Скачать fb2
Неро Корлеоне

Неро Корлеоне

Аннотация

    Черному котенку по имени Неро понадобилось всего шесть недель, чтобы стать начальником фермы и заслужить уважение всех ее обитателей. Неро никого и ничего не боится, и поэтому получает вторую часть своего имени — Корлеоне, что означает «Львиное сердце».
    «Неро Корлеоне» (1995) — увлекательнейшая история о жизни кота, которую немецкая писательница Эльке Хайденрайх рассказывает так, будто сама когда-то была кошкой. Но самое главное в ней то, что это история о рождении, жизни, любви, взрослении и смерти, рассказанная таким простым и ясным языком, что читать об этом будет интересно и детям, и взрослым.


Эльке Хайденрайх Неро Корлеоне Кошачья история

    Посвящается Леони

Предисловие

    Перед вами удивительная книжка: только возьмешься ее читать, как история начинает множиться. Она словно детский калейдоскоп — повернешь чуть-чуть, посмотришь под иным углом — и картинка изменилась: вроде стеклышки все те же, а узор — другой.
    Почему так выходит? Да потому что ее создатели известная немецкая писательница Эльке Хайденрайх и художник Кинт Бухгольц обладают редким талантом — заново открывать для читателя хорошо известные сюжеты и образы. Они словно играют с нами, предлагая прочесть книжку то так, то этак. Вот и на этот раз — вроде перед нами обычная «кошачья сказка», но постойте, почему тогда этот черный кот так похож… то на немецкого философа, то на итальянского мафиози? Причина, конечно, не только в имени, но и в повадках и даже, не побоюсь сказать так про простого деревенского кота, — в мировосприятии! Ну, прямо хоть кино про него снимай! «Дон Неро Корлеоне — крестный отец кошачьей мафии»… И уж если речь зашла про кино — тех, кто любит, чтобы на картинке все было как в жизни, несомненно, порадует почти документальный реализм иллюстраций Бухгольца. Но «фотографическое» сходство обманчиво: приглядитесь и поймете — это не просто «милые кошечки». Каждый персонаж у этого художника — индивидуальность, не похожая ни на кого другого личность: и неважно, человек ли это, кот или, допустим, осел. Кинт Бухгольц — мастер создавать яркие запоминающиеся образы. А еще он способен в один-единственный рисунок вместить целую историю, вовлекая и зрителя в ее создание: что было раньше, что будет потом? Вместе с художником мы как бы становимся соавторами и сочиняем книжку на свой вкус и, возможно, — про себя.
    А еще — обратите внимание: у иллюстраций Бухгольца есть свое особое настроение и мелодия. Присмотритесь и прислушайтесь, и вы обязательно ее услышите. Вот сидят на фоне ночного неба две кошки. Знакомая картина, виденная нами всеми не однажды. Ничего особенного? Но почему тогда так хочется задержаться на этой странице? Да потому что каждому из нас нужны вот такие минуты — покоя и гармонии. Долгое время у меня в комнате висел плакат с этой картинкой. И я привыкла смотреть на него, засыпая. После суеты и шума прошедшего дня он наполнял меня тишиной и умиротворением и дарил уверенность: завтра все будет хорошо!
    А знаете, хотя считается, что черные коты приносят неудачу, Неро Корлеоне, как и знаменитый его литературный предшественник Кот в сапогах, принес своему хозяину — автору этой книжки — богатство и известность почти сказочные. Еще бы: книга переведена на 25 языков и издана миллионными тиражами! Уверена, что и в России Неро Корлеоне не растеряется и сумеет отыскать уютный уголок в сердце каждого.
    Юные читатели, наверное, найдут жизнеописание черного кота Неро Корлеоне забавным. А взрослые вдруг почувствуют, как незамысловатый рассказ о котенке-сорванце превращается в мудрую притчу — где есть место дерзости и самонадеянности юности и благородству и мудрости зрелости.

    Ольга Мяэотс
    Мадоннина так давно жила на крестьянском дворе, что никто уже и не помнил, сколько ей лет. Десять? Двенадцать? Шестнадцать? Или, может, всего-навсего восемь? Мадонниной ее прозвали оттого, что шерстка на рыженькой головке в точности посередине была благочестиво разделена пробором, как у маленькой Мадонны. Дважды в год у нее появлялись котята, весной и осенью, и, если крестьянин своевременно обнаруживал новорожденных в их укрытии, он их топил. Своевременно — значит прежде, чем они откроют глаза и засеменят за матерью во двор. Ведь тогда он уже не мог их утопить и кричал в отчаянии: «Troppi gatti! Troppi gatti!» — что означало: «Слишком много кошек! Слишком много кошек!» Но он сохранял им жизнь, подыскивал для них местечко в других усадьбах, раздаривал соседям, а что оставалось, то кормилось вместе со всеми. Кошек и впрямь было много: Паоло, старый черно-серый полосатый кот, почти совсем беззубый, потом Красавчик Феликс, весь светло-серый, очень элегантный, но когда он был молодым и слишком настырным, куры выклевали ему один глаз, а еще рыжая Мессалина да Бифф с Баффом, два обжорливых драчуна, которые очищали двор от крыс и мышей, и каждый год к этой компании присоединялся какой-нибудь детеныш Мадоннины, и, если ему хватало силенок добиться, чтобы его признали, все было хорошо. Начальствовала во дворе старая ворчливая собака. Куры, понятно, умом не блистали, но, когда их дразнили или пытались украсть яйца, они очень даже умели постоять за себя — достаточно вспомнить Красавчика Феликса. Ну а у кошек командовала маленькая упрямая Мадоннина. Во всем был свой порядок.
    До той самой пятницы, 17 ноября.
    Тут не мешает кое-что пояснить: наша история начинается в Италии, и если у нас в Германии опасный, несчастливый день, день потерянных кошельков, несостоявшихся поцелуев и прыщиков на носу — пятница, выпадающая на 13-е, то в Италии — это пятница, 17-е. Ноябрь вообще считается несчастливым месяцем, а уж если 17 ноября приходится на пятницу и вдобавок именно в этот день с темного угрюмого неба барабанит дождь под злые перекаты грома, то ничего хорошего не жди.
    И в такой вот день Мадоннина окотилась. Котят было четверо, и впервые среди них был один черный — черный как смоль, как вороново крыло. Нет, не совсем черный: правая передняя лапка была белой. Но это еще не все. Это был un maschio, мальчик, мужчина, кот. Черный кот, рожденный в пятницу 17 ноября под гром и молнии, в полдень, high noon. Ой-ой. Назвали его Неро. Неро значит «черный».
    Однажды вечером в начале декабря крестьянин, как обычно, поставил для своих кошек большую жестяную миску с лапшой, рисом, белым хлебом и молоком, положил туда немножко мяса и тут впервые увидел четырех малышей. Мадоннина привела их с собой и отвоевала для них местечко у миски.
    «Porco dio! — вскричал крестьянин. — Quattro! Е un nero!» Проклятие я переводить не буду, а все остальное означает: «Четверо! И один черный!» Двух серо-белых полосатиков он через несколько недель пристроил в горах у своего друга, в амбаре у которого водились мыши и который с удовольствием взял двух крепких молодых кошек — пусть зарабатывают пропитание охотой на мышей. Маленькая, очень похожая на Мадоннину рыжая с белым кошечка — ее назвали Розой — так неловко и глупо вела себя во время кормежки, что он решил пока оставить ее при матери, а там видно будет. Кроме того, у Розы были небесно-голубые, до невозможности косые глаза — не поймешь, смотрит ли она в тарелку или разглядывает облака на небе. Ничего более смешного крестьянин в жизни не видел. А Неро, этого маленького черныша, он просто не мог поймать. Бывало, нагнется к нему, протянет руку, а Неро уже и след простыл. Исчез котенок, быстрый и неуловимый, как молния.
    «Furbo! — кричал крестьянин, — Хитрец! Diabolo nero! Черный дьявол!» Но поймать котенка ни разу не сумел, а животные во дворе, переведя дух, говорили: «Хоть бы все обошлось!»
    Но все шло не очень хорошо.
    В кратчайшее время Неро зажал всех в кулак, точнее сказать, в свою маленькую белую лапку с острыми, как ножи, когтями. Куры каждый день добровольно приносили ему свежее яйцо, с тех пор как он однажды открыл свою маленькую пасть с острыми зубами, громко фыркнул и объявил:
    — Я, собственно, могу так долго гонять вас по всей округе, что у вас времени не останется откладывать яйца. — Он распушил свои длинные белые усы и выдрал у Камилло, самого храброго петуха, парочку перьев, после чего глупые куры до смерти испугались и безропотно подчинились: каждый день свежее яйцо для Неро. Он раскалывал его на камне и выхлебывал. Причмокивал, мурлыкал и жмурил круглые ядовито-зеленые глаза, превращая их в узкие щелочки. Но ничто не ускользало от его внимания. Почти покончив с едой, он всякий раз звал глупышку Розу и позволял ей доесть остатки. Она всегда сидела чуть поодаль, с восхищением смотрела на него и смиренно ожидала своей очереди, а он никогда о ней не забывал. Пожалуй, это была единственная хорошая его черта — забота о глупышке Розе. Он защищал ее, делился с ней трофеями своих набегов, по вечерам приводил ее к жестяной миске, если она опять спала наверху в сене и пропускала кормежку. И к своей матери, Мадоннине, он питал определенное уважение, во всяком случае, никогда не поднимал на нее лапу.
    Собака — и та при Неро пикнуть не смела. Два дня он наблюдал за ней с безопасного расстояния: оценил ее размеры, изучил длину ее цепи, поразмыслил о ее оскаленных зубах. На третий день он беззвучно подкрался к ней, старая собака даже не услышала его шагов. Она в испуге пробудилась от дремоты, только когда маленькая лапка — белая! — мягко легла на ее левый глаз.
    — Это я, — сказал Неро, — и не начинай свой глупый лай. Задумайся на минутку — ты ничего не замечаешь? Вот так смотрят одним глазом.
    — Что это значит? — заворчала старая собака и сверкнула свободным глазом на этого черного чертенка. Правда, неуверенно, потому что до сих пор ни одна кошка так бесцеремонно с ней не обращалась.
    — А это значит, — мягко сказал Неро, — что одним глазом видишь не так много, как двумя. Если ты еще раз достанешь меня своим лаем, скаленьем зубов и тому подобной чепухой или разбудишь, когда я вздремну на солнце, тогда мне придется сделать вот так. — И он быстро царапнул одним коготком чувствительное местечко совсем рядом с закрытым глазом. Старая собака громко взвыла. — Тогда этот глаз, возможно, ослепнет, и у тебя останется, как уже сказано, всего лишь один. Я ведь только намекаю, я рад, что мы друг друга понимаем. Будь здорова, buon giorno. — Неро исчез.
    У других животных аж дыхание перехватило. Камилло, петух, вздохнул:
    — Мадоннина, что же это ты нам высидела?
    Но Мадоннина, вылизывая свою трехцветную шерстку, сказала:
    — Во-первых, мать любит всех своих детей одинаково, а во-вторых, почему вы всё это позволяете? Со мной он дурака не валяет. — Она посмотрела ему вслед, когда он как раз вспрыгнул на подоконник кухни, чтобы попробовать ванильный пудинг, который там остывал, и промурлыкала: — Ах, иной раз я нахожу его очень милым, этого плутишку.
    — Милым? — возмущенно закудахтали куры. — Он дерзит и нас шантажирует!
    А овцы сказали:
    — Он прыгает нам на спину, спит в нашей шерсти и не дает нам стряхнуть себя, ме-е-е!
    Старый осел простонал:
    — С тех пор как этот появился тут и везде шныряет, у меня совершенно нет возможности размышлять. Две недели назад мне пришла в голову важная мысль, а теперь я даже не могу вспомнить, что это было. Кажется, речь шла о том, что, собственно, связывает мир воедино. Все ушло, я больше не могу сосредоточиться.
    Мессалина фыркнула:
    — С тех пор как этот оказался здесь, никто по-настоящему сыт не бывает, большую часть с тарелки он забирает себе.
    А старая дворовая собака тявкнула:
    — Если я когда-нибудь поймаю этого дьяволенка, то прокушу его прямо посередине… — Она хотела сказать «посередине спины», но тут крестьянка запустила в Неро тапочкой, и перед собакой внезапно предстал фырчащий черный шарик, в результате она изобразила приступ кашля, отдышалась и закончила свою речь несколько иначе, осторожнее: — Ах, посередине зимы у меня вечно першит в горле!
    Так шли недели, и вот наступил канун Нового года. Выше крестьянского двора, на холме, стоял маленький домик, принадлежавший немецкой супружеской паре из Кёльна. Они приезжали сюда отдыхать по многу раз в году — чаще всего весной, но и в начале лета, и мягкой осенью, или на Рождество и Новый год — в большом старом автомобиле, с чемоданами, полными книг. Тогда в доме открывались ставни, его проветривали, зимой из трубы тянулся дымок, летом в садике ставили два зеленых шезлонга, и тогда супруги либо сидели у камина, либо лежали в шезлонгах и читали книги из чемоданов. Когда все было прочитано, они уезжали назад в Германию. Они всегда приветливо махали крестьянину из усадьбы, он махал в ответ, иногда они встречались на лугу и беседовали немножечко о погоде, о политике, о футболисте Лотаре Маттеусе; крестьянин приносил кочанный салат и свежую зелень из своего огорода, супруги доставали бутылку белого рейнского вина, а бродившая иной раз наверху вокруг дома Мадоннина получала мисочку молока.
    Неро сразу же заметил: ага, что-то здесь происходит. Утром накануне Нового года ставни открылись. Полчаса спустя из трубы заструился дымок и запахло горящими дровами. А окна все равно стояли настежь. Через пожелтевший зимний луг Неро пробежал наверх, к дому, прыгнул на подоконник, а оттуда, поскольку никого не увидел, — прямиком в комнату.
    Он еще никогда не бывал в комнате и внимательно все осмотрел. Сперва разобрался с возможными опасностями: есть ли тут куры с острыми клювами? Собака? Кто-нибудь, кто может бросить в него тапочкой? В комнате было так пусто и тихо, что отчетливо слышалось легкое потрескивание огня в камине. Из соседней комнаты доносился шум: кто-то словно бы возился со шкафами, — но здесь, в большой гостиной, царила полная тишина. Первый раз в своей кошачьей жизни Неро ступал по ковру, мягкому розовому ковру с узором в виде маленьких зеленых усиков. Он осторожно выставил лапки вперед, немного прогнул спинку, вытянулся, сделался о-о-очень длинным и с треском вонзил когти в шерсть. При этом он выдернул из ковра несколько ниток — это ему понравилось, и он таким же манером процарапался по всему краю ковра до софы. Софа была зеленая с толстыми розовыми подушками. Неро встал на задние лапы, а передними проверил — хорошо, очень хорошо, необыкновенно мягко, почти как сено в усадьбе, но не так колко. Одним прыжком он оказался наверху, немножко потоптался на месте и зарылся в подушки.
    Тут не мешает задуматься о том, как высока софа и как мала кошка, а тем более котенок. Кошка легко запрыгивает на диван, а ведь это все равно что человеку с места, без разбега, запрыгнуть на крышу своего дома или по меньшей мере на балкон второго этажа. Кошка — настоящее чудо, и не только из-за таких прыжков. Она даже во сне слышит все, в том числе и еле различимый мышиный писк. Она может видеть в кромешной тьме, и ей никогда не понадобятся очки. Двигается она совершенно беззвучно и одета в толстую мягкую шубку, в которой не потеет даже на солнце. Лапки у нее нежные и мягкие, и, тем не менее, она ходит по острым камням, горячей мостовой и замерзшим полям, не причиняя себе вреда, а в случае чего мигом выпустит, как складные ножи, самые острые когти, какие только можно себе представить. Кошка может упасть в грязь, но уже через десять минут будет такой же аккуратной и чистой, будто побывала в городских купальнях. Кошка способна взобраться на верхушку дерева, а потом как ни в чем не бывало в два-три прыжка спуститься вниз. Когда ей хорошо, она может издавать горлом неописуемые звуки — нечто среднее между далеким, тихим погромыхиванием грозы, шумом маленького товарного поезда, который далеко в ночи проезжает через деревянный мост, и водяным котлом, который начинает петь как раз перед тем, как закипит вода. Это один из самых прекрасных звуков на свете, и называется он — мурлыканье.
    Неро мурлыкал.
    Лежал на мягкой зеленой обивке, прислонившись к розовым подушкам, и мурлыкал. И, конечно же, слышал, что из соседней комнаты кто-то приближается, но не имел ни малейшего желания покинуть это райское место, спрыгнуть и улизнуть. Рассчитывал на свой до сих пор безотказный дар убеждения. Он не сомневался, что вправе лежать здесь, а если нет — всегда можно пустить в ход свои опасные и быстрые, как молния, когти.
    Прищурив глаза, Неро наблюдал за белокурой женщиной, которая укладывала в ящик комода стопку белья. Она убрала прядку волос с лица, схватилась за больную спину, выпрямилась и… «СЕЙЧАС! — подумал Неро. — Сейчас она оглянется. Только не двигаться. Быть настороже! ВНИМАНИЕ!»
    Женщина посмотрела на него, но, как понял Неро, не без дружелюбности. Она была и вполовину не такая толстая, как крестьянка из усадьбы, голубые глаза смотрели с большим удивлением и притом, как заметил Неро, восхищенно на маленького черного визитера на ее подушках. Неро рывком вскочил, готовый сыграть в игру «кто ты будешь такой?». Испуганно вытаращив зеленые глаза, он уставился в голубые глаза женщины и открыл розовый ротик, чтобы издать жалобное, тщательно разученное скучными вечерами, идущее прямо к сердцу «миа-а-а-ау!»
    Крик сделал свое дело.
    — Кто ты такой? — растроганно спросила белокурая женщина и осторожно подошла поближе.
    «Ах ты, господи, — подумал Неро, — кто я такой, кто я такой! Ведь сразу видно: я черный кот». И доверчиво склонил перед ней головку. Женщина присела возле софы на корточки и погладила его.
    — Ты миленький малыш, — сказала она, — как ты сюда попал?
    — Вероятнее всего, через форточку, — ответил Неро, ткнулся черной головкой ей в руку и громко пискнул.
    — Хочешь поесть? — спросила женщина и встала.
    — Да, да, да, — мяукнул Неро, ведь не то чтобы голод, а, скажем, желание поесть не покидало его никогда, и он тут же понял: «Эту белокурую куклу я всегда смогу обвести вокруг лапки».
    Женщина ушла па кухню. Неро тут же спрыгнул с софы, побежал следом, потерся о ее ногу и опять мяукнул — так трогательно, как только мог. Женщина открыла холодильник, достала баночку и плеснула в тарелку немного молока. Потом добавила туда чуть-чуть теплой водопроводной воды, перемешала пальцем и сказала:
    — Вот теперь не слишком холодное для твоего животика.
    «Животика, фу! — подумал Неро. — Что ты, собственно, знаешь о моем животике, ну, давай сюда свою дурацкую тарелку!» И он встал на задние лапы, вытянувшись во всю длину, и с такой силой цапнул передними тарелку, с которой женщина наклонялась к нему, что пролил несколько капель молока.
    Тарелка еще не успела прочно стать на кухонный пол, а Неро уже запустил розовый язычок в молоко и принялся лакать.
    — Ишь, какой стремительный! — засмеялась женщина, а Неро подумал: «А как, по-твоему, кто перед тобой, святой Антоний?» — и вылизал тарелку до блеска.
    Белокурая женщина подошла к двери гостиной и позвала:
    — Роберт, иди посмотри, кто к нам пришел в гости!
    «Роберт? — подумал Неро. — Осторожно, какой такой Роберт?» У него тотчас мелькнула мысль о крестьянине, который в ярости швырялся в него галошами. Роберт оказался долговязым мужчиной в толстых очках и с сигарой во рту. Он подошел к кухне, и Неро мгновенно краем глаза наметил для себя путь к отступлению.
    — Откуда он взялся? — пробурчал мужчина.
    — Он лежал на софе, — ответила женщина, — бедный малыш проголодался, и я дала ему немножко молока.
    — Если он голоден, нужно дать ему что-нибудь посущественнее, — сказал Роберт. — У нас остались бутерброды с колбасой?
    «Роберт, с тобой все в порядке», — удовлетворенно подумал Неро, а женщина сказала:
    — Бутерброды! Кошки не едят бутерброды!
    «Хлеб можете оставить себе, — подумал Неро, — а колбасу тащите, и поживее!» И он издал долгий, чрезвычайно жалобный писк.
    — Видишь, он голодный, — сказал Роберт. — Попробуй дать ему бутерброд.
    — Почему ему? — спросила она, копаясь в дорожной сумке, которая еще не распакованная стояла на кухонном столе.
    — Потому что это кот, — сказал Роберт, — я вижу. — Он наклонился, дыхнул Неро прямо в мордочку отвратительным дымом сигары и заглянул ему под хвост. — Кот, — кивнул он, а Неро возмущенно фыркнул.
    Женщина меж тем вынула бутерброд из хрустящей бумаги и стала крошить его в тарелку с молоком. Неро почуял запах доброй немецкой колбасы. Передней лапкой, белой, он отодвинул в сторону кусочки хлеба, только масло слизнул, где оно оставалось, и принялся за маленькие круглые розовые ломтики колбасы. Ам — первый, гам — второй, хап — третий, хвать — четвертый.
    — Боже мой, как он уплетает! — обрадовалась белокурая женщина. Она опять присела на корточки и погладила его, а Роберт мрачно пробурчал:
    — От него теперь не избавишься.
    Над этими словами Неро задумался уже после того, как давным-давно вернулся на свой двор. Пока внизу, в деревне, взрывались новогодние петарды, он зарылся в уютное сено, где Роза вычистила и вылизала его, как и каждый вечер. От Неро пахло молоком и колбасой, что дало Розе некоторое представление о прекрасной жизни, жизни на мягких коврах и в мягких уголках софы, жизни с постоянно полными еды тарелками, у добрых хороших людей, которые восхищались тобой и видели в тебе нечто особенное — прекрасное совершенное существо, а не всего лишь несносную дворовую кошку. Неро подробно рассказал о своем визите к немцам — и за смелость, с какой он взял да и запрыгнул на софу у совершенно чужих людей, мгновенно получил во дворе прозвище Львиное Сердце, cuore di leone по-итальянски, или как фамилия: Корлеоне, Неро Корлеоне…
    — Прошу вас, не забудьте добавить «дон» — «господин», — распорядился Неро после этого приключения, и с тех пор его стали называть «дон Неро Корлеоне».
    — Дон! — вскричали куры. — «Дон» говорят только священнику или известным авторитетам.
    — Он грозно встопорщил шерстку и словно бы вырос в размерах.
    — Ну? — прошипел он. — Кто я, по-вашему? Шут гороховый?
    Так он стал доном Неро Корлеоне. А было ему от роду ш