Скачать fb2
Джон Леннон

Джон Леннон

Аннотация

    История «The Beatles» — без всяких сомнений, группы № 1 в мировой поп- и рок-музыке — это прежде всего история четырех простых ливерпульских парней, перевернувших сознание и жизнь целых поколений.
    Алан Клейсон, авторитетный музыкальный историк и обозреватель, «кутюрье от поп-музыки», бывший рок-музыкант, представляет в этой книге подробную биографию Джона Леннона — лидера группы, гитариста и клавишника, одного из основных производителей музыки и текстов песен «The Beatles», автора знаменитого хиппового гимна «All You Need Is Love» и неимоверно глубокой песни «Imagine», язвительного насмешника и яростного борца за мир во всем мире.


Алан Клейсон. Джон Леннон

    To Valdis Eriks, Laura and Anika
    He is dead but he won't lie down.
Старинная баллада

Пролог. «Я научился играть только для того, чтобы зарабатывать деньги»

    Без чего нам никак не обойтись? Без еще одной книги о Джоне Ленноне.
    Вероятно, вам уже известны хотя бы основные факты его биографии, но для пожилого фермера где-то на краю земли, который едва слышал о Ленноне, его имя вспоминается в основном отголоском 60–х годов под названием Beatles, чьи композиции продолжают расходиться миллионами грампластинок и дисков. Если бы Леннон — возможно, главная творческая сила группы — в 1968 году прекратил свою артистическую деятельность, он все равно оставил бы неизгладимый след в истории самоуверенной послевоенной поп-музыки, по сравнению с которым вся его скандальная публичная жизнь выглядела бы пустяком.
    Несмотря на то, что мир стал терпимее к его выходкам — в основном во время беспорядочной пост-битловской карьеры, — его всемогущество таково, что бесчисленное количество поклонников до сих пор испытывают восхищенный трепет в душе при взгляде на особняк в роскошном нью-йоркском квартале Дакота, ставший ему домом в последние годы жизни, блистательной и трагичной. Джон Леннон продолжает жить в памяти людей — как миф 60–х годов, а не как человек, которого 8 декабря 1980 года застрелил никому не известный Марк Дэвид Чепмэн.
    Еще в 1963 году некий Билли Шеферд сочинил свою «The True Story Of The Beatles», первую из такого количества биографий музыкантов — каждого в отдельности и всех вместе, — что и представить себе невозможно. Особое внимание уделялось Леннону, которого ведущий радиопрограмм Би-би-си Джон Пил назвал «машинным отделением Beatles». И действительно, начиная с 1962 года все главные события практически каждого дня его жизни были отражены в той или иной публикации, и, хотя источники «ранее неизвестных фактов» иссякли, в настоящее время на прилавках находится около 70 книг, посвященных только ему. Сколько книг вы уже прочли?
    Еще до его поспешной кремации издатели начали договариваться с авторами о посмертных исследованиях мельчайших подробностей всех четырех десятков лет жизни Джона на этой планете. Вновь и вновь составлялись разного рода хронологии, в виде внушительных каталогов — вроде 700–страничного дневника Кита Бедмена «The Beatles After The Break Up» — или обширной, педантичной и скрупулезной «John Lennon Encyclopedia» Билла Харри, которые с невообразимой точностью и знанием дела описывали людей, места и обстоятельства, имевшие отношение к предмету исследования.
    Эти книги предназначались для преданных поклонников, получавших огромное удовольствие от изучения фактического материала, однако в свет вышли и более тенденциозные работы, от биографических (как, например, «Lennon» Линн Корбин) и адресованных тем, для кого бывший студент художественного колледжа был почти богом, до собраний эссе вроде «Every Sound There Is: The Beatle's Revolver And The Transformation Of Rock And Roll», призванных привлечь читателей, которые ходят на концерт ради того, чтобы потом высокомерно злословить и сплетничать с друзьями. В уединении, дома они, возможно, много читают, изрекают суждения, но ничего не делают. Возможно, «интеллектуал» — наиболее подходящее определение для этих читателей. Из-под пера университетских преподавателей всего мира вышла серия таких работ, как «Перестройка основы и суперструктуры в рок-балладе», для понимания которых необходимо иметь под рукой словарь музыкальных терминов или, по крайней мере, обычный толковый словарь.
    На другом краю спектра расположилась книга «The Lives Of John Lennon» Альберта Голдмена, бестселлер, описывающий Леннона как безумца, всю жизнь обуреваемого различными пороками. Не сочтите меня ксенофобом, но мне попадалось очень мало книг американских авторов об английской поп-музыке, которые смогли хотя бы немного приблизиться к пониманию специфических особенностей британцев. Я даже не уверен, что о Beatles имеет право писать тот, кто родился не в Ливерпуле (вроде меня), но я не стану тратить время на объяснение ливерпульского сленга. Я не собираюсь раздражать читателя обилием типично британских выражений или американизмов. Я не считаю Аскот пригородом Лондона. Каждый, кто упоминает о «чирикающем акценте кокни» у Леннона, например, журналист «Rolling Stone» в биографии Маккартни, вызывает у меня недоверие.
    В книге канадца Джеффри Джулиано «Dark Horse», повествующей о «тайной жизни Джорджа Харрисона», уходу Пита Беста из группы в 1962 году посвящено всего одно предложение, и то лишь во время рассказа о том, как четыре года спустя Beatles готовились в Сан-Франциско к мировому турне. Действительно ли Джон кричал: «Зиг хайль, вашу мать!» — аудитории клуба «Кайзеркеллер»? А как нужно относиться к такому высказыванию: «После окончания школы для мальчиков Кворри Бэнк в 1953 году Джордж поступил в Ливерпульский институт»? Может быть, Джулиано путает школу для мальчиков с начальной школой? В любом случае Кворри Бэнк заканчивал Леннон, а не Харрисон. Это самые грубые ошибки Джулиано, однако я натолкнулся и на множество других доказательств давнего утверждения Редьярда Киплинга о том, что Англию может понять только англичанин. В целом «Dark Horse» — это легкое чтиво, не содержащее интересных фактов или откровений.
    Тем не менее, приступая к работе над этой книгой, я понимал, насколько трудно мне будет сказать что-то свежее или значимое о Джоне Ленноне, не освободившись от старого подхода, когда обожествлялись самые дерзкие его замечания или цитировались сомнительные свидетельства разных людей, например, ударника Джима Маккарти из группы «Yardbirds», которая играла на разогреве у Beatles в сезоне 1964 года в хаммерсмитовском «Одеоне». Во время перерыва он якобы видел, как Леннон стоял на верхушке пожарной лестницы с тыльной стороны здания в костюме плюшевого мишки для какой-то комедийной сценки. Джон собирался купить один из лимузинов в лондонском автосалоне. И поскольку поп-звезде было неудобно посещать гараж в рабочие часы, его услужливый владелец устроил так, чтобы машины вереницей проезжали по тускло освещенной площадке у подножия металлической лестницы.
    Еще одна проблема заключалась в следующем. Не знаю, как для вас, но для меня самая известная музыка Леннона — как сольная, так и для Beatles — за сорок лет настолько слилась с окружающей средой, что я обращал на нее внимание не больше, чем моряк на шум моря. Спросить мое мнение о «She Loves You», «Strawberry Fields Forever» или «Imagine» — это все равно что задать мне вопрос о железной дороге. Я больше не могу судить о ней объективно, поскольку она стала частью нашей жизни.
    По причинам, почти не связанным с этими соображениями, а также в целях психологической стимуляции я повесил на стене плакат с портретом Джона Леннона. Он висел там, пока меня не стал раздражать бедняга, укоризненно разглядывающий захламленную комнату, в которой пианино и письменный стол возвышались, как бастионы древнего замка, а я, подобно средневековому писцу, расшифровывал заполненные неразборчивыми каракулями блокноты и магнитофонные ленты с интервью. Пока я устанавливал здесь понятный только мне порядок, Леннон имел возможность наблюдать лихорадочные поиски какой-нибудь вещи, доводившие меня до бешенства.
    Не забывайте также о том, что, как солдат, жаждущий победы в «великой войне», я должен был отважиться расспрашивать разных «действующих лиц» о событиях полувековой давности — хотя с годами я привык задавать острые вопросы, граничащие с откровенной дерзостью. В некоторых случаях интервьюируемые явно уклонялись от ответа, хотя само молчание высвечивало изнанку жизни Джона Леннона не менее ярко, чем названные имена и обнародованные подробности.
    Понимаете, я решил, что это будет мое последнее произведение о Ленноне — или, по крайней мере, последняя работа о тех аспектах жизни Леннона и его товарищей, которые меня интересуют. Однако из самых дальних уголков моего сознания интуиция подсказывала, что это не так — публикации, имеющие отношение к Beatles и Джону Леннону, настолько востребованы рынком, что конца им не видно. Допускаю, что кто-нибудь уже работает даже над биографией Мэла Эванса, одного из наемных работников Beatles. Может быть, в свет выйдут книги обо всех, кто работал с группой? Или тех, кто когда-либо исполнял песни Леннона и Маккартни? О лесниках, вырастивших деревья, которые пошли на нотные тетради для записи этих песен?
    Я давно уже перестал шутить по этому поводу и с полным основанием могу заявить, что интерес к Джону Леннону — тому, кем он был, и тому, кем, по мнению потребителей, стал — не спадает. Причина этого — влияние его музыки и вокала, признаваемое практически всеми артистами, а также тот факт, что строчки его стихов стали крылатыми выражениями.
    Во время четырехлетнего затворничества, закончившегося кратким возвращением на сцену и внезапной гибелью, Леннон стал таким же недосягаемым объектом мифотворчества, как и Элвис Пресли. В мире не осталось ни одного главного редактора газеты или журнала, который не предлагал бы огромных денег за эксклюзивное интервью с Ленноном или за его свежее фото. Приезжавшие в Нью-Йорк рок-звезды предпринимали титанические усилия, чтобы добиться аудиенции у «великого гуру» — несмотря на его многочисленные сомнительные шутки о прошлом и слухи о странностях, происходивших в «Дакоте».
    Леннон оставил такой глубокий след в поп-культуре, что, даже если бы после распада Beatles в 1970 году он не предпринимал спорадических попыток записывать новые произведения, сохранившие лишь частичку огня, который поддерживал его в те времена, когда Beatles носились между Ливерпулем и Гамбургом, это уже не имело бы никакого значения. В этот период его посещало такое количество идей — и не только музыкальных, — что единственно возможным выходом стало записывать их все. Вспышка вдохновения могла прийти во время короткой прогулки к железнодорожному вокзалу в Гамбурге с целью купить вчерашний номер «Daily Express». Другие озарения приходили к нему в темноте подвала, в котором Beatles ночевали во время их первых гастролей в 1960 году.
    Даже после того, как группа добилась успеха, Джон на протяжении целого года, чаще всего вместе с Маккартни, ограничивался сочинением последовательных аккордов для фрагментов мелодии или стихов для завершения куплета. С самого названия песни в ее форму проникал призрак схематичного рефрена, а желание объективности и самоконтроля все больше овладевало им и Полом — по мере того как вечер сменялся утром, застававшим их в облаках сигаретного дыма и в окружении немытых кофейных чашек и листов бумаги, испещренных неразборчивыми строчками стихов и пометками, понятными только им двоим.
    Джон так и не научился читать с листа или записывать ноты, но его никогда не волновали формальные правила, влияющие на процесс творчества. Он пользовался лишь собственными стилистическими приемами и привычками, которые выработались у него в подростковом возрасте, когда он впервые коснулся струн гитары своими еще нежными, без мозолей, пальцами. «Я научился играть только для того, чтобы зарабатывать деньги», — впоследствии признался он.
    9 декабря 1980 года телевизионный корреспондент Би-би-си спросил продюсера Beatles Джорджа Мартина, был ли покойный великим музыкантом.
    «Он был великим человеком», — ответил дипломатичный Мартин.
    Джон Леннон совсем не был виртуозом, но (почти всегда) полностью использовал свои возможности в составе Beatles и был способен перейти границу, разделявшую Джона (ритм-гитара), Пола (бас-гитара), Джорджа (соло) и Ринго (ударные), когда требовалось найти выход из затруднительного положения. Так, например, он исполнял партию соло-гитары в «The Ballad Of John And Yoko» — в отсутствие Харрисона и Старра, — а также «Get Back». Он не отказывался сесть за клавишные и при необходимости занимал место за электроорганом — хотя, надо признаться, его звуки заглушались восторженными воплями толпы — во время последнего турне Beatles.
    Тем не менее никто не мог предсказать Джону Леннону такой выдающейся карьеры, когда в 1957 году он впервые вышел на сцену в составе группы The Quarry Men, исполнявшей музыку в стиле скиффл. К тому времени он только что нашел свой стиль в игре на гитаре, но вокал и первые попытки композиции не находили отклика у слушателей. В то время он не проявлял выдающегося таланта ни в чем. И тем не менее…
Алан Клейсон
Декабрь 2002.

1. «Кто я такая, чтобы считать меня матерью?»

    Джон Уинстон Леннон появился на свет 9 октября 1940 года в 18 часов 30 минут в одном из родильных домов Ливерпуля, расположенном на Оксфорд-стрит. Служба погоды Би-би-си предсказывала, что эта ночь и весь следующий день будут пасмурными, но теплыми. Такая погода стояла всю следующую неделю. Однако в тот вечер, когда младенца привезли домой, воздух огласился воем сирен, а в небе засверкали яркие вспышки — немецкая авиация сбрасывала тонны сеющих смерть и разрушение бомб на верфи и доки в том месте, где река Мерси впадает в Ирландское море.
    На следующее утро кирпичная пыль скрипела под копытами лошадей, везущих по главным улицам города подводы с углем для погрузки на ржавые суда. Однако первенца Джулии Леннон ждал уютный дом представителей среднего класса — с ковром в гостиной, а не линолеумом — на Менлав-авеню, одной из главных артерий Вултона, тихого пригорода Ливерпуля, который был больше похож на сельские районы Ланкашира, чем на Мерсисайд, с его пародиями на тюдоровские колонии, гольф-клубами и озерами для соревнований по гребле.
    Когда Джонни исполнилось пять лет, его отец Фредди, моряк-ирландец, окончательно и бесповоротно исчез из его жизни, — а с ним и представление, что «нет бога кроме Мамы, а Папа пророк его». И хотя в этой пьесе для Фредди была уготована — возможно, не совсем справедливо — роль злодея, последующие перипетии в беспорядочной личной жизни матери Джона привели к тому, что мальчик рос в основном в «Мендипс», в той половине дома на две семьи, которая принадлежала бездетной сестре Джулии Мэри Смит (Джон всегда называл ее детским прозвищем Мими) и ее мужу Джорджу, бывшему военному. Когда-то тот оказался маленьким винтиком в механизме ужасных событий, потрясших весь мир, а теперь занимался молочным бизнесом, унаследованным от отца. Джордж скоропостижно умер, когда племяннику его жены исполнилось 14 лет.
    Как вскоре выяснил Джон, Джулия со своей новой семьей жила неподалеку, и мальчик нередко общался с матерью. Он использовал ее дом как временное убежище, когда строгие методы воспитания Мими становились совсем уж невыносимыми. Ее внутренняя неуверенность: «Кто я такая, чтобы считать меня матерью?» — подорвала веру Джона во взрослый мир, который он высмеивал и провоцировал. Это была защитная реакция на то, что для взрослых он был чужим — и особенно после смерти Джулии, погибшей в 1958 году под колесами автомобиля, за рулем которого сидел спешивший на службу полицейский.
    Более того, несмотря на смягчающие обстоятельства, он ощущал, что мать бросила его так же, как и отец, — он достаточно времени провел с ней, чтобы понимать, чего он лишился. Горечь мальчика выливалась во вспышки гнева, направленные на воспитателей, друзей и любящую тетку. Мими обычно видела в проделках Джона влияние дурной компании — после того, как 12 ноября 1945 года мальчик, одетый в бриджи и габардиновое пальтишко, начал свое формальное образование в детском саду на Мосс-Питс-лейн, расположенном в нескольких кварталах от «Мендипс».
    В апреле следующего года Джона исключили из садика за «деструктивное поведение», и он, отрезвленный этим позором, в начальной школе в Довдейле вел себя уже более сдержанно. Поначалу он брал пример с Уильяма Брауна, 12–летнего мальчишки из зажиточной деревенской семьи, героя романов Ричмела Кромптона, первый из которых, «Просто Уильям», вышел в 1917 году. Тем не менее мальчишеские проказы не помешали Леннону сдать экзамены для одиннадцатилетних детей и поступить в среднюю классическую школу Кворри Бэнк, которая среди других, более либеральных ливерпульских учебных заведений получила прозвище «полицейского государства» за снобизм, драконовские порядки и формализм. Система воспитания здесь копировала итоновскую и предусматривала телесные наказания — удары бамбуковой тростью по ягодицам или вытянутым ладоням.
    Вероятно, Джону было бы лучше в средней современной школе, куда попадали не сдавшие экзамен 11–летние дети, или даже в единой средней школе, если бы такая была в Мерсисайде в начале 50–х годов, потому что эти школы придерживались принципа «образование для всех», который теоретически позволял детям заниматься тем, что соответствовало их способностям. Таким образом, Джону потребовалось совсем немного времени, чтобы из способного, но пассивного ученика превратиться в отпетого хулигана параллели С, чудом избегавшего исключения из школы. К концу второго года обучения он стал непременным участником скандальных историй и заводилой в компании курильщиков, которые собирались за навесом для велосипедов. И действительно, став взрослым, Леннон будет выкуривать по три пачки сигарет в день.
    Джон оказывал «дурное» влияние на других мальчиков не только демонстративным нарушением порядка, но и оскорбительно — надменной вежливостью по отношению к учителям, своей демонстративной тактикой тянуть время в классе, списыванием домашних работ и безмолвным высокомерием, когда на уроке ему приказывали выплюнуть конфету в мусорную корзину.
    Точно так же Леннон вел себя и за стенами школы, оказывая негативное влияние на своих сверстников, причем некоторые из них были не столько друзьями, сколько почитателями, которых он мог убедить сделать почти все, что угодно. Среди них был один субъект, которого легко было уговорить на любой постыдный поступок, послать неизвестно за чем, при помощи издевательств довести почти до самоубийства или под видом разнузданной фамильярности ударить по лицу или спине, так что тому приходилось, сдерживая слезы, улыбаться Джону. Этот парень хотел бы присоединиться к компании подростков, но в лучшем случае становился предметом насмешек, а в худшем — объектом агрессии; в остальное время он был чужаком, лишенным внимания главаря и его приближенных. Откровенно покорный и преданный, он старался не попасть впросак, когда Джон милостиво бросал несколько слов в его адрес, прежде чем переключался на что-то другое.
    Однако часть «жертв» Леннона находила в себе силы выйти Из-под его влияния или начинала оказывать сопротивление. Некоторые заходили так далеко, что сжимали кулаки и бросались на обидчика, с удивлением обнаруживая, что противник быстро отступает. «Обычно я бил их, если они были достаточно малы, — признавался Джон, причем без особого раскаяния, — но прибегал к длинным речам и сбивал их с толку, если они были старше. Главное — оставаться хозяином положения».
    Леннон никогда не стоял прямо, когда можно было к чему-нибудь прислониться, глубоко засовывал руки в карманы и с кривой ухмылкой жевал жвачку. Этот облик — ленивого, непокорного, нарциссического и, как он надеялся, задиристого парня — отразился в его внеклассных занятиях, которые не имели никакого отношения к тому, чему он должен был научиться в школе. Учась самостоятельно, он еще в начальной школе Довдейла развил в себе способности иллюстратора и сочинителя комических стишков. В Кворри Бэнк с этими увлечениями соперничал интерес к гитаре — инструменту, висевшему на шее Элвиса Пресли. Леннон не просто любил — он буквально молился на него. Джон Леннон боготворил Элвиса Пресли — короля рок-н-ролла — с того самого момента, когда услышал «Heartbreak Hotel», дебют парня из Теннесси в недавно появившемся чарте «New Musical Express», и увидел его первую опубликованную в Британии фотографию: нечто среднее между женоподобным педерастом и громилой из зала игровых автоматов. Джон был уверен, что Элвиса ждет артистическая смерть — после того как в 1958 году за шлифовку этого природного алмаза взялся «менеджер» — полковник Том Паркер, настаивавший на безропотном подчинении молодой рок-звезды во время службы в американской армии.
    Другие герои рок-н-ролла школьных времен в Кворри Бэнк тоже поблекли. Литтл Ричард, занимавший первые места в чартах с такими популярными вещами, как «Rip It Up», «Long Tall Sally» и «Good Golly Miss Molly» (в них доминировали фортепьянные импровизации и торжественный вокал), оставил поп-музыку ради церкви. На протяжении нескольких лет, когда он учился в теологическом колледже, а затем принял сан священника, он писал почти исключительно религиозные произведения.
    Джерри Ли Льюис тоже был подвержен сильным приступам евангелизма, но он продолжал исполнять великолепную музыку после «Whole Lotta Shakin' On», и зажигательные выступления на американском телевидении привлекли к нему международное внимание. Успех продолжили «Great Balls Of Fire» и «High School Confidential», но затем во время турне по Британии пресса раскопала факт его многоженства — он женился в том числе на своей несовершеннолетней кузине.
    Песни Чака Берри тоже исчезли из эфира — после «Roll Over Beethoven», «Sweet Little Sixteen», «Johnny В Goode» и других композиций собственного сочинения, прославлявших радости, доступные американским потребителям подросткового возраста. В 1958 году Берри отбывал первый из двух своих тюремных сроков, который на время прервал его музыкальную карьеру. Тем не менее это тюремное заключение способствовало росту его популярности в Великобритании, где его знали только по документальному фильму «Jazz On A Summer Day», рассказывавшему о джазовом фестивале в Ньюпорте. В фильме Чак Берри передвигался по сцене смешной утиной походкой, низко опустив гитару.
    Бадди Холли и Crickets тоже исполняли песни собственного сочинения, и это обстоятельство — вместе со слаженным звучанием двух гитар, баса и ударника во время их единственного британского турне — стало одним из главных элементов, породивших британский битовый бум. Концерты 1958 года были первыми в череде международного успеха, начало которому в предыдущем году положила композиция «That'll Be The Day». Однако американские авторы некрологов, находившиеся в шоке после его гибели в авиационной катастрофе в 1959 году, фактически списали Холли со счетов — как в профессиональном, так и в абсолютном смысле.
    Интересно, что после британских гастролей и трагической гибели Бадди продажи гитар в музыкальном магазине Фрэнка Хесси, расположенном в центре Ливерпуля, резко возросли. Однако Джон Леннон приобрел инструмент раньше — когда увлекался «королем скиффла» Лонни Донеганом, которому позволили спеть две пронизанные блюзовыми интонациями североамериканские народные мелодии под аккомпанемент стиральной доски, двух басов и его собственной гитары в составе джазового ансамбля Криса Барбера. «На самом деле я подражал Биллу Брунзи, Джошу Уайту и Лонни Джонсону, — признался Лонни в интервью со мной за два года до своей смерти в ноябре 2002 года, — а также Вуди Гатри, Хэнку Сноу, Хэнку Уильямсу… только звучали они все как Лонни Донеган».
    После альбома группы Барбера, выпущенного в 1954 году компанией «Pye Records», композиция Лонни «Rock Island Line» достаточно часто звучала в музыкальных программах Би-би-си, чтобы осенью 1955 года гарантировать выход отдельного сингла. Его стремительный прорыв в сонные хит-парады Тор 20 Британии и Америки подтолкнули 24–летнего музыканта к сольной карьере. «Я не рассчитывал на долговременный успех в США, — рассказывал Донеган. — У меня было намерение вернуться и вновь присоединиться к Крису Барберу, но мой агент договорился о моем участии в многочисленных рок-н-ролльных концертах по всей Америке. Первый состоялся в Кливленде, где я выступал вместе с Чаком Берри. Меня принимали очень хорошо. Но затем пришла телеграмма от „Pye Records“: „Возвращайся домой. „Lost John“ на втором месте“. Я был потряСен-повсюду открывались клубы музыки скиффл, и тысячи ребят пытались подражать Лонни Донегану. Просто удивительно, насколько похож Джон Леннон на меня на той пленке с записью группы The Quarry Men, которая обнаружилась недавно».
    Мелодия «Rock Island Line», зазвучавшая из динамиков в кинотеатре перед кульминационным моментом фильма, произвела неизгладимое впечатление на Роя Тейлора, лидера группы The Harmonica Vagabonds, в состав которой входили члены Лиги молодых христиан. Он вспоминал: «Я не мог поверить своим ушам! На следующее утро я купил пластинку. Затем я купил гитару и организовал группу для исполнения скиффл и назвал ее просто Vagabonds. Лонни не мог выпускать записи достаточно быстро, чтобы обеспечить нам репертуар».
    Крис Бриттон из The Hiccups, Ван Моррисон из белфастовских Sputniks, Питер Смит из Hard Travellers и другие будущие авторы хитов тоже увлекались Донеганом, который в 1957 году вызвал настоящее безумие. Донеган — теперь уже с собственной Skiffle Group — своими жалобными и берущими за душу интонациями продолжал украшать аранжировки североамериканских народных песен, которые хотя и не пользовались популярностью у себя на родине, но способствовали успеху Донегана дома — несмотря на то, что он оскорбил некоторых пуристов, заимствуя названия своих песен из времен расцвета Империи, например для поднявшейся на вершины чартов «Putting On The Style» и «My old Man's A Dustman», которая была переложением народной мелодии Мерсисайда «My Old Man's A Fireman On The Elder-Dempster Line».
    «В то время сценой для выступлений были разнообразные театры для простого люда, — объяснял Лонни. — Можно было полгода работать, а остальное время ничего не делать. Я выступал перед зрителями, предваряя танцовщиц, комиков, жонглеров и других артистов, но я не мог просто стоять на сцене, как истукан. Я должен был научиться кланяться, объявлять выступление и вызывать одобрительный смех. Требовалось дать представление, а не просто играть. В противном случае на тебе ставили крест и больше никогда не приглашали».
    Не относясь к борцам за чистоту жанра скиффл, Джон Леннон прощал Лонни расширение границ его выступлений. Следуя за модой, он тоже стал играть не только американский фолк. Сначала он не очень часто брал в руки гитару, хотя Джулия — она бренчала на банджо — до своей гибели научила его нескольким простым аккордам. Однако вместо того, чтобы совершенствоваться дальше, он стал отращивать косые бачки, блестящие от бриллиантина и острые, как турецкие ятаганы, и даже зачесывал волосы назад, как Элвис, чтобы они не лезли в глаза.
    Иногда он ставил пластинку Пресли на проигрыватель в спальне и становился перед зеркалом гардероба с гитарой в руках. С первых тактов песни и до самого финала он шевелил губами, повторяя текст, и делал вид, что берет аккорды и с небрежной легкостью исполняет соло на гитаре. Он шептал слова, адресуя их тысячам восторженных женщин, существовавших лишь в его воображении.
    Однажды в комнате появилась реальная женщина. Глядя на ее вскинутую бровь и кривую улыбку, Джон чувствовал себя полным идиотом. Затем тетя Мими устремила взгляд в пространство и заговорила обтекаемыми фразами. Суть ее речи заключалась в следующем: больно смотреть на людей, которые изо всех сил стараются стать тем, кем им быть не дано. Их тщетные попытки сравняться с мечтой забавно наблюдать со стороны, но им самим они приносят лишь несчастья. Истинное наслаждение от такой трагикомедии могут получать лишь бессердечные люди, однако отсутствие таланта не является трагедией, если ты об этом не знаешь. В таком состоянии можно сносно себя чувствовать и даже быть счастливым — пока кто-то не откроет тебе глаза. Неведение — или самомнение — может вводить беднягу в заблуждение.
    Возможно, этот неприятный эпизод заставил Джона углубить свое знакомство с инструментом, в результате чего он понял, что музыка скиффл и классический рок основаны на многократном повторении определенного набора основных аккордов. Однако восхищение от того, что он овладел аккордом ми-мажор, ни в коей мере не мешало ему изображать из себя Элвиса Пресли, повторяя все его движения и трюки — несмотря на то, что в маленькой спальне не хватало места, чтобы симулировать падение и ползти к краю воображаемой сцены. Главный мотив его усилий был связан с мельканием девичьих трусиков Из-под развевающихся юбок, когда в танце к тому присоединялась стайка девушек.
    Добытые упорным трудом основы техники игры на гитаре и танцев, соединенные с энергией полового созревания, привели его к месту у главного — и единственного — микрофона в The Quarry Men. По его мнению, главный интерес от игры в поп-группе заключался в свободе общения с девушками — по крайней мере, он получал преимущество перед большинством остальных парней, которые платили деньги, чтобы толкаться во тьме перед сценой, испытывая при этом чувство неполноценности.
    Неудивительно, что Джон одержал легкую победу в борьбе за лидерство внутри The Quarry Men. Помимо прирожденной склонности к руководству, он мог предъявить реальные или воображаемые связи с миром шоу-бизнеса. Его ирландский дедушка Джек Леннон эмигрировал из Ливерпуля в Америку, где гастролировал в составе ревю под названием «Jack Robertson's Kentucky Minstrels», а затем вернулся в Мерсисайд и работал конферансье в пабах. Однако Джон предпочитал не распространяться о сестрах Леннон — Дайанн, Пегги, Кэти и Дженет, — которые стали известны в США как вокальная группа, выступавшая в еженедельном телевизионном шоу эстрадного дирижера Лоуренса Уэлка и вызывавшая улыбки и беззлобный смех. После подписания контракта с «Coral» — лейблом Бадди Холли — они стали известны как исполнители легко запоминающихся песенок с бодрым ритмом. Свидетельством тому можно считать их хит «Tonight You Belong To Me», вышедший год спустя.
    Однако эти сестры Леннон не играли никакой роли в том перечне возможностей, которые появились у Джона как участника Quarry Men. В сияющих огнях рампы — если таковые имелись — на так называемых «свинг-вечеринках» в школах для сельской молодежи или клубах он иногда вызывал ненависть у местных пижонов, собравшись в углу зала, они бросали злобные взгляды и сквернословили, пока девушки танцевали в другом углу, поставив в центр круга дамские сумочки. Глаза этих парней были сужены от алкоголя, и при первой же возможности цель их присутствия здесь менялась — от секса к более жестоким чувственным развлечениям.
    Такое внимание отчасти было спровоцировано самим Джоном — из-за его явного и всепроникающего доминирования в Quarry Men, аналогичного власти, которую имел Лонни Донеган над Skiffle Group. Если Лонни в повседневной жизни выглядел как торговец подержанными автомобилями, то на сцене он умел завораживать слушателя, вызывая истинное воодушевление у публики своими рискованными импровизациями и излучая энергию, ранее невиданную в британской поп-музыке. Лонни Донегана не без оснований сравнивали с Джимми Хендриксом.
    Однако для этого жанра более типичной, чем хитмейкер Донеган или явные дилетанты вроде The Quarry Men, была группа Рики Ричардса, базировавшаяся в центре Лондона в «Skiffle Cellar», неподалеку от святыни английской поп-музыки «21's». В 2002 году, спустя почти полвека, небольшая фирма грамзаписи выпустила полное собрание их записей — 12 ранее не издававшихся треков, записанных преимущественно в Уэмбли, в доме контрабасиста.
    По совести говоря, я не хотел бы опускаться до насмешек над Рики и его ансамблем, поскольку, являясь частью истории культуры, диск «Shake It Daddy» представляет специфический интерес не только низким качеством большинства произведений, мало чем отличавшихся от таких же песенок, заполонивших всю страну. В него включены и две авторские песни Ричардса, которые по уровню не уступают таким вещам, как «John Henry», «Wreck Of The Old '97'», «Putting On The Style» и т. д.
    Следует отдать должное Рики — его владению гитарой дал высокую оценку Тони Шеридан, который в то время считался, хотя и недолго, одним из лучших британских рок-гитаристов. Оба сыграли определенную роль в жизни Леннона после того, как в 1957 году он покинул школу Кворри Бэнк.
    Как и ожидалось, Джон плохо сдал экзамены на аттестат зрелости уровня «О», хотя и недобрал по каждому предмету всего один балл. Тетя Мими устроила встречу с директором школы мистером Уильямом Побджоем, чтобы втроем обсудить будущее своего воспитанника. Директор сообщил, что самым большим вкладом Джона в общественную жизнь школы явилось выступление The Quarry Men на вечеринке в честь окончания шестого класса.
    Мими ответила, что до недавнего времени даже не подозревала, что музыкальная группа Джона имеет название; она думала, что ребята просто бренчат на гитарах. Тетка заявила Джону, что его возня с испанской гитарой, которую он выклянчил у нее, вполне приемлема в качестве хобби, но она умрет со стыда, если он выйдет на сцену в составе поп-группы. Он возразил, что знакомый парень по имени Джордж Харрисон получил новую электрогитару, стоило ему лишь только попросить. Возможно, все это так, услышал он в ответ, но шоу-бизнес — очень ненадежное дело. Там невозможно сделать карьеру, если ты не рожден для этого.
    Но даже в том случае, вставил мистер Побджой, если бы ты был исполнителем популярных песен, тебе нужен более «зрелый репертуар», а не сентиментальные баллады и примитивные песенки. Посмотри на Лонни Донегана, а также на его предшественников, таких, как Макс Байгрейвз, Ронни Хилтон и Ли Лоуренс.
    Возможно, вновь возразила Мими, но вся эта ерунда по поводу карьеры поп-звезды так же отвратительна, как заявление девушки, что она хочет крутить задницей в низкопробных представлениях со стриптизом.
    В условиях якобы имевшего место послевоенного падения нравов такая точка зрения оставалась нормой в благопристойных провинциальных семьях, где единственным проявлением фривольности были бумажные обои с рисунком и где 1950–е годы окончились только в 1966–м.
    Немало беспокойства Джон доставлял школе. Мими подозревала это с самого начала — хотя бы потому, что его поведение там выливалось в домашние споры по поводу выбора друзей, наглости, его речи, манер, привычки сутулиться, этих грубых джинсов-дудочек, дурацкой прически с зализанным чубом, бакенбард как у одного из этих современных бездельников, одетых в безвкусные яркие наряды и шныряющих по вечерним улицам в поисках приключений и несчастных жертв.
    Затем, сообщила Мими, она наблюдала из окна каждый раз, когда Джон собирался выходить из дома. Джон, даже почувствовав, что она, поджав губы и дрожа от возмущения, подсматривает за ним, надевал самый вызывающий наряд, который никогда не встречал одобрения со стороны тетки.
    Когда мистеру Побджою все же удалось вставить слово, он дал парню лучшую характеристику, чем могла рассчитывать Мими или сам Джон. Директор высказал предположение, что центр по трудоустройству молодежи не отнесет Джона к категории совсем уж неисправимых и вполне сможет предложить ему место ученика у какого-нибудь мастера. В качестве альтернативы он рекомендовал службу в армии.
    Однако тетя Мими и слушать не хотела, чтобы ее падший ангел начинал работать до того, как она посчитает его «образование» законченным. После довольно бурной дискуссии было решено, что в сентябре Джон поступает в ливерпульское отделение регионального художественного колледжа. Условия поступления в это учебное заведение были очень мягкими — достаточно было иметь художественные наклонности.
    Группа The Quarry Men пережила перевод ее лидера в другое учебное заведение, расположенное в центре города, хотя к этому времени Джон все чаще искал общества парня по имени Пол Маккартни, который вошел в состав The Quarry Men в 1957 году. Тот факт, что его старший сын играет в поп-группе под руководством Джона Леннона, стал суровым испытанием для овдовевшего отца Пола, но он принял объяснения Пола, что в The Quarry Men Джон вовсе не шалопай и что он отличный парень, если узнать его поближе.
    Более того, несмотря на свои грубые выходки, Леннон прекрасно знал, как себя вести при знакомстве с родителями других парней. Старший Маккартни, гордившийся своими местными корнями, по словам Пола, «так и не понял, что Джон надел на себя маску „героя рабочего класса“. Ни у кого не было собрания сочинений Уинстона Черчилля. Ни у кого не было „тети“ — потому что мы все называли их „тетками“. Тетя — это слишком шикарно. Ни у кого не было родственников, которые были зубными врачами или работали на Би-би-си, как двое шотландских родственников Джона. И ни у кого не было родственников в Эдинбурге! Когда по радио начинала звучать симфония, в моей семье просто чертыхались и переключали станцию».
    Новый пианист Quarry Men Джон Дафф Лоу учился в том же классе, что и Пол, и повстречался с Джоном в доме Пола в ливерпульском пригороде Аллертон. «Эта встреча была не особенно приятной, — вспоминал он. — Когда вам 16, то парень, который на 18 месяцев старше, действует на вас несколько угнетающе. Кроме того, Джон обычно одевался как пижон. Отец Пола — как и все родители — страшно боялся, что его дети превратятся в стиляг, сующих бутылки в лицо прохожим и устраивающих беспорядки в клубах. Одежда характеризовала его как человека, который ищет неприятностей. Внешне Джон производил именно такое впечатление, но на самом деле был отличным парнем».
    «Джордж Харрисон присоединился к группе через неделю или две после меня. До нас в группу входили Род Дэвис (банджо), Пит Шоттон (стиральная доска), Эрик Гриффитс (гитара), Колин Хантон (ударные), Лен Гарри (тичест-бас), Джон Леннон и — в конце эры скиффл — Пол Маккартни».
    Пол и Джон начали репетировать и даже сочинять песни вдвоем, причем ради этого иногда прогуливали занятия. Они захватили с собой инструменты даже во время импровизированного путешествия автостопом на юг Англии во время пасхальных каникул.
    Несмотря на то что основой их стиля были блюз, хилбилли и другие разновидности североамериканской народной музыки, до Маккартни Quarry Men играли и рок-н-ролл, и именно этот элемент произвел самое сильное впечатление на Пола, присутствовавшего на их выступлении во время праздника в Вултоне (запись этого концерта дошла до потомков, а также до ушей престарелого Лонни Донегана). Так началось это самое известное в поп-музыке сотрудничество. Вскоре появился Джордж Харрисон, заменивший соло-гитариста Эрика Гриффитса, который, как и большинство остальных членов группы, смотрел на скиффл как на тупиковый с точки зрения карьеры путь, как на обычное развлечение, которое будет отброшено, когда они вступят во взрослую жизнь, состоявшую из работы, женитьбы и службы в армии.
    Нежелание Джона Даффа Лоу оставаться в составе Quarry Men имело в основном географические причины: «Я жил в Вест-Дерби, на противоположном краю Ливерпуля. Пол мог без труда доехать до дома Джона на велосипеде, а мне приходилось добираться двумя автобусами. Мне не хотелось быть занятым среди недели. Мы репетировали по воскресеньям, а выступали в следующую субботу — если кто-то приглашал нас. Кроме того, в залах, где мы играли, качество инструмента сильно различалось. Нередко пианино оказывалось расстроенным, или у него не хватало клавиш. Это особенно раздражало Джона, потому что гитары нужно было настраивать по пианино».
    Сотни людей — гораздо больше, чем могло там присутствовать, — вспоминают выступление группы в глубинке Мерсисайда, в молодежном клубе при церкви. Они платили шесть пенсов за входной билет одетому в кардиган викарию, который придерживался современных взглядов и пригласил Quarry Men выступить на площадке с одной белой лампой в качестве освещения, микрофоном и усилителем, к которому были подключены две из трех гитар. Третья подключалась к устройству, собранному из заурядного набора для радиолюбителей («выходная мощность десять ватт»), который рекламировался в «Melody Maker».
    Этот концерт был заслугой Джорджа Харрисона, сына водителя автобуса, и парень был счастлив просто находиться рядом с Джоном, настоящим рокером, от которого пахло пивом, который был на три года старше и хвастал своими многочисленными победами на любовном фронте. Однако Джон Леннон в свои 17 лет, скорее всего, оставался девственником — как и большинство его сверстников. До появления противозачаточных таблеток и до сексуальной революции 60–х годов секс до брака был гораздо большей проблемой. Скептически настроенные друзья понимали, что рассказы юного повесы из Quarry Men являются выдумкой. Возможно, он ценой огромных усилий и доходил до «третьей линии обороны», но не «берегла себя» для будущего мужа только «дешевка». До недавнего времени Джон верил, что девушка «дойдет до конца», если она действительно любит тебя, но даже в этом случае истинная дочь 50–х дождется свадьбы. Тем не менее из некоторых откровенных девичьих признаний Леннон понял, что даже самая ярая феминистка из молодежного клуба — хотя у нее такой вид, как будто больше всего на свете ее интересует партия в пинг-понг с последующей беседой о загробной жизни за стаканом оранжада, — на самом деле жаждет любовных объятий не меньше, чем парень.
    Несмотря на то что Джордж Харрисон относился к самой гетеросексуальной категории мужчин, его сердце было готово выскочить из груди, когда «великий» Леннон снисходил до того, чтобы бросить ему несколько слов, даже самых обидных. Однажды Джордж привел с собой приятеля и представил его Леннону, а этот самоуверенный тип, не оборачиваясь, протянул через левое плечо кончики пальцев для приветствия. Джон отпускал шутки и пренебрежительные замечания в адрес Джорджа, а также нещадно эксплуатировал его, и Джордж невероятно переживал из-за того, что занимал самую нижнюю ступеньку в иерархии Quarry Men. Если бы юный Харрисон знал, что в душе Леннон был робким юношей, чье стремление выглядеть уверенным и агрессивным — как в словах, так и в поступках — покоилось на хрупкой основе, это дало бы ему ощущение общности.
    Несмотря на снисходительное отношение Джона к Джорджу, Харрисон был очень полезен своими недавно приобретенными знаниями в области электрики, благодаря чему перегруженные усилители с оголенными проводами стали работать явно надежнее, реже отключаясь посреди выступления. Кроме того, Джордж научился противостоять сарказму Джона и его грубым издевкам, а также практической невозможности серьезно поговорить с ним.
    Из всех участников Quarry Men Джон Леннон был самым большим поклонником радиошоу компании Би-би-си под названием «The Goon Show», сборника необычного юмора и тематических пародий, в которых принимали участие звездные ветераны сцены, такие, как Спайк Миллиган, Питер Селлерс, Майкл Бентин и Гарри Секомб. Нелепые параллели, намеренная грубоватость и словесный поток отличали «The Goon Show» от таких традиционных радиосериалов, как «Educating Archie» и «Clitheroe Kid», положив начало целому явлению экспериментальной комедии, расцвет которой пришелся на конец 60–х годов с «Monty Python's Flying Circus». Влияние «The Goons Show» обнаруживается в стилистике «Scaffold», «The Bonzo», «Dog (Doo-Dah) Band» и самих Beatles, особенно в их первых двух фильмах. Оно также очевидно в двух небольших книжках Леннона, «In His Own Write» 1964 года и «A Spaniard In The Works» 1965 года. Большая часть материала этих книг основана на первых передачах «The Goon Show» и привычке Джона сочинять бессмысленные стихи и сюрреалистические истории, сопровождая их рисунками и карикатурами в стиле Миллигана, — привычке, которая укрепилась после появления программы. Кроме того, Джон принадлежал к той категории жаждущих успеха людей, которые во времена наивысшего успеха программы на следующий день то и дело повторяли шутки из «The Goons Show». В 1956 году в Великобритании для таких любителей были выпущены два сингла: «I'm Walking Backwards For Christmas»/«Bluebottle Blues» и «The Ying Tong Song»/ «Bloodnok's Rock 'n' Roll». Помимо этих синглов, выпущенных компанией «Decca», в продажу поступили сольные записи Миллигана, Селлерса и Бентина, а также два альбома антологии под названием «The Best Of The Goon Shows», вышедших под маркой «Parlophone», подразделения звукозаписывающей компании EMI, одной из четырех крупнейших фирм грамзаписи в Великобритании. Продюсером дисков был Джордж Мартин, ставший главой «Parlophone» в 1954 году в возрасте 29 лет.
    В 1958 году музыканты Quarry Men ничего не слышали о Джордже Мартине, и будущее группы оставалось туманным — она служила средством самовыражения Джона Леннона как претендента на роль Донегана или Пресли. Джон считал себя главным оплотом дисциплины на репетициях, и это вызывало раздражение остальных, из-за чего они уходили раньше, не выдержав его безжалостного третирования. Чрезмерно чувствительные души уходили оскорбленными, саркастически отзываясь о характере Джона и его музыкальных способностях.
    Тем не менее бывшие члены Quarry Men из эпохи праздников на открытом воздухе в Вултоне, достигнув среднего возраста, снова собрались вместе и стали выступать — ради удовольствия и заработка. Более того, не проходило и дня, чтобы они с грустью и умилением не вспоминали о человеке, для которого фестивали в Вултоне стали стартовой площадкой — точно так же, как Мемфис для Элтона.

2. «В нем было что-то, вызывавшее легкое беспокойство»

    «В Quarry Men не было ничего особенного, — вспоминал Джон Дафф Лоу. — Я был сыт по горло часовыми поездками на репетиции из Вест-Дерби и жалобами моей девушки. Кроме того, приближались экзамены по программе средней школы уровня А и усиливался нажим со стороны родителей».
    Среди основных причин распада Quarry Men можно назвать союз между Ленноном и Маккартни. Несмотря на то что почти все британские поп-музыканты считали сочинительство экстравагантным развлечением, возникшая жизнеспособная структура, в которой Джордж Харрисон занимал подчиненное положение по отношению к Джону и Полу, пока они оставались вместе, была скреплена рукопожатием, завершившим партнерство Леннона и Маккартни.
    В отличие от таких творческих союзов композитора и поэта-песенника, как Гилберт и Салливан или Эндрю Ллойд Уэббер и Тим Райс, функции Маккартни и Леннона никогда не были четко определены и разграничены. Даже те, кто не относится к поклонникам Beatles, могут без труда отличить их работы, и особенно после резких перемен 1967 года, когда они стали сочинять по отдельности или, по крайней мере, знакомить друг друга с более или менее законченными фрагментами.
    Тем не менее на одну из сторон первой пластинки, которая ассоциируется с Beatles, попал опус Маккартни и Харрисона «In Spite Of The Danger». Предназначенная лишь для того, чтобы потешить самолюбие музыкантов, грампластинка была изготовлена из быстро затвердевающей пластмассы в маленькой студии, располагавшейся на первом этаже стандартного домика в ливерпульском районе Кенсингтон. Четверть века спустя новые улицы этого района были названы в честь трех участников знаменитой группы — Джон Леннон Драйв, Пол Маккартни Уэй и Джордж Харрисон Клоуз.
    Такие затеи непрофессиональных музыкантов, играющих в стиле скиффл, были обычным делом. В 1957 году вызвавший большой переполох сингл группы Vagabonds Роя Тейлора был выпущен в количестве 50 экземпляров на деньги самих музыкантов. Однако Quarry Men — в то время в составе Джона, Пола, Джорджа, Джона Даффа Лоу и Колина Хантона — раскошелились только на одну копию «In Spite Of The Danger», компанию которой составила ничем не примечательная переработка Леннона композиции Бадди Холли «That'll Be The Day».
    «Мы много репетировали перед записью, — вспоминал Лоу. — „That'll Be The Day“ поместили на первой стороне. Это была идея Джона, но мы все скинулись, чтобы собрать нужную сумму. Студия представляла собой просто заднюю комнату со стоявшей на столе громоздкой аппаратурой — никакого наложения записей, один микрофон в центре комнаты и пианино. Владелец, Перси Филлипс, изготовил виниловую пластинку, и мы вышли из студии с единственной копией. У нас не было даже подходящего конверта, и мы взяли конверт Из-под пластинки на 78 оборотов фирмы „Parlophone“. Все брали запись только для того, чтобы давать послушать знакомым. Я был последним, кто владел ею. Но даже после того, как Beatles приобрели известность, никто из них не побеспокоился, чтобы вернуть себе пластинку».
    Эта пластинка стала единственным средством договориться о выступлениях, которые были довольно редкими и оплачивались всего лишь порцией газировки. Более того, поглощенность Леннона Quarry Men — вскоре они взяли себе другое название, Johnny And The Moondogs, — повлияла на его занятия в художественном колледже. Разве он мог думать о стереопластическом цвете, тактильной ценности или «вортисизме», когда вечером группа выступала в «Stanley Abattoir Social Club», «Morgue Skiffle Cellar» или «Oak Hill Park»?
    Билл Харри, с которым Леннон подружился в колледже, выдвинул идею, что «студенческий клуб может из своих средств приобрести аппаратуру для группы Джона». Это было отличное предложение, поскольку Леннон, Маккартни, Харрисон и их товарищи приглашались на студенческие вечеринки для поддержки таких групп, как The Merseysippi Jazz Band, в то время лучшего эстрадного ансамбля Ливерпуля, успех к которому пришел за десять лет до того, как джазовые композиции прорвались в первую десятку хитов. «В 1958 году доминировали джазовые ансамбли, — вздыхал Джон Дафф Лоу. — Мы выступали в основном во время перерывов, пока они пили пиво. Нас всегда предупреждали, чтобы мы не играли слишком громко».
    Единственной данью Quarry Men приближающейся джазовой лихорадке стала песня Луи Армстронга «When You Are Smiling», хотя Джон исполнял ее голосом, напоминавшим голос Гарри Секомба в «Neddy Seagoon», и вставлял строчки собственного сочинения о преподавателях колледжа. Однако все остальные компоненты меняющегося репертуара Quarry Men теперь отражали почтительное преклонение перед Элвисом Пресли, Джином Винсентом, Джерри Ли Льюисом, Чаком Берри, Литтл Ричардом и другими гигантами классического рока. «Джон хотел внести еще больше рок-н-ролла, — вспоминал Джон Дафф Лоу, — и это означало, что Пит, Род и Лен должны уйти, поскольку для рока не нужны стиральная доска, „тичест-бас“ и банджо. Когда я стал играть с Quarry Men, Джон уже сокращал долю музыки скиффл».
    Леннон всегда воспринимался как лидер группы не только случайными слушателями, но и теми членами Quarry Men, которые все еще с благоговением относились к человеку, который, как вскоре понял Филипп Хартас, был «парнем без тормозов. Его целью, похоже, было забраться на недосягаемую для всех высоту, и на пути к этой цели он расшвыривал очень многих людей. У него была привычка саркастически разговаривать с людьми, хотя со мной он никогда так себя не вел».
    Когда Леннон на первом курсе художественного колледжа попытался сменить специализацию и перевестись с литературного на графическое отделение, где учился Билл Харри, декан этого отделения Джордж Джардайн, глуповатого вида джентльмен в спортивной куртке и узорчатом галстуке, не дал своего согласия. Подобно многим другим преподавателям, Джардайн был невысокого мнения о Ленноне, хотя и признавал, что многие студенты колледжа увлечены личностью Джона — подобная картина наблюдалась в Кворри Бэнк. Отчасти это объяснялось сильной натурой Джона, а отчасти тем, что Quarry Men — хотя их нельзя было назвать самой необузданной музыкальной группой Мерсисайда — начали приобретать известность и за пределами относительно безопасных вечеринок в студенческом клубе из-за своего умения сглаживать неприятные моменты, причем в большинстве случаев благодаря инстинктивной способности Леннона управлять толпой.
    Что касается самой музыки, то аккорды, соединявшие куплеты и припев, были невнятными, а композиция часто распадалась на части — несмотря на выкрикиваемые при отключенном микрофоне команды. Тем не менее группа все чаще успешно добиралась до заключительного номера, в котором обычно солировал Леннон или Маккартни, и демонстрировала все имеющиеся в ее распоряжении дешевые трюки, охраняя свою мимолетную славу с воинственным рвением шестилетнего мальчугана — обладателя нового велосипеда.
    Как бы то ни было, достижением можно считать уже то, что Quarry Men (Johnny And The Moondogs) вообще удалось выжить в те времена, когда «разведчики талантов» из Лондона — именно там были сосредоточены крупнейшие звукозаписывающие компании страны — редко находили время послушать, что происходит в других регионах. Несмотря на то что в 50–х годах большинство британских регионов обеспечили как минимум по одному участнику хит-парадов, провинциальная поп-музыка была настолько убогой, что лишь немногие ее представители могли претендовать на место между полной безвестностью и успехом в течение двух-трех сезонов. Но если ты не известен в большом мире, можно вполне рассчитывать на успех у местной публики.
    Превращение провинциальной группы в полупрофессионалов обычно сопровождалось существенным увеличением числа поклонников, которые появлялись после регулярных выступлений в молодежных клубах, кофейнях, пабах и так далее. Скиффл — группа Джерри Марсдена из одного из самых опасных районов Ливерпуля шла тем же путем, что и Quarry Men. Правда, Джерри признавался: «Я не замечал их, пока к ним не присоединился Пол. Звучали они скверно, но Пол и Джон выделялись своим талантом. Все, что делал Джон, выходило по-особенному. Казалось, он впитал в себя все течения рок-н-ролла, а затем вдруг вынырнул с собственным вариантом всей этой музыки».
    У группы Марсдена, занимавшей более высокую ступеньку в местной иерархии поп-музыкантов, сложился привычный график из двух или трех выступлений в неделю, которые устраивались поблизости, и редких поездок в соседние графства. Тем временем территория концертов Johnny And The Moondogs ограничивалась окрестностями Ливерпуля, по крайней мере, до осени 1959 года, когда группа — теперь она сократилась до Джона, Джорджа и Пола — прошла в финал регионального отборочного тура шоу Кэролла Льюиса «Search For Stars» — духовного предшественника «Opportunity Knocks» — который проходил на сцене «Hippodrome Theatre» в Манчестере, считавшемся культурной столицей севера и расположенном в 50 километрах к востоку от Ливерпуля.
    Главный приз — это участие в серии передач Льюиса на Ай-ти-ви — аналогичным образом Vagabonds завоевали право появиться в передаче Би-би-си «Come Dancing» после того, как за год до этого просто приняли участие в мировом чемпионате музыки скиффл. Однако необходимость для большинства публики успеть на последний поезд домой свела до нуля шансы Леннона, Маккартни и Харрисона — поезд отправлялся слишком рано, чтобы троих музыкантов могли оценить (по громкости аплодисментов) — в финале конкурса. И хотя Джон предпочитал не распространяться на эту тему в Мендипсе, это достижение значило для него больше, чем любые успехи в колледже.
    К разочарованию Мими, учеба Джона развивалась по тому же убогому сценарию, что и в Кворри Бэнк. Неудачу можно было предсказать с самого начала. В самое первое утро учебного года Джон встал рано и провел массу времени перед зеркалом, укладывая по-всякому свои блестящие от бриллиантина волосы. Затем он сунул расческу в карман спортивной куртки, надетой поверх сиреневой рубашки, которую не одобряла Мими. Джон пошел к остановке автобуса в приличных диагоналевых брюках, но появился в колледже в сомнительного вида джинсах-дудочках (он как-то умудрился переодеться по дороге), таких тесных, что его ноги казались просто выкрашенными чернилами, а походка сделалась слегка косолапой. В таком виде он стоял у входа в колледж, сильно прищурив глаза. Леннон был слишком тщеславен, чтобы носить очки, в которых он нуждался из-за хронической близорукости, выявленной еще в начальной школе.
    Представление о самом себе у новичка складывалось вопреки тому, о чем он помалкивал, — его привилегированному воспитанию в Вултоне. Сноб наоборот, он уже впитал «мужские» ценности как подростков-стиляг, так и взрослых пролетариев Мерсисайда. Обычно представлял себя «бедным, но честным малым», героем «рабочих окраин» — несмотря на то, что единственной оплачиваемой работой, помимо музыки, которую он когда-либо выполнял, была практика на водоочистительной станции «Scaris & Brick» во время летних каникул. Уже к концу первого семестра в колледже он стал говорить на вульгарном ливерпульском диалекте, пересыпанном непристойностями.
    Кроме того, он усвоил точку зрения, что северные женщины являются просто придатком своих мужчин. Новая подруга Джона — и будущая жена — Синтия Пауэлл, похоже, смирилась с этой ролью, а также со вспышками ревности, когда он бледнел, сжимал кулаки и закатывал ужасные сцены, стоило ей просто поздороваться с мужчиной, который не входил в список тех, кто, по его мнению, не испытывал романтического интереса к Синтии.
    Тем не менее, сколько бы Джон ни покрывал ее поцелуями и ни осыпал ласковыми глупостями наедине, Синтия, девушка с того берега реки, в остальное время все равно оставалась для него лишь одной из пешек его окружения, оставаясь в его тени, пока он продолжал утверждать себя в роли дерзкого клоуна и слонялся по центру города вместе со своими Moondogs или приятелями из колледжа. Нередко Синтия с Джоном сбегали с лекций и устраивали свидание, скажем, в спальне Рода Мюррея — его комната в общежитии на Гамбьер-террас находилась буквально за углом, — но не успевали зайти слишком далеко, как раздавался фирменный свист Джорджа. При виде Джорджа и других ребят, жаждавших монополизировать права на ее парня, на сердце у Синтии становилось тоскливо, но время от времени она ловила на себе непривычный ласковый взгляд Джона — возможно, он наконец заметил ее светлый перманент, делавший ее похожей на Брижит Бардо, эту «роковую женщину», в которой откровенная сексуальность сочеталась с удивительной невинностью.
    Синтия также заметила, что на публике Джон дурачился, как будто намеренно разыгрывал спектакль. «Он так старался удивить людей, что просто изматывал себя, — вспоминал еще один студент, Род Мюррей. — Однажды я увидел, что он бежит по улице, держа в руках автомобильный руль, — просто руль, безо всякого автомобиля. Он сказал, что едет в центр».
    Фиглярство Леннона иногда превращалось (нередко не без участия алкоголя) в глупые выходки, а за этим следовали скандалы, из-за которых его выкидывали из пабов. «Мне только что пришло в голову: я никогда не чувствовал, что он взрослеет, — заметил Джерри Мардсен, вспоминая прошлое. — Даже когда он был совсем юным, в нем было что-то, вызывавшее легкое беспокойство. Казалось, что он галопом бездумно несется по жизни. Он не выглядел человеком, который, повзрослев, обретет счастье».
    У преподавателей колледжа создавалось впечатление, что он очень мало читает. «У вас возникало ощущение, что он живет, ни о чем не задумываясь», — говорил Филипп Хартас. Именно налет самоуверенности, а не багаж знаний помогал Джону успешно блефовать во время длительных дискуссий об искусстве. Об этом часто вспоминает Артур Баллард, художник, который мог бы добиться национального признания, если бы не предпочел остаться «большой рыбой в маленьком пруду» культуры Мерсисайда. Баллард, более тридцати лет преподававший живопись в Ливерпульском колледже искусств, «стремился к новизне, уважая традиции» и был одновременно украшением и «серым кардиналом» местного мира искусств. Тем не менее он был одним из немногих знатоков искусства, включая Артура Дули, будущего создателя памятника под названием «Четверо парней, которые потрясли мир» (установленного на Мэтью-стрит, после того как Beatles стали знаменитыми) и подстрекателя эффектных стычек с желчным Баллардом по поводу элитности художественного образования.
    Уместно также упомянуть, что Баллард на спор переплывал Сену и проводил семинары для студентов колледжа искусств в ближайшем пабе. Эта методика, даже сегодня выглядящая экстравагантной, в 60–е годы граничила с безумием — как и усилия Артура защитить Леннона от тех, кто добивался его исключения. Баллард утверждал, что «несмотря на то, что Джон вызывающе себя ведет и практически ничего не знает по всем предметам», парень наделен не просто талантом. «В его письменных работах можно было усмотреть наследие Льюиса Кэрролла, — вспоминал Билл Харри. — Джон также напоминал мне Стенли Анвина (неправильное употребление слов, создающее комический эффект, и так далее), но во всех его работах присутствовал истинный английский дух, тогда как все остальные копировали американцев».
    Богемный Ливерпуль, находившийся в непосредственной близости от англиканского и католического соборов, являл собой, по свидетельству Харри, «бледную имитацию того, чем увлекались американцы». Тем не менее этот район был в достаточной степени схож с Гринвич-Виллидж, бурлящим нью-йоркским районом битников, чтобы такие бульварные газеты, как «Sunday People», посылали туда своих репортеров в надежде отыскать центры романтической бедности и раскопать сенсационный материал. Подстегивая горячительными напитками всех, кто собирался у Рода Мюррея, журналисты убеждали их, что намерены писать всего лишь о том, как трудно выжить на студенческую стипендию.
    Совершенно верно, соглашался Джон Леннон, который на самом деле не жил здесь — хотя пытался убедить тетю Мими, что всякий, кто что-то собой представляет, должен иметь собственную студию неподалеку от колледжа. Поскольку Мендипс — его официальный адрес — номинально находился в границах города, ему все равно не полагалось пособие на содержание. Он мог неделями жить среди красок, мастихинов и резцов на Гамбьер-террас как «тайный наниматель», но в его распоряжении всегда было уютное убежище с домашней пищей и чистыми простынями в доме тети Мими, если он нуждался в восстановлении сил для следующего тура по барам и пивным и бесконечных разговоров с друзьями, превращавших день в ночь.
    По большей части это были разговоры ради разговоров, и темы их могли быть самыми разнообразными — от переселения душ до символизма снов, от слов Сартра по поводу советской интервенции в Венгрию в 1956 году до их интерпретации опусов Камю. Там были шарады, игры в слова, сценки, изображающие убийство преподавателей колледжа, стихи на свободные темы, спиритические сеансы и вызывающие смущение монологи о жизни собравшихся, об их душах и стремлениях, полные рассуждений о шедеврах, которые выйдут Из-под их кисти, авангардных фильмах, которые будут снимать, о потрясающих романах, которые они опубликуют, и о чудесной музыке, которую сочинят…
    Сжимая карандаши своими желтыми от никотина пальцами, писаки из «The Sunday People» направляли эти дискуссии в более прагматичное русло, сочувственно улыбаясь, когда — по воспоминаниям Рода Мюррея — Джон говорил им, что «ему нужно домой, чтобы украсть немного еды у родственников». Однако внутренне они сомневались по поводу своего задания. Обстановка была не совсем та — или, если точнее, совсем не та, что нужна. Хотя в комнате Мюррея, где они потягивали кофе, и наблюдался легкий беспорядок, но она была чистой и вполне прилично обставленной. Один из снимавших квартиру так называемых битников только что вернулся домой после честного трудового дня, одетый в приличный костюм, а жившая в квартире девушка сказала, что свободно могла бы пригласить к себе родителей на ужин при свечах.
    Тем не менее Леннон вместе с остальными, желая увидеть свои фотографии в газете, выполнил их пожелания одеться как можно небрежнее и привести комнату в полный беспорядок, разбросав по ней вещи и мусор, чтобы все выглядело поэффектнее. Вы ведь хотите, чтобы читатели видели в вас бедных, голодающих студентов, правда?
    24 июля 1960 года два миллиона человек прочли в «The Sunday People» статью о битниках, рядом с которой была помещена фотография. Джона Леннона впервые увидела вся Британия. Джон — с бакенбардами, спускавшимися ниже мочек ушей, и в темных очках — занимал центральное место, лениво развалившись на заваленном мусором полу вместе с Биллом Харри, Родом Мюрреем и другими несколько смущенными битниками. У него был такой вид, как будто он спит в одежде.
    Абзац, начинавшийся словами «Они пируют в грязи…», содержал расхожие рассуждения о студентах, призванные эпатировать отцов семейств из среднего класса — в домашних тапочках, мешковатых штанах и «скромных» кардиганах, которые щеголяют патриотическими лозунгами за завтраком и осуждают грядущую отмену обязательной воинской повинности — особенно прочитав о том, как один битник из Лидса уклонился от службы в армии, «притворившись психически больным». Эти благонадежные главы семейств приветствовали бы возврат к тем временам, когда хорошая порка вернула бы этих лоботрясов на путь истинный — вместе с другими бездельниками по всей стране, живущими на пособия, которые выплачиваются из налогов тех, кто старше и законопослушнее, и пытаются — так здесь написано — «обрести счастье посредством медитации». Какая, к черту, медитация, когда счастье — это собственный дом?
    Расследование «The Sunday People» только подтвердило то, о чем уже все догадывались и что на страницах газеты описывалось следующими словами: «…это нельзя назвать настоящей оргией — но они становились слишком буйными». Журналист описывал такие отталкивающие подробности, как бесчисленные жирные пакеты Из-под рыбы с жареной картошкой, переполненные пепельницы, пьяного субъекта, который лежит на лестнице, уткнувшись лицом в лужу собственной рвоты, кусок пластика в коридоре, выбитый гостем, изо всех сил стучавшим в дверь. Снаружи кучи гниющего мусора подпирали ограды домов с осыпающейся штукатуркой. Строения теснили друг дружку, как пьяные, возвращающиеся домой после закрытия питейных заведений.
    «Большая часть этой статьи была либо откровенной ложью, либо сильным преувеличением, — протестовал Род Мюррей. — Конечно, мы делали глупости. По молодости все их делают — правда? Не думаю, что мы сильно отличались от других. Или были такими уж плохими».
    От этой статьи берет начало живучая легенда, что Джон Леннон спал в гробу на Гамбьер-террас, хотя в действительности он появлялся там ненадолго, но затем вдруг чувствовал потребность вернуться домой, в Мендипс, где в сахарнице всегда был сахар, в кувшине молоко, где на блюдцах стояли чашки без щербинок, а стол был накрыт вышитой скатертью. Там он, не отрываясь от шедшего по телевизору ковбойского фильма, быстро поглощал все, что приготовила ему тетя Мими, затем погружался в горячую, ароматизированную воду, налитую в ванну голубого цвета, после чего отправлялся спать в собственную маленькую комнату.

3. «Его единственное достоинство — это то, что его любил Стюарт»

    Колледж был охвачен новым поветрием — временно. Тете Мими и преподавателям было приятно смотреть, как подозрительно притихший Леннон усердно трудится над своей курсовой работой. Определение «крутой» Джон теперь распространял и на Амедео Модильяни — в той же степени, что и на Элвиса Пресли или Джина Винсента. Портреты итальянского постимпрессиониста, на которых были изображены хрупкие женщины с длинными шеями, Джон считал шедеврами. Тем не менее в основе культа личности Модильяни лежало нищенское существование этого одаренного, но невротичного и расточительного молодого человека с благородным лицом, говорившим о меланхолии и слабом здоровье (как и у Джина Винсента). Эти черты усиливались и склонностью к провалам памяти под действием алкоголя. В 1920 году после одного из таких приступов рассудок так и не вернулся к художнику. Вслед за этим последовало самоубийство его молодой жены, которая безумно любила его.
    Своим увлечением Модильяни Джон был обязан новому другу, Стюарту Сатклиффу, одаренному художнику, чьи тетради с записью лекций были настолько же исписаны, насколько пусты они были у Леннона. Когда приближалась письменная или практическая работа, Джон всегда мог попросить помощи у Стюарта — и Синтии. «Я не могу назвать Леннона своим героем, — раздраженно вспоминает Джонни Барн, телесценарист, в те времена один из заядлых ливерпульских битников. — Его единственное достоинство — это то, что его любил Стюарт, к которому я испытывал громадное уважение, а Стюарт знал Леннона так, как никто другой в это время».
    Именно благодаря Сатклиффу в Джоне проявилось то, что Пол Маккартни определил как прежде подавляемый «скрытый интеллект». «Джон отрицал любой интеллектуализм, — вспоминала сестра Стюарта Полин. — И особенно когда люди находили в его работах наследие разных литераторов и художников, о которых — по его словам — он понятия не имел».
    Таким образом, Леннону удалось стряхнуть с себя часть природной лени; он переключился с литературы на живопись и даже начал немного рисовать. Под влиянием Сатклиффа он утратил интерес к истории искусства — до такой степени, что лекции часто рассматривались как место для отдыха или упражнений в остроумии, мишенью которого становились преподаватели.
    Существуют различные мнения относительно того, был ли Сатклифф действительно одаренным — или даже выдающимся — художником или просто обладал скромным талантом, бледнеющим на фоне волшебной сказки с участием Джона, Пола, Джорджа и Ринго. В конце концов он купил себе одну из новомодных электрических бас-гитар и вошел в состав группы Леннона — с 1960 года и до того поворотного момента, которым стала «Love Me Do».
    Возможно, Сатклифф был неважным бас-гитаристом, а его ранние живописные работы времен учебы в художественном колледже Ливерпуля поражали своей техникой, но были основаны на чужих идеях, в основном бытового реализма Джона Бретби, Эдварда Мидлдича и других представителей послевоенного поколения «сердитых молодых людей», которые, в свою очередь, многое заимствовали у Ван Гога. Тем не менее в последние месяцы своей жизни Сатклифф создал абстрактные картины, которые не имели очевидных прообразов. Можно спорить до бесконечности, стал бы он вторым Пикассо, изготовителем рождественских открыток, учителем или вновь присоединился бы к Beatles. По словам Астрид Кирхгерр, немецкого модельера, фотографа и невесты Сатклиффа, «Стюарт был гением и мог бы стать величайшим писателем и художником». Но разве она могла высказать другое мнение? Более объективную оценку его работам дал Джон Уилетт, известный художественный критик и организатор ретроспективной выставки произведений Сатклиффа в ливерпульской «Walker Gallery» в 1964 году, который заметил, что «это нечто большее, чем просто подающее надежды».
    В вышедшей примерно в то же время газетной статье, озаглавленной «Искусство в Ливерпуле», Уилетт отмечал «зачаточную и еще не осознанную связь между изобразительным искусством, джазом и рок-группами. Нам нужно помнить об этом, когда в мае месяце здесь будут выставлены последние картины Сатклиффа».
    Идею тесной связи между рок-н-роллом и курсовой работой в художественном колледже можно проиллюстрировать продуманной музыкальной трансформацией Beatles, за которой прослеживается влияние Сатклиффа. «Под его воздействием, — свидетельствует Полин Сатклифф, — они сознательно стали более „артистичными“, причем это выразилось не только во внешнем виде и звучании, но и в общем духе. После смерти Стюарта они достигли выдающихся успехов в смысле развития поп-музыки как вида искусств, сохранив при этом ее привлекательность для масс». Чего нельзя отрицать — это того, что вместе с Астрид Кирхгерр Стюарт предполагал еще больше изменить внешний вид, в том числе замысловатые прически, которые переняли Moptopped Mersey Marvels еще до того, как стали поп-звездами.
    Просто поразительно, сколько известных британских групп любого этапа битового бума 60–х годов имели в своем составе музыкантов, которые Когда-то жаждали сделать карьеру в области изящных искусств, а музыка для них была лишь развлечением, в котором популярность и заработок не имели значения. В качестве примера можно привести Rolling Stones, The Yardbirds, The Kinks, The Rockin' Berries, The Animals, The Pretty Things, The Bonzo Dog Band, The Move и Pink Floyd. Такие группы, как Roxy Music, The Portsmouth Sinfonia, Deaf School, The Sex Pistols и Fan Dury And The Blockheads, повлияли на развитие рока в следующем десятилетии. Культура слишком быстро забыла, что после прихода эры битломании многие такие непрофессионалы были вовлечены в водоворот событий и обстоятельств, которые невозможно было себе представить до тех пор, пока «разведчики талантов» из звукозаписывающей индустрии не начали прочесывать страну в поисках новых Beatles.
    Основой старых Beatles был звук, хотя визуальный образ тоже играл важную роль, будь то одинаковая внешность, которая привлекла к ним всеобщее внимание, или приглашение знаменитого художника-авангардиста Питера Блейка для оформления вышедшего в 1967 году альбома «Sgt. Peppers», в котором среди выдуманных персонажей присутствовало трогательное изображение Стюарта.
    К тому времени слава легендарной четверки уже заслонила посмертную известность Стюарта Сатклиффа. В 1964 году на единственной крупной ретроспективе его работ — той самой, в «Walker Gallery» — побывали толпы поклонников Beatles, имевших смутное представление о том, на что они пришли посмотреть. Вероятно, они разделяли точку зрения обозревателя «Liverpool Daily Post», что это «впечатляющее и трогательное зрелище», но для них Стюарт был совсем не художником, а «пятым битлом» — рыжим, а не брюнетом, как остальные, — и «тем, кто уже умер».
    Наиболее авторитетные исследователи творчества Beatles указывают, что драка после концерта, состоявшегося в «Lathom Hall» в Сифорте то ли 30 января, то ли 4 февраля, то ли 6 февраля 1961 года, стала основной причиной смерти Стюарта год спустя. Однако в 2001 году увидела свет книга Полин Сатклифф «The Beatles Shadow: Stuart Sutcliffe & His Lonely Hearts Band», субъективный взгляд на фильм-биографию «Backbeat» 1997 года и одноименную книгу. Теперь дама утверждала, что изображенная в фильме небольшая потасовка между Джоном и Стюартом на самом деле была настоящим побоищем, в результате чего Стюарт получил удар по голове, «который в конечном итоге стал причиной его смерти». В предисловии Полин также намекает, что Стюарт и Джон занимались оральным сексом на своей двухъярусной кровати во время первых гастролей Beatles в Германии, но, если этот эпизод действительно имел место, она не может считаться свидетельницей. Источником ее сведений была книга Джулиано «Lennon In America», а сам Джулиано мог лишь строить предположения.
    В книге «Backbeat» причиной смерти Стюарта называются наркотики, тогда как в фильме обвиняют в этом каких-то головорезов, которые необычно теплым зимним вечером 1959 года избили его до потери сознания в одном из ливерпульских пабов. Этот инцидент, показанный в начальной сцене фильма, заслуживает подробного описания, причем не столько ради восстановления исторических деталей, сколько для иллюстрации отношений между двумя парнями.
    Мы находимся в самой глубине ливерпульских доков.
    «Kiss me, honey-honey, kiss me…» Усиленные динамиками звуки песни пронзают ночной воздух рядом с пабом «Tetley's». Этот шумный и переполненный посетителями монстр викторианской эпохи еще сохранил жалкие остатки довоенного великолепия. Сквозь дым сигарет мы видим играющих с листа музыкантов — пианино, саксофон, контрабас и ударные. Это пожилые полупрофессионалы, которые всегда играют так, как будто собрались вместе только сегодня. У микрофона «известная певица» — развязная маленькая женщина, демонстрирующая все доступные ей трюки. Она воображает себя Ширли Бесси в лондонском «Палладиуме». Ее страстный вокал не в состоянии прервать нестройного гомона выпивших посетителей, большую часть которых составляют мужчины среднего возраста, при помощи спиртного пытающиеся — хотя бы на время — забыть тусклую обыденность жизни и отдаться иллюзиям.
    «Thrill me, honey-honey, thrill me…»
    Двое подростков богемного вида — возможно, то, что они находятся в самом неподходящем для них месте, есть некая «художественная декларация», — еще не достигшие того возраста, когда в распивочных им подадут напитки крепче вишневого крюшона, пополняли свои обычные фантазии в стиле Уолтера Митти сценами из жизни низов. У них был подозрительный вид — кожаные куртки вместо обычных мужских пальто с капюшоном и деревянными пуговицами, джинсы-дудочки и чубы как у стиляг. Один из них похож на юного Джона Леннона — в основном потому, что это и есть юный Джон Леннон. Голливудский актер Джеймс Дин играет Стюарта Сатклиффа, делающего зарисовки в своем блокноте, с которым он никогда не расставался.
    За соседним столиком постепенно иссякала беседа Нелло, Грэла, Спэка и Найджела, загорелых матросов, как будто сошедших с картинки на пачке сигарет «Player's Navy Cut». Последние десять минут они пили пиво, потягивали сигареты и грубыми шутками выражали одобрение хвастливым выдумкам Найджела о том, как ему удалось снять лифчик с барменши Марии-Кристины, высокомерной ирландки-католички, которая ни одного из них не удостаивала даже взглядом. По окосевшему взгляду Найджела можно определить, что с момента открытия паба он уже как следует накачался элем. Предметом его разглагольствований могла бы стать любая девушка. В этом не было ничего особенного — обычное поведение куска дерьма, стремившегося изгадить все вокруг.
    Вот сидят эти тощие парни. Они чужие. Все здесь считают Элвиса Пресли гомиком — с его девчачьей прической, совсем как у них. Если только хоть один из них посмеет бросить взгляд на Найджела, он им покажет. Долгие секунды он изучает их, словно рысь.
    Стюарт и Джон чувствовали себя настоящими сорвиголовами. По пути из центра города на эту «запретную» территорию они отлично провели время. Джон отпустил непристойную шутку особенно противному торговцу табачными изделиями. Затем их выкинули из какого-то убогого зала с аттракционами — в тире они стреляли не по уткам, а по призам. Закончили свой путь они в этом кабаке, где выступили в роли неожиданного дополнения к шоу.
    «Don't care even I blow my top…»
    Их насмешливое передразнивание каждой строчки песни привлекло к себе внимание. Девушки начали хихикать. Устав ждать, Найджел решил, что пора стать на защиту справедливости, разобравшись с теми, кто мешает достойно проводить время достойным людям. Он затушил окурок сигареты и локтем толкнул Нелло, который заканчивал обсуждение шансов «Эвертона» вылететь в низшую лигу. Наглея от пива и предвкушения жестокой расправы, Нелло и остальные парни решительно — как в голливудском вестерне «Gunfight At The OK Corral» — отодвинули стулья и последовали за своим предводителем навстречу опасности. Найджел уже все обдумал. Он возьмет на себя того, который выглядит похилее. Другой, разговаривавший громче, похоже, может постоять за себя.
    Найджел остановился перед Стюартом, широко расставив ноги и засунув большие пальцы рук за ремень. Стюарт был так увлечен рисованием, что не поднял головы.
    — Эй, ты! Тебе не нравится эта песня?
    — Спроси его. Это его сестра.
    Стюарт переправил Найджела Джону, который лучше умел выходить из трудных положений. Он принадлежал к тому сорту людей, над которыми смеются, но которых не бьют. Правда, вмешательства Леннона пока не требовалось.
    Ничто не давало повода для драки — даже при условии, что девушка была ему такой же сестрой, как и Брижит Бардо. Вторая атака не заставила себя ждать, когда Найджел бросил взгляд на рисунок Стюарта. На нем была изображена певица — только обнаженная.
    — Что это?
    — Ничего, — пожал плечами Стюарт и дурашливо добавил: — А ты как думаешь?
    — Я думаю, что это разврат! — выкрикнул Найджел, и у него вдруг созрел план скандала.
    — Это не разврат, а искусство, — сказал Джон, надеясь превратить злобную угрюмость в легкую шутку.
    — Искусство? — хихикнул Грэл, и в его тоне не было особой враждебности. Возможно, опасности удастся избежать.
    Но Найджел не хотел отступать.
    — Искусство? — ухмыльнулся он. — И все? Наконец, в игру включился один из его товарищей.
    — Говорит, что это его сестра, — произнес Нелло, копируя суровый взгляд Найджела.
    — Это не его сестра. — Нет?
    Гул голосов вокруг них стал тише. В этом углу паба гвоздем программы становился Найджел. Это было волнующее ощущение, и ему нельзя было терять ни секунды.
    — Это моя жена, черт возьми!
    Двое мальчишек — а они были именно мальчишками — поняли, что Найджела и его головорезов ничто не остановит. Это были типы, способные избить до полусмерти, чтобы произвести впечатление на девушку. Ну что ж, если это неизбежно, Джон решил первым нанести удар.
    — Вранье! Она никогда бы не связалась с таким дерьмом, как ты. Ты слишком уродлив!
    — Отлично!
    Пора сматываться. Не обращая внимания на реакцию окружающих, Джон и Стюарт с проворством борзых бросились к выходу. Большую часть пути они проделали на четвереньках, пробираясь через лес ног под столами. Преследователи с пьяным ревом и ругательствами бросились за ними. Несмотря на шум, певица не прервала своего выступления.
    «But honey-honey, don't stop».
    Мальчики совершили ошибку, выскочив в боковую дверь. Они пересекли двор и, перемахнув через забор, оказались в глухом переулке. Воняло мочой. Похоже, они влипли в самую опасную переделку с тех пор, как познакомились друг с другом в художественном колледже. Им всегда везло, но сегодня удача, кажется, отвернулась от них. Из мрачной тени на них медленно надвигалась группа преследователей, злобно ухмыляясь.
    Горло Леннона сжимали спазмы, кожа покрылась мурашками, а сердце колотилось, как у пойманного зверя. Он выдавил из себя неуверенную улыбку.
    — Ладно, парни. Пошутили, и хватит.
    — У меня есть еще одна шутка, — прорычал Найджел. — Посмотрим, как ты будешь смеяться над ней.
    Но тут жертвы бросились в разные стороны. Правда, ни одному из них далеко уйти не удалось. Не успел Стюарт пробежать несколько ярдов, как его схватили за плечи, развернули и свалили на землю ударом колена в пах. Тем временем Грэл схватил Джона за воротник и с силой прижал к стене. Обезумев от страха, Джон изо всех сил ударил Грэла в живот, отчего тот перегнулся пополам и стал хватать ртом воздух.
    Если бы на месте Стюарта был любой другой парень. Джон, наверное, пустился бы бежать. Какой смысл в том, что тебе тоже достанется? Но теперь Джон кинулся в драку в надежде уравнять призрачные шансы. Стюарт извивался на булыжной мостовой перед своими мучителям, пытаясь защитить голову и пах от ударов кованых ботинок. Не тратя времени на размышления, Джон нанес несколько беспорядочных ударов и даже сумел ухватить Найджела за ремень и оттащить в сторону, но затем разжал руки, получив удар в лицо от Спэка.
    Стюарт кричал, и кровь струйками стекала по его лицу, но это не остановило нападавших. Избиение продолжалось, и после одного из ударов, в голову над левым ухом, он потерял сознание. Развлечение закончилось, и его оттащили на кучу мусора.
    Очнувшись, Стюарт почувствовал не слабость, а острую боль, гнездящуюся в самой глубине мозга. Как будто ржавые и надтреснутые церковные колокола нехотя начинают приходить в движение, издавая яростный нестройный звон. Сквозь заволакивающий сознание туман и боль он слышал стихающий звук шагов и голос Джона.
    — Я вас всех достану! — в бессильной ярости выкрикивал Леннон. — Вы от меня не уйдете! Я приведу сюда друзей, и они выбьют из вас все дерьмо! Я вас всех достану!
    Невыносимый грохот в голове Стюарта смолк так же внезапно, как и в последующие годы, когда время от времени это повторялось и мучительная агония сменилась просто сильнейшей головной болью. Перед его затуманенным взором появилось лицо Джона, освещенное желтым светом уличного фонаря. Губы его были разбиты.
    — Ты в порядке?
    — Как я выгляжу?
    — Можно сказать так: ты похорошел. Губы у тебя всегда были уродливыми.
    В комиксах про Энди Каппа, которые печатаются в «Daily Mirror», Капп — пьяница и волокита — ругает характер своего друга, сидя в баре с огромной кружкой пива. Парень на соседнем табурете добавляет от себя несколько нелестных замечаний, но в ответ получает не мрачное одобрение, а апперкот: «Как ты смеешь так говорить о моем друге!» Дружеские отношения между Стюартом Сатклиффом и Джоном Ленноном охватывают область не только запретную, но и необъяснимую для посторонних. Чем еще можно объяснить внезапные примирения после многочасовых перебранок, тайные намеки во внешне невинном замечании, после которых один из них уходил, хлопнув дверью, и непонятные другим шутки? Возможно, Леннона и Сатклиффа неправомерно сравнивать с Давидом и Ионафаном, но Джун Ферлонг, одна из натурщиц Ливерпульского регионального колледжа искусств, убеждена, что никогда «не встречала парней, которые были бы так близки, как эти двое». Более того, их дружба вызывала у Джорджа и особенно у Пола ощущение ревности, подобное тому, какое возникает у ребенка, когда другие дети в семье мешают его длительному общению с обожаемым старшим братом. По той же причине Леннон поначалу расстроился, когда Сатклифф и Астрид Кирхгерр влюбились друг в друга, хотя это могла быть просто зависть, поскольку девушка нравилась ему самому.
    Неоспоримо одно. Во время бурной юности, предшествовавшей такой же беспокойной зрелости, никто — как полагает Джонни Бирн — не был так близок с Ленноном, как Стюарт. Тем не менее история жизни Сатклиффа до его знакомства с Ленноном в 1959 году не менее интересна, чем известная всем история жизни его товарища. Стюарт родился 23 июня 1940 года в Эдинбурге и был первым отпрыском союза, который поверг в шок родственников его отца. Чарльз Сатклифф женился на католичке Милли Кронин — и это в то тревожное время, когда многие шотландцы ставили знак равенства между папизмом и фашизмом. Однако скрыться от своего окружения на несколько лет в Англии их заставили воспоминания о предыдущих браках. В конечном итоге они все-таки вернулись в Эдинбург, где родился сначала Стюарт, а в 1942 году его сестра Джойс. Через год мобилизация заставила их переехать в Хьютон, неподалеку от судоверфи в Мерсисайде, куда направили инженера-кораблестроителя Чарльза. Семья больше никогда не вернется в Шотландию, а Стюарт, Джойс и вторая дочь Полин усвоили тягучий ланкаширский выговор, оставшийся с ними на всю жизнь.
    В средней классической школе Прескотт обнаружилось, что Стюарт способен скопировать на бумаге любую двумерную фигуру; кроме того, у него выявились зачатки собственного стиля, а также желание посвятить свою жизнь одному из видов изобразительного искусства. Однако, несмотря на то, что Артур Баллард нередко пропускал по стаканчику с мистером Сатклиффом, уважавшим его способность в больших количествах поглощать пиво, отец Стюарта не считал профессию художника достойным занятием для мужчины. Все произошло так, как предсказывала Милли: «Отец был шокирован. Мы надеялись, что сын станет врачом. „Мой сын художник! — в сердцах воскликнул отец. — Я никогда этого не переживу“».
    Стюарт пошел против воли отца — в любом случае тот почти все время проводил в море — и поступил в художественный колледж на год раньше, чем обычно принимались в него ученики, — как «вундеркинд». «Он с одинаковой легкостью мог стать и скульптором, и художником», — вспоминал Филипп Хартас, а Артур Баллард, который был наставником Стюарта и Леннона, говорил, что на своем веку он «видел и других одаренных студентов, но лишь немногие из них, или вообще никто, несли в себе эту искру гениальности».
    Великолепные работы Стюарта были кульминацией долгой и кропотливой подготовки. Билл Харри был увековечен Стюартом на портрете в стиле Ван Гога. «Сначала он сделал около 40 набросков, — вспоминал Билл, — а затем начал писать портрет на доске и закончил работу за один день. Я был удивлен, насколько легко у него это выходило. Просто само собой».
    Одна из курсовых работ Стюарта, «Функция двери», открывает перед нами его склонность работать в одиночестве, а не в насыщенной разговорами атмосфере класса: «В тишине уединения я нашел тот элемент, в котором проявляется все великое». Другие философские заявления в его работе совпадают с просветляющим утешением, которое Beatles услышат из уст Махариши Махеш Йоги десять лет спустя. Сатклифф также внешне выпадал из своего времени, соединяя некоторые приметы внешности битника (например, редкую, клочковатую бороду) с намеренно потрепанной одеждой «стиляг». «Его героем был Джеймс Дин, — вспоминал Баллард, — и он был похож на него». Стюарт еще больше отличался от других своими музыкальными вкусами. По словам Рода Мюррея, «он был первым, кто принес в колледж записи рок-н-ролла, невзирая на то, что большинство людей по-прежнему считали поп-музыку хламом».
    В глазах Джона Леннона это было достоинством, когда под покровительством Билла Харри их пути якобы случайно пересеклись. К началу 1959 года Билл был редактором и главным (или даже единственным) сотрудником ряда недолговечных и циркулировавших в узких кругах журналов, один из которых предназначался для музыкального магазина Фрэнка Хесси — по словам Билла, Фрэнк испортил его ужасным названием «Frank Comments». He сломленный неудачей, Харри принялся за осуществление более амбициозного плана: он намеревался написать книгу о Ливерпуле. Стюарт мог стать ее иллюстратором, а Джон внес бы вклад своими смешными стихами. Идея проекта возникла у Билла потому, что он очень раздражался и испытывал разочарование, когда отправлялся в кино, а там шли только американские фильмы. Лучшими комиками тоже считались американцы, но лично мне нравились Eagle и т. п. Я очень любил все британское, и особенно Ливерпуль. И я сказал себе: «Почему мы не можем сделать что-нибудь для Ливерпуля?»
    Неофициальная рабочая группа собралась в студенческом пабе на Райс-стрит, чтобы обсудить последнюю идею Билла. Это была теплая беседа, закончившаяся ничем, но именно в этой насыщенной сигаретным дымом атмосфере зародилась дружба Стюарта и Джона. Тогда они и предположить не могли, насколько тесно переплетутся их жизни — и смерти.
    Они были одногодками, но Джон учился на курс младше Стюарта. Отношение к учебе у них настолько различалось, что многие преподаватели колледжа удивлялись, когда узнавали, что эти два парня не только знакомы друг с другом, но и являются лучшими друзьями. «Характер Стюарта был совсем иным — в том смысле, что юноша отличался склонностью уходить в себя, — свидетельствует Филипп Хартас. — Он мог впасть в задумчивость, он много размышлял, он мог на время отключиться от происходящего вокруг, а затем включиться вновь. Его голова была постоянно занята какими-то мыслями, и он жил не в таком быстром ритме, как Джон».
    Укрепляли дружбу Стюарта и Джона не только различия, но и общие черты. Так, например, оба страдали близорукостью, и у обоих не было отцов, которые могли бы служить направляющей (или сдерживающей) силой. Обоих вдохновлял Модильяни, который голодал в своей мансарде, жег мебель, чтобы согреться холодной парижской зимой, и рано сошел в могилу. Более заманчивым вариантом им представлялся счастливый конец комедийного фильма «The Horse's Mouth» — по мотивам романа Джойса Кэри, — который они посмотрели в кинотеатре на Клейтон-сквер в 1958 году. Фильм с участием кинозвезды Алека Гиннеса рассказывал об увлеченном своим творчеством художнике, который мог быть модернизированным английским вариантом Модильяни. В жизни, в быту, он был ужасен, но друзья подпадали под его обаяние. В известном смысле это совпадает с тем, что один из студентов колледжа сказал о Ленноне: «Он действительно был ужасным парнем, но мне он нравился».
    О самопожертвовании Джон узнал не только из дискуссий со Стюартом о Модильяни, но из пьяных подвигов совместно с другими, более распущенными парнями их колледжа. Более того, в отличие от Модильяни, главного героя «The Horse's Mouth» и самого Сатклиффа, Джон был по сути своей ленив. Однако под влиянием Стюарта он стал с большей ответственностью относиться к замыслам, которые воплощал на холсте. «Именно Стюарт подогревал интерес Джона к знаниям, — говорил Артур Баллард. — Другими словами, Стюарт развивал его. В противном случае Леннон так никогда бы не узнал о дадаизме — он был слишком невежественен».
    И наоборот, Стюарт часто выступал в роли пассивного слушателя, когда Джон во время их прогулок по улицам и коридорам сердито или цинично рассуждал обо всем подряд, подталкивая богатое воображение друга в том или ином направлении.
    Время от времени Стюарт вставлял на первый взгляд невинное замечание, которое вызывало необъяснимую вспышку ярости у Джона. Ему требовалось довольно много времени, чтобы успокоиться. Затем Леннон вновь принимался безо всякой видимой причины подшучивать над товарищем. «За это мало даже повесить» — так выразился он об одной из первых абстрактных картин Стюарта.
    «Я могу представить, как Джон безжалостно издевается над Стюартом, когда они остаются вдвоем, — вспоминал Билл Харри. — Он задирается, и если вы даете отпор, то этим дело заканчивается. Но если вы миритесь с издевательствами, он продолжает смеяться». Несмотря на то, что Стюарт время от времени огрызался, никакие слова или поступки Джона не могли дискредитировать его в глазах Стюарта — и наоборот. Границы размывались. Они стали одинаково одеваться и копировать манеры друг друга. Так, например, Джон стал стряхивать сигаретный пепел тем же жестом, что и Стюарт. Они разработали тайный шифр, разгадать который могли лишь немногие. Баллард считал Стюарта источником «этого дурацкого дадаистского юмора. Дадаистский элемент у Джона Леннона появился исключительно благодаря влиянию Стюарта».
    Привязанность Сатклиффа к Леннону, в свою очередь, вылилась в его присутствие на репетициях с Джорджем Харрисоном и Полом Маккартни в те дни, когда студия колледжа была свободна. В другие дни Джон, Стюарт, Джордж и Пол часами просиживали за овальными столиками расположенного неподалеку кофейного бара. Кафе принадлежало Аллану Уильямсу, который стал играть роль своего рода менеджера для группы Johnny And The Moondogs. Это случилось вскоре после того, как одно из полотен Стюарта, «Летний пейзаж», получило приз на второй выставке Джона Мура, которая устраивалась в галерее «Walker Gallery» один раз в два года. Впоследствии картину приобрел сын самого Мура, основатель империи «Littlewoods Pools» и самый известный меценат Мерсисайда.
    Это дало Сатклиффу возможность купить в музыкальном магазине Хесси бас-гитару «Hofner President». Вместе с Джоном Стюарт придумал группе более привлекательное имя, The Silver Beetles, хотя Джон затем настоял, что правильнее писать Beatles — от слова «бит» (beat).
    Но больше всего им не хватало ударника, отсутствовавшего со времен последних выступлений The Quarry Men. В начале 1960 года они взяли к себе Томми Мура, хотя прекрасно понимали, что 26–летний Томми, который увлекался джазом, пробудет с ними до тех пор, пока они не найдут более подходящую фигуру для роли, которая высмеивалась как «позерская» некоторыми членами других местных ансамблей, например, Cass And The Cassanovas, Rory Storm And The Hurricanes, Derry And The Seniors и других. Претензии Джона и Пола на сочинение песен тоже вызывали едкие комментарии, поскольку их доморощенные произведения не вызывали интереса ни у подростков в танцевальном зале, ни у редакторов музыкальных программ Би-би-си.
    Тем не менее, The Silver Beatles привлекали больше внимания, чем The Quarry Men. Они стали выступать не только в молодежных клубах и на студенческих вечеринках, но и на благотворительных концертах, в танцевальных залах далеких пригородов, в деревенских клубах Ланкашира, в рабочих клубах — везде, где регулярно звучала музыка.
    Более того, Леннон избавился от явного ланкаширского акцента в произношении, и у него теперь сформировался сильный и живой баритон — другими словами, голос великого рок-н-ролльного певца. По канонам европейского бельканто Джон Леннон не умел петь — это не было «настоящим пением», таким же звучным и гибким, как у Роя Орбисона или Элвиса Пресли, когда он исполнял гимны. Голос Леннона утратил чистоту и интонационную прелесть — вероятно, потому, что он сознательно пытался копировать классических рок-музыкантов в период ломки голоса или сразу же после него. Подобно тому, как изысканный тенор Джина Питни превратился в похожий на звуки электрической дрели вой — правда, не лишенный странной привлекательности, — так и неровный дискант Джона был навсегда испорчен невнятным произношением Пресли, крикливыми интонациями Джерри Ли Льюиса, а также истеричной манерой Литтл Ричарда и Джина Винсента.
    Голос Джона становился все более зажатым по мере того, как на его лице сквозь слой маскирующего лосьона проступали юношеские прыщи. Без усилителя он был почти беспомощен, но если очень старался, то каждый издаваемый им звук был подобен мазку на картине. Он откидывался назад, пока микрофон не оказывался на расстоянии вытянутой руки, и даже самая тихая вибрация протяжной ноты могла быть усилена до мощного рева.
    Тем не менее, группе The Silver Beatles не удалось попасть в число участников трехчасового концерта Джина Винсента, который состоялся 3 мая 1960 года и был организован Алланом Уильямсом и известным в мире поп-музыки менеджером Ларри Парнсом. Основными фигурами среди исполнителей — мужчин были Томми Стил, Марти Уайлд и Билли Фьюэри, а также не менее харизматичный Винс Игер, бывший Рой Тейлор из The Vagabonds.
    Имя Роя (Винса) значилось и на гастрольной афише Эдди Кокрейна, похожего на Пресли талантливого певца из Оклахомы, который погиб в автомобильной катастрофе 17 апреля на пути от бристольского ипподрома в аэропорт Хитроу. «Ларри Парнс позвонил мне и сказал, чтобы я приезжал в больницу в Бэт, потому что жизнь Эдди в опасности, — вспоминал Игер. — Там хирург сообщил, что Эдди вряд ли выживет. Я ужасно расстроился, но на выходе из больницы меня встретил Ларри с представителями прессы и половиной своих проклятых поп-звезд, готовых использовать любой предлог, чтобы их фото попало в газеты. Я уехал, отказавшись разговаривать с Парнсом, который еще до того, как умер Эдди, стал рассуждать перед газетчиками о злой „иронии“ последней песни Эдди, „Three Steps To Heaven“ („Три ступеньки в рай“), а также о том, что я должен доставить гроб в Америку».
    Доброжелательность в отношениях между Парнсом и Игером сменилась недоверием и подозрительностью, но Джин Винсент — тоже пострадавший в аварии — настоял на том, чтобы не отменять назначенные британские концерты, в том числе в Ливерпуле, где должны были выступить Лэнс Форчун, Джулиан Экс и другие менее известные артисты. В последний момент в список была включена группа Джерри Мардсена — теперь она называлась Gerry And The Pacemakers, — которая вошла в список самых популярных местных коллективов.
    После концерта в баре «Jacaranda» Парне обсуждал с Алланом Уильямсом следующее, менее амбициозное предприятие. Он объяснил, что нуждается в универсальном аккомпанементе, которым могли бы пользоваться его певцы. Среди них были упомянуты Марти Уайлд (в тот момент его слава несколько померкла, но очередной хит был уже не за горами) и Билли Фьюэри, уроженец Ливерпуля, который был на вершине успеха, впервые прорвавшись в лучшую десятку исполнителей.
    Фьюэри, настоящее имя которого было Рональд Вичерлей, впервые встретил Парнса в 1958 году в гримерной Марти Уайлда в «Essoldo Theatre» в городе Биркенхеде. Рональд лишь недавно поправился после ревматической лихорадки, но Ларри, на которого произвели впечатление выступающие скулы и горящие глаза, дал ему новое сценическое имя и включил в состав участников концерта. Фьюэри, ставшего классическим примером сенсации одного вечера, одели в костюм из золотистой парчи, и началось его превращение из никому не известного певца в идола подростков. Билли/Ронни редко вступал в разговор с поклонниками, поскольку в те времена, вероятно, стеснялся своего ливерпульского акцента, который к югу от Бирмингема выглядел чужим, хотя и привычным.
    Тем не менее Фьюэри больше подходил на роль английского Элвиса, чем Томми Стил или Клифф Ричард, которые к 1960–м годам уже прошли большой путь на эстраде. Однако ансамбль Ричарда, The Shadows, пользовался известностью в основном как лучший английский инструментальный ансамбль — правда, это мнение не разделял Джон Леннон, которому не нравились их характерная для шоу-бизнеса приглаженность, широкие улыбки и подтанцовки на сцене. Ларри Парнс сказал Аллану Уильямсу, что Билли Фьюэри ищет группу, которая точно так же могла бы соперничать с The Shadows, как он сам с Клиффом, и что Ларри привезет Билли, если Аллан сможет быстро организовать ему прослушивание ливерпульских групп.
    В тот вечер Джон Леннон тоже присутствовал в баре «Jacaranda» и слышал приговор, но у него не хватило духу подойти к «великому человеку». Правда, два дня спустя он спросил Уильямса, могут ли The Silver Beatles тоже участвовать в прослушивании. Аллан согласился, но заметил, что им придется конкурировать с Клиффом Робертсом и его Rockers, с Derry And The Seniors, Cass And The Cassanovas, Gerry And The Pacemakers — со всей элитой ливерпульской поп-музыки.
    В то утро Джон долго возился с волосами, прежде чем натянуть на себя сценический костюм группы: джинсы, черную рубашку с короткими рукавами, двуцветные теннисные туфли и серебристый брелок. Затем вместе с остальными членами The Silver Beatles — за исключением опаздывающего Томми Мура — он стал в очередь из жаждущих славы парней, которая выстроилась в полдень у клуба «Wyvern», откуда исходил слабый аромат алкоголя, табака и еды, еще не выветрившийся после ночи.
    Несмотря на то, что некоторые другие группы были одеты в убогие самодельные костюмы из парусины с обтрепанными манжетами и пятнами от пота и пролитых напитков, ребята из The Silver Beatles чувствовали себя неряхами рядом с теми, у кого из карманов безукоризненно сидящих костюмов, сшитых лучшими портными города, выглядывали белоснежные платки.
    Джордж пытался определить причину гула усилителя, а Джон расхаживал взад-вперед, яростно курил и на чем свет стоит ругал все еще отсутствовавшего Мура. Внезапно он остановился и решил занять позицию у двери, через которую, как он узнал, должны были войти Билли и Ларри. Похоже, он утратил всякое волнение и повторял про себя, что и каким тоном он должен сказать.
    Джон и все остальные претенденты встрепенулись, когда Аллан Уильямс провел Билли (голова опущена, воротник поднят) и Ларри Парнса через площадку для танцев к месту с самой лучшей акустикой. Во время перерыва Джон был среди тех, кто подошел к Билли Фьюэри за автографом. Пол, Джордж и Стюарт никогда раньше не видели его таким — завороженным и робким. Можно было подумать, что он разыгрывает пародию на преклонение перед кумиром, но это было явно не так. «Спасибо, Билли — если я могу вас так называть, — со всем возможным обаянием улыбнулся он после того, как Фьюэри подписал протянутый листок бумаги. — Я… меня зовут Джон. Я пою в ансамбле!»
    «Продолжай петь, парень, — с ответной улыбкой, возможно, неискренней, ответил Билли. — Не отступай». Это был ответ настоящей звезды.
    Может быть, Джон втайне надеялся, что, если The Silver Beatles не понравятся Фьюэри и Парнсу, он сможет каким-то образом снискать их расположение лично сам, а затем присоединиться к армии тех, кто приносит Билли напитки, зажигает ему сигареты, смеется над его шутками. Возможно, его возьмут помощником. Помощником? У Джина Винсента было двое таких… которые обычно хлопали в ладоши, подпевали и скакали по сцене, чтобы зажечь публику.
    После этой сентиментальной сцены Джон, как ни в чем не бывало, восстановил свой образ «крутого парня». Подошла очередь The Silver Beatles показать все, что они умеют. Не дождавшись Томми Мура, Леннон упросил Джонни Хатчисона из Cassanovas занять его место; появление Томми стало причиной незапланированного перерыва и задержки — потребовалось время, чтобы он устроился за ударной установкой.
    Тем не менее, The Silver Beatles одержали победу — Парнс написал в своем блокноте: «Silver Beatles — очень хорошо. В работу». Меньше чем через две недели Джон, Пол, Джордж, Стюарт и Томми отправились в гастрольное турне по Шотландии, состоявшее из восьми отдельных концертов. Они аккомпанировали не Билли Фьюэри, а Джонни Джентлу, другому открытию Парнса, у которого было меньше шансов стать причиной для беспокойства Клиффа Ричарда. Джонни — его настоящее имя Джон Эскью — был на год младше Леннона и раньше служил матросом в торговом флоте. Он выступал как полупрофессионал, прежде чем его заметил и переименовал Парнс. Его дебютом стала сорокопятка «Boys And Girls Were Meant For Each Other», предназначенная для работяг с квадратными челюстями и не попавшая в британские чарты, однако он часто появлялся на британском телевидении в посвященных поп-музыке передачах, таких, как «О, Boy!» и «Drumbeat», что на какой-то период гарантировало хорошо оплачиваемые одиночные концерты со случайными группами, которые справлялись с известными композициями и простенькими песнями с четырех синглов Джонни.
    Путешествие по Шотландии, во время которого удручающе маленький гонорар приглушал ложное воодушевление от того, что «они стали профессионалами», Джон помогал Джонни в сочинении песни «I've Just Fallen For Someone». Тем не менее имя Леннона не упоминалось в числе авторов, когда в 1963 году произведение было выпущено фирмой грамзаписи «Parlophone», когда Джентл присвоил себе еще одну песню, «Darren Young», и она была записана Адамом Фэйтом в его дебютном альбоме два года спустя.
    Эти творческие отвлечения были нетипичны для стоического цинизма, сопровождавшего всю поездку по Шотландии, особенно усилившегося после происшествия, в результате которого Томми Мур красовался за ударной установкой с перебинтованной головой. Он был единственным пострадавшим в дорожной аварии, когда их автобус врезался в стоящую на обочине машину. Кроме того, Мур стал главным объектом безжалостных насмешек Леннона — особенно после того, как Джордж научился давать ему отпор. Помимо всего прочего, путем бесстыдных махинаций Джон устраивался на чистых простынях на единственной кровати в дешевом гостиничном номере, а Томми и остальным приходилось довольствоваться расстеленными на полу спальными мешками. Задолго до того, как они направились обратно в Ливерпуль, обиженному Муру — за все страдания ему причиталось лишь по 2 фунта с концерта — надоело умываться в ручьях, бриться у раковин общественных уборных и, сидя за пластиковым столиком придорожного кафе, смотреть, как этот проклятый Леннон поглощает жирную, но явно вкусную жареную картошку с мясом или чем-то там еще. А особенно ему надоел автобус — передвижная помесь сумасшедшего дома и тюремной камеры.
    Бит-группа без ударника никому не нужна. К тому же в Британии наступил золотой век традиционного джаза, чему в немалой степени способствовали разошедшаяся миллионными тиражами «Petite Fleur» Сиднея Беше в исполнении Криса Барбера, а также энергичный вокал Отилии Паттерсон в сопровождении того же Криса и его группы, звучащий в заключительных кадрах фильма «Trad, Dad», увидевшего свет в 1962 году. Эта тенденция распространилась и по ту сторону Ла-Манша, где датский Swing College Band, немецкий Old Merrytale Jazz Band и другие выдающиеся джазовые ансамбли испытывали влияние не американских основателей джаза, а его британских «отцов», таких, как Барбер, Кении Болл и Акер Билк.
    Таким образом, джазовых ансамблей стало гораздо больше, чем в те времена, когда Джон Пол и Джордж назывались Quarry Men, и соответственно увеличилось количество площадок, где они могли выступать. Так, например, в клубе «Каверн», главной цитадели джаза в Ливерпуле, существовали определенные правила, что должно, а что не должно там звучать. Бдительные энтузиасты джаза знали об этой музыке больше, чем сами музыканты, и нередко блюстители чистоты стиля выражали свое неодобрение ироническими аплодисментами или каскадом сыпавшихся на сцену мелких монет, если ансамбль, к примеру, отклонялся от строгих традиций новоорлеанского джаза, включив в свой состав саксофон.
    Менеджер «Каверн» Рей Макфол понимал, что попытки расширить диапазон выступающих в клубе музыкантов неизбежно предполагают некоторый оппортунизм, но был убежден в своей правоте, когда уменьшал и без того мизерный гонорар молодой группе, которая именовала свою музыку «энергичным блюзом», чтобы проникнуть в клуб, и была повинна в таких смертных грехах, как использование усилителей и исполнение музыки, где присутствие джаза было почти неуловимо. В прошлом «Каверн» мирился со стилем скиффл, но примитивный рок-н-ролл терпеть было никак нельзя. Это наносило вред репутации клуба, считал Рей.

4. «Агрессивный нелюдим вроде Брандо»

    Бруно Кошмидер был владельцем «Кайзеркеллер» и «Индры» — ночных клубов на улице Рипербан в самом сердце гамбургского Гросс Фрейт, района «красных фонарей», возникшего еще в 1814 году, когда город был отдан на разграбление французам. Бруно стал одним из первых немецких импресарио, сделавших практические выводы из разговоров об английской поп-музыке. Обычно в «Кайзеркеллер» играл музыкальный автомат, но в тот вечер, весной 1960 года, когда за одним из столиков оказался Аллан Уильямс, которого привели в Гамбург профессиональные интересы, на сцене выступала приглашенная немецкая группа. Когда зазвучала музыка, он тихо застонал, обращаясь к лорду Вудбину, еще одному человеку, имя которого не было бы так хорошо известно, если бы не Beatles.
    Гарольд Филипс приехал в Англию в 1948 году из Тринидада и поселился в центральной части Ливерпуля, где кварталы богемы соприкасались с ливерпульским Гарлемом. Он присвоил себе титул лорда Вудбина — в честь марки дешевых сигарет, которые он непрерывно курил, и стал, по словам Билла Харри, «одним из самых известных людей Ливерпуля, нахальным и дерзким, но забавным». Он работал строителем и оформителем интерьеров, исполнителем песен в стиле калипсо и барменом в самых опасных уголках Токстета, где усмирял буянов, угрожающе размахивая морской абордажной саблей.
    Вудбин оказался как нельзя кстати рядом с Алланом Уильямсом в «Кайзеркеллер», где местные музыканты играли профессионально. Однако Уильямс, подстрекаемый Вудбином, вскоре стал без удержу расхваливать отличные ливерпульские группы, которые он может привезти для хозяина заведения. За пределами США (Бруно Кошмидер не мог себе позволить пригласить исполнителей рок-н-ролла из Америки) группы Аллана котировались выше всех. Он держался на одном уровне с Ларри Парнсом, менеджером Билли Фьюэри, который в такой же степени считался английским Элвисом Пресли, в какой ансамбль The Old Merrytale Jazz Band был немецким «ответом» традиционным джазовым группам под руководством таких «стариков», как Монти Саншайн и Крис Барбер.
    Переговоры окончились безрезультатно, потому что, когда дело дошло до прослушивания, выяснилось, что пленки с записью музыкантов содержат ужасную какофонию — вероятно, они каким-то образом размагнитились в дороге.
    Тем не менее после бесславного ухода Уильямса и Вудбина у Бруно была возможность лично познакомиться с английской поп-музыкой. Но случилось это не в Ливерпуле, а в Сохо, лондонском районе, больше всего напоминавшем кварталы «красных фонарей». Бруно намеренно разыскивал кафе «2I's», где человек Ларри Парнса «открыл» Томми Стила и Марти Уайлда. Знакомые запахи крепкого смолистого табака, настоящего кофе, а также греческих и итальянских ресторанчиков пропитывали воздух Олд-Комптон-стрит, где он и обнаружил место, являвшееся, как его уверяли, эпицентром британской поп-музыки.
    Кафе было маленьким и явно знало лучшие времена — об этом свидетельствовали выставленные в окнах фотографии Томми, Марти, Клиффа, Адама и других, которые, скорее всего, не появлялись поблизости с тех пор, как добились успеха. Тем не менее Кошмидер набрал разношерстных лондонских музыкантов — в том числе певцов и гитаристов Тони Шеридана и Рики Ричардса из группы Shake It Daddy — и объединил их в ансамбль под названием The Jets, который в течение испытательного срока должен был шесть дней в неделю играть на крошечной сцене «Кайзеркеллер».
    В первый же вечер бесшабашное буйство англичан — понравившееся больше им самим, чем посетителям, — обеспечило им успех. «Это было как прикосновение царя Мидаса, — с гордостью вспоминал Шеридан. — О провале речь даже не шла. Ничего подобного в Англии мы не испытывали. Наш репертуар на 50 процентов состоял из скиффл с элементами рока, а на 50 процентов из рок-н-ролла». Это сочетание жанров охватывало широкий спектр произведений, от слезливой «Nobody's Child» до страстной «What I Say» Рэя Чарльза, которая иногда заканчивалась полным изнеможением Тони — после 30 минут пререканий и разговоров с публикой, требовавшей повторения.
    Однако к концу лета в «Кайзеркеллер» потребовалась новая приманка, сравнимая с «The Jets», которые к тому времени перешли в другой клуб. Бруно вспомнил об Аллане Уильямсе и связался с ним — и тот прислал ему группу Derry And The Seniors. Через несколько дней «Кайзеркеллер» вновь был полон, и мысли Кошмидера обратились к менее известному клубу «Индра». По вечерам там собиралось немного посетителей, привлеченных в основном примитивным эротическим шоу, и музыканты могли бы сделать клуб более прибыльным.
    Кошмидер попросил своего человека в Ливерпуле найти ему еще один вариант Deny And The Seniors, и тот заинтересовался группой, теперь называвшейся просто Beatles. Поездка по Шотландии вместе с Джонни Джентлом не смогла поднять уровень группы до соответствующего уровня кордебалета при второсортных западноевропейских поп-звездах. Более того, как рок-музыканты они опустились на самый низ, аккомпанируя курбетам Дженис, стриптизерши из Манчестера, которая время от времени по приглашению Уильямса и Вудбина выступала в клубе «New Cabaret Artistes».
    Этот контракт обошелся без происшествий, но неприятности случились в июне 1960 года, когда Beatles еженедельно выступали — к счастью, недолго — в принадлежащем муниципальным властям «Grosvenor Ballroom» в Лизарде, пригороде Уолси, расположенном в устье Мерси на противоположном от Ливерпуля берегу. Несмотря на то что группа почти не удостоилась упоминаний в прессе, выступления Beatles сопровождались вспышками вандализма, которые привели к убийству, тяжким телесным повреждениям и материальному ущербу. Эти и другие беспорядки создали району дурную славу, и для того, чтобы принять участие в «веселье», сюда приезжали подростки даже из Роутона, расположенного в 30 километрах вниз по реке.
    Драка возникала всякий раз, когда встречались представители соперничающих группировок. Когда в один из субботних вечеров в кого-то попали камнем, массовые ответные действия против предполагаемых виновников закончились разбитым носом и сломанным запястьем одного из «вышибал» — сотрудников охраны, нанятых антрепренером Лезом Доддом. Более серьезными были ранения, которые получил один из подростков во время концерта Beatles в Нестоне, тоже организованного Доддом. Парня увезли в больницу, где ему наложили 24 шва.
    Музыканты тоже не чувствовали себя в безопасности. Ударник одной из групп был избит прямо на сцене «поклонниками», которые повалили его на пол и отделали барабанными палочками. Поведение самих Beatles — и особенно Леннона — не способствовало смягчению нравов. Несмотря на умышленные опоздания, неряшливые сценические костюмы, а также на отсутствие одного из музыкантов или какого-то инструмента, они всегда нравились публике. «Для современных подростков приемлемы самые низкие стандарты исполнения, — говорил один анонимный член приходского церковного совета, — если только песня явно относится к рок-н-роллу или входит в первую двадцатку. Я не возражаю против того, что и как играют эти группы, — до тех пор, пока они держатся в границах пристойности. Они могут даже прилично сыграть государственный гимн в конце выступления, если правила того требуют, что редко происходит в наше время».
    В списке жалоб городского совета Уолси присутствовали разбитые стекла, исписанные стены туалетов, бесчисленные выбоины от ножей на паркете и даже пропажа пианино из одной аудитории — неизвестные уволокли его из здания и бросили на отдаленном железнодорожном мосту, где оно простояло две недели, пока два муниципальных совета спорили, кто должен разыскивать его владельца. Железные ворота ограды были сняты с петель и брошены на проезжую часть Гросвенор-стрит, результатом чего стали пропоротые шины на автомобиле пожилого джентльмена, который затем лишился очков в стычке с подростками, обвиненными им в хулиганстве.
    Кроме того, жители жаловались на шум, который производили мотоциклы, а также на то, что орды хулиганов пристают к прохожим. Соседние сады были полны окурков и разбитых бутылок Из-под спиртного, а церковный сторож церкви Святой Троицы, расположенной на пересечении Гросвенор-стрит и Мэнор-роуд, сообщал, что в высокой траве вокруг кладбища валяются презервативы и нижнее белье.
    Лез Додд тоже признал, что ситуация выходит Из-под контроля. Несмотря на то что эти фестивали биг-бита были очень прибыльными, они, как магнит, притягивали хулиганов — тех, кто способен не задумываясь, просто проходя мимо, включить огнетушитель. Поэтому он вернулся к своим старым правилам — на концерт допускались только молодые люди, достигшие двадцатилетнего возраста, и темп исполнявшейся музыки ограничивался. Никакого джайва, никакого рок-н-ролла и, разумеется, никаких подростков.
    Когда Леннону, сидевшему днем в кафе «Jacaranda», сообщили, что они лишились ангажемента в Гросвенор, он в отчаянии погрозил кулаком в направлении Лондона, находившегося всего в четырех часах езды, но казавшегося таким же далеким, как Марс. Выступления в столице были ключом для продвижения вперед и вверх. Перед его глазами, подобно листкам отрывного календаря, замелькали картины будущего успеха: ангажементы в клубах, как в Гросвенор, затем гастрольные туры со знаменитостями… выступления в программе Би-би-си «Saturday Club»… первые места в хит-парадах… программа Ай-ти-ви «Sunday Night At The London Palladium»…
    Затем Джон спустился с небес на землю. Загвоздка состояла в том, что невозможно было получить ангажемент в Лондоне, если ты еще не выступал в столице. Не понимаете? Джон тоже не понимал. Если связаться с агентом, он скажет, что представитель придет на их ближайшее выступление в Лондоне. Придется объяснять, что они не выступают в Лондоне, потому что всякий раз, когда звонят в лондонские агентства, им отвечают, что придут посмотреть на их выступление в Лондоне. Агент извинится и скажет, что ничего не может для них сделать, пока у них нет контракта на работу в Лондоне.
    Кроме того, Леннон слышал, что Rory Storm And The Hurricanes произвели настоящую сенсацию в туристическом лагере в Батлине на севере Уэльса. Казалось, что будущее Beatles — это унизительная череда местных ангажементов. Все шло к тому, похоже, что борьба за выживание вынудит их вернуться в молодежные клубы, из которых они вышли. Особенно если они не найдут постоянного ударника, которого они лишились с уходом Томми Мура.
    На одну открытую перед ними дверь приходилось две закрытых. Одной из основных причин, почему никто из музыкантов не уходил из группы, были долги, возникшие из-за покупки товаров в рассрочку — невзирая на то, например, что из общего сбора в 45 фунтов на одном из выступлений в Гросвенор на долю трех музыкантов пришлось всего 10 фунтов.
    Загородные поездки тоже ничего не приносили, потому что везде появилось такое количество групп, что ангажемент почти всегда доставался местным парням. Зачем приглашать чужаков, когда свои музыканты делают то же самое, только гораздо дешевле?
    Еще один повод для беспокойства — это нестихающая джазовая лихорадка. Мелодия «Saturday Jump» в исполнении Топу Osborn Sound открывала и закрывала передачу «Saturday Club», а женщины млели от Билка, Барбера, Болла, Хамфри Литлтона и The Temperance Seven, что в равной степени объяснялось обаянием их личностей и звуком, который они создавали. Треньканье банджо, бесконечное гудение труб, подражание голосу Луи Армстронга — и все это в обрамлении париков, судейских мантий, римских тог, мундиров армии конфедератов или других экстравагантных костюмов вроде полосатых жилетов и котелков, в которые наряжался Билк и его Paramount Jazz Band.
    Поэтому Beatles вместе с другими рок-музыкантами слонялись по пабам в центральной части города, болтали ни о чем, одалживали инструменты, сравнивали ноты, сплетничали и обсуждали чужие успехи. Между делом запустили слух о том, что скоро выйдет их первый сингл и что их едва не пригласили аккомпанировать Лорду Сатчу, когда его бесконечные гастроли докатились до севера страны. Такой шанс вряд ли существовал вообще, но слухи преподносились так, как будто возможность эта была реальной, несмотря на то, что турне певца уже давно закончилось.
    В довершение всего ходили слухи, что одна из девушек забеременела от Стюарта Сатклиффа и настаивает, чтобы он добровольно явился в бюро записей актов гражданского состояния — в противном случае ее братья приволокут его туда насильно. Поэтому возможность выйти за пределы обычной орбиты Beatles выглядела в глазах Стюарта чрезвычайно привлекательной, несмотря на возмущение Артура Балларда, лучший ученик которого бросал учебу ради бит-группы Леннона.
    Поэтому неудивительно, что ребята были готовы принять предложение поработать в Германии — при условии, что найдут себе барабанщика. Они узнали, что в «Касбе», любимом клубе подростков, где они играли еще как Quarry Men, сын владелицы клуба Моны Бест, мрачноватый красавец Пит, играет на ударной установке в клубном ансамбле The Blackjacks. Зная, что группа The Blackjacks находится на грани распада, Beatles не видели ничего предосудительного в том, чтобы пригласить Пита в Гамбург. С полного одобрения Моны Пит принялся паковать чемоданы, однако 19–летнему Джону пришлось преодолеть упорное сопротивление Мими. В конечном итоге она, поджав губы, заявила, что умывает руки, хотя и сопротивлялась тому — в отличие от Джона, — что занятиям в художественном колледже пришел конец.
    17 августа 1960 года Джон впервые в жизни оказался за границей, когда ночной паром причалил в голландском Хуке и лорд Вудбин сел за руль перегруженного микроавтобуса, который доставил пятерых музыкантов, Аллана Уильямса с женой и шурином — он сделал несколько групповых фотографий пассажиров, за исключением Леннона, с комфортом устроившегося, разумеется, на переднем сиденье, — к военному мемориалу в Арнхеме.
    Глаза Уильямса и Вудбина были красными от усталости, когда после ночи и двух дней непрерывной езды они вместе с молодыми людьми выбрались из микроавтобуса у порога «Кайзеркеллер». В таких роскошных клубах им еще не приходилось выступать. Однако после того как забота о пассажирах перешла к Бруно, они отправились в затрапезную «Индру», а затем в три маленькие комнаты без окон и с одним туалетом в кинотеатре через дорогу. Именно здесь должны были ночевать Beatles. Даже Вудбин и Леннон были в замешательстве и начали шутить на тему концлагеря, посылок от Красного Креста и организации побега.
    После нескольких часов живительного сна Beatles встали, чтобы дать свой первый концерт за пределами Соединенного Королевства. Могли ли они тогда предполагать, что через шесть лет будут выступать в переполненном гамбургском «Ernst-Merk-Halle», ныне уже снесенном, — эквиваленте лондонского «Палладиума», — куда их с почетом привезут на «Мерседесах» в сопровождении полицейского эскорта?
    Однако в 1960 году почти все приезжие из Британии поначалу мечтали оказаться где угодно, лишь бы подальше от Гамбурга, и не могли дождаться окончания своего путешествия. Вероятно, была возможность найти более приличное жилье для группы, но Beatles о ней не знали. Одно дело все время находиться в дороге и в течение восьми дней останавливаться в одноместных гостиничных номерах с завтраком, но совсем другое — тесные казематы, в которых они жили, работая на Кошмидера. Все — включая выходца из среднего класса Леннона — открыли в себе инстинкты, о существовании которых даже не подозревали. Причиной тому было совместное проживание в убогих комнатушках, которые вскоре стали еще омерзительнее от остатков дешевой еды, пустых пивных бутылок, переполненных самодельных пепельниц и спертого воздуха, пропитанного запахом грязных носков.
    В музыкальном отношении Джон, Пол, Джордж, Стюарт и Пит стали понимать друг друга почти без слов, а также научились «читать» аудиторию. В «Индре» — а через несколько недель и в более роскошном «Кайзеркеллер» — Леннон дал волю своему хорошо подвешенному языку, и моряки, гангстеры, проститутки, развлекающиеся туристы и набившиеся с улицы подростки смеялись его шуткам и даже танцевали, привыкнув к тому, что небрежный и вызывающий вид новых музыкантов отличается от эстрадного лоска выступающих по телевизору популярных певцов. Разумеется, у пяти нечесаных ребят из Ливерпуля были и успехи, и провалы, но в некоторые моменты они действительно играли так, что их можно было смело назвать лучшей рок-группой в Европе.
    После окончания выступления их знакомили с городом музыканты из Seniors и The Jets, контракт которых с «Тор Теп» подходил к концу. Рики Ричардс сопровождал Леннона в магазин музыкальных инструментов, когда тот выложил кучу мятых дойчмарок за гитару «Rickenbacker». Впоследствии, во время своего краткого визита в Гамбург в 1961 году, Ричарде вышел на сцену вместе с Beatles, одолжив у Джона его дорогую гитару и сыграв свои композиции «I Go Ape» и «C'mon Everybody».
    Несмотря на то, что Beatles дружили с такими закоренелыми рокерами, как Ричарде, и многочисленной командой официантов и вышибал «Кайзеркеллер», все пятеро прибывших в Гамбург ребят имели среднее классическое образование и их мнимая принадлежность к британской элите притягивала гамбургских поклонников экзистенциализма — «экзистов», главными фигурами среди которых были Юрген Вольмер, Клаус Фурман и Астрид Кирхгерр. Это противоречило утверждению Харрисона, который в 1967 году сказал одному из журналистов, что в целом Beatles были «отстающими в школе». И действительно, при необходимости Сатклифф, Леннон и Маккартни умели произносить длинные речи — правда, на английском, но это не имело особого значения. Плюс студенческий жаргон, а также небрежные упоминания о таких оригинальных личностях, как Модильяни и датский философ Серен Кьеркегор. Вместе с Харрисоном они увлеклись сплавом поэзии и рока, и поэт из Суссекса Ройстон Эллис считал, «что они имели больше прав называться богемой, чем другие молодые люди с севера». В определенной степени Стюарт, Джон и Пол — а также Пит с Джорджем — поддерживали этот имидж. В одном из эпизодов они ошеломили музыканта другой группы, когда в артистической уборной сделали вид, что якобы читают друг другу стихи русских поэтов, с притворной серьезностью произнося бессмысленные словосочетания.
    Возможно, именно эта претендующая на художественность аура позволила молодым «экзистенциалистам» из Гамбурга — они, как хвастался Вольмер, «довольно хорошо говорили по-английски, который выучили в школе» — после внутренних дебатов принять участие в развлечениях и привыкнуть к легендарной вульгарности, царившей на сценах «Кайзеркеллер», «Тор Теп» и других заведений улицы Рипербан. Некоторые обнаружили у Джона признаки сильной личности, отсутствовавшие у других. «Леннон, явный лидер группы, был типичным рокером, — вспоминал Юрген Вольмер. — Он был невозмутим; никаких жестов — только слегка покачивался в такт музыке. Агрессивный нелюдим вроде Брандо». Однако Леннон вовсе не обладал этим мрачным магнетизмом и, не задумываясь, использовал грубые выражения в кульминационные моменты и безумствовал на сцене при исполнении таких вещей, как «Hound Dog».
    Стоявший слева от Леннона бас-гитарист никак не тянул на гениального исполнителя. Но это не имело значения для Астрид Кирхгерр, потому что в один из вечеров в «Кайзеркеллер» они перешли границу невинной дружбы и признались друг другу в любви. Каким бы странным ни казался ее выбор, Кирхгерр исповедовала современные взгляды, и вскоре Астрид и Стюарт стали жить вместе.
    Кен Хортон, старый школьный приятель Стюарта, получил письмо с подробным описанием того момента, когда Стюарт сделал предложение своему «прекрасному маленькому ангелу». Он писал: «Я ее храм, а она — звенящие в нем колокола». Джон, будучи более ветреным и циничным, считал, что Стюарт спятил. С ним были согласны Джордж, Пол и Пит. Леннон, взявший на себя роль самозваного защитника морального благополучия Стюарта, сформулировал политическую платформу: Астрид, конечно, красивая девушка, но мечты связывают руки, а красивых девушек полно в любом уголке Гросс Фрейт.
    Подоплека состояла в том, что Астрид вклинилась в связь между Ленноном и Стюартом. В то время малейшее изменение интонаций в голосе Стюарта приводило к вспышке ярости Леннона — и особенно в присутствии Астрид. Когда ее не было рядом, он расслаблялся, довольный тем, что внимание Стюарта вновь всецело принадлежит ему. Тем не менее присутствовавшая или отсутствовавшая Астрид часто становилась главным объектом нападения, когда проявлялась неприятная привычка Леннона — он никогда не пытался себя переделать — говорить первое попавшееся, что приходило ему в голову.
    Поражала невоспитанность Джона, которая, подобно шрапнели, возмущала все их окружение в «Кайзеркеллер», а вне публики принимала еще более концентрированный вид. После нескольких недель в Гамбурге Леннон не избавился от стереотипов в отношении немцев, и с его языка часто слетали обидные реплики, даже когда он заказывал пиво в баре. Поначалу Астрид не понимала, почему он с ней особенно груб. Она Когда-то отвечала ему, но ее приводили в замешательство не только колкости, но и то, что он периодически уступал, как будто отходя на заранее подготовленные позиции.
    Стюарт страдал, видя, как ссорятся два самых близких ему человека. Он переводил взгляд с невесты на лучшего друга — как во время теннисного матча, — наблюдая, как безобидный обмен шутками за несколько секунд превращался в поток взаимных оскорблений. Он не мог встать на защиту женщины, которую боготворил, потому что это было бы предательством обета верности, составлявшего основу их отношений с Джоном. Когда Леннон успокаивался после очередной перебранки с Астрид, с губ Стюарта слетал свист, и он начинал готовиться к обороне — вскоре позиции поменяются, и Джон примется за него. Кипящую от негодования или испытывающую облегчение Астрид он успокаивал заявлениями, что Джон отличный парень, только нужно его узнать поближе.
    Предположение Астрид, что Леннон ненавидел ее, было вполне обоснованным, но ложным по сути. Просто эта девчонка нравилась ему самому — она была больше похожа на благовоспитанную Брижит Бардо, чем Синтия, — но он чувствовал, что она ему не пара. Хотя поначалу было трудно поверить, что такая интеллектуалка встречается со Стюартом. Возможно, он — Джон — не такой уж ей неровня. Если бы у него хватило смелости порвать с Синтией, а Стюарт не проявил бы никакого интереса к Астрид, он мог бы приударить за ней сам. Он чувствовал опасное влечение даже во время самых жарких перебранок, но, подобно многим так называемым экстравертам, скрывал свои чувства к женщинам под маской грубости — в данном случае под личиной неотесанного и несдержанного ливерпульца.
    Он был ребячливым и вдобавок довольно стервозным, но ни Астрид, ни ее мать не могли скрыть своего восхищения Ленноном, которого считали самым последовательным бунтарем на земле. Во время визитов в дом девушки, расположенный в чопорном Пригороде Гамбурга, он просматривал книжные полки и коллекцию пластинок Астрид, отпуская иронические комментарии в адрес почти всех писателей — Кокто, Сартра, По, Уайльда, Ницше, де Сада — и композиторов, даже Вагнера и Стравинского, произведений которых он, возможно, никогда не слышал.
    Как бы то ни было, однажды буря утихла, и Джон прекратил борьбу. Его отношение к Астрид стало не то чтобы доброжелательным, но относительно вежливым. Нередко обмен стандартными приветствиями заканчивался фразой, которую вполне можно было посчитать комплиментом. Несмотря на то, что уголки губ Леннона никогда не приподнимались в улыбке, его глаза стали отвечать ей почти нежным взглядом. Она принадлежала Стюарту, и, если так случилось, он будет относиться к ней так же, как к другу. Внезапно он почувствовал, что рад за Стюарта. У него все хорошо.
    Разумеется, он не был бы Джоном Ленноном, если бы перестал отпускать язвительные замечания, однако в отношении Астрид за ними стояли те же теплые чувства, которые он испытывал и к Стюарту. Постепенно Астрид свыклась с той смесью грубости и дружелюбия, которую являли собой манеры Леннона. Эта парадоксальность характера Джона проявилась в его первой встрече в Гамбурге с Фрэнком Алленом, одним из музыкантов группы из Мидлсекса Cliff Bennet And The Rebel Rousers. «Привет. Ты Фрэнк? — произнес Джон, когда их представили друг другу. — Я говорил с ребятами в клубе, и, похоже, ты самый известный музыкант в группе после Клиффа. Не знаю, почему. У тебя такие забавные аккорды».
    Примирение между Стюартом, Джоном и Астрид не ослабило растущей антипатии к Сатклиффу со стороны остальных членов группы, которые с самого начала были недовольны его неумелой игрой на бас-гитаре. Пол сделал следующий вывод: «Он безумно влюбился в нее [Астрид], а остальных жутко раздражало, что она не влюбилась в кого-то из нас — эта великолепная блондинка, с какими мы раньше не встречались. Стюарт был просто без ума от нее. Нам всем она немного нравилась, но мы чувствовали его настроение: „Руки прочь, у меня это серьезно“».
    Проходили недели, и Пол, Джон, Стюарт и Джордж по-прежнему исполняли около 15 композиций, которые они разучили вместе с новичком Питером, пока монотонность их бесконечного повторения не заставила группу вытащить на свет самые смутные музыкальные образы, гнездившиеся в их общем подсознании. Они вспомнили о нескольких совместных сочинениях Леннона и Маккартни. По воспоминаниям официантов, во время перерыва эти двое уединялись в задней комнате и сочиняли, в то время как остальные шли в бар.
    Однако происходящее в гардеробной «Кайзеркеллер» или в комнатах в кинотеатре не всегда совпадало с тем, что рисовали в своем воображении поклонники группы — Джон и Пол играют свой последний опус, Пит отбивает ритм на столе, Джордж настраивает гитару, а Стюарт в углу делает зарисовки. Не знаю, многие ли понимают это, но связь между поп-музыкой и сексом гораздо очевиднее, чем между поп-музыкой и высоким искусством. И действительно, главным мотивом большинства горячих парней, стремившихся играть в бит-группах, были широкие возможности общения с девушками.
    В европейских эротических развлечениях слово «общение» значило нечто большее, чем смущенное бормотание в присутствии застенчивых девиц, с которыми Леннон встречался в провинциальных клубах при церкви. Вскоре вся эта скованность осталась в далеком прошлом.
    Более молодые музыканты Beatles могли предполагать, что Джону многое известно, но посещение бара «Hippo», где устраивались поединки женщин в грязи, а также шокирующая «улица окон» в конце Герберштрассе и вид проституток, выставленных на продажу, как на ярмарке скота, вскоре заставили его признать, что провинциальный секс в Мерсисайде пребывал в зачаточном состоянии. «Невозможно увидеть, что происходит внутри, — говорил Рики Ричарде об одном из таких заведений, — потому что массивные железные двери напоминали ворота в концентрационный лагерь».
    Другими словами, обычного разврата — уличных проституток, варьете со стриптизом, борделей — на улице Рипербан было не больше, чем в Шеффилде, но по мере более глубокого проникновения в бездну распущенности открывался настоящий ящик Пандоры, содержащий всевозможные извращения, которые открыто рекламировались, а не являлись тайными утехами боящихся разоблачения усталых бизнесменов, которые удовлетворяли свои фантазии в тайных борделях Сохо.
    До того как британские исполнители поп-музыки стали своими на улице Рипербан, у них не возникало никаких вопросов о любви за деньги — это был удел одиноких стариков, покупающих мимолетное удовольствие. Теперь, без присмотра тети Мими или неотступной и преданной Синтии, Джон Леннон привык без всякого труда удовлетворять сексуальные потребности практически с любой девушкой, пританцовывающей на авансцене и готовой с недевической откровенностью доставить наслаждение любому из них. Ему стоило всего лишь адресовать одну из своих редких улыбок какой-нибудь девушке в первом ряду — возможно, миниатюрной Венере, как Астрид — и задержать на ней свой взгляд на крошечную долю секунды, казавшуюся вечностью.
    Леннон поддался всеобщей атмосфере, когда ром пополам с колой был всегда под рукой, а вокруг вились «сестры во грехе», до дрожи в коленях жаждавшие уединиться с ним в любом более или менее подходящем месте и испытать оргазм, который мог закончиться через несколько секунд или тянуться долго, как ириска, — в зависимости от того, когда Джон мог заставить себя уйти или сколько времени у него имелось в запасе. Иногда группе приходилось заполнять паузу инструментальной композицией, пока ее возбужденный вокалист — ставший специалистом по одеванию на бегу — тяжело дышал, приводя себя в порядок.
    Однако любовные приключения в конечном итоге приводили к посещению соответствующих лечебных учреждений для сдачи анализов, например, на сифилис, поскольку большинство женщин были не особенно разборчивыми и спали подряд со всяким, кто был англичанином и играл в бит-группе. «Было забавно наблюдать за трогательными прощаниями, — с усмешкой вспоминал Колин Мэнли из „The Remo Four“, — а потом стать свидетелем, как чья-то девушка держится за руки с музыкантом из следующей группы, только что прибывшей из Англии». Зная ситуацию, легче нарушить правила мужского поведения, принятые в Ливерпуле. Молодые парни научились не тратить время на то, чтобы обижаться на женщин, которым нужен был такой же беспечный партнер, как и они сами. И действительно, многие уезжающие музыканты уже предлагали свою подружку, с которой делили постель несколько недель, тем, кто приехал им на смену, — подобно тому, как эскимос может предложить гостю «развлечься» с его женой.
    Улица Рипербан была средоточием не только сексуальных развлечений, но и наркотиков, и музыканты из Британии, увы, действительно принимали препараты, которые нельзя было купить в аптеке. Еще до того, как в конце 60–х годов пресса стала ставить знак равенства между поп-звездами и наркотиками, кокаин упоминался в «I Get A Kick Out Of You», a амфетамины стали темой песни Бо Дидли под названием «Pills». Выражение «нюхачи» часто использовалось в отношении таких разных и иногда трагических фигур, как Чарли Паркер, Джонни Кэш, Кит Ричарде, Джон Леннон, Эрик Клэптон, Джимми Хендрикс, Джэнис Джоплин, Питер Грин, Лу Рид, Сид Баррет, Грэм Парсонс, Фил Лайнотт и Бой Джордж, а также некоторых музыкантов из Beatles образца 1960 года, чья привычка к наркотикам объяснялась необходимостью компенсировать изматывающий ритм жизни при их профессии, а не обыденной скукой, которая заставляет глотать таблетки домохозяйку в песне Rolling Stones под названием «Mother's Little helper».
    Самыми распространенными источниками искусственного возбуждения в Гросс Фрейт были пиво и амфетамины, к которым относились препараты для подавления аппетита прелудин и в меньшей степени каптагон. В отличие от относительно безвредных тонизирующих средств на основе кофеина, таких, как про-плюс, разрешенный в Великобритании и популярный у учеников старших классов и аспирантов, ночами просиживающих за курсовыми работами, прелудин и каптагон в 1957 году были запрещены в Соединенном Королевстве, а в Германии продавались только по рецепту. Тем не менее, купить запрещенные препараты не составляло никакого труда. В любом случае, если вас ловили с «прелло», это всегда сходило с рук; большинство полицейских из района улицы Рипербан не утруждали себя составлением протоколов.
    Часть студентов, с которыми дружили Beatles, превышали рекомендованную врачами дозу прелудина, что приводило к ощущению неимоверной усталости и потребности в следующей дозе. Употребление амфетаминов было распространенным явлением у тех, кто работал в ночных заведениях Гамбурга, исполняя для слушателей джаз и рок-н-ролл — это позволяло последнему участнику программы, выступавшему при свете первых лучей солнца, быть таким энергичным, как первому, еще на закате. За стойкой бара одного из таких заведений висела фотография, подписанная: «Джон Леннон, король „прелло“». Однако Рики Ричарде утверждает обратное: «В Гамбурге вам не нужны наркотики. Само это место возбуждает». Даже если нужно не уходить со сцены по четыре с половиной часа с понедельника по пятницу и по шесть часов в субботу и воскресенье.
    Это произошло не сразу, но Джон Леннон, поглощавший все увеличивающуюся дозу амфетаминов и алкоголя, становился душой общества. Мало что осталось от его врожденной вултоновской элегантности, которая вытеснялась алкоголем и скабрезными разговорами. Он старался не выходить из образа «крутого парня». Его голос становился все громче, шутки грубее, глаза блестели ярче — а затем он, пошатываясь, отправлялся в туалет, где его рвало. Потом он проваливался в черную яму забытья, чтобы утром проснуться с еще более сильной, чем раньше, головной болью.
    Буйные похождения Леннона в свободное от работы время стали основой множества приукрашенных историй, которые рассказывались во время их следующих визитов в Гамбург. Так, например, говорили, что он прервал партию в покер с Джерри Марсденом и другими парнями из Ливерпуля, чтобы со злорадством вылить стакан воды на барабанщика южноафриканской группы Graduates. Через несколько секунд жертва ответила ему тем же, и Джон решил, что если он проглотит оскорбление, то репутация крутого парня будет утрачена навсегда. Вскочив на ноги, он схватил пустую бутылку и разбил ее о голову южноафриканца. Гордость последнего пострадала больше, чем его череп, но дальнейший обмен ударами не состоялся, поскольку остальные игроки за столом могли встать на защиту своего соотечественника. Знай он, насколько неприятно им поведение Джона, он не отступил бы, стараясь сохранить свое достоинство.
    Были и другие инциденты, не менее прискорбные. Однажды золотистый дождь из мочевого пузыря Леннона, сопровождавшийся непристойными «проповедями», пролился с балкона на прогуливавшихся по улице трех монашек. Он был лидером, а не ведомым, но даже его верные Розенкранц и Гильденстерн-то есть Пол и Джордж — отказались участвовать в избиении пьяного матроса, который только что оплатил их ужин. Кроме того, Джон часто выкрикивал «зиг хайль» и ходил гусиным шагом, выкинув руку в гитлеровском приветствии и прижав палец к верхней губе.
    Еще одна недостоверная история, которую рассказывали в Гамбурге, повествовала о том, что в один из вечеров в «Кайзеркеллер» какой-то местный Аль Капоне потянул стоящего на сцене Леннона за джинсы и потребовал исполнить «Shakin' All Over». Леннон огрызнулся: «Donner und Blitzen. Ты Schweinhund, убивший моего дядю!» Ответа не последовало — по крайней мере на словах, — но Бруно Кошмидер вдруг превратился в жалкого испуганного человечка, просительно заламывающего руки: «Это было ужасное недоразумение, герр Альбрехт… никогда себе этого не прощу». В известном смысле, Джону угрожала большая опасность, чем после его знаменитого заявления 1966 года о том, что «мы популярнее Христа».
    Правда это или нет, но к концу 1960 года Кошмидер стал с подозрением посматривать на Beatles. «Ist gut», — восклицал он, после того как музыканты опровергли слухи о том, что они собираются уходить от него в ненавистный «Тор Теп», но выражение его лица говорило об обратном. Контракт с The Jets подходил к концу, и музыканты грозили разбежаться, как застигнутые в амбаре крысы. Остаться решил только Тони Шеридан, но у него не было своей группы, и он приглашал к себе всех, кто оказался поблизости, включая Beatles.
    Бруно действовал быстро и за месяц предупредил Beatles об увольнении, одновременно перестав защищать от полиции самого младшего из группы, который нарушал закон, запрещающий лицам моложе восемнадцати лет появляться в районе Гросс Фрейт после полуночи. К концу ноября Джорджа Харрисона депортировали.
    В отношении остальных, решивших продолжить выступления без Харрисона, Бруно проявил предусмотрительность и намекнул, что если они посмеют принять приглашение «Тор Теп», то ночные прогулки по злачным местам города, полным всякого отребья, могут стать для них небезопасными. Как бы между прочим он упомянул о некой датской проститутке, которая вызвала гнев одного из владельцев ночных клубов и тело которой было выловлено речной полицией в Нейнберге. Полиция не смогла определить причину смерти.
    Двое сопровождавших Бруно громил покачали головами и зацокали языками, выражая скорее притворное сострадание, чем возмущение грехом, за который последовала такая суровая кара. По их жестокой и потрепанной внешности — изуродованные уши, низкие, как у неандертальцев, лбы, проломленные, похожие на дверные ручки носы — можно было без труда догадаться, что вышибалы «Кайзеркеллер» обожают издеваться над слабыми. Эти садисты всегда были в распоряжении Кошмидера, если он считал, что заблудших британских музыкантов следует вернуть на путь истинный.
    Теперь безопасность казалась Beatles столь же недостижимой, как и Англия, куда они собирались вернуться. Отрабатывая последние дни контракта в «Кайзеркеллер», музыканты размышляли, с чего начнется их путешествие домой: с больницы или катафалка. Однако к насилию прибегать не пришлось: Джордж Бруно сделал так, что Пита Беста и Пола Маккартни в наручниках посадили в полицейский фургон и после допроса депортировали из страны, предъявив сфабрикованное обвинение в поджоге.
    Из группы в Гамбурге остались двое, но оба не могли никуда устроиться, поскольку объявился официальный документ о том, что Beatles, выступая все эти месяцы в «Кайзеркеллер», не имели разрешения на работу в Германии. Стюарт остался у своей возлюбленной, а у Джона не осталось иного выхода, кроме как вернуться домой.
    Он бросил свои вещи дома, в холле Мендипса, и помчался наверх, бормоча: «Никогда в жизни». Мими показалось, что Джон похож на беженца из разоренной войной Европы 40–х годов. Тем не менее на следующее утро он как ни в чем не бывало лежал в своей постели и поглощал любимый «ковбойский завтрак» из бобов с ветчиной, наслаждаясь лучами зимнего солнца и доносящимся издалека звуком пневматической дрели.
    Джон рассказывал тетке, что между ночными выступлениями целый день проводил у себя в комнате, отдыхая и настраивая гитару. В выходные дни он осматривал достопримечательности немецкого города, катался на лодке по озеру, посетил зоопарк, художественные галереи, музеи и фольклорные праздники. Как утверждал Джон, не делал он лишь зарисовок старинных церквей Гамбурга.
    На Мими это не произвело никакого впечатления. Дядя Джордж во время войны три года прослужил в армии, и она знала, что рассказы путешественников о злачных местах Германии — это чистая правда. Тем не менее она считала, что достаточно хорошо знает своего Джона и его участие в увеселениях было скорее по обязанности, а не ради удовольствия. В любом случае, вы бы видели, как он и Синтия бросились в объятия друг друга — просто сказка о влюбленных!
    Джон писал Синтии из Гамбурга почти каждый день, и после трехмесячной разлуки она появилась на пороге дома, шепча нежные слова своему небритому, близорукому другу. Один долгий поцелуй, и вся ревность исчезла. Позже, в более интимной обстановке Леннон дал волю рукам, расстегивая пуговицы и пряжки на ее одежде. Теперь это был мужчина, жесткий, земной и уверенный в себе. Синтия не смела спросить, как и почему это произошло, но она могла догадаться, что пробудились первобытные импульсы.
    Случайные упоминания о любовных приключениях в Германии расстроили бы любую преданную подругу, особенно если она вынуждена разыгрывать фарс под названием «мы всего лишь друзья», чтобы защитить благопристойный образ группы, стремившейся на ступень выше, чем местные исполнители джайва. Откровенные разговоры едва не закончились тем, что она выложила все свои догадки о его отвратительном поведении, а он чуть не поделился неприятными сравнениями с ее незабываемыми frauleins, настолько хладнокровными, что их не волновали такие мелочи, как оставленная им дома девушка, почти невеста.
    Тем не менее Джон лишь сказал Синтии, что секс в Гамбурге был чрезвычайно доступен, но не стал вдаваться в подробности. В конце концов она поняла, что, если ты по-настоящему любишь человека, не стоит влезать в его тайны. Это означало, что ей придется обмануть себя и поверить, что Джон — по его же рассказам — так уставал после ночного выступления в «Кайзеркеллер», что ему хотелось только одного — спать.
    В любом случае будущее группы было более важным, чем то, что было или чего не было за границей. Они должны упорно трудиться, чтобы продолжить карьеру. Первое после Гамбурга выступление состоялось все в том же клубе «Касба», и известие о нем распространялось при помощи афиш Моны Бест — с хвастливой надписью «Возвращение легендарных „Beatles“», — а также из уст в уста. До самого последнего аккорда зал зачарованно слушал, а затем наступила долгая тишина, взорвавшаяся оглушительными аплодисментами, свистом и приветственными криками, превратившимися в настоящий гвалт.
    Главное, что усвоил Джон, наблюдая за такими музыкантами, как Дерри Уилки, Тони Шеридан и Рики Ричардс, была техника использования микрофона, позволявшая превращать в достоинство неумение чисто взять высокую ноту. Перемены были наиболее очевидны, когда он исполнял такие быстрые композиции, как «Money» и «Dizzy Miss Lizzy», импровизируя почти как джазмен, наивно и искусно, но уже с налетом преждевременного опыта и цинизма, приобретенных в Германии. Они все стали старше.

5. «Парни, куда мы идем?»

    Преодолевая все препятствия и разрушая каноны, Beatles продолжали давать веселые зажигательные представления, сложившиеся во время их временного пребывания в Германии. Задолго до первых аплодисментов в «Касбе» они осознали первобытную раскрепощенность и заразительность фонового ритма. Половину времени вы не слышите ничего, кроме глухих ударов, но даже в те времена, когда отсутствовали сценические пульты и графические эквалайзеры, когда громкость вокала регулировалась приближением или удалением микрофона, гармоническое единство Джона, Пола и Джорджа, достигнутое тяжелым трудом, становилось совершенней. Они готовились к тому, что ждало их — в отличие от Стюарта и Пита — в будущем.
    Возможно, утверждение, что Пресли проиграл битву вернувшимся из Гамбурга Beatles, может показаться обидным для певца, но не менее возмутительным выглядит заявление, что «король рок-н-ролла» был отодвинут следующим поколением певцов, лощеных и красивых мальчиков (Бобби Винтон, Бобби Ви, Бобби Райдел и т. д.), исполняющих итальянские баллады, легкие мелодии со слащавыми стихами и редкими ироничными вставками рок-музыки. Теперь Элвис был на уровне «качественных» исполнителей, таких, как его идол Дин Мартин из Rat Pack Фрэнка Синатры, который участвовал в телевизионном шоу из Майами, организованном в честь демобилизации Пресли. Это было одно из последних появлений Пресли на публике, прежде чем он исчез на целых восемь лет.
    Теоретически Пресли как солист отвечал только за самого себя, в то время как Beatles, тесно связанные друг с другом как на сцене, так и вне ее, начали исследовать территорию, лежащую за пределами такого общения с публикой, как комментарии в микрофон и кратковременный зрительный контакт. В наибольшей степени это нашло выражение у Стюарта и Пола, пытавшихся нащупать слабые места друг друга — теперь у них даже не хватало такта делать это втайне от Джона. Скрытый намек во внешне невинном замечании одного из них мог вызвать обиду другого, что заканчивалось поспешным отключением гитары и треском захлопнувшейся двери за кулисами.
    Леннон тоже имел привычку злить Стюарта — просто для того, чтобы увидеть его ярость, — и в конечном итоге Стюарт высказал мысль, от которой остальные открестились бы, хотя внутренне были согласны: непрерывные комментарии Джона, которые звучали каждую минуту, проведенную в Гамбурге, вызывают сильное раздражение. Почему бы ему не заткнуться и не помолчать хоть немного? А то приходится засыпать и просыпаться под его неумолкающие комментарии.
    Поскольку неослабевающие интриги и тайное соперничество были неотъемлемой частью жизни всех поп-групп, Сатклифф уже подумывал о том, чтобы расстаться с группой и возобновить свою карьеру художника. Джон продолжал сохранять нейтралитет, а стычки Стюарта с Полом — и в меньшей степени с Джорджем — усилились после возвращения бас-гитариста из Гамбурга в январе 1961 года. Джон был доволен, но у остальных его появление вызвало раздражение — они уже привыкли к более искусной игре Пола. «Стюарт не был так же предан Beatles, как остальные, — подтверждает его младшая сестра. — Он пропускал репетиции и не практиковался в игре на бас-гитаре. Члены группы, которая стремится к успеху, вряд ли будут довольны товарищем, который относится к этому не так серьезно».
    Стюарт оставлял за собой право выбора, одновременно обратившись за немецкой визой и подав заявление на восстановление в художественном колледже. Каждый из этих вариантов представлял собой попытку «остепениться». В любом случае это не станет хорошей новостью для Beatles — особенно после того, как Джон, время от времени любивший помучить своего лучшего друга, теперь откровенно угрожал: если он уйдет, я тоже уйду.
    Тем не менее, для Стюарта не имело особого значения, останется он в группе или нет — он считал минуты до встречи с Астрид, которая должна была в следующем месяце на две недели приехать в Ливерпуль. Он с гордостью водил ее по колледжу, где она произвела впечатление даже на некоторых преподавателей. Однако на собеседовании, когда решался вопрос о его возвращении в «банду старых бродяг в джинсах и свитерах, с карандашами и блокнотами», ему не помешала бы толика скромности. Один из членов комиссии, преподаватель истории искусств Николас Хорсфилд, рассказывал, что «просто потерял с ним терпение. Возможно, определение „вызывающий“ не очень точное, но он вел себя совсем не так, как ведут себя люди, желающие получить рекомендацию».
    В любом случае с Ливерпулем было покончено. Стюарт даже не стал задерживаться, чтобы принять участие в уже назначенных выступлениях Beatles, и вскоре они с Астрид уже упали друг другу в объятия на железнодорожном вокзале Гамбурга. Благодаря ей Стюарт стал первым из Beatles, кто попробовал зачесывать волосы вперед — такая прическа была весьма распространенной в Германии, но в Британии мужчину, на волосах которого отсутствовал бриллиантин, традиционно посчитали бы педерастом. Когда в апреле Сатклифф вновь присоединился к Beatles — во время вторых гастролей группы в Гамбурге на сцене «Тор Теп», — насмешки Джона заставили его предать Астрид и временно вернуться к напомаженному чубу, но, как только выступление заканчивалось, он возвращал себе облик, который так нравился невесте.
    Теперь для Сатклиффа проведенное на сцене время казалось потерянным, а работа, которую он выполнял на протяжении многих лет, — монотонной. Все ноты звучали для него одинаково — просто вибрации, накладывающиеся на фоновый ритм, потерять который мог только идиот. С явным отвращением к самому себе он кланялся в ответ на незаслуженные аплодисменты и вяло начинал первый куплет. Его мысли были далеки от того, что делали руки. Присутствие Астрид только отвлекало его, и — к еще большему неудовольствию остальных музыкантов — он мечтал только о том, чтобы бросить свою бас-гитару и пойти пообщаться с ней.
    Он больше не видел себя в составе Beatles и собирался продолжить образование в Гамбургской государственной школе искусств. После так называемого собеседования, которое представляло собой дискуссию в кабинете заместителя директора, было решено, что ему нет необходимости изучать основной курс и он может сразу же поступать в мастер — класс под руководством самого Эдуардо Паолоцци, которого считали наследником Арпа, Тцары, Брака, Бэкона и других «гуру» современного искусства.
    Прежде чем Сатклифф разобрался в своих чувствах и рассказал обо всем Джону, язвительные замечания Маккартни и Харрисона по поводу его игры и общего отношения к группе утратили остатки вежливости. Помимо недружелюбных взглядов, соперники продолжали придираться друг к другу по пустякам и бередить старые раны. «Держу пари, что Стюарт все испортит!» — однажды выкрикнул в зал Харрисон, когда Стюарт готовился спеть свой сольный номер «Love Me Tender».
    Большая часть композиций, исполняемых Beatles, как быстрых, так и медленных, были позаимствованы из классического рока, из хит-парада лучшей двадцатки, а также американских танцевальных чартов, доступных в Великобритании.
    Это была довольно грубая имитация, отчасти из-за того, к примеру, что музыку группы The Shirelles в композиции «Will You Love me Tomorrow» просто невозможно было воспроизвести при помощи электрогитар. Хотя во время рождественских концертов группы в Гросвенор лучше было убрать все изыски, а не наоборот.
    На третий день Рождества 1960 года Beatles с головой окунулись в новые эксперименты, выступая в ратуше Литерленда. Джон почти кричал, исполняя первую песню, а во рту Пола дымилась сигарета. Это было необычное выступление. Они играли рок-н-ролл, как и другие местные группы, но идея состояла в том, чтобы оставить финал «Money», «C'mon Everybody», «Little Queenie» и других песен открытым, когда голос вокалиста — обычно Джона или Пола — переходил с почти что крика на шепот и обратно, усиливая эмоциональную напряженность.
    В тот вечер Beatles старались изо всех сил и имели оглушительный успех. Однако им — как и любой провинциальной группе — казалось глупым надеяться на какое-то будущее для себя, когда такое количество других музыкантов находились гораздо ближе к сердцу британской музыкальной индустрии, сражаясь друг с другом за контракты на звукозапись и просто за успех у публики.
    Более того, даже если вам удастся пробиться в своей стране, вы все равно останетесь второсортным товаром и подделкой по сравнению с североамериканскими поп-звездами, такими, как Брайан Хайленд из Нью-Йорка, Томми Роу из Атланты, и другими музыкантами из далеких и недоступных краев. После заката классического рока американские хитпарады, а вслед за ними и хит-парады других стран отдавали предпочтение танцевальным мелодиям — однодневкам в исполнении ничем не примечательных, но броских новичков, этих подкрашенных молодых людей с блестящими от лака волосами и обаятельными улыбками. Их облик соответствовал такой коммерческой продукции, как «Piddle De Pat» Роу и, что еще хуже, «Itsy Bitsy Teenie Weenie Yellow Polka Dot Bikini» Хайленда.
    Одним из таких артистов в Великобритании был уроженец Суррея Джимми Джастис, который должен был выступать в «Каверн» в июле 1962 года. Во время первой поездки Beatles в Гамбург клуб почти полностью переключился на основное направление поп-музыки. Джастис не отличался такой же стандартной красотой, как остальные «Бобби», но был одним из тех артистов, которые являлись объектом массового обожания в начале 60–х годов и равнялись на Северную Америку. На вершине своего успеха он попал в лучшую двадцатку 1962 года с хет-триком из двух американских песен и одной мелодии неизвестного английского автора. Поэтому к моменту прибытия Джимми клуб «Каверн» был переполнен. Певец приехал после гастролей по Скандинавии, где выступал со своим ансамблем Jury, в состав которого входили музыканты из соседнего Блэкпула. Их сопровождали местные знаменитости, такие, как Billy Kramer And The Coasters. Барабанщик группы Coasters Тони Сандерс вспоминает, как Джимми и Билли болтали в гардеробной: «Крамер был похож на звезду, а Джимми Джастис нет, хотя именно он был звездой, а Билли никем».
    Тем не менее в этот вечер девушки громче всего визжали во время выступления Джимми Джастиса. В этом же году он фигурировал в списке самых популярных артистов, составленных читателями журнала «New Musical Express» — в том же списке Хелен Шапиро из Лондона была названа лучшей певицей Королевства. Ее исполнение американских хитов теперь можно поставить в один ряд (а в случае с «Walk On By» Дайонн Уорвик и выше) с работами таких талантливых певиц, как Кони Френсис, Бренда Ли, Кэрол Кинг, Мэри Уэлс, Скитер Дэвис, — внимания заслуживал любой, у кого хватило духу в 1962 году исполнить «Are You Lonesome Tonight», когда в памяти поклонников еще звучал голос Элвиса Пресли. Тем не менее ей, как и Джимми Джастису, в 1964 году пришлось навсегда покинуть хит-парад Тор 50. Наступила эра рок-групп.
    Однако за два года до битового бума музыканту, которому судьбой было предназначено возглавить его, достаточно было подняться на уровень Рори, Джерри и других самых популярных в Ливерпуле исполнителей рок-н-ролла — а для матери Пита Беста по имени Мона координировать их работу в гостиной своего дома. Теперь она была главным доверенным лицом Beatles и вела от их имени переговоры с чудаковатыми лендлордами и равнодушными чиновниками — точно так же, как мать Рори Сторма по имени Вайолет Колдуэлл занималась делами его группы The Hurricanes.
    Именно благодаря настойчивым усилиям Моны Бест Beatles получили постоянную прописку в «Каверн». Помимо этого они регулярно давали разовые концерты в «Касбе» и других многочисленных клубах и залах города. Если подобные группы и их поклонники и выглядели в глазах некоторых антрепренеров среднего возраста сомнительными, то все равно имело смысл проявить практичность и переоборудовать пустующие склады, очистить от грязи подвалы или расширить кафе и рестораны, чтобы выделить место для сцены и многочисленной публики, которая в основном стояла или пританцовывала.
    События в других городах севера страны развивались по тому же сценарию. Примером тому может служить Галифакс, музыкальная жизнь которого была такой же замкнутой, как в Ливерпуле. Так, например, можно провести параллель между ливерпульским клубом «Каверн» и открывшимся в 1961 году «Plebians Jazz Club», где фанатично пропагандировали джаз — в основном традиционного направления — независимо от прибыли. Затем в клуб, расположенный в подвале дома в центральной части города и окруженный складскими помещениями, постепенно проникла, а затем и окончательно там утвердилась поп-музыка.
    Галифакс не стал источником хитов 60–х и не смог освободиться от старых оков, таких, как Дейв Берри, Джимми Кроуфорд, Джо Кокер и других исполнителей, «которые приходили из захолустного Шеффилда и были ограниченными еще до начала карьеры». Так писала газета «Top Stars Special», основанная в 1960 году как приложение к «Sheffield Star». Эта бабушка всех посвященных поп-музыке газет, освещавшая события местного музыкального мира, была на год старше первого независимого издания такого рода, знаменитого «Mersey Beat», детища Билла Харри, одноклассника Леннона по художественному колледжу.
    Одна из целей «Mersey Beat» состояла в том, чтобы предоставить музыкантам из Ливерпуля средство для самовыражения — отличное от исполняемой в «Каверн» «Dizzy Miss Lizzy». Подобно ранней прозе Леннона, выходящий один раз в две недели журнал изобиловал инновациями, которые впоследствии были взяты на вооружение общенациональными музыкальными изданиями — включая первый раздел «Афиша» и фотографии музыкантов, сделанные прямо на сцене во время выступления, а не в фотостудии.
    Рассказ Билла о том, как возник журнал, заслуживает нескольких подробных цитат. «Я с детства увлекался изданием журналов. Я задумал новый проект под названием „Storyville And 52 Street“, посвященный в равной степени традиционному и современному джазу. Но как-то во время обеденного перерыва по дороге из колледжа мне пришла в голову такая мысль: зачем делать журнал о джазе, когда есть группа Джона, Cass And The Cassanovas, Rory Storm And The Hurricanes и множество других известных мне групп?»
    «Вскоре я стал записывать, что происходит вокруг, поскольку люди, похоже, не отдавали себе в этом отчет. Вместе с Бобом Вулером из „Каверн“ мы выяснили, что в Ливерпуле насчитывается более 300 всевозможных групп — не только состоящих из четырех человек с бас-гитарой и ударником, но и трио, дуэтов, октетов, девичьих групп и ансамблей бэк-вокалистов. Просто невероятно!»
    «Одна группа была известна на двух-трех площадках или двум антрепренерам, другая — в других местах, но никто не мог сказать, сколько их во всем городе. Во всех молодежных клубах, ратушах и даже на катках и в плавательных бассейнах звучал рок-н-ролл. Некоторые группы выступали семь дней в неделю, участвуя в трех или четырех концертах за вечер!»
    «О моем проекте заговорили многие, и государственный служащий по имени Джим Андерсон одолжил мне 50 фунтов на выпуск первого номера „Mersey Beat“, который появился 6 июля 1961 года. Весь тираж я распространял лично. Сначала я навестил трех крупнейших оптовиков — включая „WH Smith“, — и они взяли какое-то количество экземпляров. Затем я организовал продажу на концертных площадках. Следующий шаг — визиты к менеджерам музыкальных магазинов».
    «Помимо всего прочего, при помощи „Mersey Beat“ я пытался дать музыкантам возможность выразить себя, а также донести их чувства и мысли до читателей — что значит ездить на гастроли, давать разовые концерты и так далее. Мне всегда было интересно раскрывать потенциал творческих людей. Именно поэтому я привлекал Джона для написания статей — это была его первая опубликованная проза, — а также карикатуристов из других групп… в частности Стюарта Лейтвуда из The Koobas. Иллюстрации также делали ребята из The Remo Four. Roadrunners писали небольшие рождественские сказки».
    То, что каждый из первых номеров «Mersey Beat» распродавался за одно утро, демонстрировало, насколько сильна была потребность в информации о выступлениях, в новостях музыки и в сведениях о жизни звезд, причем не только местных, но и о Клиффе Ричарде, Хелен Шапиро и Джимми Джастисе, занимавших первые места в национальных чартах. Тем не менее призыв «Mersey Beat», чтобы Лондон обратил свой взгляд на север, прозвучавший 15 февраля 1962 года, поначалу остался без ответа.
    Все предыдущее лето — необычно холодное — Beatles провели в Гамбурге. Помимо прочих обязанностей в клубе «Тор Теп», они должны были аккомпанировать Тони Шеридану, который считался бесспорным городским королем рок-н-ролла и имя которого упоминалось всякий раз, когда речь заходила о британских музыкантах в Гамбурге. «Я был одним из ингредиентов в общем котле, — признавал он сам. — Не думаю, что я представлял большую ценность, чем кто-то другой, — за исключением того, что у меня было больше опыта. В этом состояло мое преимущество».
    Предшественниками Beatles в «Тор Теп» были Gerry And The Pacemakers, перенимая секреты ремесла у того, кого они впоследствии называли «учителем». Их ведущий гитарист многому научился, пристально наблюдая за Шериданом. И действительно, Джерри, а также Джон Леннон держали гитару так же высоко, как Тони.
    Джон и трое других музыкантов Beatles были приглашены Бертом Кемпфертом, внештатным продюсером компании «Polydor», специализировавшегося на поп-музыке подразделения «Deutsche Grammophon», чтобы аккомпанировать Шеридану при записи композиций его дебютного альбома «My Bonnie» — в том числе и одноименной песни, которая вышла также в виде сингла и на короткое время попала в немецкие чарты. Остальные треки были записаны в Гамбурге с другими британскими музыкантами.
    «Берт пытался записывать рок-н-ролл с молодыми немцами, — пояснил Тони, — но это было просто курам на смех. На него произвела впечатление наша так называемая аутентичность. Обидно, что никто не записал ни одного из концертов в „Top Ten“. В большинстве случаев партию соло-гитары исполнял я сам — Джон справлялся с этим хуже из-за несовершенства своей техники. Джордж был молод, неопытен и слишком трепетно относился к этому занятию — но он очень хотел учиться. Ударник был не особенно хорош, и поэтому ритм-гитаре приходилось компенсировать отсутствие мощного ритма. Берт Кемпферт об этом ничего не сказал, и мы были рады ничего не менять во время записи».
    В попытке — возможно, ошибочной — сохранить ту «естественную» энергию, которую они с Тони излучали на сцене, Beatles поспешили на сеанс звукозаписи почти сразу же после окончания их выступления в «Top Ten». Они не сомневались, что бурлящий в их крови адреналин может эффектно перейти на пленку — некое звуковое подобие заключенной в бутылку молнии, — хотя и ослабленный больничной стерильностью студии.
    Все треки были записаны максимум за три приема, и у Кемпферта осталось время, чтобы оценить композиции из репертуара Beatles, которые они исполняли без Тони. Особенно сильное впечатление произвела аранжировка классического рэгтайма «Ain't The Sweet» (партию вокала исполнял Джон Леннон) и инструментальная пьеса сочинения Харрисона и Леннона «Cry For A Shadow».
    Ни одна из них не увидела свет за пределами Германии, пока Beatles не приобрели международную известность. После того как судьба повернулась к группе лицом, Берт вспоминал: «Мне было совершенно ясно, что они необычайно талантливы, но тогда никто — включая самих ребят — не знал, как использовать этот талант и куда он их приведет».
    Тем не менее, дома даже аккомпанемент на вышедшем в другой стране диске стал для Beatles мерилом их успеха. После такого начала коммерческой дискографии Джон, Пол, Джордж и Пит возобновили свои странствия по Ливерпулю и его окрестностям, называя себя «музыкантами фирмы „Polydor“». Спектр их деятельности расширился — у них уже появился опыт Гамбурга, — но их не покидало ощущение, что они топчутся на месте. Они уже исчерпали свои возможности в Мерсисайде, но никто из них не понимал, как сделать шаг, отделяющий их от настоящего успеха. «Парни, куда мы идем?» — выкрикивал Леннон, когда становилось совсем погано.
    — Наверх, Джонни, на самый верх! — следовал ритуальный ответ.
    — На самый верх чего?
    — На самую верхушку самой макушки! Однако после «My Bonny» прогресса на пути достижения этой цели почти не наблюдалось. Помимо прежних концертных площадок, они выступали в таких разных местах, как «Merseyside Civil Service Club» и большой танцевальный зал в Нью-Брайтоне, самый вместительный танцзал на Северо-Западном побережье за пределами Блэкпула. Состоялись также два концерта в манчестерском клубе «Three Coins» и убыточная одиссея в Олдершот, которая была их первым контрактом на юге.
    Ближе к дому тоже случались неудачи. Однажды, когда они выступали в Саутпорте, расположенном на побережье в 30 километрах к северу от Ливерпуля, весь вечер шел проливной дождь, по телевизору показывали что-то интересное, а местная газета бастовала, в результате чего единственной рекламой был повешенный на входе плакат с надписью: «Извращенцам, битникам и цветным вход воспрещен». Джон даже не потрудился как следует настроить гитару, а затем, выйдя на сцену перед малочисленными зрителями, не стал выкладываться на все сто. Он также отменил «Three Cool Cats», прежде чем Джордж успел объявить песню, в результате чего младший из Beatles дулся на него всю дорогу домой.
    В целом доход каждого музыканта был гораздо меньше зарплаты мусорщика — даже после того, как они заняли первое место в опросе читателей «Mersey Beat». Без большого прорыва группа была обречена на то, чтобы буквально биться в конвульсиях, как старая ломовая лошадь, тащившая в доки телегу с углем и рухнувшая прямо на мостовую. Выступления Beatles в Ливерпуле стали уже привычными. Кроме того, существовала опасность, что их вытеснят новые группы, такие, как The Undertakers, Karl Vincent's Counts и The Coasters, а также некоторые уже известные. Так, например, из пепла Cass And Cassanovas, как птица феникс, возникла группа The Big Three.
    В то время в центре города можно было увидеть Джона Леннона с одним или двумя друзьями, размышляющими, что можно заказать на один шиллинг и шесть пенсов. Тарелку бобов с тостом и чашку жидкого кофе? Как будто они никогда не напивались с Рики Ричардсом, не записывали диск с Тони Шериданом, не выступали в Олдершоте всего в 65 километрах от Лондона, который казался им сказочным Эльдорадо, и не заставляли девчонок в «Тор Теп» визжать при первых же тактах особенно зажигательной «Roll Over Beethoven». Пребывая в унынии от письма фирмы HP, в котором содержалась угроза изъять усилитель за неплатеж, Джон оторвался от своего занятия — он заштриховывал все буквы «о» на первой полосе вчерашнего номера «Daily Sketch» — и полушутя предложил паковать аппаратуру. Магазин Хесси всегда выкупал инструменты и аппаратуру, которую пару лет назад продал компании амбициозных новичков, считавших, что весь мир лежит у их ног.
    Стюарт уступил свою бас-гитару Клаусу Форману и прислал письмо из Гамбурга, сообщая о том, что запросил проспект и образец заявления о приеме в педагогический институт Лестера. «Поездка в Германию была немного похожа на академический отпуск студента, который был нужен ему для VSO, — вспоминала его сестра Полин. — Маме представили дело следующим образом: он вернется через некоторое время, чтобы закончить аспирантуру, и останется здесь жить. Никто не мог предугадать, что он влюбится в немку и поселится в Германии. Парадокс заключался в том, что в Германии он сделал то, что не делал дома, — завершил учебу, стал отвечать за свои решения, бросил поп-музыку и начал карьеру художника. Не думаю, что он действительно хотел поступить в педагогический институт. Он написал об этом лишь для того, чтобы успокоить мать».
    По этой же причине Джон стал вслух рассуждать перед тетей Мими о том, что стоит задуматься о постоянной работе, о ссуде на дом и, возможно, о женитьбе, поскольку дорога, по которой шли Beatles, была туманной, пыльной, изнурительной и могла не привести к чему-то значительному, хотя такой шанс всегда оставался.
    Необходимо только оказаться в нужное время в нужном месте, правда? Посмотрите на The Jaybirds — группу из Ноттингема, которая тоже работала в «Top Ten», — подписавшую контракт с «Embassy». Конечно, это не самый известный лейбл, но можно привести пример Клиффа Беннетта и его Rebel Rousers, в начале года выпустивших сингл под маркой «Parlophone» звукозаписывающей компании EMI. Некоторые музыканты, с которыми Леннон обменивался нотами в Гамбурге, тоже кое-чего добились, и Джона беспокоило, что удача обходила Beatles.
    Тетя Мими часто напоминала ему, что ничего не поздно и еще можно добиться успеха в прикладном искусстве. Недавно она спустилась по старой скользкой лестнице в «Каверн» — там в обеденное время выступали Beatles, — борясь с желанием убежать от обволакивающего запаха плесени, пота и дешевых духов, не говоря уже об удушливой жаре, которая усиливалась с каждой минутой по мере того, как все больше болтающих друг с другом подростков присоединялись к толпе, скачущей перед деревянной сценой при свете голых электрических лампочек.
    Через несколько минут после ее прихода Джон и все эти ужасные парни, топтавшиеся на сцене — он вдобавок курил! — одновременно ударили по струнам в мощном стаккато. Мими, застонав, зажала ладонями уши. Больше всего ее поразил оглушительный грохот, а также то, насколько непохоже все это было на музыку, которая звучала по телевизору. Конечно, Клифф Ричард допускал некоторые вольности в «Saturday Night At The London Palladium». Это можно было простить, но Джон откровенно сквернословил прямо в микрофон и произносил такие слова! Его высказывания шокировали Мими гораздо больше музыки.
    Однако она сдержала желание — или ей просто не позволили этого сделать — протиснуться вперед и стащить Джона со сцены. Вместо этого она постаралась придать своему лицу невозмутимое выражение. Затем Пол спел сентиментальную балладу, которая ей понравилась. Более того, его довольно приятная песня звучала мелодично и завершилась восторженными криками и аплодисментами зрителей. Когда Джон объявил выступление Джорджа Харрисона, который должен был исполнить композицию Бадди Холли «Crying Waiting Hoping», Мими заметила веселую женщину средних лет, которая хлопала и кричала так же неистово, как и все остальные.
    После того как музыка смолкла, эта женщина — она оказалась матерью Джорджа — была уже в раздевалке, когда туда явилась Мими, которая жаждала сказать Джону, что считает его занятие величайшим безрассудством и глупостью.
    — Разве они не великолепны? — с энтузиазмом воскликнула тут миссис Харрисон.
    Мими была рада, что хоть у кого-то сложилось такое мнение.
    — Если это развлечение, пусть развлекаются, — сказала она.
    Еще больше Джон действовал на нервы своей озадаченной тетушке, когда неделями слонялся по дому, непрерывно напевая вполголоса какие-то строчки — как мантру. Это были строчки из песни «The Lion Sleeps Tonight», которую в конце 1961 года все время насвистывали молочники.
    Удивительно, что версия британских музыкантов — под другим названием, в исполнении Karl Denver Trio — поднялась в чарте Top 20 выше, чем американский оригинал в исполнении The Tokens. Были и другие признаки сопротивления американской поп-музыке, и это вызывало оптимизм у Beatles, которые делали вид, что уже стоят на пороге успеха.
    Еще один положительный момент — у них появился человек с большими возможностями, чем Мона Бест. Если Брайана Эпштейна и нельзя было назвать прирожденным менеджером, то он, как и Мона, был готов отдать все силы, чтобы поднять Beatles еще на одну ступеньку по лестнице успеха. В отличие от своих сверстников — а ему исполнилось двадцать семь — его в поп-музыке интересовали не деньги, которые на ней можно заработать, но при этом он не собирался продавать записи Beatles без всякой прибыли, исключительно ради удовольствия.
    Кроме того, он был в достаточной степени джентльменом, чтобы не стоять у входа в клуб и зазывать прохожих. Он также не стал бы опускаться до того, чтобы сидеть на стуле у сцены и держать центральный микрофон на ручке от метлы, как вначале делала очарованная Джоном Синтия Пауэлл в тех случаях, когда стойка микрофона отсутствовала.
    Этот мистер Эпштейн тоже относился к числу поклонников музыкантов. Beatles были знакомы с ним — получившим частное образование еврейским бизнесменом, который унаследует от отца семейную фирму, основанную в начале века и превратившуюся за это время в известную в Мерсисайде сеть торговли электротоварами и мебелью. В 1961 году Брайан был скучавшим и разочаровавшимся в жизни менеджером по продажам в отделении фирмы NEMS, которое располагалось в центральной части города, а также наиболее вероятным наследником крупной компании, начало которой положил небольшой магазинчик в пригороде, принадлежавший его деду.
    В тайной истории поп-музыки истинные «серые кардиналы», а также многие номинальные лидеры были евреями. Достаточно вспомнить бизнесменов и промоутеров, создавших Hound Dog, Twist And Shout и многие другие известные группы, а также музыкантов, входивших в хит-парады самой популярной музыки, и особенно парня Эйба Циммермана Роберта, самого известного еврея после Чарльтона Хестона. Это и Боб Дилан, и уроженец Ливерпуля Фрэнки Воган, чья настоящая фамилия была Абельсон. Более того, Лу Рид — это Льюис Рабинович, Кэрол Кинг — это Кэрол Кляйн, а Док Помус — Солон Фелдер. Тем не менее его соавтор Морт Шуман — как и Фил Спектор, Пол Саймон, Леонард Коэн и Грэм Голдмен — остался верен данному при рождении имени, несмотря на не изжитый в обществе антисемитизм и звериную ненависть нацистов. Даже в 1966 году Эпштейн жаловался, что его не включили в списки награжденных в честь дня рождения королевы, из-за того что он еврей.
    По случайному совпадению молодой сотрудник NEMS мистер Эпштейн был в Гамбурге на семинаре, посвященном розничной торговле грамзаписями, в том же месяце, когда его будущие клиенты работали в «Top Ten», но впервые Beatles привлекли его внимание в журнале «Mersey Beat». «Брайан Эпштейн из NEMS взял дюжину журналов, — подтверждает Билл Харри, — но затем позвонил мне и с изумлением сообщил, что они все мгновенно разошлись, а затем заказал большое количество экземпляров следующего номера, на обложке которого была помещена фотография Beatles, а внутри содержался подробный рассказ о том, как группа записывала свои песни в Германии. Когда все они были проданы буквально за день, он никак не мог этому поверить и поэтому пригласил меня выпить с ним в офисе по стаканчику шерри и рассказать, что происходит. Он жадно впитывал информацию и спросил, нельзя ли ему написать колонку рецензий на грамзаписи.
    Он знал о Beatles буквально все за несколько месяцев до того, как в NEMS пришел известный парень и спросил „My Bonnie“. Тогда Брайан попросил меня организовать встречу с ними в „Каверн“».
    Эпштейн не чувствовал себя в «Каверн» таким чужаком, как тетя Мими, но ему пришлось снять консервативный костюм, рубашку, галстук и приличные туфли, чтобы посетить этот клуб и другие подобные заведения. Там он так часто оглядывался, чтобы оценить успех Beatles, что присутствующие заметили это и решили, что у него имеется вполне определенный интерес. Странно, что никто его не видел здесь раньше.
    Очень много было написано о гомосексуализме Брайана — в течение многих лет он часто служил мишенью неприятных издевок Джона — и его эротической тяге к Beatles, особенно к Леннону. Однако Питер Бест в своей первой автобиографической книге «Beatle!» говорит о том, что первый недвусмысленный намек от Брайана услышал в 1962 году, но «в нем не было ничего гадкого, ничего оскорбительного; это был очень деликатный подход».
    Когда группа — в ее составе уже не было Пита — взяла двухнедельный перерыв в насыщенном гастрольном графике с 27 апреля по 11 мая 1963 года, Брайан — крестный отец новорожденного сына Джона и Синтии, Джулиана, убеждал Леннона провести с ним 12 дней в Испании. По поводу допустимости такого приглашения от известного гомосексуалиста Пол Маккартни выразился так: «Джон был достаточно умен, чтобы использовать возможность произвести впечатление на мистера Эпштейна, который был нашим боссом. Он хотел, чтобы Брайан знал, с кем ему придется иметь дело. Не было даже намека на то, что Джон гей».
    Однако некоторые знакомые Beatles вообразили, что у отдыхавших вместе Брайана и Джона был роман, что Джон яростно отрицал — вплоть до пьяной драки с Бобом Вулером, который отпустил шутку насчет «медового месяца». Брайан, отвечая на вопросы корреспондента «Daily Mirror» Дона Шорта, тоже настаивал, что «все это просто ложь». В любом случае, как и в эпизоде с Питом Бестом, Эпштейн — по словам его помощницы Венди Хэнсон — «не сделал бы ничего такого, что могло бы испугать Джона. Джон бабник, а Брайан был чрезвычайно чутким человеком. Он никогда не навязывался».
    Тем не менее бунтарь Леннон, который не отличался верностью как любовник и муж, мог решиться на эксперимент по тем же причинам, что и французский секс-символ Серж Гинзбур, который признался, что однажды имел гомосексуальный опыт, «чтобы не остаться в неведении». В вышедшей в 1983 году книге воспоминаний «My Life» школьный товарищ Леннона Пит Шоттон, тоже игравший в группе Quarry Men, писал, что Джон сам признавался в том, что в Испании имела место одна несмелая попытка заняться сексом. Возможно, подтверждением тому служит фраза самого Леннона: «Это была почти любовная связь, но не совсем. Она никогда не доходила до конца — но отношения были довольно глубокими». Подобные намеки содержатся в 60–минутном фильме 1991 года «The Hours And The Times», в котором описывается эта поездка в Испанию и в котором Леннона играет Йен Харт, тот же актер, что и в «Backbeat».
    После поездки в Испанию, однако, не было никаких свидетельств того, что отношения между Джоном Ленноном и Брайаном Эпштейном выходят за рамки дружбы и бизнеса.
    В сущности, какое это имеет значение? В 1961 году главной задачей Брайана было превратить четырех оболтусов в нечто, что респектабельный лондонский агент или глава звукозаписывающей компании посчитает достойной поп-группой. Брайан играл главные роли в школьных спектаклях и даже целый год проучился в Королевской академии драматического искусства и поэтому с радостью поделился несколькими советами относительно манер и профессионального поведения.
    Некоторые считали, что он слишком стар, чтобы понимать потребности подростков, но он шел в ногу с современной поп-культурой — отчасти при помощи «Mersey Beat», а отчасти благодаря неугасающему интересу к слухам и событиям из мира шоу-бизнеса. Несмотря на то что Брайан уже не состоял членом британского профсоюза актеров «Equity», он время от времени просматривал «Melody Maker» и «New Musical Express» — теперь он изучал их так, как биржевой маклер изучает колебания индекса Доу-Джонса.
    С самого начала Брайан решил, что Beatles нужен более приличный имидж. Несмотря на резкие возражения Джона, он представлял себе их в модных, но не слишком экстравагантных костюмах — плюс соответствующие аксессуары. Он заплатит за них, а также выплатит долги группы за аппаратуру.
    Были также вспышки неповиновения со стороны музыкантов, когда Брайан настоял, чтобы они играли заранее установленную программу и исключили из своей речи непристойности. Никаких выражений крепче слов «проклятье» или «дерьмо» — самых ужасных ругательств, допускаемых цензурой в кино. Кроме того, Джону было запрещено вставлять «неприличные» слова в текст песен, как, например, в «Oh Boy» Бадди Холли: «Всю свою жизнь я ждал: сегодняшняя ночь обойдется без мастурбации». Хорошо еще, что они решили вообще исключить из репертуара эту песню.
    Beatles должны были научиться кланяться после каждой песни и улыбаться, как джентльмены. Им нужно было адресовать эту улыбку не конкретному человеку, а всей публике.
    Другими словами, Эпштейн хотел привить им выдержку и шарм, не говоря уже о том, чтобы улучшить дикцию во время исполнения. Однако Джон не воспринимал эти наставления серьезно и смотрел на Брайана приводящим в смущение пронзительным взглядом, не сулившим ничего, кроме безжалостных насмешек.
    Выяснилось, что быть профессором Хиггинсом при Ленноне — это титанический труд. После того как он сменил тему, когда Брайан предложил вообще отказаться от разговоров на сцене, за исключением таких фраз, как «большое спасибо» или «добрый вечер», у Эпштейна не осталось выбора, кроме как позволить Джону изрыгать проклятия, ухмыляться, рассказывать непристойные шутки, сплевывать жевательную резинку и изображать из себя сосунка-эксгибициониста, которых так ненавидел Брайан.
    Тем не менее, часть усилий менеджера не пропала даром — или, возможно, Джон так отчаянно стремился к успеху, что был готов подчиниться его требованиям, чтобы достичь желаемого результата. После того как цель была достигнута и он стал таким же сокровищем шоу-бизнеса, как Клифф Ричард, он мог вернуться к прежнему облику.
    Леннона нельзя было заставить стать элегантным при помощи похвалы, но во время всех этих споров насчет костюмов и поклонов Джон осознал, что Эпштейн при любых трудностях умеет гораздо дольше сохранять хладнокровие и добиваться своего лучше, чем Алан Уильяме или Мона Бест, — даже перед лицом самого скупого антрепренера и его приспешников в рубашках с закатанными рукавами, которые возмущенно кричали, что контракт не стоит той бумаги, на которой он написан, и что Beatles все равно его нарушат. Не повышая голоса, Брайан гасил страсти при помощи таких фраз, как «если вы позволите, я внесу поправку…» или «прошу прощения, но пять минут назад вы говорили, что…», которые изматывали противника и заставляли выплачивать оговоренную сумму — хотя она была настолько мала, что парни в течение часа спускали ее в ближайшем пабе.
    В те дни «парни» состояли в основном из Джона, Джорджа и Пола. Теперь, когда матери Пита постоянно не было рядом, сам Пит стал отдаляться от остальной троицы — Тони Кертис среди Pilzenkopfs, не употреблявший прелудина и имевший благородные намерения в отношении своей подруги Кэти.
    Стюарт Сатклифф, по крайней мере, взбунтовался, прежде чем решил окончательно уйти. Отбросив Beatles как глупое увлечение юности, он с тех пор стриг волосы «почти прилично». «Думаю, я это все перерос», — слегка грустно признавался он сестре Полин. Он заплатил высокую цену — как в психологическом, так и в физическом плане — за участие в группе, а затем наверстывая упущенное время в карьере художника. Здоровье Стюарта вызывало тревогу — приступы головокружения, судороги, хроническое несварение желудка и другие неприятные симптомы в последнее время усилились.
    Переписка с Джоном была пронизана мрачным экзистенциалистским туманом и длинными монологами о бессмысленности существования, а также эзотерическими рассуждениями, в которых Джону приписывалась роль «Иоанна Крестителя», а сам Сатклифф ассоциировал себя с «Иисусом Христом». Из этой переписки чаще всего вспоминают и цитируют такие поэтические строчки, принадлежащие Джону: «Я не могу ничего вспомнить без грусти / Такой глубокой, что она почти не осознается мной / Такой глубокой, что ее слезы делают меня свидетелем собственной глупости». Если вдуматься в смысл этих туманных строк, то в них можно найти сходство с гимном «Come Down О Love Divine», гимном праздника Троицы, знакомым каждому мальчику, получившему религиозное воспитание.
    Возможно, под влиянием этих диалогов Стюарт начал писать оставшийся незаконченным автобиографический роман, озаглавленный им «Spotlight On Johnny». Изобразив себя в виде второстепенного персонажа («Нхоук»), Стюарт пишет, что, вставая утром, он жалуется на «потерю памяти и ужасные головные боли». Поскольку это происходило с ним в реальной жизни, он проконсультировался у немецких врачей, которые прописали лечение, способное только замедлить, но не остановить развитие состояния, которое он мог описать лишь как «болезнь».
    Некоторые могут ежедневно принимать амфетамины, причем безо всяких последствий, но Стюарт Сатклифф не относился к такому типу людей. Каменистая дорога к ставшему смертельным кровоизлиянию в мозг была вымощена типичными симптомами наркотической ломки. Кроме недомоганий, о которых он упоминал в письмах Полин и Джону, его преследовали приступы паники, раздражительности, гиперактивности, а также долгие периоды, когда он лежал в кровати без сна. Более серьезными симптомами можно считать бессмысленное бормотание, сопровождавшееся выкриками гитлеровского приветствия, туман перед глазами как предвестник временной потери зрения, раскачивание и пустой взгляд перед началом судорожного припадка, ночные галлюцинации («ужасы») и другие нарушения, превратившие Сатклиффа в жалкого нелюдима.
    Его видели сидящим с Астрид в одном из клубов Гросс Фрейт за самым дальним столиком, погруженным в глубочайшую депрессию, с прижатыми ко лбу пальцами и плотно сомкнутыми губами, как будто он старался скрыть боль. Когда его глаза не были крепко зажмурены, Астрид замечала, что их блеск исчез, а потухший взгляд подчеркивался пурпурно-красными пятнами под глазами, напоминавшими высохший и потрескавшийся грим.
    Для тех, кто остался на родине и не мог видеть его болезненного состояния, единственным признаком неблагополучия были письма, в которых фразы беспорядочно перескакивали от предмета к предмету и изобиловали странными, но вызывающими тревогу ассоциациями. Его почерк становился явно крупнее и неразборчивее, выродившись практически до непонятных каракулей, как в журнале капитана — полярника Скотта, который медленно умирал посреди антарктической пурги.
    Смерть настигла Стюарта Сатклиффа 10 апреля 1962 года в 4.45 пополудни. Последним, что он видел в жизни, было лицо Астрид в машине «Скорой помощи».
    Доктор Питер Хоммельхоф, осматривавший Сатклиффа в июне предыдущего года, пришел к выводу, что плохое состояние здоровья пациента стало следствием злоупотребления алкоголем и амфетаминами. Результаты вскрытия показали, что «паралич мозга был вызван кровоизлиянием в правое полушарие», и это стало явным подтверждением диагноза доктора Хоммельхофа, а не версии намеренного удара по голове, который ему нанес Джон Леннон или кто-то другой.
    Джон узнал о смерти Стюарта непосредственно от Астрид, когда приехал в Гамбург за день до того, как Beatles должны были открывать новую площадку, «Star-Club», который вскоре станет самым известным клубом на Гросс Фрейт. Ужасная новость прозвучала как гром среди ясного неба, и Леннон с трудом сохранял самообладание. Он напрягал ум в поисках веселого и оскорбительного ответа, который продемонстрировал бы его безразличие. Он должен был рассмеяться или хотя бы, не моргнув глазом, пожать плечами. Но не смог. После короткой паузы он просто молча обнял Астрид.
    На следующий день он, правда, воздержался от сочувственных объятий, когда вместе с Астрид, Полом и Питом встречал мать Стюарта, Милли, в аэропорту в Гамбурге. Он показался ей слишком спокойным — как сторонний наблюдатель, не расстроенный и не затронутый трагедией. Со вчерашнего дня он снова решил стать суровым мужчиной, которому не пристало проливать слезы, что бы ни случилось.
    Через несколько часов Beatles с привычной живостью уже исполняли свою первую композицию в «Star-Club». Однако после того, как все эти дурацкие песни про быстрые автомобили и девушек закончились, Джон мог дать волю своим чувствам. Во время пирушки после концерта он был несдержан на язык, всадил в себя гигантское количество спиртного и возбуждающих таблеток. Казалось, Леннон вновь стал самим собой, но время от времени он замолкал, и в его перегруженном стимуляторами мозгу всплывали обрывки воспоминаний. Нередко это были обычные мелочи — Стюарт щелчком отбрасывает окурок сигареты в коридоре колледжа, покупает свою бас-гитару «President» в магазине Хесси, привлекает к себе внимание в тот первый вечер в «Индре»… Накапливавшиеся воспоминания о Стюарте прорывались в виде стычек с незнакомыми людьми в работающих до утра барах.
    За внешней бравадой Джона скрывался потрясенный и страдающий человек, переживающий свое горе тем острее, чем лучше он понимал, кем был для него ушедший друг: советчиком, исповедником, врачевателем детских ран, тем, кому можно было выложить свои идеи и получить честные, благожелательные ответы. Такого, как Стюарт, больше не будет. Так ведь?
    Стюарта Сатклиффа, парня, которому было многое дано, похоронили в могиле № 552 секции 1939 приходского кладбища в Хьютоне после заупокойной службы в церкви Св. Габриэла, где он однажды, будучи главным певчим, во время крестного хода нес крест. Связанные контрактом Beatles не смогли присутствовать на похоронах. Последний раз они видели Стюарта в феврале 1962 года, во время его последнего визита домой. Несмотря на худобу и серое лицо, это был тот же Стюарт, которого они знали.
    «Надел мамочкин костюм?» — саркастически заметил Пол, когда Сатклифф появился на пирушке в пиджаке без лацканов, застегнутом под самое горло, — одном из творений Астрид. Стюарт тоже рассмеялся — но не над собой. Огромное количество парней, подражающих Beatles, носили прическу Pilzenkopfs, которую теперь высмеивали Джон, Джордж и Пол. Он был готов поспорить, что совсем скоро они будут копировать и сценические костюмы группы, наглухо застегнутые пиджаки без лацканов.

6. «Я не знаю — а ты что думаешь?»

    Леннон уже прожил больше половины отведенного ему на Земле срока, когда Beatles предприняли очередную попытку вырваться из утомительного и замкнутого маршрута Мерсисайд — Гамбург. Их новый менеджер энергично взялся за дело и, используя положение фирмы NEMS как крупнейшего розничного торговца грамзаписями, уговорил менеджера звукозаписывающей компании «Decca» Дика Роу прослушать его группу в первый день нового, 1962 года.
    После того как в 1953 году композиция «Broken Wings» открытой им группы Stargazers имела ошеломляющий успех, этот человек стал считаться ведущим продюсером и открывателем талантов британской звукозаписывающей индустрии. Среди музыкантов конца 50–х годов, которые расцвели под его крылом как одного из руководителей компании «Decca», отвечавшего за артистов и репертуар, были Томми Стил, Энтони Ньюли и Билли Фьюэри. На некоторое время он покинул «Decca» ради фирмы «Тор Rank», для которой обеспечил попадание в чарты Джона Лейтона — правда, не без помощи независимого эксперта Джо Мика. После закрытия фирмы он вернулся в «Decca», чтобы способствовать новым ошеломляющим успехам, таким, как «Diamonds» Джета Харриса и Тони Миэна в 1963 году. Тем не менее, несмотря на все свои триумфы, Роу вошел в историю как человек, отвергнувший Beatles, мотивируя это тем, что «время групп с гитарами проходит».
    Роу поручил прослушать Beatles своему помощнику Майку Смиту, намекнув, что это, скорее всего, пустая трата времени, хотя заранее ничего сказать нельзя.
    Слушая эти записи сегодня, можно сказать, что музыканты были не в лучшей форме, играя опоздавшему на полчаса человеку композиции, которые им указал Брайан, стремившийся продемонстрировать их «разносторонность». Пол, похоже, стремился понравиться, но голос Джона звучал неестественно вычурно. Все выглядело довольно напыщенно. Иллюстрацией этого мог служить Джордж, который производил впечатление наиболее яркой личности, что являлось первым условием в те времена, когда группам полагалось иметь официального лидера, — хотя идея под названием «Джордж Харрисон и „Beatles“» лишь на мгновение мелькнула в голове Майка Смита.
    Дик Роу тоже не считал, что эти парни из Ливерпуля так уж хороши. Они умели управляться с инструментами, но были средними певцами, а их звучание ассоциировалось с захолустными молодежными клубами — безалкогольные напитки, настольный теннис и викарий в качестве президента, еще не догадывающийся, как и сам Роу, о раскатах грома из Мерсисайда. Такие группы, как Beatles, можно было найти буквально в любом городе страны. Только в прошлом месяце он, не дослушав, выключил пленку с записью The Zircons — это были победители линкольнширского фестиваля рок-групп в 1961 году.
    «Decca» была не единственной компанией, которая отвергла The Zircons — а также Beatles. «Pye», «Philips» и три других лейбла EMI получили вторую копию записи, сделанной для «Decca», — это все, что могли предложить Джон, Пол, Джордж и Пит, помимо сомнительной и уже померкшей известности «My Bonnie». Каждая из компаний приносила извинения за задержку, ссылаясь на огромное количество подобных записей, приходящих им каждую неделю. Общее мнение было следующим: «Парни мистера Эпштейна, несомненно, талантливы, но с гитарными группами уже заключено достаточное количество контрактов». Поэтому пленка возвращалась с пожеланиями будущего успеха и т. д., и т. п.
    Подавленное настроение вылилось в то, что Леннон завел вполне серьезный разговор о возможности обратиться в такие коммерческие компании, как «Embassy» и «Top Six», которые нанимали артистов для выпуска копий современных хитов — на долгоиграющем диске помещалось несколько таких треков. На конверте подобных дисков красовался риторический вопрос: «Вы можете определить разницу между ними и оригиналом?» Разумеется, разница была — но лишь в незначительных отличиях тембра исполнителя или неумелой сольной импровизации, встречавшихся в этих сомнительных подделках.
    Теперь, когда «медовый месяц» закончился, Брайан стал козлом отпущения за то, что они топчутся на месте. Другой мишенью был Питер Бест, хотя все по-прежнему продолжали собираться в его доме. То, что Мона больше не держала Beatles в своих руках, отразилось на отношении к Питу — недовольство им становилось все более зримым. Он постоянно ощущал симптомы разнообразных интриг — например, нередко Маккартни и Харрисон что-то обсуждали вполголоса, бросая на него явно недоброжелательные взгляды, или когда Маккартни и Леннон вдвоем бренчали на гитарах в укромном уголке за сценой.
    Джон был красив грубоватой ярмарочной красотой, но Питу вряд ли можно было ставить в вину то, что он пользовался успехом у женщин благодаря более стандартной внешности и внутренней скромности; от него не исходило ощущения вызова зрителям — за исключением моментов, когда он уступал место за ударной установкой Полу, чтобы спеть композицию «Pepperminter Twister» группы Joey Dee And The Starliters. Он делал это с трогательным смущением вечно занятого главного бухгалтера, танцующего на корпоративной вечеринке с чувственной машинисткой. В толпе он видел свою мать, Кэти и брата Роя; их глаза сияли, но в те дни он почти лишился поддержки от Джорджа, Пола и Джона.
    По мере того как сгущались тучи вокруг их профессиональной карьеры и личной жизни, дружелюбия в их отношениях становилось все меньше. Не став звездами, Beatles были больше похожи на компанию приятелей, собравшихся погулять за счет заведения, чем на очередную бит-группу, живущую от одного разового ангажемента до другого. Вновь и вновь на тех же самых площадках — даже, слава богу, в клубе «Касбе», пока он не закрылся в июне 1962 года, — их нанимали играть за плату (по крайней мере, в Мерсисайде), которая в лучшем случае была стабильной. Антрепренеры в то время — как, впрочем, и сегодня, — не принимают во внимание инфляцию.
    Музыка тоже не менялась. Зачем выдумывать что-то новое, когда лучшим достоинством считалось то, что пропущенный зрителем концерт в точности повторял уже виденный раньше? Никто не становился моложе; выступления на сцене — это единственное, что умели делать Beatles, и они двигались по той же прямой дороге, что и рокеры прошлого, такие, как Джин Винсент и Лорд Сатч, не имея другого выбора, кроме как продолжать движение, чтобы просто держаться на плаву.
    Однако то, что они оставались центром всеобщего веселья, не могло служить достаточным материальным вознаграждением за вечер работы. Джон и остальные музыканты стали все чаще выступать с резкими и несправедливыми нападками на преданного Брайана, который — следует признать — только учился своей профессии и был повинен в одной или двух грубых ошибках, таких, как подбор репертуара для прослушивания в «Decca». За этими промахами последуют и другие. Его главным недостатком считалось то, что он был продавцом, а не пробивным человеком со связями. Кроме того, его честность и усердие вызывали подозрения в сфере, которая больше остальных была поражена приспособленчеством и невежеством, двуличием, мелкими предательствами, а также чрезмерной скупостью и столь же безоглядной расточительностью.
    Помимо Брайана, Beatles могли винить за утрату интереса к группе только самих себя. Кроме того, перебранки помогали скоротать время. Тем не менее, благодаря своему менеджеру, который буквально натер палец о диск телефона, Beatles работали, как выразился бы экономист, в определенном смысле «с полной загрузкой». Недельный ангажемент теперь превратился в дневной. За обеденным выступлением в «Каверн» могли следовать несколько часов отдыха, а затем вечернее выступление на той же сцене. Прежде чем публика успевала понять, что музыканты покидают клуб, те уже шли по улице по направлению к ратуше в Биркенхеде на той стороне реки.
    Что касается Гамбурга, то во время их последнего визита в город они играли и общались с Фэтсом Домино, Джином Винсентом, Литтл Ричардом и другими героями своих школьных лет, которых «Star-Club» — в отличие от «Тор Теп» — мог позволить себе пригласить. Джордж Харрисон тут же начал высмеивать Билли Престона, 15–летнего органиста группы Литтл Ричарда, тогда как Джон стал намеренно высказывать неуважение к такому «божеству», как сам Ричард. Джон называл его «дедушкой» и заявлял, что лучше бы ему заткнуться, но, подобно всем остальным, усердно наблюдал за своим бывшим идолом и перенимал у него бесчисленное количество приемов.
    В предыдущем месяце Эпштейну удалось добиться ангажемента в Страуде — торговом городе, который находился так же далеко на юге, как и Олдершот, — а также первого участия Пита, Джорджа, Джона и Пола в радиопередаче Би-би-си, где они исполнили три композиции в манчестерской студии. Однако и эти успехи не могли быть свидетельством того, что Beatles поднялись над уровнем обычной местной группы — несмотря на восторженный прием публики в студии во время выступления, который в радиопередаче превратился в шум толпы.
    С подобной реакцией сталкивалась группа из Бирмингема Denny Laine And The Diplomats во время своего дебюта в передаче Ай-ти-ви «Midlands At Six». Фирма EMI пригласила группу в свою студию «Abbey Road», чтобы сделать несколько пробных записей, но из этого ничего достойного не вышло — точно так же, как из контактов Beatles с «Decca».
    На окраине столицы, в королевском танцзале в Тоттенхеме, безраздельно царила группа The Dave Clark Five — точно так же, как Beatles в «Каверн». «Это был ад кромешный, — вспоминает их певец и органист Майк Смит, — снесенные барьеры и все такое. Полицейские из участка напротив обычно никого из сотрудников не отпускали с дежурства, когда мы были на сцене». Все прекрасно проводили время, когда в танцзале выступали Dave Clark Five, но этого было явно недостаточно, чтобы обеспечить успех трех синглов группы, выпущенных в 1962 году.
    Пит Бест, подобно Кларку, пользовался наибольшим успехом в редких программах «Teenager's Turn». Однако он, по всей видимости, произвел впечатление наименее перспективного члена группы, когда Джордж Мартин, отвечавший за звукозапись в фирме «Parlophone», пригласил Beatles собраться в студии «Abbey Road» 6 июня 1962 года. из-за того что на концерте ударники нередко сбивались с ритма, в студии их чаще всего заменяли записью. Ходили слухи, что даже Дейв Кларк — хотя его работа за ударной установкой выглядела вполне прилично — на самом деле не держал в руках палочки при записи своих дисков.
    «Причины были чисто финансовыми, — объясняет бывший ударник Джонни Кидда Клем Каттини, первый из стопроцентных рокеров, появившихся на звукозаписывающих площадках столицы. — Вы должны были закончить четыре трека — два сингла — за три часа. Группе могла потребоваться целая неделя, чтобы сделать две песни, и не из-за отсутствия профессионализма — просто сессия звукозаписи требует совсем иного мышления, чем выступления на сцене. Тут промахи не прощаются. Требуется быть более дисциплинированными».
    Таким образом, замена Пита Беста на такого музыканта, как Каттини, ни в коем случае не могла считаться оскорблением, но мысли о необходимости такого шага оказалось достаточным, чтобы укрепить все обоснованное и необоснованное недовольство, которые были у остальных членов группы относительно Пита. Следствием этого стало безжалостное расставание с Питом несколько недель спустя.
    Как изменилась бы жизнь Пита (и история культуры), если бы Брайан Эпштейн не познакомился с Джорджем Мартином в самый разгар семинедельных выступлений Beatles в «Star-Club»? Брайан решил, что это будет последняя атака на звукозаписывающую индустрию, и она закончилась относительной победой — в офисе EMI в кабинете Джорджа Мартина на Манчестер-сквер. То, что Мартин услышал о группе мистера Эпштейна, выглядело не особенно заманчиво, но он подумал, что не будет никакого вреда, если послушать, как они звучат в студии.
    Если бы он этого не сделал, можно с уверенностью утверждать, что его шансы получить рыцарский титул несколько десятилетий спустя были бы не выше, чем у Уолли Ридли, Норри Парамора и Джона Берджеса, руководителей компании EMI того же поколения, отличных парней и все такое прочее, но, подобно самому Джорджу, просто профессионалов, а не гениев. В тот момент никто не мог предвидеть, что в 2001 году будет выпущено шесть компакт-дисков, посвященных полувековой работе Мартина в индустрии звукозаписи — «Fifty Years In Recording».
    В разгар безумного увлечения джазом он выпустил свой первый хит, ставший лучшим. Это был «Your Driving Me Crazy» в исполнении The Temperance Seven, возрожденная танцевальная мелодия 20–х годов со страстным вокальным рефреном. Правда, и до этого компания «Parlophone» была автором нескольких шумных успехов — если сравнивать с конкурирующими фирмами. Лейбл процветал в основном за счет танцевальной музыки, хоров и мелодий к любимым детским фильмам (например, «Nellie The Elephant») и к телевизионным сериалам, а также концертов легкой музыки (например, в исполнении «The George Martin Orchestra»). Они продавались хорошо, но практически никогда не попадали в хит-парады.
    Те, кому удавалось пробиться в лучшую двадцатку, оказывались однодневками, такими, как «Robin Hood» Дика Джеймса, «My Boomerang Won't Come Back» Чарли Дрейка и «Right Said Fred» Бернарда Криббинса. Некоторые из них были заслугой Джорджа Мартина, однако наивысшим достижением его помощника Рона Ричардса стала организация записи Эллы Фицджеральд.
    Если Мартин и Ричардс впоследствии проявили себя как наименее догматичные деятели звукозаписывающей индустрии, то сейчас оба они неукоснительно соблюдали формальности и принципы холодного профессионализма в работе, не выделяя никому дополнительного времени и не давая никаких поблажек. Профсоюз бросался на защиту любого педанта, который в разгар записи произносил безжалостные слова: «Время вышло».
    Beatles приходилось противостоять этим порядкам, работая ночи напролет и создавая то, что Джордж Харрисон описывал как «новый смысл старого репертуара». Однако еще до их приезда Мартин и Ричардс подготовили для фирмы «Parlophone» некий эквивалент, который их соперникам в чартах казался заурядным. Рон потерпел относительную неудачу с такими новичками, как Shane Fenton And The Fentones, гитаристом Джаддом Проктором, Полом Рэвеном (впоследствии Гари Глиттер) и The Clyde Valley Stampers. Как обычно, Ричардс получил задание сделать дебютную запись группы, однако заинтригованный Мартин, заглянув на минутку, чтобы проверить, как идут дела, вскоре взял управление на себя.
    Прежде чем «большой босс» благожелательно распрощался с ними и они отправились в долгий обратный путь в Ливерпуль, Beatles с удивлением узнали, что он приложил руку к выходу «Robin Hood», «Right Said Fred» и прочих хитов, а также был «повивальной бабкой» готовящегося к выходу сборника сатирических телевизионных передач «That Was the Week That Was» и выпусков «The Goons». Интересное совпадение: последняя запись «The Goons», которая стремительно ворвалась в хит-парад в 1965 году, представляла собой забавное выступление Питера Селлерса, который с шекспировской серьезностью декламировал «A Hard Day's Night» группы Beatles.
    Один из небольших комедийных фильмов Селлерса, вышедший в 1969 году, «The Magic Christian», был посвящен Ринго Старру, бывшему ударнику группы Рори Сторма Hurricanes, который в 1962 году заменил Пита Беста. Новый член группы не был лучшим ударником в Ливерпуле, но, в отличие от Пита Беста, воспринимался поклонницами скорее как брат, а не как мужчина их мечты; кроме того, он был достаточно умен, чтобы не задавать много вопросов. Даже после совместной работы в «Кайзеркеллер» Старр не счел возможным пригласить остальных Beatles на вечеринку по случаю своего двадцать первого дня рождения. Тем не менее во время следующих поездок в Гамбург и концертов в Мерсисайде они познакомились поближе. Несмотря на непривлекательную внешность, он был наделен острым умом, но, в отличие от жестокого Джона Леннона, абсолютно миролюбивым. «В Ливерпуле Ринго был своего рода звездой, — признавал Джон. — В нем была какая-то искра, но мы не могли точно определить, что это. То ли лицедейство, то ли пение, то ли игра на ударных. что-то в нем привлекало внимание».
    Тем не менее новый член группы играл самую незаметную роль в сентябре, когда Beatles записывали свой первый сингл под лейблом «Parlophone» — «Love Me Do». Мнения членов исполнительного совета EMI, собиравшегося один раз в неделю, разделились, и для выработки окончательного решения они предоставили слово руководителям соответствующих подразделений каждого лейбла. После обычной дискуссии: «Не знаю». — «А вы что думаете?» — было решено, что «Love Me Do» отправится в плавание по виниловому океану в первую неделю октября.

7. «Они копируют нашу музыку вплоть до самой последней ноты»

    Эйфория Леннона от их последних достижений была развеяна осложнениями в личной жизни. Синтия в один из летних дней объявила, что у нее недельная задержка и ее тошнит по утрам, хотя все это могло быть следствием расстройства желудка. Тот факт, что окружность ее талии увеличилась на один дюйм, тоже ничего не значил, однако у нее появились необычные ощущения в области запястий, щиколоток и подмышек.
    На улицах она постоянно сталкивалась с беременными женщинами и молодыми мамами с детскими колясками. В одном из эпизодов телесериала «Dr. Kildare» — «Скорой помощи» того времени — рассказывалось о незамужней матери-одиночке. Ее парень улыбался так же, как Джон. В фильме молодые люди расстались, а ребенок был усыновлен другой семьей. Но в реальной жизни у Синтии сохранялась надежда стать участницей романтической сцены, когда Джон, опустившись на одно колено, сделает ей предложение и поклянется в вечной любви. Суровый прагматизм жизни, однако, подсказывал, что, несмотря на атмосферу некоторых лирических композиций Beatles, в которых фигурировал лунный свет и слова любви, у них с Джоном ничего такого не будет.
    Интерес Джона к Синтии всегда был непостоянным, но в тот момент, когда 23 августа 1962 года они вышли из бюро регистрации актов гражданского состояния, Джон — разрывающийся между обидой и паникой — чувствовал, что их отношения уже подходят к концу. Все было кончено, когда они прибыли на состоявшийся в ресторане прием — тетя Мими на нем подчеркнуто не присутствовала. И хотя женитьба не повлияла на непоседливый характер Джона, Синтия, по крайней мере, обрела надежду в те суматошные дни между свадебной церемонией — прерванной концертом Beatles в каком-то танцзале — и выпуском «Love Me Do».
    Поначалу территория распространения диска ограничивалась верным Ливерпулем — он быстро стал первым номером в чарте «Mersey Beat»; но затем стал звучать в радиоэфире, сначала на скромном «Radio Luxemburg» между национальным гимном, завершавшим вечерние новости на Би-би-си, и прогнозом погоды на завтра.
    Затем, 8 декабря, сингл «Love Me Do» попал в чарт NME под номером 21 и продержался на пороге лучшей двадцатки до самого Рождества, превзойдя по объему продаж свежий сингл Криса Монтеса — последнего американского «Бобби», — а также «Love Me Tender» в исполнении Ричарда Чемберлена. Первым номером оставался Фрэнк Ифилд, претендент на корону Клиффа Ричарда, со своей реанимацией вестерна 1949 года «Lovesick Blues». В прошлом месяце его имя располагалось выше Beatles на афише кинотеатра «Embassy Cinema» в Питерборо.
    Одна из местных газет писала, что последние «производят слишком много шума». Помимо того, что «Love Me Do» теряла позиции в чартах, Beatles были вынуждены вернуться в «Star-Club» и аккомпанировать Johnny And Hurricanes, ансамблю из Онтарио, в котором ведущую роль играл саксофон и все хиты которого — в последнее время их вообще не было — представляли собой избитые и поднадоевшие мелодии в рок-н-ролльной обработке.
    Все говорили, что они неплохо сработали для новичков, но никто не мог предположить, что они откажутся от разовых выступлений в Гамбурге и Ливерпуле даже после того, как Брайан Эпштейн организовал для них первое национальное турне — правда, в афише они значились после Хелен Шапиро.
    Однако в новом году волна бита из Мерсисайда, грозившая смыть Хелен, Johnny And Hurricanes и Фрэнка Ифилда, подступила еще ближе. Ифилд будет выступать на площадках, где место в чарте не имеет значения, еще на протяжении 18 месяцев после того, как в январе 1963 года «Mersey Beat» объявил о готовящемся выпуске нового сингла Beatles под названием «Please, Please Me». В основу этой песни легла баллада 30–х годов Бинга Кроссби «Please» — ее Фрэнк Ифилд пел в Питерборо. Композиция была написана Джоном и вначале замышлялась в стиле Роя Орбисона, американского исполнителя меланхолических баллад.
    «Love Me Do» в самой основе тоже была печальной и, по словам Джона Леннона, «исполнялась медленно, вроде „Halfway To Paradise“ Билли Фьюэри, но Джордж Мартин предложил сыграть ее быстрее. Я рад, что мы послушались его». Позже он также признался: «Нашим успехом мы в значительной степени обязаны Джорджу и особенно его умению терпеливо направлять наш энтузиазм в нужное русло».
    Усилия Мартина «представляли собой ярчайший пример искусства звукозаписи», скажет модный продюсер 70–х годов Ричард Перри. Однако рыцарское звание сотрудник «Parlophone» заслужил скорее тем, чего он не делал. После пробной записи он не стал выделять никого из музыкантов группы в качестве номинального лидера. Не стал он также навязывать им собственные композиции, как Тони Хэтч из «Pye» поступил в отношении The Searchers или Томми Скотт из «Decca» в отношении Twinkle And Them. Он не воспользовался своей властью над молодыми музыкантами, с благоговением слушавшими приказы из аппаратной и не смевшими прошептать в ответ: «Нам бы этого не хотелось, сэр».
    С самого начала Мартин привлек группу к технической стороне записи в студии. Кроме того, он был готов приспособиться к самым радикальным предложениям — поначалу вместо «Please, Please Me» Beatles отдали предпочтение бойкой и «профессиональной» «How Do You Do It», которая Когда-то предназначалась для Адама Фэйта и которую Мартин считал идеальным дополнением к «Love Me Do». Тем не менее по указанию продюсера музыка «Please, Please Me» была ускорена и упрощена, а реакция на вокал Джона стала более скупой.
    Даже на этой ранней стадии Джордж Мартин обнаружил, что Джон, не отличавшийся скромностью в остальном, не проявлял ни малейшего тщеславия в том, что касалось собственного пения. «Я не могу даже сказать, что мне нравится себя слушать», — говорил он. Это заставляло его осторожно относиться к комплиментам по поводу таких спорных вещей в первой долгоиграющей пластинке Beatles — «Please, Please Me», где он в избытке страсти чуть не сорвал голос при исполнении песни «Anna».
    «Я никогда не мог понять его предвзятого к себе отношения, — вздыхал Мартин, — потому что у него был один из лучших голосов, которые я когда-либо слышал. Он был горячим поклонником самых первых записей Элвиса Пресли, особенно в стиле „Heartbreak Hotel“, и всегда говорил мне: „Сделайте что-нибудь с моим голосом. Улучшайте его томатным кетчупом. Измените его“. Кроме того, он был одержим реверберацией, создававшей эффект, похожий на эхо. Мне приходилось делать для него и другие вещи, и он был относительно счастлив, если в результате звучал голос, далекий от его натурального. Он всегда желал, чтобы его вокал подвергался специальной обработке. Однако я предпочитал слышать его естественный голос».
    Наш застенчивый певец и его молодая жена жили в Мендипсе, когда вышел в свет сингл «Please, Please Me». К двери дома приходили дети, чтобы увидеть Джона Леннона, поп-звезду из Вултона, или попасть в фургон водителя Нейла Аспинела, который мог увезти их на концерт в отдаленное графство. Куда бы ни направлялась «новая британская группа, способная бросить вызов The Shadows», она всегда прибывала туда на неделю позже Cliff Bennet And The Rebel Rousers и на неделю раньше Johnny Kid And The Pirates. Они выступали на тех же площадках, что и все группы, которые были убеждены, что их удачная полоса может закончиться в любой день.
    Тем не менее назревали огромные перемены, и это нашло отражение в действиях некоего Питера Стрингфелло, будущего самопровозглашенного «крупнейшего владельца дискотек». Вместе со своим братом Джеффом он открыл в Шеффилде танцевальный зал «Black Cat» при церкви Св. Эйдена, куда можно было попасть за плату в 1 флорин (десять пенсов). В феврале 1963 года Стрингфелло уступил непрекращающимся просьбам осаждавших его поклонниц Beatles и пригласил группу в «Black Cat». Согласившись на буквально грабительский гонорар, который сразу же потребовал Брайан Эпштейн, хозяин назначил концерт в «Black Cat», но затем по совету полиции перенес выступление группы в более вместительный зал «Azena», чтобы свести к минимуму угрозу беспорядков.
    В Мерсисайде на старенький «Форд Зодиак» Ринго Старра, остановившийся у пешеходного перехода, уже обращали внимание, но Beatles еще не начали собирать толпы поклонников — несмотря на приписываемые Леннону слова: «Наши поклонники любят нас. Они знают, что по возможности мы встретимся с ними, поговорим и подпишем им автографы».
    Однако вскоре даже выступления в «Каверн» превратились для группы в нечто второстепенное. Несмотря на то, что Хелен Шапиро номинально считалась первым номером в их гастрольном турне по Британии, Beatles пользовались гораздо большим успехом, и уже после двух концертов певица стала лишней — как и Дэнни Уильяме и Билли Дэвис, британские певцы, выпустившие несколько хитов и присутствовавшие в чартах.
    Уже после первого же концерта в Брэдфорде композиция «Please, Please Me» — по оценке журналов «Record Mirror» и «Record Retailer» — попала в чарты под номером 16. На следующей неделе она поднялась на 13 позиций вверх и продержалась на этом уровне семь дней, прежде чем достигла наивысшей точки, заняв второе место. Ее обошел только коронный йодль Фрэнка Ифилда «The Wayward Wind». Через две недели «Please, Please Me» опустилась на одну строчку вниз, но 16 марта вновь стала второй, пропустив вперед лишь «Summer Holiday» Клиффа Ричарда. Затем последовал спад популярности — 5, 7, 11, 17–е место и выход из лучшей двадцатки.
    То же самое происходило и в других чартах — за исключением того, что «Melody Maker» поставил «Please, Please Me» выше «The Wayward Wind». Таким образом, Beatles были первой бит-группой из Мерсисайда, которая стала Номером Один в Британии, как заявил во время обеда в «Каверн» Боб Вулер.
    С некоторой натяжкой можно заявить, что Beatles поделили первую строку с Фрэнком Ифилдом, однако не следует забывать следующий факт: в разделе Книги рекордов Гиннесса, посвященном музыкальным хитам, «Please, Please Me» стоит на втором месте, а первым диском ливерпульской группы, занявшим первое место в британском хит-параде, называется сингл «How Do You Do It» группы Gerry And The Pacemakers, вышедший в 1963 году тоже под лейблом «Parlophone». Однако явление, которое вскоре получит название «ливерпульского бита», в полной мере проявилось месяц спустя, когда «From Me To You» группы Beatles вытеснил «How Do You Do It» с первого места в чартах.
    Более того, меньше чем через неделю после гастролей с Шапиро Beatles аккомпанировали Томми Роу и Крису Монтесу во время еще одного турне, и этим американским парням с трудом удавалось сохранять хорошее настроение, поскольку с самого же первого концерта порядок выступлений был изменен — публика требовала, чтобы соотечественники из Beatles играли после «американского разогрева». И этот успех сопуствовал им несмотря на то, что на трех концертах они появлялись на сцене втроем — Джон лежал в Мендипсе с гриппом.
    Однако компания «Decca» и другие конкуренты EMI считали, что все это скоропортящийся товар. А как насчет майской гастрольной поездки The Beatles и Gerry And The Pacemakers с долгожданным Роем Орбисоном, который наравне с недосягаемым Элвисом был идолом для британских любителей музыки, преклонявшихся перед американскими звездами? Он не был агнцем для заклания, подобно злосчастным Монтесу и Роу. Закаленный десятилетним пребыванием на сцене, Рой по-прежнему был способен без видимых усилий излучать прежнюю магию, достаточную для того, чтобы привести в замешательство любую бит-группу из Мерси, выступающую с ним на одном концерте.
    От него требовалось лишь взять в руки свою черную гитару и исполнить девять хитов, которые он выпустил после 1960 года. И действительно, в зале «Adelphi Cinema» в Слоу он был вынужден повторить на бис «Running Scared» в середине своего пятнадцатиминутного выступления, а непрерывные аплодисменты и крики после финальной «In Dreams» не умолкали так долго, что импресарио Тито Бернс, сидевший в глубине зала, вспоминал: «Прошло 30 минут, а мы еще никак не могли вывести Beatles на сцену. Впервые в жизни я видел, как в Слоу аплодировали стоя».
    То же самое происходило все три недели, когда сладкоголосый Орбисон выходил на сцену после Gerry и перед Beatles. Основываясь на этой призрачной надежде, недоброжелатели, преследовавшие своекорыстные цели, предположили, что надвигающаяся с северо-востока опасность ослабевает. И действительно, для Джо Мика Мерсисайд всегда казался вторичным по отношению к основным музыкальным тенденциям — например, ответом Ливерпуля Лорду Сатчу образованием новой группы под названием The Mersey Monsters. По мнению Мика, «в звучании Beatles не было ничего нового: Cliff Bennet And The Rebel Rousers делали то же самое уже год».
    Таким образом, для Джо это был обычный бизнес — исполнение Беннеттом композиции «The Shrillers» под названием «Everybody Loves A Lover» — стандарт мерсисайдского бита — и «Jack The Ripper» Сатча, оскорбительно названное в «Melody Maker» «тошнотворным хламом». В то же время Мик уделил внимание тому, что он рассматривал как уходящую тенденцию, выпустив в марте 1963 года «You've Got To Have A Gimmic Today» в исполнении The Checkmates и гибрид Beatles с Фрэнком Ифилдом в виде «I Learned to Yodel» группы The Atlantics, солист которой имел подозрительное имя Джимми Леннон.
    Тем не менее, пожилые руководители лондонских звукозаписывающих компаний все чаще задавали вопрос: «Что это за группа из Ливерпуля, о которой все говорят?» — в то время как молодые сотрудники обсуждали, попали ли Beatles в цель своей композицией «From Me To You», отличавшейся таким же мелодическим и ритмическим напором, как и «Please, Please Me». Затем «разведчики талантов» из столицы стали виться вокруг Мерсисайда, пытаясь выяснить, действительно ли слухи о «ливерпульском стиле» имеют под собой основу, — и особенно после того, как другие клиенты Эпштейна (Билли Дж. Крамер, The Fourmost и Силла Блэк) стали использовать песни Леннона и Маккартни почти как лицензию на печатание денег, задолго до того, как в тот же портфель попали Бернард Криббинс, Элла Фицджеральд и Селин Дион.
    Таким образом, дилетант Крамер и его Coasters оказались всего лишь на две строчки ниже, чем Beatles, в рейтинге «Mersey Beat» 1963 года. Это произошло благодаря индивидуальности группы, в основе которой лежало мальчишеское очарование Крамера и его проникновенный голос, который при необходимости мог обрести приятную хрипотцу. Осознав, что ценность представляет только Билли, Эпштейн заключил контракт лишь с ним, заменив The Coasters другой группой, The Dakotas, более профессиональным квартетом из Манчестера. Дебютная пластинка новой группы, в качестве продюсера которой выступил Джордж Мартин, включала в себя песню из альбома Beatles «Do You Want To Know A Secret», которую сочинил Леннон. По предложению композитора имя и фамилия Крамера были разделены ничего не обозначающим «Дж.». Джон также предложил им песню «Bad To Me» — написанную во время пресловутого отдыха в Испании с Эпштейном, — которая стала вторым хитом группы Kramer And The Dakotas. В 1963 году большой популярностью пользовался еще один связанный с Beatles хит — на этот раз авторство принадлежало Полу Маккартни — под названием «I'll Keep You Satisfied», а также вошедшая в лучшую двадцатку инструментальная композиция «The Cruel Sea» в исполнении одних Dakotas.
    Ни Билли, ни Dakotas больше не смогли повторить свой успех 1963 и 1964 годов — как и остальные подопечные Эпштейна. Вполне естественно, что еще до Крамера под покровительство Эпштейна попали Gerry And The Pacemakers — они были первыми, — но продюсер не уделял внимания их карьере в звукозаписи до тех пор, пока Beatles не ушли в самостоятельное плавание. Таким образом, через несколько месяцев после «Love Me Do» Gerry тоже получили контракт с EMI.
    Прежде чем «How Do You Do It» была вытеснена с первого места, Джерри, столкнувшись с Ленноном в NEMS, пошутил: «Ну, как вы себя чувствуете в роли второй британской группы?» Примерно в это же время в одном из лондонских отелей была организована совместная пресс-конференция Марсдена и Леннона как главных фигур музыкального движения Мерсисайда.
    Вскоре после публикации первого номера «Beatles Monthly» появилось такое же периодическое издание, посвященное Gerry And The Pacemakers — в то время это считалось коммерчески выгодным предприятием. Популярность обеих групп оставалась примерно на одном уровне; вперед вырывались то одни, то другие — второй сингл Джерри «I Like It» потеснил «From Me To You» с первого места. После того как в августе The Searchers опередили последний хит Элвиса Пресли, эта группа вместе с Gerry, Beatles и Билли Дж. Крамером прочно обосновались в первых строчках хит-парадов до конца года.
    Первые признаки спада интереса стали ощущаться весной 1964 года, когда композиция Джерри «Don't Let The Sun Catch You Crying» застряла на шестом месте, что можно было считать провалом по сравнению с предыдущими хитами. Однако к тому времени он уже раздумывал — как и многие другие — о юмористических представлениях, благотворительных футбольных матчах, детских телепередачах, стремясь повторить путь Томми Стила как «разностороннего артиста». Полагаю, что это стремление проявилось еще в вышедшей в 1963 году долгоиграющей пластинке «How Do You Like It», где бит из Мерсисайда смешивался с оркестровкой нестареющих мелодий, в частности «You'll Never Walk Alone», вошедшей в фольклор как гимн ливерпульского футбольного клуба.
    Большая часть других музыкантов, представляющих мерсисайдский бит и имевших даже небольшой шанс на успех, пережила свой звездный час, когда на сцену выступил Лондон. В апреле 1963 года вышел сингл группы Koobas под названием «Magic Potion» — после того как Брайан Эпштейн увидел в этих музыкантах, отточивших индивидуальное мастерство в группах The Thunderbeats и The Midnighters, потенциал, сравнимый с потенциалом Beatles. С его помощью они приняли участие в девяти концертах Beatles, причем имели такой успех, что блестящее будущее предсказывалось обеим группам не только музыкальной прессой, но и публикой, до отказа заполнившей столичные клубы.
    Музыканты Remo Four тоже не были любителями. Генеалогически они были связаны с Jury Джимми Джастиса, самым известным ливерпульским инструментальным ансамблем. Их тоже подобрал Эпштейн, и с его поддержкой, а также с помощью лейбла «Pye» они аккомпанировали при записи дисков таких артистов, как Грегори Филипс и Томми Квикли, а также принимали участие в гастрольных поездках по стране.
    Кроме того, компания «Pye» поймала самую большую рыбу, не попавшую в сети Эпштейна, — The Searchers. Их история — это назидательный рассказ о том, что могло бы произойти с Джоном, Полом, Джорджем, а также Питом или Ринго. Подобно тому как домом Beatles был клуб «Каверн», группа The Searchers базировалась в «Iron Door». После сурового опыта Гамбурга у нее выработался чистый ансамблевый звук и уникальная слаженность, которые оказали влияние на последующие поколения музыкантов (в частности, на Birds).
    The Searchers продолжали выступать в «Iron Door» и после того, как в июне 1963 года 11 записанных в свободное от работы время треков обеспечили им контракт с «Pye». В августе они добились своей цели, когда их жизнерадостная интерпретация композиции «Sweets For My Sweet» группы The Drifters вытеснила Элвиса с первого места в чарте, а следующая вещь, «Sugar And Spice», исполненная в том же стиле, едва не опередила четвертую сорокапятку Beatles «She Loves You». Однако лейбл «Pye», рассчитывая только на сиюминутный успех мерсисайдского бита, не рисковал помещать на первые стороны синглов песни перспективных групп, а предпочитал выпускать в своей студии такие долгоиграющие диски, как «Meet the Searchers», а четыре месяца спустя «Sugar And Spice». На каждом из этих дисков хиты были разбавлены опусами композиторов с Денмарк-стрит — британского эквивалента «улицы дребезжащих жестянок» — и сценическим репертуаром.
    The Searchers могли играть рок не хуже всех остальных, но им не было равных в исполнении более спокойных версий известных композиций, таких, как «Twist And Shout», где они предпочитали бесстрастную точность — до такой степени, что их лидер Тони Джексон, подобно Джону Леннону, рисковал сорвать голос, распевая бессмысленные вирши о вышедшей из моды танцевальной мелодии.
    Подход The Searchers был успешным и в случае выбора более легкой музыки. Подобно Beatles, они без труда затмевали выступавших с ними в концерте «звезд», адаптируя песни The Shirelles, The Ronettes и других женских вокальных групп из США. В третьем за год альбоме группы, вышедшем под лейблом «Pye», только из репертуара Orlons были взяты две песни: «Shimmy Shimmy» и «Don't Throw Your Love Away», номер первый в чарте в мае 1964 года.
    Видя успех EMI с группой Beatles, завистливая и беспардонная компания «Decca» попробовала применить более широкий подход, выпустив многочисленные диски ливерпульских бит-групп и в то же время продемонстрировав «исключительную экономность» в вопросах рекламы — за исключением бестселлеров. Только в январе 1963 года компания выпустила записи таких ливерпульских музыкантов, как The Big Three, Берил Марсден, новый герой «Каверн» Билли Батлер и (из-за того, что их новый ударник Пит Бест раньше играл с Beatles) Lee Curtis And The All-Stars.
    По рекомендации Джорджа Харрисона в мае Дик Роу подписал контракт с Rolling Stones. Среди последующих приобретений были Dave Berry And The Cruisers, Nashville Teens из Суррея, блюзмен из Маклесфилда Джон Мэйал, группа Them из Белфаста, The Moody Blues (одна из «супергрупп» Бирмингема), Unit 4+2, The Applejacks из Солихалла и The Zombies (гордость Сен-Олбена). Однако успех имели лишь Beat Six, Bobby Cristo And The Rebels, Gonks, Falling Leaves, а также Lee Curtis And The All-Stars.
    Кертис «был доволен, что он (Пит Бест) присоединился ко мне, потому что был известной фигурой в Мерсисайде. Пит Бест за ударной установкой у тебя за спиной — это великолепная приманка. Я видел его на сцене с Beatles, и это было просто потрясающе — девушки, сходя с ума, буквально визжали, упрашивая Пита спеть». Тем не менее, большого успеха не получилось. Во время одного из выступлений в клубе «All-Stars» Астрид Кирхгерр посочувствовала Питу, но ее симпатии было недостаточно, чтобы смягчить горечь от того, что он «играет с менее известной группой и точно так же занят в одноразовых контрактах, как и при Beatles».
    Вместе с другими звукозаписывающими компаниями «Decca» привезла в Ливерпуль портативное оборудование, чтобы записать как можно больше музыкантов из города и близлежащих поселков и потом собрать долгоиграющий диск под названием «This Is Merseybeat» или «At The Cavern». Отобранные для прослушивания музыканты либо уже приобрели известность в Гамбурге, либо фигурировали в последнем рейтинге журнала «Mersey Beat». The Big Three получили преимущество из-за того, что их продюсером был Эпштейн, а у Mojos был богатый собственный репертуар, песни из которого беззастенчиво заимствовали другие группы. Другие привлекли внимание участием ярких шоуменов, таких, как Кингсайз Тейлор, Рори Сторм, Дерри Уилки, Фредци Старр и Билл «фараон» Расли. В британских чартах 60–х годов женскую часть Мерсисайда представляла Берил Марсден, так и не сумевшая добиться успеха в общенациональном масштабе, а также более слабая певица Силла Блэк.
    Среди прочих не оправдавших ожидания песен можно назвать элегантную «The One To Cry» группы The Escorts и захватывающую «Lies» в исполнении Johnny Sandon And The Remo — не говоря уже о таких безупречных работах, как «Fortune Teller», «Some Other Guy», «Twist And Shout», «Let's Stomp» и других вещах, которые утонули в потоке более скучных композиций, что вызвало мрачное замечание Билла Харри: «В этом бизнесе сливки не всегда всплывают наверх».
    Рассказывают — возможно, это выдумки, — что все члены одной из собранных наспех групп Мерсисайда ненастным осенним днем занимались подработкой — разгрузкой автомобильных запчастей на каком-то складе. Именно тогда им на глаза попалась фотография The Merseybeats в том же номере журнала «Music Echo», где какие-то южные стиляги копировали костюмы и декор с обложки долгоиграющего диска Beatles «Twist And Shout», вышедшего в 1963 году. В августе того же года Леннон жаловался в «Melody Maker», что «бесстыдным копированием» занимаются даже Gerry And The Pacemakers, что огромное количество групп создано по образу Beatles и что они «копируют нашу музыку вплоть до самой последней ноты». Некоторые группы использовали названия насекомых — Termites, Moths, Grasshoppers и так далее, другие вводили в название слово «beat» — Beatstalkers, Counterbeats, Fourbeats, Beat Boys, Beat Merchants, Beathovens и так далее.
    Группы из молодежных клубов носили пиджаки без Лацканов и шевелюры, напоминавшие растрепанные снопы. Они пели с ужасным ливерпульским акцентом, подражая Джону или Полу, а неулыбчивый гитарист воображал, что играет на черной гитаре «Rickenbacker», подключенной к усилителю «Marshall», совсем как Джордж Харрисон, самый мужественный и волосатый из всей четверки.
    Неужели лишь в прошлом году челка Билли Фьюэри была неоспоримым признаком женоподобия? Современный юноша с прической «конский хвост» удивится, какой остроты достигали тогда семейные споры по поводу длинноволосых мужчин. Бабушки и дедушки призывали к спокойствию среди бурных споров между родителями и Когда-то послушными детьми по поводу той какофонии, которая неслась из транзисторных приемников, проигрывателей «Dansette» и черно-белых телевизоров, не говоря уже об узконосых ботинках («ты что думаешь, что твоя нога такой формы?»), грубых обтягивающих джинсах-дудочках, ужасных галстуках и прическах. По британской провинции поползли жуткие слухи о том, что Мик Джаггер из Rolling Stones, прическа которого была еще больше похожа на женскую, собирался сделать операцию по смене пола, чтобы потом выйти замуж за другого музыканта группы.
    Журнал «Mersey Beat» полагал, что Rolling Stones — это лондонская группа с ливерпульским звучанием, возможно, несколько напоминавшая Brian Poole And The Tremeloes. Композиция этой группы «Twist And Shout» в 1963 году вошла в лучшую британскую десятку, и их выбрали для первой программы Ай-ти-ви «Ready Steady Go», ставшей наиболее заметным музыкальным шоу десятилетия. Следующим их хитом стал «Do You Love Me», который заставил компанию «Decca» прекратить выпуск копий группы из Кента Bern Elliot And The Penmen. Путь перед подопечными Брайана расчистился, и они получили преимущество над Flamingoes, в то время как более опасный соперник, The Dave Clark Five, подписал контракт с лейблом «Columbia», филиалом компании «Parlophone».
    Разведчики талантов из Лондона направлялись на густонаселенный северо-восток Англии в поисках исполнителей поп-музыки из различных регионов, способных затмить уроженцев Мерсисайда. Они обнаружили, что многочисленные артисты тоже разрабатывают золотую жилу классического рок-н-ролла и ритм-энд-блюза. Некоторые из них отличались талантливой самобытностью. Так, например, бит-группы из Глазго созревали примерно так же, как их коллеги в Ливерпуле, находясь в многолетней изоляции от основных течений британской поп-музыки. Несмотря на то что до наивысшего расцвета шотландского рока было еще далеко — пик пришелся на 1969 год, когда Marmalade с песней Beatles стали первым номером британского хит-парада, — Дин Форд и его Gaylords, группа, ставшая предшественницей Marmalade, регулярно выступала в клубе Picasso (аналог «Каверн» в Глазго), деля сцену с The Alex Harvey Soul Band, The Golden Crusaders, Chris Me Сlure's Section и другими наиболее популярными местными исполнителями.
    Оставив недопитыми свои порции виски с кока-колой в «Picasso», некоторые представители звукозаписывающих компаний устремились в Ирландию, где Дики Рок и Miami Showband объединили усилия для выпуска нового варианта песни «Boys», единственного вокального соло Ринго на диске «Please, Please Me» для лейбла «Pye». Битовый бум привел к тому, что на второй план отошли — явление, характерное для Ирландии, — даже самые современные ансамбли. Некоторые переживут шторм, но в целом большинство из них будут забыты.
    В республике возник свой стиль популярной музыки — в настоящее время такое происходит везде — под названием «бларни-бит», который пропагандировали такие группы, как The Creatures, The Four Aces, The Chosen Few, а также Доминик Бехан из Дублина, брат драматурга Брендана, написавшего в 1963 году для фирмы «Pye» замысловатый сингл «Liverpool Lou», хоровую песенку в том же стиле, что и «Maggie Mae», «Heave Away» и «Row Bullies Row».
    Таким образом, к концу 1963 года ведущие исполнители поп-музыки из Ливерпуля — большинство из них переживало пору расцвета — уже не пребывали в такой уверенности, как за несколько месяцев до этого, что географический фактор предоставит им место в следующем выпуске ежемесячной передачи Ай-ти-ви «Thank You Lucky Stars», что позволит постепенно приближаться к лучшей десятке. Однако некоторые все еще цеплялись за эту надежду даже после того, как фирмы, специализирующиеся на прокате аппаратуры, увозили их оборудование — обычно это становилось результатом неправильной шоу-стратегии, например, когда вокалист начинал раздражать публику (например, выпячивать губы, как Мик Джаггер) или когда в состав группы странным образом включались саксофонист и органист, как у The Dave Clark Five, которым в 1964 году на короткое время удалось обойти Beatles.
    Beatles, Searchers и Mojos оказались среди тех дальновидных ливерпульских музыкантов, которые сменили место жительства и образ жизни, превратившись в лондонские предприятия. Точно так же в декабре 1963 года после недельного триумфа в «Star-Club» поступили The Koobas — даже при условии, что Британия уже не так остро нуждалась в бит-группах из четырех человек с прическами как у Beatles и настоящим или поддельным ливерпульским акцентом, которые могли без подготовки исполнить «Twist and Shout», «Hippy Hippy Shake», «Money» и целый сборник песен Чака Берри. Тем не менее, летом этого же года Рори Сторм в передаче «This Is Merseybeat», положа руку на сердце, клялся, что никогда не мечтал об известности в национальном масштабе — хотя мог добиться ее в любой момент. Однако Ли Кертис говорил, что «завидовал тем людям, которые добились успеха, и думал об этом каждый день».
    Кертис привел в смятение своих поклонниц, когда появился в списке женатых музыкантов, опубликованном в «Mersey Beat». Возглавлял список Джон Леннон, но его образ, за который держались безумно влюбленные девушки из Инвернесса или Пензенса, был порождением рыцарских романов Кэтрин Куксон и вошел в наш мир как «бедный честный парень с севера, который добился успеха» в качестве поп-певца с электрогитарой. Многие ли думали о том, какой у него пенис (и есть ли он вообще)? Неведение было благом, и поклонение идолу без недостатков и пороков представляло собой, как мне кажется, самое мощное и приятное спасение от опостылевшей школы, надоевших домашних обязанностей и скуки и однообразия молодежных клубов.
    Конечно, Джон был женат, но на Синтии, которая в то время считалась — как показали события, ошибочно — самой незаметной в окружении Beatles. Однако скорость перемен после успеха «Love Me Do» нисколько не ошеломила ее, и она без труда справлялась с непрерывным потоком поклонников, с теснотой однокомнатной квартиры, которую они делили с Джоном и ребенком, с хихиканьем тех фанатов, кому удалось узнать уже тщательно скрываемый телефонный номер и кто даже пытался похитить Джулиана. Маскировка и запутывание следов стали чрезвычайно важны, когда Леннон уезжал с семьей на выходные. Однажды Синтии пришлось тайно покидать отель в корзине для грязного белья.
    Она ничего не знала о мимолетных свиданиях Джона со «шлюхами», которые имели место в уединении, например, в гардеробной комнате за сценой, или о сотрясавшей воздух грубой брани, когда их фургон сломался, а новый помощник Нейла Аспинела Малькольм Эванс, бывший вышибала в «Каверн», обнаружил неисправность и объявил, что ремонт будет долгим и трудным. Он терпеливо объяснил это, а затем под аккомпанемент капель дождя, сливавшихся в ручейки на ветровом стекле и барабанивших по крыше, нырнул под капот и стал ковыряться в моторе, который натужно кашлял, как старик, всю жизнь выкуривавший по 60 сигарет в день. Через пятнадцать или двадцать минут ливень стих, и Леннон уже заглядывал через плечо Малькольма, поддразнивая его и донимая бесполезными советами.
    Леннон изображался «лидером» в тексте песни «We Love The Beatles», вышедшей в 1964 году на сингле группы The Vernons Girls, в состав которой первоначально входили лишь сотрудницы фирмы «Liverpool Footbal Pool». За несколько недель до того, как все четверо музыкантов стали участниками специального выпуска в «Liverpool Empire», Джон был почетным участником телепередачи Би-би-си «Juke Box Jury», а также главным героем первого выпуска «Midland Beat», который вышел в октябре 1963 года как интервью с Джоном Ленноном из группы Beatles, но в остальном был ограничен событиями Мидленда. По словам редактора Денниса Детериджа, «Ливерпуль открыл бал, теперь Мидленд готов принять эстафету».
    Любитель поп-музыки из Бирмингема мог читать «Midland Beat», а его товарищ в другом конце страны — издаваемый в Торквее «South-West Scene». Огромное количество местных изданий тоже писали о многочисленных бит-группах. Поэтому 1964 год был назван в «Andover Advertiser» «годом групп». Чарты были буквально переполнены ими. Город увлекался The Troggs, которые в 1966 году косили под деревенских парней с их протяжным произношением, копированием Лонг Джона Силвера и банальными фразами.
    Однако осенью 1963 года наибольшей популярностью в Соединенном Королевстве пользовался ливерпульский диалект, и словечки из него проникли на страницы комиксов для подростков, а затем и в речь большинства молодых британцев. Несмотря на то, что на каждой танцплощадке требовали «Twist And Shout» или — по просьбе какого-то идиота — «She Loves You», большое количество групп, типичными представителями которых можно считать Horsham 's Beat Merchants, эксплуатировали манеру и сценические костюмы Beatles. Они исполняли попурри и неряшливые «аутентичные» версии, когда сопровождали Rolling Stones вскоре после того, как Beatles стали главными действующими лицами в «Sunday Night At The London Palladium», а до этого дали сольный концерт для юных джентльменов и их придерживавшегося передовых взглядов директора в частной школе Стоу в Бирмингемшире.
    Джона, Пола, Джорджа и Ринго видели также в мае 1963 года в одной из детских передач Би-би-си. Затем была вечерняя передача в прайм-тайм, скетч с надеванием канотье, совместным пением «On Moonlight Bay» 1912 года и дуэтом комиков — Мокамбом и Вайсом. Что дальше? Пойдут ли они по пути «Gerry» — шуточные представления, благотворительные футбольные матчи с участием популярных исполнителей — после того, как их оттеснит на второй план новая сенсация?
    Вне сцены вокруг Beatles вились такие артисты, как Альма Коган, постоянная участница телевизионных варьете. Она изо всех сил старалась уйти от сложившегося образа легкомысленной певички кабаре — «Banjo's Back In Town», «Twenty Tint Fingers» и другие песни, — фигурируя в отдельно изданных произведениях, на долгоиграющих пластинках и, если повезет, на демонстрационных записях бит-групп. Наиболее ярко эта политика выразилась в записи композиции Beatles «Eight Days A Week» в 1964 году. Музыканты относились к ней достаточно доброжелательно, чтобы принять приглашение посетить ее квартиру в Кенсингтоне. Она также была неизменным участником пилотной серии передач «Ready Steady Go» осенью 1963 года — обычно в ней участвовал собеседник лет тридцати и звучали пародии на современные хиты в исполнении комиков того же возраста.
    Однако именно появление Beatles на ноябрьском «Royal Variety Show» в лондонском театре Принца Уэльского заставило газету «Daily Express» поручить своему репортеру, уроженцу Ливерпуля Джеку Тейлору, написать «разгромную статью» о поглощении Beatles шоу-бизнесом — даже несмотря на знаменитую грубость Леннона «трясите своими бриллиантами». Однако Тейлор нашел лишь слова одобрения — и был вознагражден тем, что стал правой рукой Брайана Эпштейна и соавтором его биографии «Cellarful Of Noise».
    Несмотря на то, что все это происходило в одном городе, расстояние от жемчугов, смокингов и галстуков-бабочек в театре Принца Уэльского до потрепанных джинсов, значков CND и бород битников в «Marquee», «Studio 51» и других клубах измерялось световыми годами. Именно в этих клубах начинали Rolling Stones, The Yardbirds, Kinks и Pretty Things — группы, в 1964 году вошедшие в чарты, не отказавшись при этом от длинных волос и образа эрудитов в музыке. The Downliners Sect могли добиться того же, поскольку их образ и звучание ничем не отличались от обычной поп-группы, но неожиданно они проявили себя как покровители огромного количества провинциальных групп, таких как The Beat Merchants.
    Пойдя по тому же пути, что Sect и The Beat Merchants, Джо Мик присоединился к North London's Syndicats, чтобы определить, способны ли они исполнять вещи Хоулинга Вулфа, Чака Берри и Бена Кинга и в то же время не походить на Beatles.
    К 1964 году «олимпийский огонь» мерсисайдского бита и лондонского ритм-энд-блюза проник во все уголки континентальной Европы, где «Money», «You'll Never Walk Alone», «Hippy Hippy Shake» и другие знаменитые песни вошли в репертуар местных поп-звезд, от Джонни Холлидея, галльского двойника Элвиса, и далее — после того, как Франция согласилась принимать у себя британские таланты в области поп-музыки. Солисты из Италии или, скажем, Испании начали выступать в составе бит-групп, а Манфред Вейсследер, владелец клуба «Star-Club», уже занялся немецким битом. Под его руководством четыре подростка из Гамбурга стали группой Rattles. Это название было созвучно Beatles и намекало на существование немецкого крыла бита — и особенно после культурного «породнения» двух городов, когда в 1963 году Билл Харри организовал для завсегдатаев «Каверн» воздушное путешествие в Гамбург.
    Интересно отметить, что лорд Вудбин, слонявшийся по аэропорту и имевший при себе паспорт с визой, в последнюю минуту занял одно из свободных мест в самолете. Большую часть выходных он потратил на закупку контрабанды, чтобы продать эти товары дома по завышенным ценам. На обратном пути он распределил свои трофеи среди сговорчивых пассажиров, которые вернули ему их после благополучного прохождения таможни.
    Несмотря на то, что все группы, от Rattles до Beatles, продолжали смотреть на американский ритм-энд-блюз как монахи на Библию, поп-музыка из-за океана на время перестала доминировать в Европе. Британский бум бита, во главе которого стояли Джон, Пол, Джордж и Ринго — «легендарная четверка», — определил новые образцы для подражания школьных рок-групп (включая мою собственную Асе And The Crescents), увлеченно и беспорядочно репетирующих в гаражах, но дерзающих мечтать о славе, сравнимой со славой Beatles.
    В целом разговоры о британских поп-музыкантах проникали уже в интеллектуальные круги — вслед за умным и ярким интервью Адама Фэйта в передаче Би-би-си «Face To Face» в 1960 году. Адам был первым представителем поп-музыки, подвергнувшимся такому «допросу с пристрастием», и его успех проложил дорогу для других «умеющих хорошо выражать свои мысли» и образованных музыкантов, таких, как бывший аспирант Оксфорда Пол Джонс, получивший в Германии степень бакалавра Спенсер Дэвис, а также Джон Леннон.
    Тем не менее, до появления Beatles мысль о том, что поп-музыка может быть серьезным искусством, считалась у интеллектуалов несерьезной — если не считать искреннего очарования Энди Уорхолла, Питера Блейка, Эдуарде Паолоцци, Ричарда Гамильтона и других пионеров поп-арта в радиочартах Тор 40, начиная с 50–х годов.
    Поначалу в «серьезных» газетах, таких, как «The Times» и «The Observer», основное внимание уделялось истерии, сопровождавшей выступления Beatles, а название группы бралось в кавычки и сопровождалось для непосвященных пояснением вроде «поп-группа из Ливерпуля».
    Затем, 27 декабря 1963 года, в игру вступил Уильям С. Манн, заведовавший разделом классической музыки в «The Times». Через день после опубликования ежегодного обзора событий культуры (подписанного «наш музыкальный критик») Джон Леннон — на этот раз он не изображал притворного невежества — честно признался, что понятия не имеет, что хотел сказать Манн такими фразами, как «эолийские кадансы», «нижняя медианта», «последовательности пандиатонических кластеров» и «мелизмы с переменными гласными». Не знал Джон и о сходстве гармонического ряда в «Not A Second Time» (со второго долгоиграющего диска «With The Beatles») и в коде «Song Of The Earth» Малера. Тем не менее, он был весьма польщен тем, что Манн назвал Леннона и Маккартни «выдающимися композиторами 1963 года».
    Два дня спустя Ричард Бакл из «Sunday Times» заявил, что это «величайшие композиторы со времен Шуберта». Было уже недалеко до появления редко звучащей композиции «Yes It Is», проанализированной в журнале «Music And Musicians» и включенной в альбом Фрица Шпигеля «Eine Kleine Beatlemusic», вышедший в 1965 году и аранжированный в стиле Моцарта.
    Несмотря на то, что Леннона и Маккартни все еще характеризовали как «относительно неплохих непрофессиональных композиторов, которым в значительной степени помогает слабость британских стандартов в области композиции» — именно так было написано в «Sunday Times» 13 ноября 1966 года, Рубикон был перейден, и трансформацию Beatles из того, что можно было назвать провинциальной самодеятельностью, в группу, привлекающую внимание музыкальных эстетов, почитающих статьи Манна и Бакла за евангелие, уже было невозможно остановить.
    Вне круга подписчиков «Times» — и населения Британии в целом — проникновение Beatles в Америку в 1963 году казалось неосуществимой мечтой — несмотря на то, что они косвенным образом вошли в американский хит-парад Hot 100. Во время паузы в британских гастролях певец из США Дел Шеннон, выступавший в том же стиле, что и Рой Орбисон, арендовал лондонскую студию и записал свою версию «From Me To You», предназначенную исключительно для американского рынка. Она была выпущена лейблом «Bigtop», 6 июля вошла в чарт под номером 86, а еще через две недели поднялась на девять ступенек вверх.
    Успех записей самих Beatles был очень незначительным. Первые четыре сингла и долгоиграющий диск «Please, Please Me» (в котором отсутствовали два трека, а название было изменено на «Introducing The Beatles») не удостоились выйти под лейблом «Capitol», американского отделения компании EMI. Ее руководитель Джей Ливингстон, не обращавший внимания на то, что происходит в тихой британской заводи, заявил: «Мы не думали, что Beatles смогут чего-либо добиться на этом рынке».
    Именно поэтому сингл «Love Me Do» вышел под маркой «Tollie», a «Please, Please Me», «From Me To You» и долгоиграющий диск выпустила более крупная чикагская фирма «Vee-Jay». Сингл «She Loves You» выпустила компания «Swan». Благодаря обратной ассоциации с версией Шеннона «From Me To You» едва поднялся до 116–й строки хит-парада — настолько скромный результат, что Джордж Харрисон имел возможность провести три приятные недели в доме замужней сестры Луизы Колдуэлл в небольшом шахтерском городе Бентоне, штат Иллинойс, просто в качестве заурядного родственника из Англии. «Это единственный случай, — вспоминает Луиза, — когда кто-то из Beatles жил в Соединенных Штатах как обычный человек. В то время никто даже не слышал о нем».
    Интервью на местном радио ведущей WFRX Марсии Раубах, которая первая поставила диск Beatles в американском эфире, и даже появление на сцене вместе с группой из Бентона The Four Vests не произвели никакого эффекта, и Харрисон вернулся в Британию с забавной историей своего бесславного выступления с Vests, когда ему было сказано, что «при соответствующей поддержке он, вероятно, добьется успеха». Предсказание сбылось феерическим образом, и в следующий раз жители Бентона увидели брата миссис Колдуэлл в феврале следующего года на общенациональном телевидении в «Ed Sullivan Show».

8. «Дети везде хотят одного и того же»

    К середине 1964 года новости о Beatles и обо всем, что будоражило умы юных британцев, достигли противоположного полушария. В каждом австралийском городе вы сталкивались с многочисленными группами, которые возникали как эрзац английских бит-групп. Были случаи, когда местные таланты в хитпарадах опережали оригинал — например, Рей Коламбус и его ансамбль Invaders из Новой Зеландии, чья версия «I Wanna Be Your Men» продавалась лучше, чем оригинальная версия Beatles или версия Rolling Stones.
    В самой Австралии группа эпигонов — исполнителей скиффл решила, что ученик бухгалтера Род Тернбул похож на Мика Джаггера, и сымитировала название Rolling Stones. Более того, The Spinning Wheels взяли к себе Роджера Сэвиджа, эмигрировавшего в Австралию инженера, который участвовал в первой сессии звукозаписи Stones в студии «Decca», и сформировали репертуар, изобилующий известными композициями — часто теми же — Бо Дидли, Чака Берри, Хоулина Вулфа и Мадди Уотерса. Самое интересное, что Bee Gees из Сиднея тоже видоизменились, превратившись из обновленных Mills Brothers в некое подобие Beatles.
    В Японии «ответом» «легендарной четверке» стало появление The Spiders, а в Латинской Америке группы Los Shakers — Кайо, Хьюго, Освальдо и Пелин. Эта группа достигла наибольших успехов в точном копировании внешнего вида и звучания Beatles, тогда как The Spiders отказались от исполнения собственных версий «Please, Please Me», «She Loves You» и других песен и постепенно выработали очаровательный своей наивностью собственный стиль, отсутствовавший у большинства подобных музыкантов — даже если их солист Масааки Сакаи не очень понимал, о чем поет, если не считать песен собственного сочинения, которые хотя и основывались на музыкальных тенденциях Лондона, но исполнялись на японском языке и не столь энергично и при этом все равно выглядели достаточно дерзко в свете неодобрения поп-музыки властями, которое выразилось в спровоцированных массовых демонстрациях протеста, направленных против поклонников Beatles, летом 1966 года в течение трех дней до отказа заполнявших токийский храм боевых искусств Будокан.
    После приезда Beatles в Японию The Spiders совершили гастрольное турне по Европе, тогда как Los Shakers предпочитали укреплять свои позиции дома. Тем не менее их исполнение английского бита отличалось большей мелодичностью. Более того, абсолютно точное и нейтральное произношение при исполнении английских песен делало вполне уместным их появление на сцене «Star-Club» или «Каверн» еще примерно в 1963 году — точно так же, как американская группа Her Majesty's Coachmen со своими котелками и первым синглом «Money» вполне комфортно чувствовала бы себя на сцене «The Iron Door» вместе с The Searchers.
    Coachmen соперничали с Dragons из Сакраменто, a The Creatures из Мериленда могли заменить The Zombies в Сент-Олбани — несмотря на то, что звук их электрооргана напоминал дребезжание жестяного ведра. Примерно так же звучали другие группы из Мичигана и Кентукки. Аналогичным образом отрастили волосы и начали копировать внешний вид и звучание Beatles The Gants из Миссисипи и The Dave Clark Five — они выпустили две имевшие успех в США композиции группы, в которых солист Сил Херринг имитировал лондонское произношение, точно так же, как он копировал ливерпульский акцент в «Rain», второй стороне выпущенного в 1966 году сингла Beatles.
    К северо-востоку от Нью-Джерси успехом пользовался певец и барабанщик The Redcoats Джон Спирит — в 1963 году в составе группы The Ran-Dells он попал в лучшую американскую двадцатку с песней «Martian Hop». Затем Джон услышал Beatles и организовал группу The Redcoats, в которой сам играл роль Джона Леннона, а гитарист Майк Берк — Пола Маккартни. Своего Джорджа Мартина они нашли в лице Стивена Раппопорта, продюсера «Martian Hop», и довольно успешно копировали песни Beatles середины шестидесятых годов — точно так же, как более удачливый местный квартет The Knickerbockers сумел в 1966 году попасть в чарт с композицией «Lies».
    Не столь успешными оказались поспешно выпущенные диски таких групп, как The American Beatles, The Bug Men, John And Paul, The Manchesters, The Wackers и The Beatletters, — некоторые из них не вышли за пределы телевизионных л звукозаписывающих студий и являлись жалкими поделками музыкантов, которые за чашкой кофе сетовали на англичан, о которых все только и говорят.
    Что касается более упорных субъектов, стремившихся заработать на Beatles и английском бите, то их короткие карьеры обычно ограничивались местной аудиторией, редкими трансляциями на региональных радиостанциях и, возможно, парочкой синглов, демонстрировавших удручающие музыкальные способности, не соответствующие непомерным амбициям, — пока молодые люди не успокаивались, примирившись с работой, супружеским ложем, Вьетнамом, и переставали жаждать славы от еще одного заполненного грохочущей музыкой вечера в местном баре.
    До явления, которое вошло в историю поп-культуры под названием «английского вторжения», ни один артист из Соединенного Королевства, не говоря уже о подражателях, не добивался серьезного успеха в Северной Америке. Последним таким примером была выступавшая с Билли Фьюэри группа The Tornados, занявшая первое место в американском Hot 100 со своей завораживающей «Telstar». Соответствующий долгоиграющий диск, продюсером которого выступил Джо Мик, тоже хорошо продавался, пока его дальнейшее продвижение не было остановлено неудачной стратегией отказа от гастролей по всей стране.
    Тем не менее после знаменательной высадки Beatles 7 февраля 1964 года в аэропорту Идлвилд Британия стала главным поставщиком поп-музыки не только на Американском континенте, но и во всем мире. Теперь этот аэропорт называется аэропортом «Кеннеди», поскольку в тот же ноябрьский день 1963 года, когда британские газеты объявили о намечающихся гастролях Beatles в США, в Далласе был убит президент США Джон Ф. Кеннеди. Об этом будет петь Джерри Ли Льюис в своей живой, в стиле Макдонегалла, композиции 1966 года «Lincoln Limousine», которая остается моей любимой песней, посвященной умершей знаменитости. Особенно меня трогает незатейливая строка: «Боже, лучше бы он остался дома», а также слова о «винтовке за 20 долларов» и трюизм «никому не дано знать, кто твой враг, а кто друг».
    Сам Джерри Ли получил гонорар за сочинение «Lincoln Limousine», однако прибыль от альбома «John Fitzgerald Kennedy: A memorial Album» (в который полностью вошла инаугурационная речь президента) была перечислена в благотворительный фонд Джозефа Кеннеди — младшего для людей с отставанием умственного развития. Альбом был записан всего за полдня на одной из нью-йоркских радиостанций, и его четыре миллиона копий разошлись меньше чем за неделю.
    Затем тема Джона Фицджеральда Кеннеди прозвучала во втором долгоиграющем диске «The Presidential Years», ставшем хитом после того, как сорокопятка «The Voice of The President» с трудом пробила себе дорогу в меню музыкальных автоматов среди сентиментальных баллад и калифорнийской музыки «серф», которые в то время доминировали в американском радиоэфире. Ведущими исполнителями этого жанра были The Beach Boys, прославлявшие спорт и соответствующую музыку серф — лихую гонку с пыхтящим рок-н-роллом, на который накладывался более впечатляющий, чем у Beatles, вокал.
    К огорчению Beach Boys и других лидеров поп-музыки, появление Джона, Пола, Джорджа и Ринго сопровождалось беспрецедентной для того времени рекламной кампанией. Затем, 1 января 1964 года, «I Want To Hold Your Hand» (первый диск Beatles, который готовился к выпуску) вошел в Top 100, а в течение нескольких месяцев он и вновь продвигаемые «Love me Do», «Please, Please Me» и «She Loves You» поднялись до первых мест хит-парадов. Даже вторые стороны первых двух дисков попали в Top 40. Самая успешная до 1964 года композиция, «From Me To You», смогла подняться лишь до скромного 41–го места.
    Пришельцы из Британии настолько заполонили Hot 100, что Брайан Уилсон из Beach Boys почувствовал угрозу и одновременно прилив творческого вдохновения. «Я сразу же понял, что все изменилось и что, если The Beach Boys собираются выжить, нам нужно стараться изо всех сил, — писал Уилсон в 2001 году. — Посмотрев концерт Beatles, я понял, что мы не можем соперничать с ними на сцене. Можно лишь попытаться делать лучшие, чем у них, записи. Отец всегда воспитывал во мне дух соревновательности, и Beatles, как мне кажется, пробудили его».
    «Лучше всего у меня получается тогда, когда я пытаюсь превзойти других поэтов-песенников и композиторов, — заметил он в одном из интервью в 1964 году. — Возможно, самой главной побудительной причиной сочинения новой песни является желание преодолеть чувство аутсайдера». «Несмотря на то, что альбом 1965 года „Beach Boys Party“ должен был включать в себя три песни Beatles, композиция „Fun Fun Fun“ была продолжением их предыдущей работы, — отмечал продюсер из Нью-Йорка Фил Спектор, — Брайана интересовали не деньги, а как его песня будет выглядеть на фоне Beatles».
    Что бы ни думали Уилсон, Спектор и другие деятели звукозаписывающего бизнеса в США, средства массовой информации утверждали, что легкая победа Beatles в Америке была противоядием как от невыразительных хит-парадов, так и от мрачной зимы 1964 года, последовавшей после убийства Кеннеди. «Дети везде хотят одного и того же и наблюдают за тем, что мы делаем в Англии; и поэтому нет никаких причин, чтобы что-то менять в Америке» — так Леннон откровенно ответил на вопрос, почему большинство основных американских групп — и множество менее известных — добилось относительного успеха в не охваченных чартами Соединенных Штатах и Канаде.
    После Beatles Новый Свет стал сходить с ума по таким английским группам, как The Dave Clark Five, Freddy And The Dreamers и Herman's Hermits. Более традиционные Zombies едва не заняли первое место в американском Hot 100 с композицией «She's Not There», единственной вошедшей в лучшую британскую двадцатку под номером 11. В 1965 году «Tell Her No», не попавшая дома в Top 40, появилась в лучшей американской десятке, чему способствовал сдержанный имидж Zombies и регулярные поездки в США. «She's Coming Home» и «I Want You Back» тоже стали хитами, хотя и не такими популярными.
    Для взрослой Америки Zombies — подобно группам под управлением Дейва Кларка, Фредди и Хермана — выглядели приемлемым компромиссом по сравнению с «волосатыми чудовищами», такими, как Rolling Stones, The Pretty Things, Kinks и Them. В 1965 году американские власти дружно отказывали в визах всем длинноволосым англичанам, желающим пропагандировать разврат и мерзость на святой земле Дяди Сэма. Тем не менее британские группы в городках Среднего Запада даже в ночные часы приветствовались сотнями подростков, большая часть которых была в сопровождении взрослых, которые не возражали, чтобы те тратили карманные деньги, скажем, на шестидолларовую пластинку Beatle Breath или «My Boyfriend Got A Beatle Haircut» Донны Линн.
    Первая американская сорокопятка, посвященная Beatles, не стала последней. Однако помимо хвалебных гимнов — «Santa Bring Me Ringo» Кристин Хантер, «You Can Hold My Hand» группы The Beatlettes и т. п. — были и такие, как «То Kill A Beatle», полный мрачных предчувствий сингл в исполнении некоего Джонни Гарнера. Текст песни написан от лица американского подростка, который мучается безумной ревностью, потому что все девушки в школе просто сходят с ума по новой сенсации из Англии.
    Меньшим грехом можно считать «Beatles You Bug Me» и «The Beatles' Barber», предназначенные для обладателей «мужественной» внешности — в Австралии и США, — которые во всеуслышание заявляли, что ночью проникнут в гостиничные номера группы и отрежут девчоночьи локоны британских музыкантов, убежденные, что акция будет одобрена теми добропорядочными гражданами, которых выводит из себя любая мужская прическа длиннее «ежика».
    Такое отношение повысило рейтинг английского бита среди элиты. Известная композиция «House Of The Rising Sun» в исполнении Animals укрепила решение певца Боба Дилана, выступавшего в стиле фолк, в необходимости «быть более энергичным», а Энди Уорхолл пробирался за кулисы концертного зала «Brooklyn Fox» для того, чтобы «быть рядом с Yardbirds». Проявив деловую хватку, многие важные персоны американской индустрии музыки верно определили назревающую потребность в еще одном английском достижении и отправились за океан, чтобы застолбить участки на ниве культуры.
    Наиболее явственно восхищение всем английским проявилось в одну из недель 1964 года, когда две трети участников американского хит-парада Hot 100 имели британское происхождение, а девять мест в лучшей канадской десятке занимали Beatles. Потребность во всем, что было связано с «легендарной четверкой», стала настолько ненасытной, что Тони Шеридан приобрел гораздо большую известность, чем при любом ином развитии событий, — повторное издание «My Bonnie» разошлось более чем в 1 миллионе экземпляров. Другие песни Шеридана с музыкальной точки зрения представляли большую ценность, однако именно треки, которые он записал тем туманным утром 1961 года с Джоном, Полом, Джорджем и Питом, позволили ему продлить свою карьеру в мире звукозаписи вплоть до сегодняшнего дня.
    «Какое-то время ко мне проявляли интерес в Британии и Штатах, — пожимал плечами Шеридан, — но никто особенно не старался меня продвинуть. Я даже гастролировал в Австралии одновременно с Beatles. Затем я вернулся в Англию, где некоторое время выступал с одиночными концертами. Но нигде у меня не было шансов заработать такие деньги, как в Германии».
    Тем временем бывший ударник Beatles уже извлек выгоду из своей близости к знаменитой четверке, организовав месячные гастроли своей группы Pete Best Combo по Северной Америке — в основном Канаде. Для многих людей Пит всегда оставался «пятым битлом», однако этим нелепым титулом иногда называли и Синтию Леннон — после того как «Confidential», желтая газетенка из Голливуда, занимавшаяся распространением слухов о мире шоу-бизнеса, сообщила своим читателям, что Синтия однажды выступала в роли вокалистки группы.
    Но и без этих дешевых сенсаций в США немедленно образовался клуб поклонниц Синтии Леннон, ежемесячно выпускавший пухлый бюллетень. «Они писали о том, какое платье я надевала на премьеру фильма и что и где я говорила, — рассказывала мне Синтия в 1996 году. — Они были очень милы. Я была всего лишь домохозяйкой, но особенной домохозяйкой — пока развод не отделил меня от Beatles».
    Как показывает появление подобных клубов, «британское вторжение» было связано не столько с главными действующими лицами, сколько с поведением самой американской публики, которая, назвав это явление выдающимся, проявляла необыкновенный фанатизм, оставляя далеко позади страстных битломанов в традиционно сдержанной Британии.
    Дома слава «легендарной четверки» неуклонно росла, поэтому любая непосредственная связь с ними стала ценным средством получить свою долю признания и денег. В марте 1964 года на показе первого фильма Beatles «A Hard Day's Night» после восемнадцатилетнего отсутствия появился давно забытый Фредди Леннон, в то время работавший швейцаром в одном из отелей Суррея. После короткой беседы с ошеломленным Джоном он ушел; затем ему на работу пришел денежный перевод — от Джона. Фредди на этом не остановился, продав историю своей жизни журналу «Titbits», а затем записав в 1965 году для лейбла «Pye» сингл собственного сочинения «That's My Life (My Love And My Home)», соединенный с «The Next Time You Feel Important» (старая песня Веры Линн) — в сопровождении бывших Vernons Girls и обрадовавшихся гонорару за запись Folkestone's Loving King, ветеранов гастрольных турне по Британии, чьи имена размещались в самом низу афиш и которым не гарантировался приличный ночлег.
    из-за магического действия фамилии исполнителя сингл «That's My Life» довольно часто звучал в эфире радиостанций и близко подобрался к британскому хит-параду Тор 50. Ходят слухи, что Брайан Эпштейн — по настоянию Джона — препятствовал его дальнейшему успеху. Фредди был твердо намерен объясниться с Джоном и приехал в «Кенвуд», поместье в стиле Тюдоров, где проживали Джон, Синтия и Джулиан. Оставшийся за закрытой парадной дверью разочарованный Фредди не смог понять, почему сын и наследник остался глух к его попыткам сближения. Так началась семейная вражда, которой не суждено было прекратиться.
    Многие другие люди, имевшие больше шансов извлечь выгоду из популярности Beatles, тоже столкнулись с трудностями. The Fourmost заключили восьмимесячный контракт на участие в концертах варьете в лондонском «Палладиуме», частым посетителем которого был Джон. Несмотря на то, что представление в основе своей было комедийным, за кулисами царила печаль. У гитариста Майка Милварда обнаружили рак. Его пытались лечить методами радиоактивной терапии, в результате чего у него развилась лейкемия.
    С упрямой настойчивостью — шоу должно продолжаться — он отказывался распустить группу. Если во время поклонов у него со лба падала прядь волос, обнажавшая облысевший череп, он незаметно прикреплял ее при помощи клейкой ленты. Утратив былое хладнокровие, Майк спросил бас-гитариста Билли Хаттона, не пора ли признать себя побежденным. «Я согласился с ним, — вспоминал Хаттон, — и это было самое трудное согласие в моей жизни». В Чеширской больнице Майку уже ничем не могли помочь, и 7 марта 1966 года он скончался.
    В следующем месяце в Ливерпуле состоялся концерт в память о Майке, в котором должны были принять участие «звезды шоу-бизнеса», однако большинство составляли те, кто не успел вскочить в уходящий поезд 1963 года, — призраки прошлого, до сих пор исполняющие «Twist And Shout», «Hippy Hippy Shake» и другие анахронизмы. Когда тонул «Титаник», музыканты его оркестра продолжали играть, пока не скрылись под водой. Тихой ночью посреди Атлантики вы и сегодня можете различить тихую мелодию, как будто доносящуюся из приложенной к уху морской раковины.
    В тот вечер, когда Beatles выступали перед 60–тысячной аудиторией нью-йоркского стадиона Ши, Рори Сторм вихлял бедрами перед своей группой Hurricanes в танцевальном зале Сифорта.
    Возможно, именно из-за того, что Рори был превосходным шоуменом, ему не нашлось места в вышедшем в этом же году фильме «Ferry Across The Mersey», посвященном Gerry And The Pacemakers, основной сюжет которого разворачивался вокруг соперничества групп. Среди неудачников оказались и The Koobas. Кадры с их выступлением оказались на полу монтажной — это было не только обидно, но и оскорбительно. Возможно, эта неудача неожиданно обернулась благом, поскольку привлекла внимание к группе в то время, когда лодка мерсисайдского бита погружалась в трясину. Интригующее название запоздавшего с выходом фильма было прощанием Джерри с британской лучшей десяткой — и реквиемом по мерсисайдскому биту.
    В Соединенных Штатах огромным успехом пользовался четвертый сингл Билли Дж. Крамера «Little Children», но благоприятный шанс был упущен после того, как бывшие американские школьники Chad and Jeremy записали вышедшую только в США версию следующего сингла Джимми «From The Window», написанного Маккартни. К тому же желанию Крамера улучшить свой имидж препятствовало его прошлое увлечение юмористическими представлениями и другими подобными выступлениями — 1965 год начался его первой серьезной неудачей с «It's Gonna Last Forever» и связанным с ней уходом почти всех музыкантов первого состава Dacotas. Последним хитом Крамера стал сингл «Trains And Boats And Plains», который в хит-параде остановился на восемь строчек ниже, чем версия, исполненная композитором Бертом Бакараком.
    К тому времени The Beatles остались единственными музыкантами из Ливерпуля, для которых высшие позиции в чартах воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Журнал «Mersey Beat» тоже прекратил свое существование — в марте 1965 года его поглотил «Music Echo», в котором музыке Ливерпуля отводилась всего одна страница. Это отражало спад интереса — даже в самом Ливерпуле — к квартетам, которые трясут нечесаными гривами и завывают со сцены.
    «Выпуск „Mersey Beat“ всегда сталкивался с трудностями, — жаловался Билл Харри, — но мы не отступали. В конечном итоге мы довели тираж до 75 тысяч экземпляров в неделю и превратили издание в национальное. Первая обложка с фотографией Rolling Stones появилась в 1963 году в „Mersey Beat“. Затем к делу подключился Брайан Эпштейн. Поначалу он оставил все как было — роль главного редактора по-прежнему выполнял я. Но затем он стал вмешиваться: отдавал колонку слухов одному из лондонских репортеров, настаивал на том, чтобы на обложку помещали довольно заурядные снимки тех, кто поднялся на вершину хит-парада, вместо того чтобы изобразить там нечто более впечатляющее».
    «В первую неделю мы согласились с его просьбой, и у нас появилась та же фотография — группы The Kinks, — что и в журналах „Disc“ и „Record Mirror“, но Брайан настаивал на продолжении такой недальновидной политики. Я ответил, что он сошел с ума и что я не собираюсь больше потакать его глупым идеям. С этими словами я вышел из кабинета и больше никогда туда не возвращался».
    Несмотря на то, что фотографии The Searchers часто украшали обложки номеров «Mersey Beat» — и других национальных музыкальных журналов, — они вскоре навсегда покинули лучшую британскую двадцатку. Последней их композицией, вошедшей в хит-парад, была «Take Me For What I'm Worth», давшая название их последнему диску 60–х годов, который содержал большое количество оригинальных композиций группы, в большинстве своем вышедших Из-под пера барабанщика Криса Кертиса, чей уход в 1966 году способствовал тому, что судьба отвернулась от группы.
    Но даже в тяжелые времена, когда их песни перестали фигурировать в чартах, The Searchers продолжали выпускать отличные вещи, которые звучали как хиты — и вполне могли бы стать ими, если бы название группы не висело у них камнем на шее. «В то время мы брели ощупью в темноте, — вспоминал Фрэнк Аллен, который в 1964 году заменил Тони Джексона, — и удача покинула нас».
    The Searchers теряла популярность, a Beatles неуклонно продолжали путь наверх — любыми средствами. «I Feel Fine», первый номер хит-парада в холодном и мокром декабре 1964 года, начиналась с гудения, напоминающего звук электробритвы — результат средней по глубине обратной связи. Летом следующего года The Kinks повторили этот прием в начале своей композиции «I Need You», второй стороны сингла «Set Me Free». В то же время The Who наслаждались успехом своего второго хита «Anyway Anyhow Anywhere», а сингл группы Yardbirds под названием «Shapes Of Things» и его обратная сторона «Your A Better Man Than I» 1966 года тоже были украшены эффектом обратной связи. В каждой из них простой трюк «I Feel Fine» превращался в эффективную мелодраму — Beatles подхватили идею конкурирующих групп так быстро, что публика считала, что она пришла к ним в голову первым.
    За несколько месяцев до «I Feel Fine» The Yardbirds, The Kinks и The Who использовали гитарную обратную связь для удлинения нот, усиления гармоники, а при необходимости и для создания диссонанса. Этот прием был подсмотрен Ленноном, когда The Kinks выступали в одном концерте с Beatles в Борнмуте 2 августа 1964 года. Под крики аудитории: «Мы хотим Beatles!» — гитарист Kinks Дейв Дэвис начал играть «You Really Got Me», недавно попавшую в чарты, и включил усилитель в режим обратной связи. Как писал его брат в автобиографии «Х-Ray», пронзительные ноты заглушили выкрики фанатов Beatles. Рэй Дэвис также заметил, что из-за кулис за ними наблюдал Джон Леннон.
    Ближе к Рождеству Леннон сочинил «I Feel Fine». «Это полностью мое, — настаивал он. — Первая запись с обратной связью. Готов поспорить, что никому не удастся найти запись — за исключением старых блюзов 1922 года, — в которой таким образом используется обратная связь. Поэтому я утверждаю, что Beatles раньше кого бы то ни было, раньше Хендрикса и Who, выпустили запись, в которой использовался эффект обратной связи».
    На диске сложное остинато исполнял Джон, а Джордж разучил его для сцены во время гастролей по всему миру, и это место стало наиболее агрессивным и нередко опасным; его глубина и богатство лежали за гранью визгливой истерии и безжалостного сверкания ламп-вспышек — особенно ярко это проявилось во время напряженного мирового турне 1966 года. Вкус кока-колы был везде одинаков, но они узнавали Канаду по королевской конной полиции, патрулирующей осажденный поклонниками отель, а Чикаго по пицце, которая в этом городе заменяла столь любимую британцами жареную рыбу с картофелем.
    Где бы они ни были, Джон, Джордж, Пол и Ринго обрушивали на зрителей 30–минутный поток невиданной ранее музыки через неподходящую, как правило, звуковую систему — это было больше похоже на праздник племени, чем на концерт. Перед выступлением обычно организовывались пресс-конференции, на которых музыкантам приходилось отвечать на вопросы по поводу их причесок и о том, когда собирается жениться Пол. Местные журналисты обижались на то, что «легендарная четверка» имеет смутное представление о стране, в которую они приехали, и уже давно перестала осматривать достопримечательности мест, куда занесла их лишенная какого-либо разнообразия жизнь.
    Тем не менее в Маниле, столице самого крупного острова Филиппинского архипелага, Beatles и сопровождающим их лицам пришлось почувствовать, где они находятся. 4 июля 1966 года они давали на футбольном стадионе два концерта — днем для 30 тысяч зрителей и вечером для 50 тысяч. В отеле Брайан Эпштейн получил приглашение на торжественный прием к супруге президента Филиппин Фердинандо Маркоса Имельде. Прием устраивался на следующее утро после концертов на стадионе во дворце Малаканаг для членов семей диктаторского правительства и военной хунты. Не понимая, что это не приглашение, а скорее приказ, Эпштейн не разбудил своих подопечных и позволил усталым музыкантам вволю выспаться перед отлетом из страны.
    На следующий день поклонники Beatles в международном аэропорту Манилы были удивлены, что им позволили подойти совсем близко и даже коснуться своих идолов — полиция разъяренного диктатора проявляла странную снисходительность, как бы ни вели себя фанаты по отношению к улетающим иностранцам.
    Открытая недоброжелательность граничила с оскорблением. Обеспокоенным музыкантам пришлось самим тащить свой багаж по отключенным эскалаторам и ждать на таможне, сталкиваясь с неприкрытой враждебностью чиновников. Наконец они выбрались на взлетную полосу, сели в самолет и с облегчением пристегнули ремни безопасности. Однако вылет задержали — Мэлу Эвансу и пресс-секретарю Тони Барроу пришлось вернуться в терминал, чтобы уладить неожиданно возникшие бюрократические формальности.
    Шиканье и свист толпы ясно дали понять Beatles — особенно Джону и Джорджу, — насколько нецелесообразно продолжать гастроли.
    В качестве постскриптума к этому эпизоду можно привести свидетельство Рода Арджента, когда несколько месяцев спустя The Zombies отважились на восемь концертов на Филиппинах. «Мы давали все эти бесконечные интервью, — вспоминал он. — И нас спрашивали, что мы думаем о Beatles. На следующий день все газеты писали о том, что Zombies назвали Beatles „невеждами и хулиганами, оскорбившими нашу первую леди“. Мы понятия не имели о том, что здесь произошло до нашего приезда!»
    Воспоминания о происшествии на Филиппинах были еще свежи, когда Beatles пришлось столкнуться с еще одной волной враждебности — скорее психологического, чем физического плана — во время американских гастролей. Причиной этого стали неосторожные слова Леннона относительно усиления безбожия в современном мире во время интервью лондонской газете «Evening Standard». Перепечатанные в журнале для подростков «Datebook» его заявления о том, что Beatles «сегодня популярнее Иисуса», что «христианство уйдет, исчезнет, отслужит», были восприняты более серьезными средствами массовой информации как беспардонное «богохульство» в стране, которая до их «британского вторжения» — и до того, как полковник Паркер, помыкая Элвисом, применил к тому «армейский стандарт», — привыкла к тому, что поп-звезда, как правило, лишена собственного мнения и управляется менеджером, являя собой назидательный пример честности, справедливости и американского образа жизни.
    В журналах для подростков и даже в некоторых своих высказываниях на дисках подобная звезда шоу-бизнеса повторяла банальные наставления людей среднего возраста — «слово родителей является законом», «нельзя ругаться» и все такое прочее — и демонстрировала почти полное отсутствие личных пороков. С мягким юмором любимец публики отвечал на вопросы о своем гардеробе, о предпочтениях в еде и о возрасте, в котором предполагает вступить в брак.
    Высказывания Леннона, балансировавшие на грани неприличия, стали буквально красной тряпкой для «белой деревенщины» южных штатов, которые в карикатурах изображались ограниченными и необразованными людьми — благодаря таким инцидентам, как избиение расистами черного музыканта Ната Кинга Коула во время его выступления в 1954 году перед разношерстной аудиторией в штате Алабама. Вслед за этим последовали зажигательные бомбы, брошенные в помещение одной из радиостанций Хьюстона парнями, которые возмущались ее радикальной антивоенной позицией. Их «правая» воинственность была окрашена благочестивым страхом не столько перед богом, сколько перед «главным», «тем, кто на небесах», «боссом райдеров» или, если кто-то из них удосужился заглянуть в словарь, «великим архитектором». К нему относились как к непритязательному философу прерий, некоему божественному координатору или как к оправданию дремучих предубеждений, среди которых было порицание длинных волос у мужчины. Как сказано в Послании к Коринфянам: «Не сама ли природа учит вас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него?»
    Именно здесь, в самом сердце «библейского пояса» США, были торжественно раздроблены тысячи дисков Beatles под оскорбительные комментарии местного диск-жокея. Другие акции протеста были такими же демонстративными. Новый долгоиграющий диск группы «Revolver» был исключен из списков 22 радиостанций юга страны, а страстные проповеди грозили громом небесным всем, кто придет на объявленные концерты Beatles, — хотя подтекст проклятий одной из радиостанций Мемфиса заключался в извращенной мести Брайану Эпштейну, неодобрительно отозвавшемуся о том, что она разгласила тайный (и впоследствии отмененный) договор о концерте Beatles в одной из студий города, где такие деревенские парни, как Элвис, Джерри Ли и Рой Орбисон, имели неограниченные возможности для выступлений.
    Бойкот на радио и враждебно настроенная аудитория — это еще пустяки по сравнению с письменными угрозами того, что божественный гнев — или кто-то из смертных, действующих по воле Всевышнего, — поразит Джона Леннона прямо во время концерта. Правда, практичные американские антрепренеры не посчитали это достаточной причиной для прекращения турне. Как бы то ни было, даже после того, как «То Kill A Beatle» заслуженно отправилась в мусорную корзину, ничего не произошло и в тех двух случаях, когда в адрес Beatles поступали угрозы. 20 августа 1964 года в управлении Центра конгрессов в Лас-Вегасе раздался телефонный звонок и неизвестный человек сообщил, что во время дневного концерта группы, состоявшегося в 16 часов, в здании была заложена бомба, но это сообщение не было воспринято достаточно серьезно, и вечерний концерт не отменили.
    Через восемнадцать дней портье отеля в Монреале, где остановились Beatles, соединил Брайана Эпштейна с человеком, который сказал, что пуля найдет Ринго Старра, как только он сядет за свою ударную установку на концерте в городском «Форуме». Эпштейн решил подстраховаться и нанял детектива, чтобы тот стоял рядом с помостом для ударной установки — возможно, чтобы преградить путь пуле. Подобно Питу Бесту, Ринго сидел низко, и тарелки располагались прямо над ним. Никого не беспокоило, что играть было неудобно, да и кто мог услышать его — или выстрел — в этом бедламе?
    В августе 1966 года круги этой «священной войны» пошли все дальше, и опасность стала постоянной. «Статья в „Evening Standard“ была написана очень ответственной журналисткой, Морин Клив, и цитата приводилась в правильном контексте, — восклицал Тони Барроу. — Джон заявил, что в данный момент поп-группа привлекает к себе большее внимание, чем бог. И действительно, на концерты приходит гораздо больше людей, чем в церкви. Эта фраза была вырвана из контекста и в этом отношении стала настоящей антирекламой».
    Последняя попытка уменьшить ущерб была предпринята на пресс-конференции, которая состоялась за несколько часов до первого концерта в Чикаго. Там Джон был вынужден сделать заявление, которое большинство присутствующих восприняли как извинение. «Я впервые видел, что он нервничает на пресс-конференции, — заметил Барроу. — Вероятно, он действительно не понимал, за что нужно извиняться». Леннон сказал собравшимся журналистам: «Мне жаль, что я сболтнул…»
    Гастроли на севере страны прошли без всяких неожиданностей, если не считать пикета куклуксклановцев у стадиона в Вашингтоне. Однако анти-битловские настроения были уравновешены значками с надписью «Я люблю Джона», пользовавшимися огромной популярностью. Тем не менее Брайану Эпштейну кто-то позвонил из телефона-автомата и пообещал, что один или несколько музыкантов найдут свою смерть на концерте в Мемфисе. Концерт все же состоялся — несмотря на взорвавшийся прямо на сцене фейерверк. Отдых от такой напряженной жизни Beatles находили лишь в самолете во время перелетов из города в город.
    Более коварной была — и продолжала оставаться — другая угроза. Одна немецкая fraulein утверждала, что отцом ее ребенка является один из музыкантов Beatles. Именно поэтому группа не выступала в Германии с 1962 года, когда они работали в клубе «Star-Club», по 1966 год, когда состоялся их концерт в «Ernst-Merk-Halle». Они даже отказывались от заманчивого предложения появиться на телевизионном шоу «Beat Club», не менее популярном, чем «Ready Steady Go». Именно поэтому Dave Dee, Dozy, Beaky, Mick And Tich пользовались на немецком рынке большим успехом, чем у себя дома, — до такой степени, что на 3000 голосов опередили Beatles в голосовании на лучшую группу, проводившемся журналом «Bravo».
    Тем не менее с учетом всех персональных и личных проблем, не дававших покоя группе, остановка в Гамбурге 26 июня 1966 года показалась им отдыхом в спокойном оазисе после тяжелого путешествия вокруг всего земного шара. Пребывая в веселом настроении, Леннон по-дружески принимал старых приятелей за кулисами зала, охранявшимися не хуже, чем Форт-Нокс. Правда, несмотря на все дружелюбие Леннона, у Астрид Кирхгерр возникло ощущение, что он не прочь, чтобы она вновь появилась в его жизни. Но он не мог вернуть 1961 год, когда…
    Внезапно наступила тишина — Астрид, Ли Кертис, Берт Кемпферт и все остальные молча смотрели на Джона, раздумывая, адекватен ли он. После все расслабились — пока он не рискнул столкнуться с призраком Стюарта Сатклиффа во время ночной прогулки по старым притонам, все еще сохранившимся на улице Рипербан.
    Затем компания вернулась на вечеринку, где громадное число гостей решили, что Beatles уже достаточно проявили себя, и поэтому рассказывали байки о том, что Рори Сторм сказал Бруно Кошмидеру в «Кайзеркеллер» в 1960 году, а также вспоминали старые обиды. Теперь все это казалось таким далеким: «Индра», лорд Вудбин, Рики Ричардс, клуб «Top Ten», «The Graduates», Пит Бест, Am't She Sweet, Johnny And The Hurricanes…
    Два месяца спустя Beatles сыграли свой последний концерт — в Сан-Франциско. Несмотря на все совместные испытания и победы, связывающие их узы начали постепенно ослабевать. Джон продолжал играть центральную роль в Beatles, но у него появились и собственные проекты, среди которых немаловажную роль играли «In His Own Write» и «Spaniard In The Works», две тонкие, но имевшие огромный успех книжки стихов, рассказов и рисунков. Кроме того, он сыграл эпизодическую роль в фильме «How I Won The War», который вышел в широкий прокат в период между преждевременной смертью Брайана Эпштейна в августе 1967 года и интересным, но довольно скучным телевизионным спектаклем «Magical Mystery Tour», продюсером которого выступил Джон. После этого дорога могла вести только вниз, но пластинки Beatles продолжали продаваться в огромных количествах.

9. «Управляемый хаос»

    Путешествие к тому Джону Леннону, в котором едва узнавался музыкант из Мерсисайда образца 1962 года, началось за несколько недель до последнего гастрольного концерта 1966 года, когда он принимал наркотики, чтобы взбодриться перед концертом, и курил «косячок», помогающий снять напряжение.
    По утверждению Леннона, у него с собой было несколько «косячков» — сигарет с марихуаной, — когда 26 октября 1965 года он, Старр, Маккартни и Харрисон, одетые в строгие костюмы, на черном «Роллс-Ройсе», пробивавшемся сквозь восторженную толпу, прибыли в Букингемский дворец для получения орденов Британской империи. «Для меня принятие ордена было одной из величайших шуток в истории этих островов», — впоследствии говорил Леннон.
    О том, что процедура награждения вызывала у Джона отвращение, свидетельствуют его слова о том, что в ожидании аудиенции у королевы, которая была назначена на 11.10, четверо музыкантов укрылись в одном из туалетов дворца, чтобы выкурить одну из сигарет с марихуаной. Однако воспоминания Леннона могут представлять собой попытку укрепить свой имидж рокера-бунтаря. Его версия опровергается Джорджем Харрисоном, который настаивает, что курили они не наркотик, а обыкновенные сигареты. Как бы то ни было, все четверо национальных героев выглядели абсолютно нормально и во время беседы с королевой, и при обсуждении утреннего события на пресс-конференции в «Savile Theatre» в Уэст-Энде.
    Возможно, обычные репортеры все равно ничего бы не заметили. Незнакомая с действием, названиями и жаргоном запрещенных наркотиков, радиостанция Би-би-си преспокойно транслировала сингл «Неге Comes The Nice» группы The Small Faces — там шла речь об ошеломляющем воздействии сульфата амфетамина («спид»), — а также «Rainy Day Women Nos 12 & 35» Боба Дилана с припевом «все должны одуреть от наркотиков». Однако композиция 1966 года «Heroin» группы The Velvet Underground не имела шансов попасть в эфир. Кроме того, телерадиовещательная корпорация неодобрительно относилась к «Eight Miles High» группы The Birds, а впоследствии даже к таким песням Beatles, как «Tomorrow Never Knows», «A Day In The Life», «Lucy In The Sky With Diamonds» и «I Am The Warlus», — деление на «мы» и «они» усилилось после того, как «легендарная четверка» перешла на позицию сторонников легализации марихуаны и помогала в выпуске «We Love You», сорокопятки Rolling Stones, вышедшей вслед за знаменитым налетом полиции на дом гитариста группы Кейта Ричардса в Суссексе.
    В 1967 году пародия «LS Bumble Bee» в исполнении Питера Кука и Дадли Мура была показательной — в смысле известности, если не использования диэтиламида лизергиновой кислоты (ЛСД). В определенной степени воздействие «кислоты» усиливалось световыми и прочими визуальными эффектами в переживавших второе рождение клубах андеграунда-таких, как «Middle Earth» в Лондоне, «Paradise» в Амстердаме и «Fillmore East» в Нью-Йорке, — где музыканты обрушивали бесконечный поток звуков на впавших в транс хиппи или кружащихся танцоров, чье сознание было затуманено сверхъестественными ощущениями и сюрреалистическими образами.
    На Западном побережье США ЛСД был более популярен, чем в Европе. Он подпитывал музыку таких групп, как Jefferson Airplane и The Grateful Dead, лидеров философии «цветов» из Хайт-Эшбери, района Сан-Франциско, превратившегося в такую же Мекку поп-музыки, как Ливерпуль. В Лос-Анджелесе наркотические галлюцинации явно прослеживались в альбоме Брайана Уилсона «Smile», незаконченном шедевре, отрывки из которого вошли в последующие альбомы «Beach Boys».
    Несмотря на то, что Брайан Уилсон внимательно изучал произведения своих британских конкурентов, он слышал лишь отдельные треки нового альбома Beatles «Rubber Soul», звучавшие в эфире, а полностью познакомился с альбомом лишь через несколько недель после его выхода в США в декабре 1965 года — один из друзей привез Брайану копию. «Когда я впервые прослушал „Rubber Soul“, — вспоминал Уилсон, — то был настолько потрясен, что не спал две ночи. Самое сильное впечатление на него произвели „Girl“ Джона и „Michelle“ Пола, а также общая атмосфера, которую он описывал как „религиозное, чистое, духовное звучание“».
    Прослушав «Rubber Soul» четыре раза подряд, Уилсон сказал своей жене Мэрилин: «Я собираюсь сделать величайший альбом рок-н-ролла». Почти сразу же он начал работу над будущим «Pet Sounds», который будет соперничать с «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band», вышедшим в 1967 году, и в конце столетия крупнейшие печатные издания назовут его, наряду с «Revolver», «величайшим альбомом всех времен».
    В телевизионном документальном фильме 1995 года Брайан рассказывал: «Мы молились о том, чтобы получился альбом, сравнимый с „Rubber Soul“. Но в нашей молитве не было ничего эгоистичного — и все получилось. „Pet Sounds“ был сделан очень быстро». Коммерческий успех альбома не мог соперничать с успехом «Rubber Soul», но этот диск был с восторгом принят критикой, что заставило Beatles нервно оглядываться — Пол Маккартни назвал своим «реальным соперником» именно Пола Уилсона, а не Rolling Stones.
    Помимо того, что Beatles стали третьими в ежегодном списке самых популярных артистов журнала «Musical Express», уступив первенство Rolling Stones, а также пропустили вперед Dave, Dee, Dozy, Beaky, Mick And Tich в аналогичном списке журнала «Bravo», обида усугубилась тем, что в опросе NME 1966 года они заняли второе после Beach Boys место в разделе «лучшая вокальная группа». «Им повезло, — ухмылялся Ринго Старр. — В последнее время мы не очень много записывали, и поэтому у них было время, чтобы выпустить что-то приличное».
    Старр имел в виду не только «Pet Sounds», но и «карманную симфонию» Брайана Уилсона «Good Vibrations», занимавшую первые места в чартах. Это был трек из альбома «Smile», который, по мнению Брайана Уилсона, должен был превзойти как «Rubber Soul», так и «Pet Sounds», однако одним из факторов, заставивших прервать работу над ним, стал выпуск «Sgt Pepper's Lonely Hearts Club Band». «Когда я услышал его, — вспоминал Брайан Уилсон, — то понял, что Beatles нашли способ действительно развернуть рок в другом направлении. Это заставило меня жутко нервничать», кроме того, стало толчком к уходу Уилсона на два десятилетия в пропитанную ЛСД психологическую пустыню.
    Джон Леннон, что бы ни говорили его обожатели, тоже был хорошо знаком с ЛСД и был самым активным потребителем этого наркотика среди музыкантов Beatles. Наркотики были частью философии «вседозволенности» — некоторые определяют ее как нигилизм, — господствовавшей в Лондоне на протяжении многих месяцев до того, как в январе 1966 года Джона «подцепил» один из случайных знакомых Джорджа Харрисона. Гитарист группы The Pretty Things Дик Тейлор вспоминал: «Когда в 1966 году я жил в Фулхеме, студенты из квартиры наверху организовывали эти закрытые вечеринки — теперь вы назвали бы их оргиями, — где принимали еще не запрещенный ЛСД. Лично я относился к этому с чрезвычайной осторожностью».
    «Мне было хорошо от „кислоты“, — возражает певец группы Фил Мей, — но у других людей возникали проблемы. Джон Леннон не относился к ним, и причины, по которым он продолжал употреблять ЛСД, поначалу были теми же, что и у Эрика Вердена из The Animals: „Я хотел испытать все. Именно поэтому я в первый раз попробовал ЛСД. Нет, не так. Я принял его просто для того, чтобы ощутить кайф“. Это было яблоком раздора между Берденом и его новым другом Фрэнком Заппой, лидером группы The Mothers Of Invention, который с горечью замечал: „Все сходились во мнении, что невозможно заниматься творчеством, не принимая наркотиков“. Тем не менее „психоделические“ искажения психики от приема ЛСД уносили Леннона к необыкновенным высотам творчества — и так далеко от пресловутого „Twist And Shout“, что завсегдатай „Каверн“ и представить себе не мог».
    В это время он сознательно — и вновь благодаря Джорджу Харрисону — обращался к музыке других культур, то есть к тому, что можно обозначить термином «мировая музыка». Правда, Beatles были не первыми поп-звездами, ставшими на этот путь. Так, например, в 1963 году Рольф Харрис уже вплетал didgeridoo в богатую ткань западной поп-музыки, а вышедший в 1964 году альбом Сержа Гинзбура «Percussions» демонстрировал близкое знакомство с музыкой африканских племен. Более того, Розмари Сквирс, постоянная участница программ легкой музыки Би-би-си, еще до Альмы Коган увлеклась тибетской музыкой, а затем с 1972 по 1975 год была секретарем Общества британско-тибетской дружбы.
    Beatles преклонялись перед Индией. ЛСД оказывал различное воздействие на каждого музыканта группы в том, что касалось восприятия классических традиций индийского субконтинента. Леннона завораживали протяжные раги, дополнявшие наркотические грезы и впечатления от чтения различных философских книг, купленных в индийской книжной лавочке на Пиккадилли. Он тоже приобрел ситар, но, в отличие от Джорджа, всегда относился к нему просто как к необычной гитаре.
    Интерес Джона и других музыкантов Beatles к Индии был на руку тем фирмам, которые торговали восточными товарами на Западе. Более того, к этой моде примкнули музыканты, от которых этого ждали меньше всего. Исполнявший классический джаз барабанщик Бадди Рич, к примеру, для записи альбома 1968 года объединился с игравшим на барабанах-таблах Алла Ракха — хотя альбом «Rich A La Rakha» был в такой же степени заслугой Рави Шанкара (у которого Джордж Харрисон брал уроки игры на ситаре), поскольку он сочинил и исполнил (если не считать импровизаций) большую часть музыки.
    Другим катализатором этого сотрудничества стал джазовый флейтист Пол Хорн, европейский последователь Махариши Махеш Йоги, чей международный авторитет — как и Шанкара — был поднят при помощи Beatles. Однако это произошло лишь после переломного 1967 года, когда рок-музыка поспешно миновала свой классический период, возвысившись от чего-то малоинтересного до настоящего «Священного Писания», и взгляд на поп-музыку как на достойное интеллектуальное занятие значительно укрепился. Наиболее долговременным эффектом можно считать тенденцию, проявившуюся в том, что группы стали привлекать внимание публики «концептуальными» альбомами и прочими солидными эпическими композициями, которые невозможно втиснуть в десятиминутное выступление во время совместных гастролей с Хелен Шапиро.
    Крики и истерика теперь сменились сосредоточенным «восприятием», поскольку привлекательность группы уже определялась не широкими улыбками и обтягивающими джинсами, а длинными экстраполяциями как из собственного последнего альбома, так из альбомов других групп, которые записывались на студии в течение нескольких месяцев и которые было практически невозможно воспроизвести на сцене при помощи обычных инструментов бит-группы.
    Совершенно очевидно, что Beatles, прекратившие концертную деятельность, находились на передовых позициях этого нового подхода к звукозаписи — особенно после того, как Джордж Мартин в 1965 году ушел из EMI и основал собственную звукозаписывающую компанию AIR, переманив к себе Рона Ричардса. Апофеозом его профессиональной деятельности стал альбом «Sgt. Pepper».
    Совместное детище Мартина и Beatles, альбом был признан важной вехой в развитии поп-музыки. Многие — и особенно в Соединенных Штатах — не просто слушали последний диск Beatles, а делали это в темноте, на другой скорости и в обратном порядке. Каждый дюйм этикетки и конверта тщательно изучался слушателями в поисках скрытого послания, которое превратило бы их в «посвященные» и творчески необычные личности, подняв до уровня Джона, Пола, Джорджа и Ринго.
    Все безвозвратно изменилось, даже прошлое. Призыв «come on, come on» и ответную фразу в песне «Please, Please Me» один из музыкантов Clayson And The Argonauts в 1977 году интерпретировал как тщетную мольбу Леннона о начале менструации у Синтии, что свидетельствовало о его страхе перед нежелательной беременностью жены. Такая банальная и приземленная тема могла стать предметом многочасовой бессмысленной дискуссии для фанатов Beatles — не говоря уже о случайной ошибке в тексте написанной в 1965 году «You've Got To Hide Your Love Away», которую Леннон решил не исправлять, потому что «псевдоинтеллектуалам это нравится». Более того, в его «Glass Onion» 1968 года вообще отрицалось существование скрытого подтекста у Beatles — они лишь специально вставляли ложные намеки и вводящие в заблуждение цитаты из своих песен, «просто чтобы еще больше сбить всех с толку».
    Возможно, «Glass Onion» представлял собой двойной блеф, поскольку не было никаких причин подводить черту под списком «нераскрытых» тайных откровений. Самые явные намеки были связаны с альбомом «Sgt. Pepper» и широко распространившимися к концу 60–х годов слухами, что Маккартни погиб в автомобильной катастрофе и его заменили двойником.
    В 1967 году Пол, гораздо более энергичный, чем Джон, стал главной движущей силой альбома, который воспринимался не как обычная долгоиграющая пластинка с дюжиной отдельных треков, а как единое произведение без каких-либо промежутков между песнями. Это была творческая вершина сотрудничества Beatles с компанией EMI, провозгласившей новый бюджетный подход к выпуску долгоиграющих дисков поп-музыки. Этот продукт чаще всего ставил во главу угла рыночный прагматизм, а не качество и был предназначен — особенно в США — для поклонников, очарованных внешностью и личностями артистов, и наивно воспринимался просто как нестандартный, случайным образом скомпонованный сборник, призванный продемонстрировать «разносторонность» группы и не представлявший культурной ценности. Брайан Уилсон с восторгом отзывался о «Rubber Soul»: «Я впервые в жизни услышал альбом рок-музыки, в котором каждая песня была действительно хороша».
    Первая долгоиграющая пластинка Beatles была поддержана парой синглов, но каждая следующая являлась сознательной музыкальной прогрессией, с все возрастающим количеством треков, достойных первой стороны сингла. Более того, к концу десятилетия в практику вошло выпускать сорокапятку из уже пользовавшегося успехом альбома — например, «Something»/«Come Together» из альбома 1969 года «Abbey Road».
    Тем не менее, отсутствие обычного рождественского сингла в 1966 году вызвало необходимость выпуска «Penny Lane» в паре с «Strawberry Fields Forever», которые были предназначены для будущего альбома «Sgt. Pepper». Это было прискорбно, но не стало катастрофой. Даже Джордж Харрисон был вынужден признать: «Там есть хорошие песни, но его нельзя назвать нашим лучшим альбомом».
    После этого дорогого и синкретического прецедента звукозаписывающие компании обнаружили, что подписывают один за другим контракты на издание подобных альбомов (например, «Their Satanic Majesties Request» группы Rolling Stones или «Days Of Future Past» группы The Moody Blues), рок-опер («SF Sorrow» в исполнении The Pretty Things и Tommy в исполнении «The Who» — фактически вокальных циклов) и других magnum opi (долгоиграющие диски Джона Майала «Bare Wires» и «The Crazy World Of Arthur Brown» и «Ogden's Nut Gone Flake» группы The Small Faces).
    Однако альбом «Sgt. Pepper» не может — если не грешить против логики и истины — рассматриваться как первая подобная попытка в поп-музыке. Возможно, это прозвучит глупо, но все альбомы являются концептуальными в том смысле, что каждая песня выражает определенные взгляды.
    Можно ли ставить знак равенства между темой и концепцией? Был ли диск 1965 года «The Sect Sing Sing-Songs», включавший в себя четыре отталкивающие и странные песенки о смерти, концептуальным? А как насчет «Little Deuce Coupe» 1963 года, в котором Beach Boys соединили песни о гоночных автомобилях, будь то восхваление бьющей рекорды «Spirit Of America» или плач по «Old Betsy», которой давно уже пора на свалку. Совершенно очевидно, что «Little Deuce Coupe» создавал более сильное настроение, чем «Sgt. Pepper».
    То же самое можно сказать и о «I Hear A New World Part One», выпущенной в 1960 году ограниченным тиражом долгоиграющей пластинке Джо Мика, предназначенной для того, чтобы продемонстрировать возможности новых стереопроигрывателей, выпускавшихся с 60–х годов, а также о ее незаконченном продолжении «Volume 2». По таким названиям, как «Orbit Round The Moon», «Magnetic Field», «Love dance Of The Saroos» и «Dribscots' Space Boat» — не говоря уже о голосах «маленьких зеленых человечков» и общем электронном фоне, — нетрудно было понять, что этот звук практически полностью связан с почти детским восхищением Джо освоением космоса. Репутация Мика как продюсера звукозаписи «I Hear A New World» продержалась десятилетия — как до сих пор держится репутация Брайана Уилсона на «Smile», — пока все 30 минут двух долгоиграющих дисков «I Hear A New World» не вышли в 1991 году в виде альбома на компакт-диске благодаря специалистам компании «RPM Records».
    Несмотря на различные продолжения и связки, а также повторение главной темы, альбом «Sgt. Pepper» не был о чем-то конкретном, как «I Hear A New World», «Little Deuce Couple» или, что более уместно в данном контексте, «SF Sorrow» и «Days Of Future Passed», — только в самом начале и ближе к финалу нам напоминают о сержанте Пеппере. «Как будто мы записали несколько треков, — комментировал Ринго Старр, — а затем начался пожар, и все побежали из здания, а мы продолжали играть». Тем не менее, несмотря на свой развлекательный характер, «Sgt. Pepper» неразрывно связан с теми психоделическими временами — и, возможно, именно в этом заключается его «концепция». Слушая его несколько десятилетий спустя, пожилой хиппи явственно ощутит аромат благовоний и увидит легендарную куртку, которая использовалась как рабочая поверхность для свертывания «косячков».
    С технической точки зрения «Sgt. Pepper» был совершеннее альбома «Revolver» — проникновенный вокал свободно парил над многослойным обработанным звуком, а аппаратура и многократное повторение позволяли сглаживать неточности, хотя и требовали терпения. В то время десять часов — столько потребовалось на запись первых четырех долгоиграющих дисков группы — уже считались недостаточными для записи одного трека Beatles. Так, например, в 1968 году запись композиции Харрисона «Not Guilty» вылилась в марафон из 100 попыток.
    Годом раньше для «Strawberry Fields Forever» и «Penny Lane» тоже потребовались километры пленки и несколько недель работы в студии, но они были вытеснены с первого места сентиментальной «Release Me» Энгельберта Хампердинка — реванш компании «Decca» и Дика Роу. Несмотря на успех таких групп, как The Small Faces, The Animals, которые расстались с EMI, Marmalade и переданных новому подразделению компании «Deram» групп The Move и Procol Harum, Дик чувствовал себя увереннее с «настоящими певцами», с которыми он работал до наступления эпохи Beatles. Именно Хампердинк и Том Джонс возглавили «контрреволюцию» «приличной» музыки, подписав контракт с Роу в середине 60–х годов до его намеренного ухода из бизнеса, в котором его взгляды перестали соответствовать требованиям времени.
    Beatles для звукозаписывающей компании EMI оказались более выгодным вложением, чем Хампердинк и Джонс для «Decca». С конца 50–х годов, когда началось их сотрудничество, постоянно увеличивающийся список хитов Леннона и Маккартни мог — даже в 1962 году — полностью выполнить условия контракта с EMI и даже позволил выпустить ничем не примечательную «What Goes On» (Леннон-Маккартни-Старки) для альбома «Rubber Soul». Теперь, когда их песни исполнялись всеми, от национальных звезд вроде Мэтта Монро и Питера Селлерса до самодеятельных артистов, Джон и Пол могли позволить себе щедрость.
    Им предоставлялось неограниченное студийное время и свобода использовать в работе любое оборудование и любых музыкантов — например, высокооплачиваемую смешанную вокальную группу Mike Sammes Singers, которые зарабатывали тем, что участвовали в трех сессиях звукозаписи ежедневно. Среди наиболее известных клиентов вокальной группы были The Beverly Sisters, Томми Стил, Клифф Ричард, Энтони Ньюли, Мэтт Монро, Хелен Шапиро, Том Джонс, Энгельберт Хампердинк — и Beatles, для которых «Mike Sammes Singers» с одинаковой легкостью исполняли психоделическую композицию Леннона «I Am The Warlus» и «Goodnight», богато аранжированную колыбельную для пятилетнего Джулиана, завершавшую альбом 1968 года «The Beatles» (другое название «White Album»).
    Компания EMI также благодушно взирала на то, как Джон, Пол, Джордж и Ринго, подобно вырвавшимся на свободу детям в магазине игрушек, забавлялись с разнообразными инструментами и аппаратурой, заполнявшими их любимую вторую студию или складские помещения на Эбби-роуд. Джордж Мартин молча соглашался на арабское бонго, звучащее в «Don't Bother Me» на диске «With The Beatles», на то, что Ринго заменил малый барабан на ящик Из-под упаковки в «Words Of Love» с альбома 1964 года Beatles For Sale, а также на приглашение струнного квартета для записи «Yesterday» год спустя.
    Инженеры чертыхались про себя, но ничего не говорили вслух, когда приборы пульта зашкаливали на сессиях записи «Sgt. Pepper» или когда Джордж Мартин разрезал на куски пленку с записью исполняемых на духовых инструментах маршей, а затем приказывал кому-то вновь любым способом склеить ее, чтобы использовать в инструментальном вступлении к песне Джона «Being For The Benefit Of Mr Kite», которая завершала первую сторону диска.
    По словам Мартина, именно Леннон впервые употребил термин «фланжер», который затем стал общепринятым для обозначения приема, когда два слегка сдвинутых по времени сигнала накладывались друг на друга. Эта техника использовалась для усиления вокала Beatles — например, голоса Джона в «Lucy In The Sky With Diamonds», — но наибольший эффект она давала с перкуссионными инструментами, как в искрометной партии ударных в «Itchycoo Park» группы The Small Faces, Sky Pilot Эрика Бердона и на диске Кэптена Бифхарта 1968 года «Strictly Personal».
    Однако ни The Small Faces, ни Бердон, ни Бифхарт не имели возможности привлечь столько финансовых средств, как Beatles, последняя сорокапятка которых «All You Need Is Love» из альбома «Sgt. Pepper» заняла первое место в австралийском чарте. Точно так же завершавшая «Sgt. Pepper» композиция «A Day In The Life» звучала на пиратском «Radio London» после выхода ее в эфир в октябре 1964 года.
    Если «Sgt. Pepper» чаще всех альбомов звучал в эфире этой радиостанции, то самым популярным синглом был «A Winter Shade Of Pale» группы Procol Harum, мелодию которого иногда в шутку напевал Леннон. Эта группа была знакома Beatles под менее экстравагантным названием The Paramounts, когда они выступали на разогреве во время последнего концерта Beatles в хаммерсмитовском «Одеоне» в 1964 году.
    Однако Леннон, чье дружелюбие было избирательным, не проявил особой радости, когда из соседней студии на Эбби-роуд к ним пригласили Pink Floyd, чтобы те взглянули, как работают мастера. Он оказался единственным из Beatles, кто не откликнулся на потусторонние звуки, доносящиеся из неважно оснащенной студии, где Pink Floyd записывали свой первый долгоиграющий диск «Piper At The Gates Of Dawn». Может быть, квартет молодых музыкантов уже достиг того, к чему стремились Beatles? Как бы то ни было, а композитор Сид Баррет — их главное приобретение и опора — вместе с другими музыкантами дальше проник в «космос», чем Beatles в «Astronomy Domine», и в «Interstellar Overdrive» сумел полностью расстаться с нашей Солнечной системой. Более того, «Gnome», «Matilda Mother», «Flaming» и стилизованная под Средневековье «Scarecrow» гораздо эффектнее украсили пряничный замок поп-музыки, чем «Lucy In The Sky With Diamonds».
    В студии на Эбби-роуд The Pretty Things тоже завершали свое превращение из провинциальных исполнителей ритм-энд-блюза в группу, ориентирующуюся на успех в чартах и на расширение музыкальных горизонтов в выпускаемых альбомах. В 1967 году после многочисленных проволочек EMI выпустила сорокапятку с попурри из пяти мелодий, проложившую дорогу для «SF Sorrow», которая, бесспорно, является первой рок-оперой. «Мы стремились сделать альбом, — объяснял Фил Мей, — который состоял бы не из отдельных треков, а являлся единым целым. Именно поэтому у него есть сюжет — это был единственный способ обеспечить целостность. Интересно также то, что „SF Sorrow“ был сделан под воздействием „кислоты“.
    Если хотите знать мое мнение, то „Sgt. Pepper“ — в котором ЛСД тоже сыграл определенную роль — слабее, чем „SF Sorrow“ и „Piper At The Gates Of Dawn“. Тем не менее именно альбом Beatles, а не дебютный диск Pink Floyd и менее успешно продававшийся альбом „The Pretty Things“ стал манифестом для различных рок-групп — начиная от Rolling Stones, — превращавшихся в сборище погруженных в себя псевдопророков, обменивающихся ухмылками по поводу журналистских умозаключений о мудрости друг друга. Поэтому их альбом „Their Satanic Majesties Request“ появился на прилавках магазинов в таком же раскладном конверте, испещренном всевозможной символикой, как и „Sgt. Pepper“. Через месяц после „All You Need Is Love“ вышел „We Love You“ в паре с „Dandelion“, с таким же сказочным сюжетом, как и в „Lucy In The Sky With Diamonds“».
    Воспринимая приходящие издалека сигналы, Кайо, Хьюго, Освальдо и Пелин подстроились к психоделической атмосфере «Sgt. Pepper», не вникая в ее смысл, и выпустили «The Shape Of A Rainbow» и «Remember My World», помещенные в финал «концептуального» альбома Los Shakers — вполне достаточно для того, чтобы британские слушатели получили представление об их последних работах.
    В Великобритании The Koobas тоже записали альбом, в котором паузы между треками были заполнены диалогами и другими связками. Этот диск, записанный в студии на Эбби-роуд с инженером Джеффом Эмериком, который обычно работал с Beatles, был единственной долгоиграющей пластинкой группы, выпущенной с опозданием и оцененной лишь впоследствии, несмотря на все усилия Брайана Эпштейна и особенно преданного Тони Страннон-Смита, который стал менеджером группы в 1966 году (и иногда выступал в качестве автора текстов).
    После четырех лет подражания другим The Koobas, наконец, обрели собственное лицо. И наоборот, когда кульминационным моментом «лета любви» 1967 года стала телевизионная трансляция через спутник гимна Beatles «All You Need Is Love», другие быстро последовали их примеру. Прямо с улицы Денмарк-стрит «Let's Go To San-Francisco Parts 1 & 2» попали на две стороны сингла группы «The Flowerpot Men», музыканты которой исполнили их на «Top Of The Pops» и начали выходить на сцену в расшитой бисером одежде, шифоновых мантиях и бросать хризантемы зрителям.
    The Flowerpot Men не относились к тем новым исполнителям поп-музыки, которые произвели впечатление на Леннона, но вкусы его были достаточно широки, чтобы оценить The Monkeys, четырех молодых людей из Калифорнии, исполнявших музыку для телевизионных сериалов в стиле периода «Hard Day's Night» группы Beatles. Их хиты были всего лишь частью одной из самых безжалостных маркетинговых стратегий в шоу-бизнесе.
    Когда The Monkeys посетили Британию, Джон при знакомстве с ними вел себя приветливо, но затем близко сошелся с одним из композиторов четверки, Гарри Нилсоном, полупрофессионалом, который в то время работал банковским клерком в Лос-Анджелесе, — и эту дружбу по глубине можно было сравнить с отношениями со Стюартом Сатклиффом.
    Относительно Нилсона существуют разные точки зрения. Был ли он странным гением, не поддающимся категоризации, или скучным бонвиваном, реализовавшим лишь малую часть своего потенциала? С художественной точки зрения вторая половина его карьеры была менее впечатляющей, чем первая. Большое количество треков из необычного диска Нилсона «Pandemonium Puppet Show» были исполнены другими музыкантами, в том числе наполовину автобиографическая «1941» — Билли Дж. Крамером, «It's been So Long» — поющим диск-жокеем Кении Эвереттом, a «Without Her» — Джеком Джонсом, подражающим Хампердинку. Другие произведения из этого дебютного диска, а также из альбома 1968 года «Aerial Ballet» впоследствии входили в репертуар The Turtles, Рика Нельсона, Мэри Хопкин, The Yardbirds, Энди Уильямса, Blood, Sweat And Tears, актера Джорджа Бернса — и, что самое интересное, Three Dog Night, а композиция «One» из последнего альбома разошлась миллионными тиражами.
    Большинство версий звучало бледно и представляло собой всего лишь утилитарные демонстрационные варианты. Самым новаторским приемом был гибкий и отчаянный трехоктавный вокал, включающий подражание звуку трубы, «скат» и другие характерные особенности исполнения. Несмотря на приступы высокопарности, уроженец Бруклина Гарри не опускался до собственных вариантов «River Deep Mountain High» Айка и Тины Тернер и «Everybody's Talking» Фреда Нейла, получившей премию «Грэмми» и использованной в вышедшем в 1969 году фильме «Полуночный ковбой». Так возник образ Нилсона как признанного композитора, чьи самые удачные произведения были исполнены другими.
    Одной из особенностей Нилсона была его подверженность внезапным сменам настроения, приписываемых классической «художественной натуре». Еще одна параллель с Джоном Ленноном — в детстве родители Гарри развелись, и мальчик предпочел остаться с матерью. Они переехали в городок Сан-Бернардино, штат Калифорния, где жили в трейлере, пока не нашли себе подходящий дом. По воспоминаниям Гарри, «поздно ночью мотоциклетные банды „ангелов ада“ кружили вокруг трейлера, пугая его обитателей».
    Потом Гарри вернулся на восток страны и учился в средней школе в Нью-Йорке, которая находилась на Лонг-Айленде. Среди его увлечений были живопись и скульптура, а увлекшись Рэем Чарльзом, Гарри научился играть на пианино («Он пробудил во мне желание сделать что-нибудь в музыке»). Закончив формальное образование в возрасте 15 лет, он в 1956 году автостопом добрался до Лос-Анджелеса, где работал билетером в кинотеатре, а затем дослужился до помощника управляющего, но после закрытия кинотеатра лишился места.
    Гарри привлекала карьера священника, но он довольно удачно устроился оператором ночной смены в компьютерный центр Первого национального резервного банка. Одновременно он сочинял песни и днем пытался пристроить свои произведения в Голливуде. «Groovy Little Suzy» понравилась Литтл Ричарду, который был поражен вокальным диапазоном молодого человека и его мастерским исполнением «ската»; он предположил, что Гарри вполне мог бы сам стать поп-звездой, даже несмотря на врожденное отвращение к публичным выступлениям («Я хотел всего лишь записываться»). Гарри тратил свой талант на рекламные песенки и в сопровождении лучших студийных музыкантов Голливуда выпускал несерьезные синглы, такие как «Johnny Miles» и «The New Salvation Singers».
    Оставаясь полупрофессионалом, он приобрел известность в студиях звукозаписи Лос-Анджелеса как хороший вокалист и композитор. После того как он стал соавтором «Readin Ridin And Racin» — пользовавшегося успехом опуса — для «The Superstocks» и «Travellin' Man» для The New Christy Minstrels и Слима Уитмена, ему удалось записать несколько песен с The Ronettes и одну с The Modem Folk Quartet. Сотрудничество с продюсером этих артистов Филом Спектором было многообещающим, но три композиции, записанные Гарри с «Svengali Of Sound», пролежали на полке десять лет. Несмотря на то, что знакомство со Спектором открывало перед Гарри все двери, Нилсон, услышав песни Beatles, задумался о том, чтобы вообще уйти из музыкального бизнеса («Как только я услышал, что они делают, то просто отступил»). Женившись и поднявшись по службе до начальника компьютерного отдела, он, казалось, был готов «остепениться».
    После того как The Monkeys выбрали его песню «Cuddly Toy» — впоследствии в ней усмотрели пропаганду антифеминизма — для своего альбома 1967 года «Aquarius, Capricorn And Jones Ltd», Нилсону предложила контракт звукозаписывающая фирма RCA. Затем он стал популярным в лондонских артистических кругах, после того как Дерек Тэйлор — в настоящее время журналист, пишущий для The Birds, The Beach Boys и других американских артистов, — прислал Брайану Эпштейну диск «Pandemonium Puppet Show», утверждая, что «он не уступает Beatles». Сами музыканты тоже согласились с этим выводом — возможно, польщенные успехом сорокапятки, содержавшей попурри из 11 песен Леннона и Маккартни под общим названием «You Can't Do That», занявшей первое место в австралийском хит-параде Тор 40.
    Джон Леннон называл его «потрясающим Гарри» и признал новую культовую знаменитость «своей любимой американской группой». Затем Джон взял инициативу на себя и позвонил Нилсону в банк («Привет, это Джон Леннон». — «Да, а я Дядя Сэм»). Будучи в Лондоне в 1968 году, Гарри получил приглашение от Леннона — и с этой встречи завязалась дружба, которая продлилась всю жизнь.
    Попытки присоединить талантливого Гарри к созвездию артистов NEMS потерпели неудачу, поскольку он решил уволиться с работы в банке и самому попробовать себя в шоу-бизнесе. «Эта работа помогла мне многое понять. Вы получаете опыт в бизнесе, который позволяет понять, почему компании принимают те или иные решения». Кроме того, участие Брайана Эпштейна в делах Beatles — и остальных артистов из Ливерпуля — по мере окончания пятилетних контрактов становилось все меньше. Ослабевали и их личные отношения.
    Преданность Брайана своим подопечным много раз проходила суровую проверку — вплоть до того, что он предложил из собственных средств компенсировать убытки антрепренерам, если Beatles придется прервать последнее турне по Америке из-за опасения за жизнь Джона после его скандальных высказываний, что они популярнее Христа. Однако казавшиеся забавными слухи вскоре превратились в твердую уверенность: возмущенная грубыми ошибками Брайана, группа в конечном итоге урезала и долю мистера Эпштейна в прибыли, и его влияние на творчество группы.
    Однако в интервью, данном «Melody Maker» 9 августа 1967 года, он выражал «уверенность, что они не согласятся на другого менеджера». Телевизионные интервью — чрезвычайно популярные в то время — тоже убеждали поклонников, что он остается таким же трезвомыслящим наставником Beatles, как и прежде. И действительно, по их поручению он был в центре деятельности по созданию мультфильма «Yellow Submarine», в котором они представали в образе музыкантов сержанта Пеппера.
    Однако Дэвиду Фросту на Ай-ти-ви Брайан больше говорил не о Beatles, а о Savile Theatre, который он контролировал с 1965 года. Концерты поп-музыки по воскресеньям, которые нередко компенсировали низкий доход от драматических и танцевальных шоу в течение недели, были идеей Эпштейна. Однако его увлечения этим и другими проектами являлись лишь попытками отвлечься, ослабить приступы отчаяния, смягчить ощущение одиночества и пронизанной чувством вины гомосексуальности. Все это проявлялось в усиливавшемся безразличии Брайана к потребностям тех, кто имел с ним контракт, даже Силлы Блэк, его главной подопечной после Beatles. Она была до такой степени разочарована, что решила порвать с ним, но была тронута слезливой мольбой Брайана, вслед за которой последовал контракт на участие в еженедельном телевизионном шоу.
    Популярность Силлы росла, однако Gerry And The Pacemakers в 1967 году вынуждены были признать себя побежденными. После бесплодных попыток прорваться в чарты с сольными номерами Джерри вернулся к образу «разностороннего артиста», каким он всегда хотел быть. Он стал вести передачу Ай-ти-ви из Манчестера «Junior Showtime», где его ливерпульское остроумие и реакция оказались весьма кстати. Затем он сыграл главную мужскую роль в мюзикле «Charlie Girl», который долго не сходил со сцены и премьеру которого почтили своим присутствием Джон и Ринго.
    Билли Дж. Крамер тоже перебивался кое-как в качестве ведущего на детском телевидении, одновременно пытаясь вернуть былую популярность при помощи «1941» и других композиций, отличавшихся разнообразием стилей — в том числе под псевдонимом Уильям Говард Эштон. Его настойчивость достойна восхищения, но все постэпштейновские попытки Крамера вернуть себе успех предпринимались в одном направлении: ностальгия по шестидесятым, проявившаяся в названии сингла 1983 года «You Can't Live On Memories», насыщенного ссылками на своего бывшего «Свенгали».
    Оценка Брайана как бизнесмена никак не отразилась на их личных отношениях. То же самое можно было сказать о Силле Блэк, одной из немногих, с кем Эпштейн делился своими личными проблемами. Другим таким человеком была Патти, жена Джорджа Харрисона, которая неоднократно предупреждала Брайана об опасных побочных эффектах многочисленных таблеток, которые он принимал, чтобы заснуть, чтобы взбодриться, чтобы успокоить нервы, чтобы избавиться от меланхолии.
    В последний месяц жизни Брайана у Beatles появился другой мессия — подобно тому, как Эпштейн явился для них в «Каверн» в 1961 году. С тех пор прошла целая вечность. На первый взгляд трудно представить более непохожих людей, чем Махариши Махеш Йоги и Брайан. Когда Йоги спросили, как финансируется его Международное общество медитации, он ответил, что он «торговец мудростью, а не деньгами».
    Для Силлы Блэк медитация, которую он пропагандировал, выглядела так: «Как будто кто-то идет в туалет с толстой кипой газет, сидит там и читает их все».
    Она зубоскалила, но Beatles достаточно серьезно относились к медитации и прошли начальный курс обучения у Махариши Махеш Йоги в университете Бангора во время одного из уикендов в августе 1967 года. Вероятно, это было самое последнее из всех мест, где их ожидали увидеть. Тем не менее поклонники группы и журналисты собрались на железнодорожной станции Юстон в ожидании дневного поезда — таблоиды окрестили его «Мистическим экспрессом» — в городке на северном побережье Уэльса, находившемся неподалеку от недавно приобретенного Джерри Марсденом дома в графстве Англси.
    «Я был там в эти выходные, которые так изменили нашу жизнь, — вспоминал Джерри. — Но я не придал особого значения тому, что они находились всего лишь в нескольких милях от меня вместе с Махариши, — меня абсолютно это не трогало».
    Брайан Эпштейн заинтересовался поездкой, но главные участники не смогли убедить его присоединиться к ним. Опасения Эпштейна и Beatles усилились после того, как сатирический журнал «Private Eye» высмеял Махариши, который сам признался, что десятая часть доходов его организации поступает на его личный счет в швейцарском банке.
    Тем не менее, Брайан почти пообещал, что поедет вместе с Beatles в Бангор. «Обычное дело, — вспоминал Ринго. — Если кто-то чего-то хотел, остальным ничего не оставалось делать, как следовать за ним». Даже жены и подруги — Синтия у Джона, Морин у Ринго, Патти у Джорджа и Джейн Эшер у Пола — у них были похожи, и это сходство усиливалось одинаковыми прическами, которые у них были в середине 1967 года.
    Возможно, все это действительно так, но 19 августа у Ринго и Морин родился второй ребенок, Джейсон, и по случайному стечению обстоятельств в этот же день прямо на сцене умер Тай Брайен, гитарист Rory Storm And Hurricanes. Поэтому чета Старр не смогла покинуть свой дом в Суррее ради лекции Махариши, которую он читал в отеле «Хилтон» на Парк-лейн. Джорджу и Патти пришлось тащиться туда вместе с Полом, Джейн и Леннонами.
    Их присутствие на лекции было вызвано тем, что еще в феврале прошлого года Патти посетила лекцию под названием «Духовное возрождение» в лондонском Кэкстон-холл. Идеи, изложенные в тот вечер, были необыкновенно привлекательными, хотя оратор постоянно подчеркивал, что его выступления — всего лишь жалкая мазня и что его гуру, Махариши, способен нарисовать гораздо более убедительную картину.
    Урожденный Махеш Прасад Варма — облаченный в мантию и аскетичный Махариши, что означает Великий Дух, — основал британское отделение Международного общества медитации в 1959 году. Оно насчитывало уже 10 тысяч посвященных, когда Патти и Джордж передали остальным членам Beatles те сладкие цветы мудрости, которые слетали с окаймленных седой бородой губ учителя. Казалось, что путем ежедневных размышлений можно постепенно избавиться от всех пороков и достичь состояния просветленности. Более того, такое духовное очищение было возможно без отказа от материальных благ (за исключением членских взносов в общество).
    Такая вера как нельзя лучше подходила высокооплачиваемому музыканту Beatles, незаметно прокравшемуся в притихший конференц-зал «Хилтона». Великий Дух полностью оправдал ожидания Харрисона, и прямо после лекции Джордж, Джон и Пол встретились с Махариши и пообещали приехать к нему в Бангор.
    Собираясь в дорогу, они позвонили другим, у кого могло возникнуть желание составить им компанию, и в «Мистический экспресс» вместе с ними сели Ринго, Мик Джаггер, Марианн Фейтфул и сестра Патти Дженни. Своими вопросами («Как выглядит Махариши?», «Думаете, мы все изменимся к следующему вторнику?») Джаггер сделал поездку скорее похожей на цирк, чем на начало важного события. Синтия Леннон не смогла пробиться через толпу и опоздала на поезд — упустив одну из последних возможностей спасти свой разваливающийся брак.
    Остальная компания в конечном итоге оказалась у Махариши. Молодежные толпы в Юстоне помогли ему оценить, что за добычу он поймал. До этого он не знал, какое положение занимают Beatles в мире музыки, но, будучи весьма дальновидным, мысленно отметил, что необходимо попробовать вставить цитаты из текстов их песен в свои рассуждения о карме, переселении душ и мире иллюзий.
    Для поп-звезд, которые после 1963 года в большей степени, чем остальные, жили в мире иллюзий, это было больше чем приключение. Деньги им были нужны как рыбке зонтик, и после совместного ужина в ресторане Бангора Джордж Харрисон первым — хотя и не сразу — догадался, почему официанты не уходят от их стола. Именно он оплатил счет случайно оказавшейся у него свернутой пачкой банкнот.
    Ни этот инцидент, ни жесткие матрасы на койках студенческого общежития не доставили им таких неудобств, как пресс-конференция, которую помощник Вармы по связям с общественностью организовал в главном холле и на которой большинство любителей сенсаций отнеслись к увлечению Beatles медитацией примерно так же, как Силла Блэк. Тем, кто думал, что хорошо знает Джона Леннона, было трудно всерьез относиться к тому, что бунтарь превращается в мистика.
    В воскресенье днем среди прессы распространилась ужасная новость. Предыдущей ночью в Лондоне внезапно оборвалась одинокая жизнь Брайана Эпштейна. Опасения Патти подтвердились — вестминстерский коронерский суд вынес заключение, что Брайан погиб от «неосторожной передозировки» — после того, как он затосковал на званом обеде в своем загородном доме и решил вернуться в лондонскую квартиру. На следующее утро пришлось взломать дверь его спальни и вызывать неотложку, но приехавшие по вызову врачи уже ничего не могли сделать.
    В тот же день начали распространяться всевозможные слухи. Самый нелепый заключался в том, что с Брайаном расправился наемный убийца, нанятый нью-йоркским синдикатом, три года назад предлагавшим Брайану миллионы за Beatles. Однако большинство придерживалось версии самоубийства. В конце 1966 года такая попытка уже имела место. В мае 1967 года он лечился в лондонской клинике — причем уже не в первый раз — от депрессии, стресса и перенапряжения. Там его посетил Ларри Парнс, а Джон Леннон прислал цветы и записку: «Ты же знаешь, что я люблю тебя. Это действительно так», прочтя которую измученный Брайан разрыдался.
    Всего через месяц от сердечного приступа умирает 63–летний отец Брайана, но сам Брайан вряд ли собирался своим уходом из жизни принести еще одно горе любимой и только что овдовевшей матери. Более того, в полном соответствии с тем, что он говорил в интервью журналу «Melody Maker», за неделю до смерти он отправил письмо американскому поверенному Beatles Нату Вейсу, которое заканчивалось весьма оптимистическими словами: «Будь счастлив и смотри в будущее».
    Как в «счастливом конце» викторианских романов, где злодеи наказываются, а добро торжествует, Брайан в свои 32 года мог отойти от дел и наслаждаться богатством и комфортом, пожиная плоды своего успеха. Однако любовь нельзя купить за деньги — по крайней мере, ту любовь, о которой мечтал Брайан и которую он терял с тех пор, как бронированный автомобиль увез его подопечных Beatles с последнего концерта в «Candlestick Park». И к чему теперь спорить, была ли смерть Брайана несчастным случаем или самоубийством.
    В университете Бангора Великий Дух утешал своих знаменитых учеников. Тем не менее, когда сумерки сгустились, музыканты молча прошли от здания университета к черному «Роллс-Ройсу», не обращая внимания на микрофоны и раскрытые блокноты журналистов. По общему мнению, они осознали последствия этой смерти и были явно потрясены, «Я понимал, что мы попали в беду, — впоследствии откровенно признавался Джон. — Я не питал никаких иллюзий относительно нашей способности заниматься чем-либо помимо музыки, и мне было страшно. Я подумал, что мы здорово влипли».
    Поэтому Beatles стали метаться из стороны в сторону, как воздушный змей во время бури, и сторонние наблюдатели с удивлением отмечали их непредсказуемые действия, началом которых стал альбом «Magical Mystery Tour».
    Почти через два года после завершения своего второго фильма «Help!» музыканты начали обсуждать третий, который был предусмотрен их контрактом с «United Artists». Очевидно, мультфильм «Yellow Submarine» в счет не шел. Они заинтересовались предложением «Western» сделать фильм по мотивам «Властелина Колец», и тогда Пол Маккартни предложил записать что-либо одновременно с работой над фильмом.
    Подобно многим идеям Beatles — и особенно после смерти Эпштейна — это предложение было захватывающим, но трудно реализуемым на практике. Меньше чем через две недели после похорон журналисты уже гонялись за автобусом с надписями «Magical Mystery Tour» на обоих бортах, который колесил по графствам, расположенным к юго-западу от Лондона. По слухам, внутри автобуса сидели музыканты Beatles и компания актеров, такая же пестрая, как и неудавшийся фильм.
    Помимо того, что само их присутствие вызывало хаос, 40–местный автобус не смог проехать по извилистым сельским дорогам Девоншира, и они не увидели таких впечатляющих мест, как замок Берри Померой и ярмарка Уайдкомб.
    Несмотря на то, что основой «Magical Mystery Tour» послужило именно это неудачное путешествие, многое из содержимого альбома имело другие истоки, в основном из шестинедельного пребывания в полутемной монтажной, когда они продирались сквозь километры целлулоидной пленки с импровизированными диалогами и сценами, которые в то время казались им удачными. Поскольку Пол больше всех переживал за результат, Джон, Джордж и Ринго свалили всю работу на него. Если их не приглашали высказать свое мнение, они сидели в соседнем кабинете и занимались посторонними разговорами, например, приглашали к себе Рози, бродягу из Сохо, которую обессмертил в своем последнем хите уличный музыкант Дон Партридж.
    Законченный фильм «Magical Mystery Tour» впервые был показан по первому каналу Би-би-си во второй день Рождества для большинства британцев, еще имевших черно-белые телевизоры, а затем его повторили в цвете 5 января по второму каналу Би-би-си — перед демонстрацией на большом экране по обе стороны Атлантики. И хотя «Magical Mystery Tour» нельзя было сравнить с вышедшим за 35 лет до него новаторским «Citizen Cane», фильм представлял собой нечто большее, чем смесь надуманных сюжетных ходов и скучных банальностей. Содержание его было весьма любопытно и неоднозначно. Кадры с группой Bonzo Dog Doo-Dah Band, аккомпанирующей кульбитам исполнительницы стриптиза, и песнями самих Beatles были, по словам биографа Пола Маккартни Барри Майлза, «эталоном для многих видеоклипов с рок-музыкой, и некоторые из них, например, „Fool On The Hill“, вполне можно было и сегодня показать на MTV, причем они выглядели бы вполне современными». В конечном итоге саундтрек — «I Am The Walrus», «Flying» и другие композиции двойного альбома — стал жить отдельной от фильма жизнью, поднялся на вершину британских хит-парадов и до сих пор продолжает пользоваться популярностью.
    Тем не менее, на рубеже 1967–1968 годов фильм «Magical Mystery Tour» — если не считать предсказуемых восторгов андеграундной прессы и неожиданной похвалы в «The Guardian» — повсеместно попал под огонь критики. Большинство обозревателей пришли к единому мнению, что это не очень подходящее для нации зрелище — особенно в черно-белом варианте — во время рождественских праздников. Стоит ли говорить, что вряд ли многие досмотрели бы фильм до самого конца, если бы он был посвящен заурядным The Koobas или Los Shakers.
    Леннон, у которого «Magical Mystery Tour» вызывал опасения с самого начала, предпочитал молчать, напускным равнодушием пытаясь смягчить мрачные прогнозы прессы, и не противоречил остальным, когда они говорили, что в фильме масса вещей, «которые интересно увидеть и которые интересно послушать», и что он «предназначен для широчайшей аудитории», то есть «для детей, их бабушек и дедушек, для поклонников Beatles и всех остальных».
    В остальном он сохранил присущую ему прямоту, отвечая критикам с безупречной логикой, спокойствием и остроумием, которых от него ожидали. Когда музыканты группы вместе со своим окружением в феврале 1968 года поехали в теологический университет Махариши, расположенный в Ришикеш на реке Ганг, именно Леннон осознал, что в Учителе слишком много земного, и сказал ему об этом в лицо после того, как один из прихлебателей Beatles поделился с ним сплетнями о явной двуличности Вармы и о том, как он намеревался соблазнить одну из студенток, угощая ее запрещенным мясом цыпленка — совсем как коробкой шоколадных конфет. После нелицеприятного разговора с Махариши Леннон, оставшись глух к клятвам Великого Духа в своей невиновности, сразу же объявил, что они с Синтией уезжают.
    Когда они вернулись в Англию, рок-н-ролл переживал второе рождение, и Beatles проявили осторожность со своим следующим хитом «Lady Madonna» в стиле Фэтса Домино. После погружения в омут самых разнообразных ощущений — глубже, чем могли себе представить обычные люди, — Леннон вынырнул на поверхность, твердо зная, что рок-н-ролл способен и лечить, и вдохновлять. Эта музыка спасала душу Леннона чаще и надежнее, чем любые проповеди викария или гуру.
    Именно благодаря Джону правда об их коммерческих предприятиях после Эпштейна — в которой он и остальные музыканты очень долго не могли себе признаться — стала, наконец, очевидной. Именно он был главным поборником идеи обратиться к Аллену Клейну, одной из крупнейших акул американского музыкального бизнеса, чтобы тот навел порядок в так называемом «управляемом хаосе» их многопрофильной компании «Apple Corps», которая была основана в апреле 1968 года — в начале нового финансового года — для объединения художественных, научных и коммерческих проектов Beatles и управлялась самими музыкантами.
    Некоторые из их собратьев тоже разнообразили свою деятельность — ради развлечения и выгоды. Примерами этого могут служить магазин военных регалий Криса Фарлоу в Ислингтоне, открытый на доходы от его хита «Out Of Time», занявшего первое место в чарте в 1966 году, или доля Тони Крейка в испанском ночном клубе, а также принадлежащий Дэви Джонсу из The Monkeys бутик в Нью-Йорке, или запатентованная Регом Пресли из The Troggs система рассеивания тумана. Beatles с их доходами могли позволить себе больше альтруизма. Судя по броской рекламе в газетах, они призывали людей присылать пленки со своими записями, причем благожелательно принимали опусы не только тех, кто принадлежал к их близкому кругу, но и любого, кто обращался к «Apple» за финансовой поддержкой своих проектов.
    Когда официальным адресом «Apple» стал дом 3 на Сэвил-роуд, на почтальона обрушилось огромное количество почты, телефонная линия была перегружена умоляющими голосами, а от просителей не было отбоя ни днем, ни ночью, так что пришлось нанять дюжего швейцара, чтобы тот оставлял их большую часть за порогом. «Туда приходили ненормальные со всего мира», — ворчал Джордж Харрисон.
    Огромные деньги были потрачены на два убыточных магазина, на «мага» Алекса Мардаса (того самого, кто разоблачал Махариши в Ришикеш), которого иногда называли «волшебником электроники», но чьи удивительные изобретения ограничивались лишь его рассказами о них, на группу жадных голландских дизайнеров под сбивающей с толку торговой маркой «The Fool», на поэтов, не умевших писать стихи, на режиссеров, которые не снимали фильмы.
    Подразделение «Apple Films» должно было снять серию достойных, хотя и достаточно специальных документальных лент вроде «Messenger Out Of The East» о Рави Шанкаре и его родных местах, однако успех ждал лишь «Apple Records». Компания заключила лицензионное соглашение с EMI и ее дочерней фирмой «Parlophone», отказывавшимися издавать, к примеру, сингл человека-оркестра Брута Форса «The King Of Fuh'», в котором звучала нецензурная брань. Тем не менее основание якобы независимой компании уменьшило количество посредников и усилило контроль со стороны Beatles за качеством выпускаемого продукта.
    Ни одна из записей, которые Ронни Спектор (жена Фила), Джеки Ломаке и исполнительница соул из Нью-Йорка Дорис Трой сделали для «Apple», не принесла им денег, однако трехлетнее пребывание в чартах обладательницы сопрано из Уэльса Мэри Хопкин началось с ее дебютного сингла «Those Were The Days», вытеснившего с вершины британских чартов даже самих Beatles с их синглом «Hey Jude». Хитами также стали диски Билли Престона и Badfinger, музыкантов из Мерсисайда, найденных Мэлом Эвансом. При посредничестве «Apple Records» широкой публике стали известны Modern Jazz Quartet и сочиняющий классическую музыку композитор Джон Тэвенер.
    Контракт с «Apple» была готова подписать англоамериканская «супергруппа» в составе Дэйва Кросби, Стива Стилза из Buffalo Springfield и Грэма Нэша, впоследствии вошедшего в The Hollies, но сделка сорвалась, поскольку все они были связаны текущими контрактами. Такая же участь постигла договор с еще одной многообещающей группой, Fleetwood Mac. Компании удалось заполучить будущую звезду меньшего калибра, Джеймса Тэйлора, но двадцатилетний Дэвид Боуи, впоследствии мировая знаменитость, после разговора с Полом Маккартни не получил должного внимания. Ничего не вышло и с Фредди Гэррити, солистом Freddie And The Dreamers, а также с The Remo Four. В 1969 году компанией «Apple» был выпущен единственный сингл «Hot Chocolate», но не совершили ли Beatles ту же ошибку, что и Дик Роу, который прослушал, а затем отверг Bamboo, шведскую группу, давшую начало ABBA.
    Звукозаписывающее подразделение было прибыльным, но Леннон быстро осознал, что остальная часть компании «Apple» крайне ненадежна. На безрыбье и рак рыба. Именно так благие намерения становятся колыбелью обмана — с притворством, возведенным в принцип, и борьбой за власть, провозглашаемой крестовым походом.
    В своих мемуарах «As Time Goes By» Дерек Тэйлор, руководивший отделом прессы, сравнивает два года в «Apple» со службой «при странном королевском дворе в какой-то волшебной сказке». Утонченные манеры Дерека обеспечили «Apple» много важных контрактов, однако голос Леннона явно был самым громким голосом разума среди всего этого безумия. Музыкальная пресса была полна рассуждений о том, что к тридцати годам Леннон стал «мягче». «Это обычное взросление», — отвечал он. Таким образом, внешне Джон производил впечатление человека, полностью осознающего свои возможности, богатого, счастливого в браке, абсолютно здорового, улыбающегося, смеющегося, лишенного каких-либо тревог.
    В действительности же он испытывал глубокую тревогу.

10. «Перемена в нем вызывала ассоциации с Джекилом и Хайдом»

    К концу 1968 года простой обыватель думал, что Джон Леннон сошел с ума. В ресторанах, где слава не мешала Beatles обедать, посетители за другими столиками говорили приглушенными голосами и украдкой бросали взгляды на Джона. Некоторые утверждали, что чувствовали окружавшую Леннона ауру невменяемости — точно так же, как другие якобы ощущали «зло» во взгляде детоубийцы Майры Хиндли.
    Действительно ли у него «поехала крыша»? Может быть, он — как Фридрих Ницше — сошел с ума, непрерывно размышляя о своей гениальности и славе?
    Раньше он уже находился на грани безумия — или состояния пограничного с ним, если вам так больше нравится, — о чем свидетельствует знаток Мерсисайда Эйдриен Генри, который был свидетелем сцены, когда Джон лежал на полу местного паба и делал вид, что плывет. Когда хозяйка призвала его к порядку, Леннон ответил, что не может остановиться, потому что иначе он утонет. Некоторые его чудачества в Гамбурге и после приема наркотиков были того же порядка, но в разговорах он выглядел достаточно разумным, а Синтия считала, что он находится в здравом уме.
    Они уже не были теми ослепленными любовью подростками, которые, взявшись за руки, бродили по Ливерпулю. Милая влюбленность прошла. Обстоятельства заставили Джона жениться на Синтии. Хотя, если бы в 1962 году Леннон читал Ницше, он мог бы случайно наткнуться на высказывание немецкого философа и согласиться с тем, что брак и семья несовместимы с постоянным творчеством. Другими словами, семейная жизнь — враг искусства. Принадлежащий к богеме рок-н-ролла Джон, исходя из реалий своей жизни, не верил в узы законного брака, но Джон из Вултона, племянник тети Мими, возлагал надежды на эти узы. Таким образом, у них с Синтией с самого начала не было перспектив.
    Нельзя сказать, что он не заботился о матери своего ребенка — несмотря на усиливающееся несоответствие между образом Леннона как мужа и отца и образом Леннона как публичной поп-звезды. Не было у него и иммунитета от угрызений совести, он осознавал чудовищность поступка, который собирался совершить. Однако в середине 1968 года у него не оставалось иного выбора, кроме как по возможности сжечь за собой все мосты и ждать либо обновления, либо окончательного разрушения своего бывшего «я». В конечном итоге произошло и то и другое.
    На диктофон репортера он сделал заявление о том, что любит Йоко Оно, американку японского происхождения, которую многие по-прежнему считают живым доказательством ее собственного утверждения: «Чтобы быть художником, не обязательно иметь талант». Джон был представлен ей как чудак с полными карманами денег 9 ноября 1966 года, во время предварительного показа ее выставки «Unfinished Paintings And Objects» в галерее, примыкавшей к книжному магазину «Indica». Очарованный необычными экспонатами, он стал анонимным спонсором выставки Йоко «Half wind Show» в другой Лондонской галерее и начал помогать ей в осуществлении других проектов. из-за ее участия в «Fourteen Hour Technicolor Dream» — феерии, сочетавшей различные виды искусства и насыщенной мерцающими вспышками и эманационными световыми проекциями, — Джона можно было видеть среди тех, кто прогуливался по дворцу Александры 29 апреля 1967 года.
    Йоко завоевала его сердце в то время, когда, по мнению Барри Майлза, легкоранимый Джон находился на грани нервного срыва. Впоследствии Леннон признавался Майлзу: «Я еще не вышел из глубокой депрессии после „Pepper“. Я думал о самоубийстве». Йоко — которая в то время сделала уклончивое заявление, что ей «очень нравится» Джон, — меньше всего была похожа на злую ведьму Моргану Ле Фей. Если бы это был фильм «Carry On», мы стали бы свидетелями страстной сцены на экране в ту роковую ночь в мае 1968 года, когда некий тайный поклонник, пользуясь отсутствием Синтии, пригласил Йоко в Кенвуд. Перед заключительными титрами Йоко поворачивает ключ в дверях спальни и подмигивает в камеру — возможно, в сопровождении мелодраматичной вспышки молнии.
    В любовном киноромане за этим последовало бы внезапное и необыкновенно трогательное примирение с великодушной Синтией, и все вернулось бы на круги своя. Однако жизнь не похожа на книги. По крайней мере, для Синтии.
    Поведение Леннона было таким странным, что вызвало яростное возмущение членов клуба поклонников Синтии Леннон. Он бросил ее и Джулиана и поселился в лондонской квартире вместе со своей новой возлюбленной. С этого момента жизнь Йоко стала неотделима от жизни Джона, а загадка их союза со временем только углублялась.
    Подобно другим поклонникам Beatles, их официальный биограф Хантер Дэвис считает основной причиной распада группы «появление Йоко Оно в жизни Джона». В то время журнал «Beatles Monthly» деликатно называл Йоко «почетным гостем», когда Леннон 18 июня 1968 года осмелился взять ее с собой в «Old Vic», где Национальный театр представлял инсценировку его собственной «In His Own Right». Затем последовало знаменитое «лежание в постелях» перед толпой журналистов и другие «хеппенинги».
    «Перемена в нем вызывала ассоциации с Джекилом и Хайдом, — вздыхала в 1997 году ничего не забывшая и озадаченная Синтия. — Если бы за несколько лет до этого Джон мог увидеть свое будущее, он посмеялся бы над собой. До их встречи с Йоко в „The Times“ появилась статья по поводу ее фильма „Bottoms“ — бесчисленное количество голых задниц крупным планом, — и Джон заметил: „Посмотри на эту чокнутую японскую художницу. О чем еще они собираются писать?!“ То есть тогда он считал ее ненормальной — и я согласилась. Я не поклонница концептуального искусства. Когда я смотрю на какие-то вещи, я хочу понимать, что это».
    Для школьниц, выписывавших «Beatles Monthly», Йоко Оно должна была превратиться в нечто среднее между разведенной американкой Уоллис Симпсон, прибравшей к рукам британского престолонаследника, и Берил Формби, которая не выпускала из «ежовых рукавиц» своего мужа — подкаблучника Джорджа, артиста мюзик-холла из Ланкашира. Однако в мире живописи и музыки Оно уже приобрела известность второй Трейси Эмин, чему способствовали ее выставки с такими экспонатами, как шахматы с набором фигур только белого цвета или яблоко, на ценнике которого стояло «200 фунтов», а также представление в ливерпульском «Bluecoat Chambers», где посетители собирали осколки только что разбитого ею кувшина. Другие эскапады включали в себя обертывание коричневой бумагой статуй на Трафальгарской площади, сочинение книги «Grapefruit» — пособия по выставлению себя в глупом виде — и, разумеется, съемки фильма «Bossoms».
    Йоко также пыталась выступать в роли исполнительницы поп-музыки и даже отослала пленку с записью фирме «Island», которая специализировалась на необычной этнической музыке. Однако свою нишу она отыскала в музыкальном авангарде при помощи вокальной «гимнастики», которая в значительной мере основывалась на всхлипах хора и необычных сочетаниях звуков у таких современных «серьезных» композиторов, как Шенберг и Пендерецкий, а также на строго хроматической классической японской музыке.
    Более того, в компании джазовых музыкантов, в частности Орнетт Коулмен, она изображала голосом солирующую трубу на концерте в Кембриджском университете в одно из воскресений марта 1969 года. У ее ног спиной к публике сидел Леннон, либо держа электрогитару у микрофона — что приводило к режущим уши всплескам эффекта обратной связи, — либо забавляясь с каким-либо электронным инструментом и производя различные эффекты для сопровождения импровизаций датского саксофониста Джона Чикай, ударника Джона Стивенса, а также криков, завываний и козлиного блеяния Йоко.
    Они являлись средоточием пристальных взглядов студенческой аудитории, которая казалась безгласной и неподвижной фотографией. Незначительное меньшинство внимательно слушало, одновременно пытаясь не обращать внимания на неизбежно возникавший вопрос: «Разве такое может кому-то нравиться?» Как-никаквсе стоящие на сцене — даже Джон Леннон — были артистами, и поэтому становилось понятно, что чем сложнее воспринять эту музыкальную какофонию, тем более «художественной» она должна считаться в богемных кругах.
    После вежливых хлопков, сопровождавших окончание выступления, основной привлекательностью вечера стала возможность важно порассуждать о том, как это было «интересно», и о возможностях «спонтанной музыки», щеголяя такими именами, как Орнетт, Джон Кейдж, Эдгар Варезе и Лючано Берио. В прежние времена, когда джаз закрыл перед Beatles многие концертные площадки, именно такую пафосную атмосферу не выносил Леннон: чувство презрения и превосходства по отношению к тем, кому это не нравилось, или к тем, чье восхищение имело «неверную основу».
    Тем не менее, ему было приятно одержать верх над Маккартни в соперничестве, которое началось между ними в незапамятные времена. Когда Beatles переселились на юг, Пол утер ему нос, обосновавшись в самом центре Лондона, тогда как сам Джон обитал в Вейбридже. Первенство Пола усилилось его знакомством с Берио после посещения концерта его авангардной электронной музыки, состоявшегося 23 февраля 1966 года в лондонском Итальянском институте. В тот вечер Джону было слишком тяжело преодолеть долгие и все более ненавистные мили, отделявшие Лондон от его дома в Суррее.
    Джон участвовал в этом кембриджском концерте безумной музыки в пику Полу. Тот же мотив прослеживается в альбоме Леннона и Оно «Unfinished Music № 1: Two Virgins», на конверте которого были помещены их фотографии в обнаженном виде, привязавшие Джона к Йоко крепче, чем любое обручальное кольцо. В соответствии с мрачноватой модой этот конверт вызывал ассоциации с фотографией на обложке «The Freewheelin' Bob Dylan» 1963 года, где небрежно одетый Боб неторопливо прогуливался по улице Нью-Йорка под руку со своей тогдашней подружкой. Леннон и Оно не очень старательно демонстрировали, что они почти не отличаются от остальных, однако основная цель «The Virgins» подчеркивала пропасть между создателями альбома и обычной толпой — или, как они выражались, между «нами двоими и массой просто остальных», — к которой в скором времени пара станет причислять также Ринго, Пола и Джорджа.
    Во время своих безуспешных попыток войти в состав The Texans — а впоследствии и Rory Storm And The Hurricanes — 14–летний Джордж Харрисон Когда-то исполнял интерпретацию Джина Винсента песни 20–х годов «Wedding Bells». В ней была такая строчка: «Эти свадебные колокола разбивают мою старую дружбу».
    «Старая дружба закончилась в тот момент, когда я встретил Йоко, — соглашался Джон Леннон. Забыв и о предыдущих любовных увлечениях, и о Синтии, он объяснял: — Как будто ты встретил свою первую женщину и перестал встречаться с ребятами в баре, играть в футбол и на бильярде. Возможно, некоторым нравится сохранять прежние отношения с друзьями, но после того, как я нашел свою женщину, парни стали для меня совсем неинтересны, разве что как старые друзья. Но так случилось, что это были знаменитые парни, а не просто ребята из местного бара».
    Альбом «Two Virgins» стал не только отражением этой мысли, но и, по словам Йоко Оно, являлся художественной декларацией. Однако простой обыватель был слишком смущен, чтобы восторженно отреагировать на эту декларацию.
    В том году в один из своих редких рождественских визитов в Лондон я заметил обратную сторону конверта «Two Virgins» — на которой были изображены их задницы — в витрине «One Stop», небольшого музыкального магазина в Уэст-Энде, известного тем, что в нем раньше всех появлялись музыкальные новинки. Зайдя внутрь, я указал пальцем на витрину и незаметно подмигнул. Прошлой осенью я купил экземпляр «International Times» (IT), основного печатного органа британского андеграунда, который впервые оказался в центре внимания широкой публики после скандала, вызванного публикацией фотографии обнаженного Фрэнка Заппы, который сидел в туалете с предусмотрительно прикрытым причинным местом. Это послужило одной из причин пристального внимания полиции к IT и журналу «Oz», придерживавшемуся того же направления. Рейды полиции в IT были вызваны объявлениями сексуального характера, а жизнь «Oz» закончилась в лондонском суде «Old Baily» после выхода скандального номера «Schoolkids».
    Это произошло за два года до того, как мой взгляд пытался найти лицевую сторону конверта «Two Virgins» в магазине «One Stop». Я слышал, что солидный журнал «Rolling Stone» из Сан-Франциско — в то время еще недоступный за пределами США — осмелился опубликовать обе стороны конверта. Тем не менее, трудно выразить словами, насколько сильно фотография обнаженного Леннона шокировала 17–летнего подростка, продукта строгого религиозного воспитания, подобного тому, что получил сам Леннон («Воскресная школа и все такое прочее») — в маленьком городке в графстве Гэмпшир, где 50–е годы закончились только в 1966–м. Джон Леннон просто не мог этого сделать — но, ей-богу, он это сделал! Как он посмел позволить себе такую непристойность? Что подумает его тетушка?
    Одновременно с выпуском «Two Virgins» в Лондоне начали идти представления мюзикла «Hair». Эпизод на слабо освещенной сцене с обнаженными актерами стал возможен после того, как в 1968 году была отменена цензура в театрах. Этот же закон открыл путь и выступлению группы «Black Widow» из Лестера, во время которого солист Кип Тревор — среди леденящих душу криков и потоков бутафорской крови — заносил жертвенный меч над лежащей у его ног обнаженной женщиной.
    Тем не менее, фотографии «Hot Hits» были гораздо более эротичными (особенно одна, на которой блондинка в бикини держала похожую на фаллос рыболовную удочку), чем конверт «Two Virgins». To же самое можно сказать и о последовавшем за «Hair» ревю «Oh Calcutta!», где обнаженные тела показывались при полном свете, — не говоря уже о принадлежавшем перу Джона Лен нона комедийном скетче о школьниках, занимающихся коллективной мастурбацией (в программке его биография выглядела следующим образом: «Родился 9 октября 1940 года. Жил. Встретил Йоко в 1966 году»). Примерно в то же время на станциях лондонского метро появились афиши с рекламой нового фильма «Till Death Us Do Part», в основу которого был положен сериал Би-би-си, — с раздетым Уорреном Митчелом в роли Альфа Гарнета (прикрывавшим гениталии ладонями и курительной трубкой) и строчкой, выражающей благодарность Джону Леннону за «первенство в этой форме рекламы».
    Эта тема прозвучала и на свадебной вечеринке, когда в 1969 году певица Силла Блэк наконец вышла замуж за своего жениха Роберта Уиллиса. Читая поздравительную телеграмму от Джона и Йоко, невеста расхохоталась и добавила: «Stay nude!» (тот же стихотворный размер, что и у «Hey Jude» — улавливаете?).
    1 марта этого же года во время выступления труппы The Doors в Майами ритуализированные курбеты Джима Моррисона закончились его арестом за «непристойное и похотливое поведение». По словам клавишника группы Рея Манзарека, бывший школьник из Альбукерка пытался укрепить свой статус секс-символа, выступая в обернутом вокруг бедер полотенце, и «случайно» обнажался во время представления. За кулисами были уверены, что арест был инспирирован местными властями, которым не терпелось нанести удар по очередным «идолам», которые с 1966 года оказывали дурное влияние на их детей — правда, эти дети иногда испытывали не меньший шок, чем родители.
    Близкие Джона Леннона никак не могли уразуметь, как может демонстрировать пенис тот самый человек, который еще три года назад прошипел: «Ты не должен этого делать перед девушками!» — когда вместе с Синтией и Харрисонами на одной из лондонских вечеринок столкнулся с пьяным Алленом Гинсбергом, на котором были одни трусы — причем на голове.
    Это было еще до того, как в жизнь Джона вошел LCD. Возможно, «Two Virgins» уходит корнями в приступы вызванного наркотиками саморазрушения личности. Вместе с Йоко они начали употреблять героин, который среди музыкантов стал считаться более сильным стимулятором творческого процесса, чем галлюциногены. Дебют Дэвида Боуи в чартах 1969 года «Space Oddity» был воспринят многими как хвалебный гимн героину, а песня «Sister Morphine» Марианн Фейтфул передавала скорее тягу к героину, чем чувство вины наркомана. Новая звезда Линда Ронстадт хвасталась, что «может петь лучше после того, как сделает уколы героина в обе руки». Тем не менее, многие музыканты с глубокой враждебностью относились к наркотикам, выражая их неприятие как в интервью, так и на дисках — примером может служить «Cocaine Decisions» Фрэнка Заппы, направленная против стимулятора, наиболее распространенного среди музыкантов в 70–х годах.
    Вполне возможно, что поведение Джона не только было связано с употреблением наркотиков, но и имело отношение к святому Франциску Ассизскому, который иногда читал проповеди обнаженным, рассматривая это как акт благочестивого самоуничижения. Такого рода заявления были в его духе, но именно Леннон, а не Франциск Ассизский говорил редактору «Melody Maker» Рею Коулмену: «Я пытаюсь жить так, как жил Христос. Уверяю вас, это непросто». Более того, за два месяца до тайного выхода «Two Virgins» — и всего за день до того, как в Уэйбридже он публично заявил о своей любви к Йоко — Леннон якобы пригласил Маккартни, Харрисона и Старра в комнату для совещаний их фирмы «Apple» и объявил себя мессией. Он совсем не шутил.
    Джон убедил Пола написать посвящение для обложки «Two Virgins», в котором Леннон и Йоко назывались «святыми». Но Пол и его новая подруга Линда Истмен — известный в шоу-бизнесе фотограф из семьи американских адвокатов — были, по слухам, возмущены всей этой ситуацией.
    Из остальных пар наиболее открыто в защиту Леннона выступили Ринго и Морин. По поводу конверта «Two Virgins» Ринго выразился так: «Джон верен себе. Все просто». Йоко стала «incredible» (невероятной). Теперь в этом не сомневался никто. «Мы будем рады, если люди поймут, что она не пытается стать пятым „битлом“», — добавил Старр. Правда, 12 лет спустя, когда во время кремации Леннона они подходили к Йоко, чтобы выразить свои соболезнования, он якобы кому-то шептал: «Именно с нее все это началось». Это показывает, что он изменил высказанное в 1971 году мнение, что amour Джона не повлияла на его преданность группе. «Ринго был немного растерян, — делает вывод Клаус Фурман, — потому что близость Джона с Йоко слегка расстраивала его. Джон и Йоко были единым целым, и ему трудно было это принять».
    В отличие от него Джордж Харрисон не испытывал никакого смущения. Однажды он больше не смог сдержать своего негодования по поводу того, что Йоко играет все большую роль в разрушении «Apple». Именно она беседовала с Фредди Гэррити! Джордж ворвался в кабинет Йоко и Джона и с порога высказал свои претензии. Упомянув Боба Дилана среди тех, о ком нелестно отзывалась Йоко, Харрисон начал жаловаться на присутствие «дурных флюидов» в империи Beatles, которые он связывал с приходом Йоко. «Мы оба слушали молча, — вспоминал Джон, — и я не ударил его. Не знаю, почему».
    Вскоре экстравагантные жесты Джона — вплоть до того, что он официально сменил свое второе имя с «Уинстон» на «Оно» — привели в замешательство и тех, кто не входил в круг близких друзей и поклонников Beatles. Возможно, даже самые разумные журналисты подхватили глупость с «мессией» из-за того, что в начале декабря 1969 года в «Daily Express», а затем в нескольких местных газетах появилось сообщение о том, что Леннон «рассматривает» предложение сыграть главную роль в готовящемся к выходу мюзикле «Jesus Christ Superstar» — но только при условии, что Йоко будет играть Марию Магдалину. Все это стало неприятным сюрпризом для композитора Эндрю Ллойда Уэббера и поэта Тима Раиса, бывшего помощника директора компании EMI, который тут же ответил гневным опровержением.
    Вероятно, Джон сам узнал обо всей истории из статьи в «Express», но его это ничуть не волновало. Это укрепляло его образ как самого невозмутимого человека на планете, самого мессианского символа хиппи после Боба Дилана, самой экстравагантной звезды на небосклоне поп-музыки — хотя эта звезда уже не вызывала истерики у девочек-подростков. Альбом «Two Virgins» изменил отношение к нему многих поклонниц. Как выразилась молодая голливудская актриса Сисси Спейсек: «После того как я увидела эту фотографию, моя любовь никогда не будет прежней».
    В 1969 году вышло специальное издание журнала «Rolling Stone» под названием «Groupies», предназначенное для женской половины любителей музыки, которые преодолевали самые неприступные барьеры, чтобы проникнуть в личную жизнь поп-звезд. Наиболее свободомыслящие из этих читательниц не утратили сексуального интереса к Джону Леннону: «Я посчитала бы за честь, если бы он просто обратил на меня внимание», — заявила одна из них. Но остальные опасались того, кто из объекта желаний превратился в некоего спятившего папика: не такого клоуна от поп-музыки, каким был Фредди Гэррити, но все же своего рода блаженного, шутовское божество.
    И наоборот, закутанная в меха женщина крикнула Джону: «Вы святой человек», когда 28 ноября 1968 года он вместе с Йоко вышел из здания магистратского суда, оштрафовавшего его за хранение препаратов, продающихся только по рецепту врача.
    За месяц до этого он вместе с беременной Йоко стал объектом внезапного рейда подразделения по борьбе с наркотиками — после того, как они нашли временное убежище от подогреваемого ими же внимания прессы в арендованном домике в нескольких кварталах от Риджентс-парк. Полицейский офицер не принял объяснения Джона, что конопля, которую нашли сотрудники подразделения, — и натренированная на наркотики собака, — остались от какого-то прежнего жильца, возможно, Джимми Хендрикса или романиста Уильяма Берроуза.
    Леннон стал первым из Beatles, подвергнутым аресту. Он уже не был выше закона — несмотря на орден Британской империи. Эхо этой драмы — «обвинение в моральной развращенности» — на протяжении следующего десятилетия сводило на нет все его попытки поселиться в США, но в 1968 году он воспринял это происшествие как часть жизненных перемен и даже наплевал на поднявшийся шум.
    Казалось, он настолько поглощен самим собой и Йоко, что любое мелкое событие или переживание считал достойным того, чтобы немедленно сообщить о нем всем — точно так же вел себя в прежние времена Рори Сторм, воспринимая свои дни рождения общественно значимыми событиями и украшая стену железнодорожной станции Бутл надписью: «Я люблю Рори».
    Джон Леннон явно намеревался пойти гораздо дальше и распорядился выпустить под лейблом «Zapple», просуществовавшим совсем недолго «экспериментальным подразделением „Apple“, свой второй долгоиграющий диск с Йоко „Unfinished Music № 2: Life With Lions“. На обратной стороне конверта была помещена фотография из „Daily mirror“: Джон одной рукой обнимает расстроенную Йоко — в окружении полицейских и любопытных зевак в зале судебных заседаний. Однако содержание диска имело отношение в основном к выкидышу Йоко; в него включили запись сердцебиения умирающего плода, которая была предложена журналу „Student“ (и отвергнута им) в качестве бесплатного приложения в виде гибкой пластинки.
    Полное погружение в себя отражал и вышедший осенью 1969 года диск „Wedding Album“. Одна сторона этого диска состояла из двух повторяющихся фраз, состоящих из имен Йоко и Джона, наложенных на звук их бьющихся сердец — возможно, здесь прослеживается слабая связь с „бытовым искусством“ Марселя Дюшана и провокациями Дада сразу после войны.
    Если это действительно так, то можно провести параллель между фильмом „Self-Portrait“ и произведением Дюшана „Fountain“, представлявшим собой ни больше ни меньше как мочеприемник с надписью: „R Mutt 1917“. „Self-Portrait“, эта 42–минутная лента, на всем протяжении которой демонстрировался член Леннона и несколько капель жидкости из него, была показана в сентябре 1969 года в лондонском Институте современного искусства в рамках премьеры нескольких бессюжетных фильмов, в стиле американца-авангардиста Энди Уорхола, снятых Джоном и Йоко, которая была более опытным режиссером. Подобно другим совместным проектам Оно и Леннона этого периода, большая их часть представляла собой неестественную, непоследовательную и, как правило, непонятную комедию. Единственным исключением стал фильм „Rape“, в котором оператор в течение часа неотступно следил за испытывавшим все возрастающую тревогу студентом-иностранцем на улицах Лондона. Если не принимать во внимание „Rape“, то некоторые зрители находили отдельные отрывки кинематографических опусов Йоко и Джона интересными, тогда как другие недоуменно ерзали на своих местах.
    Фильм „Rape“ был показан по австралийскому телевидению 31 марта 1969 года, когда молодожены Йоко и Джон завершали свою первую публичную акцию — „лежание в постели за мир“. На скромной церемонии бракосочетания, которая состоялась 20 марта в Гибралтаре, Леннон являл собой любопытную картину: разделенные пробором волосы до середины спины, борода до самых скул, вызывающего вида круглые очки, сигарета в зубах и белый костюм. За церемонией последовало опять-таки „лежание в постели“ в присутствии публики и журналистов в роскошном номере для молодоженов амстердамского отеля „Хилтон“. Они уверяли, что семидневное лежание в постели на потеху прессе остановит насилие во Вьетнаме и Биафре эффективнее, чем любые марши протеста или сидячие забастовки студентов.
    И церемония бракосочетания, и акция „лежания в постели“ были упомянуты в сингле „The Ballad Of John And Yoko“, последнем из синглов Beatles, поднимавшихся на вершину британского хит-парада. То, что припев каждый раз начинался восклицанием „Christ!“ — опять Христос! — ограничило трансляцию песни, а сюжет в целом подтвердил репутацию Леннонов как „скандальной пары“, наподобие Сержа Гинзбура и Джейн Биркин, авторов вышедшего этим летом „Je T'Aime… Moi Non Plus“, где приятная мелодия пробивалась сквозь рычание, стоны и шепот, слова переводились примерно как: „Ты морская волна, а я пустынный остров. Ты идешь ко мне и проникаешь в мое лоно“, а впечатление сексуального оргазма нарастало к финалу. Несмотря на запрет трансляции по Би-би-си, „Je T'Aime“ в исполнении группы Creedence Clearwater Revival стала хитом Номер Один в Великобритании, а в континентальной Европе собрала еще более богатый урожай. Было продано более миллиона экземпляров сингла, и эта мелодия еще долго продолжала звучать в танцевальных залах континента.
    Нежности Оно и Леннона тоже вышли за пределы „приличий“. Более того, чтобы обнародовать вещи, которые большинство людей не хотели слышать или понимать, они превратили свою скандальную жизнь в еще более открытую и абсурдную фантасмагорию с такими невероятными выходками, как пресс-конференция в огромной постели, небрежное письмо королеве, в котором Джон отказывался от ордена Британской империи, посылка желудей мировым лидерам, литографии с изображением их самих, занимающихся сексом, надписи „Конец войне!“ на стенах домов 11 городских центров. У древних греков было специальное слово для обозначения подобного поведения: hubris. Оно не поддается точному переводу и обозначает глупое в своем героизме, вызывающее поведение, в основе которого лежит непризнание свободы от авторитетов и условностей.
    В ответ большая часть надписей „Конец войне!“ была стерта через день после их появления. Однако большее понимание, если не симпатию, могла вызвать вторая акция „лежания в постели“ — на этот раз в Торонто, — во время которой была записана песня Леннона „Give Peace A Chance“. Несмотря на то, что в качестве авторов музыки на лейбле были указаны Леннон и Маккартни, это был первый успех Джона — второе место в Великобритании и четырнадцатое в США — без Пола, Джорджа и Ринго, который в данном случае приписывался „Plastic Ono Band“. Впоследствии появившаяся в музыкальных изданиях реклама размером в целую страницу информировала читателей: „Plastic Ono Band“ — это вы!» Правда, и по прошествии 30 лет лично я не получил никакого гонорара за «Give Peace A Chance». А вы?
    Тем не менее, это была легкозапоминающаяся мелодия — даже с учетом того, что стихи представляли собой всего лишь набор слов в размере 2/4 и рефрен, который сообщал слушателю лишь то, что было продекларировано в названии песни.
    Противоречие между образом «Мистера и Миссис Мир», который стремился создать Леннон, и его грубой неприязнью к членам группы The Terry Young Six, которая вместе с остальными Beatles принимала участие в турне Хелен Шапиро, вызвало ядовитую усмешку у клавишника группы Барри Бута, который вспоминал Леннона как «гадкого ублюдка». Более того, до своих «лежаний в постели за мир» Джон проявлял активность только своей невнятной, в стиле поп-звезд, словесной поддержкой пацифизма, разделяя общее разочарование контркультурой хиппи после зверского убийства беременной актрисы Шэрон Тэйт, а также отмечая исчезновение идеализма в головах «детей цветов». Эти мысли он изложил в интервью редактору журнала «Student» Ричарду Брэнсону, бывшему ученику частной школы Стоу, где в 1963 году Beatles давали свой необычный концерт.
    Леннон заслужил одобрение левацки настроенных читателей «Student», по большей части из-за песни «Revolution», помещенной на вторую сторону вышедшего в 1968 году сингла «Hey Jude». Однако несмотря на всю ее нерешительность, в этой песне Джон яснее всего выразил свое отношение к культурным, политическим и другим течениям, связанным с кульминационными событиями бурных 60–х годов. Правда, в абстрактной форме все это нашло отражение в его композиции «Revolution 9» — самом длинном треке двойного альбома «The Beatles», первого альбома фирмы «Apples», — которая может рассматриваться как звуковое воплощение одной из последних картин Стюарта Сатклиффа, где он пытался выразить подсознательные ощущения.
    Включенная в альбом по настоянию Леннона, который почти всю ее написал сам вместе с Йоко, «Revolution 9» практически никак не была связана с оригинальной версией — слабую связь можно было проследить лишь в повторяющейся фразе «number nine». Однако Леннон утверждал, что «она выдержана в таком же внутреннем ритме, что и первоначальная „Revolution“, и включает в себя что-то около двадцати циклически повторяющихся отрывков — из произведений, найденных в архивах „EMI Records“. В студии стояло с десяток магнитофонов, рядом с ними сидели люди, придерживая карандашами петли, смонтированные из магнитной ленты, до нужного натяжения, чтобы они не замялись. Я перемешивал их в разном порядке, объединял и записывал. Получилось несколько версий, пока наконец я не записал ту, которая мне понравилась. На „Revolution 9“ я потратил больше времени, чем на половину всех песен, которые когда-либо сочинил».
    Пестрая смесь звуков, которую обычный человек вряд ли посчитает музыкальной, сравнима с композицией Вареза «La Poeme Electronique», которая была написана к Всемирной ярмарке в Брюсселе 1958 года, и тоже была собрана буквально по секунде из различных произведений. Барри Майлз расхваливал «Revolution 9» в «International Times», называя ее пародией на «Fontana Mix» Джона Кейджа, 11–минутный коллаж «спонтанной музыки», записанный в 1958 году и считавшийся своего рода классикой, как и его более известная «немая пьеса» под названием «4'33» — именно столько времени требовалось для ее «исполнителя», когда пианист сидел перед инструментом, не прикасаясь к клавиатуре. Кашель, шелест программок и звук шагов выходящей из зала публики тоже были частью композиции.
    «Revolution 9» («акустическая лакмусовая бумага вялотекущей паранойи», как выразился журнал «Rolling Stone») приобрела гораздо большую популярность, чем все ее авангардные предшественники, вместе взятые, о которых большинство покупателей диска даже не подозревали. Поэтому ее отвергали как «мусор» те, кому было скучно и неинтересно и кто считал эту композицию лишь неудачным переходом от «Cry Baby Cry» и «Goodnight». Другие, включая меня самого, не были столь уверены в своих оценках и слушали композицию снова и снова — пока «Revolution 9» не доходила до их сознания, очаровывая навсегда.
    Связь между Beatles и проектами Леннона совместно с «Миссис Мир» быстро ослабевала, еще больше расширяя пропасть между ним и бывшими товарищами. «Не думаю, что ты мог развалить коллектив из четырех таких сильных людей, — возражала Йоко. — Вероятно, что-то произошло с ними самими — это нельзя приписать воздействию внешней силы». Причины распада Beatles нужно искать в личностях и стремлениях каждого из музыкантов — а также в мрачном осознании того, что далеко не все сделанное ими совместно можно считать «великим», несмотря на восторги фанатов — однако новые жены Джона Леннона и Пола Маккартни подстегнули этот процесс.
    Теперь, когда губительное присутствие Йоко в студии на Эбби-роуд развеяло все иллюзии мужского братства четверки Beatles, Пол Маккартни всюду появлялся с Линдой Истмен, которая вскоре станет Линдой Маккартни. Она училась в школе в том же состоятельном пригороде Нью-Йорка, что и Йоко, которая была старше ее, но в остальном у них не было ничего общего — разве что они обе вышли замуж за своих английских возлюбленных в одном месяце. В их отношениях случались моменты взаимопонимания, но в целом прохладные отношения двух главных женщин Beatles стали причиной «мелочных претензий» Ринго во время работы над альбомом «The Beatles», а затем и «Let It Be». По выражению Джона, это были «самые ужасные сессии на свете».
    Как бы то ни было, Йоко и Линда были единственными гостями, присутствовавшими при метаниях группы между красочной палитрой «Sgt. Pepper» и попытками вернуться к своим мерсисайдским истокам. Они старались не оттолкнуть тех, для кого поп-музыка почти ничего не значила, пока сам слушатель не испытал запоздалого восхищения перед распадающимися Beatles и их «веселым музицированием, которое не слышал только невежда». Именно так писал критик в «The Observer» об альбоме «White Album».
    «Let It Be» включал в себя, вероятно, наименее «веселую» музыку, которую Beatles когда-либо сочиняли, и представлял собой сознательный отказ от всего, что было связано с акустическими экспериментами — со струнными квартетами, прокрученной в обратном порядке пленкой, духовыми инструментами, индийским ситаром и «Mike Sammes Singers». Все это осталось в прошлом. Идея заключалась в том, чтобы сделать запись, которую можно было бы воспроизвести на сцене. «Это будет честно, — с пониманием отнесся к такой идее Джордж Мартин. — Никакого наложения, никакого редактирования — только живой звук, почти непрофессиональный».
    Таким образом, Beatles должны были ограничиться вокалом, гитарами, басом и ударными инструментами — плюс клавишные, где это было необходимо. На них играл Пол, а также Билли Престон, чья общительность, энергичная манера игры и виртуозное владение инструментом произвели впечатление на Beatles еще в 1961 году, когда он аккомпанировал на электрооргане Литтл Ричарду в «Star Club».
    Независимо от отношения к Билли, во время записи «Let It Be» Джордж Мартин — уже не та величественная фигура, каким он был в 1962 году, — стал объектом таких же мелочных нападок, какими музыканты изводили друг друга. Это было одной из причин, почему его раздражал проект не меньше, чем их самих.
    Поэтому вместо умывшего руки Мартина был приглашен Фил Спектор, чтобы отредактировать, смикшировать и привести в порядок альбом, который назовут «новым этапом» в музыке Beatles.
    Из всех музыкантов группы Джон Леннон и Джордж Харрисон были лучше всего знакомы с работами этого недооцененного уроженца Нью-Йорка. Он был необычайно популярен в начале 60–х годов благодаря объемной технике «стены звука», в которую он включал апокалиптическую смесь, вобравшую в себя абсолютно все, вплоть до звука воды в обычной кухонной раковине, вместе с богатым вокалом таких групп, как The Crystals и The Ronettes, а также других музыкантов, готовых подчиниться его замыслу.
    После «британского вторжения» он высказывал желание поработать с Beatles, и через несколько лет они позволили ему осуществить свою мечту.
    Как явствует из многочисленных подготовительных материалов Фила Спектора, распространяемых Из-под полы, «Let It Be» стал результатом нескольких недель свободной импровизации, неспешных воспоминаний и бурных споров, когда Джон, Пол и Джордж обрушивались с критикой на новые сочинения друг друга.
    В чудовищной атмосфере эгоизма, разногласий и интриг отвергалось все, что требовало слишком долгих размышлений. Напряженная атмосфера немного смягчилась после появления Престона, который также участвовал в знаменитом необъявленном концерте — последнем для Beatles, — который состоялся днем 30 января 1969 года на плоской крыше дома на Сэвил-роуд, 3.
    Впоследствии все участники, чьи музыкальные аппетиты были уничтожены проектом в целом, испытывали искушение выбросить многие мили заигранной магнитофонной пленки сессий «Let It Be», но тонкая работа Фила удовлетворила даже Пола Маккартни, который не относился к преданным поклонникам Спектора. Тем не менее Пол потребовал — правда, безуспешно, — чтобы альбом был лишен того высокопарного звучания инструментов и вокала, которое он считал лишним украшением и которое представляло собой попытку замаскировать неудачные моменты (например, слабая партия бас-гитары Леннона в «The Long And Winding Road»), а также противоречило первоначальному замыслу Джорджа Мартина. Как язвительно выразился инженер студии на Эбби-роуд Глин Джонс, Спектор «наложил на музыку огромное количество дерьма — струнные, хор и прочую дрянь».
    Джонс — и Маккартни — могли иметь в виду саму композицию «Let It Be» и «The Long And Winding Road», но с коммерческой точки зрения эти вещи имели наибольший успех — как и относительно простая «Get Back». Обе песни занимали первое место в американском хит-параде Hot 100.
    Тем не менее, Спектор отсутствовал в составе команды — Леннон, Маккартни, Харрисон, Старр и Мартин, — приступившей к записи последнего альбома «Abbey Road», о котором знающий Фрэнк Заппа сказал, что «это самая совершенная с технической точки зрения запись рок-н-ролла, которую я когда-либо слышал», но при этом добавил, «что это никак не связано с ее содержанием».
    Когда альбом «Abbey Road» только появился на прилавках, Джону предложили выступить в качестве ведущего на фестивале поп-музыки в Канаде, который проводился на открытом воздухе и в котором должны были принять участие все основные исполнители рок-н-ролла прошлых лет — Фэтс Домино, Литтл Ричард, Чак Берри, Джин Винсент и Бо Дидли. Вместо этого Джон, Йоко и на скорую руку собранная группа Plastic Ono Band — гитарист Эрик Клэптон, ударник Алан Уайт (из The Alan Price Set) и бас-гитарист Клаус Фурман — дали концерт в субботнюю полночь 13 сентября 1969 года. Запись концерта была выпущена под названием «Live Peace In Toronto 1969» и содержала в основном классический рок 50–х годов, а также сырое исполнение «Cold Turkey» — готовившегося к выходу сингла Plastic Ono Band— «Give Peace Chance» и визгливое пение Йоко.
    Взобравшись на выставленные перед сценой заградительные барьеры, «ангелы ада», в коже и заклепках, злобно выкрикивали грязные ругательства в адрес Оно и Леннона. Однако за кулисами в это время плакал Джин Винсент — тучный, нетрезвый, с серым лицом, он пытался забыть о претензиях бывшей жены и о том, что его искалеченную ногу, причинявшую постоянную боль, должны ампутировать.
    Появление несчастного Джина в Торонто удивило тех, кто считал, что он уже умер — это случится через месяц, — но главным событием для всех стало выступление Plastic Ono. Для большинства из 20 тысяч зрителей содержание концерта не имело значения — достаточно было одного их появления. Возможно, это нельзя сравнивать с возвращением Моисея к народу Израиля после свидания с Господом на заоблачной вершине горы Синай, но событие все равно было историческим: первый концерт Джона Леннона — и членов Beatles вообще — после завершения концертной деятельности на сцене «Candlestick Park».
    Тем не менее, альбом продавался не очень хорошо-то есть было продано меньше миллиона экземпляров, — тогда как сингл «Cold Turkey» к Рождеству прочно занял позиции с 10–го по 30–е место в большинстве чартов. Вторая его сторона содержала песню Йоко «Don't Worry Kyoko (Mummy's Only Looking For Her Hand In The Show)», смысл которой, естественно, пересказать невозможно. Однако знаток жизни Beatles может предположить, что это воспоминания о том, как Джон не вписался в поворот и перевернулся на арендованном «Austin Maxi», когда во время одного из уикендов в июле прошлого года отдыхал в горной Шотландии. Единственным, кто не пострадал при аварии, был шестилетний Джулиан; Йоко, Джону и Киоко, дочери Йоко от предыдущего брака, потребовалась медицинская помощь.
    Леннон считал «Don't Worry Kyoko» такой же сильной вещью, какой казалась ему в подростковом возрасте «Tutti Frutti» Литтл Ричарда. Джон исполнял «Don't Worry Kyoko» и «Cold Turkey» во время своего последнего концерта в Британии — с Plastic Опо Supergroup, включавшей в себя задумчивого Джорджа Харрисона и бесшабашного барабанщика группы The Who Кейта Муна, — в лондонском танцевальном зале «Lyceum» в декабре 1969 года.
    Это был благотворительный концерт, хотя никто не мог с точностью сказать, шутил ли Джон в своем последнем интервью, когда заявил, что у него осталось всего 50 тысяч. Если он Когда-то и думал, что его средства неисчерпаемы, то письмо от бухгалтеров Beatles развеяло его заблуждения. Его задолженность по корпоративному счету составляла 64 988 фунтов стерлингов — примерно столько же, сколько у остальных трех членов группы. Более того, они утратили контроль над «Apple», где растрата и даже открытое воровство — например, телевизора и ковра из комнаты, которую Ленноны занимали на Сэвил-роуд, — стали обычным явлением.
    Ситуация усугубилась появлением и последующим изгнанием Аллена Клейна, похожего, по словам Рэя Дэвиса, на «классического злодея из кинофильма». Репутация Клейна как «Робин Гуда в поп-музыке» основывалась на способности зарабатывать для своих клиентов миллионы — как проценты от прибыли звукозаписывающих компаний. Среди его благодарных клиентов были Бобби Уинтон, Бобби Дэрин — и Фил Спектор.
    В начале шестидесятых годов он смог оказаться полезным The Dave Clare Five, The Kinks и восходящим звездам — включая Animals и Hermans's Hermits, — которые продвигались независимым продюсером Микки Мостом. The Rolling Stones тоже расстроились, ухмылялся Мост, после того, как «они увидели, что я разъезжаю на „Роллс-Ройсе“ и владею яхтой, и начали задумываться о том, куда утекают их денежки».
    Затем Клейну удалось сорвать самый большой куш. Он стал увиваться вокруг Джона, Пола, Джорджа и Ринго, как стервятник вокруг потерявшего лошадь ковбоя, бредущего с пустой флягой по раскаленной пустыне. Жены Микки и Аллена заключили пари на то, что к Рождеству 1967 года он станет управлять делами Beatles. И действительно, Аллен знал, что на Пола Маккартни большое впечатление произвел тот факт, что два года назад ему удалось добиться для Rolling Stones беспрецедентно большого аванса от фирмы «Decca».
    «Аллен пытался проявиться просто как менеджер, когда Брайан был еще с нами, — вспоминал Ринго Старр, — и Брайан не препятствовал этому». Клейн не был особенно популярен в мире шоу-бизнеса, поскольку не тратил времени на светские беседы, а вел себя очень жестко, заключая сделки по телефону и на заседаниях советов директоров. Не испытывавший теплых чувств к Аллену глава EMI сэр Джозеф Локвуд как-то сказал: «Следует отдать должное Клейну — я заключал сделки, о которых потом никогда не жалел».
    Для Локвуда и других руководителей EMI Клейн был полной противоположностью Брайану Эпштейну. На работе он руководствовался жестким расписанием, но дома превращался во флегматичного и задумчивого человека, предпочитавшего дистанцироваться и от работы и от своих клиентов («в противном случае вы начинаете действовать друг другу на нервы»). Несмотря на то, что поп-музыка для него была просто товаром, который нужно покупать, продавать и менять, когда он устаревает, Клейн не скрывал своих знаний в этом жанре. Когда его обхаживание Beatles достигло наивысшей точки, Клейн — как какой-то восточный маг, встретившийся им на пути, — прошел краткий курс ознакомления с их музыкой, чтобы хорошенько разобраться в событиях и лучше польстить им, и к 1969 году его предсказание о том, что он будет представлять интересы группы, стало исполняться.
    Одна из многочисленных фраз, приписываемых Клейну, звучит так: «Какой прок от утопии, если она не приносит прибыли?» Живым доказательством этого была компания «Apple». В ее штаб-квартире с белыми стенами и зелеными коврами царили разгильдяи-сотрудники, которые подражали в расточительности своим хозяевам и разделяли их уверенность — необоснованную — в неиссякаемости финансовых ресурсов. Волна разбазаривания средств включала в себя роскошные ленчи в ресторанах, дорогие напитки, телефонные звонки на другие континенты и ненужные покупки модных вещей, которые быстро надоедали и пылились в шкафах. Недалека от истины была сцена из биографического фильма-пародии 1978 года «All You Need Is Cash», где легко узнаваемую штаб-квартиру «Apple» грабят ее же сотрудники, а в это время пресс-секретарь мило беседует с комментатором телевизионных новостей (которого, кстати, играл Джордж Харрисон).
    Не видя всего этого, Джон Леннон продолжал регулярно ходить в офис вместе с Йоко и исполнять роль директора компании, пока это занятие не утратило для него новизны. Поначалу он не обращал внимания на едва надкушенный сандвич из лососины в корзине для мусора, на портье, сворачивающего «косячок» из лучшей афганской конопли, на машинистку, полдня печатавшую одно-единственное письмо и исчезавшую с рабочего места уже после обеда.
    В конце концов, Beatles разобрались в ситуации, но ни Джон, ни остальные не хотели брать на себя ответственность за наведение порядка в этом хаосе и поэтому возложили эту задачу на Аллена Клейна. Леннон, Харрисон и Старр поддались на уговоры Аллена подписать с ним контракт, но Маккартни — прежде самый ревностный его поклонник — был склонен верить рассказам своего шурина о махинациях Клейна, о его своеволии и коварстве.
    Тем не менее Маккартни с радостью избавился от бесчисленных синекур и сомнительных проектов. Первыми были вынуждены уйти The Fool и «волшебник Алекс». Вслед за этим закрылся проект «Unfinished Music» экспериментального подразделения «Zapple», который, как, поморщившись, прокомментировал Харрисон, «закончился, еще не успев толком развернуться — как и многие вещи в „Apple“». С откровенностью, достойной похвалы, Харрисон признался, что «оба альбома „Zapple“ были полны хлама» — это относилось к «Love With lions» и собственному опусу Джорджа «Electronic Sounds».
    Даже «Apple Records», единственное прибыльное подразделение компании, попало под неизбежное сокращение — были закрыты все второстепенные проекты, пересмотрены контракты и остановлены выплаты за «специальные услуги». После того как выпущенные «Apple» диски Мэри Хопкин, Билли Престона и Badfinger исчезли из чартов, у компании остались только Beatles — вместе и по отдельности.
    Персонал других офисов тоже почувствовал суровую руку Клейна: он ввел систему учета рабочего времени и покончил с бездельем. Беззаботность была мгновенно разрушена неприятными вопросами: почему машинистка каждый день ровно в 17.15 звонит в Новую Зеландию? Почему сотрудник запросто повысил себе жалованье на 60 фунтов в неделю, а появляется на работе только в день выдачи зарплаты? Внезапно слово «ленч» стало обозначать принесенные из дому сандвичи, а не вызов такси для поездки в модную пивную.
    Beatles пришлось сдержать свои чувства, когда безжалостность Клейна привела к отказу от старых обязательств. Аллен становился самостоятельной фигурой в мире поп-музыки — подобно Эпштейну — и в интервью «Melody Maker» подтвердил свое намерение «сделать „Apple“ успешной с финансовой точки зрения компанией, учитывающей особенности Beatles, хотя организации трудно быть эффективной, когда такое количество энергии тратится впустую».
    Однако наведение порядка в «Apple» не шло ни в какое сравнение с тем, что Клейн добился пересмотра соглашения об авторском гонораре с «Capitol», что принесло Beatles миллионы — несмотря на то, что до распада группы осталось лишь несколько месяцев.

11. «Выпускной клапан из Beatles»

    В 1969 году Джон Леннон победил в опросе NME, в котором других знаменитых вокалистов просили назвать трех лучших, по их мнению, певцов. Он демонстрировал такое же мастерство, как и на протяжении последних лет. В коде «White Album» под названием «Happiness Is A Warm Gun» его голос взлетал до фальцета, то едва слышный, трепетный, то пронзительно-напряженный, и сюрреалистический текст песни казался совершенно естественным.
    Однако сомнения в своем вокальном таланте продолжали преследовать Джона, и он позволил Филу Спектору, а затем и сменившему его продюсеру Джеку Дугласу смягчить звучание голоса «фирменным» эхом, причем не только при микшировании, но и при записи на пленку, отказываясь открывать рот, пока не включался этот эффект. «Расставшись со мной, он всеми силами старался изменить то, что было у него на душе, — жаловался Джордж Мартин; — и мне это не нравилось. Предварительный материал был очень хорош».
    Была выпущена студийная версия «Cold Turkey», в которой напористость вокала доминировала над интонацией. Леннон называл ее «выпускным клапаном из Beatles», от которых он все больше отдалялся. Он также с отсутствующим видом сидел на пресс-конференциях, деловых встречах и сессиях звукозаписи — совсем как влюбленный Стюарт Сатклифф на сцене «Top Ten» в Гамбурге.
    Как бы предчувствуя неизбежное, Джон не принимал активного участия в сессии звукозаписи 3 января 1970 года, которой было суждено стать для Beatles последней. Джордж Харрисон, раздраженный своими бесплодными усилиями исправить неудачную концовку «Let It Be», позволил себе дурашливую тираду в адрес Джона: «Вы все знаете, что Дэйва Ди больше нет с нами, но „Micky, Tich“ и я хотели бы продолжить ту неплохую работу, которая всегда отличала Вторую студию».
    В ответ на это Леннон криво улыбнулся своей жене и Аллену Клейну, который теперь был его официальным менеджером. Уставший не меньше остальных от накаленной атмосферы внутри группы, Леннон безмолвно радовался тому, что во время записи «Abbey Road» обстановка стала более благожелательной, чем при создании «Let It Be». Однако в основе этого лежало молчаливое соглашение о том, что «Abbey Road» станет их последним диском и поэтому они могут заключить временное перемирие.
    Из всех членов Beatles, готовившихся к расставанию, деятельность Леннона была наиболее успешной — по крайней мере, по части выпуска грампластинок. Даже «Two Virgins» оказался в последних строках списка наиболее популярных в США дисков. Несмотря на то что «Let It Be» — в нарушение хронологии выпущенный позже «Abbey Road» — обогнал в майских чартах альбом «Led Zeppelin II», «Greatest Hits» Энди Уильямса, а также последние диски The Who, Кроссби, Nash And Young и Simon And Garfunkel, сольный дебют Пола Маккартни и «Sentimental Journey» Ринго тоже попали в хит-парад, хотя их появление не сопровождалось выпуском сорокапяток.
    Подобно детям тех родителей, которые не расстаются просто потому, что ни у одного из них нет окончательной решимости уйти, Ринго и Джордж ждали, пока кто-то другой сформулирует их мысль и осмелится вслух сказать то, что все знали уже несколько месяцев. Пока тираж диска «McCartney» еще находился в процессе производства, Пол готовил пресс-релиз, в котором практически заявлял о распаде Beatles. В узком кругу он также говорил о прекращении деятельности совместного предприятия мистера Харрисона, мистера Леннона, мистера Маккартни и мистера Старки. Однако еще за несколько месяцев до подписания судебных распоряжений Джон в интервью журналу «Disc» проговорился: «Когда я был членом „Beatles“…» — и гораздо раньше Пола без всякого сожаления заявил о своем уходе из группы. Правда, эти слова предпочитали замалчивать — в основном из-за опасений, что они сорвут переговоры Аллена Клейна с «Capitol».
    Главным источником напряженности последних месяцев был Джон Леннон. Период неуверенности в его жизни закончился. Его многочисленные проблемы усугубились, и это было тяжелое время, пережить которое он не желал бы никому. Теперь же он мог примириться с жизнью. Откуда ему было знать, что ему осталось всего десять лет?
    Более того, озвучивая 60–е годы, ни он, ни остальные не могли подготовить себе карьеру как солистов и экс-битлов на следующее десятилетие, когда все — кроме разве что страдающих снежной слепотой — поймут, что герои мифа могут быть простыми смертными, обыкновенными и даже неприятными. «Джордж был самым нормальным и дружелюбным из них, — вспоминал Ричард Рид, архитектор, который восстанавливал купленный Харрисоном дом в Хенли. — Он представил меня Джону Леннону. Тот оказался ниже ростом, чем я ожидал, и не таким приятным в общении, как Джордж. Он просто пожал мне руку и отвернулся».
    После выхода в феврале 1970 года сингла «Instant Karma» — записанного и обработанного в день его сочинения — я понял, каким занудным становится Леннон. На эту мысль наталкивало его интервью в «Record Mirror», озаглавленное «Заткнись и слушай: Мысли Председателя Джона». В то время мне трудно было признаться самому себе, каким ужасным разочарованием стали для меня его невыносимо скучные и ленивые разглагольствования о Plastic Ono Band, об их с Йоко коротких стрижках, о его «миссии мира» и увлеченности другими важными (и не очень) делами, которыми он с различной степенью прагматизма занимался примерно раз в неделю.
    Тем не менее читатели проявили интерес — несмотря на то, что первая сорокапятка Леннона как экс-битла «Power To The People» 20 марта 1970 года вошла в британский хит-парад Тор 40, именно в подобных публикациях Джон мог раздуть гаснувшие угли будущего группы Beatles, которые тускнели с каждым днем. По мере того как надвигались тучи судебного процесса, он и остальные члены группы становились «напряженными, нервными и подозрительными по отношению друг к другу», как отметила великодушная Синтия после того, как однажды — еще до того, как подверглась остракизму со стороны модных кругов 60–х, — принимала гостей, среди которых были все более отдаляющиеся друг от друга музыканты Beatles и ее бывший муж.
    Однако иллюзия воссоединения, которую создал альбом «Abbey Road», заставила публику поверить, что группа еще жива. И действительно, в 1970 году не проходило и недели, чтобы какой-нибудь олух не спросил Джона, Джорджа, Пола или Ринго, когда они вновь вместе соберутся в студии. Это казалось почти неизбежным даже тем безнадежным оптимистам, для которых идея собрать все когда-либо сделанные записи Beatles представлялась не столь уж безумной с экономической точки зрения. Таким образом, экс-битлу был гарантирован успех у поклонников даже при невысоком уровне продаж.
    В 1976 году, когда вся четверка случайно оказалась в одном месте в одно и то же время, их соблазнил блеф Лорна Майкла, продюсера «Saturday Night Live» (сатирической телевизионной передачи, транслируемой из Нью-Йорка), который заявил, что, если они согласятся выступить вместе перед камерой за гонорар, предусмотренный союзом композиторов, он втиснет их выступление в свое шоу. Существуют разные версии того, что было дальше. К сожалению — или, возможно, к счастью, — Леннон и Маккартни сначала вызвали такси, а затем решили, что они слишком устали. По другой версии, Пол, Ринго и Джордж приехали на съемки, но шофер Джона привез его не на ту студию, таким образом сорвав то, что могло бы стать великолепным розыгрышем.
    Как показали дальнейшие события, альбом Ринго Старра 1972 года ближе всего подошел к тому, чтобы объединить усилия бывших Beatles при записи студийного диска. Все четверо принимали участие в его создании как композиторы и исполнители — правда, не одновременно. Главным вкладом Леннона стала песня «I'm The Greatest», объединившая его, Старра и Харрисона в «Sunset Sound Studio» в Лос-Анджелесе. Маккартни тоже согласился принять участие в ее записи, но ему было отказано в американской визе из-за обвинения в хранении наркотиков, которое было выдвинуто против него во время европейского турне Wings, его новой группы, в которой Линда играла на клавишных.
    Таким образом, долгоиграющий диск, получивший название «Ringo», был неверно воспринят как неофициальный диск Beatles, чему способствовало оформление Карла Фурмана в стиле «Sgt. Pepper» и поддразнивание Старра, включившего в текст название одной из песен Леннона и Маккартни. Того факта, что «легендарная четверка» иллюзорно собралась вместе на одном куске пластика, было уже достаточно, чтобы у поклонников вновь появились надежды, что скоро все будет в порядке и Beatles опять будут вместе, чтобы выступать с концертами и выпускать очередные хиты в исполнении Пола и Джона, которые заново станут друзьями.
    Гари Глиттер, когда ему задали вопрос на эту тему, был откровенен и точен: «Они должны вернуться как более мощная творческая сила, чем раньше, хотя это будет очень трудно». Так же трудно, как Мухаммеду Али вернуть себе чемпионский титул в тяжелом весе в 1975 году. Beatles могли вернуть себе былую славу даже при том условии, что миру стали известны слабости каждого. И действительно, после перебора самых блестящих исполнителей и наимоднейших студийных музыкантов ни один из них не смог достичь того, что Beatles — при всех их случайных ошибках — добивались легко и инстинктивно.
    Обеспечив себе финансовое благополучие, Джон, Пол, Джордж и Ринго могли отказаться от бесконечного конвейера «гастроли — запись альбома — гастроли», которому были вынуждены следовать менее богатые звезды, и ждать, пока им не захочется вновь отправиться в турне или сделать студийную запись. Тем не менее неряшливо выглядевший Леннон дважды взял на себя труд исполнить «Instant Karma» — «живой» вокал под аккомпанемент записи — в «Top Of The Pops», а рядом с ним на табурете сидела Йоко с завязанными глазами и держала в руках неразборчивые таблички «PEACE, SMILE, BREATHE» и другие загадочные надписи, или вязала джемпер, или беззвучно открывала рот перед микрофоном. Странно, правда?
    Между тем Джордж Харрисон, меньше всех почивавший на лаврах, первым вышел на старт после внимательного просеивания запасов из более чем 40 композиций для нового долгоиграющего диска — при желании он мог бы выпустить двойной и даже тройной альбом. Диск получил название «All Things Must Pass» и был завершен с небольшой помощью невыносимо опостылевшей компании «добрых друзей» и Фила Спектора, приложившего свою потрепанную «гениальность» к микшерскому пульту.
    Первый сингл из «All Things Must Pass» под названием «My Sweet Lord» разошелся в количестве нескольких миллионов экземпляров — явно лучше, чем «Instant Karma», — но обе вещи представляли собой ностальгические воспоминания о духе ушедшего десятилетия. Теперь вновь возродились церковные процессии по центральным улицам городов, на книжных полках появилась Библия, цитаты из Священного Писания звучали на вечеринках, а звукозаписывающие фирмы заключали контракты с такими группами, как The Water, Into, Wine Band из западных графств Англии, религиозная направленность которых нашла свое наивысшее выражение в «Song Of The Cross» из альбома 1971 года, довольно трогательной композиции в стиле фильма «Бен Гур». Обратной стороной этой же медали стало появление в начале 70–х годов группы Грэма Бонда Magic, которая проповедовала оккультизм и отличалась, как небо от земли, от его же The Graham Bond Organization, популярной в лондонских клубах в середине 60–х годов.
    Это же сравнение справедливо для первого альбома Леннона постбитловского периода и «Abbey Road». Подобно своему виниловому компаньону, «Yoko Ono/Plastic Ono Band», альбом «John Lennon/ Plastic Ono Band» явился результатом катарсиса после курса терапии «Первичный крик» психолога из Лос-Анджелеса Артура Янова. Основная идея метода находила причиной всех неврозов недостаток родительской любви в детстве, и это «открытие» должно было помочь Джону выбраться из той «ямы», в которой он пребывал в течение 30 лет, и вообразить, что он видит полоску голубого неба и Бога, заглядывающего через край. Однако это был не Господь, а добрый доктор, который предпринял нерешительную попытку снять на пленку сеансы со своим знаменитым пациентом — как он утверждал, в целях документирования, чтобы впоследствии соединить с историями других излечившихся пациентов.
    Джон, вероятно, внутренне улыбался на этих сеансах, чрезмерно насыщенных экстравагантными ламентациями и — в идеале — радостью. Вся та боль, которую он испытывал с того момента, когда его покинул отец, должна была исчезнуть, как груз печали спадал с плеч христианина в книге «Путь паломника». Опыт «Первичного крика» выразился в совершеннейшей инструментовке и радости импровизации, которые были оценены выше, чем техническое мастерство песен, написанных им для «John Lennon/ Plastic Ono Band». Ощущалась также связь с «Соней» Джоном Истезом, Лайтнингом Хопкинсом и другими черными исполнителями блюза, которые передавали собственное видение окружающего мира без излишней загадочной интимности или детских восклицаний «О, боже!», характерных для Мелани, Ника Дрейка или других известных исполнителей баллад поствудстокского периода, которые пели под гитару, время от времени печально улыбаясь.
    Персональные заклинания Джона, такие, как «Mother» и «Isolation», перемежались с резким неприятием прошлых героев и идеалов — особенно в песне «God» и «Working Class Hero», акустической балладе, направленной против таинственных «них» и запрещенной к трансляции на большинстве дневных радиостанций за использование нецензурных слов, даже невзирая на то, что Леннон был не большей «солью земли», чем Мик Джаггер, также потомок живущих в пригороде обывателей. Из последнего вышел еще более фальшивый герой рабочего класса, разве что он говорил на подчеркнуто грубом кокни, а не на сочном ливерпульском диалекте.
    Сочные выражения и душеизлияния были характерны и для газетных интервью Леннона — как и почти явная насмешка, когда он отпускал язвительное замечание в адрес Маккартни. Его старый приятель также был выставлен посмешищем в «How Do You Sleep» из альбома 1971 года «Imagine», хотя они продолжали общаться и Джон звонил Полу во время подготовки записи к выпуску. В противовес этой композиции «Imagine» содержал многочисленные признания в любви к жене (например, «Oh Yoko», «Oh My Love» и апологетическую «Jealous Guy»), a также утопический одноименный трек с волшебно звучащими струнными, ставший самым известным произведением Леннона, написанным после распада Beatles.
    В «How Do You Sleep» партию соло-гитары исполнял Джордж Харрисон, а за месяц до выхода «Imagine» в сентябре 1971 года Джордж пригласил Джона принять участие в его нью-йоркском концерте в пользу голодающих в Бангладеш, но дал понять, что в программе не найдется места для Йоко. В тот момент, когда муж Йоко действительно собирался выйти на сцену без нее, влажность в Нью-Йорке сводила всех с ума, о чем пела группа Lovin' Spoonful в своей песне «Summer In The City». Стояло абсолютное безветрие. Верхняя губа и лоб Йоко покрылись капельками пота. Погодные катаклизмы способны вывести из равновесия кого угодно, и вспышка оскорбленного самолюбия Йоко была настолько сильна, что Леннон раздавил в кулаке свои очки и выскочил из отеля, чтобы ближайшим рейсом вернуться в Европу.
    Общественно важная акция Харрисона в пользу голодающих Бангладеш все равно состоялась, и он одним ударом превзошел всю загадочную тактику Леннонов по исправлению пороков человечества. Возможно, именно от обиды Джон, задетый этим, вскользь упомянул о концерте на стадионе Уэмбли с участием его самого, Йоко и их компании — без Джорджа и его поклонников.
    Это было самое подходящее для Джона время заняться крупными благотворительными проектами. Вскоре его альбом «Imagine» займет первую строчку американского хит-парада, и это тоже было отличной предпосылкой для мирового турне, однако обе идеи — если о них вообще задумывались серьезно — были отброшены из-за того, что 3 сентября 1971 года Леннон навсегда покинул родину и переселился в Соединенные Штаты.
    Первым альбомом — двойным — его «американского периода» стал «Sometime In New York City», вышедший в 1972 году. Им с Йоко аккомпанировала группа Elephant's Memory, входившая в число 100 самых популярных у женской половины любителей музыки групп. Это совместное предприятие также включало в себя отрывки из представления в танцзале «Lyceum» и выступления в нью-йоркском «Fillmore» с «Mothers of Invention» Фрэнка Заппы. Тем не менее, несмотря на редкие вдохновенные моменты в «Well (Baby Please Don't Go)», доброжелательные критики согласились, что альбом «Sometime In New York City» носит скорее ретроспективный, чем развлекательный характер.
    Сутью его была насыщенная лозунгами музыкальная «журналистика», имевшая меньше общего с «John You Went Too Far This Time», но больше сопоставимая с «He's Gonna Step On You Again» и «Tokoloshe Man», британскими хитами в исполнении южноафриканца Джона Конгоса, который насыщал свои песни бескомпромиссным текстом, основанным на острой социально-политической ситуации у него на родине.
    Музыка Конгоса была достаточно мощной, чтобы заглушить беспокойство по поводу судьбы песен: что станет с ними, когда они перестанут быть актуальными или наскучат? То же самое относилось к заявлениям Джона и Йоко о расстреле национальными гвардейцами взбунтовавшихся заключенных в «исправительном заведении» одного из северных штатов («Attica State»), о десятилетнем сроке тюремного заключения за хранение ничтожного количества наркотиков («John Sinclair»), о беспорядках в Северной Ирландии («Sunday Bloody Sunday», «The Luck Of The Irish»), а также о других современных — по большей части североамериканских — событиях и скандалах.
    Леннон сам был центральной фигурой одного из таких громких дел. Несмотря на уважение — или, по крайней мере, покровительство — влиятельных союзников, его попытки поселиться в США были сведены на нет нежеланием официальных властей, которое провоцировалось антиправительственными заявлениями в «Sometime In New York City», а также активной ролью Джона и Йоко — они предоставили акустическое оборудование — в организации совместного концерта и политического митинга 10 декабря 1971 года в Энн — Арбор, штат Мичиган, в пользу осужденного за хранение марихуаны Джона Синклера, который был освобожден тремя днями позже.
    В августе месяце Ленноны устроили большой благотворительный концерт «One To One» в Медисон-сквер-гарден, но он не был компенсацией Джона за снятие обвинения 1968 года в «моральном разложении». Откуда нам знать, было ли блестящее представление «One To One» — и личный взнос в размере 60 тысяч долларов сверх собранных 2 миллионов — продиктовано простым желанием помочь детям, или Ленноном двигали какие-то тайные мотивы? Этот же вопрос возник в 1984 году, когда звезды поп-музыки выступали перед всем миром в акции «Live Aid».
    Как бы то ни было, благотворительный концерт не помог разрешить проблемы с иммиграционным департаментом США. Это означало, что Леннон был вынужден время от времени обращаться за продлением визы, чтобы оставаться в стране.
    Несмотря на то что «Sometime In New York City» демонстрировал прочность супружеского и творческого союза, угроза депортации, дамокловым мечом висящая над Ленноном, стала одной из причин семейных неурядиц. В 1973 году Йоко осталась в Нью-Йорке, а Джон отправился на затянувшийся на 15 месяцев «уикенд» в Калифорнию, где жил с секретаршей жены китаянкой Мэй Пэнг в стоящем на берегу моря коттедже со всеми удобствами, Когда-то принадлежавшем семье Кеннеди. Домик располагался в городке Санта-Моника, у подножия лесистых склонов голливудских холмов. Дом был открыт для друзей, знакомых и разнообразных гостей, таких, как Элис Купер, а также для Пола Маккартни.
    Частым гостем там был Гарри Нилсон, чья таинственность после «Aerial Ballet» еще больше усилилась нежеланием фотографироваться и давать интервью. За «Everybody's Talking», получившей награду «Грэмми», последовали другие его хиты (преимущественно американские). Первым из них стала композиция «I Guess The Lord Must Be In New York City» из его третьего альбома «Harry», который в журнале «Stereo Review» был назван «американским эквивалентом „Sgt. Pepper“».
    Удивительно, но для своего следующего альбома Нилсон выбрал десять песен Рэнди Ньюмена. После коммерческого провала «Nilsson Sings Newman» и оставленной без внимания музыки к фильму «Jenny» он заключил краткосрочный контракт — первый и последний раз — с компанией, которая предложила ему роль бродячего певца в телевизионном сериале «The Ghost Of Mrs Muir», но результат оказался «ужасным». Нилсон придерживался того же мнения, что и Отто Премингер: это, возможно, «худший фильм в мире», только приправленный такими великими именами, как Гручо Маркс, Микки Руни и Джордж Рафт, — а также саундтреком Нилсона. Затем Нилсон принимал участие в создании мультфильма «The Point», первого полнометражного мультфильма для телевидения. Фильм завоевал множество призов, а песня «Me And My Arrow» вошла в американские чарты.
    После этого большой международный успех ждал (несмотря на разброс в мнениях критики) альбом Нилсона «Nilsson Schmilsson», записанный в Лондона в июне 1971 года при поддержке знаменитых друзей. Альбом содержал три хита, вышедших в виде сорокапяток: «Without You» (первый номер британского и американского хит-парадов, авторами которого были два члена группы Badfinger), «Coconut» и «Jump Into The Fire». Нилсону нравилась Англия, и он провел там некоторое время, остановившись в роскошной столичной квартире, которую Джон и Йоко приобрели после развода Джона с Синтией и где впоследствии умер Кейт Мун. Около пятидесяти человек из ближайшего клуба «Darby and Joan» были приглашены в качестве хора на запись «I'd Rather Be Dead» из альбома «Son Of Schmilsson», который принес Нилсону еще один сингл, «Spasemen», вошедший в список 30 самых популярных американских хитов. В Британии альбом распространялся под названием «Nilsson In Concert» и был записан и показан на втором канале Би-би-си — с условием, что публики в студии не будет, — в первый день нового, 1972 года.
    Нилсону не удалось развить свой успех из-за неудачного решения записать альбом — возможно, сатирический — «A Little Touch Of Schmilsson In The Night», содержавший такие подвергшиеся инструментальной обработке известные композиции, как «Over The Rainbow», «Makin», «Whoopee» и «As Time Goes By». Продюсером альбома был Дерек Тэйлор, и в числе отвергнутых им треков оказались «Auld Lang Syne», «I'm Always Chasing Rainbows» и «Hey Jude». Нилсон также злоупотребил выдержками из первых своих двух долгоиграющих дисков и «Aerial Pandemonium Ballet». Я рискну сказать то, что может показаться ересью в отношении повтора композиций 60–х годов: практически в каждом случае они изменились в лучшую сторону.
    Несмотря на то, что репутация Нилсона у критики постепенно укреплялась, его брак, как и брак Джона Леннона, начинал разваливаться. Примерно в том же положении оказался и Ринго Старр. Вместе с Джоном Гарри он до трех часов утра последовательно обходил близлежащие бары, а следующий день, страдая от похмелья, проводил в плавательном бассейне Санта-Моники. К веселью присоединялся и Кейт Мун, главный шоумен The Who, чье шалопайство часто выливалось в бессмысленные и безумные выходки, сообщения о которых в конечном итоге попадали в газеты: погромы в гостиничных номерах, беспричинные драки и сжигание конверта с гонораром в размере 150 фунтов за один день съемок фильма (в те времена, когда 150 долларов были приличной суммой).
    После того как в 1970 году Кит перевернулся в автомобиле, в результате чего погиб его шофер, он стал выпивать до четырех бутылок спиртного в день. Он швырял бутылку в экран, вместо того чтобы подняться с кресла и выключить телевизор, а гонорар за британское турне в составе «The Who» позволял ему не моргнув глазом оплачивать компенсацию ущерба в размере 40 фунтов.
    Удача, сопутствовавшая Муну с момента присоединения к группе в 1963 году, позволяла ему не задумываться о таких дорогостоящих капризах. В отличие от него Мэл Эванс был обязан вести себя более осмотрительно, когда, скучая по временам, когда он входил в близкий круг Beatles и грелся в отраженных лучах их славы, он оставил дом в Суррее ради солнечной Калифорнии. Там, воображая, что бывшие хозяева еще нуждаются в нем, он снял дом неподалеку от Санта-Моники.
    Веселая компания вместе с Мэлом и другими прихлебателями была завсегдатаем баров со стриптизом, любила незваной заявляться на вечеринки и завязывать уличные знакомства. Очень часто каждый из них просыпался к полудню в похмелье на чужой кровати, не в силах восстановить в памяти события, которые привели его сюда. Эскапады веселой компании в Санта-Монике со временем обрастали все более пикантными подробностями — точно так же, как рассказы о жизни Леннона в Гамбурге. Одна из этих историй рассказывает о том, как Мун познакомился с героем своего детства гитаристом Диком Дейлом, исполнявшим музыку в стиле серф. «Я пел песню, — вспоминал Дик, — когда он поднялся на сцену вместе с Диком Эвансом. Мертвецки пьяный, он буквально вырвал у меня микрофон и сказал: „Дик Дейл, я Кейт Мун из The Who“. The Who? Я ничего не слышал о них, но он сказал мне — и все остальные подтвердили, — что он заполучил Джона Леннона и Ринго для своего сольного альбома „Both Sides Of The Moon“, и если Дик Дейл не согласится играть с ним, то он пошлет к черту весь проект».
    Таким же дилетантским оказался и кое-как слепленный проект Нилсона «Pussycats», который появился просто потому, что он, его подруга-ирландка, Леннон и Мэй Пэнг, не зная, чем заняться, решили записать альбом. Вместе со Старром, Муном и всей остальной компанией Нил сон и Джон, выступавший в качестве продюсера, завершили «Pussycats» в Нью-Йорке, поскольку сессии звукозаписи в Лос-Анджелесе утонули в пьяном угаре, что явно чувствуется по тому, как содержание альбома судорожно мечется от длинных медленных мелодий к энергичным, но невыразительным композициям, таким, как «Subterranean Homesick Blues» Дилана, издевательская «Loop-De-Loop» Джонни Тандера и «Rock Around The Clock», «быстренькая» во всех значениях этого слова.
    В следующем альбоме, «God's Greatest Hits» (переименованном в «Duit On Mon Dei», чтобы успокоить звукозаписывающую компанию), Нилсон и его компания тоже явно запутались в пестрой смеси из «Without You» и плоских импровизаций на тему «Good For The God» и других памятников высокомерию, которые отражали самые отвратительные и разрушительные признаки пренебрежения «суперзвезды» к покупающей его записи публике.
    Другие попытки вызвать призраки прошлого выразились в том, что Ринго пригласил актрису — в основном из-за ее бюста — читать стихи Шекспира на дне рождения Джона, справлявшего свое 34–летие, а также в пропитанной благоговением и алкоголем встрече Джона с Джерри Ли Льюисом, чьи экстравагантные выходки, столкновения с законом и громкие домашние скандалы еще больше расцветили легенду.
    Гораздо большую известность получил эпизод 12 марта 1974 года — за два года до того, как будет аннулирована его американская виза, — когда Леннона выдворили из клуба «Troubadour» на западе Лос-Анджелеса. Он был сильно пьян и постоянно прерывал выступление «The Smoothers Brothers» руганью и выкриками: «Я Джон Леннон!» Его также обвиняли в том, что он напал на менеджера дуэта комиков и — повязав голову полотенцем — на официантку ночного клуба, которая затем подала на него жалобу районному прокурору. Оказавшись на улице за порогом клуба, он немедленно затеял потасовку с поджидавшим его фоторепортером.
    Джону удалось удержаться в рамках приличия следующим вечером, когда вместе с Мэй Пэнг он присутствовал в Американском институте кино на обеде в честь Джеймса Кэгни, а также несколько недель спустя, когда он беседовал с Полом Маккартни по поводу обращения ООН к ним, а также к Ринго и Джорджу с просьбой внести свою лепту в помощь народу Вьетнама. Кроме того, нашелся человек, у которого было больше денег, чем здравого смысла, и который был готов выложить 50 миллионов долларов за еще один концерт Beatles — даже если существовала опасность, что услышанное будет просто музыкой, а не прежним волшебством.
    В тот момент Леннон был поглощен мучительным процессом создания «Pussycats» в студии «Burbank Studious» в пригороде Лос-Анджелеса, в то время как демонстрационные версии записывались на пленку в Санта-Монике. «Мы просто экспромтом выбирали песни и затем исполняли их», — пожимал плечами Джон. Именно эта стратегия превалировала во вторник, 28 марта 1974 года, когда Маккартни, остановившийся в отеле «Хилтон» в Беверли-Хиллз, вместе с женой Линдой заглянул в студию звукозаписи поучаствовать в потерпевшем фиаско проекте. Пол попытался спасти аранжировку «Midnight Special», которая Когда-то входила в репертуар The Quarry Men, а затем получил приглашение на музыкальный вечер, который должен был состояться в следующее воскресенье в доме Леннона.
    На нем также предполагалось присутствие Нилсона, гитариста Джесси Эда Дэвиса — дублера Эрика Клэптона на концертах в пользу голодающих Бангладеш, «супермузыканта» саксофониста Бобби Киза и слепого певца и музыканта Стиви Уандера, бывшего любимца и звезды «Tamla Motown», выпустившего свой первый американский хит «Fingertips» еще в 1963 году. Он выступал вместе с Ленноном на концерте в защиту Джона Синклера, а также во время благотворительной акции «One To One».
    Поскольку в Санта-Монике собралось такое количество знаменитостей, было решено сделать запись концерта — для потомков и, естественно, для подпольного распространения — на оборудовании, взятом на время из «Burbank Studious». Маккартни решил сесть за ударную установку, и музыканты сыграли бесконечную версию в стиле регги часто исполняемой песни Бена Кинга «Stand By Me», медленную и пронзительную «Lucy», а также — здесь на первый план выступил Уандер — мелодии Сэма Кука «Cupid» и «Chain Gang».
    Эти композиции были насыщены разнообразными импровизациями, в которых слышались переходы Little Bitty Pretty One — возрожденной два года назад группой The Jackson Five, — лирика инструментальной пьесы 1959 года «Sleepwalk», а также блюзовые циклические аккорды, которые Леннон, пользуясь низким уровнем звука в своих наушниках, заполнил жалобами на проблемы с иммиграционными властями.
    Ни один из пропетых или произнесенных диалогов не мог сравниться по своей занимательности с «Troggs Tape» (нелегальной лондонской записью спора в студии, насыщенного нецензурной бранью), а в музыкальном отношении пленка из Калифорнии не открывала ничего такого, чего нельзя было услышать на любой сессии звукозаписи, когда музыканты разогревались при помощи импровизации, не предназначенной для посторонних ушей.
    Тем не менее, независимо от качества запись — а также «Midnight Special» в студии «Burbank» — означала своего рода воссоединение Леннона и Маккартни, хотя и не стала предвестником постоянного союза. Время еще не залечило раны, и были свежи воспоминания об их соперничестве еще в Ливерпуле и о его невероятных последствиях. Маккартни проговорился, что не собирается работать с Ленноном на постоянной основе, тогда как Джон теперь заявлял, что такой решительный раскол группы был ошибкой.
    Более того, хотя среди причин назывались те, что были связаны с Алленом Клейном, все бывшие музыканты Beatles теперь придерживались единого мнения о том, кто до 1973 года руководил сольными карьерами Леннона, Харрисона и Старра. Именно тогда они наняли юристов, чтобы подтвердить провокационные рассказы — не все из них соответствовали действительности — друзей и разъяренных бывших клиентов Клейна о его хитрых махинациях и об искусном переводе денег на собственный счет. Впоследствии Кит Ричардс назвал это «платой за науку». Клейн был не таким жадным, как могло казаться — по крайней мере, на бумаге. По сравнению со своими коллегами, которые присваивали себе половину всего, что зарабатывали их артисты, «Робин Гуд поп-музыки» брал лишь пятую часть доходов, которые действительно сумел обеспечить. Однако по мере того, как Джон, Джордж и Ринго обнаруживали достаточное количество доказательств «чрезмерных комиссионных» в запутанных балансовых счетах Клейна, чтобы начать судебный процесс, подавший встречный иск Аллен из героя превращался в самого ужасного злодея. Тем временем ворох судебных решений распределял разнообразные денежные поступления между Алленом Клейном и каждым из личных менеджеров бывших музыкантов Beatles — Дениса О'Брайена (Джорджа Харрисона), Хилари Джерард (Ринго Старра) и Йоко (Джона Леннона).
    Однако несмотря на то, что все административные вопросы были решены, сама нерешительность Леннона, Маккартни, Харрисона и Старра относительно воссоединения в студии и тем более на сцене указывала на отсутствие как творческой потребности в этом, так и человеческого желания. Джон и Ринго вновь окунулись в бурную жизнь Санта-Моники, Пол вернулся к Wings и простой жизни на своей ферме в Суссексе, а Джордж отправился в непродуманное турне по Северной Америке.
    Джон был единственным из бывших Beatles, кто прислал Джорджу букет цветов, и они вроде бы мило побеседовали на вечеринке, устроенной после концерта. Однако в следующий раз Харрисон потерял самообладание, обрушил поток брани на Леннона, а его рука, описав дугу, сбила очки с лица Джона. Очки упали на пол, и, пока Джон поднимал их, Джордж орал так, что его, наверное, слышали в Ливерпуле. Последующий обмен резкостями был, по мнению Джона, «выражением отношений любви-ненависти между младшим и старшим. Я думаю, что Джордж обижался на меня, как на отца, бросившего семью». На этот раз «ненависть» была обусловлена тем, что Джон медлил с подписанием некоторых бумаг, имевших отношение к Beatles, а также тем, что Джон не принял приглашение Джорджа присоединиться к нему на одном из концертов, что должно было придать новый импульс неудачному турне и стать сюрпризом для поклонников.
    Леннон больше не изображал из себя крутого парня, каковым он никогда не был. «Я понимал, что Джорджу больно, — вспоминал он, — и я знал, что это за боль. Поэтому я позволил ему сделать это».
    Топор войны между ними так и не был окончательно зарыт, и в течение последующих месяцев и лет их общение ограничивалось редкими открытками. В остальном они знали друг о друге только по слухам и редким статьям в прессе. Джон был задет «вопиющими неточностями» в автобиографии Джорджа «I Me Mine».
    Эта книга вышла в начале 1980 года, когда мюзикл «Beatlemania» поставил рекорды кассовых сборов в лондонском Уэст-Энде, а на стене Мендипса, из которого давно уехала тетя Мими, появилась табличка: «ОФИЦИАЛЬНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ. Частная собственность. Вход воспрещен. Совет графства Мерсисайд» — для иностранных туристов, в основном из США и Японии, которые толпами шли в английские туристические агентства за экскурсионными турами по Ливерпулю, желая посетить легендарные «святыни».
    В 1980 году в различных городах мира стали проходить ежегодные фестивали, посвященные Beatles — с приглашенными ораторами, с демонстрацией архивных фильмов, с форумами и дискуссионными клубами для поклонников, пением под аккомпанемент акустических гитар, выставками дисков и реконструкцией студии на Эбби-роуд с копиями пленок Beatles. На одном из таких фестивалей я столкнулся в коридоре с девушкой-двойником Синтии, с «Ленноном» — длинноволосым парнем в наглухо застегнутом пиджаке без лацканов и с «музыкантом» из «Sgt. Pepper».
    Все основные фестивали приглашали те или иные группы, которые, по крайней мере, были изобретательнее Los Shakers, The Beatlettes, The Monkees и прочих, с их носатыми ударниками и круглолицыми бас-гитаристами. Целью таких групп, как Walrus, Cavern, The Blue Meanies, Abbey Road и The Beatle Brothers, было перевоплощение в своих кумиров — с точностью до каждой ноты, каждого слова, каждой ужимки. В мировом масштабе самым известным из этих коллективов был The Bootleg Beatles, сформировавшийся из актеров мюзикла «Beatlemania». Они точнее всего копировали все периоды творчества Beatles, начиная от появления Ринго и кончая сменой сценических костюмов.
    Несмотря на то, что бывшие члены Beatles предлагали на продажу различные артефакты — вырученные деньги шли на благотворительные цели, — ни один из них, за исключением Пита Беста, не появлялся на подобных мероприятиях. Вместо них присутствовали «специальные гости» из числа бывших коллег, наемного персонала и, за отсутствием лучшего, авторов биографий музыкантов. Типичным примером таких гостей может служить Сэм Лич, невоспетый герой мерсисайдского бита, в свое время не менее известный, чем Брайан Эпштейн и Билл Харри. Он стал героем съезда поклонников Beatles в Чикаго в 1992 году — возможно, как самый предприимчивый антрепренер той эпохи и организатор ужасного путешествия Джона, Пола, Джорджа и Пита в Олдершот. Американцы не могли нарадоваться его рассказам об известных событиях на сочном ливерпульском диалекте и стройным теориям о расцвете ливерпульского бита и его последствиях, которые он излагал как на трибуне, так и за прилавком на ярмарке памятных вещей, подписывая поклонникам книги и плакаты.
    Посетители валили валом — от малых детей до пенсионеров. Но в большинстве своем публика состояла из молодых супружеских пар, которые разочаровались в поп-музыке после «Abbey Road», а также людей более старшего возраста, которые Когда-то были частью восторженной толпы, такой же однородной, как лягушачья икра, на одном из концертов американского турне Beatles. Потом они устроились на работу, женились или вышли замуж, но, когда начинала звучать «She Loves You» или «I Feel Fine», лысеющие биржевые маклеры из Вейбриджа или парикмахерши из Миннеаполиса на короткое время вновь становились визжащими беззаботными подростками 60–х годов.
    Ничего из записанного Beatles не пропало, и компания EMI/Capitol, владевшая оригиналами пленок, имела возможность миллионными тиражами продавать «посмертные» альбомы группы, такие, как энергичный «Rock'n'Roll Music», давший жизнь успешной американской сорокапятке «Got To Get Into My Life», композиции, не вошедшей в альбом «Revolver». Тем временем британские чарты наводнили 20 синглов Beatles, выпущенных одновременно весной 1976 года, почти через четверть века после «Love Me Do». Анализируя британский хит-парад Тор 40, корреспондент журнала «Time» задавал риторический вопрос: «Неужели наконец нашелся преемник Beatles? Вовсе нет — это сами Beatles».

12. «Кому хочется быть 80-летним битлом?»

    Воодушевленные ораторы на съездах поклонников Beatles не идут ни в какое сравнение с тем нередким подлинным фанатом, который может мгновенно назвать, скажем, композицию на второй стороне австралийской версии сингла «Cry For A Shadow». Многие врачи считают такие способности психическим заболеванием и даже придумали ему название — синдром Аспергера. Однако безумное увлечение Beatles — даже граничащее с навязчивой идеей — с точки зрения общества более безопасно, чем, например, сопоставление технических характеристик опор линий электропередач или, скажем, убежденность одной дамы из Сандерленда, что дух известного музыканта, чьи записи она собирала, вселился в ее мужа (теперь уже бывшего) и «сделал» ей сына, которого она должна назвать «Джим Ривс».
    С чего началась ваша страсть? Может быть, ваше первое романтическое увлечение — невинный поцелуй под омелой — сопровождалось мелодией «Do You Love Me» группы The Dave Clark Five? Возможно, вожатая отряда девочек-бойскаутов говорила о том, что увлекается «Bolton Wonderers» или легендарным агентом 007 — Шоном Коннери? Вы планируете свою жизнь и пополнение банковского счета в зависимости от зарубежных матчей любимой футбольной команды. Вы смотрите один и тот же фильм столько раз, что можете наизусть цитировать реплики героев. Ваши заморские путешествия каждое лето обусловлены поисками дисков любимой группы, выпущенных иностранными компаниями. Ваш чердак готов рухнуть от скопившихся там памятных вещей. Это портрет фаната.
    Худшие аспекты битломании достигли кульминации в личности убийцы Леннона — Марке Дэвиде Чепмэне; однако, как напоминает нам Боб Дилан в «The Times They Are Changin», не следует критиковать того, что не можешь понять. Когда Джон, Пол, Джордж и Ринго в 1964 году приземлились в нью-йоркском аэропорту, Чепмэну было восемь лет, и он жил вместе с родителями и младшей сестрой в Атланте, штат Джорджия. Он только что закончил составлять свой первый альбом вырезок, посвященный лишь начинавшей разворачиваться карьере Beatles. К тому времени, когда у Марка начал ломаться голос, каждый уголок его спальни был битком набит вещами, имевшими отношение к Beatles: фотографии на стенах, горы пластинок различных фирм, фотографии конвертов дисков, выпущенных в других странах, записи других музыкантов. В то время он не предпринимал активных действий, а лишь впитывал поступающую информацию.
    Он часами перекладывал и классифицировал свои сокровища, любовался ими, находя все больше аспектов, достойных изучения и сравнения. Совместные и сольные диски Beatles, выпущенные в разных странах, звучали абсолютно одинаково, но имели внешние различия. Когда сингл «I Feel Fine» был выпущен в Нидерландах, компания «Dutch Parlophone» завершала использование старого логотипа — на этикетке прописными буквами указывалось название фирмы, а перед каталожным номером стояли цифры «45». Этикетка второго тиража имела похожий дизайн, но была компактнее. Заметнее всего это было в названии песни. Вторая интригующая особенность — загадочное отсутствие фамилии Маккартни среди авторов.
    Если бы случайный знакомый проявил вежливый интерес, Марк, скорее всего, извиняющимся тоном объяснил бы, что коллекция не предназначена для посторонних глаз и тем более ушей. Beatles из удовольствия превратились в наркотик — как для других героин. Желая узнать о них абсолютно все, он впитывал любую информацию, не оставляя без внимания всякие мелочи. Марк мог подробно, красноречиво и со знанием дела рассказывать о своем увлечении, но не понимал, почему школьные товарищи не разделяют его маниакальной страсти. Окружающие снисходительно относились к полноватому юноше в круглых, как у Джона Леннона, очках, который во всем остальном был «спокойным, нормальным парнем». О нем отзывались как о «слегка эксцентричном» или «чуть сдвинутом», но Марк был слишком увлечен Beatles, чтобы обращать внимание на эти оценки, — подобно тому, как шимпанзе в зоопарке не обращает внимания на то, что думают люди, наблюдающие за ним сквозь прутья клетки.
    Марк закончил школу в 1973 году, и к этому времени он уже приобщился к ЛСД, а также изведал славу и энтузиазм участия в поп-группе. В соответствии с модой начала 70–х годов он объявлял себя вновь обретшим веру христианином. Два года спустя Марк вместе с другими противниками войны во Вьетнаме работал в резервации в Арканзасе, радуя руководителей своим усердием и готовностью выполнять самую тяжелую работу. Полюбив достойную женщину, он подумывал о поступлении в теологический колледж. Он перестал всецело связывать свою жизнь с Beatles и в этот период жизни ближе всего подошел к состоянию, которое можно было бы назвать удовлетворенностью.
    Будущая жертва Чепмэна тем временем пребывала не в лучшей форме. Джон, летавший из Калифорнии в Нью-Йорк, явно располнел, хотя его поведение на публике стало менее эксцентричным. Пьяные мечты и профессиональные метания со всей очевидностью проявились в таких альбомах, как «Pussycats» и «Goodnight Vienna» Ринго Старра, в котором одноименный альбому трек был написан Ленноном. И он, и Ринго были восторженными поклонниками Джонни Винтера, косоглазого и белобрысого техасского блюзмена, который из местной знаменитости внезапно превратился в звезду и попал на обложку «Rolling Stone». Поэтому Леннон написал «Rock 'n' Roll People» для его альбома 1974 года «John Dowson Winter», явившегося запоздалой реакцией на увлеченность получившей в 1969 году премию «Грэмми» композицией «The Thrill Is Gone», единственного традиционного хита Би Би Кинга и одного из немногих сохранившихся звеньев между послевоенным блюзом и роком 70–х.
    Как бы то ни было, собственный альбом Джона «Mind Games», вышедший в 1973 году, оказался таким же посредственным, как и «Goodnight Vienna». Однако «Walls And Bridges», хотя и озвучил некоторые из старых идей, стал источником и поводом для коммерчески успешных синглов, таких, как бессмертный «Number Nine Dream» (как обычно, в североамериканских чартах он поднялся выше, чем где-либо еще) и занявший в США в 1974 году первое место «Whatever Gets You Through The Night». Последний был записан при участии Элтона Джона, впоследствии знаменитого пианиста и певца, с которым Леннон познакомился, когда тот исполнял чужие хиты для коммерческого альбома EMI «Music For Pleasure», прежде чем превратиться в нечто среднее между Лайбрейсом и мужским вариантом Эдны Эверидж.
    Другой британской звездой, не покидавшей Америки, был Дэвид Боуи, теперь уже не опасный рокер, а белый исполнитель соул, в творчестве которого явно угадывался стиль будущего альбома «Young Americans». Именно в нем содержится самый бунтарский вклад Леннона в поп-культуру 70–х годов. Когда его калифорнийский «уикенд» подходил к концу, Джон получил приглашение в Нью-Йорк на запись воскрешенной Боуи песни «Across The Universe» — из альбома «Let It Be». Здесь он написал имевшую огромный успех в американских чартах «Fame» — в соавторстве с Дэвидом и благоговевшим перед ним Карлосом Аломаром, виртуозным и изобретательным гитаристом.
    Все три автора «Fame» присутствовали на церемонии вручения премии «Грэмми» в нью-йоркском отеле «Uris» 1 марта 1975 года. На лацкане Леннона красовался значок с надписью «ELVIS» — бывший кумир Америки вернулся на сцену, демонстрируя приверженность самой консервативной поп-музыке постбитловского периода. Более того, в вызывающем удивление и сумбурном, «законопослушном» письме к президенту Никсону он даже попросил зачислить его в ряды федеральных агентов, чтобы «бороться с хиппи».
    Не подозревая о реакционных тенденциях героя своего детства, Джон Леннон, символизировавший все, что Элвис ненавидел, присутствовал на одном из пышных представлений невероятно пополневшего певца в 20–тысячном зале Медисон-сквер-гарден, где «король» исполнял песни, напомнившие экс-битлу времена его юности. Однако основу репертуара Элвиса составлял кантри-поп («Kentucky Rain», «Sweet Caroline» и т. д.), а также такие внезапные проявления патриотизма, как «American Trilogy» и просто «America». Последнее, что запомнил Леннон — как и большинство остальных людей, — это ослепительное сияние его белой ковбойской шляпы.
    Таким же возвращением к истокам, как и присутствие на концерте Пресли, была растущая коллекция подпольных записей Beatles — начиная с репетиций группы в 1960 году с Полом, Джорджем и Стюартом, — а также запись в 1975 году диска «Rock'n' Roll», содержание которого отражалось на его конверте фотографией Гамбурга 1961 года и словами самого музыканта: «Вам следовало бы быть там».
    Выпущенный вслед за ним сингл — он поднялся до 20–го места в Соединенных Штатах и 30–го в Великобритании — представлял собой очередной вариант «Stand By Me». Так же, как и оригинал Бена И. Кинга 1961 года, исполнение Леннона выигрывало по сравнению с не очень удачными версиями конца 60–х годов Кенни Линча и Кассиуса Клея (Мохаммеда Али). 18 апреля 1975 года зрители второго канала Би-би-си «Old Grey Whistle Test» увидели Леннона перед микрофоном нью-йоркской студии во время записи песни. Ни преувеличенно дружелюбное подмигивание в камеру, ни странный напористый вокал не производили приятного впечатления.
    Завершив профессиональный цикл исполнением этой и других любимых композиций, которые Beatles могли играть в период работы в Гамбурге, а также коллекцией лучших хитов под названием «Shaved Fish», Леннон взял себе годичный перерыв, чтобы прояснить горизонты внутреннего мира и разобраться в личных и профессиональных проблемах. В 1964 году на одной из пресс-конференций на вопрос о возможном уходе со сцены он ответил весьма решительно: «Кому хочется быть 80–летним битлом?» Но теперь он был почти что на полпути к этому.
    Воссоединившись с Йоко — она была с ним на церемонии вручения «Грэмми» в отеле «Uris», — Джон получил, наконец, вид на жительство в США. Радость его жены была дополнена появлением их единственного ребенка, Шона, который появился на свет в результате кесарева сечения в день, когда Джону исполнилось 35 лет. Гордый отец посчитал это благоприятным моментом для продления до бесконечности своего «годичного отпуска», чтобы стать для Йоко «домашним мужем» в апартаментах, которые они купили в престижном нью-йоркском квартале Дакота. Он ощущал, что этот отход от дел представлял собой «кармическую реакцию» на катастрофу, произошедшую с поп-музыкой.
    Кроме того, веселая компания друзей давно распалась. Мэл Эванс, не получивший никакого удовлетворения от своего переезда вслед за Джоном и Ринго в Калифорнию, 5 января 1976 года был застрелен полицией — после того, как некая женщина позвонила в полицейский участок и сообщила, что он угрожает ей пистолетом. Впоследствии выяснилось, что пистолет был пневматическим, и вся история стала похожа, скорее, на одну из форм самоубийства.
    Смерть Мэла явилась для всех неожиданностью, но мало кого удивил последний бунт организма Кейта Муна — после стольких лет насилия над ним. 7 сентября 1978 года Кейт умер, приняв дозу алкоголя, в два раза превышавшую смертельную, и его последними словами, обращенными к подружке, были: «Отстань от меня!»
    В отличие от него Гарри Нилсон, который пил не меньше Муна, после удачной женитьбы и рождения старшего сына стал первым из сумасбродной компании Санта-Моники, кто смог выбраться из этой пропасти. С художественной точки зрения он подтвердил свой талант в таких удивительных композициях, как «Easy For Me», лучшем треке альбома Ринго Старра «Goodnight Vienna», однако жил он в основном прошлыми достижениями — в частности, в лондонском Уэст-Энде была осуществлена сценическая постановка «The Point» с участием таких звезд, как бывшие члены группы Monkeys Мики Доленц и Дэви Джонс.
    До окончания своего контракта с компанией RCA Нилсон продолжал выпускать по альбому в год. В 1980 году для диска «Flash Harry» ему пришлось вновь призвать знаменитых современников, среди которых был и Джон Леннон, хотя дружба их в последнее время ослабла — из-за пресловутого «дурного влияния» Йоко. И действительно, большую часть следующего десятилетия он общался лишь с узким кругом избранных, постоянно ощущая недомогание, возможно, связанное со психостимуляторами, которые были чрезвычайно распространены среди элиты «суперзвезд» в 70–х годах.
    Альбом 1993 года содержал новый вариант композиции «Only You» группы The Platters — забытый дуэт с Ленноном, датируемый примерно 1974 годом, — а также множество комических песен, таких, как «ULCA», «All In The Mind» и «Animal Farm». Вылечившийся от наркотической зависимости Нилсон максимально использовал любую новую возможность для творчества и в то же время черпал из прошлого назад, регулярно выступая на посвященных Beatles фестивалях. Незадолго до своей смерти в 1994 году он дал несколько интервью и неожиданно для всех — известно, что он никогда не пел на публике, — даже исполнил пару номеров на сцене.
    Тем временем Леннон решил не ограничиваться уютным существованием, основу которого составлял его прошлый успех, и выяснить, что еще ждало его в жизни после интерлюдии в Санта-Монике, когда он не был способен строить долгосрочные планы. Похоже, все потихоньку приходило в норму. Невыносимая атмосфера восхваления, успешные хиты, брошенные на ветер деньги — все это ничего не стоило по сравнению со спокойной жизнью, которую, как ему казалось, он заслужил, с семейным благополучием и заботой о маленьком Шоне, которому он старался дать все самое лучшее — и особенно отцовское внимание, которого так не хватало самому Джону.
    Радовало и вполне восстановленное здоровье — после всех физических и психологических нагрузок, пережитых им за 35 лет жизни. В первом треке своего альбома «Rust Never Sleeps», выпущенном в 1979 году, салонный бард поствудстокского периода Нейл Янг произносит такие слова: «Лучше сгореть, чем медленно погаснуть», отражавшие избитую идею о том, что нужно наслаждаться жизнью и умереть молодым, невольно воплощенную такими музыкантами, как Джимми Хендрикс, Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Кейт Мун, Сид Вишес, а также многими другими, которых перемолола и выплюнула поп-индустрия. «Если Нейл Янг так восхищается этой философией, почему он не следует ей?» — спрашивал Леннон в одном из своих последних интервью.
    Каждый следующий день его жизни был наградой, и Джон Леннон радовался ему, оставив попытки оправдать себя. И хотя он отгородился от мира, мир не забыл про него — по крайней мере, пока его произведения звучали на публике, как, например, ускоренная версия «Help» в исполнении «The Damned» в 1976 году или возрождение песни «Working Class Него» Марианн Фейтфул голосом, утратившим былую чистоту сопрано, на альбоме 1979 года «Broken English», который был так же популярен в студенческих клубах в 70–е годы, как плакат с изображением Че Гевары несколькими годами раньше.
    Большая статья в NME, взывавшая если не к полномасштабному возвращению Леннона, то хотя бы к тому, чтобы он благословил ширящееся движение панков, не вызвала отклика у того, кто теперь был поглощен приготовлением успешно продаваемых любовных блюд, приправленных дешевыми откровениями. Ничего из написанного Джоном Ленноном не появлялось в чартах между запоздалым прорывом «Imagine» в лучшую британскую десятку в ноябре 1976 года и выходом «(Just Like) Starting Over» в ноябре 1980 года. От него не услышали ни единой новой мелодии или текста после «Cooking (In The Kitchen Of Love)», его добровольного вклада в альбом Ринго 1976 года «Ringo's Rotogravure». Какое право имел кто-либо требовать от него большего? Именно так он спросил журналистов во время короткой и неохотной пресс-конференции в Японии год спустя.
    Леннон почти так же избегал публичной жизни, как великий бельгийский шансонье Жак Брель, который решил «раз и навсегда прекратить эту идиотскую игру» — тоже в 1975 году, — скрывшись там, где его не могли отыскать поклонники и пресса, то есть на затерянном в Тихом океане острове, где провел последние годы жизни художник Поль Гоген.
    Брель и Леннон были не единственными, кто выбрал этот путь. Раздражающее шествие однодневок заставило Твинкл, лондонскую певицу с кукольной внешностью, которая в 1965 году выпустила хит «Terry», отказаться от карьеры поп-звезды в возрасте 17 лет.
    Джеф Годдард, не менее известный, чем Твинкл, — он был автором имевшей в 1960 году оглушительный успех композиции «Johnny Remember Me» в исполнении Джона Лейтона — впал в депрессию после неприятных судебных разбирательств по поводу нарушения авторских прав в 1964 году. Это привело к его внезапному, хотя и обдуманному бегству в университет города Рединга, где коллеги только по его странной улыбке и слухам могли догадаться, что Когда-то он был автором успешного хита. Быстро устав от неприятных и изматывающих будней шоу-бизнеса, в 1965 году группу The Pretty Things покинул гитарист Брайан Пендлтон. Он просто сошел с поезда во время гастролей по северу страны. «Потом мы приходили в его квартиру, — рассказывал Фил Мэй. — Это было похоже на „Марию Целесту“».
    Дальше всех из «дезертиров» поп-музыки пошел Сид Баррет, чье расставание с Pink Floyd в 1968 году было похоже на то, как если бы Джон Леннон не смог оставаться членом Beatles после «From Me To You» и поспешил бы вернуться в Вултон, поселившись неподалеку от тети Мими. Точно так же поступил Крис Куртис, в 1966 году променяв «The Searchers» на спокойную жизнь государственного служащего.
    Ходили слухи о похожей судьбе Скотта Уолкера, харизматичного гитариста The Move Криса Кеффорда и трех гитаристов из Fleetwood Mac — Питера Грина, Джереми Спенсера и Дэнни Кирвена. Похоже, их жизнь никак не была связана с творчеством, и в ней год за годом ничего не менялось.
    Эти примеры — лишь верхушка айсберга, лишь часть тех артистов, которые, повзрослев в характерной для поп-музыки атмосфере буйной и вечной юности, сознательно решили опередить события и сойти со сцены, прежде чем их звезда закатится окончательно.
    Тем не менее вопреки их желанию о них не забывали. По мере того как неизвестность углублялась, возникали слухи, в них смешивались самообман, искренняя вера и блаженная надежда. Возникали самые странные легенды. Подобно рассказам о чудовище из озера Лох-Несс, многие фантазии были заведомой ложью — о том, что Спенсер стал уличным проповедником, Кирвен нищенствует, а свихнувшийся Грин работает могильщиком. Брайан Пендлтон якобы не ответил на приветствие кого-то из сотрудников персонала «The Pretty Things», который столкнулся с ним в супермаркете «Virgin». Кто-то с жаром рассказывал, что Уолкер бродит по необитаемому острову где-то на Гебридах, как безумный Робинзон Крузо, а Кеффорд открылся только на смертном одре, проведя последние годы своей жизни в размышлениях о душе. Другие клялись, что самолично видели, как Жак Брель играет на гитаре в составе джазового ансамбля в одном из гавайских баров.
    Однако, какой бы скучной ни была правда, имя Джона Леннона продолжало будоражить англоговорящую публику — точно так же, как Жак Брель волновал тех, кто говорил по-французски. Упоминание о Ленноне в период его так называемого «семейного затворничества» по-прежнему порождало массу странных историй о том, что видели и слышали якобы близкие к нему люди.
    Самыми невинными были рассказы, что он постоянно слушал записи «The Goons», что он увлекся музыкой «нового века», единственным новым музыкальным направлением после джаз-рока середины 70–х годов. Сегодня она звучит в кабинетах модных зубных врачей. Что это — просто фоновая музыка, создающая настроение, или «музыка для всего тела», способная ослабить напряжение современной жизни? Выбираете ли вы ее так же тщательно, как три фунта картошки?
    Частью новой жизни Леннона стало также здоровое питание. В 1963 году, отвечая на вопросы анкеты NME, Джордж, Пол и Ринго среди своих любимых блюд назвали цыпленка, баранину и бифштекс, тогда как Джон отдал предпочтение «карри и желе». Этот довольно экзотический вкус сложился у него благодаря матери Пита Беста, родиной которой была Индия, а также тому обстоятельству, что большинство ресторанов в Британии, где поздно вечером можно было плотно поесть, были индийскими или китайскими. Во всем остальном постоянные разъезды и нерегулярное питание испортили вкус музыкантов, предпочитавших перекусить жареной картошкой в ближайшем баре. То же самое было и в Гамбурге, где меню таких заведений, как «Der Fludde», «Harold's Schnellimbiss» и «Zum Pferdestalle», состояло из запеканки с кониной, Labskaus (смеси солонины, сельди, картофельного пюре и мелко нарезанных огурцов), залитой яйцом, и немецкого бифштекса. В начале 60–х годов во всей Европе вы не нашли бы вегетарианского блюда, это считалось причудой и причиняло неудобства хозяевам, устраивающим званые обеды.
    Таким образом, ни один из музыкантов Beatles всерьез не задумывался о вегетарианстве даже в те дни, когда денег у них хватало лишь на тарелку бобов с куском хлеба. Во время путешествий по всему свету изысканные блюда с экзотическими названиями — например, суп из трепангов на Гавайях — вызывали лишь тоску по жирной треске с картошкой фри, которую едят руками.
    Тем не менее, после решения отказаться от гастролей Леннон стал первым из Beatles, кто хотя бы попробовал исключить из своего рациона мясо, — правда, Синтия и Джулиан не последовали его примеру. Впоследствии он отступил от своих принципов, так оправдывая себя в 1980 году: «По большей части мы ели диетическую пищу — рыбу, рис, необработанное зерно, — но иногда я приводил всю семью в пиццерию. Интуиция сама подсказывает, что следует есть». Теперь же он изучал кулинарные книги и сам пек хлеб, тщательно следя за диетой Шона и указывая, сколько раз нужно пережевывать каждый кусок, а также предпринимая длительные голодовки, когда он жил лишь на минеральной воде, фруктовых и овощных соках.
    Позже просочились слухи, что он принимал антидепрессанты. Среди побочных эффектов этих препаратов были бессвязные монологи, представлявшие собой поток сознания и предназначенные не столько для окружающих, сколько для него самого, а также резкая смена настроения, от самобичевания до прославления собственной исключительности.
    Может быть, таким образом Джон Леннон пытался убежать от самого себя, пребывая в том месте, которое в глубине души считал неподходящим? Ясно одно — избегая влияния жены, он стал все чаще проводить отпуск в одиночестве в дальних странах — Бермуды, Кейптаун, Гонконг — подальше от Дакоты, где их жизнь с Йоко совсем не была похожа на блаженство Филлис и Коридона в Аркадии.
    Йоко превратилась в расчетливого бизнесмена, умело представляя интересы Джона и делая выгодные инвестиции в недвижимость и сельское хозяйство. Его теперешняя «работа» состояла из попытки написать третью книгу — примерно 200 страниц безумия в стиле «In His Own Write», — а также игры на акустической гитаре после завтрака. Побренчав некоторое время, он приходил к выводу, что все отрывки, которые он пытался соединить в единое произведение, были неинтересными. Затем Из-под его пальцев начинали слетать старые аккорды, напоминавшие о временах молодости. Им овладевало мечтательное настроение, и с губ слетал невольный вздох. Возможно, завтра он найдет в себе силы решительно взяться за дело. И действительно, какой смысл вновь и вновь раскапывать истощившуюся золотую жилу творчества в тщетной надежде найти россыпи?
    Когда его бывший соавтор Пол Маккартни заявился в Дакоту с шестиструнной гитарой в руках, то был обескуражен отказом Джона, который сказал в переговорное устройство: «Пожалуйста, звони перед тем, как приходить. Это не 1956 год, и теперь нельзя просто появиться на пороге. Сначала ты должен позвонить». Леннон также не вышел в гостиную своего дома, где Маккартни, Харрисон и Старр встречались с Йоко, чтобы обсудить дальнейший раздел империи Beatles.
    Тем не менее, несмотря на усиливающиеся слухи о превращении Леннона в «Говарда Хьюза поп-музыки», и Майк Маккартни — брат Пола, и Джерри Марсден имели возможность общаться с ним. «Я не видел Джонни много лет, с тех пор как он поселился в Штатах, — вспоминал Джерри, — и ничего не знал о нем, за исключением того, что мог прочесть в газетах. Но однажды, будучи в Нью-Йорке, я после почти десяти лет молчания позвонил ему, и мне показалось, что времена Гамбурга вернулись». Более того, один журналист, случайно встретившийся с Ленноном где-то на Бермудах, затем рассказывал, что окруженный мифами Джон не только не сдал позиций, но что его творческий источник вовсе не иссяк, как считали остальные. Это подтвердилось в августе 1980 года, когда Джон и Оно записали новый материал, достаточный для выпуска двух альбомов.
    Первый из них, «Double Fantasy» — его вполне можно отнести к жанру «легкой музыки», — был издан той же осенью, когда, подобно очнувшемуся от сна Рипу Ван Винклю, пребывавший в прекрасной форме 40–летний музыкант вновь стал давать интервью, демонстрируя прежнюю самоуверенность. Он даже поговаривал о том, чтобы вернуться на сцену — в эпоху, когда такие электронные новшества, как программируемые пульты и графические эквалайзеры, давали бой плохой акустике залов. Он также понимал, что на стадионах и в выставочных центрах — особенно в США и Германии — выступление Мафусаила от поп-музыки способно по-прежнему собрать огромные толпы. В окружении вздымающихся к небу трибун, гигантских видеоэкранов и мачт с прожекторами, похожих на нефтяные вышки, его голос будет звучать громче и яснее, чем когда-либо раньше.
    Возможно, многие из преданных поклонников Джона предпочли бы, чтобы он остался «безмолвной» легендой, а не делал попыток развеять миф о своей творческой смерти, рискуя потерпеть унизительный провал. Они не желали возвращения того, чей успех будет основываться на жалости с примесью нездорового любопытства — Джуди Гарланд среди героев поп-музыки бурных 60–х. Пусть сохранится лишь память о «тряске драгоценностями» во время исполнения «Twist And Shout» на концерте в лондонском театре Принца Уэльского и о силуэте с полусогнутыми ногами, освещенном софитами на «Ed Sullivan Show». В противном случае милая сердцу загадка исчезнет.
    Однако все указывало на то, что Джон Леннон был намерен вновь заняться делом и, возможно, подобно своему приятелю Элтону Джону, рассчитывал встретить средний возраст, влившись в главный поток современной поп-музыки и став желанным гостем на любой вечеринке «правящего класса» современного рок-н-ролла. Несмотря на утверждения Мэй Пэнг, что большая часть «нового» материала была написана задолго до этого, Джон пережил второе рождение и как композитор. Доказательством тому может служить большое количество не вошедших в два альбома треков, а также демонстрационные версии пеСен-например, «Free As A Bird» и «Real Love», — записанные еще в 1975 году. Этого было достаточно, чтобы он подарил «Life Begins At 40» и еще три композиции Ринго, когда в 1980 году два бывших члена Beatles беседовали в последний раз и расстались добрыми друзьями.
    Джон Леннон и Марк Чепмэн были не просто добрыми друзьями — по крайней мере, в воображении Марка. Происходило нечто очень важное и даже противоестественное — возможно, как результат депрессии, вызванной расставанием с подругой, реакцией на расстроившуюся помолвку, развод родителей и общего нездорового состояния психики. Теперь, когда вся остальная жизнь молодого человека рушилась, прежнее увлечение Beatles вспыхнуло с новой силой. Однако на этот раз Марк чувствовал, что получает от них указания — вплоть до того, что он был уверен, что принял телепатическое послание от Джона. «Я знаю тебя, а ты знаешь меня, — сообщало послание. — Мы понимаем друг друга втайне от всех». Они стали единым целым.
    Таким образом, Чепмэн больше не был похож на неистового футбольного болельщика. У него развилась слишком сильная потребность погрузиться в мир грез, из которого он никогда бы не вышел, если бы не регулярное наблюдение у психиатра и даже смена места жительства, к которой он, если можно так выразиться, прибег, хотя и слишком поздно.
    Осенью, предшествовавшей тому ужасному Рождеству, Марк решил, что Beatles больше не могут управлять его жизнью на расстоянии. Поэтому он отдежурил последнюю смену на Гавайях в качестве охранника — подписавшись при увольнении «Джон Леннон» — и в начале декабря неожиданно появился в Нью-Йорке. Иголка оказалась в стоге сена — но это был тот самый стог.
    Марк пребывал в хорошем настроении, несмотря на давку и бесконечную болтовню пассажиров по дороге из аэропорта в центр города. Он испытал мгновения тихой радости, когда стоял рядом с домом в квартале Дакота и смотрел вверх на окна, ощущая благоговение и восторг и пытаясь представить себе, что происходит внутри. Каждый день он часами стоял на этом тротуаре, обратившись в зрение и не обращая внимания на взгляды прохожих, — он следил за неясными фигурами, мелькавшими в окнах дома. Он ощущал бесконечное терпение и тихую радость от того, что его бдение может длиться вечно.
    Затем случилось что-то невообразимое! Уже сгущались сумерки, когда в понедельник 8 декабря Джон вместе с Йоко вышел из здания. Почти все поп-звезды, которых Марк видел вблизи, разочаровали его. Боб Дилан, например, выглядел как человек, немного похожий на Боба Дилана. Однако, несмотря на впалые щеки и вполне ожидаемые приметы возраста, человек с взъерошенными холодным ветром волосами, немного косолапя пересекавший тротуар, был на 100 процентов Джоном Ленноном. Отсутствовал школьный галстук со старых фотографий, но в остальном Леннон почти не отличался от парня, описанного в статье «The Beatnick Horror!».
    Что вы скажете, когда повстречаете бога?
    Марк не ожидал, что мгновенно соприкоснется с человеком, открывшим дверь в его внутренний мир, хотя никто на свете не знал Леннона так хорошо, как он. На долю секунды Джон задержал взгляд на Марке — с привычной неприязнью, как будто возмущался его восхищением. Очевидно, он испытал раздражение и, разумеется, не мог осознать всей важности этой встречи.
    Затем это обожание улетучилось — буквально в одно мгновение. Сообразив, что от него требуется всего лишь подписать еще одну копию «Double Fantasy» — «Все в порядке? Вы этого хотели?» — Джон Леннон самодовольно ухмыльнулся, совсем как Билли Фьюэри, дававший автограф музыканту Silver Beatles в 1960 году.
    Это был конец. Все появилось и исчезло за долю секунды. Марк видел перед собою равнодушного чужого человека. Или они всегда были чужими? Может быть, между ними никогда не было никакой связи? Тот, кого Чепмэн боготворил на протяжении трех десятков лет, прямо у него на глазах превратился в «человека, который Когда-то был Джоном Ленноном».
    Джон ушел, а адское пламя начало затягивать Марка Дэвида Чепмэна. День еще не закончится, когда он окажется на том же самом месте с дымящимся револьвером в руке. В нескольких ярдах от него будет лежать распростертое тело истекающего кровью «человека, который Когда-то был Джоном Ленноном».

13. «Проклятие обреченной юности»

    Как и все, кому был небезразличен Джон, Джерри Марсден помнит каждую секунду того дня, когда он узнал ужасную новость. В пять часов утра во вторник его разбудил звонок с ливерпульской радиостанции «Radio City». Джерри с флегматичной отрешенностью вновь лег спать: «Я не думал, что это может быть правдой».
    Когда наступило утро, Джона Леннона не было в живых. Марсден подумал, что «единственный способ пережить шок — это заняться каким-нибудь обычным делом». Несмотря на постоянные попытки средств массовой информации связаться с ним, он решил не отменять деловую встречу в Брэдфорде. Йоркширское телевидение сорвало большой куш, уговорив Джерри спеть «Imagine» на ежевечерней передаче «Calendar».
    Как и после преждевременной смерти голливудского любимца Рудольфа Валентине в 1926 году, к середине следующего утра убийство Леннона стало причиной нескольких самоубийств — хотя за годы, прошедшие после 8 декабря 1980 года, не было никаких слухов о якобы переменившем фамилию Ленноне, о домашних «алтарях», о спиритических сеансах и адресованных ему письмах. Более того, его смерть была слишком публичной, чтобы кто-то мог сочинить историю его чудесного спасения. Джона никогда не видели в Дагенхеме за прилавком киоска, торгующего жареной рыбой с картошкой, или в Канберре — с усами и стрижкой ежиком, а также открывающим банковский счет в Копенгагене.
    В то время, когда везде были «приспущены флаги», а по радио вместо заявленных программ непрерывно передавали музыку Джона, в обществе циркулировали различного рода домыслы. Может быть, это художественная декларация, самая сюрреалистическая из всего, что делали Джон и Йоко после «Two Virgins»? И не нарушила ли Йоко какой-то изощренный план самоубийства? Может быть, на Джоне лежало «проклятие обреченной юности», как предполагала редакционная статья «Daily Express» (которая на следующий день благодарила судьбу за то, что на его месте не был «гораздо более талантливый» Пол Маккартни)?
    А что вы скажете о концептуальной версии убийства, при помощи которого «поколение Beatles» — теперь оно обзавелось брюшком и детьми-панками — «омолодилось», принеся в жертву находящегося в расцвете сил лидера или, по крайней мере, одного из них? Та же судьба была уготована греческим, римским и норвежским богам плодородия, а также королю Артуру, Гарольду Годвинсону, Вильгельму Рыжему, Карлу I — обезглавленному в критический год, когда ему исполнилось семью семь лет, — и Джону Ф. Кеннеди. Причем совершенно неважно, знает ли жертва о своей роли. Дело в том, что обычные люди — по крайней мере, некоторые из них — считают, что Леннон принял смерть ради них и их земли. Это написано еще в «Золотой ветви» Фрэзера, а также отразилось в выпуске на широкий экран фильма «The Wicker Man» 1973 года, который мог видеть Леннон — и Марк Дэвид Чепмэн — и который рассказывает о том, как жители удаленного шотландского острова возвращаются к язычеству в надежде обеспечить богатый урожай.
    Несмотря на все эти мистические, художественные и политические аналогии, большинство людей считали, что Джон Леннон погиб просто потому, что Чепмэн, который также крутился около Боба Дилана, был сумасшедшим. Тем не менее, его поместили не в психиатрическую лечебницу, а в тюрьму — после того, как он признал себя виновным и заявил, что «должен провести в тюрьме как минимум двадцать лет».
    Марк отбывал наказание в нью-йоркском исправительном учреждении «Attica» — послужившем местом действия песни Леннона «Attica State» из альбома «Sometime In New York City» — и большую часть времени содержался отдельно от других заключенных. В основном это было сделано ради его же безопасности, и особенно после того, как он превратился в своего рода знаменитость и стал героем многочисленных документальных фильмов и журнальных статей.
    Однако если бы явно раскаявшегося и выздоровевшего Чепмэна освободили досрочно, он, скорее всего, стал бы таким же замкнутым, как его жертва во времена «семейного затворничества». В тюрьме он отказывался подписывать автографы для других заключенных, жалуясь: «Это сигнал, что в нашем обществе что-то не так. Я не убивал Джона, чтобы стать знаменитым, и меня пугают эти люди».
    Когда Марк Чепмэн стал обретать славу Герострата, трагедия Джона нашла отражение в альбоме «Double Fantasy» и последовавшем за ним «Milk And Honey» с их «прекрасной печалью». Особенно часто в этом контексте упоминалась нежная «Beautiful Boy», которая рассказывала шестилетнему Шону Ленному, «что происходит с тобой, когда ты занят другими планами», а также «Hard Times Are Over», где была строчка: «Мы с тобой идем по улице и сворачиваем за угол».
    Другие композиции, такие как «Watching The Wheels», «Nobody Told Me» — позаимствовавшая мелодию из «Mama Said», второй стороны сингла группы «Shirelless», — и «Help Me To Help Myself», были пропитаны мягким цинизмом, хотя в первом сингле из альбома «Double Fantasy», «(Just Like) Starting Over», ощущались связи с мерсисайдским битом.
    В музыкальном отношении, однако, и «Double Fantasy», и «Milk And Honey» представляли собой легкую, рассчитанную на нетребовательного слушателя музыку — композиция «Woman» из первого альбома напоминала мне сентиментальный хит 1970 года «Make It With You» группы Bread. Что касается текста, то это были самодовольные и неглубокие сентенции богатой и утонченной пары, давно ушедшей от реальной жизни. И хотя их выходки были вычурнее и безумнее, чем у любого представителя панк-рока, к началу 1981 года Джон и Йоко стали предметом зубоскальства и панков, и хиппи как ленивые американские обыватели.
    Как бы это ни было ужасно, смерть Леннона вызвала взрыв интереса к его творчеству тех, кто считал музыканта «уходящей натурой», — как в свое время полковник Том Паркер муштрой Элвиса Пресли в Германии. Когда в 1977 году «король рок-н-ролла» неожиданно умер, витрины магазинов вновь были заполнены его дисками. Он не покидал хит-парада Top 40, семь или восемь его синглов и альбомов одновременно присутствовали в чартах.
    Аналогичным образом всеобщая скорбь и элемент нездоровой битломании помешали диску «Double Fantasy» и синглу «(Just Like) Starting Over» после Рождества благополучно исчезнуть из списков самой популярной музыки, и Джон Леннон занял первое место в трех британских хит-парадах, продержавшись в них несколько недель — успех, сравнимый с тем, которого добивались Beatles в дорогие сердцу, но навсегда ушедшие шестидесятые. Сострадание также позволило Йоко впервые попасть со своей сольной композицией «Walking On Thin Ice» в хит-парад Top 40. Это произошло в феврале 1981 года и стало подтверждением старой жестокой шутки: смерть способствует карьере.
    В следующий раз ее бедный муж попал в чарты в 1982 году, когда «Beatles Movie Medley» вошел в лучшую двадцатку как в США, так и в Великобритании. Джордж Харрисон в одном из интервью сказал, что он устал от бесконечного восхищения группой — восхищения, усилившегося после ошеломляющего успеха в передаче «Live At The ВВС» в 1994 году, которая была составлена из старых отрывков.
    Вскоре было объявлено о готовящейся к выпуску антологии, включающей все, что хранилось в архивах. Материал должны были собственноручно отобрать Джордж, Пол и Ринго и в течение года выпустить в виде девяти альбомов (сериями по три) в качестве приложения к шестичасовому документальному фильму, который на протяжении трех недель обещало показывать Ай-ти-ви. Показ фильма был запланирован на телеканалах и в других странах.
    Затем появились слухи, что «великолепная тройка» записывает материал для нового проекта. Однако все полагали, что без Леннона все будет по-новому. Тем не менее, собравшиеся в 1990 году Харрисон, Старр и Маккартни не обошлись без него. Результаты их усилий в частных студиях Джорджа и Пола представляли собой новую музыку, наложенную на голос Джона, исполнявшего под аккомпанемент фортепьяно «Free As A Bird» и «Real Love», — пленки после некоторого торга были предоставлены Йоко.
    С Харрисоном в роли продюсера и Джеффом Линном, заменившим за пультом постаревшего Джорджа Мартина, «Free As A Bird» стала больше всего похожа на новую композицию Beatles. Этому способствовали гитарная импровизация Джорджа, фирменный ритм ударной установки Ринго и эмоциональные переходы Пола, контрастировавшие с мрачными стихами Джона. Результат оказался явно лучше, чем «Can't Buy Me Love» и «The Ballad Of John And Yoko» — первые стороны синглов, выпущенных Beatles еще при жизни Леннона.
    Для меня, однако, «Free As A Bird» не стала таким же интересным явлением, как появление обновленных Sex Pistols в передаче «Top Of The Pops» в 1996 году или презентация четырех ретроспективных дисков «Zombie Heaven» в лондонском «Jazz Cafe» в ноябре того же года. В 10 часов 45 минут вечера на сцене этого утопавшего в облаках дыма клуба появились органист Род Арджент, бас-гитарист Крис Уайт, певец Колин Бланстоун, ударник Хью Гранди и гитарист Пол Аткинсон. Их первый за 28 лет концерт был довольно шероховатым, как и концерт Леннона в 1969 году в Торонто, но публике было достаточно, что перед ними настоящие Zombies.
    Я принадлежал к числу тех многочисленных поклонников Beatles, которые ожидали, что «Free As A Bird» займет первое место в чартах, как и положено синглам Beatles, и продемонстрирует преимущество искреннего пения перед «выпуском продукции». Однако, несмотря на все ожидания и специальную получасовую телевизионную передачу, предшествовавшую первому выходу сингла в эфир, песня застряла на втором месте рождественского британского чарта. Выпущенный следом сингл «Real Up» гораздо медленнее пробивал себе дорогу в лучшую десятку.
    Кому не понять сожалений и радости Пола, Джорджа и Ринго, когда альбомы «Anthology» разошлись в миллионах экземпляров, подтвердив, что успех их синглов в британских чартах являлся видимым выражением того неослабевающего интереса к Beatles, который даже такое сырье, как демонстрационные версии, купюры и отбракованный материал, превращал в радость, сравнимую с той, что дарили «Zombie Heaven» и аналогичные проекты, выпускавшиеся примерно в то же время группами The Beach Boys и The Doors.
    В знак уважения к периоду, предшествовавшему приходу Ринго, первый сборник «Anthology» содержал треки с записями тех музыкантов, которые по той или иной причине покинули группу. От этих вкраплений не было никакой пользы ни Стюарту Сатклиффу, чей прах уже 35 лет покоился на приходском кладбище Ливерпуля, ни Джону Леннону. Однако уволенный ударник Beatles мог рассчитывать на повышенное внимание к его группе Pete best Band. Так, в 1996 году ее гастрольные туры охватывали 18 стран, а также более известные, чем прежде, концертные площадки Британии.
    При поддержке Билла Харри Пит вернул себе часть украденного наследия книгой «The Best Years Of The Beatles», современным вариантом мемуаров, вышедшим через десять лет после его долгожданной книги «Beatle!». Другие бывшие музыканты Beatles рассказали о своем пребывании в группе в роскошной автобиографии «Anthology», выпущенной в 2000 году. Работа над ней велась несколько лет, и результатом стала «история Beatles, впервые рассказанная их собственными словами». Воспоминания Ринго, Джорджа и Пола были взяты из записи их рассказов, сделанных на рубеже веков — причем без всякого комментария, — тогда как слова Джона брались из архивных материалов, и поэтому на них не повлиял фактор публичности: litera scripta manet (написанное остается). В результате Джон предстал перед публикой не таким открытым и неиспорченным парнем из Мерсисайда, как все остальные.
    Эти увлекательные и иногда смелые — а также наводящие на размышления — свидетельства предназначались для поклонников, которые предпочитали не знать о том, какими были их идолы в частной жизни. Слишком со многими иллюзиями пришлось бы расстаться, и музыка уже никогда не звучала бы так, как прежде. Любители «клубнички» будут разочарованы: пикантные истории (особенно гамбургского периода) с годами становятся все незаметнее, а впечатления от неразборчивого секса и наркотиков уменьшаются.
    Однако другие аспекты поиска неизвестных подробностей почти не изменились. В конечном итоге «Anthology», несмотря на свою неизбежную субъективность, стала самым эффективным способом хотя бы немного проникнуть в суть того явления, которое стало предметом более чем 1000 научных трудов.
    На увесистую — как булыжник для мостовой — «Anthology» поступило столько предварительных заказов, что она заняла первое место в списке самых популярных книг «Sunday Times», и этот успех повторился во всем мире. Одновременно фирма грамзаписи EMI начала свою хорошо скоординированную и самую крупную рекламную кампанию. Первый диск антологии, включивший в себя 27 композиций Beatles, занимавших первые места в американских и британских чартах, разошелся по всему миру в количестве восьми миллионов экземпляров. Через неделю после появления на рынке этот рекордсмен по скорости продаж занял первое место в чартах Британии, Японии, Германии и Канады.
    Можно ли это считать победой Джона Леннона? «Лидер вернулся!» — провозглашало письмо одного из читателей NME, который, мысленно возвращаясь к 8 декабря 1980 года, предполагал, что Джон занял главенствующее положение в пантеоне поп-музыки. Один спирит, хорошо «информированный» о загробной жизни Леннона, сообщал о его романе с давно умершей голливудской звездой — это сообщение могло привести в ярость его обладавшую взрывным темпераментом вдову. На конверте ее альбома 1981 года «Season Of Glass» были изображены только окровавленные очки Джона, хотя на обложке выпущенного в следующем году «It's Alright (I See Rainbows)» уже красовался фотомонтаж, где призрак Джона стоял, разумеется, рядом с ней и Шоном на площадке для игр.
    Еще до его поспешной кремации была создана благотворительная организация «Coalition To Stop Gun Violence», которую активно поддерживал Гарри Нилсон, но еще более бесчеловечным был коммерческий бум, когда продавалось буквально все, связанное с именем Леннона. Уже через две недели на прилавках появилась биография Леннона под названием «Strawberry Fields Forever», а американский журналист Альберт Голдмен в своем очерке изобразил Леннона таким же безумцем, каким был Чепмэн.
    Нет нужды говорить о том, что нашлись достаточно толстокожие личности, которые начали работать над диском, посвященным памяти Леннона, прямо 9 декабря, через несколько минут после сводки новостей. При известной расторопности диск через считаные дни мог появиться на прилавках и в эфире радиостанций — как раз к Рождеству, чтобы скорбящие поклонники могли приобрести его в качестве праздничного сувенира.
    Полностью затмившая такие композиции, как «Elegy For The Walrus» и «It Was Nice To Know You John», песня Джорджа Харрисона «All Those Years Ago» стала рекламной сорокапяткой его альбома «Somewhere In England», а также причиной того, что в рейтинге 1981 года журнала «Billboard» Джордж оказался всего лишь на семь позиций ниже Джона и вошел в десятку лучших вокалистов-мужчин. Несмотря на довольно заурядную мелодию, покупателей привлекало присутствие в записи Ринго и Пола, который вместе с группой Wings прервал работу над очередным проектом в студии Джорджа Мартина, чтобы внести свой вклад в «All Those Years Ago», когда от Харрисона пришла немикшированная запись песни.
    Нет смысла гадать, как отреагировал бы Джон на первый хит Джорджа после «Give me Love (Give Me Peace On Earth)» 1973 года, но мне кажется, что он предпочел бы «Jealous Guy» в исполнении Roxy Music. Как бы то ни было, а именно с Джоном, как утверждала статья в «Melody Maker», хотел бы сотрудничать Брайан Ферри. Возможно, Брайан сам говорил ему об этом, когда в 1974 году обедал вместе с Джоном, Джорджем и Ринго в Нью-Йорке. Во время гастролей Roxy Music в Германии через неделю после убийства Леннона Брайан предложил завершать концерты именно «Jealous Guy». Руководитель одной из немецких звукозаписывающих компаний предположил, что это был бы разумный выбор для следующего сингла группы, но Брайану показалось, что это может быть расценено как пошлость. Однако после некоторых размышлений группа сделала пробную студийную запись. Сингл «Jealous Guy», на конверте которого лишь надпись «A Tribute» указывала на его скрытый смысл, к марту 1981 года взлетел на самый верх британских чартов — единственная сорокапятка Roxy Music, имевшая такой успех.
    Крестный отец Шона Леннона Элтон Джон в 1982 году со своей посвященной Леннону композицией не поднялся выше 51–го места в чартах. Выдержавший еще большую паузу Майк Олдфилд в 1983 году превзошел ее в «Top Of The Pops» своей песней «Moonlight Shadow», в которой в качестве вокалистки выступала его сестра Салли и где описывался ужас, царивший в окрестностях квартала Дакота в тот роковой вечер. Более достойной высокого места в чартах была песня группы The Downliners Sect из альбома «A Light Went Out In New York». В этот вышедший в 1993 году альбом вошли ремейки некоторых старых британских исполнителей ритм-энд-блюза, а также малоизвестные песни Beatles. Рискну высказать свое мнение, что в их исполнении «I'll Keep You Satisfied», «That means A Lot» и другие звучали лучше оригинала. А композиция «A Light Went Out In New York», автором которой был музыкант группы Пол Тиллер, возможно, самая лучшая дань памяти Леннону, по сравнению с которой «All Those Years Ago», «Empty Garden» и самодовольная «Moonlight Shadow» выглядят бледно.
    Главным героем песни Майка Олдфилда был не Джон, а Йоко Оно, которая одобрила и частично вела посвященный Джону концерт, состоявшийся в 1990 году в ливерпульском «Pier Head». После 1980 года Йоко не исчезла из общественной жизни. Летом 2002 года она попробовала себя в стиле диско, выпустив ремикс «Open Tour Box», сочиненной ею обратной стороной сингла «Power To The People». Реклама этого сингла была расклеена на станциях лондонского метро, а в это время Оно принимала королеву во время визита ее величества в ливерпульский аэропорт имени Джона Леннона — бывший Спик. Возможно, я неправильно истолковал поведение Йоко, но мне показалось, что она с присущим ей самоуверенным снобизмом спекулирует на своем долге перед Джоном Ленноном и одновременно использует его как рычаг для своей артистической карьеры, в стиле: «Да, он был неплохим парнем, но послушайте меня…»
    Легкость, с которой пасынок Йоко в 1984 году попал в лучшую британскую десятку, может служить самым ярким примером того, как близость к Beatles помогает успешному началу музыкальной карьеры. В апреле следующего года Джулиан Леннон давал три концерта в Нью-Йорке. Во время этого краткого визита он и Синтия обедали вместе с его сводным братом и его матерью Йоко Оно. «Это была первая поездка Джулиана в Нью-Йорк, — поясняет Синтия. — Мы встречались — он, я, Йоко и Шон. Отличный момент для фотографов. Но, несмотря на то, что мы с Йоко были замужем за одним и тем же мужчиной и каждая имеет от него ребенка, между нами по-прежнему лежит пропасть».
    Более приятная трапеза состоялась у Синтии с бывшей женой Ринго Морин в ресторане Синтии на Ковент-гарден, который просуществовал недолго и якобы яростно конкурировал с заведением бывшего музыканта группы Rolling Stones Билла Уаймена в Кенсингтоне. Две элегантные «эмансипированные» женщины нисколько не походили на юных девушек из Мерсисайда. «Мы остались добрыми друзьями, несмотря на все радости, печали, рождения, смерти и браки, — с улыбкой говорила Синтия. — Так случилось, что я была с Морин в то утро, когда позвонил Ринго и сообщил о смерти Джона. Она была последним, что связывало меня с Beatles. Теперь я полностью выпала из их круга общения».
    Благодаря образованию, полученному в художественном колледже, Синтия заключила очень выгодный контракт, и книга ее воспоминаний «A Twist Of Lennon», опубликованная в 1978 году, пользовалась успехом. Еще одна причина успеха заключалась в том, что «с той поры произошло столько всяких событий. Было бы просто нанять писателя, который сделал бы все за меня, но я считала это своей работой, и мне нужно было поймать прежнее настроение и изложить мой личный взгляд, а не то, что люди хотят услышать. В фильме „Backbeat“ я изображена простой девчонкой, которая носила твидовые жакеты и повязывала голову платочком и которая в жизни довольствовалась только семьей, детьми и домом, — что абсолютно не соответствовало действительности. Я четыре года училась на преподавателя рисования, вышла замуж только после того, как забеременела, и только потом были Beatles».
    «Когда люди думают о Beatles, им представляются миллионы долларов. Все деньги, которые я видела после развода, были заработаны моим собственным тяжелым трудом. После прочной семьи и чувства защищенности благодаря миллионам, которых я, в общем-то, никогда не видела, — это было ужасно».
    Наследством Леннона распоряжалась Йоко, но после активной переписки между адвокатами Джулиан Леннон получил причитающиеся — и, по его мнению, значительно запоздавшие — деньги. Однако он не испытывал никакой симпатии к бывшей жене отца. В декабре 1991 года Йоко вместе с Шоном присутствовала на похоронах умершей в 88–летнем возрасте тети Мими, еще одной кровной родственницы Джона, которая разделяла чувства Джулиана к Йоко. «Отец купил дом для своей единокровной сестры Джулии и ее семьи, — приводил пример Джулиан. — После смерти отца Йоко забрала у них дом, который отец им подарил, и отдала благотворительной организации — безо всякой компенсации».
    Вторая миссис Леннон не пользовалась особой любовью и бывших товарищей Джона. 27 апреля 1981 года вдова отсутствовала на церемонии бракосочетания Ринго Старра с актрисой Барбарой Бах. Более того, Харрисон не захотел иметь ничего общего с интригами Оно вокруг своей выставки в «Pier Head», а Пол и Ринго, хотя и прислали фотографии, отказались приезжать туда лично.
    Ни одна из рок-групп Мерсисайда, которые «напивались вместе с ним», не была приглашена даже для «разогрева» перед выступлениями Кайли Миноуг, Кристофера Рива, Роберты Флэк, «Hall And Oats», Синди Лаупер и других звезд, приглашенных Йоко. Тем не менее некоторые из них приняли участие в концерте памяти Джона Леннона, состоявшемся в зале филармонии. Сдув пыль со своих инструментов, многие в этот памятный вечер забыли о том, что теперь превратились в чиновников, рабочих или бизнесменов.
    Аналогичным образом былая дружба и былое соперничество возродились в мае 1989 года в «Crafton Rooms» во время учредительного собрания «Мегseycats», комитета, учрежденного бывшим участником «The Remo Four» Доном Эндрю в поддержку благотворительной организации KIND, которая устраивала отдых для хронически больных и имеющих физические недостатки детей.
    В памятной программке среди «отсутствующих друзей» были указаны Брайан Эпштейн, Джон Леннон из Beatles и Стюарт Сатклифф из Beatles. Двое последних стали также центральными фигурами биографической ленты «Backbeat» (от создателей «Letter To Brezhnev»), снятой в Ливерпуле, — и «The Crying Game». Действие фильма разворачивалось в богемных кругах Ливерпуля и Гамбурга, а сюжет основывался на непростых взаимоотношениях Джона, Стюарта и Астрид (и в меньшей степени Синтии).
    Коммерческий успех «Backbeat» помог Сатклиффу приблизиться к Джону Леннону как к самому популярному умершему экс-битлу — по крайней мере, до смерти Харрисона от рака в 2001 году. В начале 90–х годов круглые суммы были выложены за письмо Стюарту от Джорджа и картину маслом работы Сатклиффа — причем не в тишине музея или художественной галереи, а среди шумной распродажи предметов, принадлежавших знаменитым поп-музыкантам. Независимо от того, насколько велика была потеря для изящных искусств, когда речь заходит о Сатклиффе, центральным в его жизни считается период, связанный с Beatles.
    И наоборот, для Джерри Марсдена и Билли Дж. Крамера — немногих из музыкантов старой школы Мерсисайда — основой карьеры в мире звукозаписи стала не близость к Beatles, а их собственные таланты. В 1988 году они выпустили соответственно «A Million Love Songs» и «Loosing My Religion», звучавшие лучше оригиналов из альбома «Sixties Sing Nineties», в котором хиты неопытных музыкантов были подправлены рукой мастера.
    Привычку выискивать среди участников британских хит-парадов середины и конца девяностых аналоги тех, кто был популярен в 60–х, выработали бесталанные (или ленивые) журналисты. Однако было бы слишком примитивно называть, скажем, группу Oasis — композиция которой «Don't Look Back With Anger» была исполнена Дэйвом Ди на диске «Sixties Sing Nineties» — как современных Beatles. Тем не менее, некоторое сходство прослеживается. Так, например, их Лайэм Галахер унаследовал вокальный стиль, похожий на смесь Джона Леннона — в честь которого он назвал своего старшего сына — и Аллана Кларка из The Hollies.
    Однако британский поп (Britpop) развивался в совсем иной экономической, социальной и технологической атмосфере, чем в то десятилетие, когда юноши из провинции отращивали волосы «как у Beatles». В 1963 году в городском суде Олдершота солдат, избивший абсолютно незнакомого человека, в ответ на предъявленное ему обвинение оправдывался: «Но ведь у него были длинные волосы!» Борцы за равноправие полов могут отметить, насколько серьезной была проблема длины волос для мальчишек 60–х годов. Они сражались буквально за каждый дюйм.
    В результате те, кто пережил подобные притеснения, оказались гораздо либеральнее, когда — уже как бывшие рокеры и хиппи — они сами стали родителями и покупали цифровой интерфейс для музыкальных инструментов в качестве подарка на шестнадцатилетие своих детей. Более того, представление об автономной группе из двух гитар, баса и ударника впитывалось их отпрысками буквально с колыбели. Именно этим можно отчасти объяснить, что группы 60–х годов стали привлекать молодежь.
    На концерте памяти Джона Леннона доминировали старые хиты. Джерри Марсден не принимал в нем участия — за исключением короткого выступления в самом конце. Тем не менее, филармонический оркестр помог ему записать «Much Missed Man», замечательный диск, выпущенный в 2001 году. Это был 20–минутный реквием по Джону Леннону на стихи Джо Флэннери, который Когда-то был другом и деловым партнером Брайана Эпштейна.
    Через несколько недель после 8 декабря 1980 года Флэннери написал «Much Missed Man», предполагая, что исполнит его именно Марсден. «Тогда я считал, что прошло слишком мало времени, — говорил Джерри. — Однако в 2000 году, когда приближалось 60–летие Джона, Джо позвонил мне и предложил еще раз послушать композицию. Он полагал, что пришло время мне записать ее, — и оказался прав. Эти слова передают то, что я думаю о Джоне. Людям, любившим Джона, понравится запись».
    Как бы то ни было, большую часть времени 20–минутной композиции занимают хронологически непоследовательные отрывки из высказываний Джона и цитаты из одной его поэмы, прерываемые голосами Йоко и неизвестных лиц (среди них «уличный проповедник», в котором, как я подозреваю, содержится намек на Пола Маккартни). Забавно узнавать в этой компиляции отрывки, которые охватывают большой промежуток времени, от последних интервью до знаменитой пресс-конференции в Чикаго в 1966 году.
    Что касается самой «Much Missed Man», то в ней фрагмент диалога между Ленноном и фортепьянным пассажем в стиле «Imagine» переходит в сочную и увлекательную аранжировку на фоне серенады, такой же трогательной, как «A Light Went Out In New York».
    Концерты Джерри Марсдена имеют больший успех, чем выступления The Dowliners Sect. Он умеет установить контакт с аудиторией, и даже его пересказ анекдотов и шуток о самом себе воспринимается так же доброжелательно, как «How Do You Do It», «Ferry Cross The Mersey» и остальные композиции.
    Смех важнее музыки и для Рики Ричардса, и его выступления в качестве комедийного певца не имеют ничего общего с рок-н-роллом, который они с Тони Шериданом и другими музыкантами Jets играли в Гамбурге. Эта тенденция была нарушена группой The Searchers, выпустившей два хорошо принятых альбома нового материала. Затем группа раскололась надвое, причем каждая половинка считала себя «настоящей».
    Сохранившаяся группа Merseysippy Jazz Band пережила второе рождение, свидетельством чему стал их диск, выпущенный местной компанией «Sweeping The Blues Away», а также «празднование» их пятидесятилетнего юбилея ведущим радиостанции «Radio Merseyside» Спенсером Леем. Группа превратилась в такую же неотъемлемую часть Ливерпуля, как давно распавшиеся Beatles — и как Когда-то Лорд Вудбин.
    Его имя было предано забвению, хотя его дочь Барбара была известна как драматург и автор нескольких эпизодов мыльной оперы «Brookside», демонстрировавшейся по четвертому каналу местного телевидения. Имевший возможность разбогатеть на битломании, ее отец предпочел добывать себе средства к существованию в районе Токстета. Однако незадолго до своей гибели (вместе с женой Хелен) при пожаре в квартире 5 июля 2000 года лорд Вудбин продал довольно злую историю журналу «The Observer». Правда, он никогда — что удивительно — не принимал участия в посвященных Beatles мероприятиях и, в отличие от остальных, сопротивлялся искушению заработать на Beatles.
    Но кто посмеет бросить камень в бывшую первую жену Леннона, которая активно использовала эту возможность? В 1999 году выставка ее картин в лондонской галерее KDK была лишь частью этой деятельности. Присутствовал ли я на предварительном просмотре или на коктейле? «Белое вино, пожалуйста. От красного у меня изжога. Эти канапе с мясом? Не смотрите сейчас на него, но, кажется, тот парень с камерой Когда-то играл в The Troggs. Это Мик Хакнел или Кула Шейкер? Не могу вспомнить того типа — кажется, он играл Леннона в какой-то пьесе?»
    На самом деле это и был «Леннон». Джулиан сопровождал свою мать и Филлис Маккензи, ее давнюю подругу еще со студенческих времен в Ливерпуле, когда они вместе с другими осваивали обширные территории от реализма до абстрактного экспрессионизма. Филлис склонялась к последнему в большей степени, чем Синтия, снабдившая «A Twist Of Lennon» собственными иллюстрациями.
    Оригиналы были выставлены в KDK почти все лето — вместе с другими визуальными свидетельствами ее жизни в самом центре вихря поп-музыки 60–х годов, а также более поздними картинами, не имевшими с тем временем непосредственной связи.
    В том году Синтия Леннон не номинировалась на премию великого английского художника Тернера. Тем не менее, в ее работах присутствовало очарование, невольно вызывавшее вопрос: уж не фамилия ли помешала ей стать самостоятельным художником? Возможно, но в таких вопросах ваше мнение ничего не определяет, как и мое. В любом случае работы Маккензи и Синтии Леннон интересны как в историческом, так и в эстетическом плане.
    За три года до выставки вышел дебютный сингл Синтии — новое исполнение занимавшей первые места в чартах песни Мэри Хопкин «Those Where The Days», — который если и не возродил клуб поклонниц Синтии Леннон, то стал началом более глубокой переоценки ценностей. Продюсировал сингл бывший музыкант Smokie Крис Норман для своей же фирмы «Dice Music», и диск Синтии был не из тех, который покупают по ошибке — как немелодичный сингл ее бывшего свекра «That's My Life» 1965 года.
    Пятидесятипятилетняя Синтия продемонстрировала удивительно милый голос — хотя это неудивительно, если принять во внимание, что с 10 до 14 лет она пела в приходском хоре, причем выступала в роли солистки. «Став взрослой, я никогда не испытывала желания сделать карьеру певицы, — вспоминала Синтия. — Я даже никогда не пела дома или в ванной, но однажды от немецкой фирмы звукозаписи пришел факс, в котором они выражали желание связаться с Джулианом. Джим, мой тогдашний спутник, позвонил им и полушутя ответил, что Джулиана нет, но если они хотят, то могут заполучить его мать. Они восприняли это вполне всерьез и сообщили, „что ничего не могут предпринять, пока не узнают, умеет ли она петь“. Мой голос стал ниже — вероятно, из-за того, что я курю, — но теперь я решилась и поэтому записала несколько песен без инструментального сопровождения. Крис прослушал их из чистого любопытства, а затем сказал: „Давай попробуем“.
    Крис считал, что „Those Where The Days“ будет самой подходящей для моего возраста и очень уместным мостиком в прошлое, хотя я сопротивлялась искушению спеть на диске „Был когда-то на свете Каверн“. Несколько недель после записи я была буквально на седьмом небе. Мне все это очень понравилось — ощущение творчества. Если бы шесть месяцев назад кто-то сказал мне, что песню в моем исполнении будут передавать по радио, я бы расхохоталась, но — как там выразился Джон в „Double Fantasy“? — „Жизнь — это то, что происходит с тобой, когда ты строишь совсем другие планы“. Почти в каждом интервью мне задают два вопроса: „Вам не кажется, что вы примазываетесь к успеху Джона?“, „Не подумают ли люди, что вы просто делаете деньги?“. Я пыталась найти разумные ответы, которые не звучали бы агрессивно, но никто меня не понимал. Мне кажется, „делать деньги“ — это зарабатывать на жизнь. Почему я должна стыдиться того, что работаю?»
    С таким настроением Синтия стала ездить по городам Британии с ревю «With A Little Help Of My Friends», представления которого нередко проходили при полупустых залах. Остальные участники легче, чем Синтия, переносили малочисленность публики и тяготы пребывания на сцене — в частности, те рокеры из Мерсисайда, которые чаще других выступали с группой ее бывшего мужа.
    Программа, характеризовавшаяся как «прославление Beatles теми, кто был действующими лицами истории», была не обычной коллекцией воспоминаний, а музыкальным представлением, скрепленным воедино репризами и короткими сценками, в однойиз которых тогдашний приятель Синтии Джим Кристи играл роль Брайана Эпштейна времен Silver Beatles. Одежда группы была скопирована безукоризненно, но аффектированный вокал «Джона» и «Ринго», а также — самая большая проблема для клонов Beatles — правша «Пол» могли не понравиться публике. Для меня, автора этой книги, однако, все это имело не больше значения, чем небрежно завязанный галстук Леннона, легкая щетина на щеках Пола — и, конечно, сбои ритма и фальшивые аккорды, которые звучали со сцены в исполнении самой «легендарной четверки».
    Несмотря на успешную имитацию поблекшего величия Silver Beatles, другие номера «With A Little Help Of My Friends» в свете сегодняшнего дня выглядели неважно — например, скетч, в котором почтенная Синтия изображала молодого Джона в пиджаке с высокой застежкой; но все это более-менее смотрелось в контексте развития действия, которое заканчивалось на эмоциональном подъеме, когда актеры присоединялись к музыкантам и вместе с публикой исполняли припев «Hey Jude».
    Казалось, чем старше публика, тем громче она кричала, аплодировала и размахивала руками. Вероятно, на представлении побывали все, чья молодость прошла под музыку Beatles, последнее выступление состоялось 14 марта 1996 года на театральном фестивале в Истбурне. Финансовые потери сопровождали ревю с самого начала.
    На последнем представлении в Истбурне явственно ощущалась атмосфера доброжелательности, возникшая в тот момент, когда миссис Леннон появилась на сцене на фоне декорации, изображавшей испещренную надписями стену «Каверн». Из тихой и незаметной женщины — после того как она сама и весь мир в 1968 году узнали совершенно другого Джона — Синтия превратилась в уверенную в себе, приятную даму. Более того, у бывшей хористки сохранились силы, чтобы открыть второе отделение песней «Those Where The Days». Лишенные девичьей наивности, характерной для сопрано из Уэльса, воспоминания Синтии об ушедших временах звучали не менее трогательно, чем «Free As A Bird».
    Публике — особенно в Англии — нравилось, что Синтия не пала духом и что в пятьдесят лет она сумела сохранить прекрасную форму. То же самое можно было сказать о еще одной артистке, Твинкл, которая каждый вечер не уходила со сцены, не исполнив зажигательную «Terry», исчезнувшую из чартов ровно 31 год назад.
    За два года до этого Твинкл выпустила ностальгический диск «Ready Steady Go», где ей аккомпанировали The Four Pennies, в 1965 году тоже вошедшие в лучшую британскую двадцатку — хотя из прежнего состава группы остался лишь бас-гитарист Майк Уилш. Возможно, для ревнителей чистоты жанра на сцене эту недостачу восполнило присутствие пианиста Джона Чарльза Даффа Лоу, игравшего в составе The Quarry Men. Он исполнял обязанности The Four Pennies и одновременно пытался изобразить если не всю группу The Quarry Men, то хотя бы одного из них. Его дебютный альбом 1994 года «Open For Engagements» содержал смесь из репертуара 1958 года и оригинальных вещей, больше напоминающих альбом «Sgt Pepper», чем «In Spite Of All Danger».
    «B 1975 году я переехал в Бристоль, — рассказывал Джон Лоу. — У нас дома всегда было пианино, и я привык много играть и никогда не терял интереса к музыке. В 1991 году мне позвонил Майк Уилш, который только что узнал, что я живу в двух милях от него. Я репетировал с The Four Pennies три или четыре дня. В 1992 году я выступал на фестивале „Merseybeatle“ в Ливерпуле, а в следующем году мы сыграли на вечеринке в „Каверн“ уже как The Quarry Men. В конце того же года продюсер Тони Дэвидсон, раньше уже работавший с The Four Pennies, предложил нам сделать запись».
    «Тогда эта идея так и не осуществилась, но в начале 1994 года гитарист The Four Pennies Джон Озорофф захотел записать сольный альбом в бристольской студии. В трех треках я играл на клавишных, и мы решили превратить этот альбом в диск The Quarry Men, выпустив его под лейблом моей фирмы „Kewbank Records“. Его записью в студии на Эбби-роуд руководил Ник Уэбб, который был помощником инженера во время работы над „Yellow Submarine“, „White Album“ и „Abbey Road“. Среди новых песен альбома „Open For Engagements“ есть дань памяти Джону Леннону — „John Winston“».
    «На запись из своего дома в Аксбридже приезжал гитарист Род Дэвис, но я взял на себя роль руководителя The Quarry Men. Это могли сделать и другие. Но они предпочли остаться в стороне — поэтому я руковожу современными The Quarry Men. У меня есть планы выпуска еще шести альбомов».
    В задачу The Quarry Men входило начинать представление «With A Little help Of My Friends» коротким вступлением в стиле скиффл, после чего Лоу менял стиральную доску на более привычные современные клавишные — на оставшиеся самые длинные полчаса во всем шоу. Старомодный рок-н-ролл был осовременен синтезатором Лоу и соло-гитарой Озороффа, которые откликались скорее на скрытые ритмы, чем на мелодическое и лирическое содержание номеров.
    Тем не менее, среди исполняемых композиций была остроумная аранжировка «Sweet Little Sixteen» с тембром аккордеона и еле слышной скрипкой Рода, смелая «History» из альбома «Open For Engagements», искусное исполнение «Woman» с цитатами из «Don't Throw Your Love Away» группы The Searchers и финальная капелла «In My Life» из альбома «Rubber Soul».
    В целом по уровню артистизма это походило на выступление школьного ансамбля и могло вызывать лишь аплодисменты, но никак не восторженные крики. Более достойной выглядит другая попытка, когда Род Дэвис и другие здравствующие участники праздника в Вултоне через 43 года собрались вместе для записи альбома «Get Back Together», содержащего 15 треков в стиле скиффл — от «Mean Woman Blues» до вполне уместной для финала композиции «Lost John». Солировавший Лен Гарри лучше справился, например, с «Have I Told You Lately That I Love You» Бинга Кросби, чем с «Twenty Flight Rock» Эдди Кокрейна, однако Род в своем единственном вокальном номере «When The Sun Goes Down» с такой же точностью копировал Донегана, как Джон Леннон, исполнявший «Putting On The Style» на недавно обнаружившейся пленке времен начала сотрудничества Леннона и Маккартни.
    В целом, на мой взгляд, им не хватало жесткости, но, возможно, это и не входило в задачу неисправимых старых рокеров, не имевших на руках других карт. В остальном «Get Back Together» — с фотографией юного Леннона в центре обложки — звучит так, как будто музыканты, записывая его, сами получали удовольствие, даже если это та разновидность удовольствия, которую нельзя купить за деньги.

Эпилог. «Теперь, слава Богу, все закончилось»

    Могла ли жизнь Джона Леннона сложиться иначе? Возможно, рассуждать об этом бессмысленно, но давайте попробуем на несколько мгновений перенестись в параллельный мир.
    Великий Шон Коннери не прошел пробы на «Dr. No», Кассиус Клей не смог подняться после удара Генри Купера, а летом 1966 года Dave Dee, Dozy, Beaky, Mick And Tich поднялись на вершину американского хит-парада Hot 100 — первая британская группа после The Tornados.
    Примерно в это же время Леннон уходит из The Beatles, не добившихся серьезных успехов, и кое-как сводит концы с концами, перебиваясь случайными заработками в Ливерпуле. Некоторое время он еще держался на периферии музыкальной жизни Ливерпуля, а затем — после обращения к Артуру Балларду — получил заурядную должность в художественном колледже.
    По мере того как брак с Синтией постепенно распадался, Джон стал постоянным посетителем студенческого клуба «Ye Cracke», где он часто с сожалением и неуместной гордостью рассказывал о весьма средних достижениях Beatles. Во время одного из приступов сентиментальности он принес с собой альбом фотографий — «Мы с Тони Шериданом», «Я вместе с Джорджем и Ринго Старром в „Тор Теп“. Потом Ринго играл в Blue Flames Джорджи Флейма…» Большинству завсегдатаев клуба воспоминания и фотографии Джона казались невыносимо скучными.
    Для того чтобы заработать немного денег на пиво, а также ради хоть какого-то развлечения Джон восстановил Beatles, и они стали выступать в местных пабах и рабочих клубах. Они превратились в такую же неотъемлемую часть Ливерпуля, как Мики Финн, местный комик, который был неизвестен в других местах, но которому была гарантирована работа в Мерсисайде. 8 декабря 1980 года они, как обычно, играли в «Gateacre Labour Club» после номера Финна. В тот вечер они выступали в следующем составе: помощник заведующего гарстонским бюро по трудоустройству Пит Бест — ударные, младший приходской священник Саутпорта Джордж Харрисон — гитара, ведущий радиостанции «Radio Merseyside» и композитор-непрофессионал Пол Маккартни — бас-гитара, а также Леннон, чей голос стал глубже и утратил неповторимость 60–х годов, немного странноватый преподаватель живописи, женатый на эксцентричной японской актрисе, которую он повстречал в 1967 году на «хеппенинге» в колледже.
    Четверка покинула сцену после исполнения «I'm A Looser», второй стороны сингла «Oriole» 1965 года, во время которого Леннон развлекал публику разнообразными ужимками и гримасами — впрочем, вполне уместными. Он также продемонстрировал похвальное чувство исторической перспективы во время шутливой перепалки. Тем временем Джордж исполнил сольный номер в стиле песен протеста, а Пол вызвал дрожь у дам среднего возраста сентиментальной песней «Till There Was You». Однако настоящим героем вечера был Пит, внесший наибольший вклад в их общий успех и показавший себя настоящим виртуозом.
    Исполняя номер на бис, Beatles вновь подтвердили свой класс. Ни одна из нескольких их записей не пользовалась успехом за пределами Мерсисайда, но как исполнители живой музыки для танцев они превосходили большую часть местных конкурентов — но это еще не давало основания предполагать, что группа доживет до следующего тысячелетия.
    Эта выдуманная жизнь никак не вяжется с Джоном, чья невероятная слава превратила все, что он говорил и делал, в нечто неоспоримое и божественное для невидимой армии его поклонников, старых и новых, чье восхищение никогда не угаснет. Когда утром 9 декабря 1980 года пресса поспешно составляла некрологи, весомее всего прозвучали слова недавно вышедшего на пенсию Артура Балларда: «Мне кажется, его смерть гораздо важнее, чем смерть политического лидера. Мы никогда не забудем Джона Леннона — точно так же, как никогда не забудем Микеланджело».
    Давайте попытаемся представить себе интервью с Джоном Уинстоном Ленноном, кавалером ордена Британской империи, ушедшим на покой музыкантом и композитором, в Форт-Бельведер, Санингдейл, Йоркшир, 9 декабря 2002 года…
    В такт своим приближающимся шагам бывший «битл» что-то напевает себе под нос на мелодию «Johnny Todd», главную тему старого сериала Би-би-си «Z-Cars».
    «Добро пожаловать в мое убежище, — начинает он. — Я вкратце познакомлю вас с обстановкой, старина. Мой орден Британской империи на стене в сортире — вы знаете. Лучшее место для него. Мне пришлось попросить королеву вернуть его, чтобы доставить радость тете Мими во время ее последней болезни…
    Я кажусь вам небожителем? Не волнуйтесь. Мы с вами поговорим, и это пройдет. Я обычный, скромный, усталый и земной человек — с тех самых пор, когда в 1980 году этот подонок ранил меня около Дакоты. Испортил мне Рождество. Хотя конец моему „американскому периоду“ положил совсем другой выстрел — тот, что был направлен в Рейгана в 1982 году.
    Иногда я скучаю по Нью-Йорку, а недавно я жутко расстроился, когда совет графства Беркшир, или как он там называется, задумал придать современный вид этому месту. Вряд ли я когда-нибудь уеду из Англии — особенно после того, как в Суссексе вновь встретился с Синтией и Его Святейшеством, хотя прежняя магия уже исчезла.
    Мне уже все равно. Мы стократно отдали свой долг обществу в 60–е годы, и теперь мне кажется, что нам следовало бы отойти от дел после первого же раскола. Но игра продолжается, правда? Теперь, слава богу, все закончилось. „Live Aid“ — это было забавно, но единственный вывод заключается в том, что для любой группы музыкантов — не говоря уже о Джоне, Поле, Джордже и Пите — нет смысла, идя вперед, оглядываться назад. В любом случае я не хотел бы быть 80–летним битлом…»
Top.Mail.Ru