Скачать fb2
В Пышму. За тетрадками

В Пышму. За тетрадками

Аннотация

    Рассказ Владимира Арро «В Пышму. За тетрадками» был опубликован в журнале «Костер» № 10 в 1962 году.


Владимир Константинович Арро В Пышму. За тетрадками


    Я и сам удивляюсь, как меня тогда назначили. Мне все кажется, что во время войны я был ужасно маленьким.
    На второй перемене Мария Георгиевна сказала:
    — Кто-нибудь из вас должен вместо уроков пойти в Пышму за тетрадками. Сейчас конец месяца и нужно срочно тетрадки получить. Машины нет, поэтому придется с санками.
    Ого! А до Пышмы от нашего поселка десять километров. И как-никак мороз на улице, а в школе батареи горячие. Все замолчали и начали ждать, кто же вызовется. Вдруг Жорка меня в бок толкает и говорит:
    — Давай с тобой пойдем!
    Я говорю:
    — Давай.
    И мы подняли руки.
    — Хорошо, Бирюков и Рыжиков, — говорит Мария Георгиевна, — можете уроки на завтра не готовить. Выходите сейчас же. Только у завхоза получите накладную и санки.
    Схватили мы шапки и побежали к завхозу. В эту минуту, по-моему, нам весь класс позавидовал.
    Вышли мы с санками на Пышминский тракт, оба за веревочку держимся и молчим. Под ногами снег скрипит, а из-за елок иногда солнце выглядывает. И тогда перед нами наши тени двигаются. Длинные такие, голубые. Жорка смотрел на них, а потом и говорит:
    — Не пойму я, Сашка, кто из нас выше? Ты или я?
    А я говорю:
    — Это ерунда, что ты немножко выше. Зато я шире в плечах. И еще физрук сказал, что у меня грудь птичья. У воробьев видал, какая грудь? Колесом, как у матросов.
    Жорка тогда замолчал. А потом и говорит:
    — Как думаешь, Сашка, кто из нас должен быть главнее? Ты или я?
    А я говорю:
    — Конечно, я. Накладная-то у меня за пазухой. И завхоз все в мою сторону объяснял.
    Жорка опять замолчал, а потом говорит:
    — Знаешь, почему я вызвался? Я задачки по арифметике не решил.
    А я говорю:
    — А знаешь, почему я вызвался? У меня в домашней работе по русскому две кляксы.
    И опять мы молча пошли. Только снег под валенками: скрип-скрип. Вот уже и кордон показался. Из-за большого сугроба желтый домик выглядывает. А в нем жил наш одноклассник Афонька Седых. Отец его лесником работал.
    Жорка и говорит:
    — Давай зайдем к Афоньке.
    А я говорю:
    — Зачем? Его все равно дома нет.
    — Ну, просто так, — говорит Жорка, — зайдем.
    И мы зашли.
    Залязгала цепью Афонькина собака Альма и как начала на нас лаять! Мать водном платке и валенках на крыльцо вышла, как нас увидела, так и бросилась к нам бежать. Платок потеряла, волосы по ветру летят.
    — Что? Где? Что с Афоней?
    Я головой мотаю:
    — А ничего…
    — Афоня где? Что случилось? — кричит мать.
    А Жорка отвечает:
    — На арифметике. Сейчас третий урок.
    — А что же вы пришли? — спрашивает мать.
    — А мы в Пышму, за тетрадками, — отвечает Жорка. — У нас и накладная есть.
    — Ах вы, окаянные, — говорит мать. — Напугали-то как! Ну что, зайдете погреетесь?
    А я говорю:
    — Нет, мы пойдем.
    Она плечами пожала, и мы пошли.
    И снова перед нами только снег да елки. Да еще березы. Елки-то снегом завалены, нахохлились, а березы нагишом стоят. И зачем-то к дороге вылезли, на самый сквозняк.
    Потом впереди нас на дорогу две вороны сели и давай щипаться. Жорка говорит:
    — Эх, рогатку не взял!
    А я кричу:
    — Слабо снежком попасть!
    Жорка стал снежок делать, а он рассыпается. Я тогда вынул ключ от комнаты и говорю:
    — Смотри!
    Как швырнул ключ в ворон, они чиститься и перестали. Поглазели на нас бочком-бочком и вдруг спокойно поднялись и полетели. Я побежал на то место, смотрю, а ключа нет. Подбежал Жорка с санками и кричит:
    — Где ищешь, сам не докинул! Ближе надо искать!
    А я кричу:
    — Не видел, так и не говори! Я даже немножко перекинул! Вот где надо искать!
    Рылись, рылись мы в снегу — никакого ключа нет.
    А Жорка говорит:
    — Ничего, весной придешь, он здесь будет лежать, как новенький. Только место запомни: около столба с отбитым изолятором.
    И мы повезли наши санки дальше. Шли-шли и ничего интересного нам больше не встретилось. Вдруг Жорка говорит:
    — А кто-то нам навстречу идет.
    Я посмотрел вперед — и правда, далеко на дороге какая-то черная фигурка движется. Жорка говорит:
    — А вдруг это «Черная кошка»?
    Меня даже мороз по коже продрал. У нас в поселке уже целый месяц про эту бандитскую шайку говорили. Взялся я за веревку покрепче, а сам отвечаю:
    — Все ты врешь, Жорка. Никакой здесь «Черной кошки» нет. Просто человек идет.
    А Жорка меня за руку схватил и говорит:
    — Смотри, остановилась!
    А фигурка и правда застыла на месте. Встали мы и ждем, что дальше будет. А фигурка вдруг снова пошла. Жорка говорит каким-то загробным голосом:
    — А где у тебя накладная?
    Я отвечаю:
    — В нутряном, за пазухой.
    — Давай мне, — говорит Жорка, — я в шапку спрячу. У меня как раз подкладка там отстает.
    Отдал я Жорке накладную, он сунул ее в свою длинноухую шапку, и мы пошли дальше. Только гораздо медленнее.
    Жорка и говорит:
    — Как подойдем, ты бросай ему под ноги санки! А я сзади налечу и начну его снегом кормить. А ты тем временем обыскивай. Главное, чтоб оружие отобрать, а то еще будет стреляться!
    Я говорю:
    — Ладно.
    Идем, а сами, кроме фигурки, ничего не видим. Мы и не заметили, как на шепот перешли.
    Жорка вдруг говорит:
    — Смотри, а он санки тянет!
    Я посмотрел и говорю:
    — И никакой это не он, а она! Видишь, шаль на голове? Все ты выдумываешь, Жорка! Никакая это не «кошка», а просто тетка санки везет. Наверное, за пайком в Пышму ездила.
    Жорка рассердился, засопел.
    — Понимал бы ты что-нибудь в «кошках»! Это он специально теткой переоделся. Думаешь, зря кошкой назвали? Если в шайке были бы одни дядьки, то назвали бы «черный кот».
    А я уже теперь все хорошо видел и стал над Жоркой смеяться.
    — Скажешь, он и губы специально накрасил, да?
    Тут уж и Жорка увидел, что это идет молодая женщина. А на санках у нее была привязана белая наволочка. С такими наволочками у нас ездили в Пышму получать пайки за погибших.
    Поравнялась женщина с нами и остановилась.
    — Ну что, — говорит, — воробьи, замерзли? Куда путь держите?
    — А мы в Пышму, за тетрадками, — говорит Жорка. — У нас и накладная есть.
    — Проходила мимо Когиза, открыт. Чем же мне вас угостить, не знаю.


    Развязала она наволочку, вынула какой-то мешочек.
    — Вот, — говорит, — из сладкого-то один только сахарный песок. Есть у вас куда отсыпать?
    Пошарили мы по карманам — ничего нет. Вдруг Жорка сорвал с себя шапку.
    — Есть! — говорит. — А накладная на что?
    И стал кулек сворачивать. Я смотрел-смотрел и решил: а чего ей будет? Песку-то ведь охота попробовать.
    Насыпала нам женщина полкулька, усмехнулась и говорит:
    — От Ивана Кузьмича гостинец. Сам, бывало, тоже конфеты любил… Ну, ступайте, воробьи. Дорога дальняя, казенный дом.
    И она повезла свои санки. А мы стояли с Жоркой и думали, как же нам сахарный песок есть?
    Жорка и говорит:
    — Давай по очереди в рот сыпать. Только понемногу. Вот смотри!
    Закинул голову, разинул рот и давай по кульку постукивать. А потом мне передал, и я тоже самое сделал. Жуем песок, хрустим. А Жорка говорит:
    — Давай со снегом. Получится мороженое.
    Стали мы тогда со снегом есть. Ничего, вкусно получалось. Правда, в Ленинграде до войны мороженое было вовсе не такое.
    Только я смотрю, у кулька один край совсем мокрый, вот-вот оторвется. Я и крикнул Жорке:
    — Тише ты со своими слюнями-то! Накладную совсем испортил!
    А Жорка тоже крикнул:
    — Кто, я? Сам слюни распустил!
    И стали мы друг друга подталкивать. Не сильно, а так, — легонько, чтобы песок не рассыпать. Вдруг Жорка на санки наткнулся и как полетит вверх тормашками! И весь песок ему прямо в лицо. Я хохочу, а он лежит, глаза зажмурил и свой подбородок облизывает.
    — Эй, — закричал я. — А накладная-то!
    Схватил я кулек и стал его расправлять.
    Ничего, сохранился документ. Только с одного края сильно мокрый, а с другого сильно мятый. Сложил я его и сунул опять к себе за пазуху. Жорка отряхнулся и мы пошли дальше.
    Жорка говорит:
    — Что-то долго Пышмы нет.
    Я говорю:
    — А ведь еще обратно идти!
    И как подумали мы о том, что надо будет еще идти обратно, стало нам скучно-скучно.
    Жорка говорит:
    — Давай песни петь.
    Я говорю:
    — Давай.
    — Только ты начинай, — говорит Жорка.
    Я не стал спорить и запел:
— «Узнай, родная мать, узнай, жена-подруга,
Узнай родимый край и вся моя семья,
Что бьет-разит врагов стальная наша вьюга,
Что счастье мы несем в родимые края!»

    — Это — что! — говорит Жорка. — А вот я с матерью ездил в Свердловск, так один инвалид в поезде песню пел:
«Граждане, послушайте меня, да-да!
Расскажу историю вам я,
Как фашисты ходят тучей
И советских граждан мучат,
Вот про это слушайте сюда, да-да!»

    И так куплетов двадцать. Про допрос, про партизан, про отца и сына. Понимаешь, отец полицаем был, а сын партизаном. Вот это была песня! Женщины даже плакали. Жаль, я всю не запомнил, только пять куплетов.
    И только Жорка хотел допеть остальные четыре куплета, как вдруг сзади затарахтела машина. Оглянулись мы — и правда, «Уралец» катит! Газогенераторный, с двумя черными печками. А из них, как из самоваров, дым валит.
    Выскочили мы на середину дороги и давай прыгать и всякие знаки руками выделывать.
    Машина, конечно, остановилась. Шофер крикнул:
    — Вы что на дороге пляску устроили! Полезайте сейчас же!
    Закинули мы в кузов санки, поставили ноги на колесо, а до борта никак не дотянуться. И вот высунулись из кузова две руки в кожаных перчатках и подтянули нас, как котят, за воротники.
    Тронулась машина, и мы с Жоркой брякнулись на дно кузова, на березовые чурки. Смотрим, а напротив нас военный в полушубке на корточках сидит и смеется.
    — Ишь вы! Не убили чуть своими санками. Вы кто, спекулянты, что ль?
    Жорка заулыбался тоже и говорит:
    — Да не-е… Мы в Пышму, за тетрадками. У нас и накладная есть.
    — Значит, выполняете задание? — спрашивает военный.
    А я говорю:
    — Конечно, выполняем. Накладная у меня за пазухой.
    И вдруг мы с Жоркой стали дрожать. Присели пониже, чтобы не дуло, а сами все равно дрожим. Жорка спрашивает:
    — Ты д-дрожишь?
    Я говорю:
    — Д-дрожу… А ты?
    — Я тоже д-дрожу… Д-давай кулаки сжимать.
    Стали мы сжимать кулаки — не помогает. Все равно зубы трясутся. Противно так.
    Жорка говорит:
    — Д-давай з-зубы стиснем.
    Я говорю:
    — Д-давай…
    Стали мы стискивать зубы, а они не слушаются. И по всему телу прокатывается мелкая судорога.
    Военный смотрел, смотрел на нас и говорит:
    — Все это чепуха. Вы попробуйте по-нашему, по-военному. Нужно себе приказать. Вот так: «Слушай приказ! Не дро-ожать!» И всё. У кого есть воля, у того выйдет. Попробуйте.
    — Ну-ка, попробую, — говорит Жорка. — У меня воли сколько хочешь.
    Скосил он глаза, будто хотел на себя посмотреть, и как крикнет:
    — Слушай приказ! Не дрожать!
    И Жорка вдруг замер.
    Тогда и я отдал себе приказ. И тоже замер! Сижу, не дышу. Взглянул краешком глаза на Жорку, а он опять дрожит! Выдохнул я воздух и тоже вдруг задрожал.
    — Эх вы! — говорит военный. — Нужно волю тренировать!
    Хотели мы с Жоркой расспросить военного, как это делается, да тут увидели, что въехали в Пышму. Понеслись мимо нас каменные дома, заводские трубы. Сразу видно, что районный центр.
    Постучал военный по фанерной кабине, и машина остановилась.
    Жорка вдруг захныкал:
    — Дяденька, возьмите нас на обратном пути, нам еще уроки нужно учить…
    — Ждите, возьмем, — сказал военный. — Мы до больницы. Будем через час.
    И задымила машина дальше.
    Стали мы с Жоркой веселые, оттого что не придется назад пешком идти. Отряхнули друг друга от снега, обмели рукавицами валенки и вошли в Когиз.
    А это оказался совсем маленький деревянный вагончик с двумя окошками. За прилавком топилась железная печка-буржуйка, а перед ней на коленях стоял черный старик в меховой поддевке. Старик очень хотел разрубить чурочку, но он так плохо рубил, что чурочка чуть-чуть вздрогнет под топором и упадет нерасколотая.


    Старик кряхтя поднялся с полу и надел очки. Он спросил:
    — Что вам угодно, молодые люди?
    Жорка говорит:
    — Дяденька, давайте я вам чурки расколю. У меня это хорошо получается.
    — Так я и поверил вам, что вы только для этого сюда и пришли, — отвечает старик. — Наверное, опять перышки выпрашивать?
    Я говорю:
    — А мы из пятой школы за тетрадками. У нас и накладная есть.
    — А! — сказал старик. — Это деловой разговор. Пожалуйте ваш документ.
    Повертел он нашу бумажку и приподнял очки.
    — За такую накладную кое-кого полагается бить по кое-какому месту.
    Жорка сделал жалобный вид.
    — Она такая и была, дяденька!
    Старик внимательно посмотрел на Жорку и говорит:
    — Ну, вы, допустим, не лгите, лучше идите рубить дрова. А вас, молодой человек, я буду отоваривать. Так, что здесь? Тетрадок в клетку нет… Восемьдесят шестых перьев нет… Цветной бумаги нет…
    Отоварил нас старик тетрадками в косую линейку, дал пачку карандашей, вставочек и заставил меня расписаться.
    А Жорка тем временем дрова рубил. Он и правда с ними ловко расправлялся. Только звон в Когизе стоял.
    — Ну, молодые люди, — сказал старик, — а это вам, чтобы хорошо учились. И чтобы не лгали никогда.
    И дал нам по три тетрадки в клетку.
    Уложили мы всё на санки, завязали веревкой и вышли на улицу. А там уже сумерки начались. Снег стал совсем фиолетовый, как разбавленные чернила.
    Стали мы ждать машину и смотреть, как в домах по очереди зажигаются огни. Но от этого стало холодно и сильно захотелось домой. Жорка поднял воротник и сказал:
    — Интересно, что сегодня было на обед?
    Я ответил:
    — Ты про это не думай. Еще хуже есть хочется, когда думаешь про обед.
    И только я это сказал, как представил себе всю столовую: и столы с алюминиевыми тарелками, и хлеборезку с одинаковыми порциями хлеба, и даже запах щей услышал. А сам сказал Жорке:
    — Давай карандаши считать.
    И стали мы с Жоркой считать карандаши. Их было ровно сто штук. А Жорка спорил, что девяносто девять.
    И потом мы подумали, что машина вдруг не придет. И стало совсем скучно.
    Жорка хотел пойти погреться в Когиз, но дверь вдруг открылась и старик стал навешивать замок.
    Он увидел нас и сказал:
    — Вы сумасшедшие молодые люди. Скоро наступит ночь, а вы не прошли еще ни одного сантиметра. Может быть, вам нравится ночью в лесу, я знаю? Разумные дети пошли бы сейчас со мной в теплый барак. Что у нас — не найдется лишней подушки?
    Но тут на дороге появилась машина. Мы так обрадовались, что выскочили на дорогу и замахали руками. Военный сидел в кабинке. Он спросил:
    — Опять будете дрожать?
    Мы говорим:
    — Не будем!
    — Ну, тогда садитесь! Давайте ваши санки сюда.
    Помог он нам погрузить санки, и мы поехали. И увидели, как старик пошел в свой барак. Мы помахали ему рукой, а он, наверное, не увидел.
    Мы и правда больше не дрожали. Привалились друг к другу около кабинки, и у нас сами стали закрываться глаза. Не успели задремать как следует, как показалась наша электростанция. И удивились мы с Жоркой, что путь наш в Пышму был такой длинный.
Top.Mail.Ru