Скачать fb2
Антикиллер-4. Счастливых бандитов не бывает

Антикиллер-4. Счастливых бандитов не бывает

Аннотация

    Столичные воры пытаются «взять под себя» криминальный мир Тиходонска: гремят выстрелы, горят склады и магазины, киллеры выполняют очередные «заказы», на кладбище кораблей находят чей-то скелет… Подполковник Коренев, по прозвищу Лис, как всегда, находится в центре событий, несмотря на то, что майор ФСБ Сочнев собирает на него компрометирующий материал. С помощью оперативной хитрости и преданных осведомителей, Лис переигрывает своих противников…


Данил Корецкий Антикиллер-4. Счастливых бандитов не бывает

Мы живем все в псевдомире. Дважды два здесь – не четыре:
Может, шесть, а может, восемь – как заплатим иль попросим,
Как прикажет нам «бригада», а короче – сколько надо.
Здесь пространные отчеты заменяют смысл работы,
Из бумаги и из ваты получают результаты,
А провалы, пораженья выдают за достиженья!
Не взлетела в срок ракета. Но центральная газета
Расписала, как на Марсе россияне кружат в вальсе!
Не захочешь, а поверишь! Да никак и не проверишь…
Не проверишь урожаи и что жизнь не дорожает,
Что успешны и богаты мы, как псевдодепутаты.
Что народ не вымирает и все меньше убивает,
Бросил пить и не ворует, ручки женщинам целует…
Ну, а если что случится – кровь прольется, как водица,
Быстро примут псевдомеры псевдомилиционеры…

Пролог

    Эти люди внешне не отличаются от других, потому что все отличия скрыты глубоко внутри, а если и проявляют себя, То совсем незаметно: они иначе осматриваются по сторонам; они знают, где находятся болевые и смертоносные точки человека; они не просто глазеют на системы банковской сигнализации, а в надежде обнаружить их слабые места; они знают, куда именно надо закладывать бомбу под днище автомобиля; они осведомлены об уязвимых местах самолетов… Это преступники. Они маскируются и пытаются затеряться среди других людей, они подделывают документы, заметают следы и прячутся, но их потаенные знания проявляют себя в чертах внешности, манерах, поведении, лексиконе и десятках других специфических привычек.
    Есть другие люди, которые умеют различать эту специфику, знают их повадки и хитрости, их связи и места, где они прячутся. Они умеют вычислять преступников, находить их норы, выманивать и захватывать, как захватывают самых ядовитых змей и самых опасных зверей. Это копы, ажаны, полицейские, короче – менты.
    Криминальная жизнь любого общества состоит из противостояния преступников и тех, кто на них охотится. В благополучном государстве это противостояние занимает крайне незначительный сегмент и не касается обычных граждан. В коррумпированных странах криминал пропитывает все поры общества и является одной из важнейших составляющих жизни. Да и сами граждане не столь четко разделяются на законопослушных и правонарушителей: очень часто вполне приличный по формальным признакам член общества имеет криминальную червоточину, затрагивающую его существо наполовину, на четверть или совсем-совсем немножко, настолько немножко, что вроде как и не считается… Но даже чуть тронутое коричневой прелью яблоко считается гнилым и подлежит выбраковке.

Глава 1
Менты и бандиты

    не вознаграждается – вот пружина,
    которая движет современным
    российским миром.
Наблюдение автора
    «Лотте»-отель считается самым крутым в Москве. Последние годы это звание держал «Ритц–Карлтон», выстроенный на месте знаменитого некогда «Интуриста» на Тверской – просторный холл, толстые колонны из черного, в белых прожилках, мрамора с тяжелой золотой отделкой, помпезные черно-золотые люстры и прочие атрибуты богатства и процветания… Но мода не терпит стагнации, и когда на Новинском бульваре поднялись новые корпуса, начиненные не хуже, а может, и лучше, чем «Ритц» – и мраморные колонны, и мозаичные полы, и восьмиметровая, на несколько этажей, хрустальная люстра, и компетентный персонал, вымуштрованный на корейский манер спрашивать мнение гостя по любому поводу, включая вопрос – понравилась ли ему выставленная в номере вода, по цене коньяка в обычном арбатском гастрономе, – то общественное мнение решило, что «Лотте», безусловно, вышел на первое место.
    В некоторых СМИ «Лотте»-отель позиционировали даже как «семизвездный», подобно дубайскому «Бурдж аль Араб», название которого наши соотечественники, регулярно там проживающие, запомнить и выговорить никак не могут, ибо деньги в этом сложном интеллектуальном процессе, увы, не помощники, а потому называют просто и без затей: «Парус» – тем более, что «Арабская башня» по форме действительно напоминает надутый попутным ветром носовой кливер фантастически огромной и столь же неправдоподобно успешной шхуны. Но и «Бурдж аль Араб», и «Атлантис» на Пальмовом острове, и подражающий роскошью дворцу эмира «Эмирейт пэлас» в Абу Даби, как бы они себя ни позиционировали и как бы их ни пиарили, оставались пятизвездными, поскольку это высшая оценка официальной классификации и все перечисленные отели занимают в ней высший сегмент. И «Лотте», конечно же, был пятизвездным, но со знаком «плюс» или модной в последнее время добавкой «премиум».
    На девятом этаже ресторан высокой кухни «Изыск», где правит бал шеф-повар Гарнье, естественно – француз, обладатель трех мишленовских звезд и знаменитого «бретонского» носа кренделем. Общественное мнение считает, что это лучший французский ресторан в Москве. Что только здесь подают настоящий буйабес, каре ягненка, цыпленка «мон-моранси», фонбрюн, рататуй и прочие трюфели. Говорят, Гарнье – гений и колдун, последний из друидов. Ходят слухи, что только через голубя по-парижски, фаршированного фуагра и трюфелями им собственноручно, можно постичь загадочную галльскую душу…
    Однако ни голубь, ни тем более галльская душа не интересовали шестерых мужчин, обосновавшихся сейчас в уютном кабинете на десять персон, у широкого окна, под которым далеко внизу катился сплошной многорядный автомобильный поток.
    На столе – покрытая инеем бутылка в виде бивня: модная водка «Мамонт», и тарелки с изысканно выложенными легкими закусками. Зато лица – тяжелые, как ожившие булыжники, традиционные «портреты» обитателей криминальных московских окраин. Но сейчас они взяты в совершенно иное обрамление. Золоченые рамы этих портретов не снились былым королям Марьиной Рощи, герцогам Сходни или баронам Новогиреево. Тысячедолларовые костюмы, шелковые рубашки, золотые цепи в палец толщиной, на краю стола небрежно валяется брелок Porscheс одноименным автомобильным ключом и пейджером сигнализации.
    Только один из посетителей одет предельно свойски, по-домашнему: в черный спортивный костюм «Фред Перри» и пляжные сланцы на босу ногу. Это – Толик Буржуй, хозяин центра столицы и прилегающих территорий. Недавно он купил самолет и теперь всячески подчеркивает свою простоту и отсутствие понтов. Он мог куда угодно прийти хоть в семейных трусах, ему все равно предложили бы лучшее место. На французскую кухню он плевал и ни буйабеса в ней не понимает, а из мишленовских «примочек» знает только шипованную резину, но этих знаний ему вполне хватает для хорошей жизни. А идея провести «стрелку» именно здесь пришла ему по одной-единственной, действительно простой причине: просто он живет неподалеку.
    – Чё случилось, Буржуй? Чё за терка? – поинтересовался Сан Саныч, самый старший в компании – грузный, седой, с обвисшими щеками. Погоняло у него было Фома Московский. Он «держал» Чертаново и южные новостройки, причем несмотря на свои пятьдесят восемь силу не потерял и авторитет сохранил.
    – Юбилей сегодня, праздновать будем, – усмехнулся Буржуй. У него большое овальное лицо и круглые розовые щеки. Когда-то такими на политических рисовали капиталистов в цилиндре и с сигарой. Может, и погоняло оттуда, из давних газет. А может, и нет.
    В углу, под потолком, закреплена на кронштейне телевизионная камера местной службы безопасности, но она никого не волнует: здесь собрались не мелкие бакланы, не какая-то шелупень, которая от ментов прячется по занюханным притонам. Времена изменились – Буржуй и его компания нынче в уважухе, с большими начальниками дружбу водят и бабло делят, с артистами на короткой ноге, бандитами их никто не называет – только авторитетными бизнесменами, элитой общества. От этой «элиты» менты сами шарахаются. За редкими, правда, исключениями…
    – Какой еще юбилей? Ты же декабрьский…
    – Забыли, кореша…
    Буржуй поднял рюмку на уровень расплющенного носа. Без улыбки лицо его напоминало передний торец несущегося на всех парах локомотива. Да и с улыбкой тоже.
    – Память короткая. Указ тринадцать-шестнадцать забыли, по которому РУБОПы расформировали. А ведь жить нам го-о-ораздо легче стало! Вот за это и пьем.
    Еще одна, установленная в карнизе шторки, миниатюрная камера фиксирует скупые и уверенные движения, ленивую речь. Неизвестно, кто эту камеру установил, неизвестно, кому понадобилось подслушивать и подсматривать за Буржуем и компанией. Но, видимо, этот неизвестный обладает немалой властью и возможностями: камера установлена профессионально, со стороны она кажется шляпкой винта, а ее стеклянный глаз не дает бликов. Такие «игрушки» не продаются на Мытищинском рынке и в магазинах сети «Спай»…
    Все выпили, Саныч – последним.
    – Да-а… «Шаболовские»[1] лютовали, хуже некуда! – задумчиво сказал он. – Помню, Банщика в 97-м на «Баррикадной» мордой в асфальт положили… Самого Банщика, да-а! Разделали, как борова на мясокомбинате, – и по этапу… Отморозки конченые!
    Присутствующие закивали головами: что правда, то правда. Банщик считался когда-то одним из авторитетнейших московских «законников», а случай на «Баррикадной», положивший конец его воровскому счастью, стал событием эпическим, вроде всемирного потопа или Второй мировой войны.
    – Он так больше и не поднялся с той поры, – заметил Снегирь, удельный князь Химкинский, большой любитель золотых цепей и прочей эффектной «рыжухи».
    – Не поднялся, – подтвердил Саныч. – И не только он…
    – РУБОП был хуже всех ментов, прокуроров и «конторских» вместе взятых! – зло процедил Пластилин, король Измайлово и Новогиреево. Когда-то он окончил цирковое училище, а погоняло свое словил за гибкость тела и подвижную мимику лица. Славился он тем, что умел снимать наручники, не расстегивая, даже если руки сковывали за спиной.
    – Сколько они нам крови попортили, сколько ливера отбили! А скольких ребят постреляли или на всю жизнь законопатили! Спасибо, что разогнали этих беспредельщиков…
    – Спасибо, – согласился Буржуй, почесывая мощную шею. – Никто не верил, что указ тринадцать-шестнадцать продавят, а его продавили. Бабла и времени ушло немало, это верно. Но бабло правит миром, и мы это понимаем. А на Шаболовке не понимали. Поэтому они в жопе, а мы – в ресторане.
    Сотрапезники сдержанно рассмеялись. Они еще не знали, зачем Буржуй созвал их сюда, но явно не для того, чтобы выпить-закусить и зубы поскалить. Всем присутствующим было известно, что у Буржуя есть связи на самом верху, все помнили, что он загодя был в курсе о расформировании РУБОПов… Кстати, по этому поводу была устроена грандиозная пьянка в СК «Олимпийский» с девочками и шампанским, три ночи гудели, Шмайсер тогда свою новую «ауди» расхерачил по пьяни. И вот сейчас Буржуй снова заговорил про РУБОП – к чему бы это? Или есть новости с того берега?
    – О, вспомнил! А у меня анекдот в тему! – встрял быстрый и скорострельный Шмайсер, лидер «очаковских». Он выглядел старше своих сорока двух, лицо будто покрыто сходящим загаром, глаза желтые: он маялся печенью, и каждый год ездил лечиться в Германию.
    – Старый, еще тех времен – про рубоповца Козлова!
    У Шмайсера всегда есть анекдот в тему, в этом его фишка. И в этом беда окружающих.
    – Это где три брата-узбека? – поморщился Пластилин. Он был худой и очень гибкий: сковать руки за спиной – пролезет над наручниками, и вот они уже впереди, если в зубах кусок проволоки, то через минуту вообще освободится.
    – Не-е!
    – Про Иуду, что ли?
    – Да не! Про Козлова, про рубоповца, говорю же!
    – Это где он медведя поймал. Слышали, отсохни! – махнул рукой бритый наголо Переводчик – граф Строгинский и Тушинский.
    – Сам отсохни! – набычился Шмайсер. – Ты слышал – другие, может, не слышали!
    У него была еще одна слабость – дорогие спортивные машины, это он сегодня прибыл на «порше». Водитель из него был такой же, как и рассказчик анекдотов, поэтому машины он гробил с завидной регулярностью.
    – Я тоже слышал. И все слышали. И ша на этом, – подвел черту Буржуй. С ним Шмайсер спорить не смел.
    – Я вас по другой теме собрал…
    Все притихли, подобрались. Скрытая камера бесстрастно фиксирует, как ходят желваки под кожей Переводчика, как блестят желтые глаза Шмайсера. И как тяжело, как угрюмо смотрит на них обоих Буржуй – он не любил пустых споров.
    – Тиходонскую «мясню» помните?
    – Еще бы!
    Сотрапезники нервно зашевелились.
    – Это мусорские прокладки. «Белая стрела», или как она у них называется… Всех серьезных воров зараз положили…
    – А если за нас возьмутся? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Шмайсер. – Вдруг сюда зайдут с автоматами и тра-та-та-та…
    Он изобразил стрельбу от живота веером и, не выдержав, расхохотался.
    Шутка не понравилась.
    – Тьфу-тьфу! – Фома Московский перекрестился. По моде новейшего времени все они стали глубоко верующими. – Не накликай беду!
    – Чего смешного?! – поддержал Фому Буржуй. – Если зайдут, тебя тоже живым не оставят! Будешь мертвяком зубы скалить!
    – Харэ, харэ, я пошутил, – пошел на попятный Шмайсер, и разговор вернулся в прежнее русло.
    – Не о том речь, кто да как их положил, – повысил голос Буржуй. – Тут нам другое интересно…
    Услышав про интерес, все замерли и насторожились.
    – У меня недавно кореш один гостил из Тиходонска, Антон. Слыхали?
    Трое из шести кивнули.
    – Так вот, там у них безвластие. Смотрящим поставили Босого. Кто его знает?
    – Ну, есть такой, – сказал Сан Саныч. – Старая гвардия. Откинулся недавно.
    – Еще кто? – Буржуй оглядел остальных. Все молчали. Больше никто Босого не знал.
    – Вот то-то, – удовлетворенно кивнул Буржуй. – Поэтому порядка там нет, каждый делает, что хочет, территорий не признают, гавкают друг на друга, грабят у своих. Такая, братва, у них на сегодня обстановка…
    Буржуй собственноручно разлил водку по рюмкам.
    – Тиходонск – богатый купеческий город, там всегда цеховики, деловики водились, всегда бабло делали. А сейчас там полный разброд. Каких-нибудь семеро химкинских гопников всех там к ногтю приберут и даже не вспотеют. Понимаете, к чему я?
    – Химкинские нигде не потеют! – гордо заметил маленький, юркий Снегирь, который до сих пор сидел молча.
    – Ты чего, Тиходонск под себя взять предлагаешь? – догадался Саныч, как самый поживший.
    – В цвет, – благосклонно кивнул Буржуй. – Поставим туда своих, будем бабло качать. Я пробил цену вопроса. Там «Сельмаш», там ликеро-водка, донской табак, подшипники-х…ипники, вертолеты и хрен знает что еще. Не говоря уже о наркоте, оружии и прочем кавказском транзите. Миллионы долларов, только наклониться и поднять. Что скажете?
    За столом воцарилось молчание. Беззвучно работала скрытая камера, накапливая гигабайты информации. Пластилин озабоченно перекривив физиономию так, что нос оказался слева, а рот справа, рассматривал невидимое пятно на своей рубашке, Шмайсер теребил в руках брелок от «порше», Переводчик с хмурым видом жевал карпаччо, Снегирь обменялся с Санычем многозначительными взглядами и уткнулся в окно.
    – А кто наклоняться-то будет? – спросил, наконец, Шмайсер. Остальные тоже заинтересованно обратили мрачные взгляды к Буржую. Дело ясное: погонишь за бабками в Тиходонск, а здесь, в Москве, твой каравай захватят и обратно не пустят…
    – Перспективного пошлем, растущего, – сказал Буржуй. – Вот Жору Каскета, например. Он молодой, а «корону» уже доверили…
    Пластилин шумно, по-мальчишечьи, потянул носом, что слабо вязалось с его вальяжными манерами и солидным прикидом.
    – Это который в Мытищах торговцев «пиковых»[2] порезал? – уточнил он.
    – Да, «пиковых» Жора не любит, это верно, – сказал Буржуй. – Их никто не любит. А Жора – человек жесткий. Именно такой в Тиходонске и нужен.
    – А чего он в воры полез, если зоны не нюхал? – спросил Шмайсер, ни к кому конкретно не обращаясь.
    – Это его дело, – возразил Саныч. – Сейчас время такое. Кто что хочет, то и делает.
    – Да нормальный пацан, братва, не ссыте, – сказал Буржуй примирительно и в то же время нетерпеливо, потому что хозяин Нового Арбата не любил размазывать белую кашу по чистому столу. – В говне не валялся, чужих на х… посылает, со своими делится. У него своя бригада, парни крепкие, серьезные. Все будет в ниточку. Кто-то не верит?
    Возражать никто не стал. Все верили. Или делали вид, что верят.
    – Ну, вот и ладно.
    Буржуй поднял рюмку.
    – За расширение Московской кольцевой до Тиходонска!
    После этих слов дверь кабинета открылась, как по вызову появился мсье Гарнье, который самолично обслуживал наиболее уважаемых гостей. Он был в крахмальном поварском колпаке, со своим знаменитым носом и накрытой блестящей мельхиоровой крышкой тарелкой в руках. За ним шли три официанта с такими же тарелками и блестящими крышками. Их появление было встречено одобрительным хмыканьем.
    – Может, француза на Тиходонск поставим? – спросил Шмайсер и сам заржал. На этот раз его юмор понравился. Все засмеялись и принялись развивать шутку.
    Скрытая камера продолжала работать, хотя «терка», по всем приметам, уже закончилась и начиналась обычная пьянка…
* * *
    Судьба Василия Михайловича Ныркова, как и судьба любого милицейского начальника, напоминала прыгающий температурный график больного лихорадкой, либо зубчатую линию, отражающую результаты опроса барона Мюнхгаузена на детекторе лжи, либо просто профиль Большого Кавказского хребта: пик, провал, пик, провал, пик… Он дослужился до руководителя Тиходонского РУБОП, получил генерал-майора, а когда прежний губернатор Лыков снял бывшего начальника УВД Крамского, то поставил его исполнять обязанности. Но колесо истории со скрипом провернулось: Лыкова самого отправили в отставку, начальником УВД стал приехавший «варяг» Глазурин, а поскольку РУБОПы расформировали, то «исполняющего обязанности» задвинули в заместители по оперработе. И то временно, в ожидании, пока он достигнет возрастного потолка, до которого оставалось совсем немного.
    И вот дождались: у Ныркова юбилей – 55 лет.
    «У Светки Соколовой день рожденья, ей сегодня…надцать лет. Я несу подарок, поздравленье и красивый розовый букет…»
    Вчера его торжественно поздравили, вручили грамоту и именной «ПМ». Сегодня в «Эсквайре» состоится банкет: а куда деваться – «зажать» такую дату неудобно, хотя, считай, это праздник со слезами на глазах. Все равно что отмечать годовщину свадьбы в день развода.
    Лис при полном параде, даже ботинки уже обул, ходил взад-вперед по квартире, нетерпеливо поглядывая на дверь спальни.
    – Я уже скоро! – крикнула оттуда Ребенок.
    Он так редко бывает дома, что иногда не помнит, сколько у него комнат. Да и какое это имеет значение. Сейчас самое время сосчитать: раз, два… Три. Просторные, светлые. Когда-то считалось, что это хоромы. Но сейчас другие стандарты. Почти у всех руководителей его уровня – коттеджи. По два, три, пять миллионов долларов. И он мог бы, конечно, такой построить, но боялся: вдруг спросят – как оправдаться? Хотя эти, нынешние, ничего не опасаются. И недаром – действительно никто с них не спрашивает. Может, они больше него знают? Может, какая-то у них негласная установка есть? Типа сговора: своих не трогать: если лояльны к начальству, пусть что хотят, то творят? А ему не сообщили, потому что он всегда избегал круговой поруки… Может, у них и тайные знаки имеются, по которым они своих узнают? Особые слова, мимика, специальные рукопожатия… Как у масонов когда-то…
    Да ладно, хрен с ним, с домом. Им с Катькой площадей хватает. Район отличный, даже купол нового храма прямо из окна виден. И комплекс двадцативосьмиэтажных высоток допоздна отражает солнце своими зеркальными стеклами так, что глаза слепит. Раньше это был Кировский сквер: памятник Кирову, за ним – вечно сухой фонтан, а дальше – ветхие, разваливающиеся домишки. Теперь сквер называется Покровским, вместо Кирова державно стоит императрица Елизавета, за ней красивый, будто игрушечный, Покровский храм и стройные голубые небоскребы.
    Лет тридцать назад если бы кто-то предсказал такую метаморфозу, то сразу бы угодил в тюрьму или психушку. А может, это как-то связано? Киров – с бездействующим фонтаном и трущобами, а Елизавета Петровна – с храмом и элитными новостройками? Да нет, это все с новыми временами связано. Спроса нет, ответа нет, пиз…ть можно безнаказанно, огромные краденые деньги попадают в легальный оборот и вздувают цены до небес… В голубых высотках метр пыльных бетонных казематов вытягивает почти сто тысяч, на материнский капитал вполне можно купить полтора метра, чтобы еще ремонт сделать…
    Лис тряхнул головой. В последнее время мысли то и дело самовольно заезжают куда не надо. При чем здесь экономика и политика? Он о жене думает, о Катюше… Квартира у них вполне приличная, мебель хорошая… Хотя она говорит, что книжные стеллажи уже вышли из моды. И обои в гостиной никто не клеит, для этого есть венецианская штукатурка. Но если ее послушать, то все нормальные люди живут в виллах на Канарах. Там ни стеллажей, ни обоев нет. Или на крайний случай – в Черногории. У однокурсницы Оксаны родители каждое лето ездят в Черногорию, собираются купить там летний домик. Выгодное вложение капитала, удобно, и вообще. Элегантная покупка, выразилась Ребенок.
    Про Черногорию Лис знал только, что в начале 90-х, когда Балканы полыхали, черногорцы повели себя достойно. Во всяком случае, остались с сербами, не отделились, как другие. Вместе против босняков воевали, против натовцев. А потом доллары-марочки все-таки взяли свое, свинтили крышу… Кажется, сейчас Черногория в НАТО собирается вступать, заявки пишет. А может, уже вступила? Лис точно не знал. Но на фига, спрашивается, нужен этот летний домик?
    – Фил, сумочку мою подай! В прихожей, на трюмо!
    Он нашел сумочку, приоткрыл дверь. В проеме мелькнуло темно-красное кружевное белье и маленькая, почти детская, грудь.
    – Эй, нельзя!
    Ребенок схватила сумочку, захлопнула дверь. Красоту она наводит без посторонних глаз: вычитала где-то, что мужу это видеть не нужно.
    Лис снова прошелся по коридору, остановился перед зеркалом. Одернул пиджак. Да и он тоже вполне еще ничего. Признаков живота не видно. Выправка присутствует. И даже костюм сидит неплохо. Претензий в плане своей внешности он не имел, даже не задумывался об этом. Как и всякий нормальный мужик. Стрижка под «ноль», правда, смотрится немного вызывающе…
    Он провел рукой по голове – ото лба к темени. Под ладонью скрипнула колючая щетина.
    Под «ноль» стригутся либо арестанты (и то не по своей воле), либо бандиты, либо люди с комплексами. А за Лисом никаких комплексов вроде бы не замечалось. Если только не считать, что он чудом остался жив после «крестобойни» и вся левая сторона головы у него после этого поседела. Ребенок потом как-то сказала, что он стал похож на Пьеро, тот тоже черно-белый пополам. Пьеро, насколько Лис понимал, – это клоун. А выглядеть клоуном он не хочет. Потому и стрижется налысо…
    – Я готова!
    Ребенок вышла из спальни, крутнулась перед ним, обдав тонким ароматом духов. Лис лишь тихо присвистнул. Он не помнил по имени ни одной из голливудских актрис, но точно знал, что рядом с его женой они смотрелись бы как горничные, в лучшем случае…
    – Хочешь, чтобы Ныркова в день рождения приступ хватил? – проговорил он.
    Ребенок рассмеялась.
    – В пятьдесят пять на мужчин это находит только приступами?
    – Что – «это»? – по профессиональной, а точнее, дурацкой привычке уточнил Лис.
    Она покачала головой, не переставая смеяться.
    – Лучше подай мне туфельки, Фил!
* * *
    «Эсквайр» находился в парке, но зелень не приносила прохлады: августовское солнце палило во всю силу. Зато мощные кондиционеры хорошо охлаждали вытянутый зал, оформленный под английский клуб: чопорно и достойно. Столы выстроили почти на всю длину, во главе поставили массивные кожаные диваны, далее – стулья. Во главе сидел не юбиляр, а генерал Глазурин. Точнее, сейчас он стоял и произносил тост.
    – Древняя молитва гласит: «Дай мне спокойствия, чтобы принять неизбежное, дай мне смелость, чтобы изменить то, что можно изменить. И дай мне мудрости, чтобы отличить одно от другого!»…
    Новый начальник УВД считался философом и часто говорил загадками. Вот и сейчас все не поняли, что он сказал. Но виду не показали. После небольшой паузы кто-то крикнул: «Великолепные слова!» – и зааплодировал. Но Глазурин поднял руку, давая понять, что тост еще не закончен.
    – …У нашего дорогого юбиляра, Василия… э-э… Михайловича, есть и спокойствие, и смелость, и мудрость! Так пожелаем ему, товарищи, крепкого здоровья, чтобы как можно дольше пользоваться этими благами, которые отпустила ему природа!
    – И денег побольше! – крикнул с места зам по кадрам Левановский. Он считался циником и бравировал этим.
    Смех, аплодисменты, крики «ура!». Кричали и аплодировали не юбиляру – кричали Глазурину. Генерал Нырков в тщательно отутюженном и жарком штатском костюме во время тостования застыл по стойке «смирно», локоть отставлен, рюмка на уровне груди. Он громко поблагодарил начальника, четко выпил и сел на место.
    Лис переглянулся с Волошиным.
    – Намек ясен, – кивнул Волошин. – Принять неизбежное, мудрость и все такое… Переаттестацию Жук не пройдет, вот увидишь, выпиз…т по возрасту, хотя могут продлевать до шестидесяти.
    Жуком, а точнее Колорадским Жуком, Ныркова прозвали за его безупречно ухоженные черные, щеточкой, усы.
    – Я не удивлюсь, если и мы не пройдем, – сказал Лис.
    – А чего тут удивляться? Смена команды…
    – Не знаю, кто на твое место метит, а в кресло Жука вон тот сядет. Вон, видишь, полкан икру мечет, старается? – Волошин показал вилкой на полковника Уфимцева, который приехал вместе с Глазуриным и ждал должности. Сейчас он, привстав с места, подкладывал генералу салат и улыбался во весь рот.
    – А какого рожна Жук его пригласил сюда? – сказал Лис. – Уфимцев родственник ему, что ли? Или под пули ходили вместе? Шваль всякую собрал, понимаешь… А Вальку Литвинова не позвал, между прочим! Хотя двадцать лет вместе проработали! И Рывка с Панкратовым тоже. Так что сам виноват!
    – Валька больше не мент, – заметил Волошин. – Он в банке служит, в безопасности. Рывок тоже куда-то в бизнес подался…
    – Хрен там! Валька хоть на автобазе, хоть в столовке на раздаче работать будет, все равно он – мент! И ментом останется! – проговорил сквозь зубы Лис. – А Уфимцев этот… Он уже сейчас за бармена сойдет – вон как обслуживает начальство!
    – Ты скажи спасибо, что нас пригласил. В общем-то, не по рангу. Особенно мне… Да еще с девушками…
    – Спасибо. Но я, между прочим, с законной женой.
    – Ну… Может, я тоже женюсь на Александре!
    Высокая блондинка с непрокрашенными корнями волос скептически улыбнулась и толкнула Ребенка в бок.
    – Слыхала? Будешь свидетелем!
    Лис выпил, покрутил головой. И повторил:
    – Новая команда. Закон жизни.
    – Команда! – сказал Волошин. – Прихлебатели они, а не команда! Сгрудились вокруг этого Глазурина, как трутни вокруг матки!..
    Лис рассмеялся. Сравнение было удачным. Представители так называемой «новой команды» сгруппировались в головной части стола, на диванах, рядом с Глазуриным, вели свои разговоры, смеялись своим шуткам, почтительно затихали, когда Глазурин снисходил до беседы с подчиненными. С остальными гостями они не перемешивались, на юбиляра внимания почти не обращали. Шестеро «варягов» – майоров и подполковников, с ними Левановский. Вот уж кто настоящий жук! Не потому, что чернявый. Каждый новый начальник начинает с обещания уволить «этого проходимца». А через полгода глядишь – лучшие друзья! Вот и сейчас успешно вливается в окружение Глазырина. А вслед за ним потянутся и другие из «старой команды»…
    И новый начальник УВД Волин там с ними обретается. После давнего инцидента на День милиции он сделал вид, что произошло недоразумение, которое навсегда забыто. Тем более, ему удар в челюсть пошел на пользу: и в должности продвинулся, и полковника досрочно получил… Конечно, Филипп не мог настаивать на том, что все это явилось следствием его удара: бил он многих и, как правило, все они потом оказывались в тюрьме, во всяком случае, ни один не сделал блестящей милицейской карьеры! Вместе с тем, следовало признать, что Волин после этого удара не попал в тюрьму, то есть, вполне мог оказаться тем исключением, которое подтверждает общее правило. Как бы то ни было, но когда он превратился в прямого начальника Лиса, стало ясно – ничего не забыто! Когда равные подрались – одно дело, тем более, он сам дал повод по-пьянке… А когда один руководителем стал, а второй – подчиненным, тут-то обида и всколыхнулась: публичный нокдаун не забывается… К тому же начальник пьяным не бывает и все делает правильно, значит, он и повода никакого не давал: подумаешь, подержался за попку жены будущего подчиненного!
    – А что? Думаешь, я эту аттестацию пройду? Или Гусар пройдет? – Волошин яростно отрывал недоотрезанный кусок дикой утки.
    Глаза у него покраснели, лицо, наоборот, побледнело. Пиджак он снял, под мышками проступили пятна пота: кондиционеры постепенно сдавались. Майора развозило.
    – Что скажешь, Лис? Или, думаешь, ты сам пройдешь ее? Хрен! Вот увидишь: поднимут статистику, отказные материалы, жалобы, раскопают какое-нибудь говно, и – от винта. В лучшем случае переведут во вневедомственную охрану. А Гнедина – на твое место! Или Назарова!
    – Глушакова, вот кого, – подсказал Лис. – Капитаном команды…
    Опера невесело заулыбались. Колю Гнедина в управлении звали ПепсиКоликом, иногда просто «Пепсиком», потому что он очень любил телевизионную рекламу и считал, что новое, прогрессивное поколение оперов – это «поколение пепси». Капитан Глушаков в сыскном деле не представлял собой ровно ничего, зато на почве любви к футболу знал весь город и уже успел сблизиться с некоторыми представителями «варягов». Он доставал им и их родственникам билеты в VIP-ложу, организовывал приглашения на выездные матчи и презентации с городским начальством, а это все воспринимают как некую «элитарность» и приближенность к «высшим сферам». Так что Глушаков уже набрал очки…
    – Душно тут, пойдем, свежим воздухом подышим, – тихо сказала Ребенок.
    Лис кивнул, поднялся вместе с ней. Катя старалась выглядеть компанейской милицейской женой, но у нее это плохо получалось. Потому что милицейские жены совсем другие. И в ментовской компании ей было скучно, Лис видел это. Они вышли на аллею – будто в баню шагнули. Прямо напротив находилась беседка и фонтан. Несколько толстых струй били в солнечное небо, водяную пыль относило на беседку, где обнималась молодая парочка.
    – Какая-то давящая у вас атмосфера! – Ребенок подошла поближе к воде, протянула руки к прохладе. – Даже за выпивкой – все о работе и о работе, об одном и том же… А, Фил? Грустно все это, если честно…
    Лис молчал.
    – В прошлый раз было по-другому. Вы хотя бы веселились, танцевали, анекдоты рассказывали, и шутки были тогда какие-то… Понятные, что ли.
    – Прошлый раз – это на Дне милиции? Когда пьяный Волин тебя за зад схватил? – поинтересовался Лис. – А я дал ему в морду? Конечно, весело было. Хочешь, повторю?
    Ребенок поджала губы.
    – Нет. Это было позже. Но вообще, в ваших компаниях скучно.
    – Это моя работа, Катя, – Лис старался не заводиться. – Это мои коллеги, друзья. Это то, о чем я думаю, ради чего я живу, понимаешь?
    – По-моему, вы давно уже не друзья, – сказала она, провожая взглядом ползущий вдали по улице переполненный троллейбус. – Ни у кого из вас нет друзей. Честно, Фил. Есть только противники и сторонники, больше никого. Но ведь это совсем не правильно… Вон, у Волошина не то что жены, даже девушки постоянной нет до сих пор. Таскает каждый раз новую. А ведь он уже такой старый!..
    – Волошин на два года младше меня, между прочим, – сдержанно заметил Лис.
    Она посмотрела на него и осеклась.
    – Я не это имела в виду! Я хотела сказать… Все нормальные люди в этом возрасте уже при семье, при детях! Когда же они собираются…
    – Значит, мы ненормальные?!
    Она вздохнула, посмотрела вниз на свои легкие бордовые туфельки. Хлопнула дверь. На крыльцо вышли покурить два майора-«варяга» с раскрасневшимися от жары и спиртного лицами. Деловито скользнули взглядами по стройной фигуре Ребенка, наткнулись на жесткий взгляд Лиса и отвернулись. Лис их вообще не знал. Его вдруг зло взяло: в самом деле, какого черта Жук созвал на свой юбилей всю глазуринскую шоблу? Неужели тоже заискивает? Надеется на продление срока службы?
    – Ты – нормальный, – попыталась успокоить его Ребенок. – У тебя хотя бы я есть…
    – Ну и что с того? – сказал Лис. – Что с того, что ты сидишь рядом и скучаешь? Да, я старый мент, друзья мои – старые менты, на работе у меня все идет кувырком! А тебе скучно!
    – Ты меня неправильно понял, Фил… Это не так!.. – пробормотала Ребенок.
    Краснолицые майоры с интересом наблюдали за ними, обмениваясь вполголоса замечаниями.
    – Что уставились? Есть вопросы? – крикнул Лис.
    – Фил! – Ребенок схватила его за рукав. Лис стряхнул ее руку.
    – Подходите ближе, мужики! А то плохо слышно, наверное! Я вам на пальцах все объясню!
    Майоры переглянулись, быстро затушили окурки и скрылись в кафе. Видно, они были о нем наслышаны. Лис заметил, что Катя снова вцепилась в него и едва не плачет. А может, и плачет – вон, плечи дрожат. Что-то у нее нервы в последнее время шалят…
    – Ладно, пошли обратно, – сказал он. – Неудобно…
    В дверях наткнулись на Глазурина со свитой. Начальник ГУВД покидал торжество, его провожали не меньше пятнадцати человек, в том числе Волин и Уфимцев с Левановским. Процедуру прощания сопровождал слишком оживленный, неискренний гам. Генерал Нырков шел чуть в стороне, под руку с супругой. Маша была как в воду опущенная – видно, чувствовала, что скоро перестанет быть генеральской женой, превратившись в жену пенсионера.
    – А вы все прохлаждаетесь, Коренев? – бросил Глазурин мимоходом.
    – В смысле? – поднял бровь Лис.
    – В зале жарко, вот и вышли прохладиться, – высокомерно усмехнулся генерал. – В таком смысле!
    Полный, громоздкий, в легком летнем костюме, он как утес возвышался над своей челядью. Лис вспомнил слова о трутнях и матке и чуть не послал его. Но тут Глазурин опустил взгляд, увидел Катю и мгновенно изменился, превратившись из большого начальника в обычного справного мужика. Он широко улыбнулся, и с медвежьей грацией поцеловал ей руку.
    – И, конечно, где Коренев, там самые симпатичные девушки! – Глазурин не отпускал ладонь Ребенка, похлопывал и поглаживал ее. – Ваша дочь, Филипп Михайлович?
    Волин закусил губу и опустил глаза. Он лучше других знал, что может сейчас последовать.
    – Это моя супруга Екатерина, – хриплым от бешенства голосом сказал Лис.
    – Да? – Глазурин сразу отпустил Ребенка. – О, пардон, пардон…
    Лис и Ребенок прошли в зал. Здесь как-то заметно опустело. Волошина окончательно развезло. Он сидел, опершись локтем о стол, и втолковывал Алевтине что-то о чеченских тейпах. Алевтина кивала и гадала «варягу»-подполковнику по руке.
    – Вот это – линия судьбы. Все время идет вверх, видите? Это говорит о хорошем карьерном росте. А вот три падающие звездочки, на пересечении с линией характера, видите? Это – полковничье звание…
    – Но ведь они же падают! – подполковник рассмеялся.
    – Значит, будете полковником в отставке! – серьезно сказала Алевтина. Тот кисло скривился.
    Лис налил Ребенку шампанского, себе водки. Он был словно оглушен. Кажется, еще ни одно торжество коллег не проходило в такой гнетущей обстановке.
    Ни с кем не чокаясь, выпил.
    В это время в зал шумно ввалились провожающие, принялись занимать места, придвигать тарелки, разливать водку.
    – А почему тут нет веселья? – начальственно спросил Левановский. Он явно задавал тон. Значит, попал в струю и все идет хорошо. Хотя не факт, что и закончится хорошо.
    – А ну, наливайте! Я скажу мой любимый тост: «Лучше пиз…ть и бояться, чем просить и унижаться!»
    Все засмеялись шутке и выпили. Но кадровик не шутил: это действительно был его принцип.
* * *
    Неискушенному человеку кажется, что в аду исправительных колоний варятся отпетые негодяи, которые навсегда сгинули из нормального человеческого мира и никогда в него не вернутся. На самом деле это не так. За колючей проволокой содержатся разные люди, в том числе и невинно осужденные, и мелкие злодеи, укравшие мешок комбикорма, пару гусей или поросенка, и отмороженные душегубы. И живут они по-разному, в зависимости от авторитета, духовитости, статьи приговора, которая здесь зачастую заменяет характеристику.
    Иван Квасков прожил здесь четыре года неплохо. У него был свой закуток, «биндежка», что по меркам переполненной, лишающей возможности уединения зоны равнялось отдельному особняку на воле. Он качался в спортзале, обзавелся рельефными мышцами. Получил кликуху «Боцман», набрал вес, заматерел и уже не был похож на молоденького мальчика с невинными серыми глазами. Он превратился в рослого, атлетически сложенного красавца с дерзким взглядом и резкими манерами.
    Залетел он сюда за святое дело: отомстил убийце собственного отца. Поэтому арестанты сразу приняли его с полным уважением и почетом. Когда он прибыл, смотрел за зоной Лебедь – представитель серьезной питерской братвы, неосмотрительно «засветившийся» в Тиходонске. Он сразу взял духовитого пацана в свою пристяжь, тем более, что хорошо знал Валета. Потом приблизил, возвысил над другими, долгими пустыми вечерами учил «понятиям» и тер «за жизнь». И за смерть, кстати, тоже. Иван несколько раз рассказывал, как он «мочил» Питона: как выследил, подстерег, как перестреливался и как всадил в гада целую обойму. Лебедь внимательно слушал, кивал, хлопал по плечу, иногда задавал уточняющие вопросы.
    – А как ты его вычислил? А в блудную не попал? Может, про него пургу прогнали? – и сверлил пронзительным взглядом.
    – Какую пургу?! – возмущался Иван. – У него волыну нашли, из которой отца застрелили!
    – Ну да, ну да… Тогда другое дело… Только зачем он ее дома держал?
    – Откуда я знаю… Может, еще нужна была…
    – Да-а… В жизни всяко бывает.
    Среднего роста, среднего телосложения, с гладким ухоженным лицом, Лебедь не походил на блатного. Если одеть в хороший костюмчик с крахмальной рубашкой и галстуком, то будет вылитый прокурор. Причем прокурор крутой, от такого пощады не жди. Иван никогда не спрашивал, за что он сидит, да и другие об этом не болтали. Но срок у него был тяжкий – пятнадцать лет. Хотя держался он так, будто вот-вот ждал освобождения. И точно: через год дело пересмотрели, и его освободили по чистой.
    На прощанье Лебедь заставил Боцмана выучить свой телефон, обнял, похлопал по спине.
    – Если припрет, звони! – глядя в сторону, сказал он. – Только лучше бы не приперло настолько!
    Боцман так и не понял, что он хотел сказать.
    При новом Смотрящем ему тоже жилось неплохо, а тут подошло время условно-досрочного, и хотя, по старым правилам, пользоваться УДО настоящему пацану западло, Иван на это глупое правило наплевал.
    Освободившись, он зашел к матери, пообедал и отправился в речной порт, к Гарику. Тот ощерился в своей страшной бульдожьей улыбке, пожал руку, расспросил о том, как «топтал зону», и… попрощался. Правда, протянул напоследок сто долларов, но Боцман не взял.
    Во дворе его обступили речпортовские пацаны: что да как…
    Да никак!
    Удивились, покрутили головами и разошлись – сразу у каждого нашлись какие-то дела.
    Куда идти Ване Кваскову? Обратно в «речугу», доучиваться? Или наниматься матросом на сухогруз или танкер? Да нет, это осталось все в прошлой жизни.
    Боцман ткнулся к Карпету, потом к Корейцу, но напрасно. При всем уважении к молодому Кваскову одна непонятка путала все дело: почему Гарик не взял сына бывшего бригадира? Ему по всем правилам – прямая дорога в речпортовские. А раз туда не берут, значит, есть какая-то причина. Потому лучше поопаситься…
    Недели две Иван болтался, как известная субстанция в проруби, а потом пошел к Босому. Тот, как и все, встретил хорошо, но в отличие от других предложил работу: личным охранником, для начала – пятьсот баксов в месяц. Выбирать особо было не из чего, и он согласился.
* * *
    Невиданная по жестокости расправа с Крестом и его подчиненными получила в профессиональных кругах наименование «крестобойня». Уголовное дело расследовал следственный комитет, розыскные мероприятия по линии обычного криминала проводил городской уголовный розыск, такую же работу вело управление ФСБ, отрабатывавшее версию терроризма.
    На столе начальника УР подполковника Коренева лежали несколько дел, которым сейчас уделялось наибольшее внимание. Резонансное нападение на ювелирный магазин с двумя убитыми охранниками, похищение банкира Курочкина, налеты на квартиры богатых тиходонцев… Дело о «крестобойне» лежало в самом низу, но это не означало, что ему он уделял меньше времени: напротив – все мероприятия по нему Коренев курировал лично. Может, потому, что сам соприкоснулся с этим делом, а может, оттого, что оно было ему ближе как многолетнему борцу с организованной преступностью.
    Когда РУБОПы расформировали, он получил достаточно престижную должность начальника угрозыска Тиходонска, при этом решающую роль сыграла поддержка бывшего губернатора Лыкова, которому он оказал определенную услугу (по крайней мере так считал сам губернатор). Теперь Лыков перебрался в Москву, и Лис остался без поддержки руководства. Впрочем, он всегда надеялся сам на себя, предпочитая двигаться по службе «за заслуги», а не «за услуги». В нынешние времена это была совершенно бесперспективная и однозначно проигрышная позиция, на что ему неоднократно указывали коллеги и даже непосредственное начальство: «Перестраиваться надо, Филипп, на современный лад! А то ты как тот последний из могикан…»
    Сейчас Коренев изучал дело о нападении на ювелирный и удивлялся. Один охранник был вооружен травматическим оружием, второй – служебным «ИЖ-71», но они даже не извлекли стволы: разбойники изрешетили обоих картечью из обрезов. Вопрос: почему службу несли неподготовленные и недостаточно вооруженные сотрудники? Магазин ежемесячно платил частному охранному предприятию кругленькую сумму, а те присылали людей, которые заведомо не могли выполнить оплаченные функции! Руководство ЧОПа[3] пояснило, что занятия и тренировки с сотрудниками проводились регулярно, в подтверждение предъявило журналы с росписями, таблицы учебных стрельб и программу «Пресечение вооруженных нападений на охраняемые объекты». И получалось, что все свои задачи ЧОП выполнило и никаких претензий к нему предъявить нельзя. А в том, что магазин все-таки ограблен, виноваты сами сотрудники, но, поскольку они погибли, привлечь их к дисциплинарной или материальной ответственности невозможно. Круг замкнулся, все считалось правильным, обоснованным и логичным. Хотя «последний из могикан» видел, что в этой истории настоящими являются только уплаченные магазином деньги, украденные драгоценности на несколько миллионов да трупы охранников. Все остальное – липа! Но кроме него никто так не считал… Вот тебе и «современный лад».
    Резко прозвонил телефон – не мобильный, а стационарный, служебный.
    – Филипп Михайлович, с «гайцами» из Северного только что говорил! У них там нарушитель один по нашим розыскным спискам проходит… Кубасов Виталий Андреевич, 69-го года рождения. Что с ним делать будем?
    Звонил капитан Глушаков, страстный футбольный болельщик и по совместительству (или скорее по недоразумению) начальник группы розыска.
    – Что ты у меня спрашиваешь? Твоя линия, тебе и решать! – раздраженно бросил Лис.
    И тут же вспомнил:
    – Погоди, это который Кубасов? Свидетель по «крестобойне»? Конюх тот сбежавший?
    – Он самый, Филипп Михайлович. – Глушаков обиженно прокашлялся. – Вы ж сами просили обо всех свидетелях по этому делу вас извещать…
    – Другое дело… Где он сейчас, в Северном?
    – Наверное. Они там ДТП оформляют и неповиновение. Его тормознуть хотели за превышение скорости, а он – по газам. По всему городу ловили, чуть до стрельбы не дошло…
    – Погоди. Что значит – наверное? «Гайцы» тебе когда звонили?
    – Да минут двадцать, полчаса… – нехотя признался Глушаков.
    – Ты же сказал – только что!
    Некоторое время капитан растерянно пыхтел и шуршал бумагами (газетой «Спорт-Экспресс», скорее всего). Лис переключил аппарат на громкую связь, встал из-за стола и стал надевать куртку.
    – Так обед же, Филипп Михайлович! – загудел на весь кабинет Глушаков. – Я ж в отсутствии находился! Мне буквально только что передали, а я сразу – вам!..
    Лис торопливо набросил на шею шарф, проверил карманы. Раньше, в царской России, люди ходили в «присутствие», в присутственные места: работали на госслужбе или обращались по какой-либо надобности. Теперь такие, как Глушаков, ходят в «отсутствие». Хотя нет, им даже ходить не надо. Они находятся там с утра и до вечера.
    – Никого не посылай, я сам еду, – бросил он и нажал отбой.
    Через четверть часа Лис был в Северном отделе ГАИ. В коридоре под дверью с вылинявшей табличкой сидели около десятка мужчин и молодая блондинка в белом костюме и белых дырчатых сапогах на высоченном каблуке – утренние нарушители.
    – Который из вас Кубасов? – спросил Лис.
    – Ну я… – нехотя поднялся лысоватый мужичок в висящей мешком рубахе навыпуск.
    Лис сунул ему под нос удостоверение.
    – Уголовный розыск. Пройдете со мной.
    – А почему его без очереди? Чем мы хуже? – вопросила блондинка, сверкнув злыми зелеными глазами.
    – Если хотите, будете следующей, – сухо ответил Лис.
    Он вышел на улицу и направился к служебной парковке за зданием ГАИ, где оставил свой «БМВ». Кубасов покорно плелся следом. Лис усадил его на переднее пассажирское сиденье, сел рядом, захлопнул дверцы, включил климат-контроль. Посмотрел на беглого конюха: круглое татарское лицо, маленькие глазки, лоб с глубокими залысинами, длинная верхняя губа. На фото в сводке-ориентировке он казался немного полнее, солиднее. Видно, издержался в бегах.
    – Кубасов Виталий Андреевич, 42 года, прописан по адресу: поселок Екатериновка, улица Советская, 26. Все верно?
    – Да.
    – Вам известно, почему вас объявили в розыск?
    Кубасов нервно сглотнул.
    – За что меня объявлять? – проговорил он тихо. – Чего я сделал?
    – Вы являетесь свидетелем по делу о массовом убийстве в поселке Екатериновка. Ваши соседи показали, что вы работали конюхом у Калашникова Олега Васильевича, известного также под кличкой Крест. Было дело?
    – Ну, работал… Я в лошадях-то понимаю, – пробормотал Кубасов. – Тут ничего такого нет… За это в розыск не объявляют…
    – Приятно иметь дело с юридически грамотным человеком, – весело сказал Лис. – А почему сбежали, раз ничего такого?
    Конюх молчал.
    – Никому ни слова, исчезли, как сквозь землю провалились. Вот и сестра ваша беспокоилась, думала – может, убили вместе с Крестом и прочими, в розыск подала! Так что ищут вас не как обвиняемого, а как без вести пропавшего! Ясно?
    – Ясно… – Кубасов запнулся. – Только я боялся.
    – Чего боялись?
    – Боялся, что убьют, – выдавил Кубасов с видимым усилием. – Где крутые разборки, там всех свидетелей опосля убирают… Чтоб не болтали, значит. Я в кино сто раз видел…
    – В кино вас давно бы уже поймали и закопали! – Лис улыбнулся шире. – Прямо там, в Белореченске.
    Кубасов вздрогнул, поежился.
    – Откуда вы знаете, что я у племяша ховался?
    На этот вопрос можно было даже не отвечать. Похоже, от страха конюх забыл, что на машине, на которой его задержали, были белореченские номера. Лис продолжал смотреть и улыбаться.
    – Я ведь не потому, что виноват в чем-то, поймите… – бормотал обескураженный Кубасов. – Я ведь ничего такого… Просто попал под раздачу, вот и все…
    – Прекрасно, – сказал Лис. – Тогда расскажите мне, что видели в тот вечер. Все по порядку.
    – В смысле? – Кубасов нервно моргнул. – Я ничего не видел!..
    Лис хмыкнул.
    – Хватит му-му водить! Сам же сказал: боялся, что убьют как свидетеля! Значит, что-то видел?
    Конюх наклонил голову и обхватил ее руками. При всем при том он не знал, да и не мог знать, насколько в данный момент близок к тому, чтобы его и в самом деле убили.
    – Давай, колись! – наседал Лис. – Откуда я знаю – а вдруг ты сообщник убийц? Наводчик! Или украл у Креста драгоценности…
    – Да вы что! – испугался конюх. – Вы никому не скажите такого… Я наоборот!.. Я лошадей его спасал, сам чуть не того… не погиб!
    – Тогда смело и рассказывай!
    Кубасов почесал щеку, покряхтел, повздыхал.
    – Я как раз прибираться заканчивал после вечерней выгулки… – начал он. – Это суббота была, по субботам я Злодея и Пегаса с Моникой вывожу… Моника хромать начала, я ей того, бабки костяной мазью обтер и ветошью намотал, а то у ней артрит от холода кажный раз обостряется…
    Лис ободряюще кивнул. Ему сто лет не сдалась лошадь Моника с ее артритом, но в таких случаях лучше не перебивать.
    – Ну там, как обычно – попоны развесил, протер где надо, навоз, то-сё, лампочку в сбруйной заменил, в солярии тож… У Креста для лошадей даже солярий специальный был, во как! – Конюх с гордостью глянул на Лиса. – Во-от… Последнюю тачку с навозом вывез, там яма специальная огорожена… А назад возвращаюсь, вижу – огонь! Такие факелы – раз, два, как из огнемета! И сторожка горит, где охранники! Я было кричать, а потом заметил: фигуры какие-то бегут, они на фоне пламени выделялись… Ну, и я того, струхнул маленько…
    Кубасов отер губы ладонью, опасливо посмотрел на Лиса.
    – Кого-то конкретно разглядел? – спросил Лис. – Лица, рост, одежда? Что-то необычное?
    – Не-е. Просто фигуры. Черные такие. Темно было, а у нас только главные ворота освещались, дорожка и крыльцо у дома…
    – Хорошо, – кивнул Лис. – Дальше.
    – Ну, а дальше я про лошадей вспомнил, конечно. Там метров тридцать от сторожки, ветрено было, а у меня сено как-никак… Вернулся, стою, соображаю. Злодей в деннике бьется, волнуется, я ему хлеба дал… И тут слышу, от главного дома звук такой, словно там уронили что-то большое. И сразу дымом потянуло, а еще окна все погасли, и весь свет вырубился. Только от горящей сторожки светло было… Но потом в доме тоже светиться стало, в окнах. Пожар там начался. И стекла стали вылетать. И тогда я услыхал, как стреляют, много выстрелов. Люди какие-то выпрыгивали оттуда, кто-то горел, катался по земле… А потом затихло. Потом ворота открыли, машины заехали. Четыре машины. Они встали недалеко от дома, но мне не видно было, потому что как раз за флигелем. Что-то грузили туда, кажись. А потом уехали. Я обождал еще для верности, облил водой из «керхера» крышу конюшни, чтоб искры не залетели… А потом побежал к Пучковым, ихний дом ближе всех…
    – Зачем? – спросил Лис.
    – Пожарную вызывать, – сказал Кубасов. – Только они уже вызвали, Пучковы. И милицию тож.
    – А ты что?
    – Пошел обратно. Там вся деревня собралась, кто дом тушить помогал, кто просто смотрел. Кто-то крикнул, что Креста убили… Калашникова то есть. Я тогда хлеб весь роздал лошадям, со Злодеем попрощался, с Моникой. И пошел оттудова. Дома вещички собрал, деньги взял. Дошел до вокзала, сел в автобус и уехал…
    Лис увидел, как из здания ГАИ вышла блондинка в белом костюме в сопровождении милиционера, они направились к штрафной стоянке. Блондинка что-то возбужденно объясняла, размахивая руками, милиционер улыбался.
    – Кто был в доме у Креста в тот вечер? – спросил Лис. – Что там вообще происходило?
    – Гулянка какая-то была, – сказал Кубасов. – Я в эти дела не вникаю, нам, обслуге, любопытствовать запрещено… Но весь вечер подъезжали на «мерсах». На дворе за конюшней было полно машин, там гостевая стоянка. Говорят, потом, после всего, они так и остались стоять, никто за ними не пришел. Всех поубивало.
    – Кого-нибудь из гостей видели? Сможете опознать?
    – Нет.
    Салон приятно охладился, пахло озером или даже морем. Кубасов смотрел в пол и теребил рукой штанину на колене. Потом неожиданно широко зевнул и оглянулся на Лиса.
    – Да вы ж поймите… Они там у себя, в хозяйском дворце, пьют, гуляют, дела решают разные. А я кто? Я – конюх, мое дело навоз убирать и за лошадьми присматривать. Меня туда и не пустит никто. Как крепостных в барские дома не пускали…
    Похоже, он не врал. Или врал, но очень искусно. Как артист. А артистом бывший конюх не был… Кем угодно, только не артистом. Может, он сбежал сразу, как только начался пожар. Может, даже успел стащить под шумок что-нибудь – лошадиную сбрую или ту же «керхеровскую» мойку. Но видеть никого он не видел, это правда. И здесь им обоим очень повезло.
    Лис вздохнул, достал из перчаточного ящика бланк повестки, быстро заполнил и отдал Кубасову.
    – Возвращайтесь в ГАИ, Виталий Андреевич. Завтра придете ко мне, оформим протокол допроса.
    – Я могу идти? – Кубасов с удивлением посмотрел на него.
    – Да. Только не пускайтесь больше в бега. Убивать вас никто не собирается, но вы проходите по делу как свидетель. А за уклонение от дачи показаний предусмотрена уголовная ответственность. Это куда реальней, чем киношные разборки.
    – Во как! – Конюх внимательно рассмотрел повестку, аккуратно сложил ее и спрятал в карман. – И сколько дают?
    Лицо его расслабилось, в глазах мелькнула улыбка.
    – Мало не покажется! – в тон ему ответил Лис и отщелкнул блокиратор на дверце.
    Конюх открыл дверь, перекинул ноги наружу, в зной. Задумался.
    – Пашка Пучков тогда скутер со двора угнал, – сказал он, оборачиваясь. – Это еще до того, как пожарные приехали… «Хонда», кажись. Я сам видел. Это нужно будет говорить?
    – А сколько ему лет, Пашке? – спросил Лис.
    – Пятнадцать было… То есть шестнадцать уже.
    – Ну и Бог с ним! Кресту скутер больше не нужен, а пацан хоть покатается, – сказал Лис. – Будем считать, что ваш Пашка спас имущество от огня.
    – Точно! – Кубасов обрадованно закивал головой.
    Но выходить по-прежнему не торопился.
    – Что-то еще? – спросил Лис.
    После сильного нервного напряжения, когда все тревоги оказываются позади, допрашиваемые иногда скатываются в приступы «навязчивой искренности». Чаще всего в такие моменты мелют полную чепуху, не имеющую отношения к делу. Но бывает и наоборот.
    Лис завел двигатель, повторил:
    – Что-то вспомнили, Виталий Андреевич?
    – Да, – проговорил Кубасов. – Там кто-то живой еще оставался. Человек какой-то.
    – Где? – Лис насторожился.
    – В доме. Пожар уже горел вовсю, а эти, которые стреляли, уехали… Я боялся близко подходить, правое крыло все в огне было. Тихо так стало. А потом он на крыльцо вышел… Постоял-постоял. Что-то швырнул на землю. И пошел в сторону города.
    Лис молчал, продолжая держать руку на ключе зажигания. У него вдруг испортилось настроение. Все пошло прахом. Вот так, в искреннем порыве, Кубасов своими руками копал себе могилу… Может, не только себе.
    – Как он выглядел? – спросил Лис.
    – Да никак… – Кубасов поежился под его колючим взглядом. – То есть… Ну, мужик, вроде, не баба. Не высокий, не низкий, обычного роста. Вот как вы… Или я. Ну, шатался немного. Как пьяный или типа того…
    – Лицо разглядели? Волосы? Возраст? Одежда?
    Конюх покачал головой.
    – До него метров тридцать было. Вечер, темно, а за ним правое крыло горит… Он как тень стоял: тулово, ноги, голова. Больше ничего.
    – Опознать его сможете?
    Кубасов закусил губу. Видно, ему очень хотелось сказать «да». Чтобы хоть как-то угодить суровому начальнику «уголовки», который ни с того ни с сего вдруг стал сверлить его злыми колючими глазами… Но нутром бывший конюх чувствовал: врать нельзя. Этому человеку – нельзя. Опасно. Может произойти что-то страшное.
    – Нет. Извините… Я не смогу его опознать, – проговорил Кубасов твердо.
    Лис раздумывал еще секунду, потом сказал ему:
    – Выходите. Увидимся завтра.
    Конюх вышел, продолжая сомневаться. Лис захлопнул за ним дверцу, нервно газанул, проехал стоянку по диагонали и, вылетев на улицу, облегченно вздохнул.
    Еще раз обошлось.
* * *
    «Шатался, как пьяный…»
    Еще бы, думал Лис, объезжая переулками пробки на Магистральном проспекте. В тот раз он не надеялся выжить. По всем раскладам он должен был быть обезглавлен, четвертован, сожжен заживо в огромном камине Креста, в лучшем случае – получить выстрел в голову. Но он остался жив. Погибли все участники воровского судилища и их пристяжь: семнадцать обугленных трупов в здании, шесть на улице. А он, Лис, вышел из горящего дома, живой и относительно здоровый. Только голова поседела. Верно, он еле держался тогда на ногах, а как попал домой, вообще почти не помнит…
    Но это был он, Лис. Коренев Филипп Михайлович. Тот самый человек на крыльце горящей Крестовской усадьбы. Кубасов никогда не узнает, как ему повезло, что он тогда хоронился в своей конюшне и не рискнул подойти ближе. Везучий он мужик. Иначе гаишники узнали бы, что находящийся в розыске Кубасов В.В. снова сбежал. Вот так взял и сбежал прямо после беседы с начальником уголовного розыска. И в этот раз окончательно. Навсегда.
    Лис подъехал к зданию городского УВД, вкатил машину на пустующее парковочное место у крыльца, где белой краской была выведена цифра «4», обозначающая его место в служебной иерархии: после начальника и замов. Забежал в кафешку через дорогу, попросил кофе и бутерброд с ветчиной. Позвонил Ребенку.
    – Ты как?
    – Как, как! Препода уже второй час дожидаюсь! – пожаловалась она. – Обещал к трем прийти, до сих пор даже позвонить не изволил!
    Лису показалось, что фоном в телефонной трубке звучит чей-то приглушенный смех.
    – Эй, ты в институте? – спросил он осторожно.
    – Ты чего, Фил? А где ж еще? В «Аквариуме», что ли, с ним встречаться? Он же не пьет… И, кажется, не ест даже!
    Смех. Явственный. Но на этот раз смеялась сама Ребенок.
    – А что за препод? – спросил он.
    – Да Сурков, Сурков! Фи-ил! Я тебе вчера весь вечер толковала, что Сурков будет у меня руководителем по диплому!
    Ты что, спал тогда? Ну ты даешь! Он единственный на кафедре профессор! Если я с ним не встречусь, мне хана, понимаешь? Дадут какого-нибудь молодого недоумка, будешь потом ревновать!
    – А Сурков твой старый, значит? – Лис повеселел.
    – Он – древни-ий! – пропела Ребенок. – Как древний римлянин!
    – Хочешь, я его найду и приведу к тебе в наручниках, с руками за спиной?
    Ребенок долго смеялась. Наверное, что-то было такое в этом Суркове, из-за чего поза с руками за спиной ему особенно подходила. Лис представил себе скрюченного старикана в сером костюме с дребезжащим желтым лицом, в очках с толстыми стеклами.
    – Нет, Фил, спасибо! Ты ему еще сломаешь что-нибудь! Я лучше как-нибудь сама разберусь!
    Допив кофе, Лис вернулся в управление. Он так и не вспомнил, что говорил накануне с Ребенком о каком-то Суркове. Ужинали дома пиццей, да. Он уснул за телевизором. А как была одета Ребенок? О чем они вообще говорили? Или молча ели и смотрели в экран? Он не помнил. Наверное, перегруженный информацией мозг автоматически удаляет всякие ненужные файлы. Это нормально? Или нет? Или у него «едет крыша»?
    Нет, грех жаловаться. Все не так уж и плохо складывается, если задуматься… С Кубасовым вот устаканилось. И вообще. Если бы его просто уволили, как многих рубоповцев, или бросили на рядовую работу, было бы гораздо хуже… А сейчас он лично руководит раскрытием «крестобойни», имеет «право первой ночи» в допросе свидетелей, держит в руках все нити расследования и… Главное, что есть возможность завуалировать собственное участие в этом деле. Возможности эти не безграничны, тем более, что параллельно «крестобойней» занимается УФСБ, но все-таки! Он первым опросил всех свидетелей, включая прислугу Креста, его соседей и случайных прохожих. Пока что, к счастью, эти показания не противоречили его, Лиса, версии…
    Он поднялся в свой кабинет, прослушал сообщения на автоответчике. Ничего срочного.
    Вдруг почувствовал неприятный гнилостный запах. Слабый, но довольно отчетливый, даже принюхиваться не надо. Лис заглянул в мусорное ведро – чисто. Посмотрел в ящиках стола – может, забыл там пакет с бутербродами? Никаких пакетов, ничего. Лис озадаченно усмехнулся. Вот тебе задачка, гражданин начальник, школьный уровень. Решай!
    Он обошел кабинет, морща тонкий хрящеватый нос. В самом деле, черт-те что. Мышь сдохла за плинтусом, обожравшись особо секретных документов?
    Лис провел рукой по бритой голове, открыл окно, впуская жаркий воздух. Оперся руками о подоконник, посмотрел на улицу.
    Все нормально, сказал он себе. Все просто отлично. Если бы дело о «крестобойне» вел кто-то другой, ситуация могла сложиться совсем иначе. Даже думать об этом не хочется… Возможно, он уже сидел бы в следственном изоляторе ФСБ и отвечал на вопросы о своей связи с бандой «Колдуна». Отвечать пришлось бы, никуда не денешься. Что бы он мог ответить? Лис не знал.
    Да, это он устроил «крестобойню». Стравил две банды, получив в результате двадцать три трупа – такого побоища в Тиходонске не бывало со времен Великой Отечественной. Но он защищался. Ему ничего не оставалось делать. Крест припер его к стене, сделав страшную предъяву: руководство бандой «Колдуна», которая сковырнула воровской общак. Хуже не придумаешь. У Креста не было фактов, хотя он на все сто был уверен, что дело обстоит именно так, а не иначе… Что ж, а потом он получил и факты. Доказательства. В виде тех самых «колдунов», которые свалились как снег на голову и прикончили всех, кто присутствовал на судилище. Всех, кроме одного…
    Стало жарко. Лис закрыл окно, принюхался. Позвонил по селекторной заму:
    – Нестеренко, ты у нас ответственный по санобстановке в помещении?.. Как что?! Ты у меня в кабинете давно был? Так зайди и понюхай! Воняет, как в обезьяннике! Здесь кто-то вообще убирает хоть иногда?.. А?.. Вот ты ее и спроси, твою Марь Михайловну, пока я тебя самого не заставил прибираться!
    Он снова обошел кабинет, открыл сейф, постоял перед ним. Из сейфа точно не воняло. Лис перебрал папки, достал розыскное дело Ивана Старова по кличке Север.
    Из всего окружения Креста он единственный, кто ушел в тот вечер. Лис сам видел, как он выпрыгнул в окно во время атаки «колдунов». Возможно, Север выжил. Возможно, нет. Тело, во всяком случае, не было обнаружено. За полтора года, прошедших со времени «крестобойни», его статус так и не определился.
    Розыскная карточка с фото. Копия сторожевого листка. Образцы почерка. Протоколы опроса родственников: мать, двоюродный брат-инвалид… Список лиц, с которыми Север общался последние несколько лет – большинство из них мертвы, кто-то сам находится в розыске, кто-то сидит (в тюрьму Север уж точно не побежит)… Здесь по нулям.
    Неотработанными остались несколько девиц, о которых известны только имена или прозвища: Лена, Алиса, Барышня какая-то… Так, что еще. План поисковых мероприятий. Рейды по «малинам» в районе порта, в Богатяновке, вокзал, две квартиры на Магистральном, квартира на Нансена… И еще один адрес на улице Панфиловцев.
    Лис проверил еще раз. Напротив всех адресов стоял его собственноручный росчерк «б/р» – без результата. А «Панфиловцев» он поручал Глушакову…
    Черт, воняло конкретно! Почему-то именно рядом с его столом запах был особенно сильный. Пришло в голову, что эта вонь в управлении уголовного розыска есть признак загнивания всей Системы.
    Лис швырнул ручку на стол. Взгляд его упал на журнальный столик в углу. Там в терракотовой вазе стоял букет роз. Благодарность потерпевшей, которой он вернул украденные ценности. Лис даже забыл, какого они были цвета. Бордовые, кажется. Цветы давно высохли и порыжели, под вазой на столике и на полу то и дело скапливались осыпавшиеся лепестки, которые исчезали после очередной уборки, но потом появлялись снова. Лис наклонился над вазой, понюхал. Точно. Похоже, воду ни разу не меняли, протухла. Он взял вазу, вышел в уборную, вылил воду в унитаз, цветы швырнул в ведро. Вазу оставил под раковиной и стал мыть руки.
    Из кабинки послышался шум воды. Стукнула дверца, наружу вывалился Глушаков.
    – Здравия желаю, товарищ подполковник!
    Он растерянно помахал в воздухе руками, словно извиняясь за то, что не может поприветствовать начальство рукопожатием.
    – Сегодня мы со «Спартаком» играем. Не хотите сходить? В VIP-ложу!
    Лис отошел в сторону, включил сушилку.
    – Потом зайдешь ко мне.
    Через пару минут капитан Глушаков стоял перед его столом и озирался на распахнутое окно.
    – Взгляни сюда, – Лис положил перед ним розыскной план, ткнул пальцем. – Панфиловцев, 37. Квартира Хохлова, бывшего подельника Севера. Что скажешь?
    Глушаков взял листок, всмотрелся.
    – Не знаю, Филипп Михайлович.
    Руки у него влажные и красные, держит листок кончиками пальцев.
    – Я Ежову давал поручение, он в курсе. Вызвать его?
    – Если бы Ежов проверил этот адрес, я бы знал об этом, – сказал Лис. – И ты бы знал тоже. Так что можешь не дергаться. Почему твой Ежов до сих пор не поднял свою ж… и не проведал Хохлова, а? Почему хотя бы участкового не напряг?
    Глушаков встал навытяжку.
    – Не знаю, товарищ подполковник… Я выясню!.. Точнее… – Капитан набрал в грудь воздух. – Он сейчас занят в другой операции, товарищ подполковник! Он по Мнацакяну работает!
    Лис поднял брови.
    – Мнацакян? Шулер этот, миллионщик? Которого нахичеванские за долги ищут? – Он выругался. – Конечно, это куда интереснее, чем какой-то там Север! За Севера твоему Ежову процент не заплатят, зачем в таком случае потеть, спрашивается, а?! Невыгодно! Может, мне из своего кармана отстегнуть чего-нибудь, чтобы вы там шевелились немного?!
    Глушаков опустил голову.
    – Да вы что, товарищ подполковник!.. Мы что, беспредельщики?
    «В самом деле, – подумал Лис. – Брать деньги с начальников они еще не научились…»
    Он засунул руки в карманы, обошел Глушакова. На журнальном столике осталась кучка сухих листьев. Но запах ушел.
    – Во сколько сегодня наши со «Спартаком» играют? – спросил он.
    – В восемнадцать тридцать… – встрепенулся Глушаков. – А что?
    – Отлично. Посвятите этот вечер работе. На завтрашней планерке жду ваш с Ежовым отчет по адресу на Панфиловцев. Можете идти.
    Оставшись один, он на некоторое время застыл посреди кабинета. Потом достал из потайного отделения сейфа старый «сименовский» мобильник. Включил его, введя пин-код. Пролистал список вызовов, нашел нужный номер. Номер был обозначен именем «Samyi». «Самый» – это координатор банды Колдуна. Или просто Координатор. Второй из участников «крестобойни», кроме Севера, кто видел там Лиса и остался жив…
    Большой палец лег на кнопку вызова, замер.
    После «крестобойни» Координатор ни разу не ответил на его звонок. Первое время трубку просто не поднимали, а последние полгода автоответчик под назойливое пиликанье советовал ему проверить номер, поскольку данная комбинация в базе отсутствует…
    Надежда на то, что Координатор ответит, равнялась нулю. И рисковать, делая вызов из собственного кабинета, тоже не стоило. Может, «фейсы» еще держат его на прицеле…
    Лис убрал палец с кнопки. Подумал еще немного. Затем решительно выключил телефон и убрал его обратно в сейф.
    Вполне возможно, что Координатор убит. Идеальный вариант. Но надеяться на это глупо. Лис видел его в деле – опытный боец, матерый волк. Такие редко погибают от случайной пули. Только если на них охотится другой волк, такой же опытный и матерый. А шансов здесь немного. О нем ничего не известно, кроме его функций и клички. Темная маска, связь через мобильный номер, зарегистрированный на несуществующую фамилию, полная конспирация. На месте бойни были обнаружены три неопознанных тела, скорее всего – «колдуны», но они мертвы и подсказки от них не дождешься. Хотя… Даже если бы и были живы, все равно. В банде никто друг друга не знал. Собирались в стаю по сигналу, выполняли задание, потом опять-таки по сигналу разбегались в разные стороны…
    Да-а, задачка! Это тебе не вазу с тухлой водой найти!
    Лис потер висок, стараясь унять поднимающуюся из глубин черепной коробки боль. Подвинул к себе список возможных контактов Севера. Прочел еще раз: Лена, Алиса, Барышня. Кажется, о них упоминал во время беседы двоюродный брат Севера, инвалид второй группы… Откуда он знает? И где их Север подцепил, интересно? Лена, Алиса, Барышня… Люди из группы Глушакова опрашивали речпортовских и вокзальных проституток, там полно Лен и есть несколько Алис. Ни одной Барышни, правда. И никто о такой даже не слышал.
    Впрочем, а кто сказал, что Север будет якшаться с вокзальными проститутками?
    Лис вздохнул. Кто сказал, кто сказал. Глушаков сказал!..
    Он обвел красной гелевой ручкой имена проституток (Барышню даже подчеркнул двойной линией) и надписал рядом: «Проверить по другим источникам!»
* * *
    Перед тем как войти в кабинет начальника Управления, Сочнев сделал глубокий вдох и мысленно перекрестился. Он не ожидал ничего хорошего от этого визита. За последние двадцать четыре месяца жизнь приучила его именно к такой реакции на любое проявление внимания со стороны начальства. Раз вспомнили, раз вызывают – значит, будут вставлять. Правда, вспоминали все реже и реже, вставляли, соответственно, тоже нечасто. И на том спасибо. Но что же произошло на этот раз?
    – Разрешите войти, товарищ генерал?
    Генерал Лизутин – каменная глыба за обширным столом буквой «Т» – посмотрел из-под сдвинутых к переносице бровей и невольно поморщился. Так, наверное, отцы смотрят на своих сыновей-придурков, зачатых в субботу после попойки.
    – Входи, Сочнев.
    Майор прошел к столу, вытянулся во фрунт. За спиной Лизутина висел простенький портрет Президента в скромной рамке. Чтобы не встречаться взглядом с генералом, Сочнев уставился на картонный лик главы государства. Такие висят во всех начальственных кабинетах страны как выражение непоколебимой любви и преданности Первому Лицу. Только куда деваются эти чувства, когда приходит новый Президент? Ведь если вспыхнули новая любовь и преданность, то старый портрет, по идее, тоже должен оставаться на своем месте. И в кабинетах должны быть целые картинные галереи! А вместо этого после смены Руководителя портреты предшественника безжалостно выбрасываются. Как же так? Интересно, как начальники это объясняют? Впрочем, их ведь никто не спрашивает. А если спросят, то это и будет экстремизм, с которым он, Сочнев, и призван в настоящее время бороться. Да и его собственные мысли тоже экстремизм чистейшей воды. Поэтому он выгнал из головы вредоносные мысли и принялся просто считать секунды, как при прыжке с парашютом: двадцать один, двадцать два, двадцать три…
    На пятой секунде Лизутин бросил:
    – Чем сейчас занимаешься?
    – «Дойкин и компания», товарищ генерал. И дело Пальчухина.
    – Это который на площади куплеты поет?
    – Так точно, товарищ генерал.
    Даже во взгляде Президента что-то изменилось. К сотрудникам отдела по борьбе с политическим экстремизмом в Управлении относились снисходительно. Считалось, что здесь оказываются те, кто не смог бороться с терроризмом, политическим бандитизмом и шпионажем. Именно здесь трудился последние два года майор Сочнев, разрабатывая и допрашивая полусумасшедших личностей вроде того же Пальчухина, который расхаживает круглый год в зеленом сомбреро и прилюдно поет матерные частушки про российское руководство и городское начальство.
    – Да-а… – Лизутин озадаченно поскреб подбородок. – Обижен небось?
    – Я не жалуюсь, товарищ генерал, – сказал Сочнев. – Любая работа в Управлении необходима и почетна.
    – Это правильно, – согласился Лизутин. – Сам нарвался. Спасибо скажи, что в отставку не отправили и в звании не понизили… Это ж подумать только – подняли на уши весь оперсостав, задействовали техники на полмиллиарда… Город оставили без связи! И все это затем, чтобы над нами посмеялись, как над сопливыми мальчишками…
    Генерал побагровел и вполголоса выругался.
    – Так что спасибо еще скажи, Сочнев!
    Майор перестал рассматривать Президента и посмотрел на носки своих ботинок.
    – Вы правы, товарищ генерал.
    Говорить спасибо он не стал. Все было сказано тогда, когда после провала операции по задержанию банды Колдуна ему реально светило увольнение в связи со служебным несоответствием и, нищая майорская пенсия. Для Сочнева это были тяжелые дни. Журналисты уцепились за тот случай с 15-минутным отключением сотовой связи в городе, стали копать, в результате история приобрела широкую и скандальную огласку. «Вазелин для ФСБ» – как вам название статьи? Впору удавиться. Были бесконечные разборы полетов и вызовы на ковер, точнее – на ковры, на бесчисленные ковры, и хитрые персидские узоры до сих пор снятся Сочневу в ночных кошмарах.
    Во время одной из головомоек, на которой присутствовало некое лицо из Центрального аппарата, именно это лицо обронило загадочную фразу: «Я бы на вашем месте не спешил с выводами. Я вот в Сибири работал, там охотники лайку годами на медведя готовят, правильную злость у нее воспитывают. Чтобы знала, куда вцепиться, и чтобы потом не отпускала, даже когда кроме башки ничего от нее не останется… Это годы и годы, да и не любая собака подойдет. А у вас готовый продукт, можно сказать…»
    Что здесь имелось в виду, Сочнев так и не понял. Но эта головомойка оказалась последней. А вместо отставки или понижения в звании его просто перевели на «Колыму», где тоже не сахар и работать приходится от темна до темна, хотя ни толку, ни удовлетворения от этой работы никакого. Но зато он остался в Управлении. И готов был тогда ноги целовать Лизутину и иже с ним. Ноги целовать ему не дали, униженные рассыпания в благодарностях слушали рассеянно, вполуха, давая понять, что надоел, утомил, пошел вон, дурак.
    Так что сейчас Сочнев мог не повторяться с полным на то основанием.
    – Ладно, – буркнул генерал, побарабанив пальцами по столу. – Что было, то прошло. Сейчас такое дело. Слушай меня внимательно, Сочнев…
    Майор застыл и превратился в слух. Дело. Его позвали для дела, а не для головомойки.
    – Про «крестобойню» ты в курсе, конечно?
    – Так точно, товарищ генерал! Массовое убийство в поселке Екатериновка…
    – Да, – оборвал его Лизутин. – И Бобрин его ведет. Так вот, в Воронеже всплыл некто Уваров со стволом по этому делу. Очень важный ствол, от него всю «крестобойню» раскрутить можно. Но Бобрину сейчас некогда, он и так зашивается. Так что придаешься ему в помощь для оперативного сопровождения расследования. Слетаешь в Воронеж. Сработать надо чисто. Тебе понятно?
    У майора радостно подпрыгнуло сердце: неужели прощен?
    – Так точно, товарищ генерал!
    – Ну, а если опять получится анекдот про вазелин… Ты сам прекрасно понимаешь.
    Сочнев понимал. Это его последний шанс, в котором нет места ошибке, даже малейшей. Тогда уж в самом деле только в петлю…
    – Сработаю чисто, – проговорил он осипшим от волнения голосом. – Даю слово офицера.
* * *
    На следующий день Сочнев был в Воронеже. Город встретил его теплым дождем, влажной духотой и автомобильными пробками по всему центру, из-за которых он почти час добирался до улицы Володарского, где расположен УФСБ по Воронежской области. Но майор был в прекрасном расположении духа. В голове пели боевые трубы, руки чесались по большой настоящей работе. Он готов был проходить сквозь стены и сворачивать горы. А если надо, то и шеи, и головы, и все, что придется.
    Еще из Тиходонска он созвонился со следователем, ведущим дело Уварова, и тот дожидался его сейчас в своем кабинете, несмотря на позднее время. Следак оказался молодым парнем, похожим на скворца, и фамилия у него была соответствующая – Скворухин. Для сближения Сочнев одарил его бутылкой «Горькой Донской», а затем быстро взял в оборот. Бутылка, по большому счету, была лишней: хотя в общественном мнении аббревиатура ФСБ утратила непререкаемый авторитет своей предшественницы КГБ, в правоохранительных органах сохранилось уважение к «Конторе». Но пустяковый сувенир, а на самом деле – знак уважения и внимания, располагает человека уже не в служебном плане, а в личном. Такое никогда лишним не бывает.
    Зонт Сочнева не успел обсохнуть, а он уже изучил материалы дела и готов был действовать дальше.
    – Где сейчас Уваров? Поедем, я его допрошу!
    – В «скорой», в экстренной хирургии… – Следак посмотрел на Сочнева и добавил: – Так там все равно уже отбой, товарищ майор.
    – Ничего, время детское! – улыбнулся Сочнев. – Сомневаюсь, чтобы Уваров закрывал глазки точно по расписанию. У него ведь отдельная палата?
    – Да. Но…
    – Все, заметано, коллега. Учти: внезапность – первый залог успеха. Противник тебя не ждет, он расслаблен, а ты – тут как тут!
    Сочнев дружески подмигнул.
    – Заодно посмотришь, как профессионал работает, наберешься опыта. Бесплатный мастер-класс. Поехали!
    Бесплатного мастер-класса не получилось. Уварову только что сделали операцию на левом колене, даже с каталки не успели переложить. Он спал мертвецким сном, распнутый на растяжках, и походил на угодившую в паутину муху, которую заботливо укутали в кокон и оставили мариноваться, пока паук не проголодается… А он уже проголодался – и еще как! Думая об этом, Сочнев почувствовал приступ настоящего голода, даже под ложечкой засосало. Он стал вспоминать, когда ел последний раз, но ничего не вспомнил. Наверное, утром, перед работой.
    – Может, в ресторане посидим часок-другой? – предложил он Скворухину. – Там, глядишь, и клиент наш очнется.
    – Нет, спасибо! – торопливо замотал головой следак. – Мне домой пора. Жена уже раза три звонила, вся на нервах. Может, в другой раз…
    – Как хочешь, – не стал спорить Сочнев.
    Перед тем как уйти, он переговорил с сестрой. Выяснилось, что Уваров просил уколоть морфин, хотя наркотик ему не положен, поэтому ему дают какие-то простые обезболивающие – типа анальгина. Точное название Сочнев не запомнил, да в этом и не было нужды.
    В ресторан он все-таки не пошел, поскольку праздновать пока было нечего, а сглазить можно запросто. По дороге в гостиницу зашел в «ночник», купил колбасу, блок «Мальборо», хлеб и пиво. Перекусил в номере, посмотрел телевизор. Долго не мог уснуть. Позвонил на пост в больницу, там сказали, что Уваров еще не приходил в себя. Сочнев лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как бьется жилка на виске. Даже попробовал нащупать ее пальцем – она была мягкой, как гусеница, и отчетливо пульсировала в такт биению сердца.
    «Успокойся, – сказал себе Сочнев. – Успокойся».
    Он проанализировал полученную информацию.
    …1 августа около полудня сотрудники Заводского ГИБДД г. Воронежа обратили внимание на автомобиль «рено», который на высокой скорости двигался по улице Земледельческой в сторону центра. На сигнал остановиться водитель не отреагировал и только увеличил скорость. Патруль начал преследование. В районе пересечения улиц Давыдова и Пестеля «рено» врезался в припаркованный у обочины грузовик, потерял управление и перевернулся. Когда инспекторы приблизились к машине, оттуда раздались выстрелы. Один из патрульных был ранен в грудь. Его товарищ вызвал подкрепление, через некоторое время прибыла бригада ОМОН, которая провела задержание преступников. Водитель машины, 31-летний Леонид Румас, оказал сопротивление, пытался бежать и был убит на месте сотрудниками милиции. Его пассажир, 29-летний Евгений Уваров, получил переломы правой руки и левой ноги во время аварии машины. Помещен в отделение экстренной хирургии БСМП. В машине, на которой передвигались преступники, во время осмотра обнаружены пистолет «ПМ», автомат «АКМС» с комплектом боеприпасов, ручная граната. В кармане Уварова найден пластиковый конверт с героином. Машина находится в розыске по угону с апреля прошлого года, госномера перебиты…
    Вот такая, собственно, присказка. А сказка – впереди. Сочнев был уверен, сказка получится, что надо. Баллистическая экспертиза выявила, что следы ударного механизма на гильзах «АКМС» и следы нарезов на пулях совпадают со следами на образцах, изъятых на месте «крестобойни» и включенных в федеральную базу. Не было ни малейших сомнений, что именно этот «калаш» оставил в Екатериновке несколько трупов, в том числе известных в криминальных кругах авторитетов Крота и Зеваки. Совпадения исключались. На обоих стволах имелись «пальчики» Уварова и Румаса. Сочнев ни секунды не сомневался, что они были членами банды Колдуна, оставалось только припереть их к стенке… Точнее, не их, а его – Уварова. Переломанного, оглушенного и обреченного. Что ж, тем хуже для него. Делать скидку на состояние противника майор не собирался. Даже напротив.
    …Сочнев проснулся в семь, бодрый и отдохнувший, хотя и не помнил, как и когда в конце концов уснул. Позвонил в «скорую» и тут же выехал. Уваров уже пришел в себя. Он лежал на растяжке, нога и рука в гипсе, свободная рука наручником прикована к кровати, кряхтел и матерился. Изрезанное осколками стекла и автомобильного пластика лицо было замотано бинтами, свободными оставались только рот и налитые кровью глаза.
    – Б…, а ты кто еще такой на мою голову? – пробурчал Уваров. – Зае…ли!!
    – Кто тут кого зае…л, еще вопрос, – сказал Сочнев и показал сидящему у двери милиционеру с автоматом свое удостоверение. – Я вчера вечером со Скворухиным заходил, если помните. Мне надо допросить этого кекса.
    – А чего, допрашивайте, – конвоир равнодушно пожал плечами.
    – Хорошо. А вы можете пока покурить и расслабиться. Он никуда не денется, не волнуйтесь.
    Сочнев протянул автоматчику пачку «Мальборо», тот молча взял и вышел в коридор. Сочнев встал над койкой Уварова, оттянул в сторону бинт, посмотрел на покрытое царапинами лицо, бросил взгляд на локтевые изгибы рук.
    – Убери грабли, гнида! – процедил Уваров. – Чего надо тявкай и проваливай нах!
    Сочнев улыбнулся.
    – Колешься? – он кивнул на его руки.
    – Да пошел ты!.. Эй, охрана! – заорал Уваров.
    – Никто не придет, – сказал Сочнев. – Хотя скоро ты будешь орать совсем по-другому, Уваров. Гораздо громче. И все равно – никто. Не. Придет, – произнес он раздельно. – Скоро захочешь дозу, а придется радоваться анальгину.
    – Б…дь! Охрана! Уберите этого гада! – голосил Уваров, дергаясь и звеня наручниками.
    – Ладно, я уйду, – неожиданно легко согласился Сочнев и даже сделал шаг к двери. – Только повторяю, обезболивающее тебе вводить никто не станет. Даже сраный диклофенак. Скормят пару таблеток аспирина и до свиданья. А тебя, я вижу, уже сейчас ломает. Так что…
    Уваров засопел.
    – А тебе что надо? – хрипло произнес он. – И чего ты можешь?
    – Я все могу, – скромно признался Сочнев. – Будет морфин, кодеин, чего хочешь. Все легально, симпатичная сестричка со стерильным шприцем и все такое… А надо мне немного. – Он сделал паузу. – Мне надо засадить одного мента.
    – Гонишь! – сказал Уваров уверенно. – Очередная ваша штучка-дрючка с подвывертом! Мента засадить – ага!
    – Штучка-дрючка была, когда этот мент вашей бандой по телефону руководил, а вы бегали, как цуцики, выполняли его приказы.
    По жестяным карнизам забарабанил дождь. Настойчивый, почти тропический ливень. Сочнев подошел к окну, посмотрел на мокрую насквозь улицу. Выходить туда не хотелось. Хотя его фигурант побежал бы с превеликой радостью.
    – Какой еще бандой? – отозвался Уваров, изображая голосом недоумение. – Я нигде не состою, оружие не мое, а того парня, что за рулем сидел. Я даже, как звать его, не знаю. Стоял, голосовал на проспекте, он меня подвез, а потом…
    – Не надо, – оборвал его Сочнев. – Там твои «пальчики». На обоих стволах.
    – Он меня попросил кейс его найти, вот я и лапал рукой где ни попадя! – быстро проговорил Уваров. – Там же ни хера не поймешь – тряпки какие-то, железки!
    – Ты даже патроны в рожке облапать успел! – усмехнулся Сочнев.
    – Так это…
    – Не строй целку, Уваров! – прикрикнул майор. – Я перед тобой колоду разложил, ты выбирай. Или будешь здесь гнить и гореть без дозы, как в аду… А если даже не сгоришь, на ноги встанешь – двадцать пять лет тебя ждет как минимум, и все эти двадцать пять лет мусорня, или кто там у них на подхвате, они тебя на ремешки кромсать будет. Медленно и больно. Тот патрульный, которого вы ранили, – он через две стенки в реанимации дуба дает, не знал?
    Сочнев уверенно импровизировал, даже сам удивлялся.
    – А хочешь – пойдешь по моему делу, чистый и красивый, ни в какие подлянки влезать не надо, поскольку мента сдаешь. Будешь в приличной больничке отлеживаться, по утрам чистой медицинской «марфой» колоться…
    Он подошел вплотную к койке, навис над Уваровым.
    – Колоться хочешь? А?.. Будешь колоться, я спрашиваю?
    – В каком смысле?
    – Да во всех, дурило!
    Уваров беззвучно шевелил ртом, размышляя над предложением борзого опера. Наконец выдавил:
    – Давай, коли, твой верх…
    Сочнев усмехнулся с видом победителя.
    – Так колись, давай!
* * *
    Единственной соседкой Сочнева по купе оказалась миниатюрная и симпатичная ветврач по имени Надя, которую он воспринял как подарок себе за хорошо выполненную работу. Сперва, как водится, вагон-ресторан, потом уютный свет надкроватной лампы и бутылка красного «Пино-Нуар». И несколько леденящих душу историй из жизни спецслужб, о принадлежности к которым Сочнев прямо не заявлял (как-никак бывалый спец), но намекал тонко и элегантно. С ветврачами до этого Сочнев никогда не спал, на миниатюрных девушек ему тоже не везло (супруга начала полнеть в первый же год совместной жизни и останавливаться, похоже, не думала) – в общем и целом получилось остренько и с огоньком. Именно что подарок, по-другому не скажешь. Заслуженный, разумеется…
    В Тиходонск поезд прибыл рано утром. Сочнев успел заскочить домой, принять душ и даже проводить детей в школу. По дороге в Управление он вспомнил, что в районе Береговой сейчас строится шикарная ведомственная шестнадцатиэтажка со стометровыми квартирами – уже пятый этаж подняли вроде как… Очень было бы кстати. Все опера, кто вместе с ним в 2001-м пришли на службу, все уже при квартирах, один он только… А ведь Софочке уже десять, пора их с Пашкой по разным комнатам расселять… Ничего, ничего, сейчас такая движуха начнется, что только держись. Это вам не доцента очкастого поймать на взятке, не протокол составить на дурачка Пальчухина… «Начальник угрозыска в течение семи лет возглавлял вооруженную банду»… Или сколько там лет? Восемь?.. Серпом по яйцам, Коренев, серпом. И вазелин тебе не поможет…
    К начальнику Управления он явился в приподнятом настроении.
    – Вижу, Сочнев, недаром съездил, как начищенный самовар сияешь! – пророкотал тот. – Накопал компромата тонн пару небось?
    – Кое-что есть, товарищ генерал.
    Сочнев выложил на стол папку с протоколами, вкратце доложил о результатах поездки. Генерал внимательно его выслушал, отбивая ритм шариковой ручкой по столу.
    – Та-ак… – протянул он, когда Сочнев замолчал. – Так, может, Уваров и есть тот самый Косарь?.. Ну, которого ты собирался брать тогда, на Нахаловке?
    – Уваров был в другой пятерке. – Сочнев склонил голову. – Его кличка – Вареник.
    – Хохол, что ли? – проявил проницательность Лизутин. – Нацик?
    – Да нет вроде…
    Майор по привычке глянул на стену за генеральской спиной. Господин Президент требовательно и в то же время ободряюще смотрел на него: Сочнев, вперед!
    – Значит, ствол признал, участие в банде Колдуна не отрицает… – сказал Лизутин. – Это хорошо… Плюс к тому, Уваров твой говорит, что в день «крестобойни» Колдун находился в доме у Креста. – Он поднял глаза на Сочнева. – Верно?
    – Абсолютно верно, товарищ генерал.
    – А он сам-то его видел, Колдуна?
    – Возможно. Хотя он не совсем уверен… – Сочнев прокашлялся. – Рядом с Колдуном были двое: Тунгус и Координатор. Тунгус добивал раненых, увидел мужика с какой-то тряпкой в руке, спросил, что с ним делать. Координатор на мужика глянул и велел оставить, пусть идет куда хочет… У них с самого начала была установка, товарищ генерал: валить всех, кроме человека с белым платком. Установку давал сам Колдун. Значит, он и был этим человеком.
    – Красиво, – сказал генерал. – Только что он там делал, у Креста-то?
    – Надо выяснять. Скорей всего, это и был тот мент, Коренев…
    Уловив злорадные нотки, генерал неодобрительно посмотрел на своего подчиненного. Такое впечатление, что говорил он не о коллеге из силовых структур, а о каком-то вражеском лазутчике, о бандите, по сравнению с которым Крест и прочие кажутся невинными агнцами. Впрочем, он еще тогда был уверен, что Коренев – оборотень… Только все это оказалось пустыми словами. А Сочнев получил тюбик с вазелином, пачку презервативов и позор на весь город. Вот и затаил злобу. Только насколько обоснованно это обвинение?
    – Так… Видели Тунгус, значит, и Координатор… – повторил Лизутин, скривив рот. – Кто они? Где находятся? Опознать Колдуна смогут?
    Сочнев вздохнул.
    – С этим есть проблемы, товарищ генерал. Про Тунгуса Уваров почти ничего не знает, пятерка распалась, да и вся банда тоже. Клялся, что ни имени, ни фамилии, даже лица его толком не видел, потому что встречались на операции, там все в масках. Думаю, он говорит правду.
    – А Координатор?
    – Еще более загадочная личность. Уваров говорит, что явно не из «братков» – командует четко, словечки проскакивают всякие характерные для армии… Ни разу не трусил в сложных ситуациях, хорошо разбирается в оружии, носит командирские часы. Короче, вылитый офицер спецназа или типа того. Правда, немолодой уже, так что скорей – отставник. Больше на него ничего нет. Тоже появлялся только на операции и тоже в маске.
    – Последняя операция была когда? – буркнул Лизутин.
    – Похоже, «Крестобойня» и была последней, товарищ генерал. После нее все прекратилось, как отрезало. Колдун больше не объявлялся.
    Генерал подвигал бровями, откинул на спинку кресла квадратное тело и развел руками.
    – Ну, и что теперь делать, Сочнев? Уваров твой не совсем уверен, Тунгус с этим Координатором неизвестно где… Какой нам в этом толк?
    – Я думаю, товарищ генерал… – осторожно начал Сочнев. – Я думаю, что Уваров при желании сможет восстановить в памяти некоторые моменты «крестобойни». Возможно, и лицо мужчины с белым платком…
    – Что ты мне намеками говоришь, Сочнев! Он видел его или нет?
    Сочнев поколебался секунду, кивнул.
    – Да, видел.
    – Карточку Коренева показывал ему?
    – Так точно.
    – И?..
    У Сочнева не было времени на раздумья. Он все решил еще вчера. На самом деле Вареник в глаза не видел мужика с белой тряпкой, он даже внутрь здания не входил, поскольку его пятерка занималась зачисткой двора. Но за дозу морфина, Сочнев был уверен, тот даст любые показания…
    Поэтому майор твердо сказал:
    – Да. Он его узнал, товарищ генерал. Только теперь надо официальное опознание оформить. Три фотографии, заверенные печатями, понятые, ну, как там по УПК…
* * *
    Колотуха прочел над входом неоновую надпись «Старый Арбат», пнул ногой дверь и вошел первым. Где-то над головой мелодично звякнул колокольчик. Небольшой зал на десять столиков сверкал алюминием и полированным деревом, в стеклянном полу тлели и помаргивали сине-розовые огоньки. Из-под потолка сильно дуло холодом. «Шикарный кабак», – отметил он про себя. Только посетителей нет. У барной стойки пригорюнились два лоха с бейджиками на груди. Это явно не посетители. Обслуга. Или охрана.
    – Не очкуйте, начальники. Все будет нормально, – сказал им Колотуха вместо приветствия.
    Он подал знак Болику и Лёлику, чтобы оставались стоять у входа, а сам вразвалку подошел к стойке и взгромоздился на высокий табурет.
    Это был его первый самостоятельный выход контролером, здесь очень важно с самого начала дать понять, кто тут главный. Пока что все получалось лучше некуда.
    Лохи посмотрели на него, посмотрели на Болика с Лёликом которые, стояли в темных очках по обе стороны входной двери, широко расставив ноги, и жевали резинку, как в американском кино про гангстеров. Вдобавок они с видом опытных бейсболистов привычно держали в правых руках биты и выжидающе постукивали ими по ладоням левых.
    В России бейсбола нет, бейсбольного мяча никто в глаза не видел, зато бейсбольные биты продаются в изобилии, причем часто – в оружейных магазинах. И в багажниках их возят, и на «стрелки» зачем-то берут, и когда едут долги получать… Америкосам этого не понять, они наверняка спишут подобную странность на особенности русского характера, на которую списываются и все остальные «непонятки».
    Но лохи с бейджиками не америкосы, они все поняли. Напряглись. Выпрямились. Глаза забегали, пытаясь удержать в поле зрения вход и сидящего рядом с ними Колотуху. Значит, въехали и ссыканули. Это хорошо.
    Колотуха взял из специального стаканчика на стойке длинную зубочистку с какой-то фиговиной на конце, типа зонтика, сунул себе в рот и пожевал.
    – Кто хозяин? – важно вопросил он.
    – Каскет, – лаконично отозвался первый лох – низкорослый блондин с плоскими, будто приклеенными к черепу ушами. На бейджике у него написано «Борис». И любезно сказал: – Зачем пустую шпажку кушать? На нее же маслины насаживаются для коктейля. Или вишни.
    – Не умничай! – Колотуха угрожающе выставил нижнюю челюсть. – Хозяин где?
    – На закупках, – так же вежливо ответил лох. И спросил:
    – А вы кто такой?
    Колотуха демонстративно проигнорировал вопрос.
    – Короче, так. Слушать меня внимательно. Вы тут новенькие, поэтому объясняю. Территорию держит Босой. Рынок и все, что рядом. Платить будете раз в месяц, в середине двадцатых чисел. Такса – двадцать пять процентов с оборота. Получать буду я. Всякие мелкие вопросы решать будете со мной. Жаловаться тоже будете мне, хотя лучше не жаловаться. Сегодня у нас четырнадцатое, через десять дней – первый взнос. Советую не задерживать. Да, и еще… Хозяину скажи:
    я подвалю сегодня вечерком, в районе восьми – чтоб был на месте! А сейчас, Боря, – Колотуха ткнул пальцем в блондина, – организуй-ка нам с Боликом и Лёликом по сотке и горяченького на закусь. За знакомство, ну и все такое прочее…
    Лохи посмотрели друг на друга, как бы советуясь. Снова глянули на ухмыляющихся из-под темных очков Болика и Лёлика, которым хватило бы пяти минут, чтобы превратить этот сверкающий интерьер в руины. Боря покорно пошкондыбал на кухню за горячим. Они явно были напуганы, ошарашены и поэтому тормозили. Колотуха понял, что произвел впечатление. Ему нравилось производить впечатление.
    И тут второй лох (на бейджике стояло – «Владислав»), прокашлявшись, сказал:
    – Я не совсем вас понял. Вы нам как бы это… «Крышу» предлагаете, что ли?
    – На крышах голуби серут! – снисходительно пояснил Колотуха. – «Крыши» были в девяностых. Давно прошли и быльем поросли. Сейчас это называется – антирейдерское сопровождение.
    Мудреное слово он выговорил без запинки – недаром столько тренировался.
    – Антирейдерское? – с сомнением переспросил Владислав. И неожиданно добавил: – А на хера оно нам нужно?
    Колотуха даже дернулся от такой наглости и выплюнул изжеванный зонтик на стойку.
    – Нужно, – сказал он внушительно. – Иначе тут через день другой хозяин заправлять будет, а на твоем месте другой лох будет стоять. Сечешь? А ты будешь в больничке поправлять здоровье. Или ваще на кладбище отдыхать.
    Владислав посмотрел Колотухе в глаза. Похоже, он все еще продолжал сомневаться. Но взгляд у него, на удивление, был прямым и твердым. Похоже, он и не ссыканул вовсе…
    – «Арбат» – точка Каскета, – произнес он с нажимом, как будто это что-то означало. – Здесь Каскет рулит, пацаны. Жора Каскет. Вы что, не в курсах? Или рамсы попутали?
    Колотуха был не в курсах, ни о каком Каскете не слышал, к тому же надоело базарить с этим тупым лохом. Потом он сообразит, что для обычного лоха Владислав вел себя слишком уверенно, и говорил не по-лоховски, и держался, как крутой. Но это будет потом. Как говорится, задним умом все крепки… А сейчас он продолжал играть роль строгого контролера.
    – Да хоть негр в пижаме! Каскет, мать его! – заорал Колотуха. – Он в каске, что ли, ходит? Как строитель, да? Чтоб кирпичом не пришибло?
    Болик и Лёлик заржали. Колотуха спрыгнул с табурета, встал перед Владиславом во весь свой могучий рост, взял его аккуратно за ворот рубашки двумя пальцами.
    – Да мне пох твой Каскет! Здесь я рулю, ты понял? Жора Каскет твой в жопе торчит! Можешь ему передать!
    И тут откуда-то сбоку и сзади до него донесся низкий голос:
    – Я и так тебя хорошо слышу, урод.
    Колотуха обернулся. По ту сторону стойки, напротив двери, ведущей в кухню, обнаружился парень в джинсах и белой рубахе с накладными карманами, довольно типичной бандитской наружности. Средний рост, среднее телосложение, широкое славянское лицо – довольно молодое, кстати – до тридцати. Только мощные набровные дуги нависали над маленькими глазками-шайбами подобно бетонному козырьку над входом в подъезд.
    «Каскет», – почему-то сразу догадался Колотуха.
    А рядом стоял тот самый лох Боря, который вместо подноса с напитками и закуской прижимал к бедру помповое ружье. Ствол его был обращен прямо в лицо Колотухе – в левый, как ему показалось, глаз.
    Колотуха громко сглотнул. Он никак не мог оторвать взгляда от обращенного к нему дульного среза, из которого, как ему казалось, тянуло щекочущим холодным сквозняком с того света.
    – Так у них же стволы!.. – растерянно вякнул Лёлик и затих.
    Тоже мне, открытие сделал. Они с Боликом продолжали топтаться у входа, не зная, что делать. Кроме бит и ножей-«выкидух» у них ничего при себе не было, а в черепной коробке вместо мозгов находилось по дельтовидной мышце. Они привыкли исполнять команды, но никаких команд от Колотухи не поступало, потому что он тоже не знал, что делать. В обычных тиходонских забегаловках обслуга не держит помповики, а уж тем более не наводит тебе в рожу. Все канает спокойно. Пришел, объявился, получил. А здесь все не по правилам, все неправильно!
    – Кто тебя прислал? – угрюмо спросил Каскет.
    – Короче, это… Это Босого территория, – произнес Колотуха уже не так уверенно. – Надо платить, как положено… Так?
    – Нет, не так, – оборвал его Каскет.
    Он вышел из-за стойки, толкнув низкую дверцу, подошел к Колотухе, сверкнул глазами-шайбами.
    – Тебя прислали ко мне, или ты сам пришел? – спросил тихо, но грозно. – Босой сказал тебе идти сюда и требовать денег? Отвечай!
    – Ну, это… Нет… Я от Батона… В смысле, сам… Увидел новую точку и зашел… А как иначе? – Колотуха начал подозревать, что упорол офигенную косячину.
    – Значит, ты, кусок говна, сам пришел сюда и послал меня в жопу, – сказал Каскет. – Меня, хозяина. Ты хочешь, чтобы я тебе платил деньги? Ты или дурак, или специально ищешь проблемы на свою задницу.
    Колотуха вдруг обнаружил удивительное сходство между дульным срезом ружья и глазами Каскета. Они тоже были черными, круглыми и обладали какими-то гипнотическими свойствами. Колотуха смотрел на Каскета и очень отчетливо понимал (впервые в жизни), что он в самом деле дурак.
    – Ты пришел ко мне, хотя не знаешь, кто я такой, – тихим, но страшным голосом говорил Каскет, наступая на Колотуху и заставляя того пятиться назад. – Ты, чмо гнилое, пришел к Жоре Каскету и заявил, что ты здесь рулишь! Сейчас мы тебе объясним, кто здесь рулит…
    И вдруг взревел, как разъяренный медведь:
    – Мочите их, пацаны!!
    И тут же звезданул Колотуху под глаз, так что искры посыпались.
    Дальнейшее «контролер» помнил плохо. Комната покосилась, накренилась барная стойка, дзынькнул колокольчик над входной дверью. Послышались незнакомые голоса. Болик и Лёлик исчезли из поля зрения, зато в зале появилась четверка энергичных молодцов, тоже специфической внешности, которые пинали и месили ногами что-то лежащее на полу.
    В какой-то момент прямо перед собой Колотуха увидел стремительно приближающееся лицо Владислава, – точнее, его шишковатый лоб, прикрытый черными кудрявыми волосами. И тут же – дикая боль в переносице. Вопя, как раненый заяц, Колотуха отступил на шаг, развернулся (или его развернули). Увидел Бориса. Тот что-то сказал, Колотуха не понял, что именно, в память врезалось только, что он обращался к нему на «вы». Затем Борис вскинул помповик и ударил его прикладом в лоб. Наверное, несильно, потому что Колотуха только упал на пол, но сознание не потерял. Он встал и попробовал пробраться к выходу. Его били. Он тоже размахивал кулаками и локтями, рычал и плевался. Он видел на полу обломки бейсбольных бит. Потом увидел окровавленную рожу Лёлика. Лёлик ругался. Потом Колотуху снова развернули, ударили обо что-то головой, но упасть не дали.
    Он услышал низкий рокочущий голос Каскета, открыл глаза и увидел указательный палец, пляшущий перед его глазами.
    – …А Босому передай, что ты на меня наехал и требовал денег от его имени! И скажи, что я жду его здесь ровно в восемь. Понял, придурок?
    Колотуха кивнул, и его отпустили. И даже подтолкнули в сторону выхода. Дзынькнул колокольчик, Колотуха оказался на улице. Рядом стояли, шмыгая носами, окровавленные Болик и Лёлик. Они были близнецами – два тупых стероидных великана, похожие друг на друга, как две половинки одной задницы. И эту задницу, похоже, только что здорово отодрали.
    – Их же завтра уроют всех! – шлепал разбитыми губами Болик. Правда, шлепал негромко.
    – Чего они, в натуре? Кто такие? Им что – Босой побоку, выходит, так?.. Нет, ну скажи, Колотуха?
    Колотуха сплюнул на асфальт чем-то красным. Его первый «контролерский» выход накрылся медным тазом. Он оглянулся на дверь бара и мрачно произнес:
    – Чего тут бакланить. Пошли, Батону расскажем…
    – Да он в лоскутах… Неделю не просыхает…
    По узкой Темерницкой улице, заставленной автомобилями и мусорными контейнерами, спешил по своим делам торговый и прочий люд. На помятых, окровавленных Колотуху и Болика с Лёликом внимания не обращали – здесь, в двух шагах от Центрального рынка, нередко случаются какие-нибудь разборки. Хотя раньше, когда был жив еще Крест и не сгинул неизвестно куда его преемник Север, порядка было больше. Вечером по Темерницкой можно было спокойно гулять, не опасаясь отморозков, а в модных магазинах и кафе (многие из них сейчас закрыты на ремонт или украшены табличками «сдается в аренду») вовсю процветала торговля…
    Кафе-бар «Старый Арбат» находился в помещении бывшего магазина мужской одежды «Гальяно», который был закрыт еще прошлой осенью и без малого год простоял с забранными сеткой витринами. Потом его отремонтировали под кафе «Встреча», но никак не могли оформить документы. И вдруг кто-то перекупил «Встречу», дал новое название и открылся…
    Только почему – «Старый Арбат»? Какое отношение имеет бар на старинной тиходонской улочке к московскому Арбату? Странное название выбрал Каскет для своего заведения. Москву и москвичей здесь недолюбливали. Особенно после хипежа, который устроили здесь в 2008-м представители «Консорциума». Это все равно, что назвать забегаловку «Рейхстаг» или «Новый Порядок»…
    Видно, последнюю фразу Колотуха произнес вслух.
    – А чего тут такого плохого? – не понял Лёлик. – Ну, порядок и порядок. Я завсегда порядок люблю. Положено – плати!
    – Дубина ты! – обозлился Колотуха. – Так немцы в войну называли свой немецкий режим, когда кого-то завоевывали. Понял?
    Лёлик и Болик старательно наморщили лбы.
    – Ну, режим и режим… А чего? Режим тоже нормально!.. – сказал Болик. – Я отволок и на общем, и на строгом – ништяк!
    Спорить с ними бесполезно. Колотуха остановился, натянул короткий рукав шведки, осторожно вытер разбитое лицо. За углом виднелись золотые купола собора, а дальше – огромные павильоны мясных рядов, здание торгового центра, бесчисленные ларьки и маленькие кафешки, где чай и водку подают в одинаковых пластиковых стаканчиках. Там подмога, там друзья. А в «Шанхае» сидит Босой, окруженный пристяжью, вооруженной «пээмами» и автоматами. Колотуха не сомневался, что Каскет еще горько пожалеет о том приеме, который оказал «контролеру». И пожалеет очень скоро. Возможно, уже этим вечером.
    – Пойдем прямо к Босому, – сказал Колотуха решительно. – Надо кинуть предъяву этому Каскету. Чтоб он кровью умылся, сука.

Глава 2
«Наезд» по всем правилам

    заверяют нерушимость договоров надежней,
    чем подписи и печати.
Наблюдение автора
    Комиссия приехала неожиданно и вела себя необычно. Если бы все шло, как всегда, Вартан Акопович до самого вечера водил бы гостей по провонявшим спиртовыми парами цехам, подробно и нудно объясняя тонкости технологического процесса («вода, конечно, не родниковая, можно в любой луже набрать, но когда через пятнадцать метров фильтров пройдет, от родниковой ничем не отличается»), с гордостью демонстрируя полутораметровые стены старых корпусов («и еще два века простоят!..») и похожий на сюрреалистическую стеклянную оранжерею новый участок розлива («таких в Европе еще не было!»).
    Устраивал бы отработанные дегустации: черная водка, неочищенная от угольной пыли фильтра («гадость, все говорят»), белая, очищенная, но взбаламученная («еще не отстоялась, «неотдохнувшая» называется, правда, противный вкус?»), полностью очищенная и отстоявшаяся («это и есть конечный продукт, в тридцать восемь стран поставляем»), а вот самая знаменитая, с березовым соком («тридцать граммов на бутылку, а чувствуется»), а эта специально для Америки («жесткая, сивухой пахнет: они считают, что русская водка такой и должна быть»)… И закуски тоже отработанные: квашеная капустка, соленые огурчики и помидорчики, селедочка, студень с хренком…
    Обязательно повел бы в подвал, показал специально разбитую бочку, ощетинившуюся изнутри палочками разной длины, как вывернутый наизнанку ежик, рассказал бы, что это грузчики сверлят дырки, пьют, гады, через резиновую трубочку и забивают чопики… Мучил бы, пока гости не уходились до усталого отупения, а потом – в свой директорский кабинет, где каждому вручается фирменная папка с проспектами завода, цветными фотографиями и пухлым конвертом, набитым новенькими глянцевыми бумажками с изображением Бенджамина Франклина.
    Потом возвращение к жизни: отвез бы в баньку на Левобережье, где встречают веселые красавицы, подносят хлеб-соль, а потом трут спинку и делают расслабляющий массаж всеми частями тела, где ждет «поляна» с донскими раками и рыбцами, икрой, шашлыками, печенными на углях овощами, пивом, водкой, ну и другими изделиями родного завода… А поутру – в «Голубое озеро», где готовят лучший хаш в городе, начисто снимающий мучительное похмелье. И снова за работу: посмотреть стенды с передовиками, встретиться с ветеранами, ознакомиться со славными заводскими традициями, может, и самодеятельность послушать…
    На любую, пусть даже самую высокую комиссию такой комплекс мероприятий действует умиротворяюще. С одной стороны очевидно директорское рвение и любовь к родному предприятию, с другой – вполне понятное желание скрасить трудовые будни гостей, обремененных властью и полномочиями. Кто только сюда не приезжал: из Минсельхоза, из Минздрава, из Минрегионразвития, из городской, из областной администрации, налоговики, санитары, эпидемиологи, даже архитектурная комиссия приезжала из Питера, рассматривали вопрос о включении здания главного корпуса «Тиходонского ликеро-водочного» в какой-то там реестр культурного наследия. И все было в лучшем виде. Всегда. Никто никаких претензий ни к заводу, ни лично к Джаваняну Вартану Акоповичу не имел. Выпили, похмелились, проверили, что надо, снова выпили, простились лучшими друзьями.
    Но на этот раз вышла накладка.
    – Меня не интересует история вашего предприятия, ваши передовики, ваши фирменные настойки, водки, ваша баня, ваша донская селедка и прочее, – объявил председатель комиссии Сумский, глядя на Вартана Акоповича коричнево-серыми, как осенняя хмарь, глазами и демонстрируя хорошее знание предмета. – Только финансовая отчетность за истекшие три квартала, технологические карты, лабораторные сертификаты и акты замеров емкостного оборудования. Только и всего.
    Это было первое, что он сказал, зайдя в кабинет директора. Прямо с порога. Даже не поздоровался.
    – Понятно, понятно… Какая может быть баня, если с проверкой? Да у нас и нет никакой бани. А селедку донскую я и сам давно не ел, это сейчас редкость: экология плохая… – солидным, «директорским» голосом ответствовал Вартан Акопович, скрывая обескураженность. И тут же спросил:
    – А почему в такое необычное время, если не секрет? Обычно в феврале, в марте…
    – Проверка приурочена к всероссийской декаде инновационных решений, – сказал Сумский. – Освоение федеральных бюджетных средств, выделенных на инновацию. И, кстати, проверим и отработку нанотехнологий…
    – А-а-а… Ну да, конечно, – только и сказал Вартан Акопович.
    Странная комиссия. С самого начала странная. Сумский похож на матерого гестаповца – высокий, под два метра, во всем черном. Вартан Акопович и сам любил черное, но потом новая телка – Милка, не очень деликатно брякнула: постоянная черная щетина на роже вместе с черным нарядом его старят, да и перхоть на нем хорошо видна, а когда все еще и мятое, то и вовсе вид, как у бомжа… Вартану, конечно, такое замечание не понравилось, но когда тебе под шестьдесят, а телке двадцать – надо прислушаться. Пришлось племяннику, Ашоту, отдать и черные джинсы, и черную водолазку, и черные кроссовки… А сам прикупил светлые шмотки, да бриться стал каждый день, да седину закрасил, – глядь, и действительно помолодел лет на десять. Конечно, это видимость одна, понты, но сейчас время такое, все на понтах и держится…
    А у этого, председателя Сумского, все по-другому: костюм, рубашка с распахнутым воротом, ремень, туфли с широкими носами – все черное, отглаженное, без перхоти и сидит как влитое. Но не поэтому он на гестаповца похож, а из-за лица: вытянутое, костистое, с выпирающей нижней челюстью, злое… И жесткие складки от носа к уголкам губ – бр-р-р-р! А с ним еще двое – крепкие, угрюмые, но с кислыми рожами. Как будто язвенники. Обычно язвенников для проверки ликеро-водочных заводов не направляют. И тут эти инновации еще… Оказывается, в Москве есть специальный госкомитет по инновациям, подчиненный напрямую премьер-министру. Раньше Вартан Акопович ничего об этом не знал. Про всех, кто проверить может, – знал, со всеми дружил. А про них не знал! Подумать только: не кишечная палочка, не уксусный альдегид, не кредиторская задолженность – инновации! Зачем? Почему? Особенно здесь, в ликеро-водочном производстве, где все придумано еще при царе Горохе, именно этим славится и на том держится! Да еще эти… Нанотехнологии какие-то… Все про них языками чешут, а он опять не знал: что это и с чем его едят.
    Странно…
    До обеда москвичи сидели у главбуха, после обеда ходили по цехам, вооружившись картонными папками с техкартами. Вартан Акопович весь день сидел как на иголках, звонил друзьям во все инстанции, но те почему-то успокоить старого другана не спешили и быстро сворачивали разговор. В конце концов он не выдержал, сунулся было проводить на спирто-приемочный участок, где, как назло, сломался насос, но встретил решительный отказ.
    Вечером, около шести, Сумский снова постучался к нему в кабинет. В этот раз он казался не таким чопорным и злым, на ввалившихся щеках играл румянец.
    – Я тут составил список кое-каких уточнений, – он протянул стопку принтерных распечаток. – Подготовьте мне к завтрашнему утру, пожалуйста.
    Вартан Акопович мельком глянул на бумаги и убрал в стол. Это сейчас не главное. Он откинул крышку встроенного в секретер бара-холодильника, извлек оттуда увесистый штоф и тарелки с приготовленными заранее нарезкой и лимоном. Чем черт не шутит!
    – Наш новый продукт! Совершенно секретный! Прошу отведать! Аналогов в Европе нет!
    Он протянул штоф Сумскому. Тот подумал секунду, взял, поднес к глазам и прочел на этикетке:
    – «Тиходонец», водка особая…
    Пожал плечами и вернул штоф Вартану Акоповичу.
    – А что здесь особенного?
    – Да вы попробуйте! Сразу поймете! – воодушевленно призвал его тот и быстро разлил по рюмкам. – Наше инновационное внедрение, так сказать! Как раз то, за чем вы приехали!
    – Вы так думаете? – произнес Сумский с сомнением.
    Под пристально-восторженным взглядом директора он взял рюмку, понюхал, осторожно обмакнул язык. Застыл. Кивнул удовлетворенно и опрокинул водку в рот.
    – Неплохо.
    Вартан Акопович обрадовался.
    – Чувствуете? Вишенка кислая, да? Персиковая косточка?.. Он очень вишню любил – раннюю, от которой рот сводит! Мог два кило умять за раз!
    – Кто – «он»? – сухо вопросил Сумский.
    – Георгий Иванович! Директор наш бывший! Это в его как бы честь водку выпустить собираемся!
    – Вот как, – сказал Сумский и подцепил вилкой кружок колбасы с тарелки. – А почему – бывший?
    – Так умер. Точнее, убили. Застрелили бандиты, – Вартан Акопович сокрушенно развел руками. – Я тут после него хозяйство принял и стараюсь, так сказать, по мере возможностей…
    Сумский покачал головой.
    – Какая трагедия. Сочувствую.
    Непонятно только, чему он сочувствовал – то ли безвременному уходу из жизни Георгия Ивановича, то ли Вартану Акоповичу, продолжающему его дело.
    Директор налил по второй. Сумский, у которого на скулах заиграли отчетливые красные пятна, молча отсалютовал рюмкой и выпил. Вартан Акопович представил вдруг себя в роли советского разведчика, пьющего с каким-нибудь обергруппенфюрером. Как в старом фильме «Подвиг разведчика», который он, в отличие от нынешней молодежи, хорошо помнил.
    – А почему не назвали водку – «Директорская»? – поинтересовался проверяющий. – Или «Директорский штоф», к примеру? Звучит неплохо. Ни в России, ни на Западе такой бренд еще не зарегистрирован, могли бы стать первыми. Хорошие экспортные перспективы…
    Сумский прожевал еще кусок колбасы и погрозил Вартану Акоповичу пальцем.
    – Инновационный подход к проблеме, если хотите знать! Да-да, именно так! А «Тиходонская» у вас уже была, и «Тихий Дон» был, и «Дон-батюшка». Ну, «Тиходонец», и что? Потом «Тиходонку» сделаете? А потом «Тиходонышей» по 0,25 начнете штамповать, да?
    Вартан Акопович заставил себя рассмеяться.
    – Ну, нет, тут, ха-ха!.. тут, позвольте, случай особый! – заметил он, в третий раз занося штоф над опустевшими рюмками. – Это у него как бы прозвище такое было, у Георгия Ивановича! В народе его Тиходонцем звали! Гошей Тиходонцем!
    – В народе? Это как Илью Муромца? – высказал предположение Сумский. – Народный герой?
    – Ну да. Вроде народного героя… Вы точно определили!
    На гестаповской физиономии Сумского впервые прорезалось что-то вроде улыбки.
    – Наверное, защищал всех, помогал бедным и все такое? – продолжал он строить догадки.
    – Защищал! – горячо уверил его Вартан Акопович. – Помогал! Через это и погиб!
    – Какая досада, – сказал Сумский, принимая из рук директора рюмку.
    Возможно, фраза прозвучала как-то слишком уж формально. Небрежно. Или в ней имелся какой-то скрытый подтекст, который Вартан Акопович не понял. Но возникла неловкая пауза. Неловкой она была, правда, только для самого Вартана Акоповича, поскольку Сумский продолжал смотреть на него с улыбкой и даже с каким-то плотоядным удовольствием.
    – Надо делать выводы! – многозначительно сказал «гестаповец».
    «Он – знает!», – подумалось вдруг директору. Знает всё! Председатель комиссии смотрел на него так, словно ему известно не только об истинном положении вещей с Гошей Тиходонцем, который хоть и возглавлял ликеро-водочный завод, но на самом деле был никаким не народным героем, а вполне себе обычным криминальным авторитетом… Нет, гораздо-гораздо больше. Словно знал он о тысячах неучтенных декалитров спирта в бункерах хранилища, о «левой» линии розлива в Аксае и всех, кто стоит за ним, Вартаном Акоповичем: о Хромом, Гусе и прочих «акционерах»… Но – откуда знает? И с чем пришел сюда в таком случае?
    – Что же вы не пьете, Вартан Акопович? – вежливо поинтересовался Сумский, показывая на рюмку.
    – Ах да, конечно…
    Директор неловко обхватил большой волосатой пятерней тонкий хрустальный конус. Нет, все это ерунда. Ничего этот Сумский знать не может, просто важность на себя напускает… Опять понты…
    – За ваше здоровье, Вартан Акопович, – сказал Сумский и многозначительно улыбнулся. – За долгую и плодотворную жизнь, а главное, чтобы не пропадал к ней интерес…
    «И про Милку знает!» – понял Вартан Акопович и выпил залпом.
    Сумский же почему-то пить не стал и поставил рюмку на крышку секретера.
    – Надеюсь, вас в народе еще не успели как-нибудь прозвать? – спросил он, улыбаясь. – Например, Вартан Пей-до-дна?
    Директор даже остолбенел немного. А это уже дерзкая фамильярность, очень похожая на оскорбление. Тем более, что в определенных кругах его действительно называли «Вартан», и это было не имя, а прозвище.
    – Нет, – сказал он, насупившись. – А что?
    – Жаль. Из этого мог бы получиться хороший бренд. Водка «Пей-до-дна» особая. На лимонных корочках, к примеру.
    Сумский взял с тарелки два кусочка сыра, между которыми был зажат кружочек лимона. Покрутил в руке необычный бутерброд, внимательно, с любопытством осмотрел.
    – Это «тиходонская закуска», – без настроения пояснил Вартан Акопович. – Предотвращает похмелье, обеспечивает свежую голову…
    – Как раз то, что мне нужно, – кивнул проверяющий. И совершенно неожиданно добавил: – Говорят, у вас связи хорошие, крепкие. И здесь, и в Москве…
    Вартан Акопович промолчал, только пожал плечами. Что тут говорить? Связи есть, только распространяться об этом не принято.
    Теперь Сумский рассматривал Вартана так же внимательно, как только что «тиходонскую закуску». Тому даже стало не по себе.
    Потом положил закуску в рот, разжевал, не сводя взгляда с директора.
    – До свидания. И не забудьте: завтра утром я жду справку!
    Дверь за ним захлопнулась. А Вартан Акопович снова взялся за телефон. Позвонил главе районной администрации, заместителю мэра, куратору спиртовой промышленности в областной администрации, в прокуратуру, в ОБЭП, даже заместителю губернатора позвонил… Он дружил со всеми, от кого хоть в какой-то мере зависел, и всем «заносил». Но все, с кем он говорил, ничего утешительного не сказали:
    – Не волнуйся раньше времени, еще неизвестно, что они напишут – может, нормально все будет…
    – А чего тебе бояться, тебя собрание акционеров поставило. Только они тебя и снять могут…
    – Давай подождем, чем это закончится… Чего раньше времени волну гнать…
    Вот такие обтекаемые ответы, за которыми стояло равнодушное безразличие. Никто не сказал: «Ты мой верный друж-бан, я тебя в обиду не дам! Всех за тебя порву!»
    Вартан Акопович заметил: в последнее время покровители берут бабло только в том случае, если у тебя все хорошо… А чуть запахло жареным – сразу отскакивают. Раз появились проблемы – уже и бабки твои не нужны. Зачем им за кого-то подписываться? Лучше выждать: выпутается человечек – опять «дружба навеки», а «сгорит» – придет другой, он-то и будет «заносить»…
    Вздохнув, Вартан Акопович позвонил в Москву, Гургену. Вот тот ответил так, как он и хотел:
    – Да не бери ты в голову, все вопросы порешаем! Первый раз, что ли?
    У Вартана как камень с души свалился. Вот что значит родная кровь! Настроение резко улучшилось. Он позвонил Милке:
    – Привет, красавица! А не поехать ли нам в «Три сестры»?
    – Поехали! – не задумываясь, отозвалась подруга. Она никогда не отказывалась от подарков и развлечений.
    Жизнь по-прежнему была прекрасной и удивительной.
* * *
    Тиходонский «Шанхай» начинается всего в пятистах метрах от Театральной площади, от драматического театра, построенного в духе идейного монументализма – в форме трактора, от Управления железной дороги – безупречного памятника классической архитектуры 1900 года, и проржавевшего железного остова с мутными окнами – социалистический модерн, научно-исследовательский институт атомной промышленности, судя по виду, так и не сделавший ни одного открытия. По сути, это самый центр города. Со стороны главной улицы «Шанхай» прикрыт разноуровневым мемориальным комплексом с неработающим фонтаном и пришедшей в ветхость пятидесятиметровой стелой с летящей фигурой Богини Победы, у которой, чтобы никто не мог нескромно заглянуть под юбку, снизу приделано дно, из которого обрубками нелепо торчат расставленные в прыжке ноги.
    А ниже и начинается «Шанхай». Чтобы не оскорблять общественную нравственность и не подрывать веру в успехи коммунистического строительства, когда-то его огородили сплошным железным забором, на котором яркими красками нарисовали идеологически выдержанные плакаты типа «Решения ХХII съезда КПСС – в жизнь!» или «Партия – кузница кадров»… Номера съездов с положенной периодичностью менялись, а красочный забор оставался, создавая у гостей Тиходонска иллюзию, будто за ним кипит бурная общественно-политическая жизнь, куются кадры и претворяются в жизнь решения.
    На самом деле ничего этого за забором не было. Яркий фасад являлся декорацией, не имеющей никакого отношения к ветхой одноэтажной застройке, которая во всех государствах называется одинаково: трущобы. В «Шанхае» не было пластиковых стеклопакетов, металлочерепицы или, на худой конец, ондулина, там не пиликали домофоны, не шумели кондиционеры и не гудели электрогенераторы. Там даже канализации нет и уличного освещения: столбы кое-где стоят, а лампочки давным-давно разбиты. Вросшие в землю домишки с крохотными окошками, упирающимися в хлипкие, покосившиеся заборчики. Итальянского или силикатного кирпича тут отродясь не водилось, дикого камня – тоже, даже грязно-серые шлакоблоки – редкость. В основном, старая кирпичная крошка, замазанная крошащимся цементом, потрескавшаяся штукатурка, под которой кое-где проглядывают косые ребра дранки, кривые саманные стены, некондиционные доски, щели между которыми залатаны кусками жести, рубероида или парниковой пленки, – что смогли достать.
    Между убогими домишками вдоль узких кривых улиц текли арыки нечистот, возвышались горы бытового мусора и чернели пустыри, оставшиеся после очередного пожара. «Шанхай» каким-то чудом пережил немецкую оккупацию, гражданскую войну и – кто знает! – возможно, и русско-турецкую кампанию 1768 года. Когда коммунистический строй закончился, закончились и яркие краски, железный забор выцвел и приобрел отталкивающий вид, как бы предостерегая от посещений того мира, который за ним существовал. Но таких охотников не находилось, и если бы даже здесь повесили красивые плакаты «Добро пожаловать!», желающих зайти за железный забор это бы не прибавило.
    Тут всегда было пустынно, только летом местные жители, привычно не чувствующие вони канализационных «арыков», сидели кружками на корточках прямо посередине улиц и, подставив солнцу изможденные татуированные тела, вяло переговаривались, привычно передавая друг другу специфически смятую «беломорину». Милиция сюда не заходила, и однажды начальник УВД, распекая службу участковых, сказал, что при проверке паспортного режима в «Шанхае» в одной из домовых книг последней отметкой власти оказалась печать немецкого полицая в суровую военную годину. Скорей всего, это была гипербола. А может, и нет…
    Непривычный человек жить тут заведомо не мог, поэтому и обновления населения не происходило: здесь люди рождались, росли, отсюда уходили в тюрьму, сюда возвращались, начинали что-то «химичить», снова уходили на зону, снова возвращались и здесь умирали – своей, а чаще не своей смертью. В новые времена, когда сажать практически перестали, положение изменилось: некоторые «поднимались» на наркоте, разбоях или угонах и вкладывали неправедные деньги в строительство, поднимая довольно неприметные по сегодняшним меркам кирпичные дома с теми самыми стеклопакетами и домофонами, которые в «Шанхае» отродясь не водились.
    Босой здесь родился и вырос, а когда наступило время вседозволенности, выстроил достаточно скромный двухэтажный домишко из темного кирпича, прямо над Нижней балкой, откуда был хорошо виден Дон. После знаменитой «мясни»[4] в Екатериновке, когда общину обезглавили и выкосили на добрую треть, на декабрьской сходке в 2008-м, самой мутной и бестолковой, какую Босой помнил, его выбрали «Смотрящим» по Тиходонску, хранителем общака. Выбирать, в общем-то, было не из кого. Заменить Креста однозначно должен был Север: авторитетный, недавно коронованный вор, правая рука убитого пахана. Но Север куда-то исчез – не факт, что жив остался… Следующими по весу и значимости являлись Лакировщик с Хромым, но обоих грохнули. Авторитеты второго ряда – Крот, Серый, Гусь. Их тоже грохнули. Кого ставить на город? Из кого выбирать?
    А тут вот он – Босой, только из лесной зоны откинулся, на дальнем севере восьмерик отволок за разбой… Его дело многие помнили, группа у него была серьезная, настоящая банда, только бандитизм им не доказали, а вину главаря взяли на себя молодые, так что он еще легко отделался. С зоны малевка пришла: братва рекомендовала Босого как правильного и авторитетного вора. Правда, староват он, но формально подходил по всем статьям: отсидел в общей сложности четырнадцать лет, был хорошо известен «черной масти»[5], особых «косяков»[6] не допускал, а главное – в чужие дела не лез, ссор зря не затевал. Правда, когда-то дистанцировался от конфликта между Черномором и Крестом, но сейчас на подобные грехи закрывают глаза…
    Так из одного кандидата и выбрали Босого. Он подозревал, что это дело временное: пока немолодой, пассивный пахан всех устраивал, а когда кто-то наберет силу, то грохнет его без лишних разговоров и станет у руля… Но сейчас он главный карась в этом загнивающем пруду. И самый старый, пожалуй. Босой и раньше не отличался здоровьем и «картинкой», а сейчас, в свои шестьдесят, выглядит глубоким стариком: серое сморщенное лицо, плешь на голове, торчащая кустиками щетина, которую он не может брить из-за какой-то дурацкой экземы на коже.
    Давний, еще в девяностых, «Смотрящий» Черномор жил в четырехсотметровом особняке с золотой тарелкой на двери. У Креста тоже был настоящий дворец, как у губернатора. А вот Босой не любил всего этого. Может, из-за приверженности старым воровским законам, а может, просто не любил.
    А потому остался в «Шанхае» и переезжать никуда не стал. Да так и правильно: зачем глаза рвать и давать повод для подозрений, что он в общак руку запускает… Единственное, что дорогу расширили, заасфальтировали, два соседних дома и полуразвалившуюся халупу напротив, через улицу, община выкупила… Что-то снесли, что-то перестроили, двор увеличили, ворота новые поставили, перед ними площадку круглую сделали, чтобы мог развернуться «шестисотый мерин», доставшийся по наследству от Креста. Хотя ни «лимузин» этот, ни охрана по соседству Босому сто лет не сдались. Но – положено вроде как. И хрен с ними.
    Паяло подошел, протянул мобилу:
    – Фома Московский звонит…
    Серьезные преступники сами телефонов не носят и трубку не берут. На всякий случай. На какой именно случай – никто не знает. Правда, когда-то Дудаева ликвидировали ракетой, наводящейся по сигналу спутникового телефона, но вряд ли кто-то станет столь сложным и дорогим способом расправляться с криминальным авторитетом. Если захотят – придут и застрелят. Пээмовский патрон стоит пять рублей, а самонаводящаяся по радиолучу ракета – миллион долларов. Есть разница? Так что не в ракете дело. Может, боятся, что их местоположение запеленгуют? Так те, кому надо, и так знают, где их найти… Или прослушки опасаются? А остронаправленные микрофоны на что, или лазерные сканеры?
    Как бы то ни было, а пошла мода не носить мобилу лично. Первым Антон начал, а потом и другие переняли. Для такого дела есть Проводник. Вот Паяло и был Проводником: принимал все адресованные Смотрящему звонки, фильтровал их, докладывал хозяину, а по команде Босого звонил и связывал его с нужными людьми. Понты, конечно, потому что по телефону Проводника можно и местонахождение хозяина определить, и все разговоры прослушать. Но понты или не понты, а укрепилась такая мода в уголовном мире.
    Фома Московский – фигура крупная, значительная, поэтому вопрос, брать трубку или нет, перед Босым не стоял. Тем более они лично знакомы и как-то на этапах пересекались…
    – Слушаю, Саныч, слушаю, уважаемый, – голос у Босого скрипучий, под стать внешности. Как напильником по стеклу.
    – Приветствую, Василий, – в тон отозвался тот. – Мы к вам нашего друга направили, Жору Каскета. Слыхал небось?
    – Чего ж не слыхать… Самый молодой «законник». Его лет в двадцать шесть короновали?
    – В двадцать пять. Толковый пацан, доверие оправдал. Ты к нему прислушайся, да помоги, если надо…
    Босой насторожился.
    – А зачем вы его направили? И в чем помогать?
    – Да в чем надо, в том и помоги! – раздраженно ответил Фома, не обратив внимания на первую часть вопроса. – Лишнего он у тебя не попросит… И имей в виду, он не от себя говорит, он от всех нас говорит. От меня, от Буржуя, от Шмайсера…
    – Так что надо-то?!
    – Надо, чтоб ты знал: вы за него в ответе. Это я тебе тоже от всего Общества передаю. Бывай здоров, Василий!
    В трубке запикали короткие гудки.
    Босой молча ткнул трубу обратно Проводнику. Проковылял к окну, выглянул: у ворот толкались несколько рыл, объясняли что-то охране. Проковылял к другому окну: вдалеке катил свои серые воды Дон-батюшка. Босым его звали за то, что, уходя от ментов, выпрыгнул из поезда в одних тапочках. Февраль, снег, минус пять… Пока до жилья дошел, ноги и отморозил, несколько пальцев отчекрыжили, вот с тех пор и ковыляет. Проковылял к двери, опять к окну, опять к двери…
    Стоявший в углу Паяло понял: хозяин чем-то взволнован, он вне себя, вон как разбегался по комнате… Лучше уйти от греха с глаз долой… Он выскользнул в холл.
    Босой действительно был взволнован. Странный звонок. Очень странный. И очень от него говном воняет. С каких-таких дел московские авторитеты посылают своего ставленника в Тиходонск? С каких дел возлагают ответственность на местных воров?
    Он сел за стол, подпер руками голову.
    Конечно, когда-то давно так и было: приехал вор-гастролер в город, объявился в местной общине и работает. Если с ним что-то случится: менты примут или кто-то на перо посадит, тут же приезжает разборная бригада и спрашивает: как так получилось? Нет ли здесь предательства, злого умысла или неуважения к собрату по профессии? Но это совсем другая песня! К тому же времена эти давно канули в Лету: сейчас никто не объявляется хозяевам, а значит, работает на свой страх и риск… А вот так – посылать вроде как наместника, да еще под ответственность хозяев, такого никогда не было! И что теперь делать Смотрящему?
    Дверь открылась, заглянул верный Паяло.
    – Что там еще?
    – Колотуха пришел, и еще два дебила с ним…
    – Колотуха? – Босой напрягается, вспоминает. – А на хера он мне сдался?
    Босой недоволен. Он разнервничался, боль в груди обострилась, он как раз собирался прилечь, отдохнуть…
    – Они в «Старом Арбате» были, на контроль ставили…
    Паяло мнется на пороге, смотрит в пол. Потом добавляет:
    – Морды им разхерачили. В лоскуты порвали…
    – «Арбат»? Это что? – спрашивает Босой.
    – Новая забегаловка на Темерницкой…
    – Кто их послал туда?
    – Да Батон…
    Босой матерится.
    – А чего ж он ко мне идет жаловаться?!
    – Батон слетел с катушек, – сказал Паяло, не скрывая презрения. – Бухой он. Ему все пох…
    Да, тиходонская община лежала в дерьме. Никто никого не боится, всякая шелупень что хочет, то и делает…
    – И мне пох! – рассвирепел Босой. – Может, мне самому их по точкам водить?! Может, я сам должен «крыши» ставить?!
    Он ударил кулаком по столу, поднялся. Движение оказалось слишком резким, Босой болезненно поморщился, оперся о стол. Батон его до самых печенок достал. Был он никто, никем и остался, пусть даже сейчас две бригады под ним, пятнадцать человек – такие же уроды, как он сам. Колотуха из их числа.
    Припадая на правую ногу, Босой прошелся по гостиной. Обстановка в его доме не отличалась изысканностью – простой стол, накрытый льняной скатертью, старый облупившийся сервант в стиле «модерн» (как его понимали во времена 22-го съезда КПСС). И напольные часы размером со шкаф. Ни компьютера, ни телевизора. Босой не любил новшеств. Он вполне комфортно ощущал себя в обстановке середины 60-х, когда даже приемник «Ленинград» на десяти транзисторах считался в «Шанхае» редкой, суперской роскошью.
    – Чья это точка? – зло спросил он.
    – Не знаю, – пожал крутыми плечами Паяло.
    Босой добрел до серванта, открыл бар, где среди аптечных коробок стояла одинокая бутылка перцовой настойки. Бутылка его не интересовала. Он раздраженно пошуршал упаковками, что-то забросил в рот, торопливо разжевал.
    – Зови сюда Колотуху!
    Паяло кивнул и вышел из гостиной. Босой смотрел ему вслед и потом долго не отрывал взгляд от закрывшейся двери, как будто подозревал, что его подручный остановился по ту сторону и то ли подслушивает, то ли подсматривает.
    Да, бардак и разложение… Он ничего не мог с этим поделать. Он болен и слаб, это видно всем, не ему одному. В Нахичевани, на территории Карпета, сдали в мае новый торговый комплекс – полтора квадратных километра торговых площадей. Карпетова доля, которую он отстегивает в общак, не увеличилась ни на рубль, даже усохла немного. Итальянец вдвое сократил поступления, без всяких объяснений. Гарик платил исправно, но на юбилей Босого, куда званы были лишь немногие избранные (шумных компаний Босой так же избегал, как и новшеств), не пришел. Просто не пришел. Позже извинился чисто формально: приболел типа. И Костя Ким не пришел. При этом внешне, напоказ, все они как бы уважают «папу» – обращаются на «вы», вытирают ноги о коврик при входе…
    Ну, и все, пожалуй. А главным образом их гребаное уважение выражается в том, что они прилюдно не посылают Босого на три буквы и не пытаются вогнать ему пику в глаз. Большое одолжение. Поэтому предъявить им Босому нечего. Да он и не стал бы, поскольку понимал, что реальной силы у него нет. Ни в высохших мышцах, ни в личных «бригадах», ни на воле, ни в зонах. Его время ушло. Если возбухнет в открытую, то «Смотрящим» оставаться ему недолго. Поставят кого угодно, кого тоже не жалко будет потом скинуть. Батона, к примеру. А его самого под капельницу определят. Или сразу на Северное кладбище…
    Эх!.. Будь он помоложе, поздоровее – вот как эти лоси мордатые, к примеру… Как их там?
    Дверь распахнулась.
    – Вот он, Колотуха! – Паяло подтолкнул в комнату широкоплечего парня с простым крестьянским лицом, над которым кто-то серьезно потрудился: нос опух, возле левого глаза вздулась и пульсирует блямба размером с детский кулак, зрачок плавает в крови.
    – Колотуха, значит! – сказал Босой, недобро прищурившись на гостя. – Тот самый мудозвон, значит?
    Вопрос адресовался непонятно кому, в пространство, да и мудозвоном признавать себя никому не хочется. Потому Колотуха дипломатично промолчал, одергивая вылезшую из штанов рубаху.
    – Ну, что уставился, как хер на бритву? Отвечай!
    – Ну, я, – выдавил Колотуха.
    – Что там было у вас? Почему отмудоханный?
    – Так на нас стволы наставили! – Колотуха заморгал, зашмыгал носом. – Под стволами не очень-то размахаешься…
    – Сколько стволов?
    – Не помню… Два, кажись. Ружья такие короткие… Не «ИЖ», не «тулка». Посерьезней. Помповые…
    – В обычном баре?
    – Ну да. Я сам как бы офигел… Мы с битами, а у них стволы… – Колотуха выпучил глаза. – И внаглую, главное, прут, как будто за ними сила большая. Говорят: здесь Жора Каскет рулит, ваше дело десятое.
    – Кто?! – Босого даже в пот бросило. – Кто там главный?!
    Он надеялся, что ослышался. Может, этот идиот перепутал прозвища… Но нет, он печенкой чувствовал, что вот этот дебил подставил его так, как никто и никогда не подставлял. Да не только его – всю общину подставил!
    – Каскет, Жора какой-то… – нехотя повторил Колотуха. И, будто оправдываясь, добавил: – Рожа конкретная… Русский вроде…
    Босой посмотрел на Паяло. Тот ничего не понимал, только переводил взгляд с хозяина на Колотуху и обратно.
    – Тебе кто разрешил туда соваться?! – покраснев, засипел Босой. Таким у него получился грозный крик. – Тебе кто отмашку дал?!
    – Так, Батон послал район обходить и новые точки крышевать…
    – А к Каскету он тебя посылал?! Отвечай, падло!
    – Да мы всех подряд стрижем! Откуда я знаю, кто такой этот Каскет?
    – Это московский «законник», его большие авторитеты на нашу землю прислали! – заорал Босой, и на этот раз голос прорвался в полную силу. – А на меня возложили ответственность за его безопасность и спокойствие! Вся община за него отвечает!
    Колотуха побледнел.
    – Что тебе сказал этот Каскет?
    – Про вас спрашивал…
    – Что спрашивал?!
    – Посылали вы меня к нему или нет…
    – И что ты сказал?!
    – Сказал – нет…
    Босой перевел дух. Но Колотуха тут же добавил:
    – Он вас на восемь к себе в точку вызвал…
    В груди заболело еще сильнее.
    – Зачем?
    – Не знаю. Сказал – пусть придет! – Колотуха переступил с ноги на ногу.
    Босой поднял брови и хрипло задышал.
    – Вот муд-дак!..
    Тоже безадресно, хотя догадаться несложно. Мудозвон, а теперь еще и мудак. Или это все-таки про Каскета?
    – Да отморозки они все, сто раз ясно! – подал голос Паяло, хотя его никто не спрашивал. – Не по рангу кипешат! Чего захотели, суки! Ага! Чтоб сам Хранитель к ним по вызову бегал!.. Во на, пусть выкусят!
    Босой посмотрел на него, рявкнул:
    – Закрой пасть!
    Больно умные все стали. И заботливые. Он и на полсекунды не поверил, что Паяло это от чистой души ляпнул, по заботе. Тоже, как и Карпет с Итальянцем, снаружи видимость сохраняет, а внутри волком смотрит, ждет, как откусить побольше.
    Никому нельзя верить, никому! Босой понимал эту истину не мозгом, не разумом – всем больным своим, изможденным нутром. Как чувствует холод открытая рана, так и он чувствовал. Никому. Ни Гуссейну, хитрому сладкоречивому азеру, который клянется ему в верности и льстит при каждом удобном случае, ни Антону, который открыто говорит, что Босой развалил общину, что рано или поздно на гнилой запах придут варяги и всем будет плохо. Даже Паяле он не верил, хотя знал его без малого двадцать лет, хотя был Паяло его личным охранником, а теперь еще и норовил сойти за заботливую мамашу. За регента при бессильном и выжившем из ума короле.
    – Ты с кем там был? – коротко и зло спросил он.
    – С Болеком и Лёликом, – выдавил из себя Колотуха.
    – К восьми чтоб был у входа в этот «Арбат»! Ты что, не понял, что Арбат – это Москва? Они же таким дуракам, как ты, нарочно «маяк»[7] дали!
    Колотуха молчал.
    Босой повернулся к Паяло.
    – И Батона, падлу, найди. Пошли за ним Индейца с Дюшесом. Его тоже к восьми туда же!
    Через минуту Колотуха выскочил на крыльцо, словно ему кто-то дал под зад. Болик с Лёликом, ожидавшие своего бригадира на скамеечке, поднялись навстречу. Колотуха что-то бросил им на ходу, все трое тут же испарились со двора. Следом за ним вышел Паяло. По-хозяйски осмотрелся, подозвал скучающего у ворот Дюшеса, передал указание хозяина, и тот тут же отправился его выполнять.
    А Босой заперся в комнате, достал из укромного места шприц и вмазался дозой «герыча»[8]. Это была его тайна, потому что наркот не может быть Смотрящим, да и вообще не может иметь авторитет. Не потому, что блатные осуждают наркотизм или заботятся о здоровье коллег: просто нарк за дозу сдаст ментам всех с потрохами…
    После укола он взбодрился, распрямил сутулые плечи, тусклые глаза заблестели. Он дал несколько звонков, немного отдохнул, обдумал все и решил, что лучшая защита – это нападение. В конце концов, Каскет не Карл Маркс, его все знать не обязаны, тем более, что новое поколение и Маркса не знает. Прибыл в Тиходонск, не объявился, точку свою не засветил, вот на него и наехали, как положено. А Фома Московский уже после того позвонил… Так что, местные по всем понятиям правы!
    Ровно в семь двадцать довольный собой Босой вышел из дома. Жара начала спадать, с Дона тянуло свежим ветерком. Если окна открыть, то и «кондер» не нужен… Правда, вонь да комары… Но это дело привычное…
    Додик подогнал машину к крыльцу, проворно обежал длинный капот и распахнул перед Босым дверцу. Отъехали в сторону ворота, «мерседес-600» выкатился на улицу, в два захода втиснул в узкую проезжую часть большое черное тулово. Впереди, на выезде из «Шанхая», уже ожидал джип с бойцами личной охраны.
    Машины миновали стелу Победы, повернули направо, проехали мимо института с тусклыми окнами, свернули на Магистральный проспект и, подрезая другие автомобили, помчались в сторону рынка.
* * *
    Батон был мрачен. К одной головной боли, имеющей чисто физическую или, точнее, химическую причину, добавилась другая.
    – Вот хрен кульгавый! Опять начнет слюной брызгать, типа я все дело провалил!
    Сидящий за рулем Механик сочувственно кивал, как и подобает личной «торпеде» шефа. А шефом для него был Батон.
    Батон обернулся к заднему сиденью, где восседали Дюшес и Индеец.
    – И чё там такое случилось, а, брателлы?! Ну, ввалили трендюлей этому идиоту, Колотухе… А я тут причем?
    От Батона дико несло перегаром и отрыжкой. Даже видавшие виды «брателлы» морщились и отворачивались. Батон этого не замечал. Он все еще был под «газом».
    – Ну, растолкуйте вы мне, вы ж с ним рядом от рассвета до заката, брателлы! Чего он подорвался, как в жопу клюнутый? Сам хочет «Арбат» на уши поставить? Кривулями своими дрожащими, да? Завтра я бы взял бригаду…
    – Заткнись, алкаш! – сдвинул брови Дюшес. – Ты на кого бочку катишь? На Смотрящего? Или сам в бочку захотел?
    Дюшес и Индеец не очень почтительно относились к Босому. Зато с Батоном, не просыхающим вторую неделю и воняющим, как хорек, у них было полное взаимопонимание. Но они были личными «торпедами» шефа. А шефом для них был Босой. Значит, пока Босой при власти, надо держать его сторону. Или самим можно поплыть по Дону со скрученными проволокой за спиной руками…
    – Чё?!
    – Через плечо! Или не понял, какой косяк упорол?!
    – Да то ж не я! То ж Колотуха! – пьяно заорал Батон. – Колотуха, вон, такой же тупоголовый! Дело просрал, через меня переступил, к Босому побежал жаловаться! Сегодня же его урою! Сдал меня, скотина!
    – Колотуха тут ни при чем, это Жора Каскет ему башку отбил! – мрачно уточнил Дюшес.
    Батону уточнение не понравилось.
    – Про Каскета лучше молчи! Что это еще за фигура? Ни слова! Не то тоже под раздачу попадешь!
    Перегнувшись через сиденье назад, он дернулся в сторону Дюшеса, пытаясь схватить его за отворот куртки. Был бы трезвее – может, и схватил бы. Но тут машина резко затормозила, Батон не удержал равновесие, тяжело ударился боком о переднюю панель.
    – Харэ, приехали! – объявил Механик и первым выскочил из машины.
    Перед «Старым Арбатом» уже стоял «шестисотый» Босого и еще несколько крутых пацанских «точил».
    На середине проезжей части толклись кружком и тихо «терли базар» шестеро крепких коротко стриженных парней из личной гвардии Смотрящего.
    – Да пробили уже его, – оглядываясь по сторонам, рассказывал Круглый. – Коронованный московский вор, из столицы не бежал, а приехал по собственной воле… Это он устроил «мандариновую ночь» в Мытищах, когда черных с рынка изгнали… Там и трупы были, и без вести пропавшие, а ему все с рук сошло…
    У входа прислонились к стене избитые Колотуха, Болек и Лёлик. Вид у них был невеселый. Рядом стоял Паяло.
    – Ну, чё ждете, пацаны? Без меня стрёмно зайти пообедать, а-а?
    У Батона заплетался не только язык, но и ноги. Покачиваясь, он подошел к Паяле, стоявшему перед самой дверью, развязно хлопнул по плечу.
    – Стрёмна-а? – повторил он.
    – Не скалься, – сдержанно ответил Паяло. – Становись и жди. Босой даст сигнал, зайдете вчетвером на разбор… А может, все по-другому повернется…
    Широкоскулое лицо его напряжено и чем-то походит на боевой барабан с туго натянутой кожей.
    – Старикан один там, что ли? – Батон сплюнул на асфальт, покачнулся.
    – Один. Сказал, будет с Каскетом раз на раз толковать…
    – Е…ть-копа-а-ать!! Босой на всю голову заболел, точно!
    Батон рассмеялся, постучал себя ладонью по лбу. И тут же резко, как это бывает у пьяных, оборвал смех и недоуменно уставился на Круглого.
    – Не-е… Ты серьезно?
    Паяло отвернулся. Батон совсем мозги пропил и не врубался в ситуацию. Каскет пацан крутой, рынок в Мытищах он сразу перекрасил из пикового в славянский. И сюда не просто так приехал. А тут ему повод дали! И сейчас он может такую «оборотку» закрутить, что все кровью захлебнутся! Вон, даже сейчас их всего четырнадцать рыл… А у Каскета сколько? Но если даже обойдется, с виновных все равно спросят. А кто виновный? Ясен пень – Батон и три его бойца… Значит, им и кровь хлебать…
* * *
    В «Старом Арбате» пахло жареным. Не стейком «миньон», не шашлыком и не цыпленком-табака, как это бывает во время деловой или дружеской встречи. Жареным не в смысле запаха – в смысле напряженности.
    Пустой зал. За одним из столиков, уставленным незатейливой выпивкой и закуской – хозяин, видимо, не счел нужным слишком напрягаться, сидели друг напротив друга Каскет и Босой. Никого, кроме них, в зале не было. Тихо играла музыка – настолько тихо, что не понять было, симфония это или шансон.
    – Никак я в предъяву твою не втыкнусь! Люди твои живы-здоровы – скажешь, нет? Хотя таких гостей я обычно целыми не отпускаю. Разве это не жест дружбы? Даже стол для тебя накрыл, водки налил. Какие ко мне претензии? А вот твои дебилы на меня наехали, и это неправильно! Тебе солидные люди звонили? Звонили!
    Каскет весело зыркал на него упрятанными под брови глазами и размеренно пережевывал кусок ветчины. Хамство его было незамысловатым, естественным, как природой данный цвет волос и тембр голоса. Видно было, что по-другому общаться он просто не привык. Не умеет. Не хочет. Он с интересом наблюдает, как отреагирует на его хамство Босой. Правда, при этом чувствовалось, что ему ничего не стоит взять со стола вилку и воткнуть ее гостю в кадык. В любой момент и без долгих раздумий.
    – И что с того, что звонили? Ты в моем городе, Каскет! – выдавил Босой, с трудом сдерживая ярость. – На моей территории! Ты пришел сюда, купил кафе, берешь деньги с лохов! Какой ты вор? Ты барыга! И должен законную долю в общак отстегивать! К тебе пришли, объяснили… Что мои пацаны нарушили? Что неправильно сделали?
    Он стукнул кулаком по столу, едва не перевернув блюдце с оливками.
    – Если кто-то из них захочет у тебя пожрать, а платить не станет – что будешь делать?
    – Об стену расшибу, ясно дело, – не задумываясь, ответил Каскет.
    Босой сверкнул глазами.
    – Тогда сам можешь разогнаться и въеб…шиться! – сказал он. – Потому что ты на моей земле, ты жрешь и не платишь!
    – Ну, зачем же так? – Каскет развел руками. – Вот смотри: ты пришел ко мне в гости, я с тебя денег не беру, мы оба довольны! Чего еще надо?
    – Я не в гостях! Я у себя дома! И в гости тебя не звал! – отрезал Босой.
    Каскет расплылся в улыбке, словно ему отвесили комплимент.
    – Так позови! И дело с концом! – сказал он.
    Босой понимал, что это наезд. Каскет намеренно испытывает его на твердость. И сейчас напротив него должен сидеть не самоуверенный ухмыляющийся тип с нависшими козырьком надбровьями, а свежий труп. Но он до сих пор не перевел московского гостя из живого состояния в мертвое. Почему?
    Босой тянул время, сам не зная зачем.
    Он был в ярости – и он боялся. Он не хотел войны с москвичами, но понимал: стоит дать слабину – и все пойдет прахом…
    – Не звал и звать не собираюсь! – проскрипел Босой, делая последнюю попытку взять ситуацию в руки. – Это ты все «законы» нарушил. Приехал, не объявился, контролеров отмудохал…
    Каскет улыбнулся.
    – Да не хипешуйся! Я с этой точки бабла не имею. Это вроде штаб-квартиры. Зови своих ребят, угощу всех, познакомимся. Эй, Борис! – он обернулся в сторону бара. – Поставь коньяк на столы, пусть пацаны расслабятся!
    Босой сидел неподвижно и крутил в нервных руках профессионального карманника недорогой телефон.
    – Звони, звони, пусть заходят! – повторил Каскет.
* * *
    Батон обошел всех знакомых, послушал разговоры про Каскета, выслушал жалобы Колотухи, потом вернулся к машине. Потолковал с Механиком о своей новой «бэхе», сыграл в карты с Индейцем и Дюшесом, побазарил с ними о чем-то… Пошел дождь, запахло сыростью, зато потянуло прохладой. Все расселись по своим тачкам.
    – Чего-то он долго там, – сказал Дюшес, глядя через запотевшее стекло на дверь «Старого Арбата».
    – Может, ему там череп давно проломили, а мы сидим! – проворчал Индеец.
    – И хорошо сидим! – отозвался никогда не унывающий Механик.
    – Ни хера подобного! Мясо под водку жрет с Каскетом! – высказался Батон и широко, по-волчьи, зевнул. – Надоело мне все это. Я тоже жрать хочу. Сейчас пойдем и пожрем.
    – Куда пойдем? – не понял Индеец.
    – Туда! – сказал Батон, кивнув в сторону «Арбата».
    – А как же Босой? Он же велел…
    – Начхать! Сколько ждать можно? Старик в маразме, неужели не ясно? Зайдем, сами весь расклад узнаем, если что – мордой в пол уложим… Ну, и пообедаем заодно!
    Батон распахнул дверцу и выскочил наружу.
    – Пошли! Хватит ждать!
    За ним вышел Дюшес. Индеец осторожно высунулся под дождь, набросил капюшон куртки. Из стоявшей рядом «ауди» показался Круглый.
    – Куда собрался?
    – В гости! Пожрать! – заорал Батон.
    И двинулся к «Старому Арбату».
    В этот момент стоящий на крыльце под крохотным навесом Паяло поднес к уху телефон, послушал и приглашающе махнул рукой. Не тревожно, а именно приглашающе – спокойно и с улыбкой.
    – Чего там? – крикнул Батон.
    – К столу зовут!
    – Ну вот, а вы в штаны наложили! – загоготал Батон.
    Через несколько минут слегка вымокшая и затомившаяся братва с шумом, гоготом и прибаутками расселась за столы, на каждом из которых стояла бутылка дешевого трехзвездочного коньяка. Настроение у всех было отличным, ибо это приглашение и дармовая выпивка свидетельствовали о том, что Каскет «лег» под Босого.
    – Молодец дед! – сказал Индеец, глядя на горбившегося за круглым столиком в центре зала Босого. Напротив развалился угрюмый парень грозного вида, и те, кто его до сих пор не знал, безошибочно определили, что это и есть тот самый страшный Каскет.
    – Молодец Босой! – согласился Дюшес. – Только он смурной какой-то…
    – А думаешь, легко такого зверюгу сломать?
    Защелкали ножи-выкидухи: пацаны стали открывать бутылки. И тут выяснилось, что наливать коньяк некуда – ни бокалов, ни стаканов на столах не было.
    – Эй, басурмане, стаканы´ давайте! – привычно заорал Батон.
    – Под столами пошарьте! – улыбаясь, предложил Каскет. – Там, под крышкой…
    Под специальными сервировочными столиками на колесиках действительно бывают крепления, в которых висят за ножки рюмки и бокалы… Но в стационарных ресторанных столах таких креплений отродясь не водилось. Однако, когда хочешь выпить и уже ощущаешь в горле согревающий вкус коньяка, не до подобных тонкостей. Стриженые головы заглянули под столы. Как и следовало ожидать, никаких стаканов там не было. Зато были серые брикеты стандартных двухсотграммовых тротиловых шашек и взрыватели дистанционного действия, зловеще помаргивающие красным сигналом боевой готовности.
    – Твою мать..! – Индеец среагировал мгновенно: сорвался с места, в несколько прыжков подскочил к двери, с разбегу ударил в нее всем телом и… отлетел назад – дверь была заперта.
    – Не дергаться, бараны!
    Каскет встал и поднял руку с крошечным пультом, на котором мигала красная лампочка в такт с лампочками взрывателей. Большой палец лежал на кнопке, блестящая антенна была готова послать роковой сигнал.
    – Вас размажет отсюда и до самого рынка!
    Голос Каскета звучал уверенно и ровно. Это не был голос сумасшедшего или неврастеника. У братвы зашевелились короткие волосы.
    – А ты сам как? – прокаркал Босой. – Или заговоренный?
    – Мне начхать, я не из ссыкливых, – сказал Каскет и осмотрел «гостей». – Ну, так что? В штанах-то помокрело?
    Каменно застывшие пацаны молчали.
    Босой, не отрываясь, смотрел на его руку. Во рту скопилась горькая, как полынь, слюна.
    – Ладно, твоя взяла. Мы уходим, – сказал он наконец.
    – Нет, – Каскет покачал головой. – Я и так мог тебя выкинуть ногой под зад. А твоих дебилов мог не приглашать вообще. Давай проверим, у кого очко крепче! Или вы под нас ложитесь, или поднимаетесь на небо!
    Свободной рукой он налил себе рюмку водки, выпил, закусил маслиной.
    – Кто здесь Батон?
    Ответа не последовало. Каскет усмехнулся.
    – Не ссы, Батон, выходи!
    – Ну, я… И что с того? – отозвался Батон. Его серое, рыхлое лицо, за которое он и получил свое прозвище, стало совершенно белым.
    Теперь свободной рукой Каскет вытащил пистолет и прицелился в рыхлую белую булку.
    – За что? Это беспредел…
    Батон инстинктивно поднял руку с растопыренными пальцами, как будто она могла защитить от пули.
    – За то, что наехал не по делу! – лицо Каскета исказилось, и все поняли, что сейчас он нажмет спуск. И он его нажал. В мертвой тишине раздался звонкий щелчок. Батон отшатнулся.
    – Шутка, братва, расслабьтесь! – засмеялся Каскет, спрятал пистолет и опустил пульт. – Просто знайте, что теперь в городе я главный! К зиме соберем сходку и проведем выборы, как положено. А пока – пейте, гуляйте… Стаканы сейчас принесут!
    – Благодарствую за угощение, Каскет! – Босой встал. – Мы пойдем…
    На этот раз дверь оказалась открытой. Снаружи, засунув руки в карманы, стояли Борис, Владислав и еще шестеро парней. Они внимательно рассматривали проходивших мимо тиходонских жуликов. Дождь прекратился, на асфальте стояли лужи.
    Босой прошел к своему «шестисотому». Паяло услужливо открыл перед ним заднюю дверь, помог сесть, потом закрыл. Захлопали дверцы других машин.
    Додик включил передачу. «Мерседес» стремительно взял с места, обдав стоявшего Батона водой из лужи. Сидевший впереди Паяло усмехнулся. Они проехали несколько кварталов, выскочили на центральную улицу, набрали скорость. В зеркало заднего вида Паяло видел, что их торопливо нагоняют остальные машины, лихо обходя поток по встречке и громко рявкая сиренами и «крякалками» на зазевавшихся лохов.
    – Ну, что теперь будет, шеф? – спросил он, обернувшись к Босому.
    Босой покосился на него, буркнул:
    – Посмотрим…
    Сложенные на коленях руки Смотрящего подрагивали мелкой дрожью.

Глава 3
Беспредел

    чтобы их решать.
Современная присказка
    В 2-20 ночи пустынную, словно вымершую Красноармейскую осветили белые лучи автомобильных фар. Две «бэхи» на большой скорости вылетели со стороны Большого проспекта, с рычанием промчались мимо сонных пятиэтажек – хищные черные силуэты на ночной дороге. Они сбавили ход у фирменного магазина «Дон-Кристалл», вползли на бордюр, прокатились по пешеходной дорожке и остановились напротив высоких витрин, украшенных нескромным лозунгом: «Водка №1 в России». Яркий свет ксеноновых фар прошивал магазин насквозь, освещая стеклянные прилавки, бесчисленные ряды бутылок и фигуру охранника, в нелепой позе застывшего посреди торгового зала с поднятой к глазам рукой.
    Из автомобилей вышли семеро мужчин в темной одежде и трикотажных лыжных масках, закрывающих лица. В руках у них были обрезки металлических труб, арматура, кто-то держал кирпичи или булыжники; у одного под мышкой зажато короткое ружье с г-образным прикладом.
    В следующую секунду – охранник еще не успел опустить руку на пистолетную кобуру – камни полетели в витрины. Лопнуло, взорвалось толстое стекло, с грохотом обрушилось внутрь, осколки зазвенели об асфальт. Заныла-заверещала сигнальная сирена. Люди в масках вошли в магазин, сбивая прутьями торчащие из рам острые осколки. Навстречу им выскочил ослепленный фарами охранник. Пистолет он уже держал в руке и пытался передернуть затвор.
    – Ни с места, б…дь!!! Стрелять буду!!!
    Вспышка, гром. Словно наткнувшись на невидимую стену, охранник отскочил назад, опрокинулся на спину и заелозил по полу ногами. Никто не обращал на него внимания. Налетчики деловито громили прилавки, ящики с бутылками, кассовые аппараты, ломали двери административных кабинетов, где разбивали компьютеры, факсы и другую оргтехнику. Через три-четыре минуты все прекратилось одновременно, словно по мановению дирижерской палочки.
    – Уходим!
    Семеро налетчиков вышли через разбитые витрины, расселись по машинам. Выходивший последним человек с ружьем бросил на залитый водкой пол зажженный термопатрон. К потолку взметнулся столб синеватого пламени, где-то оглушительно треснул облицовочный пластик. В доме через улицу засветились окна – одно, второе, третье…
    «Бэхи» неторопливо сдали назад, развернулись, выехали на проезжую часть. Один из них чиркнул глушителем по бордюру. Затем натужно взревели двигатели, взвизгнули шины, темные силуэты рванули в сторону вокзала и быстро растворились в ночи. А издали доносились звуки сирен.
* * *
    С высоты птичьего полета раскинувшийся на берегах полноводной реки Тиходонск похож на огромный живой организм, присосавшийся к живительному источнику.
    Когда-то он был таможней, затем военной крепостью с гарнизоном в две тысячи человек, функции ее были просты и понятны: оборона лежащих к северу и западу областей, плацдарм для завоевания чужих территорий. Со временем надобность в обороне и завоевании отпала, но город, тем не менее, строился, богател, разрастался и в конце концов зажил сам по себе, как любое существо, которое дышит, ест, пьет, страдает, болеет – все это просто так, без всякой надобности. Просто потому что оно существует на этом свете. Живет, то есть…
    Да, именно живет, никакой ошибки тут нет. Город – живой. Органы дыхания, осязания, зрения, выделения, центральная и периферическая нервные системы, головной и спинной мозг, таламусы, гипоталамусы, эпифизы, гипофизы и великое множество других структур и отделов, регулирующих его каждодневную жизнь. Его кровь красно-зеленоватого оттенка, цвета денежной массы; его дыхание отдает бензином, гудроном и мусорной свалкой; его асфальто-бетонная кожа изъедена морщинами и язвами. Он живет не лучше и не хуже других российских городов. Обычно. Как и те микроорганизмы, что населяют одно-двух-трехкомнатные клетки его тела. Каждый выполняет какие-то функции, не особо задумываясь, зачем это нужно и к какой цели приводит. При этом у каждого свои представления о собственной роли и значимости. Например, здание Администрации Тиходонского края должно соответствовать черепной коробке, в которой пульсирует головной мозг, носитель высших функций организма – хотя на деле это скорее один из отделов кишечника, где происходит впитывание и переработка питательных веществ.
    Тиходонский голова, по идее, должен соответствовать лобной доле головного мозга или, на худой конец, одному из нейронов, его составляющих. В то время как на самом деле является неким образованием в районе пищевода, которое успевает перехватить многие питательные вещества еще до того, как они попадут в желудок.
    Где же на самом деле находится головной мозг, – остается загадкой, ответа на которую не знает никто. Вернее, ответов слишком много, поскольку даже забухавший Батон видит себя центром не только Тиходонской области, но и всей Вселенной…
    Вот так-то.
    И есть в этом городе своеобразные железы, «центры удовольствий», что ли. Их функции ни у кого не вызывают сомнений. Сеть фирменных магазинов Тиходонского ликеро-водочного завода «Дон-Кристалл», его мрачные склады на Широком проспекте, многочисленные вино-водочные отделы в обычных торговых точках, безымянные ларьки, где дешевое пойло продают из-под полы… А еще есть не столь разрекламированная сеть сбыта наркоты и граничащих с ней стимуляторов: респектабельные оптовики, живущие в огромных частных домах, суетливые и нервные уличные «пушеры», мелкие сбытчики-наркоманы в грязных притонах, опрятные дилеры, сбывающие гедонистические «кокс», экстази и ЛСД в блестящих, гремящих модной музыкой клубах, где дергается в танце с виду вполне благополучная публика.
    Отсюда в клетки городского организма вбрасываются этанол, каннабиноиды, нейролептики, морфиновые алкалоиды и прочие активные вещества, которые позволяют микроорганизмам на время забыть про грусть-печаль и исправно снабжать кроветворную систему денежной массой. Отношение к этим «центрам удовольствия» у народа неоднозначное. Где-то посередине между вожделением и лютой ненавистью. Если их и громили, как винные склады купца Рябушкина в 1905-м и 1917-м, то только для того, чтобы использовать содержимое по прямому назначению. Говорят, что и взятие Бастилии в Великую французскую революцию имело целью разграбление винных подвалов, находившихся под знаменитой тюрьмой.
    Бессмысленное истребление алкогольной и наркотической продукции всегда и везде воспринималось народными массами как противоестественный акт, злодейство, почти святотатство. Будто наплевали в общественный колодец, к примеру. Из-за чего Горбачева – «губителя виноградарства» – на Тиходонщине не любили даже в лучшие его времена.
    Однако в середине-конце августа 2010 года в городе произошло несколько нападений на склады и магазины фирменной торговой сети «Дон-Кристалл». Нападений именно что бессмысленных, дурацких, с обывательской точки зрения. Налетчики не пытались завладеть продукцией или выручкой, не выставляли каких-либо требований – они просто крушили все подряд, оставляя после себя стеклянное крошево и пепел. Магазин-павильон на Славянской площади сгорел дотла. Магазин на Пушкинской после погрома до сих пор закрыт, там идут ремонтные работы. В ночь на 19 августа в окно склада № 3 со стороны проспекта кто-то швырнул зажигательную гранату – уничтожено больше тысячи декалитров элитной продукции.
    Сотрудники милиции только руками разводили, но на след преступников выйти не могли. Или не хотели. В народе стали поговаривать о «водочном Бэтмане», который таким радикальным образом пытается решить одну из главных русских проблем. Но это должен быть по определению полный псих, сумасшедший. Вернее, целая банда сумасшедших. Что, конечно, не соответствовало действительности, поскольку действия налетчиков всегда отличали слаженность и четкость.
    Похоже было, что в организме города завелся неизвестный науке крайне опасный микроб…
* * *
    Погромы магазинов очень озаботили многих, но больше всего, пожалуй, директора ликеро-водки (по-старому, привычному наименованию) товарища Джаваняна. И убыток, в основном, лег на него, и обязанность «включать ответку» – тоже. Да и выпад, в общем-то, нацелен в первую очередь в него: тот, кто это сделал, знает, в чью епархию лезет…
    Поэтому уже с семи утра Вартан Акопович сидел за своим рабочим столом, рисовал на листке кружочки и квадратики, соединял их стрелочками, как всезнающий сыщик в захватывающем детективе. Только сыщик из него получался хреновый: фигурки выходили ровные и стрелки прямые, а что они обозначают, он не понимал.
    Про комиссию он на фоне таких событий забыл начисто. А Сумский явился ровно в девять, с ним оба «язвенника» – один по правую руку, второй по левую. И сразу бумаги на стол.
    – Это результаты проверки, в общих чертах. И наши рекомендации.
    – Уже? Так быстро? – вяло удивился Вартан Акопович.
    Он взял бумаги – их было совсем немного, четыре листка. Пробежал глазами. Оцепенел.
    – Да вы в своем уме? – вылетело у него, прежде чем он успел что-то подумать.
    – Вполне, – сухо ответил Сумский.
    Вартан Акопович моргнул, кашлянул, еще раз вчитался в прыгающие перед глазами буквы: «…Очистка воды осуществляется по устаревшей методике с помощью механической фильтрации, процесс озонирования не внедряется, нанотехнологии не используются…В связи с вышеуказанными недочетами, а также игнорированием руководством завода рекомендаций министерства по внедрению инновационных маркетинговых и производственных технологий комиссия считает необходимым принять следующие меры: а) укрепить руководство завода; б) провести переаттестацию и обновление состава высшего менеджмента; в) повысить качественный уровень кадров среднего и низшего руководящих звеньев…»
    Написано было мудрено и малопонятно, но не для такого травленого управленческого волка, как Вартан. Он сразу схватил суть документа. И тут же произошла трансформация – вместо добродушного и гостеприимного хозяина в директорском кресле оказался оборотень: страшный, опасный и готовый на все.
    – Значит, убрать меня приехали? – процедил он, зло ощерясь. – Укрепление… Переаттестация… Обновление!.. Научились словами играться! Это вам не прежние времена! Меня сюда акционеры поставили!
    Последние фразы он прокричал во весь голос.
    – А понравится акционерам, что каждые сутки вашего руководства приносят заводу убытки в 72 тысячи рублей? – не повышая голоса, сказал Сумский. – За месяц вы вынимаете из их карманов больше двух миллионов!
    – Как?! Откуда?!
    – Это всё подсчитано, Вартан Акопович, и даже…
    – Кем подсчитано?!
    – Мной.
    – Фигня! Идите на… отсюда!
    «Язвенники» нервно пошевелились. Сумский оглянулся на них, словно предостерегая от спонтанных действий.
    – Послушайте, господин Джаванян, – сказал он совсем уж официально, как на допросе. – Выручка по Тиходонску упала на треть. Это только за последние два месяца. Случись это в Москве, вас бы не то что уволили, вас бы… Гм… Но уволили бы точно!
    – Так ведь это сезонное… И потом, у нас убытки от преступных действий… Какие-то бандиты наехали… Витрины бьют, склады поджигают! А до этого она всегда только росла!
    – Кто – росла? – уточнил Сумский, деликатно зевнув в ладошку.
    – Да выручка!
    Сумский продолжал смотреть на него, словно не расслышал. Они оба смотрели друг на друга и молчали. Как кролик и удав. На столе у директора зазвонил телефон, но загипнотизированный Вартан Акопович даже не пошевелился, чтобы снять трубку.
    – А все потому, что вы не уделяете внимания инновационным технологиям, – подал вдруг голос один из «язвенников». Голос оказался сиплый и какой-то, прямо скажем, замогильный. Как и положено язвенникам, наверное.
    – А ведь мы вас предупреждали. Потому и показатели у вас самые низкие по области… Нехорошо!
    …Это «нехорошо» еще долго отдавалось в голове Вартана Акоповича похоронным колокольным звоном, заставляя его морщиться и гримасничать в самый неподходящий момент. Он успел пробежаться по цехам, переговорил с начальниками и старшими мастерами, вызвал к себе в кабинет главного инженера, технолога и бухгалтера, изложил краткий план действий по нейтрализации угрозы. Лишь после обеда он почувствовал, что прихватило сердце. Вартан Акопович принял сорок капель валокордина, посидел, подышал. Потом рассортировал бумаги – часть в сейф, часть сложил в портфель. Потом позвонила Милка, предложила закатиться в «Атаманский», поужинать.
    – Не могу, зайка, дела навалились, – скучным голосом ответил он.
    – Тогда я с девочками пойду куда-нибудь кофе выпить! – недовольно ответила Милка.
    «Провались ты со своими блядями! – подумал Вартан. – Я б вам ведро кофе налил и заставил выжрать, в глотки бы заливал, чтобы вы на всю жизнь напились этого кофе! И чего вы его дома не пьете? Почему именно в блядушники всякие набиваетесь каждый вечер!»
    – Ну, ты там не долго, зайка, – сказал он вслух вроде бы доброжелательным тоном. – А я скоро дома буду, позвоню…
    Но отправился он не домой.
    Точнее, не совсем домой.
    Он скомандовал шоферу ехать в «Шанхай», и через полчаса тот припарковал свежую «ауди А8» в центре южноафриканского «бидонвиля», в котором должны жить бесправные угнетенные негры. Правда, на площадке между новыми домами. Хотя дома были новыми, запахи тут все равно витали старые – канализации и помойки. Дежуривший у калитки Додик почтительно поприветствовал его, проводил в дом.
    – Подождите минутку здесь, – он усадил Вартана Акоповича в кожаное кресло в большой прихожей, которую почему-то хотелось назвать не холлом, а просто сенями. – Журнальчики тут, газетки, пятое-десятое… Хозяин скоро будет.
    Через пару минут двери гостиной открылись, там стоял Паяло с торжественно-лакейским выражением на опухшей роже.
    – Можете заходить! – объявил он. – Хозяин ждет вас!
    Вартан Акопович удивленно приподнял брови. Еще бы ливрею надел! Встал, прошел в гостиную. Босой сидел за столом, выложив перед собой покрытые татуировками ладони. На столе стоял графин с золотисто-коричневой жидкостью.
    – Выпьешь портвешку? – спросил хозяин. – Это тебе не «Три семерки» – настоящий, из самой Португалии!
    Вартан Акопович отрицательно помотал головой.
    – И так в голове перезвон, спасибо.
    Он подождал, когда Паяло выйдет, закрыв за собой дверь, оглянулся и спросил, понизив голос:
    – Что тут у тебя за цирк? В магараджу играешь?
    – В кого-кого?
    – Царя индийского!
    Босой хмыкнул, плеснул себе в стакан ароматную жидкость, прищурился.
    – Пристяжь свою дрессирую, скажем так, – сказал он важно. – Воспитываю уважение к старшим. И чтобы перед солидными гостями в грязь мордами не ударили…
    Босой одним махом опорожнил стакан, вытер ладонью рот.
    – А кто эти «солидные» гости? – спросил Вартан Акопович, прикидывая, относится ли он к этой категории.
    – Это не твое дело. Зачем пришел?
    Значит, не относится.
    – Сам знаешь зачем, – Вартан Акопович насупился. – Магазины наши громят, жгут, из Москвы «комиссары» пожаловали, х…й к носу приставили, уволить грозятся за плохие показатели…
    Босой осклабился.
    – Так это им не только тебя, им мусоров наших поувольнять надо заодно!
    – Хрен там. С мусоров спроса никакого…
    Вартан Акопович привычно проглотил комок обиды. Уж больно легко хозяин воспринял весть, от которой его трясет и плющит не на шутку, и даже сорок капель успокаивающего не помогают.
    – Мусора протоколами липовыми трясут, какие-то там планы мероприятий, мать их… Работаем, мол, все в ниточку.
    Босой перестал улыбаться.
    – Я тоже работаю, – сказал он.
    – И что?
    – Пока ничего.
    Босой поскреб пальцами худую волосатую грудь, налил еще, с удовольствием выпил. Вартан Акопович, который был с ним в партнерских отношениях и неплохо ориентировался в положении дел, с удивлением отметил, что не только челядь его, но и сам Босой изменился в последние дни. Стал жестче, увереннее. Важности напускает. Как будто знает что-то, чего другие не знают. Как будто козырная масть у него в рукаве припасена.
    – Позапрошлой ночью опять охранника кончили, стекла побили, прилавки… Чуть не спалили все дотла, черти. – Вартан Акопович вздохнул. – Магазин на Железнодорожной. Там двухметровые витрины, стекло особое, дорогое. Пока привезут, пока установят, пока торговый зал в порядок приведем… Два месяца магазин колом стоять будет. Убытков на полтора десятка миллиона…
    Он прокашлялся, помолчал. Босой никак не реагировал, словно его это не касалось.
    – Я что хочу сказать, – Вартан Акопович облокотился на стол, наклонился к хозяину. – Можешь забить, конечно, что меня турнут с завода и все такое. Это мои личные проблемы как бы… Да. Но завод-то, дело это – наше общее дело. И твоя доля крутится очень немаленькая. Что с ней будет-то, а?
    С улицы слышалось басовитое урчание автомобильного двигателя – там Додик ковырялся под приподнятым капотом «шестисотого». Из кухни тянуло чем-то жареным, пряным, возбуждающим и необыкновенно аппетитным.
    «Баранина. Ягненок, наверное…» – подумал Вартан Акопович.
    Джаваняну вдруг представилось, как он приходит домой, а там его ожидает красавица-жена, похожая на Милку, но порядочная, в атласном халатике, расстегнутом на две нижние и две верхние пуговицы, с блюдом в руках, где горкой навалены его любимые бараньи котлеты с кинзой, сметаной и горчицей. Но это была всего только игра воображения, поскольку жена Антона Саввича красотой никогда не блистала, к тому же четыре года назад она со скандалом и всеми манатками съехала к матери в Череповец. Да и из Милки жена никакая, она только для одного дела годится… Поэтому обычный ужин Вартана Акоповича состоял из приготовленных домработницей Галей макарон по-флотски и стопки «Тихого Дона» спирта высшей очистки.
    Он мог бы каждый вечер ужинать в ресторане или заказывать на дом шикарные меню с икрой, шампанским и теми же бараньими котлетами – как-никак он директор крупного предприятия, деловой партнер таких тузов, как Босой, Карпет и прочие, один из контролеров спиртового трафика Тиходонска. Но это ему не было нужно. Он соскучился по обычной, домашней еде.
    Даже не столько по жрачке, сколько по доверительной атмосфере семейного ужина. Ведь когда-то они с Босым частенько сидели за одним столом, сидели хорошо и подолгу. Было о чем поговорить, было за что поднять тост. Сейчас все по-другому. Каждый сам за себя. Сам за себя и против всех остальных. Криминальная община Тиходонска под действием центробежных сил вышла из состояния равновесия, она раскачивалась, как огромный валун на краю уступа, и вот-вот должна рухнуть в бездну. И обязательно рухнет. Вартан Акопович это чувствовал. Только ничего поделать не мог…
    – Ты за мою долю не парься, добрый такой! – прервал его раздумья Босой. – Как-нибудь сам побеспокоюсь. А насчет того, что стекла бьют и шкодничают, так это я знаю, чья работа…
    Он навострил на гостя выцветшие глаза.
    – Гарик и Мокей с речпортовскими своими, вот кто это. Точно знаю!
    Вартан Акопович сперва остолбенел, поскольку это была, мягко говоря, несусветная чушь, затем открыл было рот, но Босой махнул на него рукой, отметая все контрдоводы.
    – Точно знаю! – гаркнул он. – И точка. Только доказать не могу. Ты вот что… – Он наморщил лоб, что-то соображая. – Охранников своих пока попридержи, все равно от них толку ноль… Так. Я к тебе Батона пришлю с его командой, они подежурят у тебя на точках, присмотрят, но только так, чтобы никто не знал. И все будет ништяк. Недели не пройдет, Гарик уже будет здесь на коленях ползать, объяснилово катать и прощения просить. Вот так. Понял?
    – Да хоть Гарик, хоть сам Гарри Поттер, мне по барабану, – сказал Вартан Акопович. – Только бы шкоды прекратились…
    – Какой еще Гарри Поттер?
    – Да артист один…
    Босой нахмурился, проворчал:
    – Умные все стали, да?.. Ладно. А теперь иди, мне ужинать пора. Батон к тебе завтра вечером подскочит, до шести. Жди.
    Выйдя на крыльцо, Вартан Акопович достал сигарету и закурил. На улице успело стемнеть. Додик на секунду вынырнул из-под капота, кивнул головой на прощание и опять зарылся во внутренности «мерседеса».
    «И чего ему сдался этот Гарик?» – подумал Вартан Акопович, выходя сквозь ворота на улицу «Шанхая». Никакого резона громить магазины и склады «ликеро-водки» у речпортовских не было по той простой причине, что Гарик тоже в доле. Здесь явно было что-то не то. Может, личная вражда? Или у Босого началась паранойя с галлюцинациями?..
    Вероятней всего.
    Хотя Вартан Акопович все-таки предполагал что-то третье.
* * *
    Переулки 1-й и 2-й Парниковый, улицы Чернышевского и Паровозная ничем не знамениты. Но, пересекаясь, они образуют неправильную трапецию, которую в народе зовут «Загон», а еще – «Золотая миля». Хотя первый вариант подходит больше. Это частный сектор на окраине: невзрачные кирпичные и саманные домишки, синие столбики водоразборных колонок. Тиходонские наркоманы знают этот район, как старики знают ближайшую аптеку, как хозяйки знают свой гастроном и торговый центр. И даже лучше. Здесь можно приобрести любую дурь приемлемого качества по сравнительно доступной цене. Для нарика это куда важнее хлеба, молока и валидола. Важнее всего на свете.
    Жизнь в «Загоне» начинается ближе к полудню. Светка-Квашня с побитым оспой лицом выходит с метлой на пустынную тихую улицу, сметает в кучу мокрые листья и всякий мусор перед домом хозяина. Сама похожа на бомжиху, но метет чисто, старается. Она работает на Цыгу-старшего, делает самую черную работу по дому, да и вообще что скажут. Живет в деревянной пристройке за сараями, питается объедками с хозяйского стола. Здесь у каждого торговца есть рабы, такие же, как она. Натуральные рабы – без прав, без прописки, без прошлого и будущего. Это нарики, попавшие в долговую кабалу, опустившийся сброд. Их долг перед хозяином измеряется не суммой денег, а количеством оставшихся дней жизни. Они работают за дозу. Они могут даже убить, если хозяин велит. И их могут убить в любой момент, если ослушаются.
    Вот – Ваня Ситцевый. Он ходит по домам, выбивает деньги у должников, у кого еще можно что-то выбить. Ему под тридцать, он здоровый, колом не перешибешь. Но полный идиот. Почти полоумный. И крепко сидит на «герыче». Как-то наладить собственную жизнь у него не получилось, зато он умеет подчиняться и выполнять приказы. Если Самвел ему велит достать луну с неба, он поставит стремянку повыше и полезет на небо. Если велит открутить кому-нибудь голову – открутит, как лампочку из патрона. Должники не вступают с ним в споры, это бесполезно. Если деньги есть – отдают сразу, если нет – прячутся. Если кто-то не успел спрятаться, тому бывает плохо.
    Где-то после часу «Загон» постепенно наполняется людьми и машинами. Район становится похож на ярмарочную площадь. Громкий говор, смех, крики спорящих, звуки музыки из приоткрытых окон автомобилей. Праздник! Люди идут к Цыге-старшему и Цыге-младшему, к Саше Кумаеву, к Самвелу, к Василисе Крашеной, у которой кроме дури и осетинской водки есть так называемые «комнаты». Как и на ярмарке, здесь можно встретить кого угодно. Больше всего, конечно, обычной швали – молодых людей без определенных занятий, приехавших сюда из спальных районов Тиходонска, из старых кварталов Богатяновки и Речпорта. Лица еще не опустошены, на них не заметно следов деградации (кроме доставшихся по наследству), движения и речь не заторможены, скорее даже напротив: возбуждение бьет через край, «Загон» еще полон загадок и открытий, они здесь – очарованные странники…
    Деловитой рысью снуют мелкие дилеры – опухли со сна, толком еще не проснулись, но время не терпит, пора запасаться товаром для горячей ночной смены в клубах, дискотеках, на корпоративах и прочих мероприятиях.
    В толпе выделяются приличные с виду, одетые в дорогую «классику» люди за тридцать, по которым никогда не скажешь, что они сидят на игле или таблетках. Так оно и есть. Это не наркоши, это – «пудели», личные курьеры, работающие с доставкой на центровых заказчиков, которым то ли влом, то ли по статусу не положено появляться в подобных местах.
    Здесь можно встретить знаменитостей – правда, бывших. Небритый, похожий на старого больного пса Костя Ермилов (просто Костя) когда-то выступал за Тиходонский спортклуб и сборную края по футболу, был неплохим вратарем. Сейчас, как шутят местные, «играет» за спортивный клуб «Опиоид» (хотя по бедности иногда приходится выступать и за команду «Момент»).
    А вот известный в середине 90-х тележурналист Веня Исаковский – он только что вышел от Самвела с шестью дозами «кокса» в кармане, хозяин лично проводил его до крыльца. В лучшие свои годы Веня жил на широкую ногу, работал на крупные московские издания, раздавал оплеухи высоким городским чиновникам, увел красавицу-жену у худрука местного драмтеатра, устраивал шумные кокаиновые пирушки… И так далее и тому подобное. Сейчас он, по слухам, живет на деньги, оставшиеся от продажи квартиры, судится с бывшей красавицей-женой (она снова со своим худруком) и мечется между «коксом» и водкой – из чухмары в запой, как говорится, – не в силах определиться, через какое зелье ему в конце концов откинуть копыта. Кстати, бывшую свою он-таки подсадил на кокаин, она сейчас тоже столуется в «Загоне» – у Цыги-старшего, только не лично, а через «пуделей». Ничего, Цыга знает: пройдет год-другой, и прима областного драмтеатра явится в «Загон» собственной персоной, сперва будет фыркать и швырять купюры, а потом махнет на все рукой и присоединится к этому празднику, который навсегда, до самой гробовой доски, останется с ней. Сползет с чистого «кокса», узнает вкус дешевой шняги… Там недалеко и до метлы и деревянной пристройки, благо что Светка-Квашня к тому времени наверняка загнется, понадобится замена.
    Лица, фигуры, голоса…
    Пей, моя девочка, пей, моя милая
    Это плохое вино…
    Оловянные глаза ментов, закусывающих шашлыком прямо во дворе Василисиного дома – под навесом накрыт богатый стол, крахмальные скатерти и салфетки, хозяйка сама подливает водочки дорогим гостям.
    Заострившиеся от возбуждения и страха мордочки шКолоты, получившей первую в жизни «движку».
    …Оба мы нищие, оба унылые,
    Счастия нам не дано!
    Тупые рожи даунов, свихнувшихся кто от передоза, кто от абстинухи.
    Темное, неподвижное, как у древней статуи, лицо Самвела, вглядывающегося в толпу, в непонятные пока вихри, что закручиваются в конце Парниковой.
    Вихри враждебные веют над нами,
    Темные силы нас злобно…
    Пронзительные звуки автомобильных сигналов. Фаа-фа-фааа!
    Три машины свернули с переулка – сверкают черные полированные бока, гудят сигналы. Вереницей пробираются они к дому Самвела, разрезая на скорости толпу: разойдись, если жизнь дорога!
    Крики, ругань, ругань…
    В «Загон» пожаловали чужие!
    Самвел в позе древнегреческого героя: спина прямая, руки сложены на груди, лицо по-прежнему неподвижно. Менты косятся в его сторону, встают из-за стола, торопливо утирая салфетками жирные губы. Капитан Теслюк прокашливается, пробует голос. Машины чужаков уже у крыльца Самвела, одна из них сносит бампером деревянный заборчик перед огородом, с треском вминает его в землю.
    – Да они вообще ох…ели!!
    Менты тут как тут, Теслюк стучит кулаком в затемненное стекло, кто-то пинает ногой резиновый скат. Стекло медленно отъезжает вниз, капитан наклоняет лицо к открывшемуся темному проему – видно, как прыгают от возмущения толстые щеки, он свирепо рычит и брызжет слюной. Потом щеки вдруг разом обвисают. Из салона слышится негромкий ровный голос. Теслюк какое-то время стоит молча, руки сами собой складываются по швам. Ничего не подозревающий лейтенант продолжает пинать колесо. Голова Теслюка дергается, макушка задевает верхний проем окна. Он высовывается наружу, орет на лейтеху, словно это именно из-за него разгорелся весь сыр-бор:
    – Ты что, в футбол сюда пришел играть, дурья башка? Делать нечего? Так я найду тебе занятие!! А ну, пошли!!
    И менты уходят. Исчезают. Даже не попрощавшись с Самвелом, ничего не сказав, не объяснив, ни единого слова.
    Из машин выходят люди – человек двенадцать-пятнадцать. Глядя на эти лица, сразу понимаешь: парни приехали не за дозой. И уж точно не для того, чтобы посетить «комнаты» Василисы Крашеной. В руках у них ружья и короткоствольные автоматы, некоторые поигрывают гранатами – не теми дорогими фруктами, которые продаются на Тиходонских рынках, а самыми настоящими, боевыми – «РГД-5» и «Ф-1».
    Звуки праздника смолкают, над «Загоном» воцаряется тишина. Вооруженные люди разбиваются на группы, одна перекрывает выходы из подворья Цыги-старшего и младшего (оба семейства занимают по половине уродливо-длинного, как амбар, дома), вторая занимает позицию у особняка Кумаева, третья остается возле Самвела и Василисы. Четвертая группа оттесняет в сторону зазевавшихся нариков, хотя почти никаких усилий для этого не требуется – нарики уже все поняли и сами бегут из опасного места. Чья-то потрепанная «лада», выпустив черное облачко выхлопа, покатилась прочь – быстрее, быстрее отсюда! Слышно, как со скрежетом переключаются передачи.
    – Эй, ты, рожа! Мечи свою дурь из подвала! Ревизия приехала, будем акт составлять!
    Древнегреческий лик Самвела слегка бледнеет, когда в живот ему больно упирается ствол автомата.
    – О чем дурь, какой говоришь? – от волнения Самвел слегка шепелявит и переставляет слова местами.
    – Я тебе, б…дь, объясню, какой дурь!! – орет одетый в черное крепыш и бьет его головой в лицо.
    Охнув, Самвел отступает в дом, пытается закрыть за собой дверь. Его лицо залито кровью, он ничего не видит. Дверь с грохотом и треском отскакивает в сторону, крепыш и его напарник залетают внутрь, опрокинув на ходу хозяина, который безвольной грудой мяса падает на пол, под тяжелые ботинки…
    Со стороны Цыгиного дома слышится короткая автоматная очередь. На кирпичной стене за сараем – оплывающие вниз красные брызги, словно в нее со всей силы вхерачили банкой томатного сока. Ваня Ситцевый упал на колени, ожесточенно молотит себя по голове обухом топора. Выстрел угодил ему в лицо, Ване больно, он хочет достать пулю, выдрать ее из себя, только забыл выпустить из руки топор, которым собирался зарубить одного из нападавших… Любой другой на его месте давно был бы мертв, лежал бы себе и остывал, но Ваня слишком живуч и слишком глуп, он лупит и лупит себя, как испорченный механический заяц, которому вместо барабана подсунули его собственную голову.
* * *
    Рубен Гаригинович Карапетян, он же руководитель нахичеванской ОПГ Карпет, производит впечатление не слишком опрятного человека. Или настолько занятого, что ему недосуг взглянуть на себя в зеркало. Растрепанные волосы, брюки с расходящимися от паха морщинами-«гармошками», разводы от пота под мышками и густой запах чеснока – эти приметы так же характерны для Карпета, как белая борода и красная шуба для Деда Мороза.
    Тем не менее, его дом на Нольной линии – точнее, не дом, а усадьба, занимающая территорию бывшего стадиона «Прогресс» – вызывает совсем другие эмоции. Если как бы «отключить» окружающий нахичеванский ландшафт, может показаться, что это жилище английского лорда где-нибудь в Ричмонде или Челси. Двухэтажный особняк в викторианском стиле, конюшня, парк, аккуратно подстриженные лужайки, искусственный канал и пруд с утками-мандаринками, похожими на яркие резиновые игрушки. На выложенных гранитным бруском дорожках – ни окурка, ни бумажки, ни любого другого случайного сора. Охрана Карпета коротает время между обходами территории в стилизованных под готику домиках-беседках, на входе – коврики с надписью по-армянски, которую можно перевести как «не свинячь, дорогой!». А в доме царит ну просто идеальная чистота. Как в операционной. В комнатах пахнет свежестью и хвоей, в каждом углу тлеет огонек ионизатора, в любое время суток по особняку кентервильским привидением бродит кто-нибудь из прислуги с бесшумным пылесосом в руках.
    Говорят, Карпет в 2003-м прострелил ногу своей жене, когда спьяну поскользнулся на… ну да, на чем-то типа банановой кожуры. С этого все и началось: вроде как Карпет просто свихнулся на чистоте. Ту жену прогнал, сошелся с другой, помоложе, потом с третьей – совсем молодой. Болтали, что и со второй женой они расстались не так гладко: вроде он опять на чем-то поскользнулся, кажется, на арбузной корке, и опять прострелил ей ногу. Конечно, трудно представить, что в богатом доме, где полно прислуги, намусорено, как на центральном рынке в конце торгового дня. Ходили слухи, что Стела, первая, приревновала благоверного к маникюрше Маше, а Леру, вторую, он сам застукал с Антоном. Отсюда и падения, и выстрелы… Да и к Антону у него необъяснимая нелюбовь…
    Как бы то ни было, но ереванские родственники такое поведение в семье не одобряли, у них это не принято, потому отношения с Карпетом прервали. Ну, а в доме началось черт-те что… Невроз такой. Или психоз. Кто-то где-то вычитал, что это называется «рипофобия», т. е. маниакальная боязнь загрязнения. Непонятно только – то ли это Карпет ударился головой, когда поскальзывался, падал да стрелял, то ли действительно валялись на узорчатом паркете корки да шкорки, то ли менты его так достали («мусора» все-таки!)… Кто его знает! Хотя с другой стороны – сам-то Карпет, черный, как жук, обросший густой щетиной и пахнущий чесноком и потом, кажется здесь единственным источником нечистоты, этаким большим, уродливым жирным микробом…
    – Рубен Гаригинович! – начальник охраны Омар церемонно прокашлялся в трубку. – Тут старший Цыга самолично на одной ноге прискакал, чего-то у них в «Загоне» случилось… Примете – или сами пусть разбираются?
    Карпет отдыхал после обеда, развалившись в кресле на террасе второго этажа. Он видел отсюда большую часть своей усадьбы: охранников, обходящих периметр и прогуливающихся по дорожке, рабочего с газонокосилкой, няньку с маленьким Артурчиком, кормящих мандаринок в пруду, видел он Цыгину красную «ладу» у ворот, видел и Омара с телефоном, который почтительно развернулся в сторону террасы, как мусульманин разворачивается в сторону Мекки, совершая намаз. И чувствовал себя царем: собственная империя, покорная челядь, денег немеряно, двадцатипятилетняя красавица Ева – «Мисс Тиходонск-2004», смышленый сынок Артур – продолжатель рода, со всех сторон идут люди: за помощью, советом… Вот и Цыга, который у себя барон, а как припекло – заявился на поклон… А он, повелитель всего этого мира, он вправе карать и миловать, превозносить и развенчивать…
    – Так что, Рубен Гаригинович, гнать его? Или…
    – Или. Пусть заходит, – коротко бросил в трубку хозяин.
    В доме имелся лифт с кондиционером, который Карпет с удовольствием демонстрировал своим гостям, однако посетителей ранга Цыги в него не приглашали. В сопровождении Омара Цыга поднялся в кабинет хозяина по широкой лестнице, тяжело вздыхая и припадая на левую ногу.
    – Ну что? – спросил Карпет.
    – Плохо, – сказал Цыга.
    Карпет некоторое время смотрел на него, как бы прикидывая, насколько все плохо. Потом повернулся к Омару:
    – Собирай бригаду, жди моей команды.
    Начальник охраны кивнул и вышел.
    – Рассказывай дальше, – велел Карпет.
    – Худо совсем, ой!.. – продолжил Цыга. – Приехали молодые с пушками-гранатами. Думали, собровцы. Но это не собровцы. Думали, нацики речпортовские. Не нацики. Не знаю кто. На дорогих машинах, прямо по людям проехали. Вышел человек Самвела – пристрелили как собаку. Фашисты прямо. Построили всех: Василису, Самвела, Кумаева, брата моего. Телефоны отобрали, били по лицу. Отдай товар, говорят. Все, что имеешь, отдай. Я ушел, меня не поймали. Как все было, так и говорю.
    Цыга-младший замолчал.
    Было Цыге чуть за пятьдесят. Он с девяти лет торговал наркотой, хотя сам не употреблял, поэтому жил легко и радостно, и старился красиво, все больше становясь похожим на легендарного Будулая. Среди нахичеванских толкателей дури он выделялся непревзойденным знанием предмета торговли (даже знал, что по-английски наркотик будет – «друг»), лисьей хитростью и чутьем. А также полным отсутствием совести. То есть абсолютно полным. В том, что касается совести, Цыга-младший был химически чист – это признавали даже его коллеги.
    Карпет рассеянно глядел в сторону и поглаживал скрипящую щетину на щеке.
    – А менты? – обронил он.
    – Ментов прогнали. Сказали: «пшёл!» Они ушли сразу.
    – А что Эдик, Давид, Казан… Что другие твои орлы?
    – Там гранаты-автоматы-пулеметы, Карпет, ты что!.. – Тень глубокой печали прошла по лицу Цыги. – Я таких автоматов раньше не видел! Они тоже не видели!..
    – Таким, как вы, любой обрез страшным автоматом покажется, – усомнился Карпет. – Что с товаром?
    – А? Что? – беспокойно переспросил Цыга. – Ну-у, с товаром… – Он тяжело вздохнул. – Самвел свой товар отдал, сам видел.
    – Ты за себя отвечай, не за него. Где твой товар?
    Цыга неуклюже переминался с ноги на ногу, вздыхая и возводя очи горе. Карпет даже не предложил ему присесть.
    – Это правда, – согласился Цыга. – Мой товар остался там. Я пришел к тебе за помощью, потому что это и твой товар тоже.
    Это была чистая правда, поскольку и оптовики и рядовые толкачи в Нахичевани и Тиходонске – все они ходили под Карпетом, с каждой понюшки Карпет имел свою долю.
    – Так почему сразу не позвонил? – рявкнул Карпет.
    – Я ж говорил – телефоны отобрали…
    – А эти твои… клиенты, мать их? У них тоже отобрали? Их же там табуны ходят!
    – Не знаю, – Цыга развел руками. – А куда они будут звонить? В ментовку, что ль?
    Скользкий Цыга человек. Карпет с удовольствием убил бы его на месте, но боялся запачкать ковер. Делать нечего, он взял трубку и набрал Омара, поскольку ситуацию в «Загоне» надо брать под контроль.
    Карпет слушал гудки в телефонной трубке и хмуро смотрел на Цыгу, на его благообразную будулаевскую рожу. Ну почему так бывает, что какая-нибудь человеческая дрянь с виду выглядит прилично и даже нравится бабам? А он, Карпет, мужчина достойный и смелый, – должен существовать в этом коротконогом потном теле и каждую минуту видеть свой огромный, на пол-экрана, нос? Это не поддавалось объяснению и только вызывало грусть.
    К тому же Омар почему-то не поднимал трубку.
    Карпет произнес длинное армянское ругательство, вышел на террасу и крикнул по-простому, без трубки:
    – Омар!
    Омара не было видно. Не только Омара – вообще никого. Парк и ведущая к дому аллея были пусты. Охранники не бродили по периметру и дорожкам, рабочий не косил траву, нянька с Артурчиком не кормили уток… Утки – да, утки были на месте и спокойно плавали в пруду. Но вся остальная картина спокойствия не внушала.
    Карпет прислушался. В его владениях стало очень тихо. Даже пылесос не работал (ведь и самая бесшумная модель издает какие-то звуки). Такого не случалось уже на протяжении многих лет.
    Он снова набрал Омара. Потом его помощника.
    Карпет вернулся в комнату, собираясь отправить Цыгу на поиски какой-нибудь живой души.
    – Эй, слушай!..
    Цыга исчез.
    Кабинет был пуст.
    Карпет громко хмыкнул, словно они играли в прятки и старый наркобарон мог прятаться под его рабочим столом. Но под стол заглядывать не стал, а прошел прямо к двери и распахнул ее резким движением.
    В полумраке из коридора на него смотрели белые неживые глаза всадников на гобеленах, блестели бронзовые завитушки старинных подсвечников. Коридор тоже был пуст. Необитаем. И почему-то дул сквозняк и тянуло застоявшейся водой с пруда.
    – Б…дь, дармоеды!!! – заорал в бешенстве Карпет.
    Помолчал, подышал.
    – Кто-нибудь есть живой, а?..
    Где-то на первом этаже почудился осторожный звук шагов, словно кто-то крался на цыпочках.
    – Где прячешься, сука?!! Гд е пацан, а?.. Найду, б…дь, ноги поотрываю!!!
    Последняя фраза, видимо, адресовалась его третьей по счету молодой жене. Или прислуге. Или охране. Или им всем вместе.
    Вместо жены и охраны он заметил какую-то коричневую фигуру в витражном окне лестничной клетки. Всего несколько секунд назад ее здесь не было, Карпет готов был поклясться в этом. Окно почему-то оказалось распахнуто настежь, фигура сидела на подоконнике в довольно свободной позе и держала на весу темный предмет, по очертаниям походивший на кальян. Или на автомат. Но зачем кальян проникшему в охраняемый дом незнакомцу?!
    Карпет не стал строить догадки, а тем более удивляться или возмущаться. Он бросился было в свой кабинет, где лежала в столе хромированная «беретта», но резко остановился, будто ударился о бронированное стекло. В коридоре загорелся свет. Здесь стояли вооруженные до зубов незнакомые люди; сидящий на подоконнике парень скалил на Карпета зубы и целился ему в грудь из короткоствольного автомата.
    – Не дергайся, Карпет, – пророкотал чей-то бас. – А то будет то, что с твоей охраной…
    Карпет благоразумно поднял руки. Кто-то ловко обшарил его с ног до головы.
    – Молодец, не носишь железок дома, – раздался тот же бас. – На охрану надеешься?
    И тут он понял, что жизнь изменилась, что он никогда не увидит Омара и других охранников, да и неизвестно, сколько он сам проживет…
    – Да вы знаете, кто я?! – грозно прорычал он.
    – Знаем, знаем…
    В резную дверь вошел парень с низким скошенным лбом, развитыми надбровными дугами и выстреливающими из-под них пронзительными светлыми глазами. Он был бы похож на гориллу, если бы не коротко подстриженные волосы и аккуратная одежда: отглаженные джинсы, белая рубашка с синим шейным платком, короткая кожаная куртка. Парень держал за руку маленького Артурчика, с ног до головы перепачканного арахисовой халвой и шоколадом, которыми он, видимо, кормил уток в пруду. Увидев отца, мальчик не проявил никаких эмоций, и это было странно.
    – Ты кто такой? – гаркнул Карпет. – Откуда взялся? Отпусти мальчишку! Я тебя…
    – Здесь не ты решаешь, что кому делать, – сказал неандерталец спокойно. – Иди, сядь.
    Чтобы хозяин больше не сомневался, кто тут на самом деле все решает, ему сунули тяжелым прикладом в солнечное сплетение, а потом в лицо. И поволокли в кабинет, бросили в глубокое кожаное кресло. До ящика стола и до «беретты» можно было дотянуться рукой, но делать этого ему не хотелось. Артурчик безразлично рассматривал висящую на стене картину. Это тоже выглядело неестественно и странно.
    – Ситуация следующая, – сообщила «горилла» полулежащему в кресле Карпету. – На Парниковой сейчас мои люди. Если я скажу, через десять минут там будет зона, свободная от наркотиков. Причем еще долго никому даже в голову не придет толкнуть там хотя бы таблетку димедрола. Это только начало. А через неделю то же самое будет во всей Нахичевани.
    – И чего ты хочешь? – покосился на него Карпет заплывшим красным глазом. – Мира во всем мире, б…дь? Россия – континент здоровья? Трезвость – норма жизни? Кто ты такой вообще? Пацана отпусти!
    – Я Жора Каскет, – сказал мужчина. – Но вопрос в другом: кто ты. И что ты будешь делать. Я отвечаю по порядку: ты – никто. И будешь делать то, что я скажу.
    – Ты омудел!! – заскрипел зубами Карпет. – Я в Нахичевани – главный!! Ты не выйдешь отсюда! Тебя на полоски порежут и в косичку завяжут!!
    Жора только качнул головой. Вперед шагнул парень с длинным лошадиным лицом, буднично ударил Карпета в грудь прикладом. Послышался отчетливый треск кости, Карпет охнул высоко, по-бабьи, и опрокинулся вместе с креслом на пол. Его подняли, усадили. Лицо Карпета стало зеленоватым, он тяжело, с хрипом дышал.
    В доме по-прежнему царила неестественная «тишина». Маленький Артур сонным, расфокусированным взглядом посмотрел на отца и сунул в рот большой палец. Карпета пронзила ужасная догадка, у него даже в голове помутилось.
    – Ты здесь не главный с этого дня, – сообщил ему Жора. В доме по-прежнему царила неестественная тишина.
    – Что ты хочешь, говори, – проскрипел Карпет.
    – Я хочу, чтобы все осталось по-прежнему, – сказал Жора. – Твои люди торгуют, твои клиенты покупают. Все, как и раньше. Это хороший устоявшийся бизнес, я не хочу ничего менять. Только товар будет мой. И цены, и проценты тоже мои.
    – Это как ты захочешь. Можешь покупать товар у меня и скидывать его дальше по цепочке. Будешь что-то вроде начальника отдела снабжения…
    Каскет плюнул ему под ноги.
    Жора опустил голову, взглянул на жирный красный плевок.
    – А можно и по-другому, – сказал он спокойно. Повернулся к парню с лошадиным лицом, спросил:
    – Сколько времени прошло?
    – Десять минут, – ответил тот.
    – Артур, эй! Посмотри на папу, – сказал Жора, пощелкал пальцами перед лицом мальчишки. – Поди сюда, Артур. Ты меня слышишь?
    Артур даже не пошевелился, словно спал с открытыми глазами.
    – Бесполезно, шеф, – сказал парень с лошадиным лицом. – Теперь хоть киянкой по башке. Пошла реакция…
    – В чем дело? Артур!! Что вы с ним сделали, суки? – страшно выкрикнул Карпет, пытаясь встать. Его тычком вернули в кресло.
    – А насчет «марочек» ты хорошо придумал, Карпет… Сыночка тоже надо к наркоте приучать!
    Кто-то из свиты Каскета громко заржал и сразу смолк.
    – Пока скормили ему таблетку димедрола, – буднично сказал Жора. – Проспится – и все. А будешь выступать – посадим на иглу, и дело с концом. Ты же сажаешь чужих детей! Так что выбирай.
    У Карпета задрожала нижняя челюсть, а из глаз брызнули слезы. Так жестоко, бессовестно и нагло с ним никто и никогда не обходился. Он обходился так с другими людьми, но с ним – никто и никогда.
    – Х…й с тобой! Твоя взяла! Бери все! Все твое! – прорычал он, всхлипывая и размазывая по лицу кровавые сопли. – Только отпустите ребенка, б…ди!
* * *
    Омар лежал поперек беседки, уронив голову на забрызганный кровью коврик с надписью по-армянски «Не свинячь, дорогой!». Убит был и Лыжник, дежуривший на северной части периметра – его нашли там же, в кустах. Всех остальных обезоружили и согнали в конюшню, включая нянечку и газонокосильщика. Цыгу, домашнюю челядь, двух охранников и свою жену Карпет обнаружил запертыми в спортзале в цокольном этаже. Женщины рыдали, мужчины прятали глаза. Цыга изображал на лице страдание.
    – Твари! Ты должен их убить! – визжала в истерике Ева. – Он схватил меня и поволок, словно какую-то девку! Он мне чуть руку не сломал! Убей их! Убей их сейчас же!!
    Карпет ударил ее ладонью по лицу, дернул за волосы и ударил еще раз.
    – Даже про Артура не спросила, сука!.. – орал он, отвешивая пощечины одну за другой, не обращая внимания на дикую боль в переломанной ключице. – Привыкла только о себе думать! Бросила пацана! Бросила, сука! Это тебя убить надо!
    На этот раз он, скорее всего, стрелял бы не в ногу. Всю башку бы ей разнес, точно… Он осмотрелся.
    Челядь замерла, боясь пошевелиться.
    – Про то, что было, всем забыть! Ничего не было!
    – А-а… А что с Артурчиком?.. – проскулила жена. – Что-то случилось?
    – Димедрол ему дали, спит в кабинете, – сказал Карпет. – Вызывай врача, иди к нему, смотри, делай что надо!
    Ева снова завыла-запричитала, но каким-то неестественным, выводящим из себя голосом.
    – Заткнись!
    Замолчала. Карпет встал и пошел к выходу. Надо было что-то делать, но впервые в жизни он не знал – что. Его мир лопнул и развалился на тысячи мелких осколков. Да и у него самого внутри словно что-то надломилось. Прежний Карпет, король нахичеванских, перестал существовать.
* * *
    – Да, входите.
    Вошел Сумский. Один. Длинный, не по сезону, плащ из тонкой ткани, похожей на некогда модную «болонью» (гестаповский фасон – где такие продают, интересно?), чемоданчик в руках. Лицо расслабленное, даже улыбается. Будто в отпуск собрался.
    – Наверное, пришли попрощаться, – предположил Вартан Акопович.
    Вставать из-за стола он не собирался.
    – Да, – сказал Сумский. – Моя работа закончена. Отчет отправлен по инстанциям. Вот… Пора уезжать. – Он посмотрел на часы, вздохнул. – Через три часа буду дома.
    – Счастливого пути, – буркнул Вартан Акопович и зашелестел бумагами.
    Только Сумский почему-то не уходил, стоял на месте, прикрыв чемоданчиком колени.
    – Вы знаете, даже жаль немного, – произнес он распевно, в режиме монолога. – Привык, что ли? Странно, да?.. – Вартан Акопович, не поднимая глаз, почувствовал, как Сумский растянул тонкие губы в улыбке. – Вот так приедешь в какую-нибудь дыру, вцепишься, ухватишься, ругаешься, разгребаешь всякую грязь днем и ночью, без передышки… А потом, в самый последний момент, понимаете, не хочется уезжать. Будто сроднился, что ли. Привык. У вас бывало такое?
    – Да в конце-то концов!.. – чуть не крикнул Вартан Акопович, теряя терпение. И тут же скривил лицо в ехидной гримасе: – Может, желаете стопочку вишневой на посошок?
    Сумский подумал.
    – Не откажусь.
    Это было уже слишком. Вартан Акопович выпрямился на стуле, сложил руки на груди и уставился на председателя комиссии испепеляющим взглядом.
    – Уксусу вам со стрихнином, а не вишневой!
    Сумский нисколько не расстроился, согласно покивал головой, словно именно на коктейль из уксуса со стрихнином он и рассчитывал, только стеснялся об этом попросить прямо. И вдруг спросил задушевно:
    – Сколько вы хотите, чтобы уйти по-хорошему?
    Вартан Акопович шаркнул стулом, набрал в легкие воздуху и рыкнул:
    – Вон отсюда! Во-он!
    – То есть по своей воле уходить не собираетесь? – уточнил Сумский.
    – Нет!
    – Будете цепляться за должность, поднимать все свои связи, использовать все возможности?
    – А это мое дело! Я знаю, что делать! Во всяком случае, выкинуть себя, как щенка, я не дам! Я вам не мальчик какой-нибудь! Акционеры не позволят! Акционеры за меня! Я буду биться до последнего!
    Сумский печально усмехнулся, рассматривая своего собеседника с каким-то странным любопытством, как объект научного исследования.
    – А зачем вам все это? – тихо спросил он. – У вас хороший дом, хорошая машина, хорошая молодая девушка… Есть денежный запас на старость, есть коттедж в Испании… Отдыхайте, наслаждайтесь жизнью…
    – Не твое дело! – истошно заорал Джаванян. – Что ты меня учишь, как жить и что делать? Пошел вон отсюда!
    – Ну, так – значит так, – неожиданно легко согласился Сумский.
    Он подхватил свой чемоданчик, повернулся и быстро вышел из кабинета, не сказав больше ни слова.
* * *
    В понедельник директора Джаваняна не пустили на территорию завода.
    Четыре незнакомых амбала в сине-черной форме заводской охраны преградили директору дорогу на проходной. Рядом с ними крутился какой-то толстенький маленький бородач – чисто гномик из сказки, в костюме за тысячу долларов:
    – Я новый начальник юридического отдела! Ваше появление здесь незаконно!
    И тут же вручил Вартану Акоповичу приказ об увольнении, подписанный председателем правления АО. Директор прочел приказ, скомкал и бросил бородатому в лицо.
    – Можешь подтереться этой бумажкой! – заявил он. – Это подделка. Фамилия этого председателя мне незнакома. Уволить меня может только собрание акционеров. Так что отвалите все в сторону и пустите меня по-хорошему!
    Он отшвырнул в сторону гномика, протиснулся между сине-черных, дернул за штангу турникета. Турникет оказался заблокирован, в кабинке на вахте сидел какой-то новый вахтер.
    – Открывай! – заорал на него Вартан Акопович.
    Тот лишь молча смотрел из-за стеклянной перегородки.
    – Ну, как вам не стыдно, Вартан Акопович, ай-яй-яй! – прыгал перед ним мячиком, увещевал его борода. – Здесь нет никакой подделки, вы прекрасно это знаете! Вы такой же наемный работник, как и все остальные! Как любой технолог, рабочий или уборщица! Чтобы вас уволить, совсем не обязательно собирать общее собрание! С какой это стати? А правление у нас новое, и председатель новый! Пригласили лучших специалистов из самой столицы!.. И не смейте меня швырять, в конце концов!
    Он вдруг ощерился.
    – Это противозаконно!
    Вартан Акопович подтянулся на руках, неловко попытался перепрыгнуть турникет – не успел. Сине-черные охранники подхватили его под руки, оторвали от турникета и выволокли на улицу.
    – Лучше не выступайте, папаша, – негромко сказал один из них. – Без балды говорю, от чистого сердца… Идите домой от греха…
    Около проходной собрались люди – человек двадцать-тридцать. Вартан Акопович узнал главбуха и начальника спиртохранилища, с которыми несколько дней назад обсуждал план защиты завода.
    – Ну, что встали, товарищи трудящие? – развязно обратился к толпе второй охранник и хлопнул в ладоши. – Уже восемь, рабочий день начался! Или вам прогулы записывать?
    Люди опустили глаза и заторопились на проходную, сине-черные встали по обе стороны от двери, охраняя вход.
* * *
    Босой тоже посоветовал не рыть копытом землю.
    – Разберусь, – сказал он. – Растолкаю маленько свои дела, потом разберусь и с твоими. Ты не колотись, главное. Это обычный развод, сам понимаешь… Я с ними разберусь, – повторил он. – А ты отдохни пока, съезди куда-нибудь. Вон, в Дубае, говорят, бархатный сезон начался…
    – Какой Дубай? – взвился Вартан Акопович, тряхнув мокрой от пота прядью. – Меня на завод не пускают! На мой завод!
    – Завод твоим никогда не был и не будет, – недовольно напомнил Босой. Он был похож в эту минуту на старого пса, у которого отнимают кость.
    – Тебя поставили на руководство как проверенного, как нашего человека…
    – Так я и хочу руководить! – поспешно вставил Вартан Акопович.
    – И руководи, если пороху хватает! А нет – так слушай, что я говорю! И делай, как сказано! Ты человек наемный, коли на то пошло!
    Вартан Акопович оторопело посмотрел на него. Эти слова он уже слышал сегодня – от бородатого гнома на проходной. И никак не ожидал, что их повторит Босой, человек совсем другого круга, образовательного уровня и другого словарного запаса, вдобавок его кореш и партнер.
    – Но ведь… Как же… – Бывший директор, видно, хотел обсудить это феноменальное совпадение, но почему-то передумал и сказал только:
    – Ладно. Поеду в Дубай.
* * *
    Но вместо Дубая Вартан Акопович в тот же вечер поехал на улицу Профсоюзную, с домашним визитом к главному инженеру «Дон-Кристалла». В результате непродолжительной и трудной беседы (главный инженер надеялся благополучно доработать до пенсии) Вартан Акопович выяснил, что сегодня рабочему коллективу был официально представлен новый директор – некто Мордвинов, москвич, красавец, спортсмен, выпускник Академии торговли и прочая, прочая, прочая, который заявил, что с этого дня на заводе начинается эра процветания и благоденствия. При этом бухгалтерский отдел (за исключением главбуха) полным составом отправили на пенсию, на сто процентов обновили состав заводской охраны… Главный инженер также намекнул на существование некоего сговора среди акционеров, в результате которого буквально в одночасье была произведена замена старого состава правления на новый, московский. То есть, выходит, Вартана Акоповича подставили свои же, поскольку и Карпет, и Босой, и еще кое-кто из братвы, закамуфлированные под всякие ООО «Березка» и СП «Дубинушка», были одними из крупнейших акционеров «Дон-Кристалла»…
    Новость неприятная, жгучая, как кислота. Хотя может еще оказаться, что это только слухи. Вартан Акопович очень надеялся на это. Он привык доверять Босому. Собственно, ничего другого ему и не оставалось: как-никак Босой король и хранитель, а Вартан Акопович – всего лишь «наемное лицо»…
    После бессонной ночи утром вторника огорошенный, расстроенный, он собрался и уехал. Но опять-таки не в Дубай – в Москву. Уехал за правдой. Траекторию его трехдневных московских похождений точно никто не знал. Но все были в курсе, что его близкий родственник Гурген решает в столице все вопросы. Его так и зовут «решала». Говорят, Джаваняна на самом высоком уровне приняли в Орликовом переулке, где раскинулся Минсельхоз, и в Китайгородском проезде, то бишь, в Министерстве торговли, и даже в Генеральной прокуратуре… Но это все только догадки, поскольку сам Вартан Акопович ни в какие подробности о путешествии не вдавался, а новые люди из «Дон-Кристалла», которых будоражили междугородные звонки, электронные письма и прочие сигналы из белокаменной, тем более ничего не говорили… Они лишь скрежетали зубами в бессильной злобе.
    Поскольку произошло чудо: Вартана Акоповича восстановили в директорской должности.
    Решение было принято на экстренном заседании правления АО ровно через неделю после скандала на проходной. Причины такого резкого поворота отношения к директору объяснялись «недостаточной и, в отдельных случаях, искаженной информацией о деятельности Джаваняна В.А. в должности директора завода…».
    Мордвинова отстранили от руководства, вместе с ним завод покинули новые начальники юридической службы и службы безопасности. Старая команда – главбух, главный инженер, технические руководители и руководители подразделений – встретили Вартана Акоповича сердечно, хотя и с некоторой долей неловкости, поскольку волей-неволей, а все-таки сотрудничали с врагом, как говорится, на оккупированной территории. И никуда от этого не денешься. Вартан Акопович зла ни на кого не держал, улыбался, со всеми здоровался за руку. Правда, теперь рядом с ним постоянно маячили одетые в непривычные для них костюмы и модельные штиблеты Батон, Рыба и Адидас-младший. По особому распоряжению опытного Босого они выполняли роль личных телохранителей.
    Итак, после семидневного перерыва накачанный валокордином Вартан Акопович вернулся в свой кабинет. В воздухе витали запахи новой мебели и краски. Левая от входа стена была зачищена и оклеена белыми обоями под покраску, в углу видны следы «пробников» – бежевый, голубоватый, зеленоватый и кирпично-красный. «Бежевый, пожалуй, сойдет», – подумал Вартан Акопович.
    За этот короткий срок Мордвинов успел сменить всю обстановку, включая старое директорское кресло. За модным столом в форме загнутой капли сейчас стояло какое-то невиданное сооружение, похожее то ли на кресло стоматолога, то ли на орудие пытки. Вартан Акопович осторожно опустился в него, невольно представляя, как из обтянутой черной кожей поверхности предательски выскакивают острые лезвия, иглы или что-то в этом роде.
    Ничего не выскочило.
    Вартан Акопович еще раз усмехнулся и стал приводить в порядок бумаги.
* * *
    Облаченный в яркий спортивный костюм, Лис читал за завтраком газету. Время от времени он отрывался от чтения, чтобы взять со стола чашку с кофе, сделать глоток и полюбоваться на Ребенка, ковыряющуюся в стаканчике с йогуртом. После чего возвращался к газете и долго искал место, где остановился. Ребенок тоже украдкой наблюдала за ним. Лис в домашнем наряде – зрелище редкое. Как и все остальное сейчас: неспешный, как в голливудском кино, семейный завтрак, тишина, спокойствие, негромкая музыка из айфона… Это просто чудо. У Лиса никогда не было выходных в обычном смысле слова. Сейчас он пользовался отгулом за ночные дежурства. Точнее, пытался воспользоваться.
    – Ну что там пишут? – поинтересовалась Катя, чтобы нарушить молчание.
    – Все плохо, – сказал Лис. – Самолеты падают, вертолеты разбиваются, дискотеки горят… А через несколько лет проблемой в стране станут депрессии и неврозы. Я бы уже сейчас начал сажать журналистов. Или сечь их на площадях…
    Он допил кофе, сложил газету и бросил на пол. Любящий во всем толк, порядок и симметрию, Лис постоянно швырял газеты где попало, словно подчеркивая этим свое к ним отношение. Особого хаоса в квартире это, правда, не создавало – газеты читал он редко.
    – Что будем делать? – спросила Ребенок.
    Он встал, посмотрел на часы, потянулся.
    – Нам надо срочно куда-нибудь смотаться. Подальше, где сеть не ловит…
    Он повел узким хрящеватым носом.
    – Поехали в «Сторожевую вышку»!
    Он решительно сграбастал Ребенка в охапку и понес куда-то прочь из кухни.
    – Все, решено! В «Вышку»!
    – Какая еще «Вышка»? Зачем?
    – Это такой хутор, типа ресторана. Там тихо, уютные домики, озеро, лодки… А еще там готовят настоящий казачий кулеш! И раков к пиву подают!
    – А по-моему, ты несешь меня в спальню, – заметила Ребенок. – При чем здесь кулеш с раками?
    – Кулеш – не знаю. Раки – очень даже при чем!
    Он уложил Ребенка на кровать, зубами оттянул вниз замок «молнии» на халате и поцеловал маленькую нежную грудь. Сперва левую, потом правую.
    – Но я не хочу никаких раков, Фил! – услышал он голос Ребенка. – И на хутор не хочу!
    – И даже казачий кулеш не хочешь? – уточнил Лис.
    – Не хочу.
    – А чего же ты хочешь? – удивился он.
    Ребенок встала, застегнула халат, подошла к туалетному столику, взяла какой-то пузырек и стала рассматривать, будто собиралась прочесть ответ на крохотной розовой этикетке. Лис смотрел на нее.
    – Так в чем дело, малыш? – сказал он.
    – Я все понимаю, Фил, – проговорила она. – Тебе хочется в какую-нибудь глушь, чтобы никто не достал. Это ясно. Уйти на дно, спрятаться, отвлечься от своей работы и все такое…
    Она поставила пузырек на место, повернулась к нему.
    – Но я-то всю неделю жду твоего выходного, готовлю какие-то наряды, строю планы!.. Совсем другие планы, понимаешь?
    Лис откинулся на кровати, опершись на локти, и смотрел на нее.
    – И какие именно планы ты строишь? – спросил он.
    – Я хочу побыть на людях, на других посмотреть, себя показать… Давай сходим на концерт, вчера Стас Михайлов приехал…
    – На концерт? – озадаченно переспросил Лис. – А кто такой этот Михайлов? Ты знаешь, я как-то не очень люблю концерты…
    Она упрямо тряхнула густыми волосами.
    – Я хочу к людям, где музыка, где что-то происходит, что-то меняется, где все веселятся! А не на хутор, к кулешу и ракам! Я и так, считай, ничего не вижу, кроме этих четырех стен! Ты что, голодный?
    – Да нет, почему обязательно голодный?
    Из прихожей послышалась синтетическая трель «Турецкого марша» Шопена – звонил телефон Лиса.
    – Вот черт!..
    Он подождал – один звонок, второй, третий. Может, кто-то ошибся номером или звонит просто так, без срочных дел… Может же такое быть?
    Неспешной походкой, словно надеясь, что проклятый телефон все-таки заткнется прежде, чем он его найдет, Лис дошел до прихожей, нашел плоскую черную трубку.
    – Коренев слушает.
    – В районе Цыганского озера обнаружены два трупа, товарищ подполковник! – резким голосом доложил дежурный капитан Дроздов. – Двое мужчин. Есть подозрение, что один из них – охранник Карпета, Омар.
    Слушая, Лис прошел в туалет, сплюнул в унитаз собравшуюся горькую слюну и спустил воду. Чудес не бывает.
    – Что-нибудь еще?
    – Больше происшествий нет, – сказал Дроздов.
    – Понял, – сказал Лис. – Высылайте машину.
    Он вернулся в спальню и стал переодеваться. Ребенок сидела на кровати, подобрав голые ноги, уперев подбородок в колени. Волосы рассыпались по плечам, губы надуты, из-под челки смотрят позеленевшие – наверное, от скуки – глаза с пушистыми ресницами.
    – Ну? – спросила она, почти не разжимая рта. – Опять что-то случилось?
    – Да, – сказал Лис.
    – Значит, вопрос, куда идти, отпал сам собой?
    – Выходит, так…
    – Как обычно, – заметила она.
    Лис закрыл дверцы шкафа, повернулся к ней. Она как-то по-особому хорошела, когда злилась. Приправленная злостью природная красота доходила до совершенства, до болевого порога. Странно. Обычно бывает наоборот.
    – Пригласи кого-нибудь из подруг, посидите за чаем, – предложил он. – А лучше просто почитай что-нибудь. Чехов там…Островский, Куприн…
    – Толстой, «Анна Каренина», – сказала она, глядя перед собой.
    – Почему именно «Анна Каренина»?
    – Не знаю, Фил. Может, потому, что она бросилась под поезд.
    – Только не надо драматизировать, – сказал Лис, чтобы хоть что-то сказать.
* * *
    Нельзя сказать, что с Машкой Кутеповой, известной больше как Подмышка, у них была какая-то особая страстная любовь. Иногда Батон бил ее, иногда дарил шмотки и конфеты, а однажды после дикого загула преподнес ей японский чайный сервиз на шесть персон, весь в красных гейшах и драконах. В тот же день, правда, сервиз он разнес в пыль, а Машку чуть не прирезал на почве ревности… Короче, все у них было как у всех.
    Но когда Машка по-пьяне вывалилась с балкона шестого этажа, он здорово переживал. Ушел в глубокий траур. То есть беспробудно пил. Не так, как раньше (а Батон мог не просыхать неделями), а с каким-то небывалым даже для него энтузиазмом: мешал водку с кокаином, разводил в портвейне экстази и героин, потом не спал сутками, орал и носился с ножом по дому и по улицам, все кого-то искал и не мог найти.
    Однажды Босой вызвал его к себе и долго беседовал за закрытыми дверями. Сразу после аудиенции повеселевший и даже вроде как протрезвевший Батон отправился в «Респект» и купил себе цивильный костюм на двух пуговицах. Он был временно командирован в телохранители к Джаваняну, который больше не доверял своей заводской охране. Вместе с Рыбой и младшим Адидасом Батон сопровождал директора на работу и с работы, ходил с ним по цехам и на всякие совещания, а в свободное время лапал мойщиц и трепался за жизнь с директорской секретаршей. Что и говорить, работа непыльная, хорошо оплачиваемая, разрешение на пушку в кармане, почет и уважение. Но в то же время требующая строгого соблюдения норм трезвости.
    Только о какой трезвости может идти речь, когда вокруг тебя тонны спирта, а со стороны розливного цеха доносится волнующий стеклянный перезвон? Поэтому Батон держался из последних сил и иногда, в конце дня, поддавался натиску зеленого змия.
    …Возвращались в восемь вечера. Джаванян ехал пассажиром на своей «ауди», за рулем сидел Рыба. Следом на новенькой «бэхе» мчались, то и дело норовя выскочить вперед, Адидас и Батон. Батон сидел за рулем, прихлебывая время от времени пиво прямо из бутылки. Он был уникальной личностью. Время для него бежало то быстрее, чем для остальных людей, то медленнее, но никогда не совпадало с тем временным потоком, в котором бултыхались обычные тиходонцы. Когда «ауди» директора остановилась напротив ворот его дома, Рыба заглушил двигатель, а Джаванян начал выходить из машины, у Батона произошел очередной релятивистский заскок. Со скрипом тормозов и грохотом его «бэха» въехала в зад «ауди», раскурочив оба бампера и сбив с ног хозяина, находившегося в тот момент в состоянии неустойчивого равновесия. Вартан Акопович упал на асфальт. Почти одновременно – не успел еще воздух остыть от звука удара и матюков, – все услышали отчетливое «так-так-так» автоматной очереди.
    Разлетелись стекла директорской машины, из салона наискосок через весь капот выплеснулось жирное красное пятно; в переднюю панель ткнулся выпотрошенный череп Рыбы. Тонко зазвенел металл о металл, на крыше «ауди» засверкали желтые искры… А где-то за песочницей, во дворе детского сада, из темноты выныривал, дразнил скошенный крестик огня.
    Батон кулем вывалился из машины, упал, отполз к переднему колесу и присел на корточки, чувствуя спиной тепло разогретой ступицы. Он все еще продолжал скалиться, как скалился в дороге каким-то своим мыслям. Правая рука сжимала писто… нет, это отбитое горлышко пивной бутылки – от, бл-лин… Он повел мутным взглядом, увидел осколки стекла, лужицу на асфальте, а потом увидел Джаваняна, который точно так же, на корточках, сидел, укрывшись за своей «ауди», и держался за голову. Между пальцев стекала тонкая струйка крови. Вартан Акопович смотрел на Батона диким взглядом.
    А Батону было весело. Он вдруг понял, что, врезавшись в директорскую машину, нечаянно спас ему жизнь. Забавно! От этой мысли хотелось ржать во весь голос, кататься по асфальту, рвать куртку на груди. Он едва сдерживался, по пальцам пробегала легкая судорога.
    – Будешь должен, начальник! – проговорил он свистящим шепотом.
    Батон отшвырнул в сторону горлышко бутылки, достал из кобуры «ИЖ-71», выстрелил, не целясь, в воздух.
    Эхо.
    Тишина.
    Ушли?
    Кричали далеко, женский голос. Хлопнуло окно. Откуда-то с верхних этажей донеслось: «Вить, не твою тачку потрошат?..» И в ответ ленивое: «Да не-е-е…».
    – Адидас, нормально? – крикнул Батон.
    Адидас не отвечал. Батон выдвинулся из-за колеса, на секунду приник щекой к асфальту, прострелил взглядом в направлении детской площадки. С той стороны машины что-то лежало. Что-то темное, массивное. Наверное, Адидас. Больше некому.
    Расстраиваться Батон не торопился. Это всегда успеется. Надо выкрутиться. Спугнуть этих… Он еще раз шмальнул вверх, опять подождал.
    Джаванян продолжал испуганно таращиться на него, сверкая белками: ну что?
    – Нормально! Пронесло, начальник! – гаркнул Батон в полный голос, засмеялся. – Отбой тревоги! Всё! П…ц!
    Он встал и разогнулся, опираясь о колени. И тогда же увидел за спиной Вартана Акоповича невысокого человека в надвинутом на лоб капюшоне.
    Вот уж точно – п…ц!..
    Чуть ниже уровня груди незнакомца вспыхнул огненный крестик. Голова Джаваняна дернулась, а лицо вдруг раздвинулось в стороны, на месте рта образовалась огромная дыра, выплюнула на асфальт кровь с мозгами. Вартан Акопович опрокинулся на бок и затих, так, видимо, ничего и не успев понять.
    Батон вскинул пистолет, выстрелил… Нет.
    Время, похоже, опять сыграло с ним злую шутку. Оно опять замедлилось. Пока боек высекал искру из капсюля, пока пороховые газы выталкивали ленивую пулю из медной оболочки, пока она неуклюже, по-тюленьи, ввинчивалась в спирали нарезов… Пока, пока, пока…
    Батона прошило от плеча до плеча, словно железные, раскаленные докрасна спицы ткнули в грудь. Он крутнулся, вскинул руки, выронил пистолет и упал. Его выстрел запоздало и бездумно канул куда-то в пустоту двора.
    Он барахтался в луже крови, тараща вверх пустые глаза, выгибая спину и дергая, как заведенный, головой. Мир перевернулся, навис над ним грязным асфальтовым небом, разверзся звездной бездной под ногами. Из этой бездны вынырнули две головы в капюшонах.
    – …Живучий, козлик, – глухо произнесла одна голова. – Кончай его и пошли!
    И тут же над Батоном полыхнул скособоченный крестик, прыгающая огненная буковка «х». Она стремительно обрушилась на него из звездной пропасти, заслонила собой весь мир, придавила и расплющила на асфальте.
* * *
    Через несколько дней после пышных и торжественных похорон на директорском посту ликеро-водки снова воцарился варяг Мордвинов со своей челядью. На этот раз он довел ремонт кабинета до конца, обустроив все по собственному вкусу. «Дон-Кристалл» продолжал успешно работать, претензии в части инноваций и нанотехнологий были с него полностью сняты. Следствие об убийстве прежнего директора буксовало, хотя все необходимые процедуры проводились успешно: допрашивались свидетели, назначались многочисленные экспертизы, том «дела» разбух до трехсот страниц. Мордвинова, конечно, никто вызовами в следственный комитет не утруждал, ибо какая связь может быть между убийством старого директора и назначением нового? Естественно, никакой!

Глава 4
Хорошие показатели

    важно, как умеешь отчитываться.
Мудрость нового времени
    – И сколько это безобразие будет продолжаться? – грозно вопросил Войцеховский. – Я у вас спрашиваю!
    При этом губернатор не уточнил, кого именно он спрашивает. Прокурор города Басманный подтянулся на стуле, вперив взгляд в стенку напротив. Новый начальник УВД генерал-майор Глазурин молча разглядывал свои руки. Его заместитель Нырков поглаживал усы. Молчал и Каргаполов, губернаторский куратор правоохранительных органов (по подозрению Лиса, именно он мог быть инициатором этого совещания. Если, конечно, жесткий разнос можно назвать совещанием.) Что ж, раз молчит начальство, Лису тоже не резон высовываться. Правда, как показывает опыт, надолго его терпения обычно не хватает.
    – Это что же получается? – развивал губернатор свою мысль. – Был Лыков – был в Тиходонске порядок! Бандиты сидели под лавкой, тишь да гладь… Пришел губернатором Войцеховский – все как с цепи сорвались! Погромы в вино-водочных, поджоги, демонстративные заказные убийства, трупы по всему городу! И что подумает народ?
    Он сделал многозначительную паузу.
    – Правильно. Народ подумает, что Войцеховский плохой руководитель. Что он не может организовать работу правоохранительных органов и обеспечить общественный порядок. Начнут жаловаться, писать письма в Москву, выкладывать на сайт Президента… Чтобы и наверху подумали, будто я не владею обстановкой!
    Еще одна пауза.
    – А это не так, уверяю вас, товарищи, – в голосе губернатора появились зловещие, угрожающие нотки. – Совсем не так!
    Волосатый колобок совершил новый прыжок с приземлением. Бум.
    – Совершенно верно! Криминальная обстановка в городе резко обострилась! – умело подпел Каргаполов, мигом покинув сторону отвечающих и перебравшись на противоположный берег спрашивающих.
    – Шесть тяжких преступлений не раскрыто только за последние три месяца! И никакого движения по ним! Я давно предупреждал наших ответственных товарищей о последствиях!..
    Полковник юстиции Басманный приоткрыл рот и тут же закрыл. Генерал Глазурин поднял голову, но тоже промолчал. Зато Лис не выдержал.
    – Дело Джека-Потрошителя только сейчас раскрыли, – сказал он негромко. – Через сто двадцать лет. Тоже был «ви-сяк», за который многим влетело…
    Глазурин вздрогнул, а лицо Войцеховского налилось краской.
    – Что вы хотите этим сказать? – бросил он. – Что раскрытие убийства Джаваняна у вас запланировано на 22-е столетие?
    Лис мысленно поаплодировал губернатору.
    – Я хотел сказать, что преступления раскрываются не всегда сразу, Валерий Станиславович. Мы работаем, делаем все, что в наших силах…
    – Мне не нравится ваша работа! – отчеканил Войцеховский. – Вы, товарищ Коренев, возглавили уголовный розыск еще при Лыкове, верно?
    – Да.
    Он в упор посмотрел на Лиса.
    – Тогда вы были в фаворе и считались звездой сыска… Но с такими показателями на вашем месте мог бы обретаться и выпускник кулинарного техникума!
    Глазурин прокашлялся, но ничего не сказал. Возможно, он просто пытался упредить ответную реплику несдержанного на язык Лиса.
    – Да, работа уголовного розыска не на высоте! – вмешался Каргаполов. – В городе орудуют настоящие отморозки! Чувствуют свою полную безнаказанность! Кто за это будет отвечать?.. Директора ликеро-водки расстреляли средь бела дня у собственного подъезда, вместе с охраной! А эти, на Цыганском озере? Кто следующий? Если так дальше пойдет, они не только до директоров предприятий доберутся!
    Всем присутствующим и без подсказок было ясно, до кого могут добраться безнаказанные отморозки. Войцеховский резким движением руки остановил куратора.
    – Хочу озвучить главное, зачем пригласил вас сюда, товарищи. Это не ультиматум, не приговор. Это убедительная просьба. Убедительнейшая, я бы сказал.
    Раздраженное лицо губернатора свидетельствовало скорее об обратном. А именно об ультиматуме и приговоре.
    – Даю вам ровно две недели, чтобы исправить ситуацию. Я на прежние заслуги смотреть не буду! И хотя я не сторонник менять всю предыдущую команду, но если дело так пойдет и дальше, то вынужден буду это сделать! Вы понимаете меня?
    Он опять забыл уточнить, кому именно адресуется вопрос. Басманный продолжал изучать стенку напротив. Глазурин преданно посмотрел на губернатора: он уже был представителем новой команды. Лис пожал плечами, хотел уже было спросить, почему именно две недели, а не десять или пятнадцать дней, – но его опередил Каргаполов.
    – Правильно, Валерий Станиславович! – воскликнул куратор. – Одно дело быть лихим сыщиком, и совсем другое – руководить уголовным розыском! Здесь одной удалью не обойдешься! Здесь управленческий талант нужен, способность к стратегическому мышлению! А если нет ни того, ни другого – значит, кадры надо менять!..
    Каргаполов уставился на губернатора полным преданности взглядом. Он ведь тоже из старой лыковской команды, которая при новом губернаторе тает не по дням, а по часам. Вот и старается, надеется остаться при должности.
    – Может, кому-то неприятно то, что я говорю… – Теперь Каргаполов наставил брови на Лиса с Нырковым. – Но я всегда говорю в лицо то, что я думаю. Вот так-то.
    – Вот и хорошо, – сказал Войцеховский покровительственно. – Но вы меня не совсем правильно поняли, Сергей Николаевич.
    – А-а… Да? – Каргаполов насторожился.
    – Моя убедительная просьба касается вас тоже. И двухнедельный срок, и все остальное. Через две недели я буду отчитываться о первых ста днях своей работы. И приму окончательное решение – кому с нами по дороге, а кому надо сойти с поезда!
    Войцеховский встал, давая понять, что встреча закончена.
    – А эти замечательные слова о таланте управленца и стратегическом мышлении… Очень верные слова. Советую вам всем еще раз подумать над ними.
    Участники совещания стали расходиться.
    – А Басманный как будто вообще не при делах, – сказал Лис, глядя вслед удаляющейся по длинному коридору фигуре прокурора. – Даже не подошел…
    – А что ему с тобой обсуждать? – хмуро отозвался Нырков. – Неустановленную личность в одежде неопределенного цвета? Или просто поплакаться друг другу? Так он тебе не товарищ по несчастью, он не будет разыскивать наших фигурантов…
    – Я и не рассчитываю, – сказал Лис.
    Из приемной вышла секретарша с папкой. Нырков хмуро окинул взглядом ее ноги и отвернулся.
    – И что, по-твоему, я сейчас должен с тобой делать? – буркнул он.
    – Назначить мне срок в неделю вместо двух, – сказал Лис, не задумываясь. – Для подстраховки. И отодрать для стимуляции.
    – Начинаешь мыслить стратегически, – одобрил генерал-майор. – Поехали в управление, там и поговорим.
    Только разговора не получилось. Наверное, потому что и в самом деле гусь свинье не товарищ. В кабинете замначальника УВД повторилась та же сцена, что и у Войцеховского – с той лишь разницей, что кулак генерал-майора не походил на колобок и про Джека-Потрошителя ему можно было не рассказывать. И, в отличие от Войцеховского, он прекрасно знал, что личность Потрошителя не установлена до сих пор. Утешительного в этом было мало.
* * *
    Вместо того чтобы отправиться в отдел и продолжить эстафету, устроив разнос подчиненным, Лис вышел из управления, сел в свой «БМВ» и поехал к Центральному рынку. С трудом припарковал машину возле трехуровневого торгового центра «Сезам», поднялся в переполненный зал на втором этаже. Лис знал, что трафик сотовой связи на этом участке один из самых напряженных в городе – следовательно, прослушка и фиксация звонков максимально затруднены. Прохаживаясь между стеллажами кулинарии, он достал из потайного кармана куртки потрепанный телефон с зеленым монохромным экраном и набрал номер. Когда вызов прозвучал трижды, Лис нажал отбой, взял замороженную пиццу, вино к ужину и вернулся в машину. Так вызывает своего агента руководитель нелегальной разведывательной сети где-нибудь за кордоном – в США, Англии, Аргентине… В уголовном розыске подобная конспиративность не соблюдается, хотя Лис считал, что это скорее минус, чем плюс. Потому и ценных агентов у ментов практически не осталось.
    Он включил радио, наполовину опустил стекло, поймал современный шансон, который мало чем отличался от старых блатных песен, удобно расположился в водительском кресле, расслабленно откинувшись на подголовник. Ждать надо было долго – машины у Лешего отродясь не было, хотя в попытке угона «бентли» его как-то и обвиняли[10], но передвигался он на трамвае и «на своих двоих», поэтому добираться будет минут сорок, а может, и больше. Лис хотел еще раз все взвесить и обдумать. Может, даже нарыть в закоулках памяти какую-нибудь подсказку…
    В общем-то, подсказка была – исключительная дерзость последних преступлений. На достаточно сглаженной криминальной кардиограмме Тиходонска они выделялись острыми всплесками, свидетельствуя о полной отмороженности исполнителей. И вариант разгадки тоже имелся, даже два. Это могли быть уцелевшие члены банды Колдуна. Контакт с «колдунами» Лис утратил давно. Сразу после бойни в резиденции Креста главный координатор банды исчез – съехал на ПМЖ за границу, убит или просто лег на дно. Существует ли банда в принципе, Лис точно не знал. Хотя события последних месяцев могли стать весомым аргументом в пользу «существует».
    Вероятность номер два: молодежная банда «Волки», информация о которой была довольно скудной. Человек десять-пятнадцать активных членов, ножи, травматика… Но главным их оружием были безграничная наглость и отмороженность. Тут «Волкам» не было равных. Они грабили ларьки, вроде бы угоняли машины, бессмысленно и жестоко нападали на прохожих – это у них называлось «охотой», что-то вроде тренинга для поддержания боевого духа. Официальных заявлений от потерпевших не поступало: может, боятся, а может – считают, что бесполезно.
    Вот только убийств пока «Волки» не совершали. Особенно преднамеренных, спланированных и хладнокровно исполненных. Не их это почерк… А если примерить их к делу Омара и Лыжника? Тех могли убить по пьянке: поссорились в кафе, вышли, подождали… Дело обычное. Если бы не одно «но»: Омара с Лыжником расстреляли из автоматического оружия иностранного производства (из трупов были извлечены «натовские» пули 5,45). Трудно представить, чтобы юные отморозки разжились каким-нибудь «хеклер-кохом» или американской штурмовой винтовкой…
    Кстати, похожий почерк был у залетных московских киллеров Мячика и Скворца. Два года назад, еще при губернаторе Лыкове, они участвовали в операции «Экспансия» (да, были и тогда трупы в Тиходонске, зря Войцеховский на себя наговаривает!). Эти вполне могли убрать четырех человек прямо перед подъездом жилого дома, «хеклер-кохи» у таких вполне могли водиться. Но операция провалилась, Мячик и Скворец мертвы…
    Лис переключил волну приемника.
    В салон тут же ворвалась упругая, пахнущая морским бризом песня из давнего фильма «Пятнадцатилетний капитан». Теперь взволнованные и энергичные строфы звали вперед, к захватывающим дух приключениям, к берегам Южной Америки и Австралии, на поиски пропавшего капитана Гранта, хорошего парня и любящего отца. Да, поиски, поиски…
    Только вместо капитана, однофамильца основателя марки виски Grant’s(неплохого, кстати, виски), искать приходится обычных убийц и подонков. И песню об этом никто не сложит, можно быть уверенным. Хотя с пятнадцатилетними отморозками, вполне возможно, придется иметь дело…
    А снаружи, за автомобильным стеклом, проходили чередой нагруженные покупками люди. Некоторые с любопытством оглядывались на серый «БМВ» последней модели, за рулем которой сидел стриженный под «ноль» мужчина, чем-то похожий на актера Гошу Куценко. Но подойти и спросить автограф никто не решился. Слишком холодные глаза, слишком жесткий рот. И едва ощутимое чувство опасности, словно сигнал детектора радиоактивности: не подходить, опасная зона! Наверное, все-таки не Гоша Куценко – у актеров, говорят, совсем другая аура…
* * *
    Через полчаса Лис оставил машину в районе порта, вытащил из салона грубый серый сверток и неспешно двинулся по узенькой кривой улочке. Отойдя подальше от людских глаз, он развернул сверток, который оказался брезентовым плащом, длинным и широким. Надев плащ, извлек из кармана бесформенную кепку, нахлобучил по самые брови и совершенно преобразился, превратившись в бомжа. Случайный наблюдатель вряд ли мог поверить, что этот тип только что вышел из роскошного автомобиля.
    Тем же неспешным шагом он вышел на пустырь за рыбозаводом, огороженный двухметровым забором в преддверии новой стройки. Его хищный лисий нос сморщился. Над рыбозаводом стояла густая вонь, отгоняющая любое разумное живое существо. Сейчас же она служила «колпаком», который надежно защищал этот пустырь даже от привычных к любым запахам бомжей.
    Впереди высилась гора строительного и прочего мусора – шоферы тоже пользовались «колпаком» и тайком вывозили сюда всякую дребедень, вместо того чтобы тащиться на загородную свалку. Обойдя кучу, Лис увидел сидящего на ящике тщедушного мужичонку. Судя по чистой одежде, это был не бродяга. Лис свистнул. Мужичонка нервно повернулся и снова отвернулся, резко махнув рукой: то ли показал «проходи мимо», то ли послал по известному на Руси адресу.
    – Здоров, Петруччо! Не признал, что ли? – спросил Лис, подойдя поближе.
    Тот дернулся, вскочил, вгляделся.
    – Ну, ты даешь, Михалыч… Прямо артист… Не жарко?
    Они крепко пожали друг другу руки. Лис улыбался.
    – Ну, как твоя база отдыха? Как ты вообще? Что-то не зовешь к себе на рыбца да тараньку – зазнался совсем?
    – Да какая база, Михалыч! – отмахнулся мужичонка, сверкнув тусклой стальной фиксой. – Месяц уже как уволился! Я сейчас клуб охраняю…
    – Сельский? – усмехнулся Лис. – Берданку выдали?
    Мужичонка бросил быстрый косой взгляд.
    – Берданка мне без надобности. Там охрана, с волынами. Это ночной клуб – вроде борделя, только с рестораном, песнями и гулянками. «Мелехов», – слыхал? Там же, кстати, неподалеку от базы, на берегу…
    – Ну, ты даешь… А живешь где? Мост ведь не починили.
    – У кореша кантуюсь. Он подсел недавно, а я вроде за его хатой смотрю, – неопределенно высказался мужичонка.
    Лицо у него одновременно нервное, зыбкое, как студень, и, опять-таки как студень, только подмерзший, – малоподвижное. Вероятно, это как-то связано с нелегкой жизнью и вредной профессией. А также с постоянной необходимостью перевоплощения. На нынешней работе его знали как Петра Васильевича Клищука, в данный момент он выступал как Леший, тайный агент-осведомитель подполковника Коренева, которого тот дружески называл Петруччо, а вообще-то, по жизни, он – Клоп, правильный жулик. В том смысле, что воровал всю сознательную жизнь, с двенадцати лет, и в этом году мог бы отметить 35-летие профессиональной деятельности, при этом всегда соблюдал воровской «закон». По крайней мере так считалось. Несколько раз его «правильность» ставили под сомнение, но он каждый раз «отмазывался». А в последний раз «на разборе» даже заколол обвинителя.
    Трудно было выпутаться, трудно остаться в живых. А главное, все время надо помнить, кто ты в данную минуту. Потому Леший никогда не живет наружу лицом и глазами. Он всегда внутри. Даже сейчас, когда говорит с Лисом, к которому – единственному, пожалуй, человеку на свете – питает по-настоящему теплые чувства.
    – Ты как-то даже поправился, что ли, – заметил Лис. – Шашлычки, кебабы, уточка по-пекински, все с пылу с жару небось? Вижу, прикормили тебя в клубе этом!
    – А то стал бы я за просто так зад себе отсиживать! – веско проговорил Леший. Махнул рукой.
    – Да, Михалыч, чего уж… Годы мои не те, чтоб килькой в томате питаться. Внутрях иногда такой кипеж случается, хоть на стенку лезь…
    – А сколько ж тебе лет?
    – Да сорок семь будет, – мрачно признался Леший.
    Выглядел он при этом как минимум на шестьдесят. Но Лис ободряюще похлопал его по плечу.
    – Ерунда, Петруччо! В твои годы мужики любовниц заводят, детей рожают, глупости всякие творят! А если бы ты был политиком, то считался бы еще молодым да ранним!
    – Так я ж не политик, – равнодушно заметил Леший. Отвернулся, уперся взглядом в дощатый забор.
    – Хрен знает кто я вообще… Как жаба болотная – не зверь, не рыба, так – что-то между, что-то склизкое… Тьфу, одним словом.
    – Ну, брось! – Лис нахмурился. – У нас с тобой такая работа, что любить да по коленке гладить нас никто особо не станет. Я ж не плачусь!
    – Это у тебя работа, Михалыч… Работа! – повторил Леший. – Я не в том смысле, что деньги и квартира… А в том, что ты живешь этим и уважаешь себя. А вот у меня так не получается.
    – Так ты уважай! – Лис посмотрел на своего агента, словно ожидая, что тот сию минуту начнет себя уважать.
    Леший тоже посмотрел на многолетнего куратора и отвел глаза.
    – Ладно. Говори, чего вызывал.
    Лису не нравился этот разговор. Обычно Леший никогда не затрагивал тему своей двойной жизни, не жаловался. И он не проявлял жалости к агенту. Работа есть работа. Заботиться об агенте можно и должно, жалеть – нельзя. Может, Леший в самом деле стареет? Но гадать было некогда.
    – Дело важное, Петруччо, – сказал Лис. – Про Джаваняна слыхал, конечно?
    – Слыхал, – кивнул Леший. – Батона тоже под это дело положили с дружками. Только говорю сразу: темняк здесь кромешный. Хотя откуда вонь идет – ясно: его увольняли, увольняли, москвича ставили, ставили… По закону не вышло, так по-другому решили… Вартана в землю, а москвич все одно на его место сел…
    – Кончай, Петруччо, мозги полоскать. Сейчас все философы. Меня конкретная тема интересует: кто сработал, кто что знает, ну и так далее…
    Агент махнул рукой.
    – Откуда? Я без понятия. О таких делах никто не болтает…
    – А по Омару с Лыжником?
    – Омара знавал, он у Карпета в охране… Этих что – тоже завалили?
    – Тоже.
    Леший покачал головой.
    – Я давно в обществе не вращался, Михалыч. Видишь – от тебя стал новости узнавать.
    – Вижу, – сказал Лис. – А ты повращайся. Предложи тему, обнови знакомства. Если надо – подкину чего… Хватит тебе кебабами объедаться, Петруччо! От размеренной жизни меня самого тоска точить начинает, а это вредно!
    Он помолчал.
    – Если ты сам не против, конечно.
    – Я в последний раз аж в мае со своими кентовался, – с сомнением проговорил Леший. – С Круглым «бобра» одного московского ощипали… И разбежались. С тех пор много воды утекло.
    – В мае, говоришь? Это на базе, что ли? – Лис поднял бровь. – Поэтому и уволился?.. Впрочем, ладно, я этого не слышал. А в клубе этом твоем, в «Мелехове», – кто там собирается?
    – Да пидоры одни, рожи пластмассовые, – поморщился Леший. – Хотя… Разные люди бывают. Вон, Ваньку Боцмана видел там с подругой, а у Ваньки с этим делом точно порядок…
    – Ванька Боцман? – переспросил Лис.
    – Ну да. Сын Валета, который Питона еще завалил – помнишь? Откинулся весной по УДО[11], он сейчас в авторитете.
    – Да, я в курсе, – сказал Лис с непроницаемым выражением лица.
    – А еще там бабы с шестами! – вспомнил Леший.
    – Какие бабы?
    – Ну, голые, ясно дело! А раз бабы голые танцуют, значит, там не обязательно пидоры!..
    Лис удивленно посмотрел на него, словно не расслышал. Потом задумчиво покивал головой.
    – Бабы – это, Петруччо, очень хорошо, – проговорил он словно самому себе. – Это ты правильно сообразил. Ты б воспользовался, что ли. Раз уж тебе шашлычок положен, может и это обломится…
    – Худые, как циркули. На что они мне? – Леший презрительно сплюнул, поднял глаза на Лиса.
    – Ладно, Михалыч. Хватит нам с тобой порожняки гонять. Попробую скентоваться с кем-нибудь при случае, раз уж такая надобность возникла.
    – Правильное решение, Петруччо! – одобрил Лис. – И суетиться-то особо тебе не придется. Просто включайся, если про Джаваняна или Омара разговор зайдет, да на ус наматывай. Да, и вот еще что: в Богатяновке кодла одна есть, «Волки» зовутся. Пацаны зеленые, но злые…
    – Это от перекорма и от компьютеров, – тоном знатока вставил Леший. – В мое время таких не водилось.
    – Очень мне эти молодые люди интересны, Петруччо. Хоть что, любая информация.
    – Не первый год замужем, – проворчал Леший. – «Волки», «Шакалы»… Скоро, б…, детсадовцы в стаи сбиваться начнут, погоняла друг другу давать!
    – Уже дают, Петруччо! – усмехнулся Лис. – У меня в младшей группе, знаешь, какое погоняло было? Корешок!
    – Да брось! – не поверил Леший.
    – Точно тебе говорю! Только не тот «корешок», который на блатном языке – мы ж тогда не знали еще всей этой дряни… Обычный корешок! В смысле: маленький корень. Коренев – корень, очень просто. Не вру, Петруччо, клык даю, если хочешь.
    Леший с недоверием посмотрел на него, потом не выдержал и улыбнулся.
    – Да, Михалыч, разные мы с тобой люди!.. А я вот в младшую группу не ходил – сразу в старшую пошел! Там Фима Щипач воспитателем, а на обед вместо манной каши – «бычок» и полстакана бормотухи…
    Улыбка Лешего постепенно превратилась в оскал.
    – Хватит рубаху рвать, Петруччо! – оборвал его Лис. – Дети ни в чем не виноваты, а все мы на собственных ошибках учимся. Что-то ты раскиселился совсем в этом своем ночном клубе… Вот приду как-нибудь, проверю.
    Лис глянул вдоль забора, собираясь уходить.
    – А Ванька тот Боцман – он только с подругой был? Или с корешами тоже?
    – Не, только их двоих и видел, – проговорил Леший.
    Лис протянул ему несколько тысячерублевых купюр. Леший посмотрел на них, зачем-то отер руки о штаны, взял деньги.
    – Не грусти, Петруччо. Ну? – Лис хлопнул его по плечу. Леший вяло улыбнулся.
    – Ведь я тебя никогда не подставлял. И ты меня тоже. Верно?
    – Точняк, – сказал Леший.
    – Вот и отлично. Набери меня, когда что-нибудь вызнаешь.
    Лис пошел в свою сторону, Леший – в свою. Точнее, уже не Леший, а – Клоп. Хотя нет, сейчас он просто гражданин Клищук Петр Васильевич. Если мент пристебется, он ему свой паспорт покажет… А если кого из дружков встретит – тогда будет Клопом. Тьфу ты, запутаться можно! В последние годы такая двойственность, а то и тройственность стала его напрягать.
    «Рисуя» все вокруг, Леший быстро шагал вдоль забора, втянув по привычке голову в плечи и засунув руки в карманы брюк. Выйдя на улицу, он повернул к остановке и еще прибавил шагу. Когда у него нет покоя на душе, нет покоя и ногам – он должен двигаться, неважно – куда и зачем. К счастью, автобус подошел почти сразу. Леший зашел, окинул взглядом полупустой салон. Сидячие места были, но садиться он не захотел. Встал на задней площадке, ухватившись за поручень, и уперевшись лбом в холодное стекло.
    Он ехал и думал. Заходили и выходили пассажиры, задевали его сумками и портфелями, кто-то даже выругался в его адрес – Леший не обращал внимания.
    Ему почему-то вдруг вспомнился Черкес. Засел у него в голове и никак не желал оттуда выходить. С Черкесом он четыре года топтал иркутскую зону, хлебнули тогда всякого дерьма по полной баклажке… Не сказать, чтобы были близкими корешами, но когда вышла разборка с дагестанцами, Черкес конкретно подписался за него, выручил, можно сказать. А потом… Потом, спустя несколько лет, они неожиданно пересеклись в Тиходонске. Душевно так посидели, выпили. Черкес расслабился и сболтнул одну вещь, которую ему не следовало говорить. О бабах. Леший пересказал потом это Лису, знал, что тот землю роет, ищет серийного насильника. И Черкеса взяли… А потом он бежал, и была «правилка» в резиденции Креста, где Черкес объявил, что Леший – сука и стукач. Много было хая и криков на той «правилке», и все без толку, поэтому Крест в конце концов постановил решить спор кровью, то есть в честном поединке. Дали им по штырю, поставили в круг… и Леший «ростовским ударом» в три секунды мочканул Черкеса, тот даже понять ничего не успел. Стоял – и упал с проткнутой печенкой. Объявил тогда Крест, что все обвинения снимаются, что Леший, то есть Клоп, – честный вор и все такое…
    «Хрен там честный», – думал Леший, вжимаясь лбом в забрызганное осенней грязью стекло. Черкес был прав. А он его сдал и убил. Правда, сделал это ради Лиса. А Лис, как было справедливо замечено, никогда не бросал его в беде. Никогда. Но…
    «Вот сдал бы он кого-нибудь из своих ради меня? – подумал вдруг Леший. – Какого-нибудь дружка-опера, с которым под пули ходил и водку пил – сдал бы?»
    За стеклом автобуса убегала прочь серая лента дороги, перестраивались автомобили, мигали огни светофоров. Некоторое время, пристроившись в хвост автобусу, ползла крохотная учебная «ока» – Леший видел лицо искаженное напряжением девушки-курсанта за рулем, даже не понять – симпатичное оно или не очень. Потом «ока» отстала, ее место заняла большая роскошная машина, Леший даже не знал, как называется эта марка. Какой-то мужик там, вальяжный, уверенный в себе, тарахтел по телефону и скалился во всю варежку, придерживая руль двумя пальцами. Леший всмотрелся – да это же Лис! Ну, или очень похож, во всяком случае. Он приподнял руку, махнул ему. Мужик за рулем не прореагировал, продолжая говорить в трубку. Нет, ну один в один Лис… И куртка кожаная, как у него… Хотя, по идее, Лис должен был давным-давно уехать отсюда, у него ведь машина где-то рядом со свалкой была припаркована, а Леший пока шел к остановке, пока на автобусе этом тянулся…
    «Может, он следит за мной?» – мелькнуло вдруг в голове у Лешего.
    Он сразу убрал руку. Но в этот момент мужик в машине придвинул голову к лобовому стеклу и, прищурившись, посмотрел на него. Леший невольно отпрянул.
    Это был не Лис.
    Лис подстрижен наголо, а у этого какой-то хохолок на голове… И рожа потолще. И вообще… Сейчас Лешему даже трудно было представить, как он мог принять этого «бобра» за лихого мента.
    – …Ваш билет, мужчина!
    Его довольно бесцеремонно тряхнули за плечо. Леший обернулся. Полная контролерша в форменной жилетке стояла перед ним, буравя злыми маленькими глазками.
    – Или тебе особое приглашение нужно, папаша? – Рассмотрев помятое лицо Лешего, она с легкостью перешла на «ты». – А то милицию вызову, живо в чувство приведут!
    И тут Леший в самом деле пришел в чувство. Даже настроение поднялось. Он попал в привычную для себя среду, ситуация не требовала от него мучительного выбора – все было и так предельно ясно. Леший хищно оскалился, блеснув стальной фиксой.
    – Ну, что лупетками на меня брызгаешь, шкура барабанная, чума ты бубонная? – презрительно бросил он, отпуская поручень и грудью надвигаясь на контролершу. – Чего в пупырек лезешь? В ломбард меня сдать нацелилась, бардачница? А живчика сглотнуть не хочешь, а?
    Контролерша открыла от неожиданности рот и отступила на шаг, отдавив кому-то из пассажиров ногу.
    – Че…Чего ты сказал? – пробормотала она.
    В салоне смолкли разговоры, и даже двигатель автобуса как будто стал работать тише. Леший, которого мгновение назад можно было принять за прибитого жизнью бомжанутого мужичка, вдруг преобразился. Он приосанился, вскинул голову, он улыбался в лицо контролерше широкой акульей улыбкой, и тем страшнее было выражение вымороженных остекленевших глаз – именно так, по мнению присутствующих, должны выглядеть глаза убийцы.
    – А ну, спрячься в топку! – гаркнул он, оттесняя контролершу вместе с пассажирами в глубь салона и одновременно приближаясь к выходу.
    – Под нары загну! Шнифты выну! Зафингалю! Доверху уложу, корова жирная, клизма парафинная, мухомолка!
    Автобус подъехал к остановке, двери открылись. Леший выскочил наружу и громко, от души, рассмеялся. Обернулся, махнул рукой прильнувшим к окнам пассажирам и пошел своим путем.
    Через четверть часа он подходил к «Мелехов-Клубу». Из будки рядом со шлагбаумом навстречу ему выскочил молодой охранник.
    – Что за дела, Васильич? – крикнул он Лешему. – Говорил, на сорок минут, а сам на полдня пропал! Я что, париться тут за тебя должен?
    Леший молча вошел в будку, скинул свою куртку и напялил другую, форменную, с надписью на спине «Охрана».
    – Чтоб последний раз было, понял? – продолжал отчитывать его молодой. – А то доложу начальнику, будет тебе под жопу ногой и… и… и до свиданья…
    Леший обернулся к нему и несколько мгновений сверлил глазами, пока охранник не захлопнулся. Потом сурово и внятно произнес:
    – Нишкни, дятел. Раз стуканешь, потом всю жизнь мозги набекрень, понял?
    Вытолкнув напарника, Леший запер дверь и уселся перед окошком будки. Через минуту к шлагбауму подъехал длинный «мерседес», белый и чистенький, словно только что из мойки. На втором ряду, за мордатым водителем в темном костюме, сидели две ослепительно красивые девушки. Водитель повернулся, вопросительно глянул на Лешего: в чем дело? почему не открываешь?
    Леший опомнился и нажал кнопку. Шлагбаум пополз вверх, белый «мерседес» проехал на территорию клуба.
* * *
    Насчет Лиса Леший действительно обознался. Тот никуда не уехал, а продолжал работать. Не снимая свой маскарадный наряд, он прошел в небольшой запущенный сквер на набережной и стал раздвигать палкой кусты, будто искал бутылки. Самое смешное, что действительно нашел две.
    – Дергай отсюда, бомжара, – раздался сзади грубый голос с блатными интонациями, который Лис узнал сразу.
    – Сам дергай! Это моя территория, – сипло огрызнулся он. И повернулся.
    Сзади стоял человек, похожий на питекантропа. Низкий скошенный лоб, расплющенный нос, большой рот с толстыми губами, лупатые наглые глаза. Только одет он был не в шкуры, а рабочий комбинезон с перекрученными лямками с оттопыренными карманами, под которым виднелась выцветшая клетчатая рубаха, расстегнутая на груди.
    – Чё ты сказал, фофан?! Ты кому сказал? – питекантроп вытянул руки с хищно извивающимися, живущими каждый своей жизнью татуированными пальцами. Я тебя задушу и в Дон брошу!
    – Кончай воевать, Горгуля, – сказал Лис своим обычным голосом. – Бутылки я тебе отдам.
    На уродливом лице проступила радость узнавания.
    – Гля, папа, как ты заныкался! Реальный бомжик!
    – Чего ты меня всегда папой зовешь? Ты же меня постарше!
    Агент замотал головой.
    – Это по возрасту я постарше. А по положению – ты папа!
    – Грамотный! – уважительно удивился Лис.
    – А как же! Три десятилетки кончил, – довольно подтвердил свой высокий образовательный статус Горгуля.
    – Как так?
    – Да очень просто. Каждый раз как сидел, так и учился. В школе-то лучше, чем в отряде. И на училку можно позы-рить, и покемарить… Да и по режиму послабления… Так что, три аттестата получил. Правда, один в карты проиграл, а два продал…
    Лис печально причмокнул.
    – Без бумажки ты букашка. Придется еще поступать в девятый класс!
    – Типун тебе на язык! Да и потом, на зоне учиться только до 30 лет обязательно!
    – Ладно, ты для меня и так ученый, – Лис похлопал агента по плечу. – Какие новости?
    – Да какие… Я сейчас в порту со старых корабликов провода сымаю и прочие цветные металлы. Оно выгодней, чем по карманам рыбалить. Речпортовских пацанов часто вижу. Совсем беспредельщиками заделались. Одного бомжа палками насмерть забили. За просто так, от нечего делать.
    – Доходили до меня такие слухи, – задумчиво сказал Лис.
    – У них вся гниль с головы идет. Там Гарик лютует. Штрафует пацанов почем зря, морды бьет, волыной в харю тычет. Раньше такого не было… Они недовольны, хотя в открытую выступать боятся…
    – И это слышал… Ладно, продолжай наблюдать. А пока скажи: ты про дела последние в курсах? Про налеты на магазины, про мочилово? Про Вартана, Омара, Лыжника?
    Горгуля пожал плечами.
    – Слышал, что все слышали. Правда, говорят, что Омара с Лыжником не на Цыганском озере грохнули…
    – А где?! – чуткий нос Лиса хищно зашевелился. Судмедэксперт сказал то же самое.
    – Дома у Карпета. Вроде на него налет был, пацанов там и завалили. А потом трупы вывезли на озеро…
    – Кто вывез?!
    – Ясное дело кто… Или налетчики, или сам Карпет…
    – Зачем это ему?
    – А я откуда знаю? Наверное, не захотел заявлять…
    – Да-а-а… А ты как все это узнал?
    Горгуля вздохнул, достал из оттопыренного кармана банку пива, открыл со щелчком, жадно припал. Заросший кадык несколько раз дернулся вверх-вниз, и банка закончилась. Горгуля глянул на нее оценивающе: тоже цветной металл…
    – Есть один чел, Армен, он у него садовником работал. А после налета ушел – своя шкура дороже. Он и рассказал по пьянке… Потом спецом приходил, просил не болтать… Очень просил!
    Горгуля все же отбросил банку в кусты.
    – Карпет, говорит, сильно напуган. Вроде ни в какие дела лезть не хочет. Даже ответку включать не хочет. Вроде уезжать собрался. В Америку.
    – Да ты что? Какой из него американец?! Он и английский не выучит!
    – У Карпета там родня… Будут по-своему говорить…
    – Ну что ж, это ценная информация, – кивнул Лис и полез за бумажником.
    – Держи, – он протянул агенту три тысячи. – А только постарайся разведать: почему он не заявил о таком беспределе?
    Почему свою кодлу не поднял? Почему так напугался? И кто у него конкретно был? Кто исполнитель?
    – Попробую, – не очень уверенно вздохнул Горгуля. – Хотя это тема стремная. Как подобраться?
    – У меня все темы такие, – сказал Лис. – А подобраться… Сходи в «Загон», будто хочешь дурь на реализацию взять, потолкайся, понюхай…
    – Как бы нюхалку не оторвали. Там это запросто…
    – Не бойся, я с тобой, – дежурным тоном сказал Лис и направился к выходу из сквера.
* * *
    Перед лестницей, ведущей в подвальный бар гостиницы «Аксинья», висит табличка: «Закрытое мероприятие». Однако внизу, за глухими кленовыми дверями, тихо. Ни грохота музыки, ни пьяных визгов, ни звона бьющихся бокалов – ничего такого, чем славятся закрытые мероприятия.
    По обе стороны от лестницы дежурят два мордоворота в свободного покроя пиджаках, способных укрыть под своими складками не только пистолеты, но и вошедшие в моду малогабаритные автоматы для спецподразделений типа «кедра», «кипариса» или даже чешского «скорпиона». Спешащие мимо к лифтам постояльцы невольно опускают глаза и ускоряют шаг. А подойти и спросить: нельзя ли спуститься выпить пива или накатить соточку беленькой – такое даже в голову никому не приходит. Потому что понимают – это очень, очень закрытое мероприятие… И муха не пролетит мимо, не просочится в просторный, отделанный мрамором зал. Да и нечего ей там делать: жрачки-выпивки на таких мероприятиях не подают.
    За длинным и пустым столом в центре зала сидят четверо: Гарик, Кореец Ким, Гуссейн и Итальянец – цвет тиходонского криминала. Нет, правда, Босого, но это нормально – его никто сюда и не звал. А вот Карпета звали, да он почему-то не пришел. Нет и Антона, который все это мероприятие затеял, но уж он-то прибудет, и его персональный стул обязательно дождется своего хозяина. Антон никогда не опаздывает, хотя и заранее приходить тоже не любит – называет это стариковской привычкой. «Много он понимает в стариковских привычках», – кривятся собравшиеся. И недаром кривятся – Антон моложе всех их, перспективнее и еще не прошел пика своей карьеры. Но рассуждать на эту тему не резон… Хотя рассуждай не рассуждай, а каждому ясно – за Антоном и другой молодежью будущее.
    Вот эта молодежь стоит – прямо у входа. Такие же мордовороты, что и наверху, у лестницы, это личные телохранители, каждый пришел со своим хозяином, каждый с недоверием поглядывает на соседа. Только Степашка выделяется среди молодой поросли: ему уже под полтинник – уходящая натура, вчерашний день. И от такой наглядности Гарик испытывает досаду, переходящую в рвущееся наружу раздражение.
    Пристяжь не сводит глаз со своих хозяев. Судя по тому, как покачиваются их головы, они ведут ровную неторопливую беседу. О чем говорят авторитеты, можно только догадываться. Но строить догадки – себе дороже. Лучше просто подпирать стену широкой спиной, ощущая лопатками могильный (тьфу-тьфу!) холод мраморных плит, да внимательно контролировать полированные двери.
    Стрелки часов, висящих над входом, подбираются к 14—30. Как только минутная стрелка опустилась вертикально вниз, двери бара резко распахнулись и стремительно вошел Антон. Осмотрелся, мазнул взглядом по жмущейся у стены пристяжи, усмехнулся:
    – Вы чё? Воевать тут друг с другом собрались, что ли? Или с кем-то еще?
    – Зато ты, вижу, никого не боишься, – раздраженно проговорил Гарик Речпортовский. – Или тебе две жизни гадалка нагадала?
    Фраза прозвучала резко, даже с оттенком угрозы. Но Антон не обратил на это внимания.
    – А кого мне бояться? – спокойно сказал он. – Тебя, Гарик, я не боюсь. И Итальянца не боюсь. И Жору Каскета тоже. И вам бояться не советую.
    – Знаем мы твои песни! – по-прежнему грубо сказал Гарик. – Что нам опять петь будешь?
    Антон подошел к столу, сел на свой стул.
    – Тебе, Гарик, пусть петухи на заре поют. А я к вам с серьезным базаром пришел. Если кого-то это напрягает – за холку не держу!
    Петухи у братвы не в почете, эта фраза тоже прозвучала двусмысленно, с оскорбительным намеком. Но таким тонким, что не зацепишься.
    – Ты ухватись сперва за холку-то! – процедил Гарик. Он оглядел собравшихся. – Что-то я не пойму, братва! То ли Антон «марочку» проглотил по дороге, то ли он и впрямь тут король, а?
    Гуссейн сладко улыбнулся, прищурил черные глаза.
    – Не кипешись, дорогой, – сказал он. – Человек войти не успел, а ты уже жало наставил, ответы какие-то требуешь. Нехорошо! Пусть говорит человек, чего ему от нас надо. А выводы будем делать потом.
    – Базар простой и короткий, – сказал Антон. – Вы и сами все видите, все на ваших глазах происходит. Магазины водочные разгромили, Вартана убили, – это что, совпадения? Водка и дурь основную долю бабла дают, а сейчас, похоже, бабло по другим каналам пошло. И в другие карманы…
    Антон откинулся на спинку, сложил руки на груди. Собравшиеся молча смотрели на него. Гуссейн продолжал давить сладкую улыбку, а на лице Гарика читалась открытая враждебность.
    – Босой втихаря под Жору Каскета подстроился, что тот скажет, то и делает. Только вид напускает важный. Думаю, это он скормил московским Вартана, Батона и Рыбу с Адидасом. И еще кого-нибудь скормит обязательно.
    – Босому выгоды нет, – бросил Итальянец.
    – Еще какая! – возразил Антон. – Босой только на старом авторитете и держится. А так, за Каскетом, он вроде как и силу набрал. Пока им угождает, они его и держать будут.
    – Стрелки переводишь?! Ты сам с москварями ламбаду танцуешь! – Гарик оскалился, навалился грудью на стол. Если бы здесь по обычаю стояла выпивка-закуска, он бы точно что-нибудь разбил. – Забыл, как рассказывал, что Буржуй тебе французский коньяк наливал по пять тонн баксов? А как они к тебе на день рождения приезжали?
    – Да, у меня есть друзья в Москве, – спокойно ответил Антон. – С Буржуем я коньяк пил, а с Коричневым в Сандуны ходил. Только они там, а я здесь, друг к другу в дела мы не лезем.
    – Складно поешь! – у Гарика раздулись ноздри. – Только никто тебе не верит… Так, пацаны?
    Гуссейн, Ким и Итальянец переглянулись.
    – Все может быть, – пожал плечами Итальянец. – Босой – рыба еще та… А на Антона я не думаю.
    – Понял? – Антон посмотрел на Гарика. Тот отвернулся. И Антон продолжил:
    – Вы и так не слепые, не глухие. Знаете, видите. Я ведь ничего нового не сказал, все и так ясно. Скоро всех нас по одному к рукам приберут – кому маслину в череп, кого в пристяжь определят. Надо что-то делать, братва. Не дело просто сидеть и наблюдать все это.
    – Что предлагаешь? – впервые подал голос Кореец. Ему не нравился этот разговор. А особенно вытекающие из него последствия.
    – Первым делом убрать Босого, – твердо произнес Антон явно заранее приготовленную фразу. – Выбрать нового Хранителя и дать московским оборотку.
    – «Убрать» – это как? – поинтересовался Итальянец.
    – Как угодно. «Дать по ушам» на общем сходе. Или… Но это на крайний случай…
    Гарик вызывающе засмеялся.
    – А-а, дошло наконец!.. – сказал он. – А вместо Босого поставить тебя! Так, что ли?
    Все смотрели на Антона.
    – Что за фигня?! – возмутился он. – Я же не воровской масти!
    – Какая разница! – Гарик обрадовался, словно угадал в «Спортлото».
    – Сейчас все по-новому… А ты уже заранее заботишься, чтобы все решили правильно!
    – Зачем такие слова, слушай? – Гуссейн задрал густые брови, развел руками. – Может, человек и в самом деле помочь хочет! – Он повернулся к Антону. – А ты почему его цепляешь, рубаху рвешь? Ты всегда такой спокойный, выдержанный, тебя ведь звали Миротворцем, верно? Зачем подливать масло в огонь, когда и так горячо?
    – Я все сказал, – покачал головой Антон. – Я не собираюсь разборки устраивать. И не гавкаю на других…
    – А кто гавкает?! – перебил его Гарик. – Ты про кого это сказал?!
    Гуссейн поморщился.
    – Мудрость где? Где разум? Где дружба, наконец?
    Гарик вскочил, с шумом отбросив стул.
    – Вы тут дружите, а у меня дела поважнее есть!
    Он вышел из бара, за ним тенью выскочил Степашка. Остальные молча смотрели им вслед.
    – Я тоже пойду, – поднялся Итальянец.
    – И я, – последовал его примеру Кореец.
    Особо важное мероприятие закончилось ничем.
* * *
    Антон и не рассчитывал, что все получится с первого раза, но все равно был разочарован. Видимо, объединить силы не получится: Гарик явно встал в контру, Гуссейн, как всегда, хитрит, Кореец с Итальянцем выжидают…
    В быстром бесшумном лифте он поднялся на двенадцатый этаж, сел в VIP-кафе, заказал коньяку. Позвонил своему шоферу, велел подъехать через час.
    Антон смотрел на раскинувшийся внизу город, пил коньяк и думал… о Буржуе. В конце концов, почему бы и нет? Московские против московских… Неплохой вариант. Только с какой радости, скажите, коронованный столичный вор станет вступать в этот конфликт? За деньги? У него своих немерено…
    Он раздумывал над этим, когда в кармане зазвонил, заерзал телефон. Антон посмотрел на экран и тихо выругался. Звонил именно Буржуй. Словно подслушал его мысли…
    – Здравствуй, Антон, – проговорил низкий хрипловатый голос. – Как поживаешь?
    – Нормально, спасибо, – сказал Антон. – Что-то случилось?
    – У меня все в порядке. Надеюсь, и у тебя тоже. Только не лезь ты в это дело…
    – Какое?! – вскинулся Антон.
    – В то самое. Каскет не сам по себе к вам приехал. Его общество послало.
    Ах, вот оно что… Уже сдули! Кто? Итальянец? Гуссейн? Гарик?
    – Ты все понял?
    Спорить в таких случаях не принято. Человек, который говорил с Антоном, слов на ветер не бросает. Если он нашел нужным позвонить и предупредить (а Буржуй не отличается особой заботливостью), значит, дело и в самом деле швах.
    – Спасибо. Я понял, – сказал Антон и положил трубку.
* * *
    Гарик с охраной ездил на огромном, как сарай, «линкольн-навигаторе». Правду говорят, что недостаток роста некоторые люди компенсируют размерами дома или габаритами автомобиля. Сам Гарик был невысоким, широкоплечим крепышом с круглыми наглыми глазами и квадратным лицом, половину которого занимал тяжелый подбородок. Большую блестящую лысину окружал седоватый венчик жестких волос. На любого человека, чей рост превышал 170 см, он смотрел, как на врага. И на того, кто был ниже этой отметки, – тоже. Врожденная агрессия перла из него и искала выхода, даже пацаны, которые ходили под главарем речпортовских, боялись своего бригадира. Он всегда искал повод придраться, подраться, постреляться. Для него все вокруг были врагами, в том числе встречные и попутные водители вместе со своими автомобилями.
    – Разъездились, козлы! А все жалуются, что плохо живут! Мудилы! Давай, газуй, у меня важная «стрелка», я опаздываю!
    Гарик уже сто раз сказал, что у него встреча с таможенниками. Что там за встреча такая историческая, никто толком и не знал, – может, обычная пьянка с прикормленными чиновниками. Но Гарик был взвинчен и орал почем зря на Самоху, который и так гнал под сто двадцать, сигналами и миганием дальнего света расчищая перед собой третий ряд.
    – А то метлами мести[12] все мастера, а дело делать некому! Авторитеты дутые, етить их мать! С мэром сфотографировался и думает, что он главней всех! – выходил из себя Гарик, то ли путая Самоху с Антоном, то ли просто вымещая на нем плохое настроение. – Спорт, победа, хренота всякая!.. Г-гон-дон штопаный, и-ишь! Я тебе покажу, блить, спорт и победу! Я тебе…
    Гарик саданул кулаком по приборной панели.
    – Не поспеешь ко времени – прямо там, на таможне, и урою!!
    В это время перепуганный Самоха выскочил на перекресток и, не убирая газа, повернул налево. Заскрипела резина, как будто он вошел в известный по голливудским фильмам «полицейский разворот». И хотя в действительности Самоха совершил «бандитский разворот», это дела не меняло. Огромный «линкольн-навигатор» на какое-то мгновение перекрыл дорогу несущейся по встречной полосе старенькой «БМВ», которая, по всей видимости, тоже куда-то опаздывала. Пронзительно сигналя, «бэха» резко вильнула в сторону, пытаясь уйти от столкновения. Это ей почти удалось: не хватило всего пяти-семи сантиметров. Оторванный с мясом задний бампер «линкольна» заскрежетал по асфальту, а на правом боку «бэхи» осталась длинная вмятина.
    Завизжали тормоза, снова заскрипела резина, «линкольн» и «БМВ» остановились в десятке метров друг от друга. Хлопнули дверцы, послышалась ругань. На перекрестке образовалась пробка: любопытные водители высовывались из окон, чтобы полюбоваться на чужую аварию.
    Кто-то громко выкрикнул:
    – Он не пропустил его, сарай этот! Я видел! Совсем охренели так ездить!
    Но стоило только выйти из машины Мокею, Степашке, Самохе и самому Гарику, как перекресток быстро опустел. От них шел отчетливый запах опасности, более ощутимый, чем тот, который исходит от сбежавших из зоопарка хищников. Потому что отведавшие неволи звери понимают: людей убивать нельзя, это табу! А выскочившая из «линкольна» публика таких нюансов не понимает.
    Самоха с озабоченным видом принялся изучать оторванный бампер, а остальные враскачку двинулись к стоявшей у противоположной стороны улицы «бэхе», окружая ее полукольцом. Оттуда вышел худощавый долговязый задрот в черной рубахе. Ему было лет двадцать, не больше. А может, и меньше. Короче, совсем зеленый сосунок. Сопляк.
    – Ты, урод, чё ты наделал?! – заревел Гарик, как ревел Кинг-Конг в одноименном фильме. – Ты, блить, гондон, ты куда смотрел, а?!
    Задрот, растерявший, видно, от страха последние мозги, посмотрел на него с нахальным прищуром и произнес:
    – Так я ж по главной ехал!
    – Кто по главной? – Гарик даже остолбенел. – Это ты, что ли, главный?! Ты, блить, еще пасть открываешь?!
    Степашка с Мокеем быстро выдвинулись вперед, намереваясь по обычной схеме сделать из сосунка инвалида. Они умели превращать в инвалидов очень крепких и хорошо подготовленных людей – всяких там качков и прочих спортсменов. А тут им, похоже, и стараться не надо было – так, лишь чуть-чуть подправить…
    Но в этот раз привычная схема не сработала. Из «БМВ», как чертики из табакерки, выскочили трое парней в таких же черных рубахах. Ни слова не говоря, один из них ткнул Мокея ножом, у второго в руках мелькнул вороненый ствол, тут же хлопнул выстрел, и Степашка с воем повалился на асфальт, зажимая руками окровавленное лицо. Все это произошло за секунду-две, может, даже меньше. Гарик и глазом не усел моргнуть, как вдруг увидел, что водила-задрот наводит на него какую-то хреновину типа четырехствольного пистолета. Стволы пыхнули огнем, грянул гром, а в следующее мгновение бригадиру показалось, что в грудину ему ударил пудовый молот. Он упал, затылок врезался в асфальт, в голове помутилось, но он почувствовал, как его пинают ногой в живот.
    Это вообще ни в какие ворота не лезло… То есть вообще! Мокей со Степашкой катались рядом по асфальту, Самоха стоял дурак дураком у своего «линкольна», пялился на этот беспредел – а четверо сопливых пацанов в черной униформе быстро сели в свою машину и уехали. И никто им не помешал.
    Когда Гарик немного пришел в себя, он распахнул пиджак, но раны не обнаружил и крови не увидел: только рубашка вмялась в тело, там, где болело больше всего. Рядом валялась четырнадцатимиллиметровая резиновая пуля от «осы» со стальным сердечником[13]. Растирая ушибленное место, он первым делом позвонил Кащею, назвал номер «БМВ» и приказал перекрыть все возможные пути передвижения. Через пять минут примчалась дежурная машина, а в ней Лучина, Биток и братья Корниловы.
    Стали считать потери. У Мокея был пропорот левый бок. К тому времени, когда Самоха успел наложить ему какую-никакую повязку из автомобильной аптечки, Мокей потерял много крови. Он стал желто-зеленый, как вампир, скрипел зубами и ругался на чем свет стоит. Степашка отделался более легко – в него тоже шмаляли из травматики, но не такой мощной, да и то лишь царапнули немного щеку и ухо. Обоих их Корниловы срочно свезли в 4-ю городскую больницу, где у Гарика были свои врачи.
    Сам он почти не пострадал, если не считать ноющей боли в груди и, что гораздо неприятнее, приступа неукротимого бешенства.
    – Хоть из-под земли мне их достань!! Головы их поганые – на стол!!! – орал он в телефонную трубку Кащею, который в это время использовал все доступные средства, чтобы выяснить, кому принадлежит серая «бэха» с отморозками.
    Дело в общем-то немудреное. Уже через несколько минут стало известно, что «бэха» числится за неким Павловым И.В., прописанным на Коминтерновской улице, дом 8. Правда, как вскоре выяснилось, дом этот вместе с дюжиной таких же халуп еще в 2007-м пошел под снос, а на их месте сейчас зияет утыканный бетонными сваями котлован…
    Многие в команде Гарика сами ездили на «левых» номерах, потому никто особо не удивился. К делу подключили прикормленных ментов, братки, оседлав весь наличный транспорт, старательно прочесывали город, – хотя уже было ясно, что серая «бэха» от них ускользнула.
    Ни к каким таможенникам Гарик, разумеется, не поехал. Самоха отвез его в травмпункт, где рентген показал трещину грудины, а потом домой, на Пролетарку, там, за высоким забором Гарик устроил разбор полетов:
    – Как все это вышло?! – орал он так, что дребезжала привезенная из Эмиратов люстра за 12 тысяч долларов.
    – Как эти сопли зеленые могли нам фитиля вставить?! Вот ты чего стоял и смотрел?! – обращался он к Самохе, который остался единственным из участников конфликта, не считая самого Гарика.
    – Слушай, босс, б.. буду, я и не подумал, что они возбухать станут… А потом не успел… – Самоха прижал руки к груди, изображая искреннее раскаяние. Сейчас главное, чтобы шеф остыл. Иначе можно столько неприятностей словить…
    Гарик метался, как взбешенный зверь в клетке: от черного зева мраморного камина к оклеенному пулестойкой пленкой окну и обратно.
    – Как не успел?! Почему ты их не завалил?! У тебя что, ствола не было?!
    – Конечно, не было! Ты не давал команду ствол брать! Зачем лишний раз подставляться? Нет, если скажешь – я его каждый день носить буду… Со стволом я бы их всех положил… Но команды не было!
    – Мудаки! У Степашки ствол был, и у Мокея был! Значит, не в стволах дело… В вас дело! Тебе сколько лет?!
    – Сорок четыре…
    – А Мокею со Степашкой?
    – Мокею полтинник отметили, а Степашке пятьдесят пять…
    – Вот! – бригадир обличающе выставил крепкий, как стальной болт, указательный палец. – Вот в этом дело! Вы пенсионеры, старые пердуны, вам даже склад запчастей под охрану доверять нельзя! Не так, скажешь?
    Гарику самому было под пятьдесят, но держался он так, будто только что разменял тридцатник. Самоха отвел глаза, чтобы не видеть двойной подбородок и отвисший живот бригадира.
    – Мне на пенсию рано… А пацанам, конечно, тяжеловато… Вот если бы у меня ствол был, я бы и их прикрыл!
    Но Гарик слушал только себя.
    – Мозги у вас заскорузли, вот в чем дело! Привыкли, что все вас ссут, все от вас разбегаются… Потому что вы такие грозные да страшные… А время прошло, кое-что изменилось… И этим сопливым волкам на старых пердунов плевать, они вас не боятся…
    В следующие пять минут он метал такие громы и молнии в адрес неизвестных отморозков, что если бы он был шаманом Вуду, те немедленно бы окачурились сами по себе.
    – Босс, зуб даю, их эти, московские подослали! – в очередной раз попытался «перевести стрелки» Самоха. И это ему удалось.
    – Я знаю, кто их послал! Кто еще, кроме него? Спорт, победа, блить! Это он, сука, и натравил! Миротворец хренов, спортсмен! Антон, блить, гондон!
    Последнюю фразу он повторил несколько раз. Гарик, заговоривший в рифму, настолько потряс братву, что они поняли: надо ждать серьезных неприятностей.

Глава 5
По законам мафии

    отбрасывают длинные тени.
Восточная пословица
    Первая утренняя сигара, которая следовала за плотным завтраком и сопровождалась чашкой крепкого кофе, пожалуй, была важнее всех остальных. Она позволяла посмотреть на этот мир если не с высоты птичьего полета – в конце концов, ни «кокса», ни ЛСД в свернутом табачном листе не было – то хотя бы с десятого этажа офисного центра «Пять морей», откуда открывался прекрасный вид на просторы левобережья.
    Антон удобно расположился в глубоком кожаном кресле с золочеными подлокотниками, раскрыл кедровый ящичек-хьюмидор, поддерживающий нужную влажность и температуру, достал «Кохибу-Премиум», понюхал и положил на место. Нет смысла сжигать тысячу долларов, когда этого никто не видит. Ее надо выкурить в присутствии богатых и влиятельных людей, которые понимают, что это за сорт, и оценят гурманские наклонности хозяина… Перебрав плотные коричневые цилиндры, он извлек короткую толстую торпеду, обрезал кончик золоченой гильотинкой, долго полоскал срез в синеватом пламени зажигалки, пока на конце не обозначился идеально ровный красный кружок.
    Первый глоток дыма. Белый зной кубинского солнца. Аромат раскаленных плантаций Вуэльто Абахо. Пышущие жаром камни на дороге в Пинар-дель-Рио, соленый ветер с моря и дымок из придорожных кофеен… Фидель Кастро тоже любил «Кохибу Лансерос». Или любит до сих пор – если все еще нарушает запреты врачей… Так что, через сигары он приблизился к великим мира сего – президентам целых государств!
    Потом он придвинул к себе органайзер: проверить – не забыл ли про день рождения кого-нибудь из тиходонского или московского начальства. Таких вещей он, правда, никогда не забывал, всегда поздравлял оригинально, щедро, с размахом, чтобы долго помнили. Он вообще умел вести себя в обществе, легко заводил знакомства и был очень обходительным и любезным, особенно с кем надо. И, конечно, когда трезвый…
    Как и следовало ожидать, в органайзере неожиданностей не оказалось: в ближайшие дни у заслуживающих внимания людей нет ни праздников, ни дней рождения. Через две недели юбилей у Бойченко: заместителю областного прокурора пятьдесят лет. И подарок уже готов: скромные часики «Бреге», швейцарская мануфактура, тридцать пять тысяч евро…
    Антикварные напольные часы пробили восемь утра. Откинувшись на спинку кресла, он выпустил первый клуб ароматного дыма. Жизнь удалась. В детстве он мечтал стать мушкетером или бродячим артистом из французских фильмов с Жаном Маре. Но ни мушкетеров, ни артистов в ближайшем окружении маленького Сережи не было, зато сосед дядя Артем «крутил наперстки» возле автовокзала и научил смышленого пацана хитростям своего ремесла. Азарт и быстрые деньги оказались привлекательнее всего остального, и он гораздо быстрее сверстников уяснил, к чему надо стремиться. И результат налицо! Вот он сидит в богато обставленном кабинете красивого трехэтажного дома, в японском халате из черного шелка, вручную расшитого золотыми драконами, кругом умные книги, в которые он иногда украдкой заглядывает, особенно часто в словари, оттуда и выудил мудреное словцо «гедонизм» – наслаждение как высший идеал жизни…
    Вот он и наслаждается по полной программе: повар готовит самую лучшую жратву, в баре и охлаждаемом винном шкафу – самое изысканное бухло, и телки самые лучшие – сколько их тут кувыркалось, и по двое, и по трое, и по пять… Усмехнувшись, Антон облизал сигару, вспоминая, как голая Миледи раскинулась на этом самом кожаном диване, задрав свои красивые ножки с безупречным педикюром, а он повторял штучки американца этого, как его… Клинтона!
    И на фиг ему, спрашивается, институтский диплом? Вон, по стенам развешаны настоящие мушкетерские шпаги, подлинные двуручные мечи, арабские кинжалы из дамасской стали. А вон на полке всякие статуэтки: и самый настоящий «Оскар» из магазина в Голливуде, и почти десяток теток с мечом, весами и завязанными глазами… Друзья подарили, со всего мира везли. Когда по телевизору показывали, как в Москве, в театре «Эрмитаж» вручают высшие юридические премии «Фемида», Антон, ухмыляясь, небрежно говорил:
    – Да у меня таких Фемид – завались! Восемь штук!
    И друзья-приятели согласно кивали: дескать, точняк, ты ничуть не хуже этого адвоката, который с экранов не сходит, или председателя Верховного суда, или известного писателя-детективщика… Может, даже лучше, потому что у них одна статуэтка, а у тебя целых восемь! И «Оскар» у тебя есть, как у этого… Который «Крестного отца» играл… Дона Корлеоне!
    Правда, неизвестно, что там они внутри, у себя в головах думают. А Антон-то прекрасно понимал, что к чему. В глубине души хотелось, чтобы это ему на ярко освещенной софитами сцене и под аплодисменты полного зала именитых юристов в отглаженных смокингах и «бабочках» (у него в шкафу таких полно) торжественно и официально вручили бронзовую статуэтку и красивый диплом со значительными подписями… Чтобы это ему рукоплескала голливудская публика, и кинозвезды с мировым именем обещающе облизывали пухлые, умелые губки… Правда, у него были артистки, а Миледи делала минет наверняка лучше, чем Шарон Стоун, хотя масштаб, конечно, не сравнить… А он любил крупный масштаб и высшие разряды! И знал слово «эрзац» – тоже вычитал в словаре… Но чтобы получать настоящее, надо было жить совсем по-другому… Не бросать школу после восьмого класса, корячиться в институте, горбатиться на официальной работе… И что тогда? Был бы очкастым «ботаником» с пустыми карманами… Круг замкнулся!
    А сейчас в домашнем сейфе у него не меньше двух миллионов евро наличкой, десяток домов в разных странах мира, квартиры в Москве, прикупленные менты, начальники, политики, депутаты… Он известный в городе человек, спонсор и меценат, председатель нескольких общественных организаций и благотворительных обществ. Все это тоже эрзац, но в сегодняшнем мире мало кто проводит границу между эрзацем и настоящим. Больше того, эрзац, особенно приправленный деньгами, часто выдают за настоящее, а настоящее считают эрзацем… А раз так, то все в порядке и жалеть не о чем!
    Только о том, что его ближайшее окружение – корефаны, с которыми он делает все дела, зашибает бабло, жрет вкусные блюда, бухает сумасшедшей стоимости напитки, трахает классных телок, – они не делают разницы между Марлоном Брандо и его героем, не знают, что Брандо от «Оскара» отказался, а «сменивший» его в следующих сериях Аль Пачино тоже удостоился высшей киношной награды, но статуэтка уже была ему не положена… Впрочем, он и сам узнал это из словаря, потому что считал «Крестного отца» своим программным фильмом… Так что жизнь удалась! Но вот счастлив ли он?
    На второй трети сигары, как и положено, раскрылись пряные тона, словно с загорелого девичьего тела сбросили шелковое белье. Но обычного удовольствия он почему-то не получал…
    Антон докурил сигару и, вопреки обыкновению, грубо раздавил окурок в пепельнице. Вопрос про счастье часто приходил ему в голову, но он никогда на него не отвечал. Не потому, что не знал ответа, а скорей оттого, что знал… И ответ ему не нравился, ибо перечеркивал все, чем он гордился и ради чего жил на свете…
    В дверь тихо постучали. Осторожно заглянул Хитрый. Он был Проводником. Почти все контакты Антона проходили через него. Хитрый всегда находился при шефе и носил его телефон. Он принимал все звонки, докладывал хозяину, а тот командовал: что ответить или что кому передать… Антон первый завел такую моду, другие вначале удивлялись, а потом и сами ей последовали, хотя и без фанатизма: то личный аппарат заведут, то берут трубу напрямую, то звонят куда-то целыми днями… В отличие от них, Антон железно следовал им же установленным правилам: сам он брал трубку крайне редко, по примеру Дона Корлеоне, который никогда не подходил к телефону, а личный аппарат, по которому звонил в исключительных случаях, держал в сейфе. Даже когда звонила Миледи или другая телка, он просто передавал: когда и куда им надо приехать.
    Он вопросительно взглянул на Хитрого.
    – Гуссейн, – прикрыв микрофон, прошептал тот.
    Некоторое время Антон раздумывал. Звонок, застающий тебя за первой утренней сигарой, по определению не может быть приятным. Хотя, с другой стороны… С другой стороны, Гуссейн может высказаться по поводу вчерашней темы. Возможно, у него есть мнение, которое он не мог озвучить в присутствии Гарика, Итальянца и остальных. Тогда между ними возникнет некая доверительность, что очень важно. Он умел находить общий язык с самыми разными людьми, заключал самые невероятные союзы, пусть и временные, но позволяющие достигать поставленных целей. Это была сильная сторона Антона, за которую его называли дипломатом.
    Хитрый терпеливо ждал.
    – Давай, – Антон протянул руку и поднес телефон к уху.
    – Здравствуй, братишка! – весело и слегка покровительственно сказал он, хотя Гуссейн был гораздо старше и это Антон больше подходил на роль «братишки».
    – Здравствуй, Сережа, здравствуй, дорогой! – своим обычным, сладким, как варенье из роз, голосом начал Гуссейн. Но тут же сбился с обычного тона.
    – Вчера вечером машину Гарика подрезали на 31-й линии, – озабоченно сообщил он. – Какие-то молодые отморозки… Налетели: палки-малки, кастеты-мастеты, пистолеты травматические… Мокей со Степашкой в больнице, у самого ребра поломаны… Гарик на тебя думает…
    – Он что, еб…тый? – искренне удивился Антон. Он всегда был против конфликтов, особенно между своими, предпочитая миром разрешать возникающие споры. И все это знали. Больше того, ему даже прозвище дали: Миротворец.
    – Ты что, Гарика не знаешь? Это же обезьяна с гранатой! Думает, ты его опустить решил…
    – Если бы я хотел его опустить, он ходил бы сейчас по городу с петушиным пером в заднице, – сказал Антон. И то была чистая правда. Но правда его, Антона. У Гарика по этому поводу, несомненно, была своя правда. И чья правда возьмет верх, зависело от многих причин.
    Гуссейн сокрушенно молчал.
    – Что за х…ня?! – сказал Антон, распаляясь. – Какие ножи, какие травматики? Если бы их из автоматов постреляли, еще куда ни шло… Хотя я на такие гнилые дела не подписываюсь, ты же знаешь…
    – Да, знаю, – сказал Гуссейн.
    – И вообще, зачем мне это?! Из-за чего?! Из-за того, что вчера базар прошел неровно?! Он меня за идиота держит?!
    – Не знаю. Только он уверен на все сто, что это твоя работа…
    Теперь замолчал Антон. Он взял изуродованный окурок сигары, осмотрел, покачал головой и положил обратно в пепельницу.
    – И что теперь?
    – От него чего угодно можно ожидать. Только я не знаю, чего именно, – Гуссейн опять вздохнул.
    – А зачем ты мне все это слил, если ничего не знаешь?
    – Вчера в «Аксинье» ты от души говорил, от чистого сердца, – произнес Гуссейн, и Антон живо представил себе, как он умильно закатывает свои масляные черные глазки. – Про то, что надо объединиться, забыть ссоры и все такое. А тут такая фигня… Будто кто-то нарочно вставляет палки в колеса. Понимаешь? Магазины разгромили, на Гарика наехали… Может, это московские мутят?
    – При чем одно к другому! – раздраженно сказал Антон. – Сравнил: магазины и ДТП… Молодые, говоришь?
    – Лет по двадцать, даже меньше. Четверо, на старой серой «бэхе» с тиходонскими номерами. В черных штанах, черных рубахах с погонами. Такие, знаешь… Как какие-то легионеры в форме…
    – Ну вот! Разве они магазины крушили? Там были серьезные типы. А здесь – обычное быковство!
    – Ты сам решаешь, брат, что тебе делать, – сдержанно сказал Гуссейн. – Только я тебе не звонил. Удачи, брат!
    Отправив Хитрого, Антон задумался. Пришла мысль выпить для прояснения мозгов, но он знал, чем это закончится. Запоем на неделю, а может, и на месяц! Тем более что прояснять тут особенно нечего. Скорей всего дело обычное: столкнулись две тачки, стали выяснять отношения, как сейчас принято… У Гарика на все одна схема – в рожу без разбора. А тут ему попались такие же, да еще моложе и ловчей.
    Обычная случайность! Но сыграла она на руку врагам. Потому что вместо объединения местных перед чужаками может привести к обратному – раздорам и раздроблению. А этого допустить нельзя!
* * *
    То, что не получилось у Гарика вместе со всей его бригадой и купленными ментами, Антон сделал за три часа. Потому что не терял связи с подрастающим поколением. Он курировал несколько спортивных секций, хорошо знал спортсменов и тренеров. А хорошему тренеру мальчишки иногда доверяют больше, чем родному отцу. Тренеры – кладезь информации о молодежи. Главное – задать правильные вопросы.
    Итак. Отчаянные, молодые, агрессивные, в черной одежде – что-то вроде униформы. Может, рокеры? Ответ: нет. Рокеры не носят ножи и «травматику», тем более не спешат их применить. Качки? На качков, судя о рассказам, не похожи. Может, каратисты какие-нибудь? Под якудзу косят? Нет, якудзы здесь тоже как-то не пишутся…
    Наци?
    Но нападение они совершили не на таджиков и чеченов. На русских напали, на своих. К тому же нацики знают уголовную среду, на Гарика Речпортовского они бы и тявкнуть не посмели.
    Байкеры?
    Те постарше, они на мотоциклах раскатывают, а не на «бэхах», да и оружие у них другое: больше цепи в ходу да раскладные дубинки…
    Так, может, то – «волки», «волчары»?
    Кто такие «волчары»? – поинтересовался Антон.
    Как говорил великий Ленин, «есть такая партия». А точнее – банда. Или молодежная группировка, если угодно. Анархия и махновщина в чистом виде. Ночные хищники.
    Кто под руку попадется, того шерстят и грабят, невзирая на возраст, пол, звания и прочее. От уголовной среды подчеркнуто дистанцируются. Равно как и от любой другой среды. Одинаковые шмотки – да, есть у них такая фишка. Очень любят выделиться ребята. И «травматика». Двое мальчишек из «Дракона» – это клуб восточных единоборств в ДК «Красный Аксай», – не так давно ушли к «волчарам», за романтикой. То есть занятия побоку, спорт побоку, ушли с концами. Один, правда, вскоре вернулся в секцию, не ужился там чего-то. Испытание какое-то не прошел. Кое-чего поведал по возвращении. Говорит, главный у «Волков» – парень по кличке Шкет, ему недавно двадцать стукнуло. Остальные и того младше. Собираются по вечерам в «Кружке» – это забегаловка на Южном проспекте. Пьют, жрут, а после закрытия выкатываются на улицу развлекаться. Больше ничего о них не известно.
    – А на серой «БМВ» кто-нибудь из них ездит? – спросил Антон.
    Если и ездит, то на краденой. Да и кто им права даст, отморозкам малолетним?
* * *
    Дисциплина у них была железная. При появлении Шкета все почтительно замолчали и встали из-за столиков, приветствуя вожака.
    – Здорово, волчары!
    В ответ раздался дружный вой, который могли бы издавать как молодые волки лунной ночью, так и стая упившихся кокосовой брагой павианов. Собравшиеся в «Кружке» десятка полтора молодых людей подразумевали, естественно, первый вариант. Почти все они были в черных кожаных куртках, у некоторых за поясом имелись травматические пистолеты, и у всех – ножи. Давняя мечта Шкета о собственной опасной банде из пятидесяти рыл в черной униформе начинала приобретать определенные очертания.
    Шкет спустился по ступенькам в крохотный зал, приобнимая губастую блондинку с развитыми формами и вульгарной внешностью. Судя по тому, как она жеманничала, строила глазки и наслаждалась ролью «главной волчицы», ей было не больше 18-ти, а ее обтянутый лосинами широкий зад хорошо помнил школьную скамью. И не только…
    Шкет же, напротив, держался уверенно и солидно: не суетился, лишних движений не делал. Он возмужал, окреп, раздался в плечах и уже не напоминал того тощего салагу Виталика Рыбакова, который пару лет назад, по дурости, ограбил собственного отца и едва не был отпетушен в СИЗО. Когда-то он выделялся среди сверстников худобой и высоким ростом, но именно с той поры, со времен 72-й камеры, рост его неожиданно замедлился, словно Шкету по каким-то причинам надоело выделяться. Его макушка застряла на отметке метр восемьдесят, а весь жизненный сок ушел в руки, кулаки и шею. И с лицом тоже что-то произошло – оно огрубело не по годам, стало неподвижным, как глиняная маска, словно и здесь Шкет каким-то образом решил уйти в тень, спрятаться. Хотя той же губастой блондинке, судя по всему, он нравился и таким.
    – Шкет, ты не поверишь! Чего было-то! – завопил Крыса, успевший принять за вечер несколько бокалов «ерша» и изрядно окосеть.
    – Да, было! Было! Отбуцкали троих бандюков на джипе! – загудели голоса. – Даже четверых! Их ведь четверо было…
    Шкет не спеша прошел к центральному столику, ему тут же уступили места. Франц, совмещающий роли владельца, шеф-повара и официанта «Кружки», поднес два бокала светлого и блюдо с жирным шашлыком. Шкет отпил из бокала, не обращая внимания на галдеж, затем громко рыгнул и бросил:
    – Ну, так что вы там накосячили?
    И посмотрел на Крысу. Крыса, в отличие от него, так и остался худосочным, востроносым и нескладным, как мальчишка-переросток. И даже черная куртка телячьей кожи, в народе именуемая «вэвээской», и выглядывающая из-за воротника татуировка на шее в виде каких-то переплетенных то ли лезвий, то ли когтей не делали его старше.
    – Представляешь, вчера катаемся мы такие с Бомбой, Ханом и Мильонщиком, – взахлеб начал рассказывать Крыса. – Ну, думали цыгана одного выловить в Западном поселке, то да сё… А тут по встречке джип какой-то здоровенный прет, представляешь? Ну, с вагон размером, не меньше! И прямо перед нами налево пошел, внахалку так, представляешь? Всю улицу перегородил! Я такой еле увернулся, бампер ему срезал, себе всю правую бочину расцарапал! Остановился такой, ору: все, валим уродов на х…!
    Шкет при этих словах не удержался, улыбнулся. Мальчишеский вид Крысы как-то не вязался с грозной командой.
    – А Бомба мне: нет, давай их удивим сначала! – завопил Крыса радостно, истолковав, видно, улыбку вожака по-своему. – Ладно, это… Ну, удивим, думаю! Выхожу, а там трое старых козлов навстречу, грабли в мастях, рожи углом. И один там, на гориллу похожий, как попер на меня, как попер… Всю жизнь, грит, будешь мне должен! А у самого глаза по полтиннику, слюной брызжет, от морды прикуривать можно! Я такой спокойно ему, будто ничего не просекаю: да вот, ехал по главной, соблюдал правила, знать ничего не знаю. Ты бы видел, как он пасть раскрыл! С говном сожрал бы! «Мочите, – орет, – их насмерть!» И те двое – на меня! А тут – Бомба с Ханом! И Мильонщик! Выскочили на раз-два-три! Дыц-дыц – одному в рожу выстрелили, второго Бомба ножиком ковырнул! А я тому, горилле, из «осы» прямо в грудянку, тот аж по асфальту покатился! Во, дела!!
    Во время рассказа, Крыса то и дело косился на блондинку, следя за произведенным впечатлением. Однако она смотрела куда-то мимо и думала явно о чем-то постороннем. Похоже, что подобные рассказы она слышала здесь не в первый раз и не находила ничего из ряда вон выходящего в том, что четверо пацанов мимоходом избили и покалечили каких-то уголовников.
    – И что дальше? – поинтересовался Шкет.
    – Откланялись, сели в тачку и домой рванули! – загоготал Крыса. – А они там так и остались валяться на асфальте, как дохлые!
    – Так и было, Бомба? – спросил Шкет.
    Бомба достал из пивного бокала широкое дегенеративное лицо и важно кивнул. Он, как и Шкет, почти не подрос за прошедшие два года, зато покрылся какой-то ненормально густой рыжеватой щетиной, брил которую крайне неохотно и нерегулярно. Как и прежде, в компании своих он был обычным пацаном, для всех же остальных оставался умственно неполноценным. Такое положение вещей его волне устраивало.
    – Крыса все в точку изложил, – прогудел он низким голосом. – Бандосы были конкретные. Рожи, ухватки… Если бы мы им оборотку не дали, они бы нас на куски порвали!
    – Мильонщик? Хан?
    Шкет повернулся к двум парням, сидевшим за его столиком. Кучерявый и тощий Хан буркнул:
    – Все так и было…
    Похожий на розовощекого амура Мильонщик заулыбался и развел руками:
    – Кто к нам с мечом, как говорится, придет…
    Шкет молчал, и «волчары» тоже притихли, ожидая вердикта вожака. Лишь кто-то отвесил звонкую оплеуху Шептуну, который по идиотской своей привычке опять испортил воздух.
    – Все правильно! – изрек наконец Шкет. – «Волки» топчут бандосов, «мусоров» и всех остальных – это наше право и наш закон. Цифра, отвесь победителям, что им причитается!
    – У-у-у-у!! – поднялся радостный вой.
    Губастая блондинка встала из-за столика, привычно задрала свитер и выпрастала из лифчика не по годам развитую белую грудь. Мильонщик первый оказался рядом, положил на нее ладонь, поболтал языком по соску. А-ла-ла-ла!
    Цифра рассмеялась:
    – Щекотно!
    Тощий Хан неуверенно дотронулся до груди, покраснел и отошел в сторону. Зато Крыса вцепился в нее обеими руками так, что Цифра ойкнула от боли – за что сразу же схлопотал от Шкета по шее. Чествование победителей было закончено, вечер продолжался, Франц носился по залу с бокалами, а Цифра уже хохотала над какой-то сальной шуткой Мильонщика, и все было ништяк.
    – Вас никто потом не искал? – спросил Шкет у Крысы.
    – Не знаю, – сказал тот. – Мы на Западном «бэху» в гараж загнали, там наш человек живет. А потом на «мотор» сели и уехали.
    – А сейчас тачка где?
    – Здесь стоит, во дворе. А что? Думаешь, эти бандюки по всему городу шарить будут, искать нас? Фиг там! К тому же я номера еще утром поменял. Мало ли серых «бэх» в городе!
    – Ладно, – сказал Шкет, разглядывая худосочный анфас Крысы. – А у них что за тачила была?
    – Я ж говорю – джип здоровенный!
    – А точнее?
    – Крутых углов не бывает! – с умным видом изрек Крыса. – Углы бывают тупые и острые. Но чаще тупые…
    – Еще бывают прямоугольные, – напомнил ему Хан.
    – Ага! И кривоугольные!
    – Заткнись, Крыса, – бросил Шкет с раздражением. – Эти, в «линкольне», как-то называли друг друга? Клички какие-нибудь?
    – Нет. Не помню…
    Шкет задумчиво сплюнул на пол.
    – Ясно, – сказал он. – Ночью «бэху» отгонишь куда-нибудь в укромное место. И пока забудь о ней. Светиться не надо.
    – А чего? – Крыса надулся. – Я никого не боюсь! Помнишь, как мы тех грузин на Левбердоне порвали? Никто не дернулся даже! И ничего не было!
    Шкет хорошо помнил. В конце августа «волки» совершили налет на грузинский ресторан на левом берегу. Вломились туда ночью, за полчаса до закрытия, охрану и всех, кто там был, положили на пол, сняли кассу и выпотрошили бумажники у посетителей. Все были настолько ошеломлены и деморализованы, что никто даже не оказал сопротивления. Двоих мужиков в дорогих костюмах «волчары» отмудохали скорее для острастки, чтобы другим неповадно было. А еще порезали шины у автомобилей на стоянке (там были очень недешевые модели) и побили стекла – это уже из чистого озорства и избытка энергии. Все прошло на удивление гладко и без последствий. До того они ограничивались разгромами продуктовых ларьков, нападениями на отдельных граждан и небольшие подвыпившие компании и – изредка – угонами авто. В тот раз «волки» провернули настоящее дело и сильно выросли в собственных глазах.
    – Я сказал – не светись, и точка! – рявкнул Шкет. – Запомни, дурило: хочешь жив остаться, так сам не будь тупым и кривоугольным! Одно дело, когда ты охотишься, совсем другое – когда на тебя охота идет! Надо мозгами шевелить!
    Пьяный Крыса хотел что-то возразить, явно отказываясь внять совету вожака и пошевелить мозгами. Но Мильонщик перебил его, обратившись к Шкету:
    – Слушай, а почему ты так «углов» ненавидишь? Ты же сам, вроде, крутился среди них, и даже был в авторитете, ведь так?..
    Здесь Мильонщик немного преувеличил, – наверное, из дипломатических соображений. А может, и в самом деле кто-то такие слухи распространял. Возможно, даже сам Шкет.
    – Все «углы» – гнилье! – веско изрек Шкет. – Ни идеи, ни чести, одни только понты и рисовки!
    – Так ведь говорят, того… – Мильонщик смутился, с одной стороны – не смея перечить вожаку, с другой – желая уточнить его позицию. – Говорят, типа, наоборот: воры по понятиям живут, зорко следят за этим. «Правилки» у них там всякие, смотрящие и все такое… Типа все по справедливости, вор вора в обиду не даст. И песни эти, шансоны ихние… Там тоже обо всем таком поется, я сам слышал…
    – Это только песни! В песнях у них все красиво! А на деле – куча говна! – Шкет сверкнул глазами. – Я когда-то тоже наслушался, уши развесил, через это чуть жизнью не поплатился!
    – Как это?
    У столика уже сгрудилась целая компания – Каленый, Гвоздик, Берц, Лопух, недавно принятый в стаю спортсмен-каратист по кличке Ниндзя и другие. Всем хотелось услышать волнующую быль из жизни вожака. Набегавшийся за вечер Франц устало присел у стойки и закурил. Он все это уже слышал.
    – Я был правильным пацаном, – начал рассказ Шкет. – Жил по понятиям, в общак долю отстегивал. И хотя мне 16 всего было, на Богатяновке меня знали и уважали. И был там такой хмырь Зема, из воров, он меня вроде как опекал. Часто говорил мне по пьяни: ты, Шкет, запомни, если и есть на земле люди чести, так это такие, как я и ты. Так что, мол, если у тебя какой напряг возникнет, ты сразу дай мне знать. Я к тебе хоть с того света явлюсь, но в беде не брошу.
    Мальчишеские головы кивали в такт словам: все правильно, по-мужски. Так и должно быть.
    – …Ну вот. А потом мы с пацанами как-то обшмонали одного терпилу, и «мусора» на нас облаву устроили. Одного из «мусоров» я порезал, меня скрутили, бросили в СИЗО и стали прессовать. Дико прессовали. До меня потом только дошло, что все это была подстава, и они спецом меня подставили, из-за Земы того самого…
    – В смысле? – не выдержал любопытный Мильонщик. – Как это из-за Земы?
    – А так, что «мусора» пронюхали, что у Земы ствол засвеченный. Ну, который по «мокрому» делу проходил. Громкое дело было, больших начальников почикали. Да вы все равно тогда еще пешком под стол ходили, не помните! – Шкет махнул рукой. – И вот они хотели, чтобы я, значит, Зему того со стволом им сдал тепленького. Так крутили и сяк – я уперся рогом и ни в какую. Помню ведь Земины слова, решил: пусть хоть на куски режут, лучше умру, но друга не сдам. «Мусора» видят такое дело, сажают меня в специальную камеру, где одни «подсадные». Говорят, здесь никто больше суток не выживает – или раскалываются, или их под утро в петле находят. Ну, так оно, думаю, и есть. Шестеро здоровенных мужиков, настоящие мясники!.. Метелили меня, как боксерскую грушу, пока я не выключился. А потом к следаку поволокли. Я тогда исхитрился весточку передать Земе: так мол и так, мазу за тебя тяну, выручай. А сам продолжаю рогом упираться…
    Шкет отбросил руку в сторону, щелкнул пальцами. Все смотрели на него, словно он был одним из героев голливудского боевика, которые, как известно, в огне не горят, в воде не тонут, а из самых безнадежных ситуаций всегда находят единственно возможный выход. Расторопная Цифра быстро прикурила сигарету, вложила ему в пальцы. Шкет глубоко затянулся и продолжил:
    – Ну, и что вы думаете? После допроса мясники меня еще пару раз попинали, это был, наверное, самый длинный и самый неудачный день в моей жизни. Еле до ужина дотянул! А там получаю от Земы долгожданный ответ: не ссы, брателла, со мной все в порядке, не очкуй и будь здоров!
    – И всё? – не поверил своим ушам Мильонщик.
    – Слово в слово! – подтвердил Шкет. – И больше ничего. Даже кусок сала к письму не приколол, тварь!
    Кто-то рассмеялся. Мильонщик сокрушенно покачал головой.
    – И как же ты выбрался оттуда?
    Шкет в упор посмотрел на него.
    – Через дверь, – сказал он. – Как все выбираются. А как еще?
    – Но ведь там эти, мясники…
    – Если не бояться, то никакие мясники с тобой ничего не сделают! – сказал Шкет важно. – Я был сильнее их, потому что был готов умереть за друга. А они не готовы были убить меня, шестнадцатилетнего пацана. Это я их сделал, а не они меня. И знаете почему?
    Новичок Ниндзя слушал, приоткрыв рот, он буквально пожирал Шкета глазами. Да и не он один. В «Кружке» стало так тихо, что можно было услышать тихое потрескиванье горящей бумаги, когда Шкет затянулся сигаретой.
    – Почему? – негромко спросил наконец Мильонщик.
    – Потому что все они, «углы», – псы шелудивые. А я – волк! И вы – волки! Понятно вам?
    Мильонщик первый издал боевой «волчарский» клич, и тут же к нему присоединились остальные:
    – Ууууу-у-у!!!
    Не выли в общем хоре только Франц и Крыса. Франц – потому что ему уже двадцать восемь, он взрослый человек, хотя тоже считается частью банды (что-то вроде генерал-интенданта, наверное), и издавать всякие нелепые звуки ему не по чину и даже неловко.
    Крыса же не выл потому, что, в отличие от прочих, знал Шкета давно, вырос с ним в одном дворе, и история, которую тот только что поведал, была известна ему в несколько дугой интерпретации, более приближенной к действительности. Например, что ни в каком авторитете их вожак тогда не ходил, водку с Земой не пил, а тем самым терпилой, из-за которого его упекли в СИЗО, был собственный Шкета папаша, возвращавшийся домой после получки. Все остальное Крыса представлял себе довольно смутно, поскольку не сидел вместе со Шкетом в 72-й камере. Но догадывался, что в той части повествования тоже имеются кой-какие натяжки… То есть не то чтобы Крыса в открытую подвергал сомнению достоинства Шкета или тем более осуждал его – ни в коем случае! Но энтузиазма в подобные минуты ему иногда не хватало при всем старании. Не вылось, и все тут!
    Бомба и Шептун тоже знали Шкета давно, но их не смущали никакие противоречия – одного в силу природной тупости, другого в силу забитости – и среди волков попадаются питающиеся падалью и объедками доходяги. Хотя даже они сильно удивились бы, узнав, как Шкета с позором загоняли под шконку и он лишь чудом избежал участи камерного «петушка»… Что «чудо» сие сотворил не кто иной, как нынешний начальник городского уголовного розыска Филипп Михайлович Коренев по прозвищу Лис, которому Шкет в качестве ответной услуги сдал не только Зему, но и залетного московского киллера по кличке Мячик. И что в сейфе у Лиса с тех пор лежит папка с несколькими подписанными Шкетом бумагами, из которых следует, что гордый вожак волчьей стаи по доброй воле соглашается сотрудничать с правоохранительными органами…
    Ох, и взвыли бы «волчары», узнай они об этих бумагах! Совсем другими голосами взвыли бы!
    Шкет, правда, надеялся, что никто и никогда не узнает. Никто. Никогда. Он готов был отгрызть собственную руку, как отгрызают себе лапы попавшие в капкан волки – только бы стереть тот позорный след. Проблема лишь в том, что не одна рука – весь он в капкане. Грызи не грызи, все едино…
    – Эй, Франц! За мой счет каждому «волчаре» по пятьдесят! – крикнул Шкет.
    – А потрахаться за твой счет не угостишь? – осклабился Крыса, поглаживая колено Цифры. И тут же с преувеличенным испугом отскочил в сторону: – Шутка! Шутка! Я только пошутил!
    Шкет нахмурился. Любой другой член команды за такие шутки сразу получил бы в морду. Крысе по каким-то таинственным причинам позволялось то, что не позволялось остальным, но и ему следовало знать меру. Одно дело хватать Цифру за сиськи – это разрешалось особо отличившимся бойцам, стимулировало их недоразвитую психику на подвиги (так по крайней мере считал Шкет). И совсем другое – посягать на самку вожака в открытую…
    – А ну, отвали! – рыкнул Шкет, замахиваясь. А Цифра за его спиной едва заметно подмигнула.
    Крыса скорчил покаянную рожу и отвалил к соседнему столику. К Шкету подошел Франц.
    – У тебя гость, – сказал он с озабоченным видом.
    – Какой еще гость? – не понял Шкет. – Он что, читать не умеет?
    Дело в том, что на двери «Кружки» с момента ее открытия висела табличка «Посторонним вход воспрещен», для особо непонятливых снабженная рисунком, изображающим череп со скрещенными костями. Франц был своим человеком, «Кружка» была закрытым заведением, рассчитанным на одну-единственную компанию – своеобразный «кружок по интересам». То, что заведение находилось в полуподвале многоквартирного дома и не было снабжено яркой вывеской, способствовало тому, что посторонние сюда и в самом деле являлись крайне редко. А те, кто являлся, напрочь забывали потом дорогу сюда.
    – Он умеет читать, – сказал Франц. – Он ищет тебя.
    Шкет встал из-за стола. Сидящие ближе других и слышавшие разговор Мильонщик, Хан и Ниндзя насторожились.
    Бомба тоже все слышал, но с обычной своей дебильноватой ухмылкой продолжал тянуть пиво.
    – Кто он такой? – спросил Шкет.
    – Сказал, ты его знаешь.
    – «Угол», что ли, какой-нибудь?
    – Не похож. Иди, сам увидишь. Он на входе.
    Ниндзя привстал со стула.
    – Шкет, мы с тобой!
    – Сиди, где сидишь! – с неожиданной злостью рявкнул на него Шкет и начал подниматься по ступенькам.
    У него вдруг появилось какое-то нехорошее предчувствие. Неужели это его вечный кошмар? Свидетелей ему сейчас только не хватало!..
    Незваный гость стоял в крохотном вестибюле, две тусклые лампы освещали его со спины, поэтому единственное, что можно было рассмотреть в его внешности – это стрижка «под горшок» и курносый нос.
    – Здорово, братуха! Ты и есть Шкет? – развязным, блатным голосом произнес незнакомец.
    Шкет с облегчением вздохнул. Это был не Лис, и на том спасибо.
    – Я тебя не знаю!
    Он почесал спину, попутно нащупав рукоятку пистолета за поясом джинсов, и встал напротив, на таком расстоянии, чтобы в случае чего мозги пришельца не забрызгали куртку и лицо. Впрочем, это были киношные понты – стрелять в своем логове он, конечно, не собирался. Просто взбадривал сам себя.
    – Кто ты такой?
    – Заткни пасть.
    Блатной тенор прозвучал спокойно и негромко, но заполнил собой все тесное пространство вестибюля. На его фоне собственный голос показался Шкету жалким мышиным писком. Этот человек привык повелевать и ломать чужую волю, как другие ломают кусок хлеба за обедом – Шкет это ясно почувствовал. И неожиданно для себя заткнулся.
    – Я Антон, – представился гость. – Слыхал?
    Шкет напрягся. Это прозвище было на слуху в определенных кругах города. И попадать в поле зрения такого типа ему не хотелось. Даже если за поясом притаился боевой ствол.
    – Вчера ты немного расстроил одного моего знакомого. А он обиделся на меня. Как ты считаешь, это правильно? – голос звучал проникновенно и с сочувствием, но Шкета пробил пот. В горле пересохло.
    – Не…
    – Ну, пойдем на воздух, там посвежее…
    Антон повернулся, вышел на улицу и пошел к стоящей на проезжей части машине. Шкет, как привязанный, шел следом. Но едва он переступил порог, как сбоку на него обрушился сильный удар, от которого в голове помутилось, и он рухнул на колени. Кто-то быстро ощупал его, Шкет почувствовал, как из-за пояса выскальзывает его гордость – «ТТ», не макет, не сработанная под оригинал травматика, а самый настоящий «ТТ», когти и клыки вожака волчьей стаи. В следующий миг ствол пистолета больно воткнулся Шкету в глаз.
    – Ну что, щенок, кончить тебя? – послышался другой голос – низкий и страшный. Возможно, от предельной конкретики произносимых слов.
    Тяжелый ботинок врезался ему под ребра. Потом с другой стороны.
    Шкет почувствовал, как его поднимают за шиворот и куда-то волокут. Он замычал и попробовал было вырваться из цепких рук, но тут же понял: бесполезно!
    Они оказались в темноте, в каких-то кустах, причем теперь Шкет стоял на карачках и пытался вдохнуть, но у него ничего не получалось. Под ложечкой расширялась сосущая пустота, вакуум, который нечем было заполнить.
    – Это тебе привет от Гарика Речпортовского. А также от Степашки с Мокеем… – сказал страшный голос. Впрочем, здесь все голоса были страшными.
    – Смотри, Антон, у него пушка! – сказал Хитрый.
    – Ух ты! Братан, оказывается, серьезный…
    Антон подошел поближе, присел на корточки.
    Главарь «волков» выглядел неважно. Не волк, а щенок, беспородный и жалкий. Антон мог бы убить его прямо сейчас – сломать шею или пинать до тех пор, пока он не захлебнется в собственной блевотине. Это не имело бы для него никаких особых последствий…
    Только это уже перебор. Пацан и так вбит в говно по самую макушку. Осталось бросить волчонка в багажник, чтобы Хитрый отвез его Гарику. А тот пусть делает что хочет: ломает ему руку, или ключицу, или ребра. Хотя этот зверюга и вообще урыть может… Но все равно, чтобы он ни сделал, а будет перед Антоном в обязаловке: вся братва знает, что он по беспределу попер на Антона, а Антон оказался ни при чем… Облажался, Гарик, облажался…
    Антон пинком опрокинул навзничь хрипящего Шкета, поставил ногу ему на грудь. Оставалось только посильнее надавить и объявить приговор.
    Но тут его посетила другая идея. Более конструктивная, пожалуй. Он быстро все взвесил и принял решение. Убрал ногу, рывком приподнял Шкета и прислонил к дереву.
    – Я не делал ничего!.. – невнятно промычал Шкет онемевшим языком. – Никакого Гарика не знаю! За что?!
    Антон несильно ударил его по щеке, голова Шкета качнулась в сторону.
    – Я видел тачку, – сказал Антон. – Здесь, неподалеку. Серая «бэха», как и нарисовано. Так что не бреши.
    – Меня там не было!
    – Вообще-то, это рояли не играет. Раз ты старший, ты за все и отвечаешь!
    – Я сам только сегодня узнал… Только что…
    Антон нисколько не удивился бы, если бы Шкет заплакал.
    – Видишь, не так просто быть вожаком! – нравоучительно сказал он. – Кто?
    Шкет какое-то время молча гремел соплями. Затем быстро, захлебываясь, произнес, будто прощался с жизнью:
    – Не твое дело! «Волки» своих не сдают!
    Антон рассмеялся.
    – И у волков шкура есть! – сказал он. – И своя шкура ближе, разве не так? Ты себя в зеркале видел?
    На Шкета больно было смотреть. Морда в крови, левый глаз опух, там уже наливался темный, как слива, фингал.
    – Это только у вас, у «углов», такие законы…
    Антон потянулся в карман за платком, Шкет испуганно дернулся. И тут же понял, что облажался, стиснул зубы.
    – «Углы» – это кто? – поинтересовался Антон, вытирая липкую Шкетову кровь с ладони.
    – Да все вы… И Гарик этот твой, и остальные…
    – Это вы типа дружинников, что ли? – Антон удивленно присвистнул. – С преступностью боретесь? Ну, вы совсем ох…ели, ребята!
    – Нет! – проговорил Шкет гордо. – Мы против всех! Я в шестнадцать лет мента отверткой проткнул!
    – Да ты просто зверь! – Антон опять рассмеялся. – А что же ты и меня с Хитрым не проткнул в таком разе? Или не пострелял?
    – Не успел, – сказал Шкет хмуро.
    Антон внимательно посмотрел на испачканный платок и отбросил его в сторону.
    – Понятно, – сказал он. – А ты знаешь, что Гарик Речпортовский велел своим орлам принести твою голову на фарфоровом блюде?
    Про фарфоровое блюдо он загнул, конечно, но в общем и целом это была истинная правда. Шкет, не отвечая, смотрел себе под ноги.
    – И ведь когда-нибудь принесут, – сказал Антон. – Найти тебя просто. Убить еще проще. Обрати внимание, мы тут уже десять минут беседуем, а твоя свора даже не дернулась.
    – Если дернутся, то мало не покажется…
    На этот раз оплеуха была более увесистой, и Шкет, врезавшись затылком в дерево, рухнул на землю.
    – И что? Где они? Почему не дергаются?
    Антон за волосы поднял своего собеседника.
    – Не знаю…
    – Да потому, что там, на ступеньках, Мельник стоит! И он никого живым наверх не выпустит!
    Шкет прерывисто вздохнул.
    Антон хлопнул его ладонью по щеке – небольно, но звонко и обидно.
    – В общем, так, пацан. У нас два варианта развития событий. Первый: я, как и положено, откручиваю тебе башку и несу ее Гарику. Вот так.
    Он схватил Шкета за шею, зажал ее в локте и слегка рванул в сторону. Шкет заскулил и беспомощно затрепыхался. Он вдруг глубоко прочувствовал, насколько проста и болезненна эта процедура в умелых натренированных руках – «открутить башку».
    – Есть и второй вариант.
    Антон отпустил его и достал еще один платок.
    – Ты поможешь мне в одном деле. Войдешь в долю. Я тебя за это отмажу перед Гариком.
    – Какое дело? – спросил Шкет.
    Вытершись, Антон протянул платок ему. Сам Шкет «носовиками» сроду не пользовался, предпочитая утираться пальцами или рукавом, как и все в его окружении. Но препираться с Антоном побоялся. Он осторожно взял платок, приложил к носу. Пахло какими-то пряностями и деревом, как от нагретой солнцем палубы.
    – Среди «углов», как ты их называешь, есть разные люди, – сказал Антон. – Попадаются очень нехорошие.
    Шкет не удержался, ухмыльнулся в смысле: да что вы говорите. Правда, тут же натянул на лицо сосредоточенную гримасу.
    – Есть люди, для которых нет ничего святого. Которые готовы продать за деньги собственных мать с отцом, – продолжал Антон, даже не подозревая, что наступает на больную мозоль Шкета, который, как известно, однажды чуть не до смерти избил своего родителя, позарившись на его зарплату.
    – С каждым днем таких людей становится больше. Они набирают силу. И власть. Иногда даже не поверишь, что перед тобой стоит обычный уголовник – настолько он красивый и лощеный, и заведует каким-нибудь процветающим делом… Хотя это обычная гадина, которая заслужила пулю в башку! Я понятно изъясняюсь, Шкет?
    – Да слышал я эти сказки уже сто раз, про плохих да про хороших… – пробурчал Шкет, опасливо косясь на стоящего рядом Хитрого. Возможно, в этой опасливости крылось уважение. Или даже что-то большее. Восхищение, например. Но Хитрый добрых чувств не ценил и нахмурился. Шкет напрягся, зачастил:
    – Так что не надо меня грузить этим маскарадом. Вы просто конкретней говорите, кого валить надо. Без этих выкрутасов… Я ж не отказываюсь… Ни в коем разе!
    Антон сердечно улыбнулся.
    – Молодец, братишка! Все на ходу ловишь!
    Шкет облизнул губы, снова покосился на Хитрого и добавил:
    – Только чтобы с Гариком нас развели краями! Раз и навсегда!
    Антон приобнял Шкета за плечи, отвел в сторону, как равного, доверительно зашептал в ухо:
    – Да что там какой-то Гарик! Я тебя подниму до своего уровня! Ты будешь второй человек в городе! К тебе никто на квартал не подойдет!
    – Правда? – приободрился Шкет. – Пацанское слово? Отвечаешь?
    – Зуб даю! А теперь слушай…

Глава 6
Петля для Лиса

    бесшумно делают на дне.
Управленческий афоризм В.А. Вишневецкого
    Знать то, о чем никто не знает, – очень здорово. Это Сочнев понял давным-давно, еще в школьные годы. Десятый класс, середина октября, тепло, летают легкие паутинки… «Колхоз» – добровольно-принудительные работы по уборке урожая. Всех старшеклассников сгоняли на сбор яблок в Зареченское, в пятнадцати километрах от города. Не работа, а пикник на природе. Бо´льшую часть времени школьники проводили в огромных конических скирдах, стоявших неподалеку от колхозного сада: грызли антоновку и зимний шафран, пили подходящий к сезону дешевый портвейн «Золотая осень», курили в кулак, с девчонками зажимались… В сене делались «пещеры», там устраивались по двое-трое, а то и более солидными компаниями.
    17-летний Вовка Сочнев от остальных ребят не отставал. Однажды он упился так, что уснул в стогу, а хватились его только на подъезде к городу. Пришлось разворачивать школьный автобус, возвращаться в Зареченское, а потом рыжий физрук вытягивал сонного Сочнева за ногу на виду у всех одноклассников, еще и оплеух надавал. Неприятная история. Родителей вызывали, и с директором беседа была, и объяснительную писал. Но обидней и унизительней всего были эти прилюдные оплеухи…
    Более серьезных последствий, правда, не наступило. В личное дело выпускника Владимира Сочнева (средний балл 4,2) этот позорный эпизод не попал. На выпускном вечере физрук дружески хлопал Володю по плечу, говорил что-то проникновенное. Хотя и остальных он тоже хлопал, поскольку был под градусом. Спустя несколько часов, в разгар выпускного гулянья, физрука жестоко избили. В темном закоулке за школьной столовой. Сломали нос, челюсть, несколько ребер, – еле жив остался. Было возбуждено дело по статье «злостное хулиганство». Виновных так и не нашли. У Сочнева было стопроцентное алиби – во время инцидента он гулял по набережной с группой одноклассников. И вообще, он был на хорошем счету, его никак с этим прискорбным событием не связывали, даже на допрос не вызывали.
    Вот тогда, видя, как озабоченный участковый шастает по району, опрашивая местное хулиганье, он испытал это странное чувство. Впрочем, что тут странного? Ощущение превосходства – прекрасное чувство! Ему удалось всех перехитрить! Никто не может понять: как, кто, за что… А он все знает! Не только знает – он-то все продумал и организовал! Операция, в которой фигурировали три отморозка с Нахаловки и несколько бутылок «Перцовой особой», прошла как по нотам: оскорбление смыто кровью, свидетелей нет, дело закрыто. И то, что для взрослых, солидных дяденек в погонах – загадка за семью печатями, для него – открытая книга! Вот тогда-то он впервые ощутил вкус оперативной работы: никто не знал, а он, Пашка Сочнев, – знал! Правда, рассказать об этом никому не мог…
    И сейчас не может.
    Ведь дело о «крестобойне» не стоило и выеденного яйца. Все ясно: кто, с кем, почему и каким образом. Крест и Север привезли Коренева в Екатериновку, в поместье Креста, чтобы судить и казнить, но хитрый опер натравил на них «колдунов», которые и устроили эту кровавую баню. Всё! Только озвучить столь простую истину Сочнев не имеет никакой возможности, поскольку это его субъективное знание, вытекающее из того обстоятельства, что именно он и сдал Коренева ворам. То есть не сдал, нет – лишь намекнул Северу, кто скрывается за маской Колдуна и кто повинен в разгроме воровского общака… Этого не скажешь ни полковнику Бобрину, ни генералу Лизутину, ни кому-то еще… Приходится изображать слепого котенка, имитировать мучительные поиски, подставлять значения под результат, как в школе, когда подсмотришь ответ в конце учебника. Но это не так уж и сложно, если разобраться.
    Есть, правда, одна заковыка в этой истории… Очень неприятная заковыка. Этот мент, Коренев, конечно, тоже разнюхал, откуда ветер дует. Но он тоже не может никому ничего рассказать! Конечно, Лис мог по-своему все решить, но с майором ФСБ применять его излюбленные приемы довольно рискованно… И все же Сочнев целый год берегся: ходил осторожно, с оглядкой, даже травматический пистолет купил.
    Но мести не последовало. Пока. Сочнев не сомневался: стоит ему подставиться – и оппонент нанесет сокрушительный удар. Значит, надо опередить оборотня! Хотя тот вряд ли сидит сложа руки, наверняка плетет свои интриги, собирается набросить свою сеть.
    Вот так они и разыгрывают шахматную партию: два гроссмейстера, изображающие третьеразрядников. И победит тот, кто поставит противнику официальный мат – ясный и очевидный каждому!
    – Сочнев, вам два пакета дээспэ! Распишитесь!
    Он даже вздрогнул. В дверь проскользнула Ниночка – курьер из секретариата, положила на стол желто-оранжевые проштампованные конверты, развернула журнал. Сочнев сразу понял, откуда почта.
    – Спасибо, лапуля!
    Она обернулась в дверях, усмехнулась. После случая с вазелином Сочнев ходил как прибитый, а сейчас растормозился, перья распустил. Даже не скажешь по нему, что женатик…
    – Лапулям шоколадки полагаются, товарищ майор! – бойко ответила она.
    – Заходи вечером – и шоколадка будет, и кофе с коньяком! – не остался в долгу Сочнев.
    – От вас дождешься! – скептически скривилась Ниночка. Судя по всему, она хорошо разбиралась в жизни и прекрасно знала, какую «шоколадку» найдет в вечернем кабинете.
    Когда дверь за девушкой закрылась, Сочнев разрезал ножом пергамент, вытряхнул сложенные вдвое листки бумаги – распечатки звонков от «Мегафона» и МТС. Остальные операторы уже прислали свои ответы, но никаких зацепок там не оказалось. Ладно, посмотрим, что обнаружится здесь… С какой распечатки начинать? На секунду задумавшись, майор выбрал эмтээсовскую, впился в нее взглядом и довольно скоро понял, что не ошибся. Сквозь скучные строчки с номерами телефонов, временем соединений и продолжительностью разговоров вдруг проступил непонятный непосвященным тайный смысл – как тайнопись на подогретом листке с текстом невинного письма. Если бы у Сочнева росла шерсть на загривке, то сейчас она бы поднялась дыбом – он вышел на след!
    В Екатериновке не так много абонентов МТС, к тому же на отдыхе люди склонны пользоваться преимущественно стационарными телефонами. Поэтому нельзя сказать, что вечером 12 декабря 2009 года трафик мобильной связи в поселке был напряженным. И резкий всплеск активности одного абонента не мог не броситься в глаза. Тем более что аппарат находился в радиусе километра от ретранслятора номер сорок семь!
    Возбужденно вскочив, Сочнев подошел к висящей на стене карте сотового покрытия Тиходонского края, рассчитав масштаб, воткнул иглу циркуля в черную точку «Р-47», резким движением провел круг… Половина его площади пришлась на голубую ленту Дона, еще треть – на незастроенное поле, оставшийся сектор захватил красный прямоугольник усадьбы Креста. Бывшей усадьбы. Но 12 декабря она еще находилась в полном порядке. И именно отсюда в двадцать один сорок с неизвестного пока аппарата был сделан звонок на номер, который являлся ключевым при разработке банды Колдуна и предположительно принадлежал Диспетчеру! Состоялся разговор продолжительностью одна минута двадцать секунд. Через минуту последовали второй и третий звонки, на номера, которые Сочнев, как и многие его коллеги, хорошо знал – стационарный и мобильный телефоны начальника РУБОП генерала Ныркова. Соединений не произошло. Еще один звонок – дежурному РУБОПа, продолжительность разговора – тридцать секунд. Еще два звонка. Сверившись по справочнику РУБОПа, Сочнев убедился в правильности своих предположений: неизвестный звонил оперуполномоченным Гусарову и Волошину. Первый не ответил, а со вторым разговор внезапно прервался.
    На чистом листе формата А4 Сочнев быстро нарисовал схему: кружок с отходящими четырьмя стрелками. Нарисовал и кружки, в которые эти стрелки упирались, обозначил их буквами: «Д», «Н», «Деж», «Г», «В». Полюбовался: красивая вырисовалась картина! Через пару часов после этих звонков началась «крестобойня»… И это уже не субъективное знание, а факты, цифры, телефонные номера, одним словом – доказательства.
    Он ощутил прилив сил и энергии. Тайное превосходство, вот в чем вся фишка. Обычный с виду человек, который знает многое. И знает, и может доказать. Что скрывать, именно за этим он и пришел когда-то в Контору…
    Сочнев позвонил коллеге – капитану Богданову. Тот курировал сотовые компании и многие вопросы мог решать без лишних формальностей.
    – Валера, мне нужна информация! – без предисловий начал он, и по возбужденному тону было понятно, что информация действительно нужна позарез.
    – Слушаю, – флегматично ответил Богданов. – Чем могу, помогу…
    – Записывай, – Сочнев продиктовал номер предполагаемого Диспетчера. – Мне нужны все звонки с него 12 декабря 2009 года после двадцати одного часа сорока минут. А также все, что можно, про владельца. И про владельца этого номера…
    Сочнев назвал номер неизвестного телефона, с которого исходили звонки.
    Богданов помолчал.
    – Все сразу – вряд ли получится, – наконец, сказал он. – Сейчас попробуем…
    Ждать пришлось минут сорок. И это были едва ли не самые нервные минуты в его жизни. Наконец, Богданов вышел на связь.
    – Пиши: владельца первого номера установить невозможно – и телефон и сим-карта краденые. Но в 21 час 43 минуты с него сделан звонок продолжительностью тридцать секунд начальнику отдела радиоэлектроники УВД майору Погосову. А в 21—55 Погосов перезвонил обратно, разговор длился минуту. После чего с первого номера отправлены пять смс по разным номерам, установить владельцев которых невозможно по тем же причинам. Ферштейн?
    – Да понял я, понял! Что еще?
    – Владелец второго номера установлен – некто Кленов, лейтенант милиции, опер уголовного розыска Центрального РОВД. Ты что, «оборотней в погонах» накрыл?
    – Да вроде того… Только ты это… Не болтай! Дело на контроле у генерала…
    – Ну, тогда не буду, – усмехнулся в трубку Богданов и отключился.
    Майор Сочнев встал, пробежался взад-вперед по небольшому кабинету, радостно потер руки. Механизм «крестобойни» вырисовался в деталях, оставалось только задокументировать его по всем правилам!
    Не садясь, он набрал номер отдела кадров УВД.
    – Здравствуйте! Майор Сочнев, ФСБ! – произнес он внятно и легко, почти весело. Кто-то из старых сотрудников учил его, что дурные вести должны звучать, как музыка.
    – Примите телефонограмму: прошу прислать в управление ФСБ майора Погосова Александра Александровича. Завтра к десяти часам. Кабинет четырнадцать… Подпись: майор Сочнев.
    Сочнев почувствовал, как на том конце провода возникло напряжение.
    – Что-то случилось? К нему есть претензии?
    – Нет, ничего особенного. Допрос в качестве свидетеля, только и всего… До свидания.
    Попрощавшись, он положил трубку, представляя, какой переполох поднимется сейчас в УВД и какую беспокойную ночь проведет неведомый Александр Погосов.
    Он положил трубку на аппарат, встал, с хрустом потянулся.
    «Тайное превосходство», – подумал он. Откуда-то сразу всплыло: «тайное всегда становится явным». Кто сказал – Сократ? Сенека?..
    Сочнев посмотрел в размытое дождем окно.
    «Надо купить вазелин», – подумал он и улыбнулся.
    Близился момент реванша.
* * *
    – Во сколько, говорите? – переспросил Погосов. Это был крепкий, с симпатичным волевым лицом и заметной сединой мужчина, который повидал в своей жизни немало. Сейчас он заметно нервничал. Немудрено – в «Зеленом доме» все нервничают.
    – Примерно в десятом часу вечера, Александр Александрович.
    – Дайте припомнить…
    Допрашиваемый опустил глаза и стал смотреть в пол. Он и так прекрасно знал, о чем речь. Соображал, взвешивал, оценивал. Тянул время. А что тут тянуть, спрашивается? Все и так ясно! Сочнев снисходительно наблюдал за его плотно сжатыми губами. Думай не думай, а попался на такой крючок, с которого не слезешь!
    – Много воды утекло, каждый звонок разве упомнишь… – пробурчал, наконец, Погосов, не поднимая глаз. Он явно чувствовал неладное.
    – Это аж в позапрошлом году!..
    – А вы постарайтесь, Александр Александрович! – ободряюще сказал Сочнев. – Время-то было позднее, неурочное. И номер, так сказать, несколько неожиданный…
    Погосов поднял голову.
    – Откуда вы знаете?
    – Знаем, – с мягкой улыбкой уверил его Сочнев.
    До Погосова наконец дошло. Раз известно время и номер, значит, все это не с потолка взято, значит, есть распечатки. А раз так, отпираться бесполезно. Только хуже будет.
    – Да, был звонок, – твердо сказал он. – Звонил мой старый знакомый, Серегин. Просил пробить по системе мобильного позиционирования один номер.
    – Кто такой Серегин?
    – В 2002-м вместе служили в 46-й бригаде особого назначения… Сейчас капитан в отставке. Хотя…
    Погосов пожал плечами.
    – Мы не виделись уже сто лет, не знаю, кто он сейчас.
    – Как зовут, адрес?
    – Анатолий Иванович. Раньше на Сельмаше жил, потом переехал в новый дом на Буденовском. Знаете, восемнадцатиэтажная «свечка» за гостиницей «Тиходонск»? Вот там, на десятом этаже. Я у него один раз был, пиво пили…
    – Зачем ему нужно было позиционировать этот номер?
    – Не знаю, – Погосов насупился. – Про человека какого-то говорил, то ли пропал, то ли случилось что-то… Не помню.
    – А у вас бюро добрых услуг? – поинтересовался Сочнев. – Каждый может обратиться с просьбой, никому не откажете?
    – Каждый не каждый… Мы с Серегиным вместе Шатой брали.
    Допрашиваемый прямо взглянул на майора. И взгляд у него был довольно дерзкий.
    – Серегин – не каждый. Боевой товарищ мой, вот кто…
    Сочнев едва заметно поморщился, убрал волосы со лба. «Боевой товарищ…» Детский лепет!
    – Номер, о котором он просил, не запомнили, конечно?
    – Нет.
    – Может, этот?
    Сочнев положил перед ним лист бумаги. Погосов долго и осторожно всматривался, покачал головой.
    – Не знаю. Не могу сказать.
    – Ну что же вы, Александр Александрович! – то ли в шутку, то ли всерьез расстроился Сочнев. – О чем вас ни спросишь, вы ни в чем не уверены, во всем сомневаетесь! А еще такой серьезный отдел возглавляете! Трудно, наверное?
    «Какое твое дело?» – было написано на лице Погосова.
    – Говорю, что знаю, – произнес он вслух. Голос потяжелел, осип.
    – О чем не знаю, не говорю…
    Мысли его продолжали метаться, лицо напряглось и покраснело. Весь шум из-за Серегина, это и ежу понятно. Но что Серегин мог такого утворить? Избил кого-то? Устроил дебош в самолете? Нет, судя по тому, как нагло ведет себя этот эфэсбист, случилось что-то по-настоящему серьезное. Может, с видеообращением к президенту выступил? Да нет, не похоже это на него. Тут скорее другое…
    Погосов догадывался, что капитан крутит какие-то левые дела, то ли в охрану записался, то ли долги вышибает за процент… А кто не крутит сейчас? Жить-то как-то надо, тем более когда военная пенсия девять тысяч. Правда, с деньгами у Серегина в последнее время проблем не было. Баню заказывал люксовую, с отдельными кабинками и бассейном, проставлялся «Финляндией», девок даже как-то привел, красивые девки, ухоженные… «Может, государственная измена?» – пришла вдруг в голову Погосову дикая мысль. Он похолодел. Тогда ему кранты – выговором не обойдется…
    – Ну, а координаты хотя бы помните? – давил на него Сочнев. – Координаты позиционирования? Или тоже забыли?
    – Чего? – Погосов вынырнул из тяжелых раздумий. – А-а… Нет. То есть… Точно не помню. Но это где-то в Екатериновке, пять километров к востоку от города.
    – Покажите на карте.
    Сочнев сделал жест рукой, вручил карандаш. На негнущихся ногах майор подошел к карте, стал искать нужный сектор, но сообразив, что это расстановка ретрансляторов, быстро нашел нужный, показал. Точно, все совпало. Сочнев лишь скользнул по карте взглядом и тут же набрал номер:
    – Готовьте группу, сейчас поедем… Экипировка по форме один. Все может быть. Да и сапера…
    Он сидел, прижав трубку к уху, и смотрел на допрашиваемого тяжелым, испепеляющим взглядом. Погосов съежился на своем стуле. Что же натворил старый боевой товарищ, если им сапер понадобился? В чем замешан? В чем?!
    – Да, и собака не помешает, – наконец, сказал Сочнев и положил трубку.
    Затем вдруг подался через стол – Погосов вздрогнул от неожиданности, аккуратно взял из его рук карандаш и поставил на место, в специальный, «под бронзу», стакан.
    – Хорошо, – повторил Сочнев. – А теперь давайте поподробнее остановимся на вашем боевом товарище Серегине…
    Ведь боевая дружба самая крепкая, верно, Александр Александрович? Вы хорошие друзья, верно?
    Он довольно улыбнулся, будто поймал Погосова на какой-то лжи. Или непростительной глупости.
    – Ну, друзья, – проговорил Погосов не совсем уверенно.
    – А когда вы виделись последний раз?
    Погосов стал вспоминать.
* * *
    Четырехкомнатная квартира на проспекте Буденовском, шестьдесят пять была пуста уже давно. Возможно, несколько лет. Воздух затхлый, нежилой, по полу перекатывались гроздья пыли и шерсти, пыль облепила плафоны светильников и кухонную вытяжку. Сочнев заглянул под мойку, обнаружил там мусорный пакет, обросший зелено-коричневой плесенью.
    – Паньков!
    Из гостиной доносился грохот переставляемой мебели и голоса. «Теперь на меня давай!.. Вот так, потиху…» Наконец пришел раскрасневшийся лейтенант Паньков, на руках сверкали ярко-желтые резиновые перчатки.
    – Возьмешь это, – Сочнев кивнул на мусорный пакет, – каждую бумажку под микроскоп… Что там у вас?
    – Еще один тайник за мебельной «горкой», товарищ майор. Как в старину делали – свободный кирпич за шкафом, заплатка из обоев…
    – И что?
    – Пусто, товарищ майор.
    Сочнев вымыл руки под краном, прошел в гостиную. Там вовсю кипела работа – выпотрошенная мебель отодвинута от стен, пол завален книгами, коробками, сваленной кое-как одеждой. Небольшая чуткая овчарка обнюхивала углы, оперативники рылись в вещах, понятые – пожилая чета из соседней квартиры, – сидели на диване, безмолвные, настороженные, как два сурка, и жадно наблюдали за происходящим.
    Да, неплохо жил отставной капитан Серегин на свою мизерную пенсию! Квартирка за сотню метров, огромные плоские телевизоры в каждой комнате, узорчатый дубовый паркет, гостиная с колоннами, встроенный сейф (тоже пустой), дорогая мебель, посуда. Ковры одни чего стоят – персидские, наверное… Сочнев освободил от вещей угол ковра, отвернул в сторону, постучал костяшками пальцев по паркету. Посмотрел на Панькова. Тот кивнул – понял, проверим.
    – Когда его видели в последний раз? – обратился Сочнев к понятым.
    – Летом еще, – сказал дед. – В июле, сразу после тринадцатого… Нам тринадцатого пенсию дают, – пояснил он. – Я на почту пошел, а тут лампочка перегорела на площадке. Я ему и позвонил, сказал, что его очередь менять. Ну, он вышел тогда, все сделал… А опосля не пересекались ни разу.
    – Ни разу, – эхом отозвалась его супруга. – Я вообще, считай, не выхожу, ноги болят…
    Она стала обстоятельно рассказывать про свой артрит, но ее перебили. Овчарку завели в огромный санузел, она сразу стала скрести когтями итальянскую плитку вокруг ванной и несколько раз гавкнула. Точнее, «подала голос». Сочнев вместе с понятыми отправился туда. На полу лежали разбитая плитка, осколки стекла, обрывки промасленных газет и скотча.
    – Вот здесь у него лючок был скрытый, – объяснял сапер, становясь на четвереньки и светя фонариком под стальное брюхо ванны. – А там коробка на скотче…
    Он показал коробку. На ее дне темнели масляные потеки.
    – А на полу, среди мусора, еще вот это нашли.
    Сержант протянул Сочневу пластиковый пакет с двумя девятимиллиметровыми патронами и запалом от гранаты.
    – Больше ничего? – спросил Сочнев.
    – Всё унес, ничего не оставил.
    Голос сапера эхом отдавался в разгромленной ванной.
    – А здесь целый арсенал мог уместиться, товарищ майор…
    Понятые многозначительно переглянулись.
* * *
    Сочнев работал в поте лица, с таким энтузиазмом и азартом, что Бобрин поручил ему проводить допросы свидетелей. Для следственных аппаратов МВД поручать следственные действия оперативнику – обычное дело, но в «Конторе» такой практики не существовало. Для майора Сочнева начальник следственного отдела сделал исключение, и это, несомненно, было признаком высокого доверия. Оперативник старался его оправдать, тщательно и скрупулезно документируя собранную информацию.
    Все представляющие интерес звонки он подтвердил справками компании-оператора, допросил Алексея Кленова, который пояснил, что телефонный аппарат у него 10 декабря отобрал бежавший из-под стражи подозреваемый по кличке Черкес. «Обставившись» со всех сторон, он вызвал на допрос своего врага – подполковника Коренева. Это был опасный противник, но сейчас ему некуда деваться. Хитроумный Лис загнан в угол, остается только накинуть на него проволочную петлю… Точнее, подвести под арест и подарить вазелин…
    Они сидели друг напротив друга и думали каждый о своем. Сочнев торжествовал: он официально вызвал знаменитого Лиса, он сидит в своем кабинете, на своем месте, а борзой мент горбится на стуле для допрашиваемых, играет желваками… Наверное, думает, как в очередной раз выкрутиться и оправдаться…
    Но Лис, конечно, об этом не думал. Он знал, в каком направлении копает эфэсбэшник и какими данными тот располагает: о вызовах сотрудников милиции в «Зеленый дом» молва расходится быстро… Тем более, что никого не арестовали – Погосов и Кленов рассказали про содержание допросов начальникам и товарищам, а Лис узнавал все новости в числе первых. Поэтому он был готов к вопросам. И думал сейчас совершенно о другом: удивлялся странной метаморфозе, произошедшей с сидящим перед ним человеком. Сочнев располнел, обрюзг, постарел. Видно, переживал все это время. Наверное, компенсировал стресс усиленной жрачкой и пивом. От былого поджарого опера-эфэсбэшника, считай, одно воспоминание осталось. А ведь могло не остаться и этого: увольнение, пьяный «штопор» из окна девятого этажа, да мало ли как заканчивают свой путь неудачники…
    – Вы ведь знаете, зачем я вас вызвал? – многозначительно начал майор.
    – Понятия не имею, – искренне удивился Лис.
    – Не верю! – разулыбался Сочнев. – Вы всегда так прекрасно информированы, Филипп Михайлович!
    – Не будем тратить время на комплименты. Давайте к делу, – холодно сказал Лис, фиксируя новые черты в старом знакомом.
    Взгляд у него стал злобным, да еще появилась эта улыбочка подленькая, с подвывертом. Раньше он так не хитрил, не изощрялся. И не ненавидел его так, как сейчас. Зря он тогда выкинул эту шутку с вазелином. Служебное противостояние – это одно, а личная вражда – совсем другое. Не надо было выставлять майора на всеобщее посмещище. Перестарался – вот и завел врага на свою голову…
    – Хорошо. Тогда к делу, – с деланной покорностью согласился Сочнев. – Я хочу услышать от вас, Филипп Михайлович, как вы провели вечер 12 декабря 2009 года.
    Он внимательно посмотрел на Лиса.
    – Пусть это вас не удивляет. У нас к «крестобойне» свой интерес. Новейшее оружие: «винторезы», огнемет, гранаты… Это уже политический бандитизм!
    – Я и не удивляюсь, – сказал Лис спокойно. – По поводу 12 декабря я уже писал рапорт своему руководству и давал показания в Следственном Комитете. Меня схватили на улице, усыпили хлороформом, очнулся в подвале. Темно, какой-то человек звонил кому-то по телефону. Я попросил аппарат, набрал руководство, нескольких коллег, сообщил дежурному о похищении. Потом меня повели наверх, в это время началась перестрелка. Я укрылся, а когда все кончилось, пошел домой. По факту похищения возбудили уголовное дело, но оно приостановлено, так как не установлены виновные…
    Сочнев что-то пометил у себя в протоколе.
    – Укрылись, значит… Когда писали рапорт? – поинтересовался он, не поднимая головы.
    – На следующий день, 13 декабря. Можете запросить копию у моего начальства. А в уголовном деле есть подробные допросы. И в рапорте, и в протоколах все совпадает.
    – Не сомневаюсь.
    Сочнев оторвался от бумаг и сложил руки на столе. По его виду можно было допустить, что эти документы он уже читал.
    – Все это хорошо, Филипп Михайлович. Но дело в том, что с тех пор появились кое-какие новые сведения. Поэтому давайте пройдемся по делу еще раз. От начала, так сказать, и до конца… Подробненько. Когда и кому вы звонили? По порядку?
    Сочнев плохо владел лицом и, задавая вопрос, едва заметно улыбнулся. Это была торжествующая улыбка. Что же такого он раскопал?
    Лис пожал плечами.
    – Я звонил своему непосредственному начальнику, генерал-майору милиции Ныркову, – сказал он. – Кажется, после девяти вечера. Генерал не ответил. Тогда соединился с дежурным по РУБОП, попросил определить мое местоположение по звонку и вызвать собровцев. Потом звонил своим сотрудникам – Гусарову и Волошину. Но дозвониться не смог, в трубке сел аккумулятор.
    – Вы забыли еще один звонок…
    Сочнев продолжал сверлить его взглядом. Улыбочка исчезла.
    – Еще один номер, Филипп Михайлович. Самый главный. Вы позвонили на него первым… И закрутилась карусель!
    Лис покачал головой.
    – Первый звонок я сделал генерал-майору Ныркову. Это и есть мой главный номер.
    Сочнев глубоко вздохнул, изображая разочарование. Раскрыл папку с протоколами, жестом фокусника извлек какую-то бумажку, потряс ею в воздухе.
    – Я вам напомню, Филипп Михайлович, – произнес он значительным тоном. – Итак, в 21.40, с телефона вашего молодого коллеги Кленова, который накануне у него забрал уголовник Черкес, вы позвонили Серегину. Суть разговора заключалась в том, что Серегин должен найти вас и освободить. А Ныркову позвонили второму, в 21.43. Но он вам не помог. А помог вам Серегин. В 21.42 Серегин связался с майором Погосовым из УВД и поручил ему позиционировать телефон, с которого вы звонили. Что тот и сделал. Вам повезло, потому что он чудом успел определить пеленг – батарейка в аппарате действительно села…
    Сочнев встал, обошел стол и наклонился над Лисом.
    – А Погосов сообщил ваши координаты Серегину, тот отправил пять смс с командами своим боевикам, те прибыли в Екатериновку и началась стрельба! – торжествующе закончил он. – Вот вам и секрет «крестобойни»!
    Именно так выглядит момент торжества истины в плохих фильмах. Но сейчас Лису было не до иронии. Серегин – ключевая фигура в деле «колдунов», и если на него вышли…
    Лис прищурился.
    – Что-то я не пойму. Кто такой этот ваш Серегин? – поинтересовался он. – Впервые слышу эту фамилию.
    – Допускаю, – кивнул Сочнев. – Вряд ли в вашей…
    Он издал смешок.
    – …в вашем, так сказать, сообществе обращаются друг к другу по имени и званиям. Но функция Серегина для меня ясна, а значит, и кличка его может звучать как, например… Связной. А?
    Сочнев внимательно наблюдал за Лисом.
    – Или – Диспетчер? Бригадир?.. Сотник? Координатор?
    Лицо Лиса окаменело.
    – Я никого из них не знаю: ни Диспетчера, ни Бригадира. Объяснил же: человек в подвале звонил кому-то. Наверное, этому Серегину.
    – Так это Черкес одолжил вам аппарат? – засмеялся Сочнев. – Просто идиллия: беглый преступник Черкес одалживает оперуполномоченному Кореневу свой телефон! Да он бы вас скорее придушил!
    – Может, здоровья не хватило, – проговорил Лис сквозь зубы. – А может, он тоже меня не узнал, как и я его – там же темнотища была в подвале-то…
    Сочнев вернулся на свое место, неспешно достал ручку, придвинул бланк протокола допроса.
    – Конечно, все может быть. Только больше суток этот телефон молчал. И Черкес вряд ли мог звонить кому бы то ни было 12 декабря в 21.40. Потому что 11 декабря около 17 часов он получил тяжелое ранение, и с того времени ему было не до звонков! А может быть, к этому времени он и вовсе умер…
    Лис снова пожал плечами.
    – Вряд ли. Я, конечно, не судмедэксперт, но вряд ли мертвец мог куда-то звонить и одалживать мне аппарат…
    – Другого ответа я не ожидал, – Сочнев принялся заполнять протокол. – Сейчас мы все запишем, сопоставим с другими доказательствами и сделаем выводы…
    Он был уверен в своей победе, и Лису это очень не понравилось. Что там такого он мог раскопать?! Что?! Что?! Что?!

Глава 7
Скелет в трюме

    становится явным.
Общеизвестная истина
Уточнение автора
    Про то, что набережную будут продлевать от Богатяновского спуска до Театрального, а потом и дальше, много говорили еще в советские времена. Но дальше обещаний с отчетных трибун и публикаций радужных планов развития города на ближайшую пятилетку в местных газетах дело не шло. Потому что на пути реконструкции стоял судоремонтный завод «Красный моряк», разгрузочный терминал грузового порта и корабельное кладбище. Поэтому сроки постоянно переносились: с 1970 на 1980, потом на 1990, потом, когда началось «мутилово» – на неопределенное «по мере достаточного финансирования»… Время текло неумолимо и без остановки, так же, как воды широкого в этом месте Тихого Дона.
    За последнее десятилетие многое разрешилось само собой: «Красный моряк» остался без обязательных госзаказов и тихо умер, грузовой порт расширился, и разгрузочный терминал перенесли на основную территорию. Появились инвесторы, готовые потратиться на превращение дикой заброшенной территории в престижнейшее место города, где каждый квадратный метр будет приносить больше прибыли, чем метр золотоносного прииска на знаменитой, прославленной Высоцким, речке Вача. И давний проект стал приобретать реальные очертания.
    В первую очередь взялись за отстойник списанных на металлолом судов, который в народе называли корабельным кладбищем. Вначале несколько буксиров, грузовая баржа и плавучий кран растащили и убрали всякую мелочь – проржавевшие насквозь малотоннажные катерки, речные трамвайчики, разбитые лодки, отрезанные в незапамятные времена носы и кормовые части нефтеналивных танкеров, освободив от завалов металлолома теплоход «Максим Горький», некогда красу и гордость речного флота, простоявшую здесь последние 28 лет со срезанной верхней палубой. Все понимали, что убрать такую махину будет самой трудной задачей, но, как говорится: глаза боятся, а руки делают.
    В понедельник утром юркий буксир сделал очередной рейс, доставив на борт «Горького» передовую бригаду Виктора Скоробогатько, вооруженную электрическими талями, мощными дизельными насосами с фильтрами ила и песка, а также обычными такелажными инструментами: баграми, лопатами, носилками. Им предстояло расчистить трюмы, откачать воду и проверить состояние бортов ниже ватерлинии. При положительной оценке планировалось отбуксировать бывший лайнер в левобережный залив Ковш, где и порезать на куски. Если состояние обшивки окажется неудовлетворительным, резать придется прямо на месте.
    – Ни шиша тут с буксировкой не выгорит, точно говорю…
    Низкорослый и юркий, как креветка, рабочий в брезентовой робе подошел к дыре в палубе, зияющей на месте трубы. Посмотрел и сплюнул вниз.
    – Там и днища нет, акватория видна. Весь Дон выкачивать придется! На фига козе баян? Надо сразу резать. Зачем зря корячиться?
    – А ты представь, что это свежая поллитра, – посоветовал ему немолодой бригадир – суровый портовый бобер с грубым, изборожденным морщинами лицом. Он был человеком старой закалки, до сих пор хранил членский билет КПСС и участвовал во всех коммунистических демонстрациях.
    – Выкачаешь и еще попросишь.
    – Это если с закуской, то да! – усмехнулся низкорослый.
    – Будет там тебе закуска, не боись… Вона…
    Словно в подтверждение этих слов по носовой надстройке пробежала огромная черная крыса. Низкорослый подобрал болт, швырнул в нее – не попал. Даже не ускорив ход, крыса спокойно перебежала на нижнюю палубу.
    – Еть мать. Их тут тыщи тыщные! – вздохнул кто-то. – Доплачивать надо…
    – Хватит канючину разводить! – прикрикнул бригадир. – Разболтались… Все по местам, работать надо!
    Трое рабочих, включая низкорослого, спустились вниз, в машинное отделение. Бригадир с помощником установили над черной дырой таль, спустили помпу и поддон с инструментами. Снизу раздавался плеск и разносимая эхом ругань. Потом затарахтел дизель, из толстого, переброшенного через борт брезентового рукава полилась мутная, застоявшаяся вода.
    – Я слыхал, что все из-за этой лайбы затеяли, – сказал помощник во время перекура. – Подлатают, покрасят и пустят плавать, типа плавучего ресторана…
    Бригадир молча жевал крестообразно сплюснутый мундштук папиросы.
    – Вот мы сейчас тут жилы рвем, а через год на этом самом месте какой-нибудь богатый хмырь с классными телками будет коньяк жрать, – с недобрым прищуром продолжал помощник. – Представляешь?
    – Нет, – мотнул головой бригадир. – Не представляю. Не будет никакого ресторана.
    – Почему?
    – По кочану. Здесь люди погибли. Триста человек в одну минуту. Вот на этом самом месте. Корабль этот проклятый, никто копейки в него не вложит… Один путь – на металлолом.
    Бригадир посмотрел на помощника.
    – Ну, чего пасть открыл? – проворчал он. – В 83-м эта посудина на полном ходу в Ульяновский мост въехала, в шестую арку, где только буксиру пройти и можно. Весь верх снесло. Вместе с открытой палубой и рубкой, со всем… А народ, что там веселился, так и размазало. И трубу эту…
    Бригадир показал на зияющую в палубе дыру.
    – …срезало как ножом. А сверху еще вагоны посыпались… Там, по мосту, товарняк в это время проходил. Не слыхал ничего, что ли?
    – Я в восемьдесят четвертом только в школу пошел, – пожал плечами помощник. И протянул: – Выходит, и тогда порядка не было. А ты говоришь…
    – Вирай! Эй, там! – крикнули из трюма.
    Лебедка задрожала, заработала. Наверх выполз поддон, наполненный ржавым хламом и спрессованными кусками речного ила. Бригадир с помощником раскачали его, поставили на платформу с колесиками и с натугой откатили в сторону, к проему в борту.
    – Вот еще на перегрузке пупы порвем! – недовольно сказал помощник, отправляя вниз новый поддон. – А зачем? Славка правильно сказал: на утиль порезать и здесь можно было…
    – Умный больно, – нахмурился бригадир. – Сваркой не очень-то разгонишься, если трюм затоплен да илу на два метра. Чистить все равно надо… А потом приподнять, чтобы река не зашла, когда борт раскроешь…
    – Все равно, думаю, из него кабак сделают, – не успокаивался помощник. – И будут бабло качать на нашем горбу…
    – Хватит херню пороть! – со злостью прикрикнул Скоробогатько. – Не понимаешь, что ли? Тут людей давило, как в мясорубке, а они будут коньяки распивать! Как тогда эти мудаки с кроссовками!..
    – Какие еще кроссовки? Какие мудаки? – вытаращился на него помощник. – Ты чего гонишь, старшой?
    – Чего, чего!.. – Бригадир отвернулся и сплюнул на ржавую палубу. – Кроссовки в дефиците тогда были, по сто двадцать рублей из-под полы пару торговали, вот чего! А это месячная зарплата! Трупы на берег выносило за Ульяновском, несколько дней еще собирали… Так находились скоты, они раздевали их, а шмотки – на привоз, продавали! Кроссовки, джинсы, футболки, пиджаки замшевые!
    Скоробогатько махнул рукой.
    – Хотя сейчас все друг друга норовят раздеть. И живых, и мертвых. Притом считаются не скотами, а бизнесменами…
    Помощник отодвинулся от бригадира, сплюнул на изгвазданную палубу.
    – Кончай свою пропаганду, старшой! У вас, при коммунистах, еще хуже было! Вы там совсем ох…вшие ходили, раз шмотки с трупов снимали!
    Неизвестно, чем бы закончился этот спор поколений, если бы из трюма, из самой его глубины, не донесся короткий, будто предсмертный, душераздирающий вопль, от которого, казалось, весь корабль и вода вокруг пошли мелкой рябью.
    – Что там, а-а?! – заорал бригадир в темный провал палубы. Уж на что толстокожий человечище, но даже у него встали дыбом волосы.
    Снизу что-то крикнули, он не разобрал. Загрохотало железо, заскрипели под тяжелыми башмаками перекладины лестницы-времянки. Один за другим вылазили наружу перепачканные в ржавчине рабочие, с сапог кусками отваливалась серая маслянистая грязь, под подшлемниками светились белые испуганные лица. Последним вылез низкорослый Славик. Вышел, оскалился на бригадира и неуверенно, по-стариковски, присел на бак.
    – Т-там человек, – проговорил он еле слышно. – В смысле, труп. Костяной весь… И весь в этих… Как этот… Крысиный король…
    Бригадир в упор смотрел на Славку, но тот втянул голову в плечи, нервно сплевывал, тер руки о штаны и ничего больше не говорил. Тогда он повернулся к остальным.
    – Какой, нах, крысиный король?! Вы что, клея там нанюхались?! Что там такое? Говори ты, Витек!
    Круглолицый плотный мужчина переступил с ноги на ногу.
    – Славка правильно рассказал. Скелет там человеческий. А на нем и вокруг – крысиные скелеты, гора целая…
    – Может, кто-то из этих, из твоих, а, шеф? – спросил помощник. – Которые тогда катались? Там, под Ульяновском?
    Бригадир крякнул, потрогал свой мощный загривок, словно желая пригладить наэлектризованные волосы.
    – Ты чего, с дуба рухнул? Тут сотни ментов, прокуроров, солдат… Все вычистили… Это свежий. Давай, Славка, звони в ментовку!
    Он постоял, обвел подчиненных озабоченным взглядом. Махнул рукой.
    – Трогать там ничего нельзя, поэтому работы сворачиваем. И ждем ментов. Все равно допрашивать будут.
* * *
    Яркие прожектора рассеяли липкую тьму трюма. Теперь машинное отделение напоминало съемочную площадку российского варианта «Титаника». На площадке разыгрывалась сцена «осмотр места происшествия».
    Ил был ноздреватый, как губка, плотный, серый и скользкий. Скелет врос в него, сохраняя обманчиво-расслабленную позу ожидания – туловище с обломками ребер и продавленной грудиной откинуто назад, к перегородке, левая бедренная и берцовая кости находились под небольшим углом, создавая иллюзию присогнутой в колене ноги. Будто человек присел отдохнуть, да так и остался сидеть. Из одежды на скелете имелись обрывки черной кожаной куртки и черных штанов. Только высокие ботинки грубой кожи на толстой подошве остались невредимыми – их даже портовые крысы, видно, не смогли угрызть.
    Лис повидал много трупов – и свежих, и гнилых, и скелетированных, в самых необычных местах и в самых удивительных позах. Вряд ли что-то могло его удивить. Но обилие крысиных скелетов вокруг – удивило. Мелкие косточки валялись между человеческих костей и усыпали все вокруг. Были их тут сотни, а может – тысячи.
    – Скорей всего! – кивнул Лис. – Молодец! Так и рабочие думают.
    Молодой криминалист, отгребающий кисточкой крысиные кости от человеческих, удивленно поднял голову, но ничего не сказал. А вот судмедэксперт Рачков, который хорошо знал Филиппа, не удержался, подмигнул Лису и ядовито улыбнулся.
    – Не знаю, как рабочим, а оперативному сотруднику надо быть наблюдательн