Скачать fb2
Рыцарь

Рыцарь

Аннотация

    Бог Игры Арагорн, иногда скромно именующий себя Московским, затеял новый коварный ход. На этот раз объектом его пристального внимания стал бывший боевой офицер Игорь, получивший тяжелое ранение в Чечне и с тех пор прикованный к постели. Арагорн предложил ему всего-навсего поучаствовать в научном эксперименте. Делать Игорю было нечего, и он согласился. Откуда ему было знать, что в результате этого «эксперимента» Арагорн перенесет его в один из бесчисленных параллельных миров, населенных самыми причудливыми народами и существами? Когда Игорь пришел в себя, то обнаружил, что не только жив, но и полностью здоров. Хозяин водяной мельницы Мышата приютил его. И все бы ничего, если бы однажды утром Игорь не наткнулся на умирающего атамана Вернигора, который ему велел передать некоему Оплоту, что в мир пришел Разрушитель и кто-то любой ценой должен его остановить.


Олег Говда Рыцарь

    Призрачно все в этом мире бушующем…

Часть первая

Глава 1

    Очнулся я, чувствуя только безмерный холод. Вселенская стужа цепко сковывала мое тело, превращая его в ледяную глыбу. Я мог только лежать и смотреть в небо, да и то лишь потому, что глаза оставались открытыми, а отвернуться или хотя бы прикрыть веки я не сумел бы при всем желании.
    Небо было лазурным, удивительно прозрачным и абсолютно пустынным. Без единого облачка и даже солнца. Это обстоятельство пробудило во мне первое отвлеченное чувство – удивление. Днем солнце обязательно должно быть на небе, особенно в такую прекрасную погоду. Правда, удивление длилось не слишком долго, поскольку пришло понимание, что солнце светило попросту вне поля зрения. Но его жаркие лучи уже делали свою работу, постепенно отогревая мое тело и… душу.
    Спустя некоторое время я сумел повернуться на бок и, устроившись удобнее, попробовал собраться с мыслями. Но тут было еще сложнее. Оказалось, что я ничего не знаю ни о себе, ни об окружающем мире! Ни кто я родом, ни каким образом и по какой надобности здесь очутился. Смутно припоминалось, что я будто бы хотел поиграть в какую-то игру. Но в какую именно – как отрезало. Я не знал ни сколько мне лет, ни к какому сословию принадлежу… Что это за местность? Больше того – я даже не мог вспомнить собственного имени! Ясно было одно: со мной что-то случилось. Но что, когда и как – я тоже не мог вспомнить.
    Банальное ощупывание себя не слишком увеличило число ответов.
    Крупное, сильное тело принадлежало молодому мужчине и не носило явных следов недавних ранений. Хотя старых рубцов вполне хватало, особенно на руках и груди. Но все они уже хорошо затянулись и совершенно не беспокоили. А в данный момент у меня ничего не болело.
    Даже одежда из тонкого домотканого полотна была совершенно целой и на удивление чистой. В том смысле, что в пути штаны должны были хоть немного измяться и запылиться. Да и носки низких сапог из сафьяна сверкали так ярко, будто их только что наглянцевали сапожной щеткой. Какое-то время я размышлял над этой загадкой, но, в очередной раз не найдя вразумительного ответа, мысленно отправил ее к остальным и более внимательно огляделся вокруг.
    Над головой по-прежнему оставалось безмятежное, ослепительно-лазурное летнее небо, в глубине которого весело звенели колокольчики жаворонков, а за моей спиной и немного правее – лениво, без усилий, скрипела лопастями загребного колеса водяная мельница. И если судить по совершенно замшелым бревнам, из которых был собран сруб, она пережила уже не одно поколение мельников.
    Плотина, на которой я очутился, перегораживала мелкую лесную речушку, скорее напоминающую большой ручей. Речка накапливала в запруде ленивую воду, в количестве достаточном, чтоб ворочать жернова. Одновременно ручей был своего рода границей между землями, отвоеванными человеком, и – дикой природой.
    С той стороны, где соорудили мельницу, простирались обширные луга и выпасы, а деревья росли небольшими группками. Тогда как на противоположном берегу вздымались глухие дебри, настоящий вековой лес. Что именно мешало столетним исполинам перебросить семена на другую сторону мелкого ручейка, было совершенно непонятно, но и не настолько важно, чтобы забивать себе голову. Важнее, что на мельнице могли быть люди, а значит, и ответы на вопросы! Или – новые загадки. В любом случае выбора у меня не было. Я же как-то попал на эту плотину? Неужели никто ничего не видел и не слышал?
    Размеренное поскрипывание мельничного колеса настраивало на покой и обнадеживало. Не верилось, что за всей этой пасторальной безмятежностью может таиться опасность. Слишком уж тихо и уютно было вокруг. Я вздохнул и решительно поднялся на ноги. Только удовольствие стоит растягивать до бесконечности, а от бед и тревог лучше избавляться сразу. По меньшей мере, именно так меня учил отец. И не зря, наверное: если я вспомнил это наставление, даже позабыв все прочее. В том числе и лицо самого отца…
    А уже в следующее мгновение я вспоминал чью-то мать!..
    Вялые мышцы так плохо слушались, что, пройдя буквально пару шагов по плотине, я умудрился зацепиться за что-то носком сапога, потерял равновесие и бултыхнулся в воду. Хорошо хоть не глубоко, да и водица приятная. Но благодаря неожиданному омовению всю сонливость как рукой сняло. На берег я выбрался совсем другим человеком, свежим и решительно настроенным выяснить, что же со мной случилось.
    «Шел, упал, очнулся – гипс. Закрытый перелом», – совершенно бессмысленная фраза промелькнула так быстро, что я даже не стал ее ловить. Разделся, отжал ткань, вылил воду из обуви, оделся и бодренько затопал к мельнице.
    «Склероз – лучшая из болезней, – мелькнула очередная самопроизвольная мысль из недоступного запасника. – Ничего не болит, и каждый день куча новостей!»
    Несколько секунд я пытался постичь ее смысл, но и в этот раз потерпел неудачу. Мои мысли явно были умнее меня самого.
    Деревянные ступеньки устало вздохнули под ногами человека, дверь неуверенно скрипнула, и, низко пригнувшись, я шагнул в пыльное, скрипящее, сопящее и скрежещущее нутро мельницы.
    Невзирая на изнывающий снаружи от жары летний день, здесь царил душный полумрак, пропитанный сероватой мучной пылью. Словно в тот день, когда мельница впервые заскрипела жерновами, кто-то шутки ради или в исполнение добрых примет подбросил к потолку несколько пригоршней первой муки, и она так и зависла в воздухе, не имея возможности нигде приютиться. Ремни и решета, находясь в постоянном движении, снова и снова подбрасывали ее вверх. А единственным более-менее стабильным обиталищем для снежной взвеси служили стены, одежда, борода и волосы мельника, потому что худощавый дедок, который медленно сновал от одного лотка к другому, больше напоминал снеговика, чем живого человека.
    – Доброго здравия, хозяин! – вежливо поздоровался я, впрочем, не особо надеясь с первого раза перекричать грохочущие жернова. И не ошибся. Мельник даже не вздрогнул.
    – Эге-гей! – позвал я громче. – Здравствуйте, хозяин!
    На этот раз дед оборотился на голос.
    – Ась?! Кто здесь?
    – Здравствуйте! – выкрикнул я изо всех сил и тут же зашелся кашлем. Каверзная пыль мгновенно воспользовалась предоставленным ей случаем и попыталась набиться в легкие.
    – А-а-а… И ты здоров будь, человече… Слабоват я стал слухом к старости, да и зрение уже не то, что в молодости. Извини, не признаю с виду. Ты чей будешь? Откуда путь держишь?
    Я только вздохнул. Именно этот вопрос самому хотелось бы кому-то задать. Да, судя по всему, пока некому.
    Привычный к одиночеству и безмолвию, мельник не спешил продолжать разговор. Помалкивал и я, понимая, что в этом, грохочущем и скрежещущем, как сходящая с гор лавина, помещении задушевная беседа все равно невозможна. Но стоять столбом тоже было не с руки. А потому, окинув взглядом приготовленные к помолу большие мешки и кули, вежливо поинтересовался:
    – Не тяжело?
    – Одному, конечно, трудновато… – степенно ответил мельник, почему-то кивая головой себе за спину. – Но Лукаш справляется. Хоть с виду он и неказист, но весь в отца. А Гостиша в его годы уже вепрей и медведей из лесу таскал.
    Проследив взглядом в указанном направлении, я только теперь заприметил еще одну запыленную фигуру, засыпающую в лоток зерно. Пригляделся внимательнее и понял, что это совсем молодой парнишка. Лет четырнадцати. Невысокий, но крепкий. Как говорится: в плечах самого себя шире.
    – И я б приносил, – буркнул чуток обиженно, но степенно, подойдя к нам. – Здравствуйте. Вы же, деда, меня сами в лес не пускаете. И рогатину отцовскую куда-то спрятали…
    – Руками работай, а не языком, – отвернулся от помощника мельник и объяснил: – Один он остался со всего нашего рода. Случись чего, так и похоронить меня некому будет. Вот ужо приведет в дом невестку, тогда пущай поступает по-своему хотению. А ты, мил человек, по какой надобности к нам забрел? Или обоз с зерном привел? Так раньше чем через две седмицы нам никак не управиться. Видишь, сколько из замка навезли. Всяк перед страдой хочет хлебом запастись, чтоб потом время не терять. Да и харцызов, по моему разумению, самое время поджидать. Вот барон и делает запасы. Сытому небось сподручнее за стенами отсиживаться, нежели с пустым брюхом…
    – Даже не знаю, что ответить… – медленно, подбирая каждое слово, начал я говорить и громко чихнул.
    Дед присмотрелся ко мне внимательнее и легко подтолкнул к двери.
    – Вот что, мил человек, пошли на воздух. От хлебной пыли и сомлеть не долго. С непривычки-то… Заодно и я продышусь чуток. Там и побеседуем. Чего зря горло драть? А ты посматривай здесь! – наказал внуку и вышел.
    Во дворе на меня свалилась такая плотная тишина, словно я нырнул на дно глубокого озера и взираю на мир сквозь толщу вод. Пришлось встряхнуть головой, чтобы наваждение исчезло.
    Да и мельник в это время привычно заорал за спиной:
    – Шагай вон к той иве! Подле нее скамейка вкопана! Там и присядем! Хоть землица уже теплая, да в мои годы лучше на нее не садиться. А то, не ровен час, может и не отпустить более…
    Шагая к мельнице, я по сторонам не разглядывал и только теперь обратил внимание, что она стояла в лесу не сама по себе, а имела обустроенное подворье. С уютной избой, небольшим хлевом и сеновалом, а также прочими, необходимыми в крестьянском хозяйстве пристройками. Под крытым очеретом навесом стоял разгруженный воз. А главное – у избы лежали два огромных пса, впервые виденной мною породы, и недоверчиво посматривали на незнакомца. Наверно, приучены, что в мельницу может войти каждый, а вот что эти звери сделали бы с чужаком, восхотевшим без спросу сунуться куда-нибудь еще, лучше и не думать.
    Шагах в двадцати от мельницы и чуть ближе к избе, на берегу ручья росла старая верба, длинными ветвями образующая природный шатер. Очевидно, излюбленное место отдыха хозяев, поскольку под деревом кроме скамейки оказался еще и небольшой столик с заранее выставленным кувшином и парой берестяных кружек.
    Первым делом мельник наполнил обе посудины и подтолкнул одну гостю.
    – После того, как надышишься мукой, нет ничего лучше, чем пивка хлебнуть! И горло ополоснул, и пообедал, заодно, хе-хе…
    Я не стал отказываться, поскольку жажда уже давала о себе знать. Испил с удовольствием.
    – Ну, вот, – подчиняясь общей тишине, мельник вопил не так громко. – Теперь можно и поговорить. Вижу неладное что-то с тобой приключилось, коль из дому в одном исподнем выскочил… А еще – душой маешься. Совета спросить хочешь, да не знаешь у кого. Не тушуйся, мил человек, говори все как есть. Я многое повидал на этом свете. Опасаться же тебе и вовсе нечего. Не столкуемся – пойдешь дальше своей дорогой. Какое я тебе препятствие чинить смогу? До замка хоть и недалече, а все равно, цельных два дня пути. Даже если б я прямо сейчас Лукаша за стражниками отправил, ты все равно скрыться успеешь. Да только не стану я этого делать. Или, может, ты голоден?
    Но я только отрицательно помотал головой. Есть, конечно, хотелось, но не настолько, чтобы отвлекаться от важного разговора.
    – Как знаешь… – не стал упрашивать хозяин. – Вообще-то до обеда недалече, так что с голоду не помрем. Кстати, я – дед Мышата, или просто Мышата. Кому как нравится. А тебя, как зовут-кличут?
    – И… Ир… Игр…
    – Может, Игорь?
    – Да, – это созвучье мне показалось наиболее знакомым. – Как-то так…
    – Чудны дела твои, Создатель! – Старый мельник задумчиво поскреб подбородок, сквозь сбитую набок длинную, седую от муки и возраста, густую поросль. – Видать, и впрямь беда с тобой приключилась. Ну, рассказывай, Игорь… И главное – не отчаивайся. Равновесие незыблемо, а значит, раньше или позже, все возвратится на круги своя.
    – В том вся и беда, Мышата, что рассказывать мне нечего, – я открыто посмотрел в глаза сострадательному хозяину. – Верь, не верь, но я буквально только что очнулся возле твоей мельницы. Прямо на плотине… И о себе совершено ничего не помню. Имя и то, только сейчас всплыло, когда ты спросил…
    – Занятно, – мельник покивал головой, после облокотился на столешницу и подпер щеки ладонями. – А я, старый глупец, в гордыне своей думал, что удивить меня уже нечем. Что, совсем-совсем ничего не припоминаешь?
    – Ну, как ничего. Я отлично знаю, что вон там – лес, это, – я мотнул головой в сторону дерева, – ива, это, – ткнул пальцем в кувшин, – пиво. А вот о себе самом ни единого словечка. Ни сколько мне лет, ни чего умею, ни где жил…
    – Если вкус пива не позабыл, стало быть, выживешь, – хмыкнул Мышата. – Вообще-то приходилось мне слыхивать, что после сильного удара по голове воины теряли память, но ты утверждаешь, что ран на тебе нет?
    – А чего утверждать, сам посмотри, – я наклонил макушку к лицу старика.
    Тот оглядел ее внимательно и согласился.
    – Да, целехонька твоя головушка… Ну, значит, без колдовства не обошлось. Сами-то люди пока летать не научились. А при небрежном или поспешном переносе случается, что память за человеком не сразу следует… Физические тела быстрее эфемерной субстанции передвигаются… Но это не навсегда, со временем догонит, от расстояния зависит… – дед Мышата неопределенно повел глазами.
    – Видно, не прост ты, мил человек. И судьба твоя такая же, путаная. Ну, ничего, Игорь, ты молод, силен… Справишься. А покуда, если других намерений не имеешь, погости у нас пару деньков. Оглядись. Поразмысли… Чтоб нахлебником себя не чувствовать, можешь в хозяйстве помочь… Если захочешь. А там посмотрим, с какой стороны камзол застегивается… Кстати, заодно и одежку тебе кой-какую спроворим. Не в одном же исподнем ходить. Ну как, согласен?
    Выбора у меня не было, и я принял предложение хозяина мельницы.
* * *
    Солнце еще крепко спало, не потревоженное даже первым чуть хриплым «кукареку», когда я поднялся с лежанки и, осторожно ступая босыми ногами по скрипучим половицам, чтоб невзначай не разбудить умаявшихся за день хозяев, вышел наружу. Мне нравились эти летние предрассветные часы за бодрящую свежесть, нежную прохладу, ненавязчивую тишину, и за то, что именно в такие мгновения возникало предчувствие чего-то прекрасного, невозможного в обыденной жизни.
    Каждое утро я выходил во двор, подолгу смотрел на угасающие звезды и только после этого приступал к разминке. С удовольствием ощущая, как тело наливается силой, а суставам возвращается былая гибкость. Приняв предложение деда Мышаты, я поступил правильно. Чувствуя себя вполне здоровым, вдруг понял, что мое тело имеет на этот счет совершенно иное мнение. При малейшем усилии я нещадно потел, руки и ноги начинали дрожать, а сердце колотилось так, что едва не выпирало сквозь мышцы.
    – Похоже, Игорь, что ты длительное время провел без движения, – поставил диагноз мельник. – Ну, ничего. Потихоньку восстановишься. Крепче прежнего станешь.
    Старик оказался прав. Силы возвращались, как говорится, не по дням, а по часам. И еще один случай намекнул мне, что старый мельник не так уж прост, каким хочет казаться. На второй день я забрел слишком далеко в лес и, как водится, заплутал. Каково ж было мое изумление, когда, побродив некоторое время, я вышел обратно к мельнице. А еще больше меня озадачили слова Лукаша, услышанные в ответ на рассказ о приключении.
    – А ты думаешь чего я здесь сижу? Давно б убежал, да Мышата не отпускает.
    И видя мое недоумение, подросток объяснил:
    – Люди поговаривают, что и не дед он мне вовсе, а еще моего деда дед. Давно тут живет и со всеми лесными духами знается. Без ведома и согласия Мышаты сюда никому пути не найти. А нужного ему человека тропинка завсегда обратно приведет. Вообще-то он и не только с лесными дружит. Зимой у нас запруда никогда не замерзает. Ручей, хоть и мелкий, а колесо крутит – будь здоров. И мука на нашей мельнице как снег белая. Нигде такой больше нет. А пироги из нее такие, что лопнет человек, а оторваться от миски не может. От того и свозят сюда зерно, почитай, со всего княжества, хоть и далече. Особенно зимой, когда другие мельницы останавливаются. Даже из Дуброва. А порой и из самого Турина обоз приходит. Я, правда, не замечал, чтобы деда волшбой баловался, но ведь неспроста все это, как считаешь? А, с другой стороны, чего жаловаться, видишь, как у нас тихо? Можешь даже ночью на землю улечься, и никто тебя за задницу не схватит…
    После того разговора я стал меньше кручиниться, а больше нагружать мышцы и ждать. Ведь, здраво размышляя, если уж оказался здесь по чьей-то воле и умыслу, то те же силы и дальнейший путь указать должны.
    Из разговоров узнал, что полвека назад над здешними землями прокатилась страшная болезнь, прозванная в народе Моровицей, после которой выжил даже не каждый десятый. Поэтому в королевстве людей теперь меньше, чем ранее проживало в одном только Турине, столице Зелен-Лога. Выжившие после мора сбились в пяти городах и близлежащих селениях, а остальное жилье, покинутое без присмотра, либо порушено и поглощено лесом, либо сожжено лихими людьми. Мельница деда Мышаты стоит не так уж и далеко от большака, когда-то соединявшего Полуденные Земли и столицу королевства. А теперь он пуст. Потому как проход на юг перекрыт Змеиным ущельем, да и торговать с харцызами может только безумец. Земли баронства Дубров принадлежат баронессе Катаржине, а управляет всем ее второй муж, барон Владивой…
* * *
    Смыв в прохладном ручье пот с утомленного тела, я почувствовал такой прилив сил, что, вернувшись на подворье, не стал входить в избу, из которой доносилось незлобивое бурчание Мышаты, занятого привычным утренним делом – попыткой разбудить внука, а свистнул собак и подался через запруду на дикую сторону. Вчера в ельнике я заприметил хорошую грибницу проклюнувшихся маслят. За сутки грибы должны были подрасти и набрать весу. А что может быть вкуснее яичницы на зажаренных в сметане маслятах? Как раз, пока мельник растолкает соню, успею обернуться. Собирать их поутру легче всего – влажные шапки призывно блестят в лучах солнца. Ни одного не пропустишь.
    Я не успел еще углубиться в чащу, как услышал слабый стон, доносившийся из овражка, рядом с ельником. Псы вздыбили загривки и зарычали, припадая животами к земле. Громко цыкнув на них и не таясь, нарочно потрескивая при ходьбе сухим валежником, я двинулся на стон.
    – Кто здесь?
    Окликнувший меня голос принадлежал мужчине, но был так слаб, что я едва его расслышал.
    – Кто бы ты ни был: старик, мужчина или юноша, громогласным Перуном заклинаю – приблизься. Даже если ты всего лишь женщина, пусть Лада не позволит тебе пройти мимо…
    Спустившись вниз, я увидел лежащего ничком человека, в яркой одежде непривычного покроя. Остатка сил у того хватило лишь чуть повернуть голову набок.
    – Нужна помощь? Что случилось?
    – Молчи! – Голос незнакомца неожиданно окреп, и в нем зазвучали повелительные нотки. – У меня нет времени на пустую болтовню! Слушай и запоминай! Али Джагар из Вольной Степи, прозванный Островидом, извещает Великого мастера о том, что в мир пришел Разрушитель! Ошибка исключена! Видение было слишком явным! Кто бы ты ни был, поклянись своим именем, что донесешь эти слова Оплоту!
    Голос незнакомца звучал столь повелительно, что я не осмелился отказаться, хотя совершенно ничего не понял.
    – Ну, же! Клянись!!!
    – Клянусь…
    – Именем своим клянись! Чтоб все Боги услышали!
    – Я, Игорь, клянусь, что передам слова Али Джагара, прозванного Островидом, Великому мастеру, – понимая, что иначе раненый не успокоится, я произнес требуемую клятву.
    – Хвала Богам… – В слабеющем голосе незнакомца прозвучало облегчение. – Ты поклялся. Можно и помирать. Я передал эстафету… Все, что мое, Игорь, – теперь твое! Глупая случайность… Змий сбросил… Напоролся грудью на сломанный сук… Видно, так угодно Перуну… – Раненый перевел дух и совсем уж тихо закончил: – Не судьба, знать, атаману Вернигору погибнуть в бою. Не жалею… Гонец – он тоже среди врагов… Об одном прошу, похорони по степному обычаю. Не зарывай в землю…
    – Погоди умирать, – я наклонился над атаманом. – Тут жилье рядом. Мельник немного в лечении сведущ. Сейчас приведу помощь, авось обойдется…
    – Не надо, Игорь, не суетись понапрасну… – прохрипел тот. – Я в ранениях толк знаю. И так чудо, что до сих пор не помер… Видно, тебя должен был дождаться… Прощай, брат. И помни, ты поклялся! Перун и все, какие есть, Боги тому свидетели. А Громовержец очень суров с клятвопреступниками… На шее мешочек… возьми камень. Никому… – Он замолчал, собираясь с силами, но, похоже, их уже совсем не осталось. – Я не знаю…
    Не было ни вздоха, ни содрогания тела, но по внезапной тишине, на мгновение окутавшей лес, я понял, что Вернигор умер. Постояв немного в раздумье над телом усопшего, я поднял его на руки и понес к мельнице.
    – Как я вижу, Игорь, судьба тебя все-таки нашла…
    Дед Мышата встретил меня на пороге дома с таким видом, словно давно поджидал, и именно с такой страшной ношей.
    – Что-то чудилось мне сегодня недоброе, всю ночь, – объяснил старый мельник, заметив удивление на лице. – Думал, может, из-за полнолуния. Месяц последнее время какой-то странный, будто кровью изгвазданный… Жив? Нет?! Так чего ж ты его в дом тащишь? Пожелание: «Что б тебе умереть в избе!» – для харцыза худшее из оскорблений. Положи под навес… на сено… Где ж это ты с ним схлестнулся? На большак ходил? Хотя что я несу. – Мельник задумчиво потеребил бороду и забормотал едва слышно: – Лес бы не выпустил… Неужто харцыз сам сюда заявился? Но как он сумел преодолеть защитное заклинание? Нет, невозможно… – И, обращаясь ко мне, произнес громче: – А разбойник-то не прост. Судя по одежде и богатой сабле – из старшин.
    – Назвался атаманом Вернигором.
    Я бережно уложил покойного на мягкое сено, вдруг пронзительно пахнувшее в лицо сладкими ароматами смерти.
    – Ух, ты! – Дед Мышата удивился пуще прежнего и прибавил безо всякого почтения к усопшему: – Вернигор, говоришь? Слыхивал, слыхивал. А как же, знатный был злодей! Во многих домах его прокляли! Как же ты смог такого воина уложить? Еще и голыми руками?
    – Да ты что, старый, с ума сбрендил? – Мое возмущение было столь велико, что я совершенно позабыл о почтении к хозяину. – Я его чуть живым в овражке нашел. Перед смертью Вернигор сказал, что… Змий его сбросил… – закончил уже не так напористо. – И в темноте он напоролся на острый сук.
    – Не зря, значит, говаривали, что не суждено лихому атаману ни от клинка, ни от стрелы погибнуть! – забормотал старик. – Вона какая судьба поджидала разбойника… Змий?! – переспросил удивленно, когда осознал услышанное. – Да ну, глупость. Бредил, наверное…
    – Мне почем знать? – Я все еще не остыл от нелепого обвинения. – Говорю ж, нашел умирающим, а, когда он дух испустил, тело решил сюда принести. Не бросать же в лесу? А перед смертью атаман просил похоронить по степному обычаю. Извини, деда, я не совсем понял, кто он такой?
    – Один из атаманов степной вольницы. Это тебе что-то напоминает?
    – Наоборот. Ни одно слово не знакомо. Может, расскажешь?
    – Не сейчас, – отмахнулся тот. – Извини, Игорь, коротко не получится… Позже вернемся к этому разговору. А зачем ты покойника на руках нес? Не мог на коня навьючить? Кстати, где ты его оставил? Сейчас Лукаша пошлю. Сгодится животина в хозяйстве… Или – продадим. У харцызов знатные кони, дорого ценятся… Уверен, не меньше малого дуката сторговать удастся.
    – Не было коня.
    – Ускакал?
    – Вообще не было. Может, когда атаман о Змее говорил, то имел в виду, что его конь с такой кличкой сбросил? – предположил я неуверенно и по выражению лица мельника понял, что сморозил откровенную глупость.
    – Даже если б я сразу не поверил в потерю памяти, то теперь перестал бы сомневаться. Во всем мире, от Студеного моря и до Закатных земель, нет более умелых наездников, чем харцызы. Для них конь важнее, чем ноги для обычного человека. Иначе в Вольной Степи не выжить. Проще предположить, что атаман и в самом деле летел на Змее, чем поверить, что его могла сбросить лошадь. Ну, да ладно… Солнце поднимется выше, сам на следы взгляну. Значит, жил еще, говоришь, когда ты его нашел? А что сказал?
    – Просил меня поклясться своим именем, что передам…
    – Надеюсь, ты не сделал такой глупости? – поспешно перебил меня Мышата.
    – Он очень просил… – Я уже не был так уверен в том, что совершил добрый поступок. – Я не смог отказать умирающему…
    Дед Мышата помолчал немного, неодобрительно покачивая головой и что-то бормоча себе под нос, а потом хмыкнул:
    – Мудры были жившие до нас. Судьбу и в самом деле по обочине не обойдешь, а каждое доброе дело должно быть наказуемо. Остается верить, что Создателю в его замыслах нужен только ты, а не немощный старый мельник… Повтори-ка, в чем атаману поклялся?
    – Что донесу до какого-то Великого мастера известие от какого-то Али Островида о приходе в мир Разрушителя.
    Подоспевший к этим словам Лукаш только охнул.
    – Да, Игорь, видно и впрямь не простая тебе дорога стелится… – цыкнул зубом дед Мышата. – Потому, возможно, вся твоя предыдущая жизнь и забылась, что с этого дня она уже не имеет никакого значения. И я очень надеюсь, что занесло тебя сюда лишь затем, чтобы принять эстафету от атамана Вернигора. Иначе нам с внуком было бы гораздо лучше давно придушить тебя ночью, сонного.
    Мельник немного помолчал, давая прочувствовать серьезность сказанных им слов, а потом угрюмо спросил:
    – Кстати, что означает поклясться собственным именем, ты помнишь?
    Я только головой помотал.
    – Еще лучше. Атаман сказал, что все, что его, теперь твое?
    – Да.
    – Братом называл?
    – Называл.
    – Что ж, ритуал соблюден до мелочей, и Перун Громовержец тому свидетель. Умирая, атаман Вернигор призвал на тебя древнее заклятие. И если до срока не успеть исполнить обещанное… – мельник что-то забормотал себе под усы. – Ага… да. Ну, вообще-то времени еще достаточно. До праздника Макового зерна уж точно…
    – Деда, – взмолился я, – объясни ты толком.
    – Все просто и неизбежно, как восход и закат, мил человек, – произнес мельник. – Атаман Вернигор передал тебе свою честь, имущество и незавершенное дело. Поэтому, если не хочешь навлечь немилость всех ныне здравствующих Богов, а возможно, и самого Создателя, обещание придется исполнить.
    – Я же не предполагал ничего такого! – воскликнул я. – Он меня обманул!
    – Нет, с его стороны все было честно, – не согласился дед Мышата. – Атаман не мог знать, что ты несмышлен в житейских делах. С дитем он по-другому разговаривал бы…
    – И что же теперь делать?
    – А что ты собирался делать, когда клялся? – поинтересовался старик. – Только не говори, что сразу решил обмануть Вернигора. Все равно не поверю. Небось обрадовался, что нашлась причина убраться отсюда? Вам молодым все неймется, не сидится на месте. Впрочем, оно и неудивительно… – продолжал ворчливо, скорее разговаривая сам с собой, нежели с парнями. – Понимание, что нет ничего в этом мире важнее покоя, приходит с мудростью. А та, в свою очередь – вместе с прожитыми годами… Хотя, – задумчиво потеребил старик бороду. – Довольно часто годы приходят сами…
    – Думал, вы подскажете, как поступить.
    – Подскажу, – смилостивился старый мельник. – Ты у нас уже с месяц, а память так и не вернулась. Даже сны не запоминаются. Верно?
    Я кивнул.
    – Значит, нравится нам это или нет, а тебе и в самом деле пора в путь собираться. И если раньше мы не ведали, куда и зачем, то нынче Судьба сама прислала подсказку. Вот только, судя по весточке: ждут тебя, Игорь, впереди не молочные реки и кисельные берега, а путь кровавый и жестокий.
    – Но я же еще толком ничего не знаю о вашем мире! – растерянно воскликнул я. – Далеко ли зайду? И где искать этого Мастера?
    – Не волнуйся, все расскажу. И самого не выпровожу. Видно, пришла пора и Лукашу на мир поглядеть. Он хоть за пределы мельницы не выходил, но смышлен и хозяйствен. Пригодится…
    – А как же ты, деда? – забеспокоился внук. Услышав, что его заветной мечте суждено сбыться, парень вдруг оробел: – Сам мешки ворочать станешь?
    – Не-а… Мне уже не осилить. Придется молоть задешево, чтоб люди сами и зерно засыпали, и муку отбирали. А это – прямой убыток хозяйству… – проговорил задумчиво, посматривая на меня с намеком.
    – Да я б с радостью заплатил, – развел я руками. – Но ты же, деда, знаешь, что у меня добра ровно столько, сколько на себя надето. Штаны да рубаха…
    Мышата бросил взгляд на мои добротные мягкие сапожки и добавил:
    – Ну, порты твои мне ни к чему, носи на здоровье. А вот насчет остального добра ты ошибаешься…
    – У меня что, с собой еще какие-то вещи были? – удивился я. – Или вы их позже нашли?
    – Нет, деда о твоем наследстве говорит, – пришел на помощь Лукаш. Но только еще больше все запутал.
    – Ничего не понимаю, – потер я лоб. – Откуда у меня наследство? Что еще мне неведомо?
    – Ну, тут нет тайны, – неспешно ответил мельник. – Просто ты о покойном атамане запамятовал. А ведь он перед кончиной все свое добро тебе завещал.
    – Вот еще, стану я мертвеца обирать…
    – Погодь, не шебаршись… – остановил меня старик. – Согласно древнему обычаю, если воин считает, что еще не все долги им уплачены, он перед смертью может выбрать преемника. И если тот согласен принять на себя обязательства умирающего, то все имущество, вместе с именем, переходит ему по наследству. Поэтому отныне ты не только вправе называться Вернигором, но и владеешь всем имуществом атамана. А судя по толщине кошеля, который все еще заткнут за его пояс, там не только для найма работника хватит, но и вам с Лукашем на дорогу останется. – И видя, что я собираюсь возразить, быстро продолжил: – Так что не кручинься раньше времени, а давай в дорогу готовиться. Эх, знать бы, где упадешь, соломку подстелил бы…
    – А вот с места не сдвинусь, пока вы мне все о харцызах не объясните, – твердо промолвил я. – Обещание, данное по незнанию, лично для меня – пустой звук! И, вообще, с какой радости я должен рядиться в одежды злодея, которого, как ты сам сказал, прокляли многие?
    – М-да, – почесал затылок старик. – Ох, Игорь, слишком многое тебе еще предстоит узнать и запомнить, но ты прав: надо оставшееся время с толком использовать. Дальше-то вам только на себя самих да на добрых людей придется надеяться. Хотя чудится мне отчего-то, что скоро тропка обратно воротится. И не одних вас ко мне на подворье приведет. К добру ли, к худу ли – поживем, поглядим… А что касаемо Великого мастера, то искать его надлежит в академии Оплота Равновесия. Мастер-хранитель со времен Моровицы не покидает ее стен. Слишком дорогой ценой обошлось Остромыслу укрощение поветрия… Совсем занемог старикан.
    – Погодь, деда, – не дал заболтать себя я. – Не перепрыгивай с одного на другое. Про Оплот мы после поговорим. Сначала расскажи о харцызах. Они в данный момент меня больше интересуют!
    – Добро, – не стал увиливать Мышата. – Слушай, коль приспичило. К югу от королевства Зелен-Лог горный хребет отрезает наши края от Полуденных земель. Именно туда, в пустые пределы от Прохода до Запретных земель, бегут те, кому удалось скрыться от правосудия и палача. До Моровицы только в Дуброве проживало больше шести тысяч обитателей, не считая крестьян из близлежащих сел и хуторов. Поэтому нарушителей закона хватало. При этом все считали: что страдают напрасно и хотели отомстить обидчикам. И как только ватага беглецов достигала той численности, когда харцызы переставали бояться собственной тени, а жажда мести становилась невыносимой, они врывались на земли королевства. Убивая, грабя и насилуя. Не отделяя виноватых от невиновных. После чего снова скрывались за Проходом, угоняя захваченный скот и молодых женщин. Высланные вслед отряды королевской гвардии и стражи, поплутав некоторое время по степи, возвращались ни с чем. Даже поговаривать стали: «что проще ветер поймать, нежели харцыза в степи». А потом они из разрозненных банд создали Кара-Кермен, что-то среднее между городом и военным лагерем. Строго подчиняющееся своим законам и управляемое советом атаманов. И королеве пришлось смириться со столь беспокойным соседом, защитившись от внезапных нападений, сторожевым замком, возведенным рядом с Проходом.
    Мышата перевел дыхание и продолжил:
    – Когда с Запретных земель стала появляться нежить, харцызы только обрадовались. Ведь из-за перемирия, объявленного Оплотом Равновесия после Моровицы, им стало не с кем воевать. Но из года в год нежити становилось все больше, и харцызы обратились за помощью к короне. Но прежние обиды и пролитая кровь еще не были забыты, и королева отказала степнякам в помощи. С тех пор Кара-Кермен в одиночку сдерживает нежить, временами налетая на земли Зелен-Лога, в отместку и для пополнения запасов…
    – И что, с тех пор так и не нашли общего языка?
    – Может, и нашли бы, – пожал плечами старик. – Слыхал я, что нынешний король в ратном деле умнее многих прежних, да вот беда – стала нежить и у нас показываться. А Большой Совет взял, да и обвинил в этом степняков, мол, харцызы умышленно нежить к нам пропускают, а то и завозят. Вот и не получилось столковаться… Так что вы, парни, если не приспичит, ночью лучше за пределы обжитых мест не выходите. Хранители хоть и чураются силы, а какую-никакую защиту дают.
    Старый мельник опять умолк, припоминая, о чем еще следует сказать, но решил, что рассказал достаточно.
    – Ладно, с харцызами будем считать, разобрались. Теперь поговорим об Оплоте, – произнес я требовательным и непререкаемым тоном.
    – Оплотом в простонародье зовут Круг хранителей равновесия, – чуть медленнее, явно подбирая слова, заговорил Мышата. – Несколько веков тому один из магов заполучил мощнейший источник энергии Хаоса. И заигрался с обретенным могуществом так, что едва не превратил земную твердь в небесную пыль. Дабы остановить его, все остальные маги, вместе со старшими учениками, объединились в Круг. Но даже совместной мощи хватало едва-едва. Мы… – Мельник поперхнулся и закашлялся. – Они сумели накрыть то место, где обосновался взбесившийся маг, непроницаемым куполом, и оставалось только запечатать Барьер, когда Темн почувствовал угрозу и напал. Он и раньше был достаточно силен, а уж со «Слезой Создателя»… Маги и ученики гибли один за другим, и только последний из всего Круга успел закончить ритуал, но так перенапрягся, что почти выгорел сам. Темн не вырвался на свободу, но сумел воспрепятствовать Барьеру полностью сомкнуться. Осталась трещина… Совсем ничтожная, но расширяющаяся при каждом использовании магии во внешнем мире. И пока уцелевшие ученики доросли до нужного уровня, чтоб понять это, трещина превратилась в щель. А заделать ее некому. Нет в мире магов такой величины. И тогда на общем Круге, куда были приглашены все, кто хоть немного мог управлять Силой, приняли поспешное, по сути примитивное, но действенное решение – запретить применение магии, требующее прикосновения к источнику Силы, до тех пор, пока не появится тот, кто сможет уничтожить Темна, или хотя бы заделать прореху в куполе. С тех пор маги тщательно следят за выполнением уговора. Хотя клятва была составлена так, что нарушить ее может только самоубийца.
    Я тряхнул потяжелевшей от избытка информации головой и решительным жестом остановил Мышату.
    – Общей истории пока достаточно. В общем-то вопросов не стало меньше, но все сразу ухватить нельзя, это понятно даже мне. Но главное я уловил. Разрушитель, который грядет, это и есть тот, кого все ждут. Верно?
    – Да.
    – Непонятно, почему Разрушитель, а не Строитель? Ему ж заплату накладывать?
    – Это в крайнем случае. А вообще-то для мира лучше, если он сможет разрушить источник Хаоса, коим до сих пор владеет и понемногу пользуется Темн. Но ты прав, Игорь, всего за раз не ухватишь. Подробнее расспросишь в пути у Лукаша. А теперь, хлопцы, пойдемте обедать…

Глава 2

    Когда просека, пропетляв лесом вслед за колеей, проложенной тележными колесами, вывела нас на опушку, я непроизвольно шагнул назад, под защиту деревьев. Огромное, ничем не ограниченное пространство, открывшееся взгляду, не то чтоб испугало, но озадачило сильно. После поляны у мельницы поля, раскинувшиеся до горизонта, изумляли своей бесконечностью.
    – Ты чего? – тронул меня за рукав харцызского кунтуша Лукаш. – Увидал что-то? Где?
    – Да вот, – повел неопределенно рукой. – Как-то так все далеко…
    Подросток презрительно сплюнул под ноги и пренебрежительно ответил:
    – Разве ж то далеко? – а потом ткнул пальцем перед собой. – Видишь вон там, чуть левее от шляха, рощицу на взгорке?
    Я взглянул в ту сторону и кивнул.
    – Ну, так за ней уже первая на нашем пути в Дубров деревенька будет, – объяснил Лукаш и, степенно опираясь на увесистый посох, размеренным шагом продолжил путь. Мне ничего не оставалось, как сбросить с себя наваждение и двинуться следом.
    – Опупение… – вдруг прибавил, смеясь, мельничук.
    – Что? – переспросил я, подумав, что ослышался.
    – Деревенька, говорю, Опупение называется. Смешно, да? – повторил Лукаш.
    – Скорее, нелепо. С чего вдруг о себе столь неуважительно?
    – О, тут целая история! Правдива или нет, судить не стану. Но рассказывают, что в то время, когда королева прислала людей, заложить у Прохода сторожевой замок, – в здешних местах уже не одно поколение стояла небольшая деревенька в десяток дворов. И барон, когда объезжал свою новую вотчину, увидав ее, удивился страшно: «Они что, опупели, здесь жить? Прямо на пути у харцызов?»
    – Именно опупели? – рассмеялся я.
    – Бают, что барон Студен употребил более емкое определение, – словоохотливо продолжил Лукаш, улыбаясь во весь рот. – Но карту местности следовало представить для ознакомления королеве и Большому совету. Поэтому в Оплоте подобрали более пристойное название. Именно оно и прижилось в дальнейшем.
    – А что, – чуть погодя, когда веселье пошло на убыль, спросил я, – здесь и в самом деле так опасно? Из рассказов Мышаты у меня сложилось суждение о харцызах, как о жестоких и беспощадных воинах.
    – Вообще, так и говорят. Но к Опупению это не относится, – помотал головой парнишка. – Хоть деревенька и примостилась почти у Южного тракта, на виду у Прохода, не было ни одного случая, чтоб харцызы напали на нее.
    – Странно…
    – Деда как-то обмолвился, что ничего странного. Просто – навару там для степняков на один зуб, а вот подружиться с поселянами – у них прямой резон. Те и тревогу не подымут, когда разбойники в набег пойдут и раненым харцызам помощь окажут, буде их живыми до Кара-Кермена довезти никак не удается. Новости расскажут… Сменяют или продадут чего из вещей… Возможно, и о готовящемся походе королевского войска в Заскалье предупредят… Правда, после Моровицы людей осталось так мало, что ни о каких походах никто и не помышляет.
    – А все же, неужели барона не удивляет столь подозрительная симпатия со стороны разбойников к его крестьянам?
    – Еще как! Но сколько ни пытались королевские стражники поймать в деревне хоть одного харцыза, те ни разу в расставленные сети не попадались. А засада вскоре начинала животами маяться, и воины возвращались в замок несолоно хлебавши. Бают, вода в ручье у Опупения особая, только для местных уроженцев и годится. Чужакам долго привыкать приходится. И – наоборот… От того деревенька с годами не разрастается, и ее жители на другие земли переходить не спешат. А еще, – несмотря на то, что на мили вокруг не было ни одной живой души, Лукаш понизил голос, – слыхивал я от привозивших на мельницу зерно мужиков, что по ночам и Змеи к ним наведываются…
    – Змеи? – я недоверчиво покрутил головой. – Ну, это уж точно басни. Волчонка приручить и то не всегда удается, а тут… Я память потерял, а не рассудок.
    – Не стану утверждать, будто мне все тайны открыты, – вкрадчиво продолжил Лукаш, – но, если внимательно прислушиваться к чужим разговорам, особенно когда люди уверены, что их никто не слышит, много интересного удается узнать. Порой такого, что собственным ушам не веришь. Да и Проход рядом… – паренек ткнул пальцем на юг. – Вон те темные и низкие облака над горизонтом видишь?
    Я остановился, отер пот с чела, – после лесной прохлады, несмотря на близость вечера, на голой равнине солнце еще припекало всерьез, – и только потом проследил взглядом в указанном направлении.
    – Вижу…
    – Так это и не облака вовсе, а горы. То есть – Проход…
    – Погоди, – остановил я словоохотливого паренька, из которого, после вынужденного молчания на мельнице, слова сыпались так, будто мех прохудился. – Как я понял из объяснений Мышаты, Проход – это единственный путь с севера на юг, проложенный по ущелью в горной гряде. Но я не могу разглядеть его с этого места.
    – Вообще-то ты прав, – согласился парнишка. – Но люди называют, для краткости, Проходом и всю гряду, преградившую перешеек между большими водами. Только я не о том хотел сказать, отмечая близость гор… – Он удобнее поправил заплечный мешок и продолжил: – Неподалеку от ущелья, на одной из вершин, образовалось озеро… Именно там, поговаривают, и гнездятся Змеи. А до Опупения, которое и нам рядом, крылатым всего ничего. Вот и суди, много ли нелепости в этих разговорах?
    – Вот как? – неуверенно произнес я. – Знаешь, пока я еще не разобрался в здешней жизни, может, ну ее, эту деревеньку? Обойдем стороной?
    – Не глупи, – осадил меня Лукаш. – Россказни россказнями, а путь до Оплота не близок. Хорошо, если в две-три седмицы управимся. И все это время надо что-то есть. А много ли у нас припасов? Даже если бы деда оставил нам чуть больше медяков из кошеля атамана, так их еще потратить где-то надо. Во-вторых – никто в здравом уме не останется ночевать в чистом поле, когда рядом человеческое жилье.
    – В общем-то ты прав, конечно, – кивнул я. – Трус не играет в хоккей…
    – Во что не играет?
    – Не обращай внимания, я сам не всегда понимаю смысл своих слов.
    – Сильно ж тебя приложило, – покачал сочувственно головой Лукаш. Мышата не стал посвящать внука в детали моего появления на мельнице, а придерживался версии об ушибленной голове. – О чем это я? Ага, там переночуем, а после Опупения, в дне пути, будет деревня Перекресток. Потом еще день ногами перебирать – и увидим Дубров. Он нам не совсем по пути, и если б спешили, то свернули б в Перекрестке на большак, ведущий к Турину, и двинулись по нему на север, но в городке или замке всегда найдется возможность подзаработать. Тем более – бродячим скоморохам, какими деда велел нам сказываться.
    – С этим я и не спорю. Но до Перекрестка провизии уж точно хватит… И двигаться налегке сподручнее.
    – Своя ноша не тянет, – отрезал паренек. – В Опупении меня каждая собака знает, а староста и подавно. Сколько раз на мельницу наведывался. Можем у него даром поужинать и переночевать. Какой-никакой, а прибыток.
    – Ну, будь по-твоему, – согласился я. Тем более что деревенька, уже хорошо видимая сквозь редкие деревья, казалась тихой и беззаботной. – Только если случится что-то, не говори, будто тебя не предупреждали.
    – Брось, атаман, – отмахнулся Лукаш. – Ничего с нами не случится. Во-первых, жители тамошние дружелюбны к харцызам, а одет ты нынче соответственно. А во-вторых, я к ихнему старосте заветное слово знаю… Вот только Вернигором называться не спеши. Думаю, не стоит прежде времени всю округу о кончине атамана извещать. Погоди, пока до Мастера-хранителя доберемся… Там видно будет. Не зря ведь покойный ночью в Оплот пробирался. Знать, таился от кого-то.
    – Это ж вы с дедом настояли, чтоб я в харцызские одежды облачился.
    – А ты что, в путь прям в исподнем хотел двинуть? – удивился паренек. – Не спорю, добротное у тебя белье, но не для дальней же дороги. Ни от стужи, ни от колючек никакой защиты. Да и безоружным как-то несподручно… Вдруг с мертвяком или каким иным зверем столкнемся?
    Я непроизвольно притронулся к эфесу дорогой сабли, по обычаю скоморохов, закрепленной за спиной. Впервые сжав рукоять оружия в ладони, я сразу понял, что хорошо знаком с этим ощущением. И, похоже, держал саблю в руке гораздо чаще, чем топор или вилы.
    – Вот и пришли, – остановился Лукаш, указывая подбородком на невысокий частокол, который если еще как-то мог отпугнуть диких зверей, то совершенно никуда не годился для защиты от людей. Одновременно с его словами из ворот в ограде с громким лаем выкатилась свора собак. И хоть каждому известно, что днем сторожевые псы никогда сами не набросятся на человека, паренек удобнее перехватил тяжелый посох, готовясь в любой момент огреть слишком зарвавшегося кабыздоха.
* * *
    – Здоров будь, хозяин! – произнес громко Лукаш, когда с крыльца одного из десятка добротных домишек, стоявших вкруг, двухоконными фасадами к просторной и ухоженной площади, спустился крепко сбитый мужчина, одетый по-крестьянски неброско. Единственной дорогой деталью его одежды был широкий атласный трехцветный кушак, несколько раз обвитый вокруг отчетливо выступающего живота.
    – И вам здравствовать! – густым басом ответил староста, с прищуром вглядываясь в наши лица. – Кем будете? Откуда и куда странствуете? Тебя, добрый человек, я никогда прежде в наших краях не видал, а вот лик мальца вроде мне знаком…
    – А то нет, – ответил Лукаш. – Сколько раз на мельницу заезжал, столько раз и виделись, господин староста.
    – Вот те на, – изумился тот. – Лукаш, мельничук? И вправду похож. Прости, что сразу не признал. Ты завсегда мукой с ног до головы выбелен, а тут – умылся, приоделся… Каким ветром к нам занесло? Деда что ж одного оставил? Али беда какая-то приключилась?
    – Да нет, хвала Создателю, господин Броун, все у нас хорошо. Деда здравствует, чего и вам желает. Упросил я его отпустить меня на пару седмиц, мир повидать…
    – Дело доброе, – согласился староста. – Когда ж, как не в твои годы, на мир глядеть? А то совсем носа с мельницы не кажешь. Небось и девку-то живую за подол еще не держал… У вас же, окромя русалок в запруде да наяд в лесу, длиннокосых и вовсе не водится.
    – Это завсегда успеется, штука не хитрая, – отмахнулся паренек.
    – Тоже верно… – Староста заметил, что Лукашу не слишком пришлась по сердцу его шутка, и поспешил увести разговор в сторону: – А ты, добрый молодец, прости, не пойму, какого сословия будешь, кем парнишке и старому Мышате приходишься? – обратился ко мне.
    – Игорь, наш давний знакомый, – поспешил ответить мельничук. – Гостил на мельнице. Теперь в путь собрался, и деда отпустил меня сопроводить его. Путешествовать вдвоем гораздо веселее.
    – Да, приятный разговор заметно укорачивает дорогу, – охотно подтвердил староста. – Заночуете в деревне или торопитесь?
    – Заночуем, заночуем, – засмеялся разбитной Лукаш, заметил разочарование на лице старосты и прибавил: – Деда особо просил меня поглядеть, сколько ж пирогов вы за один присест съедаете. А то, говорит, в селе пара домишек, а зерно опупенцы на помол, почитай, каждую седмицу несколькими телегами везут. Куда только мука девается?
    От произнесенных хлопцем как бы в шутку слов староста скривился так, словно гнилое яблоко надкусил. Но ответил степенно и вполне искренне:
    – За ужином и поглядите. А пока прошу ко мне в сад. Там прохладнее будет… Передохнете с дороги, умоетесь… Слегка перекусите. Разносолов не обещаю – гостей не ждали, жена с дочерьми в огороде весь день… Но краюха хлеба и кусок буженины найдется. А там – и женщины вернутся, вареники затеют. Пить захотите – взвар есть. Воду из колодца лучше не берите, а то животами с непривычки маяться станете. Чтоб с ней свыкнуться – не меньше месяца у нас пожить надо. Да и то – не каждому… Иной страдалец так изведется, что смотреть больно. Ну, да тебе, Лукаш, сие ведомо и, если что, товарищу подскажешь… Прошу, за мной… – указал он рукой на утоптанную стежку, ведущую вокруг дома на задворки. – Утолите только мое любопытство в одном вопросе, если можно?
    – Спрашивай.
    – Отчего, Игорь, ты саблю поцепил по обычаям скоморохов? Или в Кара-Кермене теперь так принято?
    – От того и поцепил, – ответил я быстрее, чем Лукаш собрался с мыслями. – Что я скоморох и есть. Вернее – кулачный боец. А кунтуш харцызский, это мой последний выигрыш. У хозяина денег не было, а поверить, что я его искуснее, воин не хотел. Вот и поставил в заклад свои вещи. Глупо было бы отказываться, верно? Одежка справная, долго послужит и стоит недешево.
    – Угу, угу, – кивнул староста в знак согласия, украдкой поглядывая на мои костяшки пальцев. – Вполне может быть. Харцызы, они такие… Если втемяшат себе что в голову, то идут до конца, даже если заведомо знают, что проиграют. Гордый и бесшабашный народ. При этом они свято уверены, что сильнее любого. И – хитрее.
    Лукаш открыл рот, собираясь что-то сказать, но я ловко ткнул его локтем в бок, давая понять, что не стоит разочаровывать хозяина. Пускай себе думает, что он о чем-то догадался. Лишь бы не лез с дальнейшими расспросами и оставил их в покое.
    Восприняв молчание гостей, как растерянность перед собственной проницательностью, и уверовав, что сумел прикоснуться к большой и важной харцызской тайне, староста и в самом деле поутих, всячески демонстрируя загадочному незнакомцу, что умеет молчать и не совать нос в чужие секреты.
    Но уйти в сад им так и не удалось, – раздался топот лошадиных копыт, и на деревенский майдан вынесся небольшой отряд легковооруженных королевских стражников. Старшой осадил коня прямо перед старостой и весело произнес:
    – Вот и попались, птички! Как говорится: «носил волк овец, понесли и волка!» Хо-хо-хо! Нам – награда, вам – батоги! Не ожидал от тебя, Броун!.. Не ожидал… А как божился, что даже в глаза живого харцыза не видывал.
    – Окстись, Нечай, – не растерялся староста. – Где ты харцызов увидал? Лишку хватил, аль на солнцепеке перегрелся?
    Услыхав столь дерзкую отповедь, десятник немного поубавил в тоне, но продолжил, поигрывая кутасами на гарде короткого кавалерийского меча:
    – А вот эти два молодца, тогда кто такие? Они не из вашей деревни! И пришли не со стороны замка… Ну, изворачивайся, плут, если сможешь…
    Староста подбоченился, собираясь рассмеяться стражнику в лицо, но потом сообразил, что не стоит наживать себе смертельного врага. А десятник, осмеянный перед всем отрядом, легко мог именно в такого превратиться. Поэтому сбавил спесь и ответил степенно, даже чуть заискивающе:
    – Совершенно верно, Нечай. Эти добрые люди не из нашего рода. Меньшой – внук мельника Мышаты, а второй – балаганный боец…
    Уверенный голос старосты был убедительнее любых слов, но вот так сразу признаться, что засада в очередной раз закончилась неудачей, десятник не мог.
    – Угу, – фыркнул насмешливо. – А я – хранитель равновесия…
    – Малец и в самом деле с лесной мельницы, десятник… – отозвался кто-то из стражников. – Не раз приходилось его там видеть. Всего, с ног до головы, в муке… Когда с замка зерно на помол возили.
    Несколько голосов вразнобой подтвердили слова своего товарища.
    – А здоровяка этого тоже видали? – вскинулся Нечай. – Вот и молчите. Слышишь, ты, как тебя там?! Чем народ развлекаешь? Каково твое умение?
    – Родители нарекли Игорем, – слегка поклонился я. – Я кулачный боец. Доказать?
    – А то!.. – Нечай спрыгнул с коня, в предвкушении потехи оживленно потирая руки. – Не каждый день такое развлечение найдешь. И дорого возьмешь за представление?
    – Сколько у нас денег, Лукаш?
    – Если выскрести все, то на большую серебряную наберется…
    – Слышал, десятник? Вот такой заклад. Мой шеляг против твоего. Кто кого отдыхать уложит, того и серебро. Идет?
    – Идет! – хлопнул ладонями Нечай.
    – Вот и ладно, вот и славно, – засуетился опупенский староста, довольный, что досадное недоразумение разрешилось более-менее мирно. Все ж, не ровен час, этот скоморох мог и в самом деле оказаться харцызским лазутчиком. А барон скор на расправу. Всей деревне батогов отсчитает и не поморщится. И тем, кому порты снимать, и тем – кому подол заворачивать… Ну, а уж о том, что для провинившейся деревушки оброк бы увеличил, это и к провидцу ходить не надо… – Вечерком и затеем представление. Когда все с поля воротятся. Пусть люди потешатся. А теперь – прошу всех в сад, откушать, чем Создатель благословил.
    – Ох, и хитер же ты, господин Броун, – уже не так сурово промолвил десятник. – Норовишь за кусок хлеба бесплатное представление для всего Опупения устроить? Не на того напал… Добавишь бойцам от общества призовой кругляш, смотрите в свое удовольствие, а нет – так нечего рот разевать!
    – Создатель с тобой, – вздохнул украдкой староста, который и в самом деле решил воспользоваться случаем. – И в мыслях ничего подобного не было. Конечно, победителю от деревни приз полагается. Вот только денег совсем нет, – сокрушенно развел руками. – Урожай еще в поле, скотинка мясо не нагуляла… Может, едой возьмете?
    – Ладно, уговорил, горемыка ты наш, возьмем… – промолвил Нечай так уверенно, будто его противник уже валялся в пыли.
    Но ссориться преждевременно нужды не было, поэтому я только скривил губы в снисходительной ухмылке и неторопливо зашагал в сад.
* * *
    Детвора разнесла известие о представлении со скоростью, достойной почтовых голубей, и еще задолго до сумерек деревня стала оживать. С полей и огородов в одиночку и целыми семьями потянулись люди. Даже пастухи перегнали стада на ближние пастбища и, оставив скот под присмотром собак, поспешили в деревню. Просторное поселение вдруг оказалось тесным и шумным. А невнятный гомон и гул с каждой минутой все увереннее превращался в стоголосый ор, усиливаемый всеми иными, обычными звуками сельской жизни…
    Возбуждение, охватившее опупенцев, передалось и старосте. Доселе чинный и степенный староста постоянно потирал руки и не мог найти себе места. Он то подсаживался ко мне и, посидев немного молча, уходил к расположившимся чуть в сторонке королевским стражникам, но и с ними не решался заговорить.
    – Не суетись, Броун, – насмешливо промолвил Нечай, после сытной еды впавший в некое добродушие, когда нервозность старосты стала уж слишком заметна. – Если считаешь, что пора начинать, то так и говори. Нашему поединщику все едино, когда скомороху скулу своротить. Верно, Давила?
    Молодой стражник крепкого телосложения и чуть живодерского вида, который его лицу придавала свороченная набок переносица и глубокий шрам на подбородке, лишь невнятно хмыкнул и пожал плечами.
    – Нам тоже недосуг у вас засиживаться. Почитай, целую седмицу в замке не были, выслеживая перелетных птиц. Ха-ха-ха… Тем более не с пустыми руками…
    – Ты все еще думаешь, что Игорь харцызский лазутчик? – удивился Броун.
    – Скажу тебе по секрету, староста, – засмеялся Нечай. – Я, в отличие от тебя, в Академии Оплота не обучался, поэтому думать мне не по чину, а главное – без надобности. Для этого есть барон. Вот доставим скомороха в замок, а там пущай Владивой сам решает: кто харцыз, а кто – нет… Тем более парни и сами в Дубров собирались. А по нынешним временам путешествовать под охраной куда надежнее. Верно, говорю?
    – Где ж еще заработать, как не в городе? – пожал плечами я, все больше свыкаясь со своим новым, придуманным Мышатой обличием.
    – То-то же, – продолжил убежденный в своей правоте десятник. – Если сейчас достойно сумеешь показать свое умение, то в Дуброве от желающих помериться силой у тебя отбоя не будет. У барона, почитай, три сотни в отряде, да в ремесленной слободе тьма не ученного жизнью молодняка найдется. И каждый второй считает себя непревзойденным силачом и бойцом. Важно лишь достойную награду победителю объявить. Чтоб отсеять скучающих по дармовым развлечениям, но в то же время не отпугнуть не слишком зажиточных. Думаю, если малый дукат на кон поставишь – не прогадаешь.
    – Благодарю за совет, десятник… – ответил я вполне искренне. – Так и сделаю. А что, господин Броун, не пора ли и в самом деле начинать? Вечереет…
    Так и не осмелившись задать в присутствии Нечая ни мне, ни Лукашу самого важного для себя вопроса, староста махнул рукой и промолвил:
    – В самый раз. Жители уже собрались. Будет с чего вам дополнительный приз выделить. Можете начинать и… храни вас Спаситель.
    – Да ты чего, Броун? – удивился десятник. – Забыл, что потешные бои запрещают душегубство? Тут не столько сила, как ловкость и умение важны. Да и мы ротозейничать не станем: вмиг бойцов разведем, если забудутся. Давай, иди на площадь, собирай деньги… Мы – следом. И раз уж наш гостеприимный староста так обеспокоился, напоминаю, парни: любые удары, причиняющие увечья, будут считаться нарушением правил и соответственно наказываться! Во-первых, я тут же остановлю поединок и засчитаю победу пострадавшему, а во-вторых, провинившемуся прикажу отвесить полдюжины канчуков! Понятно? Повторять не надо?! Особенно это касается тебя, Давила! Проиграть мастеру не зазорно, но опозорить честь королевского стражника и потерять мои деньги из-за несдержанности – совсем иное… Мне это не понравится…
    – Не ярись, десятник, все будет красиво… – прогудел Давила, неспешно снимая легкий тегиляй. – Я небось тоже не лыком шитый… Не впервой в потешном бою сходиться. И сам бит бывал, и другим спуску не давал.
    Молодой ратник был хорошо развит физически и явно гордился своими грудными мышцами, поэтому, хоть правила того и не требовали, разделся до пояса целиком. Я решил последовать его примеру. Стыдиться собственного тела у меня тоже не было причины.
    – Ну что, вольный ветер? – подмигнул заговорщицки Давила, уважительно взглянув на широкие плечи и мускулистые руки противника. – Пойдем, потешим честной народ брызгами слюны и соплей…
    Вообще, стоило ответить на подначку, словесный поединок поощрялся, но мне вдруг стало скучно и как-то уныло. Словно взрослому, вынужденному принимать участие в детских забавах. Очевидно, не удалось утаить этого от наблюдательного взгляда Лукаша, потому что он сильно дернул меня за рукав и настойчиво зашептал:
    – Слышь, Игорь!.. Я не знаю, какой из тебя боец, но, если хороший, не вздумай победить стражника слишком явно!.. Осрамишь его – лишнего недруга наживешь, это раз… Опозоришь королевскую стражу – разозлишь десятника, а он и так на тебя косится, это два… А самое главное: имей в виду, за короткий бой опупенцы не заплатят ни гроша. Этим людям не так часто удается поглазеть на что-либо более интересное, чем перебранка между соседками, и они хотят насладиться зрелищем сполна. Ты меня слышишь?!
    – Да, – я сбросил с себя наваждение и широко улыбнулся парнишке. – Не волнуйся, Лукаш… Как заметил Давила – не впервой. Зрители останутся довольны.
* * *
    Как только бойцы показались на улице, непрерывно галдевшие бабы и детвора вмиг примолкли, и от наступившей внезапно тишины даже псы поджали хвосты и настороженно прижались к изгородям. Воспользовавшись моментом, староста громко провозгласил:
    – В кулачной потехе сойдутся скоморох Игорь Ночной Ужас и королевский стражник Давила! Ночной Ужас в красных шароварах, Давила – в коричневых штанах. Следить за соблюдением правил будет десятник Нечай. Пока бойцы разминаются, кто желает поддержать скомороха, бросайте медяки в шапку… А те, кто за стражника – в шлем… И не жадничайте. Потеха потехой, а увечья случаются. Так пусть бойцы знают, что не зря рискуют, а потому – покажут нам все свое умение. Главный приз победителю – два серебряных шеляга заклада и на шеляг серебром провизии от Опупения!
    Если я и сомневался в том, что умею драться, то все колебания развеялись, как только я шагнул вслед за старостой, десятником и Давилой, в образованный празднично разодетой толпой круг. Все это было мне знакомо: и утоптанная сапогами земля, и восторженные вопли зрителей, и восхищенные взгляды ребятни. Манящие улыбки девушек, чьи сочные губы обещали победителю сладкую награду, а проигравшему – утеху и забвение. Наверное, в прошлой жизни мне приходилось часто выходить на арену, если ее звуки и запахи запомнились четче, нежели многое иное. Я скользнул взглядом по раскрасневшемуся личику молодой девушки, потом немного полюбовался ее задорно выступающей грудью и улыбнулся в ответ. Девица чуть растерялась, потом прыснула смехом и закрылась по брови, расцвеченным вышитыми лилиями шелковым платком.
    Я только головой помотал. Надо же, за прожитое на мельнице время даже не вспомнил о том, что на свете, оказывается, есть еще и такое диво… И не одно! Жадно выглядывая в толпе миловидные девичьи лица, я очнулся лишь после того, как господин Броун объявил результат подсчета:
    – Ночной Ужас поддерживает тридцать пять монет! Давилу – двадцать четыре!
    – И кто после этого станет сомневаться, что опупенцы не сроднились с харцызами? – толкнул локтем в бок старосту Нечай. – Видно, придется обо всем барону доложить. – И видя, как тот враз побледнел, продолжил весело: – Да шучу я, Броун, что ты в самом деле? Просто скоморох смазливее моего воина, вот ваши девки и бросили свои монетки в шапку. Охолонь чуток… – после чего вышел на средину площади и крикнул: – Потешный бой начинается. Победителем будет считаться тот, кто останется на ногах, в то время как соперник не сможет подняться. Так же проигравшим будет признан тот боец, который нанесет своему сопернику серьезное увечье. Дополнительное наказание – полдюжины батогов и передача всех денег пострадавшему. Ну, а теперь бойцы – ваш черед!.. Покажите удаль да потешьте народ!
    Давила и в самом деле имел большой опыт подобных забав, поскольку тут же стал мелкими шагами перемещаться по кругу, заставляя противника повернуться лицом к садящемуся солнцу. Но этот маневр меня лишь позабавил. В то время как ратник вытанцовывал вокруг, стараясь незаметно сблизиться на расстояние удара, я занял центр круга и теперь, слегка прищурив глаза, лишь чуть смещался по линии атаки. Любой балаганный боец знает, что порой, особенно на ярмарках, за день приходится мериться силами с десятком, а то и более, желающих заполучить приз. И если не беречься, выкладываться в каждом поединке, то до вечера с ног свалишься не то что от меткого и увесистого удара, а от простой усталости. Поэтому, оставляя за противником право нападать, знающий боец всегда сводит количество собственных передвижений до самой малости. Со стороны это выглядит тоже достаточно живописно: злобная собачонка пытается укусить солидного сторожевого пса, но, чтоб не напороться на острые клыки, носится вокруг него с громким лаем. И напасть боится, и отойти ума не хватает… Ведь тот, кто больше суетится, всегда кажется менее уверенным в себе.
    Наградой за такое поведение Давиле вскоре стали смешки и колкие прибаутки.
    – Куси, его, куси!
    – Ату, харцыза!
    – Что ты топчешься, как петух подле курицы? Вона он прям перед тобой стоит!
    – Окликни его, Ужас! Видишь, стражник заблудился, найти тебя не может!
    И вперемешку с этими выкриками дразнящий и насмешливый женский смех. Особенно ярящий кровь и туманящий мозги. Сбившись с шага, Давила как-то неловко переступил ногами и едва не потерял равновесие. Подобная неуклюжесть стражника была встречена новым взрывом хохота, от чего тот весь раскраснелся и, позабыв о защите и иных премудростях, почти прыгнул к противнику.
    Я помнил о наставлениях Лукаша, но зрелищность лучше демонстрировать с противником уже почти побежденным и обессиленным, а не разъяренным и пылающим жаждой свалить тебя с ног одним дюжим ударом.
    Я сместился чуть влево, пропуская мимо тяжелый кулак Давилы, увлекший за собой все тело соперника, быстро нанеся ему два удара костяшками напряженных пальцев по подставленному животу. Не сильно, но точно и болезненно. Стражник сдавленно охнул от острой боли и, изгибая корпус, попытался дотянуться до меня левой рукой, но я уже отшагнул в сторону и был недосягаем. А Давила аж задохнулся от пронзительной боли в боку, но совладал с собой и еще ретивее бросился на соперника.
    Вот теперь, когда на каждое движение королевского стражника его же тело отзывалось острой резью в боку, можно было и праздную толпу потешить. Отдав инициативу разъяренному воину, подставляя под его, уже утратившие резвость и беспощадную силу удары, локти и плечи, а иной раз и лоб, я стал изображать избиваемого и еле удерживающегося на ногах бедолагу. Вдруг вспомнив, что, даже если толпа демонстрирует поддержку победителю, сердца зрителей, особенно женщин, в большинстве своем открыты для сострадания. И нет для них большего удовольствия, нежели воочию наблюдать торжество слабого над сильным.
    Как только кулаки стражника становились немного крепче, а его атаки – чувствительнее, я вновь наносил ему несколько ударов по туловищу, сбивающих дыхание и усиливающих боль в боку. Со стороны это больше походило на попытку обессилевшего скомороха, хоть на мгновение оттолкнуть от себя беспощадного соперника. И только сам Давила да еще, наверное, Нечай понимали, что в кругу происходит на самом деле. По тому, как десятник мрачнел на глазах, а стражнику каждое движение давалось все труднее, при том, что я даже не вспотел.
    – Заканчивай, мастер… – прохрипел Давила еще некоторое время спустя. – Сам не упаду… Приложись как следует… Не позорь…
    – Как для воина, ты совсем неплохо дерешься, – прошептал я в ответ, повисая на сопернике и давая ему перевести дух. Хотя каждый из глядящих на поединок мог бы поклясться, что это именно безжалостно избитый скоморох едва держится на ногах. – Только наставник у тебя был никудышный. Все внимание уделял оружию… Потерпи… Еще чуток повозимся, пусть народ потешится, а потом сделаем как надо.
    Оттолкнув от себя Давилу, я тяжело упал на спину и некоторое время лежал, не подымаясь… А у стражника даже не осталось сил сдвинуться с места. Он так и стоял, пошатываясь, нависая над «беспомощным» скоморохом.
    – Давила! Давила! – восторженно взревели стражники, нестройно поддержанные редкими голосами тех сельчан, что бросали медяки в шлем. Большая же часть зрителей безмолвствовала, сочувствуя побежденному. И как только я, сделав кувырок назад, поднялся с земли, толпа возликовала:
    – Держись, Ужас! Держись! Дай ему сдачи! Не уступай!
    Взбодренный этими криками, я словно преобразился. Вытер грязь с лица и закричал что-то нечленораздельное, типа, воинственный клич моего рода, я бросился в «безрассудную» атаку.
    Теперь я бил руками и ногами с предельной дистанции, и хоть такие удары совершенно не причиняли вреда сопернику, зато стали более зрелищными и эффектными. А сердобольные селянки, увидав, как ожил их боец, завизжали от восторга уж совсем безудержно. Отдышавшись и понимая, что я больше стараюсь для него, Давила тоже принялся усиленно размахивать всеми конечностями. При этом совершенно не стараясь попасть в соперника и удивляясь, видя, как я от легкого соприкосновения с кулаком или от пронесшейся вблизи ноги кубарем качусь по земле, тут же вскакиваю и непременно оглашаю площадь диким воплем.
    Долго так продолжаться не могло, ведь настроение толпы, как и ее симпатии, вещь переменчивая, поэтому вскоре настал момент, когда упал не скоморох, а стражник… И – не смог подняться.
    – А-а-а!!! – взвыли опупенцы и бросились в круг с таким рвением, словно собирались растерзать победителя, хотя на самом деле все закончилось лишь одобрительным похлопыванием по спине и неумелой попыткой поднять скомороха на плечи.
    Воспользовавшись суматохой и неумеренной толчеей, я славировал так, что оказался плотно прижатым разгулявшейся толпой к понравившейся мне красавице. Но, несмотря на всеобщее ликование да подкравшиеся сумерки, в плотном окружении других селян я смог позволить себе лишь один короткий поцелуй. И в последнее мгновение не удержался, чтоб незаметно пошалить руками. Все же сиськи у девицы были потрясающе роскошные… Но для начала и это было неплохо. Восторженная красавица томно подняла бровь и повела глазами в сторону сеновала. Свидание было назначено. Дальнейшее пребывание в столь тесной близости становилось излишним, поскольку могло быть неверно или слишком верно понято отцом и братьями девушки. Поэтому я быстро скользнул на пару шагов назад и попал в другие, не столь приятные, но крепкие объятия.
    – Спасибо, мастер, что не опозорил… – негромко пробормотал мне в ухо Давила. – Такому, как ты, не зазорно проиграть. Научил бы чему, а? – И прибавил поспешно: – За ценой не постою. Хоть самую малость?
    – Хорошо… – не стал я набивать себе цену. – Выберем время, покажу пару финтов. А сейчас, извини. Надо привести себя в порядок и отправляться за наградой.
    – Так малой сразу деньгу забрал… – не понял его Давила.
    – Я о другом, – я понизил голос и подмигнул.
    – О бабах, что ли? – засмеялся тот. – Ну, ты, брат, даешь… Да этих наград под каждым плетнем парочка… Только б не ленился собирать, – и заметив недоверчивость в глазах скомороха, почесал за ухом и добавил неуверенно: – Чудной ты, право слово…
    – Ушибленный, а не чудной… – подвернулся вовремя Лукаш. – От того и объяснить толком не может ничего, что не помнит Игорь себя прежнего. Как он набрел на нашу мельницу, один Создатель знает, но деда его приютил и выходил. Теперь в Оплот идем. Мышата сказал, что только Мастер-хранитель ему помочь может.
    – Что ж сразу всей правды не поведали? – посетовал староста.
    – А вы б поверили?
    – Гм… – задумчиво согласился десятник. – Прав малец: пока собственными глазами не поглядел на его умение, ни за что б не поверил. Настоящего мастера сразу видно. Да и стражника харцыз ни за что б жалеть не стал. С удовольствием унизил бы перед народом. Девку для озорства умыкнуть да над мужиком посмеяться – нет у них слаще удовольствия. Нипочем бы не устоял…
    – Верно говоришь, Нечай, – поддержал десятника староста. – Уж я-то харцыза распознал бы сразу… Что, и в самом деле ничегошеньки не помнишь?
    – Теперь уж многое мне ведомо, – пожал я плечами. – Да только со слов других. А собственных воспоминаний ни на грош не осталось. Нынче девушку и то как бы впервые увидал…
    – Зато заприметил сразу ту, что надо… – как-то совсем несолидно хихикнул господин Броун, от домовитого и острого взгляда которого не могло укрыться в деревне ни одно событие. – Не тушуйся, Игорь… Лагута не девица, а вдова. До зимних святок – вольная птица. Тебе в радость, и ее не убудет. Захочешь одарить – пятака за глаза хватит. Родит – опять-таки обществу прибыток и свежая кровь в роду. Ну, а понравится…
    – Прекрати свое сватовство, – одернул разошедшегося старосту Нечай. – Оставь парня в покое. Ишь, распушил перья, старый петух… Твои курочки и сами не против посидеть на новых яйцах. Уж Дубровским стражникам это хорошо ведомо. И мы завсегда готовы, в меру своих слабых сил, улучшать здешнюю породу. Вон, видал – малец пробежал? Ну, вылитый я в детские годы… – закончил он под дружный хохот своих парней.
    Староста ответил что-то не менее едкое, и смех плеснулся вновь. Но я уже не прислушивался к их перепалке, спеша на условленную встречу. Почувствовав губами бархатистую нежность кожи Лагуты и вдохнув ее ромашково-мятный запах, я ощутил странную дрожь во всем теле, будто в душе натянулась звонкая струна, готовая лопнуть от одной мысли о девичьих прелестях.

Глава 3

    Кладбищенская, если не сказать – могильная, тишина периодически нависала с утра над просторным подворьем и самим замком. Вот только объяснялась она не следствием страшного поветрия, а плохим настроением хозяина баронства Дубров Владивоя. Барон всегда славился необузданностью характера, вспыльчивостью и крутым норовом, а что был он молодым тридцатитрехлетним крепким мужчиной и руку имел тяжелую, то вся дворня – горничные, служанки, ливрейные слуги, поварихи, кухонная и прочая замковая прислуга – сегодня изображали призраков. При приближении барона, – его массивная поступь легко угадывалась издали, – челядь мгновенно исчезала с глаз, словно накрытые тенью коршуна перепелята. А возобновлялась жизнь в замке только после того, как стихали не только шаги, но и эхо от них.
    Бешеная злоба нынче просто распирала барона, и уже заранее оставалось посочувствовать тому, на кого она выплеснется. А причина такого настроения была самая банальная и, увы, постоянная – баронесса Катаржина.
    Жена заболела еще зимой. Сначала показалось ничего страшного, обычный кашель, но супруге день от дня становилось только хуже. Так минула и весна. А две седмицы тому назад замковый лекарь-хранитель с прискорбием сказал, что дни баронессы сочтены и он совершенно бессилен что-либо предпринять. А вчера более опытный целитель, присланный в Дубров из академии Оплота, осмотрев баронессу, подтвердил, что не в силах ничем помочь. Мол, леди не хочет жить, а посему протянет не больше месяца.
    А ведь это означало крушение всех надежд и планов самого Владивоя! Конец власти и привольной жизни. Потому что после похорон, согласно майорату, все права на земли перейдут к его падчерице Анжелине. А та не засидится в девицах и приведет в замок нового хозяина. И тогда Владивою, если молодой барон будет достаточно любезен, в лучшем случае разрешат командовать отрядом наемников и патрулировать Проход в Заскалье. Хотя, скорее всего (Владивой поступил бы именно так и не рассчитывал, что другие будут более милосердны), Анжелина предоставит отчиму право выбрать себе в конюшне любую пару лошадей, добавит к ним средней тяжести кошель с серебром, разрешит забрать личное оружие и тепло попрощается. Настолько тепло и радушно, что отряд вооруженных стражников любезно проводит бывшего барона до самых границ графства. От имени молодой хозяйки по-родственному пожелав никогда более не попадаться им на глаза. Причем все это произойдет в самые короткие сроки!.. Анжелина всегда отличалась взбалмошностью, тем более что пятнадцать лет – возраст самых скоропалительных и непреложных решений. Ну, а новому хозяину, каким бы покладистым он ни был, всегда тесно в одной берлоге с прежним владельцем.
    Владивою на мгновение почудилось, что с задымленного потолка потянуло холодом. Хотя даже в лютый мороз в трапезной замка было достаточно тепло благодаря двум огромным каминам, расположенным у противоположных стен и умудряющимся сожрать за один вечер целую поленницу дров.
    Барон зябко дернул плечом, плотнее запахнул на груди камзол и жадно хлебнул подогретого со специями вина из услужливо протянутого слугой кубка.
    С падчерицей у него как-то сразу не задались отношения.
    Когда три года тому назад Владивой женился на еще не переступившей тридцатилетний рубеж вдове своего старшего брата Вертера, баронете уже исполнилось двенадцать, и она вступила в права майората. Несмотря на то, что это обстоятельство лишало Владивоя возможности удочерения Анжелины и он оставался ни с чем в случае преждевременной кончины супруги, даже если бы к тому времени у Владивоя с Катаржиной появилась родная дочь. Барон искренне жалел сироту и всячески пытался заменить ей отца. Но то ли девочка считала себя слишком взрослой, вместе с тем оставаясь совершеннейшим ребенком, то ли нашлись «доброжелатели», но искреннюю заботу со стороны чужого мужчины баронета восприняла не как родственные чувства, а как нечто, имеющее совершенно непотребный смысл. Глупышка! Это сейчас, четыре года спустя, Владивой ловил себя на том, что с удовольствием рассматривает похорошевшую барышню. А тогда – только в огород ворон пугать… Но тем не менее девочка дичилась отчима с каждым днем все больше и больше, пока это не стало заметно со стороны.
    Как следствие произошел доверительный разговор баронессы с дочерью. Потом были совершенно глупые, но от этого не менее неприятные выяснения отношений между супругами. Какое-то скомканное примирение всех со всеми, слезы, сопли и, как результат, – щемящее чувство досады и привкус недоверия, с годами так и не прошедший ни у Катаржина, ни у Анжелины, ни у самого Владивоя. Достаточно было увядающей баронессе заметить мужа рядом с хорошеющей дочерью, как у нее портилось настроение и начинались невыносимые мигрени. Анжелина, начавшая постигать таинство отношений между мужчиной и женщиной, вспоминая глупости, которые она себе придумала, мучительно краснела при встрече с отчимом и прятала глаза. А мать, не понимая настоящей причины ее жаркого румянца, доискивалась в поведении девушки иного смысла. Барон от всего этого впадал в настоящее бешенство. Что, с точки зрения больного воображения баронессы, лишь подтверждало его вину.
    И если Владивой выходил из спальни, она тут же требовала к себе дочь. Или наоборот – достаточно было куда-то отлучиться Анжелине, как слуги бежали за бароном. День за днем. Ночь за ночью… Хотела этого Катаржина или так вышло, но Владивой иногда просто ненавидел падчерицу. А та, научившись разбираться в чувствах мужчин, непроизвольно отвечала взаимностью. Дошло до того, что барон вполне серьезно начал задумываться, чтобы уговорить жену отправить баронету куда-нибудь из замка. Погостить к одной из венценосных теток, или – на обучение в Академию. Но тут приключилась эта болезнь, и страсти поутихли. Зато теперь все идет к тому, что наболевшая проблема вскоре разрешится навсегда. К сожалению, не в пользу барона.
    От таких мыслей Владивой скривился, как от зубной боли, и, садясь за стол, пнул ногой некстати подвернувшегося пса.
    Необходимо что-то немедленно предпринять, но ничего путного в голову не приходило. Даже если отбросить естественное нежелание брать на совесть жизнь падчерицы, то ведь и это злодейство пришлось бы обставить таким образом, чтоб ни у кого и тени подозрения не возникло.
    Как любой дворянин и мужчина, барон великолепно владел оружием, мог оседлать дикого жеребца, отважно бросался во главе отряда на неприятеля. Мог в жару и холод сутками сидеть в засаде, выслеживая дичь или врага. Знал все звериные уловки, а также военные хитрости харцызов, серых рыцарей и лесных братьев. Но любым мало-мальским планированием всегда занимались женщины, поэтому придумывание разного рода козней и далеко идущих интриг не относилось к сильным сторонам его натуры.
    Владивой тяжело вздохнул и попытался залить тревогу очередным кубком вина. Как правило, после второго кувшина становилось легче.
    – Если, господин барон, разрешит сказать… – услышал он вдруг тихий шепоток за спиной. – Мыслю, беде можно помочь…
    Владивой оборотился на голос так резко, что его верный есаул Калита даже отшатнулся. Но барон был отходчив и если не прибил сразу, то после обычно миловал. Главное было не подвернуться под горячую руку. Поэтому весь расчет есаула строился именно на этой черте характера и надежде, что легкий хмель смягчит крутой норов Владивоя и барон выслушает его.
    – Ты что-то сказал или мне послышалось?! – Но, несмотря на суровый тон, чувствовалось, что барона заинтриговали слова старого харцыза. – Говори внятней, когда к дворянину обращаешься!..
    Калита мысленно возблагодарил Перуна: «Все ж верно подгадал время», – и поклонился.
    – Как будет угодно господину барону.
    – Да, мне угодно… Так о чем это ты? И какой беде вознамерился помочь?
    – Общей… – слово было произнесено одним дыханием, так что даже губы не шевельнулись.
    – Но, но! Ты говори, да не забывайся, есаул! – Владивой нахмурился. – Что за вздор? Что у меня с тобой общего?
    – Враг, господин барон. Как обычно… – рассудительно заметил Калита. – В бою никогда не известно, в чью грудь прилетит первая стрела, но все знают, откуда ее ждать. Вот и сейчас мы в одну сторону поглядываем.
    – Гм… – Владивой внимательнее взглянул на есаула. Харцыз и бровью не повел под пристальным взглядом. – Извернулся, шельма. И отчего вы, степняки, все такие хитрованы?
    – Потому что баб меньше слушаем. Своим умом жить приучены, – буркнул в усы есаул. А вслух ответил: – Наверно, от того, что глупец в Вольной Степи долго не живет. Его либо Змий сожрет, либо исчадия Запретных земель врасплох захватят. Вот и остаются те, кто чуток умнее…
    – Может, и так… – Барон добрел на глазах, сказывалось выпитое вино. – Садись рядом, старина. Бери кувшин, угощайся.
    – Разве ж можно? – Есаул притворно замешкался, будто в растерянности от оказанной чести. Словно и не бражничал никогда с Греем за одним столом.
    – Ты, это… – ухмыльнулся барон, будучи еще достаточно трезвым, чтоб заметить фальшь в игре хитреца. – Не перестарайся, шельмец… Или мне тебя упрашивать надо? Налить собственноручно и поднести с поклоном?
    Ничего такого Калита не хотел, поскольку свирепел барон значительно быстрее, чем остывал. Поэтому в мгновение ока оказался за столом с кубком в руке и наполнил его сам, не дожидаясь слуг.
    – Здоровье господина барона! – гаркнул он браво и выпил на одном дыхании.
    А в следующее мгновение Владивой крепко схватил харцыза рукой за чуб и притянул его голову к своему лицу.
    – Теперь говори, чего удумал. Только, очень прошу, постарайся, чтобы совет твой дельным оказался. Иначе не посмотрю на былые заслуги. Тут же срублю дурную голову вместе с болтливым языком и скормлю псам!
    Калита только крякнул и, поскольку барон все еще не выпускал из кулака его волос, лишь моргнул.
    – Ну?
    – Молодая бабенка-то завсегда лучше старой будет… – промолвил тихо, но выразительно харцыз. – Одной подушку на лицо, пусть спит вечно, а другую – под венец… Тут и сказочке конец.
    Похоже, Владивой ожидал каких-то иных слов, потому что, не отпуская чуприны советчика, второй рукой ухватил его за горло.
    – Как смеешь, пес?! Удавлю!
    Но Калита уже ломился к задуманному, невзирая ни на что. Ушлый и тертый жизнью отступник хорошо понимал, что барон в любом случае сумеет где-то прислониться, а то и выпросит у Дворянского Совета право строить собственный замок. А вот ему (бежавшему от правосудия в степь, а потом – из Кара-Кермена обратно, уже спасаясь от мести харцызов) без милости Владивоя, приютившего беглеца за отличную воинскую выучку, ни в этих стенах, ни в каком-либо ином месте ничего не светит. Кроме хорошо смазанной петли. Как и его верному побратиму, не бросившему в беде товарища.
    – Хоть и прибейте, господин барон… – прохрипел, как мог убедительнее, сквозь сдавленное железными пальцами горло. – Осмелился лишь ради вашего добра. Если бы и в самом деле не ведал, как незаметно помочь, то и рта б не раскрыл. Зачем рану бередить, если не перевязывать? Ваша воля, прикажите казнить, но – выслушайте!
    Барон окончательно протрезвел и благодаря этому нужное слово из не слишком внятного хрипа вычленил: «незаметно!»…
    – Говори дальше, – промолвил спокойнее и убрал руку с кадыка синеющего лицом, но покорного Калиты. – Позволяю. Только хорошо думай над тем, что скажешь! Я ценю преданность. Но слуга, который знает слишком многое и становится болтливым, перестает быть таким!
    – И в мыслях не было, – потирая горло ладонью, ответил есаул. Потом налил себе из кувшина вина и, болезненно морщась, выпил мелкими глотками. – Тяжелая у вас рука, господин. Едва не задушили…
    – Не отвлекайся, – буркнул Владивой. – Может, еще и удавлю… Если не прогоню.
    – Тьфу, тьфу, тьфу! – сплюнул суеверно харцыз. – Не приведи Создатель. Сам ведь знаешь, что в Степи с отступниками делают. Кол – райской милостью покажется. А в любом другом месте меня, по приказу хранителей, повесят: слишком долго я разбойничал… Да и раньше кое-что за душой сыщется. Нам с Кривицей без вас, господин барон, податься некуда. Только с вашего соизволения и живы…
    Говорил есаул вроде искренне, поэтому барон не стал перебивать.
    – О том, что госпожа баронесса при смерти, никто уже и не сомневается. А когда это станет известно и королеве, она обязательно пришлет кого-то из советников или фрейлин, чтобы помочь Анжелине вступить в права наследия. И тогда уже ничего не изменить, а сейчас – все в руках Создателя и… наших.
    Владивой задумчиво хмыкнул, соглашаясь с услышанным. Пока есаул говорил дельно.
    – Вот что я придумал… – понизил голос тот, непроизвольно оглядываясь на замерших неподалеку слуг, приставленных прислуживать барону за столом. Владивой понял его верно и сделал жест юношам удалиться. – Но, чтобы успеть к приезду королевских советников, необходимо сделать дело если не сегодня, то завтра.
    – Что сделать?! – снова начал терять терпение барон. – Не томи душу, сучий потрох, говори яснее!
    Харцыз на мгновение заколебался, потому что хорошо понимал: одно дело замыслить преступление, а совершенно иное – высказать вслух. Замысел, хотя и самый подлый, не наказуем, а вот после произнесенных слов… Ступив первый шаг, человек попадает в такую быстрину, что и рад бы остановиться, да – поздно! Может, одумался б еще харцыз, но ведь речь шла всего лишь о судьбах женщины и девицы, в понимании степных традиций как бы и не людей, поэтому он отбросил сомнения и произнес:
    – Сначала придется помочь баронессе покинуть свет. По сути, совершить доброе деяние. Бедняжка так страдает. И даже лекарь сказал, что ей осталось жить считаные дни.
    Владивой кивнул, соглашаясь. Во всем, что говорил старый пройдоха, пока был только здравый смысл и никакого злодейства. Помочь умереть смертельно раненному воину и тем самым избавить от мучений никогда не считалось преступлением.
    – А после, когда утихнет переполох, возникший вследствие неожиданной кончины госпожи, и все угомонятся, – продолжал тот бойче, воодушевленный проявленным интересом барона, – как любящий муж и отец, вы просто обязаны пойти утешить дочь. В ее светелку… И пробыть с баронетой вместе до утра. У кого повернется язык осудить осиротевшего ребенка, задремавшего в объятиях скорбящего отчима? И неудивительно, в горе позабыть об иных уложениях и традициях. Главное, чтобы наш хранитель традиций, отсылая извещение о случившемся, мог абсолютно искренне засвидетельствовать перед Мастером, что Анжелина провела эту ночь вместе с вами наедине!..
    – Да, – пробормотал удивленный столь изощренным коварством Владивой. – Эта затея могла бы удасться. Во многих дворянских семьях женщины подняли бы вой, но обычай древний и не нами придуман. И хотя многие догадались бы, что все произошло не случайно, отменить закон Общей Ночи не сможет не только королева, но даже Большой Совет. Великолепно задумано! Но как это провернуть? В комнату к Анжелине я войду… Смерть матери достаточно сильное потрясение, и девочка будет не такой строптивой. А вот как остаться у нее до утра так, чтоб малышка ничего не заподозрила? А ведь это необходимое условие! В противном случае о совместной жизни и думать нечего. Либо она меня со свету сживет, либо мне придется ее опередить. Разве притвориться мертвецки пьяным от горя и прохрапеть у ее ног до утра? Вряд ли баронета будет потрясена настолько, что не смекнет покинуть комнату или не призовет слуг отнести меня в спальню… Кстати, – барон пристально взглянул советчику в глаза, – ведомо ли тебе, что за попытку посягнуть на непорочность дворянки всех причастных к этому делу сначала кастрируют, а затем колесуют? Увы, но в осуждении подобных злодеяний женщины всегда единодушны и совершенно беспощадны, а хранители Равновесия их поддержат. Если возникнет хотя бы капля подозрения, нам лучше заколоться своими мечами. Гм, подсыпать Анжелине сонного зелья?
    С того, что барон даже словом не обмолвился о судьбе жены, Калита понял: в целом его план Владивою понравился.
    – Никакого шума не будет. И обойдемся без дурмана. Вдруг кто-то заметит. Сделаем по-другому: когда все служанки уснут, мы с Кривицей незаметно проникнем в комнату к баронете, привяжем ее к кровати и заткнем рот.
    – Час от часу не легче… – помотал удивленно головой барон. – Ведь ты нападение предлагаешь. Как его утаить? А горничную куда девать? – вспомнил Владивой неотлучно находящуюся рядом с падчерицей служанку.
    – Погодите, господин барон, дослушайте сперва, – не дал сбить себя шельмец. – Есть у девицы дружок, с которым Аннет встречается каждый вечер, как только ее госпожа заснет. И возвращается лишь под утро. Причем лазит через окно. Так что никто ее отсутствия не замечает.
    – А если именно этой ночью она не уйдет? Или хахаль на свидание не позовет?
    – Не сомневайся, господин барон, обязательно позовет. Карл не из тех парней, кто любит коротать ночь в одиночку. Да и Аннет вместе ноги долго держать не умеет.
    – Похоже, ты все обдумал, – хмыкнул Владивой. – Когда успел?
    – Все не все, но думал, – не стал отрицать очевидное хитрец и продолжил выкладывать свой замысел: – Когда слуги улягутся, вы войдете к дочери. Стража это увидит, но не будет знать, что баронета в комнате одна. А войти и побеспокоить вас не осмелятся. Тем более что я с Кривицей за этим прослежу.
    – Но ты выпустил из внимания самое важное… Зайдя в комнату Анжелины и увидев, что с ней случилось, я должен буду ее развязать. Иначе суд, когда баронета расскажет обстоятельства дела, признает мои действия пособничеством разбойникам и обвинит в надругательстве.
    – Обязательно должны развязать! Вы, господин барон, ни в коем случае не имеете права поступить иначе. Еще и клятвенно пообещаете найти и достойно проучить негодяев! Но… – Шельма хитро улыбнулся и вкрадчиво продолжил: – Чья вина, если избыток выпитого вина не позволит вам исполнить свой долг?
    Есаул довольно засмеялся, видя, как выражение непонимания на лице барона сменяется догадкой.
    – Пьянство – порок простительный. И хоть подлежит осуждению, но не наказуем. Тем более, когда муж оплакивает преждевременную кончину жены… От избытка выпитого вина вы упадете посреди комнаты и уснете, не дойдя пару шагов до ложа баронеты. Мы же с Кривицей постоим до утра за порогом, чтобы вас не побеспокоили даже случайно. Утром, конечно, когда Аннет вернется к госпоже, все прояснится. И вы, господин барон, коленопреклоненно попросите прощения у падчерицы… Объясните, что с горя выпили лишку. Будете огорчены и не менее ее озабочены, но случившегося – не воротишь! Девушке, которая провела ночь наедине с мужчиной, не избавиться от дурной славы. И никто не возьмет ее брачный венец. Даже за право стать бароном. Особенно из тех надменных столичных щеголей, которые могли бы понравиться юной княжне.
    – Она меня возненавидит и будет пытаться рассказать правду, – не слишком уверенно протянул Владивой.
    – Кому? – фыркнул одноглазый проходимец. – Кто станет слушать, как благородная девица соблюла свою честь, привязанная к кровати рядом с пьяным мужчиной? Кроме того, вы и не будете отрицать, что видели девушку в постели, но подробностей не помните. И даже, если баронета каким-то чудом докажет, что все сказанное ею правда, в законе Общей Ночи не оговариваются обстоятельства, которые отменяют его действие. А что до девичьей ненависти, то если б все девки, которых только нам с Кривицей довелось испортить в набегах, убили хоть по одному харцызу, степь давно б обезлюдела. Настроение у них, что погода в начале весны: то морозцем ущипнет, то солнышком улыбнется.
    – Вообще-то… – задумчиво произнес Владивой. – Шанс на успех есть. Молодец, не зря носишь голову на плечах, есаул. Надолго ли? Га-га-га! – рассмеялся неожиданно зло и серьезно прибавил: – Вот только сделаем мы все иначе.
    – Как велишь, господин… – Калита хоть и не ожидал подобного поворота, но согласился сразу. Главного он добился: барон поборол растерянность и начал думать в нужном ключе.
    – Увы, привести силой строптивую барышню к свадебному столу, это самое глупое из решений. Даже если все королевство поверит в случайность произошедшего, жить с ней мне, а не им… Ведь выждет момент и зарежет, стервочка, сонного или пьяного… И глазом не моргнет. Еще тот характер у девицы. И убить нельзя.
    – Почему?
    – Не чужая мне Анжелина, все же дочь старшего брата. А во-вторых, подряд две смерти переполошат весь Зелен-Лог.
    – Что же предпринять? – есаул растерялся. Так хорошо обмозгованный план рушился на глазах.
    – Поступить умнее. Начать, как ты предлагал, а потом повернуть дело так, чтобы напуганная девчонка успела сбежать, прежде чем свершится злодейство. Понимаешь? Для Анжелины все будет происходить взаправду, а остальные и не заметят ничего. После только удивляться будут: «Что с баронетой случилось? То ли разум у бедняжки с горя помутился, то ли другая какая причина подтолкнула ее на безумный шаг»? Но сбежать она должна обязательно! И искать мы ее будем со всем тщанием! Землю на сажень в глубину всех рыть заставлю!
    – Напрасно вы, господин барон, столько времени потеряли, выслушивая бредни старого харцыза, – в глазах шельмы было восхищение. – Конечно же, девица должна сбежать. Как я сам не догадался… А за стенами Дуброва с баронетой может приключиться все что угодно! Намедни у Вишняков хуторяне опять мертвяка забили. Это уже третий за лето будет… Да и степным ватагам самое время показаться. Не хочу даже думать, что ожидает смазливую девку, попадись она им в руки.
    – А вот этого я от тебя не слышал! – посуровел Владивой. – Даже и думать не смейте. Пока я окончательно не решил судьбу Анжелины, чтоб и пылинка на ее платье не упала! Ты меня понял, старый греховодник?! Головой отвечаешь!
    – Все в вашей воле, господин барон, – кивнул есаул, пытаясь скрыть легкое разочарование.
    – Хорошо… А то знаю я вас. Только оставь наедине с чужой невестой. Надеюсь, ты уже думаешь над тем, как убедить Анжелину тайно покинуть замок уже этой ночью?
    Поняв, что разговор окончен, Калита встал из-за стола, уважительно поклонился и уверенно ответил:
    – Пусть господин барон не тревожится. Еще не знаю, но к вечеру обязательно придумаю. Чтоб мне остаток жизни в хлеву за свиньями навоз убирать, если баронета в бега не кинется.
    – Надеюсь, ты меня понял, – Владивой выговаривал каждое слово по отдельности, будто ворочал тяжелые камни. – Девчонка должна исчезнуть для всех, кроме меня!
    – Не сомневайтесь, господин барон. Прикажете доставить ее в ведомое лишь вам место или действовать по своему разумению?
    – Разрешаю и заранее одобряю любые твои действия. Только чтоб до утра Катаржина покинула этот мир навсегда, а Анжелина исчезла. Я после придумаю, как ее использовать.
    – Но, осмелюсь спросить: а кому отойдет венец баронессы Дубров, если обе бабы будут мертвы?
    – В том и вся прелесть, есаул… – улыбнулся Владивой. – Пока не доказана смерть баронеты, право распоряжаться ее землями принадлежит мне! Опекуну наследницы… – расправил плечи барон. – А ведь никто Анжелину мертвой не видел и не увидит… – Владивой поднялся, поощрительно похлопал отступника по плечу и как-то по-особому, слишком пристально взглянул ему в глаза. – Сделаешь как надо, до конца жизни ни в чем отказа знать не будешь. Слово дворянина.
    – А куда ж я денусь? – вздохнул бывший харцыз, выходя за дверь. – Вот только долгой ли будет моя сытая жизнь? Хоть самому вслед за девицей убираться куда подальше. Только некуда, куда не кинь – кругом клин. Если б знать, что одно доброе дело остальные грехи перевесит, можно б попытаться судьбу изменить. А так, чего суетиться? Собственным горбом научен, что благодарность людская короче овечьего хвоста. Ну, а у барышень она и вовсе с комариный нос. Анжелина будет признательна своим спасителям, пока в безопасном месте не окажется. А потом дознаватели припомнят нам с побратимом Кривицей прежние похождения, и затанцуем мы свой последний гопак хоть и в разных петлях, да на одной ветке.
    Старый отступник в растерянности поскреб затылок, привычно поглаживая кончиками пальцев чубук заткнутой за пояс трубки.
    – И все ж пойду посоветуюсь с одноглазой оглоблей. Иногда и у него дельные мысли бывают. Тем более что хоть шея у каждого своя, да у обоих на той же веревке подвешена.
* * *
    Кривица, как обычно, сидел в трактире «Жареная Гусыня» и неспешно потягивал что-то из глиняной кружки, лениво отгоняя зеленой веткой совершенно бесцеремонных мух.
    Раньше веселый трактир назывался «Жареный Гусь» и принадлежал Беримясу, мужику мощному и никогда не терявшемуся, если подвыпившему клиенту надо было засветить между глаз. Но вот уже скоро год, как он в несколько дней умер от какой-то хвори, непрерывно жалуясь на невыносимое жжение в желудке и запивая эту боль ведрами вина и пива, пока не свалился замертво. Замковый лекарь Дрогопис и хранитель Повест, посовещавшись, решили, что всему виной случайно попавшая в пищу отрава для крыс, которую Беримяс сам же на прошлой седмице в аптеке у Дрогописа и купил.
    Многие думали, что после смерти мужа Ядринка, бывшая втрое моложе не такого уж и старого Беримяса, быстро продаст заведение и исчезнет из Дуброва вместе с первым купеческим караваном, направляющимся в столицу, но случилось иначе. Уже на следующий после похорон день у двоих чересчур падких на дармовую сладость и заглядывавшихся на смазливую молодку еще при жизни Беримяса отцов семейств почему-то оказались до крови расцарапаны лица. На вывеске трактира сменилось и прибавилось несколько букв, а кутил, решивших, что в заведении, принадлежащем женщине, можно и побуянить, мигом образумил Кривица.
    И поселился в своем закутке навсегда. Сплетничали, что он и ночует там же, за столом… Но любому, кто хоть раз видел Ядринку, станет понятно, что находиться под одной крышей с такой кралей и ночевать в общей зале может только слепой или больной. А побратим Калиты хоть и потерял в бою один глаз, вторым видел как бы не лучше, чем иной двумя. И со здоровьем у сорокалетнего отступника было все хорошо…
    Порой есаулу казалось, что Беримяс отправился до срока к Создателю не без помощи побратима, но как водится в таких случаях – спрашивать не стал. Потому что уж если из-за многолетней привычки к воле сам до сих пор не удосужился завести себе хозяйку или мало-мальски постоянную зазнобу, то нечего других осуждать… Каждая птица вьет себе гнездо, как умеет.
    – Здравствуй, одноглазый, – уселся Калита рядом с побратимом, зная, что тот не любит, когда ему загораживают зал.
    – Давно не виделись, – как всегда приветливо буркнул тот. – Чего приперся, старый пес? Убить кого надо?… А сам что, уже сабли в дрожащей ручонке удержать не можешь?
    – Не, братка, тут дела поважнее обмозговать надобно, – не поддержал обычной перебранки есаул. И Кривица сразу насторожился. Обычно после того, как его побратим начинал говорить таким голосом, им приходилось убегать из насиженных мест. А за последние месяцы одноглазый уж больно привык к хлебному месту да ласковой хозяйке. И совершенно не хотел менять ее мягкую постель и щедрый стол на черствый калач и седло под головой.
    – Не надоело тебе, старый дурень, по свету скитаться? Глупые люди прозвище давали… Ну какая из тебя Калита, коли ты гроша ломаного в руках удержать не умеешь. Только-только у барона пригрелся, и опять за старое?
    – Не гуди, братка. О нашем господине и пекусь.
    – Тогда, да… Если для Владивоя, тогда извини… Говори, что делать надо.
    – Для начала хорошо б горло промочить… – намекнул на привилегированное положение побратима Калита. Мол, я и сам могу служанку окликнуть, но ведь тебе поднесут и быстрее, и – из личных запасов хозяйки.
    Кривица не стал мудрить и подал условленный знак.
    Но Ядринка и сама уже спешила к ихнему столику. Половину жизни проведя в трактире, помогая мужу вести хозяйство, молодая женщина научилась хорошо разбираться в мимике мужчин. А то ведь ближе к ночи их речь не всегда понятна даже им самим. Да и побратим ее одноглазого стража захаживал сюда не так часто. «Жареная Гусыня» предназначалась для горожан победнее, а Калита – есаул. Считай, правая рука барона! Отчего ж дальновидной женщине не потрафить милому дружку, заполучив заодно покровителя и в самом замке? Поэтому вскоре на столе перед побратимами появился жбан запотевшего пива и нарубанная большими ломтями тарань. Выждав минутку и поняв, что мужчинам пока больше ничего не надо, Ядринка, чуть покачивая бедрами, неспешно удалилась.
    – Хороша, – одобрил Калита. – Умеешь ты, братка, обустраиваться…
    – Поговорку о ласковом теляти знаешь?
    – Не знаю, что ты там сосешь, – хохотнул Калита, – но на теленка, уж поверь на слово, никак не похож. Тот еще волчара…
    – Или пей, или говори, чего надо, или – проваливай! Не хватало еще нам с тобой начать бабу делить, – проворчал Кривица.
    – Да ты что, братка, окстись! – возмутился есаул. – И в мыслях не было!.. Любка побратима неприкасаема! Тут на мне греха нет! Поклялся бы, да нечем. А дело у меня такое… Надо помочь Владивою остаться бароном в Дуброве и после смерти баронессы.
    Кривица только крякнул и непроизвольно прикоснулся к пустой глазнице.
    – Отчего не Ханом Кара-Кермена? Нам ведь это раз плюнуть, нет? Калита, твоя задумка мне не кажется забавной. Дознаватели хранителей не добрее харцызских! – Одноглазый воин жадно отпил из кружки. Вытер усы и продолжил чуть спокойнее: – Ох, братишка, опять ты за старое… Вспомни, как нам пришлось драпать в Степь из Турина? А все потому, что тебе пришла в голову отличная мысль: наняться в охрану к столичному купцу, пустившего по миру твоих родителей? И больше года заставлял меня верой и правдой служить этому жирному борову, выжидая своего часа.
    – Так ведь по-моему все вышло! – оживился, вспоминая былое, есаул, возбужденно покусывая кончики длинных вислых усов. – Глупец проникся к нам таким доверием, что отправился на ярмарку закупать товары, не взяв с собой, кроме нас, ни одного охранника! Еще и дочку с собой прихватил. Мол, засиделась в девках, пора и себя показать, и как другие живут – поглядеть.
    – Вот и следовало втихую перерезать ему глотку. Но тебе непременно надо было сперва позабавиться с Мартой. Коль так уж зудело, то и увез бы девку с собой. А потом – хоть сам пользуйся, хоть лесным братьям продай…
    – Да она сама была не прочь… – ухмыльнулся есаул. – Прав был купец, засиделась в девках.
    – И поэтому ты расстелил ее на глазах у отца.
    – Для настоящей мести унижение врага важнее его смерти.
    – Вот и доунижался, пока на ее визг не нагрянул отряд королевских стражников. Хорошо – ноги унести успели. А кровник твой наверняка по сей день жив…
    – Ну и пусть себе, – хмыкнул Калита. – Вопли дочурки ему долго будут сниться. А если Марта еще и забрюхатела…
    – Ну, хорошо, – кивнул Кривица. – Каждый сам выбирает, какая месть слаще. Но Хромого ты зачем добил?
    – Он давно затаил на меня зло и только ждал удобной минуты, чтоб ударить в спину.
    – Так и надо было ловчее саблей орудовать, коль уж выпал такой случай, – отмел подобное объяснение одноглазый. – Но осквернять сознательным убийством Рощу Смирения даже для меня чересчур… До сих пор не верю, что сумели из Кара-Кермена живыми уйти. И что степняки в покое нас оставили, тоже не верю. Каждую минуту чувствую пустой глазницей влетающую в нее стрелу.
    – Можешь спать спокойно, – отвел взгляд Калита. – Кара-Кермен нас не простил, но карать не станет.
    – Ну-ка?! – вскинулся Кривица. – Ты знаешь что-то мне неведомое?
    – Сразу, как только Владивой приютил нас в замке, Хан присылал ассасина по наши души. К счастью, я тогда у твоей постели сидел. Лекарь велел, чтоб зараза в мозг не пошла, непрерывно рану обмывать. А ты в горячке метался. Одним словом, мне удалось отбиться и напавшего ранить.
    – Ассасина? Силен, братка… Коль не врешь.
    – Чтоб мне лика Громовержца Перуна не узреть, – побожился есаул.
    – А дальше?
    – Отпустил я его. И попросил передать Хану, что сожалею о случившемся. Мол, помутнение нашло. И прошу общество принять жизнь ассасина взамен загубленной.
    – И ты, паскуда, молчал столько времени? – сжал пудовые кулаки одноглазый.
    – Не хотел зря обнадеживать. Сам ведь знаешь: у харцызов месть отступникам – дело священное. Ну и хватит прошлое ворошить. Я не за тем сюда пришел… И не веди себя как баба! – чуть прикрикнул на побратима есаул. – Это не моя затея, а приказ барона!
    – Что ж, – обреченно вздохнул Кривица. – Будем надеяться, что у барона ума чуть побольше, нежели у простого харцыза. Говори, я слушаю…
    – Барон хочет, чтобы мы с тобой устроили так, чтоб баронесса умерла еще этой ночью, а баронета – исчезла из замка.
    – Вот теперь я понял, что ты на старости окончательно сдурел. Молодым в таких случаях советуют жениться, ну а за тобой – разве что костлявая с косой заявится. И я не хочу, чтоб она и меня с собой прихватила. Знаешь, братка, что-то мне мягкие перины становятся все больше по сердцу… Шел бы ты отсюда.
    – Я-то пойду, – окрысился Калита. – Да только что нам с тобой делать, когда Владивоя попрут с Дуброва. Думаешь, новый барон захочет терпеть у себя пару отступников? Нет, брат, шалишь. Мы с Владивоем еще с той охоты повязаны. Вот он нас и терпит. А уйдет, то и тебя с Ядринкиных перин сгонят. И как бы в придачу петельку на шее не затянули! Вот и кумекай, раз такой башковитый сыскался: сделать, как барон велит, или уже сегодня в седло садиться? Пока дороги открыты.
    – Твоя правда, – нехотя согласился Кривица. – Ради спокойной старости придется опять взять грех на душу. Обоих резать?
    – Нет, только баронессу. А с Анжелиной надо так исхитриться, чтоб она из замка сбежала. С тем, кто нам нужен, и в ту сторону, куда укажем. Не знаю, может, Владивою потешиться с падчерицей охота, то ли урезонить девку надеется, но барон приказал ее не трогать.
    – Давай я баронессой займусь… – предложил одноглазый. – А хитрить я не умею. Может, сам чего придумаешь?
    – Не выйдет, братка, – отрицательно помотал чубом Калита. – В покоях баронессы тебе делать нечего. Сразу неладное заподозрят. А что до обмана, есть у меня задумка. Только, как назло, ни одного чужака в городе нет! Ну, ничего, время терпит. Глядишь, и сладится еще. – И вдруг прикрикнул весело: – Наливай, ишь, расселся, прям куренной атаман. Да вели своей зазнобе подать нам чего-нибудь перекусить. Иной раз проще воз дров переколоть, нежели умом пораскинуть!
    А смена настроения есаула объяснялась очень просто: говоря побратиму, что в городе нет ни одного чужака, он внезапно увидел в окно трактира, что заставу Дуброва проезжает десяток Нечая, а с ними вместе – двое незнакомцев. При этом один из них одет в богатый казачий кунтуш. Посчитав совпадение за доброе знамение, Калита пришел в отличнейшее расположение духа и поманил к себе одного из стражников, обедавших за соседним столом.

Глава 4

    Бессмысленное бормотание, суетливая возня, хриплые смешки, прерывистые стоны, осторожные вскрики и ощущение изумительной легкости. Будто в одно мгновение вся тяжесть забот оказалась сброшена вместе с одеждой и смыта водопадом волос, прикосновением ласковых рук и жадных губ. А поверх всего – одуряющий запах разворошенного свежего сена, не выветрившийся из памяти даже по истечении нескольких дней.
    Все прочие ощущения поблекли, многое стало казаться забавным и нелепым, а запах – остался. Тем более что вместо подушки под головой у меня снова охапка сухой травы…
    В замковой темнице было почти уютно. Сразу становилось понятно, что узников здесь нет или они по какой-то причине надолго не задерживаются. Либо меня по ошибке засунули не в то помещение, потому что сухая и достаточно светлая клеть больше годилась для хранения запасов зерна или муки. Общее впечатление уютной кладовой портил только разнообразный зловещий инвентарь, развешанный по стенам, большая жаровня и деревянное ложе с кожаными зажимами для рук и ног.
    Я уже, по-видимому, в сотый раз измерил шагами свое довольно просторное узилище, равнодушно потрогал некоторые из пыточных приспособлений, найдя их в безобразно ржавом состоянии, и в который раз вздохнул. Потом прилег на более пригодный для пыток, чем отдыха, топчан и попытался немного вздремнуть. Но на все ложе сена не хватало, а от твердых и кое-как оструганных досок затекала спина. Поэтому я вскоре опять слез на пол и занялся любимым занятием всех узников – размышлениями и воспоминаниями.
    Поначалу все шло очень даже неплохо.
    Благодаря выигранному поединку и уважению, завоеванному у Давилы, отношения королевских дружинников стали ровными и дружелюбными. Десятник Нечай даже распорядился оседлать для нас с Лукашем пару вьючных лошадей. И, – судя по злым взглядам, бросаемым вслед отъезжающим воинам, из-под шапок, да мокрым глазкам, поблескивающим из-под низко повязанных платков, – проведя весьма сумбурную ночь, отряд двинулся к замку.
    Ночлег в Перекрестке только упрочил мою славу, как непревзойденного мастера кулачной потехи, заодно – утяжелив кошель Лукаша двумя копами медяков, и прибавил опыта в общении на ощупь. А услышанные в пути занимательные рассказы из жизни ратников заполнили не одну брешь в моих познаниях, важных для взрослого мужчины. И что забавно, многое из услышанного я тоже знал, но как-то позаковыристее, что ли. Но тем не менее их бесхитростные побасенки отвлекали от лишних рефлексий и здорово разнообразили путешествие.
    О том, что на их пути встанет сторожевой замок Дубров, Мышата рассказывал. И обходить его стороной не советовал. Где ж еще показывать себя скомороху, если не среди мастерового люда, воинов и дворян? Один день на рыночной площади мог принести больше дохода, чем сборы во всех деревнях, вместе взятых. А поскольку кошель покойного атамана, за исключением нескольких мелких монет, Мышата оставил себе, от возможности подзаработать отказываться не следовало. Особенно теперь, когда мы вторые сутки путешествовали вместе с отрядом дружинников.
    Шаткое доверие, возникшее к нам, могло вновь смениться на подозрительность, вздумай я на развилке сказать десятнику, что дальше нам с ним не по пути. И, когда на горизонте возникли стены Дуброва, капризная память опять подкинула мне очередную загадку. Увиденная картина совершенно не впечатляла. В то время как Лукаш едва не подскакивал от восторга, я спокойно рассматривал возвышающееся вдали суровое фортификационное сооружение, понимая, что приходилось видеть постройки куда грандиознее и мощнее.
    Замок действительно был так себе. Прилепившийся на господствующей над этой местностью высотке донжон имел всего одну башню. А ограждающими замковое подворье стенами служили несколько десятков поставленных впритык добротных домов с плоскими крышами и стрельчатыми окнами, хотя большинство зданий, в том числе весь ремесленный квартал, ютились кто где горазд, совершенно не соблюдая никаких правил и ограничений, кроме целесообразности. К примеру, кожевники и ткачи строили свои жилища поближе к реке, а заезжие дворы выбегали навстречу дороге. И хоть по ней уже давненько не пылили купеческие караваны, все же дородные шинкари больше предпочитали поглядывать из окон трактиров на проезжий шлях, нежели на городскую сутолоку.
    Но заявились мы сюда в недоброе время. Не успел я даже с лошади слезть, как меня схватили стражники. И как ни пытался Нечай объяснить им, что я не харцыз, а скоморох – ничего не помогло. Ссылаясь на приказ есаула, они наставили на меня копья и отвели в темницу. Хорошо, хоть Лукаша не тронули и саблю не отобрали, а позволили парнишке отдать. Можно было попытаться вырваться и бежать, но куда? Я ведь никакой вины за собой не знал. А вдруг эта история прольет какой-то свет на утерянное прошлое? Если, конечно, мне не придется отвечать за прегрешения мертвого харцызского атамана, в чьи одежды я так необдуманно нарядился.
* * *
    Устав вышагивать, я присел на топчан и решил хоть немного вздремнуть. Как говаривал мой старшина: «Лучше плохо лежать, чем хорошо бежать»! Что? Похолодев внутри, я непроизвольно вскочил. Какой еще «старшина»? Господи, да что же, в конце концов, со мной приключилось?! Но ответа не было. Всплывшая из глубин подсознания мысль только коснулась разума и испуганно метнулась обратно во тьму. Отерев лоб, покрывшийся испариной, я вдруг почувствовал, что ноги меня не держат, и тяжело плюхнулся на топчан, чувствуя себя выжатым лимоном. Глаза просто слипались. Надо было хоть немного поспать. На доске, утыканной гвоздями, на раскаленной решетке, на битом стекле, на стае ежей и дикобразов – но обязательно поспать. А в следующее мгновение я уже проваливался в мягкие объятия Морфея.
    Это был странный сон. Огромный костер, горящий посередине каких-то руин, и плотная стена тумана вокруг них. Отблески пляшущего огня выхватывали из молочной пелены причудливые тени, которые, кривляясь, вновь растворялись в этой мгле. Я стоял у костра, непонимающе озираясь, чувствуя непонятную давящую тишину этого места. Неожиданно пелена тумана дрогнула и пошла волнами, а в глубине ее отчетливо протаяли несколько теней. Кто-то пробирался сквозь туман на свет костра. Очертания их были нечеткие и иногда полностью скрывались в тумане, но они приближались…
    Я вздрогнул и проснулся. В дверях темницы медленно проворачивался ключ. Потом створки тихо отворились, и в освещенном факелом дверном проеме возникло видение прекрасной феи! Или – колдуньи, принявшей самый обольстительный вид. Одним словом, передо мной стояло самое обворожительное и чудесное создание, которое я когда-либо видел. А в девичьей красоте я уже стал немного разбираться. В сравнении с моими без пяти двумя, девушка была чуть мелковата, но зато потрясающе изящна. Во всяком случае, все то, что подчеркивал костюм для верховой езды, было наивысшего сорта. Правда, факел, который незнакомка держала над головой, давал больше чаду, нежели света, и при столь скудном освещении ее черты казались упрятанными за густой вуалью. Но я был уверен, что природа не может оказаться настолько нерациональной, чтобы идеальные формы обременить некрасивым лицом. И подтверждали мою догадку пышные волосы девушки, плавными волнами спадающие на плечи из-под небольшой бархатной шапочки.
    Незнакомка приложила палец к устам, а потом сделала знак свободной рукой, приглашая меня за собой, и отступила в глубь коридора.
    – Сюда тащат силком, а выводят тайком, – проворчал я в рифму и попробовал протиснуться сквозь приоткрытый проем, но при моем телосложении это оказалось не так просто. Дверь сдвинулась, и ржавые петли предательски заскрипели.
    – Тихо ты, увалень! – раздраженно прошипела барышня, повернулась ко мне спиной и уверенно зашагала прочь, предоставляя мне на выбор: следовать за ней, или оставаться в темнице и дальше. При этом шла она почему-то не вверх, а наоборот – еще глубже. Под ногами неприятно хлюпала болотная жижа, с низкого земляного свода то и дело срывались крупные капли, так и норовили упасть на нос или за шиворот. В едва рассеянной огнем темноте пищали и шуршали крысы. Но, в конце концов, потянуло свежим воздухом. Потом факел зашипел, опущенный в воду, и я понял, что мы выбрались на свободу.
    Тут моросил мелкий дождь и смеркалось. Но было еще достаточно светло, чтобы увидеть, что подземный ход вывел нас далеко от замка. Как и то, что у моей освободительницы имеется в наличии помощник и они очень серьезно подготовились к организации моего побега. Всего в нескольких шагах от выхода из подземелья нас поджидал улыбающийся Лукаш, удерживая под уздцы трех лошадей.
    – Поспешим. – Прекрасная незнакомка, наверное, была живым воплощением рекомой сестры таланта, потому что, не прибавив больше ни слова, запрыгнула в седло и послала свою кобылицу вперед.
    Нам не оставалось ничего другого, как последовать за ней. А поскольку быстрая скачка лесной дорогой не способствует беседе, все расспросы пришлось отложить до более удобного случая. Рассчитывая, что тот вскоре представится.
    В самом деле, не прошло и получаса, как барышня стала придерживать лошадь, а вскоре и вовсе пустила ее размеренным шагом. Может, не опасалась погони, а может – хотела дать роздых коням, чтобы позже, когда понадобится, гнать их во весь опор. И у меня появилась возможность поговорить с Лукашем.
    – Спасибо, друг, – поблагодарил я его искренне. – Несмотря на то, что я так и не узнал, за что меня схватили и в чем обвиняют, все же на воле гораздо лучше.
    – Зато я выведал, – ответил Лукаш. – Дело не в тебе, Игорь, а в особом отношении жителей Дуброва к харцызам. А чему удивляться, это ж Пограничье. И месяца не проходит, чтобы степняки чего не натворили. То скот угонят, то девицу умыкнут. Совсем недавно, на весенних празднествах, невеста сына пекаря Маркеса в ночь перед венчанием пропала. Дубровчане до сих пор лютуют! Правда, поговаривают, что не так жаль девицы, как пропавшего угощения… – усмехнулся парнишка. – И вообще – баронесса болеет, барон лютует, как поднятый до весны медведь… В общем, как схватили тебя, стал я расспрашивать. И выяснил, что есаул Калита считает, будто рядом с замком ватага степняков затаилась, а ты под видом скомороха пробрался в замок осмотреться и выведать, где чего стащить можно. Но Нечай уверил меня, что барон Владивой сгоряча судить не будет. И если за тобой вины нет, то освободит. Хотя из-за смерти баронессы Катаржины рассмотрение дела могли отложить. Но уж к свадьбе баронеты помиловали бы обязательно.
    Я хмыкнул, вообразив себе столь длительное заключение. Хорошо, если б кормить не забывали, а то всякое случается, когда до безвестного узника никому нет дела.
    Лукаш покосился, помолчал немного, а потом продолжил:
    – Одним словом, день-другой ничего не менял. А за ужином, в таверне, ко мне за стол подсел странный тип. С повязкой, закрывающей один глаз. Он положил на стол золотую монету и сказал, что если я хочу помочь своему товарищу, то должен немедленно купить трех коней, провизию в дорогу и ждать тебя здесь. Когда же я поинтересовался: «За что такая милость и кто он такой?», незнакомец ответил, что платит за сопровождение баронеты Анжелины ко двору ее тетки – баронессы Звениславы. А остальные вопросы мне лучше не задавать, потому как лишнее знание укорачивает жизнь. И что отказаться я могу, но в таком случае ты из темницы, скорее всего, вообще не выйдешь. Потому что у барона Владивоя и без тебя забот хватает, а придет в замок новый хозяин или нет, и когда это будет – никому не известно. Зато, помогая баронете, мы и сами ноги унесем, и добрый поступок совершим. Я даже не раздумывал. Какое мне дело до дворянских интриг? Главное, что ты будешь на свободе и наше путешествие продолжится. В конце концов, провести пару дней в обществе баронеты не такая уж тяжкая плата за свободу, полные снеди чересседельные сумы и пару отличных лошадей.
    С этим я не мог не согласиться. Кони действительно не крестьянские тягловые шкапы, а выезженные под седло скакуны. Да и барышня пока проблем не создавала. Хотя что-то такое вспоминалось мне из прошлого опыта, что там, где появляется смазливая девчонка, неприятности возникнут обязательно. Кстати, надо было познакомиться и поблагодарить ее. Может, Лукаш и совершил подвиг, покупая все необходимое для побега на рынке, но из подземелья-то вывела меня она.
    – Спасибо за освобождение, – произнес, как мог, учтивее, как только поравнялся с баронетой.
    – Перед тобой благородная госпожа, хам! – В голосе молодой девушки было столько холодного высокомерия, что я даже поежился. – И обращаться ко мне следует либо «достойная госпожа», либо «госпожа баронета».
    – Как будет угодно достойной госпоже, – улыбнулся я наконец-то, увидев, что и профиль у девчонки был под стать. Возможно, слишком утонченный и слишком надменный, но в целом очень ничего. Вот только сама она оказалась совершеннейшим ребенком. Лет пятнадцати… – А разрешите спросить, госпожа баронета.
    – Спрашивай. Разрешаю.
    При этом благородная девица даже шею не соизволила повернуть.
    – Что случится, если я и мой товарищ не пожелаем придерживаться дворцового этикета?
    – Как это не пожелаете?! – баронета устремила на меня взгляд, полный негодования. – Да я вас!.. На конюшне запорю!..
    – Милая барышня, – я веселился от души, в то время как Лукаш побледнел и с ужасом взирал на меня, делая огромные глаза и отчаянно жестикулируя. – Вся беда в том, что среди этого дикого леса можно встретить стаю диких волков, голодного медведя. Я допускаю, что тут водятся разбойники. Но что конюшни нет, ни одной, готов об заклад побиться. Хотите? Например, на поцелуй?
    Лукаш застонал и стал медленно сползать с коня. Обеспокоенный состоянием приятеля, я поспешил к нему, предоставив девчонке возможность поразмыслить над моим предложением. Вовремя… Баронета растерянно огляделась. Похоже, до ее сознания только теперь дошло, что она не среди подобострастной дворни, а наедине с совершенно чужими мужчинами. А вслед за этим нахлынули воспоминания о событиях, предшествующих ее безумному побегу. И несчастная девушка горько разрыдалась.
    – Что за напасть? – раздраженно бросил я Лукашу, который, оказывается, просто пришел в ужас от столь вольного обращения с дворянкой и поспешил к девочке. – Нашли место истерики закатывать. Хотите поплакаться, давайте устроим привал. Разведем огонь, поедим. А заодно и пожалуемся на судьбу. Вы не возражаете, высокочтимая госпожа?
    Но та даже не услышала меня, заново переживая все ужасы прошлого вечера.
    Когда ей под утро сообщили о смерти матери, Анжелина была уверена, что это самое ужасное событие, которое только может произойти. Но все оказалось гораздо хуже. Под вечер, когда обессилевшая от рыданий девушка уже собиралась ложиться спать, Аннет сообщила, что Калита, есаул королевской дружины, имеет важное известие, касающееся жизни и чести баронеты, и просит его принять.
    Старый харцыз вошел, низко кланяясь и пряча взгляд. А поведанное им было до такой степени ужасно, что девушка совершенно растерялась. Опасность, грозившая ей в родном доме, была столь велика и ужасна, что не умещалась в сознании. А подлость отчима – такой чудовищной, что она потеряла голову. Тогда только одна мысль показалась разумной: «Бежать!» Как можно скорее! Как можно дальше! Тем более что именно это советовал Спаситель. Оказалось, он уже все продумал и успел подготовить. Надо было только дождаться ночи и, опередив подлые замыслы Владивоя, тайком покинуть замок. А чтобы ее спохватились как можно позже, всех слуг оставить здесь, а вместо охраны взять с собой посаженного недавно в темницу скомороха и его товарища, которые в благодарность за освобождение и сопроводят баронету до замка Зеленец, под защиту тетушки Звениславы.
    Тогда эта мысль показалась Анжелине достаточно здравой. И только теперь, когда ужасы ночи слегка поблекли, девочка поняла, что поспешные решения редко бывают стоящими. Но сделанного не воротишь, да и жалеть не стоило, так как позади осталась опасность подлинная, а рядом – вымышленная и сомнительная. От осознания простой истины баронета почти успокоилась, хотя слезинки из уголков глаз все же не исчезли.
    А дождь становился все сильнее. Даже сквозь плотную листву переплетенных по краям дороги ветвей отдельные крупные капли уже срывались вниз. И их становилось с каждой минутой все больше. К этому времени мы подъехали к каким-то развалинам. Вернее, остаткам полусгнившего сруба с провалившейся крышей. Но обращенная от дороги к лесу часть навеса для лошадей все еще каким-то чудом держалась на почерневших столбах и стропилах.
    – Заезжий двор посреди леса? – удивился я.
    – Мы же на большаке, ведущем в столицу. До Моровицы на этом тракте было не в пример оживленнее.
    – Переждем непогоду?
    – А не опасно? – засомневался Лукаш. – Помнишь, о чем нас деда предупреждал?
    – Ты о мертвяках? Перестань… – отмахнулся я пренебрежительно. – Враки все это, никаких бродячих мертвецов не бывает. Зато навес почти незаметен с дороги. К тому же дождь все гуще. Следы вскоре смоет, и никто не додумается искать нас так близко от замка.
    Мои слова не слишком убедили парнишку, но после того, как я демонстративно перевесил саблю на пояс, он немного приободрился. Баронете помогли сойти с коня и бережно усадили на уцелевшее бревно, которое расторопный Лукаш успел застелить попоной.
    – Простите мое бесцеремонное поведение, – нужный тон нашелся сразу, словно я только тем и занимался в позабытой жизни, что разговаривал с взбалмошными девицами. – Это все от волнения. Согласитесь, баронета, не каждый день попадаешь в темницу, и уж тем более не каждый раз покидаешь ее таким изысканным способом. Тут у кого угодно голова кругом пойдет. А вы, если осмелюсь спросить, от кого бежите?
    – От отчима… – Анжелина ответила раньше, чем успела решить, хочет она этого разговора или нет. Но, увидев искреннюю заинтересованность в моих глазах, девочка слово за слово пересказала всю свою безрадостную историю.
    – Вот, значит, как… – Я неожиданно почувствовал какое-то смутное беспокойство. – Тогда длительный отдых отменяется. Есть во всей этой кутерьме какая-то фальшь. Не могу понять, что именно не так, но уверен: нам здесь лучше не задерживаться. Тем более что и дождь уже слегка успокоился. Надеюсь, никто не устал? А думать и разговаривать можно в седле.
    Я и сам пока не мог понять, что насторожило меня в рассказе девушки, но чувство близящейся опасности только крепло. И подтверждение не заставило себя долго ждать. По дороге застучали копыта, и отряд из шести всадников, мельком взглянув на развалины, галопом унесся в том направлении, куда, по их мнению, должны были двигаться беглецы.
    – Ну вот и ответ. И если благородная госпожа будет столь благосклонна, чтобы выслушать скомороха, могу попытаться кое-что объяснить.
    Наверно, не стоило опять грубить, но Анжелина была так испуганна, что совершенно не обратила внимания на мой тон.
    – Скорее всего, побег, так умело и вовремя организованный слугой, на самом деле – часть плана отчима. Согласитесь, если в замке вы могли рассчитывать хоть на какую-то помощь, то в глухом лесу ее ждать неоткуда. Вас убьют, а меня с Лукашем – казнят за совершенное злодейство…
    – Нет, – неожиданно возразила Анжелина. – Убивать меня не станут. Если вокруг измена и ложь, то отчим заинтересован в моем исчезновении больше, чем в смерти. Поэтому меня должны похитить. Вернее, уже похитили. Вот он, – указала она на Лукаша, – побратим харцыза, которого вчера бросили в темницу, воспользовался царящим в замке сумбуром и освободил своего товарища. А потом вы в отместку и для куража умыкнули меня. Разве не похоже на правду? И вполне в духе разудалых степняков. Я стала бы не первой горемыкой, пропавшей из родительского дома или – прямо из супружеского ложа. Возможно, вы и не метили так высоко, а попросту украли первую попавшуюся хорошенькую девицу? Ну что, у кого-то такой рассказ вызывает сомнение? Отсюда и погоня. Барону обязательно нужно, чтобы слуги могли присягнуть, что он все сделал для моего поиска.
    – Вполне возможно, – согласился Лукаш. – По меньшей мере, не противоречит здравому смыслу. И искать нас станут со всей тщательностью. Но ты, Игорь, прав: когда найдут, живыми не оставят. Мы слишком много знаем.
    – Значит, будем выбираться. Вот только куда? Блин, впервые чувствую себя таким беспомощным, – я раздосадованно хлопнул себя по лбу. – Проклятая пустая кочерыжка. Ну вспомни же хоть что-то!
    – То есть как куда? – баронета повысила голос. – Помощь против отчима я смогу получить только у тети Звениславы или у королевы! Немедленно поворачивайте в Зеленец или Турин!
    – Вот-вот, именно в той стороне нас и станут искать.
    И, как бы в подтверждение его слов, по дороге в северном направлении проскакал еще один отряд.
    – Что же нам делать? – растерялась Анжелина, и я вдруг отчетливо понял, что рядом не наследница баронства, а всего лишь маленькая девочка.
    – В общем-то у меня есть только один вариант, – потер я лоб, пытаясь хоть таким способом заставить его выдать умную мысль. – Надо пробираться на мельницу. Помнишь, ты говорил, что без его согласия туда никто дороги не найдет?
    – Точно! – аж подпрыгнул Лукаш. – Как я сам не сообразил?! У деда на мельнице никто не найдет. Оставим у него на попечении госпожу баронету, а сами – окольными путями отвезем известие графине Звениславе. А если деда захочет, то таким путем нас через лес проведет, что ни один соглядатай не заметит.
    – Ну, уж нет, – неожиданно воспротивилась Анжелина. – Сами сидите на своей мельнице. Не дождется Владивой, чтобы я от него, как курица от ястреба, пряталась. Вместе в Зеленец пробираться станем. А коль отвернется удача, стыдиться за меня вам не придется. Прошу только об одном: надругательства не допустите. Увидите, что не уйти нам, лучше сами убейте.
    И так благородна была она в своем возвышенном порыве, что я не стал убеждать девочку в том, будто бы достоинство правителя не в безудержной храбрости, а в наличии ума и умении им пользоваться. Тем более что до спасительной мельницы и до принятия решения было еще далеко.
    Менее восприимчивый Лукаш только хмыкнул. Приняв решение за всех, я превратился в его глазах из благодушного здоровяка в человека, готового нести ответственность не только за собственную судьбу, но и за тех, кто рядом. Очевидно, почувствовала это и баронета, потому что подчинилась без возражений. Но, сделав попытку подняться, чего-то завозилась и уселась обратно.
    – Зацепилась, – произнесла чуть извиняющимся голосом.
    Лукаш поспешно бросился на помощь Анжелине, присел у бревна, высматривая вредный сучок, но вдруг резко отпрянул и побледнел так, что я заметил это даже ночью.
    – Т-там… – Дрожащий голос парнишки не оставлял сомнений, что происходит нечто весьма неприятное.
    Я шагнул ближе, нагнулся, вгляделся и сам едва сдержал восклицание. Из земли, наподобие свекольной ботвы, вылезала пара человеческих рук. При этом одна из них уже крепко сжимала в кулаке подол платья баронеты, а вторая шарила вокруг, явно желая найти, за что бы ухватиться, чтоб выдернуть на поверхность остальную часть тела. Эфес завещанной мне Вернигором сабли будто сам прыгнул в ладонь. И раньше, чем кто-либо из моих спутников успел что-то понять, я взмахнул лезвием крест-накрест, обрубая излишне активную «растительность» по локоть.
    Взвизгнув, так что в радиусе нескольких миль все зверье шарахнулось по норам, баронета одним прыжком взлетела в седло и пришпорила лошадь. К счастью, в нужном направлении. Следом за ней поспешил Лукаш, ну и я не стал задерживаться возле «рукотворной» грядки. Мало ли что на ней еще произрастет?…
* * *
    Как только испуганные неожиданным происшествием беглецы скрылись в ночи, из прилегающих к развалинам кустов на открытое место выбрались три дюжих мужика. Они были одеты в сшитые из мятой оленьей шкуры свободные куртки, каждый с тяжелой рогатиной в руке, луком и колчаном за спиной.
    – Ну, а теперь, Мухомор, – пробурчал здоровяк с чрезвычайно спутанной копной волос, небрежно пиная носком растоптанного лаптя подвернувшийся под ногу обрубок руки. – Объясни нам, отчего ты вдруг решил отпустить добычу, взять которую было проще, чем водицы испить?
    – Да, – более требовательным тоном поддержал его второй, самый меньший ростом из троих, недовольно сплевывая сквозь редкие зубы. – Объясни, нам!
    – Гнездо, ты ползущую в траве гадюку со скольких шагов сумеешь расслышать? – спросил вместо ответа Мухомор, вытирая рукавом потное рябое лицо.
    – Шагов с десяти… – пожал могучими плечами тот, озираясь вокруг. – От того зависимо, на чем трава растет. Меж камней, это одно, песок или сухая листва – иное дело. А что?
    – А ты, Щерба, можешь отличить свист моей стрелы от чужой?
    – А то… – ухмыльнулся «мелкий». – Скажу даже, пустил ты ветры перед тем как выстрелить, от натуги, или – сдержался…
    – Значит, со слухом у вас все в порядке?
    – Со слухом, нюхом и злостью… – огрызнулся за обоих Щерба. – Не тяни за хвост, Мухомор!
    – Мне просто непонятно, что с вашими ушами сейчас произошло, если никто не услышал, куда собирались податься беглецы? – недоуменно пожал плечами тот.
    Оба его товарища переглянулись, все еще не понимая, к чему тот ведет.
    – Малой молвил, – стал припоминать Щерба, – что у деда Мышаты их не найдут… Значит, они на Дивную Мельницу поскакали?
    – А-а, – понимающе протянул Гнездо, с уважением поглядывая на сообразительного Мухомора. – Тогда пусть… Вечного Мельника даже Батяня опасается… Не-е, чур меня, с гостями Мышаты связываться себе дороже. И как ты только успел сообразить?…
    – Голова, – похвалил старшего брата и кусачий Щерба. – Хотя жаль, конечно… Очень уж ладная одежка ускакала. Дорогая, наверное…
    – Сказал бы сразу: девка понравилась… – уел холостого брата давно остепенившийся Мухомор. – Ты от того, Щерба, и оглох, что все на нее пялился…
    – Кони у них знатные, – вздохнул тихонько Гнездо.
    Здоровяк всю жизнь передвигался исключительно на своих двоих, да в лесной пуще и нельзя иначе, но испытывал необъяснимую страсть к лошадям.
    – Кто о чем, а вшивый о бане… – сплюнул наземь Щерба и промолвил: – Пошли, что ли? Больше ничего не высидим…
    Трое леших повернулись спиной к тракту и совершенно бесшумно растворились в глухой чаще. А ничего не подозревающие и чудом уцелевшие беглецы тем временем продолжали свой путь сквозь поутихший, но не прекратившийся ливень, и еще до рассвета копыта коней простучали по запруде у лесной мельницы.

Глава 5

    Несмотря на полное безветрие, при котором не трепетал даже самый мелкий листик, синее полотнище штандарта с изображением книги, циркуля и лупы не свисало с флагштока бессильным лоскутом, а гордо реяло над плоской крышей немного странного каменного сооружения, оседлавшего вершину горы Угрюмой.
    Этот шедевр архитектурного искусства, образованный поставленными в кольцо несколькими зданиями, связанными между собой крытыми балконными галереями, на официальных географических картах обозначался как «Оплот Равновесия Силы». А между людьми, не осведомленными в картографии, именовался попросту Оплотом или Кругом хранителей. С добавлением имени последнего Мастера. Единственное жилище белых чародеев, отказавшихся от активного использования магии во имя сохранения мира и ревностно следящих за поддержанием порядка вещей во всем Зелен-Логе.
    Здесь, в Оплоте, они самосовершенствовались, занимались науками, вели летопись, а в Академии воспитывали новых хранителей, лекарей и старост. Поэтому если и удивился бы путник, видя, как над окутанным таинственностью и легендами местом в безветренный летний вечер гордо реет штандарт Оплота, то покивал бы лишь значимо головой и направился дальше, убежденный, что удостоился увидеть еще одно подтверждение могущества хранителей. Хотя все объяснялось не применением Силы, а воздействием на легкую шелковую ткань восходящих потоков воздуха, нагретого от раскаленной за день кровли. К сожалению, наглядные, но непонятные явления производят на людей более сильное впечатление, чем вещи гораздо более сложные и судьбоносные, но не сопровождаемые громом с молниями.
    Мастер Остромысл любил летние ночи. Особенно с тех пор, как тело почти полностью перестало подчиняться своему хозяину и единственной его утехой остались глубокие размышления, а также книги и рукописи.
    Особенное удовольствие его изощренному уму доставляли последние дневники Драголюба, известного феноменальным умением логически обосновать почти любую абракадабру. А уж темы, содержащие в себе хоть малую толику здравого смысла, в его изложении мгновенно приобретали вид неоспоримой истины, иной раз путем различных умозаключений возводясь едва ли не в ранг аксиом. И чем ближе Драголюб был к безумию, впоследствии сведшего мудреца в могилу, тем стройнее и непререкаемее становились его обобщения.
    Остромысл тяжело вздохнул. Да, пресловутый и треклятый Запрет! И хоть Мастер понимал, что это ограничение – единственный способ удержать в заточении Темна и спасти мир от вторжения Хаоса, легче больному старцу, умеющему одним мановением руки призывать ливень или успокоить ураган, от этого не становилось. Казалось бы, чего проще, – позвать к себе наставника Вавулу, более других имеющего склонность к целительству, усилить его возможности собственным потоком Силы и раз и навсегда избавиться от всех хворей и недугов. Вот только нет у хранителей на это права. Собственно жизнью они клялись в этом Кругу, поступая в Академию и проходя посвящение в Оплоте, для того и живут. Чтоб никогда больше не встал мир на грань гибели. Чтоб не уносила тысячи людских жизней Моровица, вызванная накопившим силы и сумевшим пропихнуть проклятие сквозь трещину в Барьере ренегатом-чародеем!.. И чтоб даже в летописях рода человеческого навсегда исчезло слово «Армагеддон»!
    Труднее всего приходилось вот в такие погожие дни, когда воздух наполняли ароматы скошенных трав. И, вдыхая опьяняющие запахи сметанного в стога сена, Мастер спрашивал себя, на кой ляд ему тогда умение направлять Силу, если приходится приносить такие жертвы? И не чувствовалось былой твердости в утвердительном ответе не постаревшего душой мага, но очень немощного телом человека.
    Летняя жара все больше утомляла его, и Мастер с нетерпением ожидал того благословенного времени, когда щедрое солнце спрячется за горизонт. Ни простолюдинам, ни благородному сословию жара не кажется чем-то чрезвычайно досадным и не слишком их донимает, если только речь не идет о засухе. Но мудрецу нестерпимо чувствовать себя идиотом, в пустой голове которого вместо умных мыслей пойманной в клетку птахой бьется единственно желание: вдохнуть прохлады. А остальные думы лениво пережидают это время, прячась где-то в самых потаенных закоулках. Отсюда и раздражение, которое усиливалось беззаботным смехом учеников.
    Можно, конечно, прикрикнуть на неучтивую молодежь – да только чем это поможет? Молодежь переберется в другое место, а легче все равно не станет. Настоящее облегчение приходило только с началом ночи.
    Остромыслу не так давно исполнилось сто восемьдесят, и голос крови не всегда соглашался с холодной рассудительностью ума. Поэтому, хоть ноги и поясница Мастера онемели, он все еще с горечью прислушивался к звонким молодым голосам, которые оживленно нарушали вечернюю тишину, продолжая исконную игру человечества: «найди свою половинку». Мастер хмыкнул и в который раз напомнил себе, что за все в мире приходится платить. И чем ценнее вещь собираешься приобрести – тем дороже и плата. Причем продавцу совершенно безразлично – «хорошо» это или «плохо», для собственного пользования или счастья всего рода людского… Для удовлетворения утонченного извращения или спасения остатков человечества от неслыханной эпидемии, которая к тому времени уже успела забрать девятерых из каждого десятка. От подобных мыслей раздражение лишь усилилось. Справедливо ли это? Наверное, да!.. Потому что никогда не известно, где заканчивается «хорошо» и начинается «плохо». Особенно с точки зрения человека.
    Мастер удобнее умостился в кресле-качалке, позволил прислужнику, одному из послушников ранней степени обучения, укутать больные колени шерстяным платком и нетерпеливым жестом отправил парня прочь, торопясь остаться наедине со своими мыслями, сомнениями, надеждами и звездами, которые друг за дружкой начинали медленно выскальзывать из своих дневных убежищ.
    С наступлением сумерек температура воздуха существенно понижалась, а веселый гам стихал. Правда, начинали донимать комары, которые налетали тучами из недалеких топей, невесть как так высоко взобравшихся в горы. Но чтобы прокусить его выдубленную годами кожу, нужно было иметь жало куда острее. Раздражало лишь то, что мошкара совсем обнаглела и прямо-таки лезла в глаза. Бережно натоптанная мелко порезанным, отборным табаком, трубка обычно легко справлялась с этим неудобством. Вот только огниво прислужник прихватил с собой. Оглянувшись, Мастер увидел, что мальчишка уже скрылся в лазе, который вел из чердака на крышу. Недовольно засопев, Остромысл вызвал на кончике мизинца маленький огонек, медленно раскурил трубку и спрятал лицо за клубком благоухающего дыма.
    Но все же одна из комарих таки изловчилась и кольнула жалом в висок, не обращая внимания ни на суровое шевеление бровями, ни на недовольное подергивание щекой. Остромысл попытался наморщить чело, но насекомое не прекратило процесс добывания крови. Инстинкт продолжения рода был сильнее инстинкта самосохранения. Не желая во второй раз за такой короткий промежуток времени пользоваться магией, хранитель дотянулся пальцами до лба и превратил будущую мать семейства в мокрое пятно. Жизнь… Чья-то судьба находится в наших руках, а нашей собственной распоряжается еще кто-то… при этом совершенно не интересуясь ни твоим мнением, ни планами, ни желаниями.
    Мудрец раздраженно дернул плечом и еще раз затянулся благоухающим табачным дымом.
    Лет тридцать тому назад, перелистывая на досуге предсмертные записи Драголюба, он неожиданно натолкнулся на интересные мысли. В своих рассуждениях тот утверждал, что состояние принудительного запрета противоречит Закону бытия, и если не вмешается третий фактор, все неизбежно закончится катастрофой, еще более страшной, чем возвращение Темна.
    Сначала Остромысл списал это на бред старика, который умер, будучи совершенно безумным (иногда использование Силы давало и такой эффект). Но что-то в этом утверждении зацепило его по-настоящему. И с каждым годом мудрец чаще возвращался в своих размышлениях к теме, как бы оставленной в наследство покойным. Сложнейшие расчеты, проведенные Остромыслом, убедительно доказали: Драголюб ошибался только во времени. Все произойдет не в будущем, а значительно раньше! В семьдесят пятый цикл Белого быка! А значит – уже в этом году! Но какого именно события ждать? Как отличить этот фактор среди сотен явлений, пусть и странных, но имеющих банальное объяснение, наставник не ведал. К сожалению, так далеко откровение, которое осенило Драголюба, не простиралось. Остромыслу же приоткрылось и того меньше.
    Мастер глубже затянулся затухающей трубкой и выпустил в рой наглеющих комаров густую струю дыма. И тех, благодаря содержащейся в табаке примеси желтой медуницы, как ветром развеяло. Зато сквозь эту белесую дымку выкатывающаяся из-за горизонта луна над головой Мастера сделалась особо зловещей. Будто предвещающее бурю, садящееся солнце.
    И что, в приступе самообмана, выдавая желаемое за действительное, прикажете считать знаком свыше? Месяц, неожиданно сменивший цвет с белого на багрово-красный? И это предупреждение от Создателя о грядущих переменах? Уж слишком банально для события, которому суждено потрясти основы Мироздания. Как если бы перед началом празднеств Весеннего равноденствия о выходе королевы объявил не церемониймейстер, а полупьяный стражник, который, усевшись на ступеньках дворца прямо на зеленую дорожку, икая и заикаясь, крикнул бы замершему на площади, в предвкушении торжественной минуты, народу:
    – Ик!.. Да не т-толпитесь вы, б-благородные! Идет уже Беляна… Ик!.. С-час она… это, нос-сик зашла припудрить… Но оттуда – сразу к вам!..
    Мастер хмыкнул, осуждающе поглядев на расшалившееся ночное светило, и снова вернулся к воспоминаниям.
    В приступе почти болезненного сомнения он съездил в Заскалье и поделился этим тревожным знанием с Али Джагаром. Нынче знаменитый отшельник, так почитаемый харцызами, десять лет послушничества протирал школярскую лавку вместе с ним и долгое время считался другом, насколько вообще возможна приязнь между направляющими силу. Остромысл хотел выслушать ехидную критику с уст затворника и навсегда отказаться от своей навязчивой идеи, но неожиданно обрел поддержку. Оказалось, что и Островид, сразу после посвящения в ранг Ищущего истину, увидел сон, предупреждающий о приходе в мир Разрушителя. Юный искатель посчитал сновидение проявлением раннего безумия и, опасаясь заключения, бежал куда глаза глядят, пока не обосновался в скиту за Проходом, и с тех пор практически не давал о себе знать. А это значило, что если у Драголюба и Островида имелись лишь разрозненные части головоломки, то Остромыслу удалось соединить их, подтвердив истинность догадки.
    Придя к такому выводу, оба мудреца беспробудно пропьянствовали целую неделю, радуясь, что сумасшествие им не угрожает. А когда протрезвели, достаточно, чтобы суметь понять, до чего же, собственно, додумались – запили еще на неделю. Теперь от того, что уразумели ужасную истину: «знать будущее – совершенно не то, что иметь возможность влиять на его ход». Чувство, сродни тому, какое переживает лекарь, сидя у постели умирающего больного, ясно понимая, как будут развиваться события, но вместе с тем оставаясь совершенно беспомощным.
    Изменения должны были произойти настолько глобальные и затронуть такие исконные устои, что даже если бы все оставшееся время оба израсходовали на попытку подготовить к переменам людей, то не были бы поняты. Скорее всего, прочие хранители объявили бы их сумасшедшими и на этом успокоились.
    Истратив еще одну седмицу на то, чтобы прийти к общему мнению, оба мудреца решили не разглашать открывшееся им знание. Но если Разрушитель появится, обязательно обнаружить его и постараться смягчить результат вмешательства! А также записать все происходящее для поколений грядущих. Дабы потомки, если у них возникнет такое желание, смогли учиться на чужом опыте.
    Сколько всего произошло с тех пор мелкого и глобального! Одной Моровицы с избытком хватило бы на иное столетие. Ведь именно тогда он, Мастер-хранитель, не удержался и все же нарушил Запрет, используя Силу для прекращения поветрия. Правда, лишь после того, как в стране в живых оставался, в лучшем случае, один человек на десяток. Но Силы пришлось зачерпнуть так много, что это вмешательство никак не могло не отразиться на плотности Барьера. Участившееся появление мертвяков прямое тому подтверждение. А для нарушившего клятву нашлось персональное наказание. Хорошо, что вообще выжил. И сны… Беспокойные, тревожащие душу, но почему-то совершенно не запоминающиеся.
    С крыши главного здания Оплота было хорошо видно, как постепенно все строения погружаются в ночную тьму. Всего несколько пятен выпадали из нее яркими светляками. Пара факелов у караулки. Четыре разных окна на третьем и втором этаже Библиотеки. Десяток бледных пятен, хаотично разбросанных по всем пяти уровням, от свечей в окнах спален. И три ярко освещенных окна в ряд напротив, на втором этаже Академии в лекционной аудитории. Мастер покопался в памяти и вспомнил, что со вчерашнего дня начата начитка тем для всех учеников и послушников, пожелавших на время уборки урожая вернуться к своим семьям.
    Желая хоть немного сбить сумрачный настрой, Мастер повел рукой по направлению к установленному перед ним смотровому зеркалу, и прежде чем оно высветило внутренность учебного помещения, на крыше зазвучал уверенный, хорошо поставленный голос:
    – …так попытаемся глубже осмыслить разницу между понятиями «логика» и «здравый смысл». Кто из вас хотел бы что-то заметить по этому поводу?
    А спустя мгновение перед глазами Остромысла открылась обрамленная ночной тьмой панорама большой комнаты, уставленной рядами ученических столов, посреди которой, сосредоточив на себе внимание нескольких десятков студиозусов, вышагивал по кругу, заложив за спину руки, плотный, как гриб-боровик, наставник Совва.
    – Прошу прощения, наставник, – раздался с мест для старших послушников насмешливый голос. – А разве это не синонимы?
    Со скамьи младших учеников послышался негромкий, но отчетливый смешок.
    – Тихо! – поднял руку Совва. – Во-первых, Редан, ты, как и множество других людей, заблуждаешься и вскоре поймешь свою ошибку. А во-вторых, смех не является аргументом, а всего лишь свидетельствует о завышенном самомнении. Я более чем уверен, что, спроси я, ты вряд ли сумеешь внятно и неоспоримо аргументировать свое мнение.
    – Извините, наставник, – ломким баском отозвался смешливый послушник.
    – Забыли, – опустил руку наставник. – Возвращаемся к поставленному вопросу: «В чем отличие между логикой и здравым смыслом?» Никто не хочет мне помочь?
    – Разрешите, наставник? – Голос снова был девичий.
    – Конечно, Весняна, – обернулся в ту сторону Совва. – Ведь именно для этого я и спрашиваю. Говори без стеснения. В стенах Академии, в отличие от обычной жизни, мы все имеем право ошибаться и сколь угодно долго отстаивать свое мнение, даже если оно в корне неверно. Потому как путь познания состоит именно из возможности делать ошибки и исправлять их.
    Остромысл узнал в поднявшейся из-за парты стройной девушке наследницу Зеленца.
    – Думаю, главное различие этих понятий в том, что при некотором навыке с помощью логики можно доказать почти любую чушь, в то время как здравый смысл напрочь отметает все несуразности, – неспешно промолвила та, подчеркивая и интонацией, и гордой осанкой уверенность в своих словах.
    – В точку! – обрадовался Совва. – Благодарю тебя, Весняна. Садись. Нет ничего приятнее для наставника, чем видеть, что твой труд не напрасен и дает всходы. Обращаю внимание всех и прошу запомнить сказанное! Логика – инструмент чистого разума, а потому не разделяет вещи на плохие и хорошие, правильные и – наоборот. В то время как здравый смысл – подчинен сердцу и жизненной мудрости. И то, что недостойно и вредно, никогда не будет воспринято иначе, сколь бы долго и уверенно об этом ни рассуждали прочие глупцы и перемудрившие мудрецы. А для закрепления всего вышесказанного рассмотрим пример.
    Наставник, добиваясь полной тишины и внимания, неспешно прошагал полный круг внутри аудитории и только после этого неспешно и четко заговорил:
    – Ум вреден! А мужчины умнее женщин по праву рождения!
    Легкий шум в учебном помещении тут же продемонстрировал, что большинство студиозусов с подобными утверждениями не согласно.
    – Что ж, попытаюсь вас переубедить, – ухмыльнулся Совва. – Пример первый. Поразмыслим… Что выделяет людей меж другими животными, заселяющими землю? Конечно же – разум. Что является вместилищем знаний и основой Силы? Опять же – мозг! Поэтому именно его наличие у человека больше всего угрожает Равновесию, поскольку жажда познания не позволяет людям раз и навсегда оставаться в намеченных Создателем пределах. А кроме того, – Совва улыбнулся, – наличие ума – необходимое условие для возникновения безумия.
    Шутка, очевидно, не удалась, поскольку никто не засмеялся.
    – Пример второй. Почему мужчины должны изначально быть умнее женщин? Никто не подскажет? – Совва обвел взглядом приникшую аудиторию. – Ладно, начнем с того, что я вовсе не намерен отрицать способность женщин к мышлению. Но их счастье и польза для Равновесия заключается в том, что если женщина всего лишь может быть умной, то мужчина обязан быть таковым. Опять-таки из-за неумолимых законов бытия! Надеюсь, никто не станет противоречить такому очевидному факту, как тот, что каждый из видов живых организмов получил для выживания какое-то определенное орудие. Жирафы – длинную шею, орел – острое зрение, кактус, – колючки… Что же досталось женщине?
    – Красота! – не удержался от реплики все тот же ломкий басок.
    – В данном случае Редан прав, хотя это не дает ему права перебивать наставника! – Голос Соввы мгновенно потерял всю теплоту и проникновенность. Теперь в нем звенела крица. – Останешься после лекции, и мы сможем подробнее обсудить твое поведение. Так вот… – Душевность вновь вернулась на свое место. – Женская красота – сильнейшее оружие их вида в битве за выживание. И любая из этого племени, прибавив к своим естественным прелестям чуточку лукавства, может без особых забот прожить до самой смерти, так и не воспользовавшись мыслительными способностями. Вывод – женщина, имея возможность стать умной, вовсе не обязана прилагать усилия, дабы стать таковой.
    Хорошо рассчитанная пауза, и голос зазвучал еще убедительней.
    – И абсолютно противоположную картину имеем в случае с мужчиной. Почему? Да потому что здесь природа распорядилась иначе – наделив нас мышцами! Не схватываете хода моих размышлений? – переспросил Совва, уловив очередной неспокойный шумок в аудитории. – Хорошо, прошу ответить… Хотел бы кто-нибудь из вас встретить на своем пути неуправляемую разумом груду мышц? Думаю, нет. Это было бы весьма неприятно. Да и самому носителю силы отсутствие ума вредит, не позволяя правильно оценивать ситуацию и обходить неодолимые препятствия или более мощного соперника. Поэтому, исходя из вышеизложенных умозаключений, кто мне объяснит: почему в мире живет так много глупых мужчин и умных женщин, если, согласно законам натуры, все должно быть совершенно наоборот?
    В ответ наставник услышал дружный смех, который хоть и не является аргументом, но очень во многих спорах ставит решающую точку.

Глава 6

    – Принимай гостей, деда! – весело заорал Лукаш, предвкушая тепло хаты и сухую одежду.
    – Явились не запылились. – Старый мельник степенно подошел к лошадям и принял узду из рук девочки. – Уходили пешком, а воротились верхом. Уж не вздумали ли вы разбойничать понемногу? – И удивленно поинтересовался: – А чего это вы такие мокрые?
    – Так дождь же, как из ведра… – начал было я и умолк. Потому что на подворье не упало ни капли. Даже копна сена, которую я перед отъездом не успел сложить под навес, сухо шелестела стеблями на ветру. – Однако…
    – Протри глаза, старый ворчун, и веди себя подобающе! – тем временем продолжал веселиться шебутной внук, которому подобные вещи были не в новинку. – К нам на мельницу пожаловала баронета Анжелина.
    – Прошу прощения, вельможная госпожа, что не признал сразу, – изобразил что-то вроде поклона дед Мышата. – К старости глазами слабеть стал.
    – Потом будешь извиняться, дед, – назидательно вмешался я в разговор, снова ощущая в себе появление той силы, которая позволяет человеку распоряжаться другими. – Лучше приготовь завтрак и постель. Видишь, барышня от усталости с ног валится. Умаялась за ночь…
    – Да ты что, Игорь, окончательно с ума сбрендил? – Дед выразительно покрутил пальцем у виска. – Где ж это видано, чтобы благородную госпожу, да в деревенскую избу? Мы ж сами-то, почитай, на голых полатях спим, немного соломки подстелив. А тут – барышня!
    – Это ты сбрендил. Прикажешь ей прямо посреди двора ложиться?
    – Я согласна, – еле вымолвила смертельно уставшая Анжелина. – Бросьте мне тут какую-то дерюжку, а нет – обойдусь. И есть ничего не буду. Сразу спать… Попить только дайте. Чего угодно, хоть воды из ручья…
    – Да чего уж там, – перестал ерничать мельник. – И кваску медового найдем, и перинку раздобудем.
    – Ну и ладно, – я хлопнул деда по плечу. – Устраивай госпожу на ночлег да выходи к нам во двор. Совет мне твой, дед, надобен. А то и помощь. Не управиться иначе.
    – Вижу, на пользу тебе время-то пошло, – одобрительно покивал головой Мышата. – То двух слов связать не мог, а теперь – чистый атаман. Добро, коли так. А вы, милостивая госпожа, ступайте за мной. Сейчас приляжете, отдохнете. А поутру все печали не такими ужасными покажутся…
    Пока хозяин устраивал на ночлег неожиданную гостью, мы с Лукашем расседлали и отпустили пастись коней. А потом и сами, усевшись под вербой, умяли на двоих краюху хлеба, запивая ее густым, настоянным на меду квасом. Сытнее пока завтракать не стали, опасаясь, что с усталости может разморить и мы уснем, прежде чем переговорим с дедом.
    Похоже, Мышата тоже понимал это и не замешкался.
    – Все, спит бедняжка. Как легла на кровать, так сразу и уснула. Совсем замотали девочку, башибузуки. Ну, выкладывайте, что за напасть с вами приключилась? – спросил он чуть насмешливо, как только вышел за порог. – Совершенно нельзя без присмотра оставить. Даже на пару дней…
    – Будет разоряться, дед, – улыбнулся я. – Неужели твои невидимые друзья еще не сообщили всех новостей? Никогда не поверю.
    Старый мельник неодобрительно посмотрел на Лукаша и осуждающе покивал головой.
    – А ведь сколько раз было говорено, что спокойствие нашему роду обеспечивает только полная тайна. Не любят люди, когда кто-то хоть чем-то от них отличается. Даже если и нет от этого никому урона, а одна сплошная выгода для всех. Сначала терпят, используют в своих целях, но проходит немного времени, и уже полыхает огнем жилище целителей. Так было, так есть и так будет! И уж тем более теперь, когда Зелен-Лог вот-вот…
    – Погоди, деда, – вступился я за парнишку. – Ничего такого, о чем я не мог догадаться сам, Лукаш мне не говорил. Это – раз. Два – я добро помню и тайну вашу сохраню, как свою собственную. Я ведь на вашей запруде, почитай, родился. Неужели подведу? Иль не веришь? Криводушным считаешь?
    – Верю, – Мышата ответил спокойно и твердо. – Верю, Игорь… Иначе и разговора никакого б не было. Но и мальца пожурить надобно, раз заслужил!
    У Лукаша нашлась бы пара слов в ответ, но, понимая, что тогда дед из старческой вредности еще долго будет брюзжать, он молча взял его за руку и слегка погладил по тыльной стороне ладони.
    – Не ругайся, деда. Кровь-то у нас одна. Вот и мне завеса будущего чуток приоткрылась. Узрел я, что перед Игорем таиться нет надобности. Сам ведаешь.
    – Молчи, сорока, – дед не только не подобрел, но посуровел еще больше. – Завеса ему приоткрылась! Лучше б она тебе в рот забилась по самые кишки, чтоб навек зарубил себе на слишком длинном носу, что нельзя ничего предсказывать раньше времени! И уж тем более в переменных узлах! Учишь, учишь его, а все как горохом о стенку…
    Перебранка угрожала затянуться, а у меня сил оставалось только на то, чтоб глаза открытыми держать. Поэтому я демонстративно зевнул и спросил:
    – А нельзя ли, дорогие мои, все это отложить до следующего раза? Право слово, дед, с ног валюсь. А без твоей помощи никак не управиться!
    – Важная… – буркнул мельник. – Чего там важного? Ешьте да дрыхните, чтоб лошадям роздых дать, а как вздремнете чуток, открою я вам короткую тропку сквозь трясину. До обеда как раз и поспеете в околицы замка Зеленых Вепрей. Только баронету с собой не бери. На вас обоих у меня приметы надежные, а с барышней покамест не все понятно. И так, и эдак обернуться может. А гибель Анжелины слишком много плетений в судьбах порушит и дополнительную тропку Хаосу в наш мир открыть может. Тебе ж самому потом, когда время придет, тяжелее будет.
    – Как скажешь, деда, – я хоть и не понял ничего, но возражать даже не пытался.
    – Вот и отлично… – проворчал Мышата, но уже заметно добрее. – Что ж до мертвяка, которого ты без рук оставил, то успеешь еще на них налюбоваться. И вообще, Игорь, привыкай. Чем больше увидишь, тем больше вопросов у тебя возникнет… Не всегда спрашивать спеши. Подумай, присмотрись внимательно – глядишь: чего сам смекнешь или вспомнишь. Ну, довольно разговоров, вы и впрямь устали. Не переживай, если еще чего спросить хотел, Лукаш после расскажет. Дозволяю, коль так языком чесать охота… Так что ешьте и ложитесь. Утро оно и впрямь мудренее. Хотя глупцу все едино – солнце во дворе светит или луна блестит…
* * *
    Опять те же развалины, снова знакомый костер. Похоже, уже начинаю привыкать к этому странному сну. Я подошел к огню и, усевшись, принялся ждать. Если уж я тут очутился, значит, не зря, надо лишь подождать. Я бездумно уставился на пляшущие языки пламени.
    Странный огонь, пламя словно состоит из мириад более мелких огоньков, которые вьются вокруг центра костра, а вот там полыхает настоящее пламя ярко-белого цвета. Я мотнул головой и потер кулаками заслезившиеся от яркого света глаза, затем огляделся.
    Туман, плотной стеной окружавший костер, был необычайно спокоен, мутная неподвижная пелена. Я уже хотел было снова повернуться к пламени, как стена тумана неожиданно дрогнула, пошла мутными кругами, и в его глубине я увидел просторную палату и лежащего на кровати человека. Кого-то мне смутно напоминающего. Вгляделся пристальнее, пытаясь вспомнить, на кого он похож, но тут в мой разум хлынули его мысли, забивая дух и парализуя тело.
    «…Больше всего я люблю солнечный лучик.
    Не солнце вообще, а одну-единственную тоненькую нить света, которая пронзает комнату и отбрасывает на стене волшебный оттиск. Зайку… Солнце, когда его слишком много, в особенности летом, сушит губы. От жары постоянно хочется пить. А чем больше человек пьет – тем больше он потеет. Кому приходилось какое-то время лежать на мокрых простынях, тот знает, что много пить себе дороже. Летом окна должны оставаться плотно закрытыми и затянутыми плотными шторами. А воду лучше распылить в воздухе, чтобы оседала мелкой пылью. Тогда хоть на какое-то время становится легче дышать… Солнце важно тем, кто может выйти во двор. А мне – лучше один лучик. Когда он пробивается в комнату сквозь дырку в гардине, я без часов и календаря могу узнать, какая на улице пора года и часть дня. Тем более что часы висят вне поля зрения, чтоб не наблюдать, как медлительно шевелятся стрелки, отсчитывая вечность. Прежде чем сдвинуться, они замирают, словно каждый следующий шаг может стать последним. Вот и движутся, как по минному полю.
    Зато солнечного зайчишку не выводит из равновесия подобный вздор. Его путешествия по стенке всегда стремительны и, как ни вглядывайся, заметить, когда он передвигается, невозможно. Только задумаешься над чем-то, глядишь, а он уже в другом месте.
    Зимой заяц приходит реже. Но на то она и зима, та же ночь, только для всего мира.
    Я люблю зиму. За окном метель воет… Холод собачий, а в комнате тепло, уютно. И чем сильнее буран, метелица, пурга, вьюга, тем я счастливее, потому что не обязан торчать на улице, а тихо и спокойно лежу себе под одеялом, возле батареи центрального отопления.
    Иногда болят пальцы рук и ног, о которых я уже и не знаю наверняка, есть они у меня или их давно ампутировали. Тогда я крепко закрываю глаза, вплоть до красных кругов, и уплываю. Почему-то сильная боль всегда вызывает в воображении море. Мягкие теплые волны качают меня. Приятная усталость охватывает все тело, я даже ощущаю его соленый привкус и едва-едва острый запах йода от гниющих водорослей. Тогда боль отступает… А вот зуд. За то, чтобы иметь возможность вовремя почесаться, я отдал бы даже своего солнечного зайчишку…
    Почему мозг не отмирает вместе с остальным телом? Разве он еще на что-то годен? Да, я стал умнее, я много думаю… Но никто об этом не узнает. Вот взять хотя бы из последних мыслей…
    Сущность всего в том, что оно оставит после себя. Крепкое молодое дерево растет, цветет и вынашивает сочные плоды. И все это благодаря корню, что питает его. Но приходит беда… Гроза, неожиданный сильный мороз, засуха, болезнь. И остается лишь мертвый, голый ствол: никому не нужный и страшный в своей немоте. Никогда на нем уже не будет ни цветка, ни приплода. Птица не защебечет в чаще зеленых листков. Но мощный цепкий корень еще не ведает об этом и продолжает поить разлагающийся труп соками, не давая ему окончательно упасть, слиться с землей. И мертвое дерево тянет к небесам в немой молитве обломки веток, умоляя об окончательной смерти. Но глупому и заботливому корню безразличны мучения ствола, он делает, что должен. И будет делать, пока не засохнет сам.
    Глухой сердится на музыку, не имея возможности насладиться ею. Слепец проклинает солнце и звезды… Импотент ненавидит женщин… А что же должен чувствовать человек, лишенный всего?! Кого ему ненавидеть? Весь мир? Но за что? Человек сам выбирает свой путь. Неважно, героический или подлый. Расплата за право выбора неминуема.
    А еще больше мне страшен перечень тех, кто, возможно, ненавидит меня. Я вижу родных, день и ночь суетящихся у моего ложа. Я вижу их грустные, усталые лица. Я вижу мучения, которые они испытывают из-за меня и вместе со мной. И молю Бога, не того единственного и официально признанного, а всех, которые только есть, чтобы они лишь на миг, на одно мгновение вернули мне голос. Тогда я заорал бы всей болью тела, души и ума: «Умоляю, отпустите!» Но небеса пусты, глухи и безучастны…»
* * *
    Хоть я и притомился изрядно, но, согласитесь, с такими снами долго не поспишь. Солнце еще и над крышей не показалось, а я уже был на ногах. Что-то эдакое, наверно, снилось и остальным, потому что, когда я умылся в ручье и вернулся, все уже были на ногах. Даже баронета. Но после короткого разговора со старым мельником с нами больше не просилась. Видно, нашел Мышата и для нее заветные слова.
    Потом сунул мне в руки какой-то сверток и, вздыхая так горестно, словно отдавал часть собственного тела, пробормотал:
    – Надень. Нынче времена такие, что кольчужка не помешает. На черный день берег. Думал продать, когда прижмет, да ладно уж… И не смотри, что тонкая. Ее никакая стрела не возьмет. Потом, когда поумнеешь, я научу, как ее от огня защитить. Сейчас и говорить без толку. Ни ты не поймешь, ни у меня нужных зелий нет… В общем, бери, пока не передумал.
    Я и не собирался отказываться. Жупан атамана тоже имел внутри тонкую стальную пелеринку, дополнительно защищающую спину, но эта кольчуга всем своим видом внушала доверие. Сложность двойного плетения понятна была даже мне.
    – Спасибо.
    – Со спасибо щей не сваришь, – проворчал Мышата. – Мерку желчи Змия привезешь взамен.
    – Чего? – опешил я.
    – Желчи, – повторил Мышата. – Ну, все, будет болтать. Время уходит. А вам еще скакать и скакать.
    Когда мы с Лукашем вскочили в седла, дед пошептал что-то лошадям на ухо, и те с места в карьер рванули сразу в дебри и понеслись сквозь лесные болота и чащи, совершенно не слушаясь ни узды, ни стремян. Зато безошибочно выбирая в этих гиблых местах единственно верную и безопасную дорогу. Бешеная скачка продолжалась почти до полудня. Мне было совершенно не до разговоров на какие-либо исторические, философские, религиозные или другие отвлеченные темы. Все силы и старания уходили на то, чтоб удержаться в седле. Потому что без заколдованных лошадей, заплутав во всех этих буреломах и непроходимой трясине, самостоятельно я б не смог ни вернуться на мельницу, ни найти дороги к иным людским селениям. А в минуты продыху, когда кони брели по холку в болотной жиже, мы оба в полный голос костерили старого шутника на чем свет стоит. Должно быть, Мышате икалось без удержу.
    Но, в конце концов, закончились и дебри.
    Вынесшись на опушку, кони встали как вкопанные, натужно всхрапывая и тяжело поводя взмыленными боками. Крепко удерживая в руках поводья, мало ли что взбредет на ум завороженным лошадям, мы спешились. Если так позволено назвать, бессильное сползание с седел, сопровождаемое ахами да охами. После непролазных дебрей от необъятности пространства, что открылось взгляду, я ощутил себя птицей, будто вдруг воспарил над землей. Такой огромной и бескрайней показалась простилающаяся передо мной низина.
    Деревья, если и случались тут, то лишь в виде небольших групп, да и то исключительно плодовых сортов. А вся пригодная для пахоты площадь в основном была засеяна хлебами. Вся эта желтая, бурая и зеленая безграничность щедро рдела красными маками, взблескивала белизной ромашек и охлаждала взгляд бездушной голубизной васильков. Картина, непременно способная вдохновить буйством красок чуткую душу художника. Мне же весь этот пестрый пейзаж говорил только о близости человеческого жилья. Тем более что левее, вдали, виднелась широкая темно-синяя полоса реки. А люди везде и во все времена селились вблизи водоемов.
    – Если деда не подшутил, то перед нами должны быть земли Зеленых Вепрей, – промолвил Лукаш. – А значит, то серое пятно на горизонте, вон там, за речкой, вполне может оказаться стенами Зеленца. Если не случится ничего неожиданного, то еще до прихода сумерек мы сможем до него добраться. Учитывая наше везение, думаю, увеселительной прогулки и здесь не получится.
    – С чего так мрачно, друг Лукаш? – после завершения этой сумасшедшей скачки все остальное мне казалось вполне по плечу.
    – А ты прислушайся, – не разделил мой восторг парнишка. – Отчего вокруг так все притихло? Даже сороки умолкли. Не нравится мне это…
    Я хотел было ответить, что за несколько часов дороги, которые отделяют нас от замка, тем более на открытой местности, едва ли случатся большие неприятности, но в это время тревожившую Лукаша тишину всколыхнул странный гул. Я удивленно оглянулся, понимая, что это «ж-жу» неспроста, но деревья полностью закрывали обзор, а гул доносился именно оттуда. Такой звук издавал бы шмель, если б сумел вымахать до размеров теленка.
    – Это Змий! – вскричал Лукаш и потащил лошадей обратно в лес. – Бегом! Под деревья! Не отставай! Быстрее!
    Я чуть замешкался, завертев головой в поисках напасти, но товарищ выглядел слишком напуганным и так громко кричал, что не прислушаться к его словам было глупо. Поэтому когда невиданное никогда мною прежде чудовище пролетело над опушкой и дыхнуло пламенем, там уже никого не было. Разочарованный неудачей, Змий сердито заревел и несколькими взмахами сильных крыльев взвился над деревьями. А потом стал описывать широкие круги над местом охоты, все еще не теряя надежду выследить излишне резвую добычу. Нападение произошло так быстро, что я даже разглядеть Змия как следует не успел. Широкие, как у летучих мышей, крылья, яйцеобразное туловище, сужающееся к филейной части, длиннющая шея и такой же хвост. Вот, собственно, и все подробности.
    – Что, тварь, выкусила? – продемонстрировал Лукаш кукиш невидимому сквозь густые кроны деревьев, но хорошо слышимому чудовищу. – Размечтался. Это тебе не телок с пастбища таскать.
    Вспомнив напутствие Мышаты, я воздержался от того, чтоб дергать парнишку за рукав, и с выпученными глазами задавать глупые вопросы, типа: «Что это такое?!» Тем более что, несмотря на всю свою показную сдержанность, Лукаш, похоже, и сам впервые увидел живого Змия. И кто знает, как долго пришлось бы нам ждать в лесу, пока тварь уберется восвояси, если бы на дороге, что тянулась вдоль хлебных нив, не появилась яркая точка. К сожалению, блики мешали рассмотреть подробнее…
    Ее появление заметило и чудовище. А еще мгновением позже Змий с устрашающим ревом понесся к новой жертве, в которой я, хоть и с трудом, сумел распознать витязя в отполированном до зеркального блеска доспехе…
* * *
    Конь витязя встал как вкопанный. Навстречу чудовищу одна за другой свистнули три стрелы. Змий коротко рыкнул, но продолжал атаку. Витязь соскочил на землю, слегка присел, прикрывая себя и спину коня большим овальным щитом, нижний край которого примостил на луку седла. А из-под прикрытия выставил острием вверх длинное копье. Змий дунул пламенем. Болезненно заржал конь. И мгновение позже массивная туша подмяла под себя копье, лошадь и человека. Оглушительный рев и визг смертельно раненного чудовища, вероятно, заставил вздрогнуть всю округу.
    Змий из последних сил замолотил по воздуху крыльями, вздымая клубы пыли, приподнялся чуток над землей и рухнул в нескольких шагах от места схватки. Но и там чудище не угомонилось, а продолжало реветь, скрести лапами землю, бить хвостом, вертеться и плеваться огнем во все стороны. К счастью, силы уже покидали его, поэтому сноп пламени не доставал до того места, где неподвижно лежал витязь.
    Не теряя ни одного мгновения, я запрыгнул в седло и погнал коня к поверженному воину.
    Змееборец лежал придавленный конем, частично прикрытый щитом, один край которого опирался на луку седла, а второй – увяз в земле. К счастью для рыцаря, весь удар свалившейся сверху туши приняли на себя оплавленный щит и конский хребет. Если бы не это, то, судя по состоянию щита и ран лошади, огонь Змия запек бы человека в доспехах, как яйцо в скорлупе, а, упав сверху, его вес довершил бы дело. Зато лошади повезло гораздо меньше. Спина животного удара не выдержала. Конь жалобно косил глазом на людей, но не мог ни шевельнуться, ни заржать.
    Рыцаря освободили из-под груза, и я удобно расположил его на траве рядом с дорогой. А Лукаш опустился рядом на корточки и отклонил забрало, чтобы облегчить дыхание:
    – Интересно, кто же здесь настолько глуп, чтобы попытаться напасть на Змия без оруженосцев?
    – Отвага подобает мужчинам, – вступился я за юного витязя. – Тем более что он победил!
    Лукаш лишь плечом дернул. Мол, такая глупость и обсуждения не требует.
    – Еще нет. Чудовище только ранено и через час полностью выздоровеет. Кроме того, я совершенно не возьму в толк, отчего Змий сразу набросился на добычу, а не дыхнул огнем второй раз. Наверное, молодой и глупый.
    – Не выздоровеет, – проворчал я. – Не успеет…
    Я огляделся и поднял с земли выпавший из рук витязя обоюдоострый меч. Оружие делал настоящий мастер. Полуторный «бастард» плотно лежал в ладони, и благодаря отличной балансировке, казался пушинкой. Таким хоть сутки кряду размахивай, рука не устанет. Куда там сабле Вернигора. Руки-то она славно срубила, спору нет, но супротив Змия не потянет.
    Вблизи Змий не казался слишком страшным. Ничего приятного, но и сверхъестественного тоже. Так мог выглядеть упитанный бык, неожиданно сменивший рогатую морду на огромную змеиную пасть, ноги на медвежьи лапы, нацепивший парочку трехметровых перепончатых крыльев, а удлинившийся и изрядно потолстевший хвост вместо кисточки украсив зловещего вида моргенштерном.
    Рыцарь не промахнулся. Острие копья вошло чудовищу в грудь и на пару вершков торчало со спины, аккурат между крыльями. Что до стрел, то или лучник из рыцаря был не слишком умелый, или кожа Змия отличалась особой прочностью, но всего один обломок древка торчал в его левой передней лапе. Когтистой и мощной.
    – Берегись хвоста! – подсказал вдогонку Лукаш. – Он может немного удлиняться, как хлыст!
    Заметив нового врага, Змий попытался извернуться мордой в мою сторону, чтоб дохнуть пламенем, но сил явно не хватало. И он выжидающе замер.
    Понимая, что добраться до мощной шеи просто так не удастся, я приблизился к нему сбоку, провоцируя удар хвостом. И Змий напал. Если бы он не был ранен, наверное, на этом бы наша схватка и закончилась, но сейчас чудовище действовало медленнее, чем обычно, и я успел не только подсесть под удар, но и со всей силы рубануть снизу по мелькнувшему над головой хвосту.
    «Бастард» рыцаря оказался великолепным оружием. Треть хвоста Змия, увенчанная смертоносным набалдашником, бессильно повисла, подрезанная до половины. Больше чудовищу защищаться было нечем. Оно устрашающе зарычало, последним усилием приподнялось на лапах, но, так и не сделав ни единого шага, повалилось на землю.
    Подступив ближе, но все так же держась чуть сзади, я замахнулся во всю силу и обрушил острое лезвие на шею Змия. И так несколько раз подряд, не обращая внимания на страшный рев, конвульсии и хлещущую во все стороны горячую кровь, пока чудовище не дернулось в последний раз и не околело окончательно.
    – А ты говоришь: «победил», – в голосе Лукаша явственно зазвучали нотки деда Мышаты. – Да не случись нас рядом, рыцарь задохнулся бы в своих доспехах, придавленный конем. Кроме того – нога у него сломана… Скорее всего, Змий отлежался бы и улетел. А если б к тому времени не потерял аппетит, то мог составить себе плотный ужин из двух блюд.
    Пока я добивал Змия, Лукаш, повозившись немного с застежками и завязками, освободил голову витязя от шлема. И сразу стало видно, что это юноша лет двадцати. Очень бледный, без сознания, но живой. Прислушиваясь к едва слышному дыханию находящегося в глубоком обмороке воина, Лукаш попытался привести его в чувство, хлопая ладонями по лицу и растирая уши… Но пока все было напрасно. Даже вылитая на лицо вода не принесла желаемого эффекта, рыцарь не приходил в сознание.
    – Вот напасть, что же нам с тобою делать?
    – Неужели ничему у деда не научился?
    – Научился, – буркнул тот обиженно. – И все, что мог, уже сделал. Только зашиб его Змий очень уж сильно. Странно, что вообще жив остался. Да и я не кудесник… Вот что, надо бы его разоблачить и пустить кровь. Чтоб не загустела. А не поможет и это, повезем в замок. Пусть с ним настоящий лекарь возится. Так что ты лучше не мешай, а раз уж у тебя в руках меч, то добей коня, чтоб не мучилась зря животинка.
    – Хорошо, – хоть мне и не слишком была по нутру работа мясника, но конь и в самом деле страдал напрасно. Да только и пары шагов сделать не успел, как послышался топот множества копыт и из-за холма вынесся отряд конницы.
    – А ты беспокоился, что дите без няньки гуляет, – настороженно проговорил я, зная уже из приобретенного опыта, что здешние норовят «сначала рядить, а потом судить». – Вон сколько тетушек и дядек поспешает…
    Всадники, в свою очередь, тоже заметили нас. И увиденное, похоже, им не слишком понравилось, потому что они заорали что-то непонятное из-за расстояния, но вполне угрожающее, и пустили коней вскачь.
    – Интересно, они всех так радостно приветствуют, или нам выпала особенная честь?
    Я вернулся к рыцарю и положил рядом его меч. Интуиция подсказывала мне, что иные, слишком впечатлительные натуры, увидев оружие в руках у незнакомца, стреляют быстрее, чем думают. Мысль была не совсем правильная, что-то в ней кольнуло, но для более углубленных раздумий времени не оставалось.
    Отряд конницы разделился. Несколько всадников гнало коней к нам, остальные заложили дугу, отрезая путь к лесу. А впереди тех, кто несся напрямик, выделялся рыцарь в черных латах и белым пером на шлеме. Я мог бы попробовать помериться с ним силами, но даже, если и удастся одолеть эдакого бугая, вряд ли остальные воины станут безучастно взирать на исход поединка. Мигом нашпигуют стрелами… Поэтому оставалось ждать и надеяться, что в этот раз, прежде чем в темницу тащить, хоть имя спросят.
    – Вот и Зеленые Вепри пожаловали. Которым мы везем весть от баронеты! – заметил Лукаш. – Черный рыцарь – это, видимо, сам Ставр! О его силе крестьяне, когда зерно привозят, каждый раз новые байки рассказывают. Трудно ошибиться. Едва ли где найдется еще такой здоровяк. Правда, я слышал, что после смерти графа Ставр больше хозяйством занят. Как старший… – Лукаш взглянул на лежащего без сознания рыцаря. – И в этом случае мы пытались помочь Любомиру. Третьему из братьев. Потому как средний Вепрь – Вышемир, больше к учению склонен, нежели к ратному делу. Есть у них и сестра – Весняна, но о ней мало рассказывали.
    Тем временем Вепри взяли нас в кольцо.
    – Кто вы такие и что здесь произошло? – воскликнул Ставр, поднимая забрало. Но ответа дожидаться не стал, а продолжил спрашивать: – Что с Любомиром? Тяжело ранен?! Вышемир, посмотри брата!
    Высокий, сутулый мужчина в длинной черной хламиде с отброшенным за спину капюшоном уже и сам спешил к раненому. Потирая на ходу ладони, будто в предчувствии давно ожидаемого наслаждения.
    «Вепрь средний… – догадался я. – Тот, что больше книжник, чем воин. Значит, и в лекарском деле понимание имеет. Только чего он так радуется? Родной брат без сознания лежит, а этот весел, словно на дармовую пьянку попал».
    А рыцарь тем временем уже снял шлем и, демонстрируя пышный, слегка посеребренный смоляной чуб, длинные обвислые усы и густую бороду, спросил:
    – Я – Ставр, граф Зеленый Вепрь. Что вы за люди и что на наших землях делаете?
    – Здравствуйте и вы, господин граф! – поспешил ответить внук мельника, прежде чем я собрался с мыслями. – Скоморохи мы. Игорь – кулачный боец, а я тяжести берусь подымать или на руку бороться.
    – Что здесь случилось?
    – Рыцарь пострадал в битве со Змием, – взялся объяснять Лукаш. – Мы поспели только, чтоб успеть добить чудовище и помочь раненому. Господин виконт надел его на копье так ловко, что Змий уже почти подыхал. Так что нашей заслуги тут нет. Вся честь за победу принадлежит молодому рыцарю.
    – Как он? – тут же поинтересовался Ставр.
    – Жить будет, – отозвался Вышемир. – Этот малец, – уверенно указывая на Лукаша, – хорошо потрудился, удержал. Мне не совсем понятен метод целительства, но сработано надежно. Пара минут, и Любомир сам очнется. Нога тоже срастется. Недельку полежит, и как новый будет…
    – Вы поступили храбро и достойно, – смягчаясь, пробасил Ставр. – Будьте моими гостями. С развлечениями у нас в Зеленце последнее время довольно скудно. Вся ваша братия в Турин перебралась, поэтому имеете возможность хорошо заработать.
    – Благодарствуем. Охотно… – начал было кланяться Лукаш, но я, по какому-то наитию, шагнул вперед. – Непременно воспользуемся вашим приглашением, тем более что должны передать известие графини Звениславе от баронеты Дубров.
    – Вот как, – удивился Ставр и вопросительно посмотрел на меня. – Так вы прямиком из Дуброва? Хорошо. Если сообщение срочное, я дам вам сопровождающих и скачите в замок.
    – Ничего такого, что не могло бы подождать, пока виконт очнется. Тем более он уже приходит в себя.
    Юный рыцарь и в самом деле пытался сесть. Но сил хватило только приподняться, опираясь на локоть.
    Некоторое время рыцарь мутным взглядом обводил все вокруг и не мог понять – где он? Как здесь очутился? Где его конь, оружие?… Что здесь делает Вышемир?
    Любомир не сдержался от брезгливой гримасы, когда тот наклонился к нему слишком низко. Среднего брата он недолюбливал за льстивость и тщательно скрываемую подлость натуры. И что, невзирая на благородное происхождение, тот пристал к касте хранителей, даже сумел достичь третьего ранга, и с высоты постигнутой мудрости относился к младшему брату как к безмозглому балбесу, способному только махать мечом и морочить головы девицам. Соответственно, такое неожиданное беспокойство могло свидетельствовать лишь о его плачевном состоянии. О чем Любомир и сам мог утверждать со всем основанием: мышцы тела болели так, как будто по нему пробежалось стадо бешеных коров. Голов в двести… Со стопудовым бугаем впереди. Особенно правая нога…
    – Ну, наконец! – укоризненно прогудел густой бас, который невозможно спутать, и над младшим братом навис Ставр. – Зачем же так рисковать? – И тут же продолжил другим тоном: – Но герой. Самостоятельно свалить Змия, не миску пирожков стрескать…
    – Здоровый был, правда? – по-мальчишески задорно спросил Любомир. – А вы как тут?
    – Когда дозор на башне известил о Змие, я прихватил десяток лучников и поторопился сюда. Выгула для стада тут нет, значит – охотился на людей. Гонца, бортников, а то и на купеческий обоз.
    – А это я.
    – Не совсем. Сначала ему понравились странствующие скоморохи. Это потом ты его привлек.
    – Не зря рисковал, – удовлетворенно вздохнул юный рыцарь. – Людей спасал.
    – Можно, конечно, и так сказать, – подпустил ехидную нотку в разговор Вышемир. – Но, если б эти люди не освободили тебя из-под тяжести собственной лошади, ты бы уже задохнулся под ее весом. Кроме того, они же и добили Змия. Так что еще неизвестно, кто кого спасал, мой непоседливый брат. По меньшей мере, спасибо можешь им сказать с полным на то основанием, – произнеся всю эту тираду, Вышемир впервые пристальнее взглянул по очереди на обоих скоморохов и вдруг смертельно побледнел. Правда, тут же взял себя в руки и отвернулся, чтобы никто не заметил его испуга.
    – Неблагодарность более свойственна средней ветви рода Зеленых Вепрей, – встряхнул головой и поморщился виконт. – Я же очень признателен за помощь, и при случае отвечу тем же!
    – Ссору оставим на потом, – мигом вмешался между братьев Ставр. – Скажи-ка лучше, как себя чувствуешь? На коне удержишься? Или подождем еще немного?
    – Терпимо… После празднования Весенней ярмарки бывало хуже, – отделался шуткой тот. – Особенно если вспомнить утреннюю речь матери.
    Очевидно, пресловутую речь помнили все трое братьев, потому что Ставр оглушительно захохотал, а Вышемир сделал такое лицо, будто разжевал полный рот терновых плодов.
    – Тогда полезай в седло, и будем двигаться. Чего здесь торчать? Змия и без нас разделают… Молодец Любомир, великолепные доспехи со временем получатся. Хлопотное это дело, дубить его шкуру. Но результат того стоит. Еще как стоит. Кстати, чуть не забыл, я так понимаю, Игорь, что это именно ты добил чудовище?
    – Да, – не стал я отпираться от очевидного.
    – Тогда тебе тоже принадлежит часть туши. Возьмешь деньгами, или как?
    – Мне б желчи мерку, – вспомнил я заказ Мышаты.
    – Добро, – кивнул Ставр. – Желчь твоя. Что еще?
    Лукаш молчал, и я неопределенно пожал плечами.
    – Значит, на том и порешим. Остальное получишь золотом, когда тушу разделают и взвесят. Ну, чего глазами хлопаете?! – прикрикнул на воинов. – Берите виконта на плащи и везите в замок. Или подождем заката?
    При упоминании темного времени суток ратники моментально ожили. Видимо, и тут народ ночью предпочитал сидеть дома.

Глава 7

    Барон Владивой стоял на мокрой после ночного дождя обзорной площадке донжона, опираясь локтями на невысокий, чуть выше пояса, но достаточно широкий зубец, и хмуро наблюдал за тем, как вечернее солнце неохотно тонет в дебрях леса. За годы, прошедшие после Моровицы, запустение невозбранно поглотило когда-то любовно обихоженные людьми дома, нивы и пастбища.
    Отсюда открывался прекрасный вид на дикий хребет, прозванный Проходом из-за единственного, достаточно широкого ущелья, пригодного для сносного проезда купеческих караванов. Собственно, по просьбе и за деньги купцов, дабы оградить их от опасностей, непременно сопутствующих в столь тяжелом, но важном для всего королевства труде, и была сотни лет тому назад возведена сторожевая башня Дуброва и выставлен постоянный пост. Заодно Зелен-Лог прикрыл свое мягкое брюхо от неистовых харцызов.
    Со временем строившие башню и несшие караульную службу ратники, как водится, обзавелись женами и детьми. Нуждающееся в ремонте оружие и прочий реманент привлекли кузнеца со всем выводком. Срубили рядом дома и крестьяне, которые решили, что под боком у вооруженного отряда жить спокойнее, нежели самим отбиваться от наскоков лихих людей… Да и выращенное зерно, овощи и мясо не надо никуда возить на продажу. Полсотни ратников и их кони сметут все, успевай только поворачиваться… Так и возникло само селение, разросшееся со временем до городка на несколько тысяч душ. Вот только теперь, даже спустя полсотни лет после Моровицы, все еще слишком много домов в округе пустует и ветшает. Барон делает все, чтоб удержать и крепость, и городишко в надлежащем состоянии. Привечает каждого, желающего поселиться в Дуброве. Порой закрывая глаза на темное прошлое, лишь бы здесь человек жил достойно и не нарушал покоя.
    В эту минуту Владивой супил брови и напускал вид крайнего раздражения, но мимолетная улыбка, блуждающая на его губах, сводила на нет все попытки барона играть роль скорбящего вдовца и отца, обеспокоенного судьбой пропавшей падчерицы.
    Да и с чего было ему печалиться, если все шло к тому, что Большому совету придется разрешить ему основать новую династию. А значит, замок Дубров станет его собственностью до тех пор, пока на смертном одре он не передаст венец старшей дочери.
    Владивой окинул взглядом замковую площадь, дома, предместья. И в который раз нашел подтверждение своим мыслям. Его пристальный глаз подмечал и некоторое запустение, и отсутствие дозорных на стенах, объясняющееся банальной нехваткой людей. Треклятая Моровица прошлась хоть и зазубренной, но очень уж острой косой по всему краю, слишком многих унося с собой и слишком мало оставляя при жизни. До сих пор женщины не успевают восполнить утраты… Но, с другой стороны, это проклятие принесло и благо – ведь врагов тоже почти не стало, вот и опасаться особенно некого.
    Единственное войско, способное потревожить королевство Зелен-Лог, – это степняки. Но среди харцызов пока еще не было Хана, который сумел бы собрать в единый кулак разудалую вольницу. А пока их разрозненные ватаги, до полусотни сабель, время от времени вихрем проносившиеся по Пограничью в поисках легкой наживы и столь же быстро исчезавшие в Заскалье, не слишком беспокоили. Тем более что в замок, где их поджидали три сотни вооруженных ратников и городское ополчение, они и близко не потыкались. Основной добычей шаек в основном становились неосмотрительные путники и жители хуторов. Разве кто из новичков хотел продемонстрировать товариществу свою удаль и норовил умыкнуть доброго коня или хорошенькую девицу. Змии и то приносили больше урона, если им удавалось застать скот на выпасе.
    Сколько раз уже Владивой, поглядывая в сторону гор, думал над тем, что мог бы собрать отряд и попробовать уничтожить гнездовье чудовищ. Ведь того рыцаря, который смог бы этого свершить, ждала вечная слава и прочие почести. Да все как-то руки не доходили. Зато теперь… Когда все идет к тому, что он станет владельцем замка Дубров, можно будет вернуться и к этим мечтам.
    Бич южных земель, огнедышащие крылатые бестии появились в дни хаоса, наступившие после Армагеддона. Заняли Проход, и с тех пор без их соизволения никому не было позволено преодолевать южную границу. А пропускали туда и обратно они людей сообразно собственному разумению. Одних испепеляли огнем, не дав даже приблизиться к Проходу. С иных брали дань животными. А на третьих вообще не обращали внимания, хоть за хвост дергай. И совершенно не имело значения, одинокий путник или вооруженный отряд вступал на дорогу, ведущую в Степь. При этом с харцызами, шастающими туда и обратно, Змии поддерживали что-то сродни добрососедских отношений, время от времени наведываясь в Кара-Кермен за гостинцем и всегда получая столько мяса, сколько могли унести. Странно, но, со слов привеченных в замке отступников и сбежавших из харцызского плена, барон знал, что бестии никогда не питаются на глазах людей. Убьют – запросто, а жрать не станут.
    – Дивны твои деяния, Создатель… – пробормотал он себе в усы, возвращаясь мыслями к более насущному. – Что-то погоня задерживается? Пора б уже возвращаться.
    И будто в ответ на его слова на замковое подворье влетел отряд конницы, и Калита, перемолвившись со стражником, бросился бегом к дверям донжона. А еще через некоторое время его сапоги загрохотали по лестнице и на смотровую площадку выбежал сам есаул.
    – Рассказывай, – предвкушая приятную новость, бросил ему Владивой. – Поймали беглянку?
    – Не гневайся, господин барон, но ни бежавшего харцыза с товарищем, ни падчерицы твоей мы найти не смогли. Словно сквозь землю провалились!
    Есаул вытер рукавом потное и заляпанное грязью лицо.
    – Что сие означает? – Ожидающий других слов, Владивой как-то даже не воспринял услышанное. – Как это, не нашли? У нас в округе что, так много мест, куда беглецы могут спрятаться? Не в лес же они полезли ночью-то?!
    – По всем дорогам разосланы отряды. Каждый проскакал верст пятнадцать. Нет их нигде, господин. Кривица было заприметил, что подались они в сторону мельницы. Кинулись следом, но след обрывается еще до Опупения. Словно Змии их сожрали!
    – А может, действительно – Змии? Говорят, пролетал вчера один, ближе к утру.
    – Один никак не мог сожрать троих лошадей, людей и при этом совершенно не оставить следов. Да там кровищи было бы столько, что никакому ливню не смыть. – Калита отрицательно покивал головой. – Нет, господин барон… Это не Змии.
    – Куда ж они тогда, по-твоему, подевались? На мельницу, надеюсь, заглянуть догадались?
    – Заглянули. Нет там никого. А Мышата сказывал, что намедни видел небольшую ватагу харцызов. Около дюжины сабель. Думаю, что именно к ним и спровадили баронету беглые.
    – Это что же получается? – поразился Владивой. – Отпущенный тобой скоморох действительно был лазутчиком разбойников? И мы сами вручили ему Анжелину? Да, ничего не скажешь, есаул, хитроумный план. Или ты сразу узнал своих бывших товарищей и решил им подыграть? Чтоб старые прегрешения загладить? А? Ну, признавайся…
    От такого предположения Калита сначала побледнел, а потом бухнулся на колени.
    – Жизнью клянусь, господин барон, и в помыслах ничего такого не было. Я ж того скомороха и в глаза не видывал. Вместе с Нечаем они из Опупения приехали. А с пацаненком Кривица разговаривал. Само собой так повернулось. А, может, они сами невзначай в руки длинночубых попались? Эх, кабы не спешка, можно было все умнее сделать. Не с пришлыми парнями ее отправлять, а самому с Кривицей взять девку, да и отвезти в надежное место. А после, как все поутихнет, вы бы решили, что с ней дальше делать. Как же я мог так ошибиться? Ведь уверен был, что эти скоморохи простодушнее дитяти!.. И Кривица уверял, что малой ни одного условного жеста не знал?… Неужели так умело прикидывался? Надо Нечая взять на спрос! Не было ли у них изначально какого умысла?
    – Ладно, не горячись, есаул. – Владивой неожиданно улыбнулся и облегченно вздохнул: – Это судьба вмешалась. И кто ведает, может, оно и к лучшему, что не пришлось мне брать на душу жизнь падчерицы. Зато я с искренней горечью смогу сообщить королеве о горе, которое постигло мою семью. О смерти баронессы Катаржины, и о похищении баронеты Анжелины… Как и о том, что все предпринятые нами поиски, к огромному сожалению, оказались тщетны.
    Барон сделал паузу и, с прищуром взглянув на есаула, продолжил:
    – И кажется мне, что никто не справится лучше тебя и Кривицы с доставкой этой новости в Турин.
    От слов барона Калита только икнул. Больше чем в Турине ему не хотелось очутиться разве что в пределах Кара-Кермена. И, словно прочитав его мысли, Владивой прибавил успокоительно:
    – Конечно, придется приодеться, как подобает случаю, чтобы, упаси Создатель, тебя и побратима случайно за разбойников не приняли. А то вдруг окажетесь на кого-то похожими? Мало ли что в жизни случается… Не волнуйся, в этом – помогу. Людей с гербом «расщепленного молнией дуба» никто не посмеет задержать без веских оснований. А в остальном – сам сообразишь, как выкрутиться. Не вчера родился… Лишний раз перед глазами у стражи не мелькайте, и все обойдется. Денег дам… Ну, подумай головой, есаул, кому еще, если не вам двоим, я могу довериться? Вдруг Беляна не поверит письму и прикажет допросить гонцов с пристрастием? А вы и на дыбе все подтвердите, поскольку за свои жизни бороться будете. Шучу… – улыбнулся барон, увидев, как побледнел Калита. – Никто не станет подвергать сомнению правдивость моих слов. Но все же помните, что дело выглядит подозрительно. И потому, чтобы не попасть в руки королевских дознавателей, сами помалкивайте, а в столице ведите себя, как надлежит верным слугам, удрученным господским горем. Ведь в Дуброве, помимо прочего, еще и по старой баронессе траур объявлен! И не горничная девка пропала – баронета! Все, на этом разговор закончен!
    Владивой вдруг понял, что почти уговаривает есаула.
    – Надеюсь, приказ мой ясен?! Иди, готовься в дорогу. Медлить не стоит… За письмом зайдешь утром. И помни, что ваша с Кривицей жизнь с одного боку в моих руках, а с другого – на кончике ваших же языков. Но, если сумеете подтвердить мои слова, чтобы никто и на мгновение не засомневался, что так все и происходило, заживете с побратимом в Дуброве лучше, чем сами придумать сможете. За Кривицей корчму с его сдобной «гусыней» запишу и деньжат на новоселье подкину, а о том, что люди говорят, забуду и другим закажу. А тебе, Калита… Сам придумаешь, что попросить… Уверен – не продешевишь. Все, ступай, оставь меня. Надо подумать, как лучше новости изложить.
    Когда Владивой принимал решение, переубедить его было невозможно. Есаул поклонился и затопал вниз по лестнице. В конце концов, сколь веревочке ни виться, а в стенку лбом упрешься. Коль не отвернул Громовержец от них с Кривицей свой лик, может, и вывезет кривая… Зато как одноглазый обрадуется награде, когда узнает…
    Говоря, что он должен подумать, как написать королеве, Владивой лукавил. Текст «скорбного» письма уже давно сложился в голове барона. Осталось только записать его слово в слово.
    «Низкий поклон нашей госпоже и венценосной сестре Беляне!
    На двадцать седьмой день месяца Травостоя со слезами на глазах вынужден известить Ваше Величество об ужасном горе, которое постигло Дубров дважды.
    В ночь с двадцать пятого на двадцать шестой день после продолжительной болезни умерла баронесса Катаржина, которая не поднималась с ложа уже почти полгода. Умерла без мучений, отойдя от нас во сне и не приходя в память…
    А на следующий день случилась трагедия, затмившая смерть баронессы.
    В то время как все мои помыслы, равно как и мысли верной дворни, были наполнены скорбью по поводу смерти баронессы, двое харцызов похитили наследную баронету Анжелину.
    Думая, что наша дочь, желая в скорби уединиться, закрылась в личных апартаментах, и уважая ее чувства, никто не тревожил баронету. И только после того, как она не вышла к прощанию с телом покойной, мы обеспокоились.
    Обнаруженные следы свидетельствовали, что, по неведомым нам причинам, баронета сама спустилась в подземелье, где содержался пленный харцыз. Что произошло там, неизвестно, но темницу оба покинули через подземный ход, о котором могла знать лишь баронета. Считаю, что харцыз сумел каким-то образом запугать девушку и заставить ее выйти вместе с ним из замка.
    Снаряженная погоня ничего не дала из-за ливня, который начался вечером и к полуночи смыл все следы. Но следопытам удалось установить, что в лесу лазутчика поджидала небольшая ватага. Дальнейшие поиски результата не принесли. Харцызы вместе с пленницей успели перебраться за Проход.
    Желая любой ценой освободить баронету, я отправил в Заскалье доверенных слуг, которые должны найти в Кара-Кермене Анжелину и выкупить ее. Но в этом приходится уповать лишь на милость Создателя.
    Написано в замке Дубров рукой Вашего покорного слуги, барона Владивоя.
    P. S. Прошу прощения за неряшливость. Пятна на пергаменте, это мои слезы, пролитые за упокой души моей жены, баронессы Катаржины, и от бессилия что-либо изменить в судьбе дочери моего брата».
    Если Владивой и взгрустнул маленько, то лишь потому, что в планы барона не входило подарить падчерицу харцызам. Владивой не отказался бы от возможности продержать девушку под замком на одном из дальних хуторов. Барон еще раз угрюмо усмехнулся собственным мыслям и неспешно двинулся в трапезную.
    Как подло устроен мир! Да если бы полгода назад кто-то осмелился сказать, что он сможет подумать о подобном злодействе, Владивой собственноручно зарубил бы наглеца на месте. А теперь? Если уж быть до конца правдивым, то он вспыльчив, упрям, скор на расправу, но ведь негодяем не был. Что же изменилось? Обстоятельства… Пойманный в капкан зверь отгрызает собственную лапу для сохранения жизни. Вот и ему приходится поступать так же. И от того, что вместо лапы надо убрать другого человека, легче не становится.
    Владивой вдруг так отчетливо увидел перед собой лицо покойного брата, что весь взмок и, задыхаясь, остервенело рванул ворот камзола на груди. И с накатывающей злобой прошипел:
    – Она сама виновата! Я ж еще не стар. И стал бы Анжелине любящим мужем. Жили б вместе, душа в душу… Извини, брат, но слишком уж дичилась меня твоя дочь. Я не смог бы ее убедить по-хорошему… – сказал и почувствовал облегчение. Будто и впрямь покойный услышал его слова и понял. Не простил, но понял. Он ведь сам был бароном и знал, что часто приходится поступать не так, как хочется, а как надо. И от понимания этого Владивой успокоился окончательно.
    Наверно, не надо было мудрить, а согласиться на план старого отступника? Глядишь, птичка уже трепыхалась бы в клетке. Барон очень сомневался, что сумел бы урезонить строптивую барышню и отвести ее под венец. Но даже смерть была бы не в пример лучше той судьбы, что ожидала Анжелину… Во всем Зелен-Логе не было дома или хижины, где б и мал и стар не знали, какой ад предстояло пережить девушке, попавшей в Кара-Кермен. И тем ужаснее была ее участь, чем красивее пленница…
    Но человек может лишь подтолкнуть камень судьбы, а по какому склону ему катиться и каких размеров вызвать лавину, предугадать невозможно. Нельзя быть даже уверенным в том, что он окажется у подножья горы, а не наоборот…

Глава 8

    Единственная дорога, по которой можно было ехать, не забредая в созревающие посевы, извивалась узкой, в пять-шесть шагов, лентой с запада на северо-восток. А вдали, там, где она выбегала на берег полноводной, с большими плавнями реки, в окружении сотни разнообразных каменных и деревянных домов взметнулся ввысь нарядный замок, опоясанный отвесными стенами в виде шестиугольника.
    Всю долину между лесом и замком на несколько миль вокруг занимали хлебные поля и виноградники. А на западном берегу к реке жались сенокосы и пастбища, будто искали у людей защиты от угрюмой чащи… Мрачные, могучие деревья вздымались темной суровой стеной сразу же за луговой полосой, затопив бескрайним морем все, вплоть до горизонта. От этого строения казались случайной шелухой, подхваченной весенним паводком.
    Начинало смеркаться, и людей на полях уже не было. Женщины в основном хозяйничали возле хат в предместье. Из отдаленных пастбищ пастухи гнали большой гурт коров и овец, а несколько здоровенных псов степенно вышагивали вместе со своими хозяевами и только временами бросались завернуть в стадо отбившуюся скотину. На реке кричали встревоженные чем-то гуси, и доносился перезвон железа в кузне.
    Чем ближе подъезжали к крепости, тем заметнее становилось, какие у нее мощные стены, какой широкий оборонный ров, наполняющийся водой из реки, как высоко вздымаются угловые башни. Над детинцем, на высоком шпиле, реяло на ветру зеленое полотнище, на котором вблизи удалось разглядеть вышитого серебром могучего секача, вепря-одиночку.
    Хозяева замка не пожалели ни времени, ни труда, ни денег ради безопасности. Даже неискушенному взгляду становилось понятно, что, имея достаточно запасов, за этими стенами можно не бояться осады очень большого войска.
    Ворота тоже были сделаны не кое-как. Просвет в толстенных трехметровых стенах закрывался двумя массивными, окованными железом створками, которые запирались толстыми брусьями. А с внешней стороны, при необходимости, могла мгновенно упасть тяжелая решетка, чтобы отрезать атакующий отряд от главных сил.
    В отличие от Дубровского замка тут, в Зеленце, всюду чувствовалось присутствие рачительной владетельницы. Просторный замковый двор был вымощен плотно подогнанными каменными плитами, а щели между ними выполоты и затерты глиной. Стены всех зданий аккуратно выбелены известью, всюду чисто и подметено. А в вечернем воздухе витали ароматы мясной похлебки, горького дымка и свежескошенного сена.
    Сам детинец выдавался в центре крепости отдельным сооружением. А его окна, больше похожие на бойницы, начинались на высоте четырех метров. И единственные двери, к которым вела достаточно крутая и не особенно широкая каменная лестница, были едва не массивнее въездных ворот.
    Все это можно было еще долго разглядывать, но слуги уже взяли коней под уздцы, и все спешились.
    – Желаешь лично передать графине слова баронеты или доверишь их мне? – поинтересовался у меня Ставр, жестом отпуская слуг и ратников. Младшего Вепря в сопровождении Вышемира унесли еще раньше, и рядом с лестницей, ведущей в детинец, кроме нас двоих, остался только переминающийся с ноги на ногу Лукаш.
    – Никаких распоряжений по этому поводу баронета не давала, – ответил я покладисто. – Поступим так, как будет угодно господину графу.
    – Чужих ушей здесь нет, – немного подумав, решил Ставр. – Скажи, о чем речь, а там я сам решу: тревожить графиню или нет.
    – Во-первых, намедни умерла баронесса Катаржина. А во-вторых…
    – Что?! – вскричал Ставр. – Тетушка Катаржина умерла? Подожди, думаю, матушка должна об этом узнать из первых уст! Следуй за мной, гонец.
    Ставр обращался исключительно ко мне, воспринимая Лукаша не то за слугу, не то за подростка, обязанного подчиняться старшим. Я взглянул на товарища и уже хотел поправить рыцаря, но Лукаш поспешно дернул меня за рукав и прошептал:
    – Не надо, я лучше тут, во дворе, побуду. Мне палаты без надобности. А ты и сам неплохо справляешься…
    – Матушка не слишком требовательна в проявлениях этикета, – даже не заметил короткой заминки Ставр. – Но все ж помни, скоморох, что не на ярмарочной площади находишься.
    Сказав все это, Ставр стал подниматься вверх по лестнице.
    За входными дверями оказался узкий коридорчик, которым можно было пройти лишь по одному, и только потом отворялись еще одни дверцы, в которые иначе чем согнувшись войти было просто невозможно… В случае нападения защитникам замка достаточно было стать по обеим сторонам дверей и рубить подставленные шеи. Четверо мечников, усиленных несколькими копьеносцами и десятком лучников, легко могли оборонять вход в зал от целого отряда. Даже закованных в броню рыцарей…
    Эти дверцы вели в гридницу, занимавшую добрую половину детинца. Посередине глухой стены, над камином, на толстых цепях с потолка свисал парадный герб семьи, тускло освещенный двумя канделябрами, рассчитанными на три дюжины свечей каждый. Но горело их в настоящий момент не больше десятка. Однако и при таком скупом освещении я сумел разглядеть серебряного вепря на зеленом поле.
    Вдоль всех четырех стен, на уровне окон тянулась галерея, удобная для лучников. Галерею поддерживало двенадцать каменных колонн, метра четыре в высоту. Еще шесть таких же, но значительно более высоких поддерживали купол кровли.
    В нескольких шагах от входа начинался невысокий помост. На нем, ближе к камину, стоял Т-образный стол, душ на сто, обставленный крепкими креслами, хотя и грубой работы. Стол был уже накрыт для ужина, и проворные служанки расставляли последние подносы с едой. Похоже, здесь было заведено ужинать вместе со всеми обитателями замка, потому что огромный трапезный зал постепенно заполнялся шумной толпой разночинного люда и стал вроде даже немного тесным, а так много дворян не могло жить в столь небольшом городке. И пока все расседались по своим местам, я получил возможность разглядеть вблизи графиню Звениславу.
    Госпоже замка никак не могло быть больше пятидесяти. Потому что, невзирая на строгость черт, ее правильной формы лицо, с полными, будто налитыми вишневым соком устами, зеленые, с карими блестками глаза еще хранили свежесть, присущую лишь молодым или тучным людям. Одета графиня была в опрятное бледно-синее платье, украшенное единственной серебряной розой на левом плече. Парадно во всем наряде выглядела только легкая парчовая накидка, что полностью покрывала ее пышные волосы.
    Стараясь не высовываться вперед, я поклонился вместе со всеми, но графиня даже не заметила меня, не сводя сурового взгляда со Ставра.
    – Что ж, граф, поведайте нам, почем нынче пуд мяса Змия? – насмешливо поинтересовалась она. – И почему я не вижу Любомира? Что с ним?
    Ставр слегка поклонился.
    – Не стоит сердиться на Любомира, матушка, – заступился он за брата. – Убить Змия трудная задача, не каждому рыцарю по силам. Тем более самостоятельно… Повезло еще, что лишь переломом отделался.
    – А я о чем? – возмутилась графиня. – Удача постоянный спутник храбреца. Беда в том, что однажды она может отвлечься, и одним героем станет меньше. А с меня достаточно бессмысленной, хотя и не подобает так о покойнике, смерти вашего отца! И мы еще вернемся к этому разговору, – пообещала она в завершение тоном, который ничего хорошего не предвещал молодому рыцарю, и поинтересовалась: – А теперь, будь любезен, объяснить, что это за человек в одежде харцыза прячется за твоей спиной?
    – Гонец из замка Дубров, – поспешил объявить Ставр. – Именно на него напал Змий, которого убил Любомир.
    Я выступил вперед.
    – Госпожа графиня, я не гонец, но именно мне назначено сообщить вам, что баронесса Катаржина умерла. И это печальное известие еще не самое важное из того, что я обязался передать вам…
    Я уважительно поклонился, переждал тихий шепоток, быстро пронесшийся среди слуг и прочей дворни, и продолжил:
    – Госпожа графиня, баронета Анжелина моими устами извещает о том, что после смерти ее матери барон Владивой затеял крамолу, направленную против чести и жизни баронеты. Поэтому баронета была вынуждена бежать из собственного замка и спрятаться. Баронета Анжелина просит вас оказать ей помощь по восстановлению ее законных прав на графский венок. А также – для возвращения наследных владений и надлежащего наказания узурпатора. Просит как родственницу и как равную ей по чину дворянку Зелен-Лога.
    Я произносил слова громко и внятно. Настолько отчетливо, что последнюю фразу уже договаривал в полной тишине. Потому что все присутствующие в гриднице поняли, какая следом за этими новостями на Зеленецкий замок надвигается беда. Конечно, поход малой дружины – это еще не Война, и все же опять засверкают клинки, вспаривая живую плоть. В селениях появятся молодые мужчины, украшенные свежими шрамами, и обездоленные калеки, а бабушки будут рассказывать внукам страшные истории.
    Дослушав до конца известие, графиня поднялась из-за стола и сурово произнесла:
    – Я услышала тебя, гонец! Скажи, сейчас, сию минуту, жизни и чести баронеты что-либо угрожает?
    – Нет, госпожа графиня. Баронета Анжелина находится в безопасном месте, где ее никто не найдет, а потому в ближайшее время ей ничего не угрожает.
    – Хорошо! – облегчение явно доминировало в ее интонациях. – Сейчас же, не мешкая, уведомить Владивоя голубиной почтой о том, что замысел его раскрыт. Уверена, это удержит барона от опрометчивых поступков. Ставр, готовься в поход. Завтра и выступишь. Гонец, ты исполнил, что должен. Присоединяйся к трапезе. Будь нашим гостем.
    – Спасибо, госпожа графиня, – я еще раз поклонился. – Но, если в этом нет урона гостеприимству дома Зеленых Вепрей, с вашего позволения, я хотел бы умыться с дороги и… лечь спать.
    Есть хотелось так, что требовательное урчание моего живота мог не услышать только глухой, но при одной только мысли, что придется делить трапезу со всей этой, безудержно галдящей толпой, мне становилось дурно. Слишком резким оказался переход от лесного затворничества до многолюдья.
    – Пусть будет так, – графиня все еще придерживалась официального тона, но видно было, что эта часть разговора уже позади. – Ты наш гость и волен поступать по своему разумению. Подтверди только, что Анжелина в безопасности.
    – Клянусь честью, госпожа графиня. Лучше она могла бы чувствовать себя только рядом с вами.
    Странно, но вместо того, чтоб успокоиться, графиня как-то странно и очень пристально взглянула на меня. Всего лишь за несколько секунд в ее глазах недоумение сменилось удивлением, а потом подозрением. Хотя, вполне возможно, что все это почудилось мне из-за скудного и мерцающего света, которые давали свечи и факелы.
    А мгновением позже, повинуясь ее жесту, Ставр подхватил меня под руку и почти силком потащил куда-то за собой, приговаривая при этом:
    – Отдыхать так отдыхать… Твой юный друг уже сыт, чуть пьян и завалился спать без задних ног на сеновале над конюшней. Не хотел далеко от лошадей уходить. Сказал, они к стойлу не привычные, пусть хоть дух знакомый чуют. Если б на ночь не выставлялся караул и не опускалась решетка, я подумал бы, что вы удрать собираетесь. Ха-ха-ха! – засмеялся граф. – Ну, вот мы и пришли, заходи, гостем будешь… – С этими словами Ставр открыл какую-то совершенно незаметную в стене дверцу, пропустил меня внутрь и зашел следом.
    Я удивленно огляделся, потому что эта комната походила больше на покинутую не так давно темницу Дубровского замка, нежели на гостевую комнату или опочивальню. Даже для оч-чень нежданных гостей.
    Тот же деревянный лежак с зажимами, те же устрашающего вида орудия пыток на стенах, похожий на гроб, ящик. Только все какое-то пыльное, затянутое паутиной, не обжитое, что ли, если можно так выразиться про допросную комнату. Даже от камина тянуло сыростью и плесенью, словно огонь в нем не разводили уже как минимум несколько лет.
    – Тут нас не потревожат, – жестом заботливого хозяина обвел странное помещение граф. – Присаживайся, где удобнее, и не удивляйся. Извини, Игорь, но слишком много вопросов вокруг тебя образовалось и – слишком мало ответов. Так что ничего не поделаешь, но пока мы с тобой в дружеской или какой иной, на твое усмотрение… – он сделал весомую паузу, – беседе не наведем ясность, из этой комнаты ты не выйдешь. Если всему виной моя чрезмерная мнительность и ты чист в своих помыслах и деяниях – извинюсь. Ну, а подтвердятся сомнения – не обессудь, повесим.
    – Видать, планида у меня такая, – вздохнул я, устраиваясь на каком-то ящике, больше похожем на гроб, – ночи в темницах коротать. Спрашивай, Ставр… Только у меня просьба будет, можно?
    – Конечно, мы же с тобой пока не враги. И совсем не обязательно должны такими становиться.
    – Спасибо. Я так понимаю, что наша беседа затянется, и спать мне не придется вовсе. Так нельзя ли хотя б умыться и перекусить?
    – Это даже и не просьба, – почти обиделся Ставр. – Сейчас все принесут. Я ведь и сам еще не ужинал.
    Как раз в этот миг в дверь комнаты негромко постучали.
    – Вот и угощение, – граф посторонился, пропуская внутрь двух слуг с ведром воды и принадлежностями для умывания. Те немного замешкались, соображая, куда все поставить, потом примостили таз на деревянном топчане и посторонились. Свое удивление они либо удачно прятали, либо подобные причуды хозяина были не вновь.
    Я, поспешно сбросив с себя кафтан и рубаху, с удовольствием заплескался в теплой, чуть пахнущей мятой воде. Умывшись и вытершись насухо куском мягкой выбеленной ткани, потянулся было за своей одеждой, но вместо нее на лаве лежал другой костюм.
    – Не думаю, что после умывания приятно одевать грязные тряпки. От них за версту разит кровью и потом… – ответил на мой невысказанный вопрос Ставр и махнул слугам. – Уносите.
    И едва те успели выйти за дверь, как она вновь отворилась, на сей раз впуская в пыточную парочку поварят, с двумя подносами снеди.
    Ставр собственноручно наполнил кружки и произнес:
    – Ну, за взаимопонимание. Пусть разговор наш будет приятным и завершится скорее, чем кончится вино в этих кувшинах!
    – Пусть, – я с наслаждением сделал большой глоток прохладного и мягкого напитка, а потом оторвал от зажаренного гуся ногу и стал с удовольствием ее обгладывать.
    – Тогда вопрос первый. Скажи, Игорь, как давно ты на службе у баронеты?
    – Со вчерашнего дня… – Я говорил с набитым ртом немного невнятно, но ответ был принят.
    – Отсюда вопрос второй. Почему баронета выбрала именно тебя своим гонцом?
    Я немного подумал, потом проглотил еду и ответил:
    – Если кратко, то выбирать было не из кого. А если подробно…
    – Подробно позже, – остановил меня Ставр. – Ты не думай, Игорь, будто я забыл, что именно благодаря тебе и твоему другу остался в живых Любомир. Просто странностей слишком много. И хоть после Моровицы уже давно никто и ни с кем не воюет, но когда-то же начнут. Верно?
    Я пожал плечами. До тех пор, пока кто-либо не объяснит мне толком, кто я такой, откуда родом и так далее, остальные вопросы меня совершенно не волновали.
    – Вот я и пытаюсь понять: если ты лазутчик, то чей и с какой целью к нам пробрался? А если все повязанные с тобой странности имеют иную причину, то какую? И чем это может угрожать нашему графству и Зелен-Логу вообще? Понятно излагаю?
    – Вполне… – я еще раз приложился к кружке. – Только не тяни кота за хвост. Предупреждаю честно – долго не выдержу, усну.
    – Ну, посуди сам, – Ставр будто оправдывался. – Является никому не известный человек в одежде харцыза и объявляет себя гонцом баронеты. Но при этом не говорит, где она, и никто из нашей дворни ни тебя, ни твоего товарища в Дуброве никогда раньше не видел. Что я должен предположить?
    – Что харцызы хотят напасть на Зеленец, а мы пришли осмотреться или даже открыть ночью ворота? – предположил я, припомнив прошлое обвинение. Похоже, у здешних правителей фантазия не слишком богатая.
    – Глупость, конечно, – согласился граф. – Лет пятьдесят тому назад вполне реальная ситуация. А сейчас, – он махнул рукой. – Для захвата городка нужен отряд хотя бы в тысячу сабель. А харцызы никогда больше чем одним куренем в набеги не ходят, да и то – очень редко. Обычно пронесется несколько дюжин степняков, утянет, что поселенцы спрятать не успели, и опять спрячется в Заскалье. И что может понадобиться кому-то в чужой стране настолько ценное, чтобы ради этого жертвовать жизнями собственных граждан? Лично я даже представить себе такой добычи не могу.
    – Тебе виднее, – сонным голосом согласился я. – Но, если ты и в самом деле считаешь все эти подозрения чепухой, тогда объясни: почему мы беседуем здесь, а не в более приятном месте?
    – Сложный вопрос, – вздохнул Ставр и снова наполнил кружки. – Матушка сказала: «Что хочешь придумай, но сделай так, чтоб до утра наш гость ни с кем не общался!» Я и решил сам с тобой поговорить по душам. Все же странного в тебе чересчур много для одного человека. Хотя и не могу поверить, что воин с таким прямым взглядом и открытым лицом может оказаться врагом.
    – Как будто враг обязательно должен быть сволочью…
    – Нет, наверно, не обязательно, – задумался над этой мыслью Ставр. – Но ты же не враг?
    – Я, – я тоже попытался сделать умное лицо. – Вообще-то я ничего о себе не помню… Но отчего-то уверен, что не враг. Ни вам, ни Анжелине.
    – Вот, а я что говорю. Ты со мной не спорь!.. Я здесь, после матушки, самый главный. – Ставр с удивлением повертел в руке пустую кружку и потянулся за кувшином. – Ладно, рассказывай все, что сочтешь нужным. Чего не пойму, переспрошу позже.
    Я вздохнул, промочил горло и стал подробно излагать графу всю свою незамысловатую историю с момента пробуждения на запруде у мельницы Мышаты.
    – Вот, собственно, и все… – закончил спустя некоторое время и устало потянулся за кувшином. Хотел налить в кружку, но потом передумал и приложился к нему так. – А теперь, граф, либо казни, либо дай поспать. Все остальные вопросы только утром. Сил нет, как заморился…
    – Чудеса, – Ставр силой отобрал у меня кувшин и в два глотка допил все, что в нем еще оставалось. – Да, такую небылицу нарочно не придумаешь. Во всяком случае, не для оправдания. Чудеса! Без хранителей не разобраться. Тебе, Игорь, в Оплот, прямиком к Остромыслу надо двигать. И не откладывая. Такие события просто так не происходят.
    – Э, нет. – Я удобно свернулся калачиком на похожем на гроб ящике и, еле ворочая языком, пробормотал: – Хошь убейте, никуда отсюда не уйду. Сп-койной н-чи… – и провалился в сон. Уже совершенно не слыша ни нелицеприятных обвинений Любомира в адрес старшего брата, ни неуверенных оправданий обескураженного таким поворотом Ставра.
* * *
    Костер внутри стен из тумана возник тут же, гостеприимно предлагая свое тепло. Помня о том, что иной раз произрастает из земли, я огляделся, увидел более-менее приличный с виду валун, потрогал его осторожно носком сапог, и поскольку тот вел себя совершенно мирно, осторожно присел на камень. Костер одобрил мою покладистость приятным мерцанием и снопом искр. Словно кто-то невидимый подбросил в него несколько таких же невидимых еловых лап. Помню, в детстве я всегда любил эти искрящиеся костры, которые мы с пацанами разводили во дворе после Нового года, стаскивая выброшенные елки со всей округи.
    Погодьте, а я это кто? Но додумать мысль до конца не успел, из тумана за спиной меня кто-то окликнул:
    – Игорь…
    Я попытался оглянуться и вдруг понял, что не могу пошевелиться. Совершенно. Более того, нет больше никакого костра, никакого тумана, а я лежу в больничной палате. Неподвижный, как мумия любого по счету Рамзеса или Тутанхамона…
    – Здравствуй, Игорь…
    Мой лечащий врач, чуть полноватый, воняющий дешевым табаком, чье амбре не в состоянии заглушить ни дезодорант, ни еще более отвратительный одеколон, как всегда, по-деловому собран и немногословен. Василий Васильевич убежден, что сюсюкать с безнадежными пациентами глупо, а нарочито бодрый тон больных только раздражает. Лично мне по фигу. Осужденному к смертной казни совершенно без разницы, каким тоном судья зачитает приговор. Лишь бы не тянули… Ожидание смерти гораздо хуже самого перехода в небытие. Кстати, а кто проверял? Мнение несчастных, томящихся у плахи, известно многим, а что в действительности думают по этому поводу казненные?
    – Игорь, ты меня слышишь?
    Что? Ах, да, надо ж закрыть глаза, подтверждая, что контакт установлен.
    – Мы с тобой давно друг друга знаем практически насквозь, поэтому не буду тянуть кота за хвост. Согласен?
    Слишком давно! И по поводу «насквозь» тоже вернее не скажешь. Меня столько раз просвечивали рентгеном, что чернобыльский реактор отдыхает. Если б не дожидался смерти, то давно б уже лечился от облучения. Ну, чего завис, Васильевич? Бухти дальше о том, «как космические корабли бороздят просторы Большого театра». Блин, опять отвлекся и забыл закрыть глаза.
    – Вот и славно, – врач оживленно потер ладони. – У меня для тебя две новости и, в пику старинному анекдоту, обе хорошие. Даже не знаю, с какой из них начать…
    «Мама, папа, вы будете дико смеяться, но наша Софочка тоже умерла!» Какие еще новости?! Чем меня можно обрадовать? Ладно, док, излагай. Скажешь, когда смеяться.
    – Прежде всего, хочу отметить, что сегодня в графике отметили четвертую точку твоих комплексных обследований. И вектор подтверждает прямолинейную положительную тенденцию. Я не берусь прямо сейчас прогнозировать по поводу сроков. Для более надежной и точной экстраполяции необходимо получить еще хотя бы два-три результата, но с полной уверенностью и ответственностью за свои слова могу утверждать: Игорь, дело сдвинулось с мертвой точки. Ты пошел на поправку!
    Он продолжал еще что-то говорить в таком же заумном ключе, но оборвал себя на полуслове, как только я требовательно зажмурил левый глаз.
    – Прости, я непонятно излагаю? Ты хочешь переспросить?
    Я закрыл оба глаза.
    Василий Васильевич достал азбуку и стал поочередно водить по буквам пальцем, пока я не прикрыл правый глаз.
    – «В»…
    – «Р»…
    – «Ё»… Думаешь, вру? – возмутился врач.
    Я утвердительно зажмурился.
    – Игорек, родной мой. Клянусь жизнью!
    Я хотел закрыть глаза, но остановился, почувствовав, что из-под опущенных век непрошеной слезе будет легче выкатиться.
    – Так вот, дорогой ты наш герой, – продолжил так же пафосно доктор. – Тенденция безусловная, как дважды два. А вот по срокам придется тебе еще потерпеть. Полтора-два года, а то и все три – это минимальный минимум.
    «Три года?… Хе-хе, это что. Это для нас сущий пустяк. Тьфу! А вот высшую меру, должен признаться, я выношу с трудом». Я так увлекся, вспоминая одну из любимых кинокомедий, что непроизвольно зажмурился.
    – Рад, что ты это понимаешь, – по-своему истолковал мою нечаянную мимику Василий Васильевич. – И отсюда вытекает вторая новость. Тебе наверняка приходилось слышать от медперсонала, что наше учреждение в большей степени исследовательское, нежели лечебное?
    Доктор подтверждения не ждал, но я не поленился моргнуть. Странный разговор в сочетании с хорошей новостью неожиданно увлек меня.
    – Короче говоря, лаборатории теории игр академика Аристарха Нагорного нужен доброволец для проведения ряда испытаний по возможностям прямого взаимодействия компьютера и человеческого разума. Подчеркиваю: именно разума, а не магнитно-электрических сигналов мозга. От желающих испытать на себе новую аппаратуру отбоя нет, но неожиданно возникла одна проблема. Подстройка системы – это длительный, многочасовой процесс, а обычные люди – существа несовершенные и долго в состоянии полного покоя пребывать не могут. То живот прихватит, то еще чего-то, а там и рабочий день закончился. Вот я и подумал: почему не совместить возможности? Исследовательскому институту – идеальный объект, тебе – развлечение. Уговаривать не стану, ты пациент опытный, сам знаешь, как важны для выздоровления позитивные эмоции. И, что тоже немаловажно, тебе за это еще и заплатят. Думаю, некоторая прибавка к пенсии героя лишней не будет? Ну, говори сразу: идти за профессором?
    Мои глаза закрылись даже быстрее, чем вечно во всем сомневающееся сознание дало отмашку. А почему бы и нет? Помнится, арестанты, осужденные на длительные сроки, дабы разнообразить досуг, заводили себе дрессированных крыс или пауков. Так неужели профессор окажется неприятнее в общении?
    – Я и не сомневался в твоем решении, – одобрительно кивнул Василий Васильевич, поворачиваясь к приоткрытой двери. – Господин профессор, заходите. А я, Игорь, побегу дальше. Позже загляну, и мы еще пообщаемся.
    В палату шагнул высокий, стройный мужчина… Светло-серый костюм сидел на нем безукоризненно элегантно, с присущей аристократии небрежностью. Впрочем, угадываемые под тонкой тканью мышцы скорее могли принадлежать гимнасту или многоборцу, нежели манерному носителю голубой крови. Грубые черты лица чуть облагорожены длинными вьющимися волосами, аккуратно подстриженными усами и небольшой академической бородкой. Зато глаза молодого мужчины излучали такую силу, что само пространство, казалось, готово было скукожиться или распахнуться перед ним, как полиэтилен вблизи огня. И даже несколько пижонская трость не портила общего впечатления. В самом деле, не руками же отодвигать в сторону заступающих путь невежд. Фактурный товарищ… Вот кого надо было приглашать на роль Воланда, а не безусловно гениального, но слишком простоватого, свойского «марафонца» Басилашвили.
    – Будем знакомы. Арагорн Московский! – громко и отчетливо пробасил профессор. – Мои соболезнования и извинения за неумышленную бестактность, но твоя неподвижность, Игорь, как нельзя лучше отвечает выдвигаемым требованиям для участия в эксперименте. Но прежде, чем продолжить, разреши уточнить некоторые аспекты твоего эго. Не возражаешь против небольшого теста?
    Если б возражал, то давно б развернулся и ушел.
    – Ну и отлично, – усмехнулся профессор. – Вопрос первый: вы видите, как дерутся двое мужчин. Мощный громила и интеллигентный очкарик. Кому из них вы бы стали помогать?
    Я за справедливость. И вообще, не понял: а к чему здесь внешность? Иной хлюпик десяток громил уложит и не вспотеет.
    – Логично, – согласился академический профессор. Хотя мне лично он больше смотрелся за карточным столом, где поверх горы фишек лежит пара пистолей, а у игроков под рукой, так, на всякий случай, надежная шпага. – Я забыл, что ты боевой офицер и прошел спецподготовку. А скажи, Игорь, тебе понравилось убивать?
    Вот еще глупость? Как может нравиться убийство? Хуже нет ощущения, даже если уничтожил врага. Хотя на войне все иначе. Не ты – так тебя. А меня за что? Но в ответ я мог только старательно и возмущенно таращиться. Кстати, а профессор не прост. Похоже, отличный физиономист читает ответы по выражению моей морды лица, как по писаному.
    – Уточним вопрос. Ты вооружен, и можешь совершенно безнаказанно застрелить или устранить любым иным способом сколько угодно других людей. Как в гетто…
    А академик-то, похоже, сам нуждается в лечении. Я же солдат, офицер, а не маньяк-садист. Бред!
    – Усложним задачу. Среди тех, кто оказался в твоей власти, группа подонков, изнасиловавших твою девушку. Убьешь?
    Рожи их скотские в кровь начищу. Станут отмахиваться, запинаю, до потери пульса. Сломаю непременно что-нибудь каждому… Руку или ногу… Убивать зачем? Быструю смерть древние считали наградой богов.
    – Дополнительное условие: среди них девушка, которая и заманила твою любимую в ловушку. Как с ней поступишь?
    В рожу, сучке, харкнуть, да пинка хорошего отвесить. А дернется с когтями, вырублю… Добавлять не надо, ее жизнь уже сама за все наказала. Подобная тварь ни любви, ни семейного счастья никогда не найдет.
    – Спорное утверждение. Судьба порой такие фортели выкидывает, самому в голове не укладывается. Ладно, воин, а как ты поступишь, если узнаешь, что всю эту банду завтра на свободу выпустят?
    Вот пристал, придурок! А еще очки надел! Ну, не могу я беззащитных людей убивать. Даже подонков! Нахлебался уже кровушки досыта, и своей, и чужой. Попадись они мне в руки при иных обстоятельствах, ни один живым бы не ушел, а вот так – как баранов резать. Извини… С этим к чеченцам и прочей мусульманской братии. Чем я тогда в глазах любимой от них отличаться буду? Тьфу! Совсем заболтал, прохвессор. Какой еще, на фиг, любимой? С сумасшедшим поведешься – сам мозгами поедешь.
    – Добро, с этим аспектом мне все более-менее понятно… – продолжал допрос чрезмерно любознательный господин Аристарх Нагорный. – А скажите, Игорь, как вы относитесь к нежити, оркам, гномам, эльфам, драконам и прочей магической живности? К борьбе добра и зла?
Змей Горыныч влез на древо, ну раскачивать его.
Выводи, Разбойник, девок, пусть покажут кой-чего!
Пусть нам лешие попляшут, попоют!
А не то я, матерь вашу, всех сгною!
Страшно, аж жуть…

    Арагорн неожиданно покосился себе за спину и как-то совсем несолидно для ученого с мировым именем хихикнул.
    – Ну, а в существование инопланетного Вселенского разума, в бесконечность Миров, надеюсь, верите?
    Приобретенная еще в старших классах, исправно оттачиваемая годами учебы в вузе и на воинской службе привычка отвечать на все цитатами реагировала мгновенно.
    «А Тау-киты, такие скоты, наверно успели набраться. То явятся, то растворятся…» – захрипел в голове незабываемый Высоцкий.
    Улыбка на лице Арагорна стала еще чуточку шире, но больше не казалась добродушной, явно переходя в разряд иронии.
    – М-да, точно автор подметил: «…чего не хватишься, ничего у вас нет!» Что ж вы совсем не учитесь ничему? Люди стараются, душу в тексты вкладывают, а вам – что горохом о стенку. Даже не ожидал от столь продвинутого мира. Ну, да ладно. Придется шлифовать то, что есть. Уточним класс.
    Странный академик прищурился, и в комнате отчетливо запахло озоном.
    – Угу, принципиальный сторонник добра. Воин света, готовый не раздумывая встать на защиту справедливости и порядка. Способный простить даже смертельного врага. До паладина не дотянул только потому, что совершенно не верит в какие-либо высшие силы и не имеет небесного покровителя. Не столь примитивен, как Варвар, ибо Харизмой и Умом не обделен, но бесхитростен, как дитя. А Ум без Хитрости, что меч без рукояти. К магии устойчив и по этой же причине совершенно не пригоден к магическому обучению. Но это как раз не проблема, там у всех с магией напряг получился… Если повезет, то наваяешь себе, при случае, артефактов и станешь круче Гималаев. Ловок, вынослив, хорошо развит физически и опыт боевой имеется. Вообще-то в Рыцари б тебя определить. Но не дорос, не дорос… Пока.
    Арагорн задумчиво уставился в потолок, как бы окончательно взвешивая «за» и «против».
    – Ну, что ж, Воин, давай поиграем. С толковым спутником у тебя очень неплохие шансы на успех. Главное, без фанатизма. Свет и Тьма, это из другой сказки… Будь попроще, и люди к тебе потянутся… Заодно и самому чуток жизнь облегчит. Помни: кто ничего на кон не ставит, тому и выигрыш не светит.
    Либо я не вовремя сморгнул, слегка пришибленный совершенно невразумительным монологом, либо он как-то неуловимо быстро переместился в сторону и назад, но в следующую секунду Аристарх Нагорный оказался за спинами трех миловидных медсестричек.
    – Моя миссия на этом закончена, дальше передаю тебя в руки своих ассистенток. Прошу знакомиться: Вера, Надежда и Любовь… Девочки сами все подключат, настроят, объяснят и проконтролируют. А я пока откланяюсь. До встречи, Воин. Надеюсь, скорой и приятной для нас обоих во всех отношениях. Выздоравливай. Я на тебя рассчитываю…
* * *
    Из приготовлений мне запомнилось только негромкое, чуть суетливое щебетание сестричек, их мягкие прикосновения, воспринимаемые даже теми частями тела, которые я давно перестал ощущать. Потом мне смочили губы чем-то приятно сладким, с ускользающим привкусом, и я уснул.
    Снилась мне странная смесь воспоминаний.
    А когда снова открыл глаза, то увидел прямо перед собой свисающий с потолка огромный монитор. Еще не включенный и отражающий в черноте экрана худющую, заросшую трехдневной щетиной физиономию человека, отдаленно похожего на меня, со стильной чалмой из блестящей материи на голове. Он, как и я, оставался совершенно неподвижен и только таращился в ответ.
    Понадобилось секунд пять, чтоб сообразить, что я разглядываю собственное отражение.
    – Ой, вы уже проснулись, Игорь. Как самочувствие? – тут же метнулась ко мне одна из сестричек. Самая сексуальная из троих, на мой вкус.
    Естественно, я привычно промолчал.
    – Пока вы дремали, мы все подсоединили и готовы начать в любой момент. Может, прежде чем приступить, вы что-то хотите? Говорите, не стесняйтесь. Мы все сделаем…
    Предложила б ты мне, крошка, такое годика полтора назад, уж я бы знал что попросить. А теперь, как говаривал незабвенный старший помощник Лом: «Извините, Христофор Бонефатиевич, но измерить глубину воды за бортом не представляется возможным из-за отсутствия таковой».
    – Тогда проведем небольшой инструктаж, – слегка заалела щечками прелестная сестричка.
    Неужели на моей похабной роже все мысли так отчетливо проявляются? Или сказывается богатый опыт общения с парализованными? Хотя откуда опыт? Стали б они со мной возиться, будь у них больше расходного материала…
    – Не отвлекайтесь, Игорь… – подсела ко мне вторая ассистентка. Такая же миловидная, как и подруга, но отчего-то вызывающая скорее родственные чувства, нежели желание. – Суть эксперимента, в котором вам предложено принять участие, заключается в том, чтобы изучить возможность человеческого разума. Научные термины опустим, а процедура очень простая. На компьютере, монитор которого вы видите прямо перед собой, установлена игра. Вы будете играть, а мы – проводить необходимые измерения. Как видите, все очень просто. Никаких условий, никаких ограничений, просто играйте.
    «Чем играть, дура? Извини, погорячился, – тут же одернул я себя, видя, как обиженно округляются глаза девушки. – Вы подумали, чем я буду кнопки нажимать?»
    – Странно, – отомстила мне за грубость сестричка, – а кажетесь таким сообразительным. И за что только в армии офицерские звания дают?
    «Больше дубов – крепче оборона». Ладно, проехали… Это я спросонок. Понятно, чалму эту, типа ибн Хоттабыч, не зря мне на голову намотали.
    – Я вижу, Игорь, вы и сами догадались, что управлять героем вам придется исключительно силой мысли.
    Присела с противоположной стороны третья ассистентка странного академика и аристократа.
    – Это не так сложно, как кажется. Вы попытайтесь ощутить его, войти в образ. Сродниться с выбранным персонажем. И главное, не волнуйтесь. Вера с Любовью вам во всем будут помогать. Ну а я так вообще, – улыбнулась ободрительно девушка, – как всем известно: умираю последней. Ну, так что, мы можем работать?
    Работать?! Привычная команда подстегнула меня, как горн боевого коня. «Работай, слюнтяй!» – кричал тренер, когда Абдула Керимов выбил дух из моих легких мощнейшим ударом и я едва не поцеловал ринг. «Работаем, парни…» – говорил я сам, когда противник оказывался в зоне досягаемости и взвод открывал огонь на поражение.
    Не желая разочаровывать прелестных сестричек, с таким напряженным ожиданием смотрящих мне в лицо, я медленно закрыл глаза, чувствуя, как проваливаюсь в непроницаемую тьму монитора… И когда, по моим личным ощущениям, до контакта лба и стеклянной поверхности оставались считаные микроны, поверхность экрана ожила, отталкивая меня обратно в кровать мощной волной тепла и света. Компьютер проводил загрузку файлов. Головокружительным калейдоскопом перед моим взором замелькали разнообразные картинки, сменяющиеся иной раз быстрее, чем я успевал понять, что увидел. Вот родной спортзал, в который я впервые вошел, будучи пухленьким толстячком шести лет от роду. Вот мелькнул строевой плац. Вот рефери объявил о финальном поединке за звание чемпиона мира по кикбоксингу в супертяжелой категории, фул-контакт… Вот мы ползем на задание…
    По комнате заметались языки пламени. Горело все: обои, мебель. В проеме единственной двери полыхало, как в мартене. В безотчетном поиске спасения девочка обнимала мою шею так крепко, что стало трудно дышать. Огненная ловушка жадно щерила пасть, готовясь проглотить добычу, и только через подоконник хлестала струя воды. Стихии схватились насмерть, но слишком поздно. Не для победы пожар будет потушен, – поздно для спасения. Но ребенок не хотел умирать, он верил взрослым, – и я шагнул к окну. Пламя тут же жадно лизнуло мне спину, не желая выпускать добычу. На раздумья не осталось ни единой секунды. Оконный проем на пятом этаже, прыжок. Сгруппироваться, ноги вместе, колени согнуть. Все, как учили… Но на руках дополнительный вес подростка, центр тяжести смещен… Касание! Раскаленный прут пронзает тело насквозь и втыкается в мозг.
    Тьма…
* * *
    – Но если б водку гнать не из опилок, ну что б нам было с пяти бутылок… – насмешливо прогудел где-то рядом противный гнусавый голос. – Это сколько ж надо выжрать, чтоб заполучить такой откат? На, болезный, восстанови кислотно-щелочной баланс.
    В руки мне ткнулось нечто влажно-прохладное и скользкое, как запотевшее стекло. Истерзанный похмельем мозг мгновенно выдал спасительную ассоциативную цепочку. Стекло – бутылка – пиво!!! А в следующее мгновение я жадно припал пересохшими устами к животворящему источнику, в два глотка опустошив емкость почти наполовину. Вот теперь можно и глаза открывать.
    Напротив лежанки на сундуке сидела невзрачная с виду личность, небритый мужичонка в стеганой телогрейке и с незажженной папиросой в зубах.
    Несколько секунд я молча на него таращился, потом, не отрываясь от горлышка, допил пиво и констатировал:
    – Белочка…
    – Позвольте полюбопытствовать, – вежливо откликнулся тот. – Что именно вы имеете в виду: меня или все остальное?
    Вопрос явно был с подковыркой, но моим мыслительным способностям еще требовалось почистить зубы, принять ванну, выпить чашечку кофе… Я повертел в руке пустую бутылку и невпопад поинтересовался:
    – А где этикетка?
    – С этикеткой это уже реклама производителя, – охотно объяснил мужичонка. – А так – чистое лекарство. Типа, «скорая помощь» на дому… Кстати, посуду верни, – он ловко вынул бутылку у меня из руки, перевернул вверх дном, проверяя пустоту, а потом сунул ее себе за пазуху. – Здесь все равно стеклотару не принимают…
    И тут – щелкнуло! Я как-то рывком, сразу, вспомнил и свой сон, и события последних дней.
    – Игра…
    – Ясен пень, – согласилась личность в фуфайке. – Весь мир театр, а люди в нем игрушки.
    – Актеры… – машинально поправил я.
    – Это для зрителей. А для режиссера – игрушки. Давеча один так заигрался, что едва всю сцену не сжег. Хорошо, пожарные вовремя подсуетились. А то и на весь театр могло полыхнуть.
    – Подожди…
    Пить хотелось так немилосердно, что это желание вытесняло из остатков сознания все прочие мысли, и я, морщась от пульсирующей в висках боли, огляделся по комнате. Очевидно, пакостное ощущение утреннего похмелья было хорошо известно обитателям замка, поскольку кувшин с прохладным и слегка приправленным мятой квасом стоял рядом на столике. Вдогонку к пиву лучше и не придумаешь.
    – Ты намекаешь, что все это взаправду?
    – С этим вопросом к философам, – отмахнулся мужичонка. – Могу лишь со всей ответственностью заверить, что если ты вдруг решишь поэкспериментировать и покончишь с собой, то зажмуришься реально. Без какой-либо реинкарнации.
    – Но ведь все религии…
    – Для того, кто боится жить и откладывает решения и поступки на завтра, оно никогда не наступит. Слюнтяи и хлюпики не нужны нигде и никому. Ни Порядку, ни Хаосу…
    – Понятно, – с такой постановкой вопроса я был согласен. – Постараюсь соответствовать… А как же тот я, который остался там, в больнице? Парадоксом попахивает, нет?
    – Во-первых, «там» – это не прошлое, а будущее. Во-вторых, там с тобой Вера, Надежда и Любовь, так что не боись, не пропадешь. А вот здесь и сейчас – гляди в оба, прежде чем во что-то вляпаться. Потому как ты, Игорь, хоть и пешка в масштабах мироздания, зато проходная – и желающих походить тобой, в своих интересах, найдется достаточно.
    – Сам-то ты чьих будешь? За красных али за белых?
    – Я? Не, что ты. Я так, просто, за порядком присматриваю… Никого не трогаю, примус починяю… Опять же – случись что: пожарных вовремя вызвать кому-то надо. Кстати, – он показал на папиросу, – огоньку не найдется? – И, пока я, опустив глаза, машинально охлопывал себя по карманам, шагнул в сторону и исчез…

Глава 9

    Ветер легко качнул приоткрытое окно, и отраженный в стекле солнечный луч шаловливо перепрыгнул с резной спинки ложа ко мне на лицо. Я мигнул ослепшими на мгновение глазами и окончательно проснулся…
    Вот тебе бабка и Юрьев день! Это что получается? Здесь вам не тут?… Из третьего тысячелетия в Средние века, причем совершенно не факт, что остался в прежней системе координат. Ну и шуточки у вас, господин профессорский академик. Хотя, с другой стороны, а что я потерял? Мягкую койку и удобную «утку»? Не, братцы, пусть хоть трижды три Веры и прочие Надежды, умноженные на Любовь, подносят ее мне – предпочитаю собственноручно. И вообще, лучше быть здоровым и богатым, чем больным и бедным, прочее приложится. Люди везде живут… Голова на месте, руки-ноги целы, разберемся. А потому, спасибо тебе, господин Арагорн. С меня причитается. Обращайтесь…
    Придя к столь оптимистическому решению, я сладко потянулся, прогоняя остатки сна, и попытался бодро соскочить с ложа. Но застонал от боли в затылке и плюхнулся обратно. Похмелье, оно и в Африке похмелье…
    В это мгновение в дверь комнаты легко постучали, после чего она широко распахнулась, и на пороге, сверкая посеребренным нагрудником с родовым гербом, возник улыбающийся во весь рот младший Зеленый Вепрь – Любомир.
    – С добрым утром, Игорь! Как спалось?! Хорошие ли сновидения посетили тебя этой ночью?
    – Можно, конечно, и так сказать… – проворчал я. – А как ваше самочувствие, господин виконт? Поправились уже?
    – Подлатали… – Любомир махнул рукой. – В седло еще рано, а по замку шкандыбать можно. И это, Игорь, мы не на званом балу, оба воины… С матушкой, дело иное, а со мной не надо лишний раз расшаркиваться. И еще – я, Любомир Зеленый Вепрь, хочу принести тебе, Игорь, свои глубочайшие извинения за недоразумение, произошедшее вчерашним вечером.
    Не ответить на такую официальную речь не менее витиевато означало нанести смертельное оскорбление, и естественно, что я постарался, как смог:
    – Извинения приняты. Инцидент исчерпан. У меня нет претензий к гостеприимству Зеленых Вепрей.
    При этом я элегантно кутался в смятое покрывало, сдернутое с лежанки, что придавало моим словам особый шарм и смысл.
    – Спасибо, Игорь. Ты не только храбр, но и благороден. Вопрос второй: разрешишь ли ты принести также свои извинения и моему старшему брату?
    – А разве твои слова были сказаны не от всех Вепрей? – удивился я.
    – Игорь, ты был невнимателен, – с легкой укоризной произнес Любомир, – я говорил только от своего имени. Ведь оскорбление, нанесенное тебе Ставром, можно смыть только кровью, и ты вправе требовать поединка!
    – С ума сойти. Напоить человека в непредназначенном для этого месте ты называешь смертельным оскорблением? Если б ты знал, в каких только условиях мне порой приходилось бражничать.
    Ставр улыбнулся, вошел в комнату и проговорил не менее торжественно:
    – У тебя не только благородное сердце, но также великолепное чувство юмора. Мы все хорошо понимаем, что оскорбление нанесено не рядом отдельных проступков, а недоверием, которое тебе вчера выказала наша семья, но если ты желаешь именно так истолковывать произошедшее, то я только рад. И все же прими и мои искренние извинения.
    – Хорошо, – я изобразил что-то вроде поклона. – Надеюсь, тема исчерпана, и мы не станем к ней больше возвращаться?
    – Увы, Игорь, все не так просто… Понимаешь, лично у меня, и уж тем более – Любомира, нет и тени сомнения в твоей честности…
    – Благодарю…
    – Не спеши… – жестом остановил его Ставр. – Речь идет не о твоих личных достоинствах или о наших с братом симпатиях. И нам, мужчинам, достаточно твоего слова, но женщину словами не убедишь.
    – Вот как? А я всегда считал, что девушки любят ушами.
    – В амурных чувствах вполне возможно, но в жизни – требуют убедительных поступков. И хранители в этом с ними заодно.
    – Особенно наш разлюбезный братец, – зло пробормотал Любомир.
    – И в чем сомнения? Что я должен доказывать?
    – Да я и сам не возьму в толк, – раздраженно махнул рукой Ставр, усаживаясь в кресло. – То ли они считают, что ты лазутчик Ордена, сначала пробравшийся сквозь всю страну на юг, и уже оттуда, переодевшись в одежду харцыза, проник к нам?… То ли что харцызы вдруг приняли единоначалие и решили завоевать королевство?… И если матушку я еще сумел бы убедить в нелепости подобных предположений, то Вышемир – непоколебим. Тем более что странности вокруг тебя не только сгущаются…
    – Ночью еще что-то произошло? – я уселся на кровати удобнее. Пиво и квас подействовали: голова прояснилась, а в теле больше не чувствовалось вялости.
    – Какие? – переспросил Ставр. – Да так, мелочь… С твоих слов и депеши, доставленной сегодня из Дуброва голубиной почтой, баронесса умерла позапрошлой ночью. Верно?
    Не совсем понимая, к чему граф клонит, я утвердительно кивнул.
    – А скажи мне, брат, – повернул голову к Любомиру Ставр. – Сколько времени необходимо всаднику, чтоб доскакать от Дуброва до нашего замка?
    – Трое су… – начал отвечать младший Вепрь и замолчал, задумчиво теребя мочку уха.
    – Это первое, – не меняя тона, продолжил граф. – Второе: ты утверждаешь, что спас баронету, но при этом не открываешь нам места, где она прячется. А в письме Повета, хранителя из Дуброва, указано, что Анжелину похитил харцыз, который сказался кулачным бойцом… Перечислять третье и четвертое?
    – А они есть? – Похмельная тяжесть в голове и желудке окончательно прошла, уступив место неприятному покалыванию в груди.
    – Хорошенько поразмыслив, – кивнул Ставр, – найдется… Но лично я убежден: всех их можно развеять простой дружеской беседой, если бы не…
    – Если бы не Ищущий истину, – проворчал Любомир. – Догадываюсь: братец своего не упустил и придумал очередную пакость. Верно?
    – Именно, – согласился граф. – Вышемир как хранитель Равновесия воспользовался своим правом и потребовал от графини подвергнуть Игоря Испытанию Создателя. Предусмотренное как раз на тот случай, если подозрения невозможно ни доказать, ни опровергнуть. А сам ускакал с докладом то ли к Остромыслу, то ли в Турин.
    – И матушка согласилась? Ты мне ничего не говорил! – возмутился Любомир.
    – Не успел…
    – Но ведь…
    – Глядя на Любомира, я догадываюсь, что ничего хорошего меня не ждет? – Я прервал перебранку братьев как неконструктивную. – Надеюсь, вы объясните, в чем заключается Испытание? Что должен свершить подозреваемый, чтобы воля Создателя стала очевидной даже для хранителя.
    – Выжить… – проворчал Ставр.
    – Вот и делай после добро людям… – вздохнул я. – А отказаться нельзя?
    – Увы… – ответил вместо графа Любомир. – Отказ от испытания равен признанию вины. И мы будем вынуждены заковать тебя в кандалы и препроводить для дальнейшего дознания либо в столицу, либо в Оплот. И хоть самому мне не приходилось бывать под следствием, говорят, что самые закоренелые преступники предпочитают королевских палачей гостеприимству хранителей…
    – В целом брат прав, – вздохнул Ставр. – Испытание воли Создателя в том и состоит, что без помощи высших сил пройти его почти невозможно. А если Создатель будет благосклонен к испытуемому, то и все иные обвинения снимутся. Ибо кто мы такие, чтоб препятствовать изъявлению воли Самого?
    – Ну, что-то такое я и предполагал… – почесал я затылок, глядя на все происходящее уже с учетом снов и сновидений. – Куда не сунешься, везде тесты на профпригодность. Даже если по личному приглашению. Сразу приступим, или позавтракаем?
    – Брат Вышемир умен и хитер, но – не воин, – ухмыльнулся в ответ Ставр. – Я предложил начать испытание ближе к вечеру, и он согласился.
    – Хоть одна приятная новость за все утро. Спасибо, брат, – искренне произнес Любомир.
    – Уверен, это, наверное, отличная уловка, – согласился я с ними. – Но пока не понял, в чем соль?
    – В том, что наш замок стоит на восточном берегу Веселой, – усмехнулся младший Вепрь и поинтересовался у Ставра: – И как тебе удалось его убедить в своей правоте?
    – Сказал, что на фоне садящегося солнца лучникам лучше будет видна фигура убегающего человека.
    Любомир коротко хохотнул.
    – Кстати, хочу заметить, что, услышав это, матушка удивленно вскинула бровь, но промолчала… – продолжил Ставр.
    – Еще одно доброе известие, Игорь! – воскликнул Любомир. – Если графиня на твоей стороне, то ты только постарайся не погибнуть, а все остальное образуется… Уж, поверь мне!
    – Мне послышалось, – прищурившись, уточнил я хмуро. – Или здесь упоминали о лучниках?
* * *
    Кому взбрела в голову мысль назвать широченную реку, каждый год заливающую восточную низину и подрывающую с западного берега лес, – Веселой, не упомнит никто. Но вот уже которое столетие именно под этим названием зародившийся в озере Кара-Даш бурный горный поток, подпитываемый в пути множеством ручьев и прочих мшар, радостно шурша галькой и прибрежным песком, проносил свои глубокие воды левее Зеленецкого замка, заполняя его оборонительный ров и спеша достигнуть Щедрого залива, чтобы слиться там с холодными волнами Пролива.
    Обычно в реке, у более пологого правого берега в это время дня плескались только гуси и дети, но сегодня собралось почти все население замка, а самые любопытные взирали на происходящее, высовываясь между каменных зубцов западной стены.
    Казалось, само солнце, устыдившись столь откровенной глупости, спешило скрыться за горизонтом. Но даже ему нельзя было нарушить раз и навсегда установленные правила, поэтому оно уходило степенно… Надменно взирая издали на все громче галдящих, в предвкушении кровавого зрелища людей.
    Я глядел на березовую рощу, махоньким лоскутом выбегавшую из угрюмого темного леса на противоположный берег реки. Обычная, совершенно ничем не примечательная рощица, в несколько десятков белоствольных деревьев. Но только после того, как я выйду из нее, держа в руке зеленую ветку, Испытание будет закончено и все окончательно убедятся, что Создатель на моей стороне.
    Казалось, ничего сложного, даже учитывая водную ширь, если бы не шестеро лучников, по количеству возникших у Вышемира невыясненных вопросов. Стрелков, имеющих по три стрелы в колчане и стоящих в ста шагах позади меня. Сто шагов, дающих человеку, прыгнувшему с берега, фору в пятнадцать ударов сердца, прежде чем лучники добегут до реки и смогут прицельно выстрелить. Все, как предписано в своде законов об Испытании воли Создателя. И надеяться на то, что они промахнутся со столь ничтожного расстояния, было бы непростительной ошибкой. Даже учитывая слепящие глаза блики, отбрасываемые водной гладью. Шутки закончились. Я бросил взгляд за спину, встретился с суровыми взглядами воинов, ждущих моего прыжка, и понял, что если немедленно не придумаю какую-то хитрость, то придется проститься с жизнью. Без какой-либо надежды на загробную жизнь. Товарищ в фуфайке нынче утречком высказался по этому вопросу вполне однозначно. В том, что я прав и Создатель должен быть на моей стороне, я не сомневался, но вдруг у Него в это время найдутся более важные дела? Не зря же говорят: «На Бога надейся, но и сам не плошай!»
    Я подошел к самому краю берега, так что следующий шаг уже пришелся бы в пустоту, оценил по цвету воды приблизительную глубину в этом месте и, взявшись руками за подол рубашки, неспешно потащил ее вверх, как бы желая раздеться. А в следующее мгновение запнулся за собственные ноги и с громким всплеском ушел под воду.
    Произошедшее было столь нелепо, что даже лучники, готовые мгновенно сорваться с места, опешили от неожиданности. А громкий смех, раздавшийся со всех сторон, еще на миг задержал их, давая мне дополнительный шанс. Но в целом это ничего не меняло. Меткому стрелку что полсотни шагов, что сотня – а дальше я уж никак не мог успеть отплыть – разница несущественная. Тем более что и плечи у меня гораздо шире тренировочной мишени.
    Сперва один, самый прыткий, а потом и все остальные лучники выбежали на берег и, еще не видя цели, привычно потащили стрелы из колчана, обшаривая цепким взглядом прибрежные воды. Но ни вблизи, ни на стремнине, ни левее, ни правее беглеца не было видно. Догадываясь, что я держусь под водой, трое из них побежали вниз по реке, рассчитывая перехватить меня, если я попытаюсь использовать силу течения, чтоб увеличить расстояние между собой и стрелками. Двое остались на месте, а еще один неспешно двинулся вверх.
    Возбуждение преследователей возрастало, но с каждым последующим мгновением оно постепенно сменялось недоумением. Любое разумное время, которое человек может находиться под водой без воздуха, давно минуло, а я все не выныривал.
    Лучников для Испытания отбирали самых опытных, дабы никто не смог усомниться в исходе дела, и они просчитывали все возможные уловки беглеца. Кроме одной… Никто из них не знал, что делать в том случае, если беглец утонет.
    Ведь никому не пришло в голову спросить меня, умею ли я плавать? У выросших на берегу реки Вепрей такой вопрос даже не возник. Но любое разумное время прошло, а я все еще не показывался на поверхности.
    Ставр, Любомир и все, кто был поближе, бросились к самой кромке воды, усиленно высматривая средь мелкой ряби речных волн человеческую голову. Но Веселая оставалась безучастной к их надеждам, совершенно не собираясь отдавать людям доверившегося ей беглеца…
    Удача, как обычно, дело случая.
    Я понимал, что переплыть реку, когда с берега в тебя целится полудюжина отменных стрелков, можно лишь под водой. Но человек – не рыба и дышать жабрами не научился. Учитывая ширину реки, даже самому умелому ныряльщику пришлось бы не менее пяти раз вдохнуть воздух, а для этого – показаться на поверхности. Лучникам, бьющим птицу на лету, а белку – в глаз, промахнуться в такую цель почти невозможно. И вот в этом «почти», умноженном на восемнадцать, и был заключен смысл Испытания. Если в столь безнадежной ситуации человек вопреки здравому смыслу сумеет выжить – значит, он еще нужен Создателю среди живых. Но нельзя же и в самом деле во всем полагаться исключительно на высшую волю! Зачем в таком случае ум? Нуждайся Создатель в безмозглых помощниках, он заселил бы сушу овцами или коровами, а не стал бы возиться со столь капризными созданиями, как люди.
    Спасительная идея пришла мне в голову в то мгновение, когда я уже почти стащил с себя рубашку. Вернее, калейдоскоп отдельных сполохов, словно молнии в ночную грозу, осветил в голове главную мысль…
    Вспышка первая: для того, чтобы выжить, необходимо как можно дольше оставаться на глубине. Вторая: задержаться там можно, только имея возможность дышать. Третья: под водой воздуха нет! Четвертая: его необходимо взять с собой! Пятая, воздуха не зачерпнешь в ладони! И как гром: бабах! Так зачерпни же хоть чем-нибудь!!! Хоть немного, хоть совсем чуть-чуть! Ведь даже один-единственный вдох вдвое увеличит шансы на выживание!..
    Скомкав в одном кулаке подол рубахи и стиснув другим как можно туже ворот, я плюхнулся в реку, давая потянуть себя на дно. А когда увидел, как шелковая ткань упруго вздулась над головой, от радости и надежды на благоприятный исход едва не заорал от восторга.
    Но шанс на спасение – всего лишь шанс, ибо далеко не каждый умеет им воспользоваться.
    Поскольку обе руки у меня были заняты, я встал на колени и, стараясь сильно не отталкиваться от дна, двинулся вправо и вперед – на глубину и вниз по течению. К счастью для меня, буквально в нескольких шагах от берега русло реки резко углублялось, а течение усиливалось. И вскоре я почувствовал, как вода подхватила меня и потащила за собой. Теперь оставалось только как можно дольше не показываться на поверхности, что, несмотря на уловку, все же было не так просто. Ткань не стекло, и воздух все же понемногу уходил из пузыря, и надо было хорошенько рассчитать, что лучше, задерживать дыхание как можно дольше, чтобы потом использовать оставшиеся крохи, или вдохнуть пораньше, а уж после – держаться до конца. А помимо всего прочего, с укутанной рубахой головой я не имел ни малейшего понятия, к какому берегу меня несет река. Если она вообще не кружит сейчас по широкой дуге от берега к берегу, как это часто случается со спокойным течением. Но тут уж приходилось полагаться исключительно на волю провидения…
    Почувствовав, что удерживать дыхание невмоготу, я, как мог, аккуратнее выдохнул под воротник, а после потянул в себя воздух из рубашки. К счастью, того оставалось как раз на хороший вдох.
    Отпустив подол, я быстро заработал руками и ногами, стараясь удерживать себя поперек течения, так, чтоб чувствовать его напор левым боком. И поскольку тот продолжал возрастать, можно было надеяться, что я двигаюсь к середине реки, а не наоборот.
    Еще пара сильных гребков, и подошло мгновение, от которого зависела жизнь. Воздух был на исходе, и надо было подниматься на поверхность. И тут я почувствовал, как тело охватывает парализующий мышцы ужас. «Нет! Только не наверх! – вопило сознание. – Там смерть!» Умирать всегда страшно, а умирать человеку, который как бы только что начал жить, не хочется вдвойне. К сожалению, смерть была не только наверху, но и здесь, в уютной тиши речных вод. Приходилось выбирать ту, что менее вероятна.
    Чтоб прогнать страх, я рванулся к поверхности с такой силой, что буквально вылетел из воды по пояс, словно огромная белуга или осетр. И пока легкие жадно вдыхали воздух, успел заметить, что нахожусь почти на средине реки, ближе к лучникам, чем к роще, а уже в следующее мгновение вновь погрузился в воду.
    Лучников для Испытания и в самом деле подобрали самых лучших. Поэтому, хоть я вынырнул гораздо позже и дальше, чем меня выглядывали, три стрелы свистнули в воздухе с ничтожным запозданием. Но и его хватило для того, чтоб смерть пронеслась мимо, лишь слегка царапнув плечо.
    Теперь я знал, куда плыть, и использовал свой шанс до конца, мощно загребая руками и ногами, разрешая течению уносить себя подальше от стрелков. Но теперь и те знали, что беглец не утоп и где можно примерно ожидать моего следующего появления.
    Больше уповая на милость Создателя, я все же использовал не бог весть какую хитрость и, прежде чем вынырнуть, поднял над головой снятую рубаху. Шесть стрел пробили ткань почти одновременно с тем, как она забелела среди волн. И вновь взяли свою дань – одно острее пронзило мне левую ладонь, и я едва не захлебнулся от острой боли. Но все же сумел воспользоваться предоставленным шансом и вдохнул еще раз.
    Я уже миновал стремнину и существенно приблизился к противоположному берегу, но со стрелой в руке плыть дальше было затруднительно, и почти весь запас воздуха я использовал на то, чтоб, оставаясь под водой, сломать древко и вытащить его из раны. Только течение увеличивало расстояние между мной и лучниками. Да и то, если те не побежали вниз по течению. В чем я не сомневался ни на мгновение. Но нужно было плыть дальше, а для этого хотя бы еще раз вдохнуть полной грудью.
    Как можно осторожнее я всплыл, задрав лицо вверх, пытаясь лишь одними губами достать до вожделенного воздуха. Я этого не видел, но собственную сметливость вполне смог оценить Ставр, за что и был вознагражден дружеским тумаком от Любомира. В любое иное время суток подобный маневр окончился бы моей смертью, но играющие на ряби волн блики от лучей заходящего солнца создали на воде такое количество белесых пятен, что прибавление к ним еще одного прошло почти незамеченно. А когда все ж распознали лицо беглеца, время было упущено. Шесть раз тренькнула тетива, и шесть оперенных серыми гусиными перьями стрел вспороли воздух вслед уходящему на глубину человеку, но даже не царапнули меня.
    Крик досады вырвался из уст троих оставшихся без стрел лучников, и они в азарте бросились к привязанным неподалеку лодкам. Правилами Испытания не предусматривалась смена оружия, но и не запрещалось помешать испытуемому выполнить задание голыми руками. А трое осталось на берегу, условившись между собой теперь стрелять только по очереди…
    Не зная обо всех этих приготовлениях, я продолжал плыть, пока на очередном гребке не задел пальцами, к счастью целой руки, прибрежный ил, а потом и грудью не наполз на отмель. Понимая, что сквозь мелкую воду мое крупное тело отлично видно, я резко откатился в сторону, подтянул ноги и толчком бросил себя вперед. Оба движения уберегли меня от двух выстрелов, но третья стрела все ж настигла, глубоко вонзившись в мякоть левого плеча. Боль, рванувшая измученное и задыхающееся тело, была ничем в сравнении с радостью, которую я ощутил. Ведь эта стрела была последней, а я находился на противоположном берегу живой и сравнительно невредимый.
    Лодку, пересекающую реку, я, конечно же, заметил, но не отнес ее к разряду опасностей. И только отдышавшись настолько, что сквозь шум в ушах смог различить приветственные крики горожан, большая часть из которых даже не знала, в чем подозревается чужак, но все равно была рада столь очевидному изъявлению милости Создателя, – обычно не балующего людей особым вниманием. А среди них и вопль Лукаша:
    – Игорь, беги к роще! К роще беги! В лодке враги! Беги!
    – Что же вы собственные правила нарушаете? – возмутился я, но, вместо того чтоб со всех ног броситься к спасительной рощице, уселся на берегу, давая телу отдышаться. – Говорили, что надо всего лишь увернуться от стрел, а сами драться хотите? Ну, добро… Кулаками махать дело знакомое. Вот только стрелу вытащу, мешает…
    И забормотал привычно: «Мы, кроме мордобития, другому не обучены. Кроме мордобития никаких чудес…»
    Одновременно я крепко ухватился за древко и ровно, без рывков потащил стрелу из раны. Кость была не задета, а кровь хоть текла и обильно, но без толчков, характерных, когда задеты сосуды. Пожалев об утопленной рубахе, лоскутами которой можно было бы перевязать раны, я встал на ноги и неспешно, по-прежнему основное внимание обращая на восстановление дыхания, двинулся к березняку.
    Три свежих и раззадоренных собственной оплошностью бойца против измотанного и дважды раненного в левую руку – испытание достаточно серьезное даже для мастера кулачного боя. Но я уже шел на кураже, и остановить меня можно было только убив.
    Первого бросившегося я даже не удостоил ударом, а всего лишь уклонился влево, подставляя ногу, и тот со всего маху, кубарем укатился куда-то за спину, ломая своим весом кусты и собственные ребра. Второго остановил сильнейшим ударом в живот ногой, оставив его мужчиной лишь благодаря тому, что в последний момент вспомнил слова наставника: «Никогда не бей воина в пах, если не собираешься прикончить! Заимеешь врага на всю жизнь». Третьему лучнику я разрешил начать удар, потом перехватил кулак, развернул вокруг оси, нагнул и сильным пинком послал в реку. После чего неспешно подошел к опушке, отломил с ближайшей березы веточку и стал обмахиваться, словно отгоняя мух…
* * *
    Трудный день остался позади вместе с восторженными воплями жителей Зеленца, клятвенными заверениями Любомира, что с этой минуты каждый, кто усомнится в моей искренности, будет должен сперва убить по меньшей мере двоих из рода Зеленых Вепрей, и одобрительным кивком графини. Звенислава была немногословна, но о том, что Испытание воли Создателя завершено и с меня снимаются все подозрения, огласила сразу. Потом моими ранами занялся лекарь, и, похоже, от примененных снадобий я незаметно для себя заснул, поскольку, когда вновь открыл глаза, за окном была ночная темень, а я лежал на своем ложе, раздетый, укутанный легким покрывалом и с перевязанными ранами, которые, кстати, совершенно не беспокоили. Умение здешнего лекаря было достойно всяческих похвал, но, увы, было с чем сравнивать из прошлой-то жизни.
    Я сел на ложе и потянулся к заботливо оставленному на столике кувшину. Приятно пощипывающий в носу квас окончательно смыл с век тяжесть лекарственного забытья, освежил память. Я примостился удобнее и стал тщательно анализировать имеющиеся у меня данные.
    Итак, некто, именующий себя Арагорном, признал во мне воина и предложил поиграть. После чего я неизвестным способом очутился здесь, на землях королевства Зелен-Лог. Без имени, рода и племени. Вопрос: зачем городить огород, если в нем ничего не растет? Или я должен сперва обосноваться здесь понадежнее, и только после этого на меня выйдет местный резидент, или из центра, для связи, пришлют радистку? Вот ерунда… Неужто люди и в самом деле сотворены по их подобию, если даже забавы, так сказать, Богов, отличаясь масштабностью, по сути остаются одинаковыми с нашими? Ну, тогда я удачно зашел. Всегда мечтал пожить в мире без ТV, машин и прочей цивилизованной вони. В мире, где воин не на кнопки пусковых установок жмет, а глядит врагу прямо в глаза и побеждает тот, кто лучше, а не тот, кто богаче… Так что, господин Арагорн, или как вас там, не хочу повторяться: но с меня причитается. И если мои услуги не выйдут за рамки УК, можете обращаться. Пороком неблагодарности не отягощен…
    Приведя ум и душу в равновесие, я умиротворенно закрыл глаза, чтобы опять погрузиться в целебный сон, как заметил, что свет от светильника мигнул и его пламя беспокойно затрепетало.
    Я поневоле насторожился. Особенно когда увидел, как двери в комнату начали медленно отворяться. Я весь подобрался, готовый как атаковать, так и защищаться. В руках того, кто знает, как с ним обращаться, и массивный бронзовый подсвечник становится оружием. Однако особенной тревоги не чувствовал. Если даже после Испытания у хозяев замка оставалась причина избавиться от меня, то времени и возможностей для этого у них было предостаточно. И для этого совершенно не требовалось перевязывать раны, переносить в опочивальню, чтоб позже подослать тайного убийцу. Разве что в игру уже вступали иные силы?
    Как только дверь приоткрылась достаточно широко, в комнату юркнула тонкая фигурка, закутанная во что-то темное и длинное. Потом покрывало упало на пол, и в неуверенном мерцающем свете я увидел перед собой светловолосую девушку, на которой из одежды были только мягкие ботиночки и… небольшая амфора в руках. Растерянно поглядывая на неожиданное видение, я даже не шевельнулся, чтобы не спугнуть. А незнакомка тем временем неслышно проскользнула в глубь комнаты, поставила сосуд на стол, дунула по пути на огонь ночника и забралась ко мне под одеяло.
    Все еще пребывая в некотором недоумении, я изображал крепко спящего и старался понять, снится мне все это или происходит наяву.
    Но девушку моя неподвижность и притворная прохладность не обескуражила… Не потревожив раны, она прижалась ко мне упругим и прохладным телом, потерлась носиком о небритую щеку, проверила нежно и шаловливо рукой все ли на месте. Потом слегка приподнялась, так, что я погрузился в шелковистый водопад ее волос, которые помнили ароматы мяты и любистку, а соски на полных грудях очутились просто перед глазами, и откупорила принесенную с собой амфору. Надпила, а второй глоток вместе с поцелуем перелила мне из губ в губы. В сосуде оказалось сдобренное пряностями сладкое вино, и, когда златовласка приложила к моим губам горлышко, я с удовольствием опорожнил амфору несколькими жадными глотками. И закусил – длинным, как горное эхо, поцелуем.
    У девушки были восхитительно нежные губы, бархатная кожа и… опыт в подобных играх. Хватило нескольких умелых поцелуев, чтобы я смог убедиться в том, что в каждом деле, помимо желания, нужна еще и определенная сноровка. Ибо время, проведенное на сеновале в жарких объятиях деревенских красоток, отличалось от нежных рук прекрасной незнакомки, как сметанная на живую нитку кожаная безрукавка от пышного костюма, сшитого портных дел мастером.
    И я, отбросив прочь все сомнения и домыслы, с наслаждением покорился ее утонченным ласкам. Да и разве могло быть иначе? Ведь если быть до конца откровенным: что нужно для счастья нормальному мужчине? Свежая лепешка, кусок хорошо прожаренного мяса, кружка хмельного вина, просторное ложе и шаловливая незнакомка. Уверен, многие возразят, что еще лучше – женщина, которая любит искренне и ждет верно. Но не будем уж слишком привередливыми. За неимением гербовой – пишут и на простой…

Глава 10

    Словно бросая вызов всем врагам, на шпиле наивысшей башни замка, на зеленом полотнище, в венке из пяти малых корон, сурово бил копытом и грозно наставлял рога могучий серебряный тур.
    Турин с первого взгляда поражал каждого, кто впервые видел его, своим величием и строгостью. Особенно – издали. Потому, что со второго – становилось понятно, что все это грандиозное великолепие заслуга не ныне здравствующих обитателей столицы королевства, а наследие былых времен. Так сверкает надраенный до блеска дедушкин доспех. Но при ближайшем рассмотрении становятся заметны трещины в эмали герба, потертые завязки. А главное – видно, что и внук уже не той стати. Ибо если славный предок поддевал под латы один лишь кафтан, то нынешний рыцарь свободно помещается в них вместе со стеганой поддевкой.
    Два ряда оборонительных стен, господствующие над высоким, но пологим холмом, о подножие которого будто о морские волны разбивались вековые дубовые и буковые леса, весомо напоминали всем, кто грезит игрой света на зубьях венца королевы Зелен-Лога, что завладеть им непросто. Но, с учетом уменьшившегося количества жителей города после Моровицы, всех этих фортификационных сооружений имелось даже в избытке. Хотя по сравнению с другими замками столицу королевства можно было считать довольно многолюдной.
    Одновременно с этим островерхие крыши дворцов и башен, которые проглядывали между кольцами отвесных стен, своей разноцветностью издалека напоминали пышное произведение кулинарного искусства под названием «торт», побуждая путников к определенного рода шуткам, касаемо лакомого куска.
    И хоть вырубленные по всему склону деревья старались сделать город королевы Беляны хотя бы на вид суровым, а крепость на загривке Замковой горы – пыталась казаться высокой и неприступной, кучки березок и осин, что живописными группками повырастали в предполье, придавали общему пейзажу впечатление какой-то шаловливости. Будто все тут не взаправду, а понарошку. Слишком беспечно, слишком шумно. И при более тщательном рассмотрении столица действительно напоминала праздничный торт, который пытаются растащить по крохам трудолюбивые муравьи.
    Люди копошились везде и особенно в предместье. Заполняли гамом улочки и площади. Громыхали чем-то на крышах зданий, перекликались из открытых настежь окон, торговали, ругались, договаривались о чем-то внизу, орали песни в корчмах, флиртовали… То есть жили привычной жизнью. И всякому, прибывшему из более спокойных мест, вся эта свалка должна была казаться одним гигантским исступленно квакающим в любовном угаре весенним болотом и сводила на нет все впечатление от пышности и величия.
    Ну о каком величии можно думать, созерцая, например, обтрепанного крестьянина, который медленно бредет на рыночную площадь за фурой, загребая пыль босыми ногами?… Или лесоруба, который тащит на собственных плечах в детинец вязанку дров? Хмельного трубочиста, дремлющего на краю сточной канавы и ожидающего ближайший гвардейский патруль? Или языкатых баб, которые, заткнув за пояс подол сарафана, стирают в оборонном рву грязное белье? Рядом с богатыми постоялыми дворами можно было увидеть рудокопов, утомленных тяжким трудом. Им-то точно чихать на любую роскошь, кроме дуката в собственном кошельке.
    Даже сверкающие на солнце кирасы здоровяков стражников, которые, опершись на поручни подъемного моста, лениво переговаривались между собой и от нечего делать сплевывали вниз, смотрелись во всем этом бедламе, как две монетки, брошенные вместе с пригоршней речной гальки и ила в богато разукрашенный кошель.
    Часовые время от времени посматривали по сторонам, но в основном задерживали взгляд на оголенных женских ногах, соблазнительно белеющих даже на таком расстоянии. Хоть солнце еще едва взошло над верхушками деревьев, в кожаных шлемах и металлических кирасах им уже было довольно жарко, но служба не тетка. Зато длинные копья оба небрежно прислонили к стене у створа городских ворот.
    В большую охранную дружину преимущественно вербовали крестьянских парней, из тех, кто не хотел или не умел работать на земле. А что при этом преимущество отдавалось верзилам могучего телосложения, то и лености в них было заложено природой значительно больше нормы. Кроме того, поскольку Зелен-Лог уже полвека ни с кем не воевал, а харцызы так далеко на северо-запад не забирались, то и стражники к службе относились как к не слишком утомительному ритуалу, справно исполняя который будешь сыт, обут, одет и пару монет к старости отложишь, чем существенно отличались от гвардии, в которую принимали только отпрысков из дворянских семей, где мальчиков с детства обучали владеть оружием и наставляли, что когда-нибудь с врагом все же придется столкнуться. Но поскольку к сохе недавним крестьянским парням возвращаться не хотелось, их слаженных усилий вполне хватало для поддержания в столице вальяжного спокойствия и мгновенного прекращения любых беспорядков. Хотя и отлынивали стражники от службы, как могли.
    Вот и эта парочка не столько караулила мост, сколько дремала, перебрасываясь редкими фразами в основном о качестве завтрака и о том, что будет сегодня на обед и на ужин.
    – А я тебе говорю, – уверенно говорил старший по возрасту, если судить по седине, уже вплетенной в рыжие усы и бороду, – что на обед будет жареная свинина!
    – Опомнись, Аким, – не давал убедить себя младший, коротко остриженный шатен. – Я хорошо знаю, что вчера прирезали двух бычков. Пастухи холостили молодняк, и рука коновала дважды дрогнула, от чего нож вошел слишком глубоко… Пришлось прирезать.
    – Коновала? – захохотал старший.
    – Типун тебе на язык… Чем тебе хранители не угодили?
    – Чего ты, Лучезар, – посерьезнел товарищ. – Я же шучу.
    Младший только головой покрутил неодобрительно и прибавил:
    – Глупые шутки. А я так скажу – от хранителей повсюду лишь добро. Особенно с тех пор, как наша королева приблизила к себе мудреца Ксандора…
    – Разве я спорю? Конечно, так. Даже король не заботился о нас настолько… – признал старший стражник. – Тебе, Лучезар, не с чем сравнивать, а меня, как вспомню предыдущие годы службы, мороз по коже дерет. Городские ворота постоянно открывались и закрывались. Одни дворяне прибывали, другие куда-то уезжали. А мы должны были неподвижно часами выстаивать на посту, как истуканы… К концу дежурства казалось, что пика прибита к ладони гвоздями. О том, чтобы так, как сейчас, спокойно поболтать, нечего было и мечтать. Торчи на самом солнцепеке и пошевелиться не смей… Даже не мигни! Сразу получишь от десятника в тыкву!..
    – Да. Я еще немного успел застать старые порядки, но уже под самый конец… Из-за того, что был еще совсем зеленым, меня не ставили в караул. Но зато постоянно муштровали. Спозаранку и до заката.
    – А теперь, – завершил удовлетворенно Аким, – тишина и порядок. Никто никуда не торопится, никаких дворян с визитами. Король с королевой почти не кажутся из дворца. За все время нашего дежурства лишь те двое, что назвались гонцами барона, въехали в город. Не служба, а вареники с вишнями.
    – Истинная правда, – согласился товарищ. – Всей службы, что пару раз на неделе постоять у ворот. Да по городу пройтись, напоминая о соблюдении порядка. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! – спохватился младший. – Как говорят: не буди лихо, пока тихо. Орден такой сосед, о котором не стоит лишний раз вспоминать. Не хотелось бы мне сейчас в поход. Особенно после стольких лет спокойной и сытой жизни. А все – благодаря мудрецу Ксандору!..
    – Да, благодаря Ксандору! – поддержал его Аким. – За те годы, как он стал советником королевы, простому люду стало жить значительно привольнее. Даже налоги уменьшили. Уродило – вези оброк, а нет – то и простят… Что говорить, никто так не понимает крестьянскую долю, как он. Долгой жизни и крепкого здоровья… В пограничье, сказывали, по ночам мертвяки балуют, а у нас – тишь да гладь.
    – Это верно. Ксандор и в самом деле знает, что нужно людям для счастья, даже если они сами того не понимают, – улыбнулся Лучезар, а потом прибавил притворно небрежно: – А какой из него был бы регент.
    После чего посмотрел пристально своему товарищу в глаза, неспешно отвернулся и демонстративно небрежно сплюнул в ров.
    Аким встрепенулся и недоверчиво взглянул на напарника. Воровато оглянулся, хотя и так знал, что на мосту кроме них нет ни одной души. А затем крякнул в сердцах:
    – Ты болтай, да знай меру… На первый раз, считай, что я ничего не слышал, но, если сболтнешь подобное еще раз, доложу сотнику. А уж Ждан спустит с тебя кожу за подобные разговоры.
    Лучезар, который стоял спиной к замку, собрался было что-то сказать, но Аким остановил его резким жестом:
    – Опомнись, несет кого-то… Хочешь из-за непомерно длинного языка стать короче на голову? Вечером договорим… В более подходящем месте. Запомни, юноша, иногда тебя слышат, даже если ты вокруг никого не видишь. И не обязательно те, что разделяют твое мнение…
    Лучезар, понимая, что хватил через край, заполошно оглянулся и увидел, как сквозь боковую калитку ловко выпорхнула наружу девичья фигурка с большой корзиной впереди себя. Но еще быстрее ее распознал Аким.
    – Опять твоя Забава бежит… Никак не налюбитесь? И почему всегда во время караула, другого времени мало? Гляди, дождешься нахлобучки от Лисогора.
    – Вот еще, – отмахнулся ратник. – Волка бояться…
    – Ну, ну… Постоишь на солнцепеке с полной выкладкой, тогда и поймешь, что не следует десятника злить… Потому как не захочешь после этого ни девушки, ни молодухи.
    – Если Забава прогневит, то сама же и успокоит, – хмыкнул пренебрежительно парень не то всерьез, не то в шутку. – Ты бы, например, смог устоять перед такими глазками? Не вспоминая уж о прочем?… Вот и Лисогор никуда не денется. Попрошу, даст она ему разок, и все хлопоты из головы вон…
    – Баламут, – сплюнул в сердцах старший. – Всем говоришь, что к свадьбе готовитесь, а такое о невесте плетешь.
    – Убудет с нее, что ли? Главное, чтоб мне отказа не было.
    – Не помешаю, дядька Аким? – Девушка между тем подошла ближе и стрельнула глазками сначала на старшего, а затем и на младшего стражника. При этом сумела послать и шаловливо лукавый взгляд невинного ребенка, и обольстительный, полный нетерпеливого ожидания – молодой прелестницы. В зависимости от того, на кого он был направлен. И была девчонка вся такая свежая, румяная и радостная, что седеющий мужик поневоле почувствовал зависть к молодому повесе. И украдкой вздохнул…
    – По мне… – дернул плечом, – чирикайте, только б десятник не заметил. – И обернулся к молодежи спиной.
    – Вот, старшая горничная послала простирнуть, – кивнула Забава на корзину полную белья, как будто оправдываясь.
    Ей и в самом деле было немного не по себе, потому что хоть они с Лучезаром и уговорились пожениться после жатвы, все ж женщины не одобряют, когда девушка сама бегает за парнем. Да и тот может начать слишком много о себе воображать. Вон как свысока посматривает… Чисто петух посреди курятника. От такого сравнения девушка прыснула и рассмеялась.
    А Лучезар и в самом деле захотел немножко покрасоваться перед старшим товарищем. Смотри, каков я! Ты уже начинаешь трухляветь, а вокруг меня девки словно пчелки вьются. Поэтому и стоял молча, задрав нос, понуждая Забаву начинать разговор первой. Но в этот раз судьба распорядилась иначе…
    Неожиданно на дороге, выныривающей из леса, показался всадник, скачущий во весь опор.
    – Вовсе не жалеет коня… – буркнул неодобрительно Аким.
    – Спешит… – пробурчал недовольно Лучезар и прибавил, обращаясь к девушке: – Извини, малышка, служба.
    Стражники быстро кинулись к воротам и замерли, скрестив копья, как того требовал устав караульной службы.
    – А ты лучше хватай свое белье и двигай отсюда. Береженого и Бог бережет… – посоветовал Аким.
    Девушка и сама собиралась так поступить, но не успела. Неизвестный всадник в бешеном, убийственном для лошади галопе махом влетел на мост. Копыта зацокали подковами по настилу, и скакун порывисто встал перед самыми вратами. Забава только пискнула, потому что показалось ей: еще мгновение и покрытый хлопьями бледно-розовой пены вороной конь ударится грудью о кованные железом доски. У горемычного животного кровь капала из разодранных удилами губ, а точеные ноги скакуна дрожали и подгибались. Бока ходили, как будто кузнечные мехи, и было видно, что он держится из последних сил и вот-вот упадет…
    Балахон, в который был одет путник, от пыли и засохшей грязи стал рыжевато-серым и не давал понять, к какому общественному сословию принадлежит его владелец.
    Введенный этим в заблуждение младший стражник хотел было высказать свое мнение относительно столь варварского обращения с благородным животным, но, к счастью, не успел. Прибывший спешился, выпрямился во весь немалый рост и небрежно распахнул на груди плащ. Перед глазами часовых блеснул медальон в виде серебряного паука с синим диском в передних лапах. Оба стражника в то же мгновение торопливо развели копья и уважительно, согласно уставу, наклонили головы и опустили глаза.
    – Коня выгулять и поставить в королевскую конюшню, – ни к кому конкретно не обращаясь, неприятным хрипловатым баском произнес Ищущий истину, потом добыл из кармана несколько монет и бросил их под ноги оцепенелым стражникам.
    Немного замешкался возле девушки, что так и замерла, присев на корточках у корзины, но отчего-то забыв опустить глаза. Мазнул тяжелым взглядом по ее милому личику. Значительно дольше задержал его на зрелых полушариях, взволнованно натягивающих достаточно глубокий вырез рубашки, неопределенно хмыкнул, а затем поспешно протеснился в незапертую калитку и очутился на Таможенной площади, с которой, собственно, и начинался город.
    Мелодичное звяканье золота по мостовой не спутаешь ни с чем. Поэтому, как только шаги хранителя стихли, воины ринулись за монетами.
    – Смотри-ка! – удивленно воскликнул Аким. – Дукаты! Цельных два малых дуката!
    – Месячная плата, – восторженно покрутил головой Лучезар, беря заморенную лошадь под уздцы. – Ну, ну, хороший мой… – проговорил ласково, слегка похлопывая свободной рукой вороного по шее и обтирая ему ноздри от едкой пены какой-то тряпицей, полученной от Забавы. – Чуток потерпи. Восстановим дыхание, остынем. А потом напьемся вволю и отдохнем…
    И прибавил, обращаясь уже к Акиму, что тем временем снимал с коня седло:
    – Я начинаю сомневаться в том, что оживленное движение у ворот так плохо, как ты рассказывал. Дадим одну серебряную монетку Лысогору за нарушение Устава, а у самих еще золотой и девять серебряных останется. Живем! Не знаешь, кто это был?
    – Ты что, пенек гнилой, не узнал Ищущего истину? Ослеп, что ли? Не видел паука на груди?
    – Почему же не видел… Видел и знак распознал, а вот лицо хранителя мне не знакомо.
    – Это Вышемир! Любимый ученик и приятель советника королевы. Сам он из Зеленых Вепрей, а те всегда отличались своими причудами. Так что никогда не знаешь, наградит ни за что, как сейчас, или пакость какую учинит…
    – Не стоит продолжать. Кто же в Турине не слыхал о Вышемире? И не знает, что Ищущий истину просто свирепеет, когда что-то происходит не так, как ему хотелось бы. Я только не встречал его прежде. Тогда десятнику вообще фигу с маком, – оживился младший стражник. – Пусть попробует оспорить приказ Ищущего истину.
    – Вот и храни свой золотой в память о встрече. Не пропей…
    – Не беспокойся, – улыбнулся Лучезар. – Мы найдем для него лучшее применение. Правда, ласточка? – спросил девушку.
    От обращенных к ней слов девушка опомнилась и сбросила с себя неожиданное оцепенение, которым сковал ее взгляд мудреца, и растерянно затрепетала ресницами.
    – Что?…
    Лучезар заглянул ей в глаза и расхохотался.
    – Ты смотри, Аким, Забава влюбилась в хранителя! – ткнул локтем товарища.
    – Болван, – ответила та обиженно, подхватила корзину и побежала к реке, соблазнительно сверкая стройными лодыжками.
    – Действительно влюбилась, что ли? – удивленно почесал затылок парень, сводя коня с моста.
    – Я не стал бы шутить такими вещами, – неожиданно серьезно оборвал его Аким. – При всей доброте к простолюдинам, с хранителями никогда не знаешь, чего они хотят в действительности… Вот надумает забрать Вышемир Забаву себе, что тогда станешь делать?
    – Убью обоих! – Лучезар так зыркнул на приятеля, что тот и на мгновение не засомневался в его словах. Действительно, убьет сгоряча или хотя бы попытается.
    – А пуповина не развяжется? Ищущий истину – это не пьяный рудокоп в корчме. На его стороне Сила! Они такое знают и умеют, что тебе и в страшном сне не приснится. Не пользуются умением из-за присяги, но кто знает, что им разрешено в случае смертельной опасности.
    – Тогда, лишь ее… – уже не так уверенно ответил молодой стражник.
    – Еще лучше, – хмыкнул Аким. – А ее за что? Проучить птичку за то, что змее в рот прыгнула? И это после слов, что с нее не убудет, да?
    – Ты бы лучше посоветовал чего, – уже совсем тихо сказал парень. – А ругаться я и сам умею.
    – А совет мой таков: если действительно любишь, а не время приятно проводишь – не тяни со свадьбой. Забава девушка хорошенькая. А добрый товар никогда не залеживается. Всегда найдется рука, которая если не купить, то хотя бы пощупать захочет. И какая разница чья: татя или иного негоцианта?
    – Скажи, Аким, а ты и в самом деле думаешь, что хранитель может ее себе забрать?
    – Я ничего не думаю, просто предостерегаю. Мой покойный отец всегда говаривал: «То, чем действительно дорожишь, надо надежно хранить не только после того, как вора заметишь».
    – Вот напасть… – Видно было, что парень совсем упал духом, будто вся эта мнимая трагедия не вымышлена его товарищем, а уже случившееся событие. – Что же делать? Я ж ее и в самом деле…
    Аким поднес руку и значимо постучал кулаком себя по шлему.
    – Ну-ну, коли сам не подставишься, то никто и не пнет, – успокоил как смог товарища Аким и перевел разговор на другую тему. – А я свой золотой сохраню для покупки коня.
    – На коня? – удивился Лучезар. – А что с твоим гнедым случилось?
    – То – королевский… А я хочу завести собственного. И корову… И свинку, и овечек…
    – Когда же ты за всем этим будешь присматривать? И где держать?… Ведь на королевскую конюшню даже коня не пустят, если он будет лично твоим. А не то что корову…
    – Женюсь на Оляне, вдове бондаря Бивоя.
    – Ага, – засмеялся Лучезар, понемногу набирая привычной самоуверенности. – Ты хочешь того же, что и я от Забавы, только выбираешь значительно более длинную дорогу. Потому что сначала платишь, и только тогда идешь за товаром. И как, мягкие у нее перины?
    – Не твоего ума дело… – буркнул Аким, который считал эту тему слишком серьезной, чтобы попусту опошлять ее языком.
    – Не сердись. Это я так, от нечего делать. Хотя если обстоятельно подсчитать, то верная жена гораздо дороже блудливой девки обходится.
    – Тьфу, – в который раз сплюнул под ноги старший товарищ. – Вот язык без костей. Никак я тебя не пойму. А если бы твоя невеста да вдруг узнала, что ты о ней мелешь?
    – Не поверит, – серьезно ответил парень. – Для таких, как Забава, плохих людей не существует. Мне порой самому страшно за нее. Каждому слову верит. Но ведь всегда белым и пушистым не будешь, все равно изгваздаешься. Если не об одно, так о другое. Да и с чего это ты вдруг о ее чести забеспокоился? Ихний товар, их и забота – хранить, пока стоящую цену предложат, или приторговывать потихоньку в розницу. Хоть что ты мне ни говори, а не верю я во все эти скромно потупленные глазки и стыдливый румянец. Как мы на них облавы устраиваем, так и они в засаде сидят, разбросав вокруг приманку, и перебирают: тот недостаточно красив, этот статью не вышел, а вон тот – всем хорош, но слишком беден.
    – Тебя послушать, – буркнул Аким, – так начинаешь радоваться, что бобылем остался. А баба сидящей на дереве дикой рысью покажется.
    – А ты лживым чарам не поддавайся, ума не теряй, глядишь, и сам из добычи в охотника превратишься, – улыбнулся лукаво младший товарищ. – И тогда не собственная дурная голова чью-то стену украсит, а совсем даже наоборот – бархатная шкурка прелестной хищницы твое ложе согреет.
    – Да, – удивленно помотал головой старший товарищ. – Мудрено говоришь. Как будто из нас двоих тебе седина волосы посеребрила. А я тебе так скажу, друг, с девками, как с «костями». Иной сразу все «шестерки» выбросит, и счастлив до смерти, а другой – сколько ни трясет, у соседа расклад лучше. Но тут уж либо рисковать, либо за стол не садиться. Главное – распознать, когда пора закончить кон, и не переиграть самого себя.
* * *
    Пройдя сквозь глубокую арку и невольно задержавшись по ту сторону ворот из-за одеревеневших в седле ног, хранитель слышал весь разговор стражников. Крестьянские дети не умели говорить шепотом, и даже о самом потаенном орали так, словно переговаривались через бурный поток. Вышемир довольно ухмыльнулся. Своеобразный философский подход младшего воина ему понравился, и он взял его на заметку. Такие парни, без особых моральных устоев и с завышенной самооценкой, всегда могли пригодиться в делах, где излишняя щепетильность только вредит.
    Вышемир любил, чтобы его не только уважали, но и боялись, считая оба этих чувства прерогативой любой власти. Потом память услужливо напомнила о девушке, и мужчина ухмыльнулся собственным мыслям. Глядишь, со временем представится возможность проверить, действительно так ли она хороша. Подумал об этом, и сам удивился неожиданно вспыхнувшему желанию. До сих пор Вышемир не замечал за собой чрезмерного влечения к прелестям служанок. Напротив, имел вечные недоразумения по этому поводу со Ставром и Любомиром, которые с юных лет не пропускали ни одного миловидного личика или соблазнительной фигурки и не могли понять, почему их брат остается равнодушным даже к откровенным совращениям. И вдруг – такой каприз сознания?… Чудно, право слово. Хотя если вспомнить все, что удалось высмотреть в разрезе платья, да прибавить к этому доверчивый взгляд беззащитного ягненка…
    Вышемир покрутил головой, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Маловразумительных и лишенных логики поступков он не любил и опасался, даже если это всего лишь собственные прихоти. Вернулся мысленно назад и понял: встреченная девушка стала желанной не из-за личных качеств, а потому что принадлежала другому. А он мог ее отнять! И именно возможность уничтожить чужое счастье предрекала Вышемиру незабываемое удовольствие, несравнимое с заурядными любовными потехами. И, разобравшись в своих капризах, Ищущий истину заторопился дальше.
    Сразу за стенами привратной башни Вышемир остановился и обвел взглядом улицу. Она была полна народу. Казалось, все справное население Зелен-Лога съехалось сюда на одну большую и бесконечную ярмарку. Если в предместье почти на каждом шагу встречались лавки с кипами выставленных на продажу вещей – от одежды и тканей, до горшков и сапог, будто высыпалась кладь из десятка купеческих фур, – то здесь уже продавали более дорогие товары. Но сутолока от этого ничуть не становилась меньше. Складывалось впечатление, что все зажиточные горожане, спасшись от пожара в одном платье, одновременно выбежали на Таможенную площадь, желая срочно пополнить свой оскудевший гардероб. Вышемира, который успел уже привыкнуть за время каникул к провинциальной безмятежности и тишине, этот вселенский бедлам немного ошеломил.
    Чтоб попасть от южных ворот во дворец, ему предстояло пройти через половину города. И при такой толчее это его не особо радовало. Хорошо, хоть амулет хранителя все так же исправно очищал дорогу от толпы. Серебряный паук мрачно взблескивал на его груди, и все, кто попадался навстречу – купцы, ремесленники, служанки, воины, иные горожане или дворня – сразу уважительно склонялись в поклоне и опускали глаза, отдавая надлежащие почести одному из представителей всесильного Оплота. Даже злобные бродячие псы и разнежившиеся на прогретых солнцем камнях мостовой независимые коты, чувствуя силу, спешили убраться с его пути в ближайшую подворотню. Только благодаря этому преимуществу Вышемир достиг дворца довольно быстро и без приключений.
    По этикету каждый прибывший ко двору шляхтич должен засвидетельствовать свое уважение королеве, но, не желая терять время на глупые церемонии, Вышемир проигнорировал парадный вход и сразу двинулся к правому крылу. Оно было связано крытой галереей с Башней Прорицания, где с незапамятных времен селились все королевские астрологи и предсказатели.
    В слишком просторных и полупустых коридорах огромного дворца его шаги звучали как эхо железной поступи неумолимой судьбы. Даже жутко делалось. Полвека тому, до Моровицы, здесь просто роилось от вельмож, придворных, стражников, лакеев, прислужников и служанок. Зато теперь безлюдье, особенно в помещениях, рассчитанных на проведение различных церемоний, постоянно напоминало о беззащитности человечества. Относительно оживленно и шумно было только вокруг анфилады центральных комнат, где непосредственно проживала королевская семья. В другой раз, возможно, молодой Вепрь и заглянул бы на часок к венценосной тетушке, но сейчас он спешил.
    Напустив на себя вид весьма озабоченного важными делами, Вышемир прошествовал бесконечными галереями и переходами к хорошо знакомым апартаментам советника и предсказателя самой королевы, а также друга и наставника мудреца Ксандора.
    Здесь всегда было пусто, словно все опять вымерли. Поэтому Вышемир даже удивился, когда перед самими дверями в опочивальню Ксандора дорогу ему заступила фигура в латах. Поскольку Ищущий шел, привычно сгорбившись и не отрывая нахмуренного взгляда от земли перед собой, будучи уверенным, что все поспешат уступить дорогу, препятствие оказалось для него совершенной неожиданностью. Он прекратил созерцать носки собственных сапог и удивленно поднял голову. Перед ним стоял Жирослав, барон Тушинский и сотник личной гвардии королевы Беляны.
    – Не понял? – недовольно проскрежетал Вышемир, не столько раздосадованный задержкой, сколь изумленный, что гвардеец дерзнул его остановить. К тому же столь неучтиво. – Жирослав, меня не узнал? Или знак Ищущего истину не заметил?
    – Искренне прошу прощения, хранитель, что осмеливаюсь на такой поступок, но мне строжайше приказано никого не впускать в покои, – спокойно ответил барон, изображая подобие поклона.
    – Милостивый сударь! – от возмущения ломкий басок хранителя превратился в хриплое рычание. – Разве ты не знаешь, что я могу входить к мудрецу в любое время дня и ночи?!
    – Знаю, – с полупоклоном спокойно подтвердил барон. – Но распоряжение получено мною не от Ксандора. Поэтому простите мою дерзость, но без разрешения короля никто в эту дверь не войдет.
    Как и все остальные дворяне, которые избрали себе ратную стезю, рыцарь с презрением относился к хранителям из благородных семей, считая, что те променяли меч на сутану исключительно из трусости. Но в то же время, как опытный придворный, барон знал, насколько опасно заводить себе среди них врагов. Особенно среди выходцев из знати. Именно те отличались исключительной подлостью и злопамятством.
    – Так в чем же дело?
    Вышемир догадывался об истинной причине такого поведения рыцаря, но и он понимал, что сотник никогда бы не осмелился на конфликт, не имея на то веских причин.
    – В том, что мы стоим перед дверями в кабинет не обычного астролога, а личного предсказателя Ее Величества.
    – Ну да, я же к нему и иду! – воскликнул, теряя терпение, Вышемир. – Или, может, за время моего отсутствия в столице произошли какие-то изменения и Ксандора взяли под стражу?
    – Нет, – все так же невозмутимо ответил Жирослав. – Просто в настоящий момент он не один.
    – Так кто же там, прах тебя побери?! – Вышемир уже бесился от ненависти, которую вызывал у него этот белокурый, самонадеянный красавец, и совершенно потерял способность к логическому мышлению. – Господин сотник, ты ищешь врага? Думаю, ты его получишь!
    – Ни в коем случае, господин Ищущий! – Жирослав вовремя вспомнил, что с хранителями лучше не ссориться (честного поединка не дождешься, а вот яду или какой-то другой пакости – легко), и прибавил в голос ноту отчаяния: – Еще раз прошу прощения, но я только выполняю приказ.
    – Тебе приказали не впускать меня к Ксандору?
    – Не совсем так… Приказано никого не впускать в апартаменты предсказателя, чтобы не препятствовать беседе венценосных супругов со своим слугой.
    – Так, значит, у Ксандора королевская чета? – немного успокаиваясь, уточнил Вышемир, понимая, что и в самом деле не слишком учтиво выглядел бы, врываясь в апартаменты, где находятся королева и король. – Угу, угу, – пробормотал он задумчиво. – И как давно они там беседуют?
    – Вошли сразу после завтрака, – ответил Жирослав. – Я мог бы и не отвечать на этот вопрос… – добавил как бы невзначай. – Но если речь зашла о враждебном отношении, думаю, моя искренность докажет обратное?
    – Да, ярость плохой советчик, – согласился Вышемир, которому подчеркнуто учтивый тон рыцаря вернул хорошее расположение духа. – Я буду помнить твою дружелюбность. А теперь, когда мы остались друзьями, давай вместе подумаем, каким образом разрешить это недоразумение?
    – Какое именно, хранитель? – сделал непонимающее лицо Жирослав.
    Сотник понял, что ему неожиданно представилась возможность заработать немного золота, и сразу решил воспользоваться ею, если не придется нарушать прямых обязанностей. Ведь вчера он неудачно проиграл тысячнику Маламиру все три партии в туры, и его финансовое состояние соответственно ухудшилось.
    – Нужно дать знать Ксандору, что я здесь. И по возможности как можно скорее! Пусть хоть на мгновение выглянет. Чтобы я знал: ждать или идти устраиваться на ночлег.
    – Каким образом? – разочарованно сдвинул плечами сотник. К сожалению, просьба хранителя превышала его полномочия.
    – Это действительно необходимо сделать! – В голосе Вышемира опять зазвучал металл, и от предыдущей доброжелательности не осталось и следа. – Если мудрец узнает, что именно ты задержал меня с вестью, которую он давно ждет, боюсь, сотник, тебе никогда не дослужиться до тысячника! Все слишком серьезно, чтобы продолжать игры в этикет.
    – Я в отчаянии, – еще раз достаточно низко поклонился уже не в шутку озабоченный барон. – Но приказ был однозначен. И ты, хранитель, мог бы догадаться об этом, раз перед этими дверями торчу я лично, а не патруль из пары гвардейцев, которые не стали бы с тобой даже разговаривать. Так что прошу прощения, – он опять развел руками. – При всем уважении к Оплоту, ты требуешь от меня невозможного. А угрожать тому, кто не может ответить, ниже дворянского достоинства.
    Вышемир внимательно посмотрел в глаза сотнику. Рыцарь не отвел взгляда. Настоящий неподкупный страж. И только какие-то искорки в глубине глаз говорили, что ситуация не безнадежна.
    «Неподкупный?! – Вышемиру сразу сделалось весело. – Кто придумал это глупое слово? Все и вся имеют свою цену! А мудрость заключена в том, чтобы уметь точно определять ее с одного взгляда!»
    Он запустил руку в складки балахона и отвязал от пояса достаточно объемный кошель. Конечно, многовато для банального подкупа. Но торговаться некогда, тем более что Ксандор вернет сторицей. Вышемир зажал кошель в ладони и приступил ближе к рыцарю. Потом ловким движением опустил его за вырез кирасы и, как будто ничего и не случилось, отступил назад.
    – Благодарю, хранитель, – легко поклонился рыцарь. – Я подумаю, как ускорить вашу встречу с мудрецом. А пока не желаете ли немного почистить платье с дороги? Все-таки не слишком удобно показываться на глаза королевской чете в таком виде, – и рявкнул так, что от его могучего голоса, натренированного командовать ратниками в битве, забренчали витражи в окнах дворца. – Эй, слуги! Помогите Ищущему истину Вышемиру почиститься с дороги! Быстро! Ищущего истину Вышемира ожидает мудрец Ксандор! – потом поклонился еще раз. Мол, я свое сделал, дальнейшее в руках провидения.
    Провидение не возражало. Едва перестали звенеть окна, двери в апартаменты Ксандора отворились и королевский астролог появился на пороге собственной персоной.
    Это был низенький, кривобокий горбун, у которого правая нога росла немного в сторону и была несколько короче левой. Но самым страшным было его лицо. У кузнецов так выглядят натруженные руки. Все в узлах деформированных мышц и раздутых переплетенных жилах. А в довершение – уродство усиливал единственный зрячий глаз. Второго у Ксандора не было с рождения. Обычно астролог носил шелковую маску, чтобы не ужасать своим видом каждого встречного, но для гадания почему-то ее снимал. И каждый, пожелавший услышать совет, тут же напряженно замирал и испуганно отводил взгляд.
    Но, невзирая на это, приходили к Ксандору часто. Потому что, отобрав у горбуна то, чем обычно кичится недалекий, но здоровый человек, природа наградила его острым умом и даром провидения. К астрологу приходили и платили. Платили щедро и никогда не торговались. И почти никогда не приходили дважды. Отчасти от того, что его советы и лекарства помогали, отчасти потому, что каждый, кто видел лицо мудреца, не мог перебороть отвращения и взглянуть на него снова. Исключение составляла только королева. Беляна относилась к Ксандору с искренним сочувствием. Что, кстати, приводило его в состояние тихого бешенства.
    Предсказатель сердито взглянул на сотника и буркнул:
    – Чего рычишь, словно недорезанный буйвол? Устал от хорошей жизни в столице?
    А затем повернулся к прибывшему и придал своему лицу подобие приветливости, которую искренне испытывал к молодому хранителю, считая его своим учеником.
    – Здравствуй, Вышемир. Ты поспел вовремя. Заходи. Мне как раз нужна твоя помощь.
    Вышемир открыл было рот, но мудрец остановил его нетерпеливым жестом.
    – Понимаю, что с новостями. Но сначала – Беляна!
    А затем повторно обратился к рыцарю:
    – Пожалуйста, попытайся больше не шуметь, барон. Не то звезды могут оказаться к вам не слишком благосклонными.
    Створки дверей захлопнулись, и Жирослав остался один в опустевшем коридоре. Он какое-то время молчаливо рассматривал стену перед собой, а затем криво улыбнулся.
    – И кто-то смеет утверждать, что в мире существует справедливость. Надеюсь, в мешочке, упавшем мне за пазуху, серебро, а не медь. От дворянина, променявшего меч на чернильницу, всего что угодно можно ожидать.

Глава 11

    В сероватой предутренней мгле неохватные стволы вековых дубов и буков сливались в один громадный частокол, предназначенный охранять поселение ушлых людей от чужого глаза. И все же – особенно вблизи, никакая чаща не в состоянии спрятать следы человеческого поселения. Очень уж по нраву людям привольно обустраивать свое жилье. Ни уютная пещера, ни теплая нора их больше не прельщает. Человеку нужен дом!
    Песий Лог. Двенадцать пятистенков, вольготно разместившихся посреди просторной вырубки, сообщали о том, что с замковых земель на вольные хлеба ушла сразу дюжина семей. А три венца новых жилищ, заложенных особняком, свидетельствовали о намечающихся в деревне свадьбах и отделяющихся на новые хозяйства дочерях. Огромная деревянная клеть в центре и вместительные односкатные срубы, прилепленные к домам, подтверждали верность рассуждений о том, что жить крестьянину без господ и сытнее, и вольготнее. Вот только уйти из-под опеки ума хватило, а сами беречься еще не научились. Привычки нет. Поэтому и часовые не выставлены. Уверены, что от зверя добро псы уберегут, а лихому человеку в эту глухомань вовек дороги не сыскать. Ведь и сами поселенцы обосновались тут только после того, как поняли, что сами окончательно заплутали в дебрях. Куда ж другим дорогу к выселку найти? А что до мертвяков, которые якобы с недавних пор стали появляться в Зелен-Логе, так кто их видел? Врут люди…
    Крепок сон бортников-пчеловодов, ничто его не тревожит… Намаялись за день, устали… Да и спешить некуда. Утро в лесные дебри приходит с опозданием. Слишком трудно солнечным лучам пробиться сквозь сплетение развесистых ветвей и гущу листьев. От того и петух кукарекает чуть позже, и куры не шебаршат на насесте, и скотина дремлет в стойле, задумчиво и неспешно пережевывая вчерашнюю траву. Даже всклокоченные страховидные псы, притомившись за ночь, тихо сопят каждый перед порогом своего хозяина.
    Сладко спится крестьянам вдали от замка. Знают, что не вломится с рассветом на подворье староста и не погонит с ругательством на господский надел, не дав даже умыться и позавтракать. Здесь все вокруг свое. И то, к чему не доберутся руки сегодня, можно сделать завтра. Или наоборот – взяться и переделать все сразу, пока держат ноги, и не падаешь от усталости, зато на следующий день волен отлеживаться в тени или развлекаться охотой-рыбалкой. Чувство свободы и понимание, что благополучие семьи зависит исключительно от благословения Создателя и трудолюбия, пьянит сильнее самого старого меда. Особенно тех, кому довелось вырасти на «замковой» пище, а в лесу укрылись не так давно. Забывая при этом, что даже самый могучий лесной житель – тур, и то, коль уж отбился от стада, должен постоянно быть настороже. В лесу любая стая одиночку загрызть норовит. А голодных и жадных до чужого добра ртов везде полно, как и прочей напасти… Успокаивая себя, что коль и случится по воле Создателя беда, в клетях и погребах найдется чем оплатить не только жизнь, но и свободу.
    Хорошо прячет обжитую поляну густая чаща от человеческих глаз, но все ж не так надежно, как хотелось бы поселенцам. Не так, как люди сами себя в этом убеждают. Нашлись недобрые, но – зоркие глаза. Высмотрели, отыскали и здесь…
    За черными неохватными стволами мокрых от росы дубов уже притаились беспощадные хохлатые воины. Целая ватага, четыре дюжины. Острые сабли обнажены, стрелы наложены на тетиву. Замерли степняки – ждут сигнала. Перемигиваются друг с другом, скалят зубы в волчьей улыбке, предвкушая легкую и славную добычу.
    Песий Лог – не первый и не последний хутор, что не сумел спрятаться от обученных в степи следопытов. И совсем скоро придется поселенцам заплатить за свободу самую дорогую цену, потому что атаман Угрюм решил взять с них больше, нежели обычный откуп.
    Подъесаул Медведь, хоть и понимал резон атамана, все ж не вполне одобрял такую непомерную жестокость. Считая, как и многие другие харцызы, что совершенно незачем убивать курицу, дающую и яйца, и цыплят? Причем каждый год, а то и дважды… Но мог понять и тех, чье сердце зачерствело, глядя, как гибнут товарищи в то время, когда Зелен-Лог по-прежнему жиреет, почивая в мире и неге, пока Кара-Кермен закрывает своим телом дорогу нежити.
    Давно уже нет единомыслия в Вольной Степи. Некоторые атаманы договорились до того, что предложили отойти в сторонку и пропустить нежить в королевство. К счастью, до подобного позора никогда не дойдет, потому что безмозглое воинство оживших мертвецов движется на живой дух, и уступить ему дорогу не удастся. Мертвяки не выберутся из степи до тех пор, пока там будет оставаться хоть один живой харцыз. Но те же «герои» зазывают не жалеть подданных Беляны и при каждом нападении вырезать в пень всех жителей захваченных селений. Мол, чтоб те тоже почувствовали… Вот только что именно должны почувствовать обычные крестьяне, в особенности – дети, Медведю было не совсем понятно. Девки, скот – это правильно. Харцызу надо что-то есть, у чьего-то мягкого бока после боя погреться… Но зачем же убивать тех, кто вырастит новый скот, и детишек, из которых через пару лет могли вырасти новые работники или красавицы? Этого подъесаул не одобрял.
    Взять хотя бы это селение. В лучшем случае пятнадцать-двадцать взрослых мужиков и чуть более дюжины парней, сносно владеющих луком и рогатиной, но – не воины… Людей убивать не обучены. Остальные – бабы да девки с ребятишками. Положить стрелами клыкастых стражей. А потом – повязать сонных бортников прямо в избах и без спешки забрать себе все приглянувшееся, как это всегда делал запропастившийся где-то Вернигор. Но занявший место атамана Угрюм хотел дать прочувствовать своим молодцам, среди которых большая часть недавно прошла посвящение, ощутить наслаждение победой и упоение боя. И Медведь вынужден был признать, что в чем-то он был прав. Посвящение посвящением, а в беспощадной стычке с нежитью молодняк, не видевший смерти и не нюхавший крови, может оробеть, замешкаться и погибнуть почем зря. Конечно, расстрел полусонных селян не совсем та наука, которую следует пройти воину, но хоть что-то. Глядишь – и в настоящем бою не дрогнет рука, направит стрелу в неживое тело. А в Кара-Кермене и так осталось не слишком много бойцов, в то время как количество прорывающейся сквозь барьер нежити с каждым годом только растет. И когда они уничтожат, задавят своим количеством степное войско, Зелен-Лог будет обречен. Так почему б поселянам не умереть немного раньше, но с пользой для дела?
    Весть о выселке, который прошлым летом возник в Чернолесье ближе чем в шести конных переходах от их куреня, полмесяца тому доставили Рысь и Сорокопут. Лазутчики из молодых, но остроглазые и азартные. Переселяясь в лес, селяне выбрали место для своего хутора между двумя замками, в двух пеших переходах в глубь топей от главного тракта и чуть ближе к Зеленцу. Очевидно, рассчитывая на то, что близость крепостей даст им дополнительную защиту. Тем более что, добираясь сюда, харцызы должны были оставить за спиной Дубров с его воинственным, ненавидящим степняков гарнизоном из отступников и сбежавших пленников. Правда, ушедшие в лес по весне люди еще и обжиться толком не успели, поэтому на большую добычу харцызам рассчитывать не приходилось. Но зато в этом селении была главная для степняков ценность – девки. Как уверяли лазутчики, целый десяток погодков пятнадцати-девятнадцати лет.
    Узнав об этом, Угрюм не долго раздумывал. Женщин в Кара-Кермене всегда не хватало, а кроме того, удачный налет лично ему сулил укрепление авторитета. Свистнул на коней, охочих поразмяться, и двинулся за добычей, ведя десяток лошадей в поводу. Сгодятся… Если не от Змиев откупиться, мало ли что тварям взбредет в голову, то добычу перевезти.
    Следопыты вели уверенно и скрытно. Так что за все время пути ни один королевский разъезд их не заметил. И на выселок ватага вышла без задержки, а как и было задумано, вскоре после полуночи. Стреножили неподалеку, с подветренной стороны, коней, а сами затаились вокруг, терпеливо выжидая времени Волка. Той предутренней поры, когда сон имеет над человеком наибольшую власть.
    А Угрюм тем временем в который раз взвешивал: стоит ли уничтожать поселение, или все-таки ограничиться добычей? Все ж древнейший неписаный закон Степи велел без надобности невинную кровь не проливать. Но, поглядев на нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу молодых воинов, стряхнул с себя неуверенность и принял окончательное решение.
    Клацнуло огниво, поджигая стрелу, атаман натянул лук, и быстрый огонек мигнул в воздухе, впиваясь в крытую сухим тесом кровлю одного из загонов для скота. Вроде и тихо все сделал харцыз, а псы насторожились, вскочили и громко залаяли. Но было уже слишком поздно. Опять свистнули смертоносные стрелы, и псы, жалобно воя, покатились по земле.
    Из домов начинали выглядывать полураздетые и сонные крестьяне. И пока они растерянно протирали глаза, почесывали заросшие подбородки и оторопело пялились на страшное пламя, жадно облизывающее навес, острые стрелы харцызов впивались в их тела, не защищенные даже тонким полотном рубашек. Бортники валились замертво у порога своего дома, так и не сообразив, что же случилось. А как упал последний бородач и к его телу с душераздирающими воплями бросилась простоволосая, полураздетая баба, степняки отложили луки и вышли из-за деревьев. Самая приятная часть охоты только начиналась.
    И никто не заметил, что с высокого разлапистого дуба, стоявшего на краю обжитой поляны, почти полностью спрятавшись в огромном дупле, обеими руками зажимая себе рот и глотая жгучие слезы, за всем этим ужасом наблюдал двенадцатилетний Вратко…
* * *
    После столь бурного дня и не менее бурной, но более занятной во всех отношениях ночи я проснулся гораздо позже, нежели привык подниматься. Уставший не меньше изрядно потрудившегося тела от избытка хлынувшей на него информации, мозг категорически отказывался реагировать на все сигналы здешнего аналога будильника, полностью игнорируя многократно продублированное им на разные голоса требовательное «Кукареку!». Я хотел спать!! Сладко и безмятежно. Впервые за многие-многие месяцы с того самого дня, как оказался в больнице… Может, кому-то это покажется странным, но я совершенно не рефлексировал по поводу переноса в другой мир. Даже если на мгновение предположить, что все вокруг плод моего больного воображения, то и в этом случае я собирался наслаждаться жизнью, а не заморачиваться по поводу реальности происходящего. Не помню точно, кто и какими именно словами высказался по схожему случаю, но суть запомнил. И сводится она к тому, что, если что-то пахнет, как коньяк, выглядит, как коньяк и неотличимо на вкус – значит, вне всяких сомнений, коньяком и является. Пей и не выделывайся.
    Ясен пень, со временем эйфория схлынет, накатит ностальгия, но все это будет еще не скоро. Если будет вообще… Откуда мне знать, может, уже завтра или еще сегодня заявится господин академический профессор и снова втравит меня в какую-то историю. Как говаривал классик: «Сегодня на Патриарших будет интересная история…»
    Ощупав лежанку рядом с собой, я, к сожалению, никого не обнаружил, но несколько длинных золотистых волосков на одеяле и подушке, замеченных при более тщательном досмотре, категорически настаивали, что уж настолько изощренным в подробностях бред не бывает. А если и бывает, то на вкусе кваса он не отразился. С удовольствием испив из кувшина, я бодро вскочил с лежанки и стал одеваться в гостеприимно предоставленную мне одежду. Длиннополая рубашка с зашнуровывающимся воротником и чуть зауженные книзу штаны. Сафьяновые сапожки остались прежние, либо хозяева подобрали такую же пару.
    И как только я оделся, в комнату вошел Любомир. Словно под дверью стоял, подглядывая в замочную скважину.
    – Доброе утро.
    – Не возражаю, – согласился я. – Сегодня уж точно доброе. Не в пример вчерашнему пробуждению. И голова не болит, и рука… – Я прикоснулся к месту ранения, но ни на плече, ни на ладони даже следа не осталось. Похоже, здешняя медицина может сто очков вперед дать той, что пользовала меня в прошлой жизни. – Да и вообще во всем теле такая приятная легкость образовалась, что хоть взлетай.
    – Это из-за образовавшейся в животе пустоты… То есть от голода, – хохотнул рыцарь. – Сейчас поправим. Я как раз за тобой пришел. Матушка нас на завтрак приглашает.
    – Умыться бы не мешало?
    – Так вон же таз и кувшин, – кивнул Любомир. – Или ты в речке искупаться хочешь?
    – Благодарю, – я непроизвольно поморщился. – Вчерашних водных процедур мне надолго хватит.
    – Чего хватит? – переспросил виконт.
    – Неважно. Это я так… Ну, пошли. Неприлично заставлять женщину ждать, а тем более – хозяйку замка.
    Графиня Звенислава из рода Зеленых Вепрей ждала нас в малом кабинете. Она чинно сидела на высоком кресле, чуть в стороне от небольшого овального столика, ломившегося от изобилия кувшинов и кувшинчиков, тарелок с ломтями ароматного жареного мяса, слезящегося сыра, горки ломанного кусками хлеба, стопки горячих блинов и прочей снеди.
    Хозяйка замка и графства, одетая в платье из синего шелка, расшитое серебряными нитями, сплетающимися в волшебный паутинообразный рисунок, и заколотое на плече неизменной розой, казалась собственным ожившим портретом, висевшим за ее спиной. Художник, изобразивший графиню, был настолько талантлив, что только благодаря резной раме и легкому ветерку, задувавшему сквозь открытые настежь окна и небрежно шевелящему прядку волос, удавалось отличить живую женщину от нарисованной на холсте. И еще я подметил, что та, на картине, более жизнерадостна, не так бледна…
    – Рада видеть нашего гостя в добром здравии, – радушно улыбаясь, холодностью тона Звенислава сумела дать понять, что, несмотря на непринужденность, разговор предстоит важный. Потом указала жестом на накрытый стол и добавила: – Если кто еще не завтракал или уже успел проголодаться, не стесняйтесь, ешьте. Мужчины должны всегда быть голодны, и это нормально. Если не будете слишком громко хрустеть костями, то чавканье мне не слишком помешает, а вы не будете отвлекаться, поглядывая на стол. Прошлые недоразумения забыты, и поэтому пора обсудить будущее.
    Любомир кивнул, вынул из ножен кинжал, наколол им с блюда ломоть изумительно прожаренной, благоухающей специями ветчины и вгрызся в сочное мясо с видом человека, только что завершившего принудительный курс лечебного голодания. Я тоже решил не отставать. Да и любой другой на моем месте не смог бы удержаться. Это вам не пара бумажных сосисок с краюхой дутого батона и непонятным спреем вместо масла на завтрак. Чтоб расплатиться за такой стол, из натуральных продуктов без ГМО, трехзвездочному офицеру пришлось бы всю месячную зарплату выложить. Плюс боевые…
    – А сами вы, матушка, что ж ничего не едите?
    – Я уже.
    Странно, мне показалось, что, мельком взглянув на еду, графиня побледнела еще больше. Что такое? Яду насыпали? Но, глядя на уплетающего за обе щеки Любомира, я решил не съезжать в паранойю.
    – Из пересказанного Ставром разговора я поняла…
    Молодой рыцарь тем временем проглотил очередной кусок и опять вмешался с непринужденностью избалованного ребенка или вседозволенностью героя.
    – Кстати, а где он сам?
    – Ты, наверно, позабыл, какое известие привез нам Игорь? – сурово посмотрела на него Звенислава. Но рассердиться по-настоящему на младшего сына у нее не получилось. – Ставр еще ночью ускакал на помощь Анжелине. Кстати, Игорь, твой спутник вызвался проводить отряд на мельницу. Говорил, что иначе Мышата их не пропустит. Я удовлетворила твое любопытство, сын?
    – Да, матушка, – кивнул Любомир. – Спасибо, извини, что перебил.
    – Тогда ешь и помалкивай. Еще раз откроешь рот без разрешения, велю удалиться…
    Вместо ответа Любомир взял с блюда гусиную ногу и впился в нее зубами.
    Графиня вздохнула, всем своим видом показывая, что подобное шалопайство не пристало виконту, но голос ее при этом звучал ровно:
    – Итак, Ставр сказал, что ты, Игорь, потерял память и ничего о себе не помнишь. Верно?
    – Не совсем, ваша светлость… – всплыло из-под сознания вычитанное где-то обращение.
    – Светлость? – переспросила графиня. – Интересное обращение к благородной даме. Надо запомнить. Это так принято в тех краях, откуда ты родом? Никогда прежде не доводилось слышать. Но вернемся к потерянной памяти…
    – Не к чему возвращаться, – я решил пока придерживаться предыдущей версии. Правда была еще невероятнее. – Снов из прошлого, как и воспоминаний, нет. Ничего не помню: ни кто я, ни откуда, ни как здесь очутился… Возможно, я потомственный дворянин, а возможно – беглый каторжник.
    – Нет, – убежденно сказала Звенислава. – Ни то и ни другое. Можешь мне поверить. Такое каждая женщина сразу распознает. Для благородного человека тебе не хватает утонченности и манер… (я-то всегда был уверен, что не сморкаюсь в рукав, умею вести себя за столом и пользоваться столовыми приборами), а для разбойника или каторжника – наоборот, чрезмерно деликатен. И в первую очередь, Игорь, у тебя слишком прямой и открытый взгляд для злодея. Скорее всего, ты воин. А судя по независимой манере держаться, предположительно, из старшин… Сотник. Или атаман – учитывая одежду, в которой ты пришел.
    – Одежда не моя. Мне завещал ее погибший атаман харцызов Вернигор, когда просил доставить известие в Оплот.
    – Час от часу не легче… – едва не подавился куском мяса Любомир. – Ничего не знаешь, ничего не помнишь, а самого Вернигора похоронить успел! Да за весть о кончине этого живодера половина Зелен-Лога за тебя перед Создателем благодарить станет. А если это ты его собственноручно успокоил, то еще и награду от короля получишь.
    – Нет, – мне не захотелось присваивать чужую заслугу. – Это случайность…
    – Жаль, – искренне огорчился Любомир. – Мог сразу проблему с родством решить. Король обещал дворянство тому, кто Вернигора изловить или убить сумеет.
    – И что же разбойник просил передать хранителям?
    Поскольку содержание послания Островида уже было известно и Мышате, и Лукашу, я не видел причины, по которой должен был держать его в секрете от графини. Тем более покойный не просил меня об этом. Его просьба заключалась лишь в том, чтоб Остромысл узнал о пришествии Разрушителя. Поэтому я без зазрения совести стал отвечать на поставленный вопрос.
    – Найти Мастера Остромысла и передать ему, что Али Джагар из Вольной Степи, прозванный Островидом, извещает Великого мастера о том, что в мир пришел Разрушитель.
    Какое-то время и Любомир, и графиня Звенислава взирали на меня прям как на статую Командора. Потом Звенислава взяла себя в руки и спросила:
    – Ты хоть понимаешь, что это значит.
    – Вы слишком требовательны, госпожа графиня, к человеку, едва вспомнившему собственное имя.
    Звенислава с Любомиром опять обменялись взглядами. Это начинало раздражать.
    – Мне сказали, что воля умирающего…
    – Все верно, – поспешил успокоить меня младший Вепрь. – И в самом деле, матушка, откуда Игорю знать о Разрушителе, если он – чужеземец… Чужеземец… – повторил Любомир последнее слово с таким видом, словно и сам только понял, что сказал.
    Звенислава только выразительно вздохнула.
    – Госпожа графиня!
    В коридоре послышалась какая-то суматоха, а еще через минуту в комнату влетел возбужденный десятник Зеленецкой дружины.
    – Госпожа графиня, – проговорил он, задыхаясь, не успев перевести дыхание после быстрого бега. – Беда! Харцызы сожгли Песий Лог! Вратко, малой из выселок в замок, с вестью прибежал. Взрослых, говорит, всех перебили, а девок – полонили!
    – Коней седлать, пентюхи! – рявкнул Любомир, попытавшись вскочить, но тут же со стоном рухнув назад. – Немедленно в погоню!
    – Ваша милость, так это господин виконт… господин граф с половиной отряда ускакал в Дубров, а вы ранены… – растерялся слегка десятник. – Кто отряд возглавит?
    – Я поведу… Госпожа графиня, дозволь?
    Я произнес эти слова даже немножко раньше, чем осознал умом важность момента. А ведь все верно – если каждый видит во мне воина, так где еще искать шанс утвердиться в этой ипостаси, как не в бою? Тем более, когда подворачивается такое славное дело: возможность спасти мирных жителей от разбойников. Пора начинать отвоевывать себе кусочек благ под этим солнцем.
    Звенислава испытующе посмотрела мне в глаза, переглянулась с Любомиром и кивнула:
    – Хорошо. Игорь, произвожу тебя в чин сотника и прошу принять во временное подчинение два десятка ратников Зеленецкого замка. Документ оформим и утвердим после похода. Не мешкайте ни минуты. Может, еще и успеете отбить несчастных! Гладила, ты слышал мои слова?
    – Да, госпожа графиня! – стукнул себя кулаком в грудь на манер римских легионеров десятник стражи.
    – Метнись в комнату сотника и принеси его доспех, – тут же велел Гладиле Любомир. – Выполняй! – А потом с чувством хлопнул меня по плечу. – Удачи, Игорь. Жаль, что я с вами не могу. Вот повеселились бы…
    Я учтиво поклонился графине, галантно поцеловал ей руку и поспешно вышел следом за десятником.

Глава 12

    Помещение, выбранное и оформленное под рабочий кабинет придворного предсказателя, производило впечатление мрачного могильного склепа. Низкий потолок комнаты специально для этого был дополнительно зачернен, а стены затянуты зловещими бордовыми гобеленами, на которых уродливые Змии дрались друг с другом или пожирали людей и животных. На Вышемира вся эта бутафория не производила никакого впечатления, но на обычных людей действовала безотказно. А еще в кабинете было чрезвычайно много зеркал, размещенных таким образом, чтобы человек, заглянув в него, увидел часть себя спереди, а часть – со спины. Это добавляло к общему беспокойству еще и невнятную мистическую угрозу.
    Мебели в кабинете практически не было. Только большой диван для посетителей в центре комнаты, кресло перед ним и широкое трапезное ложе, стоящее особняком, у окна.
    Однако сейчас угрюмость кабинета была развеяна другими, добрыми чарами – человеческим обаянием.
    На диване, в платье из тончайшей белой шерсти, сидела королева Беляна. Накидка из бирюзовой парчи частью прикрывала ее золотисто-рыжие волосы, делая благородные, нежные черты лица молодой женщины еще возвышеннее. На высокой груди всеми цветами радуги искрилось бриллиантовое колье. А за спиной у нее, как простой паж, в таком же белоснежном костюме замер король Ладислав. Мужчина достаточно хрупкого для рыцаря сложения, но решительный и упрямый. О чем красноречиво свидетельствовали его выпяченный подбородок и крепко сжатые губы. Темно-русые волосы коротко подстрижены и собраны под тонкий золотой венец. А кудрявая бородка вместе с длинными обвислыми усами придавали его лицу выражение озабоченности и грусти.
    – Мое почтение, Ваше Величество, – поклонился Вышемир венценосной тетушке. – Милорд, – отвесил следующий поклон королю.
    – Здравствуй, племянник, – мягко улыбнулась Беляна, протягивая юноше руку для поцелуя. – Это ты поднял во дворце такую кутерьму?
    – Не трудно было догадаться, – буркнул король, который недолюбливал Вышемира. – Только Вепри могут быть настолько бесцеремонными. Никто иной из наших подданных не осмелился бы на подобное.
    – Ваше Величество, вы слишком суровы к Ищущему истину, – отозвался Ксандор, не опуская случая отметить степень посвящения молодого хранителя, которая выводила его из-под королевской власти. – Вышемир наверняка спешил к нам с важной вестью.
    – Несомненно, – утвердительно кивнул Вышемир.
    – А, кроме того, все, что ни случается, происходит вовремя и к лучшему. Потому что без его помощи нынешнее гадание могло и не удасться, – предсказатель ловко вернулся к предыдущему разговору, намереваясь отвлечь внимание венценосных особ от расспросов, одновременно поглаживая мочку уха. Что для всех учившихся в стенах Оплота всегда означало только одно: «слушай и подыгрывай!».
    – И что же это за новость? – все же услышала главное и заинтересовалась королева.
    – О том, что случилось в Дуброве.
    – Какая ж это новость, – погрустнела Беляна. – Ужасная трагедия. Бедная девочка. Лучше б она погибла.
    – Вот те раз? – слегка опешил Вышемир, совершенно не понимая, почему для Анжелины умереть лучше, чем переждать некоторое время в надежном месте. Что-то тут не срасталось, и хитрец решил, прежде чем раскрывать свои карты, подсмотреть чужие. – Так вы уже все знаете?
    – Иначе зачем содержать Тайный кабинет? А сегодня прискакали гонцы с письмом от барона.
    – Письмо от Владивоя, – повторил Вышемир. – Так, так. И что в нем говорится?
    – А почему ты спрашиваешь, – поинтересовался в свою очередь король. – Если сам привез такие же известия?
    – Чтоб не повторяться…
    – В донесении и письме сказано, что баронесса умерла, а Анжелину в тот же день похитили харцызы. Или у тебя другие известия?
    – Харцызы?! – Вышемир не смог удержаться от изумленного возгласа.
    – Ты прав, – насупился король, по-своему расценив возглас юноши. – Попасть в плен к степнякам я не пожелал бы злейшему врагу.
    Для Ладислава любое упоминание о разбойниках из Заскалья было как соль на кровоточащую рану. А что он мог сделать? Даже с ополчением в Зелен-Логе наберется не больше пяти тысяч воинов. Три четверти из которых умеют натягивать лук и догадываются, с какой стороны браться за рогатину. В лесу с таким войском никакой зверь не страшен, а в чистом поле супротив Змиев да степной конницы много ли навоюешь? А тут еще и северные соседи зашевелились. И если хотя бы малая часть их войска сумеет преодолеть Пролив… В Турине два десятка тяжелых рыцарей, полсотни гвардейцев и три сотни стражников. Остальные замки еще десяток-другой рыцарей и сотен шесть-семь стражников насобирают. Да с тысячу ветеранов…
    – Мы уже дали знать барону, что он получит любую сумму, которую харцызы потребуют за выкуп баронеты. А Ксандор заверил нас, что Анжелина жива и… здорова.
    Вышемир искоса взглянул на предсказателя, и тот, на всякий случай, сразу же поспешил отвести от себя подозрение в злоупотреблении Силой. За это Оплот не погладит по голове. Даже не выслушивая оправданий. А приятельские отношения никогда не были гарантией, что один хранитель не доложит Совету о проступках другого… В особенности когда провинившийся занимает теплое местечко у подножия королевского трона.
    – Я только в Чашу заглянул. Без какого-либо усиления свойств. Даже где находится баронета, понять не могу. Какой-то лес вокруг, речка, человеческое жилье… Но что жива она и в безопасности, вне всякого сомнения. И как бы вообще не в плену, а в гостях у добрых друзей.
    – Возможно, плененные красотой девушки, харцызы решили отвезти ее в подарок атаману? – предположил Вышемир. – Поэтому и не обижают? Чтоб цена на товар не упала?
    – А что нового в Зеленце? – королева сменила неприятный разговор. – Как поживает Звенислава?
    – Спасибо, не беспокойтесь, тетушка. Матушка здорова, чего и вам желает. С Весняной тоже все в порядке. Скучает немного сестрица, домой просится.
    При упоминании о Весняне Ксандор вздрогнул. Вены на уродливой маске, заменяющей лицо предсказателя, превратились в фиолетовые шнуры, которыми неизвестно зачем обмотали голову мудреца. А единственный глаз так налился кровью, что сделался совершенно красным и, казалось, вот-вот вывалится наружу. Все-таки, что бы ни думали о нем другие, Вышемир знал: Ксандор свои пророчества не высасывает из пальца. А в посещавших его видениях замужество сестрицы непонятнейшим образом угрожало жизни предсказателя! И тот знал, что, как ни вертись, как ни исхитряйся – судьба свое возьмет. Потому и нервничал при каждом упоминании о Весняне. Именно это пророчество и заставило Вышемира вскочить в седло и помчаться в столицу – ведь в нем все начиналось с появления в Зелен-Логе странного чужеземца. Но поговорить о нем хранитель решил с Ксандором с глазу на глаз. Кто знает, какую цену запуганный собственными пророчествами предсказатель заплатит за эту новость?
    – А что до событий в Дуброве, – продолжил, – то я не верю, что Анжелину могли выкрасть из замка так, что никто ничего не заметил. Как харцызы вообще попали в Дубров? Могу поклясться, здесь что-то нечисто. Милорд, разрешите поговорить с гонцами Владивоя. Вы же знаете, у меня дар чувствовать ложь. Если слуги что-то знают, но скрывают, я сразу почувствую.
    – Сделай одолжение, – согласился Ладислав. – Мы были так удручены печальным известием, что о проверке даже не подумали. Ну, да чего уж теперь. Если Анжелина, как утверждает Ксандор, в безопасности, то и с помощью успеем, а если… – он замялся. – Давайте вернемся к гаданию…
    – Ты, как всегда, прав, муж мой, – поддержала короля Беляна. – Так и поступим. Государственные дела прежде всего. Мудрец, ты готов ответить на заданные вопросы?
    – Я попытаюсь, миледи, – ответил тот. – Но придется использовать пыльцу красной сирени. А в этом мне понадобится помощь Вышемира.
    – Делай все, что считаешь нужным, Ксандор. Для блага Зелен-Лога важны ответы, а не способы их получения.
    – Согласно вашей воле, миледи… – Астролог низко поклонился, подошел к ложу под окном и взял в руки одну из трех шкатулок сандалового дерева чрезвычайно тонкой работы, оставленные им там прежде, чем выглянуть в коридор.
    – Для того чтобы как можно точнее заглянуть в будущее, старые манускрипты рекомендуют использовать пыльцу сирени, собранную в ночь лунного затмения, которое совпадает с порой цветения не чаще одного раза на двенадцать лет. Цветы сирени бывают белые, красные, черные и сиреневые. Последние придают активности человеческому мозгу исключительно своим запахом и больше ни на что не годятся. Пыльца красного дарует любовное забвение женщинам и воодушевление мужчинам. Черные цветы дают возможность заглянуть очень далеко, но каждая такая попытка заканчивается тем, что побывавший за пределами разум больше не возвращается к человеку. А пыльца белых приподнимает завесу времени совсем немного, но зато безопасна для медиума. Какой порошок прикажете использовать?
    – Конечно, из белых цветов! – даже всплеснула ладонями молодая женщина. – Ведь, как я понимаю, ты собираешься вместо медиума использовать Вышемира. Согласись, что весьма странно было бы желать безумия собственного племянника, даже в государственных интересах. Ну, а если и в самом деле нельзя по-другому, то всегда найдется преступник, приговоренный к смертной казни и который с радостью согласится обменять виселицу на напиток забвения.
    Ладислав молчаливо кивнул, полностью соглашаясь с женой. Конечно, после Моровицы наказания смертью практически не применяются, но исключения бывают всегда. И наконец, есть же просто, неизлечимо больные, чьи родственники отчаянно нуждаются в деньгах. Хотя в истории найдется множество примеров, когда ради сохранения короны кровные узы не принимались в расчет.
    Вышемир церемонно поклонился в благодарность за проявленное милосердие, хотя в глубине души только посмеялся над представлением, привычно затеянным мудрецом. Хранитель прекрасно знал о существовании, по крайней мере, трех способов применения черной сирени без каких-либо последствий для организма. Ведь разница между ядами и лекарствами всего лишь в соблюдении пропорций.
    – А белый цветок действительно безопасен? – обеспокоенно спросила королева, которой впервые пришлось принимать непосредственное участие в гадании. Раньше астролог просто сообщал ей открывшиеся ему тайны и новости.
    – Абсолютно, – подтвердил Ксандор. – Если все провести согласно наставлениям древних.
    – Ты согласен, Вышемир? – обратилась Беляна к племяннику. – Или приказать привести кого-то из преступников? Правда, у нас сейчас нет серьезно осужденных. Но смерть какого-то пропойцы и дебошира королевство переживет проще, чем потерю Ищущего истину. Даже если позабыть о родной крови.
    – Не стоит… Мудрец понимает толк в зельях, да и я не на плотника в Оплоте учился. Не беспокойтесь, тетушка, все сделаем как следует…
    – Позволите начинать? – спросил Ксандор.
    – Да, – кивнула Беляна.
    – Садись сюда, Вышемир, – указал астролог на ложе. Потом взял бокал вина, всыпал туда щепотку пыльцы и протянул своему ассистенту.
    Вышемир, не затягивая процедуру, быстро, в три глотка, выпил содержимое кубка. Какое-то мгновение с ним ничего не происходило, а затем все тело молодого мудреца начало мелко дрожать, а по бледному лицу потекли большие капли пота. Глаза закатились под лоб, юноша прерывисто и громко задышал, потом тонко вскрикнул и повалился на бок.
    – Говори, – тут же вывел его из транса Ксандор. – Рассказывай! Что ты увидел?!
    Вышемир сидел бледный, как будто осыпанный мукой, и весь мокрый от пота. Казалось, в теле юноши не оставалось сил даже на то, чтоб мигнуть веками.
    – Дайте ему напиться, – приказала королева. – Неужели не видно, что он почти в обмороке.
    Спеша выпытать увиденное за гранью, Ксандор хотел отмахнуться: мол, ничего с юношей не случится, но с королевой не поспоришь. Пришлось прижать к пересохшим губам помощника стакан с вином и подождать, пока взгляд у юноши прояснится.
    – Война… – промолвил тихо, не в силах скрыть впечатления от всего увиденного. – Огромная флотилия в Проливе… Множество войск у стен Бобруя… Огромное побоище, мертвецы, мертвецы…
    – Бобруй?! – встревоженным эхом повторил король. – Флотилия?! Орден?!
    – Да.
    – Когда?
    – Мне трудно определить, – задумался хранитель – Ближе к зиме.
    – А из того, что ты видел, – вмешалась королева, – нельзя понять, кто победит? Чьи стяги реяли над побоищем?
    Вышемир сокрушенно покачал головой.
    – К глубочайшему сожалению, видения не настолько четкие. Я видел землю, устланную телами мертвых воинов. Но чьих именно – не разобрать… Могу лишь повторить: очень, очень много мертвых!
    Вышемир лукавил. Не говорить же и в самом деле, что один флаг все-таки попался ему на глаза. На главном шпиле столицы реял штандарт не Тура, а Вепря! В то время как ни короля, ни самой Беляны в его видениях не было…
    Королева побледнела, резко вскочила с дивана и, не обращая ни на кого внимания, торопливо вышла из комнаты. Король мгновение замешкался, очевидно, хотел задать астрологу еще парочку вопросов, но порывисто крутнулся и ринулся следом.
    А как только двери за ним закрылись, Ксандор подскочил к Вышемиру и изо всех сил затряс его за воротник хламиды.
    – Какую новость ты привез?! Это касается Весняны?! Вышемир, не теряй сознание! Прошу тебя, только не сейчас! Говори!!!
    Вышемир с усилием расплющил веки и, едва вращая языком, шепнул:
    – Ксандор, в наш замок пришел чужестранец…
    Тело хранителя обмякло, и он провалился в беспамятство, не ощутив, как в то неуловимо короткое мгновение, когда его разум еще балансировал на грани жизни и забвения, нечто легко коснулось его сознания. И одним этим прикосновением что-то стерла в том месте, где в душе у Ищущего истину еще хранились остатки сочувствия и добра, укрепила стены той темницы, где была упрятана совесть и как бы в награду пополнила знаниями те полки, где хозяин держал хитрость и расчетливость. Заполнила доверху, давая значительно больше, чем взяла. Но, наверное, малая утеха внезапно ослепшему художнику получить взамен идеальный слух и замечательный голос. Хотя как знать?…
    А королевский прорицатель, он же мудрец Ксандор, застыл рядом, будто сраженный громом, напоминая раскоряченного паука, пришпиленного иглой к столу. И если верить его же собственному пророчеству, эту иглу удерживал в руке чужестранец, объявившийся в Зеленце.
* * *
    Вышемир полусидел-полулежал на диване в кабинете Ксандора и обалдело водил взглядом по сторонам. И хоть в голове у него немного туманилось, а в теле ощущалось легкое недомогание, в целом он чувствовал себя гораздо лучше, чем перед сеансом медитации. Увереннее, что ли? Даже – могущественнее. Как студиозус, что неожиданно сумел выдержать сложный экзамен! Вроде ничего не изменилось, количество знаний не увеличилось, но чувствуешь себя умнее и опытнее. А если трактовать понятие мудрости как «умение применять собственный опыт», то и мудрее.
    Как только Вышемир пришел в себя, он вдруг отчетливо осознал, что пора обучения закончилась, а пришло время определяться с желаниями и приступать к их осуществлению. Потому что, если своими руками не возьмешь сладкий пирожок с полки, сам он в рот не запрыгнет. Столь детское сравнение вызвало мимолетную улыбку на губах Вышемира. Над этим тоже предстояло еще поработать. Хотя подмечено верно.
    Зато Ксандор выглядел так, словно его только что приволокли из камеры пыток, где мастера заплечных дел потрудились над ним не менее суток. Как в народе говорят: «краше в гроб кладут». И без того уродливая физиономия прорицателя перекосилась еще больше, а веко на единственном глазу так дергалось, что, казалось, мудрец непрерывно подмигивает.
    – Следовательно, предсказанный мною чужестранец все-таки объявился? – переспросил он хриплым голосом.
    Вышемир ограничился кивком.
    – Какой он из себя?
    – Собственно, ничего особенного. Ростом будет с меня, но более мощного телосложения. Волосы темно-русые, очень коротко острижены. Глаза зеленые. Не юноша, но и не зрелый муж. Примерно на середине третьего десятка. Слегка туповат и медлителен. По манере держаться, опытный воин.
    – Высокий! Сильный! Красивый! – каждое слово вырывалось у Ксандора, как предсмертный вскрик. – Весняна выйдет замуж! А я – умру! Несмотря на мудрость и проницательность! Несмотря на то, что умею заглядывать в будущее и предсказывать его. О, Создатель! За что такое наказание?! Знать и быть бессильным предотвратить! Как стерпеть?! Нет, я не покорюсь! Я его… убью!!!
    При последних словах Вышемир с интересом вздернул брови и испытующе глянул на мудреца.
    – На поединок вызовешь?
    – Не заходи слишком далеко, Ищущий истину! – окрысился Ксандор. – Я еще не полностью обезумел. Но чужестранца нужно убить. Пока мое предсказание не начало исполняться дальше. И этим займешься ты!
    Вышемир передернул плечами и выразительно продемонстрировал свои длинные, но худые, как плети, руки.
    – Прошу заметить, сударь, что меня в Оплоте не учили владеть копьем и мечом.
    – Кто говорит об оружии? – ухмыльнулся приходящий в себя Ксандор. – У хорошего охотника на каждого зверя свой способ.
    – Предлагаешь воспользоваться Силой? – Вышемир слегка постучал кулаком себя по лбу. – Тогда ты еще безумнее, чем коты в месяц Березослез. Нас разорвут лошадьми. И даже моя матушка не заступится.
    – Ну, ну, – с некоторой обидой проворчал мудрец. – Ты говори, да не заговаривайся! Когда тебя в послушники принимали, я уже хранителем истины был! Никто чужестранца и пальцем не тронет. С ним всего лишь случится какая-то неприятность.
    – Гм, – протянул задумчиво Вышемир. – Убедительнее. А кто именно и какую неприятность организует?
    – Вот то-то и оно. Не беспокойся, все обставим так, что комар носа не подточит. Я дам тебе деньги и очень хороший, медленный яд. Ну, а исполнителя сам найдешь.
    – Это меняет дело. Думаю, в замке отыщется слуга, желающий подать лекарство от головной боли. Хоть бы и с похмелья.
    – Но займись этим не мешкая!
    Вышемир еще раз внимательно посмотрел в глаза королевскому предсказателю и грубо молвил:
    – Ксандор, я могу порадовать тебя и приятными известиями, но при условии, что и ты перестанешь юлить, а наконец-то расскажешь мне всю правду?
    – А почему ты решил, будто я что-то утаиваю?
    – Так не договоримся… – развел руками Вышемир и закрыл глаза.
    – Ладно, ладно, – пошел на попятную провидец. – Спрашивай. Обещаю – отвечу искренне.
    – Хорошо, – Вышемир уселся удобнее. – Тогда скажи, чего именно ты боишься?
    – Я?! – даже подскочил от неожиданности урод.
    – Да, и предупреждаю: больше не пытайся хитрить. Я должен знать, чем судьба чужеземца угрожает лично тебе? И не говори, что переживаешь за королевство. Не верю я, будто у тебя нет запасного варианта, как заполучить королевский венец. Дам голову отрубить, что заговор в столице уже давно зреет. Прости, но с твоей внешностью ставить все на брак с моей строптивой сестренкой недостойно твоего ума. Следовательно, чужестранец угрожает твоей жизни, да? Ну, попробуй, разубеди меня.
    Даже непривычная фамильярность в обращении не так поразила Ксандора, как уверенный голос юноши. Он хотел было возмутиться, но, встретив взгляд Ищущего истину, не нашел сил противиться его воле.
    – Ты угадал, Вышемир, – ответил тихо. – Не зря я считал тебя самым способным учеником. Однажды я решил проверить предсказание Могуты. Не то чтоб сомневался в умении Учителя, но что-то в его откровениях не давало покоя. И проведенное гадание с использованием черной сирени показало, что в этом году в наши земли придет чужестранец, который изменит в нашем мире все. Все! Ты понимаешь, что это значит?
    – Да пусть себе меняет. Мне лично чем это угрожает?
    – Если чужак останется жив, вероятность того, что мы оба умрем еще в этом году, почти стопроцентная.
    – А вот это уже серьезнее… – Голос Вышемира посуровел. – Если только ты не врешь? Чтоб заставить меня действовать?
    – Нет, – на астролога было жалко смотреть. – Клянусь Создателем. Все так, как я сказал. Либо он – либо мы…
    – Ксандор, ты же знаешь, что предсказание можно толковать по-разному. Плати! И возможно, в следующую встречу разговор пойдет о внезапной кончине чужеземца.
    – Ты что-то придумал, Ищущий? – В глазах Ксандора появилось оживление. – И ты обещал хорошую новость взамен за откровенность.
    – Да, – ухмыльнулся Вышемир. – Я уже предпринял кое-какие шаги, так, по наитию, на всякий случай. Вчера чужака должны были подвергнуть Испытанию воли Создателя. Думаю, он уже кормит рыб, и твоей жизни, как и женитьбе на Весняне, больше ничего не угрожает. А заодно и матушку чуток подтолкнул, пользуясь случаем… Не хуже, чем ждать и догонять.
    – Ты и в самом деле смог провернуть это?! – вскричал Ксандор, опустив упоминание о графине, сосредоточившись лишь на чужеземце.
    – Да, но не стоит слишком уповать на везение. Всяко может обернуться. Я ведь упоминал: Игорь производит впечатление опытного воина. А такого убить обычным оружием весьма непросто. Поэтому, если он сумеет вывернуться из ловушки, во второй раз мне понадобятся деньги. Много денег.
    Ксандор понимающе кивнул и направился в соседнюю комнату, которая была ему за спальню.
    – Все имеет свою цену, – бормотал при этом себе под нос. – Еда, кров, дружба, любовь. Чего ж удивляться, что и за жизнь требуют оплату? А кому она больше других нужна, тому и раскошеливаться. А за свою или чужую – это без разницы.
    Он вошел в комнату, стены которой были полностью обиты зеленым аксамитом. А вся мебель состояла из узкого ложа, покрытого таким же бархатным покрывалом, и высокого дубового секретера, с множеством ящичков. Причем каждый закрывался на замочек и выдвигался в строго определенном порядке. И не зная очередности, не удастся отворить ни одного, даже имея ключи. Разве что топором…
    Ксандор открыл центральный, выдвинул его. Потом крайний верхний справа, потом слева от центрального, и, наконец, – самый нижний слева. Из него вынул два тугих кошеля, набитых золотыми дукатами, и небольшую сафьяновую коробочку. Его недаром титуловали мудрецом. Эту ситуацию он предусмотрел давно и сумел соответствующим образом подготовиться.
    – Вот деньги, – протянул один из мешочков Вышемиру. – Думаю, ты сумеешь распорядиться ими надлежащим образом. Главное, чтобы хоть одна капля из флакончика, что в коробочке, попала в пищу или питье чужеземца. Лучше – две. А этот кошель тебе на непредвиденные расходы. Я знаю, что у Зеленых Вепрей достаточно золота, но оно не бывает совсем уж лишним. И еще одно, для пущей убедительности: я видел чужестранца в королевском дворце! А меня не было нигде. Как и тебя, кстати! – слукавил Ксандор в последний момент. – Хотя медиум искал нас, пока не умер. Поэтому, помни, Вышемир, от твоей решительности зависит не только моя жизнь, но и твоя собственная.
    – Я понял тебя, мудрец, – ответил Вышемир спокойно, пряча оба кошеля за широкий пояс. – Считай, чужестранца уже нет, даже если Создатель разрешил пройти ему Испытание. А теперь посвяти меня во второй вариант. Не хотелось бы навредить тебе из-за незнания.
    – Зачем? – насторожился Ксандор.
    – Ну, к примеру, что ты станешь делать, если я устраню вместе с чужеземцем и Весняну?
    – Тогда умрет только король, а моей супругой станет Беляна, – коротко ответил тот. – Ею будет немного труднее управлять, нежели глупой девчонкой, но мы потерпим. Кстати, а ты не хочешь подумать о Дубровском замке? Это устроить было бы гораздо проще. Баронета Анжелина и хороша собой, и свободна. А значит, для того чтоб взять баронский венец, надо всего лишь протянуть руку. Подумай над этим на досуге. Пока Дубров в жалобе, время есть.
    – Объяснись, – опешил от смертоносной откровенности Вышемир.
    – А то ты сам не догадался? Или не знаешь, как можно использовать пыльцу, помимо гадания?
    – Не знаю… – чуть растерянно ответил Ищущий истину. – Это что-то новое?
    Ксандор неопределенно хмыкнул.
    – Наоборот, подзабытое старое. Вводишь жертву в транс и делаешь нужное тебе внушение. После чего смертельный враг становится другом, а отвратительный – любимым.
    Тяжелая портьера, прикрывающая входную дверь, легко качнулась, хотя сквозняка в комнате не было. Ксандор заметил непонятное движение и подал знак Вышемиру. Тот вопросительно поднял брови, но с места не сдвинулся, предоставив действовать прорицателю.
    – Ты только вообрази себе, – продолжал говорить тот, беря в руку шкатулку с пыльцой и неспешно приближаясь к портьере, – женившись на Беляне, я стану регентом всего Зелен-Лога. Интересно, как люди меня будут величать? Ксандор Справедливый или Ксандор Щедрый? – говоря это, он остановился у портьеры и приготовил в руке щепотку порошка.
    В это мгновение занавес отклонился, а перед астрологом появился саркастически улыбающийся барон Жирослав.
    – Тебя могли бы называть Кривобоким Ужасом, урод! Но, увы, ты еще сегодня окажешься в темнице, и вскоре потеряешь свою уродливую голову!
    Он решительно шагнул вперед, отпихивая мудреца кирасой.
    – Хорошо, что я догадался подслушать, с какой вестью спешил к тебе Ищущий истину, настолько, что не пожалел кошелек золота.
    Услышав это, Вышемир лишь глазами мигнул. Ну что за люди? Мало даешь – скупердяем обзывают, а заплатишь по-человечески, тут же начинают доискиваться скрытых причин проявленной щедрости.
    – А вон оно что выходит! – продолжал между тем сотник. – Заговор против короны! Простите, хранители, но я буду вынужден вас задержать. Эй, кто там?! Сдвоенный караул к апартаментам астролога!
    Одновременно с этим Ксандор взмахнул рукой, и темная тучка мельчайшей пыльцы укутала лицо барона.
    Сотник отшатнулся, ухватился рукой за горло, но так и замер с открытым ртом. А Ксандор подождал немного и щелкнул пальцами перед носом неподвижного командира гвардейцев.
    – Слышишь меня, Жирослав?
    – Да!
    – Ты еще помнишь, о чем мы тут говорили?
    Сотник на мгновение задумался.
    – Нет.
    – Странно. А мы обсуждали, как заслать в Орден ловкого шпиона, для того чтобы он разведал их планы. И попытался отравить Магистра. Да?
    – Да.
    – Ты хорошо помнишь?
    – Хорошо.
    – Может, ты вспомнишь, кого мы считаем достойным выполнить эту крайне важную и рискованную миссию?
    Рыцарь некоторое время честно морщил лоб, но только бессильно пожал плечами.
    – К сожалению, я этого не помню.
    – Жаль, милостивый сударь. Потому что речь шла о тебе.
    – Обо мне? – если сотник гвардейцев и удивился, то не очень.
    – Именно. – Ксандор широко улыбался, от чего его уродливое лицо превратилось во что-то настолько ужасное, что и словами не передать. Глядя на него, сказочный василиск удавился бы от зависти. – Ведь такое важное дело не поручишь какой-либо деревенщине. Здесь нужен человек верный, сообразительный, бесстрашный. Готовый пожертвовать собой ради королевства. Ты согласен со мной, барон?
    – Безусловно.
    – Вот поэтому мы и подумали о тебе.
    – Благодарю, – поклонился задурманенный рыцарь. – Если королева поручит мне эту миссию, я выполню ее с честью.
    – Мы рады, что не ошиблись, – Ксандор подмигнул Вышемиру. – А еще о чем говорилось в этой комнате?
    – К величайшему сожалению, я больше ничего не слышал…
    – Тогда зачем вызвал караул?
    Барон продолжал стоять неподвижно, словно каменное изваяние, и ни одна мысль, ни одно чувство не вырисовывалось на его лице.
    – Я не помню…
    – Ты позвал их, чтоб к завтрашнему утру приготовили лучшего коня для Ищущего истину. Он спешит выполнить важное государственное дело.
    – Верно, – согласился Жирослав. Тело его уже начинало оживать, а во взгляде появились признаки разума.
    В это время по коридору забухали тяжелые шаги гвардейцев.
    – Кто звал караул?! – воскликнул дежурный десятник.
    – Иди, – приказал Ксандор, – это твои люди подоспели.
    – Слушаюсь, – ответил барон, коротко поклонился мудрецу и вышел. А еще через мгновение на галерее зазвучал его громкий голос.
    Ксандор пренебрежительно улыбнулся и тяжело опустился на диван.
    – Ты никогда не рассказывал мне об этом свойстве пыльцы, – вымолвил изумленно Вышемир. – Собственно, я бы и не поверил, если б только что сам не убедился. И главное, никакой Силы!
    – В мире много тайн, неизвестных ни тебе, ни мне. Сегодня для тебя их стало на одну меньше.
    – И он никогда не вспомнит правду?
    – Никогда, это слишком долго, – скривился Ксандор. – Увы, мне не приходилось проверять действие пыльцы на время. Но смысл внушения заключался в том, что вскоре он испросит разрешения отправиться в разведку на острова. Где и погибнет.
    – Особенно если один из его оруженосцев тоже любит золото?
    – Платить за то, что произойдет само, верх цинизма, – хмыкнул Ксандор. – Зная натуру доблестного рыцаря, я ни на мгновение не сомневаюсь, что за Проливом у него сразу найдется множество причин подраться. И его быстро раскроют. Ну, а что Серые братья делают с чужаком, объяснять не надо?
    Вышемир улыбнулся.
    – Они будут несказанно рады такому подарку. После Армагеддона и Моровицы чужеземцев на роль Искупителя прибывает гораздо меньше, чем требует вера… – хмыкнул Ищущий истину. – Как жаль, мудрец, что вынужден покинуть тебя! Всего несколько часов рядом, а сколько новых знаний. Кстати, раз мои умения расширились, не подаришь ли ты мне чуток пыльцы для углубления познаний?
    – Почему нет? – пожал плечами Ксандор, от чего вся его неуклюжая фигура перекосилась еще больше. – Похоже, ты и в самом деле шагнул на следующую ступеньку. Наверно, стоит замолвить словечко в Оплоте. Хламида уже тесновата для тебя, Вышемир. Попрактикуйся. Может, сразу и не достигнешь нужного эффекта, но насладиться небольшим могуществом сможешь. Думаю, найдется красавица, изображающая недотрогу, чтоб набить цену своим прелестям? Угадал? Да ты не тушуйся, в твоем возрасте каждый мужчина проходит через это испытание. Хочу лишь предостеречь, что пыльца сирени не так безопасна, как кажется. Пока ты подчиняешь чужую волю и сознание, она – уничтожает частичку тебя. И обязательно наступит время, когда ты изменишься и никогда больше не будешь прежним. Чаще вспоминай мое обличие, я ведь не родился уродом!
    Бубня скороговоркой свое последнее наставление, прорицатель осторожно отсыпал в маленькую коробочку с пол-ложечки чудесного зелья. Потом подошел к молодому хранителю, протянул ему подарок и поощрительно пожал предплечье, для покровительственного хлопка по плечу низкорослому Ксандору пришлось бы встать на стул.
    – Ты… ты хочешь сказать… – непроизвольно отшатнулся Вышемир, – что все это урод… изменение в тебе следствие использования пыльцы?
    – Ну, что ты, – ухмыльнулся Ксандор. – Здесь много всего намешано, я ведь был очень любознателен. Пыльца, так – развлечение.
    «Как только стану королем, ты умрешь. Потому что слишком хитрый и умный. Я не буду рисковать своей жизнью, постоянно чувствуя за плечами твое сопение и зная твою неуемную жажду власти, мой юный и подлый дружок».
    – Благодарю за подарок и предупреждение, учитель. Я оценил.
    – Останешься отобедать?
    – Я бы сделал это с огромным удовольствием, но трое суток непрерывной скачки и медитация совершенно вымотали меня. Предпочитаю отдельную комнату, бадейку теплой воды, кувшин вина, полкаравая и ломоть сыра. Если изволишь распорядиться? Чуть отдохну, и в путь. От чужестранца нужно избавиться как можно скорее, пока о нем не проведали в Оплоте. Под присмотром Мастера убрать его будет гораздо… дороже. А только после устранения Игоря можно быть спокойными и за венец Зелен-Лога, и за наследство Вепрей. Проведя время с тобой за одним столом, я получил бы и удовольствие, и много мудрых советов… – Вышемир притворно вздохнул. – Зато так я смогу быстрее отправиться в обратный путь. А за трапезой посидим, когда вернусь. Заодно справим тризну по чужестранцу…
    – Хорошо. Действуй, как знаешь. И помни: даже если убьешь чужака открыто и собственноручно, я смогу помочь, изложив Беляне подходящее пророчество. А теперь – иди. Если действительно ничего больше не хочешь?
    Видно, в глазах Ищущего истину, невзирая на все притворное безразличие, что-то мелькнуло. А Ксандор не был бы мудрецом и прорицателем, если бы в совершенстве не владел физиогномикой.
    Вышемир сначала хотел было отрицать, но то новое, что поселилось на дне его подсознания, опять шелохнулось, и он подумал: «А почему бы и нет? Разве я не заслужил развлечение?»
    – От твоей наблюдательности напрасно и пытаться что-то скрыть, мудрец. Есть у меня одно пожелание. Вернее – два. Первое, для дела. Прикажи разыскать гонцов, которые прибыли от Владивоя, я хочу, чтоб завтра они были готовы отправиться в путь вместе со мной. Пригодятся, если придется кого-то подставить под подозрение. Знаю я, что за люд в Дуброве служит. Второе, сущая безделица.
    Догадываясь, о чем речь, Ксандор снисходительно улыбнулся.
    – Понимаю. Сам еще плотских утех не чураюсь. Не беспокойся, пришлю к тебе с бадейкой свою Малинку. Пригожая, молодая, умелая… и что важнее всего – немая с рождения.
    – Благодарю, обязательно воспользуюсь, но в другой раз, – мотнул головой юноша. – Я тут одну служанку заприметил. Забавой кличут. Если бы ты прислал мне в апартаменты еду, вино и воду именно с ней, был бы весьма благодарен…
    – Прислать не проблема. Но что, если девица не захочет разделить твое ложе? Зачем тебе лишняя морока? А с Малинкой не прогадаешь, уверяю… Удовольствие то же, а возни – меньше.
    – Не будь занудой. Не удастся уговорить девчонку, пыльцу испытаю.
    – Что, так хороша? – искренне удивился Ксандор. – Ну, добро, как знаешь. Вот тебе ключи от моей синей комнаты для гостей, помнишь еще, где она расположена?
    – Безусловно.
    Вышемир лукавил даже перед собой. Он запомнил девушку лишь потому, что она влюбленно смотрела на другого. А бездна в его душе шептала, что нет пущего наслаждения, чем возможность отбирать чужое. Ищущий истину поклонился и вышел из комнаты. И только идя по пустой галерее, позволил себе засмеяться.
    «Глупая, старая жаба! Как же, стану я таскать для тебя жар из огня. Да чтоб тебя бешеные псы разорвали! Владеть такой возможностью и до сих пор ничего не предпринять? Да я в течение месяца стал бы регентом, если б не кровное родство! Ксандор, Ксандор… Благодарю за науку. Но вдвоем нам не ужиться. И я нанесу удар первым. Клянусь!»

Глава 13

    Чем дальше уходили в лес, тем дремучее становились дебри. Могучие вековые дубы и буки, взметнув гигантские кроны на недостижимую высоту, полностью заслоняли густыми кронами небо, и казалось, что движешься под зеленым куполом какого-то громадного шапито. Приходилось спешить. Даже в полдень здесь, в лесу, господствовали сумерки, и, если не успеть на место до наступления вечера, пришлось бы заночевать. В такой темени не то что пути, кончиков пальцев на собственной вытянутой руке не различить. А это – равнозначно упустить разбойников.
    Редко когда крестьяне успевали прислать кого-то в замок за помощью. Но уж если им это удавалось, то каждый рыцарь делал все, чтоб отбить захваченных пленников. И дело не в чрезмерном человеколюбии господ. После Моровицы земли Зелен-Лога так обезлюдели, что если разбойные деяния харцызов оставлять безнаказанными, то можно остаться и без крестьян. В отличие от лесных братьев, промышлявших обычным разбоем, степняки слишком часто не только грабили хутора и деревеньки, но и убивали всех, кроме молодых невольниц, которых вместе с награбленным добром и захваченным скотом угоняли в степь, оставляя за собой одно пожарище. Поэтому каждый сеньор считал своим долгом скрестить клинок с харцызами, если те были замечены в его землях. А за голову разбойника было назначено существенное вознаграждение. Но выследить и поймать харцызов удавалось очень редко. Степные ватаги нападали внезапно и, как правило, ночью. Быстро преодолевали вялое сопротивление практически беззащитных, сонных крестьян и столь же быстро убирались за Проход.
    Как я и ожидал, на месте лесной деревеньки мы застали лишь дотлевающие срубы. Собственно, иначе и быть не могло. Пока парнишка бежал к замку, пока собрались, пока доскакали, минули почти сутки. Глупо было рассчитывать, что разбойники будут нас дожидаться. Они уж наверняка на полпути к Проходу. Оставалась одна надежда, что перегруженные добычей кони харцызов не смогут двигаться так же быстро, как выступивший налегке отряд стражников. И очень надеяться, что ночью они тоже вынуждены останавливаться…
    Остатки домов стояли вкруг небольшой полянки, расширенной вырубкой, с хорошо утоптанной в центре площадкой и двумя обложенными диким камнем кострищами. А на ней в разных местах лежали более полусотни мертвых тел. Мужиков, баб да детишек разного возраста. Кто – уперев застывший взгляд в небо, а большинство – лицом в залитую их же кровью землю.
    Парнишка рванулся к погибшим, но я успел ухватить его за плечо, придержав на месте.
    – Приглядите кто-нибудь за мальцом…
    – Господин сотник, слышите? – прошептал тихо Гладила, который все время держался рядом со мной.
    Я старательно прислушался, но ночной лес ничего мне не сказал.
    – Что именно?
    – Кажись, девка визжала…
    – Показалось, наверно. Харцызов уже давно здесь нет. Придется утра ждать. Не видно ни зги. Вели расседлывать.
    – Нет, господин сотник, – уверенно возразил десятник. – Я не мог ошибиться, – он даже как бы обиделся немного, а в следующее мгновение резко поднял руку. – Вот, опять. Неужели не слышите?
    Я приказал всем замереть и зажать лошадям морды. Стало слышно даже, как бренчат комары, шелестят листья и кряхтят деревья. Минуты потянулись как патока, и, когда я уже почти собрался дать отбой, издалека донесся странный звук. Чем-то и в самом деле напоминающий жалобный вскрик. Но такой далекий, что даже не было уверенности, человеческий ли это голос. Но не использовать этот шанс, пусть невероятный, почти призрачный, я не мог. Глядя на трупы беззащитных крестьян, я чувствовал, как боевая ярость вновь захлестывает меня, как там, в горах… Нет зверя страшнее человека, а еще хуже – человек, озверевший от злобы и потерявший людскую сущность. И нет иного способа защитить жизнь мирных жителей, если не уничтожить взбесившихся псов, всех до единого. Безжалостно и беспощадно.
    – Оставить здесь все лишнее! Губан и Таран остаются с лошадьми. Остальные – цепью за мной. Соблюдать тишину. Вперед не соваться.
    Скорее всего, днем мы бы и не заметили следов, оставленных харцызами, но теперь они были и не нужны. Угадав направление, я вел отряд на гул голосов, становившийся все громче. Вблизи редкие причитания заглушались мужским хохотом, но зато их уже невозможно было принять за что-либо иное. И с каждым очередным вскриком я безотчетно ускорял шаг.
    Как только между деревьями показался просвет, указывающий на близость поляны и возможной стоянки разбойников, я приказал отряду рассыпаться по лесу, охватывая расположившийся на отдых отряд со всех сторон. А сам подобрался поближе и, притаившись за деревом, стал внимательно осматривать их лагерь.
    Считая себя в полной безопасности, харцызы разложились со всем удобством, которое только можно было обеспечить себе посреди дикой чащи. Выбрали уютное и сухое место на полянке, образовавшейся после падения десятка сваленных буреломом исполинских стволов. Стреножили коней, развели три костра, над которыми на вертелах жарились освежеванные туши. А смех и визг доносились от самого дальнего огнища. Там десятка полтора степняков забавлялась: понуждали метаться в образованном ими круге трех пленниц. Беспомощные девушки усердно пытались избежать бесцеремонных рук разбойников, но, судя по отчаянному визгу, им это плохо удавалось. Сосчитать харцызов точнее мне не удалось, поскольку вся эта куча-мала бойко бурлила и перемешивалась. Остальные разбойники, я насчитал еще два десятка, толпились у высыпанного в кучу награбленного добра. Еще трое степняков поддерживало огонь и следило за жарящимся мясом.
    В это время одна из пленниц завопила совсем отчаянно, и этот крик переполнил чашу моего терпения. Наплевав на все предыдущие планы, касаемо планомерного окружения и безопасного истребления разбойников из засады, я выхватил саблю и с криком: «Ур-ра! Бей «чехов»!» – выпрыгнул на поляну.
    Ярость, обуявшая меня, была столь велика, что двоих я зарубил с ходу, раньше, чем степняки успели понять, что среди них кто-то чужой. А затем на лесной полянке сабли харцызов и мечи ратников завели танец смерти!
    Любой грамотный командир скажет, что я не должен был лезть в свалку, а руководить сражением, но в этот миг мне было наплевать на всю военную науку. Я хотел боя, я жаждал крови! Меня слишком долго убеждали в том, что врага надо прощать. Что он-де не понимает, что творит. И я почти поверил, но, шагнув на полянку с оголенной саблей в руке, я словно прозрел. Никакой пощады! Взявший в руки меч сам избрал свой путь. Надо лишь помочь ему в этом!
    Плавным, скользящим движением я приближался к противнику, делал молниеносный выпад острием в горло или пах, разворачивался вприсядку на опорной ноге, высвобождая оружие, одновременно уходя с линии возможной атаки, и уже в следующее мгновение скользил навстречу очередной жертве, доставая ее круговым, режущим движением. Когда харцызы опомнились и, схватившись за оружие, бросились на меня всей толпой, я больше не колол, это отнимало время, а только подрезал сухожилия и шел дальше, оставляя за спиной воющих от боли беспомощных врагов.
    На некоторое время меня задержал седой харцыз атаманского вида, со страшным, рваным шрамом поперек лица. Он оказался достаточно ловким воином, хорошо владеющим саблей, но сейчас, когда мое тело превратилось в смертоносный смерч мышц и стали, весь опыт и искусство харцыза ничего не стоили. С таким же успехом можно было пытаться остановить голыми руками винт вертолета.
    Я быстрым финтом заплел его саблю как для выдергивания, и когда атаман разбойников умело напряг кисть руки, чтобы удержать оружие, перевел удар в грудь и нежданным тычком, используя длину руки, как шпагой, кольнул разбойника в ямку на шее. Он наверняка успел удивиться, но и только… Жизнь стремительно покидала его сильное тело с каждым всплеском густой, почти черной крови.
    Окончательный разгром ватаги довершили стражники моего отряда. Не ушел ни один.
    Переведя дыхания и придя после лихорадки боя к нормальному восприятию мира, я заметил несоответствие числа виденных мною убитых в Песьем Логе мужчин с тремя освобожденными пленницами. Поэтому поманил к себе десятника. Гладила подбежал так быстро, как мог. Похоже, мое владение оружием произвело на ратника надлежащее впечатление. Эх, кабы мне кто сказал лет пятнадцать тому, что я окажусь в Средневековье, я посещал бы фехтовальный зал не два раза в неделю, а каждый день.
    – Слушаю, господин сотник?…
    – Разузнай у пленниц, все ли здесь. Что-то не верится мне, что в такой большой деревеньке всего три девицы проживали.
    – Уже бегу, господин сотник, – десятник развернулся кругом, но в это время Добрило, воин из первой десятки, подвел к ним зареванную девушку.
    – Это Леля. Повтори господину то, что мне сказала.
    – Ушли они… – всхлипывая и дрожа всем телом, поведала хуторянка. – Нас троих на потеху отобрали… а остальных увели. Больше ничего не знаю…
    Девушку так трясло, что я поспешил сунуть ей флягу. Да и то Добриле пришлось помочь ей напиться, а то бедняжка не совладала б с дрожащими руками.
    – А теперь говори толком, – попросил я ее. – Сколько харцызов ушло с остальными пленными? Куда? Как давно? Ты же сама понимаешь, что ожидает твоих подруг, если мы их не отобьем?
    – Да не знаю я! Много ли с завернутым на голову подолом увидишь?! – вскрикнула та зло и вновь разрыдалась.
    – Успокойся! – прикрикнул на нее Гладила, бесцеремонно тряхнув за плечи. – Ты уже на воле, а остальных где искать? Сгинут же, дура!
    – Вон в ту сторону они ушли, господин сотник… – указала подошедшая к нам миловидная девушка, одетая в небрежно порезанный на лоскуты красный сарафан. Тоже с мокрым от слез лицом, но гораздо лучше владеющая собой. – Леля правда ничего знать не может, ее первую в круг потащили… А меня Угрюм себе оставил, вот я и видела все. Разбойников не очень много. Старший ихний, которого Медведем называли, все с атаманом ругался. Говорил, что нельзя так близко от хутора на ночлег становиться. Советовал подальше уйти. Но Угрюм не соглашался и ничего не хотел слушать. Согласился только отпустить с Медведем его десяток и разрешил увести остальных пленниц подальше, для сохранности. Мол, на эту ночь и троих хватит…
    – Зовут тебя как, красавица? – спросил я, давая знак десятнику собирать людей.
    – Калинка… – потупилась та.
    – Если нагоним харцызов, подруги тебе в ноги поклонятся, Калинка, – сказал я вполне серьезно и распорядился: – Гладила, пошли троих к хутору, пусть пригонят лошадей и ждут нас здесь. Огонь поддерживайте, чтоб ориентир был. Добрило, останься с пленницами. Если что случится, орите изо всех сил… Остальные – за мной! – и побежал в указанном девушкой направлении. Надеясь, что десяток Медведя воспринял поднятый стычкой шум за отголосок оргии.
    Но на этот раз судьба была менее благосклонна. Когда, спотыкаясь и натыкаясь на совершенно неразличимые во тьме кусты и деревья, мы набрели на следующую полянку с еще тлеющим огнищем, никого там не застали. Ушлый и осторожный Медведь увел своих людей вместе с пленницами дальше. И когда забрезжит рассвет, позволяя продолжить погоню, его отряд уже будет слишком далеко. Увы, как бы мы ни торопились, харцызы все равно успеют к Проходу раньше…
    Сорок убитых харцызов, из них около полутора десятков уложенных собственноручно и три спасенные девицы, вот и весь итог моего первого дела в этом мире. Может, результат и не идеальный, но вполне пристойный. А значит, и шанс отвоевать себе место под солнцем вполне реален.
    Призадумавшись над этим, я вернулся к месту первой стоянки, взял у десятника свою порцию жареного мяса, присел подкрепиться под деревом и, глядя в огонь костра, даже не заметил, когда уснул.
* * *
    – Простите, уважаемый, здесь продается славянский шкаф?
    Эта расхожая и уже ставшая анекдотичной фраза из старого, еще черно-белого фильма «Подвиг разведчика», так точно соответствующая моим недавним размышлениям, заставила меня возмутиться.
    – Подслушиваете чужие мысли, господин Арагорн?
    – Вы, Игорь, думайте не так громко, – парировал академик, выходя из-за пламени. На сей раз он был одет сообразно эпохе, в камзол, плащ, зауженные штаны и высокие ботфорты. Все идеально белого цвета, с неброской вышивкой серебром. Въедливое клише. Как в первых американских фильмах, чтоб зритель не перенапрягал извилины. Хорошие парни в белых шляпах, плохие – соответственно в черных. – Или прикажете уши затыкать?
    – А вы, господин профессор, ушами мысли воспринимаете?
    – Действительно интересуетесь анатомическими подробностями или так трепитесь?
    Поскольку ответ был слишком очевиден, я тактично промолчал.
    – Ну как тебе этот мир? – перестал ерничать и Арагорн. – Обжился чуток? Возражений и замечаний нет?
    – Пустовато здесь как-то, – так же вполне серьезно ответил и я. – На земле в пустыне людей больше.
    – Верно подмечено, – кивнул Арагорн. – Вот потому-то я тебя сюда и отправил.
    – На расплод, что ли?
    – Фу, – поморщился тот. – Извини, Игорь, но пошлость тебе не идет. Не стоит портить собственный имидж. А за то, что хамишь Богу, я не стану тебе сейчас ничего объяснять. Хотя именно для этого и пришел. Думай сам, раз такой умный.
    – Э-э, господин хороший, так не честно, – я даже опешил чуток. – Может, не стоит так сурово? Я готов извиниться…
    – Да ты не волнуйся, – ответил тот уже из-за костра. – Задачка не такая и сложная. И советчиков у тебя будет хоть отбавляй. Разберешься, не маленький.
    – А если нет?
    – Так и видимся не в последний раз. Вдругорядь сговорчивее будешь. А то взяли себе за моду – Богу хамить. Того с кровати не вовремя сдернул, той еще чем-то не угодил. Этому не так, этому не эдак. Бардак, понимаешь ли…
    Из всего возмущенного божественного ворчания я понял только, что не один здесь такой. А, похоже, Арагорн возится еще с несколькими «нашими». И, как минимум, один из игроков женского пола. Собственно и ворчание его было несколько притворным, поэтому я не удивился, когда увидел его вновь выходящим из-за костра, но почему-то аж на самой кромке тумана. Словно он хотел вернуться, но раздумал и остановился прямо в дверном проеме. А кроме этого, господин академик учел мое мнение и приоделся в темные цвета.
    – Здравствуй, Воин, – изобразил он нечто, должное обозначать воинский салют.
    – Только что здоровались, – пожал плечами я, но, вспомнив обидчивость Бога, на всякий случай добавил: – Ну, здравствуйте.
    – Вот как? – как бы растерялся тот. – Бывает. Должен понимать. Все относительно. Здесь мгновение, а там, куда я отлучался, годы минули. Напомни, на чем мы в прошлый раз остановились?
    – Что ничего объяснять не будете, а я сам во всем разберусь…
    – Круто, узнаю манеру… – начал было Бог, – это… свою манеру. Рассердил ты меня, наверно? Ну, да ладно, замнем. Как говорится, кто прошлое помянет… Сделаем так, я тебе дам конкретное задание, и если выполнишь, объясню остальное. А не справишься – значит, и в самом деле не созрел еще. Годится?
    – Можно. Это мне не привыкать. Куда ни ткнешься, везде испытательный срок.
    – Вот и славно. Суть в следующем. Тут несколько чудиков из твоего мира решили завладеть дверью в междумирье. Но не для того, чтоб домой вернуться, а выполняя задание Хаоса. Если им это удастся, то миры Порядка будут обречены. Представь себе, к примеру, что в Зелен-Лог сейчас хлынет толпа демонов и нежити? Долго люди продержатся?
    Я даже отвечать не стал.
    – То-то и оно. Поэтому им обязательно надо помешать. Согласен?
    – В принципе не вижу препятствий. А силенок хватит? Одному-то?
    – Один не будешь, гарантия, – довольно потер руки Бог. – Главное, что мы с тобой в принципе договорились… Да и с амуницией поможем. Кольчужка у тебя знатная, но не для этого боя. И вообще – любое деяние надо соответственно вознаграждать. Верно излагаю?
    И вновь мне нечего было возразить.
    – Вот и славно. Ну, бывай, Воин. Скоро свидимся… – И он шагнул обратно в туман, задернув его за собой, как тяжелую портьеру.
* * *
    Очнулся я от… пронзительного женского вопля.
    Отчаянный вскрик рванул утреннюю тишину так неожиданно, что на какое-то мгновение все замерли.
    Кричала Калинка. И бежала к ним сломя голову, едва не натыкаясь на стволы деревьев. Чистым чудом было то, что она еще до сих пор не зацепилась за какой-то корешок и не упала. Ее красный сарафан мелькал между кустами, а следом за девушкой с ревом и топотом неслась огромная черная туша лесного исполина.
    Я рванулся к ней на помощь, но сразу понял, что не успеваю.
    Тур вот-вот должен был подцепить бедняжку ужасающими рогами и втоптать в землю острыми копытами.
    Я набрал воздуха, чтобы закричать и попытаться отвлечь, сбить с толку зверя, но в это время откуда-то сбоку выпрыгнул Добрило и ударил тура мечом по храпу. Тот остановился как вкопанный, а затем нехотя, будто отгоняя въедливую муху, мотнул тяжелой головой. Неумолимая сила подняла потерявшего равновесие из-за поспешно нанесенного, со всей силы, удара нетвердо стоящего на ногах воина в воздух и бросила на ближайшее дерево. А тур снова двинулся на раздражающее его яркое пятно.
    Но теперь я поспевал.
    – Замри!!! – прикрикнул на девушку, а в следующую секунду зверь очутился рядом с нами.
    Тур атаковал жертву в красном, не обращая внимания на воина. Но я был наготове и в последний момент ловко выхватил помертвевшую девушку из-под удара себе за спину. Тур хрипло заревел и опять изготовился для атаки. Но второго шанса ему уже не дали. Зазвенели тугие тетивы, и добрый десяток острых стрел, которые пробивали насквозь даже металлические кольчуги, прорвались сквозь шкуру и мощные мышцы к сердцу лесного исполина, – и жизнь зверя оборвалась. Могучий тур попытался сделать еще несколько неуверенных шагов, но зашатался и рухнул.
    А рядом с ним умирал Добрило. Единственный удар рогами, доставшийся ему, смял тело сильного молодого мужчины, как бумагу.
    Я привел в чувство полуобморочную девушку и передал ее в руки подруг, а сам подошел к Добриле. Воин еще дышал, но говорить уже не мог, и глаза его уже не видели солнца. Остальные ратники пытались как-то облегчить последние минуты умирающему, но Добрила уже ни в чем не нуждался.
    – Дурень… – прошептал неожиданно Бренко, младший десятник.
    – Ты чего это? – удивился Любомир. – Кто?
    – Добрило… – ответил тот. – Зачем бил по морде? Надо было вонзить меч в бок! И тура убить мог, и сам бы уцелел!
    – Он слишком спешил… – объяснил я. – И думать ему было некогда… Не надо осуждать, Добрило погиб как герой! Не напрасно и славно… Спасая чужую жизнь.
    – Все, господин сотник, – отозвался кто-то из ратников. – Добрилы больше нет с нами…
    – Что ж, воздадим ему последние почести. Бренко, готовьте тризну.
    Калинка что-то лепетала мне вслед, наверняка рассыпаясь в благодарностях, но я не хотел принимать на себя чужую заслугу. Все эти слова надо было адресовать покойному, и я очень надеялся, что душа его, покидая тело, их услышит. Я даже взглянул мельком на небо, словно хотел увидеть на нем еще одного белого журавля.
    Чтоб развеяться от неприятных мыслей, я пошел к наваленному в кучу награбленному разбойниками добру. В общем, ничего интересного там не было. Да и не могло быть – лесной хуторок не торговый город. Странно, что у крестьян вообще нашлось что-то помимо самого необходимого в хозяйстве. Особняком от общей кучи, ближе к костру, похоже, харцызы намеревались их сжечь, лежало три книги. Вернее – инкунабулы, вспомнил я более соответствующее название. Огромные, тяжелые, с деревянными обложками… Как они вообще оказались в деревеньке? Открыл с любопытством одну и тихонько ругнулся… Озаботившись дать мне устную речь, Арагорн проигнорировал письменность. Наверно, считал, что витязю излишняя грамотность лишь помеха. М-да… То, что я видел на страницах, больше напоминало иллюстрацию в самоучителе ручного вязания, нежели текст. Сплошные петли да закорючки. И хоть бы одна иллюстрация… Жаль, с комиксами было бы проще.
    Открыл вторую книгу – те же пироги с котятами… А, может, это и есть та подсказка, о которой намекал господин божественный профессор? Типа, научусь читать, пойму конъюнктуру рынка. А что, вполне возможно… Кто владеет информацией, тот владеет миром.
    Третью инкунабулу, в отличие от прежних двух, обтянутую тонкой, изрядно потертой кожей, я открыл машинально, где-то на середине.
    «…нѣобработаний алмазъ установiтѣ в дѣржатѣлѣ так, чтобъ свѣтъ отъ свѣчi…»
    Чего?! Я мотнул головой, прогоняя наваждение. Неужто Арагорн подсуетился, чтоб я зря время не терял на получение второго образование. Устранил, так сказать, замеченные приемной комиссией недоделки? Быстро открыл первую книгу – петли и крючочки? Вторую – то же самое. Открыл титульный лист последней и с некоторым трудом, узнавая не все буквы, прочитал:
    «Трактатъ о наукѣ iспользованiя «Слѣзъ Творца» для созданiя пѣчатi «Очiщѣнiя душi i Iсцѣлѣнiя тѣла», а такжѣ многiхъ другiхъ, полѣзныхъ амулѣтовъ i талiсмановъ».
    – Откуда это здесь? – Я не заметил, как произнес фразу вслух.
    – Это очень старый оберег, господин сотник… – негромко произнесла стоящая чуть позади Калинка. – Давно в нашем роду хранятся. Дедушка вам, наверное, больше бы смог рассказать, а я даже не знаю точно, когда и откуда он у нас появился. Вроде бы бабушка как-то упоминала, что оставил его какой-то старый волшебник, еще когда наш род жил в Комарине. Том, прежнем селе… Откуда мы в лес ушли. А зачем и почему, я не спросила. Мы же не хранители, грамоте не обучены и все равно ничего из написанного не поймем… Но берегли и почитали всем родом… – Девушка низко поклонилась и стыдливо потупила взгляд. – Я понимаю, что отбитая у разбойников добыча и так целиком принадлежит господину сотнику, но мне больше нечем отблагодарить вас. Зато оберег, подаренный от всего сердца, приобретает еще большую силу и обязательно принесет удачу…

Глава 14

    Это место не оставляло равнодушным ни одного человека, сподобившегося собственными глазами увидеть Проход. Если бы Владивой был хранителем, он, конечно, задумался б над таинственностью и неизведанностью мироздания, о том, как ничтожен в этом мире человек. Насколько мелочны и недолговечны все его так называемые извечные проблемы. Как смешны потуги возвеличиться, дабы занять как можно больше места под солнцем. Но Владивой был обычным воином и к таким вершинам философских мыслей никогда не поднимался. Или, если быть точнее, никогда не погружался с головой в их пучину. И все же – каждый раз, приближаясь к Заскалью, а у любого ратника, несущего службу на пограничье, такие моменты происходили довольно часто, барон ощущал непривычный восторг и какое-то легкое опьянение.
    Бывалые харцызы – отступники, взятые на службу в Дубровский замок, называли это ощущение хмелем свободы. И становились еще угрюмее и раздраженнее, нежели обычно. Им-то, предавшим и отрекшимся от клятвы, путь через Проход был заказан навек.
    За спиной у путника простирались необъятные буковые леса и дубовые рощи. По обеим сторонам, не так уж и близко, но вполне достаточно, чтобы хорошо разглядеть с конского хребта грань между небом и водой, плескалась синь сразу двух океанов – Северного и Мертвого. Порой вместо лазури накатывала темень или заляпанная белесыми бурунами зеленоватая муть, но чаще океаны, уподобившись небу, привольно отдыхали, облокотившись на крутые, каменистые берега. А впереди, как стена исполинской крепости, от одного океана до другого, перегородив весь перешеек, нависала горная гряда. Неприступная и дикая, низвергая вниз изумительной красоты водопад – начало реки Веселой. Сам водопад вытекал из озера, что образовалось в кратере потухшего вулкана, приютившего гнездовье суровых и неподкупных стражей Прохода!
    Солнце уже окунулось в вечернюю купель Мертвого океана, и у Владивоя оставалось совсем немного времени, чтобы перебраться на ту сторону Заскалья.
    Неизвестно почему так происходило, но все знали, что с наступлением сумерек Змии не пропускали через Проход ни одно живое существо. А в послеобеденное время, ближе к вечеру, бывали шансы провести даже вьючные караваны. При этом огнедышащие стражи восседали на близлежащих скалах наподобие уснувших грифов и с любопытством посматривали на копошащихся внизу людей и животных. Возможно, такая причуда объяснялась обычным свойством зрения птиц, так называемой «куриной слепотой», проявляющейся именно при наступлении первых сумерек, но выяснить точнее так и не удалось, хотя поблажкой этой пользовались охотно.
    Владивой въехал в единственный, предоставленный прихотью природы, проход в сплошном каменном массиве, опасливо поглядывая вверх, высматривая на вершинах скал притаившихся чудовищ. И беспокоился не напрасно, потому что Змии его ждали. Только не наверху, а впереди – при выезде из ущелья. Именно там обосновалось огромное чудовище, по-видимому, уже давно и с нетерпением поджидающее свою жертву. Змий, словно в оскорбительной насмешке над беззащитным человеческим существом, широко разевал огромную пасть и раздраженно хлестал по бокам тяжелым шипастым хвостом.
    Убегать не было смысла, Змий мог двигаться так быстро, что догнал бы и гепарда. Но и умирать столь глупо барону вовсе не хотелось. Стараясь не делать резких движений, Владивой медленно слез с лошади, привычно прикрываясь ее корпусом. Чудовище захлопнуло пасть и с любопытством склонило голову, вроде даже поощрительно наблюдая за человеком. Владивой подумал и стал расседлывать коня. О том, что порой стражи Прохода берут с проезжих мзду лошадьми, в Дуброве известно каждому мальцу. Змий присел на задних лапах, как пес, ожидающий от хозяина косточку. Убедившись в верности принятого решения, Владивой стал снимать сбрую быстрее. И вскоре первая лошадь, с завязанными глазами, сильным ударом кнута была послана вперед, на свою погибель.
    Хвост Змия мелькнул так быстро и с такой силой, что просто смел несчастное животное в сторону, и лошадь, не издав ни звука, осталась валяться там бесформенной кучей. А чудовище опять ожидающе уставилось на рыцаря.
    – Да-а, похоже, что пошлина за проезд у вас тут серьезная, – пробурчал Владивой, проделывая ту же операцию со второй лошадью. – Надеюсь, хоть одного коня ты мне все же оставишь?
    Змий не ответил, но и не пошевелился.
    – Что ж, – вздохнул рыцарь, – как говорится, «плетью обуха не перешибить»… Подавись, скотина!
    Но жадный Змий не думал ни давиться, ни подыхать какой-либо иной смертью. Впрочем, после того, как последняя из взятых с собой Владивоем лошадей упала с переломанным хребтом, чудовище все же сделало пару шагов в сторону, неуклюже освобождая проезд. И там улеглось, вытянув шею и положив голову на щеку, отворачиваясь от дороги, видимо, потеряв всяческий интерес к человеку.
    – А я еще рассказам степняков верить не хотел, – вздохнул Владивой, выбирая из кучи припасенного снаряжения только самое важное и необременительное.
    Но что б он при этом ни думал, страж удовлетворился платой, и проход в Заскалье для бывшего барона был открыт. А уж что ждет его там, оставалось только гадать и верить, что, возможно, Создатель еще не прописал окончательно его судьбу своим алмазным стилом на золотых листах Книги будущего, оставив Владивою шанс исправить все к лучшему.
    Будучи опытным воином и проведя в дозоре больше времени, нежели в мягкой постели, Владивой из оружия и брони взял с собой только тонкий меч, сбросив даже кольчугу. Прекрасно понимая, что ни от крупного хищника, ни от стрелы в спину или наброшенного умелой рукой аркана она все равно не спасет, а при длительном пешем переходе сил заберет изрядно. А также и то, что если уж брать лишний вес, то провизией. Как быстро станут пополняться его запасы – еще неизвестно. А кроме того, торба с харчами имеет удивительное свойство, ведомое каждому путнику: с каждым привалом она становится легче. После чего поспешил покинуть Проход, пока «сборщик таможенной пошлины» опять не передумал.
    Степь, бесконечная как песня, начиналась сразу за грядой, протягиваясь во все стороны полноводной изумрудной дельтой, расширяясь с каждым шагом. Узкая в начале, как и весь перешеек, она буквально еще на обозримом пространстве упорно выталкивала за горизонт воды обоих океанов.
    Владивой глубоко вдохнул и зашагал вперед. Главное, он остался жив!
    Воды и пищи барон припас дней на пять-шесть, а если расходовать бережливо, то и все десять протянуть можно. Кроме того, со слов Калиты, он знал о двух источниках в относительной близости к Проходу. А в степи, рядом с водой, всегда неподалеку и мясо пасется. Не пропадет. Гораздо хуже то, что без лошадей он стеснен в движении и обзоре. Находясь на равнине, каждый, кто может видеть дальше других, получает неоспоримое преимущество. Потому что и от сильного врага спрятаться успеет, и добычу заметит раньше, чем та скроется с глаз.
    Владивой еще не знал, с чего и как начнется его новая жизнь, но и задумываться не стал. Сейчас важнее всего было добраться до ближайшего родника. Размеренной поступью Владивой углублялся в степь, стараясь удерживать в поле зрения темную полоску Мертвого океана, но скоро заметил, что слишком круто забирает вправо, и сообразил, что приметы ему Калита давал, исходя из возможностей всадника. Поэтому он плюнул и пошел прямо, рассчитывая самостоятельно обнаружить воду по иным приметам, поблагодарив мысленно судьбу, что та милостиво забросила его сюда в начале лета, а не ближе к середине. Когда пешему путнику приходится брести по грудь в густых травяных зарослях, не видя вокруг себя ничего дальше собственной, вытянутой вперед руки.
    Ночевать лег там, где застала его ночь. Выбирать все равно не приходилось. Примял сапогами траву, огородил участок кольцом из аркана, сплетенного из конского волоса и смазанного бараньим жиром, взял в руки саблю да и улегся ничком, готовый в любое мгновение вскочить и обороняться. Прекрасно осознавая при этом, что спящий человек никогда не успевает достаточно быстро прийти в себя, чтобы отразить направленную лично на него атаку. Но с теплым и удобным эфесом в руке было как-то уютнее и спокойнее. Владивою даже удалось задремать чуток, несмотря на разнообразные шорохи, вскрики и вопли ночной степи…
    А утром, проснувшись, он обнаружил, что не добрался до искомого родника всего несколько десятков шагов. Оттого и не давало ему зверье спокойно спать, что чувствовало запах чужого, тревожилось и пробиралось к водопою окольными путями.
    Превращенный за ночь копытами рогатых обитателей степи в одно сплошное жидкое месиво, родник представлял собой жалкое зрелище для человека, привыкшего к озерам, рекам и колодцам. И Владивою довелось хорошенько потрудиться, прежде чем он при помощи кинжала, ножен от меча и голых рук сумел выкопать вокруг почти незаметного ключа достаточную яму для сбора и отстаивания воды.
    Пока повеселевший родник заполнял приготовленный для него колодезь, рыцарь уселся на сухом и приступил к трапезе. Теперь, когда у него была вода, все остальное могло подождать. И бывший князь вдруг почувствовал странное освобождение. Будто с его спины свалилась привычная уже тяжесть, с которой свыкся настолько, что и не замечал вовсе, но без нее стало легче двигаться и дышать. Впервые за много-много лет он остался совершенно один. Никто не бежал за очередным распоряжением. И никто не стоял за спиной в то время, когда он неспешно жевал свой кусок хлеба. Он мог прямо здесь прикорнуть на боку, мог изгваздаться в грязи по самые уши, мог кричать и визжать, мог… Да все, что взбредет в голову, мог – и никому, ни одной живой душе не будет дела до его сумасшествия, горя или неожиданной веселости. Размышления над этим символом новой, совершенно иной жизни настолько увлекли Владивоя, что он и в самом деле немного вздремнул. А когда проснулся, увидел невдалеке от себя толстого зайца. Не заметив спящего с подветренной стороны человека, длинноухий неспешными прыжками двигался куда-то по своим заячьим делам, еще не ведая, что путь его закончился, потому что стрелять из лука воевода умел лучше иного зверолова-охотника…
    Обжаривая на огне истекающую соком тушку, Владивой в очередной раз подумал, что все не так уж и плохо складывается. И возможно, вся его прежняя власть не стоит вот такой, привольной жизни. Ведь не зря в Кара-Кермен убегали не только преступники, но и вполне достойные, зажиточные люди. Бросая дела, семьи, имущество. Чем-то манила их к себе степь. Так может, именно этим, опьяняющим воздухом свободы?!
    Владивой решил, что если в течение пяти дней не встретит человеческого селения, то выберет себе место поуютнее и обустроит для жилья. Лето только началось и до осенней распутицы, а тем более – зимних стуж у него оставалось достаточно времени, чтоб подготовиться к любым превратностям судьбы. А обжившись, можно будет продолжить поиски людей, если к этому времени у него еще останется желание кого-то видеть и общаться.
    Чувство сродни этому несколько лет назад уже однажды посещало Владивоя, когда он пообещал умирающему брату не оставить без опеки его семью. Глупо и самонадеянно… Тогда Ждислав, пуская кровавые пузыри, желая всем добра, заставил присягнуть в этом и его, и свою жену. В таком браке не было ничего необычного, но Владивой тогда еще ничего не знал о любви, а к семейному союзу относился как к торговой сделке. Мол, я соглашаюсь исполнять ряд обязанностей, а меня за это сделают бароном, о чем молодой сотник Дубровской дружины мечтал постоянно. Но поскольку эту должность, как и место в кровати хохотушки Катаржины, занимал его старший брат Ждислав, то честолюбивый рыцарь муштровал своих подчиненных, гонялся за ватагами разбойников и не забивал себе голову разными глупыми мыслями о том, что он был бы лучшим воеводой, чем Ждислав. Но однажды судьба в виде случайной харцызской стрелы, как обычно, решила все за всех сразу. И два человека, неожиданно для себя самих, оказались под одной крышей и одним одеялом, связанные лишь посмертной волей мужа и брата, а также утешительной поговоркой: «стерпится – слюбится».
    Несмотря на свои тридцать с лишним лет, Катаржина оставалась довольно привлекательной толстушкой добродушно-смешливого нрава, с постоянными искорками веселья в зеленых глазах, роскошными рыжеватого оттенка волосами, обожающей цветы и застолье. Она затевала непрерывные празднования по любому мало-мальски приличному поводу, засыпая при этом терем цветами и умудряясь довести до обморока поваров и всю кухонную прислугу. А в результате плещущего через край веселья в Дуброве количество скоморохов и иных балаганных артистов иногда превышало записанных в дружину воинов.
    В то время как сам Владивой предпочитал коня, тишину и приволье. И если не было необходимости скакать куда-то сломя голову, молодой барон занимался клеймлением скота, заготовкой фуража, ловлей рыбы или проведением совершенно необходимых и бесконечных ремонтных работ. Не собственноручно, конечно, но под личным руководством. А любые звуки, издаваемые работничьим инструментом, были ему гораздо милее мелодий, извлекаемых из дудок, бубнов и прочих скрипок. Он искренне считал, что для хмельной потехи в году отведено четыре тридневных праздника, когда можно и повеселиться всласть и о незавершенных делах не печалиться. И еще… В отличие от своего сухопарого брата, кряжистый Владивой терпеть не мог толстушек. С юности предпочитая поспевшей сдобе стройные и гибкие тела.
    Поэтому, если днем баронесса и барон довольно удачно сочетались, совершенно не мешая друг другу заниматься любимым делом, то уже через несколько месяцев, после каждой ночи, проведенной в общей кровати, чувство отчужденности только обострялось, превратившись через полгода в совершенно непреодолимое ущелье, разорвавшее их уютный мирок на две части с зазубренными и острыми краями. Словно оба супруга надели на свои сердца и души плотную тяжелую броню, защищавшую их от неизбежных ранений и иных человеческих слабостей, как-то незаметно перестав радоваться хорошей погоде, пению птиц и даже любимому делу. Все вокруг сделалось серым и пресным, как сваренная без соли и совершенно остывшая каша, которой при необходимости можно набить живот, чтобы не умереть с голоду, но удовольствия от такой трапезы совершенно никакого.
    И если Владивою еще удавалось отвлечься от безрадостных мыслей, днем с головой окунаясь в повседневные заботы, а по вечерам заглядывая в кувшин с вином, то несчастная молодая женщина, не обретшая счастья в новом браке и теряющая голову из-за ревности к собственной дочери, от такой жизни начала потихоньку сходить с ума. А барон, чувствуя в этих случившихся с Катаржиной переменах свою вину, но не находя сил переступить через желание и брезгливость тела, еще больше замыкался в себе, порой месяцами не разговаривая с супругой, не видя ее целыми седмицами, с каждым днем все больше понимая, что женился он не на женщине, а на венце баронессы. И должность барона – это единственное, что в этой жизни принадлежит лично ему. Потому что даже дочь у него от брата, а своих детей от постылой супруги уже не дождаться, как и прихода любви, которая, по слухам, делает людей счастливыми. И Владивой, чтоб придать хоть какой-то смысл своей жизни, стал посвящать себя заботе о Дуброве, отдавая этому все время, силы и желания. Порой забывая и о сне, и о еде… Слившись с городком и замком в единое существо, физически чувствуя, где требуется расчистить засорившийся колодезь, а где – срочно необходимо укрепить прохудившуюся стену или подвести новые блоки под просевший фундамент.
    Кто знает, возможно, и та смертельная болезнь, что в конечном результате свела в могилу баронессу, приключилась с Катаржиной не столько из-за простуды или какой иной заразы, сколько от нежелания женщины оставаться в этом безрадостном для нее и пустом мире.
    И барон, с одной стороны чувствуя несказанное облегчение от сброшенной тяжести, вдруг с какой-то ослепляющей ясностью понял, что вместе со смертью жены он тоже теряет смысл жизни. Становясь никому не нужным и даже лишним. И в какой-то исступленной злобе решил, что сделает все возможное, но не отдаст венец Дуброва никому. Даже ценой чести и жизни родной племянницы… А также – собственной. Но как сказано умными людьми: «Если хочешь рассмешить Богов, расскажи им о своих планах…»
    И вот всего пару дней спустя он лежит посреди бесконечной и безлюдной степи, смотрит на невозмутимые и далекие звезды, доедает только что подстреленного и зажаренного на костре зайца и счастливо улыбается. Оттого, что судьба в очередной раз перемешала колоду, и Анжелина осталась невредима, по праву унаследовав родительский венец, а он – получил шанс обустроить собственную жизнь, уже не совершая прежних ошибок. А что эта новая судьба определенно требует всех усилий ума и тела, то тем слаще должен быть конечный результат…
    С этой мыслью рыцарь крепко уснул, не слыша, как рядом, всего лишь на расстоянии полета стрелы, проскакал небольшой отряд харцызов.
* * *
    Владивой шел нескончаемой и ровной, как стол, степью, перекидывая солнце с левой руки на правую, уже пятый день и совершенно не рассчитывал в ближайшие сутки встретить человеческое жилье, когда наткнулся на буерак. Достаточно глубокий, для того чтоб спрятать от любопытных глаз в своей северной оконечности молодую дубовую рощицу. И довольно просторный, чтоб втиснуть в себя еще и небольшое озерцо с десятком березок да верб по южному берегу. А завершала эту удивительную картину недавно срубленная просторная изба, будто выросшая между несколькими кедрами.
    На пороге избы, лицом к гостю, сидел седой мужчина и успокоительно поглаживал ладонью вздыбленный загривок готового к прыжку гепарда. Второй такой же зверь спокойно лежал у ног хозяина и только с любопытством следил за незнакомцем, поводя длинными усами.
    – Доброго дня и крепкого здоровья, хозяин, – отозвался первым громко, как и приличествует человеку, прибывшему без злого умысла, Владивой.
    – И ты здоров будь, Ханджар… – немного хрипловатым и неожиданно мощным басом отозвался хозяин. – Подходи ближе, гостем будешь.
    Не подавая виду, что удивлен таким приветствием, рыцарь приблизился и только теперь заметил, что мужчина не просто сед, а еще и достаточно стар. Трудно оценить мужской возраст с первого впечатления, но хозяину здешних мест было никак не меньше семидесяти лет. И еще – он был совершенно слеп. Вместо любопытных зениц в лицо Владивоя глядели безразличные бельма.
    – Вот я и дождался тебя, – проговорил неспешно хозяин. – Не спешил ты, а я уж который день поджидаю…
    – Извини, дед, – несколько грубовато перебил его речь рыцарь, – но ты меня, наверно, за кого-то другого принял…
    – Думаешь, если я слеп, то уже не знаю, что говорю? Не волнуйся, для того чтобы наблюдать далекое, у меня есть ум, то, что поближе – распознают мои уши, ну а всякую мелочь можно и пощупать. Или сам не ведаешь куда забрел, барон Владивой?
    – Еще раз извини, хозяин, – Владивой уже догадался, что не к простому старику занес его очередной каприз судьбы. – Но я и впрямь не знаю, с кем судьба свела.
    – Островидом меня тут кличут. Да и не только тут. Просто я уже лет сто из степи не выбирался, вот и не уверен, что в Зелен-Логе кто-то, кроме Мастера, еще помнит о моем существовании.
    – Али Джагар? Ренегат? – Слова вырвались раньше, чем рыцарь успел подумать, что они могут прозвучать оскорбительно для хозяина дома. Но старик только расхохотался и довольно продолжил:
    – Значит, помните… Это хорошо, больше веры моим словам будет. А что касаемо тебя, то было мне видение, что придет из Зелен-Лога рыцарь, вот ты и пришел. Иль не рыцарь?
    – Рыцарь, – подтвердил Владивой. – Должность барона жена может забрать, но рыцарский пояс и шпоры отнимет только смерть. Рыцарь.
    – Вот и славно, – покивал седыми космами отшельник. – Только имя тебе, рыцарь, сменить придется. Каждый, кто в Заскалье попасть сумел, в Проходе как бы заново родился. Обычно имя дает усыновивший новика курень, но и у меня тоже такое право есть. Поэтому нарекаю тебя именем Ханджар. Так и отвечай всем, кто право спросить имеет: Ханджар, сын Островида. И не спеши отказываться, имя не простое, в нем судьба твоя дремлет… – Потом старик помолчал немного, будто подбирая слова, но произнес совсем иное: – Пить, есть хочешь? Время-то обеденное…
    – С удовольствием, – Владивой не стал отнекиваться, зная, что у харцызов отказаться от трапезы считается либо оскорблением, либо демонстрацией недоверия и неприязни.
    – Ну, тогда пошли в дом, – пригласил Островид гостя и сам поднялся. – За столом оно беседовать сподручнее. Слова в горле не увязают. А поведать мне есть о чем, Ханджар. Потому как заждались все тебя уже здесь, хоть сам ты еще об этом и не догадываешься.
    Войдя в избу, Владивой понял, каким образом слепому старику удавалось поддерживать такой идеальный порядок и чистоту. Возле большой печи, разделявшей дом на светлицу и горницу, хлопотала еще совсем не старая дородная и румяная баба. Увидев гостя, она сперва заправила выбившиеся из-под косынки посеребренные каштановые локоны, внимательно оглядела чужака и только после этого отвесила ему глубокий поклон.
    – Чего застыл на пороге? – отозвался уже от стола Островид. – А-а… То хозяйка моя, Аринушка. Лет тридцать тому подарили мне ее харцызы. Вместо глаз… Так и живем с тех пор. Сначала все сбежать хотела, а потом обвыклась. Да проходи ты к столу… Аринушка, солнышко, накрывай к обеду. Будем гостя потчевать.
    Хозяйка добродушно улыбнулась и опять захлопотала возле печи.
    Владивой прошел в светлицу и присел на лавку возле хозяина.
    Не дожидаясь блюд, Островид ловко наполнил из кувшина две большие берестовые кружки пенящимся напитком, от чего по комнате поплыл приятный аромат полевых трав, меда и свежевыпеченного хлеба.
    – Угощайся, Ханджар. Мед мне харцызы привозят, но настаиваю я его сам. И пока живой, секрет никому не открою. А то приезжать перестанут, га-га-га, – весело расхохотался старик.
    Владивой пригубил кружку, да так и не отрывался, пока не ополовинил. Напиток действительно был великолепный. Ничего подобного рыцарю раньше пробовать не приходилось. Живительная прохлада родниковой воды, колючая свежесть и аромат кваса, бодрящая горечь ячменного пива, умиротворяющий привкус сладкого меда слились в единый букет с умопомрачительным ароматом и хмельной легкостью молодого вина.
    – Великолепно… – просипел он, как только сумел восстановить дыхание. – Да, секрет изготовления такого удивительного напитка нельзя забирать с собой в могилу. Мир станет беднее…
    – Прям уж… – буркнул Островид, но было заметно, что похвала пришлась ему по вкусу. – Весь секрет в тщательном подборе компонентов и соблюдении точных пропорций. А это не так просто. Вот и получается, что рецепт этот известен многим добрых триста лет, а у каждого медовара выходят разные напитки. И – вода… Озерцо возле дома наполняется из удивительного по вкусу родника. Вкуснее березового сока…
    В это время хозяйка подала к столу большую миску клецек, заправленных жаренным с луком салом.
    – О, – сразу оживился слепой мудрец. – Вот и обед подоспел. Ну, Ханджар, сделай милость, угощайся, чем хата богата, а я тем временем потихоньку обрисую тебе твое же будущее. Как оно мне представилось в вещем сне.
    – Да не томи уж, сделай милость, – попросил Владивой, не отказываясь от еды. Уж больно аппетитно пахла и выглядела эта простая крестьянская пища, особенно после седмицы, проведенной на жареной зайчатине, запеченном на углях ломте сала и черствых лепешках.
    – Две дороги тебе стелются явнее иных, – начал неторопливо провидец. – О них и поговорим. Первая, самая простая и очевидная. Наплевав на все и вся, пойдешь ты дальше на юг, забирая в сторону Северных вод, и где-то на седьмой или восьмой день пути набредешь на такой же овраг. Его еще атаман Вернигор для своей заимки присмотрел. На старости собирался там пасеку завести. Ну да теперь Вернигору он без надобности – чую я, что не воротится более в Кара-Кермен лихой атаман… Так вот, ты можешь там поселиться и, не ведая хлопот, дожить до глубокой старости. Хоть бобылем, а хоть с гаремом и целым выводком шумной ребятни. По этому поводу нет ни запретов, ни противоречивых знаков. Умрешь ты в почете и в ладах с самим собой. Сожалея лишь едино о том, что не свернул вовремя с проторенной дорожки на более запутанную и рисковую, но манящую вдаль непредсказуемостью и возможной наградой.
    – Из речей твоих, мудрец, – поспешно проглотив очередную галушку, уточнил Владивой, – следует, что мне будет известно и о второй стезе, от которой я, вполне возможно, откажусь?
    – Непременно, – ответил Островид. – Ведь именно о ней я и собираюсь тебе сейчас поведать. А ты ешь, ешь, не отвлекайся… Пища только рот занимает, а уши в этом деле не участвуют. Как знать, когда следующий обед поспеет. И с кувшина еще плесни себе, не стесняйся. Коль сумел ты, Ханджар, в мой дом войти и имя с моих уст принял, считай, родным стал…
    – Благодарю, мудрец. И хоть не все в твоих словах мне сейчас понятно, но с вопросами погожу до конца. А там уж, не обессудь, о многом переспрошу.
    – Времени б на все хватило, да знаний моих. А то иной глупец, прости, не о тебе речь, столько вопросов задать норовит, что и весь Оплот не справится.
    От такой отповеди Владивой даже медом поперхнулся. Не привык барон к такой бесцеремонности.
    – Так вот, – сделал вид, что ничего не заметил Островид. – Второй шлях тебе предстоит одолеть не по проторенному пути, а тернистыми буераками. Многое в нем и от моих глаз скрыто. А если быть до конца откровенным, то и почти весь он занавешен непроглядной мглой. Могу лишь одно сказать, что начинать его тебе предстоит в смертельной схватке, и только если сдюжишь, тогда приоткроется он чуток дальше.
    – Положим, схваткой рыцаря не очень удивишь, – отмахнулся Владивой. – Это как если б ты поведал крестьянину, что для урожая весной надо поле вспахать. Я другое понять хочу… В том буераке меня ждет спокойная и счастливая старость, а здесь чего ради клинок тупить?
    – Резонно… – согласился мудрец. – Тешат меня твои слова, Ханджар, ибо подтверждают, что с разумным человеком разговор веду. И пророчество мое именно в тот грунт ложится, где прорасти сможет, а не в пустыню выброшено будет. Потому что предстоит тебе ни много ни мало, а объединить под своим стягом всю казацкую вольницу и создать из нее армию, равной которой нет и никогда более не будет.
    – Здорово, – восхитился рыцарь. – Это сколько надо было медку выкушать, чтоб такой сон пригрезился?
    – А сейчас ты себя ведешь как шебутной безусый юнец, – не одобрил шутки Островид. – Нельзя верить в одно и сомневаться в другом, если второе менее походит на правду. В таком рассуждении нет зрелости.
    – А кто сказал, что я тебе вообще поверил, Али Джагар? – удивился Владивой. – Внимательно выслушать хлебосольного хозяина ни к чему гостя не обязывает. Просто твои слова о буераке Вернигора легко проверить. В худшем случае я только потрачу зря несколько дней. Так их у меня теперь предостаточно. Спешить некуда…
    – И здесь ты, Ханджар, ошибаешься, – грустно улыбнулся Островид. – Нет у тебя больше времени. И решение придется принимать незамедлительно. Слышишь топот конских копыт? Это харцызы Угрюма с похода возвращаются и, уверяю тебя, в очень плохом настроении. Поэтому именно с тех слов, которые мы сейчас произнесем, начнется твой дальнейший путь… Как говорится: «налево пойдешь – сыт и пьян будешь, а направо пойдешь – голову сложишь… или корону добудешь!» Тебе выбирать.
    – И как это все произойдет? – еще колеблясь, уточнил Владивой.
    – А назваться тебе придется тем, кем стать хочешь, – ответил серьезно и степенно Островид. – Если пасечником, то скажешься беглецом из Зелен-Лога, пришедшим в степь лучшей доли искать. И я твои слова подтвержу, поскольку мне здесь больше веры. А ежели ратный путь тобой избран будет, то и совет мой излишен, Ханджар. Ты сам ведаешь, как рыцарю, не желающему честь потерять, вести себя должно. Думай, Ханджар! Слышишь, предвестник твоей судьбы уже не копытами, а сапогами топочет и в дверь стучится!
    Буквально в ту же минуту дверь в избу широко распахнулась и, загораживая собой весь проем, внутрь ввалился огромный разбойник.
    – Здоров, батька! – гаркнул он с порога. – Чего в избе паришься? Иль занедужил?
    – Здоров и ты, Медведушка, – ласково отозвался Островид. – Удачен ли поход? Все ли живы?
    – Кой леший, живы!.. – зарычал тот. – Угрюм таки выпросил себе у костлявой старухи пропуск в чертоги вечной охоты. А для компании еще несколько десятков хлопцев прихватил! Зеленецкая стража выбила почти всю полусотню на ночной стоянке. Хорошо, я со своим десятком отошел дальше. Поэтому и сами уцелели, и часть добычи сберегли. Я ведь просил его, чурбана лысого, не становиться на ночлег так близко от сожженного хутора. Так нет, ему, видите ли, некого в Чернолесье бояться. Вот и остались товарищи наши на корм дикому зверью…
    – А вы, стало быть, дружно убежали? – невинно поинтересовался Владивой.
    – Не соваться ж с десятком сабель против тридцати кольчужных ратников, – в запале ответил харцыз, а потом засопел раздраженно. – А ты кто таков, что смеешь подобные вопросы задавать?
    – Владивой, – неспешно, но, чувствуя приятную дрожь во всем теле, ответил, поднимаясь из-за стола, рыцарь. – Барон Дуброва. Слыхал о таком, харцыз?…
    – Что?! – взревел тот. – Засада?!
    – Угомонись, Медведь! – прикрикнул Островид на разбушевавшегося здоровяка. – Не смей оскорблять мой дом! Здесь я хозяин! И ни Кара-Кермен, ни Зелен-Лог без моего согласия ничего сделать не смеют! Или ты забыл, где находишься?!
    – Извини, батька, – сразу сник тот. – И впрямь запамятовал в горячке. Не ожидал Владивоя у тебя в светлице встретить…
    – То-то… – смяк отшельник. – Каждый из вас вправе поступать согласно своему понятию о чести, но только после того, как покинет мое жилище. А здесь я буду решать, что можно и должно делать, а с чем – погодить!
    – Конечно, батька, – пожал огромными плечами харцыз. – О чем речь, я ж уже извинился. Никто в твоем доме не посмеет пролить кровь. И твой гость, кем бы он ни был, может чувствовать себя совершенно безопасно под твоим кровом…
    – Я и на улице за свою жизнь особо не опасаюсь, – огрызнулся недовольный покладистостью разбойника Владивой.
    – А теперь ты помолчи, Ханджар! – прикрикнул на разошедшегося рыцаря отшельник. – Свой путь ты избрал. Хвалю! Но чтоб идти по нему и не свернуть шею с первого же шага, надо под ноги поглядывать. В том, что Угрюм погиб, я тоже вижу руку провидения. С ним столковаться было бы гораздо сложнее. Медведь, а ты чего в дверях застрял? Подходи к столу, присаживайся подле меня. – И когда здоровенный разбойник послушно уселся рядом, добавил, обращаясь к хозяйке: – Аринушка, выйди во двор. Слышу, хлопцы не с пустыми руками воротились. Пусть полонянки умоются, отдохнут… Поди, умаялись-то с такой дороги, ведь уходили с Зелен-Лога в большой поспешности, а? – глянул на атамана и сам с собой согласился. – А как иначе…
    Потом наполнил медом три кружки и продолжил:
    – Слушайте меня оба. Вражда меж вами не шутейная. Ведаю то. Как и иное ведаю, а ты, Медведь, поправь меня, если совру… Еще с тех пор, как поселились харцызы в Заскалье, передается от старика к новику древняя легенда. Помнишь, Медведушка? Вижу, что вспомнил. Ну-ка, поведай и нам ее, а то у меня уже язык болеть начинает!..
    – Гм… – прокашлялся тот. – Наступит день, когда в мир придет Разрушитель, и тогда в Степи родится Ханджар. Он соберет под своим стягом всю вольницу и не найдется силы, которая противостоять ему сможет. И если Разрушитель откроет дверь, но не уничтожит Зло, войско Ханджара встретит его на Сумрачном мосту!
    – Да, – подтвердил Островид. – Слово в слово… Так в чем же дело, Медведушка? Вот он – Ханджар. Самый настоящий. Или я уже не провидец?
    И харцыз, и рыцарь ошалело смотрели друг на друга. Один от услышанного пророчества, другой, еще не понимая, что сказка начала оживать. Первым опомнился атаман.
    – Но в том же предвидении сказано, что докажет Ханджар свою истинность, выстояв двое суток в поединке с лучшими бойцами Степи. Как с этим?
    Островид пожал плечами.
    – А это уже не ко мне, Медведушка. Вон Ханджар напротив сидит. Его и спрашивай. Или я ошибаюсь? Может, все же пасеку решил завести? Я не неволю. Медведушка жизнью мне обязан, попрошу – отпустит…
    – Попрошу?! – вскинулся тут же Владивой. – Ну, нет! Суждено погибнуть, значит, судьба! Но если выстою, я из разбойников такое войско сделаю, что и чихнуть без приказа не посмеют!
    – Из кого?… – стал приподниматься Медведь, но слепой мудрец придавил его к лавке ладонью, одновременно остановив красноречие рыцаря.
    – Поединок важное условие в пророчестве, – молвил весомо. – И то, что ты согласен его исполнить, говорит больше иных слов… Но главное в ином, рыцарь. И к этому ты не готов. Душа твоя еще не очистилась от прошлого и не впустила в себя Степь. «Свобода» для тебя пока одно из многих слов. Харцызы – враги и разбойники. А Разрушитель – непонятная легенда. Ты еще не освободился от оков прежней жизни, не стал одним из нас… Поэтому, считаю, правильным будет отвезти тебя в буерак Вернигора. И если потом ты сам захочешь найти Кара-Кермен, вот тогда и поговорим о будущем. Время терпит… А харцызы умеют ждать. И друга, и врага… – Немного помолчал, а потом твердо и повелительно закончил: – Таково мое мнение! Что скажешь, Ханджар?
    – Тебе виднее, мудрец, – пожал плечами Владивой. – Биться так биться. Мириться так мириться. Во мне и в самом деле слишком много всего от барона осталось. Хотя в Зелен-Логе меня ждет только меч палача. Ведь преступив закон королевства, я больше ничем не отличаюсь от степных разбойников. Может, и в самом деле попытаться стать одним из них?
    – Вот это любо! – пробасил довольно Медведь. – Не кручинься, Ханджар, здесь в степи нет баб, а только рабыни. И никто не смеет превратить воина в носителя подола. Батька прав, с тобой и в самом деле сейчас биться, что беспамятного обижать. Обживись, почувствуй запах вольного ветра. Слышь, батька, а давай я сам отвезу его? Да с нового полона девок там оставлю. Они смирные, работящие. И зимовник соорудить помогут, и тебе, Ханджар, веселее новую жизнь начинать.
    – Не надо девок, – скривился Владивой. – К собственным рабыням я еще не готов.
    – Ну, во-первых, они и не твои, – серьезно ответил Медведь. – У тебя тут пока, окромя меча и головы на плечах, вообще ничего нет. Девок я тебе отдаю временно. Считай, на хранение. Тебе польза, мне меньше мороки, а они – целее будут. Пока в курене нового атамана изберут, седмицы две такая канитель завертится, что мне не до них будет, а девчатам мало не покажется, если новикам в руки попадут. Так что ты их, считай, от бесчестья спасаешь. Когда я полонянкам все объясню, а их старшая сестричка, Рута, вполне сметливая, и сама все поймет и младшим втолкует, они тебе ноги целовать будут. Так что, Ханджар, не вороти рыло, а сделай доброе дело. Там видно будет… Через месяц, когда в Кара-Кермене рада старшин соберется, я заеду за тобой. Приживешься на хуторе и решишь в нем остаться – так тому и быть, а захочешь умереть или славы сыскать – покажу дорогу. По рукам?
    Харцыз говорил вроде искренне и незлобиво, да и Али Джагар, по существу, то же самое советовал, поэтому Владивой вздохнул и решительно, как прыгают с моста в холодную реку, хлопнул ладонью по подставленной лапе Медведя.
    – Вот и славно, – подвел черту беседе слепец. – Теперь можно и перекусить немного. Арина, где тебя носит?! Накрывай на стол! Пировать будем! Медведушка, скажи своим хлопцам, пускай коней расседлают. Завтра хороший день, чтобы новую жизнь начать, а сегодня отдыхать будем…

Глава 15

    Такое впечатление, что все самое важное в этом мире происходит во сне. Или это я уже настолько привык к горизонтальному положению, что серьезными вещами могу заниматься исключительно лежа. Эдакий Обломов, нового разлива. Кстати, о разливе! Как я сумел окончательно убедиться на собственном опыте, здешнее вино чрезвычайно коварно. А главное, принадлежит к самому неприятному разряду алкогольных напитков, влияющих на организм по кумулятивно-фугасному принципу. Воздействие типа: «ты, милок, иди, а я тебя потом догоню». Пьется, как сок или компот, а когда вступает в силу, ты оказываешься уже далеко-далеко за точкой невозвращения…
    Поэтому, отдав надлежащие почести телу погибшего воина и выпив круговую чашу за победу над разбойниками, а также возблагодарив Создателя за дарованные жизни спасенных девушек, само возвращение в Зеленец я уже помню смутно.
    Потом, уже в замке, мне еще что-то щедрой рукой подливал из кувшина Любомир, таинственным шепотом сообщая, что графиня сегодня легла спать пораньше и почему бы в таком случае двум доблестным воинам немножко не пошалить? Припоминается еще, что мы не только пили, но и пели… Громко и каждый свое. К счастью, достаточно невнятно, а то вряд ли я и в таком состоянии синхронно переводил тексты любимых песен. А незнакомую напевную речь, чего доброго, могли посчитать заклинанием.
    Потом я отошел в сторонку, по естественной нужде – и набрел на знакомый костер.
    «Мой костер в тумане светит, искры гаснут над водой, нас с тобой никто не встретит…»
    Рядом с огнем трое парней и одна девушка о чем-то оживленно спорили. Хотел подойти ближе, но то ли ноги не слушались, то ли не прошел фейс-контроль в связи с повышенным содержанием этилового спирта в крови. Попытался привлечь их внимание активной жестикуляцией, но это из тьмы хорошо видно, что происходит на свету, а не наоборот. А еще чуть погодя туману надоело мое размахивание руками, и он совершенно бесцеремонно спровадил меня вон…
    Оказавшись в собственной комнате, я увидел там высокого старика столь мощного телосложения, что о его преклонном возрасте можно было догадаться только по густой седине, убелившей не только волосы незнакомца, но также его усы, бороду и густые, кустистые брови.
    – Наконец-то она попала в руки тому, кто сумеет по достоинству оценить все изложенное мною здесь, а также воспользоваться накопленным опытом и знаниями, – произнес он густым архидьяконовским басом, любовно поглаживая ладонью переплет найденной инкунабулы. – Береги ее, Игорь. Тебе еще очень многому научиться надо, прежде чем шагнуть дальше…
    Я хотел спросить, кто он таков и что ему нужно, но невидимые мягкие руки настойчиво повлекли меня назад, и я свалился навзничь на лежанку, успев еще удивиться, откуда в комнате столько много красных маков…
* * *
    – Это начинает становиться плохой традицией, – недовольно проворчал смутно знакомый голос. – Когда не появлюсь, ты в обнимку с бодуном валяешься. Эдак я, чего доброго, разорюсь на бесплатных поставках пива… Нашел себе мать Терезию… Эй! Игорь! Хорош дрыхнуть! Я, между прочим, с тобой разговариваю… Несусь, понимаешь, через пол-Вселенной, чтоб «доброе утро» человеку сказать, а он даже глаза открыть не соизволит. Ведь не спишь уже. Совсем распустился… Нет чтоб, как и положено порядочному миссионеру, отсталый мир к просвещению и развитию тянуть, он сам тянется – к девицам да хмельному. Считаю до трех, а потом уйду. По-английски… Вместе с пивом.
    Угроза подействовала.
    Сделав титаническое усилие, я разлепил глаза и уставился в потолок. Что-то я и в самом деле стал злоупотреблять алкоголем. Всего вторую неделю как здесь, а опять нажрался в люлю. Хотя если к этим неделям прибавить полгода вынужденной абстиненции, то картина становится не такой и ужасной. Обретя консенсус с совестью, я требовательно протянул руку и цепко сжал ткнувшуюся в ладонь бутылку. Последнее усилие, и живительная влага, пенясь и шипя, полилась в мумифицированный организм, возвращая меня обществу…
    Кстати! Я скосил глаза вправо и обнаружил у себя на плече сладко посапывающую курносым носиком белокурую женскую головку. Мать честная – Калинка! Это ж когда я успел?… Опустив взгляд ниже, облегченно вздохнул – девушка спала полностью одетой. Хотя насколько такой поворот сюжета лучше, судить рано. Кто знает, какую оценку даст передовая общественность моей непредумышленной галантности. Как бы сгоряча в инвалиды не записали. Запаришься потом обратное доказывать…
    Видимо, уловив мою тревогу, пока еще невидимый собеседник рассудительно заметил:
    – Да не парься ты. Ничего особенного не произошло. Здешней морали, конечно, далеко еще до твоего прогрессивного времени, в котором минет не повод для знакомства, но и она вполне толерантна в вопросах секса. Особенно – после Моровицы. Заметь, Игорь, любое, даже самое пуританское сообщество всегда возвращалось к полигамии, когда оказывалось на грани вымирания. Природа умна, и когда стоит вопрос «быть или не быть», ханжество и прочие предрассудки отметаются в сторону, как пустые плевела от зерен… Лучше поведай мне, где ты этот манускрипт нашел?
    Пиво растворило, смыло сковывающие меня путы, и я, хоть и с некоторым трудом, смог повернуться на бок. В кресле у окна сидел мой давешний и нынешний спаситель с неизменной папиросой в зубах. Мужичонка держал на коленях найденную, вернее, подаренную мне инкунабулу и с видимым интересом переворачивал страницы.
    – Знакомая вещь?
    – Как тебе сказать. И да, и нет… Но в этом мире ее никоим образом не могло быть.
    – Заберешь? – спросил я скорее для порядку. Все равно этим Богам и полубогам мое мнение до лампады.
    – Следовало бы, конечно, но не имею таких полномочий, – вздохнул мужичонка. – Будем надеяться, что объем принесенной тобой пользы перевесит возможный ущерб от незапланированного вмешательства. Ну, а если уж слишком горячо станет, хранители позаботятся.
    – Хранители? – повторил я знакомое слово.
    – Ну, да… – кивнул тот. – А, я понял. Нет, не здешние ребятишки. Настоящие. Если увидишь – узнаешь, у них очень специфическая одежка. И коль уж разговор о хранителях зашел, то позволь узнать: ты в Оплот вообще собираешься? Не забывай, твою клятву не только Перун слышал. А зачем нарываться на неприятности, если можно и по-хорошему разойтись?
    – С кем ты разговариваешь, Игорь? – захлопала глазками Калинка, приподнимая голову.
    «Угу, прогресс в общении налицо: я уже не господин сотник, а просто Игорь. М-да, прав курилка, пора в Оплот, пока быт не засосал окончательно…»
    – Тебе послышалось. Спи… – ответил я, пытаясь изгнать из голоса раздраженность и придать ему подобающую случаю мягкость. Успев краем глаза заметить, как мой посетитель в мгновение ока сжался в огненный шарик и махнул в окно.
    – Всю ночь проспали, – проворковала девушка, переворачиваясь на спину и томно потягиваясь.
    Вообще-то, с учетом общего конфуза и для поддержания реноме, мысль была дельная, но осуществить ее мне не удалось под напором обстоятельств. В дверь настойчиво и требовательно постучали. Судя по звуку – сапогом. А минутой позже в комнату вошел Любомир. Бесцеремонный, как асфальтовый каток, но обаятельно сияющий дружеской улыбкой.
    – Доброе утро, Игорь! – И заметив девушку, прибавил: – Брысь, стрекоза. Не до тебя…
    Видимо, такое обращение было понятным и привычным для Калинки, потому как она без каких-либо возражений поднялась с лежанки и тихонько выскользнула за дверь. Любомир удивленно поднял бровь, увидев, что девушка одета, но промолчал. Вернее, заговорил о другом:
    – Мне рассказывали, что ты один покрошил там целый десяток разбойников…
    – Возможно. Я не считал…
    – Ну и правильно. Я к тому, что доспех бы тебе подобрать соответственно чину. А то ходишь в одной кольчуге, как оборванец какой.
    – Я и есть оборванец. Собираю с мира по нитке. Там сабельку, здесь кольчужку, тут лошадку…
    – Это ты брось, – не принял шутки Любомир. – Я ведь помню, чем тебе обязан. И никогда не позволю…
    – Любомир, прекрати, – остановил я излияния благодарности.
    – Ты прав, Игорь. Извини… Конечно же, слова ничего не значат. Но я пришел, чтоб отвести тебя в арсенал. Матушке нездоровится, так что позавтракать можем прямо там. Собственно, сомневаюсь, что кроме кувшина хорошего вина и легкой закуски тебя заинтересует еще что-то.
    Тут он был прав на все сто. При одной только мысли о еде меня начинало подташнивать. Но и перспектива оказаться в примерочной тоже не грела. С детства ненавижу ходить по магазинам. В армии с этим проще: сдал «ростовку», сходил на склад и получил. Угостил прапорщика – подобрали все самое лучшее, не лежалое… Тем более Арагорн вроде обещал помочь с доспехом. А пока кольчуга Мышаты вполне годится. Я уж и привыкать стал. Как к тельнику…
    – Господин виконт! – уважительно произнес какой-то слуга, просовывая голову в комнату. – Вас госпожа графиня зовет. И вас, господин сотник, тоже просили…
    – Арсенал временно отменяется, – посерьезнел Любомир. – Матушка зря звать не станет. Пойдем, Игорь? Как бы опять чего не приключилось.
* * *
    Похоже, Любомир оказался прав. Слуга проводил нас не в знакомый уже кабинет, а прямо в опочивальню графини. Хозяйка замка полусидела в кровати, опираясь на целую гору подушек, и бледностью лица могла поспорить с простынями. Тощий субъект в тускло-желтом балахоне стоял у ее изголовья и цепко держал графиню за запястье, что-то бормоча себе под нос. Похоже, измерял пульс. И, судя по озабоченности в его взгляде и излишней суетливости, Звенислава расхворалась не на шутку.
    – Что-то я плохо себя чувствую… – едва слышно проговорила Звенислава. – Подойдите ближе. Лобан, оставь нас.
    – Но, госпожа графиня…
    – Я же не навсегда тебя выгоняю, – повысила голос Звенислава. – Выйди.
    Лекарь недовольно посмотрел на меня и Любомира и побрел к двери, проворчав неодобрительно:
    – Только недолго, господин виконт. А то я не смогу поручиться за жизнь графини…
    – Что происходит? – цапнул его за отворот балахона Любомир. – Что с матушкой?
    – Я пока еще не разобрался, – пожал плечами тот. – Сами ж мешаете. Возможно, проклятие или обычное отравление… Кризис еще не наступил, но может вот-вот начаться. Идите же, разговаривайте. Только поторопитесь. Когда придет время, мне лучше быть рядом…
    Проводив лекаря взглядом, графиня поманила нас ближе.
    – Совсем худо мне стало… Вчера только небольшое недомогание чувствовала, а сегодня уже не смогла подняться. Любомир, прикажи снарядить отряд за сестрой. Возможно, это всего лишь страхи, но мне не хотелось бы помереть, не повидав перед смертью Весняну. Слишком много важных и тайных вещей мне необходимо рассказать виконтессе. Таких, что не хотелось бы доверять бумаге…
    – Хорошо, матушка, – кивнул тот. – Эх, не вовремя я ногу повредил. Сам бы за ней съездил. А может, все не так страшно? Подождем, что лекарь скажет? А там и Ставр вернется.
    – Ставр прислал голубя с вестью. Сказывает: Владивой бежал в Степь, а он хочет остаться в Дуброве, помочь Анжелине в делах. Девочке трудно одной… Даже если ему тоже голубя отправить, раньше чем за сутки он не успеет вернуться. Нет, сын, я не могу рисковать. Мы попросим Игоря сопроводить Весняну.
    Не скажу, чтоб такое решение стало для меня большой неожиданностью. За чем-то же звали? Да и от предыдущего не слишком отличалось.
    – Тебе ведь все равно к Мастеру надо, – продолжила объяснять мне свою и мою выгоду Звенислава, растолковав мое молчание как сомнение. – Заодно и поручение мое исполнишь. Тебе с десятком ратников проще в Оплот добраться. Мало ли что. Неспокойно нынче в Зелен-Логе. Разное случается. И лешие шалят, и мертвяки все чаще со степи наведываются. А мне спокойнее. Наши ратники хоть и верные, храбрые воины, а все ж народ темный, суеверный…
    – Да я согласен, – поспешил я успокоить разволновавшуюся женщину. Хотя, если честно, так и не понял, почему, к примеру, тот же Гладила или Бренко не могут передать письмо Мастеру. Но мало ли что предписывает тот же этикет. Помнится, в нашем Средневековье был случай, какой-то король умер от ожогов в комнате, полной слуг и придворных, только из-за того, что ему слишком близко подсунули жаровню. По правилам король не мог сам отодвинуться, а исполняющего обязанности смотрителя жаровни рядом не оказалось. – Вот только ни Мастер, ни Весняна меня прежде и в глаза не видели. Поверят ли одному только письму? Сами говорите: мало что могло приключиться с настоящим посланником?
    – Я подумала над этим, – графиня с усилием стащила со среднего пальца большой перстень-печать.
    Увидав это, Любомир не сдержал изумленного возгласа.
    – Покажешь кольцо Мастеру Остромыслу, и он не станет чинить препятствий. Когда речь идет о жизни и смерти, любые указы теряют силу. Перстень потом отдашь Весняне. Виконтесса знает, что это значит, и тоже не станет мешкать… Надеюсь, что я еще дождусь вас.
    – Хорошо, – я изобразил поклон. – Обещаю сделать все, что в моих силах.
    – Тогда ступайте, – графиня устало откинулась на подушки. – Не теряйте времени… Любомир, проследи, чтоб отряд снарядили, как должно. Путь-то не близкий… И лекаря позовите…
    – Не волнуйтесь, матушка, – Любомир заботливо вытер графине вспотевший лоб и поцеловал ее в щеку. – Все сделаю… Эй, Лобан! Где ты там! Графиня ждет!

Глава 16

    Синие комнаты для гостей получили свое название благодаря окрашенным в небесный цвет дверям. Апартаменты состояли из прихожей, кабинета и спальни. В прихожей, около теплой печи можно было просушить обувь, на прибитых к стенам рогах молодых оленей удобно развесить верхнюю одежду. Можно также помыться с дороги в удобной, десятиведерной бадье. В уютном кабинете находился большой письменный стол со всеми необходимыми принадлежностями, удобное кресло и камин. А в спальне стояла широкая, мягкая кровать, застеленная шелковым покрывалом привычного светло-синего цвета. А дощатый пол перед ней укрывал толстый ковер, сшитый из медвежьих шкур.
    Ищущий истину тяжело опустился в кресло и закрыл глаза. Говоря, что крайне устал, он не кривил душой. Трехдневная торопливая скачка так вымотала Вышемира, что не оставалось сил даже на мысли.
    Поговаривают, что человек появляется на свет сразу целостной личностью, а весь последующий процесс воспитания и обучения лишь притупляет унаследованные от родителей качества. Но если это утверждение истинно, то почему так не похожи родные по крови и выросшие под одной кровлей?
    Вышемир отличался от своих братьев с раннего детства. Слишком болезненный для обычных мальчишеских забав, он рано выучился читать и большую часть времени проводил среди книг. В то время, когда Ставр и Любомир усердно наращивали мышцы, учились владеть оружием и приобретали иной, не менее важный для будущих воинов, жизненный опыт, он жадно впитывал знания и мудрость, заботливо изложенные предшествующими поколениями на рукописных страницах. И если старший и младший братья, посчитав себя оскорбленными, тут же, без раздумий, давали обидчику в ухо, то средний Вепрь никогда не проявлял открытой агрессии. Но чуть погодя с тем, кто имел неосторожность его задеть, всегда случалась какая-то неприятность. И со временем все усвоили простое правило – этого улыбчивого ягненка лучше не трогать.
    Худющий, будто сложенный из одних палок, подросток превосходил своих братьев только в искусстве верховой езды. Легкий и цепкий, он обгонял в скачках даже взрослых наездников. Будущий хранитель уже тогда сделал важный вывод, определивший всю дальнейшую жизнь, – победить других и стать первым можно лишь там, где твои личные качества превосходят соперника изначально. А значит, никогда не стоит вступать в схватку на чужом поле и уж тем более играть по чужим правилам. Лучник – сильнее мечника, пока тот не подберется к нему вплотную. Воин одолеет мудреца, схватившегося за меч. Но если мудрец воспользуется не примитивным железом, а умом и сумеет столкнуть двух бойцов между собой, то как минимум на одного врага у него станет меньше.
    Умышленно демонстрируя свою полную неспособность к ратному делу, Вышемир подтолкнул отца к принятию нужного решения – и среднего отпрыска рода Зеленых Вепрей отправили на обучение в Оплот. Где тот с полным прилежанием стал ковать к борьбе за место под солнцем собственное оружие.
    Именно в Оплоте он окончательно понял вторую истину – лучше всего тем, кто находится на вершине власти. Самый смышленый и талантливый последователь должен беспрекословно подчиниться любому приказу, полученному от хранителя рангом выше. Самый блестящий мечник или виртуозный лучник может быть наказан за проступок десятником, уступающим и силой, и умением, но выслужившим себе должность. Поэтому Вышемир постановил себе: любой ценой достичь вершины общественной лестницы. Даже если для этого придется столкнуть с нее любого, кто находится выше. И неважно, по которой из двух лестниц подниматься: истинно дворянской или в иерархии Оплота.
    Для начала Вышемир составил список всех, кто может помешать в достижении заветной цели, и тех, с кем ему временно по пути. Во главе первого листа стояли имена сестры Весняны, наследницы венца графства Зеленец, и старшего брата Ставра, занимающего пост управителя при вдовствующей матери. Потом – вписал туда всю королевскую семью: от тетушки Беляны, короля Ладислава до пятилетней наследницы престола, Божены. А также Мастера-хранителя Остромысла. На втором листе, из союзников, Вышемир занес только королевского астролога, мудреца Ксандора.
    Вышемир еще не ведал, как разыграет свою партию, но точно знал, что раньше или позже все фигуры займут нужные клетки, и тогда он сделает свой ход к победе.
    И вот судьба преподнесла ему неожиданный подарок. Какой теперь смысл в физическом устранении врагов или соперников? Значительно умнее использовать их в собственных целях. Но, прежде чем приступать к серьезным делам, нужно было лично убедиться, так ли эффективно действие пыльцы сирени, как поведал Ксандор? Может, Жирослав стал жертвой силы внушения астролога, а у него самого ничего не получится. Рисковать нельзя… И потому попросил Ксандора прислать ему именно ту служанку. А то, что она чужая невеста, только подтвердит результат. Отличный способ и испытание провести, и развлечься чуток.
    Двери в апартаменты тихо заскрипели, и в прихожей кто-то загремел ведрами.
    – Кто там? – проворчал сердито Вышемир.
    – Это я, господин хранитель. Забава… – отозвался приятный девичий голос. – Принесла вам воду для мытья и бегу на кухню за ужином.
    Она протарахтела все так быстро, что, прежде чем Вышемир открыл рот, чтобы позвать девушку к себе в комнату, двери уже закрылись за служанкой.
    Ищущий истину улыбнулся и вновь закрыл глаза. Он никуда не спешил, зная, что его суетливая добыча рано или поздно сама войдет в силки. И тогда он уже не промедлит. А заранее зачем суетиться?
* * *
    На постоялом дворе звуки бубна и хриплой скрипки пропадали в раскатистом смехе и пьяных выкриках. По просторной зале бесцельно слонялись или толпились за столами подвыпившие горожане и удачно распродавшие свой товар жители ближних сел. Мужчины хлестали дешевое прошлогоднее вино и в меру разбавленное пиво, вымахивали кружками и пытались одарить знаками внимания служанок, ловко и привычно успевающих уклоняться от их рук. Та же из девушек, которой не удавалось ускользнуть, заученно вскрикивала, потом давала посадить себя на колени, а едва посетитель терял бдительность, выскальзывала из пьяных объятий и продолжала работу. За притворными улыбками девушки прятали брезгливость и усталость, но хозяин платил хорошо, а от лишнего шлепка или поцелуя еще никто не умер. Здание корчмы вздрагивало от возгласов, а стойкая вонь перегара смешивалась с запахом давно не