свободе — так рвались они из его нутра, терзали кровоточащие губы и расцарапанное омерзительными словами и кощунственными слогами горло и повествовали историю тех, кто пришел со звезд, когда этот мир был еще юн и населен иными тварями, столь же чуждыми будущему человечеству. И теперь пришельцы ждали того дня, когда их темный бог, который погружен в сон во дворце на океанском дне, разорвет путы смерти и вновь обретет власть над своим исконным царством. Он вещал о других, могучих существах, которые тоже пришли со звезд и оспорили у старых богов место под солнцем; и сокрушительные войны непрестанно раздирали планету, опустошая ее, пока она не превратилась в пылающий шар из спекшихся шлаков и раскаленной лавы. И на ней повторился вечный цикл заново рождающейся жизни, и это были создания, невообразимо чужие и такие злобные, что один взгляд на них нес в себе смерть…
    Но все когда-то кончается. Слова иссякли, а Могенс чувствовал, как по его гортани сочится и стекает вниз горькая желчь и кровь с привкусом меди. Он шатался от слабости, и он чувствовал себя измученным и опустошенным превыше человеческих сил.
    Однако конец еще не настал. Когда отзвучали слова, по церемониальной палате начала расползаться жуткая давящая тишина, тишина, которая была настолько глубокой и всеобъемлющей, что звенела в ушах, а под ней выползло нечто — что-то древнее и злобное, разбуженное словами, и теперь оно противилось тому, чтобы вернуться назад, в могилу.
    Не он, а Грейвс стал тем, кто пробил перехватывающее дыхание молчание.
    — Так, значит, ты расшифровал всего лишь несколько слов? — насмешливо спросил он. — Мне, наверное, надо радоваться, что так мало. Если бы ты перевел еще больше, нам не хватило бы времени до ближайшего полнолуния.
    Могенс же все еще безуспешно пытался уразуметь, что с ним только что произошло. Ему казалось, что находится посреди кошмара, в котором он проклят на роль зрителя. Неуклюжая попытка Грейвса разрядить напряжение насмешкой не удалась. Наоборот, все стало еще хуже. Но у Могенса не было сил поставить его на место.
    — Я этого не переводил, — мучительно выдавил он. Он попробовал покачать головой, но даже на это незамысловатое движение сил не хватило, остался лишь намек на него.
    — Да и говорил не совсем ты, Могенс, — согласился с ним Грейвс. Ему удавалось и дальше сохранять ироничный тон, но в то же время в его голосе слышалась некая дрожь. — Боже правый, Могенс, что это было? Ничего подобного я еще не слышал.
    Могенс ответил не сразу, однако причиной тому была не только боль в израненном горле. То, что он разбудил своим речитативом, все еще присутствовало здесь.
    — Не знаю, — пробормотал он. — Я даже не уверен, что это вообще был я. Это было…
    Голос ему отказал, и он почувствовал, как дрожит всем телом. Тщетно пытался он унять дрожь в руках и коленях. Нечто коснулось его, и от этого прикосновения что-то в нем заледенело.
    — Я не знаю, что это было, — наконец справился он со своим голосом. — Это… — он искал и не находил слов. Возможно, потому что в человеческом языке не было слов, чтобы описать тот необъятный ужас, который охватил его. Который все еще держал его.
    — …вселилось в тебя, — предположил Грейвс, когда так и не дождался продолжения.
    — Почему… почему ты так говоришь? — запинаясь, взбунтовался Могенс.
    — А разве это не так? — парировал Грейвс. Он склонил голову набок. Его лица Могенс все еще не мог разглядеть, потому что Грейвс, по какой-то непонятной причине, по-прежнему старательно избегал света, однако голос звучал до непристойности возбужденно.
    — Чепуха, — возразил Могенс.
    Но это прозвучало как-то вяло. Кого он хотел этим убедить? На Грейвса, по крайней мере, это не подействовало. Он вдруг начал размахивать обеими руками, а его голос взвился до пронзительного тона:
    — Именно так, неужели ты не понимаешь, Могенс?! Ты ведь сам сказал: никому не под силу изучить абсолютно неизвестный язык, и всего лишь за три дня! А тебе это удалось! Разве ты не видишь, что одно с другим не сходится?
    — И что дальше?
    Он давно раскусил, куда клонит Грейвс. Он понял это, едва лишь тот произнес первое слово, но отказывал даже мысли об этом в праве на существование, не говоря уж о том, чтобы признать это как факт. И сейчас не собирался сдавать позиции.
    — Могенс, ты что, не понимаешь? Это же доказательство! Доказательство того, за чем ты охотился всю жизнь! Вот оно, свершилось! Этого не объяснить ни логикой, ни наукой! Правда на твоей стороне, Могенс! Ты все время был прав! Это другие выставили себя дураками, не ты! Нечто, не доступное нашему пониманию, существует!
    — Если то, что сейчас произошло на наших глазах — не магия, то я уж не знаю, что тогда называть этим словом!
    — И слушать об этом не хочу!
    Грейвс захохотал, но этот хохот звучал в ушах Могенса лаем.
    — Не будь дураком, Могенс! Ты напоминаешь мне человека, который всю свою жизнь занимался только тем, что тер палку о палку, чтобы получить огонь. А когда ему это наконец удалось, он только таращится на пламя и глазам своим не верит. Смотри, Могенс, не обожгись!
    — Может, ты и прав, Джонатан, — промямлил Могенс. «Вполне возможно, что сам ты уже обжегся», — подумал он про себя.
    Грейвс со свистом втянул через зубы воздух. Когда он заговорил снова, его тон был похож на нотации учителя, который упорно пытается вдолбить упрямому ученику урок и, наконец, понимает, что его попытки бесплодны.
    — Да возьми же в толк! Ты выиграл! Ты! Мы оба выиграли! Мы почти у цели!
    «Лучше бы мы никогда не достигли этой цели, — с содроганием подумал Могенс. — Лучше не нарушать запрет!» Он молчал.
    — Мы добьемся этого, Могенс! — продолжал Грейвс в экстазе. — Я чую! Давай, идем!
    Он ринулся вперед, будто хотел схватить Могенса за рукав и потащить за собой, но в последний момент остановился, сообразив, что для этого ему придется выйти из тени. Он резко отпрянул и снова вернулся к вратам. По спине Могенса побежала дрожь, когда он бросил взгляд на две статуи стражей позади Грейвса. Возможно, это была игра света или его раздерганные нервы, но в этот момент ему показалось, что щупальца, длиной с руку, вокруг их голов, зашевелились, словно готовясь схватить наглого вторженца.
    — Ключ здесь, Могенс, я знаю! Здесь, прямо под нашим носом! Осталось только его взять.
    Могенсу страшно захотелось, чтобы это выпало не на его долю. И снова ему почудилось какое-то волнение и колебание в тенях, будто нечто из потусторонних пределов ощупью пробиралось к реальности. Что-то челюстями насекомого вгрызлось в его сердце. Он был просто измучен, чтобы что-то отвечать Грейвсу. Контакт с той неимоверной древней мощью не только ужаснул его до глубины души, но вытянул из него всю силу.
    — Оно где-то здесь! — голос Грейвса звенел и грозился сорваться от возбуждения. — Я это чувствую, и ты тоже, Могенс! Я знаю, Могенс! Скажи мне!
    Ответ стоил Могенсу остатка его сил:
    — Джонатан, прошу тебя! Не будем делать опрометчивых шагов. Давай вернемся и хорошенько обдумаем то, что произошло.
    — Нет! — кричал Грейвс. — Ты знаешь! Ты знаешь, как открыть эту дверь! Только не хочешь мне сказать!
    Могенс встревоженно вскинул к нему взгляд. В голосе Грейвса он услышал новые, опасные нотки, которые пробились через пелену усталости и страха к его мозгу.
    — Где ключ? — захлебывался Грейвс. — Какое слово открывает врата?
    — Абракадабра. — Могенс покачал головой. — Ты сумасшедший.
    Грейвс зашипел, угрожающе двинулся к нему, но и на этот раз отступил в последний момент, не покинув тени.
    Но не слишком проворно.
    Это было всего лишь одно мгновение, один взмах ресниц, но то, что увидел Могенс, так потрясло его, что он не закричал только потому, что ужас сжал его горло. То, что он успел увидеть, не было лицом Грейвса — всего лишь рука, которая попала в размытый круг предательского света. Но было ли это рукой Джонатана Грейвса? Вообще было ли это человеческой рукой?
    Могенс сомневался. То, что он видел, было мозолистой лапой, больше любой человеческой руки, когда-либо попадавшейся ему на глаза, снабженной жуткими когтями. Щетинистые густые волосы начинались пониже пальцев, покрывали запястье, а дальше сливались с тенью.
    Могенс зажмурился, а когда снова открыл глаза, рука Грейвса — Грейвса? — уже отдернулась, и страшные когти укрыла милосердная тень. Сердце Могенса устроило бешеную скачку.
    — Скажи мне слово! — доходил до истерики Грейвс. — Ты мне обязан сказать!
    Криком в прямом смысле это нельзя было назвать. Он… клокотал. В нем больше не осталось ничего человеческого — пронзительный визг брызжущего пенистой слюной бешеного животного с волосатыми лапами и когтями. Оно снова подалось вперед и снова отпрянуло, и на этот раз Могенс убедился, что оно и в самом деле боялось света — мифическое чудище, в ярости кидающееся на барьер ограждающего круга, но не в силах его преодолеть. Но как долго еще?
    Могенс невольно отступил на два-три шага и уставился на жуткую тварь, беснующуюся в тени. Сердце его стучало уже где-то у горла. Он изо всех сил тщился себя убедить, что это всего лишь расшатанные нервы играют с ним злую шутку, а к ним еще его изнеможение и обманная игра света и тьмы. И какая-то часть его жаждала поверить в это объяснение, даже цеплялась за него с отчаянным усилием, потому что любое другое окончательно выбивало бы из реальности и вело прямым путем в пропасть безумия. Однако другая часть его «я» отдавала себе отчет, что это ложное объяснение. Существо перед ним не было больше Грейвсом.
    Могенс осознавал опасность, кроющуюся в этой мысли, и сделал единственное, на что он вообще еще был способен: резко развернулся и побежал прочь, так быстро, насколько хватало сил.
    — Ван Андт! — несся позади него пронзительный, булькающий визг. — Вернись! Приказываю тебе! Ты мне обязан сказать!
    Могенс припустил еще быстрее. Керосиновая лампа мешала ему на бегу, и он в панике отбросил ее в сторону. Пролетев три-четыре метра, она разлетелась на куски облаком стеклянной пыли и брызг горящего керосина. Красновато-желтый шар пламени на мгновение разорвал нависающую тьму, и Могенс сделал то, о чем сразу же пожалел: он на бегу обернулся и бросил взгляд назад, на Грейвса.
    Грейвс уже перестал сыпать пустыми угрозами. Он снова повернулся к вратам и обоим каменным идолам, воздев руки вверх, так что своим видом напомнил Могенсу языческого жреца, который молится своим нечестивым богам. В мерцающем пламени горящего керосина каменные щупальца вокруг голов грозных стражей, казалось, извивались больше, чем обычно, а монстры будто старались окончательно стряхнуть с себя вековечный сон и спрыгнуть с цоколей. И с самим Грейвсом происходили дальнейшие жуткие превращения, он…
    Нога Могенса застряла в какой-то расселине. Острая боль пронзила лодыжку, и уже налету он понял, что сейчас грохнется со всей силой. Отчаянно размахивая руками, он попытался смягчить падение, но напрасно.
    Удар об усеянный камнями пол был во сто раз хуже, чем он ожидал. У него было ощущение, что он получил молотом по лицу — во рту раздался хруст, и он ощутил привкус крови. Правую ногу со зверской силой вывернуло в суставе, потому что она все еще крепко сидела в щели. Боль была неимоверной, но в то же время странным образом нереальной, будто не он испытывал ее.
    Сознания он не потерял, но внезапно ему стало легко и как будто безразлично, даже леденящий ужас, охватывавший его, постепенно растаял до далекого эха где-то на краю меркнущего сознания. Кровь заливала глотку и грозила задушить его. Земля, на которой он распластался, вздымалась и содрогалась, как раненый зверь, а стук собственного сердца отдавался в ушах гудящими беспорядочными ударами молота.
    Напряжением всех оставшихся сил Могенс подавил наступающее беспамятство, уперся ладонями в землю и дернулся вверх. Защемленная нога ответила новым взрывом боли, он сжал зубы, чуть приспустился и попытался вытащить ступню из каменной западни. Она подалась, но на этот раз боль вовсе не казалась ирреальной, а настолько безжалостной, что его затошнило. Должно быть, лодыжка была сломана. Он попался, погребен заживо в каменном склепе глубоко под землей — и на сей раз с Грейвсом, который с каждой секундой все больше превращался в чудовище.
    Могенс заставил себя успокоиться, не поддаваться панике, грозящей сорваться в бурлящий водоворот, и со стоном перевернулся на спину. С потолка обрушился тесаный камень, размером не менее полуметра, и раскололся прямо возле него на кусочки. Град мелких, острых, как нож, обломков засыпал его лицо, вгрызаясь в кожу раскаленными крысиными зубами. Могенс взвыл от боли и инстинктивно вздернул руки, чтобы прикрыть лицо, и тут же застыл от ужаса. Глухой барабанный гул утих, но Могенс только теперь понял, что он не был шумом в ушах от его взбесившегося пульса. Вокруг него с потолка стеной дождя сыпались камни. Вся пещера качалась, как суденышко, попавшее в шторм в открытом море. Громовые раскаты пробивались из-под земли, а воздух был так напоен каменной пылью, что невозможно было дышать.
    Землетрясение! Возможно, Грейвс был прав, и все храмовые сооружения уйдут под землю, причем не когда-нибудь, не через месяц или неделю, а сейчас, в этот момент!
    Смертельный страх придал Могенсу сил, несмотря на пульсирующую боль, он попытался рывком приподняться и вырвать ногу из расселины. Земля так сильно дрожала, что он чуть было не рухнул снова. Обернуться назад он уже не отваживался, но что было мочи крикнул:
    — Джонатан! Землетрясение! Беги!
    Правда, он сомневался, что Грейвс его услышал. Гул и грохот тем временем перерос в дьявольский рев, который заглушал все остальное. Земля сотрясалась все сильнее, и к глухим ударам молота теперь добавились другие, еще более страшные звуки: хруст и скрежет, которые шли прямо из недр, будто глубоко в чреве земли назревало нечто, что должно было прорваться с разрушительной силой.
    — Джонатан! — заорал во всю глотку Могенс. — Беги!
    Снова что-то сорвалось с потолка и разлетелось прямо возле него на мелкие кусочки. На этот раз острые осколки не поранили его, но каменная картечь окончательно открыла ему, в какой опасности он находится. Краем глаза он заметил, как заваливается мощная колонна, поддерживающая свод, а хруст и скрежет достигли своего апогея. Что-то попало ему в плечо, а через секунду по спине прошлись невидимые когти, оставив в ране след полыхающей боли. Земля, по которой он бежал, спотыкаясь, уже не дрожала, а вздымалась и накренялась, как разъяренный бык, жаждущий сбросить своего седока.
    Несколько раз Могенс падал на колени и не раз чудом избегал срывающихся с потолка каменных плит, но, стиснув зубы, хромал дальше. Впереди уже показался выход. Землетрясение и град каменных обломков давно поглотили не только пламя горящего керосина, но и свет фонаря Грейвса, так что пещера лежала в кромешной тьме. Однако электрические лампочки, установленные Томом дальше, в туннеле, каким-то чудом уцелели. Могенс, откашливаясь, ковылял вперед, почти вслепую от боли и страха, в полной уверенности, что это всего лишь происки злой судьбы: дать ему напоследок надежду успеть добраться до спасительного выхода, а потом, в последний момент радостного ликования, разбить ее.
    Но у судьбы имелись другие виды. Громовые раскаты позади него все еще катились вздымающими волнами в своем разрушительном порыве, будто собирались уничтожить все, стоящее на пути. Два из падающих градом камней все же достали Могенса. Тем не менее, он добрался до спасительного выхода, не будучи ни раздавленным, ни поглощенным разверзшимися расселинами. Ползком, оскальзываясь, он преодолел метровый завал и в мыслях воздал должное Тому, который за последние два дня разобрал эту гору. Если бы баррикада и сейчас громоздилась до потолка, у него не хватило бы мужества лезть в узкую щель под сводом.
    Только оказавшись прямо под горящей лампочкой, он позволил себе остановиться и отдышаться. Он обернулся назад. Барьер из битых камней и щебня, который он только что преодолел, хорошо просматривался, но все, что лежало за ним, даже в полушаге, казалось, прекратило свое существование. Там не осталось ничего, кроме клубящегося хаоса, который изрыгал пыль и каменную мелочь. Могенсу самому не верилось, что он спасся из этого ада. А вот Грейвс погиб, в этом не оставалось сомнений.
    А может, и ему это еще предстоит, и отчаянная надежда, за которую он цепляется, всего лишь жестокая насмешка судьбы.
    Пока что он не был в безопасности. И здесь стены тряслись и дрожали. Правда, своды до сих пор выдержали мощное сотрясение, но Могенсу чудился и здесь, в туннеле, треск и скрежет, прежде предвещавших разрушение церемониальной палаты. Электрическая лампочка раскачивалась на проводе и погружала коридор в лихорадочные метания чахоточного света и убегающих теней. И повсюду сыпалась пыль, и уже раздавался грохот падающих камней. Этот туннель тоже будет разрушен, и если это случится скоро, то он погиб! В узком проходе у него не оставалось шанса уклониться от камнепада.
    Для Грейвса он больше ничего не мог сделать, его не вернешь, задержись он здесь, пока его самого не раздавит. Могенс бросился дальше. На мгновение череда подземных толчков оборвалась, но в следующий момент он почувствовал, как сотрясение с нарастающей силой покатилось в его сторону, подобно неистовому охотнику за трофеями, который видит, что жертва от него ускользает, и бросается в погоню. Лампочки под потолком закачались сильнее. Где-то позади, в непосредственной близости, что-то с грохотом ударилось оземь, и вслед за этим брызгами искр взорвались три лампы, освещавшие проход впереди, и Могенс снова оказался в полнейшей темноте. Тем не менее он несся вперед в слепом страхе, но и в абсолютной уверенности, что у него нет другого выхода, как только рискнуть прорваться сквозь тьму.
    Естественно, это ему не удалось.
    На этот раз судьба действительно обошлась с ним сурово, не позволив добежать до близкой цели: перед ним уже виднелась потайная дверь. Помещение храма за ней было пока невредимо — по крайней мере, все еще ярко освещено, — и Могенс собрал всю волю на последний отчаянный рывок.
    Что-то ударило его в грудь с силой кузнечного молота, выбило из легких дух и с такой силой отшвырнуло назад, что он врезался в противоположную стену и свалился.
    Удар оказался такой силы, что на этот раз он действительно на мгновение потерял сознание. Наверное, это и в самом деле было всего лишь мгновение, потому что когда он снова открыл глаза, то все еще сползал по стене. Все вокруг него грохотало, скрежетало, дробилось и обваливалось, землетрясение окончательно настигло его, разве что он это больше чувствовал, чем слышал. Коридор рухнул.
    Здесь и сейчас.
    Могенс, прерывисто дыша, уперся в землю, чтобы встать на ноги, но, похоже, что-то случилось со временем, словно сотрясение почвы повредило и его структуру. Могенс, подгоняемый смертельным ужасом, поднялся; он двигался быстро, но все движения казались до смешного медленными, будто все происходящее вокруг бежало впереди него, как тень. Стена, к которой он прислонялся, вдруг начала выгибаться и подергиваться, словно это была не скала, а ее трехмерная проекция, искусно выполненная на тонкой бумаге. Могенс понял, что штольня вот-вот рухнет и он окажется погребен в жутком склепе под сотнями и сотнями тонн скальных пород и земли, которые станут надгробным холмом. От спасительной дверцы его отделяло не больше трех шагов — можно сказать, всего ничего, — если бы он мог нормально передвигаться. Однако было такое ощущение, что он завяз в полузастывшем дегте.
    Внезапно впереди него возникла человеческая фигура. Она была еще слишком далеко, чтобы выручить его из западни, и слишком слаба, чтобы удержать тонны каменной породы, которая немилосердно погребала его, однако один только ее вид придал Могенсу мужества: от того обстоятельства, что он был не один, что где-то поблизости находится человеческое существо, в нем затеплился огонек абсурдной надежды.
    Только… это существо не было человеком.
    Могенс оцепенел и пропустил последнюю, может быть, необратимую секунду, которую ему на прощанье подарила судьба: он уставился неподвижным взглядом на несуразно уродливую волосатую тварь, продвигающуюся к нему. Это был монстр, чудовище его ночных кошмаров, которое утащило Дженис и сейчас явилось, чтобы созерцать его смерть. Оно было значительно крупнее того, что хранила его память, с жуткими когтями и головой шакала: длинная песья морда, пасть, полная смертоносных клыков, красные уголья глаз, пылающие древней злобой и коварным, примитивным разумом. Оно таращилось на Могенса, и из его пасти пеной пузырилась слюна, а лапищи сжимались и разжимались, словно не могли дождаться момента, чтобы вонзить когти в мягкую человеческую плоть и разодрать ее.
    Вместо того чтобы сделать последний спасительный шаг, Могенс отпрянул назад. Это решение, несмотря на опустошающую его мозг панику, было вполне осознанным: лучше принять смерть под толщей рухнувшей скалы, чем попасть в лапы этому чудовищу.
    Новый, еще более мощный подземный толчок сбил его с ног. Могенса бросило на каменную плиту, которую землетрясением наполовину выбило из стены, чтобы преградить ему путь к бегству. Широко распахнутыми от ужаса глазами он смотрел, как свод над его головой сдвинулся с места, и первые, еще небольшие камушки и комья земли посыпались в его сторону. Они пока были недостаточно велики, чтобы убить его, но вполне достаточны, чтобы изуродовать и превратить последние секунды его жизни в мучительное страдание.
    Нет, не страх смерти придал Могенсу сил для того, чтобы увернуться и искать убежища под той же плитой, что грозила ему гибелью, а ужас предстоящей муки. Свернувшись под полуметровым искусственным утесом, он отрешенно наблюдал — почти что с холодным научным интересом исследователя, — как провис потолок, словно мокрый брезент палатки под проливным дождем, как от него отделяются и летят вниз большие, несущие смерть камни — обломки весом в тонны, от которых не защитит и укрывшая его плита.
    И тут его схватила рука. Но не человеческая рука, а волосатая когтистая лапа с нечеловеческой хваткой замкнулась на его запястье и дернула с такой мощью, что Могенс взвыл от невыносимой боли. Ему показалось, что сустав вырван из плеча. Когда он поднял глаза, через пелену боли и страха его взору предстала невероятная картина: тварь ухватила его левой лапой и без всякого труда волокла за собой, как великан тащит строптивого ребенка.
    Другой лапой она поддерживала свод. И еще кое-что невероятное открылось Могенсу в этот момент: у диковинной твари доставало сил если не удерживать многотонный свод, то, по крайней мере, замедлять падение каменных плит, чтобы выиграть время до того, как оказаться в безопасности.
    В безопасности?
    Могенс изо всех сил попытался воспротивиться и вырваться из лап бестии. Монстр повернулся и так поддал ему, что его когти располосовали рубашку и оставили на коже глубокие жгучие царапины. Оглушенный, с помутненным сознанием, он упал навзничь. Отрешенно, словно в трансе, он видел, как бестия грубо рванула его и выбросила из туннеля как раз в то мгновение, когда за ними с невероятным грохотом обрушился свод. Еще в полузабытьи Могенс попытался пнуть монстра и даже попал, однако чудовище этого даже не заметило. Наклонившись вперед, ковыляя и спотыкаясь, оно тащило его на себе до середины храма. Добравшись до погребальной барки, оно свалило его на грубо вытесанный пол и, утробно ворча, повернулось к нему. Безжалостные, полыхающие холодным огнем глаза неотступно смотрели на Могенса, а извращенная песья морда придвинулась к его лицу и принялась обнюхивать.
    Могенс ударил.
    Бестия взвыла от боли и ярости, отшатнулась и нанесла ответный удар, от этого удара Могенс окончательно лишился сознания.


    Могенс открыл глаза и издал пронзительный крик. Рыло монстра нависало над ним всего лишь в каком-то сантиметре — достаточно близко, чтобы Могенс почувствовал гнилостный запах мертвечины из его пасти. Она была полуоткрыта, и он мог видеть торчащие вкривь и вкось гнилые острые клыки. Жуткие глаза холодно примерялись к нему. Могенс извернулся и попытался вмазать твари кулаком в глотку. Но он снова был чересчур медлителен. Тварь, не прилагая усилий, легко уклонилась от удара и в следующий момент крепко стиснула своей огромной лапищей его запястье, словно предугадав следующее движение до того, как он сам знал, что будет делать. Могенс согнул ногу в колене, чтобы дать чудовищу хороший пинок, но тварь тут же блокировала его другой лапой.
    — Профессор?
    Хватка монстра была тверда, как сталь. Могенс понял, что у него нет ни единого шанса высвободиться, но он тем не менее, словно безумный, изо всех сил извивался, кричал и пинался.
    — Профессор! Перестаньте! Успокойтесь же!
    Но Могенс не успокаивался. Напротив, с удвоенной силой продолжал бороться. Тяжелая пощечина отбросила его голову с такой силой, что у него перехватило дыхание. Лишь спустя секунды он смог вдохнуть и открыть глаза, и понадобилось еще время, чтобы морда кошмарного монстра над ним расплылась, а потом снова невероятным образом соединилась в черты юноши с почти девически нежным лицом и длинными до плеч белокурыми волосами. Что ничуть не изменилось, так это стальная хватка, которая стискивала запястье Могенса.
    — С вами все в порядке, профессор? — спросил Том.
    Не только его взгляд, но и озабоченный тон свидетельствовали о том, что Могенсу надо только сказать «да», чтобы в глазах Тома до скончания века появилась улыбка.
    — Том? — пробормотал он. — Ты?
    Напряжением воли он заставил себя расслабиться. Прошло еще несколько секунд, прежде чем Том почувствовал, что сопротивление Могенса ослабло. Он отпустил его запястье, а потом и убрал руку, удерживающую колено.
    — Все в порядке, профессор? — с сомнением спросил он.
    Ничего не было в порядке. Могенса этот вопрос поверг бы в смех, если бы у него оставались на то силы.
    — Извини, Том, — сказал он. — Мне… жаль. Мне… приснился кошмар.
    — И на то у тебя были все основания, Могенс!
    Нет, это отвечал не Том. Могенс узнал этот голос с первого же звука. И все-таки — нет, поэтому — Могенс помедлил еще секунду, чтобы собраться с силами перед тем, как повернуть голову и посмотреть на говорившего.
    — Джонатан? — не веря своим глазам, тихо произнес он.
    — По крайней мере, ты еще помнить мое имя, — с издевкой сказал Грейвс. Скрестив руки на груди, он прислонился к стене у двери и смотрел на Могенса таким взглядом, который тот не взялся бы определить, но, во всяком случае, он мог выражать что угодно, только не доброжелательность. — Это дает надежду. Может, не все камни попали по твоей голове.
    Могенс не стал реагировать на его слова. Том окончательно отпустил его — правда, только после того, как взглядом спросил разрешения у Грейвса и кивком получил дозволение. Могенс приподнялся.
    — Ты… ты жив? — пробубнил он.
    Грейвс секунду помедлил, будто всерьез размышлял над этим вопросом. И потом он ответил не сразу, а сначала разомкнул руки, закатал рукав рубашки и ущипнул себя за предплечье.
    — Оу, — он с ухмылкой повернулся к Могенсу. — По крайней мере, выглядит так, что вроде бы жив. — Его ироничная улыбка без всякого перехода угасла. — Чего еще немного, и нельзя было бы сказать о тебе, Могенс. Если бы не Том, нам не довелось бы вести эту беседу. А мне бы снова пришлось отбиваться от этого дурака шерифа.
    Могенс недоуменно посмотрел на него, а Грейвс повел своей черной блестящей перчаткой в сторону Тома:
    — Том спас тебе жизнь, Могенс. Смотри, чтобы это не вошло в дурную привычку.
    Сбитый с толку Могенс переводил взгляд с одного на другого. Грейвс снова скалил зубы, а Том с каждой секундой все больше смущался.
    — Просто повезло, — опустил он глаза. — Я подкатил в нужный момент, вот и все.
    — Ага, а если бы повезло меньше, ты был бы сейчас мертв, Могенс, — прокомментировал Грейвс. Потом покачал головой. — Ты излишне скромен, Том.
    — Я едва помню, что произошло, — проронил Могенс, что было лишь на малую толику правдой. Строго говоря, у него в памяти сохранилось каждое жуткое мгновение прошедшей ночи, только он не мог сказать, что из его воспоминаний было действительностью, а что плодом его лихорадочной фантазии. Он сел в постели и ощутил острую пронизывающую боль в костях, от которой невольно застонал. Определенно не все, что он помнил, являлось игрой воображения.
    — И что же произошло? — спросил он.
    — Землетрясение, — сообщил Грейвс, пожимая плечами. Он пренебрежительно махнул рукой. — Не особенно сильное. Может быть, в городе слетела с полок пара тарелок, да и то вряд ли.
    Он произносил это, а его взгляд говорил о другом. Могенс выдержал секунду, потом едва кивнул ему, вроде бы соглашаясь, и обратился к Тому:
    — Мне бы сейчас чашечку твоего великолепного кофе, Том.
    Том заколебался. Какое-то мгновение он выглядел совершенно потерянным, потом быстро обменялся с Грейвсом — на этот раз определенно — вопрошающим взглядом и, наконец, поднялся, чтобы решительным шагом покинуть комнату.
    — Парень спас тебе жизнь, Могенс, — со всей серьезностью повторил Грейвс. — Мог бы выказать хотя бы чуть-чуть благодарности.
    — Знаю, — буркнул Могенс. Грейвс был кругом прав, а его упрек еще больше задел и без того больную совесть Могенса. Но он был слишком обескуражен, чтобы ухватить правильную мысль.
    — А ты?
    Грейвс недоуменно посмотрел на него.
    — Как ты спасся? — пояснил Могенс свой вопрос. — Я думал, ты… ты погиб. Боже, когда там, внизу, все начало рушиться…
    — Для человека, утверждающего, что он агностик, ты слишком часто поминаешь имя Господа, — съязвил Грейвс. Он покачал головой и в то же время как бы пожал плечами. — Не так уж там было страшно, как показалось в первый момент. Я больше боялся за тебя, чем за себя, Могенс. Тебе бы надо было подойти ко мне, вместо того чтобы убегать. Когда я увидел, как ты мчишься в туннель, сразу подумал, что на что-нибудь напорешься. Не сказать, чтобы это было умно, Могенс. Если бы Том не нашел тебя, тебя давно бы уже не было в живых.
    Том… Что-то при упоминании этого имени прозвучало в ушах Могенса… неправильно. Он попытался вспомнить детали прошедшей ночи, но в его голове крутилась настоящая карусель из мыслей и образов. Что-то там было такое… но ему никак не удавалось вызволить это воспоминание. Жуткая морда с песьим оскалом и красными горящими глазами. Когти, которые так же легко раздирают рубашку, как и кожу под ней…
    Могенс окончательно сел и окинул себя взглядом. Его рубашка покрылась коркой грязи, а на груди и плечах была располосована. На коже под ней, испачканной не меньше, протянулись четыре глубокие затянувшиеся корочкой царапины, которые горели огнем. Раны, которые он заполучил во время своего отчаянного бегства.
    — Надеюсь, ты не станешь упрекать его за это, или?.. — Грейвс был донельзя серьезен. — Бедный мальчик и так уже получил по заслугам, что бросил тебя одного, вместо того чтобы дожидаться у выхода, как обещал.
    Могенс молчал. Разумеется, он и сам отдавал себе отчет, насколько абсурдны его домыслы, но для него эти царапины были шрамами, которые оставили на его теле когти чудовища…
    Он стряхнул дурные мысли.
    — Что это было там, под землей? Это… это сделали мы?
    — Землетрясение? — рассмеялся Грейвс. — Вряд ли. Надеюсь, теперь ты больше веришь мне, Могенс. Весь комплекс сооружений погружается в землю. Нам остается все меньше времени.
    Прошло несколько секунд, прежде чем Могенс понял, что на самом деле значили слова Грейвса. Он выпрямился:
    — Ты… ты собираешься еще раз спуститься вниз?
    При одном лишь упоминании о том, чтобы снова оказаться в тех жутких катакомбах, желудок Могенса сжался.
    — А ты как думал? — ответил Грейвс. — Могенс, ты что, забыл вчерашнее? — От волнения он принялся яростно размахивать руками. — Мы сделали это, Могенс! Ты это сделал! У нас теперь есть доказательства.
    — Ты собираешься туда еще раз? — не поверил своим ушам Могенс. Его голос срывался на глухой хрип. — Ты… ты хочешь ту дверь открыть?!
    — А ты не хочешь?
    — Но мы не должны, — простонал Могенс. — Джонатан, ты тоже должен был почувствовать это!
    — Почувствовать? — глаза Грейвса сузились до щелочек. Руки перестали рисовать в воздухе замысловатые фигуры и застыли в резком жесте.
    Могенс понял, что совершил ошибку. Но исправлять ее было уже поздно.
    — Более чем почувствовал, — закончил он начатую фразу. — Я был прав! Эта палата всего лишь подступы! Настоящая тайна только ждет, чтобы ее открыли!
    Могенс вспомнил двух могучих истуканов, охранявших врата, и в его душу холодком пополз страх. И хотя он знал, что делает еще одну ошибку, все-таки продолжил: — Ты прав, Грейвс. За этой дверью что-то есть. Но есть и причина, почему она заперта. — Он содрогнулся от ужаса. — Тебе еще не приходило в голову: что бы ни находилось за этой дверью, возможно, оно не случайно находится под замком?
    — Вот сейчас ты мелешь чепуху, — усмехнулся Грейвс.
    — Нет! — Могенс было вскочил, но тут же со стоном осел на краешек кровати, словно у него закружилась голова. Он уже не кричал, а отчаянно умолял: — Боже, Грейвс, тебе недостаточно того, что произошло там, под землей?
    — Что произошло?.. — Грейвс широко раскрыл глаза. — Могенс, ты же не думаешь всерьез, что мы виноваты в случившемся?
    — А ты так не думаешь?
    Голос Грейвса стал чуть ли не медоточивым:
    — Это было землетрясение. Просто землетрясение и не более того. Обычное землетрясение, какие в этих местах случаются нередко. Неужели ты серьезно полагаешь, что мы имеем к нему какое-то отношение?
    Нет, дело было не в предположении. Он это знал. Они потревожили нечто, что со времен было запечатано за этой дверью и среагировало даже на одно лишь их присутствие. То, что они почувствовали, возможно, было не более чем мимолетный вздох, мимолетный вздрог гиганта, который пошевелился во сне. И все-таки земля задрожала, а скалы обрушились. Что же произойдет, если они разбудят колосса?
    — Я больше туда не спущусь, Джонатан, — тихо, но с жесткой решительностью в голосе сказал Могенс. — Никогда.
    Грейвс вздохнул.
    — Сейчас ты не в себе, Могенс. Ты едва не лишился жизни. Наверное, мне не надо слишком многого требовать от тебя. — Он оторвался от стены. — Том сварит тебе крепкого кофе и позаботится о твоих царапинах. Поговорим потом, когда ты успокоишься.