Скачать fb2
Нелепо женское правленье

Нелепо женское правленье

Аннотация

    Солнечным апрельским утром 1915 года юная Мэри Рассел, прогуливаясь с книгой в руках по сассекским холмам, совершенно случайно знакомится с Шерлоком Холмсом. После этого жизнь ее резко меняется. Потрясенный незаурядным умом, железной логикой и сильным характером девушки, Холмс решает сделать ее своей ученицей. Под руководством знаменитого сыщика Мэри осваивает теорию и практику криминалистики и вместе с ним участвует в расследовании преступлений.
    Романы Лори Кинг читаются на одном дыхании — интеллигентные, оригинальные, с лихо закрученными сюжетами. А главное, в них есть душа.



Лори Р. Кинг
Нелепо женское правленье

    Зое

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

    История, которую вам предстоит прочитать, была изложена во второй из рукописей, обнаруженных мной на самом дне старинного металлического сундука, попавшего в мои руки несколько лет назад. Первую рукопись я опубликовала под названием «Ученица Шерлока Холмса». В предисловии к ней я уже отмечала, что не имею ни малейшего представления о причинах, заставивших неизвестного отправителя избрать именно меня получателем этого объемистого сундука, содержащего множество разнообразнейших вещей, от изумрудного ожерелья до крохотной фотокарточки с полустершимся изображением молодого человека в армейской форме времен Первой мировой войны.
    Среди других загадочных вещиц — монета с дырочкой для шнурка, стертая до неузнаваемости с одной стороны и с нацарапанным на другой именем IAN; рваный шнурок от ботинка, заботливо скрученный в моточек и перевязанный; огарок восковой свечи… Но наибольший интерес, даже для такого человека, как я (а надо вам сказать, что я отнюдь не являюсь поклонницей Шерлока Холмса), вне всякого сомнения, представляли рукописи. Те из вас, кто читал первую часть, безусловно, знают, что там раскрывались неизвестные ранее страницы биографии пожилого, уже удалившегося на покой Холмса и рассказывалось о его юной ученице Мэри Рассел.
    Обнаруженные в сундуке документы являются рукописями в прямом смысле слова, ибо все записи выполнены от руки, на бумаге разного формата и качества. Прочитать некоторые рукописи не составило труда, но иные, особенно две из них, заставили меня попотеть и поломать голову. Труднее всего мне пришлось с историей, изложенной в книге, которую вы сейчас держите в руках. Очевидно, она неоднократно пересматривалась и перерабатывалась автором; от некоторых страниц оторваны куски, тут и там приклеены многочисленные клочки бумаги разного формата; а первоначальный текст во многих местах был вымаран настолько тщательно, что не представлялось ни малейшей возможности его воссоздать. Да уж, тяжело далась эта книга госпоже Рассел.
    Еще раз подчеркиваю, что не имею ни малейшего представления о причинах, по которым ко мне попали все эти вещи. Полагаю, однако, что отправитель — не исключено, что им был сам автор рукописей — еще не покинул этот мир. Среди многочисленной корреспонденции, полученной мною после выхода в свет «Ученицы Шерлока Холмса», в мой почтовый ящик попала и открытка, отправленная из Утрехта. Старинная почтовая открытка с черно-белым фотоснимком. Каменный мост над рекою, длинная лодка. На корме стоит мужчина с шестом, на носу лодки сидит женщина в платье времен короля Эдуарда VII{1}. Три лебедя скользят по глади тихой реки. На обороте напечатано: «ОКСФОРД». А рядом почерком, весьма схожим с тем, каким написаны манускрипты, начертаны мое имя и еще два слова: «Продолжение следует».
    Я тоже надеюсь на это.
    Лори Р. Кинг
    …ибо кто посмеет отрицать, что противно естеству поставление слепого пред зрячими поводырем, коему острое зрение необходимо, что не способен хилый и больной кормить и содержать здорового и сильного, что, наконец, не может глупый, безумный, несдержанный руководить здравомыслящим, учить его трезвости рассуждений.
    Женщины же при власти все в сравнении с мужчинами именно таковы.
Джон Нокс (1505–1572) «Первая нота»; «Трубный глас против нелепости женского правления» (Опубликовано в 1558 году; направлено против Марии Тюдор, позже переадресовано Марии Стюарт.)

ГЛАВА 1

Воскресенье, 26 декабря — понедельник, 27 декабря 1920 года
    Женщины неразумны, а также мягки, неустойчивы. Неразумны, потому что не в состоянии рассуждать с мудростию и здравомыслием о том, что видят и слышат, а мягки, ибо легко их склонить к чему угодно.
Иоанн Хрисостом (347–407)
    Насадив колпачок на ручку, я швырнула ее в ящик и с удовлетворенным вздохом откинулась на спинку стула. Наконец-то завершен многомесячный труд, утверждающий меня в качестве серьезного исследователя. Но главное даже не в этом. Работа помогла мне перенести надоедливые рождественские «увеселения» и «развлечения». Слава Богу, заканчивался последний год управления моей тетушки тем, что она рассматривала как семейный бюджет. И теперь впереди у меня была целая неделя свободы от всяких обязательств, от всякой ответственности. А уже в воскресенье мне исполнится двадцать один год: я стану наконец совершеннолетней, получив все соответствующие права и привилегии. Вскипающее ликование я подавила немудрящими действиями, а именно: встала и подошла к комоду.
    Тетушка моя, надо сказать, хотя и еврейка по крови, но давно отринула наследие предков и с энтузиазмом новообращенного всячески декларирует свою верность святыням англиканского вероисповедания. В результате ее представления о Рождестве сильно отдают Диккенсом и полуязыческими саксонско-готскими обрядами. Последний год ее так называемого опекунства совпал с первым годом после окончания Великой войны; всеобщий духовный подъем сочетался с материальными и кулинарными излишествами, ибо наконец-то отменили карточки на сахар, масло и мясо. Прикрываясь необходимостью упорной работы, я уклонилась от большей части праздничной программы. Но как быть сейчас, когда пишущая машинка моя смолкла? Остается лишь сбежать. Куда именно? Ну, тут я ни минуты не колебалась: конечно же, к моему другу и наставнику, партнеру и товарищу по оружию, к Шерлоку Холмсу. Скоро я его наконец увижу! Отсюда нетерпение, отсюда ликование.
    Презрев осточертевшие шелка с бархатами, я решительно извлекла из шкафа один из проеденных молью костюмов отца. Так, спасенный от чердачных мышей шерстяной свитер уже натянут поверх удобной полотняной рубашки. На руки наденем теплые кожаные перчатки с мягкой подкладкой, косы спрячем под просторную твидовую кепку. Постояла, подумала немного. Все-таки я уезжаю на несколько дней… Мало ли что… Взяла теплый шарф, запасную пару шерстяных носков. Извлекла из-за стенной панели кожаный кошелек с сэкономленными деньгами… Что ж, купюр и монет накопилось немало. Кошель засунула в карман вместе с огрызком карандаша, несколькими сложенными листками бумаги и небольшой книжечкой. Рабби Акива — мой любимый собеседник. Последний взгляд на скромное прибежище — и вот уже я направляюсь к черному ходу, держа в руках башмаки на резиновой подошве.
    Родня моя в гостиной развлекалась настольными играми, кое-кто в блаженном полусонном состоянии переваривал обильные дары волхвов. Наткнулась я лишь на багроволикую повариху да на ее затюканного помощника. Эти двое были углублены в приготовление очередной трапезы и лишь рассеянно ответили на мои приветствия. Будучи рачительной хозяйкой, я задалась вопросом: сколько следует платить людям, которые работают в день, когда всем положено отдыхать? А вот и поношенное пальто, спрятанное в шкафу под лестницей. Оставив жарко натопленный, переполненный людьми и эмоциями дом, я полной грудью вдохнула свежий, холодный морской воздух суссекских береговых холмов. Любуясь покидавшим мой рот туманом и прислушиваясь к похрустыванию не успевшего растаять ледка под ногами, я быстро одолела пять миль, отделявших мой дом от коттеджа Холмса. Впервые после окончания семестра в Оксфорде я чувствовала себя свежо и бодро.
    Холмса дома не оказалось.
    Дверь открыла миссис Хадсон. Мы расцеловались, я похвалила ее вышивку и поинтересовалась, где же ее знаменитый передничек. В ответ старушка проворчала, что передничек — форма служебная, а сейчас мистера Холмса нет и она не на службе. На это я заметила, что тогда ей следовало бы оставаться в переднике круглые сутки, и предложила бросить Холмса ко всем чертям и через неделю перебраться ко мне, вести мое хозяйство. Мы дружно рассмеялись, и добрая старушка поставила чайник на огонь.
    — Мистер Холмс уехал в город, — сообщила миссис Хадсон. — Напялил невообразимую кучу самой дикой безвкусицы, обмотался двумя шарфами и увенчал себя драной шелковой шляпой. Подумать только! В город в таком виде! — Осуждающе вздохнув, она предложила мне к чаю лепешки и булочки.
    — Булочки уже готовы?
    — Есть вчерашние, да я мигом и новых напеку.
    — Нет-нет, только не сегодня! Булочки можно подогреть, они на второй день еще и лучше!
    Миссис Хадсон не стала настаивать и занялась сервировкой стола. Я тем временем поднялась к Холмсу и осмотрелась в его кабинете. Как я и ожидала, он захватил с собой в город перчатки и штырь для выковыривания камней из копыт. Очевидно, покидая дом, он собирался управлять кебом. Напевая под нос, я вернулась в кухню.
    Сплетничая, мы с миссис Хадсон разогрели булочки. Время протекло незаметно, и вот я уже направляюсь на вокзал, чтобы успеть на поезд 16.43 на Лондон. Желудок отягощают булочки с маслом и джемом, пара анчоусов, два куска рождественского торта, в кармане — сухой паек в вощенке.
    Иной раз я удивлялась, почему столь внимательный и наблюдательный народ, как железнодорожные служащие, вот, скажем, дежурный по станции или кассир, не обращали внимания на парочку весьма странных персонажей, разного пола и возраста пассажиров, появляющихся на платформе как вместе, так и поодиночке. Лишь в прошлое лето я поняла, что жителям нашего городка и в голову не приходило сопоставить нескладного парня с какой-то местной фермы с девицей в твидовом платье и шляпе «колоколом», ездившей в течение учебного года в Оксфорд и иногда покупавшей булочки и пирожные, а то и пинту «горького» у местных торговцев. Полагаю, что, появись в городке репортер «Ивнинг стандарт» и предложи он местным жителям сотню фунтов за сведения об их соседе, знаменитом детективе, журналист лишь увидел бы озадаченные физиономии и услышал недоуменные вопросы: а кого это он имеет в виду?
    Впрочем, я отвлеклась.
    Прибыв в Лондон, я взяла такси — автомобиль, чтобы не тыкаться носом в спину кучера — и направилась в конюшню, в которой Холмс обычно брал кеб. Хозяин меня уже видел неоднократно.
    — Да, — сообщил он, — этот джентльмен нынче вышел на работу. Причем сегодня был у меня уже дважды.
    — То есть он уже сдал упряжку? — разочарованно протянула я.
    — Вишь ты, паренек, коняга колено сбил, дак он вернулся да заодно и тачку сменил, хэнсом{2} взял, вот какая история. Денек-то нынче поганый выдался, много не зашибет, хошь не хошь — вшивый грош, зря это он… Одно дело летом, под выходной, а то… зря корячиться только будет.
    Я кротко внимала словам конюшего, пытаясь представить, как бы он, интересно, беседовал с эффектной девицей.
    — Хэнсом, значит?
    — Точно. Уж он-то управится. — Собеседник мой, казалось, пытался сопоставить лихость человека, которого он знал под именем Бэзила Джозефса, с отсутствием у него деловой сметки. — Жеребец-то, правда, ему сегодня попался… упрямая скотина, и не запрягали мы его раньше ни разу. Да, ишь ты, Джозефе дело знает, управится. — Чтобы подтвердить свою уверенность в лихом кучере, конюший залихватски харкнул в издававший ароматы канализационный сток.
    — Что ж, хэнсомов на улицах не так уж много, я его, пожалуй, разыщу. Можете описать коня?
    — Здоровенный гнедой, на лбу продрись белая, три чулка, левая задняя бабка темная. Глаза, как у дьявола, только их не видать, глаз-то, в шорах он. — Мой собеседник метко выстрелил из правой ноздри, послав вслед за плевком соплю, и добавил: — А номер ихний — два-девять-два.
    Я отблагодарила его за информацию монетой и пырнула в людские водовороты Лондона.
    Поиски экипажа № 292 — задача не столь безнадежная, как может показаться с первого взгляда. Миссис Хадсон полагала, что Холмс вряд ли отправился в Лондон по делам, следовательно, сегодня он управлял лошадью для тренировки и развлечения. Это означало, что мой друг, скорее всего, отправится в сторону Ист-Энда, а не, скажем, к Сент-Джонс пуд и уж, во всяком случае, не на Пикадилли. Все же район поиска оставался обширным. Не один час я провела, торча под фонарями, вытягивая шею и пытаясь разглядеть белые носочки на бабках гнедых лошадей — казалось, они все ради такого случая напялили носочки. От наблюдений постоянно отвлекали молодые — и не слишком молодые — особы женского пола, стремящиеся подружиться со мною. Наконец, уже после полуночи, наш диалог с очередной молодой леди прервали цокот копыт, стук колос по мостовой и знакомый голос, освободивший меня от обязанности исследовать очередную тягловую силу.
    — Аина-Лиза, дорогая, молод этот парнишка даже для тебя. Разве не видишь, он ведь еще ни разу бороды не брил.
    Собеседница моя резко повернулась на голос. Я вежливо извинилась и шагнула к экипажу. Внутри сидел пассажир — или даже двое? Холмс сдержал лошадь, перехватил вожжи в правую руку, левую протянул мне. Моя несостоявшаяся подруга подвергла великого сыщика шквалу ругательств, от которых осыпалась бы еще не облупившаяся краска хэнсома, если бы Холмс не отбил атаку потоком не менее сочных выражений, не содержавших, однако, ни одного нецензурного слова.
    Крен экипажа заставил лошадь всхрапнуть и вильнуть, из-за потрескавшегося стекла на меня уставилось нахмуренное усатое лицо. Холмс оставил в покое проститутку и переключился на жеребца. Свои энергические словоизлияния он сопроводил резким движением вожжей, в результате чего выровнял шаткое средство передвижения. Я и сама не заметила, как оказалась в повозке.
    — Добрый вечер, Холмс.
    — Добрая ночь, Рассел, — поправил он меня.
    — Вкалывать изволите? — Понятно, великий детектив не «на деле», ибо в этом случае он бы не подобрал меня с мостовой.
    — «Вкалывать!» — Холмс неодобрительно покосился на меня. — Дорогой Рассел, вы не в Америке. Нет, я не на работе. Освежаю навыки управления лошадью и экипажем.
    — Значит, решили проветриться?
    — «Проветриться…» — Он возмущенно фыркнул. — Эти американизмы режут мое британское ухо, Рассел.
    — Ну, хорошо, хорошо. Развлекаетесь?
    Он снова покосился в мою сторону, на этот раз оценивая гардероб.
    — Тот же вопрос я мог бы адресовать вам.
    — Ответ положительный. Развлекаюсь, получаю удовольствие, наслаждаюсь. — И я устроилась поудобнее, насколько это было возможно.
    Городская жизнь в этот час замирала, на улицы спускалась тишина. Трястись в восьми футах над грязной лондонской мостовой — вовсе не самое неприятное ощущение в жизни. Мерный перестук подков и колесных ободьев, холод, достаточный для того, чтобы убить уличную вонь, но не щиплющий за нос и за пальцы. Я уставилась на чуткие пальцы Холмса, реагирующие на капризы вздорного коня с такой же точностью, с какою они отмеряли химические реактивы или ощупывали поверхность орудия убийства.
    — Холмс, в холодную ясную ночь ваш ревматизм ведет себя так же, как и в туман?
    Холмс смерил меня ироническим взглядом. Такое начало беседы его не смутило. Хотя этого человека вообще очень трудно смутить.
    — Рассел, вы меня растрогали. Тащиться из Суссекса, торчать на промерзшем перекрестке, завязывать сомнительные знакомства, рисковать подхватить пневмонию — и все это ради того, чтобы поинтересоваться моим драгоценным здоровьем! Однако мы можем побеседовать и о том, для какой надобности вы прибыли в Лондон.
    — У меня вовсе нет никакой надобности, — с жаром заверила я друга. — Просто я уже завершила свой труд, закончила раньше, чем планировала. Решила направиться к вам, чтобы не слушать дурацких излияний своих близких. Вас дома не оказалось, и я поехала в город. Можете считать это моим капризом, — заключила я твердо и уверенно. Возможно, чрезмерно уверенно. И поспешила сменить тему: — А чем вы, собственно, здесь занимаетесь?
    — Держусь за вожжи, — усмехнулся он, и я поняла, что тему сменить не удастся. — Смелее, Рассел. Вы до меня семь часов добирались. Или, лучите сказать, шесть лет?
    Я разозлилась не на шутку. Этот скептик-всезнайка вечно умудрится испортить настроение! Хотя, конечно, за это время можно было бы уже и привыкнуть.
    — Что вы такое несете, Холмс? Я отдыхаю от отдыха. Сбежал от скучного веселья. Во всяком случае, отдыхал, пока вы мне все не испортили. Холмс, вы иногда бываете просто несносны!..
    Холмс нисколько не обиделся на мою вспыльчивость. Он с улыбкой посмотрел на меня. Я нахмурилась и отвернулась.
    — Значит, вы меня выслеживали, оттачивая свой талант следопыта?
    — И наслаждаясь свободой, — добавила я.
    — А вот и неправда, Рассел.
    — Холмс, вы невыносимы. Если я вас раздражаю, вам достаточно притормозить и дать мне возможность спрыгнуть.
    — Ах, Рассел, Рассел…
    — Черт побери, Холмс, неужели, если бы меня мучил какой-то вопрос, я не задал бы его, как только вас обнаружил?
    — Да, вы уже собрались с духом, но обстановка не сложилась, момент не выпал, инерция пронесла…
    — И что это за вопрос? — выпалила я, со злостью буравя глазами своего друга.
    — Полагаю, вы хотите, чтобы я на вас женился.
    Я чуть не свалилась на мостовую.
    — Холмс! Да как вы… Да что вы себе…
    Люк в крыше хэнсома приоткрылся, и промеж вожжей на нас уставились четыре глаза, освещенных слабым светом повозки и уличных фонарей. Одна пара глаз сверкает из-под котелка, другая увенчана пестрой неразберихой искусственных цветов. Рты нараспашку, как будто не в состоянии пережевать нелепый диалог двух странных существ мужского пола.
    Холмс одарил пассажиров чарующей улыбкой и приподнял шляпу.
    — Слушаю вас внимательно, сэр! — заверил он обладателя котелка, сползая в густой акцент кокни.
    — Не могли бы вы пояснить смысл вашего высказывания, невольно подслушанного мною и моей супругой? — Голос пассажира дышал недоумением; в нем слышались нотки оскорбленной невинности.
    Холмс рассмеялся.
    — Да, да, сэр, понимаю ваше недоумение. Звучит занятно, занятно. Любители мы. Клуб у нас такой. Кружок драматический. Вот, пьесу репетируем. Ибсен, слышали? Извините, что обеспокоили, сэр.
    Четыре глаза, казалось, не желали верить ни Холмсу, ни Ибсену, однако крышка люка медленно опустилась и погребла их под собою. Холмс продолжил свой дурацкий смех, я нерешительно присоединилась к его деланному веселью.
    Отхохотавшись, Холмс сменил тему.
    — Итак, Рассел, этот добрый господин и его милая жена следуют к номеру семнадцать по Глэдстон-террас. Напрягите память и подскажите вашему покорному слуге, где это обиталище находится.
    Тренировка на местности. Я напрягла память, представила себе карту города.
    — Еще девять улиц, а потом налево.
    — Десять. Вы, конечно же, забыли Холикоум, Рассел.
    — Прошу прощения. Незнакомая местность.
    — Да что вы говорите! — поджал губы Холмс. Его внезапно проявляющаяся викторианская чопорность иногда заставала меня врасплох.
    Холмс свернул в какой-то боковой проезд и остановил экипаж. Пассажиры выпрыгнули из хэнсома, как будто за ними гнались разбойники, и, не дожидаясь сдачи, скрылись в темном доме. Холмс выкрикнул свое «спасибо» в сторону захлопнувшейся двери. Кирпич кладки и оконные стекла презрительно отбросили его благодарность и рассеяли ее в ночи.
    — Перебирайтесь вниз, Рассел.
    И вот мы уже сидим внизу, прикрыв колени лохматой полстью. Возвращаться в конюшню Холмсу вздумалось по еще более темным и грязным улочкам, экипаж трясло и раскачивало из стороны в сторону, но я почувствовала себя уютно и даже задремала.
    Холмс, казалось, только этого и дожидался.
    — Итак, Рассел, вернемся к вашему вопросу.
    Трудно отпихнуться от соседа в тесной повозке, сидя с ним под одним куском ткани, но я все-таки умудрилась это проделать.
    — Вы ведь ярая сторонница эмансипации женщин, Рассел. Неужели вы не сможете сформулировать и огласить свою позицию в столь мелком, незначительном вопросе?
    — Мелком? Незначительном? — Этот провокатор умышленно вызывал меня на взрыв. — Сначала вы вкладываете этот вопрос в мои уста, затем придаете ему оскорбительный оттенок и унижаете меня. Не знаю даже, с чего… — Я запнулась и умолкла.
    — С чего вам в голову взбрела эта блажь? — любезно завершил мою мысль Холмс.
    Прежде чем я смогла отреагировать на это новое оскорбление, из бокового проулка вырвалась тень, устремившаяся к ногам лошади. В тусклом свете уличного фонаря сверкнули показавшиеся ослепительно белыми зубы. Холмс вскочил так резко, что я чуть не слетела на пол. Вожжи оказались в его левой руке, правая взмахнула кнутом, рычание мгновенно сменилось жалким визгом. Одновременно лихой возница Джозефе выровнял лошадь, мощная шея которой заблестела от пота. Еще стоя, спокойным тоном, как будто ничего не случилось, Холмс продолжил свои излияния, размеренно добавляя в них по капле иронии:
    — С чего, действительно? Неужто я дал вам повод заподозрить, что положительно отношусь к такого рода намерениям? Мне пятьдесят девять, Рассел, у меня свои привычки. Свобода и одиночество, размеренная холостяцкая жизнь. Не жертвовать же этим в угоду языкам сплетников, провожающих колючими взглядами нашу подозрительную пару. Или вы воображаете, что меня соблазнят прелести брачного ложа?
    Терпение мое лопнуло. Я не могла более выслушивать его разрушающей дружбу, уничтожающей надежду — да, да, уничтожающей надежду! — болтовни. Швырнув прикрывавшую ноги дерюгу ему в физиономию, я уперлась ботинками в край экипажа, сгруппировалась, оттолкнулась и прыгнула назад. Болью отозвалось поврежденное плечо, но вот я уже на мостовой. Холмс сдерживает лошадь, но на долю животного сегодня выпало слишком много испытаний, оно не слушается. Я нагнулась, схватила с мостовой пустую бутылку и швырнула ее под ноги лошади, затем запустила булыжник в ее круп…
    Когда Холмс справился наконец со своим жеребцом, я уже пересекла проулок, перемахнула через забор и свернула за угол. Теперь ему меня не догнать.

ГЛАВА 2

Понедельник, 27 декабря
    Женщина в гневе — что колодец мутный,
    Заразный, грязный, красоты лишенный.
    Пока муть не осядет, не найдется
    Желающего жажду утолить.
    Как пить бы ни хотел, не прикоснется
    К нему никто.
Вильям Шекспир (1554–1616)
    Ничего страшного не случилось. Это я осознала сразу же, как только спрыгнула с хэнсома, предоставив Холмсу обуздывать испуганную лошадь. С Холмсом без споров никак. Недели не проходило без ругани до хрипоты, без свирепых столкновений, иной раз и намного более жестоких, чем теперешнее, пославшее меня на ночные мостовые Лондона. Кажется, я представляла для знаменитого сыщика удобную отдушину, мальчика для битья, средство для разрядки. Особенно он раздражался, если заходило в тупик расследование, а еще больше — от вынужденного безделья. Похоже, сейчас сложилась именно такая ситуация. Когда мы встречались снова, то вели себя так, как будто ничего не произошло. До известной степени, так оно и было.
    В тот момент я нуждалась, скорее, в компании для того, чтобы рассеяться и забыться, а не в товарище по оружию. С Холмсом же следовало биться, рядом с ним или против него. И вот я плетусь по темной улице в час ночи, по почти незнакомой местности. К черту Холмса, обойдусь и без него.
    Еще двадцать минут — и я прижалась к входной двери какого-то дома, пережидая, пока удалится фонарь полицейского патруля, наслаждаясь парадоксальностью ситуации. Студентка самого престижного университета, блистающая успехами не только в учебе, но уже и в науке, которая через семь… нет, уже через шесть дней достигнет совершеннолетия и станет обладательницей того, что можно назвать состоянием, ближайшая подруга легендарного Шерлока Холмса — которого она к тому же только что оставила в дураках — прячется в чьей-то подворотне, выряженная пареньком из глубинки. Ни одна душа не ведала, где я, что со мной происходит, ни друзья, ни родственники. Опьяненная свободой, я скалила зубы во тьму, еле сдерживая счастливый смех.
    Вот я снова шагаю по улицам. Никто не беспокоит, лишь две девы радости призывно улыбаются мне в какой-то сотне ярдов от места, где истекала кровью Мэри Келли, сраженная ножом Джека-Потрошителя. В ярде от того, что когда-то именовалось Рэтклиф-хайвэй, я грела руки над дотлевающими углями, оставленными торговцем жареными каштанами, подбирая упавшие и забытые им плоды. Лакомство богов! Услышав звуки музыки, вошла в полуночный кабак, заполненный мужчинами отчаянной наружности и женщинами, похожими на змей. Здесь клубами вился табачный дым и пахло алчностью. Я заплатила за вход, выпила половину положенной кружки мутного пива и вернулась на улицы, на свежий воздух. Переступила через тело — не мертвое, но пропитанное алкоголем. Увернулась от полицейских. Дрались коты, вопили пьяные, где-то кричал голодный ребенок, докричавшийся наконец до мамашиной груди. Дважды отпрыгнула от приближавшихся двухколесных экипажей. Во второй раз оказалась вовлеченной в высшей степени интересную беседу с семилетним цветком улицы, спасавшимся от пьяного родителя под ступеньками. Мы присели на булыжники, собиравшие грязь, казалось, со времен Большого Пожара, и беседовали на темы экономики и политики. Малыш поделился со мной своею черствой булкой и множеством полезных, с его точки зрения, сведений. Прощаясь, я вручила интересному собеседнику пятифунтовую банкноту, вызвав на его лице выражение крайнего недоумения.
    Ночь в большом городе. Кошмарный сон невротика, засевшего в спокойной, тихой Южной Англии. Звезд не видать. У меня возникло ощущение, что никогда я еще в Лондоне не бывала, никогда не встречалась с соотечественниками, никогда не ощущала течения крови в жилах.
    Пять часов утра. Еще темно. А ведь в июне в это время птицы уже давно отпели первые песни, фермеры трудятся в полях. Здесь и сейчас о наступлении утра можно судить по появлению разносчиков, стучащихся в окна клиентов, по грохоту колес водовозных бочек и молочных тележек, по запаху дрожжей из булочных. Отовсюду слышны голоса; тележки, телеги, грузовые автомобили и фургоны доставляют продовольствие для многих тысяч ртов. Целеустремленно шагают носильщики с громадными корзинами на головах. Мясной рынок Спиталфилдз отпугивает зловонием разлагающейся крови, и я сбегаю в районы, менее озабоченные торговлей. Но и здесь народ оживленно передвигается, слышны разговоры. Лондон течет куда-то множеством людских рек и ручейков, увлекая и меня, ничтожную безвольную щепку.
    Щепку эту прибило в конце концов к барьеру, за которым обнаружилось какое-то окно в другой мир, многоцветный, движущийся, переливающийся, однако плоский, расплывчатый, нереальный, как ожившая картина импрессиониста. Окно это оказалось застекленной дверью. Дверь открылась, но впечатление двухмерности заключенного за нею мира не исчезло, даже усилилось благодаря хлынувшему оттуда букету запахов.
    Находящаяся за дверью чайная заполнена людьми, деловито поглощающими чай, кофе, яичницу с беконом, подрумяненные тосты. Запахи эти бурно ворвались в меня, но не смогли заполнить мгновенно образовавшийся в моей утробе вакуум. Я робко протиснулась внутрь. Никто, разумеется, не обратил внимания на робкого сосунка. Рабочее братство готовилось к трудовому дню, позволив мне без помех протиснуться к незанятому столику у окна.
    Одна-единственная тощая официантка с недостатком зубов, но с переизбытком рабочих рук и, как мне показалось, с двумя языками умудрялась обслуживать всю присутствующую публику и реагировать на оклики с разных сторон одновременно, причем не поворачивая головы. Она бухнула передо мною чашку сладкого чаю и приняла заказ на яичницу с жареным картофелем. Казалось, официантка меня даже не слышала, но это не помешало ей молниеносно доставить заказанную порцию.
    Когда она снова появилась у моего локтя, я повторила заказ. Тут она удостоила меня взглядом и отпустила адресованную моим соседям шуточку относительно того, «с какого резона» у молодых людей появляется такой зверский аппетит. Со всех сторон поднялся хохот, который только усилился, когда публика заметила, как заалели мои щеки. Вторую порцию я умяла с таким же аппетитом, но уже несколько медленнее, наслаждаясь едой. Подчищая желток кусочком хлеба, я лениво подняла взгляд в окно и увидела знакомое лицо. Как выяснилось, меня тоже заметили и узнали.
    Я поднялась, сунула официантке купюру и вышла на улицу.
    — Мэри? Ты ли это?
    Передо мною, растерянно моргая, стояла леди Вероника Биконсфилд, выпускница Оксфорда, старше меня на год. Не отличаясь сама красотою, она обожала красивые вещи и посвящала много времени и денег благотворительности. Одно время мы сблизились, но позже Вероника почему-то ко мне охладела. Я виделась с нею прошлой весною, а в сентябре мы обменялись письмами. Вид у нее был изможденный, измотанный, под глазами тени.
    — Какая неожиданная встреча, Ронни.
    Я взмахнула рукой и чуть не задела по носу здоровенного землекопа, выходившего из кафе. Он угрожающе нахмурился, но я залепетала извинения, и землекоп решил оставить меня в живых, экономя силы для предстоящего трудового дня. Ронни усмехнулась.
    — Ты все еще вытворяешь эти фокусы с переодеваниями? Я думала, старое баловство уже забыто.
    — «Коли лица наши прикрыты бородами, кто же подумает, что перед ним женщины?»
    — Аристофан, — сразу вспомнила она. — Только ведь есть определенные удобства в женской одежде. Этот громила, например, мог тебя сейчас запросто проглотить.
    — Лишь один-единственный раз мне не удалось выпутаться из щекотливой ситуации при помощи языка. Какая-то старуха во время войны пристала ко мне, почему я не на фронте. Вид у меня здоровый, и моим заверениям о непригодности к службе она не поверила. Старуха тащилась за мною, позорила на всю улицу, кляла мою трусость, заклинала отечеством и лордом Киченером.
    Ронни смотрела на меня, не зная, верить или нет. А ведь я ее не обманывала! Древняя леди тогда, помню, пылала негодованием, а Холмс, шагавший рядом со мною, от души веселился. Не знаю, поверила мне Ронни или нет, однако она рассмеялась и подхватила меня под руку.
    — Очень рада тебя видеть, Мэри. Я направляюсь домой. Если никуда не торопишься, приглашаю на кофе.
    — Никуда не тороплюсь. Свободна, как вольная птица. Для кофе во мне места нет, но с удовольствием посещу твою квартиру и, в частности, твой туалет.
    Она снова засмеялась.
    — Еще один недостаток мужского гардероба?
    — Самый существенный, — вздохнув, подтвердила я.
    — Идем.
    На улицах уже почти рассвело, но когда мы свернули во двор, на нас вновь навалилась тьма. Вокруг двора, середину которого отмечал капающий гидрант, толпился десяток домов. Один из них выделялся своим видом. Попавшая в этот дом бомба не вызвала пожара, но перекрытия обрушились. Со стен свешивались оборванные обои, в двадцати футах над уровнем мостовой зацепилась углом рамы за крюк картина.
    Я окинула взглядом окна уцелевших домов. Дети, множество детей абсолютно во всех домах, на всех этажах. Исцарапанные, в болячках, с постоянно беременными матерями и без отцов — или с вечно пьяными отцами… Вероника не случайно выбрала место проживания — это был упрек своей семье и себе самой, своеобразный зарок, данный населяющей эти трущобы бедноте. Но какое им всем дело до ее самоутверждения?
    — Ронни, наверное, мое общество тебя компрометирует?.. Может, мне волосы распустить, чтобы стало ясно, что я женщина?
    — Да кому какое дело, Мэри? Брось…
    Она вытащила ключ, подобрала с пола бутылку с молоком и ввела меня в чистую, весьма просто обставленную квартиру. В помещении стояла пышная, обильно осыпанная украшениями рождественская елка, но комната не выглядела от этого веселее. Напротив, елка смотрелась как-то печально в этом безрадостном интерьере.
    Я уже упомянула тягу Ронни Биконсфилд к прекрасному. Она обладала также и средствами, позволяющими удовлетворять эту наклонность, причем делала она это не из стяжательства или жадности — Ронни была одной из самых бескорыстных известных мне личностей — а из любви к совершенству. Дядя ее герцог, дед был советником королевы Виктории; в семье имелись три адвоката и один член верховного суда, отец — какая-то важная в Лондоне шишка, а мать посвящает все время искусству. Вероника в одиночку старается представить эту оторванную от земли семью на поверхности нашей грешной планеты. Уже на младших курсах она участвовала во всяческих проектах вроде обучения азбуке неграмотных женщин или в кампаниях против жестокого обращения с животными.
    Внешность Ронни — главный источник ее огорчений. Низкорослая, коренастая — даже толстая, с широким носом и негнущимися волосами… Ее можно было бы назвать уродкой, если бы не глаза, светившиеся добротой и юмором. Но теперь и глаза угасли.
    Верхний этаж ее дома более соответствовал характеру хозяйки. Полы блестели, ковры радовали глаз толщиной, пушистостью и красочной гаммой. Завораживала странность подбора мебели и декора. Стройный, поджарый германский стул XX века и канапе «Людовик XIV» на расшитом шелком китайском ковре, полосатая египетская ткань на викторианском шезлонге, на одной стене — коллекция рисунков XVIII века, напротив — абстрактные композиции, если не ошибаюсь, Пауля Клее. Выглядела эта странная на первый взгляд компания ненавязчиво и естественно, как преподаватели разных дисциплин на курсовом вечере или как группа экспертов разных специальностей, болтающих в неформальной обстановке.
    В доме электрическое освещение, яркий свет подчеркивает усталое, осунувшееся лицо моей подруги. Судя по одежде, она, конечно, вернулась не со светского раута, а из какого-то благотворительного рейда.
    — Да, — подтвердила Ронни, доставая кофейный сервиз. — Посещала подопечную семью. Их тринадцатилетнего сына арестовали. Он украл бумажник у свободного от службы полицейского.
    — Разумеется, по незнанию? — усмехнулась я. — Значит, новичок.
    — Конечно. Кроме того, не слишком умен.
    Пальцы ее тряслись от усталости, она чуть не уронила чашку.
    — Бог мой, Ронни, да ты с ног валишься. Мне лучше уйти и дать тебе отдохнуть.
    — Нет! — выкрикнула она и все-таки выронила чашку. Мы уставились на россыпь костяного фарфора. — Да, я устала, это верно… Но я так хотела с тобой поговорить… Видишь ли… Нет, даже думать об этом не хочется! — Вероника опустилась на колени и принялась подбирать осколки.
    Очевидно, ее удручало что-то более серьезное, чем бессонная ночь или заботы о незадачливом воришке. Я уже догадалась, что Ронни собирается излить мне душу и втайне вздохнула, распростившись с мечтами о свободе. Тем не менее, я готова была помочь ей.
    — Ронни, я тоже чертовски устала. Я уже почти двенадцать часов на ногах, так что мы обе нуждаемся в отдыхе, давай я на диване прилягу.
    На ее липе отразилось облегчение. Мы убрали осколки и отправились спать.
    В диване нужды не было, у Ронни в доме имелись гостевая спальня и прекрасная ванна, в которой я отмочила свои гудящие ноги, прежде чем растянуться в удобной кровати.

    Проснулась я в сумерки. Вытянула шею, пытаясь разглядеть тяжелое, мокрое небо над крышами. На кинула короткий стеганый халат, предоставленный в мое распоряжение Ронни, и направилась в кухню, пытаясь сообразить, будет ли то, что я сейчас приготовлю, завтраком или вечерним чаем. Из съестного в кухне Вероники нашлись только пересушенные су хари, йогурт и витамины в таблетках. В здоровом теле здоровый дух! Порывшись в кладовке, я обнаружила, однако, вполне съедобные зерновые хлопья, похожие на древесные стружки. Плюс молоко, плюс малиновый джем, плюс кусок рождественского кекса — очень неплохо получилось. Покончив с едой, я принесла снизу почту и устроилась в гостиной у огонька с газетой и чашкой кофе.
    В полшестого появилась всклокоченная Ронни. Она издала последовательность каких-то нечленораздельных звуков и направилась в кухню. Зная еще с университетских времен, что Вероника не любительница рано вставать, я выждала какое-то время, прежде чем направиться за нею.
    — Мэри, доброе утро… добрый вечер, или что там у нас… Съешь что-нибудь.
    Я заверила хозяйку, что уже о себе позаботилась, налила еще одну чашку кофе и уселась рядом с Ронни, ожидая ее рассказа.
    Она разговорилась не сразу. Откровения, сами собой срывающиеся с языка ночью, при свете дня зарываются в глубинах сознания и не спешат наружу. Мы поговорили о ее благотворительной деятельности, о подопечных и их нуждах. Вероника поинтересовалась моей работой, и я рассказала о подготовленной к публикации статье о раввинском иудаизме и истоках христианства. Мы жевали фразы, жевали засохший сыр, но затем она откупорила бутылку превосходного белого вина и, наконец, оттаяла.
    Как выяснилось, не обошлось без мужчины. История, которую поведала мне Ронни, в общем-то была довольно обычной в те военные годы. Они познакомились в 1914-м, год спустя он вступил в Новую армию и фактически необученным попал на Западный фронт. Был ранен, приехал в отпуск домой; дружба их окрепла, развилась. Снова траншеи, письма с фронта. В 1917-м — отравление газом, опять домой. В этот раз они обручились. Снова фронт. В 1919-м его демобилизовали. Он вернулся физической и духовной развалиной. Периоды мрачной подавленности сменялись беспричинными подъемами настроения. Часами сидел он, куря сигарету за сигаретой, не обращая внимания на окружающих. Это называли военным неврозом. Мало кого из побывавших на передовой не коснулась эта напасть. Неизбежное последствие ада, окружавшего людей, скрюченных в траншеях на протяжении многих дней, недель, месяцев. Некоторые успешно скрывали недуг. Другие отвлекались, с головой уходя в работу. Но многие, особенно из образованных, состоятельных, из тех, кому следовало бы вести нацию в будущее, из тех, которые массами погибали в боях, становились безответственными, агрессивными, теряли способность сосредоточиться или серьезно мыслить и общались лишь с женщинами того же сорта. Вероника к последним не относилась.
    Я внимательно слушала подругу и следила за ее глазами, перебегавшими с посуды на скатерть, со скатерти на газету, затем ее взор поднялся к потемневшему окну… Лишь моего взгляда она упорно избегала. Наконец Ронни смолкла.
    — Ничего, со временем все образуется, — утешила ее я. — Не один он такой…
    — Да, знаю, знаю. У меня есть знакомые, которые прошли через это, знаю и таких, которые надеются на благоприятный исход. Но Майлз не таков. К сожалению, он безнадежен.
    Я прикусила губу. Вспомнился ночной кабак, лица мужчин и женщин. «Потерянное поколение».
    — Наркотики, — поняла я. Ронни кивнула, не поднимая глаз. — Какого рода?
    — Всякого. В госпитале ему вводили морфин, выработалась привычка. Разумеется, кокаин. Самое ходовое. Они собираются на выходные и торчат там, не вылезая. Однажды он пригласил меня… Это было ужасно! Дом провонял опиумом. Я не смогла вынести запаха, и он отвез меня обратно. А сам вернулся. В последнее время добавился героин.
    Я удивилась. Хотя героин появился за несколько лет до моего рождения, в 1920 году он значительно уступал по распространенности кокаину, опиуму или даже морфину. Я столкнулась с героином, когда мне прописали его в больнице Сан-Франциско после автомобильной катастрофы. Тогда считалось, что героин не вызывает такого привыкания, как морфин. Если бы! Однако героин очень дорого стоит, отнюдь не всем по карману употреблять его каждый день.
    — И ты часто его сопровождаешь?
    — Ходила несколько раз. В разные места. Но публика везде одна и та же. В конце концов мое терпение лопнуло, и я не могла уже больше переносить такого его состояния. Так я ему и сказала. Майлз… страшно вспомнить, как он на меня наорал… Хлопнул дверью, и больше я его не видела. Это произошло около двух месяцев назад. А на прошлой неделе я его увидела снова. Майлз вышел из клуба с девицей, она висела на его руке и заливалась смехом… тем самым смехом, который вызывают наркотики. Он выглядел ужасно. Скелет. Вернулся кашель. Как тогда, после отравления газом. Я вижусь с его сестрой, но она говорит, что дома он тоже не появляется. Лишь иногда, когда у него кончаются деньги, перед получением пенсии.
    — И родители дают ему деньги.
    — Да. — Ронни гулко высморкалась, вздохнула и подняла на меня взгляд. — Мэри, может быть, ты сможешь ему чем-нибудь помочь?
    — Чем? — От неожиданности я даже не смогла удивиться.
    — Ну… ты ведь у нас исследователь… знакома с умными людьми… с мистером Холмсом. Неужели ничего нельзя предпринять?
    — Много чего можно предпринять. Ты можешь добиться ареста Майлза, они подержат его под замком, пока эта гадость не выйдет из организма. Скорее всего, в больнице, судя по его состоянию. Но раз он сам наркотиками не торгует — очевидно, не торгует, иначе не просил бы денег у родителей, — то полиция очень скоро его выпустит, и он возьмется за старое. Гм, если не боишься уголовщины, можешь организовать его похищение. Но вечно держать Майлза на привязи ты не сможешь, и все начнется сначала. — Жестоко звучали мои слова, но еще более жестоко было бы возбудить в бедной женщине безосновательную надежду. — Ронни, ты сама понимаешь, насколько сложна эта проблема. Ни ты, ни я, ни сама королева не в состоянии ее разрешить. Если Майлз хочет глушить себя, никто ему этого не запретит. Не героин, так морфий, не морфий, так алкоголь. Пока он сам не захочет вырваться из трясины, единственное, что ты можешь сделать, это дать ему понять, что ты о нем не забыла и готова помочь. И — молись!
    Ронни обмякла, сникла. Я погладила ее по голове и невольно ощутила жалость к мужчине по имени Майлз, вынужденному общаться с этим неуклюжим, нелепым, несимпатичным существом. Человек, боящийся ответственности, ощутил бы сейчас в Веронике угрозу своему спокойствию. Но меня безнадежность ситуации подтолкнула на попытку достичь недостижимого.
    — Послушай, Ронни. Есть у меня знакомые в Скотленд-Ярде, — небольшое преувеличение, надо признать, — может, они что-нибудь подскажут.
    — Спасибо, Мэри. — Она крутила в руках свой промокший носовой платок. — Так тяжело ощущать полную безнадежность. Майлз ведь такой хороший парень… был хорошим, во всяком случае.
    Посидели, повздыхали. Вдруг Вероника прищурилась на часы и несколько оживилась.
    — Мэри, ты сегодня свободна? Возможно, тебя заинтересует…
    — Да, совершенно свободна. Подумывала съездить в Оксфорд, но это может подождать.
    — Отлично! Тебе интересно будет ее послушать. А после собрания я тебя с нею познакомлю.
    — После собрания?
    Ронни оживилась, даже засмеялась.
    — Ну да, она так это называет. Немного похоже на церковную службу, но без пасторского занудства. Ее зовут Марджери Чайлд. Слышала о ней?
    — Что-то знакомое.
    Я вспомнила, что имя это говоривший (или писавший? В газете?) употреблял с какой-то смесью недоверия и раздражения. Да, точно, в газете, потому что тут же вспомнилось фото: светловолосая женщина рядом с каким-то официальным лицом. Улыбки, рукопожатие…
    — Удивительная женщина, очень практичная, но в то же время какая-то… — Ронни глупо хихикнула, — чуть ли не святая, что ли, не знаю даже. Я хожу туда, когда выкраиваю время. И всегда чувствую себя потом лучше: свежее, крепче. Марджери мне помогает.
    — Пойду с удовольствием, только вот в чем?..
    — Внизу в собранной для бедных одежде можно найти что-нибудь твоего размера.
    Через полчаса, облачившись в какие-то случайные обноски, я уселась вместе с Вероникой в такси. Мы вышли перед зданием, над входом в который висела вывеска: «НОВЫЙ ХРАМ В ГОСПОДЕ».

ГЛАВА 3

Понедельник, 27 декабря
    Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон велит… неприлично жене говорить в церкви.
Послание 1-е коринфянам, 14:34-35
    Когда мы прибыли, служба уже давно началась. Мы пристроились в последнем ряду. Зал и аудитория напомнили мне, скорее, театр, нежели церковь. И стулья расставлены рядами, как в театре.
    На сцене — она, кстати, тоже театрального типа — крохотная женская фигурка. Светлые волосы, светлое, почти белое, с легким персиковым оттенком длинное платье… даже, пожалуй, не платье, а какая-то жреческая хламида. Одеяние играет бликами, отражает свет направленных на женщину прожекторов. Речь ораторши ничем не напоминала проповедь в ее классической форме. Она говорила негромко, иногда чуть ли не себе под нос, однако все сказанное мы без усилий воспринимали со своих мест.
    — Вот как все это началось, — повествовала женщина. — Однажды солнечным воскресным утром я зашла в церковь и услышала громовую проповедь. Громадный, эффектный проповедник цитировал Первое послание коринфянам. «Жены ваши в церквах да молчат», смаковал он. — Она выдержала паузу. — Я промолчала, но не могу сказать, что мне это понравилось.
    По аудитории прокатился смешок. Слушатели живо откликались на это выступление… проповедь? Я окинула взглядом присутствующих. Из трех с половиною сотен лишь два десятка мужчин. Трое из сидящих поближе ко мне явно чувствуют себя не в своей тарелке. Еще двое нервно смеются. Один лихорадочно марает репортерский блокнот, и лишь один явно млеет от наслаждения. Приглядевшись, я, однако, засомневалась, мужчина ли он.
    Проповедница дождалась тишины и продолжила:
    — Я все же ощутила благодарность к этому крупному и шумному господину, хотя и не сразу, а по некотором размышлении. Почему он не хочет, чтобы я раскрывала рот в церкви? Что, по его мнению, я произнесу? Чего он боится?
    Абсолютная тишина.
    — Почему, почему этот человек боится меня? Вот я, едва пять футов с каблуками, и вот он, шестифутовый здоровяк, вдвое толще меня, с университетской степенью (я покинула школу в возрасте пятнадцати лет), взрослый человек, отец семейства, владелец просторного дома со всеми удобствами — и я, двадцатилетняя девица, ютящаяся в квартирке без горячей воды. И он меня боится. Боится, что я открою рот и он превратится в посмешище. Или что Бог его превратится в посмешище? Как тут не призадуматься… И знаете, к какому я пришла выводу? Да, да, этот великолепный мужчина с великолепно поставленным голосом, ораторствуя в своей великолепной церкви, дрожал за себя и за своего великолепного Бога. Он боялся меня!
    Аудитория вновь заволновалась, и женщина подняла руку.
    — И знаете, ведь он не зря боялся!
    На этот раз она засмеялась вместе со всеми. Засмеялась над собой, над абсурдностью описанной ситуации.
    — Во мне боролись противоречивые желания. Хотелось встать и задать ему неудобные вопросы, заставить его выглядеть дураком. Но какая в том радость? Человек работал для Бога, работал с Богом, думал о Боге, жил с Богом, но не доверял этому Богу. Не верил в него! Он боялся, что его Бог не выдержит вопросов, критики, сомнения. Он сомневался, сможет ли его Бог принять в свои объятия всех и каждого, больших и малых, верящих и ищущих веру, мужчин и женщин.
    Она отошла к столику, отпила из стакана и вернулась на середину сцены.
    — Книга Бытия знакомит нас с двумя методами создания человеческих существ. В первой главе Господь произносит слово, и сила этого слова столь велика, что оно воплощается. Оно становится светом и тьмой, солнцем и луной, горами, деревьями, животными, едва оставив уста Господни.
    Во второй главе мы видим Бога в переднике горшечника. Он месит липкую глину и лепит человечка.
    Она сверкнула наманикюренными ногтями, очертив контуры вылепленной Богом фигурки, и резким движением отмела ее прочь.
    — Тот же Бог, но по-разному рассказывается о Его творении. Однако ни в одном из этих двух повествований не говорится, что мужчина лучше женщины. Бог создал человека — человечество — по образу и подобию своему, он создал мужчин и женщин, не только одних мужчин.
    В зале заволновались, и она повысила голос.
    — А другая версия, с Богом-скульптором? Все вы, конечно, с детства усвоили, что раз женщина создана из ребра мужчины, то и должна ему подчиняться, а он должен ее защищать. Слыхали, конечно, эту чушь?
    Выступавшая настолько владела голосом, что, произнеся последнее слово, извлекла из аудитории как смех, так и несколько возмущенных возгласов.
    — Если рассуждать логично, то женщина была дана Адаму не как слуга и рабочая лошадь, наделенная даром речи. Бог осознал, что творение его несовершенно, и потому он разверз созданное человеческое существо и создал из него Еву, венец творения.
    Теперь ей пришлось кричать.
    — Вот чего боялся этот крикливый проповедник. Он боялся услышать, что запрещать женщине открывать рот в храме Божьем — все равно что запретить солнцу светить. Но сейчас все изменилось, друзья мои! Созданные по образу и подобию Божьему, вы имеете право располагать своим разумом и телом своим. Вы — образ Божий, и я люблю вас. Увидимся в четверг, друзья мои.
    Она махнула рукой и, в последний раз сверкнув своим одеянием, исчезла. Аудитория взорвалась сотнями голосов. Споры, смех, согласие, смущение… Ронни наклонилась к моему уху.
    — Народ сейчас направится по соседству, чай с печеньем вкушать, а мы можем представиться ей, если хочешь.
    Я не возражала. Выступление вызвало у меня массу самых разнообразных чувств, иной раз не самого приятного свойства, но над всеми этими впечатлениями возобладало любопытство. Женщина управляла аудиторией с опытностью поднаторевшего политика. Даже я, нехристианка, закоснелый циник, подпала под влияние этой феминистки-юмористки. Надо сказать, что феминистки крайне редко обладают чувством юмора. Глубоко убежденная в правоте дела, эта женщина находила в себе силы посмеяться над собой. Очевидно, что, оставив школу в пятнадцать лет, она не прекращала учиться. Ее отношение к Библии отличалось здоровым прагматизмом, ее теология при всем радикализме не гнушалась здравым смыслом.
    Конечно же, я хотела встретиться с этой женщиной.
    Мы с Вероникой направились против потока устремившихся к выходу, щебечущих и бурно жестикулирующих женщин, среди которых тут и там виднелись возмущенные мужские физиономии.
    Стоявший возле незаметной двери мощный страж в униформе почтительно приложил два пальца к котелку и приветствовал Веронику по имени, меня же окинул внимательным взглядом. Помещение за дверью скорее напоминало театральную гримерную после представления, нежели церковную ризницу после службы. Какие-то молодые леди именовали друг друга «дорогушами», беседуя через головы других женщин, одетых в брюки и занятых осветительным оборудованием. По мере того, как мы пробирались в глубь помещения, лицо Вероники озарялось все более широкой улыбкой. Направленные на Ронни взгляды свидетельствовали об ее непререкаемом авторитете в этой организации. Меня — и особенно мое одеяние — рассматривали с выражением явного недоумения.
    Вот за нами закрылась еще одна дверь, отрезавшая шум и суматоху. Теперь мы шагали по коридору, напоминающему кулуары дорогого отеля. Из глубокой ниши высовывалась пышная декоративная композиция из оранжево-бурых лилий и белых роз. Вероника бесцеремонно выдрала оттуда две розы и вручила одну из них мне. За углом она стукнула еще в одну дверь, из-за которой доносились женские голоса. Ответа не последовало. Вероника смущенно поиграла розой, постучала снова. На этот раз дверь приоткрылась, я увидела полную женщину лет пятидесяти в сером одеянии горничной, в накрахмаленном белом передничке и чепчике.
    — Бонжур, Мари, — радостно воскликнула Ронни и шагнула вперед. Дверь перед ней распахнулась. Впустила горничная и меня, хотя и весьма неохотно.
    Марджери Чайлд царила в помещении. С первого взгляда казалось, что в комнате собралось на совместное чаепитие с десяток подруг. Но достаточно было глянуть на физиономии почитательниц, на то, как они буквально пожирали глазами своего кумира, чтобы понять, что чай — последнее, о чем они в данный момент думали. Хозяйка чаепития окинула меня взглядом столь же внимательным, что и ее страж, однако ей на этот осмотр понадобилась доля секунды. Она тепло приветствовала Веронику. Ронни вложила ей в руку цветок с таким видом, как будто положила его на алтарь, и Марджери поднесла розу к носу, вдохнула ее аромат, прежде чем опустить на стол, к другим разбросанным среди чашек цветам.
    — Рада тебя видеть, Вероника. В субботу чувствовалось твое отсутствие.
    — Да-да, — расстроено покачала головою Рои ни. — Я старалась освободиться, но одно из моих семейств…
    — Ох уж эти твои подопечные… Я сегодня размышляла над проблемой той девушки, Эмили. Нам надо с тобою это обсудить.
    — Конечно, Марджери. В любое время.
    — Спроси у Мари, когда я свободна завтра или послезавтра. Она это знает лучше меня. Ты сегодня не одна?
    Вероника взяла меня за руку, подтянула поближе.
    — Мэри Рассел, моя оксфордская подруга.
    На меня смотрели синие, почти фиолетовые глаза, глубокие и спокойные, какие-то магнетические. Прекрасные глаза, единственное безупречное украшение лица Марджери Чайлд. Ее азиатские скулы, слегка смуглая шершавая кожа, слишком крупные зубы, сломанный когда-то и плохо сросшийся нос… — ко всем остальным чертам лица можно было придраться, и не без основания. И все же эти недостатки лишь усиливали привлекательность лица, живого и призывающего жить и бороться за него, а не просто любоваться. Эта женщина дышала уверенностью и энергией, слабых она подчиняла, сильным бросала вызов. Присутствующие явно ждали от меня изъявления знаков верноподданничества: возложения розы или еще чего-нибудь в том же роде.
    Не сводя с нее взгляда, я засунула цветок себе в петлицу, выступила вперед, протянула руку и вежливо улыбнулась.
    — Здравствуйте!
    Почти незаметная пауза — и вот уже Марджери держит мою руку в своей. Преданные кроличьи взгляды присутствующих несколько меняют выражение, скользя по нашим сцепленным рукам и переходя на мою странную фигуру. Рукопожатие исследователя: она задерживает мою руку чуть дольше необходимого. В глазах проскальзывает веселая искорка.
    — Добро пожаловать, Мэри Рассел. Спасибо, что зашли.
    — Не за что, — чарующе улыбаюсь я.
    — Надеюсь, вам понравилась моя проповедь?
    — Да, было очень интересно.
    — Прошу вас, чаю или иных напитков.
    — Спасибо, непременно, — киваю я, не двигаясь с места.
    — Мне кажется, вы нас чем-нибудь порадуете, — вдруг заявляет она тоном конферансье.
    — Неужели? — делаю я изумленное лицо, однако не отнекиваюсь. Взгляды наши встречаются, и вокруг ее глаз вдруг стягиваются мелкие морщинки, хотя губы не шевелятся.
    — Может быть, вы задержитесь ненадолго, когда мои друзья разойдутся? Нам найдется о чем потолковать.
    Я отвечаю безмолвным поклоном и отхожу в уголок. Очень интересная женщина, может быть, не хуже Холмса.
    Следующий час был бы невыносимо скучным, если бы не захватывающие подводные течения и интермедии беседы, которую направляла все та же Марджери. Этой группой она управляла так же уверенно, как и аудиторией во время проповеди, хотя и с несколько иной целью. В зале она поучала, побуждала, даже провоцировала. Здесь она выбрала для себя ипостась духовной матери-советницы, просветительницы круга избранных, сплоченного вокруг мудрой водительницы.
    Включая меня, присутствовало четырнадцать женщин, самой старшей лет тридцать пять; все из состоятельных семейств, все более или менее привлекательные. И на всех наложило отпечаток разразившееся в Европе безумие. Лишь две ограничились вязанием теплых вещей для солдат, причем одна из них была обременена родителями-инвалидами. Девять добровольных медсестер полевых госпиталей, три из девяти с 1915 года и до конца войны сопровождали транспорты с умирающими во Франции, в Южной Англии, в Средиземноморье, ежедневно по шестнадцать часов крови и гноя, крещение кровью и ужасом для тепличных растений «лучших семейств». Некоторые работали в деревне, сменив седло скаковой лошади на упряжь пахотной, сажая картофель в тяжелой сырой почве. Некоторые потеряли братьев и женихов в Ипре и Пашендале, сплошь и рядом друзья их детства возвращались безрукими, безногими, слепыми, искалеченными. Эти юноши начинали войну, переполненные благородными целями и идеалами, и теряли один идеал за другим; жизнь, борьба и само мышление утрачивало смысл. Более дюжины молодых леди «голубых кровей», сильных, разумных, в присутствии которых я иной раз терялась, стремились сложить свою тяжко добытую зрелость, свою самостоятельность к ногам этой женщины, как они сложили к ее ногам цветы. Она, со своей стороны, внимательно выслушивала каждую, комментировала, судила, советовала — и все это с божественной высоты. Каждая получила свою долю слов с благодарностью, с жадностью голодного ребенка из хлебной очереди, каждая отбывала со своей долей в свой уголок, как собака с аппетитной костью, чтобы обглодать ее там спокойно и без помех. Вероника поднялась и повернулась ко мне.
    — Мэри, поедешь со мной? Или приезжай позже…
    Она ожила, посвежела и выглядела намного лучше — бесспорная заслуга Марджери Чайлд.
    — Нет, Ронни, я поеду в клуб, если не возражаешь; там у меня вещи. Там и переночую. Эту одежду пришлю завтра, или можем встретиться.
    Мы переговаривались, а Марджери терпеливо ожидала. Это меня развлекало так же, как наша с нею словесная перепалка чуть раньше. Глядела я лишь на Веронику, но ощущала присутствие Марджери, понимала, что и ее эта ситуация развлекает примерно таким же образом.
    — Конечно, давай встретимся. Где?
    — У скульптур Элджина в Британском музее. В полдень. Оттуда можно пройти к Тонио. Идет?
    — В Британском музее не была вечность! Отлично. Там и увидимся.
    Ронни почтительно распрощалась с Марджери Чайлд и удалилась.

ГЛАВА 4

Понедельник, 27 декабря
    Женщины в целом соображают весьма медленно.
Кирилл Александрийский (376–444)
    Дверь за Вероникой закрылась. Она поговорила о чем-то с Мари, затем и голос ее затих. Я сидела и позволяла себя изучать, подробно и неторопливо. Наконец светловолосая женщина отвернулась и скинула с ног туфли. Я перевела дыхание, сообразив, что все это время сдерживала его. Мысленно поблагодарила Холмса за тренировки, придирки и бесконечное ворчание (критику), позволившие мне выдержать это испытание, не дрогнув. Во всяком случае, внешне.
    По толстому ковру Марджери Чайлд прошествовала к бутылкам, смешала в стакане джин с тоником. Повернулась ко мне с немым вопросом. Я отрицательно помотала головой, и хозяйка направилась к комоду, вынула эмалевый курительный гарнитур, состоящий из сигареточницы и спичечницы, захватила пепельницу и вернулась на место. Все это с кошачьей грацией и гибкостью. Ноги под себя она подсунула в точности, как кошка миссис Хадсон подбирает лапы.
    Вот уже дымится сигарета, использованная спичка успокоилась в пепельнице, которая никак не может замереть на подлокотнике. Светловолосая женщина заполняет свои легкие дымом, медленно выдыхает через ноздри и рот. Столь же верно и вдумчиво втекает в ее желудок первый глоток из стакана. Глаза закрыты.
    Когда глаза снова открылись, передо мной сидела совсем другая женщина. Маленькая, усталая, растрепанная, все в том же дорогом платье, с необходимыми для снятия напряжения стаканом и сигаретой. И несколько постаревшая. Теперь Марджери Чайлд выглядела лет на сорок.
    И смотрела она на меня не изучающе, а с мягкой рассеянностью человека, неожиданно получившего в подарок несколько норовистую скаковую лошадь. И заговорила будничным тоном, в котором не осталось ничего вдохновляющего или манипулирующего. Смена метода воздействия в поисках более подходящего? Отказ от всех испробованных методик и возврат к естественному поведению — иными словами, еще один метод. За мягкой рассеянностью хозяйки угадывалась все та же бдительность.
    Первые слова ее соответствовали настрою; естественная прямота как реакция на проблему, которую я представляла.
    — Зачем вы здесь, Мэри Рассел?
    — Меня пригласила Вероника. Я могу уйти, если желаете.
    Она покачала головой, не приняв ни ответа, ни предложения.
    — Люди приходят сюда с определенной целью, — сказала она как бы самой себе. — Одни нуждаются в чем-то, другие хотят что-то дать. Некоторые хотят меня оскорбить. А вы?
    Я замялась в поисках ответа.
    — Я пришла, потому что моя подруга во мне нуждалась, — ответила я наконец, и она, казалось, приняла этот ответ.
    — Да, Вероника. Как вы познакомились?
    — Учились в Оксфорде. Жили рядом. — Я решила не упоминать наших общих довольно-таки экстравагантных забав, вспомнив лишь наиболее достойное мероприятие: — Ронни организовала постановку спектакля «Укрощение строптивой» для раненых. И еще цикл лекций по голосованию. — Тоже лучше не упоминать, по какому именно голосованию. — И меня привлекла. Это у нее хорошо получается, вы заметили, конечно. Ее энтузиазм заразителен. Возможно, потому что основан на присущей ей доброте. Однажды Ронни даже вовлекла меня в дискуссию. Мы подружились, сама не знаю почему.
    Я замолчала, удивляясь, как много и с какой искренностью я рассказала совершенно незнакомому человеку.
    — Понимаю. Противоположности притягиваются. Вероника мягче и щедрее, чем вы считаете уместным. Твердость и мягкость, сила и любовь…
    Сделав это заключение, Марджери Чайлд как бы поставила точку, поднеся стакан к губам. Я не успела ничего возразить, и она продолжила:
    — Это основа наших вечерних циклов. И дневной работы.
    — Циклов?
    — Эге, я вижу, Вероника многого вам еще не рассказала. Что она говорила?
    — Ну… В основном любовь, права женщин…
    Марджери рассмеялась.
    — Узнаю Веронику. Давайте восполним пробелы. — Она раздавила окурок и тут же закурила следующую сигарету. — Вечерние службы относятся к публичным мероприятиям. Многие из членов нашего сообщества пришли однажды из любопытства и заинтересовались всерьез. Понедельники посвящены общей тематике. Я выступаю на разные темы, иногда читаем Библию, иногда молимся индивидуально или коллективно. Обсуждаются политические темы, злободневные. В понедельник все тихо-мирно. Четверги совершенно иные. — Она замолчала. Воспоминание о четвергах заставило ее глаза потемнеть и вызвало улыбку, мгновенно преобразившую ее лицо, на мгновение сделавшую его прекрасным.
    — В четверг я говорю о любви. Набивается полный зал, приходит много мужчин. Субботы посвящены силе, власти, политике. В субботу приходят бойцы.
    — Могу себе представить, — проронила я, вспомнив, как «тихо-мирно» проходил ее «семинар» в этот понедельник. — Но ведь есть еще и другие виды деятельности?
    — Да, конечно, эти вечера — лишь верхушка айсберга. Мы затрагиваем все, что связано с жизнью женщины. Звучит претенциозно, но не замахнешься — не ударишь. Сейчас мы сконцентрировали усилия в четырех сферах: грамотность, здоровье, безопасность, политическая реформа. Вероника отвечает за чтение. Отлично работает, нельзя не признать. Сейчас у нас обучаются чтению и письму около восьмидесяти женщин.
    — И она их всех сама учит? Неудивительно, что Ронни еле на ногах держится.
    — Нет-нет. У нас много добровольцев. Вероника координирует их работу, но и сама преподает. То же самое и в других областях. За здоровье у нас отвечают врач и несколько сестер. И не только за здоровье. Например, женщину, страдающую хроническим заболеванием легких, обследует врач, а дом ее навестит строитель, который проверит, нельзя ли улучшить вентиляцию. Слабовидящей не только выпишут очки, но и проверят условия освещения па рабочем месте, потребуют провести газовое или электрическое освещение, если это необходимо. Изможденной женщине с одиннадцатью детьми расскажут о контроле рождаемости и позаботятся о том, чтобы она получила, вместе с детьми дополнительное питание.
    — Что касается контроля рождаемости, то тут вы рискуете, — вставил я, Могут быть неприятности.
    — Уже были. Одна из наших активисток провела неделю за решеткой, так что теперь мы распространяем эти сведения только в устной форме, никаких брошюр. Сейчас, впрочем, становится легче. Доктор Стопе — вы знаете ее, это она написала «Любовь в браке» — собирается открыть специальную клинику. Через месяц планируется ее лекция, можете посетить, если интересуетесь.
    Я неопределенно хмыкнула, представив себе реакцию Холмса.
    — А безопасность?
    — Эта область вычленялась из программы здоровья, развилась и самостоятельную и, надо признать, доставляет нам немало хлопот. У нас имеется убежище для женщин и детей. Женщине без родственников не от кого ожидать помощи, некуда сбежать от мужа-буяна. Полиция в семейные дела не вмешивается. — Голос Марджери не изменился, но глаза, потемнели, на этот раз от гнева. Я сразу обратила внимание на ее сломанный нос. — Дна года назад мы получили по завещанию от одного из наших членов два дома и устроили там убежище, объявив, что даем приют женщинам и их детям.
    — Представляю наплыв желающих!
    — Убежище — не приют для постоянного проживания. Есть ведь еще работные дома. — Моя собеседница презрительно фыркнула, выразив свое мнение об этих заведениях. — Мы помогаем пострадавшим найти работу и няньку для детей. Входим в контакт с мужем, иногда это дает результаты.
    — Вы помогаете только женщинам?
    — Только женщинам. Мужчины иногда обращаются, но мы не оставляем их в приюте — кормим и выпроваживаем. У мужчин выбор богаче. Женщинам нужна помощь их сестер. Что меня привлекает в нашей деятельности чуть ли не больше всего, так это то, что здесь вступают в контакт женщины из разных классов общества. Мы видим, что у нас больше общего, чем различий, несмотря на кажущуюся пропасть между богатыми и бедными. Мы близимся к революции в роли женщины в обществе и стремимся к тому, чтобы перемены коснулись всех женщин, как богатых, так и бедных.
    — Большинство из тех, кого я видела сегодня, явно к бедным не принадлежат.
    Марджери улыбнулась.
    — Я обращаюсь ко всем. С одной стороны, мои сестры из самого бедного слоя с их насущными, даже отчаянными нуждами. Эти нужды легче определить: лечение туберкулеза, благотворительные спектакли, теплая одежда для детей. С другой стороны, те, кто сегодня заполнил зал, и те, которые сидели у меня за чаем. Женщины вашего круга, созревшие во время Великой войны, выполнявшие работу, о которой и не слыхивали в детстве. И женщины постарше, управлявшие хозяйством во время войны и увидевшие теперь себя гарпиями и узурпаторами, вытеснившими мужчин с рабочих мест. Моя задача свести их вместе, слить воедино.
    — Бедненькие богачки, — пробормотала я.
    — Их нужды реальны, — резко одернула меня Марджери. — Их мучает не менее острый голод, даром что духовный, а не физический. С какой-то точки зрения даже более острый, потому что нелегко определить его причину, некого винить, кроме самих себя. Пустые полки в кухне обнаружить легко, другое дело — пустое сердце.
    — Пустое сердце? Пустая жизнь? Опустошенность? — взвилась я, все еще под впечатлением увиденного во время ночной прогулки по Лондону. Чтобы выманить свою собеседницу из укрытия, сбить с укрепленных позиций, я готова была даже несколько покривить душой, и мои высказывания не вполне согласовывались с моими же убеждениями. — Боюсь, что большинство этих «опустошенных» особ с вами не согласятся. Пустые полки — тяготы образования и вынужденного безделья! Мы ведь живем не в девятнадцатом веке и даже не в начале двадцатого. Наступает одна тысяча девятьсот двадцать первый год! Никто не вернет этих «опустошенных» бедняжек обратно, не облачит их в корсет из китового уса или в неуклюжий кринолин. Да что там говорить, иные из них даже обладают правом голоса!
    — Право голоса — жалкая подачка. Отпуская изработавшегося раба на волю, хозяин ничуть не подрывает основы рабовладения. Точно так же, наделив жалкую часть женщин правом голоса, вы не компенсируете всех тягот, выпавших на их долю за время войны, не говоря уж о вековечном угнетении всего женского пола. Это право голоса лишь вбило клин в движение за эмансипацию, раскололо феминисток, обмануло многих из них.
    — В общем, вы используете женщин в своих проектах, навевая им иллюзию полезности.
    К моему удивлению, Марджери не обиделась. Засмеявшись, она заговорщически подмигнула.
    — Колоссальный энергетический ресурс! И ни один мужчина не протянет к нему лапу. Ни один политик.
    — Значит, у вас политические амбиции? — Я вспомнила газетное фото. Может быть, она метит в лорд-мэры?
    — Нет у меня политических амбиций… личных.
    — То есть вы стараетесь для церкви?
    — Для Храма. Я поступаю так, как считаю нужным, как диктуют обстоятельства. Возможно, придется выступить в качестве политика.
    — Используя «колоссальный энергетический ресурс», — ухмыльнулась я.
    — Да, представляя громадную часть населения.
    — И используя их банковские счета.
    И снова Марджери не обиделась. Лицо ее приобрело безмятежное выражение: одна из тех масок, которые мастерски использовал мой друг Холмс.
    — Да, люди охотно жертвуют Храму. Многие делают это регулярно, другие помогают, когда и чем могут.
    А ведь мне казалось, что я ее фактически обвинила! Очевидно, эта женщина не один час обдумывала финансовые аспекты своей деятельности и находила их вполне оправданными. Я сменила тему.
    — Меня заинтересовало прочтение вами текстов. Скажите, это ваше собственное толкование или же вы изучали источники?
    К моему удивлению, этот безобидный вопрос ее насторожил. Марджери вздрогнула и уставилась на меня, будто услышав, как леди Макбет прервала свои зловещие завывания, чтобы сообщить рецепт кондитерской выпечки. Глаза ее сузились.
    — Мисс Рассел, какую газету вы представляете?
    Настала моя очередь удивляться.
    — Газету? Боже мой, как вы заблуждаетесь! — Смеяться мне? Обижаться? Я в качестве проныры-корреспондентки, рвущейся отобразить «Марджери Чайлд без грима»… Я решила засмеяться, и смех мой прозвучал достаточно убедительно. — Нет, мисс Чайлд, я не имею отношения к прессе. Я здесь в качестве подруги Ронни Биконсфилд, не более.
    — А чем вы занимаетесь? Где работаете?
    Я быстро взвесила ее вопрос. Очевидно, я как-то выпадала из общей массы досужих поклонниц Марджери Чайлд.
    — В Оксфорде. Я внештатный преподаватель, исследователь.
    — И что вы исследуете?
    — Библию. Священные тексты.
    — Значит, занимаетесь теологией?
    — Теологией и химией.
    — Странное сочетание.
    — Не слишком странное.
    — Вы так считаете?
    — Химия исследует физическую Вселенную, теология занимается вопросами духа. Можно проследить методологическое сходство.
    Стакан и сигарета забыты. Марджери застыла, прислушивается к себе, словно бы советуется с каким-то внутренним голосом.
    — Угу… — Похоже, это относится не к последней сказанной мною фразе. — Начинаю понимать. Вас интересует моя трактовка создания женщины. Как бы интерпретировали эту историю вы?
    — Весьма схожим образом, хотя, полагаю, мы пришли к одинаковому результату разными путями.
    — О средствах можно забыть, если цель достигнута и результат тот же. — Тут хозяйка вспомнила о сигарете и стряхнула с ее кончика наросшую палочку пепла.
    — Не согласна. — Она подняла голову, привлеченная скорее моим тоном. Разумеется, Марджери Чайлд не знала, насколько строго, насколько нетерпимо я отношусь к методологической неряшливости. Отсутствие системы в подходе к тексту, с моей точки зрения, менее простительно, нежели намеренная фальсификация результатов анализа, как в богословии, так и в химии. Я улыбнулась, чтобы смягчить впечатление от возражения, и попыталась объяснить: — Интерпретация Библии без специальной подготовки напоминает поиск адреса в большом городе без карты и без знания местного языка. Вы можете выйти к своей цели, но шансы сбиться с пути недопустимо велики. Работая с английским текстом Библии, вы отдаетесь на откуп переводчикам.
    — Неужели различия столь существенны?
    — Дело не в случайных различиях. Встречаются умышленные искажения, умолчания.
    — Например?
    — Второзаконие, тридцать два, стих восемнадцать, — отчеканила я, оседлав любимого конька. Чуть не месяц я мучила библиотекарей из-за одного слова, посвятив его толкованию целую статью.
    Марджери моментально процитировала упомянутое место.
    — «Твердыню, тебя породившую, забыл ты, Бога не помнишь, создавшего тебя». — Она посмотрела на меня с удивлением. — Какие вопросы может вызвать эта фраза? Фрагмент увещеваний Моисея, взывающего к своему заблудшему стаду, призывающего отрешиться от языческих заблуждений и обратиться к Твердыне своей, к Господу.
    — Не совсем так. То есть совсем не так. Видите ли, официальная версия перевода с оригиналом не совпадает. Это «создавшего» на иврите передается глаголом «hub», что означает «крутиться, вертеться, извиваться». Как в танце. Или как при деторождении. Фразу можно перевести так: «Твердыню, тебя породившую, забыл ты, Бога, корчившегося в муках родовых, чтобы создать тебя».
    Я внимательно следила за ее лицом. Хотела бы я увидеть такую реакцию со стороны моих академических коллег. Марджери вскочила, как ошпаренная кошка, прыгнула к столу и схватила потертый том Библии в мягкой кожаной обложке. Она быстро нашла искомое место и уставилась в текст, как бы желая увидеть его изменившимся. Но текст, разумеется, остался прежним. Марджери обвиняющим жестом протянула книгу мне.
    — Но ведь это… Это значит…
    — Да, — сухо, даже чопорно подтвердила я. — Это означает умышленное искажение словаря, относящегося к передаче материнской функции Бога. — Следя за игрой эмоций на ее лице, я сформулировала фразу, которую, разумеется, не употребила бы ни в статье, ни в оксфордских дискуссиях. — Господь — Матерь наша, скрытая от нас в течение столетий.
    Марджери посмотрела на книгу, опустила взгляд вниз, как будто опасаясь, что пол разверзнется под ее ногами. Вытащив из ящика лист плотной бумаги отличного качества, она отложила Библию. Следующую сигарету уже раскуривала женщина усталая и озабоченная, на кошку совершенно не похожая.
    — И… есть еще что-нибудь в таком же духе?
    — Сколько угодно.
    Марджери несколько раз затянулась сигаретой. Затянулось и молчание.
    — М-м-да, — буркнула она под нос, вскочила и зашагала по комнате, снова напомнив мне кошку, готовую вспрыгнуть на штору. Вернувшись к креслу, «кошка» энергичным жестом погасила сигарету о дно пепельницы.
    — Я поняла цель вашего прихода. Вы здесь для того, чтобы учить меня.
    Я ощутила, что брови мои ползут вверх, точно, как это зачастую случалось с физиономией Холмса.
    — Учить меня прочтению Библии. В оригинале. Возьметесь?
    Она смотрела на меня так, как будто готова была сию минуту подтянуть свои шелковые рукава и усесться за Библию.
    — Ни иврит, ни греческий не представляют особых трудностей в изучении. Было бы время, — туманно отреагировала я.
    — Вы должны показать мне это место. Господь — Матерь наша… Если б я только знала!.. И, говорите, есть и еще разночтения подобного рода?
    — Не перечесть. Если искать целенаправленно, найдешь. Иов, 38; Псалом двадцать второй; Исайя, 66; Осия, 11; Исайя, 42… И, разумеется, Книга Бытия. То, что вы цитировали сегодня.
    — Да, да… Никогда бы не подумала…
    В том-то и дело. Марджери Чайлд усвоила слова и понятия, сколотила из них конструкции, пригодные для своих целей, пользовалась этими конструкциями, но ей никогда не приходило в голову копнуть поглубже, подвергнуть сомнению основы, традиционные, устоявшиеся в течение столетий истины. Идея о женственности Божественного не приходила ей в голову. Эту женщину нельзя назвать глубоким мыслителем, ей чуждо буйство интеллекта. Она молится и думает, но мышление ее не назовешь аналитическим. Однако к преображению она готова, как раствор в колбе готов к введению реагента и катализатора. И я только что добавила в этот раствор первую каплю реагента. Пора отскочить в сторону. Подальше.
    Как будто угадав мои мысли, Марджери подняла руку. Стоп! Рука тут же опустилась, на губах заиграла улыбка покаяния.
    — Извините. Я перевозбудилась, увлеклась. Хочется всего сразу. Разумеется, вам есть чем заняться, у вас свои дела. Но я буду благодарна за любую помощь. Книги… конспекты… Это очень важно для меня.
    Я с ходу запротестовала, заверила, что рада буду помочь, что до начала семестра совершенно свободна… и тут осеклась. Попалась в ловушку! Ее кротость, смирение сработали лучше, чем повелительные интонации. Выражение моего лица вызвало у хозяйки приступ веселья.
    — Я в восторге от вас, Мэри Рассел. Я прошу вас о помощи. Кажется, вы сможете научить меня не только ивриту и теологии.
    Я засмеялась. Она встала, нашарила под столом туфли. Мы дошли до выхода. Разговор принял характер легкой беседы. Она рассказала о цветах, посетовала, что не хватает времени на занятия садоводством — намек на цветы, которыми осыпают ее поклонницы.
    Марджери лучилась дружелюбием, спокойствием, самоотречением, но я все время ощущала беспокойство. До причины этого беспокойства не докопаться — это тоже меня раздражало. Отчасти, конечно, меня смущал крохотный росточек хозяйки. Я господствовала над нею, как башня, к тому же казалась еще более громоздкой из-за нелепого одеяния. Шла моя новая знакомая слишком близко, почти вплотную, иногда задевая меня плечом, заставляя ощущать исходивший от нее (вовсе не отталкивающий, нет) аромат — смесь запахов легкого пота, шелка и каких-то мрачноватых духов. Беспокоила и легкость, с которой Марджери Чайлд умудрялась взламывать мою оборону, непринужденность, с которой она заручилась моей помощью. Главное, пожалуй — пульсирующая волна притяжения, исходившая от этой женщины, как аромат тропического цветка, притягивающий насекомых.
    С облегчением я пожелала ей доброй ночи. Но к этому облегчению примешивался неприятный осадок сожаления, разочарования, нежелания с нею расставаться; сознание того, что я не могу считать себя спасшейся от сетей, раскинутых Марджери Чайлд.
    Невозмутимый страж отложил роман в желтой обложке, поднялся со стула и отпер дверь. На улице дождь — и ни души. Фонари, правда, ярко освещают мостовую.
    Мне захотелось вернуться, вызвать по телефону такси. Но, представив себе Марджери — плотоядное растение тропических джунглей — и ее стража с тенью неодобрения на бесстрастной физиономии, я предпочла холодную свежесть дождливой ночи. Запахнув поплотнее тонкое пальто и нахлобучив шляпу по самые очки, я решительно зашагала по улице.
    Недолго пришлось мне наслаждаться свежестью ночи. Дождь пробрался до плеч, карабкался вниз по лопаткам, лужи проникли в башмаки. Печальные реалии английского климата подавили размышления о странной женщине, похожей на кошку, и ее церкви. Внезапно одиночество мое нарушила выскользнувшая из подворотни высокая мужская фигура.
    — Улица — не место для такой милашки в такое время и в такую погоду, — похотливо промурлыкал приставала.
    Я развернулась к нему, приняв оборонительную стойку, но тут же обмякла, — Холмс! Бог мой, что вы тут делаете?
    Он гордым шагом приблизился ко мне, картинно подбоченился. Ни дать ни взять байронический вампир. Или Джек-Потрошитель. Лицо в тени, но заметно, что уголок рта искривлен в знакомой сардонической усмешке.
    — У каждого свои прихоти, Рассел.
    Он вскинул голову, и я разглядела лучики морщинок вокруг его безмолвно смеющихся глаз.

ГЛАВА 5

Понедельник, 27 декабря — вторник, 28 декабря
    Поскольку частная жизнь столь же присуща человеку, как и жизнь общественная, Бог позаботился и о том, и о другом. Все, что происходит снаружи, доверил Он мужчине, все, что в доме, поручил женщине. И в том Божия мудрость и предусмотрительность проявляется, что свершитель дел больших в малых делах несведущ; потому-то и необходима женщина. Ибо если бы Он сподобил мужчин ко всем делам способными, женщина пришла бы в небрежение. А если бы он сотворил женщин способными на большие дела, переполнились бы они безумною гордыней.
Иоанн Хрисостом
    — Дорогой Холмс, не знаю, как вы меня нашли, но очень рада встрече. Я и сама собиралась с вами повидаться. Конечно, зонтик у вас под мышкой не спрятан? А жаль.
    Я едва не завершила эту фразу писком, ибо в результате моего неловкого движения изрядное количество воды перелилось через поле дурацкой шляпы и устремилось ко мне за шиворот, между лопатками и ниже.
    — Вы одеты несколько не по погоде, — неодобрительно заметил Холмс. — К тому же одежда на вас чужая. Следует прикрыть это безобразие.
    С этими словами он принялся расстегивать свой длинный плащ с капюшоном. Я запротестовала, но он уже скинул с себя плащ, под которым оказался еще один, весьма похожий, но клетчатый. Холмс стряхнул с только что снятого плаща полгаллона воды и накинул тяжеленную, сухую внутри защитную оболочку на мои промокшие плечи. Мне показалось, что мокрая шерсть тут же начала парить от навалившегося на меня блаженного тепла.
    — Большое спасибо, Холмс. Чего еще ожидать от образцового джентльмена викторианской эпохи! Возможно, у вас найдутся еще и примус с чайником во внутреннем кармане? Впрочем, сойдет и круглосуточный ресторанчик.
    — Если ваши ноги одолеют милю, Рассел, могу предложить нечто получше ресторанчика.
    — У вас и здесь есть прибежище?
    — Дыра в стене. Причем самая обустроенная. Там вы еще не были. Пойдете?
    — Куда угодно, Холмс. Ведите.
    И Холмс повел меня. Сначала мы шли рядом, потом он вырвался вперед, свернул в проулок, в другой, залез на пожарную лестницу, прошел по крыше к другой, спустился вниз, в проход под универмагом… Наконец мы очутились во внутреннем квадратном дворике. Одна стена, прямо перед нами, деревянная, остальные три — кирпичные. Холмс вынул из кармана электрический фонарик и ключ. Ключ вставил в щель. Щелчок — и под нажатием плеча моего друга часть стены подалась, пропуская нас в какое-то темное пространство. Холмс запер то, что оказалось дверью, отпер другую дверь… Проходы, ступеньки, и вот мы уперлись в шкаф красного дерева. В шкафу висят какие-то хламиды допотопного фасона. Входим в шкаф, проходим его насквозь и оказываемся в темном пространстве, пахнущем кофе, табаком, дымком камина и… книгами.
    — Зажмурьтесь, Рассел, — предупреждает Холмс и включает электрические лампы.
    Итак, мы в одном из его тщательно замаскированных убежищ, разбросанных по всему Лондону. В каждом из них запасены вода, пища, в каждом хранится оружие, одежда, чтобы переодеться или замаскироваться, в каждом есть и книги. Это убежище отличается от тех двух, в которых я уже была, тем, что на стенах висят картины. Обычно Холмс предпочитает занимать поверхность стен книжными полками или мишенями для упражнений и стрельбе и метании ножей…
    Я стащила мокрую одежду и огляделась, выискивая, куда бы ее положить.
    — Давайте сюда, — потребовал Холмс. — Сейчас мы ее высушим.
    Он открыл узкую дверцу в стене и снял с металлической штанги несколько вешалок плечиком. Заглянув туда, я увидела вертикальную вентиляционную шахту около двух футов в поперечнике.
    — Аварийный выход?
    — Еще какой аварийный. Сорока футами ниже — решетка ограждения огня. Возможно ли отвинтить эту решетку прежде, чем изжаришься, не знаю. Не пробовал. В общем, выход сомнительный, зато сушилка великолепная. — Он закрыл дверцу. — Чай, кофе, вино, суп?
    Решили остановиться на трех последних пунктах. Вином оживили суп. Холмс возился с посудой, разогревая пищу, я же подошла к одной из картин, запечатлевшей холмистый пейзаж с деревьями и овцами.
    — Констебл? — спросила я Холмса. — А кто автор вот этой картины, на которой изображено кораблекрушение?
    Морская катастрофа, как и пейзаж Констебла, безнадежно погрязлав романтизме, но выполнена была великолепно.
    — Верпе, — раздался приглушенный голос Холмса. Он засунул голову в буфет, изучая припасы.
    — Ваш двоюродный дедушка?
    — Точнее, дедушка этого дедушки. Вам какой суп — черепаховый, томатный?
    — А который свежее?
    — Старше трех лет здесь ничего нет. Однако если сравнить толщину слоя пыли на банках, то томатный суп вдвое моложе остальных. Ему от силы года полтора.
    — Тогда давайте томатный. Холмс, а вы свои супы сюда тоже через гардероб носите?
    — Нет. Проем в задней стене заложили, когда все тут обустроили.
    — Уютно у вас здесь. По-домашнему.
    — Неужто? — Чувствовалось, что хозяину польстила моя похвала. Он застыл с ложкой и вскрытой консервной банкой с отогнутым щербатым верхом в руках. И вид у него тоже был настолько домашний, что для полноты картины напрашивался еще кружевной передничек. Новый, неизвестный мне прежде Холмс. Обычно он, казалось, не обращал никакого внимания на окружение, разве что окружающая среда сама вторгалась в его работу. Как-то не вязались с его обликом такие занятия, как выбор мебели, ее расстановка, подбор цвета панелей, гардин…
    — Эксперимент, — пояснил Холмс и погрузил ложку в банку с супом. — Проверка гипотезы, утверждающей, что обстановка влияет на состояние субъекта.
    — И как? — заинтересовалась я.
    — Результат довольно расплывчатый, но я пришел к выводу, что семьдесят два часа пребывания здесь более благотворно влияют на подопытного — на вашего покорного слугу в данном случае — нежели сидение в Запаснике.
    Запасником Холмс гордо именовал первую свою берлогу, в которой я уже однажды побывала. Плохо освещенная, убого обставленная кладовка, вот что представляло это тесное убежище на чердаке крупного универсального магазина. Семидесяти двух часов, проведенных там, хватило бы мне, чтобы провести остаток жизни в сумасшедшем доме.
    — Да что вы говорите! — Я ажиотированно покачала головою.
    — Сам удивляюсь, — размышлял вслух Холмс, проглотив содержимое очередной ложки. — Я отразил свои выводы в монографии «Некоторые аспекты работы по перевоспитанию преступников-рецидивистов».
    — Перевоспитание при помощи осмысленно подобранных обоев, Холмс?
    — Ценю ваш сарказм, Рассел, но займитесь лучше супом.
    Трапеза эта была еще более странная, нежели мой завтрак восемь часов назад. Консервированный суп из томат-пасты, обильно сдобренный мадерой, два яйца вкрутую, половина уже слегка подгнившего апельсина, кусок доброго чеддера и вволю слипшихся мятных пастилок из большой металлической коробки.
    — Спасибо, Холмс, очень вкусно, — улыбнулась я, несколько покривив душой.
    Он хмуро созерцал бурую жижу — результат взаимодействия вина и консервированного супа.
    — Знаете, Рассел, а ведь я когда-то чуть ли не полгода прослужил помощником шеф-повара в двухзвездном ресторане в Монпелье.
    Я с открытым ртом наблюдала, как он разделывается с остатками и отходами в кухонной нише. Еще одна неизвестная деталь биографии знаменитого сыщика!
    Холмс подал черный кофе, к которому предложил бутылку портвейна с солидным слоем осадка. Он опустился в кресло напротив меня, вытянул ноги к огню.
    — Итак, Рассел, вам не терпится рассказать мне, что превратило вас в истово верующего завсегдатая церквей? Или выберем иную тему для беседы?
    — Раз вы знаете, что я была в церкви, то знаете и с кем я туда отправилась. А вышли вы на меня через ту изумительную чайную?
    — Элементарно, Рассел. Следы вашей филантропии — что отпечатки подкованных сапог роты солдат на свежевыпавшем снежочке, — снисходительно фыркнул Холмс. — Сунуть пять фунтов уличному замухрышке! Через час после вашего самаритянского жеста вся округа гудела. Почему-то возобладала надежда, что это явление знаменует начало какого-то периода манны небесной, что эти грязные ступеньки осыплет дождь златой. Туда, в Лаймхауз, потащились нищие и голодные со всего города. Следующее чудо — продавец каштанов обнаружил в золе серебряную монету. Глаза иных старых кумушек следили за вами, Рассел. Юный очкарик-деревенщина выделялся в толпе не только внешностью, но и необъяснимой щедростью. Молодая леди, с которой удалился этот провинциал, тоже никак не назовешь незаметной. Нашлись люди, знающие, где она живет, осведомленные о ее религиозности и о странном пастыре странной церкви, не значащемся в «Крокфорде»{3}. Не учел, однако, что вы там столь долго задержитесь. Мои старые кости ноют.
    — Бросьте, Холмс. Ваш ревматизм вступает в игру, только когда вам это удобно. Да и не так уж долго вы меня поджидали.
    — Гм. Как вы пришли к этому выводу?
    — Плащ, — объявила я. — Он только сверху промок. — Холмс одобрительно шевельнул губами. — Не надо было вообще ждать. Можно ведь было позвонить в дверь и передать мне сообщение через охранника.
    — Мешать вам без надобности?
    — В чем помеха? Поверхностный теологический интерес, только и всего. Кстати, я хотела бы проконсультироваться с вами, узнать ваше мнение.
    — Что ж, пришла пора трубки.
    К моему удивлению, трубка здесь торчала из подставки-стойки, табак не был засунут в персидскую туфлю или в жестянку из-под печенья, а хранился, как и положено, в кисете. И серебряная спичечница тоже находилась на месте, рядом с трубками. Что бы сказали Ватсон или миссис Хадсон?
    — Начну с Вероники. Не только потому, что она отвела меня в церковь, но и потому, что на ней эта церковь построена. На ней и подобных ей. Без Ронни не было бы Марджери Чайлд.
    И я описала события дня, начиная с момента, когда увидела Веронику Биконсфилд сквозь запотевшее стекло чайной. Рассказывала я подробно, вдаваясь в свои ощущения и размышления. Сообщила о благотворительной деятельности Вероники, о ее безнадежно опустившемся женихе, детально обрисовала Марджери Чайлд, ее поведение на публике и ее «гвардию». Постаралась раскрыть свое отношение к этой особе, перечислив привлекательные и сомнительные, на мой взгляд, аспекты ее характера и поведения.
    Вследствие сходства наших характеров или же потому, что я усвоила его манеры и технику рассказа, Холмс ни разу меня не перебил, не исправил, не потребовал пояснений. Он лишь однажды сменил табак в трубке, трижды наполнил бокалы и не издал за все время ни звука, если не считать неизбежных шумов во время манипуляций с трубкой и бутылкой. Закончив рассказ, я глянула на часы. Три часа ночи.
    — Вы, должно быть, устали, Рассел.
    — Нет, не очень. Я ведь чуть ли не весь день проспала. Может, чуть вздремну перед встречей с Вероникой.
    — Чего вы ожидаете от меня, Рассел? Ваш рассказ весьма интересен, но нужно ли здесь мое мнение…
    — Я сама не вполне определилась. Возможно, рассказав вам, я более четко осознаю свою позицию… Вам смешно?
    — Над собой смеюсь, Рассел. Схожий случаи; м и сам беседую порой подобным образом с Ватсоном.
    — Не совсем схожий, ибо меня интересует панн мнение. Мнение судьи человечества.
    — Спасибо, что не сказали «судьи человеков».
    — Как бы вы оценили эту особу, Холмс? Что ею движет — искренность или шарлатанство? На игр вый взгляд, это, конечно, махровое жульничество, удачная попытка запустить лапу в карманы имущих и малоимущих. Но эта женщина показалась мне искренней. Несмотря на то, что она сознательно манипулирует своими приверженцами, использует их, клг инструменты.
    Холмс неторопливо и основательно набивал трубку. Вентиляция в помещении работала отлично, в противном случае мы бы давно задохнулись.
    — И что, средства она привлекает весьма значительные?
    — Кроме меня, в зале сидели тринадцать женщин. У трети из них родня в палате пэров. У другой трети — в Бостоне и на Уолл-стрит. Одеяния их стоят больше, чем одежда всех жителей рабочего района Лондона. А суммы, которую они оставили в последний визит у парикмахера, хватит, чтобы кормить многодетную семью в течение года. Мисс Чайлд владеет зданием храма и двумя соседними домами. Мебель у нее — хоть на аукционе «Сотби» выставляй. Совсем недавно она вернулась откуда то из теплых краев. Конечно, деньги у этой особы есть. И немалые.
    — Хотя она очень трогательно рассказывала, как ютилась в квартирке без горячей воды, хе…
    — Да уж, умеет все обратить себе на пользу.
    Холмс глазел в огонь, постукивая трубкой по зубам.
    — Алхимики заблуждались, утверждая, что золото не ржавеет, — процедил он наконец. — Религия и деньги — составляющие весьма пьянящего коктейля. Некий «святой» Питерс, к примеру, «бескорыстный» миссионер, выкачивавший деньги из одиноких женщин… Каноник Смит-Бэйсингсток… Зажигательные речи о страданиях бедных негрских ребятишек… Записанные в Африке песни, туманные картины из проектора, на которых запечатлены вышибающие слезу изможденные лица. Естественно, пожертвования, пожертвования… Этот случай, впрочем, прост до примитивности, с ним Ватсон справился самостоятельно. И, конечно же, дело Джефферсона Хоупа. Здесь, правда, кроме денег, была замешана еще и женщина. Тропами Господа… Чаще всего по этим тропам шныряют отпетые мошенники. Слово Господне — наживка, на которую они ловят денежки из карманов простаков. Жила бы эта леди с бедняками… Южный загар, модная одежда — веские аргументы против ее искренности. Я ничего нового вам не открыл, не правда ли, Рассел?
    — Совершенно верно, Холмс. Факты говорят в пользу именно такого вывода. А жаль. Хотелось бы встретиться с человеком, искренне обращенным к Господу. Но надо признать, что Марджери Чайлд — особа весьма одаренная и приносит пользу женскому движению в Лондоне.
    — Время покажет, — рассудил Холмс, вынув трубку изо рта и с подозрением на меня уставившись. — Если вы только не возжелали его опередить. Признавайтесь, собираетесь сунуть свой любопытный нос в этот муравейник?
    — Нет-нет, уверяю вас, это лишь поверхностное любопытство, не более. К тому же я ведь, в отличие от вас, профессионально изучаю теологию.
    — В общем, очередной каприз?
    — Можете назвать это и так.
    Наши глаза встретились. Я вдруг осознала, насколько мы одиноки в этом укромном уголке большого города. Как будто что-то вдруг проникло в помещение, что-то связанное с тем нашим спором в хэнсоме. Интимность времени и места, моя тонкая блузка и его вытянутые к огню ноги. Женственность моя взволновалась, напряглась… Я подавила волнение усилием воли и обратилась к более безопасной теме.
    — Да, кстати, Холмс. Вероника просила помочь ее несчастному жениху Майлзу. Ничего не посоветуете?
    — По-моему, случай совершенно безнадежный.
    — Ронни говорит, что он по натуре очень хороший человек.
    — Ей виднее.
    — Но ведь…
    Холмс встал, обошел кресло, присел у огня и выбил остатки недокуренного табака в пламя. Голос его зазвучал едко, почти ядовито.
    — Рассел, не мне проповедовать трезвость и воздержанность. Кроме того, у меня недостаточно терпения, чтобы изображать из себя няньку. Если молодым людям желается накачивать себя героином, то вставать у них на дороге — все равно что встречать грудью снаряд «Большой Берты».
    — А если бы это был ваш сын? — спросила я очень тихо. — И ни один человек не захотел бы вам помочь?
    Удар ниже пояса. Непростительный удар. Потому что у Шерлока Холмса был сын. И с ним тоже однажды приключилась история.
    Холмс медленно повернул ко мне голову. Лицо окаменевшее, глаза ледяные.
    — Это вас недостойно, Рассел.
    Более он ничего не сказал, но я вскочила и оказалась рядом; сжала его предплечье.
    — Холмс! Боже мой, простите, простите… Я дрянная, безголовая девчонка…
    Он покосился на мою руку, слегка пожал ее, поднялся и шагнул к своему креслу.
    — Но вы все же правы, — сказал он. — Всегда имеет смысл попробовать хоть что-то сделать. Расскажите мне все, что вы знаете об этом господине.
    — Я… Он… — Я запнулась. — Его зовут Майлз Фицуоррен.
    — Достаточно, — прервал меня Холмс. — Знаю этого молодого человека. Точнее — знал. Подумаю, подумаю.
    Я ощутила себя надоедливым просителем, которому, как голодному псу, бросили кость надежды.
    — Спасибо, Холмс, — робко пробормотала я и вернулась к своему креслу.
    Холмс сидел, жуя мундштук своей пустой трубки. Опытная собака все равно рано или поздно возьмет след. Пока что Холмс глубокомысленно созерцал заштопанные кончики своих шерстяных носков, словно бы исследуя игру светотени от беспокойного пламени догорающего очага. Однако я слишком хорошо его изучила. Изучила жесты и черты лица, мимику и особенности характера. Я знала его лучше, чем себя, знала его ум, сформировавший меня как личность. И знала, что мысль его рано или поздно вернется от заданной мною проблемы, обязательно вернется ко мне. И он проткнет меня всевидящим взглядом и пригвоздит к сиденью острыми словами. Еще минута… Вот сейчас он поднимет взгляд… Молчание становилось все более невыносимым, мне казалось, что у ног копошится клубок ядовитых змей. К ужасу своему, я поняла, что впервые в жизни мне стало неуютно в присутствии Шерлока Холмса.
    Но он не пронзил меня стальным взглядом. Он вообще не поднял на меня глаз. Холмс протянул руку вперед, медленно — о другом человеке можно было бы сказать, нерешительно — положил трубку на стол, принялся натягивать запятнанные солевыми отложениями башмаки.
    — Мне нужно ненадолго отлучиться, — сказал он. — Часа на три-четыре. Поспите пока, в восемь разбужу, если к тому времени сами не проснетесь. К девяти лучше отсюда улетучиться, пока народ не припыл на службу.
    Он завязал шнурки и поднялся.
    — Холмс, я… — Я замолчала. Что дальше? В этот момент я, кажется, начала догадываться, о чем он долго размышлял в полной тишине мой друг.
    — Все в порядке, Рассел. В полном порядке. Постель там, за дверью. Отдыхайте, вам нужно вы спаться.
    Он коснулся рукой спинки моего кресла, мне показалось даже, что палец его притронулся к моему плечу. Захотелось схватить его руку, не отпускать его от себя, но я сдержалась. Холмс пригнулся и нырнул в шкаф. Тишина изменила звучание после его ухода.
    Тишина эта становилась все громче, сна ни в одном глазу. Я занялась хозяйством. Вымыла, вытерла, прибрала все, что можно, заварила себе чашку чаю без молока, сунула курительную трубку Холмс а в стойку, взяла с полки какую-то первую попавшуюся книгу, открыла наугад, тупо уставилась в середину страницы. Вспомнила о чае, пригубила, выплюнула, вылила, вымыла чашку, прошла в соседнюю комнату. Постель. Долго я на нее смотрела. Вышла, взяла покрывальце, скрючилась на диване. Встала, выключила свет, вернулась на диван. Затихла, глядя на тлеющие угольки. Что же мне делать?

ГЛАВА 6

Вторник, 28 декабря
    Как может женщина быть образом Божиим, будучи подчиненной мужчине и не способной ни учить, ни свидетельствовать, ни судить, ни управлять народом или государством?
Блаженный Августин (354–430)
    Шерлок Холмс вошел в мою жизнь в тот момент, когда я в силу юного возраста и страшной катастрофы, сделавшей меня сиротой, была очень неустойчива эмоционально и легко подвержена любым посторонним влияниям. Так что, окажись тогда на месте Холмса взломщик или делатель фальшивых ассигнаций, я бы прогуливалась сейчас по улицам, приглядываясь к замкам и оконным переплетам, или подбирала оттенки цветных чернил.
    За прошедшие с той поры годы я овладела азами ремесла сыщика, что не помешало мне увлеченно изучать в Оксфорде богословие и химию. Без сомнения, странное сочетание устремлений, но если то, чем занимался Холмс, отвечало моей потребности жить активной жизнью, то теология стала моей внутренней сущностью. Ну а химия образовала своеобразный мостик между этими двумя занятиями. Не обошлось, разумеется, без внутренних конфликтов, но нужды отказываться от одного в пользу другого — и даже третьего — пока не возникало.
    Толысо вот эта постель…
    В ходе совместных сыскных операций мы с Холмсом иной раз проводили вместе бессонные ночи. Приходилось нам спать и рядом, ему в моей постели, мне — в его. Однажды мы даже ночевали в одной кровати — если это можно назвать кроватью. И никаких неудобств! Никаких посторонних мыслей… Приключилось с нами этак года два назад и легкое головокружение, началась игра, чем-то похожая на брачные ритуалы птиц и животных. Но по взаимному согласию мы решительно положили конец этому несерьезному занятию и с тех пор оставались близкими — но не в физическом смысле — друзьями.
    Возможно, следует упомянуть, что реакции тела и их значение в жизни мужчины и женщины не остались для меня тайной. Послевоенные годы привели в Оксфорд значительное число зрелых молодых людей. Нашелся среди них и один весьма напористый господин, очень многому меня научивший.
    Разум, однако, живет по своим законам, и вплоть до примечательного ночного диалога в хэнсоме я не сопоставляла этих своих знаний с Шерлоком Холмсом. О замужестве, конечно, размышляла, но вплоть до иронического упоминания моего друга о «прелестях брачного ложа» не представляла его в качестве супруга. Теперь же все барьеры убраны, все точки над «и» расставлены. С момента появления Холмса в ту ночь на дождливой темной улице я не находила покоя. Когда он проходил мимо, мне вспоминалась детская игра с наэлектризованным воздушным шариком. Шарик проносят мимо руки, и каждый волосок вытягивается в его сторону, следит за его движением.
    Единственный способ избавиться от этого наваждения — прогнать его и тем самым добиться спокойствия. Ненадолго и дорогой ценой. И вот я спокойно лежу на диване и размышляю, что делать дальше. До рассвета еще далеко, но я уже приняла единственное возможное решение: бежать.

    Едва забрезжил рассвет, как я, продрогшая и промокшая, постучалась в двери женского клуба, в который вступила год назад. Неприметное феминистское заведение, где, несмотря на безрадостно-обманчивое название «Превратности судьбы», всегда, однако, можно найти горячую воду и вкусную пищу. Пожилая дежурная матрона, увидев меня, разахалась и мгновенно засунула в горячую ванну, заставив выпить кружку чего-то обжигающе горячего и наспиртованного. Затем принесла мне комплект белья и предоставила постель. Спала я не слишком долго, но как приятно было снова оказаться в сухой, чистой и теплой постели!

    В музей я прибыла точно в оговоренное время, голодная и невыспавшаяся. В половине первого Вероника не появилась. Я решила подождать до часу. Без десяти час она вынырнула из-за угла, одетая еще более неряшливо, чем я, бледная, с заплаканными глазами. Я поздоровалась с подругой, гадая, какая еще приключилась напасть.
    — Извини, Мэри, тут такой кошмар приключился, что немудрено забыть, как тебя зовут. Хорошо еще, Марджери напомнила, что у нас с тобой встреча.
    — Что случилось? — На ней разномастные чулки, волосы почти не расчесаны, на темно-зеленое шерстяное платье косо напялено черное пальто. — Надо было послать весточку, что не можешь прийти, я бы не обиделась. Что-нибудь в Храме?
    — Нет… То есть да, и в Храме тоже. Сестра Майлза ведь тоже из наших. Ты видела ее. Айрис. Высокая, с завивкой.
    — Сигарета в мундштуке, красные ногти, перстенек на правой руке и страшный насморк, — вспомнила я. Точно, эта Айрис была в числе женщин, недоуменно разглядывавших мой наряд.
    Ронни кивнула.
    — Что с ней?
    — Ее… убили. — Ронни покачнулась, но тотчас овладела собой. — Айрис вышла вчера вместе с остальными, в самом начале двенадцатого, но до дома не добралась. Полицейский нашел ее в переулке в четыре утра, в Вест-Энде. Она… Шея… Горло… Боже мой!
    Она всхлипнула и прикрыла рот рукой. Я подхватила Ронни под руку и, несмотря на дождь, потащила на улицу, в ближайший ресторан. Хозяин меня хорошо знал, и на столе мгновенно появились еда и выпивка. Прозелень оставила наконец лицо Ронни, она снова обрела дар речи.
    — Их отец позвонил мне около семи утра и спросил, не в курсе ли я, где можно разыскать Майлза. Я ответила, что не в курсе, и он попросил, чтобы я немедленно направила его домой, если увижу. Я хотела сказать, что вряд ли увижу Майлза, но он уже дал отбой. Когда я окончательно проснулась и выпила кофе, до меня дошло: их отец был чем-то ужасно расстроен. Я позвонила — долго никто не отзывался — и спросила, что случилось. И он сказал мне это… об Айрис.
    — А Майлз… — начала я, но Вероника не слушала.
    — Мы с Айрис были не слишком близки. Уж очень мы разные. Но она тоже сильно любила Майлза и много делала для Храма. Собственно, она-то и познакомила меня с Марджери. Нам ее будет не хватать, очень…
    Глаза Ронни наполнились слезами. Я воспользовалась паузой и как следует набила рот. Прожевав и проглотив, безжалостно вернула подругу к реальности очередным вопросом:
    — Когда ты позвонила отцу, Майлза не было дома?
    — Не было. Но это не удивительно. Айрис говорила, что он иногда по трое суток дома не ночует.
    — Что он еще сказал? Мистер Фицуоррен, я имею в виду.
    — Майор Фицуоррен. Только то, что Айрис убита, а миссис Фицуоррен — мать Айрис и Майлза — приняла кучу успокоительных и хочет видеть сына. У них только двое детей, — добавила Ронни и тяжко вздохнула над нетронутым салатом.
    — А больше он ничего не сказал?
    — Ничего. Я пообещала ему заехать сегодня, но майор велел сначала позвонить, поскольку миссис Фицуоррен очень плохо себя чувствует.
    — И что ты делала потом?
    — Оделась и поехала в Храм. Думала, Марджери подскажет. Видишь ли, у меня в голове все перепуталось.
    — Ну и?..
    — Ее не было, когда я приехала. Я зашла в часовню. Потом она появилась. Я ей все рассказала. Марджери выслушала, как всегда слушает, внимательно. Она умеет слушать. Велела мне молиться и пошла звонить. Созвала наш совет, кого застала, вызвонила одну знакомую из редакции «Клариона», которая что-то уже знала об убийстве.
    — Мне кажется, тебе стоит сейчас позвонить Фицуорренам и спросить, можно ли приехать?
    — Да, пожалуй, ты права. Я с миссис Фицуоррен в очень хороших отношениях. Она, может быть, захочет меня увидеть.
    Вероника прошла к телефону Тонио, а я тем временем расплатилась по счету. Моя подруга вернулась.
    — Да, договорилась, сейчас к ним поеду.
    — Майлза все еще нет дома?
    — Нет.
    — И давно? Не знаешь?
    — Уж два или три дня. Майор в бешенстве.
    «Ага, взбешен, а не обеспокоен», — заметила я, но промолчала. Ронни сейчас не до этих тонкостей.
    Тонио проводил нас до двери, сам вызвал такси. Вероника сказала водителю, куда ехать, взобралась на сиденье.
    — Я вышлю тебе одежду! — крикнула я ей вдогонку.
    — Одежду?.. Ах, это… Не к спеху, это для наших неимущих… Там ее кучи.
    — Когда снова увидишь Марджери?
    — Вечером… Или завтра. Смотря, как там будет с Фицуорренами… Да, чуть не забыла! Марджери просила передать, что хочет с тобой встретиться, когда ты сможешь.
    — Передай, что к ней загляну.
    — Если не уедешь пока из города, позвони мне. — Вероника пошарила в сумочке, вытащила карандаш и на обороте чека из букинистического магазина написала два телефонных номера. — Верхний номер — дом, нижний — Фицуоррены. Ах да, еще телефон Храма. — Она нацарапала внизу еще один номер и вручила мне бумажку. — До свидания, Мэри. Спасибо тебе за все.
    — Скоро увидимся, Ронни. Надеюсь, все образуется. О, извините! — Это было уже адресовано водителю, который взялся за рычаг коробки передач. — Не говори никому о моей дружбе с мистером Холмсом! Народ сразу цепляется за него. Хорошо? Спасибо. Счастливо!
    Я отступила и хлопнула ладонью по крыше такси. Ронни глядела перед собой, и я подумала, как неожиданно Фицуоррены вдруг превратились в нуждающихся, в тех, кого опекает леди Вероника Биконсфилд.
    Я стояла, не замечая ничего вокруг — пешеходов, дождя, зонтов, котелков, цилиндров. Подкатил следующий автомобиль. Автоматически я уселась в кабину и вдруг удивилась: Вероника попросила меня помочь ей спасти Майлза, что практически невозможно, однако не обратилась при этом ко мне за помощью, чтобы его отыскать, хотя сделать это было бы значительно легче. Я сидела так, в задумчивости, пока водитель наконец не обернулся ко мне с вопросительным выражением на лице.
    — Пэдингтон, — промолвила я все так же автоматически. Скорее прочь, вон из этого города с его удушающими проблемами. Еще не получив последнего удара, я чувствовала себя, как игла компаса, трепещущая между опасным магнетизмом нового, неожиданного Холмса и вызывающим феминизмом Марджери Чайлд. Хватит с меня. Скорее окунуться в спокойную, дышащую постоянством среду, бросающую вызов умственным способностям, где любые всплески страстей вплетены в узор спокойствия и стабильности.
    Четыре часа спустя я уже была в Оксфорде и сидела за своим столом в библиотеке Бодли.

ГЛАВА 7

Вторник, 28 декабря — четверг, 30 декабря
    Как дополнительные подтверждения несовершенства женщин… можно привести рассказы о внезапной смерти иных по причине радости, иные из нетерпения лишали себя жизни, иные же горели столь неудержимою похотью, что для удовлетворения таковой предавали неприятелю города свои и страны.
Джон Нокс
    Остаток вторника и всю среду я провела за письменным столом. Исследование, первая часть которого аккуратной стопкой ждала меня возле пишущей машинки в Суссексе, посвящалось роли женщины в Талмуде. Стимулом для него послужила оживленная дискуссия (яростная склока, сказала бы я, если бы услышала столь энергичный обмен аргументами вне университетских стен) на замшелую тему «Почему женщины не…» В данном случае — почему женщины столь скромно представлены в иудейских манускриптах. В конце концов спор свелся к вопросу, может ли феминистка быть еврейкой, точнее, еврейка феминисткой.
    Я еврейка. Я считаю себя феминисткой. Вопрос этот меня волнует. Через неделю после дискуссии я представила тезисы одному из наставников, который сразу согласился работать со мной и впоследствии издать совместную публикацию. На двадцать восьмое января он запланировал презентацию результатов работы. Событие обещало привлечь внимание научной общественности.
    Основное внимание в первой части работы уделялось Берурии, прославившейся в раввинском сообществе I — начала II веков. Именно в этой среде закладывались основы того, что можно назвать «постхрамовым» иудаизмом и впоследствии стало христианством, отколовшейся сектой. Берурия не была раввином, этот титул доступен лишь мужчинам. Однако, будучи великолепно образованной, она пользовалась авторитетом как ученый и наставник, ей отводилась роль судьи в дискуссиях на тему Талмуда. Отец ее, мученик веры, и муж, оба выдающиеся рабби, без сомнения, способствовали авторитету Берурии, но она не просто была отражением их славы. По сохранившимся письменным документам можно судить, насколько выдающейся личностью была и она сама. Вне всякого сомнения, окажись столь блестящий интеллект, острый язык, глубокие знания и всеобъемлющее ощущение Бога объединены в голове мужчины, он мог бы соперничать славою с самим рабби Акивой. Однако, увы, Берурия была всего лишь женщиной и потому воспринимается как загадочная пометка на полях. При всех ее ошеломляющих достижениях она остается лишь исключением, лишний раз подтверждающим, что раввинизм — чисто мужская сфера деятельности. Иному мудрецу последующих поколений нелегко было переносить авторитет Берурии, и через тысячу лет после ее смерти некий Раши осквернил ее память историей о сексуальной распущенности этой замужней женщины, якобы соблазнившей одного из учеников мужа и после этого от стыда покончившей жизнь самоубийством.
    Берурия столкнула меня с Писанием и с фемипистическими аспектами Божественного. Писание изобилует образом Бога в виде мужчины. Само это слово в иврите мужского рода, и антропоморфность Божественного толкуется чаще всего антроморфно: от темпераментного юного воина до бородатого джентльмена мудрого обличья, запечатленного Микеланджело Буонаротти на плафоне Сикстинской капеллы.
    Феминистическая трактовка, как в пассаже, перевод которого я дала Марджери Чайлд, тоже просматривается, хотя и скрытая редактурой, затемненная переводами. Однако внимательный наблюдатель способен обнаружить ее. Строки из Книги Бытия, которые процитировала Марджери и проповеди, занимали меня три недели подряд в октябре прошлого года. Я тогда разобрала текст па иврите по косточкам, воскресила его заново, перерыла комментарии древних рабби и современных исследователей и воспроизвела со множеством перекрестных ссылок и сносок во второй части своего исследования. Представляете, какая гигантская работа! И через два месяца вдруг услышать, как проповедник-любитель преподносит мою тщательно разработанную гипотезу в качестве чего-то само собою разумеющегося! Пикантно, ничего не скажешь.
    С некоторым недовольством я вернулась к тексту на иврите, прочитала его бегло, затем внимательно. Пять минут — и мне ясно, что Марджери была права. Триста часов упорной работы ушло у меня на то, чтобы доказать очевидное. Я «изобрела» колесо. Покачав головой, я рассмеялась, вызвав негодующие взгляды соседей. Затем перевернула страницы и принялась за работу.
    Оксфорд во время каникул — уютный, мирный уголок. Я снимала комнаты в домике на севере городка, в основном столовалась у квартирной хозяйки, бывшей преподавательницы Сомервиля, много ходила пешком и ездила на велосипеде. Декабрь выдался мягкий, и я удлинила маршрут — ходила в библиотеку через парки. Более ни на что не отвлекалась и в результате осилила большой объем работы. Все ладилось, заказанные книги прибывали без задержки, перо резво скользило по бумаге, проблемы и загадки разрешались сразу же по возникновении. Питалась я обильно, ела с аппетитом, спала, как невинный агнец.
    Но в четверг я проснулась от странного ощущения, похожего на зубную боль. Зарывшись с головой под одеяло, я попыталась отвлечься: сосредоточилась на суггестивных импликациях хитрого неправильного глагола, обнаруженного прошлым вечером, но тщетно. Период умиротворения миновал, и теперь тяжелое, грубое чувство долга и тяжесть ответственности бесцеремонно выдавливали эфемерные видения оксфордской идиллии. Нет, не суждено мне скрыться в этом райском уголке до воскресенья.
    Вздохнув, я встала и оделась для поездки в город. Роясь в ящиках в поисках чулков без стрелок и перчаток без дыр, я это дурацкое чувство долга несколько потеснила. Родительские обноски плохо подходили для моих целей, а последнюю пару перчаток я приобрела еще летом. Проявляя в Лондоне щедрость к другим, я забыла о себе. Придется что-то купить. Приободрившись, я спустилась вниз, выпила чаю с печеньем в компании пожилой квартирной хозяйки и пошла на станцию. По дороге отправила телеграммы: три Холмсу и три Веронике, по всем адресам их возможного пребывания, — сообщила, что возвращаюсь в «Превратности судьбы» и написала, что нам необходимо встретиться. Сделав все это, я с чистой совестью села в поезд.

    Все утро меня обмеряла, осматривала, оценивала пожилая супружеская пара — портные, некогда одевавшие мою мать, а ныне взятые в оборот мною, самой вздорной из их клиенток. Оба кареглазые, сухонькие, морщинистые, они смахивали на эльфов. Муж и жена обладали безошибочным чутьем цвета и силуэта и прекрасно разбирались в тканях. Сидя за горячим, сладким, ароматным чаем, мы сообща постановили, что период роста моей особы подошел к концу и теперь уже можно говорить о «настоящей» одежде. С полок спрыгнули рулоны шерсти, кашемира, шелков, полотна. Она набрасывала в блокноте удлиненные контуры и формы вызывающих очертаний, он жонглировал рулонами, и это священнодействие сопровождалось постоянными речитативами с воздеванием дланей и покачиванием головами. По причине послерождественского спада деловой активности, как заверяли меня супруги, или же вследствие моего печального облика, как подозревала я (возможно даже, что я представляла определенного рода вызов их профессиональной гордости), в общем, так или иначе, но они буквально упросили меня принять первые туалеты утром в понедельник в качестве символа начала новой жизни. С чем я с удовольствием согласилась.
    Невзрачным воробышком я выпорхнула из их мастерской. Последнее купленное мною платье окончило жизнь на полу полуразвалившегося кеба, разодранное в клочья.
    Я зашла перекусить к Симпсону, где, к моему удовольствию, сам хозяин заведения приветствовал меня по имени. После этого уселась в такси и отправилась в клуб.
    Там меня дожидалась телеграмма от Вероники с просьбой приехать к ней в четыре, а вечером посетить Храм.
    Поднявшись к себе, я скептически уставилась на два висевших в шкафу платья. Одно, ярко-зеленое, мне нравилось, но оно уже очень старое и дважды наставлено, и это бросается в глаза. Другое, темно-синее, почти черное, я терпеть не могла. Вздох, другой… Хорошо бы, как Холмс, держать в разных концах города комплекты одежды. На следующей неделе я уже смогу себе это позволить. Смогу загрузить эльфов работой выше головы.
    Решив разобраться с одеждой позже, я спустилась в библиотеку-читальню клуба. Не слишком интересуясь гибелью Айрис Фицуоррен, я посчитала все же необходимым ознакомиться с содержанием газет, поскольку смерть этой женщины касалась Вероники и Марджери Чайлд. Взялась за ближайшую подшивку, откопала утренний выпуск за вторник. Через час вернулась к себе наверх, испачкав пальцы типографской краской и не узнав практически ничего нового. Айрис Элизабет Фицуоррен, двадцати восьми лет, дочь майора Томаса Фицуоррена и Элизабет Квинси Донахью Фицуоррен, умерла вследствие ножевых ранений между часом и тремя ночи во вторник, двадцать восьмого декабря. Полицейским удалось разыскать водителя такси, доставившего ее вечером к порогу ночного клуба, обладавшего мерзкой репутацией. Неизвестно, однако, когда и с кем она покинула этот клуб. Не обнаружены и свидетели пребывания ее к этом клубе. Мисс Фицуоррен пользуется известностью среди представителей беднейших классов {цитирую «Таймс»), работала над созданием системы бесплатной медицинской помощи для женщин и детей. Прошла медицинскую подготовку еще но время войны, а затем совместно с мисс Марджери Чайлд, эффектной директрисой «Нового Храма в Господе» (это уже выражение одной из вечерних газет), организовала клиники в Степни и в Уайтчепел. Мисс Фицуоррен оставила после себя… то се, пятое-десятое, похороны состоятся… и так далее и тому подобное.
    «Иначе говоря, — думала я, оттирая пальцы от типографской краски, если в Скотленд Ярде что-нибудь и обнаружили, то не спешат об этом сообщать».
    Я убрала волосы тщательнее обычного, натянула темное платье, подошла к зеркалу. Эльфы портные разразились бы многословными сетованиями, но все же лучше, чем шмотки из Вероникиной кучи старья. У консьержки для меня ничего не было, я оставила сообщение для мистера Холмса и вышла на улицу.

    Двор дома, где жила Вероника, выглядел довольно странно. Возле ее двери копошились какие то сорванцы. Двое с побитыми физиономиями, четверо босиком, один одет по летнему. В воздухе какой-то непонятный гул голосов. Я расплатилась с водителем и направилась к двери Вероники. Гул усилился. Дверь приоткрыта. Сунув нос в щель, я поняла, что стучать бесполезно. Столь же неуместным оказалось бы и сакраментальное «Хелло!». Мое приветствие все равно бы никто не услышал. Шумели во второй от входа комнате. Я остановилась на пороге. Повздорили по меньшей мере четыре семьи в полном составе. Матери с младенцами па руках и отпрысками постарше, вцепившимися в юбки, воинственно размахивающие руками отцы семейств и подростки, три старые карги, поливающие друг друга потоком ругательств. В эпицентре этого тайфуна замерли две безмолвные фигуры: Вероника Биконсфилд и еще одна невысокая коренастая женщина, по виду иностранка. Мне показалось, что она из Бельгии.
    Заметив меня, Вероника вздохнула с явным облегчением. Она пригнулась к уху иностранки и что-то ей сказала. Та сделала большие глаза, ничего не ответила, но казалось, что она вот-вот застонет, перекрывая вопли местного населения. Вероника наклонила голову, прорвалась сквозь толпу, оказалась рядом со мной и, схватив меня за руку, вытащила в коридор.
    — Такси ждет? — спросила она, даже не пытаясь стряхнуть двух привязавшихся к ней женщин.
    — Вряд ли. Я же не знала… Вот одежда.
    — Брось куда угодно. Пошли скорее, найдем машину по дороге.
    Я сунула сверток на полку и успела выскочить наружу, протиснувшись мимо женщин. Мило улыбнувшись им, я захлопнула дверь прямо у них перед носом и побежала догонять Веронику.
    — Что у тебя там за веселый хоровод? — спросила я. — И куда мы направляемся?
    — A-а, неважно. Вот ведь люди, вечно всем недовольны! Как же так, для одной семьи что-то сделали! А почему не им? Почему соседям? Ничего, моя помощница все уладит. Точнее, они от нее скоро сами отлипнут, потому что она говорит только по-французски… Едем к Фицуорренам. Майлз объявился. — Она подняла руку, и возле нас остановилось такси.
    — Не возражаешь?
    Роль оружия или средства защиты меня не слишком прельщала, но я не сомневалась, что справлюсь с такой ролью, и сразу согласилась.
    — Вот и отлично, гора с плеч. Не уверена, что нас там накормят, но можем от них заехать в ресторан, а потом в Храм. Идет?
    — Идет.
    — Спасибо. Спасибо, Мэри. Что бы я без тебя делала…
    Я улыбнулась.
    — Что слышу? И это говорит леди Вероника Биконсфилд, которая только что одной левой сдерживала озверевшую толпу!..
    Она нервно хихикнула и глянула на часы. Сквозь сгущающиеся сумерки машина устремилась к Сент-Джонсвуд.
    Пожилой дворецкий с застывшей на физиономии скорбной маской впустил нас в холл с мраморными полом и стенами и принял верхнюю одежду.
    — Добрый вечер, Маршал, — сказала Вероника, вручая ему перчатки. — Миссис Фицуоррен ожидает моего визита. Это мисс Рассел.
    — Добрый вечер. Рад видеть вас, мисс Биконсфилд. Я доложу миссис Фицуоррен, подождите, прошу вас, здесь.
    Но Вероника пренебрегла указанной дверью.
    — Не возражаете, если мы подождем в библиотеке, Маршал? Я, возможно, задержусь у миссис Фицуоррен, а мисс Рассел тем временем ознакомится с книгами.
    Едва заметное замешательство отразилось на лице дворецкого. Обычным посетителям, разумеется, не разрешено разгуливать по дому, но мисс Биконсфилд здесь уже почти своя…
    — Лейтенант Фицуоррен сейчас в библиотеке, мисс, — объяснил он свое замешательство.
    — Майлз? — Теперь смутилась Вероника. — Что ж, все равно мне нужно с ним поговорить, раньше или позже… Предупредите его, пожалуйста, что я сейчас подойду. А я пока покажу мисс Рассел гостиную.
    Этот дипломатический ход дворецкого вполне удовлетворил. Он исчез, забрав с собой нашу одежду. А я внутренне вздохнула с облегчением. Разумеется, библиотека — куда более приятное место ожидания, нежели гостиная.
    Лицо Вероники, серьезное и спокойное, не выдавало никаких эмоций, но по увешанному портретами коридору она печатала шаг, как будто ее вели на расстрел. Вот она вошла в библиотеку и замерла. Прямо у окна — фигура молодого человека.
    То, что Майлз Фицуоррен болен, видно с первого взгляда. И не нужно быть медиком, чтобы распознать, чем именно он болен. Двигался он, как больной гриппом, но вместо вялости и апатии инфлюэнцы его движения отличала нервная дрожь, неспособность задержать движение, задержать мысль. Молодой человек напоминал зверя, расхаживающего по клетке зоологического сада. Вид его вызывал озноб. Вероника, однако, ничем не выдала обуревавших ее чувств.
    — Здравствуй, Майлз.
    — Привет, Вероника. Отлично выглядишь. Не ожидал здесь тебя встретить. Как Рождество прошло? Родители? Папин ишиас? Надеюсь, на охоте не скажется…. О, что это я, извините! Присаживайтесь, леди. Подруга Ронни? Я Майлз Фицуоррен. Очень рад, мисс… э-э?
    — Это Мэри Рассел, Майлз. Подруга по Оксфорду.
    — A-а, еще один маленький синий чулочек! И тоже бегаете за бедными, благотворительствуете, благодетельствуете? Удивительно, куда ни глянь — благотворительность. — Он принужденно рассмеялся. Трагическая гибель сестры тоже не способствовала достижению душевного равновесия, усугубляла дисбаланс его психики. — Об этой вашей религиозной леди, мисс Чайлд, я тоже наслышан. Один знакомый был у нее в церкви недели две назад. Сплошная любовь, говорит. Ему очень приглянулось. Хотя… как-то не вяжется… Любовь… в церкви… Что ж, ей видней…
    — Майлз, я…
    Уж не знаю, что бы он еще наболтал, и что бы вставила в его словоизвержения Вероника, но в этот самый момент в дверях возник дворецкий, сообщивший, что миссис Фицуоррен ожидает мисс Биконсфилд.
    Вероника закусила губу, быстро шагнула к Майлзу, клюнула его в щеку и повернулась к двери. По тому, как молодой человек дернулся, можно было подумать, что к щеке его прижали кусок раскаленного угля. Вероника бросила в мою сторону выразительный взгляд, в котором одновременно отражались печаль, страх и безнадежность.
    Она вышла, и Майлз, казалось, забыл о моем присутствии. Он то нервно шагал по комнате, то застывал у окна, вглядываясь во тьму сада, и все время курил, жадно всасывая табачный дым. С той поры, как ему сшили костюм — отличного покроя, но затасканный неимоверно, — он похудел на дюжину с лишним фунтов. Нервные кисти рук напомнили мне Холмса — и его любимого потерянного сына. Пальцы молодого человека, однако, тряслись, чего я никогда не наблюдала у Холмса. Ногти не в порядке. Еще более не в порядке носовой платок, Майлз сначала в него высморкался, а затем протер им слезящиеся глаза. Зажег очередную сигарету, снова зашагал по комнате, опять замер у окна. Я невольно заметила, что слуги не слишком следят за домом: шторы не задернуты, хотя снаружи уже темно.
    Майлз с завыванием зевнул, затем внимательно вгляделся в свое отражение в темном окне, через минуту прикрыл глаза ладонью. Плечи его обвисли, мне показалось, что он сейчас рухнет на пол. Я вскочила и сделала два шага, оказавшись между ним и дверью. Майлз обернулся на шум, увидел меня и уронил сигарету. Быстро нагнулся, поднял ее, затер пепельные искры на полу. Когда Майлз выпрямился, лицо его уже приобрело осмысленное выражение.
    — Ох, какой идиотизм с моей стороны… Простите, Бога ради, я совсем забыл, что вы в библиотеке. Ужасно. Не подумайте, что я всегда такой грубиян…
    Его прервал звук дверного колокола. Он прервал и мою мысль о том, что у меня нет никакого права мешать тому, чтобы Майлз сделал очередной укол. Послышались шаги, звук открывающейся двери, и четкий мужской голос произнес:
    — Эдмунд Маршал! Как поживаете, друг мой?
    — Мистер… Мистер Холмс! Надо же… Сколько лет…
    — Тринадцать, дорогой мой, тринадцать. Я слышал, мисс Рассел у вас.
    — Да, сэр, у нас. Она сейчас в библиотеке с мистером… с лейтенантом Фицуорреном.
    Лейтенант Фицуоррен замер в позе гончей, заслышавшей вдалеке звук рожка. Или, скорее, в позе лисы, заслышавшей лай этой гончей.
    — Превосходно… И трость, пожалуйста. Спасибо. Сюда, полагаю?
    И Холмс тут же возник в дверном проеме, мгновенно оценив ситуацию, заметив меня, мое платье, незадернутые шторы, Майлза Фицуоррена, состояние его тела и духа, а также шахматные фигуры на столике возле камина.
    На Холмсе наряд аборигенов Лондона. В данном случае наряд этот состоит из чернильно-черного костюма, прекрасно сшитого, хотя и несколько старомодного, накрахмаленного воротничка, бриллиантовых запонок (краешек одной чуть виднеется из рукава) и прочих положенных абсурдных мелочей. Судя по примятости его прически, ее только что прикрывал сданный дворецкому шелковый цилиндр. Складкою брюк, как принято выражаться, «бриться молено», туфли кажутся сделанными из зеркального стекла. Движется Холмс с видом потенциального покупателя библиотеки и всего дома, покупателя уверенного в себе, но не слишком заинтересованного в покупке. Я величественно опустилась в кресло. Он одобрительно стрельнул в мою сторону взглядом, остановился возле шахмат.
    — Я вас сегодня дважды не застал, Рассел, — заметил Холмс, двигая черного коня. — В вашем клубе и в доме мисс Биконсфилд. Восстание там, полагаю, уже подавлено. В высшей степени компетентная особа эта бельгийка. Она меня сюда и направила. — Он поджал губы и передвинул на три клетки белого слона. — Интере-е-есно, интере-е-есно… — Это о шахматной композиции. — Любопытные, надо сказать, друзья у вашей мисс Биконсфилд. — Пауза. Черный король уклоняется от натиска, и Холмс почти сразу теряет интерес к игре. Сложив руки за спиной, он с профессорским видом принялся вышагивать по библиотеке, обшаривая взглядом кожаные корешки книг. Подойдя к окну, Холмс опустил взгляд, провел пальцем по спинке кресла, затем по поверхности стола до самого чернильного прибора Остановился перед застывшей фигурой Майлза Фицуоррена, который впервые за все время, что я его видела, стоял неподвижно. Холмс полюбовался хрустальным пресс-папье и перевел взгляд на молодого человека, встретившись с ним глазами.
    — Добрый вечер, лейтенант Фицуоррен, произнес он голосом Судьбы Милосердной.
    Майлз вздрогнул и попытался найти подходящую маску.
    — Добрый вечер, сэр, э-э… Боюсь, не имел чести…
    — Мы встречались несколько лет назад. Меня зовут Холмс. Шерлок Холмс.
    Молодой человек часто-часто заморгал и выдавил из себя смешок.
    — Неудачное имя, сэр. Вас могут принять за того парня, детектива. Лупа, следы, отпечатки…
    — Я и есть тот самый парень-детектив, лейтенант. Именно в таком качестве я и посетил этот дом в связи с пропажей нескольких безделушек значительной ценности. Вы тогда были еще подростком. Полагаю, что сможете вспомнить, если постараетесь.
    — Бог мой, действительно. Да-да, припоминаю… как будто сон какой-то. Знаменитый Шерлок Холмс… И… Что вы здесь разыскиваете? То есть я хотел спросить, не могу ли я вам чем-нибудь помочь…
    — Этот же вопрос я могу адресовать вам.
    — Э-э… извините, не совсем понимаю. Вы Айрис имеете в виду? Полиция…
    Холмс назидательно поднял палец и не дал Майл зу закончить фразу, которую молодой человек, впро чем, не смог бы довести до конца и без вмешательства моего друга.
    — Лейтенант Фицуоррен, вам пока еще можно помочь.
    Майлз Фицуоррен от неожиданности разинул рот.
    — М-м… Спасибо… Весьма признателен, — залопотал он наконец, но Холмс снова вмешался в его лепет.
    — Молодой человек, вы узнали, на свою голову и на собственном горьком опыте, что продукт ацетилирования морфинов в высшей степени опасен как для тела, так и для души. Я не могу устранить вашу психическую зависимость от героина, но могу помочь вашей физиологии. Процесс неприятный. Невыносимо долго вы будете чувствовать себя так же, как в настоящий момент. Некоторое время вам будет намного хуже. В конце концов вы ослабеете, ощутите опустошенность и стыд, жажда этого средства будет мучить вас, но вы очистите организм, начнете приходить в себя. Если в вас сохранилось желание очиститься, я могу помочь. Но вы должны принять решение самостоятельно.
    — М-м-м… Но почему вы хотите мне помочь? Мы даже не знакомы.
    — Я скажу вам, почему. Четыре года вы делали то, чего не мог делать я. Траншеи, окопы, — вот ваша цена. Я в долгу перед вами с того момента, как вы надели военную форму. И я могу погасить часть своего долга. Решайтесь — и я с вами.
    Прошли секунды… минута… Я с ужасом ожидала звука шагов, появления дворецкого, который прервет эту безмолвную конфронтацию.
    Трудно сказать, кто шевельнулся первым, но рука молодого человека вдруг нерешительно поднялась и вытянулась в сторону Холмса. Рукопожатие — и вот уже Холмс обнимает Майлза другой рукой за плечи: знак симпатии и поддержки.
    — Отлично. Где ваша шляпа?
    — Шляпа? Но не собираетесь же вы… Прямо сейчас?
    — А чего ждать?
    — Но мать…
    — Ваша мать будет лишь рада благому желанию сына. Она простит ваше отсутствие на похоронах. А действовать следует без промедления. — И он повел младшего Фицуоррена к двери. — Вы обратились ко мне за помощью, теперь придется довериться мне и пренебречь неизбежными неудобствами. Рассел, прошу вас извиниться за нас и объяснить ситуацию. И позвоните, пожалуйста, Майкрофту в клуб «Диоген», скажите, что мы направляемся в санаторий, и попросите предупредить доктора Макдэниэлса.
    Ошеломленный Маршал сбегал за верхней одеждой, Холмс принял у дворецкого шляпу Майлза, ловким жестом насадил ее на голову молодого человека и сгреб оба пальто.
    — Всего доброго, Рассел. Связь со мной поддерживайте через Майкрофта.
    — Удачи вам, Холмс.
    — Спасибо. — Он уже накинул пальто на Майлза, ввинтился в свое и через распахнутую дворецким дверь устремился к ожидающему у тротуара такси. Дворецкий запер дверь и с молчаливым укором уставился на меня.
    — Мадам желает чего-нибудь?
    — Мадам желает только, чтобы этот молодой господин нашел дорогу к себе самому.
    Дворецкий вздохнул, но выдержки не потерял.
    — Да, мадам.
    Я вернулась в библиотеку, позвонила Майкрофту и почувствовала, как с плеч свалилась тяжкая ноша. Майлз был лишь частью этой тяжести.

ГЛАВА 8

Четверг, 30 декабря
    Женщина есть подобие Божие для всех существ, ибо им она предстоит. Но в сравнении с мужчиною не может быть она названа подобием Божиим, ибо не властвует и не господствует над ним, но ему повинуется.
Блаженный Августин
    Холмс исчез, Майлз пристроен, и жизнь сразу несколько упростилась. В шесть ходов я довела оставленную Холмсом шахматную партию до мата, налила себе из хрустального графина превосходного на вид — и оказавшегося таким же по вкусу и аромату — хереса, подошла к книжным полкам.
    Я добралась уже до двадцать третьей страницы напечатанной в конце XVII века книги по истории венецианских дожей, когда в библиотеку вернулась Вероника.
    — Извини, Мэри, я задержалась. Где Майлз?
    Я подняла взгляд от книги.
    — Ронни, Майлз отправился лечиться.
    — Что?
    Я кратко описала ей происшедшее.
    — Так легко и просто? — удивилась она.
    — Это ведь только начало.
    Из глаз Вероники хлынули слезы, она обняла меня и убежала. Я вернулась к дожам и дошла до девяносто второй страницы (витиеватый староитальянский то и дело озадачивал сложными конструкциями), когда двои*, библиотеки снова отворилась и вошла Вероника, спокойная и почти счастливая, с румянцем на щеках. Не следует ли ее несколько отрезвить? Нет, зачем же. Пусть порадуется, И я молча влезла в поданное Маршалом пальто.
    — Не надо бы мне так радоваться, — заметила Ронни на улице. — Айрис не воскресишь, надежда на исцеление Майлза ничтожна, но все же… Я чувствую безмерную благодарность Господу за то, что он послал мне встречу с тобой в то утро. Пройдемся или возьмем такси до ресторана?
    — Давай прогуляемся и посмотрим, что встретится по пути.
    По пути встретилась стойка сицилианца с разными сортами кэрри, ароматными булочками и сладким пряным кофе. Пища экзотическая, но, как обнаружилось, вполне съедобная. На нас накатило ощущение близости, родства душ, и, несмотря на холод и на то, что служба в Храме уже началась, мы шествовали не торопясь, рука об руку, скатившись в неизведанные глубины будущего.
    — …Видишь себя типичной оксфордской старой девой или мамашей с дюжиной маленьких кошмариков вокруг юбки? — допытывалась Вероника.
    — Нет, последнего варианта как-то не могу себе представить, — рассмеялась я.
    — Я тебя могу вообразить чуть ли не в любой ситуации, — решительно заявила Ронни.
    — Благодарю покорно, — поклонилась я ей с усмешкой.
    — Ты, конечно, понимаешь, что я хочу сказать. Для таких, как ты и я, традиционные варианты вряд ли возможны, уж к счастью, там, или к несчастью… А что ты скажешь о своем мистере Холмсе? Он тебе очень подходит.
    — «Моему мистеру Холмсу» почти шестьдесят. Поздновато менять холостяцкие привычки, — ответила я с легкой улыбкой сожаления.
    — Ты, конечно, права… А жаль. Он совершенно неотразим. И до жути своеобразен.
    — Ты находишь Холмса привлекательным?
    — До чертиков. В нем есть то, что называют сексапильностью.
    — В чем-то я с тобой согласна. Хотя я бы не стала говорить о сексапильности. Чем именно он тебя привлекает?
    — О, нет, не подумай, что я… Но от него что-то такое исходит… И усиливается его неприступностью. — Несколько шагов мы прошли молча, я ждала, что Ронни скажет еще. — Когда мне было пятнадцать, — продолжила она наконец, — кому-то в школе пришла в голову идея отправить нас в Италию. Как раз перед войной. У одной из моих одноклассниц под Флоренцией жил дядя. В громадной древней вилле. Мы арендовали шарабан для ежедневных экскурсий. Конечно же, это чудо транспортной техники постоянно ломалось… Иной раз кучер не успевал к утру протрезветь, а то и мы бунтовали… В общем, во Флоренции мы провели два дня, а все остальное время в небольшом городишке в трех милях от виллы.
    Был в этом захолустье один деревенский священник… Вообще-то их там много было, но этот… Уж не знаю, южное солнце подействовало, наша физиология или какая-то магическая дьявольщина, но мы все втрескались в этого патера по уши. Бедняга, я ему сочувствую. Десять английских мисс вдруг навалились на него, надоедают, таскают ему фрукты и сласти. Выглядел он весьма эффектно: сухощавый, аскетичный, в черной сутане… Но главное — аура недосягаемости. Она-то и сводила нас с ума. В глазах его, в линии рта читалась бешеная страстность, но она сдерживалась стальной волей, направлялась в русло служения Богу. А нас подмывало сломать эту преграду и узнать, что там, внутри. — Она как-то виновато усмехнулась. — Так мы это себе представляли, во всяком случае. Священник, должно быть, нас панически боялся. Конечно же, у него была куча своих мелких смешных привычек, какие и у Холмса найдутся, вне всякого сомнения. Могучий и бессильный, духовный и погрязший в материальных мелочах… Такая вот смертельная комбинация. А ведь здесь и сейчас, в доброй старой Англии, — продолжала Ронни, не замечая, какое действие произвели на меня ее слона, — есть множество не связанных никакими обязательствами привлекательных старичков, которые вовсе не думают о женитьбе, но которых вполне можно склонить к этому рискованному шагу. С учетом послевоенного переизбытка женщин…
    — Ронни, Ронни, что ты несешь, ты только себя послушай! Что сказала бы Марджери?
    — Ты права, не спорю. Но одиночество… это ужасно. Старая дева! Звучит-то как… Знаешь, а некоторые женщины… — Она замолкла, а я улыбнулась.
    — Что — некоторые женщины?
    — Они утверждают, что истинная любовь — сапфийская.
    — Гм… Марджери — лесбиянка?
    — Нет-нет, я уверена, что нет.
    — Откуда ты знаешь? Она замужем?
    — Нет. Но, кажется, была. Говорят, что ее муж погиб при Сомме.
    — Кто?
    — Кто мне это сказал? Сейчас вспомню. Кто-то из наших. Из тех, кто с ней познакомился еще до войны. Айви? Нет. Вспомнила! Делия Лэрд. Она с Марджери с первых дней была, когда они еще снимали залы для проповедей в сельских управах. Да, кстати, Айви видела Марджери с потрясающим мужчиной год или два назад во Франции. Нет, Марджери не лесбиянка.
    — Делия Лэрд… Я ее не встречала? Она что, покинула Храм?
    — Делия умерла. В августе. Утонула в ванне.
    Я замерла.
    — Господи, ужас какой!
    — Самоубийство. То есть в полицейских протоколах указан несчастный случай, но мы-то знаем, что она покончила с собой. Таблетки и джин нашли тут же, в ванной… Что это еще может быть, как не самоубийство?
    — Но какова причина?
    — Марджери. Делия как раз склонялась к лесбийской любви. Она полностью посвятила себя Марджери. О мертвых плохо не говорят, но глуповата она была, от этого никуда не денешься. Когда Храм набрал обороты, Марджери откололась от нее. Нужны были люди для управления крупной организацией, а не просто чтобы арендовать помещения и сумки подносить. Да и времени у нее больше не было, чтобы нянчиться с Делией. Вот бедняжка и лишила себя жизни.
    — Марджери знает, что это самоубийство?
    — Нет, не знает. Для нее это и так был удар.
    — Печальная история.
    — Конечно. Ведь Делия могла бы стать для кого-то верной женой.
    — Даже для женщины?
    — Даже для женщины.
    — А Марджери как к этому относится?
    — А у нас есть несколько женских пар. Марджери об этом знает, но не возражает. Она считает, что люди сами делают выбор, что любовь — главное.
    Мы прошли несколько шагов, и я высказала свое мнение:
    — Мелкие дрязги, мышиная возня.
    Ронни засмеялась.
    — Я бы, пожалуй, согласилась с тобой. А ты девственница, Мэри? Извини, пожалуйста. — Она снова захихикала.
    — Да.
    Вероника смерила меня острым взглядом.
    — Но достаточно опытная.
    — Пожалуй. А ты?
    — Я — нет. Не девственница. Мы ведь обручены, в конце концов.
    — Да, конечно. Я тебя ни в коем случае не осуждаю.
    — И знаешь, я не жалею. По правде, мне Майлза не хватает. Даже такого, накачанного героином. На Господа уповаю…
    Я обняла подругу за плечи, прижала ее к сеье покрепче, и мы продолжили путь к Храму.

    Подходя к зданию, мы ощутили вибрацию воздуха. Гармония голосов возносилась к небесным сферам.
    — Поют. Не слишком-то и опоздали.
    Ронни провела меня не через большую двустворчатую дверь главного входа, а через неприметную боковую, отмеченную табличкой «ВХОД ПО ПРОПУСКАМ». Охранник кивнул нам, и мы устремились на шум голосов, тут же, впрочем, смолкшим и сменившийся шарканьем множества подошв и покашливанием. Ронни открыла еще одну дверь с надписью «ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» — и вот передо мною храмовая элита Марджери. Дамы скептически скользят взглядами по моему гардеробу и поворачиваются к сцене, в центре которой затерялась крохотная фигурка.
    На Марджери серебристо-серое сверкающее платье. Приглядевшись, я поняла, что на нее направлен прожектор, лишь слегка более яркий, чем фоновое освещение сцены. Я улыбнулась изощренному профессионализму этого приема, одного из слагаемых ее успеха. Но влияние Марджери объяснялось не только сверканием искусно сшитого платья. Я все сильнее ощущала ее магнетизм, захватывающий публику с того самого момента, как она устремляла в зал взор своих темных глаз и открывала рот. Тема сегодняшней проповеди — любовь.
    Все внимание собравшихся — а их около семисот человек, четверть из них — мужчины — приковано к Марджери.
    — Друзья мои, — произнесла она негромким звенящим голосом, — сегодня мы поговорим о любви. — По толпе зрителей пронеслась легкая зыбь. Марджери улыбнулась. — Строго говоря, любовь вряд ли доступна объяснению словами. Эта сила вне слов, вне речи. Процитирую моего друга Иоанна: «Бог есть любовь». Не любящий, не возлюбивший не знает Бога. Любящий любит Бога. Но что он понимает вод любовью? Как он понимает любовь?
    Задумаемся над значением другого слова: «свет». Если я сейчас раздам всем присутствующим по листу бумаги и попрошу вас описать, как вы понимаете это слово, что оно для вас значит, вряд ли найдутся два одинаковых описания, два одинаковых рисунка. Иному и листа не хватит, другой погрузится в свои мысли, и лист его останется незапятнанным. Кто-то нарисует стеклянную колбу лампы накаливания со спиральной нитью внутри, другой изобразит свечу или газовый рожок, солнце, даже зажигалку с нераскуривающейся сигарой. — Смешок в зале, небольшая пауза. — Молнию! Кто-то отвлечется от буквального значения слова и помыслит о свете истины. В самом начале Бог создал небо и землю, и земля была невидима, тьма висела над бездною, и Дух Божий носился над водами. И возгласил Господь: «Да будет…»
    Она смолкла на несколько долгих секунд.
    — Если все эти образы возникают в голове, когда мы слышим, читаем или вспоминаем слово «свет», то что же сказать о таком понятии, как любовь, невидимом, данном лишь в реакциях, в движениях, которые оно вызывает. Любовь не имеет веса, длины и ширины, но она одушевляет всю Вселенную. Бог есть любовь. Бог — Творец, он любит то, что творит, и находит для своих творений добрые слова.
    Божья любовь, радость, которую Господь испытывает, видя сотворенное им, недоступны нашему пониманию. Мы можем уловить лишь отблески этой радости, ее отдельные моменты, освещающие и украшающие наше одиночество. Оковы наших сомнений, обязанностей, слабостей не дают нам насладиться божественной радостью. Но душа жаждет, мы жаждем, мы ищем мимолетные блики этой любви. Коль иг дано нам насладиться свежестью потока, рады мы и мелким лужицам.
    Бесконечно разнообразие проявлений любви, как бесконечно разнообразие ликов Господа. Ребенок, нашедший под деревом выпавшего из гнезда птенца и вернувший его в родительское гнездо, соучастную и в любви Господней. Лиса, укравшая цыпленка, что бы накормить своих детенышей, — движение Божьей любви. Два тела, содрогающихся в ночном танце, который мы называем плотской любовью, если мотивы их чисты — тоже видят друг в друге отражение Господней любви.
    Она подождала, пока возбужденные слушатели успокоятся, затем продолжила:
    — Рожденные в воде, мы всю свою жизнь жаждем. Мы подобны женщине, которая пропалывает поле под палящим солнцем. Знает она, что меж холмами вьется чистый прохладный ручей, но пьет из мутного, заросшего камышом и водорослями пруда, потому что ручей далеко, в поле полно сорняков, а пора уж и домой возвращаться, готовить ужин. Сорную траву следует удалить с поля, иначе дети умрут с голоду.
    Но почему бы однажды, хотя бы раз в жизни, не отложить этой крестьянке свою мотыгу, не взойти в холмы и не припасть к чистому источнику, не напиться прозрачной воды, чтобы сохранить в памяти ее свежесть и живительную прохладу? После этого, даже взяв в рот мутную воду повседневности, будет она вспоминать о той живительной влаге, которую Иисус называл водою жизни.
    Вкусив однажды Божьей любви, мы ощутим ее отблеск в нашей повседневности, в полях нашей жизни, мы взалчем, постараемся вкусить ее еще и еще. И мы поймем, что, подобно водному потоку, поток любви Божьей пострадает, если мы попытаемся помешать его течению, держать его для себя самого. Вода испортится, застоится. Любовь неотданная сгниет, сгинет. Если же мы служим проводниками божественной любви, отдаем ее, то она возобновляется, освежается, запасы ее пополняются.
    Марджери Чайлд вещала о любви не меньше часа, удерживая аудиторию вожжами своего красноречия вплоть до финального благословения. Не имеет смысла приводить ее проповедь полностью, ибо в записи, лишенная игры ее интонаций, пауз, жестов, магии ее голоса, она потеряет игру и живость, как разлитое по бокалам и постоявшее в тепле шампанское. Даже слушая ее, я иногда поражалась столкновению остроумия, неуклюжести и поверхностности в толковании текстов, бессистемным прыжкам и передергиванию фактов — но ее влияние на аудиторию было настолько сильным, что все эти нелепости проходили незамеченными или же только усиливали эффект воздействия. Теология ее была бессистемна, спорадична в развитии, часто эклектична. Слушатель с моими знаниями и с устоявшимся мировоззрением мог бы схватиться за голову и кинуться прочь, но, несмотря на все явные пробелы и шероховатости, грубость и примитивность, Марджери всегда метко поражала цель: сердца и умы слушателей.
    Где-то в середине этого яркого действа, этой дикой, неудержимой демонстрации эмоций, меня поразило откровение: на сцене — мистик.
    Необученная певица пела Господу единственным доступным ей голосом, простым, для оперы, может, и неподходящим, но прекрасным. Если же ей поставить голос… Обучить…
    Меня охватило беспокойство. Я говорила Холмсу, что хотела бы увидеть Марджери Чайлд беседующей с Богом, способной на то, о чем я — и многие, многие другие — раздумывали, над чем ломали голову веками. Глядя на маленькую фигурку на сцене, я понимала — во всяком случае, в тот момент искренне верила в это, — что Марджери видит Бога. Завораживающее зрелище. Рука моя потянулась к карандашу, Одновременно мучили опасения, что наблюдаемый мною прозрачный поток может перерасти в разрушающий, дикий водопад первых дней Творения. Я могла обратить свой взор аналитика на крохотный участок стены, удовлетворенно отступить на шаг, закончив работу, и обнаружить, что нахожусь в Сикстинской капелле. Меня разрывали противоречивые эмоции.
    Марджери суетилась на сцене, теряла нить, запутывалась во второстепенных метафорах, не к месту употребляла технические термины; казалось, она вот-вот завязнет и собьется окончательно — но нет, вот она вновь воспарила над пораженными слушателями.
    Музыкальный слух у меня никакой. Поэзию улавливаю немногим лучше. Чем могу похвалиться без ложной скромности, так это безошибочным чутьем на правду, особенно на богословские истины. В этот вечер Божья правда звенела у меня в ушах чисто и ясно, без фальши, и носителем ее была женщина, доведшая себя и своих слушателей до состояния, граничащего с эротическим возбуждением.
    Снова и снова возвращалась она к концепции жажды; дошла и до «Песни песней», коснулась ее раз, другой; сначала робко, потом смелее, как бы играючи, дразня себя и почтеннейшую публику. Песнь Соломона, разумеется, произведение чрезвычайно возбуждающее. Все эти станы, стройные, как пальмовые стволы, груди, аки гроздья виноградные, поцелуи, словно вино наисладчайшее, сердца трепещущие, свежеостриженные ягнята… Аллегорически весь этот зоопарк в ботаническом саду толкуется как томление души по Господу, но рабби в свое время весьма немилостиво относились к тем, кто распевал эти тексты в тавернах.
    Эту проповедь, как и предыдущую, Марджери за кончила чуть ли не на полуслове, фразой из «Песни песней»: «Ешьте, друзья, пейте; упивайтесь, о возлюбившие!» Она улыбнулась и отвесила аудитории легкий поклон.
    — До субботы, друзья.
    И исчезла.

    Аудитория, казалось, не сразу заметила ее исчезновение. В зале не было слышно ни звука. Наконец публика очнулась, раздался гул голосов, началось движение; дамы «внутреннего кружка» Марджери, не впервые внимавшие откровениям своей госпожи, все же казались пораженными, нервно переглядывались, постепенно приходили в себя. Иным джентльменам среди публики явно стало тесно в своих одеяниях.
    В выставленные корзины для сборов беспрерывно сыпались щедрые дары. Некоторые из активисток подхватили корзины и двинулись в толпу, но остальные, к моему удивлению, направились на выход. Я склонилась к уху Вероники:
    — Сегодня чаепития не будет?
    — Нет! — крикнула она мне, перекрывая галдеж публики. — Четверг! Сейчас объясню!
    Вместе с людским потоком мы выплеснулись на улицу, протиснулись сквозь строй корзинщиков и лоточников, под фонарями дожидавшихся окончания службы, и остановились в некотором отдалении.
    — Четверг, — напомнила я Веронике.
    — Что — четверг? А, Марджери… Медитации… В четверг она уединяется и размышляет. До и после службы.
    Я мгновенно попыталась представить себя на месте Марджери. Глубоко задумалась и вдруг поняла, что Вероника меня о чем-то спрашивает.
    — Извини…
    — Я спросила, чего бы ты хотела, плотно пообедать или слегка закусить?
    — Нет-нет, не будем на ночь наедаться.
    — Тогда зайдем в паб?
    Мы зашли в ближайший паб, где, разумеется, уже сидел кое-кто из присутствовавших сегодня на богослужении в Храме. Они смеялись, веселились и вовсе не походили на смиренных прихожан обычного христианского храма. Мы уютно устроились за миниатюрным угловым столиком, заказав крохотные порции выпивки и соответствующего размера сэндвичи.
    — Ну, как впечатление? — спросила Вероника.
    Я внимательно вгляделась в ее глаза, но не заметила никакой иронии. И ведь эту невинную наивность не припишешь даже ее девической неопытности.
    — Вне сомнения, самое странное богослужение на моей памяти, — ответила я, отщипнула кусочек сэндвича с сыром и в свою очередь задала вопрос: — Это ее обычная манера?
    — Сегодня она несколько подавлена смертью Айрис. Марджери хотела посвятить этот вечер мемориальной службе, но миссис Фицуоррен категорически против. Ей не нравилась связь Айрис с Храмом, и она винит в смерти дочери Марджери.
    — Даже так?
    — Нет, пожалуй, я сильно преувеличиваю. Скажем иначе: она не готова делить скорбь семьи с посторонними. Марджери это понимает, но все равно обиделась. А ты бы не обиделась? Я видела ее первую реакцию. Она прямо вся пылала.
    — Пожару б не было, — проворчала я. — Конечно, после такого накала сидеть и чаи распивать… Я бы на ее месте прогулялась по свежему воздуху.
    — Она говорит, что медитации дают ей необходимую энергию, подкрепляют ее духовно и физически. Очень своеобразная личность.
    — Без сомнения. А скажи, Марджери проводит такого рода медитации вместе с вами?
    — Да, иногда бывает. Она называет это «обучение молчанием». Мы как бы слушаем Вселенную. Как говорит Марджери, «открываемся любви Господней». Ты спроси ее.
    — Конечно.
    — Когда ты хочешь с ней увидеться?
    — Собиралась сегодня, но…
    — Извини, мне нужно было сообразить и объяснить заранее. Я возьму, если не возражаешь, вот этот сэндвич с телятиной? Спасибо. Позвони завтра и договорись с Мари о времени.
    — Обязательно. — Я подобрала последний треугольничек с чем-то непонятным, но по запаху напоминающим рыбу. Вероника сидела с сэндвичем в руке, и взгляд у нее был какой-то неуверенный.
    — Выдающаяся женщина, — сообщила Вероника своему сэндвичу. Ее мохнатые брови сошлись на переносице. Я насторожилась. Она заметила и вспыхнула. — О, нет, ничего, пустяки… Я, видишь ли, однажды… Мне показалось… В общем-то ничего секретного, почему не рассказать… Раз я зашла в Храм довольно поздно. Устраивала в убежище женщину с двумя детьми. Хотела поговорить с Марджери, сразу ее не нашла, направилась дальше, в ее квартиру, думала у Мари спросить. Сунула голову в маленькую личную часовню Марджери, вижу — Мари там. Только я открыла рот, успела ее окликнуть, как она ко мне — прыг! Да за руку меня — хвать! И вон поволокла. Решительная особа. Она, конечно, преданная прислуга, Марджери за ней как за каменной стеной, но другим иной раз туго приходится. Я уперлась — в чем, мол, дело? Она на меня шипит: тихо, тихо, дескать, заткнись, убирайся, — и озирается. Я глянула — а там Марджери. Стоит на коленях, руки висят, голова запрокинута, рот приоткрыт — в трансе. Меня не видит, ничего не слышит. Мари выволокла-таки меня за дверь, но я успела оглянуться и заметила, как Марджери рухнула на пол, словно кукла-марионетка, которую срезали с ниток. Мари захлопнула дверь, заперлась и направилась к Марджери. Я слышала шаги. Не бегом, а обычным шагом. Я об этом никому не говорила, и Марджери тоже не говорила. Знает ли она, что я ее тогда видела? Это во вторник случилось.
    Народ из паба разошелся, хозяин убирал с соседних столов и поглядывал в нашу сторону. Мы поставили пустые стаканы на стол и потянулись за своими пальто.
    — Спасибо за доверие, Ронни.
    — Ты не думаешь, что мне это померещилось?
    — Нет-нет. Ни в коем случае.

    Укладываясь в свою узкую койку, я размышляла о судьбе Майлза Фицуоррена, о мотивах Шерлока Холмса, о духовном мире Марджери Чайлд. Неспокойная выдалась ночь.

ГЛАВА 9

Пятница, 31 декабря — суббота, 1 января
    Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью;
    А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии.
Послание 2-е Тимофею, 2; 11—12
    На следующее утро я позвонила в Храм. Ждать пришлось долго, меня пару раз разъединяли, и наконец я услышала голос Мари, говорившей по-английски с жутким акцентом. Я перешла на французский, но она упрямо продолжала терзать язык Шекспира. К концу этой своеобразной беседы я узнала, что мисс Чайлд сегодня никак не сможет уделить мне более четверти часа, но что мисс Чайлд хотела бы посвятить беседе со мной более длительный период времени; таким образом, я получила приглашение отобедать с мисс Чайлд на следующий день, в субботу, в половине шестого. С прибавлением всех возможных любезностей я заверила Мари на языке Мольера и Расина, что нет для меня более желанного варианта и что я принимаю это приглашение.
    Посидев перед телефоном еще с полминуты, я снова сняла трубку и попросила соединить меня с Оксфордом. Ожидая междугородного соединения, взяла утреннюю газету. В статье, посвященной убийству мисс Фицуоррен, в этот день упоминалось о рейде полиции в ночной клуб, результатом чего стало несколько скандальных задержаний. Несмотря на желание репортера подогреть интерес читателя, было ясно, однако, что ничего нового Скотленд-Ярд не обнаружил и не надеется обнаружить. Лишь социальный статус жертвы мешал делу немедленно кануть в Лету.
    Тем временем меня соединили с Оксфордом, и пришлось потратить несколько минут, напоминая собеседнику об определенных обязательствах и одолжениях. Сообщив ему, что мне требуется, я пообещала позвонить через час. Холмс, конечно, послал бы в таком случае телеграмму, но я в вопросах мягкого шантажа предпочитаю личный контакт.
    Завтрак — и снова к аппарату. Получив адрес и номер домашнего телефона еще одного абонента, я аккуратно записала их в блокнот, поблагодарила, повесила трубку. Так, теперь наденем шляпу, перчатки, проверим содержимое отощавшего кошелька… Улыбка и кивок консьержке, неимоверно тощей особе, еще раз напомнившей мне о плачевном состоянии кошелька… Неподалеку такси, но я решительно направляюсь к подземке. Благотворительность истощает ресурсы. Хватит изображать Гарун-аль-Рашида. Стоимость заказанного мною эльфам-портным на пять фунтов превышала все, что я скопила за три года обучения в Оксфорде. В понедельник — филантроп в обносках, в пятницу не хватает на такси, а в воскресенье — без пяти минут миллионер… во всяком случае, долларов у меня скоро будет в избытке.
    В Оксфорде сквозь моросящий дождик я добралась по записанному в блокноте адресу. Приняли меня на диво любезно, несмотря на то, что помешала занятому человеку. Два с половиной весьма продуктивных часа — и я покидаю гостеприимный дом с длинным списком литературы и фамилий. Несколько часов в библиотеке Бодли, зарывшись в литературу, прах поколений на пыльных страницах. Бесцветный обед за пару шиллингов, снова страницы, страницы — тысячи страниц. На обрат ном пути беседа с коллегой по имени Дункан (если помните, у нас намечена совместная презентация в январе). За краткой беседой последовал еще один обед, более продолжительный и вдохновляющий. Вернувшись к себе на северную окраину, я еще немного почитала перед сном.

    В субботу утром я встала ни свет ни заря, заварила чаю и углубилась в чтение фундаментального трактата по мистике Эвелин Андерхилл. Попозже, в час более разумный, появилась моя хозяюшка с подносом. На подносе чашка кофе и основательный бутерброд. Я нерешительно закрыла книгу Андерхилл и обратилась к материалу, полученному предыдущим вечером от Дункана. Ближе к полудню снова направилась к нему, часок мы с ним поспорили, вплоть до дружеской перепалки, под аккомпанемент возни громкоголосых детей и урезонивающего мурлыканья жены. Затем неспешно прогулялась через парки и олений зверинец Магдалены к переоборудованному зданию прачечной в Хедингтоне. Здесь пахло крахмалом и свежеотглаженными простынями, а окна выбеленного фасада притягивали взгляды прохожих, привлеченных странным шумом, доносящимся изнутри.
    Ватсон по каким-то известным лишь ему одному причинам называл этот вид боевого искусства борьбой «баритсу». В его дни это название, изобретенное в Англии и облагороженное восточным звучанием, вызывало восторженное замирание юношеских сердец, однако, положись Холмс на магические возможности этой методики боя, не пережить бы ему схватки возле Рейхенбахского водопада. В тот день, после длительного перерыва, в течение которого я весьма редко занималась чем-либо более трудоемким, нежели перелистывание страниц, пережевывание пищи да восхождение по домашним лестницам, тренировка воспринималась как средневековая пытка в застенках инквизиции. Насобирав синяков, я поклонилась своему вежливому и общительному сэнсэю и поползла к поезду, размышляя о том, сколь полезно иной раз попасть в лапы кому-нибудь, мно гократно тебя превосходящему силой, способности ми и возможностями.

    Ровно в пять я приблизилась к зданиям комплекса Храма. С Вероникой мы столкнулись у входа, и она устроила мне экскурсию по помещениям этом религиозно-общественной организации. Начали мы с убежища для преследуемых женщин. Длинные столы, за которыми принимают пищу, небольшая процедурная-операционная для лечения и обработки ран, садик с качелями для детей во дворе.
    — Иные из них такое видят здесь впервые в жил ни, — заметила Ронни.
    Учебные комнаты с таблицами и книгами. Учебники предназначены для детей, но чаще используются для обучения их родительниц.
    — Мы сами сочиняем и издаем специальные пособия. — Лицо Вероники сияет.
    Класс для обучения машинописи с несколькими пишущими машинками на столах. Складские помещения для продовольствия и одежды. Полки с книгами для готовящейся к открытию библиотеки.
    Между убежищем и учебным корпусом — сердце Храма. На первом этаже — различные кабинеты и канцелярии. Отсюда протягиваются нити к внешнему миру: встречи, переписка, информация для интересующихся.
    Еще ниже, в подвале — политическая организация Храма. Телефонный узел с коммутатором солидных размеров и переговорными кабинками.
    — Здесь мы также учим телефонисток, — продолжает пояснения Вероника. — И соединения пробиваются мгновенно.
    Круглый стол с диаметром столешницы в добрую дюжину футов. На стенах — доски объявлений с листками разных размеров: «Первое чтение билля о разводах В МАРТЕ??»; «Напомнить в убежище, что акушерки получают шиллинг за каждое направление», «Банни Хиллман будет благодарна за сведения о симпатизирующих журналистах»; «Брошюры для парламентской демонстрации будут готовы 5 января»; «Нужны пишущие машинки, постельное белье, детская обувь, очки»; «Занятия физкультурой начнутся 20 января, обращаться к Рэчел»; «Семинар „О роли секса и брачных контрактов в век феминизма“ — суббота, 22 января, церковь Св. Жильбера»; «С ПРЕДЛОЖЕНИЯМИ О МАРШРУТАХ пикников с ночевками для кормящих матерей на лето, желательно у реки или озера, обращайтесь к Гертруде П.»; «ПОТЕРЯН платок головной светло-сиреневый, нашедшему просьба вернуть в приемную Элен»; «Очередная туристическая группа во Францию отправляется 18 февраля. Записывайтесь! Надевайте прочную обувь и не опаздывайте. Сюзанна Бригс, Франческа Боули»; «Тексты гимнов исчезают с ужасающей скоростью! Напоминайте прихожанам, чтобы оставляли книжки на сиденьях!»; «ПРИНИМАЮ КНИГИ для библиотеки, в хорошем состоянии, увлекательного содержания. Вероника Биконсфилд».
    Далее — просторный рабочий кабинет с книгами по законодательству и истории, с полными вырезок папками, с картами, статистическими справочниками. Здесь же несколько юмористических сборников и стопки журналов, от изданий суфражисток до «Панча».
    — Тут мы речи сочиняем, — поясняет Ронни. — Имеется даже маленькая типография для печатания листовок и брошюр.
    Подумать только, еще неделю назад я и представления не имела о существовании такой могучей организации! Я поделилась своим недоумением с Вероникой.
    — Так или иначе, ты вскоре услыхала бы о ней, — уверенно заявила мне Ронни, и я ей поверила.
    После первой встречи личность Марджери Чайлд заслонила от меня практическое воплощение ее деятельности. Теперь, проходя по помещениям комплекса, я уверилась, что проводимые три раза в неделю храмовые службы служат для энергетической подпитки приверженцев. А здесь, в этих стенах, энергия эта преобразуется в практическую деятельность. Храм — политическая машина, эффективный механизм сбора и перераспределения средств, а также воодушевления последователей на конкретные действия с целью достижения конкретных целей. Агитация, речи, листовки, лечение-обучение, кормление-просвещение, за ко нетворческие и антизаконотворческие акции — нее это направлялось отсюда, через членов «внутреннего круга» Марджери Чайлд и определялось ею самой Если она мистик, то не беспочвенный, не оторванный от грешной земли. Здесь концентрировалась сила, способная поднять Марджери во властные структуры. В члены местного совета? В палату общин? Святая Екатерина Генуэзская была в XV веке филантропом, наставницей, управляла крупным госпиталем, и это не мешало ей оставаться мистиком. А столетием раньше другая Екатерина, Сиенская, консультировала пап и королей, играла ключевую роль в реформации церкви и управляла орденом милосердия. Она также была мистиком, визионером и прорицателем, мисс Андерхилл ставит ее в один ряд со св. Франциском. Чем хуже Марджери Чайлд, живущая в Лондоне в XX веке?
    Мы покинули подвал и вернулись на первый этаж. Здесь к Веронике подскочила какая-то незнакомая мне особа.
    — О, мисс Биконсфилд, как хорошо, что я вас встретила! Там женщина рыдает, говорит, муж совсем рехнулся.
    — Иди, иди, Ронни, мне все равно уже пора к Марджери, — милостиво отпустила я ее.
    — Хорошо, я предупрежу Мари.
    Она убежала и тут же появилась снова. Кивнув мне на ходу, исчезла в коридоре, ведущем к убежищу. Я кивнула сидящим за столами женщинам, насторожившимся при упоминании имени Марджери. Недосягаемость лидера для младшего персонала — еще один признак масштабности организации. Присев к одному из столов, я углубилась в изучение брошюр о детских болезнях, течении и лечении туберкулеза, о борьбе с неграмотностью. Долго ждать мне не пришлось. В дверях появилась Мари, выпалила мое имя и тут же отвернулась и зашагала обратно. Я последовала за нею, бомбардируя бронированную спину бодрыми французскими тирадами. Вот мы уже в знакомом коридоре. Мари постучала в дверь, дождалась ответа и впустила меня.
    Марджери сидела перед камином в жизнерадостном халате переливчатого шелка. Она встала, положила книгу на кресло и шагнула мне навстречу.
    — Очень рада вас видеть, Мэри. Можно мне вас так называть? Меня все зовут Марджери. Надеюсь, и вас это устроит. Мы перекусим здесь, перед камином, не возражаете? Перед службой я не наедаюсь, а через час нужно будет переодеться и начать медитацию. Прекрасные у вас глаза…
    Мой взнос в диалог состоял исключительно из «да», «конечно», «отлично», «спасибо». Мари приняла у меня пальто и шляпу, и вот я уже сижу за изящным столиком на одном из двух стульев в стиле Людовика XIV. На столике хрупкий дорогой фарфор, массивное столовое серебро солидного старинного облика, современное витое стекло. Я скромно прячу под столик край своего дважды наставленного платья.
    — Вероника показала вам наше хозяйство?
    — Да. Очень впечатляет.
    — Вас это удивило? — Во всяком случае, должно было удивить, судя по ее интонации.
    — Больше всего меня поразило то, что я вплоть до нынешнего понедельника не имела представления о существовании Храма.
    — Информация… Здесь еще есть над чем работать. Вина?
    — Спасибо.
    Она наполнила два витых оранжевых бокала из тяжелого граненого графина.
    — Хозяйство ваше растет, как видно. Один из печатных станков с виду совсем новый.
    — Да, верно. Пять лет назад мы лишь раз в неделю снимали зал на втором этаже. Сейчас у нас четы ре собственных здания.
    Меня очень интересовал процесс становления Храма, но я сдержала любопытство, чтобы не про демонстрировать если не нотки осуждения, то оттенка подозрительности. Придет пора и для любопытства.
    — Очень впечатляет, — повторила я. — Я сделаю взнос в фонд библиотеки. — Разумеется, Ронни не ожидала от меня существенных пожертвований, и я решила подождать до понедельника.
    — Хороший выбор, — похвалила она, не глядя на мою грошовую одежонку. — Вероника поглощена идеей создания бесплатной библиотеки.
    — Удивляет также ваша политическая активности.
    — То есть то, что религия пачкает руки о мирские дрязги? Нужны сдвиги в законодательстве, иначе мы до самого Судного дня будем заниматься исключительно предоставлением ночлега да кормежки.
    — Но не кажется ли вам… — Я не договорила, поскольку появилась Мари. Она внесла поднос с несколькими блюдами. Поставив тарелки на стол, Мари, к моему удивлению, удалилась, оставив нас вдвоем. Марджери, положив на свою тарелку совсем немного, сосредоточилась на моей особе. Куски курятины в эстрагоновом соусе, гарнир из глазированной моркови, картофеля, салата. Некоторое время она уделяла внимание исключительно еде, тщательно прожевывая пищу, запивая ее каким-то чаем из трав, на поверхности которого плавала долька лимона. Я предпочла бокал немецкого фруктового вина.
    — Вы что-то хотели сказать, — улыбнулась хозяйка.
    — Не кажется ли вам, что нетрадиционность, скажем так, вашей религиозной ориентации сыграет против вас на политической арене?
    — Не думаю. Одни увидят в этой нетрадиционности мою преданность выбранному курсу, другие отмахнутся от нее как от второстепенной эксцентричной причуды.
    — Надеюсь, вы правы, — согласилась я из чистой вежливости, однако Марджери приняла это за безоговорочную поддержку.
    — Спасибо. Я молилась и много раздумывала о вас и о вашем предложении. — («Предложении!» — взвилась я внутренне.) — Учение мое носит слишком личный характер, пора его универсализировать. Следует к нашим проектам добавить еще один, академический. Провести работу в указанном вами направлении, пригласив наиболее выдающихся мыслителей в этой области. Может быть, даже и журнал начать издавать. На том самом станке, который простаивает.
    Черт бы ее побрал, подумала я, и потом сразу: купить хочет. Очевидно, мысли мои отразились на лице, потому что хитроумная комбинаторша отложила вилку и подалась ко мне.
    — Я не предлагаю вам делать ничего, что бы противоречило вашим желаниям, Мэри. Вполне понимаю и принимаю, что со многим сказанным и сделанным мною вы не согласны. Но я не хочу меняться. Я хочу учиться. Ради себя самой и ради Храма. Мне нужно знать, как ваш мир подходит к вопросам, над которыми я бьюсь в одиночку. Я в понедельник всю ночь не спала, сокрушалась своей заносчивости и близорукости. Как петух, раскопавший жемчужное зерно и не знающий, что с ним делать. Мне нужна помощь, Мэри, и я на вас рассчитываю. Я не прошу у вас стопроцентной отдачи, не требую поступить ко мне на службу. Но вы мне нужны, чтобы начать путь. Прошу вас.
    Ну как тут можно отказаться? Я, во всяком случае, не настолько черствая особа. Когда Мари появилась со вторым подносом (кофе и земляника — это в январе-то!), я уже согласилась провести цикл занятий с Марджери и прочитать лекцию для ее гвардии в конце месяца.
    Добившись желаемого, хозяйка откинулась на спинку стула.
    — Расскажите мне о себе, Мэри, — попросила она. — Вероника намекает, что ваша биография богата темными тайнами и захватывающими приключениями.
    Я мысленно пообещала Веронике добрую взбучку.
    — Ронни преувеличивает. Во время второго года обучения обстоятельства вынудили меня покинуть Оксфорд на месяц с лишним. Вернувшись, я никому ничего не рассказала, и это возбудило догадки и пересуды. Через несколько месяцев я попала в катастрофу, что вызвало новые толки, на этот раз хоть на чем-то основанные. Механизм возникновения слухов наверняка вам знаком. На самом деле я всего лишь студентка. Не совсем простая, но все же студентка. Мать у меня была англичанка, отец из Америки, оба умерли. Есть дом в Суссексе, знакомые в Лондоне, интересуюсь женским движением и теологией.
    — Основательно интересуетесь. А что вы думаете о том, что услышали и увидели в нашем Храме?
    Я хотела было отделаться очередной вежливой банальностью, но поняла, что вопрос задан серьезно. Опустив чашку на стол, я принялась обдумывать ответ — честный и в то же время не слишком откровенный. Марджери терпеливо ждала, и я схватилась за бокал.
    — Примерно через десять лет после распятия Иисуса, — начала я, — родился на востоке еврей по имени Акива. Простой пастух, не умевший ни читать, ни писать до зрелых лет, но ставший одним из величайших раввинов иудаизма. Акива, как и Иисус, учил притчами, колючими байками. Он, кстати, основоположник иных нововведений, касающихся положения женщин. Отвечу одним из его высказываний: «Бедность столь же к лицу дщери Израилевой, сколь красная упряжь белой лошади».
    Я опустила дорогой бокал на скатерть дорогого полотна и подобрала последние ягоды.
    — Вы не одобряете богатства.
    — Только не считайте меня социалисткой. Я имею в виду эстетическую сторону бедности, не примите это как личное замечание.
    — Вас беспокоит злоупотребление фондами. Но понимаю. Что касается меня, то я бы с удовольствием разделила все с сестрами моими. Но в Библии если прецедент, касающийся расходования драгоценны благовоний, вызвавший неудовольствие Иуды.
    — Погребальное помазание и использование благовоний в качестве повседневной парфюмерии — несколько разные вещи, — усмехнулась я. — Ваше сравнение хромает.
    Марджери явно рассердилась.
    — Вопрос не так прост, — отрезала она. — Чтобы достучаться до иных толстолобых особ, до которых обязательно надо достучаться, необходимы мишура, показуха, внешний лоск. Представление о нас как об аскетах-фанатиках лишь повредит делу. Нужен определенного рода баланс: доза показной гордыни людям и искренняя кротость перед Богом. Власть и роскошь — разумеется, искушения. Смирение, дисциплина, самоотречение необходимы для верного следования идее.
    Меня поразили ее слова, точнее, то, как они были сказаны. Я не была свидетельницей ее экзальтации, но вспомнила рассказ Вероники. Глаза Марджери засверкали, она подалась вперед, как будто собираясь схватить меня за плечи… Затем она на мгновение опустила веки, протянула руку к кофейнику и наполнила наши чашки.
    — Знаете, вы коснулись темы сегодняшней вечерней проповеди.
    — Неужто?
    — Да. Мощь, сила, власть. Звучит агрессивно. Я иногда употребляю термин «устранение бессилия». В субботу в зале можно уловить напряженность, энергию, даже злость. Как я уже говорила вам, право голоса — сплошной обман, направленный на то, чтобы убедить женщину, что она удерживает позиции, занятые во время войны. В действительности же права женщины владеть имуществом, решать судьбу детей, расторгнуть жестокий и унижающий ее брак и множество иных прав, для мужчины само собою разумеющихся, — эти права остаются чисто номинальными, и ситуация та же, что и сто лет назад. Движение суфражисток расколото, дезорганизовано, и я вижу здесь широкое поле деятельности для Храма.
    — Изменение законодательства?
    — Поддержка предложенных изменений, подготовка избирателей, работа с членами парламента. Нужны женщины в парламенте.
    — Собираетесь баллотироваться?
    — На севере Лондона через два года освободится место. Присматриваюсь к нему. Вас, похоже, что-то смущает?
    — Избиратели скептически отнесутся к женщине-проповеднику в качестве кандидата. В Америке это нормальное явление, но у нас…
    — Не согласна. Англичане — народ разумный, главное для них — пригодность кандидата для работы, а не такие декоративные мелочи, как пол или религиозные убеждения. И я постараюсь, конечно, воздействовать на настроение избирателей-самцов. — Тут мы усмехнулись вместе.
    Марджери еще поговорила о политике, о предстоящей демонстрации у парламента, о разводе — предстояло первое слушание закона, о полезности прессы в обработке избирателя. Она могла бы говорить еще долго, если бы не появилась Мари, напоминавшая всем своим видом о напряженности дневного графика хозяйки.
    — Бог мой, как время летит! — воскликнула Марджери. — Мэри, прошу прощения, но мне пора бежать. Большое спасибо за визит, надеюсь, в понедельник увидимся. И вот что: я помню о красной упряжи.
    Я прошла в зал и заняла место в последнем ряду, хотя Вероника, конечно, хотела бы видеть меня среди храмовой элиты. Внимательно вслушиваясь, я постаралась вникнуть в содержание проповеди, но политика современной Англии возбуждала во мне даже еще меньший интерес, нежели политические дрязги древнего Рима. Не дождавшись завершения, я потихоньку удалилась и, погрузившись в размышления, направилась по улицам Лондона к своему клубу.
    Марджери Чайлд… мистики, о которых я читала… Рабби Акива, еще одно его высказывание: «Даже второстепенные слова имеют определенное, не все гда второстепенное значение, проясняющееся с течением времени». Это было сказано о языке Писания, но, конечно же, имело более широкий спектр приложения, осознанный, в частности, Фрейдом. Почему Марджери так подчеркнула дисциплину и самоотречение в приложении к бедности? Улицы Лондона не дали мне удовлетворительного ответа.

ГЛАВА 10

Воскресенье, 2 января — понедельник, 3 января
    Соблазняется, порывается, не решается — одним словом, женщина!
Жан Расин (1639–1099)
    Воскресенье выдалось серое и невзрачное, по солнце сияло в душе, а в голове распевали райские птицы. Мне двадцать один, я свободна, наконец свободна!
    Я позаботилась о ценных подарках для стряпчего и управляющих. В их задачу входило посещение юридической конторы «Гибсон, Арбетнот, Мейер и Пероун». Мои чувства к опекунше и наша взаимная антипатия ни для кого секрета не составляли, а ко мне эти люди почему-то благоволили. Из уважения к их чувствам я надела вместо одного из костюмов отца синее платье, прибыла в такси. В руку водителя высыпала все содержимое своего маленького кошелька. Мосты сожжены, я подхожу к отполированной табличке и сжимаю такую же отполированную дверную ручку.
    Через три часа я вышла обратно чуть поумневшей и существенно разбогатевшей. Голова слегка кружилась от деловитой доброжелательной атмосферы конторы, а также от бокала шампанского и груза новой ответственности, налагаемой моим имуществом. Сделав несколько шагов, я осознала, однако, что при себе у меня ни гроша. Пришлось вернуться и занять несколько фунтов у стряпчего. Воспользовавшись его телефоном, я узнала, что от Холмса сообщений не поступало.
    Прибыв в Суссекс, я наблюдала, как потрошили мой дом. Милая тетушка уже отбыла вместе со своею прислугой. Сейчас грузчики выносили мебель, ковры, картины — все до последней сковородки перегружалось в телеги и грузовики. Что-то я решила отправить на продажу, что-то в чистку — чтобы духу ее не осталось! Все очистить, от подвала до чердака! Только спальню свою я оставила в прежнем виде. Когда отгрохотали по ступенькам тяжелые сапоги грузчиков, я распахнула все окна и двери, чтобы выветрить атмосферу последних шести лет. Мой дом.
    Мой!
    Через полчаса я уже кляла себя за полный идиотизм. Некому даже воды вскипятить! Да и, пожалуй, не в чем.
    — Мисс Мэри! — раздался голос от входной двери.
    — Патрик!
    Я бросила ведерко для угля в камин и побежала к выходу. Управляющий моей фермой исподлобья оглядел ободранные стены с отставшими обоями.
    — Здравствуйте, Патрик!
    — Здравствуйте, мисс Мэри. — Он поднес палец к козырьку кепки. — Здорово вы тут все вычистили.
    — Именно вычистила! Завтра прибудут ремонтники и декораторы, сдерут все обои и переделают все по-новому. Кроме фасадов, ими весной займемся.
    — Совсем другой дом будет.
    — Уже другой.
    Он перевел взгляд со стен на меня.
    — Сдается мне, что, поскольку все уехали вчера, вам нынче чего-нибудь да не хватает. Я бы вам куриного супчику предложил, если не откажетесь. Тили прислала.
    Тили, подруга Патрика, держала таверну, кухня которой привлекала не только местное население, но и гурманов из Истборна и даже из Лондона.
    Я с радостью приняла предложение и прошла с управляющим к его уютному домику возле большого амбара.
    Наевшись, я вернулась домой, остановилась в темной прихожей, не включая свет. Тихо потрескивали освобожденные от нагрузки двухсотпятидесятилетние конструкции. Сквозь окна врывался легкий морской ветерок. С детства я любила этот дом, служивший нам летней дачей вплоть до того ужасного дня, когда вся семья погибла в автомобильной катастрофе в Калифорнии. Случилось это за год до того, как я встретила Холмса. Смогу ли я теперь вызвать тени родителей, образ младшего братишки? Я поднялась по лестнице в спальню родителей, которая во время правления тетки использовалась в качестве комнаты для гостей. Здесь было теплее. Я улыбнулась своим фантазиям, закрыла окно и отправилась спать.
    Утром позвонила Холмсу, но миссис Хадсон не видела его уже несколько дней. Остывший и разоренный дом смотрел на меня с упреком, и, дождавшись приезда декораторов, я отправилась в Лондон.

    Патрик отвез меня на вокзал в своей старой охотничьей коляске. Перехватив вожжи в одну руку, он порылся в кармане, вытащил маленький сверточек и неловко сунул его мне в руки.
    — Хотел вас вчера поздравить, да запамятовал.
    — Патрик, что вы! — удивилась я. Развернув обертку, я обнаружила внутри батистовый платочек с моими инициалами в углу и хороводом маленьких сине-фиолетовых цветочков. Непрактичный, смешной, но милый и трогательный подарок. — Какая прелесть!
    — Понравилось? И слава Богу. Сестра вышила. Спросила, какие вы цветы любите. Я вроде слышал, что анютины глазки. Не ошибся?
    — Совершенно верно! Я этим платочком буду изящно помахивать и деликатно прикладывать его к носику. Самый прелестный подарок, сколько себя помню.
    — Да у вас небось много подарков-то!
    — Не-а. — Конечно, если учесть фунты, доллары, франки, три дома, две фабрики, ранчо в Калифорнии… Но ведь это не подарки. — Хотя, конечно, миссис Хадсон наверняка что-нибудь приготовила.
    — Ну а мистер Холмс-то не любитель подарков, верное дело.
    — Х-ха! Последний его подарок — набор отмычек. Это юной деве-то! Ваш платочек — совсем другое дело, — промурлыкала я, наклонилась к Патрику и клюнула его в колючую щеку. Он зарделся, а я соскочила с повозки и побежала к поезду.
    К эльфам-портным я поспела как раз к открытию мастерской: они поднимали шторы. Несколько часов провела с ними. Никогда не думала, что на одежду можно убить столько времени. Эльфы с королевскими почестями и как будто чего-то опасаясь провели меня в комнату, где выставлялась готовая продукция. Живых манекенщиц они не держали, а единственными существами, которых терпели под ногами, были двое внуков, которые все за ними подбирали: складывали выкройки, скатывали раскатанные рулоны, выметали булавки и лоскутья.
    Первой вещью, которую мне продемонстрировали, единственной полностью завершенной, оказался весьма неплохой костюм из мягкой сине-серой шерсти с широкой полосой кашмирской вышивки. Он оказался почти столь же удобен, как рубашки моего покойного отца, и я испытала искреннюю благодарность к искусным мастерам.
    Затем мы перешли к обсуждению фасона вечернего платья для моей особы. Здесь наше время позаботилось о проблемах, которых во времена прошедших поколений можно было не опасаться. Вечерние платья нынче прикрывают все меньше и меньше кожи, и мне уже несколько раз приходилось избегать мероприятий, во время которых положено демонстрировать максимально открытые рельефы фигуры. Поскольку я не любительница светских развлечений, это меня не особенно беспокоило, но в четверг все же пришлось максимально обнажиться перед миссис Эльф, чтобы убедить ее в невозможности глубокого декольте. Что за радость оскорблять партнера по танцу или застолью демонстрацией шрамов! Автомобильная катастрофа, погубившая мою семью, подняла допустимый уровень декольте почти до самых плеч, а пулевое ранение правого плеча требовало чуть ли не монашеской скромности в одеяниях.
    Предложенное платье, однако, мастерски учитывало все мои индивидуальные особенности. Правое плечо закрыто, далее ткань спускается, открывая левое плечо и левый бок сужающимся клинообразным вырезом чуть ли не до талии. Ниже талии — ткань вновь расходится клином, процесс повторяется в обратном направлении книзу. Ледяная синева ткани призывает к сдержанности. Любой более теплый цвет сделал бы туалет вызывающим.
    Я ахнула, вздохнула, улыбнулась и отклонила настойчивые просьбы миссис Эльф примерить эту экстраординарную вещицу. Мы перешли к двум оставшимся нарядам. Один из них насыщенного коричневого цвета со вспышками алых полос, которые, очевидно, при движении должны были исчезать и появляться снова; другой, облегающий, цвета нильской воды, снабжен множеством складок и рюшей, придающих манекену облик намного более сладострастный, нежели фигура той, для кого этот наряд предназначался. Я застегнула на себе новый жакет и пообещала вскоре зайти на примерку, но так просто мне отделаться не удалось. Сначала пришлось порыться в куче башмаков. Похоже, мои портные опасались, что я и с бальным платьем способна натянуть на ноги болотные сапоги. Конечно же, не забыли и чертову шляпу-колокол.
    Я вышла на улицу, чувствуя себя разряженной детской куклой. Сдавленные тесной обувью ступни возмущались при каждом шаге, а шляпа-колокол всегда вызывала у меня ощущение насаженного на голову мягкого ночного горшка. Я остановилась. Настроение для визита к Марджери не самое лучшее. Дал о себе знать и голодный желудок. Не знаю, что на меня нашло, но я вздохнула и возопила:
    — Ох, Холмс, куда ж ты, к чертям, запропастился!
    Минутой позже придя в себя, я заметила, что ни уличный шарманщик, ни продавец пирожков в Холмса не преобразились. Даже возчик запряженного парой ломовых лошадей фургона, покосившись на меня, цыкнул на своих тяжеловозов и попрочнее перехватил вожжи.
    Пришлось признать, что мне очень хотелось увидеть Холмса, индивида странного и полного причуд, но, тем не менее, самого здравомыслящего и надежного из всех, кого мне когда-либо доводилось встречать. Интересовала меня также и судьба Майлза Фицуоррена. Что с ним произошло за эти четыре дня? Постояв в нерешительности, я заметила вывеску почтового отделения. Позвонила оттуда в «Превратности судьбы», но там Холмс не отмечался. Тогда я от правила в пять адресов, включая и его коттедж в Суссексе, телеграммы. Каждая из них гласила:
    БЕСПОКОЮСЬ НУЖДАЮСЬ СОВЕТЕ РАССЕЛ.
    Немедленно раскаявшись в содеянном, я утешила себя тем, что он, разумеется, не ответит, и па правилась к Селфриджу закусить.
    Занятия с Марджери назначены на полпятого. Прибыв в Храм, я присела к столу, вынула чековую книжку и заполнила полагающиеся строчки. Заполненный чек вручила секретарше и понаблюдала за ее реакцией.
    — Взнос в библиотечный фонд, которым ведает мисс Биконсфилд, если не ошибаюсь?
    Каналы передачи информации в Храме функционируют безупречно, и Марджери весьма радушно приветствовала меня (я так и видела, как все ноли ки моего чека поблескивают в ее глазах), хотя ни словом о моем пожертвовании и не обмолвилась. Пожалуй, еще больше мисс Чайлд поразил мой наряд. Преображенный «синий чулок» ответил на приветствия и чинно уселся, приготовившись к занятиям по изучению Библии.
    Лишь раз нас прервали, доставив мне краткую телеграмму:
    ВОСЕМЬ ДОМИНИК Ш.
    Настроение тут же улучшилось. Я сложила телеграмму и лихо сунула ее в карман, но… кармана не оказалось на месте. Пришлось положить в сумочку. С улыбкой повернувшись к Марджери, я продолжила краткий обзор истоков иудаизма и христианства.
    — Итак, есть у нас такая иудейская Библия — это примерно то, что обычно называют Старым Заветом — Закон, Пророки, Писание; у нас есть апокрифы, то есть неканоническая литература, и есть Греческий, или Новый Завет, в который входят четыре жизнеописания Иисуса, называемые Евангелиями, деяния и послания, а также Откровение Иоанна.
    Ни строчки из всего этого не написано по-английски. Но, как ни смешно, мы все привыкли считать каноническую версию Словом Божиим, тогда как ей всего три сотни лет и создана она людьми.
    Я вытащила из сумочки два листка, заготовленных заранее.
    — Предлагаю выучить эти два алфавита. Греческий для практических целей, конечно, нужнее иврита. Буквы называются: альфа, бета, гамма… — Я продолжила до омеги. — Заметно сходство с английскими буквами, так как латинский алфавит восходит к греческому. Теперь с помощью алфавита давайте озвучим эти три слова.
    Она медленно, но правильно прочитала:
    — Антропос, андр, гюне.
    — Очень хорошо. На английский и «антропос», «человек», и «андр», «мужчина», чаще всего переводятся одним и тем же словом. И в греческом они тоже часто взаимозаменяемы. Следует, однако, помнить, что Иисуса называют Сыном Человеческим, то есть Сыном Человечества, а вовсе не Сыном человека-мужчины.
    Мы поработали еще немного, я дала ей Греческий Завет. Кратко остановились на различии между грамматическим родом и полом. Этот вопрос у Марджери трудностей не вызвал, так как она бегло говорила по-французски.
    Девяносто минут пролетели легко и быстро. Как я и ожидала, Марджери схватывала все мгновенно и тонко чувствовала теологические нюансы. Я заметила в ней также решимость добиться желаемого. Конечно, она не может сравняться с оксфордским ученым, но вполне способна с ним общаться.
    Первое занятие, как это всегда случается, продемонстрировало Марджери всю глубину ее незнания. Она с печальной улыбкой проследила, как я укладываю книжки.
    — Безнадежно, а, Мэри? Чувствую себя, как ребенок у витрины кондитерской. Все за стеклом, и всего все равно не купить.
    — Речь не идет о выборе «все или ничего», Марджери. Как говорит Акива: «Ты умеешь читать, и это уже много».

ГЛАВА 11

Понедельник, 3 января — суббота, 8 января
    Не пьяней вода медового вина,
    Света солнца не затмит луна.
    Только лишь частицей человека
    Богом создана его жена.
Альфред Теннисон (1809–1892)
    В «Превратностях судьбы» мне довольно долго пришлось дожидаться, пока приготовят ванну, так что понежиться не пришлось. Быстро помывшись, я повтыкала булавки в прическу, напялила свой наряд и выскочила на улицу. С такси повезло больше. Машина сразу же подкатила к тротуару, и я направилась к ресторану, который назывался вовсе не «Доминик», хотя именно таково было имя его хозяина.
    Метрдотель меня узнал, или сделал вид, что узнал, но, во всяком случае, проводил к заказанному Холмсом столику. Предложение выпить я отклонила и осмотрелась вокруг. В прошлом году ресторан пережил краткий период бешеной популярности, но затем зачах, не в последнюю очередь из-за нежелания его владельца ломать голову над коктейлями, завести у себя оркестр или оживить меню всяческой заграничной экзотикой.
    Очень скоро на пороге возник Холмс. Одним широким жестом он скинул с себя пальто, палку, шляпу, шарф и перчатки на руки метрдотелю и направился ко мне. Казалось, он с трудом передвигался. Неужели приступ ревматизма?
    — Холмс, вы ужасно выглядите!
    — Извините, Рассел, мое гнусное обличье. Старческий склероз! Я постоянно забываю бриться и менять белье.
    — Шутки в сторону, Холмс. Вы, конечно, как всегда безупречны, но… эта скованность…
    — В угоду вам немедленно начну буянить. Только все же сначала хотел бы подкрепиться, если не возражаете.
    Он опустился на стул и слегка сморщился.
    — А вот вы, Рассел, кажется, отметив совершеннолетие, сделались совершенной во всех отношениях.
    — Пожалуй. Холмс, где вы пропадали?
    Он перевел взгляд на официанта.
    — С вашего позволения, прежде всего, позаботимся об утробе. С тех пор, как мы с вами расстались, Рассел, я питался крайне нерегулярно, вследствие чего теперь страдаю неумеренным аппетитом.
    Мы заказали обед, который даже его весьма плотному братцу Майкрофту не показался бы скромным. Когда официант отошел, Холмс отложил хлеб на тарелку и откинулся назад.
    — Интересуетесь, где я пропадал? На перевалах Чистилища, вот где. В бездну — и тут же обратно.
    Перед вами свидетель, поводырь, невольный участник битвы молодого человека с Эриниями. Мне пришлось вспомнить о деталях собственной биографии, которые лучше бы забыть напрочь. Сиделкой служил, Рассел. Роль, к которой ваш покорный слуга в высшей степени непригоден.
    — Вы ухаживали за Майлзом? Никогда бы не подумала…
    — Очень тронут, Рассел. Да, помогал ухаживать за Майлзом Фицуорреном. Полагаете, я мог оставить его на попечение медиков и отбыть по своим делам? Недолго бы он у них пробыл…
    — О, Холмс… Извините, Холмс… Я не представляла, во что вас вовлекаю.
    — Да да… Конечно, не представляла. Я вас не виню, Рассел, снимите маску раскаяния. Настоятельно прошу вас, если желаете оказать мне услугу, удалите со своей физиономии это выражение кающейся Магдалины. Мои старые кости согреет ваша лучезарная улыбка… Этак лучше. Вина желаете?
    — Спасибо, — кивнула я, уловив краем глаза силуэт официанта, материализовавшегося у стола. Наполнив бокалы, призрак растаял в воздухе.
    — Что скажете о Майлзе, Холмс?
    — Болен. Слаб. Начисто лишен самоуважения, полон презрения к себе и ко всему прочему. Но, хвала Создателю, худшие-физические муки он преодолел. Молод, здоров… Доктор надеется.
    — Значит, его вылечат?
    — «Вылечат»… Это слово в данном случае не вполне уместно. Организм очистится. Остальное зависит от него самого.
    Прибыл обед.
    — Я вам весьма благодарна, Холмс, — сказала я, когда официант удалился. — Надеюсь, однако, что этот процесс не затянется.
    Холмс задержал в воздухе вилку.
    — Что-то случилось?
    — Нет-нет, ничего срочного. Иначе я бы на вас сразу вышла. — Я сосредоточилась на ноже, вилке и содержимом тарелки. — Просто давно вас не видела… Не получала мудрых советов опытного наставника.
    И я активно заработала челюстями. Холмс последовал моему примеру через несколько секунд и почти сразу поинтересовался, чем я занималась с четверга. Рассказ мой, весьма детальный, включавший визит к портным и реформаторскую деятельность в суссекском доме, изредка прерывался вопросами и комментариями Холмса.
    Мы перешли к кофе. Мой друг откинулся на спинку стула, на лице его появилось задумчивое выражение, свидетельствующее о концентрации умственных ресурсов, о незатихающей активности под редеющими на лбу волосами.
    — Каковы у нее источники доходов?
    — Вот-вот. Земляника из французских теплиц на костяном фарфоре, — подхватила я. — Вороны Илии принесли в клювах.
    — По этому вопросу мы можем проконсультироваться с моим братцем Майкрофтом, — проронил он как бы между прочим.
    От этого «мы» на меня повеяло теплом и уютом. Как будто мы снова совместно работаем над каким-либо случаем, а не обсуждаем мое досужее любопытство.
    — За ней, возможно, стоят какие-то благотворители-толстосумы. Интересный вопрос. В политике возможны странные совпадения интересов.
    — Вы думаете, ничего более зловещего, нежели политические маневры, за всем этим не кроется? — спросил Холмс.
    — В недостатке цинизма меня не уличишь, но не могу представить себе Марджери вовлеченной во что-либо более серьезное, чем нарушение законов о труде. Разве что святотатство. Оно все еще остается уголовным преступлением, так ведь? Но много ли на нем заработаешь? Скорее всего, действительно добровольные пожертвования. Какая-нибудь утопающая в долларах американская вдова… Может, группа отчаявшихся суфражисток?
    — А как насчет воодушевленного джентльмена?
    Удивительно, как живо отреагировала я на это предположение Холмса. Умышленно ли он использовал такую интонацию?
    — Если у Марджери и есть поклонник, то она ловко законспирировалась. Я совершенно ничего не заметила. Слышала лишь о некоем господине, в обществе которого ее видели во Франции.
    — Но аскетом ее не назовешь.
    — Ни в коем случае.
    — Напустить на нее Майкрофта?
    — Думаю, пока что рановато. Может быть, после двадцать восьмого.
    — Ага, на двадцать восьмое назначена ваша презентация. Как с нею дело обстоит?
    — Потрясающе! У Дункана уже голова кругом. Целая толпа американских теологов по пути на конференцию в Берлин собирается задержаться у нас, уже прислали заявку.
    — Значит, вас принимают всерьез.
    — Очень воодушевляет, конечно, но посмотрим, что произойдет двадцать восьмого.
    — А каковы ваши планы до этих пор? С кофе покончено, может быть, прогуляемся по набережной? Или вам пора?
    — Нет-нет, я не тороплюсь, конечно, пройдемся.
    Облачившись в пальто, мы вышли из ресторана.
    Туман толокся под уличными фонарями.
    — Не тянет меня в Суссекс. Дом проморожен, работать невозможно из-за грохота строителей, да и отвлекаться на них буду. Конечно же, мне не понравится, что они там делают, начну придираться. Нет, лучше в «Превратности судьбы» податься, там тихая читальня, три стола всегда пустуют. Не Оксфорд, но тоже уютно. Дункану я обещала не пропадать.
    — Из-за Марджери остаетесь в Лондоне?
    — В общем-то да… А с чего вы вдруг интересуетесь моими планами, Холмс?
    — Боюсь, мне придется отлучиться на несколько дней. Кроме вашей, я получил сегодня еще одну телеграмму. Майкрофт просит помощи. Поеду в Париж, оттуда в Марсель. «Выжать сок» из очевидца. Заметили, что терминология Майкрофта часто отдает кулинарией?
    — И вы хотели меня пригласить?
    Конечно, приятный знак внимания.
    — Я полагал, что вам будет интересно прогуляться по Франции.
    — Конечно, Холмс, большое спасибо. К сожалению, не могу отлучаться от Оксфорда дальше Лондона. Ведь двадцать восьмое уже не за горами. А вдруг какая-нибудь буря или забастовка железнодорожников? А отложить нельзя?
    — Ну что ж, как-нибудь в следующий раз. — Сказал он это спокойно, но по голосу чувствовалось, что Холмс разочарован не меньше меня.
    — В следующий раз и, надеюсь, скоро. Как долго вас не будет?
    — Уеду в среду, вернусь через неделю в четверг, если не встретятся какие-нибудь осложнения.
    — Что ж, может быть, к вашему возвращению припасу что-нибудь интересное.
    Холмс проводил меня до дверей моего клуба, и мне почудилось что-то печальное в повороте его запястья, когда он, прощаясь, поднес руку к шляпе.
    Далее события развивались по распорядку, уже изложенному мною Холмсу. Вторник я провела в Лондоне. С утра — Британский музей, встреча со специалистом по древней Палестине и Вавилону, после полудня — Марджери, вечер в клубе. В среду отправилась в Оксфорд, работала в библиотеке Бодли. В четверг утром уехала в Лондон в контору к моему стряпчему мистеру Арбетноту, от него на примерку к эльфам, от которых вышла, обвешанная коробками. Отвезла все в «Превратности судьбы», где меня ждали три книги, заказанные для Марджери. Я захватила их к Веронике, где мы, по ее выражению, «насладились поздним чаем или ранним ужином» и обсудили вопросы организации ее библиотеки. В Храм решили отправиться пораньше, чтобы сориентироваться с библиотекой на месте. Четверг, «ночь любви» по графику проповедей. Я уже ощутила в себе растущий интерес.
    Перед Храмом я спросила Веронику, как лучше передать книги Марджери.
    — Хотелось бы отдать их до службы. Например, вручить Мари. Но главная дверь ведь заперта?
    — Ничего страшного, я проведу тебя.
    Мы прошли через служебный вход тем же путем, что и десять дней назад, но в этот раз последняя дверь оказалась запертой. Вероника вынула из сумочки свой ключ, и я последовала за ней. На ходу она повернула ко мне голову и сказала:
    — Марджери, вероятнее всего, медитирует, так что отдадим книги Мари. Или оставим в приемной с запиской… Мари! — вдруг крикнула она. — Что случилось?
    Через плечо Вероники я увидела горничную Марджери. Она выглядела совершенно убитой, стояла, схватившись руками за голову, и глядела в дверь, расположенную слева от нее. Мари опомнилась, лишь когда мы подбежали вплотную. Дрожащей рукой она показала на дверь, силясь что-то вымолвить.
    — Марджери? Что с Марджери?
    Мари всхлипнула.
    — Мадам… Нападение…
    — Мари, — я старалась говорить четко и спокойно. — Марджери там, за дверью?
    — Oui.
    — Там еще кто-то?
    — Non. Elle est seule. Одна… Ранена.
    — Марджери? Что случилось?
    — Il y avait du sang dans la figure.
    — Кровь на лице? Она зашла туда и заперлась?
    — Заперлась, да, да, я не успевать, нет. Pas de гёропсе.
    Я подошла вплотную к двери и произнесла громко и четко:
    — Марджери, если можете, ответьте. Здесь Мари и Вероника, они беспокоятся. Нам придется взломать дверь и вызвать полицию.
    Прошло около десяти секунд, прежде чем из-за двери донесся негромкий, но четкий голос:
    — Не нужно. Оставьте меня.
    Я опустилась на одно колено и прильнула к замочной скважине. Ключ в замке, к моему удивлению, отсутствовал. Сцена передо мною открылась весьма странная, драматическая и необъяснимая. Увиденное я могла бы подробно вспомнить и описать в течение многих последующих лет. Но сейчас, когда я переношу на бумагу эти воспоминания, передо мною лежит письмо, которое я отправила Холмсу на следующий день после этих событий. Привожу строки этого письма.
    «Я увидела ее сзади. Видна была лишь голова, остальное закрывали стулья. Прическа в полнейшем беспорядке, но цвет волос совершенно обычный.
    — Что это за комната? — спросила я Веронику.
    — Малая часовня. Она там?
    — Да. — Я встала. — Вы обе оставайтесь здесь, а я попробую найти другой вход. Если найду, открою этот.
    Не дав им времени на обдумывание ответов или возражений, я повернулась к двум дверям в конце коридора. Правая была открыта; заглянув в нее, я увидела еще одну дверь, тоже оказавшуюся незапертой. Следующая дверь, ведущая в часовню, была, однако, на замке. Пришлось воспользоваться подарком Холмса, отмычками. Я закрыла за собой задвижку, обогнула часовню и нацепила свою шляпу на дверную ручку коридорной двери, чтобы снаружи нельзя было подглядеть. С другой стороны раздался какой-то возглас, но я предпочла его „не услышать“ и повернулась к Марджери.
    Холмс, можно было подумать, что ее переехал грузовик. Левый глаз заплыл в узкую щелочку, кожа на скуле лопнула, шея и волосы измазаны кровью. Губы слева распухли и тоже испачканы кровью — скорее всего, и зубы частично выбиты. Тело закутано в тяжелую шерстяную кофту. На мои обращения Марджери не ответила, оцепенело созерцая алтарный крест кельтского типа.
    Прежде чем что-либо предпринять, я решила определить тяжесть нанесенных повреждений и осторожно сняла с нее кофту. Марджери совершенно не реагировала на прикосновения, как спящий ребенок. Кофта оказалась целой, лишь воротник слегка запачкан кровью, но платье надорвано в области шеи и правого рукава. Повреждена и кружевная вышивка на шее и груди. Я расстегнула ее платье — все еще никакой реакции — и обнаружила серьезные синяки и кровоподтеки. По затрудненности дыхания и положению торса можно было заключить, что ребра если не сломаны, то, по крайней мере, треснули.
    Ее избили, Холмс. Бил мужчина или очень сильная женщина, владеющая кулаками, на несколько дюймов выше ростом, чем она. Правша. Били тяжелым кольцом, зажатым в кулаке правой руки. Бил знакомый — вряд ли она гуляла по улице в декабре в легком платье.
    — Кто это сделал, Марджери? — спросила я. Но она меня не услышала.
    Я снова застегнула ей платье, затем сняла свое пальто и завесила вторую замочную скважину. Вернувшись к Марджери, я опустилась на колени прямо перед нею, лицом к лицу.
    — Марджери, — сказала я громко и повторила ее имя несколько раз. — Марджери, вы должны мне ответить. Вас следует доставить к врачу. Вы можете идти самостоятельно, но если вы не ответите, я отнесу вас в постель. Глаза ее медленно повернулись и уставились на мое лицо. С облегчением я увидела, что оба зрачка ее одинаковые и нормального размера.
    — Нет, — прошептала она.
    — Марджери, вы ранены. Если не зафиксировать ребра, дыхание будет причинять ненужную боль. Если не зашить рану на лице, останется бросающийся в глаза шрам. Сейчас я открою дверь, Мари поможет вам добраться до постели, а Вероника позаботится о том, чтобы оповестить всех об отмене службы.
    — Нет, — сказала она снова, более громко, но откуда-то издалека, как будто пребывая в гипнотическом трансе. Я смотрела ей в глаза и размышляла. Если нет внутренних повреждений, то раны ее опасности для жизни не представляют. Насколько я могу судить, исходя из собственного горького опыта и основываясь на опыте работы в госпитале во время войны. Ниже грудной клетки следов ударов не оказалось, отсутствие внешних повреждений черепа соответствовало ее ясному взгляду. Ее оцепенелость, гипнотическое состояние — или как вы его еще назовете — блокировало боль и объясняло желание остаться одной. Я кивнула.
    — Я только скажу Веронике, что нужно отменить службу. Доктор может немного подождать.
    — Никаких докторов. Никакой Вероники.
    — Вы не хотите отменить службу? Но, Марджери, в таком состоянии…
    — Уйдите, Мэри. И заберите их с собой.
    Что я могла ответить? Разве имела право настаивать? Она взрослая женщина в здравом уме, непосредственной опасности для жизни ее состояние не представляет. Более того, в глазах ее читалась решимость, которой мне нечего было противопоставить.
    Голоса Мари и Вероники тем временем продвигались от той двери, у которой я их оставила, по моему маршруту, через спальню и гардеробную Марджери. Ключ Мари безуспешно поклацал в замке. Еще раз окинув взглядом Марджери, я покинула ее, вышла в коридор. В этой двери вместо замка была смонтирована лишь внутренняя щеколда. Выйдя, я окликнула Мари и Веронику, сказала им, что ранения Марджери не опасны, что она не хочет, чтобы ей мешали. Мари тут же рванулась мимо меня к двери. Я задержала француженку и повторила пожелание ее хозяйки.
    Усадив обеих в соседней приемной, я предложила им что-нибудь выпить. В полвосьмого я спросила у Вероники, сможет ли кто-либо провести службу вместо Марджери. Я не поясняла, что Марджери вряд ли сможет подняться на сцену без посторонней помощи, что ей тяжело издать самый слабый звук, трудно даже шепотом разговаривать.
    — Айви замещала Марджери в декабре, но без проповеди, только гимны и чтения.
    Этот вариант отпадал, так как Айви пребывала вне сферы досягаемости гимнов смертных. Л еще?
    — Рэчел Маллори.
    Я послала Веронику искать Рэчел, а сама придавила тяжелым взглядом Мари, которая вполголоса бормотала всяческие проклятия в мой адрес.
    Часы в холле пробили три четверти восьмого.
    — Я должна помочь хозяйке одеться, — взорвалась Мари.
    — Если она в восемь не выйдет, мы к ней зайдем, — заверила я горничную.
    Мари яростно запротестовала, но я погасила ее пыл пояснением, что если Марджери не способна передвигаться самостоятельно, то Мари вряд ли ее сможет внести на сцену на руках.
    Минуты тянулись (простите, дорогой Холмс, это нагнетание страстей да страхов, я хочу все рассказать как можно более подробно). Вез шести восемь открылась дверь, ворвались Вероника и еще одна дама — Рэчел. Они остановились в дверях, Вероника открыла было рот, чтобы меня о чем-то спросить, но тут распахнулась другая дверь. Рэчел повернула голову на звук и тихо вскрикнула. Вероника и Мари рванулись мимо меня, и все трое затараторили наперебой, обрадованные и сгорающие от любопытства. Им ответил какой-то шуткой жизнерадостный голос Марджери, которая тут же появилась в комнате, держа в руках мои шляпу и пальто.
    — Вы забыли их в часовне, Мэри, — сказала она. — Снаружи холодно, они вам понадобятся.
    Завершив прозаическую интермедию с предметами моего туалета, она извинилась за опоздание и исчезла в сопровождении Вероники и Рэчел. Я успела услышать ее смех.
    Холмс, на ней не было ни единой отметинки! Ни царапин, ни синяков. Она ступала столь же грациозно, как и всегда, грудная клетка двигалась достаточно свободно, не мешая Марджери непринужденно смеяться. Единственной „уликой“ для меня послужили слегка влажные волосы слева.
    Я осмотрела ее комнату и не нашла никакого окровавленного платья. Воротник кофты оказался влажным, и, сжав его носовым платком, я получила на белой ткани красновато-коричневый отпечаток. Из углей очага выгребла девять костяных пуговиц и несколько металлических застежек — тех, что держали поврежденное платье и шелковое белье.
    Мари застала меня на коленях перед камином и чуть не вцепилась мне в волосы. Она ругала меня на все лады и замолкла, лишь когда я всыпала ей в руку раскаленные пуговицы.
    Во время службы Марджери вела себя совершенно нормально: свободно перемещалась по сцене, прекрасно управляла голосом, казалась еще красноречивей и энергичней, чем обычно. И ни на минуту не сократила службу.
    Я видела, как люди под гипнозом не обращают внимания на боль. Видела даже, как загипнотизированный пронес руку сквозь пламя без всяких для себя последствий. На такое, говорят, способны шаманы островов Тихого океана. Но никогда я не слышала, что гипноз способен устранить повреждения тканей тела.
    Вы любите повторять, что, если встречаешься с невозможным, следует его считать маловероятным. А если приходится выбирать между двумя невозможностями? Холмс, я смотрела на лицо Марджери с расстояния не более фута. И с такого же расстояния видела ее, когда она мне принесла пальто. Ни синячка! И косметики не больше, чем обычно. Я уверена, что передо мной был не двойник. У нее на радужке правого глаза два крохотных пятнышка. Приходится допустить, что кто-то умело манипулировал моим сознанием, или же я стала свидетелем невозможного. То есть чуда.
    Отправлю это письмо завтра, после того как еще раз увижу Марджери. Неужели это ее религиозный транс оставил после себя такие сокрушительные следы, как сломанные ребра и лопнувшая кожа? Неужели она сможет мне показать, как спрятать под невидимым гримом такие деформации? Если да, то рву это письмо и чувствую себя дурой. Очень жаль, что никто, кроме меня и Мари, не был свидетелем столь замечательного чуда.
    Ваша Р.
    P. S. Сегодня пятница, мельком видела М. Ч. Она в добром здравии и в прекрасном настроении. Холмс, возможно, вы замечали во мне ранее признаки надвигающегося безумия и просто не упоминали их из жалости?
М. Р.»
    Как видно из письма, событие потрясло меня. Письмо я отправила через Майкрофта, всевидящие глаза и длинные щупальца которого разыщут брата скорее, нежели любая почтовая служба. Уже на следующий день я получила ответ в виде телеграммы, проследовавшей за мною из «Превратностей судьбы» в Храм, где я помогала Веронике с устройством библиотеки. Грязными руками я разорвала тонкий конвертик, прочитала краткое сообщение, выдала парню-разносчику монетку и сказала, что ответа не будет.
    — Что там, Мэри?
    Я протянула листок Веронике.
    — Из Марселя, — прочитала она. — «Аb esse ad posse», прочла она и тут же перевела: «От „это есть“ к „это возможно“». Правильно? Ну, и что это означает? От кого телеграмма?
    — От бродячего знатока раннего периода иудаизма, — сымпровизировала я. — Как-то раз кто-то в Британском музее откопал где-то запись первого века о том, что вроде бы некая женщина возглавляла какую-то синагогу в Палестине. Как видишь, ответ не слишком вразумительный.
    — Странно, — пробормотала Ронни, всматриваясь в строку, ища скрытый смысл. Я отвлекла ее.
    — Лучше бы это перевести как «раз это случилось, значит, это возможно». Неплохой лозунг для движения феминисток, согласна?
    — Н-не знаю. Пожалуй, нет. Сначала все-таки возможность.
    Я изъяла у нее листок и засунула его в карман брюк.
    — История пестрит странностями, бесследно сгинувшими неиспользованными возможностями, многие из которых могли бы послужить новым началом.
    Дискуссия отклонилась на Жанну д’Арк, королеву Елизавету, женщин, упоминавшихся в Новом Завете, Жорж Санд и заблудилась в тумане теории.

    Вечером того же дня у нас состоялось занятие с Марджери. Мари впустила меня и принесла чай, избегая смотреть мне в глаза, но умудряясь, тем не менее, передать свое ко мне презрение, превосходство надо мною и общую неприязнь. Она каким-то образом забыла о том, что произошло с ее госпожой, запомнив лишь, что я ее обманула, унизила, а сама Мари вела себя при этом как последняя дура. Я внимательно изучала свои руки, пока горничная не разгрузила поднос и не закрыла за собой дверь. Тогда я повернулась к Марджери.
    — Марджери, что случилось? И каким образом вы исцелились?
    Она рассмеялась.
    — И вы туда же? Мари полагает, что я была на краю гибели. Непонятно, с чего она это взяла. Ну, у вас-то больше здравого смысла, Мэри.
    — А вы, стало быть, не были на краю гибели?
    — Какой гибели? Я порезала палец о разбитое стекло и нечаянно испачкала лицо.
    Она продемонстрировала мне левую руку, выставив вперед залепленный пластырем средний палец.
    — Но рваное платье…
    — Да, зацепилась о край книжной полки кружевом.
    — А зачем же его жечь?
    — Какая вы любопытная, Мэри. Не терплю я крови, вот и сожгла.
    — Можно посмотреть на палец поближе?
    Она слегка пожала плечами и сунула мне палец под нос. Я осторожно удалила пластырь. Порез глубокий, несомненно, от острого края стекла. И не было этого пореза на пальце в четверг.
    Делать нечего, обсудить не с кем. Мари, единственная свидетельница происшествия, ориентирована на забвение. Зря я не захватила с собой Ронни. С ее помощью я могла бы добиться от Марджери ответа. Оставались лишь мои собственные глаза, а я уже начинала в них сомневаться. Я отпустила руку Марджери, и она замотала палец.
    — Я благодарна вам всем за заботу, но лучше приберечь ее на какой-нибудь более серьезный случай. Мало ли, вдруг инфлюэнцу подхвачу…
    Марджери повернула руку ладонью кверху, проверяя, хорошо ли лег пластырь, и замерла. Она пристально смотрела на то место на запястье, которое в четверг вечером было отмечено ссадиной с капельками крови, очевидно, полученной при попытке закрыться от удара железного кольца, сжатого безжалостной рукой.
    — Милость иногда даруется недостойным, — прошептала она еле слышно. И тут же, повернув голову ко мне, спросила легко и непринужденно:
    — Чай как всегда, сливки, без сахара?
    На том занятии мы обсудили одно из ключевых слов ее проповедей: любовь. Я рассказала о древнееврейских корнях ахев- и хесед-, хашак-, дод-, рахам-, реа-, о греческих агапе- и филеас-, попутно упомянув и эрос-, хотя последний в Новом Завете не встречается.
    Марджери очень живо реагировала на материал, но между нами оставалась определенная дистанция: я не могла не думать о том, с какой легкостью она лжет.
    Занятие закончилось, я собирала книги. Марджери встала, достала одну, лежавшую подальше, и протянула мне. Я снова взглянула на пластырь и решила попробовать еще раз.
    — Вы так и не скажете мне, что произошло?
    — Я уже сказала, Мэри. Ничего не произошло.
    — Не знаю, что о вас и думать, — сокрушенно вздохнула я.
    — Представьте себе, Мэри, я тоже не знаю, что о вас и думать. Не могу постичь мотивов человека, уделяющего столько времени и внимания Богу, в которого он практически не верит.
    Я задохнулась, как будто получила удар в солнечное сплетение. Она внимательным взглядом оценила мою реакцию.
    — Вы, Мэри, верите во власть идеи Бога над умами людей. Вы верите в то, как люди размышляют о непознаваемом, тянутся к недосягаемому, как они формируют свои несовершенные жизни, посвящая самое ценное в своем ничтожном бытии существу вне бытия, существу, создавшему бытие, создавшему из ничего Вселенную и распоряжающемуся ею. Но вы отказываетесь признавать очевидное, отказываетесь признать, что Бог может внести конкретные изменения в конкретную человеческую жизнь. — Марджери печально улыбнулась. — Нельзя быть такой холодной, Мэри. Если вы холодны, то и Бог ваш холоден. Холодные друзья, холодная любовь… Бог не холоден, Он никогда не был холоден. Бог пышет жаром, жаром тысяч солнц, жаром воспламеняющим, но не испепеляющим. Стремитесь к теплу, Мэри, стремитесь к теплу! Вы боитесь тепла, вы воображаете, что способны в согревающих лучах сохранить свой интеллектуальный холод. Вы воображаете, что можете любить разумом. Во время проповеди, дорогая моя Мэри, вы слушаете меня, как зверь лесной издали следит за костром. Вы боитесь, что, подойдя ближе, потеряете свою свободу. Но вы не сгорите. Я не порабощу вас. Любовь не порабощает. Любовь несет жизнь. Стряхните свои академические оковы, Мэри, заклинаю вас.
    Слова ее затопили меня, нахлынули гигантской волною, лишили возможности вздохнуть. Затем волна схлынула, потянув меня за собой; мне пришлось изо всех сил сопротивляться ее мощному течению. Но когда спасение приблизилось, я ощутила ужас от его неизбежности.
    Отделавшись ничего не значащими кивочками, улыбочками, хмыканьями и угуканьями, я спаслась бегством, убеждая себя, что Марджери уклонилась от ответа на мой вопрос. Увы, в глубине души я знала, что это не так.

ГЛАВА 12

Воскресенье, 9 января — четверг, 13 января
    Мужчине — поле, женщине — плита,
    Мужчине — меч, а женщине игла,
    Муж — разум, сердца жар — жена.
    Ведет мужчина — следует она.
    Иное — суета.
Альфред Теннисон
    На следующее утро я отправилась в Оксфорд с сильным желанием «отряхнуть прах» с сапог. Отрешиться от замешательства, вызванного двуличием Марджери и событиями предшествующего четверга. К чертям все эти потуги Праведности, к чертям почетную роль наставницы Марджери Чайлд, «дворцовые интриги» храмовой элиты, злобное англо-французское бульканье Мари. Забыта и книга о мистицизме. Я не бросилась к ней за советом, не попыталась найти, что сообщает госпожа Андерхилл о побочных физических эффектах мистического действа, о воплощении преобразований духа, воспарившего в «божественном» экстазе. Как ребенок, объевшийся шоколаду, я более слышать ничего не хотела обо всем этом, да и о великом городе Лондоне, черт бы его побрал, тоже. Домой, домой!
    Истина забрезжила в моем сознании, когда из тумана вынырнули шпили и башенки Оксфорда. Вот он, мой дом! Только этот город, и никакое иное место. Надо будет приобрести здесь дом. Зачем мне Лондон? Зачем мне Суссекс, если уж на то пошло? Суссекс мог остаться для меня тем, чем был для покойной матушки, летней дачей, где можно поиграть в фермершу, но этот уголок земли между реками, эти здания, одновременно эфирные и земные, притягивали душу. Кабаний холм, Марстон… Холмсу я ни к чему, лучше проявить инициативу и вырваться из-под его раздраженно-раздражающего влияния. Нужно обратиться к агенту по недвижимости.;. После двадцать восьмого!
    И я нырнула в море страниц. Выныривать приходилось по вечерам, когда библиотека Бодли закрывалась. Чтение при тусклом свете уличных фонарей — удовольствие сомнительное, поэтому четверть часа или около того я бездумно шагала к своей норе. Утром я, прихватив с собою зонт, чтобы не тратить время попусту, читала и листала книги по пути в библиотеку. Погружалась в затхлую библиотечную атмосферу, как рыба, которую бросили обратно в родной пруд.
    Однако от необходимости принимать пищу природа не освободила и рыб. Внезапно осознав это в среду, я резко поднялась из-за стола, покачнулась и схватилась за столешницу. Когда я съела хоть что-то путное в последний раз? В субботу? В пятницу? И тут, как будто дождавшись прорыва первого чувства — голода, организм мой рванулся в атаку. Жажда, прострел в затекшем позвоночнике, позывы в клозет, боль в висках, ноющие конечности… Уронив перо, я схватилась за пальто и устремилась в ближайший приличный паб, где подавали готовую пищу. Претила даже мысль об ожидании обеда.
    Народу в заведении много, но я не всматриваюсь в публику, прямым ходом направляюсь к стойке. Однако и тут вдруг какая-то помеха. На уровне талии откуда-то внезапно появляется растопыренная пятерня, повелевающая остановиться. Бросаю взгляд в направлении, откуда растет эта пятерня. Три знакомых лица улыбаются насмешливо, добродушно, доброжелательно. Я весьма разборчива в выборе знакомых, но эти трое даже больше, чем знакомые.
    — Мэри, ты ли это! Реджи, еще пинту! — восклицает Фиби. Эти двое — примечательная парочка. Она — здоровая, грубоватая, неуклюжая, он — невысокий, тихий, аккуратный.
    — Полпинты, пожалуйста, Реджи, и кучу сэндвичей, с голоду помираю, — поправляю я, вытаскивая из кошелька мелочь.
    За первой полупинтой последовала еще и еще одна, да и сэндвичи, запиваемые алкоголем, получили подкрепление от стойки. Шум, веселье, незамысловатые развлечения… Фиби соблазнила меня метанием стрелок-дротиков, и вот мы уже у мишени, которую какой-то нерадивый студент изгадил картинкой с выведенным крупными печатными буквами именем «АБСАЛОМ». Я обыграла всех желающих, набрав около двух фунтов. Точная рука — один из немногих моих козырей. Не спорю, однажды эта точность спасла мне жизнь, но в основном, благодаря этому таланту, я развлекаю сборища в гостиных или, как в данном случае, в пабах. Заказав на выигрыш выпивку всем присутствующим, я уселась на место, разгоряченная и довольная.
    Паб закрылся на перерыв, и мы вчетвером оказались на улице. Четвертый член нашей компании, нескладный долговязый баронет, рука которого и остановила меня по дороге к стойке, вытащил из кармана трубку, неодобрительно на нее посмотрел и спрятал обратно. Этот парень, пока еще студент, славился любовью к трубочному табаку, к Эйнштейну, а также к каламбурам и неприличным лимерикам, которые штамповал с завидной ловкостью.
    — Что, ребята, прогуляемся?
    Мы отправились в парки, вниз по Месопотамии, через Хай, вдоль Червел, мимо деревьев, лишенных летнего убора, по берегам прудов, лишенных уток и утят, вниз по течению Изис, где на нас почти одновременно навалились сумерки и слякотный дождь со снегом. С облегчением ворвались мы обратно в теплое помещение, скинули пальто, шарфы, остались лишь при добром настроении. Заказали горячее и горячительное.
    Первой, как всегда, отдышалась Фиби.
    — Бог мой, до чего мне надоела работа! Гулять, гулять, гулять! Пока пальцы не отмерзнут и на ногах пузыри не натру. — Она немножко подумала и сама себе ответила вопросом: — Гулять? Почему бы и нет?
    — Потому что дождичек брызжет, дорогая, — урезонил ее баронет. — И потому что я еще чаю не пил.
    — Ладно, не сейчас, так позже. Не сегодня да же. Мэри, брось свою затянутую паутиной премудрость! Пора проветриться.
    Эти безответственные наскоки Фиби встретили с моей стороны полное понимание. Ибо я столько сегодня выпила, что тут же с энтузиазмом выразила свое согласие. У мужчин возражений против бесцельной траты времени, как всегда, не возникло. Итак, решено. Завтра в восемь утра встречаемся у кладбища Сент-Сепулькр — чтобы задать стартовую оптимистическую ноту — и вверх по реке, пока ноги несут. Ночуем на постоялом дворе — и обратно. Дождь? Что ж, вымокнем, не впервой.
    На следующее утро я проснулась, проклиная себя, но… что ж делать, пошвыряла в свой затертый рюкзак теплые вещи и понеслась на кладбище.
    Конечно же, мы вымокли, но не чрезмерно. Следуя извивам Изис, вышли к симпатичной харчевне, очень неплохо пообедали, выпили… и еще выпили, и еще добавили… Мы с Фиби разыграли узкую кровать, она выиграла, а я собрала кучу подушек и уютно устроилась на полу. Заснула в превосходном настроении, но в три часа ночи проснулась от страшного грохота в коридоре. Я проковыляла к двери, завернутая в одеяло и в обнимку с подушкой. Очки остались в башмаке, но рассерженную физиономию хозяина я различила.
    — Есть тут среди вас Мэри… как ее…
    Сердце мое отчаянно забилось и одновременно рухнуло куда-то под откос.
    — Рассел? Я Мэри Рассел.
    — Во-во. Рассел. Там какой-то чокнутый у порога, срочно, среди ночи, вас требует.
    Дальнейших его излияний я не слышала. Захлопнув дверь, рванулась к одежде. Натягивая свитер, сунула ногу в башмак и чуть не раздавила очки. Штаны, конечно, попытались налезть на меня задом наперед. Тут Фиби зажгла свечу, и стало чуть легче.
    — Что случилось, Мэри?
    — Сама не пойму. Надо посмотреть.
    — Пойти с тобой?
    — Нет-нет, ни в коем случае. Там хозяин. Сейчас вернусь.
    — Возьми с собой палку! — крикнула она вдогонку.
    Чтобы избежать дальнейших препирательств, прихватила палку.
    Хозяин прошел со мною вниз. Оказывается, он оставил «чокнутого» за дверью. Фигура гонца показалась мне незнакомой.
    — Холмс? — с сомнением спросила я.
    Человек повернулся, и я узнала его.
    — Билли?
    Уже не молодой мужчина, один из давних, еще со времен Бейкер-стрит, добровольных помощников Холмса.
    — Да, мэм.
    Я подхватила его под руку и втащила в таверну, несмотря на ворчание хозяина. Билли смахнул с себя промокшие шляпу и шарф, глянул, куда бы их пристроить, и просто уронил на пол. Он тотчас же принялся расстегивать куртку. Я вытащила из кармана купюру и сунула ее хозяину, прервав его словоизвержения.
    — Огонь, прошу вас, еду, питье, побыстрее.
    — Да, мисс. Сию минуту.
    — Мисс Рассел, у меня приказ немедля доставить вас в город.
    — Ничего, все равно мне надо еще одеться. Вы один?
    — Брат ждет снаружи.
    Он расстегнул наконец свою тяжелую куртку. Я приняла конверт, но не спешила его распечатывать.
    — Как вы меня нашли?
    — Дома у вас сказали, что вы гулять пошли, ну, мы следом. Двадцать восемь постоялых дворов объехали. Этот двадцать девятый.
    Я представила себе, как они с братом выслушивали все, что о них думают двадцать восемь разбуженных среди ночи хозяев постоялых дворов.
    — Отогревайтесь, я позову вашего брата, — сказала я ему и, сжав конверт, открыла дверь и свистнула.
    И вот уже братья приложились к горячему чаю с бренди, а я разорвала конверт и вытащила листок, записку от Холмса. Написанную второпях, строки съезжают вниз.
    Вероника Биконсфилд едва избежала гибели в метро сегодня (четверг) в четыре часа. Врач заверил что она выживет. Больница Гайз, палата 356.
    Послал к ней Ватсона.
    Вот и погуляли. Пора возвращаться к прежней жизни. Я заспешила наверх, быстро схватила вещи, и вот уже мы трясемся в забрызганной грязью машине в направлении Лондона.
    Ронни лежит в отдельной палате. То, что не прикрыто одеялом, почти полностью скрыто под бинтами. Взгляд сидящего рядом с больничной койкой мощного мужчины обращен к двери. На коленях небрежно брошенный пиджак, под которым, как я хорошо знаю, спрятан старый армейский револьвер, направленный в сторону входящих. Увидев меня, мужчина улыбается, встает и, оставив пиджак в кресле, направляется к двери. Я отступаю в коридор, чтобы не беспокоить Веронику.
    — Мэри! Я уж опасался, что этот парень в Ирландское море свалился.
    «Парень» — это Билли, по возрасту годящийся мне в отцы.
    — Здравствуйте, дядя Джон. — Я приложилась к щеке Ватсона. Гладкая. Успел побриться. Значит, Холмс какое-то время дежурил здесь лично. — А где Холмс?
    — Холмс… Гм… Кто его знает. Где-то здесь и, должно быть, к утру вернется. Значит, уже скоро. Как поживаете, Мэри? Рождество весело прошло? День рождения ваш я прозевал, разумеется. Но кое-что вам привез. Из Филадельфии. Неплохой городок, знаете ли…
    — Правда? Спасибо. Рождество… хорошо, все в порядке. А вот с Вероникой… Знаете, как это случилось?
    — Похоже, что она упала на рельсы перед прибывающим поездом. В подземке. Точно не помню, на какой именно станции… Ушибы, сломана рука, множество царапин и кровоподтеков. Но жизнь вне опасности. Повезло. Холмс не очень верит, что это несчастный случай, потому вызвал меня подежурить. Родители заходили, молодой человек приезжал с Холмсом, больше никого. Кроме медперсонала.
    — Послушайте, дядя Джон, Холмс прав. Риск большой. Даже больничным служащим нельзя доверять. Мало ли… какой-нибудь укол — и…
    — Вы и Холмс. Вот уже двое считают меня птенцом желторотым. Конечно же, я слежу за ситуацией. А сейчас приведите себя в порядок, пока сотрудники больницы не заметили ваших грязных сапог.
    Я уже собралась уходить, когда Ватсон издал столь излюбленный английскими полковниками звук: что-то вроде «ыг-г-гым-м-м».
    — Между прочим, Мэри… Э-э… Затрагивал ли Холмс… Говорил ли он вам что-либо о… гм… о феях?
    — О феях?
    Интересы Холмса разнообразны и не всегда предсказуемы или объяснимы, но тематика детских сказок меня несколько удивила.
    — Да, знаете ли, такие… феечки с крылышками, там… порхают, пляшут и поют… левитируют… — Ватсон неопределенно повел рукой. Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке.
    — Не часто я его видела в последние дни, но когда видела, о феях речи ни разу не заходило. С чего бы вдруг?
    — Вы, стало быть, еще не наткнулись. Честное слово, я не виноват. — Ватсон прижал руку к сердцу. — Если б меня спросили, я бы сразу ответил решительным отказом. Я и издателям уже пожаловался, но они говорят, дело дохлое, потому что он всего лишь литературный агент.
    И тут до меня наконец дошло.
    — Вы о Дойле? Что он натворил?
    Ватсон застонал.
    — Даже говорить не хочется. Холмс вел себя со мною недопустимо, утверждал, что я испортил его карьеру, связавшись с этим человеком, что его теперь никто всерьез принимать не будет…
    — Бросьте, дядя Джон. Холмс наверняка так не считает. Уж вы-то должны его знать. Через неделю он все забудет.
    — Уже две недели прошли, а он все тот же. Холодная вежливость. И сюда пригласил так же. Честно, я совершенно ни при чем.
    — Я с ним обязательно поговорю, — пообещала я, но Ватсона этим не успокоила. Наоборот, он еще больше взволновался.
    — Нет! Ни в коем случае! Он на эту тему здраво рассуждать не в состоянии. Ни слова о феях, о Дойле, о «Стрэнде». Вообще обо мне ни слова.
    — Как скажете, дядя Джон. Буду молчать. Да не беспокойтесь вы так, рано или поздно все образуется.
    Озадаченная, я вышла из больницы, стараясь не ускорять шага. Даже Ватсон, очень хорошо меня знавший, не предполагал, что один лишь вид больницы вызывает у меня дрожь. Не излечила от этого недуга и работа в качестве сестры милосердия в годы войны. Я так спешила, что дворнику с метлой, подметавшему улицу, пришлось зацепить меня своим рабочим инструментом, чтобы я обратила на него внимание. И это несмотря на то, что я знала: Холмс обязательно где-то сейчас появится, в обличье дворника или в каком-нибудь другом.
    Дворник меня как будто не заметил, сунул метлу в свою мусорную тележку и кошмарного вида рабочей рукавицей утер нос, одновременно прикрыв рот, из которого донеслось еле различимое: «Станция „Лондон-бридж“, первая скамья справа». И разразился кашлем. Я поспешно удалилась, не дожидаясь живописной фазы отхаркивания.
    Дойдя до упомянутой станции, я купила утреннюю газету. На последней странице заметка об инциденте с Вероникой. Уселась и пролистала газету. Сообщения об охотничьих подвигах принца Уэльского. Три лисицы! Конечно же, заблаговременно доставленных из зоопарка и выпущенных под пули бравых зверобоев. «Первый суд первой инстанции с первой женщиной в качестве судьи!» Доблестные первооткрывательницы, первопроходицы, пробившиеся в отель Эйлсбери, вломившиеся в мужские ряды судейского сословья. Так, что там у нас дальше? Рисунок легкого платьица при невероятно замысловатой шляпе с заголовком: «Лучший наряд для Ривьеры». Колонки уголовных ужасов… Но тут на скамью рядом со мной плюхнулось какое-то громоздкое и весьма вонючее тело. Возмущенно тряхнув газетой, я отодвинулась.
    — Вы вернулись скорее, чем ожидалось, Холмс. Почему вы не в Марселе?
    — Сложно допрашивать свидетелей, которых уже кто-то освидетельствовал, Рассел. Все трое покойники.
    Подгоняемый поездами ветер рвал из рук газету. Справившись с нею, я досадливо поморщилась.
    — Эти уловки, Холмс… Неужели они настолько необходимы? Скоро начнем пароли назначать.
    — Как сказать, как сказать. Больничный служитель для какой-то надобности следил за Майлзом Фицуорреном, придется его переместить… газету держите естественнее, Рассел, расслабьтесь.
    Голос у Холмса какой-то размытый. Должно быть, из-за накладных зубов, косых и коричневых. И из-за куска хлеба (с беконом, судя по запаху), который он сунул в рот. Интересно, как Холмс умудряется жевать сэндвич искусственными зубами?
    — Мисс Биконсфилд пока ничто не угрожает, но мы с Фицуорреном посетим ее родителей и убедим перевести дочь под присмотр в частную клинику. Это расширит свободу маневра.
    — Мне что делать?
    — Займитесь Храмом. Ответ там.
    — А… полиция?
    — Что — полиция?
    — Может, поставить их в известность?
    — Нет, ну вы просто образец законопослушного гражданина! — ядовито выдавил сидящий рядом со мной небритый грязный тип, с трудом проворачивая язык в полупрожеванном месиве. — Разумеется, сбегайте к своему любимому инспектору Аестрейду. Он, без сомнения, заинтересуется.
    — Ради Бога, Холмс, будьте серьезнее.
    — Я серьезно. Откровенно говоря, вы совершенно правы, — к моему удивлению вдруг согласился он. — Мисс Биконсфилд будет нетранспортабельна еще три-четыре дня, а Ватсон не железный. Пусть к ее койке выставят полицейскую охрану. Вот только любят они лапу накладывать на все, до чего дотягиваются. И им не понравится, что мы не сообщим, откуда ветер дует. Но ведь помочь жертве преследования или сунуть нос в дела церкви — вовсе не преступление, не так ли?
    — А Майлз… — начала я, но тут на нас упала тень, и раздался начальственный голос.
    — Почтеннейшие, здесь не столовая, — провозгласил констебль. — Если вы не на поезд, прошу удалиться. Билетики!
    Холмс приниженно засуетился, сунул недожеванный сэндвич в грязный карман и засеменил к своей тачке. Констебль величественно развернул медную морду в мою сторону, но я уже сложила газету и поспешила к окошечку кассы, где топталась очередь торопящихся на работу утренних пассажиров.

ГЛАВА 13

Пятница, 14 января
    Неудержимо рвется из женщины неуемность,
    бахвальство ее распирает.
Иоанн Хрисостом
    Ценою приниженных улыбочек и притянутых за уши объяснений я получила в «Превратностях судьбы» комнатку. Закрыв за собой дверь, вынула переданный мне Холмсом конверт, разложила содержимое по кровати — и удивилась обилию информации о Храме Марджери Чайлд. Конечно же, Холмс добыл все эти сведения не в одиночку. Состояние финансов, личные характеристики, сухие справки, цитаты, собственные комментарии… Один и тот же почерк, очевидно, профессионального конторского клерка. Одинаковая бумага, везде те же чернила. Методика сбора материала не бросается в глаза, однако отличается тщательностью и продуманностью. Весьма разнообразны источники информации: беседа с кухаркой, опрос горничных, исследование содержимого корзины для мусора, уличная слежка. Нет, не полиция собирала эти материалы.
    Оказалось, что Майкрофт, брат Холмса, по какой-то причине заинтересовался церковью Марджери Чайлд еще несколько месяцев назад. Этот «бухгалтер-счетовод» вел открытые и закрытые, явные и тайные счета и интересовался не только бухгалтерией. Когда Шерлок Холмс обратился к брату, тот просто поручил своему клерку скопировать уже собранные материалы, сэкономив нам уйму времени.
    Поскольку интерес Майкрофта носил поверхностный характер, в собранном материале имелось немало прорех. Так, упоминалось, скажем, об убийстве Айрис Фицуоррен, но отсутствовали детали. Более полной оказалась информация о смерти Делии Лэрд, но не больше, чем я узнала от Вероники. Были и не относящиеся к делу сведения, например, о том, что на последнем курсе Оксфорда Вероника заинтересовалась социализмом. Но при всей неполноте информация эта побуждала к размышлениям.
    Глубже всего Майкрофт врылся в финансовые аспекты деятельности Храма. И результаты не могли не беспокоить.
    Делия Лэрд происходила из семейства настолько же состоятельного, насколько и почтенного, владевшего несколькими фабриками в центральных графствах. Оба брата Делии погибли во Франции, она унаследовала львиную долю отцовского состояния. И завещала все Марджери. Сумму весьма солидную.
    Айрис оставила меньше, около десяти тысяч фунтов стерлингов. Была и еще одна покойница, о которой я пока не слышала. Некая Лилиан Маккарти. Тоже не из бедных. Погибла в дорожно-транспортном происшествии в октябре. Свидетелей трагедии обнаружить не удалось. Ее смерть и привлекла к себе внимание дотошного Майкрофта. Храм получил почти все ее состояние.
    Очень подозрительная череда смертей, но ничего конкретного Майкрофт все же не откопал. Он зафиксировал слухи и сплетни, по большей части о самой Марджери, но, конечно же, не подтвержденные, а иногда и откровенно нелепые. Даже Майкрофт, никогда с Марджери не встречавшийся, всех и вся подозревавший, в особенности женщин, вынужден был отбросить как полную чушь сообщения о сатанинских ритуалах и колдовстве. К судебной ответственности мисс Чайлд никогда не привлекалась, располагала к себе даже тех, кто с насмешкой, с презрением или с негодованием относится к ее Благой Вести. Кстати, на те дни, когда произошли все три упомя нутые смерти, у нее имелось железное алиби. Было в досье и упоминание о браке и вдовстве Марджери. Ну и ушлый же тип этот Майкрофт! Ведь она никому не сообщала о своем замужестве.
    Помещения клуба опустели. Постоялицы позавтракали и отбыли по своим делам. Я запихала бумаги обратно в конверт и взяла их с собой в ванную. Мысли отвлеклись от прочитанного и сосредоточились на Холмсе, на его маниакальной склонности к уединенности, секретности, маскировке. Лежа в ванне, я представляла себе, как он ныряет в одно из своих убежищ в обличье курьера-разносчика и тут же выскакивает в наряде монахини или переодевшись уличным торговцем, с какими-нибудь карандашами в коробках. Потом подумала, насколько сложно оборудовать даже одну такую тайную каморку. Вряд ли найдешь для нее место по объявлению в газете. Повара там не заведешь, почту не получишь. Много народу туда тоже не пригласишь. В полудреме я перебирала новые и новые недостатки холмсовских тайных норок, придиралась к тому и другому. Вот, например, понадобилась мне какая-либо одежда, а она в другом убежище… А вдруг здание продадут, прибежишь однажды, а новые хозяева ремонт затеяли, стены сносят… Или рядом что-нибудь переделывают, электричество отрезали… Я поздравила себя со столь ярко выраженной изощренностью и проницательностью и очень кстати вспомнила слова моего стряпчего, мистера Арбетнота:
    — Вы теперь весьма состоятельная молодая леди, мисс Рассел, но, к сожалению, вы не вполне подготовлены к этой роли. Если вам понадобятся совет и поддержка, я и мои партнеры сочтем за честь сделать все возможное. Мы храним глубокое уважение к вашим родителям. — И менее официальным тоном добавил: — Мы с вашей матушкой, моей кузиной, всегда поддерживали добросердечные отношения.
    Ровно в десять я позвонила в его контору. Чопорная секретарша мгновенно соединила меня со старшим партнером.
    — Рад слышать, мисс Рассел, — дипломатично приветствовал он меня.
    — Мистер Арбетнот, извините за беспокойство, но вы любезно предложили воспользоваться вашей поддержкой, а я как раз нуждаюсь в помощи.
    — Слушаю вас, мисс Рассел.
    — Мне нужны квартира и прислуга, но я не хочу сама все это искать. Не могли бы вы поручить кому-нибудь из ваших подчиненных порекомендовать мне надежного агента?
    — Разумеется, — тут же согласился он, как мне показалось, с некоторым облегчением. Я перезвоню вам в ближайшее время.
    Я поблагодарила и дала ему номер телефона. Мистер Арбетнот позвонил уже через десять минут:
    — Мисс Рассел, я нашел нужного вам человека. Его зовут мистер Белл. Если желаете, я вас немедленно соединю с ним.
    Я согласилась, поблагодарила и тут же услышала другой голос с ярко выраженным акцентом кокни:
    — Мисс Рассел, я Фредди Белл. Мистер Арбетнот сказал, что вы ищете квартиру и прислугу. Можете уточнить, каковы ваши требования и какие суммы ежемесячно вы готовы платить, чтобы я побыстрее вам помог?
    — Да, конечно. Больших хором мне не нужно, всего комнат пять или шесть. Плюс площадь для прислуги. Важно местоположение. Блумсбери или окрестности.
    Он мгновенно понял смысл моей затеи, что только улучшило мое мнение о фирме «Арбетнот, Мейер и Пероун».
    — Место, где вы можете принять кого угодно, чтобы он не чувствовал себя не в своей тарелке, правильно я уловил?
    — Совершенно верно. Впечатляющее, но не подавляющее.
    — Понял вас, мисс. А слуги?
    — Думаю, горничная, которая способна в случае необходимости сварить яйцо всмятку.
    — Значит, экономка. И шофер?
    — Предпочитаю водить автомобиль сама, — решительно заявила я.
    — Но для отдельных случаев дворецкий или шофер?
    Краткая пауза.
    — Хотите родственников пристроить? — съязвила я.
    Более длительная пауза.
    — Мисс, я ценю свое положение в фирме, надеюсь на служебный рост и ни за что не стал бы подвергать опасности свою репутацию.
    — Извините, мистер Белл. Я подумаю. Да, и вот что — главное сейчас не цена, а скорость. Возможно, квартира мне понадобится ненадолго, но лучше бы найти ее уже к завтрашнему дню. Естественно, я готова заплатить за срочность. Вы сможете порекомендовать агентство?
    — Я ваш агент, мисс Рассел. Мистер Арбетнот поручил мне выполнить эту работу для вас. Если сможете встретиться со мной после полудня, то предоставлю для осмотра несколько квартир.
    — Так быстро? Очень хорошо. Давайте встретимся в три часа, в моем клубе.
    — Договорились, в три часа, клуб «Превратности судьбы». До встречи, мисс Рассел.
    Весьма своеобразный тип. Большинство «весьма состоятельных молодых леди» обиделись бы, если бы солидная фирма спихнула их на какого-то кокни. Многие предприниматели держат специально для таких клиенток любезных молодых людей при галстуке и обладающих безупречным выговором. Но кузен моей матушки достаточно доверял моему здравому смыслу. Я с нетерпением ждала трех часов.
    Следовало, однако, позаботиться о собственном обличье. У эльфов всего четыре руки на двоих, кроме того, их мастерство элитного пошива в моем случае не вполне уместно. Требовалось что-то дорогое, но не уникальное. Обратившись к консьержке и управляющей, я обнаружила, что эти милые дамы не лучше меня осведомлены, где можно купить подобные вещи. Информацией поделились мои соклубницы, и, зажав в одной руке список с адресами, а в другой — чековую книжку, я отправилась покорять мир лондонской моды.
    Хотя времени у меня было не так уж много, я управилась к сроку — при живейшем содействии персонала магазинов. Вернувшись в «Превратности судьбы», я увидела при входе штабель из коробок с платьями. Стол консьержки погребен под шляпными картонками. Упаковки с чулками и нижним бельем выплеснулись в соседнее помещение, проход коридора окаймлен парадом туфель и сапог, а вход на лестницу затрудняют маленький секретер, шелковый ковер и клетка для птиц. (Птицу я попросила доставить позже, уже в квартиру.) Один из курьеров в зеленой ливрее как раз покидал помещение, оставив картонку в руках совершенно ошеломленной консьержки. На коробке — фамилия дорогого меховщика, на лице консьержки — гамма красок и переживаний. Вряд ли с нею случалось нечто подобное за все время службы в этом клубе.
    — Мисс Рассел! — пискнула она. — Мисс Рассел, да что же это такое? У нас нет места для хранения всего этого. Я не могу отвечать за сохранность…
    Она шевельнула рукой и чуть не выронила коробку.
    — Понимаю, мисс Коркоран, понимаю ваши затруднения и обещаю все это отсюда убрать. — Пусть Фредди Белл постарается. Покажет, на что он способен. — Но сейчас, извините, мне некогда. Я ищу квартиру.
    Схватив наугад несколько коробок, я понеслась наверх, стукнувшись о свой новый секретер.
    Фредди Белл прибыл точно в три на «даймлере» с ливрейным шофером. Он заморгал, увидев мою особу — вероятно, мистер Арбетнот не смог точно меня описать, — а консьержка заморгала, увидев автомобиль. Чтобы не надрываться, перекрикиваясь сквозь стекло, я не позволила мистеру Беллу остаться рядом с водителем.
    — У меня список из семи вакантных квартир, — сообщил мистер Белл, усаживаясь рядом со мной. — Прежде чем поедем смотреть, можно ознакомиться с их характеристиками. И на семь вечера я пригласил в контору трех горничных и три супружеские пары из слуг. Вас это устраивает?
    — Вполне.
    И машина тронулась по маршруту.
    Третья из просмотренных квартир оказалась идеальной. Находилась она в Блумсбери, рядом с Грейт-Ормонд-стрит, в новом здании, выстроенном на месте разрушенного в 1917 году сброшенной с «Цеппелина» бомбой. Квартира на четвертом этаже, шесть больших комнат и кухня. Хозяева уехали в длительную поездку по обеим Америкам. Меблировка модная, в последнем европейском стиле, хрупком и колючем, сплошные углы да трубы, металл да зеркала, излишек драматизма, обширные поверхности закрыты ржавого цвета коврами, нежно-розовыми драпировками. Ткани переизбыток. Шикарно — хотя и ужасно.
    — Беру.
    — Да? То есть я хотел сказать, очень рад, что вам понравилось. В подвале помещения для прислуги.
    — Тоже беру. Эта ваша родственница умеет готовить?
    — Да, разумеется, мисс.
    Клейкие пудинги и водянистые овощи. Ладно, все равно питаться буду по большей части в ресторане.
    — Отлично. Хоть сейчас готова подписать бумаги, если найдете представителя. И надо кого-нибудь послать за вещами в «Превратности судьбы».
    — Будет сделано, мисс.
    Вопрос с прислугой решился сразу, когда оказалось, что троюродная сестра Фредди Белла и ее муж весьма приятные, спокойные и сообразительные люди. Их прежний наниматель уехал в Индию, где слуги дешевы, хотя и ужасны. Фредди и мой новый дворецкий поехали за вещами, а горничная-экономка отправилась в подвал осматривать свои новые помещения.
    Оставшись одна, я прошлась по своему временному обиталищу, несколько ошеломленная тем, с какой скоростью мистер Белл все устроил, узнав, что «расходы не имеют значения».
    Один из крайне немногих полезных навыков, приобретенных мной за шесть лет опекунских хлопот моей тетушки, — умение обходиться без денег. Мне их выделяли крайне мало, а обращаться за помощью к кому-либо мешала гордость. Теоретически одна из самых богатых особ женского пола в Суссексе, на практике я получала на руки меньше, чем дочка местного мясника.
    Лишь однажды, два года назад, я вырвалась из-под опеки, заняла у Холмса кучу денег и устроила оргию покупок. Примерно такое же удовольствие я получила и сегодня, истратив, правда, намного больше средств.
    Чтобы продолжать расследование того, что творится в Храме, не буду выходить из образа. Щедрое пожертвование в библиотечный фонд, смена обносков на высокую моду, вход наследницы вовладение наследством. Марджери может прочитать в «Таймс» извещение о переходе недвижимости в Суссексе во владение Мэри Рассел. Я остаюсь ее учительницей, но она начнет меня обхаживать.
    Я подошла к широкому окну, занимавшему почти всю наружную стену, выглянула на улицу. Внизу, под лишенным листьев платаном, остановилось такси. Фредди вышел и выволок гору картонок, и внезапно на какую-то долю секунды мне показалось, что я вернулась на другую улицу, на два года назад, и заглядываю в экипаж, вижу изуродованные, изодранные с остервенением остатки одежды, купленной мной в тот счастливый день. Фредди вошел в подъезд. Я передернула плечами, закрыла шторы, направилась к двери.
    Эту ночь я спала в дорогой квартире, набив стенные шкафы накупленными в изобилии дорогими вещами, обширная кровать призрачно отдавала сигарами и духами, в ванной ни куска мыла, в кухне пусто.
    Очень интересная игра.

    Новая прислуга носила фамилию Куимби. Я окрестила их Ку и миссис Ку. Не знаю, насколько слугам это понравилось, спросить их я не догадалась. Я попросила обоих подняться в кухню в девять, и в девять они уже были в кухне. Усевшись, я указала им на другие стулья. Муж и жена переглянулись и уселись на краешки сидений.
    — Так, отлично, — начала я. — Вы уже, наверное, поняли, что я не имею представления, что с вами делать. Мне двадцать один год, я только что унаследовала кучу денег и хочу узнать, как с ними обходиться. Не буду врать, что привыкла к толковому хозяйству. У меня еще не было ни горничной, ни шофера, ни дворецкого, так что я буду то и дело путаться у вас под ногами, отвечая на звонки, забирая почту, лазить на кухню, чтобы приготовить себе еду — в общем, буду вас раздражать. Если хотите, можем попробовать, что получится.
    Конечно, сказанное мною не было на сто процентов истинно, но соответствовало принятым мною образу и манере поведения — делать то, что я пожелаю, а не быть игрушкой слуг. Супруги снова переглянулись, затем миссис Ку встала и направилась распаковывать большую корзину, которую они принесли с собой — к моему удовольствию, там оказался и кофе, — а Ку слегка расслабился и кивнул.
    — Мы согласны, мисс.
    — Превосходно. Уверена, что постепенно мы друг к другу притремся. Итак, во-первых, миссис Ку, — пища. «Фортнам и Мэйсон» меня знают, достаточно сказать, что я теперь живу здесь, а не в Суссексе. Ку, вы, наверное, знаете порядочных виноторговцев?
    — Конечно, мисс.
    — Закупите, что положено. Для коктейлей. Коктейли взбиваете?
    — Да, мисс.
    — Конечно, вы скажете, что это дурной тон, но что поделаешь, людям нравится. И вот что еще, Ку, если хотите надеть пиджачную тройку, то я не возражаю.
    Первый раз я увидела озабоченность в его глазах. Как будто я предложила ему подавать коктейли в купальном костюме.
    — По правде говоря, не очень хочу, мисс.
    — Неужели? — Я увидела в его глазах понимание. — Итак, у меня сегодня много дел. Завтракать не буду, но от этого кофе не откажусь. Сделайте покрепче. Утром с молоком — но только утром. И всегда без сахара.
    — Я принесу, мисс, — сказала миссис Ку. — Может быть, сначала приготовить вам ванну и помочь одеться?
    — Спасибо, сегодня я сама, у вас и так полно дел. Может, в другой раз… Скажите, а прически вы делать умеете?
    — Не знаю, как с нынешними модными, с короткими, но с вашими волосами управлюсь.
    — Вы, оказывается, многое умеете. Мистер Белл сказал, что вы еще и неплохо готовите.
    — Нельзя сказать, что я повар высокого класса, но иной раз и со зваными обедами справлялась.
    — Отлично. Я пока не собираюсь пиров закатывать. Сегодня обустраивайтесь. Доставайте там полотенца и прочее.
    Я потратила еще несколько минут, объясняя свои предпочтения в цветах и запахах — не переношу цветочных — вкусы (свинину не ем, если есть выбор; не ем устриц и омаров; не люблю сметанные подливки к мясу — много чего не люблю). Сообщила также, что чаще всего питаться буду вне дома, а дома всегда буду рада омлету и тому подобному. Затем я послала К у арендовать автомобиль, какой ему понравится, — это задание ему явно пришлось по душе. Миссис Ку отправила закупать необходимое для хозяйства, а я сама переоделась и взяла такси до больницы Гайз. Оттуда я собиралась в Новый Скотленд-Ярд.

ГЛАВА 14

Суббота, 15 января
    Догадка женщины намного точнее, чем уверенность мужчины.
Редъярд Киплинг (1865–1936)
    Вероника и Майлз закрыты от меня горами цветов, корзинами фруктов, стопками книг, открыток, журналов. Оба сначала меня не признали. Он встал нерешительно, настороженно, но вежливо, она любезно улыбнулась, но тут лицо ее изменилось.
    — Мэри? Боже милостивый, ты ли это? Вот это да! Ты выглядишь потрясающе!
    — Твое удивление мне льстит, Ронни. Привыкла, что я смотрюсь, как собачий хвост? Нет уж, лучше потратить деньги на наряды, пока до них не добралось налоговое ведомство. Добрый вечер, лейтенант Фицуоррен. Присаживайтесь, я ненадолго. — Лейтенант, разумеется, остался на ногах. — Ронни, расскажи мне, что случилось.
    — Честное слово, Мэри, и сама не знаю. Память, как будто, в порядке. Что-то произошло на линии, поездов не было. Народу накопилось. А потом… Как будто движение воздуха в туннеле, народ сзади все напирал, и… И все. Я даже рада, что не помню остального.
    — Никого из знакомых не заметила?
    — Никого. А почему ты спрашиваешь?
    Я внимательно всмотрелась в ее лицо и нашла, что цвет лица достаточно здоровый.
    — Потому что тебя толкнули, Ронни.
    — Конечно, толкнули, я и говорю… Постой, постой… Ты хочешь сказать… Подстроили? Умышленно толкнули? Мэри, с чего ты взяла? Это просто несчастный случай…
    — Не кажется ли тебе, что в Храме в последнее время произошло слишком много несчастных случаев?
    — Нет-нет, Мэри, что ты… Это… Нет!
    — Как ты думаешь, почему тебя ни на минуту не оставляют без присмотра? Холмс, доктор Ватсон, лейтенант Фицуоррен…
    Ронни побледнела. Она схватила ладонь Майлза, который выглядел столь же больным, как и она сама.
    — Как ни прискорбно это признавать, Ронни, но в Храме в последнее время происходит нечто странное, и я намерена выяснить, в чем дело.
    Глаза ее расширились, черты лица заострились.
    — Айрис?
    — Айрис. Обставлено как привет из мира наркоторговцев. В октябре Лилиан Маккарти. В конце августа…
    — Делия Лэрд.
    — Сколько ты завещала Храму, Ронни?
    — Двадцать тысяч. И ты ду… О, нет, Мэри. Мэри, как можно…
    — Ронни, — я сделала как можно более убежденное лицо, — я не утверждаю, что Марджери в этом участвует.
    — Но как же без нее, если ты права?
    Неплохой вопрос.
    — Лично она не причастна ни к одной из этих смертей. У нее алиби на все три случая.
    — Кто же тогда?
    — Возможно, кто-то из ближайшего окружения Марджери. Я не вижу ее способной на это, если я ясно выразилась.
    — Да, да, — с жаром согласилась Вероника. Даже если Марджери совершила преступление, то… то не ради денег.
    Это не вполне совпадало с моим ходом мыслей, но я не стала ее поправлять.
    — Тогда кто? — вмешался наконец Майлз.
    — Кто-то вхожий к Марджери. Хитрый, жестокий. Лично заинтересованный в обогащении Марджери или воображающий, что он таким образом оказывает ей услугу.
    — Мари, — прошептала Вероника.
    — Отправилась бы Марджери в Йорк без нее? — спросила я, и Вероника помрачнела.
    — Нет. Скорей всего, нет.
    — Проверим. Но не думаю, что у Мари хватит мозгов на это. Кто знает о завещаниях?
    — Марджери, конечно. Рэчел Маллори, она отвечает за персонал. Да любой, имеющий доступ к документам. Там есть папка с надписью: «Завещания».
    — Очень удобно. Шкаф запирается?
    — Да. Но ключи хранятся в столе Сюзанны, который никогда не запирается.
    — Еще удобней. Итого — в курсе не более двух сотен человек. Это значительно сужает круг поиска. Умеет читать, любит Марджери — вот и кандидат.
    — Что ты собираешься делать, Мэри?
    — Сделаться в Храме своей в доску и задавать много-много разных незначительных вопросов.
    Я не добавила, что собираюсь вести разговоры о своем новом завещании.
    — Будь осторожна, Мэри.
    — Осторожна? А что мне угрожает? Между прочим, ты про нас с Холмсом никому не говорила? Что мы друзья?
    — С тех пор, как ты попросила — никому.
    Прелестно!
    — А до этого?
    — Даже не знаю… Смутно вспоминаю, что однажды… просто вскользь, мимоходом, что-то типа: «Моя соседка в Оксфорде — теолог, она лично знает Шерлока Холмса». Что-то в таком духе.
    — Кому?
    — Не помню, Мэри, извини, там много народу было. Кажется, в Храме, но, возможно, и где-то еще.
    Она перевозбудилась, чего, конечно, следовало избегать.
    — Не волнуйся, Ронни. Если вспомнишь, скажи мне, но ничего страшного. Главное — выздоравливай. И надо быть начеку. Не думаю, что они снова попытаются, но… Не хочу потерять подругу из-за того, что недооценила опасность. Я тебя прошу о двух одолжениях.
    — Что угодно.
    — Прежде чем соглашаться, выслушай. Во-первых, хочу поставить в известность Скотленд-Ярд. Они тебя допросят. Ты скажешь им о завещании, и когда они спросят, толкнули ли тебя, ответь, что не можешь вспомнить, но вполне возможно. Они приставят к тебе охрану, пока врачи не разрешат тебе передвигаться.
    — И все?
    — Нет. Второе: я хочу, чтобы ты отсюда уехала. Ненадолго, на две-три недели, но куда-нибудь подальше. Можешь в частную клинику. Во всяком случае, мы распространим такую версию.
    — Ну-у, Мэри…
    — Это необходимо. Три недели. Я не могу разорваться и следить за тобой все время.
    — Э-э, — зашевелился Майлз, — я бы предложил домик в Шотландии. В это время года там, конечно, скучновато, но дров хватит.
    — Отлично! — выпалила я, прежде чем Вероника успела открыть рот. — Как только доктор разрешит, забираете ее туда и не выпускаете из виду ни на минуту, пока я не дам знать. У меня только одно опасение, лейтенант Фицуоррен. — Я уставилась на него в упор. Майлз медленно, но уверенно выпрямил спину.
    — Можете не беспокоиться, мисс Рассел. Пока Вероника… Пока я отвечаю за безопасность мисс Биконсфилд, ничто не выбьет меня из колеи.
    — Прекрасно, лейтенант Фицуоррен, — сказала я, и никому из нас не показалось странным, что я, лишь перешагнувшая порог совершеннолетия, берусь его судить. — Я или Холмс завтра появимся здесь и обсудим, каким путем лучше перемещаться и как поддерживать связь. Вы тем временем никому ни слова. Даже своим родным.
    Они пообещали мне все так и сделать, и я собралась уходить, но задержалась, обратив внимание на журналы и газеты.
    — Тут наверняка и «Стрэнд» затесался, — решила я. — Можно посмотреть?
    Действительно, нашелся и декабрьский номер с интересовавшей меня статьей.
    — Я возьму это? Спасибо!
    Шагнув к больничной койке, я чмокнула воздух возле щеки Вероники, больше удивив этим жестом и этим «спасибо» себя, чем ее. Больница весьма заметно влияет на поведение человека, даже если он здесь всего лишь посетитель.
    Сдержав порыв на прощание помахать пальчиками, я оставила эту парочку в лапах их странной любви. Две недели в шотландском охотничьем домике вновь бросят их в объятия — или заставят перегрызть друг другу глотки.

    Чтобы позвонить в Скотленд-Ярд, я воспользовалась общественным телефоном. Ожидая соединения, раскрыла журнал. Кричащий заголовок: «Эпохальное явление! Феи на фото!» Статья написана в соавторстве с Артуром Конан-Дойлом, тон совершенно серьезный. Фото девочек вида хомо сапиенс, наложенные на какие-то статуэтки эльфов-феечек — настолько ненатурально, что я бы восприняла замысел как розыгрыш, — но по тону статья далека от шутки, да и какие шутки возможны при тяжеловесном ломовом слоге сэра Артура Конан-Дойла! К тому же реакция Ватсона… Издатель, во всяком случае, преподнес материал не в качестве шутки. Склонность Конан-Дойла к сверхъестественному в последние годы, после гибели сына, заметно увеличилась. Его рассказы о Холмсе обходились пока без спиритуализма, лишь изредка взлет необузданной фантазии автора вызывал недовольное ворчание Холмса. Однако история о феях, подписанная именем Конан-Дойла, да еще и в том же самом журнале, в котором печатались рассказы о Холмсе, — это уже слишком! Холмс винил в эксцентричности Дойла Соединенные Штаты: «Американское влияние!..», — и, читая статью, я поняла, что недовольство Холмса вполне обосновано.
    Телефон звякнул, женский голос оповестил, что на проводе Скотленд-Ярд. Далее меня соединяют с уголовной полицией, и я «делаю голос».
    — До-обрый вечер, — воркую я. — Будьте любезны, инспектора Лестрейда. Нет на месте? Ужа-асно. Не скажете ли вы мне в таком случае… — Я пропускаю мимо ушей тираду собеседника, выдерживаю краткую паузу, затем подпускаю в интонации ледяной холодности. — Нет, дорогой мой, вы мне ничем не поможете. Герцогу это не понравится. Могли бы вы… — Снова меня перебивают, еще одна пауза. — Мо — ло-дой человек, если вы хотите дойти в своей карьере до известных, э-э, ступеней, следите за своими манерами. М-да, о чем бишь я? Ага, вот: могли бы вы мне сказать, когда инспектор окажется недалеко от телефона? И предупреждаю ваш вопрос: ему мне звонить не следует, иначе я сразу же дала бы номер.
    У человека на другом конце линии, должно быть, замерзло ухо. Он откашлялся и просипел:
    — Да, мэм, конечно, мэм. Видите ли, я не могу гарантировать, но в четыре у инспектора встреча здесь, в Ярде, так что в пять он вполне может оказаться в своем кабинете.
    — Отлично. Пусть ждет моего звонка в десять минут шестого.
    — Мэм, как ему передать… — Я даю отбой.
    До пяти уйма времени. Надо как следует подготовиться к встрече с Лестрейдом и к визиту в Храм. Итак, в турецкие бани.
    Меня вымачивают, выпаривают, выкручивают и выколачивают, меня напудривают и надушивают, маникюрят и причесывают, одевают в доставленные миссис Ку шмотки и осторожно, как куклу, выставляют на мостовую. Не хватает лишь пары афганских борзых.
    Внимательно осматриваю сиденье такси, дабы предохранить чулки от зацепок, внедряюсь в машину.
    — Скотленд-Ярд, пожалуйста. И попрошу вас подъехать не от Уайтхолла, а со стороны набережной.
    — Как пожелаете, мисс.
    Можно было бы, разумеется, попросить Майкрофта добыть более полный отчет о гибели Айрис Фицуоррен, и я даже размышляла над этим секунд пять. Я ввязалась в это дело сама, через своих друзей и не намерена была уступать его Холмсу, Я буду вести этот случай так, как сама считаю нужным.
    Цель вечера — инспектор Джон Лестрейд, единственный знакомый мне служащий Скотленд-Ярда. Холмс контактировал с Лестрейдом неоднократно, работал с его отцом еще в те дни, когда жил на Бейкер-стрит. Два года назад Лестрейд вел дело о покушении на убийство мистера Ш. Холмса, мисс М. Рассел и доктора Дж. Ватсона. Как водится, мы с Холмсом распутали тогда это преступление, а Скотленд-Ярд пожал лавры.
    К сожалению, дело Айрис Фицуоррен вел не Лестрейд. Впрочем, даже если бы и он, то вряд ли я могла бы рассчитывать, что он удовлетворит мое любопытство. Помня произведенное мною на него впечатление, я понимала, что, узнав о грозящей ему встрече с мисс Рассел, Лестрейд постарается ускользнуть через другой выход.
    Впереди замаячила гнусная громада Скотленд-Ярда. Я постучала в стекло и показала водителю на ближнюю к реке сторону набережной. Он остановился под фонарем, вышел и подошел ко мне.
    — Нам придется подождать здесь несколько минут. Я собираюсь перехватить знакомого, который вот-вот должен выйти, но… но я не могу выйти к нему навстречу. Понимаете? — Я посмотрела таксисту в глаза. Он понимающе улыбнулся, но, к моему удивлению, совершенно нормальной улыбкой, а не похабной ухмылочкой.
    — Понимаю, мисс. Он вас не ожидает?
    — Вы схватываете все на лету, друг мой. Да, он меня не ожидает. Не могли бы вы…
    — Опишите мне его, чтобы я не ошибся.
    Что-то в моем описании вызвало на физиономии шофера озадаченность. Возможно, указание на его рост. Или сравнение с хорьком и крысой. Так или иначе, он удовлетворился описанием и беззаботно зашагал к зданию. Лестрейд появился не в 5.15, как я ожидала, а в 5.20, очевидно, так и не дождавшись звонка от герцога. Водитель отделился от стены, глянул в мою сторону, ожидая подтверждения, и ринулся в атаку. Последующие кадры в титрах не нуждались, и в финале эпизода Лестрейд проследовал к машине под конвоем водителя.
    Он пригнулся и выстрелил в меня пронзительным взором.
    — В чем дело, мисс…
    Тут глаза его округлились, он приоткрыл рот и запнулся.
    — Бог мой, мисс Рассел… Не ожидал… Мистер Холмс… — Он выдернул голову из машины, оставив шляпу внутри, однако водитель не превратился в мистера Холмса, и озадаченный инспектор засунул голову обратно.
    — Вас не узнать, мисс Рассел. Вы, э-э, сильно изменились.
    Такая «острота зрения» была одной из причин невысокого мнения Холмса о королевской полиции. Впрочем, следует признать, что я действительно выглядела несколько по-иному.
    — У вас есть причины для встречи?
    — Я хотела бы угостить вас пивком, инспектор.
    Эта щедрость богатой наследницы почему-то не вызвала у инспектора Лестрейда энтузиазма. Напротив, он помрачнел.
    — С чего это вдруг?
    — Или даже обедом, если у вас есть время.
    — Зачем?
    — Вы промокнете, оставаясь в таком положении, — нежно промурлыкала я.
    Действительно, моросил мелкий холодный дождик.
    — Да, вы правы. Однако мне пора домой.
    — Только кружечку, инспектор. И вопрос-другой. У меня, кстати, тоже есть кое-какая интересная информация.
    — О чем?
    — По делу Айрис Фицуоррен.
    — Я его не веду.
    — Знаю.
    — Почему тогда вы хотите рассказать это мне?
    — Всего лишь одну кружечку, инспектор.
    Усталость и нежелание пребывать в моем обществе боролись в нем с любопытством и присущей каждому полисмену жаждой информации. Наконец, решившись, инспектор с бдительной осторожностью влез в машину.
    — Куда прикажете, мисс? — спросил водитель.
    Я обратила вопросительный взор к Лестрейду.
    — Знаете «Белл-энд-быогл»?
    — А как же, сэр, — ответил водитель, уже прыгая за баранку.
    — Но напитки оплачиваю я, — строптиво повернулся ко мне Лестрейд.
    Тьма скрыла мою улыбку. Как раз этой фразы я от него сейчас и ожидала.
    Покидая такси, я милостиво приняла руку Лестрейда, а водителя попросила дождаться меня. Этот способный малый вполне стоит того, чтобы привлечь его в союзники.
    Лестрейд заказал пинту эля, я выбрала коктейль. Обычно я избегаю этих кошмарных смесей, но сейчас коктейль оказался естественным дополнением туалета. Вытянув в один глоток треть кружки, инспектор уставился на меня бусинками глаз.
    — Я жду, сударыня.
    Я улыбнулась, укоризненно покачала головой и начала неспешно, палец за пальцем, стягивать перчатки.
    — Хотите пропустить даму вперед, инспектор? Нет, прежде чем я выскажусь, хотелось бы услышать от вас информацию по делу мисс Фицуоррен, не попавшую в газеты.
    — С чего вы взяли, будто я что-то знаю?
    — Бросьте, инспектор. Вы наверняка общались сегодня со своими коллегами. С теми, кто ведет дело. — Выстрел наугад, к моему удовольствию, попал в цель. — В смерти Айрис Фицуоррен есть что-то странное. Что именно? Как это связано с клубом? Зачем вам Майлз Фицуоррен?
    — Вы знаете, где он?
    Я кокетливо склонила голову и вздохнула.
    — Вот видите! Никто мне ничего не говорит. Я даже не знала, что вы его потеряли. Я не знаю, что вы знаете. Как же я могу знать, чего вы не знаете? — Я провела пальцем по краю бокала. — Но если вы скажете мне, что вы знаете…
    — Да прекратите вы! — взвился Лестрейд, и я рассмеялась. — Ладно, но только я жду от вас чего-то стоящего взамен. И чтоб ни одна душа…
    — Ни одна душа. Кроме Холмса.
    Он кивнул и приложился к кружке.
    — Кроме Холмса. Как вы только догадались?.. Пардон, вы не догадываетесь, вы приходите к результату методом дедукции, — усмехнулся Лестрейд. — Да, не без странностей ее смерть. Прежде всего, как она убита. За последние месяцы три таких убийства. Два произошли в одну и ту же ночь в июле, одно в ноябре. Убитые одинаково изуродованы. Изуродованы после смерти.
    — Лица?
    Лестрейд взглянул на меня, собираясь спросить, как я догадалась, но лишь снова усмехнулся.
    — Да. Лица. Первые двое дали нам информацию об одном… скажем так, импортере. Третий тоже имел с ним трения.
    — Трения личного характера?
    — Да. Он не был связан с… товаром этого импортера. Связан был его кузен, кузен умер, он сунул нос, желая выяснить обстоятельства смерти… и вот результат.
    — Инспектор, я вас не ловлю на слове, чтобы обвинить в клевете и очернительстве, давайте называть вещи своими именами. Ваш импортер — наркоторговец. Он убил троих, ставших для него опасными, он же мог убить и Айрис Фицуоррен по той же причине. Как его зовут?
    — Где Майлз Фицуоррен?
    — В безопасности. Не могу сказать, что в добром здравии, но в безопасности, под опекой Холмса и его врачей. Если хотите, Холмс обеспечит вам или вашим людям встречу с ним. Как зовут этого типа?
    — В настоящее время он пользуется именем Томми Бьюкенен. Слыхали о таком?
    — Нет. Что связывает с ним Айрис, кроме обстоятельств смерти? Сказали «А», говорите «Б», инспектор.
    — Аппетит приходит во время еды? — Лестрейд глянул на мой полупустой бокал. — Еще желаете?
    — Спасибо. То же самое.
    Я подняла бокал к губам, а когда инспектор отвернулся, быстрым движением подменила его, взяв пустой бокал на соседнем столике. Сидевшая там молодая пара настолько погрузилась в какую-то оживленную беседу, что не обращала внимания вообще ни на что. Молодой человек почти сразу же автоматическим жестом подцепил мой бокал, запятнанный губной помадой, и поднес ко рту.
    — Ладно, — решился Лестрейд. — В ее сумочке нашли записку на уголке газеты. «Томми, Посейдон, полночь». «Посейдон» — клуб Бьюкенена. Туда мисс Фицуоррен прибыла около полвины двенадцатого. Бьюкенен в эту ночь отсутствовал в клубе и даже в городе. Ужинал в теплой компании в Суррее.
    — Удобно.
    — Да, куча свидетелей.
    — Значит, своими руками он ее убить не мог.
    — Не мог.
    — А доверенные лица?
    — Полдюжины, у всех рыльце в пушку, двое задерживались за поножовщину.
    — Что еще было в сумочке?
    Лестрейда явно насторожила резкая смена направления беседы, но он не нашел что возразить.
    — Ничего особенного. Кошелек, пудреница, губная помада, маленький перламутровый перочинный ножичек, носовые платки, кольцо с ключами от ее квартиры, от квартиры родителей, по одному ключу от каждой из ее бесплатных клиник и пятый ключ, пока неизвестно откуда. Ограбление исключается: в кошельке деньги, на руке золотой браслет, на пальце кольцо с жемчужиной.
    — Инспектор, я бы хотела взглянуть на полный список найденного при Айрис.
    — Извините, мисс Рассел, это уже слишком…
    — Я скажу вам, откуда пятый ключ.
    Он фыркнул.
    — Маловато будет! Вам лучше начать с того, для чего вам все это знать. Мисс Фицуоррен, что, ваша лучшая подруга?
    — Нет-нет. Я и встретила-то ее впервые вечером накануне убийства.
    — Где? Не в клубе?
    — К сожалению, нет. В Храме.
    — Вы? Вы ходите в эту церквушку? — Лицо Лестрейда заиграло какой-то радугой недоверия, удивления, презрения. Я сделала вид, что не заметила.
    — Да, хожу. И пятый ключ почти наверняка подходит к одной из дверей Храма. Скорее всего, не к наружной.
    — Хорошо, я скажу… я сообщу следователю. А за какой надобностью, извините, вы туда прибыли?
    — Дела.
    — Дела? Вы вроде бы выше головы заняты были делами в Оксфорде.
    — Клиент попросил меня туда зайти.
    — Клиент? Ой, не смешите меня. Что за клиент?
    — Извините, инспектор, меня связывают обязательства перед клиентом. Но есть и иные вещи, которые могут вас заинтересовать. — Я огляделась. — Вот что, мне нужно побывать в вашем кабинете. — Лестрейд разинул рот и выпучил глаза. — Понимаю, но вы вряд ли впустили бы меня, если бы я прибыла к вам в Скотленд-Ярд и попросила меня принять.
    — А с чего это я впущу вас сейчас?
    Я наклонилась к нему и четко, ясно произнесла:
    — Потому что три женщины погибли, скорее всего, убиты, и четвертая может тоже погибнуть очень скоро, если вы не вмешаетесь.
    Мы отправились в Скотленд-Ярд.

    Кабинет Лестрейда не претерпел практически никаких изменений с тех пор, как два года назад снайпер чуть не прикончил меня из окна выходящего на реку здания. Пыль гуще, грязь в стены въелась глубже, но все же комната выглядела куда уютнее, чем свалка, которую Холмс ничтоже сумняшеся именовал своим кабинетом. Я покорно уселась на предложенный стул перед столом инспектора и чуть не стушевалась под его суровым взглядом. Тем не менее, я снова сказала, что хочу посмотреть список. Это его взорвало.
    — С меня хватит, мисс Рассел. В субботу, когда добрые христиане должны сидеть дома, я торчу тут с вами и выслушиваю ваши байки, якобы вы меня вот-вот осыплете золотым дождем информации. Но вместо этого вы выкачиваете сведения из меня. Узнаю школу Холмса. Мне кажется, что вы вообще ничего не знаете.
    — Вы считаете меня способной на такое?
    — Еще бы!
    — Способной подвести Холмса?
    Лестрейд задумался. Конечно, без веской причины человек, которого Холмс считает своим партнером, даже если этот партнер женщина, вряд ли станет под рывать авторитет старшего товарища, подвергать опасности его отношения с полицией.
    — Прошу вас, пожалуйста, покажите мне этот перечень, и я скажу вам все, что могу.
    Он не обратил внимания на это «могу», но все равно я ожидала отказа. Однако Лестрейд подошел к шкафу и вытащил оттуда не листок, а целую папку.
    — Чует мое сердце, не надо этого делать, — пробормотал он и швырнул папку на стол передо мной. Да Лестрейд и не сделал бы этого для меня. Папка открылась не перед мисс Рассел, а перед партнером Холмса. Я, однако, не тратила слов, сразу вцепилась в досье. Лестрейд отошел в сторону, до меня донеслось звяканье чайника, чашек, еще чего-то чайного… Я углубилась в бледные строки, напечатанные под копирку, запечатлевая в памяти детали последнего дня жизни Айрис Фицуоррен.
    Очень мало нового в сравнении с полученной от Майкрофта информацией. Лестрейду я этого, разумеется, не сказала. Листала, читала, обдумывала… Дойдя до конца, откинулась на спинку стула и автоматически взяла чашку. Чай уже успел остыть. Лестрейд развалился напротив, взгромоздив каблуки на стол. Он листал другую папку-сшиватель и помечал что-то в блокноте.
    — Обнаружили?
    — Я не искала чего-то определенного, инспектор. Хочу задать вам несколько вопросов.
    — Для разнообразия, — заметил он саркастически и снял ноги со стола.
    — Констебль шел по обычному маршруту или ее обнаружили где-то в стороне?
    — По обычному.
    — Угу. Теперь о списке. Он составлен в произвольном порядке или по какой-то системе?
    — Дайте-ка взглянуть… В порядке изъятия вещей из сумки. В этом отношении человек, составивший опись, просто педант.
    — Угу. — Я задумалась и не сразу осознала, что собеседник мой обращается ко мне. — Извините, инспектор.
    — Я спросил, имеет ли это значение. И вот что: если вы сейчас начнете изображать Шерлока Холмса и скажете, что это элементарно, я вам в дальнейшем ни на один вопрос не отвечу, даже если вы поинтересуетесь, сколько сейчас времени..
    — Нет-нет, что вы! — Эту дурную привычку учителя я умудрилась не усвоить. — Я просто пытаюсь уяснить себе кое-что. Скажите, обнаруживший труп полицейский не заглядывал в сумку? Может быть, в поисках документов…
    Лестрейд ответил сквозь зубы, мелкие и острые.
    — Мисс Рассел, единственный человек, открывавший сумку, — сотрудник, составивший опись.
    — Видите ли, — поспешила пояснить я, — она страдала от насморка. Сильнейший насморк!
    — У кого?
    — У Айрис Фицуоррен. Нос у нее был полностью забит. — Лестрейд явно ничего не понимал. Сейчас он выкинет меня за дверь. — Инспектор, почему женщина, страдающая насморком, зарывает носовые платки на дно сумочки? В карманах у нее платков не обнаружено, а два платка в сумке лежали под пудреницей и помадой, и даже под обрывком бумаги с адресом. Возможно, ее сумку открыли и переворошили — потому более тяжелые предметы оказались сверху, — но не могла она держать носовые платки на дне. Насморк страшнейший, ночь мокрющая, Айрис должна была постоянно сморкаться, каждые пять минут, если не чаще. Да еще и адрес на самом верху. Маловероятно, что она сама его туда положила. Зато логично, если кто-то перерыл сумку, свалил все содержимое обратно и сверху добавил записку, прекрасно объясняющую ее смерть и бросающую тень на Томми Бьюкенена.
    Наблюдая за физиономией Лестрейда, я увидела, что, хотя носовые платки он так и оставил без внимания, записка зацепила его внимание.
    — В этом случае участие Бьюкенена в убийстве кажется в высшей степени маловероятным, — продолжила я. — Но убийца знал Бьюкенена и знал стиль его работы, если так можно выразиться. С этим знакомы многие. Газетчики, например, даже если они и не публикуют всех деталей.
    — Разумеется.
    — Есть в редакции «Клариона» репортеры-женщины?
    — Аж целых две. — Он снова нахмурился, без сомнения, опять теряя терпение. Я нежно улыбнулась.
    — Инспектор, позвольте, я вам расскажу историю. Коротенькую и малоприятную. Ее произвольность и расплывчатость ужаснули бы Холмса, но факты, в ней содержащиеся, верны.
    Лестрейд откинулся на спинку стула, лицо его выразило что-то вроде «наконец-то!».
    — История начинается в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, начинается с войной, уничтожившей и искалечившей ужасающее количество молодых людей. К началу войны в этой стране проживало шесть миллионов созревших для женитьбы молодых мужчин в возрасте от двадцати до сорока лет. К концу восемнадцатого года миллион из них уже вычеркнут из жизни. Еще два миллиона ранены, причем половина настолько искалечены физически иди духовно, что никогда не смогут оправиться. Куда девать два-три миллиона молодых, здоровых женщин, которые в нормальных условиях вышли бы замуж, нарожали бы детей, заботились бы о семье. «Переизбыток женщин» — каково? Как будто кризис промышленного перепроизводства. Женщины, которые вели хозяйство в годы войны — и неплохо управлялись, надо признать, — уступают место вернувшимся солдатам. Теперь они лишние не только в семейной жизни, но и в экономике. Это не болтовня суфражисток, инспектор, это неумолимая реальность и к тому же основа нашего случая… Вы встречались с Марджери Чайлд?
    — Было дело. Помню, женщина из ее убежища вернулась домой, мужа проведать… Ну и проведала. Отправилась на тот свет.
    — Какое мисс Чайлд на вас произвела впечатление?
    — Интересная женщина. Странноватая.
    — В чем странность?
    — Как бы это объяснить… Казалось, она нас вообще не слышит. Нет, она ответила на все наши вопросы… Вежливая, даже радушная, можно сказать. Но как будто мы ее спрашивали о чем-то несущественном, второстепенном. Словно бы мы ее прервали, и она мыслями еще там, при своем основном занятии. Причем не создавалось впечатления, что ей не терпится скорее вернуться к этому занятию. Какая-то… отвлеченная, что ли.
    — Совершенно верно. Но когда к ней обращается женщина с какой-нибудь своей мелкой, личной проблемой, Марджери Чайлд полностью концентрирует внимание на этой женщине и ее нуждах. Потому что именно там сосредоточены ее интересы. А заботы мужчин ее интересуют весьма мало.
    Что же произойдет, если такая в высшей степени харизматическая личность войдет в контакт с «переизбытком» этих ущемленных, чувствующих себя ненужными женщин? Иные корпускулы этого «переизбытка» к тому же весьма состоятельны. Ведь убитые на войне молодые люди оставили сестрам и вдовам свои доли наследства и состояния. Богатые и образованные молодые леди, дочери семейств, пользующихся политическим влиянием, стремятся приложить свои таланты и энергию; они отдадут все на свете человеку, вернувшему им достоинство. Результат?
    Айрис Фицуоррен оставила деньги Марджери Чайлд. То есть Храму, но это то же самое. И не все деньги, но все же весьма немало. Еще одна женщина, погибшая в автомобильной катастрофе в октябре, завещала Храму деньги. И еще одна, утонувшая в своей ванне в августе. Интересно?
    Лестрейд прищурился.
    — Я лично этого не знал. Поинтересуюсь, знает ли об этом инспектор Томлинсон.
    — И упомяните при этом еще один несчастный случай с прихожанкой Храма. Два дня назад она упала на рельсы подземки как раз под прибывающий поезд.
    Громадное здание Скотленд-Ярда вовсе не было абсолютно бесшумным — это я осознала в течение последующей паузы. Весьма солидное, прочное здание, как и положено оперному театру, который, согласно замыслу строителей, должен был в нем располагаться. Лестрейд протянул руку к телефону, и через минуту он уже говорил с человеком, как я поняла, занимавшим чуть более высокую ступеньку в их полицейской иерархии, причем собеседник явно был его соперником.
    — Томлинсон? Лестрейд. У меня в кабинете некая дама, которая сообщила мне новые сведения по делу Фицуоррен… Потому что я в своем кабинете, потому что я с ней поверхностно знаком, вот почему… Да, думаю, стоит приехать… Нет, не по телефону… Как хочешь, но я бы на твоем месте плюнул на ужин… Хорошо, через двадцать минут. — Он опустил трубку на вилку аппарата, но руку с нее не снял. — Если эта женщина в опасности…
    — Ее зовут Вероника Биконсфилд… Да-да, тот самый клан Биконсфилд. Сейчас она в больнице Гайз под охраной доктора Ватсона или еще кого-нибудь из людей Холмса. Неплохо было бы сменить их официальной охраной. Чтобы еще осложнить дело, инспектор, сообщу вам: мисс Биконсфилд — невеста Майлза Фицуоррена. Он согласился забрать ее из Лондона, как только разрешат врачи. Вероятно, в понедельник или во вторник. Холмс полагает, что лейтенант Фицуоррен согласится сообщить вам о своих контактах в мире наркотиков.
    — Я могу вызвонить кого-нибудь из наркоотдела…
    — Нет, не сегодня. Мне уже пора. Я готова с вами сотрудничать по всем вопросам, но сейчас мне нужно быть в Храме. Время поджимает, а следующая служба лишь в понедельник.
    В 1921 году полиция уже не могла столь же свободно использовать помощь штатских лиц, как тридцатью годами раньше, когда Холмс достиг зенита своей активности. Теперь их главная забота — как бы слишком активные любители совать нос в криминальное болото не сгинули в трясине или не помешали бы действиям профессионалов. Учитывая мой собственный опыт, а главное, воображая, что Холмс полностью поддерживает мои действия, Лестрейд мог бы снизойти до оказания мне некоторой поддержки, но просить впрямую — значит напрашиваться на отказ. Поэтому я просто изложила инспектору свои замыслы.
    — Сейчас нет еще достаточных оснований для официального вмешательства Скотленд-Ярда. Да оно и вспугнуло бы их. А я уже до некоторой степени внедрилась в структуру Храма. Все, что мне нужно — это возможность вызвать экстренную поддержку с вашей стороны, если она понадобится. Если же вы установите наблюдение за Храмом или постараетесь внедрить своих людей, это может провалить операцию.
    Практически сказанное мною означало, что я отдаюсь в лапы полиции и всепокорнейше прошу не сожрать меня с потрохами. Лестрейд меня слушал, но вряд ли слышал.
    — Задержитесь хотя бы до прихода Томлинсона.
    — Вы знаете все, что я сказала бы ему. Гораздо важнее для меня сейчас заняться Храмом.
    — А если он с ходу решит арестовать мисс Чайлд?
    — Скажите ему тогда, что он идиот и заслуживает перевода в наружную службу. И что это слова Шерлока Холмса. Я могу встретиться с ним завтра, даже сегодня после полуночи, если это важно.
    Я дала инспектору номер телефона моей временной квартиры и уже была в дверях, когда он спросил вдогонку:
    — Вы не думаете, что Марджери Чайлд убила этих женщин?
    Я внезапно пожалела о своем решении обратиться за поддержкой к Лестрейду.
    — Нет, не думаю. Но она — связующее звено между тремя убитыми и четвертой пострадавшей, которой повезло. Мисс Чайлд знает все о своих сторонницах, о своем «внутреннем кружке», знает о завещаниях. У нее свой человек в редакции «Клариона», знакомый с деталями убийств Бьюкенена. У нее личные помещения в здании Храма, где она часто уединяется. Помещения охраняются весьма бдительной горничной и, очень возможно, имеют отдельный выход. У мисс Чайлд, наконец, явно выраженные политические амбиции. Клиники, учебные программы, убежища далеки от самоокупаемости, пожертвования во время богослужений — лишь капля в море расходов. Я бы на вашем месте поинтересовалась финансами церкви, а также пристальнее присмотрелась к случаям автокатастрофы и смерти в ванной. У инспектора Томлинсона наверняка появятся собственные соображения по делу. Мне пора, инспектор Лестрейд. Всего доброго. Спасибо за угощение.
    В коридоре я проскочила мимо инспектора Томлинсона. Высокий, стройный, элегантный… Похоже, знает себе цену и гордится своей мужественной внешностью. Эти качества вряд ли помогут ему в данном случае, подумала я.

ГЛАВА 15

Суббота, 15 января — пятница, 21 января
    Женщины не должны полагаться на защиту мужчин, они должны научиться защищать себя сами.
Сьюзан Б. Энтони (1820–1906)
    Начинаю внедрение в структуру Храма. Подъехав к окончанию службы, я пристроилась к группе активисток и, не обращая внимания на поднятые брови, покачивание головами и обмен многозначительными взглядами, направилась с ними в комнату, где проходят сборища. Марджери я заявила, что готова взять на себя заботы о библиотеке на время отсутствия Вероники. Я не могла, да и не собиралась взваливать на себя административные функции Ронни, но учить меня научили, и я готова была учить. Выполнение поручений, печатание на машинке, пополнение запасов… всем помогать, везде совать нос — вот моя задача. Безо всяких помех я органично вписалась в корпус «придворных дам», довольно агрессивно внесла два-три предложения относительно задуманной на будущее политической демонстрации, помогла сочинить и отпечатать листовки, а во вторник вместе с новыми коллегами распространяла их, стоя перед зданием парламента. К счастью, нас не задержали. Представляю, как бы я отвечала на вопросы полиции! К моему удивлению, участие в этом пикете завоевало мне гораздо большее уважение во «внутреннем кружке», чем упорная работа.
    Шли дни, все в помещениях Храма кипело и бурлило. Я начала сомневаться, уж не привиделось ли мне все шестого числа. Храм пребывал весь в действии, в постоянной активности, в устремлении шаг за шагом изменить мир, и какие-либо странные чудеса в этих трезвых кирпичных стенах отдавали бы фарсом. И все же утром в четверг я почувствовала, что сердце мое замирает в ожидании чего-то необычного.
    Но четверг ничем не отличался от остальных дней. Как заведено, в пять часов Марджери исчезла в своих комнатах для медитации под охраной Мари и возвратилась туда же после своей «любовной» проповеди.
    Я почти весь день провела в Храме, а вечером работала за просторным столом в своей квартире из стекла и стали. В среду посетила Оксфорд, где Дункан возбужденно совал мне под нос телеграмму от американцев, сообщавших, что они захватят с собой полдюжины европейских коллег. Дважды тайно встречалась с Холмсом: в понедельник и в четверг, после его возвращения из Шотландии. Он доставил туда Майлза и Веронику, лично осмотрел их прибежище. В пятницу мой друг собирался в Суссекс. В понедельник виделась с Лестрейдом и Томлинсоном, раздразнила и рассердила их, но получила номер телефона, по которому обещала регулярно сообщать новости и, главное, могла обратиться за срочной помощью.
    Жизнь складывалась суматошно до шизофреничное™, но интересно. Работа в Храме мне пришлась по душе. Рядом с собой вместо чопорных аристократок я видела трудолюбивых и сообразительных молодых женщин, за сдержанностью которых скрывалась скорее робость, чем высокомерие. Однажды вечером я затесалась в компанию, сочиняющую речи, и подала несколько идей, принятых с энтузиазмом. Мне вспомнились высказывания героини детства Абигайль Адамс: «Все мужчины были бы тиранами, дай им волю», а также: «Деспотическую власть (над женщинами), как и любую жесткую вещь, легко сломать». Для поддержки тезиса о том, что власть развращает, я предложила: «Заняв места у кормила власти, мы спасем от когтей коррупции как женщин, так и мужчин». Для расцветки речи о священных женах дала фигуру: «Пьян от власти… — благословение трезвости». Марджери, готовясь к субботнему вечеру, использовала мой афоризм: «Власть без любви смертельна, а любовь без власти бесплодна». В конце мероприятия меня засыпали приглашениями на коктейли, обеды и ужины. Я всерьез подумала, не заняться ли мне профессиональным сочинительством речей, либо, чего доброго, не податься ли мне в рекламу.
    В пятницу ближе к вечеру я оказалась в душной комнате с чрезмерно горячими батареями центрального отопления. Передо мною пятеро учениц, склонившихся над новенькими букварями, ощупывающих буквы пальцами, вспоминающих их значение, шевелящих губами. Три седых головы, одна каштановая, одна светлая. Муки рождения слова. Одно слово, второе — так медленно, что к концу предложения забывается значение первого из прочитанных. Бьемся над фразой чуть ли не час, меня мучает жажда. Мечтаю о глотке чаю, кофе или хотя бы свежего воздуха! И вдруг каштановая голова поднимается, я вижу перед собою два изумленных глаза.
    Голова снова склоняется к странице, палец отпускает строку, и хозяйка каштановой прически произносит:
    — Мальчик несет маме чашку чаю.
    Она еще раз читает фразу и смеется. Глаза сверкают озарением, постижением магии понимания печатного слова. Зубы у нее во рту растут через один, от тела разит потом, волосы плохо расчесаны, кожа серая вследствие нехватки витаминов, недоедания, но в этот момент она прекрасна. Вероника Биконсфилд знает, ради чего она здесь, подумала я, схватила и крепко пожала натруженную руку ученицы.
    В полпятого я спустилась вниз, в чайную, и выпила чашку чаю в компании двух коллег, собирающихся на уикенд за город. Они беспокоились по поводу опускающегося на город тумана и связанных с ним задержек. Направляясь к Марджери, я ощущала тяжесть воздуха и видела в окне молочно-белые полосы, плавающие в воздухе. Чтобы не спотыкаться в белесой мгле, решила пропустить службу.
    Встретившись с Марджери, рассказала об успехе своей ученицы. Она порадовалась вместе со мной, и мне снова вспомнились события двухнедельной давности.
    Темой для занятия в этот вечер я выбрала диатрибу Иеремии против «хлебов для Царицы Небесной». Но не прошло и двадцати минут занятий, как нас отвлек резкий стук, в дверь вошла Мари и протянула Марджери листок бумаги.
    — Телефон, мадам. Я подумала, что нужно вам показать сразу.
    Меня Мари как будто не заметила, а в раскрытые на столе книги метнула презрительный взгляд. Марджери прочитала записку и слегка нахмурилась.
    — Спасибо, Мари. Принеси, пожалуйста, мои вещи. И попроси Томаса вывести машину.
    Выходя, Мари удостоила меня торжествующего взгляда. Марджери ничего не заметила, а я подумала, что если служанка просто ревнует госпожу к ее окружению, то она очень часто должна кипеть от негодования. Скорее всего, конечно, ее неприязнь направлена именно на меня. Неприязнь или страх?
    — Извините, Мэри, придется прервать занятие. Срочный вызов. Вот, посмотрите.
    Я приняла от нее бумажку и увидела изображенное ученическими каракулями Мари следующее послание:
    «Мадмуазель Годдарт позвонила просила передать у нее серьезные неприятности в семье и просит приехать как можно скорее. Дом 16 Норвуд-плейс номер 4».
    Вернулась Мари. В руках ворох одежды, лицо озабоченное.
    — Мадам, очень жаль, но мы без автомобиль. Мадмуазель Аршер не вернулась, из Камбриж Шир, несмотря на обещаний приехать в четыре часа. Я вызвала такси, но туман, они долго ехать.
    — Норвуд-плейс в двадцати минутах пешком, — вмешалась я. — Быстрее дойти, особенно с учетом тумана.
    Мари презрительно скривилась, но Марджери идея понравилась.
    — Вы знаете, где это?
    — Мне как раз по пути, — несколько приукрасила я действительность.
    — Просто расскажите, как туда добраться, вам ни к чему идти самой. Останьтесь к обеду.
    — Нет, я обязательно пойду с вами. — Норвуд-плейс место не слишком спокойное, особенно в туман и с наступлением темноты. Да еще для хрупкой женщины в дорогом пальто. — Мне тоже одежду, Мари, пожалуйста.
    Мари разрывалась между желанием оградить Марджери от моего присутствия и сознанием, что со мной ее хозяйке угрожает меньшая опасность. Она повернулась к Марджери и бурно запротестовала.
    — Нет-нет, Мари, вы останетесь здесь, — решила Марджери. — Мисс Рассел все равно следует в том же направлении, ничего с нами не случится. Еще и половины шестого нет. К половине восьмого я вернусь… Хорошо, хорошо, я не стану возвращаться одна. Прибудет такси, заплатите и попросите отправиться за мной на Норвуд-плейс, если Томас к тому времени не вернется… Хорошо, я позвоню… Конечно же, там есть телефон, ведь мисс Годдарт звонила откуда-то… Мари, довольно, принесите пальто мисс Рассел. — Марджери повернулась ко мне. — Извините. Она со мной иногда как наседка с цыплятами. Не любит, когда я вечером отлучаюсь.
    — Спасибо, Мари, я скоро вернусь… Да-да, позвоню, если задержусь, только я не собираюсь задерживаться.
    Мари подала мне пальто, и все язвительные взгляды ее не смогли испортить мне удовольствия от прикосновения теплой мягкой серовато-голубоватой викуньи с черным котиковым воротником. Платье, с которым пальто сочеталось по цвету и покрою, сразу заиграло еще ярче. Марджери присмотрелась.
    — Чудесно, Мэри. Это не Шанель?
    Я заверила, что не Шанель, и поведала о своих эльфах.
    — Спросите, пожалуйста, не сошьют ли они что-нибудь для меня. Прекрасный ансамбль и как подходит к вашему лицу, к фигуре! О-о! — воскликнула она, переведя взгляд в окно. — Туман, кажется, густеет.
    Полностью стемнело, однако фонари и фары автомобилей просвечивали сквозь желтую дымку, создавая антураж в духе Уилки Коллинза, Собственно говоря, выдавались в Лондоне деньки и похуже. Во всяком случае, футов на десять окружение еще различалось, можно было не опасаться врезаться в стенку или споткнуться о поребрик тротуара.
    Шли мы не торопясь. Улицы чередовались чисто по-лондонски: за оживленными, кишащими транспортом и пешеходами, следовали узкие проулки без единого прохожего, разве что силуэт патрульного полицейского вынырнет на фоне освещенного окна. Туман гасил звуки, улицы казались тише, чем обычно, проулки отзывались печальным эхом. Стучали о покрытие тротуара каблуки Марджери, еле слышно шуршали мои подошвы. Сквозь туман медленно пробирались экипажи, грузовые и легковые автомобили. Водители вглядывались вперед, высунувшись в боковые окна или склонившись к ветровому стеклу. Я проверила направление и после очередного поворота решила дать волю своему любопытству.
    — Вы говорите, что Мари не любит, когда вы выходите вечером. Для этого есть какая-то причина?
    — Нет, особой причины никакой, просто она беспокоится, когда я нахожусь вне поля ее зрения. Вы, конечно, удивляетесь, почему я позволяю своей прислуге меня допекать.
    Я засмеялась.
    — Ну…
    — У Мари доброе сердце, хотя внешне она, конечно, весьма колючая. Она мне отдаленная родня. Уже шесть лет со мною. Семья Мари погибла во время войны, когда деревню заняли немцы. Ей важно сознавать, что я в ней нуждаюсь. К тому же нельзя не признать, что она мне иной раз весьма помогает.
    — Кроме случаев, когда нужно вечером выйти из дому.
    — Совершенно верно. — Марджери рассмеялась.
    — И часто вас так неожиданно беспокоят?
    — Нет, лишь изредка. Хотя все знают, что ко мне можно обратиться в любое время. И не только…
    Далее я ее не слушала. На всем протяжении нашего пути я автоматически воспринимала окружающую обстановку даже более внимательно, чем обычно, учитывая туман. Когда тихие шаги позади вдруг сменились частым перестуком подошв, я не раздумывала, в чем дело, а сразу отреагировала. Резко оттолкнув от себя Марджери, я повернулась к источнику шума. Передо мною оказался худощавый молодой человек с узкой полоской усов на верхней губе, темными глазами, вооруженный тускло поблескивающим ножом.
    Моя неожиданная реакция смутила его, он быстро окинул меня взглядом, ища оружие. Не обнаружив, успокоился и повернулся к Марджери, пытавшейся подняться на ноги.
    — Замри! — крикнула ей я. — Не двигайся!
    Его глаза переметнулись на меня, я заметила в них блеск азартного предвкушения. Зубы молодого человека оскалились в злобной ухмылке. На мгновение я замерла, но когда нож метнулся ко мне, тело отреагировало само по себе. Клинок проскочил мимо ребер, но парень не потерял равновесия, и вот уже кончик ножа снова маячит перед моими глазами.
    Будь я одна, у меня имелась бы относительная свобода маневра. Главное было бы не поскользнуться и быстро сориентироваться в поисках подходящего оружия. Но за мною Марджери. Я смахнула с головы шляпу, чтобы использовать ее в качестве щита. Нож снова дернулся вперед, и я не смогла уклониться полностью. Лезвие пропороло викунью, шерсть и шелк, достало руку.
    Нож оказался достаточно острым, я сначала даже не ощутила боли, только удар. Не сводя с нападающего глаз, я шевельнула рукой, поняла, что по-прежнему владею ей, ощутила, наконец, жжение раны и холод наружного воздуха там, где положено быть толстому слою одежды. Накатила ярость. Да, я ранена, да, мы обе в опасности, но страх и боль отступили перед приступом боевого бешенства. Безвозвратно пропало мое прекрасное пальто! Будь я проклята, если этот подонок испортит еще хоть одну деталь моего туалета!
    — Ты, падаль! — заорала я, и он чуть вздрогнул, но тут же опомнился. На этот раз я не уворачивалась, а рванулась навстречу. Обе мои ладони сомкнулись на его запястье, рывок — и я чувствую по звуку, что нос его сломан о мой череп. Нож затарахтел по мостовой. Резким движением выворачиваю руку и заламываю ее за спину.
    — Дернешься — руку вырву! — проорала я ему в ухо.
    Он почему-то не поверил. Такие всегда плохо соображают. Рванулся — и хруст локтя слился с его диким воплем. Я повернулась к Марджери и помогла ей подняться. Поцарапано колено, завтра проявятся синяки, но, в общем, ничего страшного. Потрясена, конечно, но, главным образом, по причине вопля жалкой фигуры, нянчащей вырванный из сустава локоть.
    — Бог мой, Мэри, что вы с ним сделали?
    — Я с ним ничего не делала. Он сам это сделал. Я всего лишь позволила ему это сделать.
    — Но он сильно ранен!
    Этого еще не хватало. Сейчас Марджери начнет изображать сестру милосердия. Я нагнулась и за кончик подняла с панели нож. Глаза ее расширились, я поняла, что ножа она из-за моей спины не заметила. Тут она увидела расползающееся по рукаву моему темное пятно.
    — Вы ранены… — пробормотала она с довольно глупым видом.
    — Он пытался вас убить, Марджери. — Я пыталась сохранить видимое спокойствие. Будь она одна… Вспомнилась вдруг Айрис Фицуоррен, и я перевела взгляд на завывающего от боли бандита. При этом от меня все же не ускользнуло какое-то новое выражение лица Марджери, выплывшее сквозь страх и шок и снова исчезнувшее.
    Как будто она что-то взвешивала и просчитывала. В мыслях мисс Чайлд унеслась куда-то далеко. К моменту, когда к нашей живописной группе, тяжко топая сапогами, подбежал первый бобби, Марджери дрожала, сжавшись на ступеньке чьего-то крыльца.
    Последовали длительные и довольно нудные процедуры — нам задали множество вопросов, как на улице, так и в участке. Мою рану обработал полицейский врач, смазал, наложил пластыри. От больницы я отказалась, так как резаная рана оказалась неглубокой, хотя и довольно длинной. Я попросила дежурного инспектора сделать пару звонков, после чего атмосфера недоброжелательного недоверия сменилась атмосферой почтительного недоверия. По моим рекомендациям к бандиту на время нахождения в больнице, чтобы он бесследно не испарился, прикрепили констебля. На Норвуд-плейс послали полицейского, который, вернувшись, сообщил, что дома номер шестнадцать там не существует и никто из опрошенных ни о какой мисс Цинтии Годдарт не слышал. Это меня, впрочем, не удивило. Марджери отослали домой, дав ей охрану, она лишь чуть опоздала к обеду. Я осталась наедине с коренастым краснолицым старшим инспектором, постоянно улыбающимся, но со стальными холодными глазами. Я слабо улыбнулась, и он снова прошелся по событиям этого примечательного вечера.
    — Итак, мисс Рассел, начальство мне сообщило, что вам следует доверять. Не хотите ничего мне рассказать?
    Я подумала, пожала плечами и вздрогнула. Очевидно, напомнило о себе поврежденное плечо.
    — Я не знаю, имеет ли это сейчас какое-либо значение, — ответила я.
    Он сунул палец в кучу вещей, вежливо удаленных с моей персоны женщиной-полицейской. Подцепив набор отмычек, одобрительно его проинспектировал. Посмотрел на левое мое плечо, потом на правое. Похоже, старший инспектор немало знал обо мне и о моих ранениях. Спасая жизнь Холмсу и себе самой, я сломала ключицу, и неудаленные осколки до сих пор еще остались во мне.
    — Имеется в ваших вещах кое-что недозволенное и незаконное, — просветил он меня наконец.
    — Для обычного гражданина, — добавила я. — А кое-что становится незаконным лишь в момент использования.
    — Гм. А вы, конечно, не обычная гражданка?
    — Если бы мне понадобилось совершить взлом или даже убийство, старший инспектор, то я обошлась бы без инструментария.
    Я выдержала его пристальный взгляд.
    — Значит, случайный инцидент исключаем? — сказал он наконец.
    — Абсолютно верно.
    — И вы не собирались ломать нападавшему руку?
    — Я его ясно предупредила, что произойдет, если он дернется. Но он дернулся. Если бы умысел на убийство не был столь ясен, я бы, возможно, просто нокаутировала его. Теперь он, во всяком случае, долго не сможет нападать на женщин с ножом. И еще одно. Скотленд-Ярд расследует дело об убийстве мисс Айрис Фицуоррен. Вы можете приобщить к нему этот эпизод как связанный с делом.
    Я встала и принялась собирать свои пожитки.
    — Нам нужна будет ваша подпись, мисс Рассел.
    — Прошу вас, завтра. Я приду утром. И, пожалуйста, не упустите этого рыцаря ножа.
    — Не упустим, — ответил он просто, и я ощутила какую-то искру теплого чувства по отношению к этому полицейскому. — До завтра, мисс Рассел.
    — До завтра, старший инспектор.

    Конечно, через полицейский участок я проследовала сквозь строй любопытных взглядов, вызванных моей или, скорее, холмсовской репутацией. Слава Богу, хоть репортеров не оказалось ни внутри, ни у порога. Туман сгустился, да это просто какое-то наказание небесное для Лондона. Густые желтые миазмы, обжигающие нос, засоряющие легкие, пачкающие одежду людей и фасады зданий, вызывающие множество несчастных случаев, множество смертей — бич столицы империи, вынуждающий ее рухнуть на колени.
    Я вышла из полиции, спустилась, как сейчас помню, по четырем ступенькам, проползла вдоль фасада несколько шагов и привалилась спиной к кирпичной стене. Бог мой, как я устала! Плечо ныло от сырости и от напряжения. Пульсировала боль в ране левой руки, голова кружилась после передряг схватки, допроса, беседы с инспектором Ричмондом; в желудке ничего, кроме кислого кофе «Камп», которым угостил меня Ричмонд. Прижавшись к стене, я постаралась унять дрожь в теле и набраться сил, чтобы проковылять полмили до своего негостеприимного дома.
    Всю жизнь свою я терпеть не могла идиотских гордых шуточек лондонцев, их похвальбы своим знаменитым туманом. Так иные родители восхваляют гнусные проделки своего отпрыска, видя в них проявления молодечества. Близорукость близка к туману по ограничениям, накладываемым на поведение индивида, и потому туман мне еще более противен. Не нахожу ничего забавного в том, чтобы искать на ощупь путь вдоль ограждений, фасадов, от фонаря к фонарю, в размышлениях, не снять ли вообще очки вместо того, чтобы поминутно их протирать, молясь о том, чтобы Темза поскорей вернулась в жидкое состояние и убралась в свои берега. Еще беда — я всегда страдала от клаустрофобии, хотя и не в тяжелой форме. Отсутствие видимых ориентиров и опасение, что вдруг откуда-то выскочит продолжатель дела обезвреженного бандита, не улучшали настроения. Я уже пожалела, что старший инспектор отпустил меня, а не запер на ночь в какой-нибудь спокойной камере. Может, вернуться? Швырнуть отмычки на стол и сдаться на милость дежурного сержанта. Стоя под фонарем, я вынула носовой платок, протерла очки и вытянула руку вперед. Пальцы и платок едва угадывались в тумане. В направлении вытянутой руки вдруг что-то грохнуло, металлически лязгнуло, взвился приглушенный ватой тумана двойной вопль: женский и лошадиный. Тут же два мужских голоса затянули двухголосую перепалку. Такси столкнулось с экипажем, вздохнула я.
    И тут третий мужской голос внезапно произнес справа от меня:
    — Рассел!
    Я невольно отдернула руку, и носовой платок выпал, исчез в стигийской бездне мостовой. Стоял бы Холмс ближе, я прижалась бы к нему, обхватила бы его руками и забылась. Но нас разделяли десять футов, и я удовольствовалась дурацкой ухмылкой, отражающей неоднозначность чувств, которые вызвал у меня этот человек в течение последних недель. Но в тот момент преобладающим чувством было ощущение двери собственного дома, вдруг распахнувшейся перед тобой среди улицы.
    — Черт возьми, Холмс, как это у вас получается? Вы просто маг и волшебник.
    Шаги его прозвучали на мостовой четко и ясно, как будто и не было никакого тумана, а в небе сияло весеннее полуденное солнце. А вот и знакомое лицо…
    — Никакой магии, Рассел. Вместо пособий по колдовству у меня имеется братец с множеством ушей и глаз. Час назад он мне сообщил, что полиция задержала некую весьма опасную особу. Я прибыл поездом подземки, которая тоже функционирует еле-еле, как в тумане. Не появись вы еще полчаса, отправился бы на выручку. Вы, конечно, опять ранены?
    — Ничего серьезного, Холмс. Ни со стороны грабителя, ни со стороны полиции. Почему вы в городе? Вы же собирались в Суссекс. Уже вернулись?
    — Я и не уезжал. Хотя в городе меня тоже не видели.
    Я представила себе Холмса, ползущего по городу неразличимым пятном, то в одном, то в другом обличье.
    — И я отвлекаю вас от работы.
    — Еще как. Вы, кажется, собирались в Оксфорд? Планы изменились?
    — Нет, Холмс, этих планов мне не изменить. Я обещала Дункану.
    — Ну и отлично. До вашего возвращения я вас подменю. Не в Храме, где-нибудь рядом. Хотя и Храму может потребоваться какой-нибудь рабочий. Или рабочая.
    — Холмс, пожалуйста, не нужно.
    — Не нужно? Ну как хотите. Это ведь ваше дело. Я вам могу чем-то помочь?
    — Сейчас мне нужна помощь иного рода, Я продрогла и проголодалась.
    Я не видела выражения его лица, но уверена, что Холмс не улыбался. Он просто повернулся, подхватил мою руку и уверенно направил по тротуару.
    Ни о чем больше не спрашивая, он шел со мной — точнее, вел меня — и приглушенное эхо шагов становилось все более знакомым. А Холмс рассказывал, как он однажды, давным-давно, целых восемь недель провел в темных очках, совершенно не прибегая к помощи зрения и обходясь услугами мальчика Билли.
    Наконец Холмс вынул из кармана ключ, и снова расступились стены. Я вежливо поздоровалась с Констеблом, как другу кивнула Верне, съела все выставленное передо мной моим добрым другом, выпила бренди, которое он втиснул мне в руку, и послушно проследовала в спальню. Дверь за мной закрылась, я автоматически смахнула с себя остатки созданных эльфами шедевров, заползла под одеяло и заснула.

ГЛАВА 16

Суббота, 22 января
    Помните, что все мужчины, дай им волю, были бы тиранами. Если женщинам не будет уделено особое внимание, мы решимся на бунт и не будем считать себя связанными законами, при принятии которых нам было отказано в праве голоса и в представительстве.
Абигайль Адамс (1774–1818)
    Проснувшись, я увидела возле двери чемодан, в котором оказалась одежда из моей квартиры. Пренебрегая шелками, я полезла в шкаф и обнаружила там халат, настолько старый, что из рукавов и во ротника лезли нитки, однако длинный, просторный и уютный. Холмс восседал перед огнем с чашкой, трубкой и книжкой.
    — Домашний уют, — заметила я. — Эстет в интерьере. Сколько времени, Холмс?
    — Почти десять.
    — Да-а, заспалась я.
    — Ужасно, — согласился он. — Чай или кофе?
    — Молоко есть?
    — Есть.
    — Все удобства. Чай. Сама заварю. Такую композицию, — я указала на Холмса, — грешно разрушать.
    Раненая рука, конечно, болела, но не так сильно, как я ожидала. Холмс, оказывается, наблюдал за мной, ибо с кресла донеслось:
    — Рана, как я вижу, не слишком беспокоит.
    — Да, к счастью. Жжет немного, но терпимо. Повезло.
    — А вот автору ее не повезло. Уже покойник.
    — Как? Но я ведь… Понятно. Убрали.
    — На больничной койке в четыре утра. И не его орудием труда. Вскрытие покажет. Уж, конечно, он умер не естественной смертью. Кто-то в белом халате, со шприцем или подушкой, когда констебль отлучился…
    — То-то инспектор Ричмонд разозлится… Вам тоже чаю?
    — Да, спасибо. Завтрак приготовлю попозже.
    Холмс — прекрасный хозяин. Он обеспечил меня вареными яйцами, тостами и мармеладом, консервированными персиками и кофе. И оставался при этом моим старым другом и наставником. С моего отъезда в Оксфорд в начале октября прошлого года у нас не было возможности для спокойной беседы, и сейчас мы постарались наверстать упущенное. Моя работа требовала много времени, а Холмс с его разносторонними интересами разрывался между своими монографиями, пчелами, химическими экспериментами и работой в области судебной патологии.
    Особой потребности в консультациях у нас не было, Холмс не слишком интересовался, что мне удалось узнать. Значит, причиной его появления возле полицейского участка был не деловой интерес. Что же тогда? Альтернатива делу — удовольствие?
    Я встала, чтобы одеться, и, забыв о руке, навалилась на нее и прижала к спинке стула. Холмс сразу велел мне показать поврежденную конечность. Я колебалась, так как под халатом на мне осталась лишь шелковая комбинашка. «Не валяй дурака, Рассел, — тут же сказала я себе. — Он тебя видел еще и не такой». Прикосновение пальцев Холмса не оставило меня, однако, равнодушной. Холмс же занимался моей раной так, как будто она изуродовала его собственную кожу, спокойно и размеренно обработал ее и закрыл новым пластырем.
    Я твердо сказала себе, что именно так все и должно быть.
    Убежище мы покинули такими же друзьями, какими оставались все время нашего знакомства.

    Владелец здания и фирмы, его занимавшей, отнюдь не был людоедом-эксплуататором, и в два часа пополудни в здании уже почти никого не оказалось. Вылезая из проходного шкафа, я, конечно же, зацепилась чулком и увидела в этом еще один признак порабощения женщин, вынужденных носить столь неудобную одежду.
    В полиции мисс Рассел подписала протоколы и умудрилась отвертеться от старшего инспектора Ричмонда, разумеется, пожелавшего бы допросить ее в связи с безвременной кончиной несчастного негодяя. Далее мы с Холмсом направились в ближайший трактир «Аайонз», веселенькое местечко, мало подходящее Холмсу, однако там его точно никто не узнает. Заказали кофе. Выйдя, он почему-то помедлил.
    — Руку не запускайте, Рассел.
    — Непременно прослежу за собой, Холмс.
    — Уверены, что не хотите?..
    — Холмс, осталась всего неделя. Даже шесть дней. Вероника в безопасности. В Храм я внедрилась и не хочу, чтобы вы рядились старухой-уборщицей. Покончу с наукой — и сразу за дело.
    — Мне это не по нутру, — менторским тоном изрек мой наставник.
    — Холмс, руки прочь от моего случая! Вы сами сказали, что это мое расследование. Эта его сторона, во всяком случае. Займитесь двумя другими смертями. Они вполне заслуживают вашего внимания. Оба дела заглохли, полиция считает их несчастными случаями. А через неделю мы сообща навалимся на Храм.
    Он сузил глаза.
    — Не припомню, чтобы когда-то повиновался чьим-то приказам.
    — Самое время, Холмс.
    И мы расстались.

    Последовала возня с Марджери, к которой очень быстро вернулось присутствие духа. Я убеждала, просила, в конце концов потеряла терпение и накричала на нее — но все без толку. Она считала, что нападение случайное и что ей нет нужды ограничить передвижения или пригласить телохранителя. Вскочив на ноги, я нависла над нею.
    — Я никогда не считала вас глупой, но сейчас, кажется, изменю свое мнение. Вас, очевидно, не интересует ваша собственная безопасность, но как быть мне? Меня могли убить. Еще четверть дюйма, и рука осталась бы изуродованной на всю жизнь. Ждать следующего раза? Кто будет с вами тогда, и чего ваша спутница лишится? Шубки или жизни? Марджери, справьтесь у инспектора Ричмонда насчет телохранителя. Всего лишь на одну-две недели, пока они расследуют этот случай. Мученичество, конечно, украшает биографию, но я никогда его высоко не ценила.
    Она сидела неподвижно, казалось, размышляя, не стоит ли меня выкинуть вон, но мои слова все же услышала.
    — Хорошо, я подумаю, Мэри.
    И мы вернулись к вечернему уроку.

ГЛАВА 17

Суббота, 22 января — вторник, 1 февраля
    Природа устроила их слабыми, хрупкими, бесхарактерными, раздражительными, глупыми; жизненный опыт показывает, что они непостоянны, изменчивы, жестоки, лишены способности разумно рассуждать и управлять.
Джон Нокс
    В Рединге поезд почти опустел. С отправлением почему-то медлили. Двери вагонов несколько раз открылись и закрылись, затем наконец состав дернулся и тронулся с места. Скорей бы!
    С момента встречи с Марджери Чайлд я разрывалась умственно и физически, а главное — душою, между Лондоном, который она делила с Холмсом, и моим уютным Оксфордом. Вот уже почти четыре недели металась я мыслями и на этом самом поезде туда и обратно, все более ясно сознавая, что пора сделать выбор. Теперь же, то ли вследствие решительности, которую я проявила в отношении Холмса, то ли из-за раздражения, вызванного во мне поведением Марджери, я чувствовала себя отделенной от них. Поезд отмеривал мили, и период, начавшийся с Рождества, постепенно представился мне как своего рода каникулы, интересная интермедия, полная головоломных ситуаций, живописных туземцев и приключений — вплоть до убийств! Но со всем этим покончено, прежде чем каникулы перехлестнулись в реальную жизнь. Марджери Чайлд — всего лишь моя добрая знакомая. Щекотливые отношения с Холмсом на расстоянии лишатся щекотливых аспектов, и наша дружба не пострадает.
    Хватит феминизма, добрых дел, учительниц с угрожающе мужскими манерами и чертами лица. Будет о чем вспомнить. Сегодня пятница, передо мной ясная цель. Я хорошо представляю себе препятствия и средства их преодоления. Я готовилась к этому с семнадцати лет, с момента поступления в колледж. Марджери Чайлд, Вероника Биконсфилд, Майлз Фицуоррен и Шерлок Холмс остались в коробке с надписью «ЛОНДОН», а эта поездка закрывает крышку коробки и — на полку ее, по крайней мере, до поры до времени.
    Нет, не следовало мне так думать.
    Спесь слетела с меня в одно мгновение, как только дверь купе осторожно открыл мужчина среднего роста в твидовом пальто с явно фальшивой бородой, закрывающей нижнюю часть лица, отчего глаза казались еще ярче. Мне не нужно было видеть направленного на меня ствола револьвера, чтобы понять, кто этот человек. Убийца. Гораздо хуже, что глаза эти не принадлежали дураку. Он аккуратно закрыл дверь.
    — Мисс Рассел, — сразу приступил он к делу, — у вас есть выбор. Я могу застрелить вас сейчас же или вы выпьете смесь, которую я вам вручу, и будете у меня в плену в течение нескольких дней. То, что я не применил сразу первый вариант, показывает, что лично я предпочитаю второй. Пуля, как говорят, лишена интеллекта и фантазии, разрушает плоть и покой, от нее много шума, который увеличит шансы моего задержания. Эта перспектива вас, возможно, утешит, но уверяю вас, в таком случае вы не сможете испытать удовлетворение от моего ареста. Я советую вам выбрать снотворное.
    Неожиданность его появления и мелодраматический бред, который он мне преподнес, лишили меня дара речи. Опомнившись, я спросила:
    — Кто вы?
    — Если я это скажу, то вряд ли смогу вас впоследствии освободить, мисс Рассел.
    — Освободить? Я должна выпить вашу отраву, чтобы лишить вас хлопот и забот…
    — Выбираете пулю? Выбор окончательный. Без шанса на побег, на хитрость, на попытку меня уговорить. — Он взвел курок.
    — Нет. Погодите. — Трудно думать, когда тебе в лицо смотрит дуло револьвера. Он, совершенно очевидно, бандит. Выговор необразованного человека с налетом утонченности и умудренности. Мозоли с маникюром. Жестокость и сообразительный мозг. Кошмарное сочетание. — Что за смесь?
    — Я же сказал: снотворное. Стандартное медицинское, разведено на бренди. Бренди, кстати, весьма неплохое. Проспите три-четыре часа, в зависимости от индивидуальной чувствительности. Минута на решение.
    — Причина?
    — Вас нужно убрать с дороги. Хотели было просто мешок на голову да похитить, или хлороформ, но ваша вчерашняя демонстрация разубедила.
    Смесь лжи и правды. Возможно, он не врет, говоря о составе зелья. Вполне вероятно, правда и то, что меня будут держать в плену. Скорее всего, врет, обещая освободить. Мне также казалось, что я его знаю, хотя я и не видела его никогда раньше. Ронни описала мне как раз такого человека. Средиземноморский гангстер Марджери Чайлд.
    — Полминуты, — возвестил он, глянув на часы.
    Вот бы он подошел поближе, подумала я и вытянула вперед руку.
    Левой рукой он вынул из внутреннего кармана маленькую серебряную фляжку, но не протянул ее мне, а швырнул на сиденье. Я опустила книгу и взяла фляжку, нагретую его телом. Отвинтила пробку, понюхала: бренди и что-то еще. Но не горький миндаль. Попробовала на язык. Привкус лекарства. Вкус госпиталя! Все во мне вопило, протестовало. Мысль остаться без сознания в лапах этого чудовища… Может быть, он блефует? Я всмотрелась в глаза. Нет, не блефует. Драться бесполезно. Что же делать? Кое-что о ядах я знала. Это, конечно, не мышьяк и не стрихнин. Но мало ли других ядов! Лконитин, например…
    — Десять секунд.
    Яд должен быть быстрого действия, так как поезд идет только до Оксфорда. Если меня найдут живой, то смогут спасти, меня сможет допросить полиция. Решение пришло само, помимо моей воли. Я подняла фляжку к губам и сделала глоток.
    — Все выпить! — приказал он. Я подчинилась, закашлялась, глаза наполнились слезами. Опрокинула фляжку, чтобы показать, что она пустая. Одна капля отделилась от горлышка и упала на пол, но он не обратил внимания. Он смотрел на меня.
    — Положите фляжку на сиденье и сидите спокойно. Подействует через несколько минут.
    Он по-прежнему стоял у двери, я сидела и смотрела на него, думая, что все это похоже на сцену из модной пьесы французского авангарда. Теперь я должна отпустить реплику о ногте на мизинце левой ноги или о возрасте солнца. Тут я почувствовала, что сознание мое начинает путаться.
    Дверь за спиной бандита открылась, сердце мое подпрыгнуло, но тут же рухнуло куда-то в желудок. Еще одна фальшивая борода появилась над твидовым плечом. Я открыла рот, чтобы поиронизировать над отсутствием воображения у моих противников, но изо рта послышалось что-то, никак не на поминающее человеческую речь.
    — Не спит? — спросил второй.
    — Еще минута. Она уже почти…
    Тут мое поле зрения сузилось, из купе исчезло все, кроме двухголового двухбородого торса, затем осталась двухбородая голова с проглядывающим из-под усов шрамом и слово «почти» колотилось в мозгу: ЧТИ-ЧТИ-чти-чтичтичтчтшшшш…

    Проснулась я во тьме. Неужели ослепла? Все болит, тело как будто разваливается на куски. Подо мной холодная твердая поверхность. Шевельнувшись, поняла, что лежу на камнях. В одном лишь нижнем белье. Крайне неприятная ситуация. Кроме этой мысли ничего в голову не пришло, и я привалилась горячим лбом к холодным камням.
    Когда я очнулась во второй раз, слепота не исчезла, камни остались на месте. Тошноты не ощущала, хотя вонючий воздух к ней побуждал. Во рту гадко. Откинула волосы с лица, автоматическим жестом поправила на переносице отсутствующие очки и с усилием села. Зря. В голове забухал паровой молот, желудок подпрыгнул до горла, тьма сгустилась.
    Жива. Во тьме, в неизвестной грязной дыре, в плену у неизвестного числа врагов, по неизвестной причине, в трусиках и рубашонке, даже без очков и шпилек, но жива.
    Надолго ли? Я подперла голову руками и попыталась заставить себя размышлять. Примерно через полчаса пришла к двум заключениям. Во-первых, этого типа, который меня захватил, нельзя недооценивать. Выше средних способностей, с развитым интеллектом, отважный, решительный, быстро соображающий и реагирующий. На рядового уголовника не похож, следовательно, один из наиболее успешных представителей преступного мира. Если знать, где искать, долго искать его не придется. При условии, конечно, что мне удастся выскользнуть из его когтей. Второе соображение базировалось на его замечании, что пуля лишена интеллекта и фантазии. Стало быть, он о своем воображении весьма высокого мнения. Так что я вряд ли отделаюсь простым сидением под замком. Мысль не слишком утешительная.
    Поскольку я не знала его ни лично, ни понаслышке, возникал еще один вопрос: на кого он работает? Кто приказал схватить меня и бросить в эту дыру? Есть ли здесь связь с Храмом? Но какова тогда конкретная причина? Голос из прошлого, месть за наши с Холмсом подвиги? Или я просто пешка в игре, рассчитанной на то, чтобы поймать Холмса? Мысли путались, обрывались, блуждали, отрываясь от реальности. Мари ненавидела меня в достаточной степени, но она скорее способна толкнуть под грузовик или нанять убийцу. Берлинские американцы, желающие предотвратить презентацию моей работы? Научные соперники Дункана? Тетка, мечтающая вернуть мое состояние, доведя меня до безумия?
    Тут я одернула себя и вернула к реальности. Тетка, конечно, корыстолюбива, но у нее не хватит мозгов на столь хитрую комбинацию, да и знакомств подходящих не имеется. Если я всерьез обдумываю такие возможности, то впору озаботиться состоянием моего собственного мозга. Я едва заметно, насколько позволяла боль, помотала головой, чтобы восстановить ясность мыслей, откинула с физиономии чертову путаницу волос и заставила себя встать. Пора обследовать мою темницу.
    Помещение, совершенно темное, оказалось немалых размеров. Вымощено большими неровными камнями. Чтобы оценить его объем, я откашлялась и крикнула, вызывая эхо:
    — Эй! Есть кто-нибудь?
    Потолок не слишком высоко, стены близко… некоторые, во всяком случае. Выставив перед собою руки, я осторожно двинулась вперед, сжатая тьмой, опасаясь тишины, пауков, крыс и невидимых рук, протянутых ко мне. Когда пальцы мои коснулись наконец стены, я прижалась к ней, как потерпевший кораблекрушение к спасительному берегу.
    Стены из плотно пригнанных обработанных камней, не какой-нибудь кирпич. Я повернулась влево, но передумала, повернулась вправо. Касаясь левой рукой стены, правую вытянув вперед, осторожно дошла до угла. Следующая стена отходила под прямым углом. Я похлопала по этой стене, как похлопывают по загривку любимую собаку, развернулась и принялась промерять расстояния. Ступня моя длиною десять с половиной дюймов, расстояние от угла до угла оказалось чуть больше двадцати восьми футов — тридцать две ступни. Влево — семь с половиной футов. Тут я споткнулась обо что-то мягкое. Слава Богу, не труп. Два больших полусгнивших мешка с соломой. Осторожно обшаривая мешки, наткнулась на что-то округлое, гладкое. Подняла, ощупала… Полая тыква с пресной водой. Сдерживаясь, принялась за питье. Осторожно, мелкими глотками. Обнаружила небольшой каравай хлеба. Уселась, привалившись к мягкому мешку, сжимая в руках свои сокровища.
    Через минуту усмехнулась. Отпила еще глоток, оторвала от каравая корку. Хлеб тоже пресный, без крупинки соли или сахара. Не без внутренней борьбы заставила себя отложить свое богатство и продолжила странствие.
    Обойдя свою тюрьму, с гигантским облегчением обнаружила постель, хлеб и воду там, где и оставила, в семи с половиной футах от второго угла. Намерила я двадцать восемь на шестьдесят футов, естественно, без окон, даже заложенных — в пределах досягаемости поднятой руки. Единственная дверь напротив мешков с соломой, — дверь мощная, под стать камням кладки. Потолок, казалось, разной высоты, судя по отзвукам, камень или кирпич. Винный погреб со сводчатыми потолками.
    Винный погреб подразумевает дом значительного размера. Если этот дом находится в городе — даже в небольшом — то неизбежны звуки колес, копыт, пусть приглушенные, пусть даже и неслышные, в виде слабой вибрации. Значит, дом этот в сельской местности. Какой-то вывод, какая-то информация, хотя проку от нее немного.
    Понятно также, что заперли меня здесь не для того, чтобы уморить голодом. Следует ожидать посетителей.
    Каких?
    Какую пытку «с интеллектом и фантазией» они для меня приготовили?
    Я свернулась калачиком возле хлеба и воды и заснула. Проснулась в ужасе от слепоты и подавляющей могильной тишины. Погребена заживо!
    Встала, дошла до ближайшего угла. Начала осваиваться с темнотой. Уши подсказывали мне, когда приближалась стена. Холмс упоминал об этом, рассказывая о жизни в образе слепого. Отошла от стены, вернулась. Еще и еще.
    Вернувшись к соломе, «позавтракала». На полу обнаружила несколько камушков, щепок разного размера, осколки стекла и керамики. Засунула все под мешки. Нашла мощный подпорный столб. Опоры я искала целенаправленно, знала, что что-то должно поддерживать потолок. Для чего они мне? Разве что спрятаться за ними. Интересно, что пальцы ощутили столб еще до прикосновения. Вспомнила, как Холмс вел меня в тумане.
    Съела еще кусок хлеба, запила водой. Продолжила прочесывать погреб. Нашла вторую опору, но третьей не обнаружила. Вернувшись к постели, поняла, что ощущаю направление. Новые находки: камушки, роговая пуговица и — драгоценнейший предмет! — ржавый погнутый гвоздь двух с половиной дюймов длиною. Засунула все под мешки, потом передумала и половину отнесла в угол, спрятала за выступающий из пола камень. Встала, поправила отсутствующие очки и вернулась к мешкам.
    Сколько я уже здесь торчу? Мой бородатый убийца сказал, что снотворное действует три-четыре часа. Сколько часов я обшаривала погреб? Тоже четыре? Всего, значит, прошло часов восемь — десять… Неужели сейчас утро воскресенья? Мне казалось, что прошло гораздо больше времени.
    Когда я их дождусь?
    Протянув руку за тыквой, я ощутила легкое жжение в предплечье возле локтя, с внутренней стороны сгиба. Это не ножевая рана, которая казалась свежеперевязанной. Легкая опухоль… и след инъекции. Мне что-то ввели внутривенно, пока я спала. Или взяли кровь? Скорее, конечно, первое. Еще снотворное? Зачем?
    Я оставалась слепой во всех отношениях. Единственный просвет — что-то связанное с Марджери Чайлд. И далее — полная тьма. Меня похитили по ее приказу? Или же в связи с новой попыткой покушения на ее жизнь? Удалили, чтобы не мешала? Но зачем, если я сама ушла с дороги, уехала в Оксфорд? Или меня освободят таким образом, чтобы обвинить в ее убийстве? Или же итогом этой возни будут два трупа, ее и мой? Еще возможность: меня освободят, но прежде обезвредят.
    Чтобы я не смогла опознать похитителя.
    Выпустят ослепленной.
    Меня охватил ужас. Я ощупываю стены, обшариваю пол — и все это при свете мощных ламп, свисающих с потолка. А через высоко расположенные окна за полуголой полубезумной девицей, червем извивающейся в погребе, обнимающейся с тыквой, наблюдают ее мучители.
    Суматоху моих мыслей прервала едва ощутимая вибрация пола и легкое движение воздуха. Я быстро вернула тыкву на место, каравай положила коркой к двери и растянулась на полу, притворяясь мертвой.
    Щелкнул замок, затем лязгнул засов, другой, скрипнули петли… — и я увидела свет! Потрясающий, изумительный, ослепляющий свет! Я затаила дыхание.
    — Закрой. — Голос моего похитителя, все еще приглушенный бородой.
    Снова скрип петель, дверь закрылась, свет приблизился. Я вскочила, выбила фонарь из руки убийцы и рванулась к двери. Схватила ручку, но тут голова моя дернулась назад. Он догнал, схватил меня за волосы, повалил на колени. Я ударила его, он охнул, но меня не выпустил. И тут они навалились на меня скопом.
    — Не бить! Аккуратнее! — приказал главный, и они послушались. Меня просто прижали к стене. Свет электрического фонаря резал глаза.
    — Держите крепче.
    Готовилось вторжение в мое тело, но несколько иного рода, чем я ожидала. Левую руку оттянули от стены, прочно придерживая все остальное.
    — Еще фонарь.
    Увидев, что он извлекает из кармана, я рванулась. Мне почти удалось освободиться, но в конце концов трое исцарапанных и украшенных синяками мужчин свалили меня на пол, а самый мощный перекрыл ладонью рот и нос. Пытаясь укусить эту ладонь, я почувствовала удушье, все поплыло перед глазами. Он снял ладонь, я жадно втянула воздух, а главный принялся за работу.
    Никогда ранее я не оказывалась жертвой столь грубого насилия со стороны мужчин. Задыхаясь от унижения, омерзения и ужаса, я наблюдала, как руку мою стягивает шелковый шарф, как из черной коробочки появляется шприц для инъекций, как умелые пальцы вводят мне в вену какой-то раствор.
    Тело взорвалось. Каждая клетка его вопила, узнавая вещество, закачиваемое в вену. Меня окатила горячая электрическая волна, все тело загудело в экстазе, так можно приблизительно описать это ощущение. Сознание раскололось, и я снова пережила события, происходившие шесть лет и три месяца назад.
    Я четко ощущала спиною камни, воспринимала свои стоны, шуточки оставивших меня и занявшихся уборкой в погребе мужчин. Но столь же отчетливо видела я и белую больничную койку, чувствовала запах хлора и эфира, слышала шуршание одежды и голоса с американским акцентом, речь американцев. Но не голос отца. Больше я никогда не услышу его голоса.
    Мама? Это слово осталось слишком глубоко во мне. Вокруг булькали и лопались, как пузырьки, выскакивающие на поверхность, слова: «доктор», «укол», «инфекция», «доза», «слабость»…
    В этой чистой светлой комнате находится больной. Больной стонет, вместо слов из его рта вылетают наиболее необходимые и красноречивые звуки, за которыми следуют краткие распоряжения. Слишком много света в этой комнате, резкого белого света. Фигуры в белом снуют по ней, мелькают темные пятна волос, лиц, рук. Я закрываю глаза, чувствую демоничность боли, овладевающей мною. Еще стон, еще руки, прохладные и умелые, укол в руку — и комната постепенно исчезает, плавится, как целлулоидная пленка, застрявшая перед проекционным фонарем.
    В темном погребе меня тошнит в брезентовое ведро, каким-то образом оказавшееся у меня в руках. Звякают засовы, раздается щелчок замка. Одна во тьме. Тишину нарушают мое дыхание и гул в голове. Соломенный тюфяк. В мозгу выстреливает аналогия: Иов. «И приготовил я постель мою во тьме».
    Я истерически хихикаю. Потом плачу.

    Конечно, я не знала точно, что мне ввел в вену этот тип, но явно какое-то болеутоляющее типа морфина или еще более сильного героина. Итак, мне обеспечены следы уколов на руке, наркотики в крови. Но с какой целью? Обесценить мои свидетельские показания? Объяснить мою смерть? Может быть, накачивая меня наркотиками, он планирует подорвать мою волю и использовать в своих гнусных целях? Если это так, я могу подыграть и внушить ему, что он близок к успеху.
    Все эти мысли перемежались приступами дурноты, меня еще раз стошнило в то же самое ведро. Голова при этом продолжала работать, хотя тело вело себя совершенно иначе.
    Опиаты вызывают у своих жертв несклонность к каким-либо действиям. Не так уж трудно двигаться или думать (кроме первого получаса после инъекции), но трудно заставить себя хотеть двигаться, есть, мыслить. Чувствуешь такую полную удовлетворенность жизнью, что единственным улучшением может казаться лишь сон.
    Единственная моя надежда на спасение — несгибаемая воля. Следует сопротивляться желанию бездействовать, лежать, спать; не поддаваться чарам забвения. Я заставила себя подняться и переставлять ноги одну за другой, передвигаться вдоль стен, еще, еще, пока наконец не ощутила снова, что могу ходить. Движение исцеляло. Помогали усилия по ориентации в темноте. Двигаясь, я вычисляла пройденное расстояние. Число шагов по периметру, умноженное на число обходов и длину шага… Тридцать кругов — миля. Я одолела две мили, закончив легкой рысцой; разбежалась настолько, что ушибла плечо и поцарапала до крови палец на ноге. Но подошвы мои уже различали гладкость камня у двери, легкий подъем у северо-восточного угла (дверь я условно разместила на южной стороне); камни у соломенной постели отличались округлостью и размером от камней возле западной стены.
    Запыхавшись, я рухнула на мат, ощущая странное, но вполне преодолимое успокоение; съела еще хлеба и выпила воды. Клетки тела обретали баланс, мысли возвращались в нормальное русло.
    Я задумалась о проповеди Марджери Чайлд о любви и свете. Вспомнила о Майлзе Фицуоррене и его странной преданности Веронике.
    Размышляла о странной давно забытой лихорадке после катастрофы, о судорогах, начавшихся у меня, когда медики завершили курс уколов.
    Дивилась возможности любви Марджери к человеку, похитившему меня; неужели она утоляла свою жажду с этим жестоким и умным преступником, наслаждавшимся болью, причиняемой жертвам?
    Размышляла об оковах мистики, о цене экстаза, о пропасти между ними и повседневными страстями обычных человеческих существ.
    Вспоминала раннее детство. Как реагировала бы моя мать на известие о пленении дочери? Я представила себе гнев отца, размышления брата о способах спасения сестры.
    Представила себе Патрика и Тили, заставила жареных цыплят Тили появиться передо мною в кромешной тьме подземелья.
    А миссис Хадсон, ее лепешки и ее уроки парикмахерского искусства…
    Снова приложилась к хлебу и воде, нашла еще маленькое сморщенное яблоко и второе ведро с водой и тряпкой. Обтерлась мокрой тряпкой, почувствовала себя очищенной и сильной.
    Через два часа появились мои мучители, и все повторилось.

    Долгих девять дней длилась эта пытка. Четыре дюжины инъекций, начиная с воскресенья. О течении времени я пыталась составить представление по интервалам между уколами, а уколы считала, складывая камушки в юго-восточном углу. Мне показалось, что начиная со второй дюжины бандиты стали появляться у меня чаще, уменьшив промежуток с шести до пяти, а потом и до четырех часов.
    С учетом времени почти сразу возникли сложности. Естественное чутье притупилось из-за участившихся инъекций и, казалось, более сильнодействующих доз. Иногда по запаху яичницы с беконом, исходившему от мерзавцев, я заключала, что они заявились от утреннего стола. Запах пива позволял предположить, что наступил вечер. Но я сомневалась в верности этих признаков, а моя собственная пища — яблоко иногда уступало место морковке, луковице, трем сушеным абрикосам, дважды — сваренным вкрутую яйцам и один раз — куску сыра — менялась совершенно бессистемно.
    Лишь однажды, накопив в юго-восточном углу две дюжины камней, я остро ощутила время. Я почувствовала, что в Оксфорде, в конференц-зале моего колледжа, собрались мужчины и женщины в мантиях, а меня среди них нет. После этого счет времени потерял для меня значение. Больше внимания я уделяла двухмильной прогулке после каждого укола, уходу за телом и волосами. Не сопротивляясь, подставляла руку для инъекции. Явись мой мучитель без охраны, я бы, разумеется, напала на него, но он не появлялся в одиночку, и я вела себя спокойно. Хлеб утратил первоначальную прелесть, я перебивалась остальными продуктами.
    Некоторое разнообразие наблюдалось лишь в пище да в мыслях. Сначала я принуждала себя к умственной гимнастике, вспоминала стихи и формы глаголов, математику и логику. Но через пару дней моя мыслительная машина начала пробуксовывать. Я переключилась на воспоминания. Четко и детально представила ужин у Марджери, покрой ее платья. Вспомнила медовое вино, которым угощал меня Холмс в один из весенних дней прежней жизни. Представился Ватсон, лихо срубающий кончики у вареных яиц, Лестрейд за кружкой пива, хлюпающая чаем учительница математики, пытавшаяся меня убить. Но голод затих, и после этого я думала в основном о Холмсе, О Холмсе, которого любила. Лишенная достоинства, зрения, возможно, самой жизни, я лишилась и иллюзий, отрешилась от самообмана. Да, я любила его. Любила с первой встречи и буду любить до последнего вздоха.
    Но была ли я в него, что называется, «влюблена»? Смешной вопрос, немедленно отброшенный. Безумные метания «всепожирающей страсти» по своей природе несовместимы с холодным, проникающим всюду светом разума и познания.
    Но — любовь. Разумная, заинтересованная, озабоченная взаимная любовь. Совсем другое дело?
    А какова роль физиологии? У тела свои страсти.
    Никогда я не растворюсь в любви. Марджери обвиняла меня в холодности, и она была права. Но одновременно она ошибалась. В моем случае орган любви — мозг. Сон разума убивает любовь. Это для меня абсолютная истина.
    С того знаменательного момента над люком в крыше хэнсома, погасившего последнюю искру романтики, я все искала альтернативу: свобода, наука, приоритет женщины.
    Странным образом зеркально отражались во мне соображения, делавшие невозможным брак для Шерлока Холмса: категоричная независимость характера, нетерпимость к недоразвитому интеллекту, чуждая шаблонам оригинальность, нежелание связываться с кем-то, нуждающимся в защите и уходе — все то, что мешало мне принять догмы Марджери Чайлд.
    Возможно, сходство характеристик не было помехой. Холмс стал частью меня. Мой возраст в момент нашей встречи не требовал воздвижения защитных барьеров, а когда я созрела, было уже поздно. Холмс уже врос в меня, и вообразить меня влюбленной в него — все равно что представить меня страстно обожающей собственную руку или ягодицы. С другой стороны, иудаизм не прокламирует умерщвления плоти, подавления тела и его естественных стремлений. Ты принимаешь акт творения, любишь свое тело, неуклюжее, несовершенное, нечистое. Именно в этом смысле я люблю Холмса. Пусть он мешает и раздражает, но он — это я. Да, люблю Шерлока Холмса.
    Он, как и я — существо не домашнего типа. Как по характеру, так и в силу профессии Холмс не привязан к родному крову, к домашнему очагу. Единственная женщина, которую он позволил себе полюбить, так же ревниво относилась к своей независимости, как и он сам. Она любила его — но недолго. А что же Мэри Рассел, столь же хищно защищающая свою свободу и столь же рьяно следящая за собою, как и сам Холмс?
    Очень миленькая проблемка для постороннего наблюдателя, для беспристрастного аналитика. Я попыталась занять позицию такового и посвятила изучению этой проблемы несколько дней. Сие занятие, прерываемое регулярными вторжениями тюремщиков, сном и постепенно наплывающим одурением, привело баланс Холмс — Рассел к какому-то подобию равновесия.
    Когда в углу накопилось тридцать камушков, во мне проснулось ожидание, предвкушение. Новый элемент цикла. Еще день-два, и оно выродилось в неприкрытое беспокойство, я мигала и щурилась, глядя на свет, безмолвно приветствуя входящего.
    Затем пришел черед третьей стадии: яд, вливающийся в вену, вызывал нечто среднее между сладким страхом и жаждой следующей инъекции, что-то близкое к бытующему в христианстве понятию «благодать». К собственному своему изумлению, однажды, преломив хлеб, я произнесла над ним традиционное еврейское благословение. Я возвращалась сама к себе. Нервная система сбалансировалась между безднами беспокойства, Холмс постоянно присутствовал в окружающей меня тьме. Я расхаживала по булыжникам пола, презрев опоры стен и не задевая столбы, окутанная мягким покровом безумия, не нуждаясь в свете, споря и рассуждая, беседуя и обсуждая с Холмсом только что сделанные им шахматные ходы, распевая псалмы и ритуальные молитвы, которым научила меня мать.

ГЛАВА 18

Вторник, 1 февраля
    Твой муж — твой господин, жизнь и опора,
    Глава и суверен, кормилец твой.
    Он для того, чтоб содержать тебя,
    Собой рискует, тело подвергает
    Трудам упорным в море и на суше…
    Ты ж нежишься себе в тепле, покое…
Вильям Шекспир
    Сорок пять камушков и щепок. Сорок шестая метка вызвала приступ беспокойства. Я деловито счищала шелуху скорлупы с резинового вареного яйца, когда вдруг уловила наверху в доме какое-то непривычное движение. Замерла, прислушалась. К обычному регулярному шуму текущей по трубе воды иногда примешивались далекие отзвуки голосов, редкий стук того или иного тяжелого предмета, но эти шумы носили совершенно иной характер. Я судорожно заглотила яйцо и почти бегом приблизилась к наиболее «звучной» стене. Весьма бурное движение. Что-то необычное происходит в доме. Я направилась было к двери, но заслышала за ней шаги. Приближалось время укола, однако шаги явно не «инъекционные». Торопливые шаги одного человека. Поступь моей смерти?
    Я рванулась к углу, в котором хранились камни большего размера, подхватила их, понеслась к постели, вытащила еще камней и схватила гвоздь, отточенный о камни. Ключ уже повернулся в замке, когда я спряталась за западной колонной. Лязгнули засовы, и я приготовилась дорого продать свою жизнь. Свет хлынул непривычным потоком. Очевидно, в помещении перед дверью горела лампа потолочного светильника. Силуэт мужской фигуры расплывался на ярком фоне.
    — Рассел!
    Я замерла.
    — Рассел, вы здесь? Дьявол, они забрали ее!
    Голос хриплый от отчаяния.
    — Констебль, фонарь, пожалуйста!
    — Холмс? — Камни посыпались у меня из рук, застучали по булыжникам пола. — Холмс?
    — Рассел! Где вы? Что с вами? Я вас не вижу!
    — Не уверена, что вид мой доставит вам удовольствие, Холмс.
    Прикрыв глаза от света, я оторвалась от колонны. Высокая мужская фигура издала странный звук и сделала шаг в моем направлении. Тут наверху забухали тяжкие полицейские сапоги. Голова вошедшего повернулась на звук шагов.
    — Не надо фонаря, констебль, возвращайтесь к входу!
    Голова помедлила, затем повернулась в мою сторону. Он вошел в помещение, подошел к моей постели, осмотрел остатки еды, опрокинутую мной впопыхах тыкву. Медленно повернулся ко мне. Всмотрелся в зрачки, в спутанные волосы, в грязные обрывки белья. Протянул ко мне руку. Я отпрянула, как от удара. Холмс помедлил, сделал еще шаг, снова вытянул руку, взял меня за запястье, оглядел следы иглы. Единственная реакция — сжатые челюсти. Поднял глаза к моему лицу.
    — Я оставлю вас на минуту, найду какую-нибудь одежду. Подождете?
    — Только не закрывайте дверь, — прохрипела я.
    — Конечно.
    Он взбежал по ступеням и через три минуты вернулся. Я сидела у самой двери, сжавшись в комок, как зверь, боящийся свободы, отвыкший от нее. В руках у него брюки, рубаха, ковровые тапочки. Я уставилась на вещи.
    — Более подходящего пока не нашлось, — извиняющимся тоном произнес Холмс, неверно истолковав мое промедление.
    Я взяла вещи, отступила в погреб, оделась. Одежда принадлежала моему тюремщику. Я чуяла его. Любопытное ощущение, оттененное некоторой удовлетворенностью, даже торжеством. Расправив плечи, я выступила на свет, поднялась по ступеням, чувствуя себя русалочкой, только что обретшей человеческие ноги.
    Холмс вел меня, не прикасаясь ко мне рукой, но поддерживая своим присутствием, надежный, как колонна в том самом погребе, что мы оставили. Наверху к нам подошел констебль, испуганно глянул на меня и обратился к Холмсу:
    — Мистер Холмс, инспектор Дэйкинс послал меня спросить, сможет ли молодая леди опознать арестованного. Он полагает, что один или двое отсутствуют, и она могла бы их описать. Если она в состоянии, конечно, — добавил констебль, еще раз подняв на меня глаза.
    — Да, я вполне в состоянии, — услышала я свой незнакомый голос.
    Холмс все время оставался рядом, я чувствовала его тепло, но он не прикасался ко мне. Я чувствовала себя ужасно и без его поддержки, без его присутствия не смогла бы даже взглянуть в глаза задержанным бандитам, которых я сразу узнала, несмотря на отсутствие фальшивых бород, не выдержала бы взглядов полицейских, не смогла бы дать описание моего тюремщика (рост шесть футов без двух дюймов, вес тринадцать с половиной стоунов, волосы темные, мелкие шрамы на губе справа и на левой брови, родом из Йоркшира, вырос в Лондоне, приобретенный французский акцент, родинки, привычки и повадки, которые я у него заметила…), не смогла бы даже войти в какую-то гостевую комнату и ждать, пока констебль внесет поднос с чаем, печеньем, сыром, свежими яблоками. Констебль неуклюже поставил поднос на стол, Холмс вежливо выгнал его из помещения, налил чашку чаю, поднес ее мне к окну. Я стояла, впитывая в себя вид зеленого склона холма, омываемого дождем… ослепительная зеленая трава и ослепительное серое небо… Холмс остановился рядом, поставил чашку на столик, отодвинул задвижку и открыл окно. Свежий воздух… ветер…
    — Сколько времени? — спросила я.
    Я услышала, как о стекло звякнула монетка, скрепленная с часами цепочкой; еле слышный металлический звук, который я слышала уже тысячи раз и не надеялась услыхать снова.
    — Двенадцать минут двенадцатого.
    После длительного перерыва я снова вошла в контакт с течением небесного времени. Холмс взял чашку, вложил ее в мои руки и успел подхватить, прежде чем ее содержимое выплеснулось в окно. Он отнес чашку обратно к подносу, всыпал в нее три чайных ложки сахарного песку, вернулся и поднес ее к моим губам. Я выпила все, вплоть до нерастаявшего остатка сахара. Холмс осторожно закрыл окно, подвел меня к креслу перед огнем. Я села так, чтобы видеть окно. Вторую чашку я уже держала сама. Печенье осилить не смогла, отказалась краткой хриплой фразой, перешедшей в зевок.
    — Когда вы в последний раз что-нибудь ели?
    — Не знаю. Недавно. Не хочу есть.
    — Инспектор Дэйкинс хочет вас допросить.
    — Хорошо. Не сегодня.
    — Но ему нужно сегодня.
    — Попробую. — Я издала стон и снова зевнула.
    Холмс чуть расслабился, как-то просветлел лицом.
    Впервые я обратила внимание на его состояние.
    Усталый, лицо серое, давно не бритое. Даже воротник его рубашки выглядит усталым. Весьма необычное обстоятельство. Но прежде чем я успела открыть рот, чтобы отпустить комментарий на эту тему, мой друг уже вышел в соседнее помещение. Оттуда тут же донесся звук — ванна наполнялась водой. Холмс вернулся, окутанный цветочным ароматом.
    — Справитесь?
    — Справлюсь. Меня немножко знобит, вот и все.
    — Мне подежурить здесь или пойти поискать вашу одежду?
    — Дежурить не надо. Конечно, лучше найдите одежду. — Я рассказала, что было на мне в момент похищения. — И очки. Я не буду запираться.
    Эту уступку Холмс никак не прокомментировал, просто кивнул и вышел.
    Я вытащила ключ из двери ванной, положила его на пол. Разделась, швырнула в корзину все, включая и одежду бандита. Осторожно опустилась в теплую воду, покрытую толстым одеялом белой пены. Особенно к себе не присматривалась, но заметила, что шрам на руке затянулся очень неплохо.
    Ванна расслабляла, но я внимательно следила за дверью и вздрогнула, заслышав в комнате шаги.
    — Рассел! Можно войти?
    Холмс не пожалел купального порошка, пена скрывала меня полностью. Я разрешила ему войти, и он положил одежду на столик, придвинул стул к самой ванне и опустил на него очки. Где-то Холмс умудрился отыскать даже мою расческу. Он повернулся к выходу.
    — Холмс! Сколько это длилось?
    — Вас сняли с поезда вечером двадцать второго января. Сегодня первое февраля.
    Он посмотрел на меня, но я молчала. Он вышел.
    Из соседней комнаты не доносилось ни звука, хотя я знала, что Холмсу не терпится расспросить меня о преступниках, об обстоятельствах похищения, выявить следы, которые полиция ищет и, возможно, по присущей ей неуклюжести, сама же и уничтожает. С разных сторон до меня доносились какие-то звуки, в доме явно что-то происходило. Я оттирала кожу, несколько раз вымыла голову, добавляла все больше горячей воды. Наконец вытащила затычку, но когда вылезла, сразу же начала дрожать. Немного помогла знакомая одежда. Помогли и очки, сфокусировавшие мир, придавшие ему более приемлемые очертания. Но дрожь не унималась. Сжав в руке гребень, я вошла в комнату. Холмс поднял взгляд от книги.
    — М-можно разжечь огонь? — попросила я, клацая зубами. — В-волосы высушить…
    Скоро огонь в камине полыхал уже вовсю, но, несмотря на то, что я сидела чуть ли не в пламени, завернувшись в одеяло, дрожь не проходила. Холмс поднес ко мне маленький столик и поставил на него еще одну чашку чаю. Сел рядом. Я взялась за волосы, но руки не слушались.
    — Против вас выдвигают обвинения, — произнес Холмс.
    — Обвинения? — Я боролась с волосами. — Черт, взять и обрезать их к дьяволу!
    Холмс встал.
    — Позвольте мне, — бросил он повелительным тоном. Приняв у меня гребенку, Холмс пристроился сзади и принялся распутывать клубки змей и бешеные джунгли, буйствовавшие на моей голове. Он взвесил массу волос в левой руке, а правой, вооруженной расческой, осторожно расчесывал сцепившиеся пряди. Не впервой ему этим заниматься, почувствовала я и снова задрожала.
    — Четверо внизу утверждают, что вы наркоманка.
    — Пожалуй, они правы.
    — Что эта наркоманка появилась незваной в их доме. Что они думали, якобы вы знакомая хозяина дома. Что вы сами кололись. Что вы часто по неизвестной причине запирались в погребе.
    — Холмс, довольно, ради Бога.
    Я встала, не дав ему расправиться и с половиной моей гривы, плотнее завернулась в одеяло и зашагала по комнате. Достала из кармана платья носовой платок, высморкалась.
    — Понимаю. Однако ваше поведение в последние недели не опровергает их обвинений. Вы завели знакомство с группой лиц, по меньшей мере одно из которых известно как наркоман. Вы получили крупное наследство и изменили образ жизни. Для нормального британского инспектора полиции следов на вашей руке вполне достаточно, чтобы упечь вас за решетку. Если он заметит ваше поведение, ломку, с которой вы не в состоянии справиться, ваш арест неизбежен.
    — Шесть лет назад, после катастрофы, врачи тоже кололи мне эту дрянь… Считалось, что она легче переносится, чем морфин.
    — Да, медики тогда накинулись на него. Но об этом полиции лучше не сообщать.
    Холмс засунул руку в карман и вытащил знакомую черную коробочку с проклятой и вожделенной иглой. Глаза его ничего не выражали. Как под гипнозом, я начала закатывать рукав. Холмс отошел к двери, запер ее, достал большой белоснежный платок, скатал его в жгут, перетянул мою руку.
    Вынутый из коробочки шприц уже подготовлен к уколу.
    — Похоже, мы застали его как раз перед визитом в погреб. Сколько вам обычно вводили? Полный шприц?
    — Д-да.
    — Я введу половину.
    Холмс мастерски нашел вену, ввел раствор, выдернул иглу, прижал платком место укола.
    Я закрыла глаза, не в силах сдерживать реакцию — наслаждение, растекавшееся по телу от желудка вверх, к мозгу. Открыв глаза, я прочитала на лице своего дорогого друга озабоченность. Медленно подняла лежащий на столе шприц и, опустив его вертикально на поверхность стола, нажала, сломала иглу. Лицо Холмса почти не изменилось, но мне показалось, что он успокоился. Убрав шприц в коробку, я протянула ее своему спасителю.
    Холмс разделался наконец с моей прической. Я заколола волосы, съела сыр и печенье. Теперь на очереди инспектор Дэйкинс. Тот как раз занимался с одним из задержанных. Холмс прервал допрос на полуслове.
    — Инспектор, как я понимаю, против мисс Рассел выдвигаются обвинения в том, что она добровольно и неоднократно вводила сама себе наркотические вещества.
    — Совершенно верно, мистер Холмс. Мистер Бигли как раз рассказывает мне об этом.
    — Да, начальник, точно. И ни капельки не скрывалась, внаглую так, аж жуть берет… — ужаснулся такому гнусному поведению заевшейся столичной твари простой сельский парень.
    — Она сама вводила себе вещество? — вкрадчиво и как-то даже сочувственно спросил Холмс.
    — Да, мистер, сам видал, в бабли… в библиотеке. Руку так обмотала и иголкой — тык! Я сначала и не знал. Стыд какой!
    — Вокруг одной руки повязка, а в другой шприц, так?
    — Точно. А как еще?
    Холмс взял мою левую руку и закатал рукав. Рука ближе к локтю выглядела ужасно. Около полусотни уколов, некоторые нагноились. Ткани вспухшие, раздутые. После этого Холмс обнажил мою правую руку и продемонстрировал инспектору. Тот явно ужаснулся. «Простой сельский парень» любовался, как эстет любуется мраморными руками статуй Микеланджело.
    — Мисс Рассел левша, — отчеканил Холмс. — Она просто физически не в состоянии выполнить такую точную операцию, как укол в вену правой рукой. — Он слегка повернул мою руку и продемонстрировал инспектору зеленоватые пятна на моей коже, которых еще пять минут назад там не было. — А эти заживающие синяки, вполне возможно, вызваны насильственным удержанием руки для насильственного же введения препарата. Для этого требуется участие как минимум двух сильных мужчин, насколько я знаю мисс Рассел. Результатом этого же насилия могут быть и следы зубов мисс Рассел на ладони мистера Бигли… — Рука «простого сельского парня» сама собой рванулась за спину, где спряталась, заметно дрожа вместе с телом, из которого росла. На лбу мистера Бигли выступил пот. — Инъекция, таким образом, проводилась насильственно и против воли мисс Рассел. — Последние слова Холмс подчеркнул, чтобы они не пролетели мимо ушей инспектора Дэйкинса. Но в этом уже не было нужды. Инспектор пригвоздил мистера Бигли к стулу тяжелым взглядом. Возможно, в детстве ему попалась на глаза парочка книг о белых рабынях, подумала я.
    — Инспектор Дэйкинс, вы примете заявление от мисс Рассел?
    — Разумеется, и немедленно, если она не возражает. — Он повернулся к констеблю. — Бигли пока уведите, я им займусь чуть позже.
    Я продиктовала свое заявление, ответила на вопросы инспектора, не слишком живописуя ужасы заключения и совершенно уводя его в сторону от своего реального состояния. Да, последний укол мне сделали семь или восемь часов назад. Нет, я не считаю себя втянувшейся наркоманкой, хотя именно этого они и добивались. Нет, не имею ни малейшего представления, почему я стала жертвой этих противоправных действий. Тут в глазах инспектора можно прочесть явное недоверие, но рядом Холмс, голос мой звучит убежденно и твердо. Что ж, инспектор не настаивает. Нет, я не испытываю никаких последствий, хотя и была полностью истощена психически и дезориентирована вследствие, как я считаю, плохого питания, сна, отсутствия света. Холмс решил, что пора вмешаться.
    — Инспектор, мисс Рассел пережила ужасные дни. Я с вашего позволения провожу ее домой. Наверняка пострадавшей потребуется несколько дней покоя и лечения. Б понедельник вы можете ей позвонить, если возникнут дополнительные вопросы. Всего хорошего, желаю вам успехов в поисках сбежавших. Идемте, Рассел.
    К моему удивлению, у дома ждал Ку с машиной. Корректность, с которой он меня приветствовал, согрела сердце. Временный подъем сил, вызванный инъекцией, миновал, и я позволила слуге укрыть меня одеялом. Холмс не успел сесть в машину, как из дому высунулась голова констебля и моему другу пришлось вернуться. К у уставился куда-то в сторону и пробубнил:
    — Как он только на ногах держится, мисс… Не спит, не ест… Жена говорит, другой бы на его месте не выдержал.
    Не дожидаясь моего ответа, он закрыл дверцу и вернулся на водительское место. Холмс вернулся через минуту и опустился на сиденье рядом со мной. Выглядел он почти так же, как я сама.
    — Дэйкинс все мои телефоны проверяет. Едем в Суссекс или на квартиру?
    — Где мы сейчас? — Мне вдруг пришло в голову, что я до сих пор этого не знаю.
    — Литл-Уолтам, Эссекс.
    — Тогда лучше поедем в квартиру, если вы полагаете, что там безопасно.
    — Будет безопасно, — пообещал Холмс с некоторым сомнением в голосе и пригнулся к Ку. Я обернулась. От машины удалялся типичный загородный дом, громоздкий каменный урод, нелепый, как все человеческие жилища. Ничем не примечательный, разве что тем, что в его подвале я провела остатки своей юности.

ГЛАВА 19

Среда, 2 февраля — суббота, 5 февраля
    Ибо природа и во всех зверях отметила мужескую половину знаками превосходства, а женскую половину знаками повиновения, каковые признаки ненарушимы.
Иоанн Хрисостом
    Последующие дни ничем меня не порадовали, но мне уже приходилось выздоравливать после всевозможных ранений, и я знала, что здоровье рано или поздно вернется. Это выздоровление оказалось намного менее мучительным, чем остальные. Можно считать, что я переболела инфлюэнцей, мучившей страну последние два года.
    Ах, если бы это было так! Если бы страдания мои ограничились лишь телесным недугом! Конечно, меня лихорадило, руки тряслись, аппетит отсутствовал совершенно, но это всё мелочи. Душа моя пострадала намного серьезнее, и я не знала, как бороться с этим злом.
    Первым моим испытанием, которое я пережила четырнадцати лет от роду, оказалась автомобильная катастрофа. Тогда погибла вся моя семья, и я винила себя в этом. Чувство вины мешало выздоровлению и впоследствии давило на меня многие годы. Следующая кара небесная — пуля в плечо, пуля, предназначенная для Холмса. Ранение сопровождалось тогда эмоциональным срывом, потому что женщина, пытавшаяся убить нас, казалось, меня любила. И еще потому, что я не могла винить Холмса в ее смерти.
    В этот раз на меня давило чувство стыда, вызванное неослабевающей потребностью в наркотическом яде. Я жаждала иглы, рвалась к ней и стыдилась своего стремления. Остаток четверга и пятницу я не находила себе места, бушевала, не выходя из спальни, игнорируя миссис К у с ее чаем и выпечкой.
    Меня мучило не простое физическое привыкание. Героин не превращает человека в безвольного придурка за одни сутки или за неделю. Однако обстоятельства сложились неблагоприятно для меня, наркотик внедрился быстрее, чем обычно. Я могла бы продержаться месяц и дольше, но в одиночном заключении, на скудном рационе, во тьме, да еще с учетом того, что однажды уже употребляла похожий наркотик, я не могла сопротивляться единственному доступному мне источнику наслаждения.
    Вожделение отступило, но стыд только усилился и перешел в ненависть. Я ненавидела всех: Марджери, так или иначе ответственную за происшедшее; Веронику, которая привела меня к Марджери; Холмса, заставшего меня в столь плачевном состоянии и жегшего своим сочувствием. Я отказывалась подходить к телефону, велев К у отвечать, что я больна и не принимаю ни людей, ни цветов, ни записок. Писем я не читала, а их приходило немало: от Марджери Чайлд, от миссис Хадсон, от Дункана. Я ненавидела всех, кроме, как это ни странно, истинного злодея, человека, которого я называла просто «он». В конце концов, этот «он» — честный открытый враг, а не лицемерный друг.
    Из состояния безумия меня извлек Холмс. Вечером в пятницу он заявился незваным. Я отказала ему, я не впустила его, я даже заперлась от него. Но он просто подсунул под дверь газету, выпихнул ключ и вытащил его на газете, после чего отпер замок. Плечо Холмса оказалось мощнее моей босой ноги, упертой в дверь, и вот я уже яростно ору ему в лицо:
    — Как вы смеете!!!
    — Я много чего смею, Рассел, и вторжение к даме без ее позволения — еще не самый дерзкий мой поступок.
    — Вон!!!
    — Рассел, если бы вы не желали меня видеть, то вы бы никогда не оставили ключ в столь удобном положении. Обувайтесь, одевайтесь, идем гулять.
    Будь я в лучшей физической форме, он бы со мной так просто не справился. Однако сейчас, сочетая физическую силу и словесные оскорбления… во всяком случае, грубые понукания и обидные замечания, Холмс втиснул меня в пальто и выволок на улицу, где продолжал пихать, тащить, отвлекать и заманивать, пока мы не оказались у входа в Риджентс-парк.
    И вот мы гуляем. Прохаживаемся по аллеям. Холмс беспрерывно болтает, рассказывает об истории парка, о трупе, обнаруженном на его памяти «вон в той ложбинке», о заговоре, вызревшем «вон в том доме напротив». Далее я выслушала лекцию о ботанических редкостях, произрастающих на почве парка, затем он несколько отвлекся и рассказал о флоре севера Индии, о странной секте поедателей ядов из Раджастана, о кашмирских вышивках, затем плавно перешел к различиям между тибетским и непальским буддизмом, с буддизма несколько нелогично перескочил на свою монографию о стеклах автомобильных фар; все дальнейшее повествование Холмс посвятил своим остальным, весьма многочисленным, исследованиям, статьям, опытам. Я узнала о различиях джинов, применяемых в коктейлях, о том, что можно записать звук шума различных типов автомобильных двигателей, что поможет свидетелям опознать автомобиль по слуху, далее он приступил к сравнительному анализу приступов массовой истерии в средние века и современных танцев с их идиотскими взбрыкиваниями, судорогами и содроганиями…
    Я повернулась к нему.
    — Слушайте, Холмс, сколько можно пороть всякую чушь!
    — Слава Богу! — выпалил он, падая на ближайшую скамью и стирая платком пот со лба. — Наконец-то. У меня уже язык устал.
    Я угрожающе нависла над ним и скрестила руки.
    — Ну, хорошо. Чего вам от меня надо?
    — Бот и отлично. Присядьте, Рассел.
    Я подумала, потом села рядом.
    — Еще лучше. Мы уже десять миль протопали. Риджентс-парк очень красив, но все хорошо в меру. Столько я тут не ходил с того самого вечера, когда Ватсон совершил со мной аналогичную прогулку. С той же целительной целью. — Он покосился на меня. — Вам лучше?
    — О, дьявол! Холмс, вам не надоело всегда быть правым?
    — Согласен, Рассел, с моей стороны невежливо и недипломатично вечно выпячивать правоту и безгрешность грешного дяди Шерлока. Я вообще-то намеревался спросить, не нагуляли ли вы аппетит.
    — Нет, — отрезала я, но потом добавила: — Однако мысли о еде не кажутся столь отталкивающими, как еще недавно.
    — Отлично. Тогда можно пройтись к зоологическому саду и побеседовать на темы антропоморфизма обезьян или поговорить о человеке, которого вы с почтительным придыханием именуете «он».
    — Что с ним? Его поймали?
    — Не бойтесь за него, Рассел. Не поймали. И не поймают, если вы и далее так будете его беречь.
    Мы сидели, вслушиваясь в вечерний парк, в вечерний Лондон. Шум автомобилей, шум экипажей, звуки текущей и перемешивающейся людской массы… Я вдруг почувствовала, что руки мои вновь обретают силу.
    — Touche, Холмс. Вы отомстили мне за бездумное замечание о вашем сыне.
    — Я бы не назвал его бездумным. Иногда толчок необходим, чтобы привести механическую систему в движение.
    — Считайте, что вы завели мой двигатель. Куда прикажете рулить?
    — По самой запутанной дороге. Мы не должны дать ему второго шанса.
    — Но что ему от меня нужно?
    — Вам, наверное, интересно будет узнать, что девять дней назад Сомерсет-хаус получил и зарегистрировал завещание некоей Мэри Джудит Рассел, подписанное в присутствии свидетелей и датированное прошлой пятницей? Полагаю, небезынтересно. Подумать только, вы оставили по пять тысяч фунтов любимой тетушке, сопливому кузену, управляющему фермой, колледжу, где учились… Представляете, как мне больно было узнать, что вы ни фартингом не помянули в завещании своего старого друга Шерлока Холмса! До сих пор сердце разрывается. Основная же часть вашего состояния — дома, фабрики, золото, коллекция картин, вилла в Тоскане — отходит, как вы, полагаю, помните, Новому Храму в Господе.
    — Дьявол! — вырвалось у меня.
    — Весьма верно подмечено. Подписи вполне приличные, кстати. Полагаю, работа некоего типа, известного под псевдонимом Пенворти-Красноручка. Бедная мисс Рассел, царствие ей небесное. Богатое наследство привело ее к безвременной кончине.
    — Теперь понятен его интерес ко мне. Но если он руководит преступной организацией, то не сможет покинуть Лондон надолго. Если на кон поставлено состояние моего отца, он вряд ли оставит дело даже на самого доверенного помощника. Есть еще какая-нибудь ниточка к Храму, кроме завещания?
    — Ничего не докажешь. Да и доказывать не надо. Вот она, ваша нить, эта женщина.
    — О, Боже. Снова все сводится к Марджери.
    — К ней. — Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но так и не собрался. Помолчали, пока другая закономерная очевидность не напросилась мне на язык.
    — Вы были правы, Холмс. Во вторник, там, в доме, инспектор Дэйкинс увидел бы во мне наркоманку, поверил бы своим глазам, не желая шевелить мозгами. И вы ввели мне…
    — Вы меня ненавидели.
    — Пожалуй.
    — Ничего, плечи у меня широкие. Вынесу.
    — Кто же этот тип?
    — Дом не его. Полгода назад сдан некоему господину по имени Калвин Френич.
    — Верхняя губа господина Френича украшена небольшим шрамом?
    — Да, агент по недвижимости вспомнил этот шрам. Интересно, что Скотленд-Ярду известен еще один господин со шрамами — на верхней губе справа и на левой брови. Его зовут Клод Франклин.
    — Мистер Франклин…
    — Довольно загадочная личность. Запускал пальцы во всевозможные пироги, слизывал повсюду сливки и все такое прочее. Начал он, убеждая пожилых вдов оставить ему какие-нибудь не заслуживающие упоминания крохи, после чего почтенные леди отходили в мир иной. Из страны исчез в тысяча девятьсот двенадцатом году, спасаясь от назревающего провала. Во время войны промышлял контрабандой в Средиземноморье. Недавно его имя всплыло в связи с ввозом крупной партии наркотиков на юг Франции, и в прошлом году он вернулся в Англию. Очень скрытный, необыкновенно опасный, очень хитроумный. Это характеристика Скотленд-Ярда, не моя. Они там вовсе не рады его приезду.
    — Понимаю.
    — Ну что, мой рассказ восстановил ваш аппетит?
    — Пожалуй. Но не на лукуллов пир. Вполне хватит умеренного приема пищи.
    — Ароматной. От пищи отказывается не желудок, если мне позволено упомянуть этот неделикатный орган, а язык. Я тут обнаружил недавно новое заведение, открытое хронически неудачливым взломщиком, который во время последней отсидки попал на губернаторскую кухню. Ко всеобщему счастью, надо сказать. Нашел призвание. Можно начать с окорока. О, нет, не свинина, пардон. Лучше печеная груша и «Стилтон». Это разбудит ваши вкусовые рецепторы. Затем по тарелочке фирменного лукового супчика — он его чуть сдабривает чесночком и сверху добавляет тертого сыра. И, пожалуй, альмондин с бокалом игристого белого…
    — Уговорили, Холмс. Однако… — я приняла вид торжественный и чинный, — прежде чем мы отправимся дальше, я хотела бы выяснить еще кое-что. Возможно, сейчас не самое подходящее время, но я должна вас спросить, ибо долго размышляла об этом во тьме, взаперти, в одиночестве… — Я перевела взгляд на свои руки, обтянутые перчатками, тщательно подбирая слова. — Последние недели, начиная с Рождества, прошли как-то странно, кувырком. Я усомнилась, знаю ли я вас вообще. Я даже подумала, что вы хотите удержать какую-то часть своего «я» скрытой от меня, опасаясь за свою драгоценную свободу. Я пойму вас, если вы не дадите ответа сегодня, хотя мне и будет больно, как вы понимаете… Но мои ощущения не должны повлиять на ваш ответ. — Я глянула в лицо Холмсу. — А вопрос вот какой: как поживают феечки в вашем садике?
    В желтом свете ночных фонарей я увидела, как напряжение на лице Холмса уступило место облегчению, которое тотчас сменилось знакомыми признаками гнева: выпяченные глаза, сжатые челюсти, тонкие губы… Он прокашлялся.
    — Я вообще-то к насилию не склонен, — спокойно начал он. — Но если этот Дойл материализовался бы здесь сию минуту, мне стоило бы больших усилий не броситься на него с кулаками. — Я живо представила себе, как два джентльмена весьма почтенного возраста, один сильно смахивающий на борзую, другой больше похож на бульдога, сцепились передо мною на аллее Риджентс-парка. — Мне и так трудно удержать Ватсона от его безудержной болтовни, а теперь… — Холмс безнадежно махнул рукой. — Услышав мое имя, люди будут представлять себе не серьезного исследователя и автора многочисленных печатных трудов, а глупую куколку с бумажными крылышками. Знал я, конечно, что он человек ограниченный, но чтобы такой дурак!..
    — О, Холмс, не расстраивайтесь! Во всем есть свои светлые стороны. Вы, помнится, постоянно жаловались, что вам надоели все эти просители найти пропавшую собаку, закатившуюся запонку или затерянный карандаш. Теперь публика будет думать только о феечках и перестанет докучать вам со всякой ерундой.
    Мне показалось, что Холмс меня сейчас убьет. Потом испугалась, что его хватит удар. Но вместо этого он захохотал.
    Неожиданно для себя я обнаружила, что лицо мое зарылось в белый шарф на его груди.
    — Боже мой, Холмс, я так боялась… Я так боюсь! Ведь он может быть где-то рядом, он где-то в этом городе…
    Холмс некоторое время молча терпел меня на своей груди.
    — Этот вопрос можно решить лишь одним способом, Рассел.
    — Да, понимаю, — вздохнула я. От него пахло шерстью и табаком. — Я достаточно долго убегала от реальности. Хватит бегства.
    — Мы вместе, — тихо сказал Холмс. И действительно, с этого момента я больше не чувствовала себя одинокой. Я просунула руку ему под локоть, и мы зашагали к выходу из парка.

    Ресторан завершил то, что начала прогулка и продолжил наш разговор. Мне стало легче, когда я поняла, кто же истинный виновник всех несчастий. После еды мы прогулялись через Ковент-гарден и направились к моей квартире, где выпили кофе и еще побеседовали, пока я не начала клевать носом. Холмс отправил меня в постель. Спала я недолго, но крепко. Проснулась, накинула халат, прошлась по квартире, вдыхая аромат знакомого табака. Теперь я могла себя контролировать, стыд не подавлял, хотя и не прошел. Подогрела молока, натерла в него чуть-чуть мускатного ореха и остановилась у окна. Пустая улица. Вот появился патрульный бобби. Он осматривает входные двери, освещает фонарем темные углы. Солидный, основательный, чисто английский полицейский, чисто по-английски не подготовленный к самому страшному, к неожиданности, которая может навалиться в любой момент. Полицейский проследовал далее по маршруту, а я допила молоко и отправилась обратно в постель.

    Холмс озабоченно хмурился.
    — Уверены, что справитесь, Рассел?
    Я молча вытянула вперед руку. И он еще сомневается! Гордо глянув на замершие над завтраком пальцы, я вдруг осознала, во что мой друг одет.
    — Где вы откопали этот халат, Холмс?
    — Мистер Куимби любезно одолжил.
    — Очень мило с его стороны. Я опасалась, что вы их шокируете. Молодая леди без компаньонки и мужчина в доме… Кошмар!
    — Я сообщил миссис Куимби, что к вам приставлена личная охрана, Рассел. Женщины доверяют мне, знаете ли…
    Я этому обстоятельству немало подивилась. Лично я Холмсу бы ни в коем случае не доверилась, будь он мне незнаком. Но вместо того, чтобы сообщить ему об этом, я налегла на завтрак. Пища снова приобрела вкус.
    — Значит, начнем без промедления?
    — Конечно, Холмс. Нельзя терять времени.
    — Рассел, вы еще отнюдь не достигли прежней формы.
    — Обещаю не связываться более чем с дюжиной бандитов одновременно. Ну-ну, шучу. В Храме не с кем драться. Охранник — сонный старикашка.
    — Мисс Чайлд наняла телохранителей. Один всегда следует за нею в течение дня.
    Я покосилась на Холмса. Завтрак почему-то вдруг потерял вкус.
    — А… ночью?
    — После службы она обычно его отпускает. По крайней мере, так было раньше. Но ночной страж не такой сонный, как вы полагаете.
    — Спасибо за инструктаж. Не думаю, что столкнусь с ним. А до утра задерживаться не собираюсь.
    — Возьмите пистолет.
    — Нет, спасибо. Не хочу подстрелить охранника или даже эту противную Мари. Да и найти могут.
    Холмс с кислым видом согласился.
    — Под каким соусом себя подадите?
    — Учительницей быть слишком хлопотно. Значит, представлюсь вечернею девой, разошедшейся во мнениях с покровителем.
    — То есть шлюхой, которую отделал сутенер.
    — Холмс!.. Мне нужны гнилые зубы и свежие синяки. Кстати, чем вы изобразили синяки для инспектора Дэйкинса?
    — Водоросли и плесень из сливного бачка туалета, ну и еще капелька трубочного нагара. Великолепный эффект, правда? Дам вам насадки на два зуба и специальную краску моей собственной разработки. Краска прочная, держится даже во время еды, хотя щетки боится. Вкус, правда, препоганый.
    — Ничего иного от вас и не ожидала.
    Я провела день, отдыхая и обдумывая варианты действий, затем снова отправилась в столовую. Уже доедала, когда Ку впустил Холмса. Он бесцеремонно бухнул на обеденный стол узел. Я подхватила белье и одежду, направилась переодеваться. Когда вернулась, Холмс уже сидел перед поставленным для него прибором.
    — Спасибо, миссис Ку! — крикнула я вдогонку моей доверчивой прислуге.
    — Парик или краска? — спросил он, отвлекаясь от цыплячьей грудки.
    — Краска надежнее. Давненько я уже рыжей не ходила! Точно, хочу быть огненно-рыжей!
    Краска не подвела. Казалось, что хна лишь подчеркивает и усиливает натуральную рыжину, а не полностью изменила цвет волос. Очки, к сожалению, придется снять. Я спрятала их во внутренний карман на случай надобности. После последней трапезы колпачки заняли место на зубах, остальные зубы обработаны холмсовской гадостью. Сгорающая от любопытства миссис К у не позволила себе ни одного вопроса. Мы с Холмсом сыграли в шахматы, и я пошла переодеваться.
    Бюстгальтер подчеркнул то, чем, как мне казалось, я вовсе и не обладаю. Платье придавало мне жалкий вид, особенно если учесть, как сильно я за последние дни похудела. Прическе я придала вид достаточно беспорядочный, затем Холмс поработал над синяками. Он окинул меня взглядом, но одобрения не высказал.
    — Придется привыкать, — пробормотал мой друг.
    — Что вы, Холмс, я вовсе не собираюсь часто щеголять в таком виде!
    — Я не об одежде, а о вашей привычке лезть к черту в зубы. Ступайте-ка вы с Богом, а то меня подмывает запереть вас в спальне.
    Я возмущенно фыркнула и напялила драное пальто. Выходя, хлопнула дверью. Швейцар, завидев это явление, вовсе не возмутился и не сдал оборванку в полицию, что утвердило меня во мнении, что жильцы дома ведут не вполне добропорядочный образ жизни.

    В подземку я спустилась на Рассел-сквер, ощутив на себе не один неприязненный взгляд и чувствуя повышенное внимание со стороны постовых. Доехала до Аиверпуль-стрит. Влезла в омнибус, доставивший меня в Уайтчепел, мрачный и убогий район. Настроение отнюдь не улучшилось. Купила горячий пирожок, но краска на зубах портила вкус, и я пожертвовала пирог бродячей кошке, которая успела его, правда, обнюхать, не более. Мой подарок выхватил у нее из-под носа какой-то мальчишка. Я побрела по улицам, встречаемая и провожаемая руганью тружениц панели, дежуривших на своих законных углах. Дважды ко мне приближались персоны мужского пола, но, заслышав мой туберкулезный кашель, мигом теряли интерес. Убедившись, что за мной никто не следит, я направилась ко входу в Храм, недалеко от которого кривлялась группа уличных шутов и акробатов. Их аудитория состояла в основном из продавцов и разносчиков. Клиентов и у тех, и у других пока кот наплакал. Ожидают толпу из Храма. Карлики-акробаты растирают натруженные спины и ругаются с музыкантом, зажавшим под мышкой скрипку в ободранном футляре. Пирожки на лотке как будто подобраны с пыльной мостовой. Две цветочницы, презрев законы конкуренции, дружески болтают, чуть ли не обнявшись. А вот мощная мадам с могучим бюстом, распирающим напрягшийся сатин. Бюст монументально нависает над лотком-подносом, усыпанным всякой мелкой сувенирной дрянью. Она заняла пост напротив входа на противоположной стороне улицы. Как только открылись двери, выплюнув на мостовую первые фигуры толпы, торговка открыла рот.
    — Я Крошка-Незабудка, я Крошка-Незабудка, — возвестила она довольно приятным и звучным контральто.
    Крошку-Незабудку толпа вниманием не обделила, кое-кто подцепил безделушку-другую с ее подноса, в основном, конечно, не из-за самой сувенирной мелочи. «Знаешь, у кого я купил эту штуковину… — расскажет завтра друзьям счастливый покупатель. — Ходячий анахронизм, как будто из прошлого века выпрыгнула…»
    Когда толпа схлынула, акробаты откувыркались, а скрипач уже засовывал инструмент в чехол, я подошла к Крошке. Она уже разделалась с песенками Гилберта и Салливана («Моряк, не трусь, и я вернусь…») и теперь мучила Эла Джолсона: «Время парочку искать… Птичкам время щебетать…» — на этот раз тенорком. Я презрительно поковырялась в брошках и цепочках, выбрала колечко с осколком красного стекла, намереваясь дополнить свой ансамбль.
    — Тебе повезло, дорогуша. Настоящий рубин!
    — Неужели? — суховато подивилась я и сбила цену до пары фартингов. Заплатила, прибрала покупку, спрятала кошелек.
    — Подожду вас на улице, Рассел, — добавила толстуха голосом Шерлока Холмса.
    — Вам виднее, — пробормотала я сквозь зубы. — Чуть подальше приличная парадная.
    — Встретите помеху — не притесь напролом, возвращайтесь. «О, мы вернемся, мы вернемся…»
    — Божественно поете, Холмс. Но шляпа с бубенцами кошмарная. Рада вас видеть. Скоро вернусь.
    — Не вернетесь до рассвета — пойду на штурм, — пообещал Холмс вдогонку.
    Через двадцать минут, когда в окрестных пабах принимали последние заказы, я в темном уголке проверила свой наряд и макияж. Неплохо, но доктора не обманет. А ведь в убежище может оказаться и врач. Вынув из кармана пальто маленькую широкогорлую бутылку, я присосалась губой к горлышку и подержала бутылку у рта несколько минут. Оторвав горлышко, почувствовала, что губа распухает. Поставила бутылочку в ближайший угол, огляделась по сторонам и направилась к убежищу Марджери Чайлд.

ГЛАВА 20

Суббота, 5 февраля — воскресенье, б февраля
    Я, Огонь, принимающий жертвы, изгоняющий мрак, даю им свет.
Св. Екатерина Сиенская (1347–1380)
    Рядом с дверью маленькая латунная табличка:
    НОВЫЙ ХРАМ В ГОСПОДЕ.
    ВРЕМЕННОЕ УБЕЖИЩЕ ДЛЯ ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ.
    Поднимаюсь по ступенькам, звоню.
    Наплыва посетителей в убежище не наблюдается, ибо пабы только что закрылись, пьяные главы семейств еще не добрались до своих любимых жен и детей. Я предстала перед женщиной, видящей во мне несчастную проститутку, нуждающуюся в лечении и ночлеге, и не узнавшей коллегу, вместе с которой раздавала листовки перед парламентом и ужинала в комнатах Марджери. Руби Хеплуайт спокойна, вежлива, терпелива.
    Я кручу на пальце кольцо и облизываю изрядно распухшую губу.
    — Слушаю вас, мисс…
    — Ла Гранд, мисс. Эйми Ла Гранд.
    — Ла Гранд… Это ваше настоящее имя?
    Кольцо раскалилось на пальце от бешеного вращения.
    — Ну-у… Не-е, не совсем, мисс. Вообще-то я Мадд. Энни Мадд. Ну… Это лучше звучит, что ли.
    — Ясно. Что ж, мисс Мадд… Энни. Вы понима ете, что у нас убежище временное, для тех, кому некуда пойти? Не гостиница.
    — Да, мисс, знаю, мисс. Я слышала про вас, и когда это… когда он… когда я… я и подумала, пойду-ка я…
    — Присаживайтесь, Энни. Сколько вам лет?
    — Двадцать один.
    — Энни, наше убежище учреждено при Новом Храме в Господе. У нас нужно говорить правду.
    — Извините, мисс. Восемнадцать, мисс, в апреле будет, в этом.
    — Значит, пока семнадцать. Где ваш дом?
    — Дак… Нету, мисс. Больше нету. Я туда больше не пойду. Я лучше утоплюсь. Господом клянусь.
    — Успокойтесь, Энни. Мы вас не заставим вернуться. Мы никого ни к чему не принуждаем. Вас дома обижали?
    — Всё потому, что я сказала, не буду больше. Он хотел, чтобы я с этим… это… Ну, я ни в какую. Никогда. И он меня стукнул сильно и запер, а я в окно и по трубе по дождевой…
    — Вы говорите о вашем покровителе?
    — Моем… как?
    — Кавалере…
    — A-а… да, он, он…
    — А семья ваша, Энни? Есть у вас родные?
    — Да-а, есть. Ну, мать-то померла, царство ей, значит, небесное… Сестра в Бристоль уехала. Вот я и думаю, денег накоплю, да к сестре.
    — А отец? Тоже умер?
    — Да лучше б помер, прости господи, извините, мисс. Он-то мне и вмазал… — Я осторожно потрогала пальцем губу.
    — Отец, — ахнула Руби. — Ах, Боже мой… — Однако эмоции эмоциями, а дело делом. Она встала, предложила мне посидеть и вышла. Меня бегло осмотрела фельдшерица, интересовавшаяся в первую очередь паразитами и побоями, а не наркотиками, и мне удалось скрыть свою исколотую руку. Затем ванна, смена белья, горячее питание и постель в отделенном занавеской отсеке. Вечерняя суматоха была в полном разгаре, поэтому никто не заметил, что я позаимствовала на полке пару подушек и одеял, которые засунула под свою кровать. Пошатавшись по коридору, я улучила момент и стащила еще какие-то платье и шляпу. Они тоже полетели под кровать. Свет еще горел — электрический, не газ — в здании шумели женщины и дети. Я стащила башмаки, улеглась на тонкий матрасик и закрыла глаза. Спать я не собиралась, размышляла о моральной стороне предприятия. Бывают средства, которые нельзя оправдать никакой целью, однако грязная шпионская работа должна быть выполнена, и никто не подходит для нее лучше меня.
    Все-таки я задремала, потому что услышала приближение шагов и почувствовала себя снова на драных мешках с соломой. Вскочив, я уставилась в озадаченное лицо Руби Хеплуайт.
    — Энни, что с вами? Что случилось?
    — Ничего, мисс. Приснилось тут…
    — Неприятный сон, понимаю. Вы не хотите подать жалобу на отца или на кого-нибудь еще?
    — Ой, что вы, мисс, не надо, они ж меня порешат!
    — Энни, Энни, вас никто ничего не заставит сделать, если вы не захотите сами. Завтра мы вас посадим в поезд и отправим в Бристоль, если вы хотите и если вы уверены, что сестра примет вас.
    — Ой, мисс, правда? Господь вас благослови! Она примет, примет, она мне письмо написала, когда маленького родила, да он не пустил. Я денег накоплю и вам вышлю, как Бог свят…
    — Нет, не нужно. Я дам вам также адрес женщины, к которой можно обращаться в Бристоле, если возникнут проблемы. А сейчас не хотите ли выпить какао с бутербродом в столовой?
    — Спасибо, мисс. Я сейчас, только ботинки зашнурую.
    — Увидимся утром, Энни. Спите спокойно, ничего не бойтесь.
    — Спасибо вам, мисс.
    Я натянула башмаки и направилась в столовую. Бутерброд оказался с салом. Эту пищу я бы и на здоровый желудок вряд ли перенесла, пришлось хитрить. Я подсела к каким-то детишкам и распределила между ними свою порцию. Потом мы спели несколько бодрых гимнов и всех отпустили спать. Придя в свой отсек, я написала записку на прихваченном мимоходом со стола листке и улеглась, дожидаясь, пока все стихнет.
    Наконец ноги отшаркали, голоса затихли, последние самые капризные дети умолкли. Кое-откуда доносился храп. Я зашнуровала ботинки — никто не обратил внимание, что уличный цветок заявился в башмаках на бесшумной каучуковой подошве. Вытащив из-под кровати подушки и одеяла, я уложила их, чтобы изобразить спящую фигуру. Заимствованное платье, слишком для меня короткое и широкое, накинула поверх своего пальто, чтобы усилить впечатление, что хозяйка его почивает. Достала очки и набор отмычек. Холмс советовал взять фонарик и фомку, но зачем бы я стала таскать вещи, которые невозможно спрятать? Осторожно, чтобы не греметь, сунула отмычки в карман, где лежали также самые обычные вещи: маленький кошелек, дешевый носовой платок, огрызок карандаша, сигареты, коробок спичек. Я вынула нацарапанную для очистки совести аккуратными каракулями записку.
    Дарогая мис Руби Хеблвайт спасибо за вашу помощь я поеду в Бристоль с подругой я вспомнила она едет я напешу от туда. Ваша искрене Энни Мадд
    А кольцо для вас камень как ваше имя называетца.
    Обернув запиской перстенек Крошки Холмса-Незабудки, я сунула его под шляпу и вышла в коридор.
    Убежище соединялось с остальными зданиями двумя проходами. Дверь побольше на первом этаже и маленькая дверь наверху, запираемая на ночь. Спальни для женщин и детей на втором этаже; между нижним этажом, на котором находились офисы, кухня и небольшая процедурная, где, собственно, и протекала жизнь этого заведения, и третьим этажом, где размещались кладовые, спальни для дежурных и жилые помещения персонала. В час ночи наверху, конечно, никого не встретишь.
    Башмаки у меня почти бесшумные. В чулках, конечно, было бы еще тише, но сложнее объясняться, если вдруг случайно застукают. Хотя, признаться, будет весьма затруднительно объяснить, почему юная проститутка в очках на носу, в бесшумных башмаках последней модели на ногах и с набором отмычек в руке удрала из спальни и бродит по дому. Лучше все же не попадаться.
    Дверь вверху заперта на солидный замок, однако ключ висит рядом, в соседней незапертой кладовке. И вскоре уже дверь открыта, ключ вернулся на свой крюк, дальше, дальше! В помещениях Храма полная тьма. Останавливаюсь, привыкаю. Свет все же просачивается издали; виднеется слегка освещенный прямоугольник дверного проема. Через две минуты двигаюсь по коридору, слегка касаясь ногтями стены.
    Через шесть шагов обретаю уверенность. Через десять вдруг замираю. Что такое? Вытягиваю вперед руку, шарю в воздухе. Ага! Большое жестяное ведро со шваброй. Еще шаг — и я бы с грохотом запрыгала по полу, стараясь удержать равновесие с ведром, надетым на ногу на манер сапога, как в плоской хохме дешевой клоунады. Обошла препятствие, проследовала далее.
    Большой сейф спрятать сложно. Свободно стоящий, он прогибает доски пола, спрятанный в стене привлекает внимание неестественной ее толщиной. Я искала тайник поменьше, где обычно хранят драгоценности и документы. Конечно же, Марджери не держит бумаг в помещениях первого этажа. Только бы не в спальне! Однажды мне довелось получить ряд ценных советов опытного квалифицированного специалиста (ни разу не пойманного полицией), который утверждал (и я склонна была ему верить), что на спор отлакировал ногти спящему. Но как-то не прельщала перспектива обшаривать комнату, в которой находился бы кто-то еще.
    Марджери занимала помещения в кирпичном доме, зажатом между угловым зданием убежища и бывшим театром, в котором размещался молитвенный зал. Как и в убежище, верхний этаж отведен под служебные помещения и кладовые. Марджери живет во втором этаже, на первом и в подвале — офисы, приемные, будущая библиотека. Лестничная клетка в задней части здания. От нее широкий коридор ведет к спальне и гардеробной Марджери — эти помещения расположены у фасадной стены. По обе стороны коридора двери. Слева гостиная для встреч с храмовой элитой и личная часовня Марджери, справа малая кладовая, кабинет, в котором проходили наши занятия, и, наконец, рядом с комнатами Марджери каморка этой каракатицы Мари.
    Я надеялась найти личный сейф мисс Чайлд в кабинете либо в гардеробной; скорее всего, в последней. Вполне объяснимая природная трусость советовала обыскать сначала кабинет, но я заставила себя пренебречь этим голосом разума и проследовать мимо, молясь, чтобы Марджери и Мари не страдали в эту ночь бессонницей. Над дверьми Марджери горела лампочка. Отсюда единственный путь побега, если кто-то появится на лестнице — через окно гардеробной на улицу.
    В доме тихо, но в Лондоне ведь никогда тихо не бывает. Большой город постоянно шепчет, шумит, гудит — живет. Осматриваюсь. Половик персикового цвета, на стенах акварели. Лампа в сделанном из фрагментов витражей абажуре апельсиново-персиково-абрикосовой гаммы, слегка напоминающем бокалы Марджери. Останавливаюсь. Сердце при каждом сокращении подпрыгивает до самой носоглотки. Пятидесятифутовый коридор кажется разверстой утробой растения-хищника, приглашающего войти внутрь добычу — меня, мелкую мошку.
    Я заставила себя идти вперед, и двери Марджери медленно поплыли навстречу. Натянутые нервы кричали, что Мари и Марджери пригнулись за дверьми, приготовились к прыжку, сейчас, сейчас…
    Время, казалось, остановилось, но на самом деле прошло полминуты, и я остановилась под лампой. Дверь часовенки не заперта. Перед алтарем горит вечная свеча, дает достаточно света. Дверь в гардеробную на замке.
    Замок, однако, простенький, сразу сдался. Под стать замку и содержимое комнаты: только шмотки, но много и дорогие. Солидные «Ворт и Пуаре», «Шанель» вносит модную нотку. По сравнению с этим гардеробом лавка моих эльфов — захудалый ломбард. Единственная полезная информация, добытая в гардеробной — что у Марджери тяга к экзотике в выборе нижнего белья и что она храпит. Вышла, заперла дверь, снова оказалась под лампой.
    Кабинет тоже заперт, замок добротный, прочный. Трудилась над ним в поте лица и всего тела, проклиная всех замочных дел мастеров и мистера Иейла в особенности. Он отнял у меня двенадцать минут, и каждую из этих семисот двадцати секунд я ожидала, что дверь этой горгоны Мари грохнет об стену и на горле моем сомкнутся ее гадкие щупальца. Проклятый механизм еще и щелкнул напоследок, заставив выступивший на мне пот превратиться в ледяную корку. Я проскользнула внутрь, закрыла дверь и заперла ее на защелку. Отдышалась, прислушалась. Горгона Мари казалась спящей Белоснежкой.
    Глаза адаптировались к скудному освещению из-под двери и от углей камина. В комнате никаких заметных изменений со дня последнего нашего занятия не произошло. Я накинула на дверь шаль, заткнула замочную скважину носовым платком и включила свет.
    Знакомая комната. Вспоминая ее, я взвешивала три возможных варианта маскировки сейфа. Второй оказался верным. Декоративный карниз сбоку камина скользнул в сторону, обнаружив стальной квадрат со стороной восемь дюймов.
    Я опустилась на подлокотник дивана, тупо уставившись на эту железяку. Дура я, дура… Холмса бы сюда! Замок наилучшего качества, он не поддастся на мои уловки, усвоенные за курс обучения у одного из холмсовских знакомых (не того, который открыл ресторан). Популярный образ взломщика сейфов со стетоскопом — фикция. Сейфы открывают не на слух, а при помощи осязания, пальцами. Железные нервы и бесконечное терпение требуются этому артисту, художнику — взломщику сейфов. После всего пережитого в последние дни я явно проиграю в схватке с этим чудом техники.
    «Зови Холмса! — советовал здравый смысл. — Вот увидишь, как мимолетное раздражение мигом сменится на его лице пониманием, сочувствием… В конце концов, не вскроешь сейф сегодня — он и завтра никуда не убежит».
    Я поднесла к камину стул, растерла ладони и пальцы и сосредоточилась на механизме замка. Очень скоро по лбу поползли капли пота, все время норовя затечь в глаза. Жару добавляли и тлеющие у ног угли. Через полчаса я откинулась на спинку стула, перевела дыхание, размялась.
    Час. Два часа. Я бьюсь над этим магическим квадратом, все чаще прерываясь для отдыха. Пальцы ласково поглаживают наборный диск. Губы безмолвно шевелятся. Подхожу к дивану, вытягиваюсь на нем в полный рост, расслабляюсь. Возвращаюсь к прерванной работе. Сначала мне помогает Холмс, но потом образ его блекнет, в мозгу остаются лишь баранье упорство и непреклонность с проблесками сценических решений типа: «Входит Марджери»; «В комнату вбегает Мари с занесенной над головою кочергой».
    Двадцать минут шестого. Через три часа и шесть минут отчаянных мучений наборный механизм сладко зевнул и ослабел в моих дрожащих пальцах.
    Я откинулась и прижала ладони к лицу. Лицо, ладони, тело словно бы принадлежали разным людям. Согнав все части тела в кучу, я вытащила очки.
    Секретов у Марджери оказалось немного, но секреты весьма весомые. На зрительную память я не жалуюсь, но сейчас не тот случай, чтобы доверять памяти. Позаимствовав у Марджери лист бумаги, взяв ее перо, я сделала краткую опись документов. Вот они в хронологической последовательности:
    — свидетельство о браке с майором Томасом Силвертоном, 23 мая 1915 года;
    — орден «Военный крест» на пурпурно-белой ленте;
    — телеграмма, начинающаяся словами «С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ…», датированная 3 ноября 1916 года;
    — свидетельство о браке, составленное на французском языке, датированное 9 декабря 1920 года — еще и двух месяцев не прошло; Марджери записана под девичьей фамилией, никакого упоминания о Силвертоне; супруг ее — некий Клод де Финетти, адрес его лондонский, род занятий — французский эквивалент нашего «джентльмен»;
    — завещание от 19 декабря 1920 года, подписанное Марджери, а также в качестве свидетелей Мари и еще какой-то не вполне грамотной женщиной; согласно этому документу, половину имущества она оставляет мужу, а вторую половину — Новому Храму в Господе;
    — еще одно завещание, составленное в тот же день, согласно которому Клод де Финетти оставляет все свое имущество жене, Марджери.
    Я всмотрелась в почерк этого человека, внимательно прочитала имя, которым он себя называл. Буквы, нанесенные на бумагу рукою обманщика. Свидетельствующие об аморальности «м», дышащие жестокостью «т», самовлюбленные взлеты пера, завитки законченного подлеца. Я нисколько не сомневалась, что здесь отметился мой похититель. Что ж, вот мы и встретились… «Клод»…
    В сейфе также хранились четыре письма «моей дорогой жене», подписанные «К.». Взглянув на первое, я отпрянула, как от ядовитой змеи. Подавила непроизвольный порыв швырнуть их в огонь; преодолев отвращение, заставила взять в руки. Письма эти можно назвать любовными, с небольшой оговоркой, что понятию «любовь» можно придать самое широкое толкование… вплоть до противоположного, добавил бы какой-нибудь скептик античного Востока. Я добросовестно зафиксировала важные детали: «…прошлый четверг…», название пьесы, ресторан… Сложила, убрала, гадливо вытерла руки. Письма помогли объяснить тирады Марджери о самоотречении и дисциплине.
    Уже пять тридцать семь, пора все убирать и убираться самой. Я стерла отпечатки пальцев с сейфа, вернула на место стул, навела порядок на столе.
    В мозгу беспокойно копошился еще один вопрос: как могла Марджери незаметно покидать эту комнату и возвращаться в нее? Взгляд в первую очередь упал на книжные полки, но они, как оказалось, не служили прикрытием проема в стене. Взгляд мой вернулся к карнизу камина, скрывавшему сейф.
    Комната Мари. За камином, с другой стороны от сейфа. Рядом с камином — несколько этажей полок со всякими фотоснимками, статуэтками и сувенирными побрякушками. Чувство симметрии! Я нажала на каминный карниз с другой стороны. Щелчок — и стенка с полками подалась.
    Я гордо выпрямилась, довольная плодами своих глубокомысленных умозаключений и спонтанных действий. Гордыня тут же улетучилась, изгнанная шумом в коридоре. Я прыгнула к двери, щелкнула выключателем, содрала с двери шаль, вырвала носовой платок из замочной скважины, швырнула шаль на спинку дивана, прыгнула к потайной двери, вернулась к столу, сгребла свои заметки, выключила настольную лампу, снова метнулась к камину. Щелчок спрятавшей меня двери совпал со щелчком выключателя. Кто-то включил свет, и лучик его упал на мое плечо. Я прильнула к щелке.
    В кабинет вошла Марджери. Растрепанная и заспанная, съежившаяся под халатом, она выглядела на все свои сорок лет, но все равно казалась очень красивой. Она подошла к камину, сгребла угли в кучку, поскребла голову ногтями, зевнула и бухнулась на диван. К моему облегчению, Марджери схватила шаль и, не обратив никакого внимания на то, что она снята, накинула на плечи.
    Разоблачение мне в тот момент не угрожало. Марджери не собирается воспользоваться потайным проходом (что это проход, а не шкаф, я поняла по сквозному ветерку, овевавшему ноги). И к работе за письменным столом, где еще не остывшая лампа излучает вполне ощутимое тепло, она тоже не стремится.
    Марджери просто сидит и смотрит на мерцающие угли. Сквозь стенку из комнаты Мари доносится шум. Льется вода. Шаги. Что-то хлопает. Бот этот крокодил уже вплывает в комнату, формально приветствует госпожу, вносит чай, разжигает огонь и, наконец, покидает нас, оставляет каждую со своими мыслями.
    Мыслей Марджери не ведаю, а вот мои собственные раздумья посвящены лишь одному: как унести ноги.
    Поначалу я собиралась выскользнуть из входной двери убежища, резонно полагая, что отпертая дверь без следов взлома и исчезновения имущества особенного переполоха не вызовет. Теперь я в ловушке.
    Хотя…
    Нет, довольно с меня темных дыр и нор. Подожду, не к спеху.
    Да, а если Холмс устанет ждать? Черт бы его побрал! Спасает когда надо и когда не надо…
    Нет, не пойду. Там паутина, ступеньки, на другом конце потайные задвижки, а у меня лишь маленькая коробка спичек.
    Но ведь я ориентируюсь в темноте!
    Ни в коем случае! Дождусь, когда Марджери пойдет одеваться, выскользну… Воскресенье, в доме никого.
    Дождусь? Сколько ты еще вытерпишь? Мочевой пузырь просто лопается, черт бы подрал их благотворительный чай!
    Физиология сказала решающее слово. Боясь, как бы не выпустить излишек жидкости по пути к свободе, я отвернулась от Марджери и устремилась во тьму.
    Мало радости принес мне этот спуск. Время от времени я чиркала спичками, не выпуская их, пока терпели пальцы. Конечно, разумнее было бы следовать осязанию, но я упрямо жгла спички, и в конце пути в коробке осталось лишь три штуки.
    Узкая дверь легко открылась в узкий проход — проход под открытым небом, хвала Всевышнему! Бочком протиснувшись между двумя кирпичными стенами, я оказалась на тротуаре. Улица показалась преддверием рая, утренний туман веял благодатью Господней, ранние прохожие парили над мостовой, аки ангелы небесные. Внимательно следя за окружением, чтобы не столкнуться с патрульным или с поднявшейся спозаранку прихожанкой, я завернула за угол, и вот наконец Холмс. Уже не Крошка-Незабудка, а какой-то муниципальный работяга неопределенной специальности. Удивив его и себя, я вцепилась в руку Холмса и не отпускала ее, пока не дошла до дома.

ГЛАВА 21

Воскресенье, 6 февраля
    Твой муж любви желает от тебя,
    Прилежности, улыбки, послушанья —
    Даров, тебе не стоящих труда,
    Взамен его усилий неустанных.
    А если ты нахмурена, капризна,
    Противишься его законной воле,
    Кто ты, как не мятежник гнусный,
    Предатель властелина своего?
Вильям Шекспир
    Этот глупый жест маленькой девочки убедил Холмса, что я на грани физического и душевного срыва. По прибытии в квартиру он сразу направил меня в ванну, потом в постель, куда миссис Ку подала мне поднос с завтраком. Сам он уселся напротив, и тяжелым взглядом вдавил в меня весь завтрак до последнего куска. Это произвело на меня неизгладимое впечатление, ибо обычно Холмс относился к моим хворостям как к своим собственным — то есть наплевательски. Возможно, как намекнул Ку, мой друг вел себя так потому, что и сам настрадался за эти дни, хотя и по иным причинам. Я глядела на него поверх пустой чашки и бубнила, рассказывая о своих приключениях. Он внимательно слушал, вдавив зад в розовый сатин будуарного кресла и уперев грязные рабочие сапоги в мою резную старинную кровать. Глаза закрыты, кончики пальцев обеих рук соприкасаются. Я закончила, смолкла. Он тоже молчит и по-прежнему не открывает глаз. Я звякнула чашкой о блюдце. Он открыл глаза.
    — Холмс, я вас все не соберусь спросить… Как вы нашли меня там… в Эссексе?
    Он доверительно наклонился к подносу. Казалось, Холмс хочет что-то по секрету сообщить кофейнику, но мне отвечать не собирается. Но вот он перевел взгляд на чашку и произнес:
    — Многократно приходилось мне блистать своею глупостью, Рассел, хотя обычно такие случаи словоохотливый доктор Ватсон умело маскирует. В вашем деле моя некомпетентность побила все рекорды. Я ведь до пятницы даже не сообразил, что вы исчезли.
    — Ясно, вы забеспокоились, когда я не явилась на презентацию. Но почему не сообразил Дункан? Ведь мы должны были встретиться в среду. Вы были на презентации, Холмс?
    — Конечно. Как положено, при мантии. В своей собственной, прошу заметить, а не во взятой напрокат. Прихожу — а там уже паника. Академическая паника, сами понимаете, оксфордская: строгие голоса, сложные грамматические конструкции, умерен ные жесты допускаются… Этакое гомеопатическое заламывание рук… Госпожа Чайлд тоже заявилась. Ну, я прижал вашего Дункана. И часу не прошло, как он сообразил наконец, чего я от него добиваюсь. Оказалось, вас никто вообще не видел всю неделю. Это и мисс Чайлд, кстати, подтвердила. Экономка ваша поведала, что вас девять дней дома не было — ни слуху ни духу. В пятницу к вечеру я установил, каким именно поездом вы отбыли из Лондона в прошлую субботу. Созвал команду. В субботу нашел дежурного по станции, который видел группу пьяных столичных хлыщей. Одна женщина из этой группы допилась до потери сознания. И — тупик. Отбыли они на «форде», и вы не поверите, Рассел, какое жуткое количество фермеров слышало шум этого «форда» той ночью на соседних дорогах! В разных концах страны, разумеется. В понедельник мне не оставалось ничего, кроме как разделить всю Британию на квадраты…
    Повествование Холмса прервал телефонный звонок. Я послушно позволила Ку снять трубку: дождалась, пока он подойдет к моей кровати, где стоял аппарат, очевидно, для удобства отсыпающихся до полудня леди. Когда трубка наконец добралась до моего уха, в ней раздавался жуткий галдеж, совершенная неразбериха мужских голосов.
    — Стоп! — приказала я. — Кто-нибудь один. Я ничего не понимаю. Кто это?
    — Мисс Рассел, мисс Рассел, это Эдди, она вышла, где мистер Холмс? Он приказал звонить, когда она выйдет. Мой брат бежит за ней, он велел передать вам и мистеру Холмсу.
    — Эдди, вы где? — спросила я, повернув голову к моему другу.
    — За углом возле Храма, мисс, она идет к реке. Билли у нее на хвосте. Она вышла со служанкой, они поругались, она стряхнула старую каргу и ушла.
    — Оставайтесь на месте, Эдди, мы сейчас приедем.
    Я грохнула трубку на аппарат, отколов декоративную завитушку, и выскочила из постели. Холмс уже направлялся к двери.
    — Рассел, в вашем состоянии…
    — Бросьте, Холмс. Ловите такси! — крикнула я ему, срывая с себя остатки постельного гарнитура. Холмс закрыл рот и поспешно выскочил за дверь.
    Вместо такси у двери стояла моя машина с К у за рулем. Холмс уже сидел рядом с ним. Я прыгнула на заднее сиденье, и машина сорвалась с места еще до того, как захлопнулась дверца.
    У здания Храма пусто, лишь от угла машет нам рукой худой долговязый юнец. Я распахнула дверцу, и он живо оказался в автомобиле. Кивнув мне, парень сразу затараторил, обращаясь к Холмсу:
    — Билли сказал, вы велели бежать за ней, мистер Холмс, сэр. Он и бежит за ней, а за ним цепочка наших… — И он начал перечислять членов этой цепочки. Самым мелким ее звеном оказалась шестилетняя малышка, самым старшим — дедуля с палочкой. Мы собрали всех в машину. Я успела познакомиться еще с восемью родственниками Билли, когда Холмс вдруг резко бросил:
    — Всем пригнуться!
    Мы вжались в пол и в сиденья. Автомобиль миновал Билли и еще кого-то из его многочисленной родни, затем обогнал Марджери Чайлд и свернул в боковую улицу, где остановился у поребрика. Мы с Холмсом выбрались наружу.
    — Ку, — сказала я, — отвезите народ домой. Увидите открытую чайную, накормите всех завтраком.
    «Народ» рвался за нами, но я проворно захлопнула дверцу, и Ку тронул машину с места. Мы с Холмсом вжались в подворотню и пропустили Марджери, затем Холмс встретил Билли и велел тому вместе с сопровождавшим его кузеном следовать за нами на некотором расстоянии.
    Марджери продолжала путь к реке. Дважды оглянулась, но оба раза Холмс каким-то образом предвидел это движение, и она нас не заметила. Если не считать этого, то никаких более уверток и уловок Марджери не применяла. Не пользуясь транспортом, она подошла к мосту Тауэр-бридж. Отстав от нее подальше, мы пересекли реку, прибавив ходу на мосту, чтобы наверстать отставание. По южному берегу Темзы мисс Чайлд направилась к докам. Мы то крались, то бежали, неотступно следуя за ней.
    Почти у Гринвича мы заметили, выглянув из-за угла, что плащ ее мелькнул и исчез за углом.
    — Приземлилась наконец. Я уж думал, до Дувра дойдет. Оставайтесь здесь, Рассел. Если появится снова, следуйте за ней. Крошки бросайте, что ли, чтобы я вас потом нашел. Я Билли за углом поставлю, на случай, если тут есть черный ход.
    И Холмс исчез.
    Добросовестный бобби неизбежен в Лондоне, когда в нем нет нужды. Один из таких полицейских принялся рассматривать особу в мужской одежде и с копной крашеных волос. Потом подошел поближе. Я смерила его высокомерным взглядом.
    — Милейший, хочу поставить вас в известность, что вы бросили якорь возле Маргарет Фартингейл Холл. Леди Маргарет Холл. Перед вами результат бурной, хотя и не чрезмерно увеселительной ночи у Джеффи Нортона. Знаете этого великого американского киноартиста? Костюмированная попойка, ежели вы еще не поняли. Я вам благодарна за то, что вы находите мой костюм достойным внимания, однако это внимание начинает меня тяготить, тем более, что костюм оказался менее экзотическим, нежели я ожидала. Вот видели бы вы моего сопровождающего! О-о, какой у него наряд! В стиле девяностых годов прошлого века, знаете ли… перья, просто куча перьев, цехины понавешены… Фоли-Бержер, да и только. Вы его, скорей всего, не видели. Я его знаю, он прячется, тут неподалеку, ждет, пока вы уйдете. Приятный такой парень, но в привычках весьма консервативен, если не хлебнет шампанского. Когда вам придет пора поднять паруса и пуститься в дальнейшее плавание, я попытаюсь его выманить.
    Констебль постарше наверняка насторожился бы, но этого мой голос и поза убедили — неизвестно в чем — и он отправился дальше. Через десять минут я стала посматривать, не возвращается ли блюститель порядка, а через пятнадцать из двери, в которую нырнула Марджери, высунулась голова Холмса. Я поспешила к нему.
    У ног его лежал кто-то связанный с кляпом во рту.
    — Один? — спросила я.
    — Был еще один. Там. — Он едва заметно кивнул головой непонятно в каком направлении. — Давайте унесем его с прохода.
    Я подхватила ноги пленника и чуть его не уронила.
    — Холмс, это один из тех, из Эссекса.
    Мой друг лишь молча кивнул головой, а когда мы перенесли узника в соседнее помещение, просто швырнул его на пол.
    — Она вверху, — прошептал Холмс. — В доме почти никого.
    — Наверное, в церковь отправились.
    Сооружение, в котором мы оказались, представляло собой какое-то хранилище. В обширном ангаре громоздились одна на другую бухты толстого каната, валялись в беспорядке тюки ветоши. У ворот замерли два грузовика. Какой-то бизнес, и явно не слишком процветающий. Сверху доносились рассерженные голоса. Слов не разобрать. Мы поднимались по лестнице, внимательно вслушиваясь. Два голоса, мужской и женский. Подойдя еще ближе, я узнала обоих. Марджери, хотя такой я ее еще никогда не слышала. Мужской голос принадлежал Клоду Франклину, моему похитителю. Мужу Марджери.
    Этот голос как будто толкнул меня в грудь. Я сразу почувствовала свою слабость и усталость. Холмс мягко поддержал меня за локоть. Озабоченно глядя мне в глаза, протянул револьвер.
    — Нет, Холмс, — просипела я еле слышно. — Я еще, чего доброго, ухо себе отстрелю.
    Он сунул оружие за пояс, и мы продолжили подъем. Двое вверху так увлеклись спором, что не слышали скрипа ступенек.
    — …думал, я такая дура? Да, дура, слепая дура, но когда я услышала об исчезновении Мэри и о ее завещании… Вот почему тебя все время не было. Ты хотел ее убить? Из-за денег? — В ее голосе послышались нотки недоумения.
    — Сука тупая! А на кой еще я на тебе женился? Какого еще дьявола я торчу по четвергам в этой поганой дыре? Чтоб с тобою поболтать?
    За этим откровением мерзавца последовало длительное молчание. Мы с Холмсом тоже замерли. Наконец Марджери заговорила. Тем же голосом, который я слышала во время ее священнодействий на проповедях в Храме.
    — Парень с ножом… Ты его подослал, Клод? У меня мелькнула эта мысль, но я ее отвергла. Не могла поверить, несмотря на побои. А потом вдруг тот парень умер. Это тоже ты? Да, конечно, кто же еще… И я должна умереть, чтобы тебе достались деньги Храма. Боже, какое ты чудовище…
    Я повернулась к Холмсу. Он был внимателен и сосредоточен.
    — Он убьет ее, — прошептала я.
    — Похоже, она этого и добивается, — ответил Холмс.
    — Следовательно, как только бы ты узнал о завещании Мэри, то сразу убил бы ее. Чему ты смеешься?
    — Ох, какая ты непроходимая дура!
    — Почему?
    — Да не писала она никакого завещания. Я его сочинил, это ее завещание!
    Пауза. Короче предыдущей. Марджери осваивает рычаги и пружины чуждого, нового для нее механизма.
    — Ты решил убить меня из-за денег. Мэри спасла мне жизнь. Ты похитил ее, подделал завещание и собирался ее убить. После этого ты бы убил меня. Ты не человек, Клод. Убить женщину, убить жену — из-за денег! — Она вдруг запнулась и тут же воскликнула: — Айрис! Бог мой, ты убил и ее! Ты убил ее, когда узнал о завещании!
    — Марджери, — начал убийца с какой-то теплотой в голосе. — Я это замыслил давно, еще прошлым летом. До того, как женился на тебе.
    — А Делия? — простонала она. — О, Боже…
    — Слушай меня внимательно, — сказал преступник, и мы услышали звук отодвигаемого стула. — Мне надо скрыться. Я не хочу причинять тебе вреда, ты мне нравишься. Да и без толку, все к чертям накрылось. Эта сука Рассел испортила игру, втянула Скотленд-Ярд. Теперь мне светит не состояние, а тюрьма. Я должен затаиться, исчезнуть.
    — Ты не выйдешь отсюда, Клод.
    — Ты мне помешаешь?
    — Если ты убьешь меня, то умрешь.
    Ее голос звучал торжественно и убежденно, но мы с Холмсом уже рванулись с места. Мы врезались в дверь за долю секунды до того, как прозвучал выстрел. Дряхлые доски разлетелись в щепки, и вот мы уже внутри. Мы заранее распределили, кто где стоит: Холмс вверху с пистолетом в руке, я — собравшись в комок в нижнем ярусе. Бандит отделен от нас массивным столом, пистолет все еще нацелен на Марджери. Убийца быстро развернулся и выстрелил дважды. Холмс ответил одним выстрелом. Франклин покачнулся и рухнул. За столом раздался какой-то гул и громкий удар. Холмс рванулся вперед и выругался.
    Мерзавец испарился.
    Я глянула туда, где он стоял — пустые пыльные доски, кровавое пятно — и устремилась к Марджери. Холмс припал к полу, ощупывая доски, пытаясь открыть люк.
    — Что с ней? — бросил он через плечо.
    — Сквозное ранение под плечевым суставом. Кость не задета. Заживет.
    Холмс поднялся на ноги.
    — Безнадежно. Заперто снизу.
    — У него везде потайные лазы.
    — Ее можно оставить одну?
    — Да.
    Мы загрохотали вниз по лестнице, оставляя двери нараспашку, свернули за угол и уткнулись в бдительного констебля.
    — В чем дело? — вполне резонно поинтересовался страж порядка.
    Холмс не удостоил его ответом, вильнул и понесся дальше. Я отскочила в сторону.
    — Там, наверху, женщина. Ранена, нуждается в помощи. Мы догоняем бандита. Извините, некогда. — И я рванулась вдогонку за Холмсом.
    Полицейскому это, конечно, не понравилось, и он побежал за мной. Не повезло в этой гонке Билли, который как раз в этот момент присоединился к преследованию и попал прямо в объятия констебля. Я, с трудом переставляя свинцовые ноги, бежала за Холмсом. Он уже переводил дыхание на пирсе возле подъемного крана, у которого покачивались угольные баржи.
    Я проследила направление взгляда Холмса. Крохотный ялик при веслах, но без гребца относило течением от быстроходного катера. Катер кашлянул и выплюнул клуб дыма. Я огляделась в поисках лодки, но Холмс уже скинул пальто и стягивал ботинки. Напрягая последние силы, я принялась повторять его движения, бормоча себе под нос.
    — Вон там, подальше, я вижу лодку… Полиция перекроет реку, он не успеет выйти в море… Холмс, мы его вплавь не догоним…
    — Вы вплавь очень скоро дно догоните, Рассел. Оставайтесь на берегу.
    — Я плыву с вами.
    Тут я нагнулась к башмакам, боковым зрением наблюдая за Холмсом.
    — Нет, — услышала я и в тот же момент почувствовала, как что-то твердое стукнуло меня по голове. В глазах потемнело.

    Я приходила в себя постепенно, как будто поднимаясь по ступенькам неудобной лестницы. Добравшись до верхней ступеньки, я оторвала голову от пахнущих смолой, гнилой рыбой и лошадиным пометом досок. Сознание покинуло меня ненадолго, ибо катер еще торчал на том же месте. Он в тот же момент тронулся, набирая ход и поворачивая к середине реки. К корме его быстро шагал широкоплечий брюнет, не заметивший, как позади него на палубе появилась еще одна фигура. Холмс тут же рванулся к преступнику.
    Он чуть запоздал. Может быть, двигался слишком медленно, а возможно, Франклин оказался слишком проворным. Но пистолет Франклина Холмс перехватил, они сцепились и рухнули на палубу. Катер продолжал ленивый разворот, мешая движению. С других речных посудин на странное суденышко устремились недоуменные взгляды. С катера щелкнул выстрел, потом второй, третий… Нос его направился на неповоротливую баржу, загруженную навозом. С баржи раздались предостерегающие оклики, но поздно… Катер врезался в борт неуклюжей посудины.
    Никто теперь не узнает, то ли третья пуля пронзила бак с горючим, то ли он проломился в результате столкновения, но на борту тут же вспыхнуло пламя. В ту же минуту катер превратился в плавучий костер, а команда баржи, опасаясь за свое судно и драгоценный груз, отчаянно отпихивала полыхающую развалину от борта.
    За две-три минуты катер сгорел и затонул.
    Не чувствуя тела, как будто в полусне, я дошла до кромки пирса и рухнула на бухту каната. К барже, груженной навозом, спешили катера и лодки, люди кричали, жестикулировали; появился полицейский глиссер. Команда баржи выстроилась у борта с баграми в руках. Моряков охватило оцепенение: еще бы, только что прямо на их глазах погибли люди.
    Я тупо смотрела на обгоревшие доски, на какие-то обугленные неузнаваемые предметы, болтающиеся на поверхности, — все, что осталось от быстроходного и дорогостоящего средства передвижения. Любопытно. Я наблюдала за операциями на воде, ждала, что меня охватит ужас, ожидала, что на меня сейчас накатит безумие, желание броситься в воду… Однако ничто не дрогнуло во мне. Внутри была пустота.
    Через долгое, как мне показалось, время вода у ног моих заплескалась и забулькала. У столбов и досок пирса проявилась какая-то грязная физиономия и протянула с сильным акцентом кокни:
    — Добрая леди, протяните палку помощи простому рабочему старичку…
    Холмс, — прошептала я, опускаясь на колени, хватая и вытаскивая на доски какой-то карикатурный персонаж: ободранный, босой, грязный, обвешанный скользкой дрянью и оккупированный молчи щами микробов всех известных и неизвестных болел ней. Когда мы выпрямились, я обняла Холмса и при никла губами к его измазанному рту.
    Через минуту в моей голове заработал наконец мозг. Я отпрянула от Холмса, размахнулась и вмазала ему по наглой физиономии. Холмс чуть не плюхнулся обратно в реку.
    — Никогда не смейте этого больше делать!
    — Рассел! Вы что…
    — Ударить женщину и бросить ее в бессознательном состоянии! Стыдно!
    — Извините, времени для дискуссии не оставалось.
    — Это не оправдание, — отрезала я, не заботясь о логике. — Впредь не смейте об этаком даже помыслить!
    — Вы бы поступили на моем месте точно так же.
    — Никогда!.. Вряд ли… Сомневаюсь…
    — Я приношу свои извинения за то, что принял решение вместо вас, Рассел.
    — Требую, чтобы вы дали слово впредь так не поступать.
    — Согласен. В следующий раз я позволю преступнику удрать, пока мы спокойно обсудим, кому чем заняться.
    — Вот и хорошо. — Я ощупала шишку на затылке. Он стоял передо мной и потирал челюсть. — Чем это вы меня ударили? Мне больно.
    — Рукой. Чуть не сломал. У вас голова чугунная, Рассел.
    — Так вам и надо. — Я подняла руку и сняла с его щеки какую-то полусгнившую водоросль с запутавшейся в ней мелкой ракушкой, сняла клочок пропитанной нефтью газеты с обрывка воротника. Холмс вытащил из кармана мокрый платок, выжал его, протер лицо, волосы, руки. Посмотрел на получившуюся из платка промасленную тряпку судового механика и швырнул ее в воду.
    — Вам надо принять ванну и сделать серию прививок, Холмс.
    Договорить мне не удалось, потому что он шагнул вперед, обнял меня и поцеловал в губы с такой же силой, с какой до этого ударил по голове. Причем эффект оказался точно таким же: в глазах потемнело, колени подкосились.
    …откуда Холмс знает? Откуда это знание моего тела? Это легкое движение ногтя вдоль позвоночника действует сильнее, чем высоковольтный электрический разряд…
    — Видит Бог, — промурлыкал Холмс мне в гущу волос, — мне хотелось этого с того самого момента, когда я вас увидел впервые.
    …прильнуть телом к телу, закрыть глаза, затаить дыхание… Его губы на моем запястье, на шее под челюстью втягивают все мое существо…
    — Холмс, — несколько озадаченно заметила я, — но ведь когда вы меня впервые увидели, вы думали, что я мальчик.
    …мы едины, мы одно целое… Это легкое прикосновение его губ к уголку моего рта вызывает огонь, обжигающий желанием все тело…
    — Да, и это меня самого несколько озадачило.
    …это легкое прикосновение стоит сотни страстных поцелуев…
    Хорошо, что, отстранившись, Холмс не убрал от меня рук. А не то я бы не смогла устоять на ногах.
    — Вы понимаете, какое это несчастье? Я уже старик с устоявшимися привычками. От меня мало приятного и множество хлопот. Впрочем, вы и сами это прекрасно знаете.
    — Вы забыли еще вонючий табак и вечную вонь от ваших химических опытов. Короче, Холмс, я понимаю это как предложение руки и сердца?
    Он удивленно заморгал.
    — А что тут предлагать? Хотите, чтобы я преклонил перед вами колено? Пожалуйста, преклоню оба, несмотря на ревматизм.
    — Ну, положим, ревматизм беспокоит вас, только когда вам это требуется. И я предпочитаю, чтобы вы твердо держались на обеих ногах. Хорошо, я принимаю ваше предложение при условии, что вы впредь воздержитесь от ударов по затылку и прочих хитростей такого рода. Нельзя же выходить замуж за человека, к которому боишься повернуться спиной.
    — Я даю торжественно обещание в дальнейшем контролировать свои рыцарские побуждения. Но при условии, что вы взамен признаете, что в некоторых ситуациях я, основываясь на своем более богатом опыте, могу оказаться просто вынужденным отдать прямой приказ.
    — Если этот приказ будет адресован мне как помощнику, а не как особе женского пола, мой долг — повиноваться.
    Завершив на этом обсуждение условий нашего брачного контракта, мы в качестве обрученных жениха и невесты пожали друг другу руки.

ПОСТСКРИПТУМ

    …обманывая, мы правы; неизвестны, но знают нас; умирая, жизнь обретаем; кара на нас падет, но не погубит; печаль нам в радость; бедные, несем богатства многим; ничего не имея, владеем всем.
Послание 2-е коринфянам, 6: 8-10
    Сложно определить конец этой истории, но следует все же подвести черту. Итак, напоследок изложу вам содержание двух разговоров.
    Первый имел место месяца через полтора-два после вышеописанных событий. Вероника позвонила мне в Суссекс. Майлз несколько недель назад уехал в Америку, оттуда она и получила его телеграмму. Из Вашингтона, округ Колумбия.
    — Он возвращается, Мэри. Возвращается ко мне.
    — Так прямо и написал?
    — Сейчас прочту: «Какого дьявола я здесь толкусь? Совершенно хамская страна». Он возвращается.
    — Вот и хорошо. Я очень рада, Ронни. Надеюсь, все закончится хорошо и ты в последний момент не сбежишь от него с любовником.
    — С нашими-то семьями! Шутишь, Мэри. Бала, конечно, не будет, из-за траура по Айрис, да оно и к лучшему. Майлз такой же неуклюжий танцор, как и я.
    Их свадьбу окутали облака белых роз. Они прожили вместе три года, у них родился ребенок — а потом Майлз погиб от пули снайпера в Ирландии в 1924 году.
    Другая беседа состоялась несколькими месяцами позже. Первый из цепочки судебных процессов, начавшихся после того, как полиция обнаружила обгоревший труп Клода Франклина (он же Калвин Френич, он же Клод де Финетти), подошел к концу. Суд отправил за решетку активисток Храма Сюзанну Бригс и Франческу Боули, замешанных в контрабанде наркотиков. Судили также преступников, захваченных в лондонском складе и в сельском доме в Эссексе, но против Марджери Чайлд обвинений не выдвинули. Ничто не говорило о том, что она знала о махинациях своего мужа с наркотиками или об иных его преступных операциях. После беседы со мной и Холмсом даже Лестрейд признал, что Марджери «слепая, не от мира сего», как он выразился, но перед законом чиста. Но она сама обвинила и осудила себя. У наследованные деньги вернула семьям погибших, Храм перепоручила тем активисткам, которых посчитала достойными этого доверия. Сама же отправилась в Западную Африку, где совершила много добрых дед и умерла от холеры в разгар эпидемии 1935 года.
    Я виделась с Марджери накануне ее отъезда в весьма скромном пансионе в Портсмуте. Странная это была встреча. Ее одежда, неброская твидовая юбка и шерстяная кофта, казалась самым выразительным в ее облике. Мы сидели в гостиной пансиона, Марджери наливала чай из облупившегося чайника и бесцветным, угасшим голосом обвиняла себя:
    — Я воображала, что знаю Божью волю, что исполняю Божью волю. Я даже полагала, что Бог обращается ко мне. Гордыня, смертный грех! Вы же казались мне преисполненной той самой гордыней. Мэри, я считала, что вы увлекаетесь различными психологическими фокусами больше, нежели Богом. Но вы оказались правы, а я заблуждалась. И этого я до сих пор не пойму.
    Действительно, в голосе ее звучала озадаченность, а не обида.
    — Марджери, — улыбнулась я ей, улыбнулась искренне, ибо чувствовала симпатию к этой женщине. — Есть у рабби Акивы байка о древнем властителе, две дочери которого уродились очень непохожими друг на дружку. Первая была сладкоголосая красавица, с характером мягким и незлобивым. Когда она приходила к отцу с какой-нибудь просьбой, ему так не хотелось ее отпускать, что он подолгу не соглашался, наслаждаясь ее голосом, ее видом, ее остроумием. Когда же появлялась вторая дочь, сварливая уродина с голосом, напоминавшим уханье совы, отец сразу кричал придворным: «Дайте, дайте ей поскорее, что она просит, и пусть уходит!»
    Марджери секунду-другую переваривала эту байку, но затем рассмеялась. В последний раз я слышала тогда ее звучный приятный смех. Такой она и осталась в моей памяти.
    — Отплываете завтра? — спросила я.
    — Да, завтра вечером.
    — Я приказала своему управляющему финансами перечислять на счет вашей миссии по двести фунтов ежемесячно.
    — Это слишком много, Мэри.
    — Ничего. Это же не для вас, а для Африки. А Африка поглотит любое количество золота.
    Секундная пауза, и она по-королевски кивает, принимая дар. Мы допиваем чай, и я не могу удержаться еще от одного вопроса.
    — Марджери, скажите мне… Исцеление, которому я была свидетелем… Мне тогда не показалось?
    — Нет, Мэри, не показалось.
    — Но как же?..
    — Я же сказала, что Бог может коснуться каждого. Милость оказывают иногда и тем, кто ее не заслуживает.
    В дверях Марджери поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку. Больше я ее никогда не видела.
    С Холмсом мы поженились, и хотя брак наш далеко не идиллический, скучным его никак не назовешь.
Муж старше должен быть
Своей жены, и он ей будет впору.
Она прочней его захватит сердце.
Хоть мы себя и восхваляем, мальчик,
Мы хрупче, мы обманчивей в любви,
Изменчивей, слабей, недолговечней,
Чем женщины.
Вильям Шекспир