Скачать fb2
Записки Клуба Лазаря

Записки Клуба Лазаря

Аннотация

    1857 год. Снова и снова полиция находит в Темзе обезображенные трупы лондонских «жриц любви».
    Все жертвы — не просто убиты, но и жестоко изувечены.
    Полиция — в растерянности.
    И тогда к расследованию подключают блестящего молодого доктора Филиппса — члена элитарного общества английских ученых, закрытого Клуба Лазаря. Клуба, в котором собираются величайшие гении эпохи — Чарльз Дарвин, Чарльз Бэббидж, Изамбард Кингдом Брунел.
    Их цель — изменить мир при помощи науки.
    Но умеют ли эти люди еще и раскрывать преступления?
    Поможет ли их интеллект в поисках убийцы?


Тони Поллард «Записки Клуба Лазаря»

Благодарность

    Я безмерно благодарен душеприказчикам доктора Джорджа Филиппса за то, что они разрешили использовать его дневник в качестве сюжета для моего романа. Я также благодарен сотрудникам архива И.К. Брюнеля в Университете Бристоля, они очень помогли мне во время моих визитов в книгохранилище. Большое спасибо Марии Хеффернан из Института де Такари в Асунсьоне, Парагвай, с чьей помощью я смог получить доступ к недавно обнаруженным протоколам заседаний Клуба Лазаря. Некоторые несоответствия в датах оригинальных протоколов были исправлены со времени первой публикации книги под заголовком «Протоколы Клуба Лазаря». Все последующие ошибки или вольности в интерпретации фактов — на совести автора.

Пролог

    Лодочник присвистнул и налег на весла; его маленькое суденышко медленно продвигалось вниз по Лаймхаус-Рич. Он начал плавание в устье Лаймхаус и теперь направлялся к Гринвичу, находившемуся против южной оконечности Собачьего острова. Это была его территория, простиравшаяся почти на три мили в длину. Каждый лодочник на Темзе имел свой участок, но это была его вотчина. За годы работы здесь он изучил каждый водоворот, каждое течение, каждую мель и относился к данному месту как к родному дому.
    Выпустив весла из рук, он надвинул на лоб козырек фуражки, чтобы защититься от проливного дождя, который сразу превратил бурую поверхность воды в пластину кованой меди. У ног лодочника валялся всякий хлам: деревяшки, обрезки веревок, пробковые кранцы, бутылки, мокрая одежда и даже маленький стульчик. Его совершенно не интересовало, кто был некогда хозяином этих вещей, — теперь они принадлежали ему. Пристав нанял его вылавливать из воды мусор, мешавший проходу судов, и любой предмет, который лодочник вытаскивал из реки в пределах своего участка, становился его законной добычей, как только он поднимал находку на борт лодки. Он действовал согласно закону: достаточно было взглянуть на его щегольскую синюю униформу, чтобы отпали всяческие сомнения.
    Лодочник выплыл на рассвете и преодолел уже больше половины пути — боль в руках и ломота в спине постоянно напоминали ему об этом. Пока что день не предвещал ничего необычного, однако он радовался, что удалось выловить стульчик. Жена сможет поставить его у камина. Лодка медленно повернула к восточной стороне канала, движение здесь было не таким оживленным, но именно сюда течением относило большую часть мусора. После отлива принесенные водой дары оказывались на берегу, где становились легкой добычей рабочих, занимавшихся очисткой водостоков по обе стороны реки. Но сейчас, во время прилива, лодочнику не о чем было беспокоиться.
    Стоявшие на якоре суда всегда служили ему добрую службу. Иногда их соединяли друг с другом по три или даже по четыре в ряд. Эта флотилия становилась прекрасной ловушкой для всего, что попадалось на их пути. Лодочнику оставалось лишь спокойно плыть вокруг них, подбирая разные предметы, которые бились об их борта или свисали с веревок. Сейчас лодочник направлялся как раз в такое место — оно находилось на краю судоверфи, где строился огромный корабль Брюнеля. На верфи всегда было чем поживиться: помимо обычного плавучего мусора он подбирал там бревна, банки с краской и мотки веревок. Суда — ялик и две баржи — стояли на якоре всего в пятидесяти ярдах от верфи, и здесь можно было собрать хороший улов.
    Перебирая веслами, лодочник подплыл к стоявшим на якоре судам и багром с длинной ручкой стал вылавливать плававшие на поверхности предметы. Между стоявшей посередине баржей и яликом был зажат обломок лестницы. Лодочник решил, что он достаточно длинный и вполне может пригодиться в хозяйстве. После нескольких неудачных попыток ему удалось вытащить лестницу и положить рядом с другими трофеями.
    В этот момент он услышал странные звуки: шорох и царапанье, перебиваемые неприятным резким карканьем. Зацепившись багром за корму ближайшего судна, он подтянул свою лодку поближе к берегу. Тогда он и увидел их.
    Две омерзительные чайки взгромоздились на выступивший из воды предмет, который, казалось, был привязан к подветренному борту ближайшей к берегу баржи. Чайки дрались из-за добычи, слишком крупной, чтобы они могли унести ее в своих клювах. Лишь спустя несколько мгновений лодочник осознал, что птицы сидели на спине мертвеца. Его голова застряла между двумя лодками. Труп был бледным как призрак и совершенно голым. Хрупкое телосложение и длинные волосы, плававшие в воде подобно пучку черных водорослей, свидетельствовали о том, что утопленник был женщиной или, возможно, ребенком.
    И хотя лодочника передернуло от омерзения при виде обнаженного трупа и двух птиц, подравшихся из-за глаза, только что вырванного из глазницы, ему было не привыкать к мертвецам в реке. За время своей работы лодочник встречал немало утопленников. Большинство из них были самоубийцами, которые бросались в реку с мостов. Обычно течение тут же уносило их и выбрасывало на поверхность как раз в том месте, где начинался его участок. Он даже не представлял, сколько таких тел все еще оставалось под водой и всплывало уже в открытом море.
    Очистка реки от мертвецов, или, как их еще называли, «плавунов», тоже входила в его обязанности. На самом деле ему даже платили небольшую премию за каждого утопленника, которого он вылавливал и доставлял на сушу.
    Лодочник попытался втиснуть свою лодку как можно глубже в пространство между баржами, потом встал на ноги и багром отогнал птиц — пусть дерутся за падаль в каком-нибудь другом месте. Затем он уперся багром в борт баржи, так чтобы освободить тело. Утопленник перевернулся на спину. В этот момент лодочник почувствовал ужасающую вонь.
    От мерзкого трупного смрада его вывернуло наизнанку. По прошлому опыту он знал, как отвратителен запах разлагающегося человеческого тела, но это было худшее из всего, что ему доводилось пережить. Вероятно, мертвец долго пролежал под водой и основательно размок в мрачных недрах реки. Когда темнота в глазах прошла, лодочник с ужасом осознал, что была и другая причина столь ужасного запаха. В груди у трупа зияла огромная дыра. Две складки поврежденной плоти были разведены в стороны, как страницы книги, брошенной нерадивым читателем. Зажав багор под мышкой, лодочник стал подтягивать к себе кровавое месиво, время от времени отворачиваясь, чтобы перевести дух. Но что могло нанести такую рану?
    Взяв со дна лодки какую-то тряпку, он намотал ее на руку и стал втаскивать тело на борт, но затем передумал и снова отпустил в воду. Нет, ни в коем случае нельзя грузить его в лодку. Вместо этого он взял обрывок веревки, обмотал ее вокруг запястья утопленника, а другой конец привязал к корме.
    Вероятно, тело повредило гребным колесом парохода или одним из этих новомодных винтов? Они могут превратить человека в фарш. По реке иногда невозможно было проплыть из-за пароходов, вечно снующих по Лондонскому пулу.
    Лодочник старался особенно не рассматривать утопленницу, но теперь, когда она оказалась совсем близко, не удержался и взглянул на нее. Лицо трупа было повреждено несильно, и сомнений в том, что это женщина, не оставалось. К тому же он окончательно убедился, что она вовсе не стала жертвой несчастного случая. Ее грудь была аккуратно рассечена по всей длине. Лодочнику и раньше приходилось видеть жертв убийств, но с подобным он никогда не сталкивался.
    Присмотревшись, лодочник заметил, что в груди покойной пряталось нечто блестящее. Что бы это ни было, но существо вдруг зашевелилось и выбросило в воздух струю воды. Затем тварь развернула свое черное тело и выпрыгнула прямо на лодочника. Он заорал и отпрянул, свалившись на дно лодки. Рядом с ним приземлилось омерзительное создание, напоминавшее черного угря. Придя в себя, лодочник попытался схватить чудовище, но оно выскользнуло у него из рук и спряталось среди разбросанных по дну лодки вещей. В конце концов лодочнику удалось поймать угря, он завернул его в старую рубашку и отшвырнул как можно дальше от лодки. Через мгновение рубашка исчезла под водой, утащив за собой угря. Без сомнения, он стал самой модно одетой рыбой в реке.
    Лодочник снова сосредоточил внимание на трупе, проверил, насколько хорошо он привязан к лодке, затем не удержался и в последний раз взглянул на тело. В этот момент он понял, как угорь смог забраться в грудь несчастной женщины. Ее внутренние органы: сердце, легкие и все остальное — были удалены. Их не мог съесть угорь. Лодочник почувствовал, как его снова охватил приступ дурноты.
    Взяв себя в руки, он сел, оттолкнул лодку и вставил весла в уключины. И хотя верфь была неподалеку, лодочник решил, что будет лучше, если он привезет свою страшную находку к менее оживленному участку берега, поэтому поплыл вниз по реке, таща тело за лодкой. Поскольку лодочник сидел лицом к корме, ему приходилось смотреть на бледное тело женщины, которое то погружалось в воду, то поднималось на поверхность. Иногда ее свободная рука сгибалась так, словно она пыталась плыть или схватиться за борт лодки.
    Он сильнее налег на весла.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Над трупом поработали так основательно, что от него остался лишь искореженный остов, и было ясно, что он выдержит в лучшем случае еще одно вскрытие. Все внутренние органы за исключением мозга, который я удалил еще вчера, были помещены в ведра, стоявшие на посыпанном опилками полу. В одном лежали сердце, печень, почки и легкие, в другом — свернутые кольцом кишки, блестевшие, как только что выловленная из воды рыба.
    Уильям поставил передо мной таз с теплой водой и, пока я смывал кровь с рук, унес ведра. Шумные студенты, как всегда, быстро покинули аудиторию, и я был уверен, что остался в полном одиночестве. Каково же было мое удивление, когда я услышал скрип скамьи. Подняв глаза, я увидел человека, шедшего по темной галерее. Дойдя до конца, он спустился по лестнице и направился ко мне. Это был невысокий мужчина, сильно сутулившийся, словно его плечи не выдерживали тяжести большой головы.
    Мужчина приблизился, и проникавшие через световые люки лучи зимнего солнца осветили его. Лицо было круглым и бледным, глаза глубоко посаженными и усталыми. Щеки с бакенбардами скрывались под высоким воротником, и только хорошо очерченная линия губ, плотно сжимавших огрызок сигары, говорила о том, что некогда этот человек имел вполне приятную наружность. Его одежда была ладно скроенной, но мятой, и казалось, что с некоторых пор незнакомец совершенно перестал за собой следить. Он остановился около операционного стола и некоторое время всматривался в желтое лицо трупа. Он точно не был студентом-медиком, и все же что-то в его облике показалось мне знакомым.
    — Все там будем, — сказал я, насухо вытирая инструменты, прежде чем убрать.
    Незнакомец продолжал внимательно рассматривать вскрытый труп.
    — В могиле — возможно, но точно не здесь, — сказал он, даже не удосужившись вытащить изо рта сигару и оторвать взгляд от тела.
    — Скорее всего вы, сэр, будете избавлены от подобной участи. А этот несчастный поступил сюда из работного дома, но мог с таким же успехом попасть на операционный стол и из тюрьмы.
    Он смерил меня долгим взглядом и лишь после этого вытащил сигару.
    — Значит, его не вытащили из могилы? Я думал, именно так вы добываете тела.
    Его слова вызвали у меня улыбку.
    — Вы начитались бульварных романов, мой друг. Этот грязный промысел прекратился более двадцати лет назад, с принятием Анатомического акта. Теперь мы получаем тела на вполне законном основании из больниц или работных домов; обычно это люди, которых не на что хоронить. И боюсь, их не так уж и мало.
    Я снял медицинский халат и повесил на гвоздь, а затем попытался выяснить, кем же все-таки был мой визитер.
    — Не помню, чтобы встречал вас раньше. Вы ведь не мой студент, не так ли?
    Сигара больше не дымила — теперь он искал взглядом место, куда можно выбросить окурок. На мгновение я испугался, что он решит кинуть ее в выпотрошенный труп, но, к моему облегчению, незнакомец убрал окурок в карман сюртука.
    — О нет, — отозвался он, снова уставившись на труп. — Думаю, я уже староват, чтобы осваивать новую профессию. Я лишь недавно стал мастером в одном деле и думаю пока что остановиться, если вы не возражаете. — Он поднял глаза и протянул мне руку. — Доктор Филиппс, позвольте представиться. Меня зовут Брюнель.
    — Изамбард Кингдом Брюнель? — спросил я, понимая теперь, почему этот человек показался мне знакомым. Он стал знаменитым благодаря своим инженерным разработкам, и его фотографии часто печатались вместе со статьями о созданных им изобретениях.
    Его рукопожатие доказало, что за болезненной внешностью скрывалась недюжинная сила. Он снова посмотрел на труп.
    — Да, инженер.
    — Весь Лондон говорит о вашем корабле. Когда он будет спущен на воду?
    — Если вы не против, то сейчас мне не хотелось бы разговаривать на эту тему, — отрезал он. — Этот корабль стал проклятием моей жизни.
    Его резкий ответ ничуть не удивил меня. За весь 1857 год не проходило и недели, чтобы газеты не печатали очередные материалы о трудностях, связанных с постройкой корабля, а теперь, когда судно было почти готово, журналисты с удовольствием делали прогнозы, что Брюнелю никогда не удастся спустить корабль на воду. Кроме всего прочего, он был едва ли не самым большим из всех когда-либо существовавших кораблей.
    Нужно было сменить тему разговора.
    — Что привело вас сюда, в больницу Святого Фомы, сэр? Я не привык к тому, что мои лекции посещают столь заслуженные люди.
    Выражение лица Брюнеля немного смягчилось.
    — Извините за мою резкость, доктор. Последние месяцы выдались для меня особенно напряженными. Я пришел сюда, поскольку мне сказали, что вы один из лучших хирургов в Лондоне. Надеюсь, в моем визите нет ничего предосудительного?
    — Вы льстите мне, сэр. Нет, конечно. Я рад, что вы выделили время для посещения маленького представления, которое я здесь устроил.
    Казалось, он не слушает меня, поскольку труп снова завладел его вниманием, поэтому я позвал Уильяма, чтобы тот убрал отвлекающий предмет.
    — Я слишком много времени провожу среди машин, доктор, — признался Брюнель с легким сожалением в голосе. — Всю свою жизнь я посвятил механике. И, думаю, наступил момент узнать кое-что о механизме, которым является мое тело. Только молю Бога о том, чтобы меня не превратили в металлолом, как этого беднягу, когда мои котлы выйдут из строя.
    Послышался грохот — это Уильям задел столом на колесиках дверь. Я подумал, что он наверняка опять пил спирт из кладовой.
    — Осторожнее, Уильям! — крикнул я, не желая еще больше огорчать моего визитера неуважительным отношением к мертвецу. Хотя, по правде говоря, мне было абсолютно все равно. Мертвые они и есть мертвые. Им наплевать, закапываешь ты их в яму, режешь на части или сжигаешь. Правда, тела в больнице Святого Фомы ожидала не столь бессмысленная судьба. После того как труп изучался до последней косточки, Уильям собирал все, что от него осталось, относил в подвал и варил в большом котле, чтобы очистить кости от остатков плоти. Затем кости отдавали артикулятору, тот покупал их за небольшую плату, и Уильям всегда делил ее поровну со мной. Из костей собирали скелеты, которые покупали студенты в качестве анатомических образцов.
    Я отправился за пальто, а Брюнель в это время расстегнул ремешок, который был перекинут у него через плечо, и достал из-за спины кожаную сумку. Открыв застежку, он показал ее содержимое — с дюжину стоявших в ряд сигар. Наверное, это был самый большой портсигар, который я когда-либо видел. Брюнель был явно не из тех людей, которые предпочитают размениваться по мелочам. Он вытащил сигару, осторожно положил ее в рот, смочил слюной кончик, затем откусил его и сплюнул на пол. Когда он поднес спичку к свернутому табачному листу, от него поднялось облако дыма и распространился едкий аромат, который не смог перебить даже пропитавший воздух запах бальзамирующего спирта. Одной затяжки было достаточно, чтобы поднять Брюнелю настроение.
    — Это была ваша третья лекция, которую я посетил, доктор. Я нашел их очень увлекательными. Очень. Но кое-что меня удивило. Я обращаюсь к вам «доктор», поскольку слышал, что так называют вас остальные, но обычно вы, хирурги, выбираете другое обращение — «мистер».
    — Вы это удачно подметили, сэр. Существует довольно старая традиция называть хирурга мистером, а не доктором; она пришла из Средневековья — ведь первые хирурги были цирюльниками и использовали свои лезвия не только для того, чтобы брить бороды. Но кроме врачебной практики я еще получил степень доктора наук за мои исследования, поэтому люди обращаются ко мне по академическому званию. В любом случае моим пациентам, кажется, больше нравится, что их лечит доктор, а не какой-то там мистер.
    Брюнель улыбнулся.
    — Вы проводили исследования? Что ж, доктор, у меня возникло желание продолжить мои изыскания. Надеюсь, мы с вами еще сможем поговорить о вопросах анатомии.
    Подобная перспектива заинтриговала меня, но время было не самое подходящее.
    — Сэр, я бы с удовольствием продолжил беседу и поделился с вами всеми необходимыми для вас знаниями, но, боюсь, до конца дня буду занят в больнице.
    Брюнель вернулся к скамье, на которой сидел, и взял свой цилиндр. Он надел его на голову, став выше, наверное, на целый фут, после чего снова повернулся ко мне.
    — Не важно. Все равно сегодня мне нужно встретиться на верфи с целой сворой проходимцев. Возможно, мне стоит как-нибудь заехать к вам в более удобное для нас обоих время?
    — Хорошо, — сказал я, быстро просовывая руку в рукав пальто, а затем протягивая ее для рукопожатия.
    Брюнель ушел, оставив за собой облако сигарного дыма. Оно повисло в воздухе и не развеялось даже через несколько минут, когда я уже покидал помещение.

    Есть что-то волнующее в моменте, когда делаешь первый надрез на свежем трупе, рассекаешь кожу, сохранявшую до моего вторжения чудесный механизм, который представляет собой каждый человек. Но сегодня Уильям, похоже, решил испортить этот момент.
    — Возможно, это последний, сэр, — сказал он, мрачно рассматривая труп, только что уложенный на стол.
    — Что значит последний? Ты говоришь как торговец птицей, распродавший на Рождество весь товар.
    — В лучшем случае остался еще один или два. Сейчас повсюду тиф — отцы города приостановили все поставки, пока не пройдет эпидемия. Как всегда в подобных случаях, товар, то есть трупы, сжигают.
    Разумеется, я знал о вспышке болезни, но не думал, что из-за нее мы можем остаться без трупов. Больница не могла поставлять достаточное количество покойников для учебных целей. Как я объяснил Брюнелю, дефицит пополнялся за счет работных домов и тюрем, но эпидемия тифа или холеры в городе означала, что все трупы немедленно закапывались или сжигались на общих кострах.
    — Значит, будем надеяться, что эпидемия скоро закончится.
    Уильям посмотрел на меня с сомнением.
    — Моя сестра сказала, что хочет вернуться в деревню.
    — Я не могу винить ее, Уильям. Чего-то подобного следовало ожидать, особенно теперь, когда Темза превратилась в сточную канаву. Я слышал, что источником заражения стала тюрьма Ньюгейт, и это уже не в первый раз, — всем было известно, что заключенных содержали в ужасающих условиях, камеры были крошечными, любая инфекция распространялась со скоростью лесного пожара и довольно быстро покидала стены тюрьмы, заражая остальное население.
    — А главное, что виновных теперь днем с огнем не найдешь, — прокомментировал Уильям.
    — Мы должны быть особенно осмотрительными. Избегать малейших ссадин и царапин. Какая сейчас обстановка?
    — Ничего хорошего. Умерло уже человек двадцать или около того. Но пока что зараза не постучалась в наши двери.
    — Нет, Уильям, я не о тифе, а о трупах. Сколько у нас осталось?
    — Я не могу вам сейчас сказать. Нужно провести учет.
    Я посмотрел на часы.
    — Как говорится, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. У нас еще есть полчаса до прихода студентов. Пошли, спустимся в подвал.
    Уильям оберегал подвал подобно гоблину, стерегущему свой подземный мир, поэтому мое намерение сопровождать его в эти темные глубины вызвало у него недовольство.
    — Только будьте осторожны, — предупредил он меня. — Там душновато и пахнет неприятно.
    В комнате с низким сводчатым потолком и осклизлыми от влаги стенами почти не было освещения, лишь из вентиляционных отверстий наверху сюда пробивался слабый свет с улицы. Здесь были хорошо слышны шаги пешеходов по мостовой — они наверняка прибавили бы шаг, узнай о том, в каких целях использовалось помещение под ними.
    В углу на каменном полу стоял железный котел, помещенный в углубление заброшенного очага с дымоходом над ним. Именно здесь Уильям варил останки трупов, которые я вскрывал в анатомическом театре. Это помогало очистить кости от плоти. В центре комнаты находилась огромная деревянная бочка, ее доски были плотно стянуты огромными железными обручами. Около бочки стоял деревянный помост с небольшой лестницей. Уильям взял с полки на стене длинную палку с крюком на конце, поднялся на помост и стал водить палкой в черной жидкости внутри бочки.
    — Давай я сам, — сказал я, желая взять дело в свои руки. Но не успел я дотронуться до палки, как мне в нос ударил такой резкий, похожий на уксус запах бальзамирующего спирта, что я пошатнулся и у меня перехватило дыхание.
    — Вам лучше закрыть рот платком. Я же говорил, здесь неприятно пахнет; не хочу, чтобы вы упали.
    Я послушался его совета.
    — А на тебя это не действует?
    — Уже нет, сэр. Я хорошо проспиртован изнутри.
    Я засмеялся, но тут же снова закашлялся.
    — Осторожнее, сэр. Вы точно не хотите, чтобы я это сделал сам?
    Я покачал головой и опустил палку в жидкость, она свободно перемещалась от одного края бочки к другому. Я вытащил крюк и сделал несколько шагов вдоль помоста, после чего повторил попытку. На этот раз на пути у палки возникло препятствие. Крепко схватившись за рукоятку, я потащил крюк на себя. Сначала на поверхности появилась вытянутая рука, а затем и все тело. Это был мужчина средних лет, примерно того же возраста, что и Уильям. Его рот был широко открыт, словно он хотел выпить весь спирт, в котором плавал. Я подтянул труп к краю бочки, а затем отпустил его и позволил снова погрузиться в жидкость. Я сделал еще несколько шагов вперед и снова стал шарить палкой в бочке. Ничего.
    — Ты был прав, Уильям. Суп стал жидким, совсем жидким.

    Отражения наших лиц вытянулись, а затем расплющились на поверхностях больших стеклянных банок, стоявших на полках. Там в консерванте плавала целая анатомическая коллекция — части тел, ставшие экспонатами музея жизни, который был создан лишь благодаря смерти. Здесь хранились всевозможные органы, конечности и даже целые тела.
    Одни — здоровые, другие — пораженные различными болезнями, третьи — изуродованные. Плоть утратила свой цвет после консервации, и содержимое банок казалось странным и нереальным. Настоящий паноптикум уродов, совмещенный с комнатой смеха, — именно так выглядела моя лаборатория.
    Брюнель заглядывал в банки. Переходя от одной к другой, он с большим любопытством рассматривал каждую. Я взял одну из них и поставил ее на стол. Сердце закачалось в наполнявшей банку жидкости. Мы беседовали почти весь день, и, как выяснилось, интересы Брюнеля к человеческой анатомии были сосредоточены в основном именно вокруг этого органа. Когда сердце перестало раскачиваться, он положил палец на стекло. Сердце медленно перевернулось и замерло. Я начал рассказывать о его строении, поворачивая банку на столе и объясняя, как называется каждая часть органа и какие функции она выполняет.
    Однако вскоре меня перебил Уильям. Он только что вернулся из смотровой комнаты и сообщил, что выполнил все мои инструкции. Я велел ему принести нам объект и продолжил свой рассказ, объясняя функцию торчавших из сердца сосудов. Мой гость хотел задать вопрос, но в этот момент снова появился Уильям, таща деревянную доску, на которой лежало только что извлеченное сердце. Он положил доску на стол рядом с сосудом и вернулся к своей работе.
    Я пододвинул скальпелем сердце, извлеченное из нашего последнего трупа. Теперь я мог разъяснить детали, оставшиеся непонятными при изучении предыдущего, заключенного в сосуд экземпляра. Показав легочные вены, аорту и полую вену, я перевернул сердце и перешел к желудочкам и предсердиям. Брюнель задавал один вопрос за другим, его язвительные комментарии и замечания заставили меня освежить в памяти знания, которые я не использовал уже несколько лет, с тех пор как закончил работу над исследованием сердца. Это была хорошая разминка, она так мне понравилась, что я решил в ближайшее время разнообразить скучную лекцию о сердце и легких, которую обычно читал моим студентам. Но прежде, разумеется, я должен был достать новые трупы, что было не такой уж и простой задачей во время эпидемии тифа.
    Когда мы закончили обсуждение внешнего строения сердца, которое явно удовлетворило Брюнеля, я приступил к вскрытию. Скальпелем я сделал надрез вдоль всего сердца до верхней полой вены. Сначала мышца не поддавалась и упругая ткань растягивалась под лезвием, но затем скальпель с треском прорвался внутрь и начал свою работу, разделяя мышцы и прокладывая себе путь через внутреннюю стенку органа. Разрезав сердце, я раздвинул ткань, демонстрируя желудочки и предсердия в разрезе, а затем перевернул его и продолжал резать, придерживая половинки пальцами. Когда все было кончено, сердце развалилось на две почти равные части.
    Вскрыв сердце, мы стали изучать его отделы, стенки, вены и артерии, по которым текла кровь. Для пущей наглядности я вставил щетинку от щетки в одну из вен и показал моему слушателю, где она должна была бы выйти. Я объяснил ему, что правая сторона, с предсердием наверху и желудочком под ним, была венозной. Туда поступала темная кровь, лишившаяся необходимых для жизнедеятельности веществ. Кровь из верхней части тела попадала в сердце через верхнюю полую вену, а от нижних конечностей и желудка — через нижнюю. По венам кровь попадает в предсердие, а затем в желудочек, завершая тем самым круг кровообращения. Отсюда, продолжал я, кровь поступала через легочную артерию в легкие. После того как венозная кровь превращалась в артериальную, она возвращалась в левое предсердие по легочным венам, а затем попадала в левый желудочек. Покидая сердце через аорту, кровь снова поступала в тело человека через артерии.
    Казалось, Брюнель прекрасно понял, как работает система кровообращения. Его особенно заинтересовали трехстворчатый и митральный клапаны, а также работа стенок сердца. Он делал наброски в блокноте, яростно водя грифелем видавшего виды карандаша.
    Прекрасно понимая, что наша беседа затянулась, я многозначительно посмотрел на часы. Но Брюнель, судя по всему, плохо понимал намеки. Вопросы следовали один за другим, и мне наконец пришлось прерваться и настоять на том, чтобы мы завершили нашу встречу, поскольку я уже опаздывал на обход. Брюнель не стал возражать, но попросил разрешения задержаться и сделать кое-какие замеры. Я оставил его под наблюдением невидящих глаз, плававших в сосуде у двери. При жизни они были ярко-голубыми, но теперь стали тусклыми и серыми.
    В спешке переходя от одной койки к другой, я старался сосредоточиться на работе, но мои мысли постоянно возвращались к инженеру и тому, с какой легкостью он постигал знания, которые я всегда считал прерогативой моей профессии.
    Вернувшись в комнату с образцами поздно вечером, я обнаружил сердце на столе там, где его оставил, но было ясно, что Брюнель сделал на нем еще несколько надрезов. Рядом лежали нераскуренная сигара и записка, вырванная из его блокнота:
    Доктор Филиппс!
    Сегодня я получил много полезной информации. Спасибо за снисхождение к причудам инженера. Еще один инженер, по имени Леонардо да Винчи, однажды написал: «Чтобы описать сердце словами, понадобится целая книга». Благодаря Вашему красноречию я поверил, что это действительно так. Надеюсь на сотрудничество с Вами в будущем.
И.К. Брюнель.

ГЛАВА ВТОРАЯ

    Изучение стула пациента — не самое воодушевляющее занятие, особенно когда от работы тебя отвлекает знакомый голос управляющего больницей сэра Бенджамина Броди, который неожиданно возник у меня за спиной.
    — А, доктор Филиппс! — заявил он с радостью охотника, загнавшего дичь. — Думаю, нам стоит обсудить кое-какие вопросы у меня в кабинете.
    Стараясь не расплескать содержимое ночного горшка, я повернулся к стоявшему сзади меня худощавому седовласому мужчине.
    — Конечно, сэр Бенджамин. Когда вам будет удобно? — На этом следовало бы остановиться, но язык меня подвел: — Сегодня у меня не особенно загруженный день.
    — Так, дайте подумать, — зловещим тоном ответил сэр Бенджамин; этот старикашка никогда не упускал своего. — Приходите к четырем часам. — С этими словами он удалился на осмотр больных в сопровождении своего омерзительного ассистента Мумрилла.
    — Черт, — пробормотал я про себя, отдавая горшок сестре. Она заглянула в него и кивнула, восхищаясь моими наблюдательными способностями. Я ободряюще улыбнулся пациенту, который был немного смущен столь пристальным интересом.
    — Очень хорошо, — сказал я. — Вам не о чем беспокоиться.
    Закончив с обходом, я направился в свой кабинет, все еще сожалея об опрометчивом замечании по поводу того, что у меня было достаточно свободного времени. Сэр Бенджамин обожал видеть сотрудников, с головой погруженных в работу. Одному Богу известно, какие дополнительные обязанности он может на меня повесить.
    — Что вы здесь делаете? — спросил я немного раздраженно, увидев Брюнеля, сидевшего за моим столом и пролистывавшего истории болезней моих пациентов. Пусть он и был знаменитым инженером, но эта информация являлась строго конфиденциальной.
    — Наконец-то вы пришли, — радостно воскликнул он, откладывая в сторону бумаги, которые только что держал в руках. — Вижу, у вас здесь лежат очень больные люди.
    Я собрал бумаги и положил в ящик шкафа, стоявшего около стола.
    — Вы заметили табличку около входной двери? На ней написано «Больница».
    Брюнель остался совершенно равнодушен к моему колкому замечанию.
    — Берите пальто и шляпу, мы уходим, — сказал он.
    Я подумал, что этот человек не имел ничего общего с тем угрюмым типом, с которым познакомился в анатомическом театре пару недель назад. Его как будто подменили. Но, несмотря на весь энтузиазм Брюнеля, подобное предложение не могло даже обсуждаться.
    — Это невозможно, — твердо сказал я. — Я на работе. Сэр Бенджамин пустит мои кишки на подтяжки, если я уйду из больницы.
    Инженер склонил голову набок и посмотрел на меня как на идиота.
    — Неужели вам не хочется увидеть, как создается история?
    Я закрыл ящик.
    — Вы собираетесь спустить на воду корабль?
    — Да. А теперь пойдемте.
    Вопреки здравому смыслу я вышел за ним в коридор, надел пальто, но затем ненадолго вернулся, чтобы взять свою врачебную сумку.
    Перспектива стать свидетелем такого грандиозного события, как спуск на воду корабля, быстро перевесила чувство ответственности. Я вспомнил, в газетах писали, что корабль весил 22 тысячи тонн. Это будет самое тяжелое транспортное средство, которым сможет управлять человек — если, конечно, его вообще удастся сдвинуть с места. Согласно тем же газетам, даже не все инженеры верили в возможность этого события.
    Каким бы заманчивым ни казалось это предприятие, я не мог забыть про клятву Гиппократа и подвергать своих пациентов риску. Однако к этому времени я уже закончил утренний обход и остаток дня до вечернего дежурства собирался провести за утомительной бумажной работой. И все же я счел своим долгом предупредить о моем уходе и сообщил старшему врачу, что должен отлучиться по экстренному вызову, даже не представляя, насколько пророческим окажется этот наскоро выдуманный предлог.
    Немного успокоившись, я ушел вместе с Брюнелем, искренне надеясь, что сэр Бенджамин вряд ли заметит мое отсутствие.
    По дороге к пристани меня постепенно начало охватывать волнение, которое я в последний раз испытывал, когда прогуливал школу.
    Экипаж Брюнеля имел весьма необычный внешний вид, а внутри я обнаружил раскладной столик и кровать.
    — Когда я работал на строительстве Большой Западной железной дороги, он служил мне и рабочим кабинетом, и домом, — объяснил Брюнель.
    — Да, и этот рабочий кабинет передвигается на хорошей скорости, — сказал я, глядя на четверку грациозных лошадей.
    Мой комментарий стал своеобразным стимулом. Инженер посмотрел на часы.
    — Рабочие называли этот экипаж летающим катафалком, и, возможно, мы на самом деле едем сейчас на похороны прогресса, которого достигли. Сэмюэль, давай побыстрее! — крикнул он. — Я не хочу опаздывать на спуск собственного корабля.
    — Простите, сэр, но движение затруднено, — ответил кучер через маленький люк на крыше.
    Высунув голову из окна, я посмотрел вперед и увидел множество кебов, колясок и омнибусов — на дороге образовался затор, задерживавший наше передвижение. И чем ближе мы подъезжали к реке, тем труднее было проехать; наш экипаж теперь едва полз, постоянно останавливаясь, а потом двигаясь снова.
    Наконец терпение Брюнеля лопнуло.
    — Сэмюэль, мы пойдем пешком. Поезжай за нами, когда эта давка начнет рассасываться.
    Мы вышли на мостовую; по ней двигалась толпа пешеходов, поскольку дорога была забита транспортными средствами. Наконец Брюнель понял, что происходит.
    — Вы только посмотрите, Филиппс! Просто не могу поверить. Эти болваны из компании разболтали новость о спуске корабля. Вот идиоты — превратили все в цирк!
    Когда мы проходили в ворота судоверфи, Брюнель едва не взорвался, после того как человек с повязкой стюарда на рукаве потребовал у него билет.
    — Билет, билет! Я собираюсь спустить на воду этот корабль! Пропустите нас и, ради Бога, закройте ворота!
    Его слова явно подействовали на стюарда, и он жестом велел нам пройти. Однако я не заметил, чтобы ворота тут же закрылись за нами, а люди перестали проходить.
    — Кое-кто теперь точно останется без головы, Филиппс! — продолжал бушевать Брюнель.
    Люди были повсюду. Море цилиндров и женских шляпок волновалось у подножия платформы рядом с носом корабля. Народ толпился у двух огромных деревянных катушек, стоявших по обе стороны корабля. Эти гигантские бобины были обмотаны цепями, звенья которых были в два раза больше человеческой головы. Потеряв остатки терпения, Брюнель побежал вперед, как пес, преследующий крысу. Он кричал и размахивал руками, пытаясь отогнать зевак от корабля.
    Повсюду царил хаос, но лишь вселенская катастрофа смогла бы отвлечь меня от созерцания корабля, чей корпус возвышался над столпотворением подобно железной горе. Его нос величественно возносился к небу, а с кормы свисали лопасти гигантского винта, готового в любой момент заработать. Расстояние между носом и кормой корабля было внушительным, как плата за поездку в хорошем кебе. Пять труб возвышались над ровной линией палубы, на которой виднелись крошечные человеческие силуэты.
    Чудовище, которое Брюнель в хорошем расположении духа называл своим «большим ребенком», расположилось у берега реки. Его корпус поддерживали решетчатые платформы, стоявшие на мостке с рельсами, который под небольшим углом спускался с верфи в темную воду. Примерно посередине выкрашенного красной и белой краской корпуса корабля располагалась деревянная вышка, стоявшая как средневековое осадное сооружение у крепостной стены, внутри ее виднелась зигзагообразная лестница, поднимавшаяся от земли до палубы. Неподалеку виднелся железный остов одного из гребных колес корабля. Колесо было неподвижно, как прозябающая без дела ярмарочная карусель. Взволнованному гулу толпы вторила какофония медных духовых инструментов. Оркестру явно не хватало практики, и в производимых им звуках не было и намека на мелодию. В довершение всего многие из собравшихся, включая почти всех музыкантов, были пьяны.
    С помощью стюардов, ассистентов и небольшой армии сотрудников верфи Брюнелю наконец удалось отогнать толпу от корабля и спусковых механизмов. Инженер никак не мог успокоиться — я слышал, как он изливал накопившееся:
    — Вот идиоты! Что вы творите? Почему превратили все в балаган? Я же ясно заявил совету директоров — во время спуска необходима тишина, а вы у меня за спиной продаете билеты! Как люди услышат мои команды за криком пьяной, ревущей толпы! Даю слово, вы за это заплатите!
    Брюнель закончил свою тираду, и хорошо одетый мужчина удалился с совершенно пришибленным видом.
    К моему облегчению, гнев инженера утих, когда он снова увидел меня.
    — И что вы думаете о корабле? — спросил он, когда я подошел к нему.
    — Он прекрасен, мистер Брюнель. И такой огромный! Думаю, ни одна фотография не сможет этого передать. Мне кажется, я увидел бы его даже из окон моей больницы!
    — Кое-кто считает, что я попытался отлить в железе свою гордыню, но они забыли, что в Австралии нет угля. И я уже устал повторять, что если он доплывет туда и вернется домой без дополнительной заправки свежим углем, значит, корабль достаточно большой, чтобы взять на борт топливо, необходимое для столь длительного путешествия. — Он замолчал на мгновение и глубокомысленно затянулся сигарой. — А знаете, доктор Филиппс, иногда я думаю, что построил не что иное, как прекрасный бункер для угля.
    Ворота наконец закрылись, но это только подхлестнуло толпу. Мужчины и мальчишки забрались на них, чтобы удобнее было наблюдать за действом. Некоторые использовали в качестве зрительской трибуны ограду верфи. На нее залезло столько народу, что я испугался, как бы она не рухнула под их тяжестью. К нам подошел еще один человек, и я ожидал, что Брюнель опять начнет браниться. Но, к счастью, он не имел никакого отношения к компании, владевшей кораблем, — это был фотограф, который хотел сделать фотопортрет Брюнеля. Тот согласился, и фотограф подвел нас к ближайшей бобине. Теперь здесь не было людей, и она могла служить прекрасным фоном для фотографии.
    Не успел Брюнель добраться до своей цели, как его снова окликнули. Теперь это был взволнованного вида мужчина со стопкой бумаг в руках.
    — Мистер Брюнель, сэр, можно спросить, какое имя вы хотели бы выбрать для вашего корабля? Церемония начнется через полчаса.
    Брюнель на мгновение призадумался, а затем ответил:
    — Передайте, что я назвал его «Мальчик с пальчик».
    Сотрудник компании посмотрел на листок бумаги.
    — Но, мистер Брюнель, такого названия нет в списке.
    Брюнель издевательски рассмеялся.
    — И что с того?
    — Мне напомнить вам ранее утвержденные названия, сэр?
    — Нет, не утруждайтесь. Отнесите список вашему начальству и скажите, что мне все равно, как будет называться корабль.
    Фотокамера была установлена на шатком деревянном штативе и покрыта черной материей. Она выглядела совсем маленькой и хрупкой в сравнении с исполинской бобиной и прочими окружавшими ее атрибутами. Фотограф аккуратно подвел мистера Брюнеля к нужному месту, позади него оказалась массивная цепь, намотанная на бобину.
    — Идите сюда, мистер Филиппс, и насладитесь бессмертием!
    Поскольку я не должен был находиться здесь, мне меньше всего хотелось иметь подобное доказательство моего присутствия на церемонии. Поэтому, к радости фотографа, я отказался от предложения и встал позади камеры, чтобы посмотреть, как делается фотография. Несмотря на попытки фотографа придать своему объекту соответствующую событию позу, мистер Брюнель тут же расслабился, отвернулся от камеры, засунул руки в карманы брюк, а в уголке его рта повисла сигара. Мне стало интересно, возьмет ли фотограф в кадр его ноги ниже колена, поскольку штанины брюк и ботинки были забрызганы грязью после пробежки через толпу. В таком случае он создаст самый удачный портрет человека действия, который я только мог представить.
    — Стойте спокойно и, прошу вас, не двигайтесь, мистер Брюнель, — распорядился фотограф. Его голову и плечи накрывала черная материя. Сняв крышку с объектива, он начал считать. На счет «восемь» крышка была установлена на место, а фотограф выглянул из-под тряпки и поблагодарил инженера за сотрудничество. В ответ Брюнель попросил прислать фотографию ему в офис.
    Я посмотрел на часы. Было чуть больше часа дня.
    — Когда вы спустите корабль? — спросил я. — Мне нужно вернуться в больницу к четырем.
    — Не волнуйтесь, совсем скоро он уже поплывет, — заверил меня Брюнель, глядя на корабль, но крепко стиснутые челюсти выдавали мучившее его сомнение.
    Перспектива опоздать на встречу с сэром Бенджамином или, не дай Бог, вообще не явиться на нее, совсем не радовала меня, однако мною снова завладело любопытство.
    — А как это происходит?
    — Что? — рассеянно спросил Брюнель.
    — Спуск на воду?
    Он показал в сторону переплетенных деревянных брусьев, согнувшихся под весом корабля.
    — Гидравлический таран толкнет его, а затем паровая лебедка потащит корабль по рельсам с помощью цепей, закрепленных на пришвартованных к берегу баржах.
    — Почему вы спускаете корабль таким странным способом? Разве он не должен быть спущен на воду носом вперед?
    — Это все так, только его длина около семисот футов, а река в этом месте не намного шире. Я построил корабль, мистер Филиппс, а не мост. А это, — он подошел и стукнул ладонью по катушке, вокруг которой была намотана цепь, — контрольная бобина. Точно такая же есть у кормы. Они будут контролировать продвижение носа и кормы, когда корабль начнет спускаться по рельсам. Они также тормозят спусковые устройства. Цепи, прикрепленные к корпусу корабля, разматываются до тех пор, пока нам не понадобится его остановить. Потом мы нажмем на рычаг, — он указал на две длинные рукоятки, прикрепленные к основанию бобин, — подождем, пока другой конец корабля подровняется, а затем снова отпустим его.
    — Сдержки и противовесы, — заметил я.
    — Точно. И вы можете управлять процессом отсюда. — Он повернулся и указал на сомнительного вида трибуну у нас над головами. Она тянулась вдоль палубы и выглядела как недостроенный пешеходный мост. Трибуна находилась как раз посередине корабля — оттуда хорошо просматривались обе бобины и удобно было следить за положением носа и кормы. То есть удобно было ему, но не мне.
    — А что случится, если корма или нос спустится на воду первым? — спросил я, заинтригованный такой заботой о том, чтобы корабль был спущен параллельным курсом.
    — Если мы допустим, что нос или корма корабля начнет спускаться слишком быстро, — ответил он, используя собственную руку для наглядной демонстрации, — тогда корабль просто не доберется до воды. Баланс нарушится, и он застрянет. В таком случае будет большим чудом, если мы вообще сможем снова сдвинуть его с места. — Перспектива выглядела устрашающей, и я был восхищен способностью Брюнеля работать в столь экстремальной ситуации. — Но прежде чем мы начнем, нужно пройти эту дурацкую церемонию присвоения кораблю имени. Пойдемте!
    Мы поднялись на платформу рядом с носом корабля. Наверху Брюнель с недовольным видом поспешно обменялся рукопожатиями с собравшимися там мужчинами и поклонился дамам. Покончив с любезностями, он представил меня высокому полному джентльмену с рыжей шкиперской бородкой.
    — Доктор Филиппс, это мистер Джон Скотт Рассел, мой партнер по этому предприятию.
    — Он хотел сказать, что я построил корабль по его чертежам; я владелец верфи, — с важным видом пояснил крупный шотландец.
    — Вы сделали большое дело, мистер Рассел.
    — Будем на это надеяться, доктор, — сказал он, а затем повернулся к Брюнелю. — Надеюсь, все в порядке? — Инженер нахмурился. — Это, — сказал Рассел, указывая на толпу у ворот верфи, — не имеет ко мне никакого отношения. Вы же знаете финансовую политику компании — она никогда не откажется от возможности заработать лишнюю пару шиллингов.
    — Мы поговорим о шиллингах позже, мистер Рассел. А сейчас будем надеяться, что эти… эти люди не помешают нашей работе.
    Рассел кивнул и удалился с платформы.
    Ответственный стюард призвал нас к порядку и передал перевязанную лентой бутылку шампанского юной леди. Брюнель сказал, что это дочь одного из директоров компании. Наступило небольшое замешательство, прежде чем человек, в руках у которого был список с названиями, прошептал ей что-то на ухо. Она улыбнулась и без запинки проговорила: «Я нарекаю этот корабль „Левиафаном“, и пусть Бог благословит его на удачное плавание!» — С этими словами она бросила бутылку, которая перевернулась в воздухе и разбилась о металлическую обшивку корабля. Послышались аплодисменты, а шампанское растеклось по крашеному железу. Я повернулся к Брюнелю и тихо сказал ему:
    — Все-таки они не захотели назвать его «Мальчик с пальчик»?
    Он засмеялся, вспомнив о своем предложении, а затем сообщил, что собирается пойти на вышку, откуда будет руководить спуском корабля, и предложил мне поискать более безопасное место для наблюдения.
    Вместе со своими ассистентами Брюнель взобрался по ступенькам в осадную башню, а я поднялся на холм к воротам, где шумела взбудораженная толпа. Подойдя поближе, я заметил стюардов во главе с Расселом — они пробирались через толпу, призывая собравшихся к тишине.
    Вместе с еще несколькими привилегированными зрителями мне было разрешено находиться между толпой, которую теперь сдерживали протянутые вдоль верфи канаты, и кораблем. Выбрав для наблюдательного поста ржавую циркулярную пилу, прикрепленную к тележке на колесиках, я вскарабкался на нее, стараясь не пораниться об острые зубья, и сел, свесив ноги.
    Крошечная фигура Брюнеля появилась на помосте, он снял шляпу, чтобы ее не сдуло ветром, трепавшим флажки, которые он держал по одному в каждой руке. В правой у него был красный флаг, а в левой — зеленый. Я подумал, что они использовались примерно так же, как и палочка дирижера, чтобы посылать сигналы команде рабочих, которые собрались вокруг носовой и кормовой бобин. Остальные рабочие стояли у гидравлических таранов, расположенных вдоль всего корабля.
    Послышался крик. Это был Брюнель, в тот же момент он поднял над головой красный флажок. Крик повторился, на этот раз он раздавался откуда-то с верфи, затем последовал грохот упавших на землю цепей, когда сдерживавшие корабль оковы были сняты.
    «Левиафан» был освобожден, но все еще неподвижен. В воздух поднялись клубы дыма, когда паровая лебедка натянула цепи, тянувшиеся от барж, стоявших на якорях у берега. Корпус корабля застонал и задрожал, но, несмотря на работу тянувших его машин, которые, по словам Брюнеля, были самыми сильными механизмами своего времени, так и не сдвинулся с места. Но в тот момент, когда я уже начал думать, что с таким же успехом Брюнель мог попытаться сдвинуть с места гору, нос корабля вздрогнул и продвинулся на несколько футов вперед.
    Примерно в тот же момент корма начала опускаться вниз, и железные крепления спусковых платформ завизжали, когда они заскользили по рельсам. Земля задрожала, и я испугался, заметив, что лезвие пилы позади меня самопроизвольно повернулось. В отличие от носа корма не остановилась как вкопанная, а продолжала скользить вниз, набирая скорость, и, как мне показалось, скоро опустилась ниже уровня носа.
    Я тут же вспомнил, как Брюнель показывал мне на своей руке принцип спуска.
    Корма корабля опустилась значительно ниже, чем ожидалось на данном этапе работы, и, чтобы удержать ее, требовалось больше цепей, нежели те, что тянулись от бобины, которая начала бешено вращаться вокруг своей оси. Из-за трения в воздухе возникло облако дыма, и сквозь него я вместе с толпой в страхе наблюдал, как тормозные рычаги поднялись вверх, словно веретено у прялки. Рабочие, державшие рычаги, были подброшены в воздух. Их как будто подняло взрывной волной, и они полетели в разные стороны, беспомощно болтая руками и ногами. Женщины в толпе завизжали, многие мужчины тоже закричали, поддавшись общей панике. Брюнель отчаянно размахивал над головой обоими флажками, тут же были приняты все необходимые меры и включены тормозные механизмы. Корабль задрожал и замер. Мне показалось, что это случилось сразу же, как только начала крутиться бобина, словно сам корабль почувствовал, какой урон он причинил.
    Я соскочил с тележки и бросился к месту происшествия, потеряв по пути шляпу.
    — Расступитесь! Я врач! Дайте мне пройти! — крикнул я собравшимся людям, быстро переходя от одного упавшего рабочего к другому и стараясь определить, насколько серьезно они пострадали. Шестеро лежали на земле среди досок, как выброшенные на берег после кораблекрушения матросы. Трое были без сознания. Трое уже поднялись на ноги и пытались идти в полуобморочном состоянии, причем один из них держался за ногу, которая, вероятнее всего, была сломана. Моя врачебная сумка осталась в экипаже, и я надеялся, что в скором времени он все же доберется до верфи.
    Брюнель в окружении ассистентов появился на месте происшествия несколькими минутами позже меня, запыхавшись от бега по лестнице.
    Один из раненых рабочих находился в очень плохом состоянии. У него была разбита голова, кровь текла из носа и изо рта. Я опустился перед ним на корточки, прислушиваясь к его дыханию, которое было слабым и прерывистым. Я стал снимать пальто, чтобы закутать его, но он умер прежде, чем я успел сделать это. Мне осталось лишь закрыть ему глаза и положить на него сверху пальто.
    Брюнель стоял позади меня, его лицо посерело.
    — У него была сломана шея, — сказал я, переключая внимание на другого мужчину, лежавшего без сознания.
    — Вы не можете винить в этом компанию, — заревел Рассел, продираясь сквозь толпу. — Если бы мы использовали деревянные рельсы и железные муфты, как я предлагал, корабль не повело бы так в сторону. Но нет, вы не захотели. Вам нужно было одно железо. Вы всегда так действуете, не правда ли, Изамбард? Считаете, что железо решит любые проблемы. А теперь посмотрите, что получилось!
    Брюнель ничего не ответил. Он ничем не мог помочь пострадавшим, поэтому попросил тех из них, кто пытался ходить, сесть, после чего удалился.
    Следуя моим инструкциям, подчиненный Брюнеля — молодой человек, который добровольно вызвался помогать мне, — принес из экипажа мою сумку. Я попросил, чтобы принесли носилки, на которые следовало уложить раненых. Погибшего положили на лестницу, и двое рабочих унесли его как на носилках. Я попросил, чтобы мне вернули пальто и накрыли умершего старым одеялом. Прежде чем закрыть его, я в последний раз взглянул на бледное, запачканное кровью лицо. Пригнали две телеги, чтобы увезти раненых в ближайшую больницу на Майл-Энд. Когда все раненые были погружены, я попросил сопровождавших телеги мужчин сообщить в больнице, что они имеют дело с серьезными сотрясениями мозга, многочисленными переломами и угрозами внутреннего кровоизлияния, не говоря уж о многочисленных и глубоких ранениях. Печальный конвой тронулся с места и стал пробираться сквозь толпу.
    Вернувшись на место происшествия, я увидел Брюнеля у кормы корабля, которая оказалась теперь гораздо ближе к воде, чем нос. Он был один и, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Наконец он заметил мое присутствие и поблагодарил меня за помощь. Убедившись, что раненых увезли, Брюнель решил предпринять еще одну попытку спустить корабль. Я выразил свое удивление по поводу его намерения продолжить так скоро после случившегося. Но он не хотел откладывать это дело, ссылаясь на то, что пройдут недели, прежде чем наступит следующий весенний прилив.
    Раздав рабочим новые инструкции, он проверил оборудование и снова забрался на осадную башню. Толпа зевак заметно поредела — большинству уже хватило зрелищ на сегодняшний день. Я и сам был такого же мнения, но не исключал возможности, что инцидент может повториться, и чувствовал, что просто обязан остаться. Возвращаясь назад, я заметил свою шляпу, раздавленную чьей-то неуклюжей ногой. Затем я снова занял позицию около пилы.
    У хвостовой бобины собралась новая группа рабочих. На этот раз они держались на расстоянии от смертельно опасного устройства, готовые в случае надобности натянуть только что привязанные веревки. Однако в этих мерах предосторожности не было необходимости. Корабль не сдвинулся ни на дюйм, и все попытки вскоре были прекращены. Впоследствии я узнал от Брюнеля, что на шестеренке одной из паровых лебедок содрало зубцы, и дальнейший процесс был просто невозможен.
    Когда я снова посмотрел на часы, было почти четыре. Я опоздал на встречу с сэром Бенджамином, но утешал себя мыслью, что если бы не оказался на верфи, то, возможно, число погибших не ограничилось бы одним человеком. Упреки со стороны начальника казались малой платой за это.
    Брюнель выглядел совершенно удрученным, когда мы вместе возвращались в город в его экипаже. Долгое время мы сидели молча, но наконец он сказал:
    — Четыре фута.
    Я так сосредоточился на безуспешных попытках вернуть моей шляпе былую форму, что не сразу понял, о чем он говорил.
    — Извините?
    — Четыре фута, — повторил он. — Мы смогли сдвинуть его только на четыре фута.
    — И всего? Я думал, там было гораздо больше.
    Последовала долгая пауза, пока он молча смотрел в окно.
    — Четыре фута за одного убитого и восьмерых раненых.
    — Это всего лишь трагическая случайность, — заметил я так, словно хотел сказать что-то значимое.
    — Ничего страшного, — сказал он. — Осталось всего триста двадцать шесть футов, и он достигнет воды.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    Когда на следующее утро я вошел в больницу, подол моего пальто был все еще испачкан кровью погибшего рабочего. И хотя меня немного утешала мысль о том, что я оказал людям помощь после случившейся трагедии, страшные события на судоверфи сильно испортили настроение. Я уже привык к смертям и страданиям и, можно сказать, немало повидал их на своем веку, но за стенами больницы эти ужасные близнецы всегда казались мне дикими, непредсказуемыми и совершенно неуправляемыми. И, разумеется, мысль о том, что я пропустил встречу с сэром Бенджамином, который теперь наверняка жаждал моей крови, тоже не прибавляла мне бодрости духа.
    Но нет смысла скрываться от неизбежного, поэтому я решил немедленно переговорить с сэром Бенджамином. Я не собирался прятаться в больнице и лишь надеялся, что он не узнал о моей временной отлучке — в конце концов, у него было много своих дел.
    Я уже собирался выйти из кабинета, когда появился Уильям с продолговатым свертком в руках.
    — Только что доставили, — заявил он, наполняя комнату запахом перегара. Положив сверток на стол передо мной и отойдя немного назад, он стал наблюдать, как я разрезаю веревку и снимаю крышку с коробки. Под смятой бумагой лежал новенький цилиндр великолепного качества. Начищенный войлок блестел, когда я вытащил его из коробки. В записке, торчавшей из-за шелковой ленты, было написано:
    Чтобы заменить потерю, которую Вы понесли, оказывая нам неоценимую помощь.
    Надеюсь, он Вам подойдет.
Ваш И.К. Брюнель.
    Я взял цилиндр за края и осторожно надел на голову. Как раз мой размер, он сидел идеально, наполовину прикрывая уши.
    — Отлично, — сказал Уильям. — Человеку нужна шляпа.
    Мне понравился прекрасный подарок Брюнеля, и я счел своим долгом послать ему письмо с благодарностью, но сначала нужно было переговорить с сэром Бенджамином. Я постучал в его кабинет, но никто не отозвался. Тогда я прошел по коридору, заглянул в приемную и спросил его ассистента, где сейчас заведующий больницей. Даже сэр Бенджамин был не самого высокого мнения о Мумрилле — неприятном скользком типе, который скорее заставил бы пациента страдать, чем перенес хотя бы фартинг из графы дохода в графу расхода в своей учетной книге.
    Мумрилл бросил на меня косой взгляд из-за своего стола, очки сползли на самый кончик его тонкого острого носа.
    — Сэр Бенджамин показывает больницу важным посетителям. Он разослал записки всему старшему персоналу больницы. Разве вы не получили? — Затем он добавил с едва заметным сарказмом: — Ну конечно же, вы не получали. Сэр Бенджамин так расстроился, когда вы не пришли на встречу. — Это была всего лишь прелюдия к известию, которое мне меньше всего хотелось услышать. — Он был, мягко говоря, возмущен, когда узнал, что вы покинули больницу.
    — Да, я не смог прийти. Я был вынужден отлучиться по срочному вызову. — Я попытался придумать объяснение, но слова застряли у меня в глотке. Мне совершенно не хотелось оправдываться перед ним, однако другого выхода не было. Я сказал, что хотел бы увидеться с сэром Бенджамином позже и извиниться, что причинил ему такие неудобства. Уходя, я услышал, как Мумрилл прокукарекал:
    — Уверен, сэр Бенджамин будет рад увидеться с вами.

    Позже мы вместе с Уильямом пытались усовершенствовать операционный стол. Он был очень древним и представлял собой деревянную скамью вроде тех, что наверняка можно было встретить в мастерской Брюнеля. Его грубая шероховатая поверхность покрылась налетом после многолетнего использования, и хотя Уильям чистил его после каждой операции, стол почернел от крови и плевральной жидкости пациентов. Пока мы работали, я поймал себя на мысли, что Уильям чем-то напоминал мне этот стол. Паутинка сосудов покрывала его щеки, как потрескавшаяся глазурь на старой вазе, — верный признак злоупотребления спиртным; портрет потрепанного жизнью человека завершали серые зубы и желтые спутанные волосы.
    К тому же Уильям был не самым лучшим санитаром, но при данных обстоятельствах меня больше волновало состояние моего стола. Я уже несколько раз просил заменить его, но сэр Бенджамин постоянно отказывал мне в этом, предварительно посоветовавшись с Мумриллом и его чертовым гроссбухом. Я бы особенно и не возражал, если бы стол использовался исключительно для вскрытия покойников, но намного чаще на нем приходилось оперировать живых пациентов. Труп хорош для изучения основ анатомии, однако когда речь заходит о приобретении хирургической практики, студенты должны стать свидетелями настоящих операций.
    Забравшись на стол с ногами, я пытался пилой прорезать отверстие в столешнице. Уильям стоял, прислонившись к столу, и переводил дух после проделанной работы. Мы решили выпилить в столе дыру и поставить под нее ведро, чтобы кровь стекала туда, а не брызгала во все стороны, попадая в основном на меня и лишь потом — на усыпанный опилками пол. Мне надоело уворачиваться от кровавых брызг, как-то раз я даже поскользнулся и упал, к радости моих студентов, хотя в этом не было ничего смешного, тем более что у меня в руках был скальпель. В теории наш план был замечательным, но на практике все вышло иначе. Крышка стола была дюйм толщиной и тяжело поддавалась распилке, к тому же в том участке, где мы пытались проделать отверстие, оказался сучок. Я уже успел пожалеть о том, что взялся за это дело, и одновременно проклинал и пилу, и стол.
    — Плохой рабочий во всем обвиняет свой инструмент, — заметил Уильям.
    — Спасибо за столь мудрое высказывание, — с трудом проговорил я, продолжая орудовать пилой. — Только ты рано обрадовался, Уильям, теперь снова твоя очередь.
    — Зато в ближайшее время опилки нам не понадобятся. — Он был прав — под столом уже собралась целая гора.
    Предприняв последнюю попытку выпилить отверстие, я нагнулся, пошире расставив ноги, и в такой позе увидел сэра Бенджамина, вверх тормашками заходившего в помещение через двойную дверь. Видимо, экскурсия по больнице, о которой говорил Мумрилл, шла полным ходом, поскольку я услышал его оживленные комментарии:
    — А это анатомический театр, здесь мы учим студентов анатомии и преподаем основы хирургии.
    Его сопровождали мужчина и женщина, которых немного удивил вид человека, стоявшего на столе и яростно пытавшегося расчленить его пилой. Сэр Бенджамин заметил, что внимание гостей сосредоточено отнюдь не на его рассказе, и обернулся.
    Вероятно, я был никчемным плотником, но присутствие зрителей немного подняло мне настроение, а предстоящее объяснение с начальством уже не вызывало страха.
    — Добрый день, сэр Бенджамин, — сказал я, салютуя ему пилой. Уильям, быстро сообразив, что лучше убраться отсюда подобру-поздорову, поспешил удалиться.
    Сэр Бенджамин не сразу понял, что происходит.
    — Доктор Филиппс, могу я вас спросить, что вы делаете?
    Я спрыгнул на пол, отряхнул с брюк опилки и подошел к нему.
    — Пытаюсь немного усовершенствовать стол, сэр Бенджамин. Уж больно он допотопный, поэтому я решил привести его в соответствие со стандартами нашего века. Ничего радикального, как вы понимаете, просто надо кое-что подправить.
    Сэр Бенджамин вспомнил об обязанностях перед посетителями и тут же повернулся к ним.
    — Этот изобретательный джентльмен — доктор Филиппс, наш старший хирург. Мы гордимся его прогрессивными достижениями в хирургии. Как видите, он талантлив во всем.
    Женщина заговорила первой.
    — Мне еще ни разу не приходилось видеть, как оперируют на операционном столе.
    — Доктор Филиппс, — продолжал сэр Бенджамин, — я имею честь представить вам мисс Флоренс Найтингейл, о которой вы наверняка слышали не раз, а также ее коллегу — доктора Сазерленда.
    Как и в случае с Брюнелем, лицо женщины показалось мне смутно знакомым, ее фотографии часто печатались в газетах во времена ее знаменитой деятельности в период Крымской кампании. Вероятно, ей было уже под сорок, но она все еще сохранила ту красоту, которую я запомнил по ее портретам. Черные как вороново крыло волосы, видневшиеся из-под чепчика, изящно обрамляли ее лицо и длинную шею.
    — Мисс Найтингейл представляет Королевскую комиссию по улучшению санитарных условий в городе, — объяснил сэр Бенджамин, — и желает ознакомиться с нашей деятельностью и изучить наши методы работы. Комиссия собирает данные обо всех гражданских и военных больницах.
    — На самом деле, я уже отправила отчет в комиссию, — добавила мисс Найтингейл, — но продолжаю изучать положение дел в больницах и надеюсь разработать ряд предложений, как усовершенствовать их работу и внешний вид.
    Сэр Бенджамин лишь презрительно фыркнул на ее замечание, а затем как ни в чем не бывало продолжил:
    — Я хочу воспользоваться случаем и поздравить доктора Филиппса по поводу его вчерашнего поступка. Мне сообщили, что участие во вчерашнем происшествии на пристани в Миллволле спасло жизнь нескольких человек.
    Я сразу же понял, к чему он клонит. Он сильно волновался, что ему приходится принимать столь важных посетителей, в том числе и даму, проверявшую работу больницы, поэтому старался представить свою вотчину в самом выгодном свете.
    — Вы правы, — согласилась мисс Найтингейл, подходя к столу, чтобы получше рассмотреть его.
    — В больнице есть служба скорой медицинской помощи? — со скучающим видом спросил доктор Сазерленд.
    — Да, у нас есть небольшая группа, — сказал я, глядя на сэра Бенджамина, — но в будущем мы надеемся расширить ее.
    На самом деле ничего подобного в больнице, разумеется, не было, и в ближайшее время никто такую службу организовывать не собирался.
    — Что стало причиной происшествия, доктор Филиппс? — спросила мисс Найтингейл.
    — Сбой в работе оборудования во время спуска на воду корабля мистера Брюнеля. Но, боюсь, сэр Бенджамин преувеличил мои заслуги. Одного человека мне спасти не удалось.
    — Как жаль! Но я уверена: вы сделали все, что было в ваших силах. Как вы думаете, доктор, подобные трагедии — это и есть та цена, которую нам приходится платить за прогресс?
    — Возможно, мисс Найтингейл, но я сильно сомневаюсь, что компания вспомнит о ней, когда будет подсчитывать убытки.
    Знаменитая медсестра глубокомысленно посмотрела на меня и провела тонкой рукой по столу.
    — Думаю, вы правы, доктор. Вижу, вы тоже стремитесь к преобразованиям? По крайней мере этот старый стол явно в них нуждается.
    — Хочу поставить вниз ведро для сбора крови, — объяснил я смысл моей работы.
    — Но мне казалось, вы хотели сделать что-то вроде круга, а не просто неровный надрез? — Она строго взглянула на меня, но тут же улыбнулась. — Извините, доктор Филиппс, я просто дразню вас… ужасная привычка. — Она взяла со стола пилу. — Наверняка вы привыкли распиливать этим инструментом плоть и кости, а не дерево.
    — Совершенно верно, — признался я. — Сегодня я убедился, что плотник из меня никудышный.
    Сэр Бенджамин, вероятно, решил, что наша беседа явно затянулась, и посчитал своим долгом вмешаться:
    — Мое отношение к ампутациям всем известно, мисс Найтингейл.
    — О, — сказала она. — И каково же оно, сэр Бенджамин?
    Заведующий больницей нахохлился.
    — В большинстве случаев их нужно избегать. Мы недооцениваем способность организма к самоисцелению и используем ампутацию при первой же возможности, в то время как это лишь крайняя мера.
    — Достаточно здравая мысль, но решение об ампутации органа, безусловно, принимается в каждом индивидуальном случае. В Крыму были антисанитарные условия, поэтому любое промедление могло привести к смерти раненого. Инфекция может поразить ногу всего за несколько часов. Поэтому часто приходилось пускать в ход пилу, и как можно быстрее. Только так можно было избежать распространения инфекции.
    — Ничего не могу сказать про Крым, мисс Найтингейл, но в больницах Лондона, где санитарные условия намного лучше, думаю, стоит воздержаться от использования пилы.
    — Я уверена, что так оно и есть, сэр Бенджамин, и мне хотелось бы обсудить эту тему с вами подробнее. Однако вам не кажется, что настало время ленча?
    — Ну конечно, — ответил сэр Бенджамин. Он был счастлив, что теперь его наконец оставят в покое.
    Мисс Найтингейл направилась к двери, которую любезно открыл для нее сэр Бенджамин.
    — Хорошего вам дня, доктор Филиппс. Надеюсь, мы еще встретимся.
    — И вам всего хорошего, мисс Найтингейл. Возможно, в следующий раз я буду занят более подобающим моей профессии делом.
    Посетители вышли, сэр Бенджамин последовал за ними. Но в тот момент, когда я уже решил, что остался один, сэр Бенджамин снова заглянул в анатомический театр.
    — Хватит прятаться за женскими юбками, доктор Филиппс. Мне кажется, у нас осталось одно незаконченное дело. Приходите ко мне в кабинет к трем часам.

    Я остался в одиночестве размышлять о своей участи и подумал, что тоже неплохо было бы перекусить. Жуя яблоко и кусок сыра, я решил немного отвлечься и взял свежий выпуск «Таймс» с репортажем о событиях предыдущего дня.
    Лондон, среда, 4 ноября 1857 года
    Блестящему инженеру нужно заботиться не только о своих грандиозных идеях, но и об аккуратности их воплощения. Его глаза должны быть микроскопом и телескопом одновременно, чтобы суметь исследовать и клеща, и звездное небо. И чем выше его устремления, чем смелее планы, тем жестче ему необходимо контролировать каждую деталь, и тем увереннее он должен быть в каждом своем шаге. И если нет такой авантюры, на которую он не решился бы, то и не должно быть такой мелочи, которой он мог бы пренебречь. Случай с гигантским кораблем, который сегодня пытались спустить на воду в порту Миллволла, — яркое тому подтверждение. Самое величественное и чудесное изобретение нашего времени было завершено и ждало лишь одного — когда заработают двигатели и оно покинет место, где в течение четырех лет все с восхищением следили за его созданием. И хотя все кабели, лебедки и тормозные механизмы находятся в готовности, корабль по-прежнему стоит на месте, не имея возможности реализовать те надежды, которые возлагали на него создатели.
    Наша страна идет в первых рядах прогресса. Самыми памятными научными достижениями последних лет были мост «Британия», подводный телеграф, Хрустальный дворец в Гайд-парке, атлантический телеграф и чудесный корабль, который вчера должны были спустить на воду. Все эти изобретения были созданы в нашей стране, и они лишь подхлестнули наш интерес к науке.
    Корабли «Кунард-лайн» и «Коллинз-лайн» стали большим достижением, поскольку смогли превзойти своих конкурентов размерами и скоростью — были длиннее на двадцать футов и плыли быстрее на пол-узла в час. Однако все это меркнет в сравнении с новым кораблем. Он стал настоящим прорывом, при его создании использовался новый тип двигателей, его должны были спустить на воду невиданным ранее способом, и потребовался совершенно новый метод ведения бизнеса, чтобы сделать этот корабль прибыльным. Возможно, для этого корабля нужно построить новый город с портами, способными вместить такую махину…
    Далее следовали описания внушительных размеров корабля, которые давали весьма полное представление о судне, но я не видел смысла знакомиться с ними еще раз. В последнем параграфе описывалось печальное происшествие, случившееся вчера днем. И меня совсем не удивило, что автор статьи не счел нужным упомянуть, что при попытке спуска корабля на воду погиб человек.

    — Садитесь, доктор Филиппс, — сказал сэр Бенджамин, не отрывая взгляда от бумаг и продолжая что-то писать. Я неуверенно уселся на стул против него, успев бросить взгляд на стоявшие вдоль стен шкафы, набитые книгами. После долгой гнетущей паузы он наконец поднял голову. — Вообще-то я надеялся увидеть вас на этом стуле еще вчера, но потом узнал, что вы были заняты спасением людей в Миллволле. Вам, без сомнения, будет приятно услышать, что сегодня утром я получил письмо от мистера Брюнеля, который очень хорошо о вас отзывался.
    — Это делает ему честь, — ответил я, подумав, что лучше бы он просто отослал мне в качестве благодарности новую шляпу. — Но, как я уже говорил, моя степень участия была сильно преувеличена.
    — Может, это и так, но все же в вашей работе есть один элемент, который просто нельзя оставить без внимания. Я не сомневаюсь, что он способен произвести революцию в медицине.
    — Боюсь, что не понимаю вас, — сказал я, не представляя, с какой стороны ожидать удара.
    — Я говорю о вашей способности предчувствовать несчастные случаи, что позволяет вам оказываться в нужном месте в нужное время. Я бы, наверное, проявил скептицизм по поводу этого изумительного таланта, если бы не знал, что вчера вы ушли из больницы в одиннадцать часов утра и сообщили дежурному врачу, что должны отлучиться по срочному делу. И только подумайте, о чудо из чудес, — то, о чем вы говорили, произошло в час дня. Правда, невероятно?
    Я вжался в стул, пока сэр Бенджамин наслаждался результатом своего внезапного удара. Своей потрясающей осведомленностью он, разумеется, был обязан подколодной змее Мумриллу. Сэр Бенджамин застал меня врасплох, и у меня почти не было шансов объясниться.
    — Да, мне пришлось внезапно покинуть больницу, и я готов извиниться за это. Тем не менее я не сожалею о результатах моего поступка. Если бы там не оказалось врача, то наверняка погибло бы больше людей. Однако обстоятельства сложились так, что я оказался на месте происшествия.
    — Я рад, что вы тешите себя подобной мыслью, доктор Филиппс. И надеюсь, что вы и впредь продолжите вести себя в том же духе после того, как я освобожу вас от работы в больнице за неисполнение вами своих обязанностей!
    — И снова я могу лишь принести свои извинения и попросить вас не делать этого. Уверяю, это больше не повторится.
    — Верно, больше не повторится. В последние недели вы слишком много времени проводили в компании мистера Брюнеля. Он уже не в первый раз отвлекает вас от работы.
    — Боюсь, мне придется не согласиться с вами, сэр Бенджамин. Я никогда не допускал, чтобы наши беседы с мистером Брюнелем не позволяли мне исполнять мои обязанности в полной мере.
    — Мой источник сообщил мне прямо противоположное, но не будем об этом. — Опять работа Мумрилла! — Послушайте меня, мистер Филиппс. Вы высококлассный хирург, и мне не хотелось бы увольнять вас. — Он взял ручку и агрессивно взмахнул ею. — Но, клянусь, если подобное повторится, вы останетесь без работы. Мы поняли друг друга?
    — Да, сэр Бенджамин, я все прекрасно понял.
    — Вот и хорошо. Будем считать, что ваша вчерашняя оплошность забыта, но вы получили строгое предупреждение.
    — Да, сэр.
    Я встал, чтобы уйти, но мистер Бенджамин еще не закончил.
    — И вот еще, — сказал он, собираясь снова вернуться к бумагам, которые писал.
    — Что, сэр Бенджамин?
    — Эта инфернальная женщина, мисс Найтингейл, — раздраженно проговорил он, не поднимая головы.
    — Да?
    — Как же она нам мешает… Сует всюду нос, но у меня не было выбора — совет предоставил ей полную свободу действий. — Он откашлялся, как будто слова застряли у него в глотке. — Но сегодня она была очень мила с вами, и одному Богу известно почему. Я хочу, чтобы вы последили за ней, предложили свою помощь и тому подобное. Чтобы она не путалась у меня под ногами, но при этом осталась хорошего мнения о больнице. Я понятно изъясняюсь?
    — Да, сэр Бенджамин. Можете положиться на меня.
    — И не забывайте, что я говорил по поводу неисполнения обязанностей. А теперь идите.
    Я удалился из кабинета с видом наказанного школьника, но чувствовал себя так, словно с плеч упал тяжелый груз. Заметив, что дверь в кабинет заместителя открыта, я заглянул туда и увидел Мумрилла, прильнувшего к двери, ведущей в смежный кабинет сэра Бенджамина. Несомненно, что последние десять минут он подслушивал наш разговор. Я не успел уйти далеко, когда услышал, что сэр Бенджамин зовет меня. Пришлось снова заглянуть в его кабинет.
    — Филиппс, пока я не забыл, будьте так добры, предупредите этого прохвоста Уильяма, что новый стол для анатомического театра доставят на следующей неделе.
    — Хорошо, сэр, — ответил я с улыбкой и вышел в коридор, решив, что надо будет обязательно поблагодарить мисс Найтингейл, поскольку здесь явно не обошлось без ее участия.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    — Доктор Филиппс, — доложил Уильям, — там один джентльмен хочет вас видеть.
    — Уже поздно, — произнес я, собираясь уходить. — Это мистер Брюнель?
    — Нет, сэр, — ответил он, бросая на меня смущенный взгляд. — Полицейский. Сказал, что его фамилия Тарлоу. Инспектор Тарлоу.
    — Полиция? Тогда лучше проводить его в приемную.
    — Куда, сэр?
    — Я пошутил, Уильям. Хотя в последнее время ко мне ходит столько народу, что скоро понадобится помещение, где они смогли бы ждать своей очереди.
    Уильям кисло улыбнулся.
    — Да, сэр, я понимаю, о чем вы.
    — Отведи его в мой кабинет, хорошо?
    — Он во дворе, сэр. Приехал в экипаже. Кажется, хочет встретиться с вами там.
    — Правда? Ладно. Иди и скажи, что я скоро буду.
    Уильям исчез, а я поручил сопровождавшему меня младшему доктору завершить обход.
    Зайдя в кабинет за шляпой и пальто, я подумал, что, вероятно, уже началось расследование вчерашнего происшествия.
    Во дворе я действительно обнаружил повозку. Возница, одетый в форму полицейского, стоял между ней и воротами, словно пытаясь преградить мне путь. Мужчина в тщательно отглаженном штатском костюме и котелке направился мне навстречу, едва я вышел из двери черного хода. Я повесил шляпу и пальто на крючок, который обычно использовали для лошадиной упряжи. Мужчина протянул руку.
    — Доктор Филиппс? Я инспектор Тарлоу, лондонская полиция.
    — Чем могу помочь, инспектор? Надеюсь, ни с кем из медсестер не случилось несчастья?
    — Я тоже на это надеюсь, — мрачно ответил полицейский. Он двинулся к телеге с крытым верхом, я последовал за ним. — Хочу вам кое-что показать.
    — Буду рад вам помочь.
    — Я по поводу трупа. Сегодня утром из Темзы выловили женщину.
    — Она утонула?
    — Не думаю. Но вы точнее сможете это определить. — Он указал на откидную доску позади коляски. — Симпкинс, откройте ее.
    Констебль поспешил выполнить распоряжение инспектора и убрал веревки, которыми была привязана доска. Затем он откинул тент, под которым оказались носилки. На них лежал завернутый в простыню труп. Все еще мокрые волосы пропитали ткань водой.
    — Держите ее, Симпкинс, — приказал Тарлоу. — Я возьму ее за ноги.
    — Подождите, — сказал я. — Пусть этим лучше займется мой санитар.
    Инспектор смотрел, как констебль вытаскивал носилки из повозки.
    — Спасибо, сэр, но, если не возражаете, я хотел бы, чтобы это осталось между нами. Думаю, вы все поймете, как только взглянете на нее.
    Тарлоу и констебль взяли носилки и последовали за мной через черный ход в смотровую. Там они положили носилки на стол. Инспектор закрыл входную дверь на засов и велел констеблю встать около дверей в анатомический театр. Лишь когда все меры предосторожности были соблюдены, он сдернул простыню, обнажив лицо покойной. Щеки трупа уже тронуло разложение, кожа была натянута, бледные губы раскрылись, обнажая ряд коричневых зубов. Но все зубы были на месте. Лицо покрывали шрамы и царапины, как будто его обглодали грызуны или изорвали когтями птицы. Левый глаз закатился, на месте правого была зияющая пустота.
    — Она молода, — заметил я, глядя, как Тарлоу делает пометки в своем блокноте. — Возможно, ей от восемнадцати до двадцати двух, судя по тому, что все зубы на месте. Вероятно, она была небогата, и скорее всего жизнь у нее была не из легких.
    — А смерть и того хуже, — сказал Тарлоу, полностью убирая простыню. Я был совершенно не готов к открывшемуся передо мной зрелищу. Грудная клетка женщины была разрезана, ребра сломаны, обнажая впадину внутри.
    — Теперь я понимаю, почему вы решили, что она не утонула, инспектор. Боже, какой кошмар.
    — Как думаете, кто мог это сделать, доктор?
    Глубоко вздохнув, я склонился над телом и немного отодвинул обломок ребра, чтобы лучше рассмотреть, что было внутри.
    — Сердце и легкие удалены… но мне нужно больше света, чтобы все рассмотреть. Подождите минуту.
    Поставив лампу так, чтобы свет падал на вогнутое зеркало, закрепленное у меня на лбу, я снова заглянул в грудину женщины, раздвинув ребра расширителем.
    — Что ж, инспектор, могу сказать, что здесь работал не профессиональный хирург. Операция была сделана неловко и по-дилетантски. Мои студенты получили бы нагоняй за такую работу.
    — Значит, я вычеркну их из списка подозреваемых.
    Я взглянул на инспектора и облегченно вздохнул, заметив на его губах легкую улыбку.
    — Надеюсь, к этому моменту она уже была мертва.
    — Как думаете, сколько тело находилось в воде?
    Я с сомнением посмотрел на разбухшую от воды кожу.
    — Трудно сказать. Возможно, три или четыре дня, но это судя по внешнему состоянию тела. Я не эксперт в области воздействия воды на мертвецов.
    Инспектор сделал еще несколько пометок в блокноте.
    — Значит, тело выбросили в воду не сразу же после смерти?
    — Вполне возможно. Здесь явно действовал любитель, но это не означает, что он сразу избавился от тела. Не исключено, что некоторое время он прятал ее где-то. Я могу сказать, что она умерла более пяти дней назад. А где одежда, в которой ее нашли?
    — Она была обнаженной, как и сейчас. А что насчет причины смерти, доктор? Вы можете сказать, как она была убита?
    — Опять-таки трудно определить. На шее нет никаких отметин — значит, она не была задушена. Нет никаких следов и на запястьях — следовательно, ее не связывали. Судя по тому, насколько она истощена, я не исключаю, что она умерла от голода. Впрочем, половина населения Лондона не отличается плотным телосложением, однако все они пока что живы. Вполне вероятно, что грудная клетка была вскрыта, чтобы замаскировать способ убийства. Он мог несколько раз ударить ее в грудь ножом, но все равно теперь нам не удастся этого установить.
    Полицейского было непросто сбить с толку.
    — Вы уверены, что вам больше нечего сказать?
    Я уже хотел снова склониться над телом, но в этот момент за дверью послышался грохот.
    — Сюда нельзя! — крикнул констебль, навалившись на дверь и пытаясь закрыть ее. Задача была не из легких, поскольку в проем просунулась нога человека, стоявшего по другую сторону двери.
    — Извините, инспектор, — сказал я с некоторым облегчением. — Это Уильям, наш санитар. Ему интересно, что происходит. Я пойду и скажу, чтобы он ушел.
    Тарлоу нахмурился.
    — Сделайте милость, доктор. Я не хочу, чтобы поползли слухи. Начнется паника, если пресса разнюхает о новом убийстве.
    Констебль отошел в сторону, пропустив меня. Когда я вошел в операционную, Уильям сидел на полу и тер свою ногу.
    — Что там происходит? Мне нужно работать!
    — Прости, Уильям. Но у меня одно важное дело с полицией. Они скоро уйдут.
    — Чертов легавый сломал мне ногу.
    — Уверен, с ней все в порядке. А теперь иди погуляй где-нибудь еще полчасика. И радуйся, что они пришли сюда не за тобой.
    Уильям бросил на меня обиженный взгляд и, прихрамывая, поплелся прочь. Я вернулся в смотровую.
    — Вы заявили «новое убийство». Хотите сказать, что вы уже находили такие же обезображенные трупы?
    Инспектор оторвал взгляд от банки с эмбрионом, который я показывал студентам на последней лекции.
    — Она вторая, — сказал он. — У обеих убитых были удалены сердце и легкие. Убийство одной проститутки можно было объяснить ее образом жизни, но две женщины — это уже определенный почерк.
    — Почерк? Что вы хотите сказать?
    Тарлоу снял шляпу, сел рядом с трупом и развел руками.
    — Видите ли, сэр, существуют старые добрые убийства. Муж может ударить жену дубиной по голове за то, что та не разрешила ему пропить в пятницу вечером всю получку, или пырнуть ножом другого мужчину в драке из-за женщины. Но есть те, кто убивает исключительно ради удовольствия. Иногда одно убийство ведет к другому: человек может убить первый раз случайно или из любопытства, однако получает от этого такое удовольствие, что начинает убивать снова и снова и уже не может остановиться. Таким образом, возникает зависимость. В таких случаях трудно сказать, в чем заключается мотив убийства. Обычно жертвами бывают женщины. Я знаю об одном случае, когда убийца отрезал своим жертвам уши, другой — выкалывал глаза, потому что боялся, что жертва увидит его в момент преступления. В нашем случае ему нравится вспарывать грудную клетку и вытаскивать внутренние органы.
    — А как вы узнали, что она была проституткой?
    — Доктор, вы же видели ее. Она не похожа на великосветскую даму.
    — Вы знаете, кто она? Возможно, ее разыскивают?
    Тарлоу цинично улыбнулся.
    — Мой дорогой доктор, вы знаете, сколько в Лондоне проституток? Тысячи. Многие из них приехали из деревень в надежде покорить большой город. Некоторые были проданы в рабство собственными родителями. Им дают новые имена, и они теряются в толпе. Если они пропадут, кто станет их искать? Сутенеры и коллеги по работе явно не те люди, которые заявят в полицию.
    Я расценил этот ответ как отрицательный.
    — И у меня еще один вопрос: где ее нашли?
    — Опять же в реке, она плавала у Лаймхаус-Рич, это было четыре недели назад. А теперь, доктор, может, вы еще раз взглянете на тело?
    — Да, извините. Просто это немного отличается от моей обычной работы.
    Инспектор снова посмотрел на банку с эмбрионом.
    — Не представляю, чем именно.
    Вернувшись к своим обязанностям, я потрогал стенки грудной клетки пинцетом. Несколько сосудов и вен торчали рваными краями там, где прошла неуверенная рука.
    — Нож был острым, но рука — нетвердой.
    — Острым, как нож хирурга?
    — Вы имеете в виду скальпель? Возможно.
    — Значит, нам нужно искать человека от медицины?
    — Врача делает не наличие медицинских инструментов, инспектор. И потом, как я уже сказал вам, непохоже, чтобы это работал профессиональный хирург.
    Тарлоу надел шляпу.
    — Спасибо, доктор, вы нам очень помогли. — Он накрыл труп простыней и приказал констеблю помочь вынести его. — Да, я могу рассчитывать на ваше молчание?
    — Конечно, инспектор. Дайте мне знать, если вам снова понадобится моя помощь.
    — Еще раз спасибо. Я свяжусь с вами.
    — И еще один вопрос, инспектор.
    — Подожди, Симпкинс. Что вы хотите знать, доктор?
    — Коллекционер ушей и коллекционер глаз, вы их поймали?
    Тарлоу криво усмехнулся.
    — О да, мы их поймали. Одного из них я выследил лично.

ГЛАВА ПЯТАЯ

    Брюнель шагнул из экипажа навстречу холодному вечеру и остановился, ожидая, пока я последую за ним. И снова он не удосужился сообщить мне, где мы находились, и даже не сказал о цели нашей поездки.
    Пока мы ехали, я пытался выведать у него хоть какую-нибудь информацию, но он лишь отмахивался или задавал мне не относящиеся к делу вопросы по анатомии.
    Надев шляпу, он дал кучеру краткие указания, после чего отпустил экипаж. Затем он направился к трактиру, в котором, судя по доносившемуся оттуда шуму, полным ходом шла гулянка. Я облегченно вздохнул, когда мы, вместо того чтобы присоединиться к толпе веселящихся в пабе, поднялись по лестнице наверх и очутились в просторном коридоре второго этажа.
    Здесь располагался ряд комнат, сдававшихся за небольшую плату для проведения обедов различным клубам или джентльменам, которым необходимо было место для встречи. Вокруг длинного обеденного стола стояли люди, они собрались в маленькие группы и о чем-то тихо разговаривали. На столе я заметил лишь два графина с красным вином и бокалы, но никакой еды. Брюнель громко хлопнул дверью, чем привлек к себе внимание говоривших. Все повернули головы в нашу сторону. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь смехом, доносившимся из бара у нас под ногами. Оказавшись под пристальным вниманием стольких пар глаз, я даже пожалел, что заранее не выпил чего-нибудь для храбрости.
    Однако нарушивший тишину голос звучал вполне дружелюбно.
    — А, Брюнель. Наконец-то вы пришли. Как всегда, опоздали. Бьюсь об заклад, вы задержались из-за своего большого корабля.
    Один из мужчин отделился от группы собеседников, которые тут же возобновили свой разговор.
    — Рад снова видеть вас, Хоус, — сказал Брюнель. — Хочу представить вам моего друга, доктора Джорджа Филиппса. — Потом он обратился ко мне: — Филиппс, этот мрачный тип — Бен Хоус, заместитель военного министра.
    — Рад познакомиться, — сказал Хоус. — Ваш друг Брюнель и мой друг тоже. Всегда приятно видеть новое лицо, — весело добавил он, а потом немного понизил голос. — Знаете, иногда мне кажется, что здешние собрания превращаются в рутину.
    — Не говорите ерунды, Бен, — ответил Брюнель, — вы ни за что не пропустите ни одной встречи. Вы жаждете знаний так же сильно, как пес мясника — свежей кости, и не пытайтесь убедить меня в обратном.
    Я понял, что не могу больше оставаться в неведении, и поинтересовался:
    — Какого рода встречи здесь проводятся?
    — Изамбард! — возмутился Хоус. — Неужели вы ничего не рассказали ему про наш клуб? — Он положил руку мне на плечо. — Простите его, доктор Филиппс, он так увлечен своими идеями, что совершенно забывает о мелочах вроде хороших манер. Но, поверьте, это не со зла.
    Брюнель по-прежнему не собирался ничего мне объяснять.
    — Я хочу, чтобы мой друг поговорил с нашим сегодняшним докладчиком. Вы можете привести его?
    — Мы уже собираемся начинать, — с сомнением в голосе ответил Хоус, — но подождите минуту. Возможно, мне удастся вытащить его.
    Когда Хоус ушел, Брюнель наконец-то решил мне кое-что разъяснить.
    — Мы, инженеры, привыкли считать себя мыслителями, изобретателями и творцами, которые не зависят от чьего-либо мнения. Но в действительности мы не можем работать в полной изоляции. Понимаете, нам нужна поддержка, а иногда и критика других специалистов; мы добиваемся большего успеха в окружении единомышленников; человек может расширить свой кругозор и развить воображение благодаря новым знаниям и новому опыту.
    — Разве вы не описали только что Королевское общество? — заметил я; эта организация в первую очередь пришла мне на ум, тем более что недавно сэр Бенджамин был избран его президентом.
    Брюнель понизил голос:
    — Это общество — всего лишь арена для позерства и панибратства. Мы же пытаемся создать более непринужденную обстановку для тех, кто действительно обеспокоен будущим человечества, а не просто желает посветиться на публике. — Я удивленно приподнял брови, но у Брюнеля это вызвало лишь улыбку. — Скажем так, некоторые наши идеи идут вразрез с представлениями традиционной науки. Поэтому широкие научные круги вряд ли отнесутся к ним благожелательно — скорее всего над ними просто посмеются. Нам очень важно иметь свободу самовыражения, не страшась упреков.
    Не успел я задать следующий вопрос, как снова появился Хоус — он вел с собой человека, вероятно, докладчика. Этот мужчина отличался весьма запоминающейся внешностью. Его голова была правильной формы, но абсолютно лысой на темени, а густые брови угрожающе нависали над глазами.
    Брюнель протянул ему руку.
    — Чарлз, я рад, что вы смогли прийти.
    Мужчина лишь недовольно буркнул:
    — Брюнель.
    — Доктор Джордж Филиппс, это Чарлз Дарвин. Он собирается рассказать нам о своей теории революции.
    — Эволюции, — поправил его Дарвин.
    — Ну да, конечно, простите. Эволюции. Как продвигается работа над книгой?
    Дарвин нахмурился.
    — Давайте договоримся, сэр. Вы не напоминаете мне о той несчастной книге, а я не стану расспрашивать о вашем корабле.
    — Хорошо, — кивнул Брюнель. — Давайте сменим тему.
    Дарвину, вероятно, подобное предложение пришлось по душе. Он повернулся ко мне.
    — Вы ведь врач, доктор Филиппс?
    — Я хирург в больнице Святого Фомы.
    — Хирург? Знаете, я изучал медицину в Эдинбургском университете.
    — Неужели? Я тоже там учился. Но вы не стали врачом?
    Он покачал головой.
    — Я не выдержал. Все эти вскрытия… от них мне становилось плохо. Кстати, чуть не забыл… Доктор, мы можем переговорить с вами наедине? — Сказав это, он приобнял меня за талию и отвел в сторону от Брюнеля и Хоуса. — Извините нас, джентльмены.
    Подведя меня к окну, где я должен был стать его слушателем, Дарвин начал долго и нудно перечислять свои многочисленные симптомы нездоровья. Тошнота, вздутие живота, боли в спине и тому подобное. Пока он говорил, я взглянул через его плечо и с удивлением заметил, что к Брюнелю и Хоусу присоединился еще один джентльмен. Мое изумление вызвало то, что этим человеком был не кто иной, как сэр Бенджамин, и вид у него был не особенно довольный. Они разговаривали с Брюнелем на повышенных тонах, сам Брюнель, по обыкновению, раскуривал сигару. Я постарался игнорировать присутствие моего начальника и стал внимательно слушать жалобы мистера Дарвина.
    — А потом еще это головокружение, — сказал человек, который, судя по его собственному диагнозу, страдал от всех существующих болезней.
    Но сэра Бенджамина было трудно игнорировать.
    — Господа, — заявил он, — мы все в сборе, поэтому давайте займем места и начнем.
    Разочарованный тем, что его прервали, Дарвин пожал плечами и направился к столу, где ножки стульев уже царапали половицы, пока все собравшиеся рассаживались. Я занял свободный стул, находившийся в отдалении от сэра Бенджамина. Брюнель, который по неизвестной мне причине выглядел весьма довольным, сел напротив мистера Рассела. Похоже, он окончательно успокоился после происшествия на судоверфи. Рассел наклонился к Брюнелю и мрачно кивнул в мою сторону, после чего открыл кожаную папку и достал оттуда стопку бумаги.
    Помимо Брюнеля, сэра Бенджамина, Рассела, а также Хоуса и Дарвина, все собравшиеся в комнате были мне незнакомы. Один человек привлек мое внимание, он был гораздо моложе остальных собравшихся, на вид ему было не больше двадцати пяти. Я никогда особенно не следил за модой, однако не мог не обратить внимание на великолепный костюм этого человека. Его шея была повязана галстуком из муарового шелка, жилет украшала изящная серебряная вышивка, а ладно скроенный сюртук был сшит из превосходного красного атласа. Молодой человек выделялся из собрания своим горделивым и даже надменным видом. Он подождал, пока все рассядутся, и лишь потом, подобно гостю, который не боится проиграть в салонной игре, спокойно занял единственное свободное место.
    Сэр Бенджамин громко откашлялся, прежде чем призвать собравшихся к спокойствию.
    — Господа, — хриплым голосом проговорил он. — Мне выпала огромная честь представить вам нашего выдающегося гостя, которого, я уверен, большинство из вас уже хорошо знают.
    Почти все собравшиеся кивнули в знак согласия. Сэр Бенджамин продолжал:
    — Мистер Дарвин долгое время был пионером в самом передовом направлении естественной науки, и я рад, что, помимо ожидаемой всеми нами лекции в Королевском обществе, он согласился выступить перед нашей, я бы сказал, более избранной группой.
    За этим замечанием последовали легкие смешки, а сэр Бенджамин бросил на меня высокомерный взгляд.
    — Прежде чем мы начнем, я думаю, всем нам стоит представиться друг другу, тем более что сегодня вечером за этим столом я вижу новые лица.
    Сэр Бенджамин повернулся к сидевшему слева от него человеку и начал представлять участников одного за другим по часовой стрелке.
    — Главными достижениями Джозефа Витуорта, — провозгласил он, — считаются прекрасные ружья и снаряды, но мы не должны забывать и о других его открытиях, из которых особо стоит отметить станки — без них многие чудеса механики никогда не увидели бы свет.
    Затем старик с величественным видом протянул руку, подобно стрелке на часах, и указал в сторону соседа Витуорта, которого я мысленно окрестил как «Два часа на циферблате». Он уже выпрямился, поджидая своей очереди.
    — Фрэнсис Перри — представитель судоверфи Блита, чья продукция известна во всем мире.
    Рассел, сидевший на Трех часах, был расписан как один из самых талантливых кораблестроителей современности. Брюнель при этих словах лишь нахмурился. Но рана, нанесенная его самолюбию, тут же была залечена. Он сидел на Четырех часах, и сэр Бенджамин заявил, что является самым одаренным инженером, которого только знал мир.
    Пять часов занимал джентльмен примерно того же возраста, что и сэр Бенджамин. Брюнель весьма тепло поприветствовал его, когда все садились за стол. Этот располагающего вида мужчина оказался ни больше ни меньше как сэром Робертом Стефенсоном, пионером в строительстве железных дорог. По крайней мере именно так его представил сэр Бенджамин.
    В конце стола на Шести часах сидел, наверное, самый пожилой из собравшихся. Судя по его седым волосам и обрюзгшему лицу, я дал бы ему не меньше семидесяти, но, несмотря на солидный возраст, он производил впечатление весьма подвижного, даже несколько нервного человека. Мне показалось, что он волновался, поскольку все время почесывал голову и что-то бормотал себе под нос. Броди представил его: «Мистер Чарлз Бэббидж, автор ряда изобретений».
    Я все еще задавался вопросом, что же это за изобретения, а Старые часы уже перевели свою стрелку на Семь и указали на человека, сидевшего справа от меня.
    — Мистер Джозеф Базальгетт, главный инженер Лондонской строительной инспекции. Мы надеемся, что в скором времени он сконструирует новую водопроводную систему — грандиозное предприятие, которое вернет Темзе ее былую славу и, что еще важнее, окажет благотворное влияние на здоровье горожан.
    Между мной и Базальгеттом сидел Голдсуорси Гёрни. По словам сэра Бенджамина, когда-то он был врачом, но затем занялся изобретениями. Среди его детищ были паровой экипаж и газовая горелка, которая работала на негашеной извести и создавала такой яркий свет, что им можно было осветить театральную сцену. Позже я узнал от Стефенсона, что он приспособил газовую горелку Гёрни в качестве средства запуска его легендарного паровоза «Ракета».
    Титул мистера Девять часов достался мне, но едва сэр Бенджамин начал представлять меня, как его голос заглушили звуки аккордеона, заигравшего на улице под нашими окнами. Не успел он проиграть и трех нот, как Бэббидж вскочил со своего места и подбежал к окну. Он высунулся на улицу и заорал на несчастного музыканта:
    — Хватит играть эту ужасную музыку и убирайся отсюда вон, разрази тебя чума!
    Затем последовал не менее красноречивый ответ уличного музыканта, которого явно не напугала брань в его адрес, после чего он взял еще несколько аккордов веселой мелодии, напоминавшей какую-то морскую песенку.
    В ответ Бэббидж подскочил к столу, схватил полупустой графин с вином, вернулся к окну и выплеснул содержимое на голову аккордеонисту. Музыка прекратилась, снизу опять послышался возмущенный голос, но, похоже, музыканта не особенно расстроило, что ему на голову выплеснули вино.
    — Скажи спасибо, что мне под руку не подвернулся ночной горшок! — безо всякого угрызения совести заявил Бэббидж, потом закрыл окно и вернулся на свое место. — В городе и шагу нельзя ступить, чтобы тебя не замучили этой отвратительной музыкой!
    Я не нашел в его выходке ничего веселого — скорее напротив, был даже немного напуган. Однако мои компаньоны с любопытством наблюдали за Бэббиджем и, судя по всему, не нашли в его поступке ничего из ряда вон выходящего. Только Брюнель недовольно выпучил глаза и пробормотал:
    — Ну вот опять.
    Сев на место, Бэббидж продолжил свою тираду.
    — Однажды у моего дома играл целый духовой оркестр. Без остановки. Целых три часа. И они отказались убраться даже после того, как я вызвал полицию.
    — Интересно, а почему они выбрали именно ваш дом? — ехидно поинтересовался Брюнель. — Это никак не связано с вашими попытками запретить в городе уличную музыку?
    — Джентльмены, успокойтесь! — воскликнул Броди, с нетерпением стуча кулаком по столу так, словно это был молоток.
    — Примите мои извинения, сэр, — немного успокоившись, сказал Бэббидж. — Прошу вас, продолжайте… если, конечно, сможете расслышать что-то из-за этого шума.
    — Спасибо, что закрыли окно, — заметил сэр Бенджамин, явно пытаясь разрядить ситуацию. — Теперь шума почти не слышно. Так на ком мы остановились? Ах да, доктор Джордж Филиппс, еще один врач, один из ведущих хирургов в больнице Святого Фомы.
    Меня вполне бы устроило, если бы сэр Бенджамин ограничился этим лестным комментарием в мой адрес, и я надеялся, что из-за выходки Бэббиджа он постарается представить меня как можно быстрее. Однако в этот момент неожиданно заговорил Брюнель.
    — Доктор Филиппс находится здесь по моему приглашению. Он оказал мне неоценимую помощь, посвятив в тонкости своей профессии, — сказал он, а затем добавил, взглянув на заметки Рассела: — Я также считаю, что он может предоставить нам еще одну важную услугу.
    Прежде чем Брюнель успел объяснить, что бы это могло быть, сэр Бенджамин раздраженно перебил его:
    — Это все очень интересно, мистер Брюнель. Но если вы не возражаете, мы продолжим. Нам и так пришлось задержаться.
    Затем настала очередь мистера Десять часов. Броди представил хорошо одетого молодого человека, которого звали мистер Оккам. Последовала неловкая пауза, как будто Броди придумывал, что бы еще сказать про него, и наконец объявил:
    — Который в данный момент работает в штате мистера Брюнеля.
    После этого стрелка сразу же переместилась на одиннадцать часов. Это место занимал широкоплечий джентльмен. Судя по его лицу, этому человеку было около пятидесяти, но в его черной бороде не было ни одного седого волоса. Он был одет почти так же хорошо, как Оккам, только фасон его костюма был более консервативным.
    — Горацио, лорд Кэтчпол, — начал сэр Бенджамин, — один из самых известных промышленников в стране, владелец нескольких текстильных фабрик на севере Англии. Он внес неоценимый вклад в финансирование технических инноваций в этой области, и на его фабриках установлены машины последнего поколения.
    — И как работают новые ткацкие станки? — доброжелательным тоном спросил Витуорт, который либо не замечал недовольного взгляда сэра Бенджамина, либо намеренно игнорировал его.
    — Очень хорошо, — ответил лорд Кэтчпол. — Производительность выросла более чем на пятнадцать процентов с тех пор, как мы установили их. А как обстоят дела с деньгами, которые я вам за них заплатил?
    — Тоже замечательно. Хотя эта сумма сократилась процентов на тридцать с тех пор, как я начал ее тратить!
    Когда смех стих, сэр Бенджамин освободил место для Дарвина и сел на свободный стул, который, вероятно, должен был стоять на двенадцати часах, но из-за присутствия выступающего, оказался где-то между одиннадцатью и двенадцатью. Дарвин, не скрывавший радости, что дело наконец сдвинулось с мертвой точки, вытащил из кармана стопку бумаги и положил на стол перед собой.
    — Джентльмены, сегодня вечером я хочу познакомить вас с моей теорией эволюции путем естественного отбора, о которой я сейчас пишу новую книгу. — Он бросил взгляд на Брюнеля, и тот доброжелательно улыбнулся ему. — И, как уже упомянул сэр Бенджамин, лекцию на эту тему я собираюсь прочитать в Королевском обществе. Если не возражаете, то с помощью ваших вопросов и комментариев я надеюсь заранее устранить все недочеты в моей теории.
    Затем последовало интересное и весьма убедительное выступление. Глядя на генеральскую выправку Дарвина, я с трудом мог поверить, что это тот самый насквозь больной человек, жалобы которого я выслушивал несколько минут назад. Он говорил по памяти и лишь изредка обращался к своим записям. Передо мной стоял человек, который многие годы задавался великими вопросами бытия и добился значительных успехов в их решении. Несколько раз я бросал взгляд на Рассела и замечал, как он что-то лихорадочно записывал. Очевидно, он делал конспект доклада, но, как бы быстро ни водил пером, за словами Дарвина было трудно поспеть. Рассел сосредоточенно кривил рот и время от времени тряс рукой, чтобы снять напряжение.
    В своем докладе Дарвин выдвинул гипотезу о том, что человеческая раса развилась, или, точнее, эволюционировала, как он сам это определил, благодаря ряду изменений и адаптаций из животных низшего порядка, вероятнее всего обезьян. Он объяснил, что в процессе размножения у всех видов возникает ряд изменений. Некоторые особи обладают большей способностью к выживанию, которая может передаваться как наследственная черта новым поколениям, но иногда такого не случается, и тогда новые качества исчезают после смерти этих особей. Как человек, выросший в деревне, я понимал, что Дарвин был прав, когда рассказывал о фермерах, использовавших подобное явление для селекции домашнего скота в целях увеличения показателей по мясу.
    Даже в моей собственной работе я сталкивался с подобными явлениями. В анатомическом музее больницы содержалось несколько образцов человеческих мутаций; самым невероятным экспонатом был новорожденный с двумя головами — одна росла из другой, на свинцово-белых личиках, казалось, застыли удивление и обида за подобную природную несправедливость. До этих пор я воспринимал подобные деформации как ошибки природы, сбой в естественных процессах, но если Дарвин был прав, то эти отклонения были результатом эволюции. Проще говоря, вид процветает до тех пор, пока подобным ошибкам не настанет конец, в противном случае от него остаются лишь окаменевшие останки, что и произошло со многими вымершими животными.
    В конце выступления послышались радостные аплодисменты. Дарвин вытер платком выступившую на лбу испарину. Я очень надеялся, что он не примет это явление за первые симптомы тифа.
    Сэр Бенджамин поднялся со своего места, продолжая хлопать.
    — Спасибо, Чарлз, ваш доклад заставил нас о многом задуматься. А теперь, с вашего позволения, мы перейдем к вопросам.
    Дарвин кивнул и убрал в карман влажный платок.
    Первым заговорил Базальгетт:
    — Мистер Дарвин, как, вы думаете, отреагирует Церковь на ваше заявление о том, что мы произошли от обезьян?
    — Разумеется, сочтет его ересью и богохульством, — ответил Дарвин с нервной усмешкой.
    Базальгетт снова хотел заговорить, но Витуорт опередил его:
    — А где находилась Церковь во время процесса эволюции?
    Дарвин усмехнулся.
    — Те из вас, кто сведущ в вопросах теологии, знают, что епископ Ашер подсчитал по поколениям, упомянутым в Библии, что мир был сотворен около четырех тысяч лет назад. Разумеется, это полнейшая чушь. Еще в середине прошлого столетия во Франции натуралисты вроде Буффона признали, что мир скорее всего намного старше, чем это традиционно считалось, а последние наши достижения в геологии почти не оставляют сомнений, что нашему миру должно быть уже сотни тысяч, если не миллионы, лет.
    Дарвину продолжали задавать вопросы. Некоторые были весьма каверзными, но чувствовалось, что Дарвин провел тщательную работу и его ответы были весьма убедительными. Оставалось лишь дождаться, отреагирует ли Королевское общество столь же благожелательно на его выступление.
    После получасового обсуждения сэр Бенджамин решил завершить встречу. Он снова встал и навис над столом, как официант, желающий забрать последнюю кастрюлю с супом. Но в тот момент, когда он уже собирался подводить итоги, я задал свой вопрос, и моя дерзкая выходка вызвала его явное неодобрение.
    — Сэр, вы заявляете, что эволюция видов, и прежде всего человеческого вида, — процесс непрерывный, и, возможно, в будущем наш внешний вид сильно изменится?
    — Хороший вопрос, — сказал Дарвин, а затем ответил, даже не сделав паузы, как будто слышал этот вопрос уже не в первый раз: — Эволюция происходит лишь в том случае, если вид претерпевает благоприятные изменения. Я полагаю, что наш вид достиг той стадии, когда мы идеально приспособлены к нашему миру. Поэтому я считаю, что в дальнейших переменах нет необходимости. Разумеется, если только внешние факторы вроде резких изменений окружающей среды не поставят наш вид в менее выгодное положение, и в таком случае в интересах всего человечества будет справиться с этими трудностями посредством эволюции.
    Сэр Бенджамин вмешался прежде, чем у кого-либо еще появилась возможность задать вопрос.
    — Если не возражаете, Чарлз, мы прервемся и закончим нашу сегодняшнюю встречу. Я прошу поблагодарить нашего гостя за такой увлекательный рассказ.
    Снова послышались аплодисменты, которые исходили ото всех, кроме Рассела, который, наконец отложив карандаш, тер онемевшую руку.
    — Чудесная работа, — сказал Брюнель, собирая лежавшие перед ним листы бумаги и заталкивая их в кожаную папку.
    — Никогда больше не стану этого делать, — проворчал Рассел, массируя запястье. — Нам нужно взять секретаря.
    Брюнель улыбнулся:
    — Полностью с тобой согласен, старина. — Затем посмотрел на меня. — Вот здесь нам и пригодится наш друг Филиппс.
    — Простите? — спросил я.
    Брюнель завязал тесемки на папке и встал.
    — Я хочу, чтобы вы временно стали нашим секретарем.
    Это было уже слишком.
    — Вы могли бы сначала спросить меня.
    — Я и спросил. Только что.
    — Боюсь, — сказал я, глядя на сэра Бенджамина, — я слишком занят, чтобы брать на себя обязанности вне больницы.
    — Значит, вы больше не хотели бы посещать наши встречи? Знаю, Рассел сейчас отозвался об этой работе не лучшим образом, но, уверен, вы хорошо с ней справитесь.
    — Я не понимаю, каким образом.
    — Доктор, я читал истории болезней ваших пациентов, — сказал он с улыбкой. Я нахмурился, вспомнив об этом происшествии. — Они были просто замечательными. Этот поступок был продиктован отнюдь не любопытством — я хотел проверить, подходите ли вы для подобной работы. У вас хороший почерк, и, что еще важнее, ни одна деталь не ускользает от вашего внимания. По крайней мере именно такое впечатление сложилось у меня после краткого ознакомления с записями. Это редкий талант, вы просто прирожденный секретарь, Филиппс.
    Я пробормотал под нос, что мне нужно подумать. В конце концов, он был прав: после сегодняшнего визита мне хотелось прийти сюда снова. И если единственный способ попасть на встречу — это согласиться вести протокол, то я не имел ничего против.
    — Большего нам и не нужно, — победоносно заявил Брюнель, словно только что заключил выгодную сделку, и при этом похлопал по папке, которую держал в руке. — Нам нужно будет обсудить ваши новые обязанности. Ключ к важным научным или инженерным открытиям может лежать в комментариях, в ответах на вопросы или даже в самих вопросах.
    Я краем глаза заметил, что человек по фамилии Оккам направился к двери, и в этот момент ко мне снова подошел Дарвин, которому явно хотелось поделиться очередными жалобами на здоровье.
    Вскоре участникам встречи раздали пальто и шляпы, и все стали прощаться. Дарвин остался в обществе сэра Бенджамина и Рассела, которые собирались угостить его обедом в награду за выступление. Мы с Брюнелем приехали позже остальных и последними покинули комнату. Перед нами шли Хоус и Перри. Спустившись вниз, мы обнаружили наш экипаж на том же месте, где оставили его почти два часа назад.
    — Я подвезу вас до дома, — сказал Брюнель, открывая передо мной дверь. Он уселся напротив, и мы принялись обсуждать события прошедшего вечера, начиная с выступления Дарвина. Однако я видел, что Брюнелю не терпелось поскорее перейти к другой теме, а именно к самому Дарвину.
    — О чем он так хотел поговорить с вами?
    Поскольку этот человек не был моим пациентом и мне не нужно было соблюдать конфиденциальность, я ответил, что Дарвин искал у меня совета по поводу своих многочисленных болезней.
    — …и он говорит, что его тошнит каждое утро.
    Брюнель весело хлопнул себя по колену.
    — Так я и знал! Он в своем репертуаре. Даже странно, как он умудрился прожить столько лет.
    — Вы знали о его состоянии?
    — Конечно. Больше всего Дарвин любит разговаривать с врачами. То же самое он говорил и Броди, когда они только познакомились.
    — Дарвин говорил с Броди о своих болезнях?
    — Разумеется.
    — А почему вы не предупредили меня, что он будет здесь сегодня вечером?
    — Он всегда здесь бывает.
    — Но я же этого не знал. И что теперь будет? Он рассердился, что вы пригласили меня?
    Брюнель как раз собирался раскурить очередную сигару.
    — Возможно, но мне трудно сказать насчет него что-то определенное. Он всегда на что-то сердится.
    На этот раз я не мог с ним не согласиться.
    — Он был немного недоволен, что вы украли его пациента. Правда, не удивлюсь, если он то же думал и обо мне.
    — Что вы имеете в виду?
    — Как давно вы работаете в больнице с Броди?
    — Примерно пять лет, но, до того как меня назначили старшим хирургом, я мало с ним общался.
    — Ладно, тогда я вам кое-что расскажу. Когда Броди встречается с кем-нибудь в первый раз, особенно с человеком богатым и имеющим положение в обществе, прежде всего расценивает, насколько тот перспективен как пациент.
    — Я знаю, что у него есть несколько частных клиентов, и вы в том числе.
    — Верно, мы являемся для него неплохим источником дополнительного дохода, а также пропуском кое-куда. — Брюнель сделал глубокую затяжку; сигарный дым клубами выплывал из его рта, пока он раскуривал сигару. — Как вы думаете, почему он был избран президентом Королевского общества?
    — Наверное, благодаря своему вкладу в развитие медицинской науки?
    — Не совсем. Он вскрыл нарыв на спине предыдущего президента и вылечил от оспы влиятельного члена совета. Вот как.
    — Понятно.
    — Представьте, какие чувства он испытывал, когда Дарвин начал жаловаться ему на свои разнообразные болячки. Этот человек стал для него просто золотой жилой.
    — Это же смешно, — парировал я. — У Дарвина явно проблемы с головой, он законченный ипохондрик.
    — Не думаю, что Броди разделяет ваше мнение.
    — Что ж, я не представляю для него угрозы. Никогда не стремился быть частным врачом, даже для очень богатых и известных пациентов.
    — Я в этом не сомневаюсь, но все же считаю своим долгом предупредить вас: он очень завистлив. — Брюнель затушил сигару о пепельницу, встроенную в его кресло, и склонился ко мне, словно собираясь поделиться каким-то секретом. — Послушайте, мой друг, мне очень нравятся наши с вами беседы. Мы, инженеры, и вы, врачи… у нас много общего; только вам приходится работать с костями и плотью, в то время как наш материал — винты и железо. Мы многому можем друг у друга научиться, поэтому я хочу, чтобы вы стали членом клуба.
    — Но если все, что вы сказали, правда, то сэр Бенджамин будет не в восторге от подобной перспективы.
    Мои слова не смутили Брюнеля.
    — А если вы еще займете важный пост секретаря, то он вряд ли сможет что-либо возразить.
    — Да, насчет поста секретаря…
    Экипаж остановился. Мы подъехали к моему дому. Я открыл дверцу и вышел на мостовую.
    — Поговорим об этом завтра, — сказал он. — И вот еще: вам стоит начать работу над докладом о работе сердца. — Дверца захлопнулась.
    — Доклад?! — воскликнул я, когда экипаж покатился прочь. — Какой доклад?
    Брюнель высунулся из окна и крикнул в ответ:
    — Доклад, на котором мы проверим ваш характер. Мы не принимаем в Клуб Лазаря первого встречного!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

    Следующий день выдался настолько обыденным, особенно в сравнении с событиями прошлого вечера, что я впервые нашел работу в больнице однообразной. Я все ждал столкновения с сэром Бенджамином, который, без сомнения, воспринял мое появление на заседании клуба как вопиющее пренебрежение его советом прекратить общение с Брюнелем, отвлекавшим меня от работы. Но даже оно не состоялось. Зато Мумрилл постоянно попадался мне на глаза. Он все время шнырял по коридору, заглядывал в палаты и самозабвенно служил глазами и ушами сэру Бенджамину, пока его повелитель работал в кабинете или находился за пределами больницы, где его не смогла бы отыскать вездесущая мисс Найтингейл.
    Желая хоть чем-то занять себя, я обошел все палаты, а затем взял на себя смелость еще раз спуститься в подземный мир Уильяма. Только на сей раз я отправился туда один. Вскоре после этого я отыскал и самого Уильяма — он был в столовой, где обменивался сплетнями с другим санитаром.
    Похлопав его по плечу, я положил конец их беседе, а затем поманил его пальцам. Он последовал за мной в коридор.
    — Скажи мне, Уильям, сколько времени прошло с тех пор, как началась эпидемия тифа?
    — Так, дайте подумать, сэр, — ответил он, почесав затылок. — Ну, недели две или три.
    — Я бы сказал, что уже почти месяц. — Он кивнул, но, судя по его выражению лица, мой вопрос застал его врасплох. — Видишь ли, Уильям, я только что наведывался в подвал. — Он нахмурился. — И прежде чем ты начнешь мычать про то, что мне нельзя ходить туда одному, я скажу, что у меня просто не было выбора. Я нигде не смог тебя найти, и не собирался тратить целый день на поиски провожатого. Но это не главное… я хочу знать, почему теперь, когда все вызванные недавними неприятными событиями ограничения сняты, в бочке по-прежнему всего два тела? Я дал точные указания, что бочку надо заполнить как можно скорее.
    Уильям нервно улыбнулся.
    — Понимаете, сэр, я знаю, что вы предпочитаете свежие трупы, поэтому искал только тех, кто умер совсем недавно. А учитывая скорость, с которой вы работаете, я просто не успеваю пополнять запасы. Особенно быстро вы расходуете сердца.
    Это было правдой. С момента знакомства с Брюнелем я занялся небольшим исследованием, но и представить себе не мог, что это так плачевно отразится на нашем запасе трупов.
    — Но если случится еще одна эпидемия и мы не сможем доставать новые тела, мне придется воспользоваться запасом законсервированных трупов, после чего в ход пойдут восковые муляжи или образцы из банок. Почему мои инструкции не выполняются?
    — Понимаете ли, сэр, мы повздорили немного с санитарами из морга из-за нашей доли. Я пытался сам разобраться и не беспокоить вас. Кроме того, нужно еще наладить связи с нашими внешними поставщиками, а это требует времени. В работном доме появился новый начальник, и у нас с ним пока отношения не складываются. Но вам не стоит переживать, сэр: у меня все в ажуре, и вскоре ваша бочка будет наполнена доверху.
    — Возможно, мне стоит самому поговорить с руководством работного дома?
    — Нет, сэр, не делайте этого. Я сам справлюсь. Оставьте это мне.
    — Хорошо, Уильям, тебе все карты в руки. Только не подведи меня.

    Закончив с делами, я решил обдумать события прошлого дня. Брюнель рассказал мне много интересного; некоторые сведения, вроде его наблюдений за сэром Бенджамином, помогли мне многое прояснить, но другие, как, например, его последний выкрик о Клубе Лазаря, напротив, все только запутали.
    Что означало это странное название? В Лондоне существовал не один десяток клубов, и большинство носили весьма абстрактные названия, которые должны были вызвать ассоциации с комфортом и приятным времяпрепровождением в хорошей компании. Существовали такие клубы, как «Уайте», «У Артура», «Бруксы», «Путешественники», «Крокфорд», «Скворец и Восток», и так далее и тому подобное. Некоторые клубы назывались в честь их основателей, другие, вроде «Реформ» или «Дикаря», указывали на круг интересов их членов: в «Реформах» состояли радикальные либералы, а членами «Дикаря» были люди, которым нравилось браниться друг с другом. Лазарь не самое распространенное имя в наши дни, хотя пару раз я встречал людей, которые его носили. Самым же известным Лазарем, без сомнения, был библейский герой, которого вернул к жизни Христос. Однако я не видел никакой связи между ним и тем собранием, на котором мне довелось присутствовать.
    Поскольку мои размышления так ни к чему и не привели, я даже обрадовался, когда в конце дня мне пришлось срочно оперировать пациента с переломами грудной клетки. Я полностью сосредоточился на работе, но, к сожалению, все мои старания были напрасны. Рабочий умер на столе под моим скальпелем, доказав печальную, но очевидную вещь: он не был Лазарем, как и я не был Чудотворцем.
    Не самое лучшее завершение рабочего дня, но такова участь хирургов. После всего случившегося мне не хотелось возвращаться домой и довольствоваться холодным ужином, поэтому я отобедал бараньими отбивными с бутылкой бургундского, за которой последовали еще два стакана виски, в одном из клубов, где состоял. Он назывался «Карлтон». После я нашел утешение в обществе юной леди по имени Клэр из публичного дома Кейт Гамильтон — заведения, пользовавшегося хорошей репутацией.

    На следующее утро я проснулся совершенно разбитым. Оставив привычную плату на прикроватном столике, я вышел из комнаты, но едва ступил на лестничную площадку, как тут же вернулся назад, быстро закрыл за собой дверь и прижался к ней спиной.
    Лежавшая на кровати Клэр улыбнулась. Она только что вытащила из-под матраса свою заначку.
    — Никак не можешь расстаться со мной?
    Я почувствовал, как у меня краснеет лицо.
    — Нельзя, чтобы меня здесь видели, особенно теперь.
    — А что стряслось? — спросила она. — Ты же вроде не женат в отличие от других парней, что приходят сюда. У тебя ведь нет жены?
    Я покачал головой.
    — Дело не в этом, просто там люди… которые могут сделать неправильные выводы, если обнаружат меня здесь.
    — Какие люди?
    — Полицейские.
    — А какого черта им здесь нужно? Мы хорошо платим, чтобы нас не трогали. Половина полицейских — наши клиенты, а остальные — просто импотенты.
    Клэр всегда с юмором относилась к любой затруднительной ситуации, и я подозревал, что эта черта появилась у нее во многом благодаря той непростой жизни, которую она вела. Увы, я прекрасно понимал, что было нужно полиции, и не находил в этом ничего смешного. В одном из полицейских я узнал Тарлоу. На нижнем этаже он вместе с двумя констеблями переходил от двери к двери и опрашивал постояльцев. Почувствовав, как мною овладевает паника, я осмотрел комнату, и у меня мелькнула мысль, не воспользоваться ли окном. Я не особенно переживал за свою репутацию — без сомнения, в публичном доме находились и куда более высокопоставленные клиенты, но Тарлоу пытался отыскать связь между хирургией и убитыми проститутками, чьим делом он занимался, и вполне мог решить, что я и есть то самое недостающее звено.
    Клэр заметила мой страх.
    — Прячься под кровать! — скомандовала она шепотом.
    Не успела она это сказать, как в дверь постучали. Я лег на пол и закатился под кровать, где моя голова оказалась в неприятной близости с ночным горшком. Когда страх постепенно улегся, я подумал, что, возможно, совершил ошибку. Почему я прячусь здесь, как любовник от разъяренного мужа? Еще минута, и я вылез бы и сам встретил полицейских. Но было уже поздно — дверь раскрылась, и теперь из-за своего малодушия мне пришлось оставаться на месте.
    Помимо стройных лодыжек Клэр я видел только левую ногу и ботинок мужчины, остановившегося на пороге комнаты.
    — Я инспектор Тарлоу из лондонской полиции. Надеюсь, вы окажете содействие в нашем расследовании?
    — Конечно, инспектор. Буду рада помочь вам чем смогу, — сказала Клэр своим медовым голоском, словно аристократка, приглашавшая гостей на чашку чая. Я не был уверен, что простонародный говор, который она использовала в разговоре со мной, был лишь имитацией, — возможно, некоторые ее клиенты любили простолюдинок. В любом случае девушка явно ошиблась с выбором профессии — любой из театров Уэст-Энда с радостью принял бы ее в свою труппу, она была прирожденной актрисой.
    Тарлоу зашел в комнату, вероятно, желая проверить, нет ли там кого-нибудь еще.
    — Вы узнаете эту женщину?
    Я не видел ничего, кроме ног на полу, но предположил, что Клэр показали фотографию.
    — Нет, извините. Я ее не знаю, — сказала она, а затем добавила: — Как странно она выглядит… она мертва?
    — По нашим предположениям, ее убили прошлой ночью, но, возможно, это произошло несколько дней назад.
    Значит, у инспектора появилась третья жертва. Пока я лежал и разглядывал пружины матраса, перед глазами у меня возник образ еще одного обезображенного тела.
    Клэр сделала несколько шагов назад, отдаляясь от фотографии.
    — А почему вы спрашиваете меня про нее?
    — Мы считаем, что она была проституткой.
    — Понятно. Да хранит Господь ее душу, но, судя по ее виду, она здесь не работала.
    — Я понимаю, о чем вы говорите. Она выглядит… как бы вы это сказали… неподобающе для данного места? Больше похожа на уличную проститутку? Но тем не менее вы можете нам помочь. Вас не посещали джентльмены с необычными наклонностями — возможно, слишком агрессивные или со странными требованиями?
    — Инспектор, моряки падают в обморок от того, что мы считаем нормальным. Какие только странные требования нам ни приходится выполнять, однако дурное поведение не приветствуется ни девушками, ни управляющими. У нас солидные клиенты — возможно, извращенные, но очень достойные. Потому я здесь и работаю. Грубо говоря, мои услуги стоят недешево.
    — Да… конечно, я понимаю, — сказал Тарлоу, слегка запнувшись.
    — Я могу вам еще чем-нибудь помочь? — спросила Клэр. Ей определенно нравилось смущение инспектора.
    — Нет, спасибо. На этом все. Вы нам очень помогли. Я только попрошу сообщить нам, если случится что-то необычное. И будьте осторожны: убийца разгуливает на свободе.
    — Разумеется, инспектор. До свидания.
    Когда дверь закрылась, я вылез из-под кровати и отряхнулся.
    — Видимо, он был из числа импотентов, — предположил я, с облегчением ощущая, что бешеный ритм моего сердца стал постепенно приходить в норму.
    — Какой же ты, доктор, жестокий. Просто полицейский оказался джентльменом.
    — Это я-то жестокий? Я рад, что не видел из своего убежища, как покраснел этот несчастный.
    — По крайней мере твоя репутация осталась незапятнанной.
    — Спасибо, Клэр, ты мне очень помогла. Как жаль, что тебе пришлось смотреть на ту фотографию.
    Она пожала плечами.
    — Та бедняжка не первый труп, который я видела в своей жизни. — Отдернув шторы, она выглянула на улицу. — Они уходят. Думаю, теперь ты можешь идти. Надеюсь, они найдут маньяка, за которым охотятся.
    Я взял с умывальника свою шляпу, заглянул в зеркало и поморщился — из зеркала на меня смотрело мертвенно-бледное лицо.
    — Именно так я и поступлю.

    К сожалению, в тот день мне довелось лицезреть не только ноги Тарлоу. В середине дня он отловил меня в моем кабинете.
    — Надеюсь, вы здесь не из-за очередного убийства?
    — Боюсь, что так, доктор. Сегодня утром мы выловили из реки тело еще одной женщины.
    — А ее грудь?
    — То же самое. Сердце и легкие удалены.
    — И вы думаете, что все убитые были проститутками?
    Тарлоу кивнул.
    — В противном случае их бы разыскивали родные или друзья. Это уже третье тело, но ни одного заявления о пропавших женщинах. И потом, только с проституткой может случиться такое, чтобы ее убили и никто не заметил ее исчезновения.
    — И вы думаете, что убийца все еще на свободе? Подыскивает новую жертву?
    — Вроде того. Сейчас мы опрашиваем проституток — может, они заметили что-то необычное в ком-то из своих клиентов. Мы рассматриваем версию, что убийца мог быть завсегдатаем публичных домов, но, возможно, он утомился от обычных услуг. К сожалению, жрицы любви не особенно расположены к сотрудничеству. Да вы и сами это знаете, не так ли?
    — Боюсь, я не понимаю, о чем вы.
    Тарлоу посмотрел на вешалку для шляп около двери.
    — Вижу, вам удалось забрать вашу шляпу из публичного дома Кейт Гамильтон, где вы оставили ее сегодня утром.
    Я с недоверием посмотрел на него.
    Тарлоу взял мою шляпу и окинул ее внимательным взглядом.
    — Очень хороший цилиндр. И его не спутаешь с другими. Видите, здесь немного смята лента. Вы несли цилиндр вместе с пальто в тот вечер, когда мы встретились в первый раз. Я также видел его сегодня утром на умывальнике в комнате одной из девушек мисс Гамильтон, когда мы допрашивали ее. Уверен, она рассказала вам о моем визите. К слову сказать, очень красивая юная леди.
    Изгиб на ленте оставила карточка, на которой Брюнель написал слова благодарности. Ничто не могло ускользнуть от взгляда полицейского. Но у меня не было настроения поздравлять инспектора с его удивительной наблюдательностью.
    — Я не знал, что полицию интересует моя личная жизнь.
    Тарлоу повесил шляпу на место.
    — Я не собираюсь обсуждать вашу личную жизнь, доктор, но хочу предупредить — будьте осторожны. Человек, совершивший эти преступления, очевидно, интересуется хирургией и общается с проститутками. Вы же не хотите, чтобы люди сделали неправильные выводы?
    Его доводы показались мне более чем убедительными.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Подарок Брюнеля не только доставил мне небольшие неприятности с полицией, но и служил напоминанием о печальной судьбе тех людей на верфи, которые получили тяжелые повреждения, работая на него. Через Уильяма я узнал, что некоторые из них все еще находились в больнице Святого Климента на Майл-Энд. Убедив себя, что мои мотивы носят исключительно профессиональный характер и мне просто хочется узнать, как происходит заживление травм, что было отчасти правдой, я решился нанести им визит. Но существовали и другие причины для этого поступка — я все еще переживал из-за тех событий и хотел удостовериться, что мое вмешательство действительно помогло людям. А возможно, я просто хотел потешить свое самолюбие за счет чужого несчастья.
    Мне не хотелось в очередной раз злить сэра Бенджамина, и я совершил эту экскурсию в свободные от моих обязанностей часы, в один из тех редких дней, когда я мог распоряжаться временем по собственному усмотрению.
    Закутавшись шарфом от зимнего мороза, я взял кеб. В больнице Святого Климента я попросил санитара проводить меня к дежурному хирургу, но тот был занят, и меня отвели прямо в палату, где находились пациенты. Больница напоминала место, где я работал: те же ряды кроватей вдоль серых стен, только помещение было меньше, чем в больнице Святого Фомы. Некоторые палаты не превышали размером моего кабинета, но даже в них умещалось с дюжину кроватей. В общей палате стояло около сорока коек, и все они были заняты. Одни пациенты сидели и разговаривали с соседями, другие спали или находились без сознания. С момента происшествия на верфи минуло уже несколько недель, и лишь двое из пострадавших все еще оставались в больнице.
    Санитар подвел меня к мужчине, сидевшему на кровати. Его спину подпирала плоская подушка. Я узнал в нем рабочего, который был контужен при падении. Синяки еще не сошли с его лица, но уже заметно побледнели, и кожа начала приобретать нормальный цвет.
    Я представился, и он с благодарностью пожал мне руку.
    — Рад вас видеть, доктор. Мне сказали, что, если бы вы не подоспели так быстро, я сыграл бы в ящик. Меня зовут Уолтер. Уолтер Тернер.
    — Как вы себя чувствуете, Уолтер?
    — Неплохо, сэр. Меня выпишут через пару дней. Мне кажется, я провел в постели целую жизнь. Хотя неизвестно, смогу ли снова работать. У меня сломаны бедро и обе ноги. К тому же пострадало легкое. Моей старухе это совсем не нравится. Ей придется больше работать, чтобы мы не померли с голода.
    — Мне грустно слышать об этом.
    — И все же дела у меня не так плохи, как у Фрэнка, — указал он на кровать в противоположном углу комнаты. — С тех пор как нас сюда привезли, он все время спит. Бедолага. Он здорово стукнулся головой.
    Я посмотрел на неподвижно лежавшего Фрэнка, его голова была забинтована, и он ни разу не пошевелился, словно уже умер.
    — Компания оказала вам помощь?
    — Думаю, нам немного заплатят, хотя им это явно не по душе. — Он нагнулся и потер ногу, а затем с горечью добавил: — Иногда мне кажется, им было бы выгоднее, если бы мы все погибли и о нас можно было бы забыть.
    — Но это не первое подобное происшествие?
    — Нет, разумеется. С тех пор как мы начали работать над этим треклятым кораблем, погибло уже, наверное, десять человек, и еще больше было ранено. Знаете, я видел, как раненые ждали больше часа, пока кто-нибудь снизойдет до того, чтобы отвезти их в больницу. Этих проклятых боссов больше волнует вышедшее из строя оборудование, чем раненые люди. — Он замолчал и снова посмотрел на Фрэнка. — Как говорит моя жена, нельзя приготовить пирог, не разбив яиц. А вот мистер Брюнель молодец: рисковал так же, как и мы, — я уважаю его за это.
    — Не помню, чтобы его тоже подбрасывало в воздух, — сказал я, вспоминая, как Брюнель сразу после трагедии настаивал на возобновлении спуска корабля.
    — О нет, ему тоже многое пришлось пережить, — пробормотал Уолтер.
    Меня заинтриговали его слова, но я видел, что Уолтеру требуется отдых, поэтому попрощался с ним и ненадолго задержался у постели Фрэнка. Слова Уолтера про яйца и пирог заставили меня вспомнить высказывание мисс Найтингейл о цене прогресса. Неужели эти изувеченные люди были той ценой, которую нам приходилось платить?
    Я уже собирался уходить, но столкнулся с доктором, который как раз начинал обход. После того как мы представились друг другу, он с удовольствием обсудил со мной состояние пациентов. Как я и предполагал, его прогнозы насчет состояния Фрэнка были неутешительными. Череп был серьезно поврежден упавшей на него балкой, и даже если бедняга выживет, то утратит часть умственных способностей. Меня также огорчило, хотя совсем не удивило известие о том, что Уолтер никогда не сможет заниматься физическим трудом. Они оба оказались теми самыми разбитыми яйцами.
    Пока мы беседовали, мое внимание привлек еще один человек, вошедший в палату, в рабочей куртке. Подбитые гвоздями ботинки стучали по деревянному полу, он прошел между кроватями и остановился у изножья постели Уолтера. Они о чем-то заговорили, но я был слишком далеко, чтобы расслышать. Я подумал, что это один из рабочих, приятелей Уолтера, пришел проведать его, и вернулся к беседе с доктором. Краем глаза я заметил, что новый посетитель перешел от кровати Уолтера к Фрэнку. Как и я, он постоял там немного, а затем направился в нашу сторону. Но когда он подошел ближе к двери, я с удивлением узнал в нем Оккама — молодого франта из Клуба Лазаря. Его глаза закрывал козырек потрепанной кепки, а стройная фигура была облачена в костюм, который, казалось, вытащили из тележки старьевщика.
    Сначала у меня возникло естественное желание подойти и поздороваться, однако его внешний вид был настолько экстравагантным, что я изменил свое решение и предпочел спрятаться за доктора, надеясь, что Оккам меня не заметит. С какой стати человеку, безусловно богатому и знатному, одеваться как простому рабочему и делать вид, будто он один из них?
    Моего коллегу, разумеется, удивило мое поведение, пока я прыгал перед ним, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, поэтому я предпочел побыстрее завершить разговор и удалиться. Ориентируясь по стуку ботинок Оккама, эхом разносившемуся по коридору, я последовал за ним и вышел на улицу. Оккам шел медленно, явно никуда не спешил и, казалось, чувствовал себя вполне комфортно в одежде рабочего. Он остановился лишь один раз, чтобы купить пакетик с каштанами, и принялся есть их прямо на ходу, выбрасывая на мостовую скорлупу, которая трещала у меня под ногами, когда я наступал на нее.
    Мы шли на юг через лабиринты Лаймхауса в сторону Собачьего острова. Теперь окрестности показались мне знакомыми — я уже был здесь с Брюнелем, когда, торопясь на спуск корабля, мы вышли из экипажа и отправились к верфи пешком. Справа от меня лениво текла река, и я больше не сомневался, что Оккам направлялся на судоверфь.
    Пройдя две мили, я почувствовал усталость, однако Оккам не показывал никаких признаков утомления, а когда в поле зрения появился пункт назначения, даже прибавил шагу. Я увидел корабль Брюнеля. Сначала на фоне неба появились трубы, а затем и весь массивный корпус. Мне показалось, что теперь он находился ближе к реке, чем в последний раз, когда я его видел. Но все равно до полного спуска на воду было еще слишком далеко.
    Увидев ворота верфи, я почувствовал облегчение и даже испытал соблазн остановиться и немного передохнуть в трактире неподалеку. Оккам прошел в ворота, нас разделяло всего каких-то тридцать шагов. Главное, чтобы меня не остановили. Но моя тревога была напрасной. Сторож был занят тем, что отчитывал кучера, чья огромная телега, нагруженная гидравлическим домкратом, перегородила въезд.
    — Мне плевать, что ты спешишь! — ревел на возницу охранник, пока я, скрываясь за телегой, в которую были запряжены шесть лошадей, спокойно прошел на верфь. — Сначала мне нужно найти место, где ты сможешь разгрузиться, и только потом я тебя пущу. Здесь и так негде развернуться, только твоей грязной телеги мне не хватало!
    Теперь, когда корабль больше не окружала толпа народа, площадь перед ним напоминала просторную равнину, постепенно переходящую в пологий склон, опускавшийся к самому горизонту. Вдалеке с дюжину рабочих суетились около спусковых устройств у днища корабля. Еще несколько человек работали на палубе, люди непрерывным потоком двигались по лестницам осадной башни. Лебедки и краны поднимали на палубу грузы разных форм и размеров.
    Неподалеку от меня два тяжеловоза протащили в сторону корабля цепь. Двойные звенья со звоном волочились по земле, оставляя за собой облако пыли. Слева и справа от меня из бараков с островерхими крышами доносился звон металла. Рядом с ними стояли огромные, высотой в этаж деревянные ящики, которые, вероятно, предстояло либо открыть, либо унести на корабль. Прямо передо мной пятеро мужчин тянули веревку, прикрепленную к конструкции, напоминающей виселицу, поднимая железную балку, чтобы положить ее на тележку, а затем отвезти к кораблю. Трое мужчин тащили на холм точно такую же, только пустую, тележку, чтобы потом доставить ее вниз уже вместе с грузом.
    Я осмотрелся по сторонам, пытаясь отыскать Оккама. Он зашел в ворота прямо передо мной, но затем я потерял его из вида. Некоторое время я бесцельно бродил по вершине холма и уже собирался бросить эту затею, когда вдруг заметил на земле знакомую скорлупу от каштана и точно такую же немного впереди. Я пошел по дороге справа от ворот, которая привела меня к большим раздвижным дверям одного из бараков. Массивная дверь оказалась заперта, но в ней была проделана калитка высотой в человеческий рост.
    Свет, проникавший через оконца наверху, освещал картину интенсивного производства. Повсюду стояли большие станки, пол был завален стальными колесами, железными прутами, цилиндрами. Шум стоял почти что оглушающий, поскольку все механизмы, управляемые людьми, работали в полную мощь. На свисавших с деревянных перекладин цепях крепились готовые детали. Я шел через этот металлический лабиринт, разглядывая каждого рабочего, попадавшегося мне на пути. Чтобы остаться неузнанным, я натянул шарф до самого носа.
    Пока одни рабочие орудовали молотками, другие занимались полировкой — натирали металл пропитанными маслом тряпками, чтобы он блестел, как зеркальная гладь. Повернув за угол, я увидел трех мужчин, которые опускали вниз рукоятку огромного гаечного ключа, поворачивая гайку размером с дамскую шляпную коробку. Еще одна скорлупка от каштана затрещала у меня под ногой.
    Оккам сидел на стуле с напильником в руке с видом кузнеца, который собрался подковать лошадь. Только никакой лошади не было и в помине. Над его головой висело колесо с треугольными зубцами по краям. Колесо было прикреплено к оси, вмонтированной в А-образную раму. Оккам обрабатывал один зубец за другим, стачивая заусеницы, оставшиеся после отливки, чтобы поверхность была идеально гладкой. Время от времени он вставал, брался за ось и проворачивал колесо, пододвигая к себе новый, еще не обработанный зубец.
    Теперь наконец найдя его, я не знал, как поступить дальше. Возможно, мне стоило подойти к нему, похлопать по плечу и поприветствовать? Я хотел, чтобы он обернулся и увидел меня. Это избавило бы меня от необходимости действовать самостоятельно. Но Оккам был слишком погружен в работу.
    Однако вышло так, что кто-то еще подошел ко мне и похлопал по плечу. Обернувшись, я увидел Брюнеля. Он жестом предложил следовать за ним, не желая кричать в таком грохоте.
    — Не смогли удержаться? — спросил он, когда мы вышли на белый свет.
    — Просто захотел прийти и посмотреть, как идут дела. Мне было интересно, спустили вы на воду корабль или нет.
    Он отвернулся и посмотрел на телегу, которая к тому времени уже въехала на территорию судоверфи и теперь разгружалась.
    — Нам удалось продвинуться еще футов на двадцать, — с гордостью заявил он, а затем указал сигарой на телегу. — Я скупил, наверное, все гидравлические домкраты в стране. Нам не хватает мощностей.
    — Вы считаете, это поможет сдвинуть корабль?
    — Думаю, да, если нам удастся сделать так, чтобы цепи не лопались. — Он снял шляпу. Это напомнило мне о его подарке, и я снова поблагодарил Брюнеля.
    — Пустяки, — сказал он. — Вы так помогли рабочим.
    — Я поступил как любой врач на моем месте.
    — Возможно, но на месте оказались именно вы.
    Пока он был в хорошем расположении духа, я решил потихоньку перейти к истинной причине моего визита.
    — Вижу, мистер Оккам выполняет обязанности рабочего. Я думал, что человек с подобным положением будет занимать более ответственную должность.
    Брюнель надел шляпу и уже хотел ответить, но шум упавшего с телеги гидравлического домкрата отвлек его внимание.
    — Маккинтри! — крикнул он. — Я с тебя шкуру спущу, если ты испортишь домкрат прежде, чем мы успеем им воспользоваться. — Затем он повернулся ко мне. — Извините меня, доктор Филиппс, но я должен проследить за выгрузкой, сейчас у нас горячая пора. Думаю, нам лучше будет переговорить в другое время. Да, и эта шляпа вам очень идет, — добавил он, а затем направился к рабочим, отдавая на ходу распоряжения.
    Я понял, что так и не смогу получить ответ на свой вопрос, поэтому повернулся и направился назад к воротам.

    Вскоре я убедился, что Собачий остров, который, за исключением судоверфи, представлял собой одно сплошное зловонное болото, усеянное обветшалыми ветряными мельницами, был не самым подходящим местом для поиска кеба. Поняв, что у меня не остается другого выхода, кроме как идти до города пешком, я мысленно приготовился к долгой дороге. Но не успел я сделать и нескольких шагов, как передо мной остановилась карета.
    — Доктор Филиппс? — спросил человек, высунувшись из экипажа. — Вас подвезти?
    — Буду вам очень признателен, мистер Витуорт, — ответил я. — Мне совсем не хочется идти в город пешком.
    — Значит, это приятный сюрприз для нас обоих. Садитесь. — Витуорт протянул мне руку и помог залезть в экипаж. Дверь закрылась, и мы двинулись вперед. — Скажите, доктор, что привело вас в эту дыру?
    Не зная, что именно ответить, я сказал, что пришел сюда на встречу с Брюнелем.
    — Так вы, сэр, тоже были на верфи?
    Он кивнул.
    — У меня было небольшое дело к Расселу.
    — Кажется, сэр Бенджамин говорил, что вы строите машины?
    — Верно. Все — от станков до пушек. То есть я делаю станки, которые выпускают пушки. Я всегда считал, что диверсификация — путь к успеху.
    — Разве мистер Дарвин не говорил нечто подобное?
    Витуорт улыбнулся.
    — Может, и говорил. Но, если быть честным, я едва ли вспомню, что мне говорили вчера. Обычно я запоминаю одну, в лучшем случае две важные мысли, но встречи в клубе открывают передо мной новые возможности для развития бизнеса.
    Витуорт посмотрел в окно, где очертания корабля постепенно исчезали из вида.
    — Я хотел оснастить судоверфь мистера Рассела новыми паровыми установками, но не уверен, что сейчас он может позволить себе такое дорогое оборудование. — Затем он снова обратился ко мне. — Думаю, мистер Брюнель не ошибся с выбором человека на должность секретаря. Надеюсь, вы приняли его предложение?
    — Я пока еще не принял окончательного решения. Боюсь, что работа в больнице отнимает у меня слишком много времени.
    — В любом случае я буду голосовать за вашу кандидатуру. Нам нужна свежая кровь.
    — Спасибо, — ответил я и, воспользовавшись случаем, задал волновавший меня вопрос: — Мистер Витуорт, вы не могли бы рассказать мне, почему Клуб Лазаря носит такое название?
    — Так, дайте вспомнить, — сказал он и рассмеялся. — Мы должны благодарить за это мистера Бэббиджа. Он и организовал этот клуб, кажется, вместе с Брюнелем и молодым Оккамом. Потом к ним присоединились остальные. Первыми были Рассел и Базальгетт. Они встретились на Всемирной выставке в пятьдесят первом году. После этого новые технологии и достижения инженерной мысли стали последним криком моды, но Брюнель и в особенности Оккам интересовались самыми разными областями прогресса, включая медицину. — Он кивнул на меня, подчеркнув последнее слово. — Поэтому они пригласили в клуб сэра Бенджамина. Обычно участники готовят доклад по интересующему их предмету, как правило, имеющему отношение к их собственной работе; кроме того, в клуб приглашаются докладчики со стороны, и некоторым из них предлагается вступить в него. Именно так я и оказался в Клубе Лазаря. Вскоре после того как я стал членом клуба, Бэббидж сделал доклад, в котором познакомил нас с разностной машиной.
    — Меня всегда интересовало, что такое разностная машина.
    — Мой дорогой друг, — с тоской во взгляде ответил Витуорт, — чтобы я мог подробно объяснить вам это, нам нужно предпринять путешествие из Эдинбурга в Лондон, а затем еще добираться до Брайтона окольными путями — это для того чтобы я успел ответить на все ваши вопросы. Однако я думаю, что в ближайшее время нам нужно будет поговорить о его последних разработках. И будет намного лучше, как говорится, получить эту информацию из авторитетного источника.
    Я уже успел пожалеть, что задал этот вопрос. Мы быстро приближались к Лаймхаусу, а мне хотелось выяснить, откуда взялось название «Клуб Лазаря», прежде чем я выйду из кареты.
    Витуорт продолжил немного виноватым тоном:
    — Еще бы вспомнить все, что мне рассказывали про эту штуковину. Этот зануда любит все усложнять. Временами он доводит меня до белого каления, но все же, в конце концов, мне удается добраться до истины. Проще говоря, разностная машина, как можно догадаться из ее названия, с помощью механики упорядочивает различия между числами и комбинациями чисел.
    Вероятно, он понял, что его объяснение совершенно сбило меня с толку.
    — Вы слышали о логарифмах? — Я неуверенно кивнул. — Для их решения используют таблицы, но до сих пор подсчеты производились вручную и процент ошибок был достаточно высок. Машина считает автоматически, с помощью хитроумной системы шестеренок, колесиков и рычагов. Весьма изобретательно, но Бэббидж на этом не остановился. Недавно он изобрел устройство, которое назвал аналитической машиной.
    Она способна делать более сложные математические вычисления с абсолютно любым набором чисел.
    — Он сконструировал эту машину?
    — В том-то и проблема Бэббиджа. Он законченный перфекционист. Сначала нанимает людей выполнять работу, а затем, когда у него появляются новые мысли по поводу лучшего устройства механизма, все сворачивает. Он практически не способен довести дело до конца. Я предлагал финансировать его аналитическую машину, но это превратилось в настоящую катастрофу. Пришлось выйти из дела, пока он меня не разорил.
    Движение оказалось не таким затрудненным, как я надеялся, и мы уже ехали через Уайтчепел.
    — Поразительно, — сказал я, — но что насчет Клуба Лазаря?
    — Ах да, конечно. Видите ли, это взаимосвязано — изобретение и название клуба. Вы, наверное, заметили, что Бэббидж на нашей прошлой встрече вел себя немного…
    — Странно?
    — Верно. Когда его посещает идея, он не отступится, пока не получит решение. У него много увлечений, но почти все они связаны с числами, статистикой, а следовательно, и его машинами. Во время своего первого доклада, когда у нас еще не было названия, он говорил, что его изобретения подобны чуду. Ну, знаете, как в Библии.
    — Да, продолжайте, — ответил я.
    — Верующие люди приписывают чудеса деянию Господа. Но Бэббидж не таков. Он считает, что чудеса подчиняются тем же законам, которые управляют природой. Это те же самые природные законы, только высшего порядка. Поэтому он может подсчитать статистические шансы, когда и при каких обстоятельствах может произойти то или иное чудо. Для примера он использовал воскрешение мертвого человека. Если верить Бэббиджу, то шанс, что это случится, равен… дайте-ка подумать.
    Карета выехала на улицу, где находилась моя квартира, но он еще не закончил свой рассказ.
    — Один к… на самом деле, вероятность была очень мала. Однако Брюнеля обрадовало это известие. Кажется, слова Бэббиджа задели его за живое, потому что он решил, что клуб — это место, где не должно быть запретных тем и где мыслящие люди могли бы без страха погружаться в неизведанный мир, скрытый под покровом тайны. «Да! — воскликнул Брюнель под конец речи Бэббиджа. — Мы назовем наше общество „Клуб Лазаря“»!
    Это напоминало трудные роды, но теперь, когда «младенец» все-таки появился, я вздохнул с облегчением. В тот же момент экипаж остановился.
    Витуорт помахал мне рукой на прощание, и карета уехала. В одном Брюнель был прав: они точно не приглашали в Клуб Лазаря первого встречного.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

    К концу января 1858 года, после трех месяцев напряженной работы, без шума и торжеств большой ребенок Брюнеля наконец-то был спущен в реку. В тот момент, когда железная гора коснулась воды, я, как почти все остальные жители Лондона, не присутствовал на этом событии. Большую часть времени я проводил в больнице. Весь февраль это серое место с палатами, заставленными кроватями, с обитыми деревянными панелями коридорами и ярко освещенной столовой было для меня почти что родным домом. Мисс Найтингейл регулярно посещала меня, теперь ее присутствие в больнице выходило за рамки обязанностей, возложенных на нее комиссией. Тогда я еще не знал, какие далеко идущие виды она имела на больницу Святого Фомы. Теперь меня почти ничто не отвлекало от работы, я не испытывал соблазна уклоняться от своих обязанностей и с того дня на верфи больше не встречал Брюнеля. Я предполагал, что он был очень занят. Его корабль спустили на воду, но работа еще не завершилась и, судя по тому, что я читал в газетах, у него было очень много дел.
    Однако Клуб Лазаря вернул меня в мир научных изобретений. Меня снова пригласили в качестве наблюдателя.
    К счастью, мне ничего не сказали по поводу моего доклада для клуба, а я не собирался поднимать эту тему самостоятельно. На этот раз встреча проходила в другом месте — в большом доме мистера Бэббиджа на Дорсет-стрит, в квартале Марилебон.
    При первом знакомстве Бэббидж показался мне довольно замкнутым типом. Однако, очутившись в его доме, я понял, почему он позвал нас сюда. Я узнал, что мастерская изобретателя находилась по тому же адресу. Как и предполагал Витуорт, нас пригласили для того, чтобы мы могли присутствовать на презентации аналитической машины, о которой благодаря нашей встрече я уже слышал, хотя до конца так и не понял, как она работала.
    В стенах своей обители Бэббидж выглядел намного спокойнее, но так же чутко реагировал на любой шум с улицы. Его мастерская располагалась во внутреннем дворе дома и была забита различными устройствами, напоминая скорее кунсткамеру. Хозяин с радостью объяснял назначение каждого экспоната, на который мы обращали внимание. Среди них была пара досок с кожаными ремнями. Внизу к ним крепились по две створки, напоминавшие обложки для книг. По словам Бэббиджа, это было одно из самых первых его изобретений — туфли для хождения по воде. «Ну, Изамбарду они вряд ли понадобятся, — заметил Рассел. — Он считает, что изобрел для этой цели кое-что посерьезнее!» В других обстоятельствах подобный комментарий можно было бы счесть за оскорбление, особенно если он исходил из уст большого шотландца. Но в этот раз все лишь рассмеялись, причем громче всех смеялся сам Брюнель. Мы были даже рады, что у нас появился повод для смеха, потому что изобретение Бэббиджа не могло вызвать другой реакции, однако смеяться над ним открыто было бы верхом бестактности, особенно в доме самого Бэббиджа.
    Впоследствии выяснилось, что идея не такая уж и нелепая, тем более что она посетила Бэббиджа, когда он был совсем еще ребенком. Он объяснил, что створки должны были раздвигаться, как только нога в «ботинке» ступала на поверхность воды. Они должны были удерживать ногу на поверхности воды до тех пор, пока человек не сделает следующий шаг, и тогда все повторялось бы. Переставляя ноги достаточно быстро, человек смог бы идти по воде. Теперь уже рассмеялся сам Бэббидж, когда начал рассказывать о том, как едва не утонул, пытаясь опробовать этот образец. Не успел он сделать и двух шагов, как с головой ушел под воду. Больше он подобных попыток не повторял.
    Я надеялся, что изобретатель так же легко и доступно сможет объяснить принцип работы аналитической машины. И радовался тому, что не нужно будет делать конспекты этого импровизированного доклада, хотя и решил, что если Брюнель еще раз предложит мне занять пост секретаря, то я соглашусь. И не важно, что устройство так и не было до конца сконструировано. Даже его разностная машина, идею которой он вынашивал более тридцати лет, до сих пор существовала лишь в виде маленького макета, который Бэббидж использовал для наглядной демонстрации работы механизма. Три столбца отполированных шестеренок в окружении спиц и коленчатых валов. На каждой шестеренке были закреплены таблички с цифрами, с помощью которых производились расчеты, задаваемые машине оператором. И хотя некоторые из собравшихся уже видели машину, Бэббидж хотел показать ее в действии тем, кто еще не знал о принципах работы механизма.
    Настроив машину, Бэббидж повернул ручку, приводившую в движение шестеренки, которые он иногда называл зубчатым мозгом. Каждое движение прибавляло к числам, написанным на шестеренках, число, равное шести. Так шесть превращалось в двенадцать, двенадцать — в восемнадцать, и так далее и тому подобное. На меня это произвело впечатление, расчеты были самые примитивные, но когда после пятнадцати нажатий на рычаг появилось девяносто, то при следующем повороте произошел сбой в подсчетах и вместо девяноста шести машина выдала сто восемьдесят, а затем — триста шестьдесят. Те, кто видел эту машину прежде, ничуть не удивились, а некоторые, включая Брюнеля, которому, вероятно, жалко было тратить время на подобные эксперименты, откровенно скучали в процессе демонстрации. Только Кэтчпол спросил, что случилось с последовательностью чисел. Бэббидж обрадовался вниманию, проявленному к его изобретению, и тут же объяснил, что предварительно настроил машину таким образом, чтобы она сначала к каждому числу прибавляла шесть, а впоследствии умножала полученное число на два. И хотя машина могла производить лишь базовые расчеты, но она не допускала ошибок, которые иногда совершает человек при работе с большими числами. Как, например, при составлении графиков с логарифмическим масштабом по осям координат, когда даже малейшие ошибки могут стоить жизни, поскольку эти графики, помимо всего прочего, используются в морской навигации. Ошибки могут возникнуть впоследствии при типографском наборе чисел. Однако в машине Бэббиджа вероятность этих ошибок будет устранена, поскольку она сама распечатывает все произведенные ею расчеты.
    Аналитическая машина должна была стать еще разумнее, если подобное определение можно было применить к механизму. Она могла бы не только производить сложения и умножения, но и делать все возможные виды расчетов, используя любой порядок. Данные будут вводиться в машину для дальнейших расчетов с помощью серии карточек с прорезями, которые образуют определенные узоры и будут считываться машиной по тому же принципу, как это происходит в музыкальной шкатулке.
    Затем последовал ряд незначительных вопросов, после чего мы вернулись в гостиную, чтобы немного отдохнуть. Я слышал, что хозяин был вдовцом, однако в комнате еще чувствовалось женское присутствие, которого было полностью лишено мое жилище. В вазах стояли свежие цветы, повсюду были расставлены милые декоративные безделушки, на спинках стульев лежали красивые вязаные покрывала. И, словно продолжая следить за порядком, с портретов над камином смотрели женские глаза. Бэббидж сказал мне, что на одной из картин изображена его жена, а на другой — мать.
    Впрочем, над камином висел еще один портрет. Без сомнения, Бэббидж был дамским угодником. Картина была меньше тех, что висели выше, но ее малый размер не мог скрыть красоты изображенной на ней особы. Однако прежде, чем я успел спросить у Бэббиджа, кто эта женщина, он показал нам еще одну картину. На сей раз это был мужчина. Судя по стоявшему позади него верстаку и стеллажу с различными инструментами, он сидел в мастерской, которую мы только что покинули.
    — А это месье Жаккар, — с энтузиазмом объяснил Бэббидж, пересекая комнату. — Он изобрел ткацкий станок для шелка. Хочу обратить ваше внимание, что вы смотрите не на масляное полотно, а на картину, сотканную из шелковых нитей.
    — Боже мой! Это действительно так! — воскликнул Стефенсон, наклонившись к портрету, чтобы лучше рассмотреть. Последовав примеру Бэббиджа, я присоединился к собравшейся у картины группе.
    Мне пришлось почти уткнуться носом в стекло, чтобы рассмотреть шелковые нити, из которых был соткан портрет. Удивительно тонкая работа, неотличимая от других картин в комнате, написанных красками. Словно в продолжение своего доклада, Бэббидж выказал восхищение французом, который впервые выставил картину на Всемирной выставке. Она была соткана на станке, способном воспроизводить самые сложные рисунки, и этот портрет являлся прекрасным тому подтверждением. Станок Жаккара — Бэббидж объяснил, что на картине рядом с изобретателем изображена его уменьшенная модель, — работал в соответствии с инструкциями, передаваемыми ему серией карточек с отверстиями, определявшими узор плетения. Если игла попадала в отверстие карточки и проникала сквозь него, то не происходило никакого действия, однако если на пути иглы не встречалось отверстия, она блокировалась, и это приводило в движение крючок с определенной нитью, а челнок протягивал уточную нить. Подобную систему передачи информации Бэббидж позаимствовал для своей аналитической машины. Теперь, когда он описал, как изначально работала эта система, я гораздо лучше понял принцип ее работы.
    Лорд Кэтчпол положил руку на стекло.
    — Эффект просто фантастический. Потрясающая детализация. Я слышал о французском станке, но и представить себе не мог, что он обладает такими возможностями. Я даже думаю, не купить ли его мне для одной из моих фабрик по производству шелка в Макклсфилде; с его помощью я расширю ассортимент и уменьшу расходы на рабочую силу.
    — Сколько человек работает на ваших фабриках, Кэтчпол? — спросил Стефенсон. — Только не сочтите мой вопрос невежливым.
    — Ну что вы. Когда я в последний раз общался с управляющими, на моих двадцати трех фабриках, разбросанных по северу Англии, в общей сложности трудилось около десяти тысяч рабочих.
    Стефенсон присвистнул, ответ явно произвел на него впечатление.
    — Неудивительно, что вас прозвали хлопковым королем! У вас настоящая армия рабочих. Кстати, как у вас обстоят дела на фабриках в последнее время? Рабочие больше не бунтуют, или как там это называется?
    — Последний раз такое было лет десять назад, — с нервным смешком ответил Кэтчпол. — Тогда они устроили что-то вроде забастовки.
    — И, разумеется, вывели из строя оборудование на ваших фабриках?
    — Это все работа чартистских активистов. Они занимались подстрекательством и предприняли несколько жалких попыток остановить производство: выкачивали воду из котлов, ломали станки и тому подобное. Но вы не представляете, как быстро рассеялось все их возмущение, едва они столкнулись лицом к лицу с вооруженной кавалерией. Вскоре рабочие умоляли, чтобы им вновь разрешили вернуться к работе. Кавалерия сработала чисто, но не поймите меня превратно: может, меня и называют хлопковым королем, однако я не деспот. Я плачу рабочим столько же, сколько самые щедрые из моих конкурентов, а взамен ожидаю от них хотя бы преданности. Поверьте моему слову, мы не можем допустить, чтобы инакомыслие в той или иной форме воспрепятствовало экономическому развитию нашей великой страны.
    Все эти рассуждения об инакомыслии фабричных рабочих мало что значили для меня. Однако я вспомнил, как однажды взбунтовались рабочие на фермах, недалеко от дома, где прошло мое детство. Они разбили несколько новых молотилок, так как боялись, что останутся без работы. Очевидно, далеко не всем были по душе достижения прогресса.
    — Но довольно о прошлом, джентльмены, — заявил Кэтчпол. — Будущее гораздо важнее для нас. Где Бэббидж? Я хочу спросить у него, где можно приобрести эти восхитительные французские станки.
    Бэббидж в другом конце комнаты разговаривал с Оккамом, который, к моему удивлению, добродушно улыбался. Я впервые видел другое выражение его лица, кроме привычной холодной отстраненности, и не мог не признать, что улыбка очень шла ему. Но когда Оккам и его собеседник заметили, что все смотрят на них, веселость исчезла мгновенно, как задутое пламя свечи.
    Кэтчпол, увлеченный новыми перспективами для своего бизнеса, поспешил к ним, однако Оккам что-то быстро сказал Бэббиджу, вежливо кивнул приближавшемуся к ним лорду и покинул комнату.
    Уход Оккама стал сигналом к завершению встречи, гости постепенно начали расходиться. Среди приглашенных был и сэр Бенджамин, но за весь вечер я не перекинулся с ним и парой слов. Перед уходом я немного поговорил со Стефенсоном, который, похоже, был в восторге от встречи.
    — Бэббидж был сегодня гораздо спокойнее, чем обычно.
    — Дома он чувствует себя намного лучше. Знаете, это место мне кое о чем напоминает.
    — О чем? — спросил я.
    Стефенсон жестом указал на комнату, в которой мы находились.
    — О встречах, которые здесь проходили. Раньше в этом доме регулярно проводились собрания, и великие люди рассказывали о своих последних открытиях и изобретениях.
    — Вы имеете в виду Клуб Лазаря?
    — Да, можно сказать, что он являлся одним из основателей клуба. Как и Брюнель, у которого было мало времени для Королевского общества. На самом деле он всегда критиковал общество. Брюнель считает, что им руководят самовлюбленные дилетанты, и никогда не устает это повторять. Но тогда все было не так официально — Бэббидж не был председателем клуба, для него это были просто дружеские встречи. — Стефенсон взглянул на портреты над камином. — Он постоянно старается чем-нибудь себя занять. Думаю, это способ пережить личные трагедии после того, как его жена и дети умерли от болезней. Надо сказать, здесь собирались очень интересные люди и не только нынешние члены клуба; в этом доме бывали художники, актеры, несколько раз приходил писатель Чарлз Диккенс. — Стефенсон понизил голос и осмотрелся, убеждаясь, что Бэббиджа не было поблизости. — Но потом он посвятил себя работе над своими машинами, а затем умерла его мать… она была последним близким ему человеком, и он был сильно к ней привязан. Тогда у него и сдали нервы. После этого встречи прекратились, до тех пор пока он не объединился с Брюнелем и, разумеется, Оккамом. Он чем-то похож на Бэббиджа, его так же трудно раскусить до конца.
    Я кивнул в знак согласия.
    — Похоже, они хорошие друзья — Бэббидж и Оккам.
    Стефенсон кивнул, я ждал, что он продолжит свой рассказ, но в этот момент к нам подошел Бэббидж, и моим надеждам не суждено было сбыться.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

    Днем у меня было две операции. Сначала мне пришлось ампутировать руку маленькой девочке. Бедняжка пострадала от нападения собаки. Судя по синякам на теле, пес трепал ее как куклу. Если бы девочку привезли сразу же после нападения, руку еще можно было бы спасти. Но пес был одной из бойцовских собак ее отца. Тот устраивал подпольные бои в Шордитче и меньше всего хотел, чтобы все узнали, как он зарабатывал себе на жизнь. Этот громила рыдал, когда привез дочь в больницу, а его жена не могла даже смотреть на своего супруга. Сначала он доверил лечение дочери уличному шарлатану, чьи инструменты только закончили дело, начатое псом. К тому времени, когда малышка попала ко мне, рана над локтем была в таком плохом состоянии, что у меня не оставалось иного выхода, кроме как ампутировать руку. К счастью, ручка у девочки была тонкой как спичка и я смог быстро отрезать ее, предварительно дав ей небольшую дозу обезболивающего. Когда родители девочки уже уходили из ее палаты, мать вдруг вернулась и сквозь рыдания рассказала мне, что ее муж утром перерезал глотки восьми своим собакам. Она не представляла, на что они будут теперь жить.
    Второй случай был не такой тяжелый. Пожилая женщина с нарывом на шее. Пришлось вскрыть его. Гной я слил в бутылку из-под спирта, принадлежавшую Уильяму.
    Потом появился сэр Бенджамин, как всегда, чем-то озабоченный.
    — Доктор Филиппс, надеюсь, вы хорошо подготовились к сегодняшнему вечеру?
    Я все еще думал о судьбе маленькой девочки и не сразу понял, что он имел в виду.
    — К сегодняшнему вечеру?
    — Да, к вашему докладу — он состоится в восемь часов.
    Со времени нашей последней встречи прошло уже несколько недель, и у меня совсем вылетело из головы предупреждение Брюнеля о том, что я должен подготовить выступление.
    — Вы имеете в виду Клуб Лазаря?
    — Если бы вы знали, как мне не нравится это ужасное мелодраматическое название! — воскликнул сэр Бенджамин. — Буду откровенным с вами, доктор Филиппс, вы хорошо знаете, что он мой пациент. Но, возможно, вам пока неизвестно, что Брюнель серьезно болен, и я боюсь, что его возросший интерес к… скажем так, патологическим вещам вряд ли улучшит его самочувствие. Поэтому буду вам очень признателен, если вы воздержитесь от попытки стимулировать его нездоровый интерес.
    Я предположил, что под патологическими вещами имелся в виду интерес инженера к работе человеческого организма. Однако он совсем не походил на глубоко больного человека, и я впервые услышал, чтобы кто-нибудь упоминал о его нездоровье.
    — А какие у него симптомы?
    Последовавший ответ был весьма грубым:
    — Это не имеет значения. Он мой пациент, и вам не стоит тревожиться по поводу его симптомов. Но Брюнель — человек одержимый, и я долгое время отказывался поощрять его интересы, поэтому, вероятно, он и переключился на вас.
    Забота Броди была весьма похвальной, но, используя его же собственное определение, немного мелодраматичной. Меня это ничуть не удивило — Брюнель предупреждал, что он ревностно оберегает статус частного доктора при известных пациентах. Но я не мог понять, почему Броди видел во мне угрозу. Никто не мог поставить под сомнение его высокую медицинскую квалификацию, ведь иногда ему даже приходилось лечить членов королевской семьи. Возможно, дело было в солидном возрасте — вскоре ему придется уйти с поста заведующего клиникой, и тогда частные пациенты станут хорошим дополнением к его пенсии.
    Каковы бы ни были мотивы Броди, я постарался избежать конфликта.
    — Хорошо, сэр Бенджамин, я постараюсь не поощрять более его патологические интересы. Но теперь давайте перейдем к неотложным делам. Вы уверены, что я должен сделать доклад сегодня в восемь часов?
    Он кивнул.
    — Но разве я не должен был получить официальное приглашение?
    Сэр Бенджамин вздохнул, но проявил полное равнодушие к моему положению.
    — Подозреваю, это было сделано намеренно. Я сам узнал обо всем только сегодня. Думаю, предстоит очередная «проверка характера», как это называет сам Брюнель.
    Мне подобный поступок показался неразумным, и я пожалел, что не обговорил эту тему с Брюнелем в доме Бэббиджа.
    — Но, сэр Бенджамин, мне потребуется не менее двух дней, чтобы подготовиться к докладу.
    Моя капитуляция пришлась Броди по душе.
    — Значит, я могу передать, что вы отклонили приглашение?
    Я достал из кармана часы.
    — Сейчас уже пять. У меня три часа.
    Один лишь намек на то, что я хочу попробовать выступить, вызвал у него раздражение.
    — Поймите, сэр, — сказал он надменным тоном, — меня совсем не обрадовала новость о том, что Брюнель пригласил вас на собрание, не спросив прежде моего совета, а затем я услышал, что он предложил вам еще и пост секретаря! Надеюсь, вы отказались? — Вот наконец тот выговор, который я ожидал еще несколько недель назад.
    Поскольку я ничего не ответил, сэр Бенджамин продолжал:
    — В свете того, что я уже сказал о вашем общении с Брюнелем и о том, какое влияние оно оказывает на вас обоих, ваше отсутствие на сегодняшней встрече представляется более чем желательным. Я передам ваши извинения, и мы больше не будем говорить об этом и упоминать название клуба. Вы согласны?
    — Нет, сэр, этого мы делать не будем, — сказал я, теперь уже не сомневаясь, что он намеренно скрыл от меня информацию. — Я не могу отклонить приглашение Брюнеля, каким бы неформальным оно ни было.
    Я видел, что сэр Бенджамин начинает закипать, но знал его достаточно хорошо, чтобы повернуть выдвинутые им аргументы в свою пользу.
    — В любом случае, — продолжал я, — разве мой отказ, мотивированный исключительно неготовностью к выступлению, не отразится на репутации больницы? Проще говоря, последствия будут одинаково неприятны как для меня, так и для вас.
    Я понял, что загнал его в угол.
    — Ладно, — недовольно проворчал он. — Если вы так настаиваете, то действуйте. Уверен, что вы сможете представить нашу больницу в самом выгодном свете.
    Сэр Бенджамин удалился, чтобы я мог в одиночестве насладиться своей победой. Теперь у меня оставалось меньше трех часов на подготовку к выступлению перед самыми выдающимися умами страны.

    Вернувшись домой, я наскоро перекусил. Мой обед состоял из одного холодного мяса, и в тот момент я пожалел, что не нанял себе экономку. Примерно в семь тридцать я вышел из дома с несколькими заметками и чертежами, которые успел подготовить.
    Поднимаясь по лестнице в таверне, я чувствовал себя осужденным, который взбирается на эшафот, желудок сжался в комок, хотя отчасти это было результатом скудной трапезы. К счастью, волнение полностью прошло в тот момент, когда я начал свой доклад.
    Теперь настала очередь Брюнеля с недовольным видом взять в руки карандаш вместо сигары и приготовиться записывать за мной. Рассел в тот вечер был освобожден от необходимости делать конспект и выглядел более расслабленным. Оккам, снова одетый как денди, а не как рабочий, сидел на своем привычном месте, в то время как Перри, Базальгетт и Витуорт расположились по бокам стола. Сэр Бенджамин извинился от лица мистера Стефенсона, которому нездоровилось, и Хоуса, который был занят по делам правительства.
    Я повторил свой коронный прием, который применил во время лекции Брюнелю. Он заключался в том, чтобы как можно меньше ссылаться на заметки и чертежи и в качестве демонстрационного образца использовать настоящее сердце, которое лежало передо мной на маленькой разделочной доске. Следующий час прошел как будто в тумане, и к его завершению сердце было разрезано на части, а слушатели настолько удовлетворены, что отблагодарили меня за рассказ аплодисментами. Похоже, мое выступление понравилось даже сэру Бенджамину, но явно не так сильно, как Брюнелю, который наконец-то отложил карандаш. Последовали вопросы, большинство из которых, что и неудивительно, исходило от Брюнеля. Очевидно, он много размышлял над этой темой со времени нашей последней встречи.
    Члены клуба стали расходиться, пока я убирал остатки моего образца. Вытерев доску тряпкой, я завернул в нее сердце. Но не успел я убрать его в сумку, как Брюнель обратился ко мне с просьбой. Он хотел забрать сердце, объяснив свое желание тем, что собирался на досуге еще раз рассмотреть его. Радуясь возможности избавиться от сердца, я отдал его Брюнелю, однако прежде убрал окровавленную тряпку и завернул сердце в чистый платок.
    — Только постарайтесь побыстрее избавиться от него. Я не обрабатывал его спиртом, и сердце скоро начнет разлагаться.
    — Мне понадобится не больше двух часов, — сказал он, сунув сверток в карман пальто. — Но прежде мы должны заняться более важным делом, — сказал он, похлопав меня по плечу. — Я и еще кое-кто из Клуба Лазаря хотели бы угостить вас обедом, чтобы отметить ваше удачное выступление.
    Так я стал участником этого знаменитого тайного клуба, пусть и в качестве неоплачиваемого секретаря. Брюнель принял мое согласие с радостью, а сэр Бенджамин разозлился. Однако именно Бэббидж, который, помимо изобретений счетных машин и ненависти к уличным музыкантам, оказался еще и хорошим шифровальщиком, сообщил мне, что мои предшественники занимались прежде всего тем, что и подразумевала данная должность, — хранили секреты. Я тогда и представить себе не мог, сколько секретов открою, работая секретарем Клуба Лазаря.

    Мое выступление в Клубе Лазаря, казавшееся мне в то время необыкновенно удачным, и вовсе не потому, что удалось утереть нос Броди, на деле положило начало целой череде неприятностей. Первой стал очередной визит инспектора Тарлоу. Со времени нашей второй, не слишком приятной для меня встречи из реки выловили еще один труп, у которого снова отсутствовали сердце и легкие. Однако на этот раз инспектор не просил меня осматривать тело, а лишь сообщил, что оно было обнаружено через несколько дней после того, как я официально стал членом клуба.
    Тарлоу пришел один. Сначала я подумал, что он хочет снова предупредить меня, поскольку я почти не изменил своих привычек с момента нашей последней встречи. Но вместо этого он принес маленький деревянный ящик и жестом велел мне открыть его.
    — Только осторожнее, его содержимое начало гнить.
    Едва приоткрыв крышку, я тут же почувствовал хорошо узнаваемый запах гнилой плоти. Лежавший внутри предмет был завернут в мешковину и обложен льдом, однако лед так сильно растаял, что я заметил вытекавшую из ящика воду еще до того, как мне его отдали. Положив сверток на стол, я осторожно развернул его. Запах стал сильнее, пока я отделял грубую ткань от липкой поверхности лежавшей в нем тухлятины. Убрав окровавленную тряпку, я взял скальпель и ткнул им в лежавший передо мной серый мускул. Нескольких уколов и толчков оказалось достаточно, чтобы разделить на несколько частей то, что вначале казалось аморфной массой, но, к моему ужасу, оказалось полусгнившими остатками сердца. Я разрезал его во время доклада, который делал для Клуба Лазаря, а затем отдал для дальнейшего изучения Брюнелю.
    Разрезанный орган поставил передо мной ужасную дилемму. Моим первым порывом было прояснить ситуацию и все рассказать Тарлоу, ведь закон не был нарушен. Но в таком случае мне пришлось бы рассказать ему о клубе, существование которого, очевидно, было секретом, тщательно хранимым его членами и их друзьями. К тому же я понял, что, после того как я завоевал доверие и уважение таких выдающихся людей, мое признание будет не чем иным, как предательством.
    — Что ж, инспектор, думаю, вам известно, что это остатки человеческого сердца. Один из кусков сильно изорван — складывается впечатление, что его жевали. Где вы его нашли?
    — Сердце успел пожевать маленький терьер. Хозяин гулял с ним в престижной части города, как вдруг собака вытащила из кучи мусора этот сверток. К счастью, мимо проходил констебль и увидел, как хозяин собаки пытался отнять у своего питомца кусок хряща; тот же громко рычал и не отдавал свою находку. Констебль узнал, чем на самом деле были рассыпавшиеся по мостовой куски мяса, и забрал их. Вы только что подтвердили наши подозрения, что это на самом деле части человеческого сердца.
    — По-вашему, оно принадлежало одному из трупов, который выловили в реке?
    — Вполне закономерный вывод, не так ли? Как думаете, сколько человеческих сердец разбросано по городу?
    — Я думаю, что не много… обычно мы сжигаем органы, а не выбрасываем. А что насчет кучи мусора? Вы сказали, что это была престижная часть города?
    Тарлоу кивнул.
    — Сердце нашли на Пэлл-Мэлл незадолго до приезда мусорщика.
    Я старался, чтобы мой голос не выдавал волнения.
    — Да, это очень престижный район. Вы можете связать это с каким-либо адресом?
    — К сожалению, нет. Мы даже не можем вычислить определенную улицу. Мусор приносят туда с нескольких примыкающих улиц. Я послал людей, чтобы они все тщательно проверили, но к тому времени мусор уже убрали. На самом деле не обязательно, чтобы выбросивший его человек жил там, он мог всего лишь проходить мимо.
    Новость была не так плоха, как показалось мне сначала. Дюк-стрит, где жил Брюнель, примыкала к Пэлл-Мэлл, но в сложившихся обстоятельствах невозможно было предположить, что сердце попало туда из дома номер восемнадцать. К тому же вполне очевидно, что, раз в этом районе жили столь уважаемые люди, Тарлоу предпочитал придерживаться версии, что сердце выбросил случайный прохожий. Я был рад, что появление сердца вряд ли могли связать с Брюнелем или со мной, поэтому не видел причин заявлять о своей причастности к этому событию.
    Инспектор, вероятно, подумал, что теперь настала его очередь задавать вопросы.
    — Что вы можете рассказать об этом? Есть что-то особенное в том, что его разрезали вот так, на четыре части?
    Я склонился над месивом на столе.
    — Это позволяет лучше рассмотреть внутренность сердца, дает доступ ко всем его отделам.
    — Примерно так вы разрезали бы сердце — возможно для того, чтобы показать студентам?
    Я испытывал соблазн сказать, что хирург никогда не стал бы разрезать сердце таким образом, но, возможно, он уже спрашивал у кого-то совета и знал, что сердце было разрезано в соответствии с правилами. Не исключено, что он меня проверял.
    — Да, примерно такую же технику использую я и другие хирурги. Она подробно описана в хирургических справочниках.
    — Выходит, это была работа хирурга?
    Опять он заговорил о хирургах.
    — Не обязательно, — ответил я. — Здесь не требуется большого мастерства. Это довольно обычный способ разрезать сердце, если вас это интересует.
    Тарлоу разочаровано вздохнул.
    — Значит, мы не можем сузить круг подозреваемых. — Но затем тон его голоса стал веселее. — Есть еще одна деталь, способная нам помочь.
    — О чем вы, инспектор?
    Полицейский вытащил из кармана перепачканный темными пятнами кусок белой ткани.
    — Разрезанное сердце было завернуто в носовой платок.
    Внутри у меня все опустилось. Тарлоу развернул носовой платок и внимательно изучил один из его углов, где, как мне было прекрасно известно, находились буквы «Д» и «Ф», вышитые голубой шелковой нитью. Я не придал значения тому, что завернул сердце в платок, на котором была моя монограмма. Несколько лет назад сестра вышила ее и подарила мне этот платок. После заседания клуба мне было жаль, что я потерял ее подарок, но сейчас пожалел об этом вдвойне. Почему Брюнель поступил столь неосмотрительно, выбросив сердце едва ли не у собственного дома, да еще завернув его в мой платок?! Я был так взволнован после доклада, что забыл предупредить его об осторожности.
    — На нем есть монограмма, — заметил инспектор, и я приготовился к самому худшему. — Но, к сожалению, — продолжал он, — собака потрепала платок и отгрызла его кончик. Остался только фрагмент. Нечто, напоминающее букву «С» или «О»; возможно, даже «Ф». — Он передал мне платок. — Что вы скажете?
    Сдержав вздох облегчения, я посмотрел на остатки буквы, которую так старательно вышивала моя сестра.
    — Это может быть строчная «Ж» или даже «А».
    Тарлоу забрал у меня платок, снова посмотрел на него, кивнул и убрал в карман.
    — Не хочу вас больше задерживать, доктор. И снова спасибо за помощь. Не могли бы вы оказать мне еще одну услугу и убрать эту вещь в ящик? Не хочу снова брать его в руки.
    — С удовольствием, инспектор. Кстати, сколько времени прошло с тех пор, как вы обнаружили последнее тело?
    — Примерно три недели. А что?
    Мне снова пришлось заворачивать сердце.
    — Если предположить, что между моментом, когда сердце было извлечено и тело сбросили в реку, прошло некоторое время, а потом допустить, что погибшую обнаружили не сразу, то можно сделать вывод, что сердце вытащили из свежего трупа примерно четыре недели назад или даже раньше.
    — Верно. Продолжайте.
    — Как я понимаю, нашли сердце совсем недавно.
    — Около двух дней назад.
    — На сердце нет никаких следов консервации химическими веществами, поэтому я сомневаюсь, что его достали из того трупа. Оно уже начало разлагаться, но не настолько сильно, как если бы его удалили месяц назад.
    Похоже, мои слова не совсем убедили инспектора.
    — А что насчет льда?
    — Это возможно, но очень сложно. Вы же сами видите, как трудно поддерживать необходимую температуру. Мы используем лед в моргах, но это позволяет нам выиграть лишь несколько дней.
    — Значит, вы предполагаете, что сердце не имеет отношения к последнему убийству или к убийствам вообще?
    Я кивнул.
    — Не исключено.
    — Или мы просто еще не нашли тело, из которого извлекли это сердце?
    Тарлоу напомнил мне терьера, который грыз сердце: он не собирался отказываться от своей версии без боя.
    — Я лучше пойду, — сказал он и повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и сунул руку в карман, где лежал мой платок.
    — Да, доктор Филиппс, я так и не знаю вашего имени.
    Я едва не задохнулся от страха.
    — Джордж. Меня зовут Джордж Филиппс.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

    Когда весна 1858 года закончилась и наступило лето, собрания клуба стали проводиться регулярно, и я довольно быстро освоился с моими новыми обязанностями, которые, к слову сказать, оказались совсем несложными. Я конспектировал наиболее значимые моменты, а затем расшифровывал свои записи, прежде чем отдать их Брюнелю. На встречах обсуждались самые разные темы: от механизированных туннельных приборов до использования экзотических растений из джунглей Амазонки в медицинских целях. И хотя новые докладчики появлялись каждый месяц, ядро клуба оставалось прежним, и со временем я стал чувствовать себя вполне комфортно в компании товарищей по клубу, хотя бывали моменты, когда Брюнель и Рассел почти не разговаривали друг с другом — настолько напряженными были их профессиональные отношения. Если Рассел не появлялся на собрании (что бывало довольно редко), это, как правило, означало, что между ними произошла очередная размолвка. Брюнеля, однако, эти неприятности нисколько не задевали, и он приходил всегда.
    Оккам по-прежнему держался особняком и первым уходил по окончании встречи. После выступлений он молчал, никогда не задавал вопросов и не участвовал в обсуждениях. Возможно, он был просто замкнут от природы, но меня это не особенно тревожило.
    В тот год было лето Великой вони. Из-за высокой температуры загаженные всевозможными отходами воды Темзы превратились в большую сточную канаву. Запах стоял просто невыносимый даже для моего закаленного носа, иногда приходилось завязывать нос и рот платком, чтобы иметь возможность дышать. Но эти примитивные меры не спасали от болезней и напоминали те наивные средства, вроде цветов в карманах, которые много лет назад использовали против чумы.
    Занавески в обеих палатах парламента были пропитаны хлорной известью, чтобы уменьшить дурной запах. Но это не помогло, и в июне весь состав парламента был эвакуирован. Это стало национальным позором, и «Таймс» регулярно печатала заметки о том, какой вред наносят людям подобные ужасные антисанитарные условия.
    Эпидемия тифа, которая, к счастью, практически не распространилась за пределы тюрьмы Ньюгейт, закончилась несколько месяцев назад, однако теперь на смену ей пришла угроза другого, не менее опасного заболевания. Все понимали, что высокая температура и ужасное состояние реки создали идеальные условия для вспышки холеры, и я подготовил персонал больницы к самому плохому. Последняя эпидемия холеры в Лондоне произошла четыре года назад и унесла сотни жизней. Знаменитый доктор Джон Сноу установил связь между контактами с зараженной речной водой и распространением болезни, но понадобилось слишком много времени, чтобы власти дали согласие на строительство новой канализационной системы.

    — Держитесь вместе, джентльмены, — настойчиво повторял Базальгетт таким тоном, словно был наставником непослушных учеников, а не проводил выездную встречу Клуба Лазаря.
    Надо сказать, сравнение было вполне уместным. Едва мы вышли из небольших, специально нанятых для этого случая экипажей, как волей-неволей стали мешать рабочим.
    — Прошу вас, господа, — взмолился Базальгетт, — работы очень опасные. Будет жаль, если кто-то из вас пострадает в результате несчастного случая.
    На дворе был октябрь 1858 года, и мы находились в Дептфорде, куда прибыли, чтобы посмотреть на пробный участок новой канализационной системы. Долгое жаркое лето, к счастью, наконец закончилось, и вспышки холеры так и не произошло. Инициатором этой поездки выступил Брюнель.
    — Нам нужно выйти на свежий воздух и поискать там что-нибудь интересное, — предложил он после довольно невыразительного доклада в душной атмосфере нашей съемной комнаты в таверне.
    Последовали дебаты относительно того, какое именно место могло представлять для нас наибольший интерес. Предлагались самые разные варианты: арсенал Вулидж, пристань Миллволл, Гринвичская обсерватория, тюрьма Пентонвилл и даже Британский музей. Кэтчпол предложил добраться на поезде до Брэдфорда и посетить одну из его фабрик, но все единогласно признали, что это слишком далеко. Я тщательно записал все эти места и с трудом удержался от хулиганской выходки добавить в список адрес пансиона Кейт Гамильтон.
    В отличие от знаменитого туннеля Брюнеля под Темзой, южный вход в который находился недалеко от нас, канализационные трубы по возможности прокладывали не под землей, а практически выводили на поверхность. Над канавами строились кирпичные своды, которые затем засыпались землей. Базальгетт назвал эту технологию «клади и закапывай», именно такой участок нам предстояло посмотреть в Дептфорде. На месте работ возвышался деревянный помост — он был установлен у входа в недостроенный туннель. Рабочие тащили вниз ящики, нагруженные кирпичами, в то время как другие укладывали их со сноровкой, выработанной многолетней практикой. Рабочие толкали тачки по лежащим поперек котлована деревянным доскам и сбрасывали оттуда землю вниз на изогнутую крышу туннеля. На месте недавно законченных работ оставалась широкая, как дорога, борозда рыхлой земли.
    — За месяц мы построили почти милю туннеля, — с гордостью заявил Базальгетт, после чего коротко рассказал нам о своем проекте. Кирпичные туннели будут забирать из Темзы грязную воду и нести к местам сброса в Бектоне на севере и Кросснессе — на юге. После этого очистные станции должны отфильтровывать воду ото всех твердых примесей, а затем вода возвращается в реку за пределами города и уже оттуда — в море.
    — Сколько времени уйдет на строительство всей системы? — спросил Рассел.
    — Мы должны закончить основные работы за пять лет, — ответил Базальгетт, которого явно не пугал размах проекта. — Общая длина центральной коллекторной системы около восьмидесяти миль, и это не считая соединительного трубопровода, водоотводов и водостоков вроде того, у которого мы сейчас находимся. А теперь, джентльмены, вы можете взглянуть на раствор, который мы используем для скрепления кирпичей.
    Все устремили взгляды на рабочих, которые укладывали на кирпичи похожую на грязь массу, скреплявшую кирпичную кладку.
    — Это цемент из Портленда, его впервые используют для общественных работ. Мы берем известь и глину, смешиваем их, а затем высушиваем в печи, чтобы удалить углекислый газ. В результате получается очень крепкий соединительный материал, более прочный, чем старый добрый романский цемент, и, что очень важно, водостойкий.
    Завороженный этим зрелищем, я захотел заглянуть внутрь туннеля и обрадовался, когда Базальгетт повел нас к навесу неподалеку от входа в него. Мы увидели круглое отверстие в земле, из которого торчала лестница.
    — Только по очереди, господа, а то вам будет тесновато.
    Некоторые из нас отказались от экскурсии и предложили подождать наверху, остальные взяли лампы и стали ждать своей очереди. Среди тех, кто отказался от спуска, был Стефенсон, сославшийся на слабое здоровье, и Бэббидж, заявивший, что его и без того скоро зароют в землю и он не видит смысла в генеральной репетиции.
    Брюнелю как человеку, поддержавшему назначение Базальгетта на пост руководителя проекта, была предоставлена честь спуститься первым. Прежде чем встать на лестницу, он снял шляпу. Я последовал за ним, Кэтчпол встал на лестницу сразу же после того, как я спустился вниз. Брюнель смотрел на вход в туннель, где рабочие укладывали кирпичный свод, а сверху им спускали материалы для работы. Создалось впечатление, что, наблюдая за процессом, инженер полностью погрузился в свои мысли.
    — Вам это что-то напомнило? — спросил я, и мой голос разнесся эхом в кирпичных стенах намного громче, чем мне хотелось.
    — В моей жизни бывали моменты, когда я думал, что больше не увижу солнечного света, — признался он. — Прогулку по темному туннелю не назовешь приятной, но когда знаешь, что всего в футе над тобой река, это уже нечто другое.
    Мне хотелось узнать больше подробностей о строительстве туннеля под Темзой.
    — Значит, работу здесь еще можно назвать легкой?
    — Мой друг, эти люди — спинной хребет Лондона. Ни одному из нас не по силам работать так, как трудятся они при свете дня или в кромешной тьме.
    Я впервые услышал, как он выражает некоторое сочувствие к простым рабочим, и его ответ подчеркнул нелепость моего замечания. Но прежде чем я успел ответить, Кэтчпол, только что спустившийся вниз, поделился собственным мнением:
    — Хребет тоже можно сломать, не так ли, доктор? — Вопрос скорее был риторическим, поскольку его, судя по всему, не особенно интересовал ответ. — Когда-нибудь, — продолжил он, — наступит время, и всю работу будут выполнять машины. Они станут более эффективными и доступными по цене. Машинам не нужно будет платить, и они не болеют.
    Брюнель повернулся, и в свете его лампы я заметил отвращение на его лице.
    — Конечно, вы правы, лорд Кэтчпол, в этом не может быть сомнений. Но что делать с людьми, которые в поте лица обеспечивали нам возможность развивать науку и технику? Какую роль они будут играть в механизированном будущем?
    Кэтчпол готов был продолжить дискуссию, но в этот момент на место прибыли остальные участники экскурсии.
    — Идите за мной, господа, — сказал Базальгетт, махнув лампой в сторону неосвещенной части туннеля.
    — Полагаю, здесь будет течь вода? — спросил сэр Бенджамин. Он немного удивился, когда увидел, что сток рядом с мостками, по которым они шли, был сухим.
    — Разумеется, будет, — сказал Базальгетт, восприняв вопрос как призыв сойти с помоста и встать посередине канала. — Этот участок должен собирать излишки дождевой воды и направлять их в реку.
    — Дождевые, а не сточные воды? — послышался голос сзади, в котором я узнал Перри.
    — Верно. Дождевые водостоки вроде этого отделяют излишки дождевой воды от основной системы. За шесть часов работы система может справиться с уровнем дождевой воды, не превышающим четверть дюйма. Если этот уровень будет превышен, то к работе подключится ливнеотводный канал. Любые нечистоты, поступающие с дождевой водой, будут обработаны и не станут представлять никакой угрозы.
    — Насколько высока вероятность, что источником холеры становится зараженная вода? — спросил Рассел, глядя на сэра Бенджамина.
    — В этом нет нужды сомневаться — доктор Сноу представил достаточно доказательств. Думаю, все вы видели карикатуры в газетах, где смерть в виде скелета наливает детям в чашки воду из колодца. Холера распространяется не через зараженный воздух или, как некоторые это называют, через миазмы. Люди заражаются, когда пьют грязную воду. Я не сомневаюсь в этом и, думаю, доктор Филиппс согласится со мной.
    Я кивнул, немного удивившись, что он ищет у меня поддержки, хотя знал, что не все разделяли его точку зрения. Мисс Найтингейл считала источником заразы миазмы.
    — Спасибо за разъяснения, сэр Бенджамин, — сказал Базальгетт. — Мы признательны за вашу поддержку. Я должен также добавить, господа, что план работы еще не до конца утвержден. Вы находитесь на пробном участке, выстроенном как доказательство того, что данный проект вполне может быть реализован.
    — Подобная система необходима для здоровья населения, — подхватил Брюнель. — Но ее строительство — лишь вопрос времени.
    Базальгетт с благодарностью кивнул ему, и мы двинулись вперед, больше не задавая вопросов.
    — А теперь, если мы пройдем чуть дальше по туннелю, перед вами откроется замечательный вид.
    Мы двигались по двое, освещая себе дорогу лампами. Один из нас шел по мостку, второй — по каналу. Но наше путешествие в темноте длилось недолго. Туннель плавно повернул вправо, а когда снова начал выпрямляться, высветилась безукоризненная кирпичная кладка справа от нас.
    Вскоре в лампах отпала необходимость, поскольку дневной свет у входа в туннель был ярким, как знаменитый свет рампы Гёрни. Мы собрались у самого края туннеля, за которым начиналась река. Вода плескалась о каменный желоб, откуда в реку должна была стекать дождевая вода. Те, кто стоял впереди, подошли прямо к желобу, остальные заглядывали через их плечи. Я не помню момента, когда бы подходил так близко к воде, даже в тот день, когда Брюнель пытался спустить на воду свой гигантский корабль. Теперь он покачивался на воде недалеко от нас, как огромный кит, наконец-то выбравшийся с отмели. Вверх по течению находился Лайм-хаус, тусклые стены его домов поднимались над рекой подобно скале. Прямо напротив нас был Миллволл, располагавшийся на Собачьем острове. Там до сих пор еще жили одна-две семьи, зарабатывая тем, что перемалывали на старых ветряных мельницах зерно, которое им доставляли по реке.
    Каким бы захватывающим ни был открывавшийся перед нами вид, но исходившее от реки зловоние заставило поморщиться даже тех из нас, кто привык к запахам в морге. Здесь действительно пахло моргом, причем трупами, которые пролежали очень долго. В этот момент стоявший впереди всех Рассел заметил источник омерзительной вони.
    — Что за черт? — спросил он, отшатнувшись назад.
    На поверхности воды, у самого края водостока, плавало тело — голая спина поднималась из воды. Пол утопленника можно было определить только по спутанным темным волосам — тело утратило форму и напоминало разорвавшийся пакет с мелом. Возникла опасная ситуация, поскольку кто-то из нас мог упасть в воду — передние ряды стали пятиться, а задние теснили их, желая получше рассмотреть, что же там случилось.
    — Джентльмены, прошу вас, успокойтесь! — послышался строгий голос, и это говорил не Базальгетт. К моему удивлению, это был мой голос. — Отойдите от воды. Базальгетт, уведите всех подальше от края и вызовите полицию.
    Все устремились обратно в туннель. Пока голоса собравшихся тревожным эхом разносились под кирпичными сводами, я присмотрелся к трупу.
    — Что вы делаете, доктор Филиппс? — спросил сэр Бенджамин, отставший от группы. Похоже, он был совершенно сбит с толку.
    — Пытаюсь вытащить тело, — сказал я, совершенно не представляя, как это сделать, не дотрагиваясь до трупа.
    Я думал, что он хочет остаться, но Броди заявил, что собирается позвать помощь, и последовал за остальными в туннель.

    Я очень надеялся, что наша прошлая встреча с инспектором по поводу дела о пропавших сердцах будет последней, однако я ошибся. Тарлоу закрывал рот носовым платком, и это заставило меня с содроганием вспомнить о нашем прошлом разговоре.
    — Опять то же самое?
    — Боюсь, что да, инспектор, — сказал я, кладя брезент на место. — Содержимое грудной клетки было извлечено.
    — Как давно… она умерла?
    — Трудно сказать. Возможно, недели три назад, а может, и меньше. В реке процесс гниения происходит быстрее.
    — Что еще вы можете сказать про нее?
    — Извините, инспектор, но труп слишком сильно разложился.
    Тарлоу вышел из-под навеса, где лежало тело и откуда его должна была забрать полиция.
    — Нам очень повезло, что вы снова оказались рядом и смогли нам помочь. Только на этот раз все по-другому — теперь вы находите труп, а не я привожу вам его, не так ли?
    — На самом деле первым его увидел мистер Рассел, — сказал я, стараясь особенно не оправдываться.
    Страшная находка омрачила нашу экскурсию, на смену радостному волнению пришло гробовое молчание. Мы, не проронив ни слова, наблюдали за полицейским, возвращавшимся к своему фургону.
    — Он даже не предпринял попытки допросить нас, — сказал позднее Витуорт таким тоном, словно жаловался на нерадивого хозяина.

    Несмотря на печальное происшествие, канализационная система Базальгетта выглядела весьма многообещающей. Единственная проблема заключалась в том, что на ее постройку должны были уйти годы. Никогда еще горожане так не радовались наступлению холодной зимы, которая пришла на смену жаркому лету. И в этом не было ничего удивительного — ведь страшной эпидемии холеры все-таки не случилось.
    Однако не все новости были столь обнадеживающими. В ноябре я получил письмо, которое заставило меня покинуть Лондон и сосредоточиться на личных медицинских проблемах.
    Мой дорогой Джордж!
    Я пишу тебе с тяжелым сердцем, но вынуждена сообщить, что наш отец серьезно болен. Я знаю, как ты занят работой в больнице, поэтому до сих пор не беспокоила тебя. Однако сегодня доктор Биллинг, как обычно, пришел к нам и после тщательного осмотра заявил, что отец уже не поправится. Возможно, он проживет еще несколько недель или даже месяцев, но, по словам врача, скорая смерть неизбежна. Поэтому я умоляю тебя приехать домой и повидаться с ним, как только появится возможность. Будет лучше, если ты найдешь время осмотреть его. Ты прекрасный врач, Джордж, и мне так хотелось, чтобы твоя забота хотя бы на время вернула ему утраченное здоровье. Жду твоего ответа. Мы уже давно не виделись с тобой, и надеюсь, что это положит конец нашей разлуке.
    Твоя любящая сестра
Лили.
    Сэр Бенджамин отнесся к моему положению с неожиданным сочувствием. Было видно, что он переживает за моего отца. В свое время их пути уже пересекались. Некогда у отца была практика в Лондоне, и сэр Бенджамин некоторое время работал под его началом. Раньше я много думал над тем, было ли связано их давнее знакомство с назначением, которое я получил в больнице. Я надеялся, что нет. По крайней мере об этом говорило не слишком доброжелательное отношение ко мне со стороны сэра Бенджамина. Он почти не раздумывал, посочувствовал мне и заявил, что я могу отсутствовать столько времени, сколько это будет необходимо, чтобы обеспечить моему больному отцу надлежащий уход. Сэр Бенджамин попросил меня передать отцу его самые лучшие пожелания и на прощание заверил: «Поезжайте спокойно и не переживайте за больницу. Уверен, мы сможем справиться и без вас».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    Вокзал Паддингтон напоминал огромную пещеру, под сводчатым куполом которого эхом разносились голоса людей и грохот паровозов. Два локомотива стояли неподвижно, выпуская под крышу грязные клубы дыма, которые медленно рассеивались среди брусьев и перекладин. Я купил себе свежий номер «Таймс» в газетном киоске и спросил у дежурного по вокзалу, какой из поездов отправляется в Бат. Следуя его указаниям, я стал пробираться через толпу к дальней платформе. Когда я зашел в первое купе, там уже было много народу.
    Раскрыв газету, я попытался отгородиться исписанными мелким шрифтом страницами от окружающего мира. Впервые я не нашел в ней ни одного упоминания о Брюнеле или его корабле. Зато там, как всегда, было много статей о дерзких кражах, ужасных пожарах, отчет коронера о нескольких самоубийствах и случаях помешательства, заметка о последнем кровавом мятеже в Индии и, наконец, к моему большому огорчению, статья об изуродованном теле женщины, которое выловили из грязных вод Темзы.
    Тело обнаружили всего сутки назад, ровно через три недели со времени последней страшной находки. В короткой заметке не упоминалось о предыдущих трупах, выловленных из реки, однако эта журналистская оплошность меня ни капли не обрадовала, поскольку я прекрасно понимал, что въедливый и проницательный Тарлоу сделает совершенно определенные выводы по поводу моего отъезда из города, совпавшего с недавними событиями. Теперь я был уверен в том, что он подозревает меня. И эта мысль доставляла мне дополнительное беспокойство перед возвращением домой, которого я боялся, как и любой сын, переживающий за здоровье своего отца.
    Поезд тяжело и медленно пополз через темное ущелье из кирпичных стен и домов, прокладывая себе путь через бесконечный лабиринт Лондона. И все же вид города угнетал меня не так сильно, как содержание газеты. Когда мы стали подъезжать к окраине, склады и фабрики уступили место жилым домам. За окном летели дым и искры от локомотива, но когда поезд набрал скорость и пар рассеялся, моему взору открылись зеленые поля и холмы.
    В газете не было упоминаний о Брюнеле, но присутствие этого человека ощущалось повсюду. Он сам об этом не раз говорил. Все: вокзал, с которого началось мое путешествие, рельсы, шпалы, мосты и туннели — было создано по его проектам. Он собственноручно отмерял каждый дюйм дороги, по которой мы теперь мчались с бешеной скоростью. Без Большой Западной железной дороги мое путешествие заняло бы куда больше времени. К тому же мне пришлось бы ехать по ухабистой дороге в неудобном экипаже, поэтому я испытывал чувство благодарности к инженеру.
    Мы проехали станции в Суиндоне и Чипенхэме, затем солнечный свет внезапно погас, когда мы въехали в туннель и поезд загрохотал под низким каменным сводом. В ушах у меня потрескивало, словно там лопались пузырьки под тяжестью находившейся над нами земли. Поезд долго летел через кромешную тьму и мчался не меньше мили по каменному туннелю. Мы все ехали и ехали, вжавшись в свои сиденья, как мыши в брюхе ползущей по земле змеи. Я смял в руках газету и был даже рад, что не вижу ее. Теперь я смотрел на летевшие за окном искры, напоминавшие вихрь кружащихся в воздухе светлячков. Мы были в туннеле Бокс — еще одном творении Брюнеля. Когда он приступил к постройке самого главного участка своей дороги, то решил, что такая маленькая помеха, как холм, не заставит его отклониться с намеченного пути. И не важно, сколько средств пришлось бы на это потратить. Потребовалось два года работы, и одному Богу известно, сколько рабочих погибло под завалами при строительстве туннеля.
    Как всегда, нашлись люди, усомнившиеся в целесообразности данного плана. Брюнель едва сдерживал смех, когда рассказывал мне о невероятно титулованном докторе Дионисе Ларднере. Без сомнения, этому заслуженному врачу заплатили конкуренты инженера. Доктор заявил, что, учитывая скорость, с которой двигается поезд, и высоту туннеля, результаты для пассажиров могут быть самыми плачевными — они все погибнут от удушья, прежде чем снова окажутся на поверхности. Разумеется, у Большой Западной железной дороги нашлись и другие недоброжелатели. В их числе был ректор, а также члены ученого совета колледжа Итон. По их мнению, железная дорога могла способствовать тому, что их состоятельные ученики стали бы чаще посещать лондонские дома терпимости.
    К счастью, и я, и другие пассажиры были живы к тому моменту, когда поезд достиг другого конца туннеля. Вскоре после этого мы прибыли в Бат.
    Поиски кучера, который захотел бы отвезти меня на другой конец города, заняли больше времени, чем я ожидал. Наконец мне удалось найти фермерскую повозку, запряженную тощей клячей. Кучер имел весьма неопрятный вид и по части выпивки, без сомнения, в два счета обставил бы старину Уильяма. Тряская повозка покатила по извилистой дороге вдоль пологих холмов. Несмотря на розовое сияние вечерних сумерек, воздух был довольно холодным. Стояла тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием колес телеги, щебетанием птиц в ветвях деревьев да мычанием коров в полях. Все это так отличалось от шумного и суетливого Лондона, что я с трудом верил в реальность происходящего.
    Однако умиротворяющий пейзаж не избавил меня от нервного напряжения, усиливающегося по мере того, как я приближался к дому. Одно дело ухаживать за пациентами, страдающими пусть даже самыми страшными заболеваниями, и совсем другое — когда тебе предстоит иметь дело со смертельной болезнью собственного отца.

    Вдали показался мой дом — маленькое двухэтажное строение из камня на склоне холма, с дверью, окруженной шпалерой, на которой летом росли розы. Когда я спускался с повозки, то почувствовал, что мягкое место у меня совершенно занемело. Расплатившись с кучером, я перекинул через плечо дорожную сумку и направился к дому. Поднял щеколду и открыл калитку, на которой висела медная табличка с надписью: «Доктор Бернард Филиппс. Прием по предварительной записи».

    Разумеется, на деле все обстояло иначе. Для предварительной записи достаточно было открыть калитку и войти во двор. Отец готов был оказать помощь любому пациенту. Когда входная дверь открылась, из-за нее вылетел белый меховой клубок, за которым следовала женщина в цветастом переднике. Это был пес моего отца — невероятно подвижный маленький вестхайленд-терьер. Он прыгал у моих ног, лаял и лизал мне ботинки.
    — Джейк, оставь его в покое, — со смехом воскликнула Лили, поправляя на ходу юбку.
    Я положил на землю сумку, поприветствовал пса небрежной фразой: «Привет, дружок!» — осторожно отодвинул его в сторону и крепко обнял сестру, потом отступил на шаг и внимательно посмотрел на нее. В ее черных волосах появились седые пряди, а в уголках губ и глаз залегли тонкие морщинки. Она все еще была красива, но разве может брат сказать что-то другое о родной сестре?
    — Джордж, я так рада видеть тебя, — вздохнула она, с трудом сдерживая слезы. — Я уже убедила себя, что ты не сможешь приехать. Ты ведь так занят в больнице.
    — Я не мог больше жить в разлуке со своей сестренкой!
    — Не выдумывай, Джордж Филиппс, — сделала мне добродушный выговор Лили. — Прошел уже, наверное, год с тех пор, как я в последний раз видела тебя.
    Она почти инстинктивно дотронулась до моего воротника, поправляя его, как в прежние времена. Мать умерла вскоре после моего рождения, и Лили присматривала за мной и за отцом. Свои обязанности она выполняла с какой-то болезненной самоотдачей. Лили хотела взять мою сумку, но я не позволил и жестом предложил пройти в дом.
    — Я попрошу Мэри приготовить чай. Ты должен рассказать мне о Лондоне.
    Я повесил пальто на крючок в холле и робко посмотрел на лестницу.
    — Как он себя чувствует?
    Она побледнела. Лишь в этот момент я увидел, как много морщин появилось теперь на ее лице. Без сомнения, уход за отцом давался ей нелегко.
    — Бывало и лучше, — тихо ответила она. — Доктор Биллинг очень любезен — приезжает из Лэнсдауна всякий раз, как у него появляется возможность.
    — Я должен подняться наверх и увидеть его.
    Она покачала головой.
    — Он спит. Сначала выпей чаю, а потом сможешь подняться к нему.
    Вероятно, старик был очень плох и Лили старалась оттянуть тот момент, когда я увижу все своими глазами. Я улыбнулся и решил уступить ей.
    — Я привез каталог. Если выберешь оттуда платье, я потом пошлю его тебе из города.
    Она повеселела.
    — Спасибо. А теперь расскажи мне все последние сплетни.
    Меня всегда удивлял интерес Лили к подобным вещам.
    Ведь сама она вовсе не хотела перебираться в город и поэтому отказывала всем своим городским поклонникам. В конце концов она согласилась выйти замуж за своего давнего ухажера Гилберта Лейтона — веселого коренастого сына фермера, который должен был унаследовать от отца несколько сотен акров пастбищ, а также процветающее дело в области грузовых перевозок. У них до сих пор не было детей, и я начал подозревать, что после смерти матери Лили растратила все свои силы на меня и на отца.
    Прежде чем пройти в гостиную, я открыл дверь операционной и посмотрел на полки, заставленные разнообразными пузырьками с порошками, мазями, эликсирами и пилюлями. Свет отражался от этих склянок как от хрустальной люстры. Разумеется, они блестели так ярко потому, что были отполированы заботливой рукой Лили. Пустота в комнате говорила о том, что операционная давно уже не использовалась. Я закрыл дверь.
    — А что с пациентами?
    Лили ответила из другого конца коридора, держась за ручку двери в гостиную.
    — Доктор Биллинг взял их себе, но теперь людям приходится ездить на прием к нему в Лэнсдаун. Он сказал, что нам стоит подумать насчет будущего практики. Отцу нужно найти преемника.
    — Я уже давно уговаривал его взять партнера.
    — Ты прекрасно знаешь, как он хотел, чтобы ты разделил с ним практику. Но нет, тебе нужно было уехать, чтобы работать в столичной больнице, — со вздохом сказала она.
    Я прошел через коридор и оказался в гостиной, с трудом подавив желание рассказать ей о реальном положении дел в больнице.
    — Чувствуй себя как дома, — сказала она мне. — Я пойду поищу Мэри.
    Стоя у камина, я заметил, что здесь царил такой же безукоризненный порядок, как и в операционной: в углу книжный шкаф, забитый книгами, между ним и камином — старенькое кресло отца, на столике перед ним — нераскуренная трубка и недочитанная книга. Я сел около окна и вздохнул — подобная атмосфера действовала на меня угнетающе. Следующий час я утешался тем, что развлекал Лили. Поделился с ней самыми горячими сплетнями, умолчав, разумеется, о моих недавних злоключениях. Мэри — экономка отца — принесла поднос с чаем. Разумеется, она была недовольна, что моя сестра снова взяла на себя управление домом. Мой зять Гилберт, по словам Лили, не возражал против ее временного переезда сюда и разрешил оставаться здесь столько, сколько потребуется. Я подумал, что она могла бы стать прекрасной медсестрой, ведь все эти годы она работала ассистенткой отца.
    Не дожидаясь, пока я расскажу ей все свои истории, Лили предложила подняться наверх и повидать отца. Я поставил чашку на блюдце и последовал за ней вверх по лестнице, внутренне приготовившись к самому плохому. Когда я в последний раз видел его, он был здоров, активен и, несмотря на свой возраст, сохранил энергию мужчины средних лет. Со слов Лили, с тех пор он сильно изменился. Отец сдал как-то сразу, словно годы и усталость наконец-то смогли прорваться через наглухо запертую перед ними дверь. Поднявшись наверх, сестра приложила палец к губам. Из полутьмы донесся скрипучий голос:
    — Ты собираешься весь день прятать от меня моего сына? Джордж, спаси меня! Она держит меня пленником в собственном доме! — Его голос был слабым и хриплым, но все же я достаточно четко слышал слова. Лили повернулась, внимательно посмотрела на меня и зашла в комнату. Когда я переступил порог, она была уже у окна и отдергивала шторы. Голова отца тонула в подушках, лицо было обрамлено завитками седых волос, торчавшими из-под сбитых одеял. Вытащив из-под покрывала руку, он схватился за изголовье и попытался усесться, но Лили тут же одернула его:
    — Папа, почему ты не можешь лежать спокойно? Я думала, ты спал. Помнишь, доктор Биллинг сказал, что тебе нельзя волноваться? — Она быстро подошла к отцу, осторожно подняла его голову и взбила подушки так, чтобы он мог опереться на них спиной.
    Он посмотрел на меня, прищурив отвыкшие от света глаза.
    — Говорят, врачи — самые худшие пациенты, а я думаю, что дочери — самые грозные сиделки.
    Я обрадовался, что он не утратил чувство юмора, и, подойдя к кровати, взял его за руку. На фоне бледной, тонкой как пергамент кожи лица его губы казались неестественно яркими. Он стиснул мою руку, насколько хватило сил.
    — Рад видеть тебя, сынок. В этом доме слишком много женщин для меня одного.
    — Уверен, Лили прекрасно справляется со своей работой, и ты не должен так сурово отзываться о своей сиделке. Я не собираюсь нарушать установленный ею режим, к тому же она права — не хочу, чтобы ты волновался.
    Я хотел тщательно осмотреть его, но это можно было отложить до того момента, когда Лили ознакомит меня с последними отчетами доктора Биллинга о состоянии отца. Судя по тому, что я уже знал, у отца было больное сердце. Мне было тяжело это сознавать, но отцу уже семьдесят восемь лет, а вечно никто не живет, даже доктора. Я только надеялся, что хоть немного смогу облегчить положение Лили, постараюсь, чтобы он как можно лучше чувствовал себя в последние дни или недели, а также буду с ним, когда придет его час.
    — Я оставлю вас наедине, — сказала Лили, пододвигая ко мне стул. — Вам нужно многое обсудить. — Она склонилась над своим пациентом и поцеловала его в лоб. — Но не говори слишком много, отец, ты же знаешь, что напряжение для тебя вредно. Пусть лучше Джордж расскажет тебе о том, как проводит время в Лондоне. Пойду помогу Мэри с обедом. — Она слабо улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь.
    Я придвинул стул поближе к кровати и сел. Нужно было избавиться от груза, который давил на меня.
    — Прости, что не приезжал так долго, чтобы повидать тебя и Лили. Работа в больнице отнимает слишком много времени, даже больше, чем мне хотелось бы.
    — Ерунда, мой мальчик, — весело отозвался отец. — Ты любишь свою работу, и в этом нет ничего дурного. Но прежде чем мы продолжим, я хотел бы все прояснить. Мы оба знаем, что я умираю, поэтому давай смотреть на это как врачи и не волноваться по пустякам.
    — Отец…
    Он поднял руку и велел мне замолчать, а затем еще немного приподнялся на подушках.
    — Не перебивай меня, Джордж. Это важно, послушай меня. Твоя сестра, как и ты, знает, что я умираю. Проблема в том, что она еще не призналась в этом себе самой. Я прожил хорошую жизнь. Не стану лгать, если бы у меня была возможность, я с радостью пожил бы еще, как и любой из нас, но я готов к смерти. — Он замолчал и посмотрел на меня, надеясь увидеть понимание на моем лице. Совсем как в детстве, когда он отчитывал меня за какую-нибудь шалость. Впервые с того момента, как я вошел в комнату, до меня донеслось тиканье его любимых дорожных часов, стоявших на каминной полке.
    И снова я кивнул как маленький мальчик.
    Отец улыбнулся.
    — Хорошо. А теперь расскажи, что происходит в твоем тлетворном городе.
    Он говорил привычным серьезным тоном, и это немного успокоило меня. Я начал подробно рассказывать ему о самых интересных моментах моей жизни. Он внимательно слушал и, словно наконец-то решив следовать совету дочери, говорил мало, ограничиваясь отдельными вопросами и комментариями, хотя не удержался и рассмеялся, когда я рассказал ему о напряженных отношениях между сэром Бенджамином и мисс Найтингейл. Казалось, с начала нашей беседы прошло всего несколько минут, когда в комнату заглянула Лили и сказала, что обед готов. На самом деле мы говорили больше часа. Но ее появление оказалось как нельзя кстати. Отец уже начал клевать носом, да и я чувствовал себя проголодавшимся после утомительной дороги и долгой беседы. Укрыв отца одеялом, я спустился вниз вслед за Лили.

    На следующее утро я прочитал записи доктора Биллинга и решил сам осмотреть пациента. Я с уважением отнесся к диагнозу, поставленному другим врачом, но предпочел провести независимое обследование. Однако сам пациент возражал против того, чтобы его осматривал сын.
    — Зачем тратить на меня время, Джордж? Я знаю, в чем проблема, — заявил он. — Я перенес инфаркт, и дни мои сочтены. Что еще можно узнать?
    Я потратил целое утро, чтобы разубедить его.
    — Что я тебе сказал? — почти с триумфом заметил он, когда я отошел от кровати, после того как выслушал грустную историю, которую рассказало мне его сердце. — И не надо делать такое постное лицо, — продолжал он. — Мы все там будем. Сядь, дружок. Лучше займись чем-нибудь полезным — есть несколько дел, которые я не успел уладить.
    Поначалу мне не хотелось заниматься делами отца, но поскольку необходимость в моих медицинских услугах отпала, я решил, что по крайней мере это поможет убить время. Но я должен был спуститься вниз к Лили, которая с нетерпением ждала моего диагноза. Я усадил ее и, действуя по инструкции отца, объяснил сестре истинное положение вещей. Когда я закончил говорить, она отвернулась и молча уставилась в окно.
    — Ты уверен, что ничего нельзя сделать? — спросила она наконец, словно надеясь, что я вдруг вспомню о лекарстве, про которое совсем забыл.
    — Боюсь, что нет, Лили. Время покажет. Но нужно приготовиться к неизбежному. Ему недолго осталось.
    Она встала, стараясь не давать воли эмоциям, и сказала, что должна погулять с собакой. Я знал, что не стоит сопровождать ее. Лили всегда уходила гулять, когда ей нужно было обдумать что-то важное. «На воздухе мне лучше думается», — всегда говорила она. Бедный пес едва не стер в кровь свои короткие лапки в тот день, когда Гилберт сделал ей предложение. Я знал, что домой Лили вернется выплакавшейся и умиротворенной.
    После того, как Лили покинула дом, я снова направился в спальню отца.
    — Ты сказал ей? — спросил он.
    — Да, отец, сказал.
    — И она ответила, что хочет погулять с собакой?
    — Верно.
    — Вот и хорошо.
    Вопрос был закрыт, и, не желая больше тратить время на болтовню, отец тут же стал отдавать мне распоряжения. Сначала он велел спуститься в его кабинет и принести оттуда большой деревянный ящик.
    В его кабинете царили непривычные чистота и порядок. Никаких разбросанных повсюду бумаг и документов. Я снова узнал руку своей сестры. В детстве меня не пускали в кабинет и операционную. Возможно, именно запрет вызывал у меня такой сильный интерес к этим комнатам, в особенности к операционной. И когда отец уходил к очередному больному, я тайком проникал туда. Высунув от напряжения язык, я читал странные слова, написанные на ярлыках пузырьков, или рассматривал потрясающую коллекцию отполированных ножей и других медицинских инструментов; их стальные лезвия поблескивали, когда я с почтением доставал их из шкафа.
    Однако святая святых отца, его кабинет, так и остался неисследованной территорией. Лишь когда я подрос, он пригласил меня войти. Я с улыбкой вспоминаю, как он пропустил меня в свой кабинет, чтобы рассказать о птицах и пчелах. Сначала он волновался и кричал, поскольку никак не мог подобрать нужные слова. Наконец, раскрасневшийся и растерянный, он оставил все попытки и вручил мне медицинский учебник со словами: «Иди, изучай вот это». Меня заинтересовали рисунки в учебнике, и с того момента мое будущее в медицине было предопределено. Я помню, какую гордость испытал отец, когда я сказал, что хотел бы следовать по его стопам. Он и понятия не имел, что это желание возникло у меня после тайных посещений операционной, а также после его неуклюжей попытки заняться моим обучением.
    Зайдя в кабинет, я нагнулся и вытащил из-под стола тяжелый деревянный ящик. Я с трудом поднялся с ним по лестнице и затащил в комнату отца.
    — Молодец, — вздохнул он, поднимаясь на локтях. — Посмотри за часами.
    Я нащупал мраморный футляр и вытащил оттуда ключ.
    — Что же ты стоишь, открывай его!
    Пришлось приложить немного усилий, пока ключ наконец повернулся в замке. Крышка заскрипела на петлях, когда я поднял ее. Из ящика повеяло душным запахом кожи и старой бумаги. Отец сел на край постели и заглянул в ящик. Поверх кипы документов и блокнотов лежал еще один ящик, гораздо меньшего размера, обитый медью.
    — Сколько здесь воспоминаний, — сказал он, поднимая тонкую руку, на которой проступали вены. — Но сначала — дело.
    Я испугался, что отец упадет с кровати, и, догадавшись, что ему нужна была деревянная коробка, отдал ее отцу.
    — Где-то здесь документы на дом и… — в его голосе послышались озорные нотки, — …что еще важнее, мое завещание.
    — Разве этим не должен заниматься твой нотариус? — спросил я.
    — Не будь таким привередливым, сынок, — возразил он. — Дом будет поделен между тобой и твоей сестрой, но есть еще несколько дел, которые нужно закончить. Если ты сможешь разобраться с бумагами, я приглашу нотариуса из Мейтленда, чтобы он проверил, все ли с ними в порядке.
    — Это твои дневники? — спросил я, взяв в руки один из толстых блокнотов в кожаном переплете. Ящик был наполовину забит ими как корабль балластом. Насколько я помнил, у отца была привычка записывать все события дня в дневник. Я перенял у него эту привычку с тех пор, как тоже захотел стать врачом.
    — А, ты про это старье, — с сожалением сказал он. — Мы еще вернемся к ним. Но сначала — бумаги. Посмотри в том конверте.
    Я отложил книгу, вытащил толстую папку бумаг и сел на край кровати, пролистывая документы. Из-за тусклого освещения в комнате и слабого зрения отца мне пришлось читать все бумаги, даже те, содержание которых уже не имело никакого значения. Там было много рецептов, страницы из медицинских журналов, старые письма и различные заметки о пациентах, хотя сами истории болезней пусть и бессистемно, но были разложены по папкам, хранившимся в его кабинете. Я нашел его диплом о присвоении медицинской степени Эдинбургского университета, который тридцать лет спустя стал моей альма-матер.
    Поиски затянулись, отец останавливал меня, чтобы предаться воспоминаниям над каждой бумагой, которая привлекла его внимание:
    — Это чек на покупку первого набора операционных ножей… первый день в операционной никогда не забывается, не так ли? — Или: — Помнишь, как я ампутировал лапу его собаке, когда она попала под колеса экипажа?
    Нам так и не удалось найти завещание или документы на дом, поэтому я вытащил следующую стопку бумаг из ящика и стал изучать документ за документом. За этим делом прошел почти весь день.
    Скрип открывающихся ворот возвестил о возвращении Лили. Может, зрение моего отца и ослабло, но я не мог сказать ничего подобного о его слухе. Я предложил ему закончить на сегодня наши дела, и он сказал:
    — Тебе лучше спуститься вниз и посмотреть, как там твоя сестра.
    Прежде чем уйти, я настоял на том, что извлеченные из ящика бумаги нужно привести хоть в какой-то порядок. Наконец я взял в руки маленькую деревянную коробку, которая на этот раз заинтересовала меня.
    — Хирургические инструменты? — спросил я, взвесив ее в руке. Но прежде чем я успел открыть коробку, отец остановил меня.
    — Давай поговорим об этом позже, — сказал он, протягивая руку и забирая у меня коробку.
    Лили сидела в гостиной на стуле у окна и читала книгу — наверняка Джейн Остен. Это была ее любимая писательница. В свое время Лили была влюблена в некоего мистера Дарси. После долгих расспросов нам с отцом удалось выяснить, что он был героем романа Остен. Подол юбки Лили был забрызган грязью после прогулки по мокрой дороге. Пес лежал в своей корзинке у очага. В кои-то веки он утомился от постоянной беготни и решил немного вздремнуть.
    Услышав мои шаги, Лили подняла голову и улыбнулась, ее глаза были все еще красными от слез.
    — Как он?
    — Я оставил его разбирать ящик с бумагами. Одному Богу известно, что он там хранит.
    — Думаю, будет лучше разобрать все сейчас.
    Мои надежды оправдались — прогулка помогла ей успокоиться.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

    Ночью я несколько раз заходил к отцу и проверял его самочувствие. В отличие от меня он спал спокойно. Утром мы продолжили разбирать бумаги, все глубже погружаясь в темные недра сундука, который напоминал мне теперь бездонную угольную шахту. Отец, казалось, вздохнул с облегчением, когда мы наконец развязали ленточку, которой был перевязан документ о праве собственности на дом.
    — По крайней мере теперь наш дом сохранен для будущих поколений, — сказал он, вертя в руках старый, затвердевший от времени лист бумаги.
    Я догадался, о чем будет следующий вопрос:
    — А как насчет следующих поколений, мой мальчик? Какие перспективы ожидают наш скромный род в будущем?
    У меня не было настроения обсуждать щекотливый вопрос женитьбы и рождения детей, хотя я видел, как он волновал отца.
    — Твоя сестра, — продолжал он, кладя документ на кровать, — не захотела подарить мне внуков, и я боюсь, что теперь ее время уже прошло. А чем ты меня обрадуешь? У тебя есть возлюбленная?
    — Я пытаюсь, — солгал я, — завоевать расположение одной леди.
    У меня не было выбора. Не мог же я рассказать отцу, что единственная на тот момент женщина в моей жизни была проституткой, которой я платил за свидания.
    — Надеюсь, у вас с ней все получится, — сказал он понимающим тоном, который немного насторожил меня.
    Желая сменить тему разговора, я спросил:
    — А что насчет той шкатулки?
    — Ну, — проворчал он, когда я взял с прикроватного столика коробку из красного дерева, — я хранил ее для тебя, чтобы сделать тебе свадебный подарок. Но боюсь, что не доживу до этого счастливого момента, поэтому так и быть, отдам ее тебе прямо сейчас.
    Я пододвинул стул к его кровати, пока он открывал замок на коробке. Под крышкой на подкладке из зеленого сукна лежали два старинных пистолета. Отец вытащил верхний и, держа за дуло, передал мне. Он оказался на редкость удобным даже для моей не привыкшей к оружию руки. Я вырос в деревне, и раньше мне приходилось иметь дело с оружием, правда, всего пару раз: на охоте и только со старыми ружьями. Другого опыта у меня не было.
    — Сколько же времени ты хранил их?
    Он достал из ящика второй пистолет.
    — Много. Теперь это уже почти что история.
    Лишь в этот момент я заметил выгравированную на дуле надпись. Повернул пистолет к свету и прочитал написанное: «Подарок герцога Веллингтона своему хорошему другу доктору Бернарду Филиппсу в награду за верную службу».
    Надпись совсем не удивила меня. Всем было известно, что, прежде чем осесть в деревне, отец служил хирургом в армии Веллингтона. Тем не менее он никогда не рассказывал об этом этапе своей жизни. А если и приходилось упоминать о нем, то старался особенно не вдаваться в подробности. У нас в доме висела старая, покрытая копотью картина, изображавшая битву при Ватерлоо, но она почти утонула во мраке стены, и мало кто вообще замечал ее. Отец участвовал в той битве, но я не помню, чтобы он когда-нибудь рассказывал о ней.
    — Война, должно быть, ужасна, — высказал я очевидную истину в надежде узнать у него хоть какие-нибудь подробности.
    — Это случилось не на войне! — рявкнул он, как какой-нибудь старый сварливый генерал. — Мой мальчик, это дуэльные пистолеты, а не боевое оружие. Но какую историю они могут тебе рассказать!
    — Мне стоит приложить дуло к уху, чтобы послушать?
    Старик улыбнулся.
    — Лучше я сделаю это вместо них.
    Я положил пистолет на колени и приготовился слушать.
    — Так, дай подумать, — начал он, и теперь его голос звучал увереннее, чем прежде. — Это случилось уже после войны. Я служил под командованием Веллингтона в течение всей его кампании против французов: от Саламанки до Ватерлоо. Потом наступил мир. Наполеон отплыл на остров Святой Елены, Веллингтон — думаю, это стало неожиданностью даже для него самого — был назначен премьер-министром, я открыл свою практику в Лондоне. Герцога это вполне устраивало. Он ненавидел докторов, но доверял мне, поэтому, когда ему требовалась медицинская помощь, обращался ко мне. Я стал его личным хирургом.
    У меня возник вопрос, не повлияло ли назначение моего отца врачом Веллингтона на решение сэра Бенджамина добиться расположения сильных мира сего.
    — В последние годы он страдал от страшной подагры, — продолжал отец. — Всем известно, что у Наполеона был геморрой — некоторые даже утверждают, что из-за него он проиграл битву при Ватерлоо, — но только мне было известно о подагре Веллингтона.
    Я снова стал жить как обычный штатский. Вместе с твоей матерью мы начали выходить в свет. Но это уже совершенно другая история.
    Он замолчал, погрузившись в воспоминания о прекрасных днях молодости, но вскоре снова вернулся к своему рассказу.
    — Это было в 1829 году, и к тому времени великий генерал был уже премьер-министром. Но смягчило ли это его грубые военные замашки? Нет, у него был все тот же несносный характер, и он, мягко говоря, недолюбливал дураков. Я видел, как во время войны он доводил чуть ли не до слез опытных офицеров, и в парламенте продолжал вести себя в том же духе.
    Я фыркнул, услышав его слова. Мы были одной из самых цивилизованных стран в мире, а все еще никак не могли избавиться от пережитков Средневековья.
    Отец, никогда не относившийся серьезно к религии, кивнул в знак согласия.
    — Правда, странно? Всего тридцать лет назад католики не имели права голоса. Думаю, это случилось из-за поражения в Гражданской войне. Но многие не поддержали решение Веллингтона. Одни недовольно шептались по углам, другие благоразумно держали свое мнение при себе. Но только не лорд Винчилси. Этот клоун представил премьер-министра радикалом и совершил огромную глупость, открыто критикуя его за пропаганду папства. Знаешь, что сделал Железный герцог?
    Я пожал плечами.
    — Он вызвал его на дуэль — вот что.
    Я посмотрел на лежавший у меня на коленях пистолет.
    — Верно. Веллингтон вызвал его. Конечно, он пытался держать это в секрете. Дуэли уже многие годы были под запретом, и подобная выходка казалась неслыханной для премьер-министра. Он и сам пытался запретить дуэли во время американской кампании, но безуспешно. Офицеры — горячий народ.
    Я слушал с огромным интересом, но все же перебил отца.
    — А как ты оказался причастным к этой истории? — спросил я, давая ему возможность немного передохнуть — он и так говорил слишком много.
    — По правилам дуэли на каждом поединке должен присутствовать врач, чтобы обработать раны или констатировать смерть. Старый вояка обратился ко мне за помощью, и хотя в душе я был против, пришлось согласиться. На самом деле у меня практически не было выбора — он был герцогом Веллингтоном да вдобавок еще и премьер-министром, так что ты сам понимаешь.
    Отец рассмеялся над своей шуткой, и в этот момент мне показалось, что он стал выглядеть как будто даже моложе своих лет. Я дал ему стакан воды, он сделал несколько глотков и продолжил:
    — В назначенный день я прибыл на Баттерси-Филдс с утра пораньше. Там я встретился с герцогом, который приехал со своим секундантом. С ними был еще один человек, его представили мне как арбитра. Все вместе мы ждали Винчилси. Я предпринял последнюю попытку отговорить герцога от участия в дуэли, но меня резко оборвали: «Вы находитесь здесь, чтобы оказывать медицинскую помощь, а не мешать нам. Проверьте лучше ваши хирургические инструменты».
    С прибытием Винчилси секундант отвел меня в сторону. Похоже, его волновал не столько исход битвы, сколько риск того, что о дуэли станет известно. Я видел, как из футляра вытащили пистолеты и зарядили. Оба участника дуэли следили за процессом. Затем раздали оружие, после чего дуэлянты, стоя спиной друг к другу, обменялись несколькими фразами, которые я не расслышал. Вероятно, Винчилси в последний раз предложили извиниться за свою выходку, но он отказался. Затем бросили монету, чтобы выяснить, кто будет первым. Я был потрясен, как можно доверять свою жизнь такой пустяковой вещице, как монета. Дуэлянты отошли друг от друга на шесть шагов, повернулись и обменялись взглядами через барьер.
    Я тысячу раз видел, как люди убивали друг друга, но все эти случаи происходили во время войны, а не ранним утром в четверг посреди Лондона. Это было совершеннейшим безумием, и я содрогнулся при мысли, что премьер-министр может погибнуть на дуэли по своей прихоти. А вдруг он будет ранен и я не смогу его спасти? Я войду в историю как врач, по вине которого погиб один из величайших героев страны. Меня совсем не прельщала подобная перспектива. Но мои дурные предчувствия никого не волновали, дуэль шла своим чередом, и я не мог ее предотвратить.
    Дуэлянты сообщили арбитру о своей готовности, и он подал знак Веллингтону, который по жребию должен был стрелять первым. Герцог направил пистолет на своего противника. Настала мучительная пауза, но затем он отвел пистолет и выстрелил в сторону. В ответ Винчилси опустил пистолет и выстрелил в землю. Вот так все и закончилось: дуэль состоялась, оба участника были удовлетворены. Я достал из врачебной сумки фляжку с бренди, которую носил для медицинских целей, и отхлебнул из нее.
    На отца снова накатила слабость, и он опустился на подушки. Я почувствовал себя виноватым, что позволил ему говорить так долго, но его рассказ был таким увлекательным. Пока он отдыхал, я взял пистолет и направил его так же, как это сделал Винчилси, дулом в пол.
    Мне стоило оставить отца на время одного, но мое движение снова заставило его приподняться.
    — Веллингтон подарил их мне. Вероятно, он отдал их гравировщику по пути в парламент тем же утром. Никто не пострадал, но тем не менее о дуэли стало известно и это наделало много шума. Как я и опасался, скандал положил конец политической карьере Веллингтона. Все сочли поступок премьер-министра, рисковавшего своей жизнью на дуэли, легкомысленным. Он был самым целеустремленным и самонадеянным человеком изо всех, кого я знал, на поле боя или за его пределами. И, несмотря на его упрямство, я не мог не восхищаться им.
    Я положил пистолет в футляр. Отец выглядел совсем утомленным, и не успел я встать со стула, как он уже погрузился в глубокий сон. Мне повезло, что в доме не было Лили. В противном случае я не избежал бы справедливых упреков, что заставил его говорить так долго. Но, возможно, только врачи знают, что лекарство — это не только микстуры и пилюли. Взяв футляр, я тихо вышел из комнаты.

    На следующий день я рано утром уехал из дома, а вернувшись, целый час провозился с пустыми склянками в операционной отца, наполняя их новым содержимым.
    Дни пролетали незаметно, и прошло три недели, прежде чем я это осознал. Состояние отца почти не изменилось, и я уже стал подумывать о возвращении в Лондон, поскольку продолжительное отсутствие в больнице могло уже стать ощутимым. Чтобы скоротать время, я начал присматривать за парой пациентов моего отца, которые жили в деревне. Мне все равно нечем было заняться, и я решил, что будет лучше, если люди не станут утруждать себя поездками в Лэнсдаун к доктору Биллингу. Работа была нетрудной, но мое присутствие в операционной, похоже, вызвало уважение местных жителей и, что еще важнее, Лили. Я не сомневался: она надеялась, что я наконец-то все пойму и решу взять практику. Помимо визита нотариуса моего отца из Мейтленда и регулярных посещений доктора Биллинга, с которым я провел около часа за интересной беседой, в доме не было гостей.
    Я быстро привык к такой спокойной жизни. Утром я открывал операционную, днем проводил время в общении с отцом, который настаивал на полном отчете о проведенных мною процедурах, и с псом, ожидавшим меня для обычной прогулки. Два-три раза в неделю мы обедали вместе с Гилбертом, и я с удовольствием пропускал с ним по паре стаканов бренди. Иногда Лили уходила к себе домой, чтобы выполнять обязанности жены и хозяйки, и мне приходилось в одиночестве наблюдать за нашим пациентом. Это было вполне приятное существование, и со временем я стал все реже думать о возвращении в Лондон. К тому же Лондон был неразрывно связан с неприятными воспоминаниями об инспекторе Тарлоу. В сравнении с навязчивыми визитами этого полицейского даже драконовские меры сэра Бенджамина казались вполне сносными.
    Но однажды мне принесли письмо, которое напомнило о другой моей жизни. Оно было от Брюнеля, которого я в последний раз видел два месяца назад. Письмо было написано привычным неразборчивым почерком, а в качестве обратного адреса стояла Дюк-стрит. Я предположил, что он узнал мой адрес у сэра Бенджамина.
    Дорогой Филиппс!
    Надеюсь, мое письмо застанет Вас в добром здравии. И хочется верить, что состояние Вашего отца улучшилось.
    За время Вашего отсутствия в городе не произошло ничего особенно интересного. Работа над кораблем продвигается удручающе медленно, однако двигатели уже установлены. Несмотря на заявления Рассела, я уверен, что он будет готов к плаванию самое позднее через шесть недель.
    Хотя я почти полностью посвятил себя созданию корабля, однако нахожу время и для нового проекта, гораздо меньшего по масштабу, но еще более амбициозного. Мне предстоит серьезная работа, и, я думаю, нам еще понадобится Ваша помощь в этом предприятии.
    Встречи Клуба Лазаря проходят нерегулярно, и отсутствие секретаря весьма ощутимо. Все мы ждем Вашего возвращения. Но, увы, дела обстоят не так хорошо, как нам хотелось бы. Видимо, наш маленький клуб утратил ту жажду познаний, которая стала стимулом для его создания. Многие его члены озабочены лишь состоянием своих кошельков, и, боюсь, Рассел — самый худший из них. Этому человеку нельзя было доверять корабль. Но я не хочу отягощать Вашу жизнь своими тревогами. У Вас и без того много важных дел.
    С наилучшими пожеланиями,
И.К. Брюнель.
    Желая того или нет, но Брюнель разрушил мою сельскую идиллию. Меня снова потянуло в город, захотелось вернуться в больницу и оказаться в гуще событий. У меня возникло желание вновь окунуться в мир Брюнеля и его чудес инженерии. Ему удалось пробудить мое любопытство — какой проект он считал более амбициозным, чем огромный корабль, и какую помощь я мог оказать ему? Похоже, его отношения с Расселом снова испортились, но я надеялся, что в скором времени работа над кораблем будет наконец закончена.
    Словно пытаясь воспрепятствовать моему намерению выполнить просьбу Брюнеля, отец снова слег, через два дня после того как доставили письмо. Это случилось сразу же после неожиданно резкого улучшения, которое обрадовало Лили, но вызвало серьезные опасения у меня. Слишком часто я наблюдал подобное у других пациентов и знал, что далее следовали резкий регресс и смерть.
    Я только что проводил очередного пациента, когда Лили бегом спустилась по лестнице и ворвалась в операционную. Она была сильно взволнована.
    — Ему трудно дышать, — сказала она, сама задыхаясь от быстрого бега. — Сегодня он так хорошо себя чувствовал.
    Едва мы вошли в комнату, как услышали хриплое тяжелое дыхание отца, и когда я оказался у его кровати, то понял, что конец уже близок. Я взял его руку и нащупал пульс, который, как я и боялся, был совсем слабым. Его глаза были открыты, но, казалось, он не видел нас. Явный признак того, что он вступил в последнюю борьбу со смертью. Каждый вздох давался ему с трудом. Лили стояла около кровати, костяшки ее пальцев побелели, когда она схватилась за изножье. Я обнял ее за плечи и отвел к стулу, на котором провел столько времени в последние недели.
    — Мы должны приготовиться, Лили, — прошептал я ей на ухо. — Мы с ним, и теперь это самое главное.
    Лили взяла его за правую руку, и он согнул пальцы, пытаясь сжать ее ладонь. Не знаю, сколько мы ждали. Час, может быть, два. В один из моментов он перестал дышать, но затем сделал глубокий вздох и снова задышал, только теперь уже гораздо тише. Лили, которая в отличие от меня и отца всегда ходила в церковь, начала тихо молиться. Я был уверен, что, если бы знал слова молитвы, тоже присоединился бы к ее тихой мольбе.
    Потом это случилось. Его рот широко открылся, он в последний раз выдохнул, а из горла вырвалось ужасное клокотание. Лили вскрикнула (позднее она сказала, что я тоже кричал, когда понял, что мы теряем его). Не было ни последнего слова, ни прощаний, но я был уверен, что заметил неяркий блеск в его глазах — отец словно благодарил нас перед смертью. Потом мы еще долго сидели около него, Лили тихо плакала. Затем в комнату вошла Мэри и тоже заплакала. Мы вышли. Я сказал Лили, что он умер быстро и безболезненно, но что я мог знать на самом деле? Что мы вообще можем знать о смерти до того момента, когда придет наш час? Я предложил вызвать владельца похоронного бюро, но Лили хотела прежде обмыть и одеть отца.
    Через четыре дня состоялись похороны. Казалось, все жители деревни пришли отдать последнюю дань уважения доброму доктору. Некоторое время я еще жил в доме и встретил с Лили Рождество и Новый год — праздники, которые при других обстоятельствах могли бы принести нам обоим немало радости. В канун Нового года я сказал ей, что собираюсь вернуться в Лондон. Она попросила меня остаться, но я считал, что больница была для меня более подходящим местом работы. Поняв, что проиграла, Лили вызвалась проводить меня до станции, но я сказал, что будет лучше, если мы расстанемся дома. Через два дня наступил новый, 1859 год. Мы обнялись и пообещали друг другу увидеться в ближайшем будущем, после чего расстались у ворот дома.
    Погрузив в экипаж сумку, которая теперь стала намного тяжелее, поскольку там лежал футляр с пистолетами и один из дневников отца, я сел в повозку. К счастью, экипаж Гилберта был гораздо удобнее, чем та развалюха, на которой я приехал сюда шесть недель назад.
    Прошло немногим больше часа, и я уже стоял на платформе в Бате, глядя, как отбывает поезд на Лондон. Мне было бы трудно объяснить свой поступок Лили, если бы она все-таки поехала провожать меня. Через полчаса из Лондона пришел поезд на Бристоль, и я сел в него. Убрав багаж на полку, я достал из кармана пальто письмо от Брюнеля, а потом вытащил из конверта ключ. После этого я прочитал записку.
    P.S. Если в ближайшие несколько недель Вы соберетесь в Лондон и у Вас найдется свободное время, чтобы оказать мне одну услугу, я буду очень признателен Вам. Мне нужно, чтобы Вы совершили небольшое путешествие в Бристоль. Я знаю, он находится в противоположном направлении, но это недалеко. Если у Вас появится такая возможность, обратитесь к моему другу мистеру Леонарду Уилки и заберите у него посылку на мое имя.
    Я не хотел бы доверять ее почтовым службам, а сам по ряду причин не могу предпринять эту поездку. Вы можете воспользоваться квартирой, которую я снимаю в городе, чтобы переночевать. Ключ находится в конверте. Если Вы окажетесь не в состоянии выполнить мою просьбу, я отнесусь к Вашему решению с пониманием.
    С огромной благодарностью,
И.К.Б.
    На прикрепленном к ключу ярлыке была написана пара адресов. Первый — мистера Уилки, второй — квартиры Брюнеля. Вот почему Брюнель писал мне. Ему снова что-то понадобилось, но к тому времени я уже привык к его бесцеремонным выходкам. К тому же он знал, что его просьба наверняка заинтригует меня. Разумеется, я не мог сказать Лили, что уезжаю, чтобы выполнить его поручение, поэтому сообщил сестре, что должен вернуться к работе в больнице. Теперь я направлялся не на восток, а на запад, в город, который, как говорили, был построен самим Брюнелем.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

    Поезд остановился в Темпл-Мидс — шумной конечной станции Большой Западной железной дороги. Под металлическими сводами дебаркадера было пять железнодорожных путей, вытянувшихся параллельно друг другу. Между ними находились платформы с колоннами. На одну из этих платформ поезд выпускал пассажиров, в числе которых находился и я.
    Мне было непривычно видеть такую большую толпу после нескольких месяцев, проведенных в уединении. Даже в Бате народу было не так много. Вместе с остальными пассажирами я направился к выходу, где сквозь разноцветные витражи на окнах струился солнечный свет. Одни грузчики толкали перед собой тележки, нагруженные ящиками и чемоданами, другие, впрягшись вместо лошадей в оглобли, затаскивали экипаж в товарный вагон, стоящий на внутреннем пути.
    На улице оказалось столь же многолюдно: экипажи и коляски двигались от станции непрерывным потоком. Объявление на стене гласило, что трансатлантический пассажирский корабль должен покинуть порт следующим утром. Поскольку многие пассажиры поезда, судя по всему, везли с собой все свои вещи, они скорее всего собирались отплыть в Америку. Глядя на этих перепачканных путешественников, я радовался, что Бристолю предстояло стать конечным пунктом моей поездки.
    Люди кое-как размещались в свободных повозках, и я опасался, что не смогу быстро покинуть станцию из-за этого массового исхода. Однако, к моему удивлению, я довольно быстро нашел кеб. Кучер подождал, пока я решал, по какому адресу ехать. В тот день больше не было поездов до Лондона, поэтому я сообщил ему адрес квартиры Брюнеля, решив, что у меня еще будет время найти Уилки, после того как отыщу место для ночлега.
    Кучер отвез меня на улицу на вершину холма. Район, в котором находился дом, был не такой богатый, как я ожидал. Разумеется, здесь было намного лучше, чем у подножия холма, однако окрестности выглядели совершенно заурядными. Расплачиваясь с кебменом, я назвал ему адрес Уилки и спросил, в какой стороне находился этот дом, предположив, что, возможно, смогу добраться до этого места пешком. Он сказал, что мне нужно будет несколько раз повернуть налево и направо, и тогда я попаду на нужную мне улицу, которая находилась неподалеку от плавучего дока.
    Открыв дверь, я оказался на лестнице, наверху которой располагались три скромные комнаты, ванная и кухня. Если бы не едва уловимый, но хорошо знакомый запах сигарного дыма, я решил бы, что квартира давно пустовала — здесь было душно, как в помещении, которое давно не проветривали. Я знал, что женатые мужчины часто снимают квартиру и развлекаются там с женщинами за спиной у жены, но Брюнель явно был не из их числа. Его единственной любовницей была работа. Квартира выглядела так, словно здесь жил человек, не особенно заботившийся об окружавшей его обстановке, — никаких украшений и излишеств, только то, что необходимо для работы.
    В чаше на столе лежал маленький окурок сигары. Рядом с ним валялся почерневший и сморщившийся огрызок, бывший когда-то яблоком. Вероятно, его оставили здесь тогда же, когда создавали разбросанные по столу чертежи, то есть примерно за три месяца до моего приезда. Все эти наброски имели отношение к одному и тому же проекту — мосту. Брюнель долгие годы работал над подвесным мостом «Эйвон Джордж», который, как и его корабль, все еще не был закончен. Я надеялся, что смогу теперь своими глазами увидеть то, что многие считали одним из величайших достижений Брюнеля.
    Я открыл окно, но испытал разочарование. Дом находился на вершине холма, однако стоявшие перед ним здания закрывали от меня вид на город. Я оставил раму поднятой и посмотрел на часы. Половина четвертого. Пора было найти Уилки и забрать посылку, а затем отыскать место, где можно было бы поужинать. Перед уходом я снял с кровати простыню и покрывало и повесил их на стул перед окном. Возможно, они были совершенно чистыми, но когда я встряхнул их, в воздух поднялось облако сигарного пепла, поэтому прежде чем спать под ними, их нужно было проветрить.
    Избавившись от багажа, я пошел прогуляться по городу. Погода была довольно приятной, хотя и немного прохладной. Небольшая экскурсия доставила мне удовольствие. Я чувствовал облегчение, вырвавшись за пределы родного дома. Попытка вспомнить дорогу, которую описал кебмен, отвлекла меня от грустных мыслей об отце.
    Дом Уилки находился в нежилом районе, повсюду торчали ветхие бараки и складские помещения. Я шел по улице, время от времени поглядывая на адрес, который был написан на ярлыке, приобретшем к тому моменту весьма потрепанный вид. Номера некоторых домов были написаны краской на дверях, на отдельных домах красовались вывески. Я прошел мимо магазинов «Свечи — Генри Брайен и сын», «Томас Этеридж — судовой плотник», «Гробы — Уильям Форсайт»; за ними располагалось самое большое на улице строение с двойными дверями, на которых было написано: «Уиллард Семпл — канатный мастер». И хотя пока что я не заметил никаких признаков воды, было ясно, что плавучий док, о котором говорил кебмен, находился где-то поблизости. А поскольку гибель в море была не таким уж редким явлением в здешних местах, наличие гробовщика в этом портовом квартале казалось вполне уместным.
    Добравшись до середины улицы, я увидел неприметную дверь, на которой смолой был намалеван номер шестнадцать. Убрав ключ в карман, я громко постучал, но никто не отозвался. В тот момент, когда я уже собирался оставить эту затею и уйти, послышался шум отодвигаемого засова. Дверь со скрипом открылась, и в темном проеме появился крупный мужчина.
    — Здравствуйте, — бодрым голосом сказал я.
    Вместо того чтобы ответить на приветствие, мужчина высунул голову и осмотрелся по сторонам. Убедившись, что я один, он спросил низким голосом, соответствующим его телосложению:
    — Кто вы?
    — Я доктор Филиппс, — ответил я, немного удивившись столь грубому приему. — Мистер Брюнель попросил меня забрать у вас посылку для него.
    — Не орите на всю улицу, — буркнул мужчина, а затем попросил таким же зычным голосом: — Докажите.
    — Что, извините? — Странные манеры этого человека вызывали у меня одновременно тревогу и улыбку.
    — Докажите, что вас прислал Брюнель. Покажите ключ!
    Я снова вытащил ключ из кармана. Подойдя к мужчине поближе, я положил ключ ему на ладонь, которая была примерно в два раза больше моей.
    Он посмотрел на ярлыки и получил желаемое подтверждение.
    — Ладно, проходите.
    Гигант вышел на улицу и разрешил мне войти, затем последовал за мной и закрыл дверь на задвижку.
    — Вы уж извините, — сказал он, отдавая мне ключ, который, очевидно, способен был открывать двери не только привычным для данного предмета способом. — Ходят здесь всякие любопытные, вот и приходится проявлять бдительность.
    — Конечно, — сказал я, не зная, что ответить. В этот момент я заметил, что в правой руке он сжимает тяжелый гаечный ключ. Неужели его опасения по поводу незваных гостей были столь велики, что ему понадобилось оружие?
    Я почувствовал себя намного лучше, когда он положил гаечный ключ на скамью и на удивление легко пожал мне руку.
    — Я Леонард Уилки.
    — Хорошо. Значит, вы тот самый человек, который мне нужен. Я рад, что смог застать вас здесь так поздно.
    — Вы пришли раньше, чем следовало. У меня еще не все готово.
    Подобного ответа я не ожидал.
    — Хотите сказать, что у вас еще нет посылки?
    — Она еще не готова. Мистер Брюнель не сообщил мне, когда вы приедете.
    — Да он и не мог этого знать. Моя поездка зависела от непредсказуемых обстоятельств.
    Прояснив немного ситуацию, я осмотрелся по сторонам. Повсюду были машины. Некоторые из них я уже видел в ангарах на судоверфи в Миллволле. Здесь были токарные и фрезерные станки, дрели, сверла, а также приборы, назначение которых мне было неизвестно: с разнообразными шестеренками, приводными ремнями и другими приспособлениями. В углу молодой долговязый парень отшлифовывал напильником зажатый в тиски кусок железа, его тощая спина была согнута над работой.
    — Вы делаете что-то для Брюнеля? — спросил я, демонстрируя свои аналитические способности, которыми гордился бы мой отец.
    — Так, одно маленькое дельце. Совсем маленькое, — ответил хозяин, задумчиво почесывая затылок, словно не зная, что со мной делать. — Честно говоря, мы немного отстаем от графика. Пока смотреть особенно не на что, но раз уж вы такой настойчивый, то могу вам кое-что показать.
    В дальнем конце мастерской были раздвижные двери, за которыми находилась еще одна комната. Там в кузнечном горне горячие угли мерцали красным светом, который придавал этому помещению с низким потолком и кирпичными стенами, вдоль которых стояли станки, сходство со средневековой камерой пыток. Теперь, приглядевшись, я заметил, что у дрелей были очень тонкие сверла — некоторые не толще иглы в швейной машинке Лили. Возможно, все дело было в масштабе. На фоне исполинских механизмов, с которыми приходилось работать Уилки, он наверняка выглядел не гигантом, а самым обычным человеком. Однако мне пришлось отвлечься от размышлений над своей теорией и снова обратиться к хозяину. Я как раз вспомнил о маленьком проекте, о котором Брюнель упоминал в своем письме.
    — Когда вы сказали про маленькую работу, вы имели в виду размеры?
    — Я всего лишь слесарь по металлу. Выполняю специальный разовый заказ, вот и все. Мне приходилось делать двигатели для больших кораблей и маленькие модели, которые можно уместить на обеденном столе. — Разводя огромными, как лопаты, руками, он показывал на разные приборы. — Вам трудно в это поверить?
    — Я врач, мистер Уилки, и видел много странных вещей, но могу лишь восхититься вашим талантом. Да и кто откажет себе в удовольствии доставить в Лондон двигатель для нового корабля?
    Он улыбнулся.
    — И правда. Только, боюсь, у вас будут здорово болеть ноги, когда вы все-таки доберетесь до Лондона.
    — Но я должен вернуться туда в ближайшее время, — сказал я, немного расслабившись после того, как мне удалось разговорить его. — Возможно, мистер Брюнель позднее пришлет еще кого-нибудь за посылкой.
    — Когда вы собираетесь уезжать?
    — Поезд уходит завтра в десять утра.
    Уилки посмотрел на инструменты и на юношу. Я подумал, что парень работает как раз над тем, что мне было нужно.
    — По-хорошему, на это ушел бы целый день. Но если мы будем работать всю ночь, то к утру вы сможете забрать ее. Возможно, Брюнелю придется самому кое-что доделать, но я и так изрядно повозился с этой штуковиной. К тому же у меня есть другая, не менее важная работа.
    — Вы можете сказать мне, что это такое?
    Уилки вздохнул и жестом пригласил меня зайти в похожую на склеп комнату.
    — Я и сам хотел бы знать, — сказал он, оглядываясь. — Брюнель прислал мне чертеж и инструкцию, как выполнять работу. Это всего лишь детали. Некоторые из них можно собрать вместе, но я и понятия не имею, что это такое. Он описал все, что нужно сделать, и я согласился выполнить работу. Если бы на его месте был кто-то другой, то я послал бы его куда подальше. Какая радость делать неизвестно что?
    Мы поднялись по небольшой шаткой деревянной лестнице и оказались в помещении, напоминавшем чердак. В противоположной стороне комнаты виднелось маленькое оконце. Обитые деревом стены и штукатурка создавали некое подобие уюта — здесь было не так мрачно, как в глухом кирпичном склепе внизу. Но Уилки, возможно, смотрел на вещи иначе. Потолок был такой низкий, что ему пришлось согнуться, пока он шел к своему стулу у большого стола. Остальную часть помещения занимали забитые бумагами и планами шкафы и большая чертежная доска, еще здесь находились плита и неубранная кровать.
    — Я люблю, когда все под боком, — пояснил Уилки после того, как я обвел взглядом мастерскую, совмещенную с жилой комнатой. Меня это совсем не удивило — в квартире Брюнеля тоже было много планов и чертежей, да и моя лондонская квартира была завалена книгами по анатомии, там даже хранился человеческий скелет.
    Я встал у окна, выходившего к реке, и посмотрел на небольшую флотилию кораблей.
    — А вот и плавучий док, — заметил я, размышляя вслух.
    — Он дает нам работу, — отозвался Уилки, разбирая бумаги на столе.
    — Почему его называют плавучим доком? — спросил я, глядя на широкую полоску черной воды. — По-моему, он кажется вполне устойчивым.
    Уилки перестал листать страницы и обернулся ко мне.
    — Вы когда-нибудь слышали фразу «все по-флотски и на бристольский манер»? — спросил он, и я кивнул. Тогда он начал объяснять, что тяжелые корабли, бросающие якорь у берегов реки Эйвон, могут из-за отлива, случающегося по два раза в день, оказаться на мели. Именно поэтому в начале века был построен этот док. Уровень воды в нем поддерживается за счет системы каналов и шлюзов, и его называют плавучим, потому что он позволяет кораблям оставаться на плаву. Я не удивился, узнав, что Брюнель также приложил руку к этому изобретению, добавив к нему впоследствии систему шлюзов и каналов, чтобы док не засорялся илом. Сам док, как объяснил Уилки, был также местом, где на свет появились два первых корабля Брюнеля — пароходы «Великий Запад», а затем «Великая Британия», оба были изображены на картинах, висевших над столом. Мне стало ясно, что связывало Уилки и Брюнеля, когда мастер сообщил мне, что участвовал в работах над этими кораблями.
    Теперь, когда Уилки пребывал в более благостном расположении духа, я решился задать волновавший меня вопрос.
    — А что насчет тех незнакомцев? — спросил я.
    Он пожал плечами.
    — Их было двое. В порту шляется много странных личностей, но я уверен, что эти уже неделю следят за моей мастерской.
    — Поэтому вы взяли гаечный ключ, когда открывали мне дверь?
    Его голос теперь звучал взволнованно.
    — Я слесарь по металлу, и нет ничего странного, если держу в руках свой рабочий инструмент.
    — Ровным счетом ничего, — подтвердил я, немного смутившись. Возможно, я придал слишком большое значение его поведению. — Но вы считаете, что они опасны?
    — Кто-то пытался забраться сюда, но убежал, когда услышал, что я спускаюсь по лестнице. — Пока я раздумывал над услышанным, Уилки вернулся к своим бумагам и через пару минут вытащил оттуда лист.
    Отойдя от окна, я взглянул на чертеж. Там было изображено несколько разрозненных деталей, представленных в горизонтальной и вертикальной проекциях. Судя по меркам, указанным рукой Брюнеля, они должны были получиться намного меньше, чем на чертеже. И хотя к рисункам прилагалась информация, необходимая для изготовления всех деталей, я не смог представить себе, как будет выглядеть готовая машина.
    Я уже собирался уходить, когда гигант поднялся со стула, стараясь не удариться головой о потолок.
    — Проклятие! — воскликнул он и направился к лестнице. — Так и знал, что мы что-то упустили! — Я последовал за Уилки, держась на некотором расстоянии, и вскоре он исчез из виду. — Нейт, ты проверил винты на петлях? — крикнул он.
    Когда я спустился вниз, Уилки уже стоял рядом с парнем, держа в руках напильник:
    — Принеси сюда все детали, мы должны еще раз снять мерки.
    Юноша бросился в соседнюю комнату выполнять распоряжение, пока Уилки измерял линейкой начищенный до блеска цилиндр, зажатый в тиски. В чем бы ни заключалась проблема, мое присутствие вряд ли помогло бы решить ее. Я подождал, пока Уилки закончит снимать мерки, чтобы пожелать ему доброго вечера. Он проводил меня до дверей, и мы договорились, что завтра я приду за посылкой в восемь часов утра.
    Оставив Уилки и его подмастерье наедине с их ночной работой, я отправился к доку. Мне хотелось лучше рассмотреть его, пока еще не совсем стемнело, а затем поискать место, где можно пообедать. Я пошел по улице в противоположную сторону от дома, где остановился, свернул за угол и невольно присвистнул при виде открывшейся передо мной картины. Слева от меня текла река Эйвон. Начался отлив, и русло реки напоминало грязную траншею. Впереди виднелось ущелье, его широкая впадина разрезала горизонт. И снова здесь не обошлось без присутствия Брюнеля: склоны ущелья должен был соединить его новый мост. Над пропастью по обе стороны уже стояли две огромные башни. Тонкая темная линия стального троса тянулась между башнями и напоминала маленькую трещину в небе, к тросу была привязана корзина. Сейчас она пустовала, но именно в ней рабочих перевозили через ущелье.
    При одной мысли, что ты можешь висеть в сотнях футов над рекой в буквальном смысле слова на нитке, у меня закружилась голова, и я поспешил направиться к доку. Отлив обнажал вязкое дно реки, но у причала было еще достаточно глубоко, чтобы с дюжину кораблей все еще могли стоять на якоре.
    Я прошел вдоль причала, где из темного трюма корабля кран поднимал бочку. Все суда были грузовыми; корабль, которому на следующее утро предстояло отправиться в путешествие через Атлантику с сотнями пассажиров на борту, вероятно, был пришвартован в другом месте. Меня заинтересовало место, где строились корабли Брюнеля. Наверняка оно находилось поблизости от сухого дока. Прогулка была довольно приятной, однако я никак не мог избавиться от мысли о незнакомцах, пытавшихся пробраться в мастерскую Уилки. Я осмотрелся по сторонам, пытаясь обнаружить подозрительных личностей, но быстро отказался от этой бессмысленной затеи — здесь все для меня были незнакомцами.
    Мой голодный желудок дал о себе знать. Я не ел с самого утра, и настало время отыскать какой-нибудь постоялый двор.

    Хорошенько отобедав и выпив несколько бокалов вина, я снова взял кеб и поехал в квартиру Брюнеля на холме. День выдался не из легких, и мне хотелось отдохнуть. Готовя постель, я с сочувствием подумал об Уилки, который наверняка все еще работал над заданием Брюнеля. Несмотря на усталость, я хотел почитать что-нибудь перед сном и случайно наткнулся на альбом в кожаном переплете, который, судя по всему, принадлежал инженеру. Там были собраны пожелтевшие от времени газетные вырезки. Все они имели отношение к деятельности Брюнеля. Вспоминая о сегодняшних событиях, я решил начать с заметки в «Таймс», датированной 3 апреля 1838 года. Устроившись поудобнее на кровати, зажег лампу на прикроватном столике и приступил к чтению.
ПАРОХОД «ВЕЛИКИЙ ЗАПАД»
    Корабль отправился в плавание в субботу, в пять тридцать утра. Плавание началось благополучно, двигатели работали стабильно и легко; как у самого маленького речного парохода, они быстро запускались и останавливались. Корабль ненадолго зашел в порт Грейвсенда, чтобы посадить на лодки гостей, среди которых был мистер Брюнель-старший, проектировавший туннель под Темзой, и отвезти их на берег. Судно снова отправилось в плавание, буксировочный трос отсоединили, и корабль набрал скорость до пятнадцати узлов в час.
    Казалось, все шло наилучшим образом; директора судоходной компании и командный состав, которые в течение нескольких недель наблюдали за подготовкой к плаванию, поздравили друг друга с результатами своего труда, когда вдруг выяснилось, что на корабле обнаружен очаг возгорания. Запах горящего масла привлек всеобщее внимание сразу же после того, как пароход покинул Грейвсенд, но лишь когда судно достигло Чапман-Сэнд в шести милях от Нора, инженер мистер Моделей обнаружил пламя, вырывавшееся из котлов. Вскоре после этого из машинного отделения повалили клубы дыма, все высыпали на палубу, и меньше чем через час огонь был потушен.
    Мы с грустью сообщаем о печальном инциденте, произошедшем с инженером мистером Брюнелем-младшим.
    Он находился на борту корабля и собирался плыть на «Великом Западе» в Бристоль. Мистер Брюнель оказал неоценимую помощь при тушении пожара своими советами и содействием, но в суматохе, когда огонь бушевал в полную силу, мистер Брюнель упал через открытый люк в главный трюм корабля с высоты около сорока футов. Его быстро вытащили, но он серьезно пострадал. Мистер Брюнель оказался буквально на волосок от гибели: при падении он вывихнул плечо и сломал ногу. Прошлым вечером его состояние оценивалось как удовлетворительное.
    Возгорание произошло из-за войлока, которым накрывали котлы и паровую печь, чтобы избежать нагревания помещения и сохранить в машинном отделении прохладную температуру. Рабочие неправильно рассчитали количество свинцового сурика и масла при покраске котлов и паровой печи, особенно той части котлов, которая находилась в контакте с трубой. Когда войлок вспыхнул, пламя распространилось со скоростью лесного пожара, и если бы представители Западной пароходной компании не приняли срочных мер по ликвидации пожара, корабль был бы уничтожен.
    Статья напомнила мне о раненом рабочем, который говорил, что Брюнель сам пережил немало несчастных случаев. Судя по тому, что я только что прочитал, этому человеку чудом удалось выжить.
    Я так устал, что не мог больше читать, поэтому положил альбом на пол, погасил лампу и лег спать.

    Громкий стук в дверь вывел меня из состояния дремы. Я понятия не имел, сколько было времени, но первые проблески рассвета уже брезжили сквозь щель в занавесках. Халата у меня не было, я быстро встал, натянул брюки, накинул рубашку и направился к лестнице.
    — Ты подмастерье Уилки — Нейт, не так ли? — спросил я, увидев мальчика на пороге. Парень тяжело дышал, словно ему пришлось подниматься на холм бегом. Разглядев его лицо, я понял, что скорее всего он приходился Уилки сыном. Он был просто точной копией своего отца, только немного сутулился, а нескладной фигурой напоминал молодого, еще не сформировавшегося жеребенка. — В чем дело? Вы не успеваете?
    Парень принес с собой мешок из дерюги, который сжимал в руках. Мне стало любопытно, что там внутри.
    — Отец велел доставить вам это.
    Я с недоверием посмотрел на него.
    — Но я сам собирался прийти и забрать посылку, тебе не нужно было приходить сюда.
    — Вы не… не понимаете, сэр… у нас проблемы, — проговорил мальчик, и глаза у него наполнились слезами.
    — Может, ты зайдешь? — спросил я.
    — Нет. Отцу нужна помощь. Мастерская, там…
    — Что?
    — Там… были… — Он замолчал и показал в сторону улицы. Я перешагнул через порог и, к своему ужасу, увидел черные клубы дыма и оранжевые языки пламени, которые поначалу принял за рассвет.
    — Боже мой, пожар! Пожар в мастерской?
    Мальчик кивнул, слезы катились по его щекам.
    — Пришли какие-то люди. Отец не пустил их… — Я попытался завести юношу в дом, но он отказался. — Мне нужно идти, — сказал он, стряхивая мою руку со своего плеча. — Отец велел отдать вам заказ для мистера Брюнеля.
    — Твой отец там?
    — Мне нужно найти его, — сказал мальчик, вытирая щеки рукавом.
    — Я пойду с тобой, — заявил я, но потом посмотрел на свои ноги. — Жди здесь, я только надену ботинки.
    Сжимая в руках мешок, я бегом взобрался по лестнице и услышал, как мальчик крикнул мне:
    — Идите на вокзал! Отец сказал, что вы должны успеть на поезд.
    Я сел на кровать и стал надевать ботинки, пытаясь спросонья разобраться в сложившейся ситуации. Кем были те люди, и что им нужно? Но сейчас у меня не было времени искать ответы на эти вопросы. Я надел пальто и, держа в руках мешок, побежал вниз. Мальчика нигде не было видно.

    У доков я очутился только через полчаса, поскольку в это время было трудно найти кеб. Но, несмотря на раннее утро, здесь повсюду были люди, около сгоревшего ангара стояла пожарная повозка. Я велел кебмену подождать и устремился на место происшествия. Мостовая была покрыта мягким влажным пеплом, а воздух наполнен отвратительным едким запахом гари. Похоже, огонь сжег не только доски и уголь. Кирпичные стены остались нетронутыми, но крыша обвалилась на груду камней, образовавшуюся после разрушения кирпичного свода. Соседнее строение было не в лучшем состоянии.
    Не обращая внимания на крики пожарных, я протиснулся через проем, бывший когда-то дверью, и взобрался на груду обломков. Кирпичи были еще горячими, многие потрескались от жара. Шансов, что в мастерской могла уцелеть хоть одна живая душа, не было никаких. Я закашлялся от запаха горелого масла. Через каждые два шага мне приходилось перешагивать через металлические балки и фрагменты механизмов, торчавших из тлеющей массы. Дойдя до конца, я взглянул вниз, на лежавшие крест-накрест шланги, из которых все еще лилась вода. Насос больше не работал, но пожарным удалось потушить огонь прежде, чем он перекинулся на другие дома.
    Еще одна толпа собралась у дока. К тому времени, когда я слез с кирпичного завала, подошвы моих ботинок наполовину оплавились. Пробираясь через толпу, я крикнул:
    — Я врач, пропустите меня!
    Люди расступились, и я склонился над промокшим телом Уилки. Гигант был мертв, его кожа побелела и стала холодной на ощупь. Я посмотрел на Нейта — он сидел на корточках рядом с отцом, положив руки на его неподвижную грудь.
    — Он был в доке, — сказал Нейт, и слезы покатились у него по щекам.
    Я внимательно посмотрел на тело. Одежда и волосы были мокрыми, но рана на виске говорила о том, что добродушный гигант вовсе не утонул.
    Мальчик тоже заметил это.
    — Его убили, эти мерзавцы убили его! — крикнул он, глядя на стоявших вокруг людей.
    — Мне жаль, Нейт, — прошептал я, — но тебе придется пойти со мной. — Я уже немного оправился после первого потрясения и решил действовать. Схватив мальчишку за плечо, я больше не отпускал его, когда он попытался вырваться. Мы пробрались сквозь толпу зевак, и я решил выяснить все, что ему было известно.
    — Ты их видел? Тех людей, которые это сделали?
    — Это они следили за нами.
    Оглянувшись на толпу, я почувствовал угрызения совести, что не попытался помочь Уилки, когда прошлым вечером услышал о его проблемах. Но кто мог сотворить такое?
    — Послушай, Нейт, я не знаю, что именно здесь случилось, но ты должен пойти со мной. Тебе нужно уйти отсюда. У тебя есть еще кто-нибудь из родных?
    Мальчик посмотрел на тело. У меня мелькнула мысль отправить его к Лили. Там его вряд ли кто-то будет искать, но я не мог подвергать сестру риску. Затем я узнал, что у парня были свои планы.
    — В Америке… — сказал он. — У меня есть дядя в Америке.
    — Он… он знал, что такое может произойти?
    — Нет, но мы собирались поехать к нему, в случае если он заболеет или случится еще что-нибудь в этом духе.
    — А как насчет денег?
    — У меня их достаточно.
    — Они приходили не за деньгами?
    — Нет, — сказал он и с грустью посмотрел на мешок, свисавший с моего плеча.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

    Нейт проследил, как уносили промокший труп его отца, а затем присоединился к редеющей толпе зевак, которая в скором времени окончательно разошлась. Мне оставалось лишь попрощаться с парнем. Он произвел на меня впечатление смелого юноши, и с его навыками, которые он перенял у отца, у него были хорошие шансы устроиться в Америке. Впрочем, пока что судьба к нему не особенно благоволила. Тлеющие развалины мастерской и погибший отец служили явным тому доказательством. И никаких следов тех, кто был во всем этом повинен. Да и смог бы я опознать убийц, даже если бы встретил?
    Посмотрев на часы, я крикнул кебмену, чтобы он ехал быстрее. До отбытия поезда оставалось совсем немного времени, а мне еще нужно было забрать вещи из квартиры Брюнеля. Мысль о том, что мне придется провести еще один день в этом Богом забытом городишке, не доставляла ни малейшей радости.
    Положив в чемодан вчерашнее белье и бросив туда посылку для Брюнеля, я проверил, не оставил ли чего-нибудь в квартире. Убедившись, что все было собрано, я закрыл окно, но затем вернулся в спальню, взял альбом с газетными вырезками и заткнул его за кожаный ремень чемодана. С чемоданом в одной руке и дорожной сумкой в другой я спустился по лестнице вниз, вышел на улицу и запер за собой дверь. Ярлык на ключе совсем истрепался и превратился в жалкие лохмотья. Да и я чувствовал себя совершенно измотанным.

    Когда я прибыл на станцию, все сомнения в том, что я не смогу узнать убийц Уилки, исчезли сами собой. Кеб остановился, и я уже начал вытаскивать свой багаж, когда увидел их краем глаза. Это продлилось одно мгновение — такое же ощущение возникает, когда за окном быстро пролетает большая ворона, — но мне было достаточно и этого. Я снова затолкал чемодан в кеб и поднялся на ступеньку. Я сделал вид, что завязываю шнурок, и, стараясь вести себя как ни в чем не бывало, повернул голову в их сторону. От напряжения на лбу у меня выступила испарина.
    Они стояли по обе стороны от входа на станцию и выглядели на первый взгляд совершенно неприметными. Я даже удивился, как им удалось справиться с гигантом Уилки. Незнакомцы старательно прятали глаза под широкополыми шляпами, но, судя по тому, как крутили головами во все стороны, явно внимательно осматривали каждого, кто проходил на станцию. Я не сомневался, что они ищут меня, а точнее, содержимое моего багажа.
    Я увидел все, что мне было нужно. К сожалению, то же самое можно было сказать и про них. Я снова сел в кеб и велел кучеру отвезти меня как можно дальше от станции. Но поскольку кебмен до сих пор не получил от меня денег, он заявил, что не двинется с места, пока я не скажу ему точно, куда именно ехать.
    — К докам, поезжай к докам, — выпалил я, со страхом заметив, что мои часовые быстрыми шагами приближаются к кебу.
    — Назад к докам?
    — К трансатлантической пристани. Отвези меня к кораблю, который плывет в Америку. — Неизвестные приближались, расталкивая тех, кто преграждал им дорогу. — Скорее! Ради Бога, быстрее!
    — Только не надо орать! — возмутился кучер. — Сначала вы говорите отвезти вас на поезд в Лондон, а теперь хотите на пароход в Америку. Да у вас семь пятниц на неделе.
    Двое мужчин были уже совсем близко. Один из них потерял шляпу, его глаза были сощурены, а темные волосы прилипли ко лбу.
    И в тот момент, когда я собирался уже выпрыгнуть с другой стороны кеба, экипаж вдруг двинулся. Кучер хлестнул лошадь кнутом, и она резко рванула с места, шедший впереди мужчина схватился рукой за колесо. Я высунулся из окна и увидел, что один из них остался на обочине, а второй, тот, который хватался за колесо, стоял посреди улицы, поняв всю тщетность попыток догнать уезжающий кеб. Он нагнулся, опершись руками о колени и растерянно качая головой. Я облегченно вздохнул и откинулся на спинку сиденья.
    Кеб покатил дальше, кучер что-то бормотал себе под нос. Я снова посмотрел на часы. Поезд должен был отправиться через шесть минут, и у меня уже не было шанса сесть на него. Даже если мне удастся пробраться мимо зловещих часовых, ничто не помешает им сесть на тот же поезд, и тогда я полностью окажусь в их власти. Я вздрогнул при одной мысли о том, как мое изувеченное тело найдут где-нибудь на обочине дороги между Бристолем и Батом.
    Поскольку поездка на поезде исключалась, я должен был найти другой способ покинуть город. Путешествие в Америку казалось мне слишком уж радикальным решением, однако море было неплохим вариантом для побега.
    Когда кеб отъехал от станции, я, к своему ужасу, увидел, что нас преследуют. Чтобы проверить возникшие подозрения, я попросил кучера сделать несколько лишних поворотов, и он, уже свыкнувшись с моими странными просьбами, даже не протестовал. Меня снова охватил страх — с каждым поворотом мои опасения находили все больше подтверждений. Хуже того, другой кеб ехал быстро, и расстояние между нами стало постепенно сокращаться. Поняв, что нужно действовать незамедлительно, я крикнул кучеру:
    — Тот кеб преследует нас!
    Он оглянулся.
    — Это ваши друзья?
    — На самом деле нет, — с грустью ответил я, чувствуя, что окончательно подорвал доверие к себе. Не зная, что предпринять дальше, я вытащил кошелек и вытряхнул на ладонь его содержимое.
    — Вот, — сказал я, ссыпая монеты в руку кучера. — И ты получишь еще, если мы оторвемся от того кеба.
    Кучер улыбнулся и постучал указательным пальцем по своей шляпе.
    — Как скажете, сэр.
    Он снова хлестнул лошадь кнутом, и мы начали отрываться от преследователей. Колеса бешено вращались, пока мы летели по извилистой улице. Я судорожно вцепился в сиденье, когда на очередном повороте нам под колесо попал булыжник. Я рискнул оглянуться и с негодованием заметил, что и мои преследователи, вероятно, заплатили кучеру целую пригоршню серебра. Пешеходы разбегались в разные стороны, а из-под колес на дорогу сыпались искры. Наконец мы вырвались так далеко, что второй кеб потерял нас из виду. Мы свернули в узкий переулок и внезапно остановились.
    — Мы оторвались? — спросил я, тяжело дыша.
    — Их нигде не видно, сэр, — заверил меня кучер, когда я стал выгружать свой багаж.
    — Как мне добраться до порта?
    — Это за углом, — сказал он, размахивая в воздухе хлыстом.
    Я отдал деньги и поблагодарил его, а затем снова взял на себя роль грузчика и потащил тяжелый чемодан.
    Вскоре я уже был на пристани. Какое же это было счастье — смешаться с толпой, где я стал одним из многих сотен и мой багаж больше не выдавал во мне отчаянного беглеца. Я ничем не отличался от всех этих полных иллюзий эмигрантов.
    Некоторое время я бродил без цели, не зная, что делать теперь, когда оказался у реки. Я чувствовал себя совершенно опустошенным. Протиснувшись через толпу, я поставил чемодан на мостовую, сел на него и стал смотреть на грузчиков и моряков, которые направляли поток пассажиров словно стадо упрямых коров.
    У меня возникла мысль пробраться на борт, чтобы сойти где-нибудь на берег, прежде чем пароход покинет пределы Англии и отправится в открытое море. Но шансы попасть на корабль без билета были маловероятными. Все пассажиры были зажаты в пространстве между двумя ограждениями, их билеты проверялись, а на документы ставилась печать, прежде чем им разрешали подняться по трапу. К тому же мне не хотелось застрять на этом корабле и оказаться где-нибудь в Нью-Йорке. Как я потом буду оправдываться перед сэром Бенджамином?
    Появление двух новых друзей прервало мои размышления. Они добрались до причала намного быстрее, чем я ожидал. Теперь преследователи разделились и поодиночке пробирались сквозь толпу. У меня не было сомнений в их намерениях, поскольку они внимательно осматривали каждого попадавшегося на их пути мужчину. Мне повезло, что я ненароком отделился от толпы и теперь мог видеть их, в то время как они были слишком заняты поиском, чтобы оглядываться по сторонам. Однако я понимал, что вскоре они должны меня заметить.
    Я встал и тут же замер, когда кто-то положил руку мне на плечо. Внутри у меня все похолодело. Неужели я все же упустил одного из них из виду?
    Повернув голову, я увидел, что сзади стоял Нейт. Лицо юноши было бледным, но глаза горели как у дикого зверя. Его распоряжения были короткими и предельно ясными:
    — Скорее, пойдемте со мной!
    Он взял мой чемодан, и я последовал за ним через маленькую дверь сарая, стоявшего у самого причала. На полу валялись цепи и веревки, а вдоль стен рядами стояли покрытые ракушками якоря. С перекладины свисал рваный красный парус, наполовину пришитая заплата торчала подобно куску плоти, разрезанной скальпелем хирурга. Нейт осторожно закрыл за нами дверь, поставил на пол чемодан и посмотрел в щель между грубыми досками.
    — Они ищут вас в толпе. Хорошо, что они нас не заметили.
    Нейт доказал, что у него холодная голова на плечах. Благодаря ему я теперь чувствовал себя в безопасности, что и неудивительно, ведь он был на своей территории и прекрасно знал эти места. Однако в тот же момент я испытал тревогу за судьбу парня.
    — Разве ты не должен сесть на корабль, Нейт?
    — Только после того как избавлюсь от тех ублюдков, — ответил он, не отходя от стены. — Мне удалось купить билет полчаса назад. — Теперь он повернулся ко мне. — Я ждал своей очереди, чтобы попасть на корабль, но тут появились вы.
    В его голосе прозвучал упрек, и я почувствовал себя виноватым, что доставил ему неприятности.
    — Извини, Нейт. Они поджидали меня на станции.
    — Я предполагал нечто подобное. Но не переживайте. Возможно, мне стоит остаться, чтобы эти убийцы получили по заслугам.
    — Нет, Нейт, предоставь это полиции. Отец наверняка захотел бы, чтобы ты уехал и начал новую жизнь.
    Он достал билет и посмотрел на указанный там пункт назначения; на его лице отразилась неуверенность.
    — Хорошо. Я поеду.
    — Но прежде чем ты это сделаешь, ответь на один вопрос. Что они искали? Что в той посылке, которую я должен передать?
    Нейт покачал головой;
    — Я не знаю. Какие-то детали, которые были выполнены по чертежам мистера Брюнеля. Мы не задавали вопросов, просто делали свою работу.
    То же самое сказал мне и его отец. Каким бы ни был ответ, я понимал, что не найду его в Бристоле, и мне не хотелось брать лишнюю ношу на свои плечи.
    — Тогда я больше не буду задавать вопросы. Нам обоим нужно убираться отсюда.
    — Вы не хотите поехать со мной в Америку?
    Я обрадовался, услышав, что юноша не отказался от своего намерения следовать выбранному курсу, свой я пока что определить не сумел.
    — Мне нужно вернуться в Лондон, только не поездом.
    Парень снова посмотрел в щель.
    — Я мог бы вывести вас из города.
    Я подошел к нему.
    — Как?
    Он отошел от стены, взял мой чемодан и прошел мимо меня.
    — У меня есть друзья. Их корабль уходит сегодня утром. Они возьмут вас и высадят где-нибудь в Кардиффе. Конечно, это далековато от Лондона, но все же лучше, чем Нью-Йорк.
    — Зато там точно безопаснее, чем здесь, — добавил я. Подобная перспектива выглядела заманчивой, однако я снова почувствовал укол совести. Юноша и так много для меня сделал. — Я не хочу, чтобы ты рисковал из-за меня.
    — Я рискую, лишь пока сижу здесь с вами, — сказал он, глядя на мой чемодан. — Как только вы уйдете, они последуют за вами. Меня они не ищут.
    — Да, ты прав.
    — Сейчас они разыскивают вас в толпе. Нам нужно торопиться. И избавиться от этого, — сказал он, поставив ногу на крышку чемодана.
    — Где твой багаж? — спросил я.
    — Какой багаж?
    — Ты же собираешься плыть в Америку. Неужели ты даже не взял одежду на смену?
    — Все сгорело. Я куплю новую одежду, когда приеду в Нью-Йорк.
    — Нельзя две недели подряд ходить в одном и том же, дружище, — возразил я, подошел к чемодану, развязал ремни и открыл крышку. — У нас с тобой примерно один размер, разве что ты немного тоньше. Возьми эти вещи и чемодан. Там хороший костюм и несколько рубашек.
    — Я не могу взять вашу одежду.
    — Ты же сам сказал, что от чемодана нужно избавиться. Куда мне его деть? Бросить в море? В любом случае с чемоданом ты вызовешь гораздо меньше подозрений.
    — Хорошо. Тогда я пошел. Где сверток?
    — В сумке.
    Альбом Брюнеля упал на пол, когда я развязал ремни чемодана. Я подобрал альбом, взял за обложку и вырвал страницы вместе с корешком. В моей маленькой сумке не было места для альбома, но не хотел выбрасывать газетные вырезки. Я свернул страницы в трубочку и засунул в сумку. Затем вспомнил кое о чем еще. Пошарил в чемодане и вытащил из-под одежды футляр из полированного красного дерева, который лежал поверх дневника моего отца. Попытался засунуть его в сумку, но он не поместился. Времени перебирать содержимое сумки у меня не было, поэтому я вытащил пистолеты, завернул в рубашку и убрал в сумку вместе с пороховницей, мешочком с пулями и прочими мелочами.
    — Не убирайте их слишком далеко, — предупредил меня Нейт. — Возможно, они пригодятся вам уже сегодня.
    Я знал, что он шутит, но все равно последовал его совету.
    Спрятав чемодан под мотками веревок, чтобы Нейт мог забрать его позже, я двинулся за ним к выходу. Мы убедились, что за нами не следят, и вышли на улицу, стараясь держаться как ни в чем не бывало. Мы шли примерно минут десять, осматриваясь по сторонам, проверяя каждый переулок, прежде чем свернуть в него, и постоянно оглядываясь. Наконец мы ступили на скользкие доски еще одного дока. Здесь пахло тухлой рыбой, морской солью и еще чем-то почти неуловимым. Едкий запах горелой древесины напоминал о том, что мы находились неподалеку от сгоревшей мастерской. Здесь не было больших пароходов, только маленькие суденышки и баржи, которые я уже видел прошлым вечером. В воздухе все еще стояла едва заметная пелена дыма, но, к счастью, мы остановились прежде, чем дошли до места преступления.
    Напротив нас у причала стояла одномачтовая баржа; люк в ее видавшей виды, но только что вымытой палубе был открыт. На борту не было ни души.
    — Стигвуд! — крикнул Нейт. — Стигвуд!
    В люке послышалась какая-то возня, и темные недра корабля задрожали, когда кто-то стал подниматься по лестнице из трюма. Наконец на поверхности появилась голова, а затем и широкие, блестящие от пота плечи. На нас смотрел мужчина с заросшим густой бородой лицом. Его глаза широко раскрылись от удивления, когда он увидел, кто его зовет.
    — Нейт, мой мальчик! Боже мой! — воскликнул мужчина, вылезая из люка и приветствуя нас покрытой татуировками рукой. — Идите сюда! На борт!
    Нейт перешагнул через ограждения и, повернувшись ко мне лицом, стал спускаться по деревянным ступенькам у стены причала.
    — Этот шкипер — друг моего отца. То есть был другом, — сказал он, и в тот же момент его голова пропала из виду.
    Я подождал, пока он спустится на палубу, затем бросил ему сумку, и Нейт поймал ее на лету. Осторожно, чтобы не свалиться в воду между причалом и палубой, я перебрался на борт корабля. Нейт познакомил меня со своим другом.
    — Мистер Филиппс, — а потом указал на стоявшего рядом человека, — а это капитан «Ребекки» Стигвуд.
    Мы обменялись рукопожатиями, но Стигвуда, по вполне понятным причинам, гораздо больше волновали судьба Нейта и события прошлой ночи.
    — Ужасная трагедия… мне так жаль твоего отца. Он был хорошим человеком.
    — Это не был несчастный случай, — заметил Нейт. — Моего отца убили.
    — А как же пожар? — с недоумением спросил моряк.
    — Почему же, по-твоему, отец оказался в реке с проломленной головой?
    — Говорили вроде, что там был взрыв.
    — Ты слышал взрыв? — парировал Нейт. — Ты ведь был здесь прошлой ночью?
    — Верно, был, — признался Стигвуд и виновато покраснел, — но вчера я столько выпил, что проспал бы даже осаду Севастополя. — Он сделал многозначительную паузу. — Но кому могла понадобиться смерть твоего отца?
    — Я понятия не имею, почему они это сделали, но знаю кто. — Лицо Нейта ожесточилось, когда на смену горечи пришел гнев. — И теперь они охотятся за нами.
    Стигвуд осмотрел меня с головы до ног, вероятно, размышляя над тем, как человек, одетый в явно городскую, хотя и сильно потрепанную одежду, мог впутаться в подобную историю.
    — Спускайтесь в трюм. Мы отплываем.
    — Нет, — сказал Нейт. — Он поедет, а я останусь. Я собираюсь плыть в Америку.
    Стигвуда его слова не удивили.
    — Решил наконец поехать к дяде?
    — Да, будет лучше, если я уеду.
    Готов поклясться, парень взрослел прямо на моих глазах.
    — Нейт, а как же они? — спросил я, с опаской оглядываясь на пристань. — Почему бы тебе не остаться на корабле? Поплыли с нами? Ты сможешь сесть на корабль потом, когда там будет безопасно.
    — Пароход отплывает через час. Я знаю эти места, а они — нет. Думаю, они уже обыскали причал и ушли. И потом, в любом случае они ищут вас, а не меня.
    В голове у меня пронеслась мысль о том, что я совершил большую ошибку, когда оставил тихий родной дом и решил вернуться в суматошный город. Я хотел скрыться от лондонских полицейских, считавших меня маньяком-убийцей, а теперь меня самого преследуют двое убийц. Если мне удастся выбраться из этой истории живым, я серьезно задумаюсь над тем, чтобы перебраться в деревню.
    Возможно, стоило выкинуть этот треклятый пакет за борт или даже отдать его, но прежде, чем я решил, что делать дальше, Нейт уже вернулся к лестнице.
    — Подожди! — крикнул я, опустился на колени и открыл сумку.
    Вытащив скрученный кое-как в трубочку альбом Брюнеля, или, точнее, то, что от него осталось, и мое белье, я извлек из сумки сверток с пистолетами, развернул его и разложил оружие на палубе. Потом я достал пороховницу и мешочек с пулями.
    — Нейт, ты когда-нибудь стрелял из пистолета? — спросил я, начиная заряжать первый. Когда он покачал головой, я открыл пороховницу и насыпал необходимое количество пороха на пороховую полку. — Тогда тебе надо научиться. — А затем добавил: — Для начала нужно научиться заряжать оружие. Стрелять проще всего. — Я вытащил из-под дула калиброванный стержень и затолкал внутрь пулю. Нейт стоял рядом, и я немного отклонил голову, чтобы он мог лучше следить за процессом. Закончив с зарядкой одного пистолета, я отложил его, взял второй и повторил все сначала.
    — Теперь понял?
    — Да, — ответил он.
    Я взвел курок на втором пистолете, вытянул руку и направил пистолет в сторону воды.
    — Теперь все, что тебе остается, это нажать на спусковой крючок.
    Закончив с демонстрацией, я опустил курок, взял оба пистолета и передал ему. Нейт взял их после некоторого колебания. Он взвесил оружие в руке точно так же, как я, когда пистолеты впервые оказались у меня.
    — Только не забывай взводить курок перед выстрелом.
    Нейт вертел в руках пистолеты, изучая их.
    — Они ваши? — спросил он, читая надпись.
    — Нет, они принадлежали моему отцу.
    Он посмотрел на меня.
    — Принадлежали?
    — Он недавно умер.
    Нейт вернул мне пистолеты.
    — Я не могу их взять.
    — Теперь они твои. Можешь делать с ними что хочешь.
    Нейт согнул руку и снова посмотрел на оружие. Затем вытянул правую руку.
    — Хорошо. Но мне понадобится только один. Покажите, как его перезаряжать, я возьму пару пуль, и со мной все будет нормально.
    Я забрал у него пистолет, второй он заткнул себе за пояс. Отсыпав себе пригоршню пороха, я отдал ему пороховницу и с дюжину пуль, которые он спрятал в карман.
    — Что ж, шкипер, я пошел. Они могут появиться здесь в любой момент.
    Юноша поднялся по лестнице и, оказавшись на причале, в последний раз посмотрел на нас.
    — Нейт, я сделаю все возможное, чтобы убийцы твоего отца предстали перед законом. Обещаю.
    — Спасибо, сэр, — ответил мальчик и исчез из виду.
    — Он всегда был сильным парнем, — заметил Стигвуд.
    — Ему пригодится это качество.
    Стигвуд подошел к краю люка и крикнул:
    — Гас! Ты где? Вылезай, мы отплываем!
    Помощник Стигвуда, юноша примерно того же возраста, что и Нейт, выскочил на палубу с ловкостью, свойственной очень молодому человеку.
    — Так точно, капитан! — сказал он, поднимаясь по лестнице на причал. Носовые и кормовые тросы были брошены на палубу, и корабль стал отплывать от причала. Гас быстро спустился до середины лестницы, а затем ловко перепрыгнул через расширявшуюся полоску воды и снова оказался на корабле.
    Капитан встал у руля, а Гас развернул парус, вытянул веревки и закрепил их. Парус захлопал по ветру, затем надулся. Я смотрел, как причал быстро удалялся от нас. Нейта нигде не было видно. Но это даже к лучшему, поскольку у лестницы появились фигуры моих преследователей. Мы отплыли очень вовремя.
    — Вам лучше спуститься вниз, — сказал Стигвуд, стоя за штурвалом.
    Я покачал головой:
    — Нет, хочу, чтобы они меня видели. Так я смогу отвлечь их внимание от Нейта.
    Они оглядывались по сторонам, ища на пристани свою жертву. Желая привлечь их внимание, я достал пистолет, поднял в воздух и нажал на спусковой крючок. Выстрел эхом разнесся по воде, и люди посмотрели на корабль. Я взял сумку и победоносно поднял ее над головой, чтобы у моих преследователей не осталось никаких сомнений, что приз находится у меня. Моя выходка возымела желаемый результат, поскольку они побежали вдоль пристани, следуя за нами. Затем они поняли бессмысленность преследования, остановились, один из них сунул руку в карман и вытащил что-то оттуда, скорее всего пистолет. Однако прежде, чем он успел выстрелить, второй схватил его за руку и убедил убрать оружие.
    Бросив на палубу сумку, я дрожащей рукой убрал в нее пистолет и пошел к Стигвуду, который спокойно наблюдал за мной, опершись о руль, как будто нечто подобное случалось с ним каждый день.
    — Куда мы плывем? — спросил я.
    — Вверх по реке Северн к Глостеру. Вас это устраивает?
    — Да, — ответил я, весьма смутно представляя себе, где бы это могло быть. Набрав скорость, мы проплыли мимо стоявшего на якоре парохода, на палубе которого толпились пассажиры. Я надеялся, что Нейт был среди них.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

    По обе стороны от входа на пристань возвышались два величественных каменных бастиона. Во время отлива они поднимались с грязного дна реки Эйвон, как крепостные стены замка, но теперь торчали из воды лишь на несколько футов. Мы быстро отплыли от пристани, ветер дул нам в спину, но когда оказались на реке, парус стал лениво хлопать о мачту. К счастью, течение было достаточно сильным, и вскоре великолепные башни еще не достроенного моста Брюнеля проплыли у нас над головами и стали постепенно таять вдали.
    И хотя наше отплытие было весьма волнительным, Стигвуд выглядел совершенно спокойным и безмятежно вел судно по реке, лишь слегка придерживая руль. Я же, напротив, осторожно перебрался на нос и все время оглядывался, не преследуют ли нас. Я все еще боялся безумной погони, как тогда на кебах, но через две или три мили убедился, что за нами никто не плывет. Лишь теперь, когда мы оказались в относительной безопасности, напряжение последних суток дало себя знать. Идя по палубе, я чувствовал, что ноги у меня подкашиваются.
    Стигвуд заметил, что со мной не все ладно, и гаркнул на своего помощника:
    — Гас, помоги джентльмену спуститься вниз. Он, видать, еще не привык к качке. И мне кажется, что вдобавок клюет носом.
    Юноша отложил кисть, которой водил по уже изрядно измазанной краской мачте. Спустившись вниз, он провел меня в маленькую каюту в кормовой части корабля. Там я забрался на тесную низкую койку, даже не сняв ботинки с оплавившейся подошвой, и в ту же минуту заснул.
    Проснувшись, я первым делом вытащил часы и понял, что проспал почти весь день. Когда я вышел на палубу, солнце уже клонилось к горам слева от нас, или по левому борту, как говорили мои хозяева. Стигвуд сказал мне, что корабль направлялся на север, к устью реки Северн, на которой и находился пункт нашего назначения. Он все еще стоял за штурвалом, попыхивая трубкой. Теперь, когда мы вышли в залив, ветер окреп, паруса раздулись и несли нас против течения.
    — Сколько нам понадобится времени, чтобы приплыть туда? — спросил я, встав подле него у руля.
    Стигвуд посмотрел на берег, определил наше местоположение, а затем взглянул на паруса.
    — Если ветер не подведет, то будем в Глостере завтра к полудню. Ночью мы на пару часов встанем на якорь.
    — Вы, должно быть, хорошо знаете реку, — заметил я, радуясь тому, что могу поддержать с ним нормальный разговор.
    — Можно сказать и так, — ответил он со сдержанной улыбкой. — Я плаваю всю жизнь.
    — Как часто вы совершаете это путешествие?
    — Раза два в неделю. Обычно мы плаваем в Уэльс.
    — А вам никогда не хотелось отправиться в море?
    — Не вижу в этом смысла. Мой корабль слишком маленький для открытого моря, но зато в реке мы с ним как рыбы в воде.
    — Должно быть, это приятный способ зарабатывать на жизнь?
    — Разбогатеть на таком промысле точно не получится. Однако пока у нас есть груз, мы можем сводить концы с концами. — Шкипер отошел от руля и потянул руки, после чего слегка наклонил его в мою сторону. — Не хотите попробовать?
    Я осторожно взялся за румпель, слегка изогнутый, как лебединая шея, и отполированный за многие годы использования.
    — Постарайтесь держать корабль ровно, он сам поплывет по ветру в нужную сторону.
    Заполучив еще одного члена команды, Стигвуд подошел к Гасу и проверил, как шла покраска. Они обменялись несколькими короткими репликами, и Стигвуд вернулся ко мне. Разглядывая что-то за кормой, он спросил:
    — Может быть, вы сели не на тот корабль?
    Я оглянулся через плечо и увидел пароход, который только что покинул устье реки, а теперь разворачивался вокруг своей оси как стрелка компаса. Завершив маневр, корабль повернулся к нам кормовой частью и стал медленно отдаляться, направляясь в открытое море. Я смотрел, как он уплывает, оставляя в небе за собой полоску угольного дыма, и пытался разглядеть Нейта среди крошечных фигурок на палубе.
    Когда мы поплыли дальше на север, устье стало сужаться и теперь уже больше напоминало реку. По обе стороны от нас тянулись холмы, а между ними — долины, в которых расположились деревни. Большой поселок спускался по склону холма прямо к воде, на причале стояли маленькие суденышки. Солнце скрылось за горизонтом, и огромные, как китовые спины, тени, которые отбрасывали холмы Уэльса, стали постепенно сжиматься.
    Стигвуд снова встал у руля и повел корабль к английскому берегу. Гас натянул веревку, и над палубой послышался жужжащий звук, парус захлопал, а затем снова раздулся, пока мы меняли курс. Оказавшись на мелководье, мы опустили парус и бросили якорь. Корабль остановился. Несмотря на то что мы находились у самого берега, никто из нас не предпринял попыток покинуть корабль. Как настоящие моряки, мы провели эту ночь на борту, не пытаясь выйти за пределы нашего маленького деревянного мира.
    В каюте было ужасно тесно, В лучшем случае здесь хватило бы места для двоих, и то, если они притулятся на маленьких деревянных ящиках, исполнявших роль стульев и стоявших по сторонам приземистого стола. Печь разожгли, лишь когда Гас начал готовить незамысловатую еду, но ее тепла хватило, чтобы прогреть маленькое помещение. Мои компаньоны расположились на импровизированных сиденьях, а я сидел на койке, где провел большую часть дня. Стигвуд расставил перед собой три стакана и вытащил из стоявшего перед ним шкафа долгожданную бутылку. Гас в свою очередь — потрепанную колоду карт и пригоршню монет. Стигвуд пригласил меня присоединиться к игре. Игроком я никогда не был, поэтому предпочел отказаться и посвятил вечер чтению, благо висевший у нас над головами фонарь предоставлял мне такую возможность.
    Я вытащил из-под койки сумку, где она лежала с того момента, как я сел на корабль, достал дневник отца и проверил, на месте ли пистолет и сверток для Брюнеля.
    Стигвуд тоже заглянул в сумку, рассматривая ее содержимое.
    — Жаль Леонарда Уилки. Хороший был человек. И он не заслужил того, что с ним случилось. — Стигвуд в первый раз упомянул о случае в Бристоле, из-за которого мне пришлось отправиться в это путешествие.
    Достав дневник, я закрыл сумку и снова убрал под койку. Я подумал, что неплохо было бы вытащить и пистолет, на случай если он вдруг понадобится мне ночью, но это могло выглядеть бестактным по отношению к моим хозяевам.
    — Не обращайте на нас внимания, сэр, — сказал Стигвуд, заметив мое беспокойство. — Я не знаю, что там у вас, и мне все равно. Уилки был одним из нас. Он жил на реке и умер на ней. Самое меньшее, что мы можем сделать, это помочь вам завершить дело, которое вы начинали вместе. И потом, я дал слово мальчишке.
    — Я хорошо заплачу вам за то, что довезете меня до Глостера, мистер Стигвуд.
    — Даже не говорите об этом, — отрезал он, взяв карту и прижав ее к груди. — Вы же не заставили нас отклониться от нашего курса, не так ли? — Стигвуд подмигнул и продолжил игру. — Итак, молодой человек, на чем мы остановились? Кажется, я задолжал вам три пенни?
    — Четыре, — поправил Гас, раскладывая карты у себя в руке.
    Распахнутый дневник лежал у меня на коленях, и я стал листать страницы, не обращая особого внимания на их содержание. Но затем отвлекся от игры и сосредоточился на дневнике. Я искал определенную страницу. Дневник отца состоял из нескольких томов, и у меня не было возможности взять с собой все. Пришлось ограничиться одной книгой, которую я долго выбирал, прекрасно зная, что в ней будет описано одно из самых важных событий в жизни отца. Следующий час я провел вместе с отцом на заброшенной ферме неподалеку от Ватерлоо. Там я, подобно воображаемому студенту, заглядывал через плечо хирурга и смотрел, как он отрезает раздробленную конечность. Он работал быстро и умело, не обращая внимания на грохот битвы, которая продолжалась весь день. Но, несмотря на профессиональную работу, раненый умер у него под ножом. Здесь особенно нечем было гордиться, и я прекрасно понимаю, почему отец никогда не рассказывал мне о том ужасном дне. И меня совсем не удивляло, что он предпочел спокойную жизнь сельского доктора.
    Утомившись от чтения, я закрыл дневник как раз в тот момент, когда игра уже подходила к концу. От горы монет Стигвуда почти ничего не осталось. Пора было ложиться спать. Гас потушил лампу и пошел устраиваться на ночлег где-то на носу корабля. А я, хоть и проспал весь день, с удовольствием опять лег на койку. Засыпая, я снова дал себе слово брать пример с отца и тщательнее вести дневник, чтобы, когда придет время, передать его своему сыну, чтобы он узнал правдивую историю моей жизни.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

    Лишь когда Стигвуд улегся на койку надо мной, я наконец принял меры предосторожности и вытащил из сумки пистолет. Впрочем, мои страхи относительно того, что на корабль проникнут неизвестные, оказались беспочвенными. Проснувшись утром, я обнаружил маленький свинцовый шарик и порох у себя в ботинке. Определенно, прежде чем стать настоящим стрелком, мне многому нужно было научиться.
    Стигвуд снова доказал, что он хозяин своего слова. Его корабль вошел в порт Глостера сразу после полудня. Лишь после того как мы с ним распрощались, я понял, что не имею ни малейшего представления, как выбраться из этого места.
    Я хотел вернуться в Лондон, но выяснилось, что ближайший поезд шел через Бристоль, где меня могли поджидать убийцы Уилки. Поэтому я решил скоротать время и подождать поезд до Бирмингема, который должен был прийти в конце дня. Когда я зашел в ближайшую пивную, чтобы перекусить, то с ужасом обнаружил, что израсходовал почти все свои денежные запасы. И хорошо если бы мои траты исчерпались покупкой билета на поезд, но грузчик на вокзале сказал мне, что поезд из Бирмингема на Лондон будет только на следующий день, поэтому мне нужно было еще найти место для ночлега. Мысль о том, что придется провести ночь между мешками с письмами на станции, довольно быстро обуздала мой аппетит, и, несмотря на соблазнительный запах пирога с мясом и других деликатесов, я заказал себе только тарелку супа и кружку эля.
    Пока я ожидал заказ, хозяин постоялого двора любезно принес мне газету. Сев на стул у барной стойки, я просмотрел передовицу «Вестерн таймс» и нашел внизу короткую заметку.
ТРАГИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ В ДОКЕ БРИСТОЛЯ
    Рано утром на берегу случился пожар, погиб один человек. Тело Леонарда Уилки — известного в округе механика — было найдено у пристани. Вероятно, он утонул при попытке спастись из горящего здания. Его мастерская, в которой разыгрался пожар, была полностью уничтожена, как и примыкавшее к ней строение. Сын погибшего, Натаниель Уилки, пропал. Свидетели утверждают, что он не пострадал, однако был сильно потрясен случившимся. Полиция разыскивает молодого человека. Причина возгорания до сих пор не установлена, но считается, что его источником стала кузница, где постоянно поддерживался огонь. Мистер Уилки был известен тем, что создавал двигатели для знаменитого парохода «Великая Британия», который строился в Бристоле и был спроектирован мистером Изамбардом Кингдомом Брюнелем.
    В статье не было указано никаких деталей, однако я сразу же понял, что убийство Уилки рассматривалось как несчастный случай, и с трудом сдержал гнев при мысли, что его убийцы останутся безнаказанными. Неужели местный следователь был настолько глуп, что даже не осмотрел рану на голове погибшего? И даже если все посчитают, что рана была получена при падении, я надеялся, что после вскрытия будет установлено, что в легких не было воды, и это станет неоспоримой уликой. Ведь чтобы утонуть, человек должен наглотаться воды. Поскольку я не мог предложить свою помощь, то лишь радовался тому, что Нейту удалось спастись от нападавших.
    Суп, когда его принесли, помог мне согреться этим холодным январским днем, но не смог утолить мой голод. К тому времени, когда поезд прибыл на станцию Бирмингема, мой урчащий желудок мог посоперничать с гулом двигателя. На ночлег пришлось остановиться в довольно захудалом месте, но более приличной комнаты я не мог себе позволить. Хозяин сжалился надо мной и принес мне тарелку жирной похлебки, которую я с жадностью проглотил, даже не удосужившись рассмотреть, из чего она была приготовлена. Конец моим скитаниям пришел на следующий день, когда я прибыл наконец в Лондон. Путешествие заняло всего несколько часов, и это было лучшим, что случилось со мной за последние четыре дня.
    Однако теперь у меня не было денег даже для того, чтобы нанять кеб, поэтому я смешался с толпой пешеходов и отправился в банк.
    Повсюду царили шум и суматоха — люди спешили куда-то по своим делам. Но даже те, кому некуда было торопиться, стремились поскорее убраться из этого людного места. Улицы были забиты экипажами, а воздух пропитан смесью различных запахов, одинаково неприятных. Булыжники на мостовой, кирпичи и цемент, казалось, слиплись в одно грязное месиво. Я должен был радоваться возвращению в Лондон, но к тому моменту, когда повернул ключ в двери моей квартиры, в душу закралась черная тоска, словно и мои мысли покрылись копотью города.

    Почему я прежде не подумал о том, что мою квартиру могут обыскать или, хуже того, мои преследователи будут поджидать меня там? Но поздно, я уже переступил порог. Если бы я даже решился в этот момент бежать, мне вряд ли удалось бы это сделать — я поскользнулся на письмах, лежавших на полу под почтовым ящиком. Да я и не собирался больше убегать. И если они так хотели заполучить этот сверток, что ради него даже убили Уилки, черт с ними, пусть забирают его. Я сам отдал бы им его в надежде, что после этого меня оставят в покое.
    К счастью, все в квартире было на своих местах, ее никто не обыскивал. Но, желая окончательно убедиться, что мне ничто не угрожает, я сжал пистолет в дрожащей руке и прошелся по всем комнатам, заглядывая за занавески и даже под кровать. Я был в квартире один. В тот момент я понял, что, даже если отдам сверток, это вряд ли спасет меня от расправы, ведь эти люди убили Уилки. Однако, немного успокоившись, я попытался взглянуть на ситуацию иначе. Откуда они могли узнать, где я живу? Мне удалось ускользнуть от них в Бристоле. Теперь, затерявшись среди сотен тысяч жителей Лондона, я был в полной безопасности.
    Я положил на стол пистолет и вернулся к входной двери, чтобы проверить, заперта ли она. Закрыв засов, я подобрал с пола корреспонденцию и быстро просмотрел ее. Там был выпуск «Ланцета» за этот месяц, несколько рекламных проспектов и два письма. Скукотища. Еще был конверт, адрес на котором был нацарапан характерным почерком Брюнеля. Я внимательно изучил его, полагая, что теперь он попросит меня явиться к нему с посылкой, и был очень удивлен, увидев на конверте французскую марку. Вернувшись в гостиную, распечатал письмо. К счастью, внутри не было еще одного конверта.
    Кале, 28 декабря 1858 года

    Мой дорогой Филиппс!
    Вы сможете прочитать это письмо, как только вернетесь из дома Вашего отца. Надеюсь, он выздоровел, если же нет, то примите мои глубочайшие соболезнования. Извините, что обременил вас путешествием в Бристоль (если Вы, конечно, совершили это путешествие), а по возвращении в Лондон Вам предстоит узнать, что меня нет на месте. Я нахожусь во Франции, но не задержусь здесь долго. В связи с неожиданным ухудшением здоровья, а также по настоянию Броди и моей супруги, я перебрался в место с более мягким климатом.
    Я слышал, что воздействие солнечных лучей благосклонно сказывается на самочувствии. Также должен признаться, что был рад уехать подальше от этих дьявольских споров вокруг моего корабля.
    К тому времени, когда Вы прочитаете письмо, я буду уже по дороге к главному пункту моего назначения — Египту (это место показалось мне самым приемлемым из всех, что предлагал Броди).
    Мне пришлось ненадолго прерваться после подобных откровений. Затем, переведя дух, я продолжил читать.
    Я бы даже сказал, местом НАШЕГО назначения. Ведь меня сопровождают не только слуги и домочадцы, но и один из Ваших коллег по профессии. Его порекомендовал Броди, но мне еще предстоит убедиться в его профессиональной пригодности. Конечно, я был бы рад, если бы Вы могли сопровождать меня как личный врач, и уверен, что Вам понравились бы чудеса древнего мира, которые поджидают нас по прибытии на землю фараонов. И все же у Вас есть заботы и дома. Я еще раз сочувствую Вам из-за тяжелого состояния Вашего отца. Уверен, что по возвращении Вы захотите вернуться к Вашей столь важной работе в больнице.
    Надеюсь, что мой корабль будет полностью готов и сможет выйти в плавание к тому моменту, когда я вернусь. Но поскольку вся ответственность за его подготовку в мое отсутствие легла на Рассела, я не тешу себя особыми надеждами. Я получил от него еще одно письмо, и оно страшно разозлило меня. Он называет себя моим покорным слугой, но если бы он действительно служил у меня, я задал бы ему хорошую трепку.
    Но хватит жаловаться — мои «стражи» будут переживать, если увидят мое раздражение, они и так без устали повторяют, как это вредно сказывается на моем самочувствии. И снова прошу извинить меня, что не оказался на месте и не смог забрать у Вас посылку, однако сделаю это, как только вернусь. Уверен, что Вас заинтересует ее содержимое. Я прошу Вас сохранить ее для меня. Как только появится возможность, я снова напишу Вам о том, что у нас происходит. Буду рад, если сможете посетить наше следующее собрание и убедитесь, что конспекты встреч ведутся надлежащим образом. Боюсь, что в Ваше отсутствие могло быть упущено нечто важное, за этими людьми нужен глаз да глаз.
    Ваш покорный слуга
Изамбард Кингдом Брюнель.
    Я смял письмо и кинул в корзину. Как же это похоже на Брюнеля! Бросил меня в опасности, а сам собирается наслаждаться видами Египта. Внутри у меня все кипело от злости, пока я вытряхивал содержимое своей сумки.
    Хуже всего пришлось альбому Брюнеля — страницы разлетелись по ковру ворохом старых газетных вырезок и мятой бумаги, когда я швырнул его об стену. Мой гнев немного стих лишь после того, как я достал из сумки последний предмет. На смену ярости пришло сожаление о том, что моя детская раздражительность ни к чему не приведет. Если я не хочу разделить судьбу Уилки, то должен сохранять спокойствие.
    В квартире, где долгое время никто не жил, было сыро, и я подумал, что нужно разжечь камин, а чтобы согреться изнутри, налил себе виски. Прежде чем усесться на мой любимый стул, я достал из корзины смятое письмо. Сделав большой глоток, я расправил скомканную бумагу и посмотрел на указанную в письме дату. Я чуть не подпрыгнул, когда сделал вывод. Письмо было написано 28 декабря. Уилки убили три дня назад, второго января. Это никак не выглядело бегством. На тот момент, когда было совершено убийство, Брюнель находился во Франции уже как минимум пять дней, возможно, даже больше. Значит, он уехал из страны не для того, чтобы избежать неприятностей. Это также доказывало, что не он платил тем людям, чтобы они сделали свое грязное дело и обеспечили ему алиби. Да и зачем ему все так усложнять, чтобы получить вещь, и без того принадлежащую ему по праву? Поняв всю абсурдность моей версии, я осушил стакан. «Держи себя в руках, — сказал я себе, — иначе станешь таким же, как Тарлоу, и в каждом будешь видеть злодея». Какой бы жестокой ни была реальность, только разумный подход к делу мог сохранить мне жизнь.
    Достав из сумки сверток, я начал осторожно разворачивать его. Клеенка была обмотана веревкой, узел оказался слишком крепким, и мне не удалось ослабить его пальцами, поэтому пришлось воспользоваться острым ножом. Я даже испытал небольшое удовольствие, ломая восковую печать, защищавшую пакет от любопытных взглядов. Освобожденная от пут промасленная ткань раскрылась, как толстые лепестки уродливого цветка.
    Я расправил грубую ткань и принялся изучать лежавший на ней предмет. Сверток на первый взгляд напоминал большой шар из скомканной бумаги, я развернул ее и разложил на столе как и клеенку. На свет появился предмет, формой и размерами напоминавший страусиное яйцо. Некоторое время я просто рассматривал его не дотрагиваясь, и заметил четыре отверстия на двух его выпуклых половинках. Вытащив предмет из бумажного гнезда, я положил его на ладонь. Вдоль всей его поверхности, судя по золотистому блеску, выполненной из меди или латуни, проходил едва заметный шов. Заметив пару крошечных шарниров, я догадался, что шов обозначал место, где соединялись две половинки яйца. Щелчок маленькой задвижки, и они открылись на петлях, а на стол вывалился еще один маленький сверток.
    В кусок ткани были завернуты четыре отполированные до блеска изогнутые пластины из нержавеющей стали, сиявшие как серебро в контрасте с золотой оболочкой. Из-за золота и серебра вполне могли бы убить, но только не из-за меди и стали. Без сомнения, вся ценность предмета заключалась в его предназначении, но что это могло быть? Я взял одну из изогнутых пластин, и она удобно легла в мою ладонь. Я заметил пару прямоугольных надрезов по ее краям, словно она была приспособлена для соединения с внутренней стороной яйца. Размышления были бессмысленны; медное яйцо и четыре стальные пластинки могли быть чем угодно, хоть фрагментами музыкальной шкатулки. Мои познания в инженерии были столь ничтожны, что это было единственное пришедшее мне на ум предположение. Но даже я не мог не отметить высокое мастерство, с которым были выполнены детали. Недаром Брюнель работал с Уилки.
    Большой кусок бумаги, в который был завернут предмет, оказался чертежом, без сомнения, тем самым, который я видел на столе Уилки в Бристоле. Там были изображены все детали, выполненные теперь в металле, а также список всех параметров, написанный рукой Брюнеля. Уилки вернул все, что имело отношение к заказу, от чертежа до готового изделия. Трудно сказать, то ли он следовал инструкциям Брюнеля, то ли просто хотел избавиться от всего, что имело отношение к этому делу.
    Пытаясь понять назначение предмета, я вспомнил, как Уилки говорил мне, что Брюнель попросил сделать эти детали, не потрудившись информировать его об их назначении. Я знал лишь, что кто-то был готов на убийство, лишь бы завладеть этим предметом. Но кто были те люди? Действовали ли те незнакомцы, которых я видел в Бристоле, по собственному усмотрению или выполняли чей-то приказ? Если они были наняты, то за преступлением мог стоять кто угодно. И хотя это казалось неправдоподобным, но не исключено, что в этой истории был замешан кто-то из моих знакомых, поэтому я никому не мог доверять.
    Испытывая некоторое чувство вины за свое любопытство, я быстро завернул детали и вернул их на место. Вместо того чтобы воссоздать бумажный шар, я взял чертеж и положил его на пол, а яйцо завернул в клеенку. Отыскав моток веревки, обвязал ею шар. Положив сверток на стол, взял чертеж, расправил его и свернул в трубочку. Я спрятал чертеж в книгу и поставил ее на полку, а затем положил сверток в мрачные недра подставки для зонтов в виде слоновьей ноги, которая находилась в прихожей. Решил, что это самое лучшее место для него, пусть полежит там, пока я не пойму, что с ним делать. Я даже обрадовался, что смог найти применение уродливому подарку одного из моих пациентов, который недавно вернулся из Африки, где подцепил каких-то паразитов. У меня был всего один зонтик, но он обычно висел на вешалке для пальто в коридоре. Теперь я снял зонтик с крючка и бросил его в подставку, чтобы он послужил дополнительной маскировкой.
    Между тем за окнами опустился вечер и пришла пора обеда. Я засунул пистолет в карман пальто, который оказался достаточно просторным для столь громоздкого оружия, и закрыл за собой дверь. Мой кошелек снова был полон, поэтому я взял кеб и поехал в клуб. Я также взял с собой пару страничек из альбома Брюнеля, чтобы избавиться от необходимости общаться с моими товарищами по клубу.
    По прибытии я тут же направился в трапезную и занял место в дальнем углу комнаты. Я сделал заказ, даже не взглянув в меню, и принялся читать первую газетную вырезку, которая подвернулась под руку. Она снова отсылала меня к печальным событиям тридцатилетней давности. В статье говорилось об одном из первых проектов инженера — туннеле под Темзой в Ротерхайте.
    «Таймс», 14 января 1827 года
ПРОИСШЕСТВИЕ В ТУННЕЛЕ ПОД ТЕМЗОЙ
    Это письмо легло на стол управляющих компанией по строительству туннелей под Темзой. Ее автором был мистер Брюнель-младший, серьезно пострадавший в результате несчастного случая:
    Суббота, утро, 12 января.
    Я прибыл на место в десять часов вечера и провел всю ночь с рабочими. Во время ночных работ не появилось никаких тревожных сигналов. В шесть утра заступила утренняя смена. Мы принялись за работу в западном конце туннеля. Прилив только начался, колебаний земли не наблюдалось, и мы стали постепенно спускаться вниз. Но едва мы спустились еще на шесть дюймов, как земля вдруг просела и через образовавшийся провал хлынула вода. В тот же момент участок затопило водой. Водяной напор был так силен, что нам пришлось подняться на деревянные леса. Я приказал рабочим уходить. Мое распоряжение выполнили все, кроме трех человек, которые остались со мной.
    Я не уходил до тех пор, пока эти трое мужчин не спустились вниз с лесов, после мы прошли еще примерно двадцать футов по восточной части туннеля. Резкий порыв воздуха, вызванный сильным напором воды, погасил свет. Между тем вода все прибывала и была уже нам по пояс. Я инструктировал рабочих, что им делать дальше и как они смогут выбраться в темноте, но в этот момент на нас рухнули леса.
    Мне принесли обед, и я вилкой проложил туннель через гору картофельного пюре, наблюдая, как подливка заполняет образовавшуюся впадину. Благодаря этому наглядному примеру и только что прочитанному письму я понял, что у Брюнеля было гораздо больше шансов погибнуть, чем у меня — съесть горячий обед. Промокнув соус куском баранины, я продолжил читать.
    Какое-то время я барахтался под водой, пока наконец мне не удалось выплыть из-под рухнувшей платформы. Вода отбросила меня к восточному своду туннеля, где я ухватился за веревочную лестницу. Некоторое время я висел на ней, надеясь на помощь людей, которые были завалены вместе со мной. Мое колено серьезно пострадало от удара бревном, так что я едва ли смог бы выплыть или взобраться по лестнице, но поток воды вынес меня из шахты. Трое рабочих, которые были погребены вместе со мной, так и не смогли выбраться, и я с горечью признаю, что они погибли. Боюсь, что такая же участь постигла еще двух пожилых и одного молодого человека, выполнявших работы неподалеку.
    К этому моменту моя тарелка опустела. Ожидая десерт, я прочитал о безуспешной попытке вытащить из затопленного туннеля тела, а также отыскать место протечки с помощью водолазного колокола. Статья заканчивалась довольно неожиданно — ссылкой на происшествие, случившееся в том же месте несколькими днями ранее.
    Мистер Брюнель-младший и еще несколько человек, отвечавшие за проведение работ, услышали тревожные крики, доносившиеся из глубины туннеля. «Вода! Вода! Скорее, бросайте сюда клинья и солому!» Затем наступила гробовая тишина. Все, кто слышал эти крики, на мгновение замерли при мысли, что с людьми внизу случилась какая-то трагедия. И только молодой мистер Брюнель смело бросился выяснять, что случилось. К счастью, оказалось, что рабочие находились в безопасности и просто спали. Они заснули от усталости, и один из них во сне крикнул, что туннель затоплен водой.
    И хотя эта мрачная статья заканчивалась на оптимистичной ноте, мне еще предстояло на собственном опыте убедиться, как проекты Брюнеля могут врываться в сны окружавших его людей, подобно воде в туннеле.
    Почувствовав себя снова человеком, я вернулся домой. Собирался лечь спать, но сначала сел за стол, чтобы набросать письмо следователю в Бристоле. Я был не в состоянии писать обстоятельный отчет, поэтому лишь описал детали, касавшиеся смерти Уилки.
    Возможно, следователи хоть немного призадумаются, прежде чем списывать его убийство на несчастный случай.
    Содержание письма полностью реабилитировало Нейта от возможных подозрений, но, учитывая все обстоятельства, я избежал упоминаний о свертке и его связи с Брюнелем, а также, что еще важнее, не указал своего имени. Довольный тем, что помогаю поискам убийц Уилки, и не подвергаю бессмысленному риску Брюнеля или себя, я запечатал конверт.
    Ложась в постель, я положил рядом с собой пистолет, словно это была грелка. Через минуту я уже забылся сном, но не праведника, а просто уставшего человека.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

    Омнибус, опрокинувшийся в утренней суматохе и раздавивший пешеходов и пассажиров верхнего этажа, валялся на улице, как брошенная ребенком игрушка. Лошадь внезапно шарахнулась, а колесо было плохо закреплено, что и стало причиной трагедии. Двое прохожих и один пассажир погибли, еще шестеро пассажиров были тяжело ранены. Ужасное событие. Но, да простит меня Бог, я был почти благодарен ему, поскольку необходимость заботиться о раненых полностью поглотила мое внимание и отвлекла от переживаний по поводу возвращения в больницу.
    Тяжелораненые были сразу же уложены на носилки, но оставалось еще с дюжину пострадавших, которые могли ходить. В течение нескольких часов улица напоминала поле боя, описанное в дневнике моего отца. Даже ранения напоминали те, что получают во время боевых действий. Осколки стекла из окон экипажа резали плоть так же сильно, как сабли. В суматохе мне пришлось проводить множество операций, включая трепанацию черепа, но в результате мое возвращение в больницу осталось практически незамеченным. По крайней мере я не слышал никаких комментариев в свой адрес. Что касается меня, то я не особенно беспокоился о следовании заведенным в больнице порядкам. Вопросы жизни и смерти не оставляют времени для размышлений.
    Кризис миновал лишь к вечеру; к тому моменту мне казалось, что он уже никогда не кончится.
    После того как всем пострадавшим была оказана помощь, я решил, что стоит сообщить о моем присутствии Броди, который, как мне казалось, должен был обрадоваться моему возвращению. Избегая встречи с Мумриллом, я направился прямо в кабинет начальника. Но не успел я постучать, как дверь распахнулась сама и в коридор выплыл огромный кринолин. Мисс Найтингейл проследовала мимо меня, но затем остановилась; ее ноздри гневно раздувались, а темные глаза блестели.
    — Этот человек невыносим! Просто невыносим! — заявила она.
    Я хотел согласиться с ее заявлением, но она уже проследовала дальше.
    Дверь в кабинет Броди все еще была открыта нараспашку, когда я заглянул к нему. Доктор стоял у окна, заложив руки за спину. На минуту я подумал, что стоит зайти сюда в более подходящее время, но потом решил, что время, когда я ходил вокруг него на цыпочках, прошло. Я откашлялся, выдав свое присутствие, и вступил в пещеру льва. Броди обернулся, его лицо все еще было красным от ярости. Я улыбнулся ему, и он жестом пригласил меня сесть на стул напротив его стола.
    — Значит, вы решили вернуться. Надеюсь, сегодня вы хорошо справились с работой?
    Его осведомленность застигла меня врасплох. Источником подобной информации был явно не Мумрилл; этот червь скорее откусит свой язык, чем скажет обо мне что-нибудь хорошее.
    — Я сделал все, что было в моих силах, сэр Бенджамин.
    — Вы думаете, доктор Филиппс, что в ваше отсутствие нам не приходилось иметь дело с подобными случаями?
    — Полагаю, что приходилось.
    — И раз уж мы заговорили о неприятностях, то я хотел бы обсудить с вами такой щекотливый вопрос, как мисс Найтингейл.
    — Да, мисс Найтингейл — грозная женщина.
    Он ударил кулаком по столу.
    — Она вечно сует нос куда не надо и стала для нас большой обузой!
    — Думаю, после Крыма ей хочется заняться бурной деятельностью.
    — У нее много влиятельных друзей, — ответил Броди, вставая со своего места и начиная прохаживаться по комнате. — Она уговорила попечительский совет превратить нашу больницу… — он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы произнести эти слова, — в школу для медсестер. — Он вернулся к столу и снова ударил по нему. — Мы станем школой для медсестер, сэр! Что вы на это скажете?
    — У нас мало хороших медсестер. А те, что есть, буквально на вес золота. Что касается остальных, то, скажем так, иногда они бывают скорее помехой, а не помощью. — Сам того не ожидая, я поддержал предложение мисс Найтингейл.
    Броди нервно улыбнулся.
    — Хорошо, доктор Филиппс. Раз вы считаете, что это такая замечательная идея и уже исполняли роль посредника между нами, я назначаю вас официальным представителем больницы по этому делу. Надеюсь, вам больше повезет в отношениях с этой дамой. Вы будете регулярно докладывать мне последние новости. Я хочу знать обо всем, что происходит, но не желаю больше иметь дело с этой женщиной.
    Не прошло и дня, как я вернулся в больницу, а мне уже поручили миссию, без которой я вполне мог бы обойтись. В прошлом он просил меня присматривать за ней, но это было совсем другое: организация школы становилась серьезным делом, на которое могли уйти месяцы или даже годы!
    — Но, сэр, я хирург, а не посредник. Почему бы вам не поручить это, скажем… Мумриллу? Он гораздо лучше справится с такой щекотливой задачей.
    Броди бросил на меня злобный взгляд.
    — Мы с вами оба знаем, что Мумрилл — лизоблюд. А мне не нужен подхалим. И не нужен какой-нибудь доброволец. Для этого дела требуется человек… я бы сказал… честный. Я хочу, чтобы работа была выполнена надлежащим образом. Если у нас будет школа для медсестер, то это должна быть достойная школа. И вы, доктор, лучше кого бы то ни было знаете, какими качествами должна обладать хорошая медсестра. Вы же учите хирургов, не так ли? — Я мрачно кивнул. — Хорошо, тогда у вас должны быть соображения по поводу того, как следует готовить медсестер. Что касается других ваших обязанностей, то за прошедшие недели, думаю, мы уже поняли, что больница вполне может обойтись без вашей помощи. А значит, вы сможете найти время в вашем плотном графике для подобного дела. Вам ясно?
    — Яснее некуда, — тихо ответил я. Моя капитуляция была вызвана отнюдь не его лестными словами, тем более я знал — за ними обязательно последует какая-нибудь пакость в мой адрес. Но я не видел смысла спорить с этим старикашкой.
    Он уселся в кресло и расправил плечи, как будто с них только что упал тяжкий груз.
    — Хорошо, — сказал он. — Я расскажу мисс Найтингейл о ваших новых обязанностях. Начинайте, когда сочтете нужным, но не забывайте, что вы должны обо всем докладывать мне.
    — Да, сэр Бенджамин. Вы хотите мне еще что-то сказать, или я могу вернуться к своим обязанностям?
    — Думаю, что мы уже закончили, — сказал он и, как обычно, сосредоточился на своих бумагах, давая понять, что наша беседа подошла к концу.
    Я уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и спросил:
    — Это правда, что мистер Брюнель покинул страну?
    Броди ответил, не отрывая взгляда от бумаг:
    — Да. Боюсь, его состояние ухудшилось.
    — А что с ним случилось?
    На этот раз он поднял голову.
    — Вам нет нужды переживать за моих пациентов, доктор Филиппс. Без сомнения, этот человек слишком перегружает себя работой. Надеюсь, что смена климата поможет ему восстановиться. А теперь извините меня.
    Я направился к выходу и уже открыл дверь, когда Броди сказал мне вслед:
    — Меня опечалило известие о вашем отце, Филиппс. Он был прекрасным врачом.
    Мой первый день в больнице был так богат событиями, что у меня даже не было времени вспоминать о мрачных событиях последних дней. До того момента как я, надев пальто, почувствовал тяжесть пистолета, оттягивающего карман, и вспомнил, что моя жизнь все еще была в опасности. По дороге в клуб, чтобы поужинать там перед возвращением домой, я снова попытался уверить себя, что раз Брюнель за границей, а моя личность, слава Богу, неизвестна убийцам Уилки, меня вряд ли смогут отыскать в таком большом городе, как Лондон. Успокоив себя этими доводами и подкрепившись вкусной едой, я сосредоточился на мыслях, более подходящих хирургу.
    Мне нравилась идея организовать школу для медсестер. При существующей системе образования подготовке медсестер уделялось очень мало внимания, если вообще уделялось. Особенно это касалось преподавания базовых медицинских знаний. В необходимости перемен не оставалось сомнения. А кто мог провести эту реорганизацию лучше, чем мисс Найтингейл? К тому же я не мог не признать, что она была очень красивой женщиной и вызывала у меня уважение, как и любой другой человек, способный довести до белого каления сэра Бенджамина.

    — Им нужна дисциплина, доктор Филиппс, — заявила мисс Найтингейл, с надменным видом осматривая царивший вокруг беспорядок. Уильям сообщил, что мне выпала честь выпить с ней чаю в моем кабинете. Я подумал, что место было выбрано не самое подходящее. — В Крыму я редко видела моих медсестер трезвыми. Хуже того, мне регулярно приходилось вытаскивать их из постелей наших пациентов. На медсестре держится вся больница, доктор Филиппс. Они не должны быть проститутками с повязкой на одной руке и бутылкой — в другой.
    — Полностью с вами согласен, — поддержал я ее, пряча улыбку за чашкой с чаем. — Я могу положиться лишь на нескольких моих медсестер, остальные в лучшем случае исполняют роль горничных.
    — Работа медсестры должна быть призванием, а не альтернативой работному дому. Я хочу, чтобы это стало профессией, которой нужно учиться. Лишь тогда мы сможем подбирать подходящих женщин. — Мое предложение выгодно и медсестрам, и пациентам. Самоуважение — вот ключ к работе медсестры. Однако мне кажется, что по этому вопросу сэр Бенджамин со мной не согласен.
    Мне пришлось выполнять необычную для себя роль — оправдывать своего шефа:
    — Он сварливый старый черт — этого нельзя не признавать, — к тому же, как и все люди его возраста, сэр Бенджамин — человек другого времени. Тем не менее я уверен, что он признает необходимость подобной школы.
    — Возможно, и так, но он явно хотел обидеть меня и всех женщин в целом. Разве не поэтому мы сейчас разговариваем с вами? Он не желает общаться со мной как профессионал с профессионалом. Броди бы только обрадовался, если бы я ушла, чтобы он мог налить себе портвейну, выкурить сигару и спокойно взирать на недостатки вверенной ему больницы.
    — С другой стороны, кому понравится, когда кто-то приходит со стороны и начинает критиковать вашу работу? Возможно, именно так он это и воспринимает. Что касается меня, то, вероятно, он просто захотел усложнить мне жизнь. Я не хочу вас обижать, мисс Найтингейл, но для женщины вы весьма тяжелый человек.
    Теперь настала ее очередь улыбаться.
    — Напротив, доктор Филиппс, я признательна вам за прямоту. И вы должны простить мою чрезмерную обидчивость. Но я женщина, которая давно живет в мире мужчин и привыкла бороться за право голоса. Чем бы ни руководствовался сэр Бенджамин в своем выборе, я уверена, что он сделал его правильно.
    — Я рад, что вы так говорите.
    — Я видела достаточно, чтобы понять: вы хороший хирург. — Она улыбнулась, вероятно, вспоминая о нашей первой встрече. — Вчера вы прекрасно справились с последствиями того страшного происшествия, доктор Филиппс. Думаю, в Крыму вы проявили бы себя гораздо лучше, чем ваши коллеги.
    Так вот кто сообщил о моих заслугах Броди. Допив чай, она встала.
    — Итак, доктор Филиппс, не стану вас больше задерживать. На следующей неделе у нас встреча с попечительским советом больницы, мы должны обсудить новое помещение для школы. Надеюсь, вы будете присутствовать там.
    — Уверен, что сэр Бенджамин настоит на этом, — ответил я, вспоминая о его желании регулярно получать отчет. Хотя, наверное, было бы лучше для всех, особенно для меня, если бы первая встреча с мисс Найтингейл прошла без протокола.
    Открыв дверь, она остановилась и еще раз обвела глазами комнату.
    — Возможно, мы воспользуемся случаем и попросим, чтобы вам выделили более подходящий кабинет. Эта тесная конура совершенно вам не подходит.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

    Уильям отскребал стол после вскрытия, которое я провел впервые за несколько недель.
    — Все-таки хорошо, что вы вернулись, — сказал он, опуская щетку в окрасившуюся красным цветом воду. — Давненько у нас не было столько студентов. С тех самых пор как вы уехали. Вы умеете привлекать людей, не хуже пятничного вечера в «Альгамбре».
    — Да что ты говоришь, Уильям?
    — Другие врачи тоже неплохо справляются, когда нужно кого-то лечить, но они не умеют объяснять так, как вы. А джентльмены любят наблюдать за вашей работой. Я слышал, как они об этом говорили.
    — Спасибо, Уильям. Жаль, сэр Бенджамин другого мнения.
    — Да нет, он думает так же.
    — Откуда тебе это знать, хитрый лис?
    Уильям ухмыльнулся.
    — Он часто заглядывал сюда, пока вас не было. Ходил тут на цыпочках, как кошка по раскаленной крыше.
    — Понятно.
    — Другие хирурги нервничали, когда он здесь что-то высматривал. А потом некоторое время спустя он пришел и спросил меня. Представляете, он в первый раз разыскивал меня.
    — Да, Уильям, представляю, что ты почувствовал.
    — Он только спросил, не знаю ли я, когда вы вернетесь. С чего он взял, что вы мне об этом сообщите? А на самом деле я и понятия об этом не имел. Но я понял: он хотел, чтобы вы вернулись.
    — Странный старикашка, не так ли?
    — Ох, даже и не знаю, сэр. Но я вам так скажу: он хорошо знает, какая сторона бутерброда намазана маслом. Чем больше студентов будут платить за лекции, тем выше будет и его выручка.

    — Вы долго отсутствовали, — заметил инспектор Тарлоу. Он не смог скрыть своего разочарования, увидев меня сидящим за моим столом.
    — Да, — ответил я. — У меня болел отец.
    — Надеюсь, он поправился?
    — К сожалению, нет. Он скончался.
    Лишь после этого полицейский снял шляпу.
    — Соболезную.
    — Спасибо, инспектор. А теперь, чем я могу вам помочь? Надеюсь, не по очередному убийству?
    — Боюсь, что да. Я уже подумал, что убийца покинул нас, но он вернулся. Прошлой ночью мы нашли еще одно тело.
    — В реке?
    Тарлоу кивнул.
    — Как и у всех остальных, содержимое грудной клетки отсутствует. Труп довольно свежий. Убийство было совершено не позднее двух дней назад.
    — И вы хотите, чтобы я взглянул на него?
    — Нет, доктор. У меня к вам пара вопросов.
    — Понятно.
    — Когда именно вы вернулись?
    — Восемь дней назад.
    — Значит, у вас было достаточно времени, чтобы совершить последнее убийство.
    — Так, значит, я подозреваемый?
    — Я долгое время не хотел в это верить, доктор, но многочисленные совпадения наводят меня на мысль, что это могли быть вы.
    — Могу я вас спросить, в чем именно они заключаются? — Как будто я и сам не знал.
    Инспектор достал блокнот и раскрыл.
    — Первое и самое главное: убийца проявляет интерес к хирургии.
    — Но я уже сказал вам, что работал непрофессионал. Если считать хирургом того, кто умеет разрезать мышцы, то любой мясник или скорняк Лондона мог бы оперировать в нашей больнице.
    — Я еще не упоминал о ваших субботних вечерних дежурствах, доктор. Все же извлечение органов требует более… интимной обстановки. А теперь, если позволите, я продолжу.
    Я понял, что с ним лучше не спорить.
    — Конечно, инспектор, продолжайте.
    — Убийца извлекает сердце и легкие, и так получилось, что вы являетесь специалистом в области сердца.
    — Рискую повториться, но…
    Тарлоу бросил на меня злобный взгляд.
    — На платке, в который было завернуто разрезанное на части сердце, стояли инициалы, совпадавшие с вашими.
    — Их отгрызла собака!
    На этот раз он был спокойнее.
    — Согласен, эту улику нельзя представить в суде, однако платок служит хорошим дополнением к прочим уликам. Далее — ваш интерес к проституткам, который вы тщательно пытались скрыть от меня.
    — Я поступил неразумно, забыв свою шляпу, — согласился я, уже не в первый раз почувствовав унижение при воспоминании о том событии.
    — Вы правы, доктор. Вам следовало взять шляпу с собой, когда вы лезли под кровать.
    — Я ведь чувствовал, что не нужно было прятаться!
    — То есть… вы меня видели?
    Тарлоу был доволен, как терьер.
    — Только подошву вашего ботинка. Но давайте вернемся к делу.
    Я был слишком подавлен, чтобы ответить.
    — А дальше — у нас труп, который вы нашли у нового водостока. Без сомнения, это всего лишь неудачное стечение обстоятельств, но я уже сбился с их счета. В любом случае это событие показывает, что вы хорошо ориентируетесь на реке, где были найдены все тела. И, наконец, ваше исчезновение из города после того, как было обнаружено очередное тело. Я уже собирался выписать ордер на ваш арест, однако в тот момент неожиданно выяснилось, что ваш отец смертельно болен. Но настоящей бомбой, вы уж простите мне это слово, стало другое. За время вашего отсутствия не было совершено ни одного убийства. А как только вы вернулись, мы обнаружили новое тело. — Отложив в сторону блокнот, Тарлоу подошел к моему столу. — Признайтесь, доктор, картина вырисовывается весьма неприятная.
    Мне ничего не оставалось, как согласиться с ним. Это действительно выглядело ужасно.
    — Если я скажу, что никого не убивал, мне это поможет?
    Тарлоу поджал губы.
    — Боюсь, уже нет.
    — Значит, вы пришли, чтобы арестовать меня?
    — Этого списка вполне хватает, чтобы арестовать вас, но все же мне кажется, что улик пока недостаточно. Конечно, любой другой на моем месте с радостью повесил бы вас на основе подобных доказательств. Прошел уже год с момента, когда начались убийства, и мое начальство недовольно отсутствием прогресса. Я мог бы арестовать вас, чтобы порадовать их; к тому же, кто знает, может, вы действительно убийца. Но я не стану делать этого, основываясь лишь на совпадениях.
    — Зачем вы мне все это рассказываете, инспектор?
    — Если в ближайшее время я не предоставлю им убийцу, меня заменят, и эта замена вряд ли будет беспристрастной. Вы должны быть благодарны, что газеты до сих пор не разнюхали о появлении нового тела. Но рано или поздно все обязательно всплывет наружу. Кто-нибудь проговорится, и как только появятся статьи, меня отстранят от дела. Хочу быть откровенным с вами, доктор. Я терплю одну неудачу за другой, и если в ближайшее время не случится прорыва, то у нас обоих будут неприятности.
    — Значит, вы считаете, что я невиновен?
    — Я этого не говорил. Думаю, что так или иначе вы замешаны в этой истории. Все улики говорят об этом. Но я не могу понять, как именно. Если вам известно что-то, что может нам помочь, то рекомендую вам все рассказать.
    Что я мог сказать ему? Как однажды ко мне пришел Брюнель и поинтересовался устройством человеческого сердца, и случилось это незадолго до первого визита Тарлоу? И что со времени нашей последней встречи я оказался причастен к убийству в Бристоле?
    — Нет, инспектор. Извините. Боюсь, я ничем не смогу вам помочь.
    — Хорошо, доктор. Тогда нам обоим остается надеяться на лучшее.
    Инспектор ушел несолоно хлебавши. Глядя ему вслед, я подумал, что мне действительно теперь остается лишь уповать на удачу.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

    Планы по созданию новой школы довольно быстро стали воплощаться в реальность, и мисс Найтингейл полностью посвятила себя этому предприятию. Она консультировалась с архитекторами по поводу возведения нового здания, общалась с меценатами и, кроме того, помогала работе нашей больницы. Так у нее появлялась возможность наблюдать за работой медсестер и получать необходимую информацию. Она регулярно устраивала встречи с попечительским советом больницы, которые посещал и я, следуя советам Броди. Нет нужды говорить, что она была там единственной женщиной, сидевшей за столом среди дюжины бородатых мужей. Однако меня совсем не удивляло, когда к концу встречи ей удавалось почти всех обвести вокруг своего маленького пальчика. Даже те из них, кто, подобно Броди, не хотел иметь дело с женщиной, в конце концов уступали мнению большинства.
    Вскоре был утвержден план строительства не только нового крыла, но и целой больницы. Эта идея сильно удивила меня, но я полностью поддерживал ее, пусть и в качестве стороннего наблюдателя без права голоса. Медицина развивалась быстрыми темпами, и было ясно, что больница, построенная пятьдесят лет назад, должна отвечать требованиям нового времени. К тому же население Лондона быстро росло, и это усложняло нашу работу. Нам нередко приходилось укладывать пациентов на матрасах прямо на полу или размещать в коридорах.
    Результат этой встречи обрадовал меня, и не только перспективой строительства новой современной больницы. Потребность в школе была теперь так велика, что сэр Бенджамин забыл о своей неприязни к мисс Найтингейл, подключился к работе и тем самым частично освободил меня от моих обязанностей.

    День выдался тяжелым, и вечером я не пошел в клуб. Самым лучшим лечением в подобной ситуации были хороший сон и кружка теплого молока, чтобы быстрее уснуть. Прогулка также исключалась, поэтому я нанял кеб, чтобы побыстрее добраться домой.
    Вставив ключ в замочную скважину, чтобы открыть дверь, я увидел, что замок выломан и торчит из двери. В ту же секунду вернулись все страхи, мучившие меня после побега из Бристоля. Я сунул руку в карман пальто, чтобы достать пистолет, но ничего там не обнаружил. Я посчитал, что опасность миновала, и уже несколько дней не носил с собой оружие.
    Я прислушался, но ничего не услышал, поэтому решился войти в прихожую и подобрал лежавший на полу зонтик. Выставив его металлическим острием вперед, я немного подождал, а затем вошел в гостиную, предварительно распахнув дверь.
    Здесь все было перевернуто вверх дном: ящики валялись на полу, бумаги разбросаны по столу, а книги сброшены с полок. Отодвинув зонтиком шторы и осторожно пройдя мимо шкафа, я заглянул в открытый ящик и с удивлением обнаружил там мой пистолет. Я отложил зонтик и взял пистолет, пытаясь успокоиться. По крайней мере теперь я мог дать отпор, если на меня нападут. И в этот момент я понял, почему зонтик валялся на полу в холле. Он должен был стоять в слоновьей ноге, куда я сунул сверток.
    Я проклял себя, что не спрятал посылку в более подходящее место. Больница могла послужить идеальным укрытием — там было так много углов и щелей, что никто не нашел бы его. Но я верил в свою безопасность, думал, что меня никогда не отыщут. Вторжение воров ясно подтверждало: убийцы Уилки знали, кто я.
    Убедившись, что мои посетители ушли, я закрыл дверь и лег в постель, положив пистолет на стол перед собой.

    На следующий день после вторжения я пригласил мастера, чтобы он поменял замок, и снова взял пистолет с собой. Дело было не только во взломе квартиры. За мной кто-то следил.
    Сначала я просто ощущал это на уровне животного инстинкта. Я чувствовал, что нахожусь под наблюдением: кто-то неотступно следовал за мной, пока я шел по улице, садился в кеб или поворачивал ключ в новом замке.
    Однажды я мельком заметил его, по крайней мере мне так показалось. Преследователь тут же спрятался за углом и смешался с толпой, но затем снова пошел за мной, теперь уже соблюдая приличную дистанцию. Пару раз я пытался перехитрить его, обходил по кругу весь квартал и возвращался на то же место или внезапно останавливался в переулке, ожидая, что он пройдет мимо. Но моя тень была очень хитрой, и мне не всегда удавалось от нее отделаться. На самом деле все мои попытки уйти от преследования лишь сделали его еще более скрытным, и через неделю игры в кошки-мышки соглядатай либо совсем исчез, либо стал более осторожным.
    Это случилось сразу же после того, как неизвестные забрались в мою квартиру, и я решил, что следивший за мной был одним из тех, кто украл сверток. Но затем я вспомнил Тарлоу, который хотел как можно скорее арестовать убийцу, и предположил, что он мог послать шпиона, чтобы узнать обо мне как можно больше. Кроме того, я подумал, что Тарлоу и его полицейские ищейки вполне могли вломиться ко мне в дом. Возможно, они надеялись отыскать в моем ящике для белья платок с монограммой. Мне повезло, что скучающая Лили в своих упражнениях по вышиванию ограничилась лишь одним платком. Но если это сделали полицейские, зачем им понадобился сверток, ради которого, совершенно очевидно, и приходили воры?
    Пистолет отца был дорог мне как память, однако носить его с собой было весьма неудобно. К тому же после каждого выстрела его нужно было перезаряжать, а значит, брать с собой пороховницу и пули. Чтобы, подобно средневековому рыцарю, не таскать всю эту груду металла, я приобрел револьвер. Он был в два раза меньше дуэльного пистолета и мог производить пять выстрелов подряд. Стоил он недешево, но это не имело значения, когда речь шла о сохранении душевного спокойствия.

    Несмотря на постигшие меня неприятности, весной 1859 года я полностью посвятил себя работе в больнице. Брюнель все еще находился за границей, и ничто не отвлекало меня от моих обязанностей. Теперь постоянное присутствие мисс Найтингейл, напротив, только добавляло мне энтузиазма. Во время Крымской кампании ее прозвали «Леди с лампой», и она, безусловно, стала лучом света в тусклом мире нашего учреждения. Ее страстное желание провести реформы тронуло даже Броди. Хотя и я, и она прекрасно понимали, что перемена в его взглядах была продиктована скорее желанием снискать себе дополнительные лавры, чем стремлением действительно что-то изменить. Я по-прежнему исполнял роль связного между моим начальником и мисс Найтингейл, но и сам Броди стал играть более активную роль, посещал собрания попечительского совета больницы и полностью поддерживал любую инициативу со стороны членов совета.
    После одного из таких собраний он сообщил мне, что очередная встреча Клуба Лазаря должна состояться в конце апреля.
    Я был уверен, что Брюнель хотел, чтобы я, как обычно, вел протокол встречи, поэтому решил посетить собрание. Но у меня была и другая, более важная причина пойти туда и оказаться в компании Броди, Рассела, Оккама и других членов клуба. Я был уверен, что один из них имел отношение к убийству Уилки. Однако я не знал, кто это мог быть и зачем ему понадобилось совершать столь ужасное преступление.

    Протокол собрания я вел в своем блокноте. Обычно Брюнель давал мне бумагу, но в тот раз его с нами не было. Я рассматривал всех собравшихся с внимательностью школьного учителя в надежде, что случайный взгляд или невольно оброненное слово выдадут убийцу.
    Броди, как всегда, произнес вступительную речь, за столом сидели Рассел, Витуорт, Оккам, Перри, Кэтчпол, Гёрни, Бэббидж, Стефенсон и Хоус.
    После короткого выступления Бэббиджа, сообщившего о публикации его нового памфлета «О безобразиях на улице», слово было предоставлено нашему докладчику. Джон Стрингфеллоу основал в 1842 году компанию «Воздушный паровой экипаж» и с тех пор проводил испытания многочисленных летательных аппаратов. Большинство из них создавались в атмосфере строгой секретности на его шелковой фабрике в Сомерсете. Уроженец Шеффилда, он считался экспертом в области точных технологий и мечтал создать летательный аппарат, который за короткое время доставлял бы пассажиров на большие расстояния и мог составить конкуренцию современному транспорту. Все это казалось немного надуманным, но в нашем обществе он находился среди единомышленников. Выступление Стрингфеллоу было весьма интересным, к тому же он иллюстрировал свой рассказ рисунками летательных устройств. Некоторые из них представляли собой экипажи, к которым снизу были прикреплены два крыла, поддерживаемые брусьями и канатами. Сзади был хвост, как у воздушного змея. Вместе с крыльями он придавал устройству сходство с диковинной толстобрюхой птицей.
    На другом рисунке того же художника были изображены два вращающихся винта, прикрепленные сзади к крыльям. Они работали по тому же принципу, что и винты у парохода, только должны были перемещать летательный аппарат по воздуху. По словам Стрингфеллоу, фоном для рисунка служил индийский пейзаж, но с таким же успехом это мог быть и Египет. По крайней мере примерно так я и представлял себе эту страну. А в таком случае на рисунке вполне мог быть запечатлен и Брюнель, разглядывающий машину и размышляющий, как бы сделать ее еще больше. Брюнелю наверняка понравилось бы, что аэронавт упоминал его паровые двигатели, которые могли быть очень маленькими и легкими. Примерно такие наверняка смог бы смастерить для него несчастный Уилки.
    Я изо всех сил пытался поспеть за нашим докладчиком, и к концу вечера от напряжения у меня заныло запястье. Я старался добросовестно выполнять свои обязанности секретаря, и это требовало полной концентрации внимания на работе. Поэтому понял, что не смогу вычислить убийцу, если буду просто находиться с ним в одной комнате. Я пришел к выводу, что нельзя определить виновного только посредством наблюдения: у чувства вины нет симптомов вроде сыпи и пятен на коже или даже, как я поначалу надеялся, красноречивого тика или предательской судороги.
    Итак, официальная часть вечера подошла к концу. Мы немного задержались, чтобы выпить вина, и я предпринял последнюю попытку прислушаться к разговорам. В глубине души я все еще рассчитывал услышать малейшую оговорку — все, что угодно, лишь бы вычислить виновного. Однако прежде, чем мне представился случай повторить свою попытку, ко мне подошел Голдсуорси Гёрни. Он всего лишь хотел сообщить, как рад тому, что мы с Броди считали источником холеры зараженную воду, а не газ. А он как раз разработал новую вентиляционную систему для здания парламента и содрогался при мысли, что заседавшие там люди могли подвергнуться действию вредных испарений.
    Мне так и не удалось заметить что-нибудь необычное, поэтому я присоединился к Расселу, Перри, Стефенсону и лорду Кэтчполу, которые вместе со Стрингфеллоу обсуждали корабль Брюнеля.
    — Теперь он называется «Великий Восток», — сказал Рассел. — Это более подходящее название, чем «Левиафан», тем более что его предшественники назывались «Великий Запад» и «Великая Британия».
    — Мне с самого начала казалось странным, — заметил Стефенсон, — что компания решила назвать судно в честь существа из морских глубин, морского чудовища. Я считаю, что подобное имя могло дурно повлиять на репутацию корабля. Все решили бы, что корабль — это опасное чудище, прирученное человеком.
    Лорд Кэтчпол засмеялся.
    — Справедливое замечание, сэр, и мне не хотелось бы играть роль Ионы и путешествовать в брюхе огромного монстра.
    Все, кроме Рассела, рассмеялись. Корабль был спущен на воду около года назад, но до сих пор не покинул порт.
    — Мы создали самые замечательные условия для пассажиров, — ответил он на замечание Кэтчпола. — Можно сказать, они будут купаться в роскоши. Не скажу, что разделяю страсть к подобной расточительности, но если это привлекает платежеспособных клиентов, то почему бы и нет.
    — А как будут размещаться пассажиры, когда корабль будет полностью готов к плаванию? — поинтересовался Витуорт.
    — В каютах может уместиться до четырех тысяч пассажиров, но при ведении военных действий, если разместить пассажиров и в салонах, он сможет принять на борт до десяти тысяч человек.
    — Тогда, возможно, — вмешался Витуорт, — уместнее использовать корабль для захвата другой страны, чем делать из него пассажирское судно.
    Кэтчпол весело поддел оружейника:
    — А если еще эти солдаты будут вооружены вашими новыми винтовками, мы сможем наладить неплохой бизнес, не так ли, Витуорт? Но, думаю, большинству придется по душе идея с пассажирским лайнером. По крайней мере там вы сможете потягивать виски у себя в каюте и любоваться прогуливающимися по палубе дамами.
    Все засмеялись, но в шутливом предложении Кэтчпола, возможно, был смысл. Тем более что в газеты просочилась информация, будто отделка корабля едва не привела судостроительную компанию к банкротству.
    — А что насчет двигателей корабля, мистер Рассел, как они работают?
    — Двигатель левого борта функционирует в полную силу, и двигатель правого борта не отстает от него. А вот винтовой двигатель требует небольшой отладки. Но мы постоянно работаем над этим. Надеюсь, все будет готово через три или четыре месяца.
    В одном из писем Брюнель сообщал, что корабль отправится в путь не позднее чем через шесть недель, но, похоже, в его отсутствие дела пошли совсем скверно.
    Оккам, как всегда, покинул собрание сразу по завершении доклада. В прежние времена я счел бы его скорый уход проявлением застенчивости, но в свете последних событий подобное поведение вызвало у меня подозрения. Я даже думал проследить за ним, но, помня о прошлом опыте, отказался от этой идеи.
    К моему удивлению, Броди предложил подвезти меня домой. Впрочем, мой начальник руководствовался отнюдь не гуманистическими соображениями. Это стало ясно, когда он попросил у меня отчет о последней встрече с мисс Найтингейл, проходившей в тот же день. Мне особенно нечего было ему рассказать, и я, воспользовавшись случаем, сам задал ему несколько вопросов.
    — Вы не знаете, кто такой Оккам? — спросил я.
    — Я все ждал, когда вы спросите меня об этом, и вот наконец дождался.
    — Он кажется немного… необычным.
    — Эксцентричным, я бы сказал. Да, ему в этом не откажешь.
    — Его манеры и одежда не совсем соответствуют его положению.
    — Можно и так сказать, — согласился Броди, а затем спокойным тоном добавил: — Но он виконт.
    — Виконт?
    Броди кивнул.
    — Вам следовало бы называть его «лорд Оккам». Он унаследовал этот титул от своего отца, герцога Лавлейса. А его дедушкой был лорд Байрон.
    — Тот самый лорд Байрон?
    — Да. Их фамильная усадьба находится на Оккам-парк, в Суррее.
    — Тогда почему же он трудится простым рабочим на верфи?
    — А вот это, я думаю, может объяснить только он сам или Брюнель. Насколько я знаю, Оккам пришел однажды к нему в контору и предложил свои услуги.
    — Это правда, что он был одним из основателей Лаза… клуба?
    Броди нахмурился.
    — Кто вам это сказал?
    — Витуорт.
    — Полагаю, в этом есть доля истины.
    — Весьма необычный молодой человек, — заметил я.
    — Эксцентричный, — напомнил мне Броди.
    — Да, эксцентричный, — согласился я.
    — У них с Брюнелем есть несколько… странных идей.
    — Эксцентричных?
    — Нет. Просто очень странных. — Кеб остановился. — Кажется, мы приехали, доктор. Я вам одно про него скажу. То же самое можно было бы сказать про его дедушку, и, боюсь, он унаследовал от него эти черты.
    — Что вы имеете в виду, сэр Бенджамин?
    — Он безумен, порочен и очень опасен. А теперь спокойной ночи, доктор.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

    У Генри Уэйкфилда были заостренные черты лица и располагающие манеры. Он был одним из самых надежных помощников Брюнеля, и я обрадовался, когда встретил его в конторе инженера на Дюк-стрит. Я в первый раз посетил это место, но совсем не удивился тому, насколько это просторное помещение соответствовало высокому статусу инженера. Все столы, чертежные доски и ящики для хранения чертежей были сделаны из полированного дерева, у стены стояли шкафы с ячейками для писем, где хранились корреспонденция и документы. Здесь были полки с книгами и журналами, а на стенах висели большие картины, изображавшие корабли Брюнеля «Великий Запад» и «Великая Британия». Однако нового корабля среди них пока что не было. Я был уверен, что Брюнель наверняка захотел бы рассказать о своей работе и, возможно, показал бы мне один из больших чертежей, которые были свернуты в рулоны и висели под потолком. Однако в его отсутствие мне пришлось иметь дело с молодым Уэйкфилдом, и я надеялся, что он окажет мне помощь в поиске убийц Уилки.
    Мы встречались с ним один лишь раз во время неудачной попытки спустить корабль на воду. Тогда он оказал большую помощь после происшествия с бобиной. Молодой человек оторвался от своих бумаг и поприветствовал меня.
    — Доктор Филиппс, не так ли? Рад снова встретиться с вами, сэр.
    — А вы мистер Уэйкфилд? — ответил я, принимая его предложение сесть на стул. — Я рад, что мистер Брюнель нашел для вас занятия в свое отсутствие.
    Он посмотрел на лежавшую перед ним смету с бесконечными рядами цифр.
    — Да и не говорите. Меня оставили ответственным, и сейчас все взбудоражены. Мост в Солташе будет введен в эксплуатацию через два месяца, да еще этот корабль.
    — На прошлой неделе я встречался с Расселом. Кажется, он доволен, как проходят работы на корабле.
    Губы Генри изогнулись в улыбке.
    — Уверен, мистера Рассела обрадовал отъезд мистера Брюнеля.
    — Да, иногда они не сходятся во взглядах.
    Уэйкфилд прошел в угол комнаты, где в котелке на пузатой печке начала закипать вода.
    — Можно сказать и так. Но я думаю, у них просто разный стиль работы. Корабль с самого начала принес им слишком много неприятностей… и это продолжается до сих пор, — сказал он, наливая воду и заваривая чай.
    Он поставил чайник на стол и кивнул в сторону колонок с цифрами.
    — Мистер Брюнель оставил мне список с указанием, какие расходы на оборудование корабля нужно сократить. Сразу же после этого явился мистер Рассел со своим списком, где он сократил затраты еще больше. Мистер Брюнель наверняка будет недоволен. — Уэйкфилд явно переживал из-за того, что оказался меж двух огней, и я мог его понять.
    Все это было, конечно, любопытно, но пока я не выяснил ничего нового. Я и сам знал, что иногда люди с трудом переносят друг друга, однако ничего необычного в этом не было. Достаточно взглянуть хотя бы на меня и Броди.
    — Извините, доктор, — быстро проговорил Уэйкфилд. — Я могу вам чем-нибудь помочь?
    — Надеюсь, что да. Вы, наверное, знаете о клубе, который время от времени посещает мистер Брюнель.
    Уэйкфилд снова улыбнулся.
    — Ах да, Клуб Лазаря. Ему нравится делиться новыми идеями. Вы знаете, что он не запатентовал ни одно из своих изобретений? Я надеюсь, что когда-нибудь он пригласит туда и меня. Судя по тому, что он рассказывает, на собраниях в клубе бывает очень интересно.
    — Буду рад встретиться с вами в клубе. Я сам недавно вступил в него и исполняю роль секретаря или что-то вроде этого.
    — Значит, он уговорил вас вести протоколы встреч?
    Я кивнул и язвительно улыбнулся. Но на самом деле реакция Уэйкфилда обрадовала меня: он был осведомлен лучше, чем я думал, и это упрощало ситуацию.
    — Не хотите чаю? — поинтересовался он.
    — Чудесно, спасибо.
    — Сам он ненавидит делать конспекты. На следующий день после каждой встречи он всегда жаловался мне. Но еще больше возмущался, когда протокол вел Рассел или кто-нибудь еще. Если он пригласил вас, доктор, то считайте это комплиментом. Но платит он не много, поверьте мне.
    — Я верю, спасибо. На самом деле именно эти протоколы и привели меня сюда. Прежде чем уехать, мистер Брюнель попросил меня расшифровать их, чтобы удобнее было читать. Он сказал, что я могу зайти к нему в офис и забрать бумаги.
    — Ох, — вздохнул Уэйкфилд. — Боюсь, это не так просто.
    Меня огорчили его слова.
    — Не так просто?
    — Их здесь нет, — объяснил он.
    — Плохо.
    — Кое-кто уже опередил вас. Он приходил пару дней назад.
    Обстоятельства складывались не в мою пользу, и мой оптимизм начал постепенно угасать, как смертельно раненный человек.
    — Кто это был?
    — Кажется, он ваш коллега. Сэр Бенджамин Броди.
    Теперь на смену разочарованию пришло другое чувство.
    — Он сказал, зачем они ему понадобились? — выпалил я.
    Мои слова немного удивили Уэйкфилда.
    — Он просто хотел их почитать. Разве он не член клуба?
    — Верно, Уэйкфилд, верно, — сказал я, пытаясь успокоиться. — Простите меня, но я видел сэра Бенджамина сегодня утром, и он мог сказать мне об этом, избавив от лишних хлопот.
    В конце концов, Уэйкфилд был прав: почему бы Броди не взять протоколы? Он имел на это такое же право, как и любой из нас. Возможно, Броди просто хотел сверить кое-какие детали для статьи, которую писал для «Ланцета», хотя за последние несколько лет он не опубликовал ни одной работы.
    Какими бы мотивами ни руководствовался Броди, я не мог исключать его из своего списка подозреваемых. По крайней мере на тот момент. Между тем я еще больше утвердился в мысли, что протоколы помогут мне найти ответы на мучившие меня вопросы. Без сомнения, мне нужны помощники, но прежде чем я смогу их найти, надо выяснить, кто мои враги.
    — А сэр Бенджамин часто заходит к мистеру Брюнелю? — спросил я, желая больше узнать об отношениях врача и пациента. — Как я понимаю, у мистера Брюнеля проблемы со здоровьем.
    — В последнее время в его самочувствии случались резкие перепады. Он часто испытывал недомогания. Сэр Бенджамин делает все, что в его силах, но Брюнель не желает отдыхать и хотя бы на время отвлечься от работы. Он не любит передавать кому-либо полномочия и хочет все держать под контролем. Сэру Бенджамину стоило немалых сил уговорить его уехать на юг — это был единственный способ оторвать его от работы. Наконец мистер Брюнель сдался и решил следовать предписаниям врача.
    — Полагаю, за время вашей совместной работы с ним вы немало повидали?
    — Да и не говорите, — согласился молодой человек, отодвинув лист с цифрами, прежде чем поставить на стол чашку. — Сэр Бенджамин рассказывал вам историю с монетой?
    — С монетой? Нет, кажется, не рассказывал.
    — Это было еще до меня… наверное, лет десять назад. Мистер Брюнель любил показывать своим детям один фокус. Он убеждал их, будто может проглотить полсоверена, а затем доставал монету из уха. Кажется, это называется ловкостью рук. Он много раз повторял этот фокус во время рождественских праздников и дней рождений, но однажды у него не получилось. Он положил монету в рот и стал говорить с гостями. Мама часто говорила мне, что нельзя разговаривать с набитым ртом, и мистеру Брюнелю тоже следовало знать об этом, потому что он проглотил монету.
    — Печально.
    — Да, именно так. Сначала он решил, что все образуется, но где-то через неделю у него начались приступы кашля. Тогда он и обратился за помощью к сэру Бенджамину, который с тех пор стал его личным врачом. Добрый доктор обследовал мистера Брюнеля и установил, что монета застряла в одной из трубок, ведущих к правому легкому. Как они называются, доктор?
    — Бронхи, — ответил я.
    — Да, верно, бронхи. Он велел мистеру Брюнелю отдыхать, пока ему будет оказываться надлежащее лечение. Мистер Брюнель выяснил, что монетка шевелится, когда он наклоняется вперед, а затем возвращается на место, когда он снова выпрямляется; ее движение вызывало кашель. Таким образом, монета двигалась подобно клапану и закрывала проход в легкое.
    Я откашлялся, представляя, какое неудобство это доставляло мистеру Брюнелю.
    — Ужасно неприятно, — продолжал Уэйкфилд, заметив мою реакцию. — Несколько дней спустя доктор прорезал отверстие в трахее и засунул туда пинцет, сконструированный его пациентом.
    — Он вытащил монету? — спросил я, потрясенный невероятной историей.
    — Нет. Вмешательство в легкое вызвало такой сильный приступ кашля, что доктор испугался и прекратил операцию из страха причинить неоправданный вред. Монета находилась в организме мистера Брюнеля больше месяца. Он не хотел ждать и вернулся к своей работе. На этот раз его мастера сконструировали вращающийся стол. Брюнеля привязали к нему так, что, когда он лежал на столе, его голова была у пола, а ноги подняты к потолку. После этого доктор похлопал его по спине.
    Я рассмеялся, представив себе эту картину.
    — Хотите сказать, его выбивали как старый ковер? Да, впечатляющее зрелище!
    — И не говорите, — засмеялся Уэйкфилд. — Но у них получилось. Удары заставили монету выкатиться через рот. Бум! И на пол упала сияющая золотая монета. Хорошая новость мгновенно разнеслась по Лондону. Мистер Брюнель сам настоял, чтобы этот случай был подробно освещен в газетах и люди, у которых возникли подобные проблемы, знали, что им делать.
    — Этот человек не раз оказывался на волосок от гибели, — заметил я, вспоминая истории из альбома Брюнеля.
    Попрощавшись с любезным мистером Уэйкфилдом, я вернулся в больницу. История о монете и давней дружбе между инженером и доктором укрепила меня во мнении, что если я доверяю Брюнелю, то могу доверять и Броди, и все-таки я не был до конца уверен в своем начальнике. У меня появилась новая проблема: нужно было посмотреть конспекты, не привлекая при этом внимания их нового хранителя.

    В конце дня я проводил очередное вскрытие для своих студентов. Но мысли мои были далеко — я думал лишь о том, как раздобыть конспекты, которые, по словам Уэйкфилда, должны были находиться в кабинете Броди. По правде говоря, это было совсем не то место, куда я часто заходил, но к тому моменту, когда студенты покинули аудиторию, у меня уже созрел план, который я более детально обдумал во время ужина в клубе. Приятно было чувствовать, что все держишь под контролем.
    Когда я вернулся домой, мой ключ поначалу отказался поворачиваться в замке, и мне пришлось немного повертеть его, прежде чем он встал на место. Повесив в прихожей пальто и шляпу, я вошел в гостиную, размышляя над тем, отправиться ли мне сразу в кровать или пропустить перед сном стаканчик для успокоения нервов.
    Я выбрал последнее, однако не успел переступить порог гостиной, как из-за двери кто-то выскочил, повалил меня и прижал к полу. Чья-то нога стояла у меня на спине, удерживая на месте, пока невидимый враг шарил у меня по карманам. Второй человек сидел в моем любимом кресле, которое, судя по его дорогим ботинкам, находилось всего в нескольких дюймах от моего носа.
    — Добрый вечер, доктор Филиппс, — сказал человек в кресле. Он говорил таким невозмутимым тоном, словно пришел на заранее назначенную встречу. — Почему бы вам не подняться и не сесть?
    С моей спины убрали ногу, кто-то схватил меня за воротник и поставил на колени. Из-за стола вытащили стул. Я заметил лежащий на ручке кресла револьвер и решил последовать совету. Встав, я занял предложенное мне место.
    Внимательно посмотрев на длинное, с окладистой бородой лицо сидевшего в кресле человека, я рискнул оглянуться и посмотрел на того, кто стоял сзади у раскрытой двери, которую он тут же предусмотрительно закрыл ногой. Незнакомец был все еще в шляпе — невоспитанный тип, подумал я, — однако эта широкополая шляпа и длинные черные волосы до плеч помогли мне опознать его. Без сомнения, меня решили навестить мои «друзья» из Бристоля. Мужчина стоял, сложив руки так, что я не мог понять, вооружен он или нет. Однако я знал, что пистолет у него был. Мой собственный пистолет остался в кармане пальто, висевшего в прихожей, и небольшим утешением служил лишь тот факт, что на этот раз, возможно, они не стали обыскивать мой дом.
    — Надеюсь, ваше путешествие из Бристоля прошло удачно? — спросил я, стараясь говорить непринужденным тоном, чтобы разрядить ситуацию.
    Человек в кресле, вероятно, главный в этой шайке, улыбнулся.
    — Наша дорога была не такой извилистой, как ваша. Мы предпочли ехать поездом — это куда удобнее, чем на корабле.
    — Что я могу сделать для вас, джентльмены? — спросил я, продолжая играть роль радушного хозяина. — Вы что-то забыли после вашего последнего визита?
    Человек в кресле удивился.
    — Последнего визита?
    Он бросил изумленный взгляд на коллегу. Затем положил руку на револьвер, словно желая напомнить, кто здесь главный, и снова обратился ко мне:
    — Где он?
    — Вы прекрасно знаете где. Вы залезли сюда и забрали сверток еще две недели назад.
    Направленный мне в грудь револьвер дал понять, что светской беседе пришел конец. Лишь тогда я вспомнил о чертеже, который спрятал в одной из книг, стоявших в книжном шкафу. Я подумал, что в чертеже могли быть указаны детали, которых не было в макете.
    — Ваша несговорчивость утомляет меня, доктор. Если вы не отдадите мне его немедленно, то, будьте уверены, я выстрелю.
    Памятуя о том, как мои гости обошлись с Уилки, я ни капельки не сомневался в правдивости его слов.
    — Хорошо, — сказал я, с мольбой поднимая вверх руки. — Надеюсь, вы не станете стрелять, если я встану, чтобы отдать вам его.
    — Где он? — с возрастающим нетерпением спросил он.
    — Позади вас, на книжной полке.
    Не сводя с меня глаз, он поднял вверх дуло револьвера, делая знак своему приятелю.
    — Иди и достань.
    Не говоря ни слова, мой страж подошел к полке и с удивлением уставился на многочисленные корешки книг. Теперь он расцепил руки, и я заметил, что пистолета у него не было. Затем он произнес всего одно слово:
    — Где?
    — Скажите ему, — последовал короткий приказ.
    — Третья полка сверху, толстая красная книга, четвертая слева.
    Мужчина протянул руку и, отсчитав указательным пальцем, положил руку на книгу, о которой я говорил. Вытащив ее с полки и мельком взглянув на нее, он передал ее через плечо коллеге и снова встал позади меня.
    Человек в кресле посмотрел на лежавшую у него на коленях книгу, которая без особых затруднений открылась в том месте, куда я спрятал чертеж. Внезапно он пришел в ярость.
    — Где он, черт побери?
    — У вас на коленях, — сказал я, думая, что говорю очевидную вещь.
    Он осторожно вытащил чертеж, словно боясь, что книга захлопнется и прищемит ему пальцы. Отложив пистолет, он развернул бумагу, даже не обратив внимания на то, что книга упала на пол. Лишь тогда он, кажется, понял, что ему дали.
    — А, — сказал он.
    Он изучал чертеж минуты две, потом посмотрел на меня. Его лицо было напряжено.
    — А где остальные чертежи? И, что еще важнее, где механизм, который вы привезли из Бристоля? — Револьвер снова оказался в его руке, а палец лег на спусковой крючок.
    — Вы прекрасно знаете, где механизм, — заметил я. Мои слова опять вызвали у человека в кресле удивление. Было очевидно, что они действовали не по собственному усмотрению, за ними стоял кто-то еще, наделенный более высоким интеллектом. Кто-то, чью личность мне пока не удалось установить. — Вы и ваш друг, — я показал через плечо на стоявшего у двери мужчину, прежде чем продолжить свою короткую речь, — ворвались в мой дом. Только не знаю, зачем вам понадобилось выбивать дверь, раз вы так легко можете взломать замок. — Теперь он выглядел совсем сбитым с толку. Я намеренно стал говорить медленнее, надеясь, что так ему будет проще меня понять: — Вы забрали механизм. А у вас на коленях лежит чертеж. Вы ведь пришли сюда ради чертежа?
    Оттянутый назад курок щелкнул. Теперь дуло револьвера было направлено мне прямо в голову.
    — Послушайте, доктор. Я понятия не имею, кто мог и кто не мог проникнуть сюда и забрать механизм, но, поверьте, это были не мы. И скажите, почему мы должны верить в вашу историю? Подумайте хорошенько, сэр, поскольку сейчас вы находитесь в буквальном смысле на волосок от гибели. Где же механизм?
    Я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица и оно побелело от страха. Теперь, когда я понял причину недоумения моего гостя, я в свою очередь попытался разъяснить ситуацию.
    — Тогда кто это был? — спросил я, но мой вопрос прозвучал лишь как жалкая мольба о пощаде. Сидевший в кресле плотнее обвил пальцем спусковой крючок. — Механизм был в коридоре, спрятан в подставке для зонтов. Я вернулся из больницы и обнаружил, что входная дверь выбита, а механизм исчез. — Заметив, что он по-прежнему не отпустил спусковой крючок, я запнулся и продолжил: — Конечно, учитывая нашу прошлую… встречу, я предположил, что это были вы. Или вы скажете, что это не вы следили за мной на улицах Лондона последние недели?
    Мужчина медленно покачал головой. Я подумал, что это конец. Но вместо того чтобы нажать на спусковой крючок, он опустил курок и встал, положив чертеж на стол передо мной. Откинув лацкан пальто, он убрал револьвер в кожаную кобуру под мышкой и приказал напарнику следить за мной. Возможно, он все-таки решил сохранить мне жизнь.
    — Опишите мне механизм, — сказал он. — И думайте хорошенько, доктор, ведь ваша жизнь все еще под угрозой.
    Обрадовавшись тому, что в свое время изучил содержимое свертка, я уверенно ответил:
    — Вы видели его на чертеже. В свертке были детали, которые отдал мне Уилки.
    — Детали?
    — Да, разрозненные детали, как и на чертеже.
    Он положил ладонь на чертеж.
    — Вы хотите сказать, что Уилки отдал вам только детали? И они не были смонтированы вместе?
    — Только то, что изображено на чертеже. Некоторые из них были выполнены из стали, другие — из меди.
    — И других чертежей не было?
    — Нет, это все. Детали были завернуты в чертеж, поэтому он так измят.
    — Проклятие! — выругался мужчина, бросая тревожный взгляд на своего телохранителя.
    Теперь мне стало ясно. Они решили, что у меня находился весь механизм. Законченное устройство. Почти не задумываясь, я предложил объяснение.
    — Уилки сказал мне, что это было довольно необычное для Брюнеля задание — сделать лишь отдельные детали. Он предоставил описание и чертеж, но никакой информации о назначении или о том, как собирать эти детали.
    — Проверь подставку для зонтов в коридоре, — сказал сидевший с нетерпением, после чего продолжил допрос: — Вы знаете, для каких целей служил механизм?
    — Я хирург, сэр, а не инженер. Помимо вас, единственный человек, который может это сказать, находится сейчас за морем. Учитывая мое теперешнее положение, я думаю, что мне гораздо лучше пребывать в неведении, чем знать слишком много.
    — Вполне разумная мысль, доктор Филиппс. По крайней мере вы сможете пережить эту ночь.
    Второй мужчина вернулся.
    — Ничего, — отчитался он.
    — Хорошо, — сказал человек в кресле, сворачивая чертеж. — Думаю, что здесь мы закончили. Вы нам очень помогли, доктор. Полагаю, мне не стоит говорить о том, что вы должны забыть о нашей встрече?
    Я кивнул, а затем покачал головой, не зная, какой ответ окажется более уместным. Положив чертеж в карман, мужчина встал и последовал за своим приятелем в прихожую.
    — Не уходите отсюда до утра, — сказал он, а затем хлопнула входная дверь.
    Лишь некоторое время спустя я нашел в себе силы подняться со стула и тут же спешно покинул квартиру.

    После встречи с убийцами Уилки мне пришлось признать неприятную истину. Во-первых, им было известно, кто я. Во-вторых, существовал еще один человек, желавший завладеть механизмом, и он преуспел в этом деле. По крайней мере ему удалось добыть несколько деталей. И, наконец, мне угрожали убийцы в то самое время, как меня самого подозревали в убийствах. Мне очень не повезло, что все эти неприятности свалились на мою голову. Впрочем, я не видел Тарлоу со времени нашей последней встречи, состоявшейся несколько недель назад, вскоре после моего возвращения из Бристоля. Я мог это объяснить лишь тем, что пока не обнаружили новых трупов. Я надеялся, что у него появились новые версии, но, учитывая мое жуткое невезение в последнее время, не особенно на это рассчитывал. Теперь наступил момент самому взяться за расследование. Я сомневался, что оно поможет очистить мое имя, но надеялся хотя бы выяснить, кем были убийцы Уилки и почему они совершили это ужасное преступление.

    — Доктор Филиппс хочет видеть вас, сэр, — сказал Мумрилл, просунув голову в кабинет сэра Бенджамина.
    — Хорошо, пусть войдет, — сердитым голосом ответил Броди.
    Он, как всегда, корпел над бумагами.
    — Чем могу помочь? — спросил он, по обыкновению не отрывая взгляд от документов на столе, которые при беглом взгляде не напоминали мои конспекты.
    Воспользовавшись моментом, я встал около стола и осмотрел всю комнату. Кожаная папка лежала на полу, около книжного шкафа, стоявшего за столом.
    — Что вы делаете? Садитесь. У меня такое ощущение, что вы сегодня немного не в себе. Что случилось?
    — Я пришел по небольшому, но очень важному делу, сэр. — Лишь в этот момент он поднял голову. — Мисс Найтингейл попросила вас написать письмо премьер-министру, чтобы он устроил специальную встречу по поводу ее предложения по реорганизации работы медсестер.
    Броди удивленно выпучил глаза.
    — Спасибо, доктор Филиппс. Я займусь этим. — Если бы мы всегда могли так легко достигать взаимопонимания. — Когда будете уходить, пришлите сюда Мумрилла. Скажите, я хочу, чтобы он составил письмо.
    Мумрилл засеменил в кабинет начальника, а я остался в его комнатке. Дверь в кабинет Броди осталась приоткрытой, я зашел за стол Мумрилла. Один из ящиков был открыт, из его замка свисала связка ключей. Зажав ключи в ладони, чтобы они не звенели, я вытащил ключ из замка и прислушался к происходящему в кабинете Броди.
    — Надеюсь, вы согласитесь, что данный проект заслуживает вашей поддержки…
    Убедившись, что Броди все еще диктует письмо, я сосредоточил свое внимание на буфете красного дерева, стоявшем за столом у стены. Посмотрев на ключи, я нашел подходящий и вставил его в замок. За дверцей тянулись ряды ключей, подвешенных на крючки. На некоторых крючках висело по два или три ключа. Прочитав ярлыки под ними, я нашел нужный. Сняв с соседнего крючка один из двух парных, я повесил его на освободившееся место, надеясь, что так Мумрилл не заметит пропажи. Закрыв дверцу, я снова прислушался.
    — С нетерпением жду вашего ответа. Ваш покорный слуга.
    Вставив ключи в замок ящика, я покинул комнату. Я успел выйти в тот момент, когда Мумрилл вернулся к себе из кабинета Броди.
    Вечером я проследил за тем, когда Броди ушел домой, и обрадовался, что он не взял папку с собой. Мумрилл, как обычно, проявил желание задержаться на работе, но через десять минут после ухода начальника его и след простыл. А еще через десять минут я проник в кабинет Броди, войдя через дверь в коридоре. Прошлый вечер научил меня, что замок не является преградой для тех, кто хочет войти без приглашения. Однако я хорошо помнил о том, как мне пришлось прибираться после работы замочного мастера, и знал, что можно вскрыть замок и без применения грубой силы. В комнате было достаточно света, чтобы я сразу понял — у стены за столом, где я видел папку в последний раз, ее не было. К счастью, вскоре я заметил ее на полке. Спрятав папку под полой сюртука, я прислушался и, убедившись, что в коридоре никого нет, вышел, запер дверь и как ни в чем не бывало вернулся в свой кабинет.
    На папке были выгравированы инициалы ИКБ, а внутри хранилась внушительная стопка бумаги. Некоторые листы были помяты, когда их кое-как засовывали в папку, другие пожелтели от времени. Я вытащил бумаги, положил на стол и стал разбирать. На каждом листе сверху стояла дата, внизу был перечень присутствующих. Далее следовал заголовок, состоявший из имени выступавшего и темы его доклада. После чего шли заметки о выступлении разного объема: от одного листа, исписанного с двух сторон, до четырех или даже пяти листов. Все зависело от того, как добросовестно велись конспекты и насколько интересной была тема. Несколько конспектов были сделаны рукой Брюнеля, другие явно писал Рассел, моих там было совсем немного. После каждого конспекта обычно следовал список вопросов, которые задавались во время дискуссии. Ряд конспектов, обычно те, что делал Брюнель, содержали наброски, иллюстрирующие некоторые технические аспекты. Возможно, их копировали с рисунков, которые демонстрировались во время выступлений.
    Здесь содержалась почти вся история клуба за пять с лишним лет его существования. Хотя Брюнель говорил мне, что они не сразу стали делать конспекты выступлений.
    Как мне сказал в свое время Витуорт, основателями клуба были Брюнель, Бэббидж и Оккам, а вскоре к ним присоединился Броди.
    Передо мной лежали доклады о выступлениях величайших представителей нашего времени. Восемнадцатого сентября 1857 года, за несколько месяцев до того, как Брюнель привел меня на первое собрание, Генри Грей читал там свою знаменитую лекцию по анатомии, подробно показывая, как работают человеческие органы. Вскоре после выступления был опубликован его шедевр «Анатомия Грея». В моем кабинете в шкафу хранился экземпляр этой книги с благодарностью за советы, которые я давал ему во время ее написания. Из конспектов я узнал, что Брюнель спрашивал его по поводу операций на сердце, и задал себе вопрос, не по этой ли причине он в итоге заинтересовался мной. Мое внимание привлек заголовок выступления знаменитого изобретателя Майкла Фарадея «История современного электричества», но поскольку оно не имело отношения к моим поискам, я пролистал его.
    Также там были доклады других людей, совершенно мне незнакомых, хотя, без сомнения, каждый из них совершал важные открытия в своей области. Согласно конспектам, Джозеф Сакстон — американский джентльмен — изобрел машину, которая могла подрезать зубцы на шестеренках, используемых при производстве часов. В своем выступлении он рассказал и о других своих изобретениях, включая новые токарные станки и другие механизмы, о назначении которых я не имел никакого представления. Мое внимание привлекло то, что на этой встрече присутствовал Уилки. Меня это совсем не удивило — ведь я видел его мастерскую в Бристоле. Но между тем я получил очередное доказательство того, что источником моих неприятностей являлся клуб.
    В конспектах содержался поистине энциклопедический спектр тем, и если когда-нибудь они будут опубликованы, то могут сделать большой вклад в развитие науки. Не удивлюсь, если именно по этой причине Броди и забрал их.
    Однако у меня не было времени размышлять над тем, какими мотивами руководствовался мой начальник. Я должен был вернуть папку в кабинет до того, как Броди придет утром в больницу. Поэтому я сосредоточился и стал листать страницы, просматривая их содержание. Наконец я нашел две встречи, которые пропустил, пока навещал своего больного отца. На первой Гёрни рассказывал об «экипажах без лошадей и об использовании паровых локомотивов на дорогах». Похоже, это не имело отношения к тому, что я искал. Однако второе выступление сразу привлекло мое внимание. Во многом благодаря тому, что доклад читал сам Брюнель, и случилось это за несколько дней до его отъезда в Египет.
    На встрече присутствовал Оккам — звездочка напротив его фамилии говорила о том, что в тот раз он делал конспекты, — а также Рассел, Кэтчпол, Витуорт, Перри, Броди, Бэббидж, Гёрни, Хоус и Стефенсон. Все в сборе, подумал я.
    Брюнель читал доклад не о своем огромном корабле, не о мостах, железных дорогах, туннелях или о каком-нибудь другом великом творении, благодаря которым он стал знаменит. Тема его выступления была обозначена как «механические способы продления деятельности органов». Смысл названия я понял, лишь когда вчитался в конспект Оккама. Во время своего выступления Брюнель внес предложение сконструировать механический орган, который будет полностью повторять деятельность органического аналога. Органом, выбранным для этого революционного изобретения, было сердце. Дальше на нескольких страницах подробно излагалось, как можно сконструировать искусственный аналог из металла и других материалов.
    На основе информации, предоставленной нашими коллегами медиками, включая сэра Бенджамина и мистера Генри Грея, и в особенности доктора Филиппса, стало очевидно, что посредством механики мы можем воспроизвести строение сердца с двумя его клапанами. Орган представляет собой насос — механизм, действие которого легко поймет любой инженер. Я предлагаю использовать систему, состоящую из четырех частей, выполняющих функцию отделов сердца, связанных между собой поршнями. Они будут перекачивать венозную кровь, полученную от тела, в легкие, а затем, когда в легких кровь превратится в артериальную, доставлять живительную влагу в тело через легочные артерии. Управление макетом будет осуществляться с помощью часового механизма. Регулярно заводя его, мы сможем обеспечить непрерывную работу устройства.
    Безумие, подумал я. Все это казалось мне абсолютным безумием. Как он собирался соединить металлические детали с человеческим телом? Учитывая наши познания в биологии, эта задача казалась совершенно невыполнимой. Как я жалел, что Брюнеля не было рядом и я не мог ему все объяснить. Но, возможно, поэтому он и решил представить свое изобретение или хотя бы его проект в мое отсутствие.
    Читая дальше, я узнал, что сэр Бенджамин отказался принимать участие в этом ненормальном проекте, который, очевидно, был обречен на неудачу. Впоследствии Брюнель сам признал, что при современном развитии технологий его проект невозможно было реализовать. Однако недостаток знаний заключался в области медицины, а не инженерии. Впрочем, это не остановило его жажду реализовать свою идею. Несмотря на то что два прилагавшихся к конспекту наброска давали весьма поверхностное представление об изобретении, я больше не сомневался в назначении деталей, которые были в украденном свертке.
    На обратной стороне последнего листка имелось несколько заметок. В них описывались трудности, связанные с реализацией плана. Я снова узнал руку Оккама, но предположил, что сам Брюнель говорил об этом в своем докладе:
    Материалы, которыми я располагаю, едва ли позволят мне выполнить столь тяжелую задачу. И все же не сомневаюсь, что смогу с ней справиться. Я подготовился к многочисленным трудностям. Возможно, в процессе работы меня постигнут неудачи и мой проект так и не будет доведен до конца. И все же я уверен, что благодаря открытиям в области механики и науки, которые совершаются каждый день, в будущем мои идеи могут быть воплощены в полной мере.
    Затем я увидел пометку. Ее сделал человек, разделявший мое мнение по поводу идей Брюнеля: «И это говорит не безумец».

    К одиннадцати часам я переписал в свой блокнот почти весь конспект выступления Брюнеля. Проверив, не упустил ли что-нибудь интересное, я отнес папку в кабинет Броди. Я не видел смысла снова придумывать какой-нибудь хитроумный план и рисковать ради того, чтобы вернуть ключ в шкаф. Это был лишь запасной ключ, поэтому вряд ли его пропажу обнаружат в ближайшее время, и в любом случае я вне подозрений.
    Поздно вечером я плотно поужинал в своем клубе и за стаканчиком бренди продолжил размышлять о результатах проделанной работы. Я не только познакомился с историей Клуба Лазаря, но знал о содержимом свертка Уилки, из-за которого он был убит. Там хранились детали механического сердца. Я понял, что Брюнель давно вынашивал эту идею, и работа над созданием сердца началась задолго до его презентации в Клубе Лазаря. Кусочки головоломки стали складываться у меня в голове, однако я должен был выяснить все подробности, не ограничиваясь конспектом выступления Брюнеля, и понять, что за всем этим стояло. Я заказал себе еще бренди. Теперь на повестке дня был небольшой урок истории.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

    Брюнель отсутствовал уже пятый месяц, и о его возвращении пока не было и речи. Удалившись от лондонской суеты, он унес с собой не только маленький чемоданчик с сигарами, но и свою способность пролить свет на мои недавние злоключения.
    Я хотел было обратиться к нему, но тут же отказался от этой мысли. В то время еще невозможно было отправлять телеграммы в Египет, поэтому я не мог быстро связаться с ним, даже если бы точно знал, где он находится. Складывалось впечатление, что он специально отправился в Египет, чтобы никто из коллег не докучал ему и отпала необходимость постоянно с ними общаться.
    В свете последних событий я понял, что как минимум две стороны хотели завладеть новым изобретением Брюнеля. Наиболее целеустремленными оказались мои «друзья» из Бристоля. Чтобы завладеть призом, они были готовы на убийство, в то время как их конкуренты решились пока лишь на обычную кражу со взломом. Забавно, но именно их действия увенчались успехом, хотя я по-прежнему не мог понять, зачем кому-то понадобилось идти на подобные меры, чтобы получить это устройство. Прочитав конспекты, я убедился, что, каковы бы ни были их мотивы, в обеих группах присутствовал как минимум один из членов клуба, иначе они просто не узнали бы о Брюнеле. Я проигнорировал предупреждение моего визитера держаться подальше от этого дела и решил выяснить, кто именно стоял за этими преступлениями, отомстить за жестокое убийство Уилки и найти изобретение Брюнеля.
    Я не питал никаких надежд на возможность пообщаться с инженером, и потому письмо от него для меня стало настоящим сюрпризом. Оно упало на коврик в моей прихожей вскоре после того, как я ознакомился с содержанием конспектов. Письмо было написано на бланке отеля «Ройял Александрия» в Каире. На месте даты стояло 15 апреля 1859 года, то есть оно шло три недели.
    Дорогой Филиппс!
    Надеюсь, у вас все хорошо. Несмотря на мои сомнения относительно этого путешествия, оно оказалось весьма интересным, и я почти благодарен людям, которые уговорили меня отправиться в него. С юга Франции мы отплыли в Александрию — древний город, основанный человеком, который к тридцати двум годам совершил такие завоевания, о которых не мог мечтать даже Наполеон. Я надолго запомню плавание по Средиземному морю — наше судно попало в сильнейший шторм, который французы называют «мистраль». Но, как говорится, все бывает неспроста. Мне представилась идеальная возможность своими глазами увидеть, как ведет себя корабль во время бури. Я стоял у штурвала, привязанный, чтобы меня не смыло за борт. Оттуда я мог наблюдать за движением судна, а также определять силу ветра и высоту волн. Просто уморительный поступок для человека, которому доктор прописал постельный режим из-за жестоких приступов морской болезни.
    Из Александрии мы отправились в Каир, где я и написал это письмо. Мы только что вернулись из экспедиции по Нилу. Я специально нанял судно под названием «Дахаби», которое обеспечило бы нам некое подобие комфорта. К сожалению, корабль не доставил нас до пункта назначения — ему не удалось преодолеть пороги в верхней части великой реки. Однако я не сдался. Купив более маневренное судно, я велел сделать на нем каюты (если бы работу над нашим кораблем можно было закончить так же быстро). Теперь мы свободно плыли по течению и, наконец, добрались до Луксора, где провели несколько дней, осматривая достопримечательности. Мы были потрясены видом величественного храма, построенного из сотен огромных каменных колонн, каждая из которых имела причудливую форму и была исписана древними письменами, которые называются иероглифами. На другой стороне реки лежали Фивы. Говорят, что в горных долинах за ними хоронили царей Древнего Египта.
    Но больше всего чудес ожидало нас в Гизе, расположенной неподалеку от шумного Каира. Пирамиды — это настоящее чудо, они сделаны из огромных каменных глыб, каждая из которых была вырублена самыми примитивными инструментами. Каким же ничтожеством чувствует себя современный инженер, глядя на эти великие творения, созданные людьми много столетий назад! Сколько труда потребовалось, чтобы сдвинуть камни весом в тысячи тонн и построить из них искусственные горы? Я решил, что подробнее займусь изучением этого древнего народа, как только вернусь.
    Между прочим, если Вы изголодались по серьезным разговорам (я шучу!), Вам стоит отыскать мистера Оккама. Он ведет себя очень замкнуто на наших встречах, но на самом деле это удивительный человек, и я сожалею, что не смог толком представить Вас друг другу. Вы можете отдать ему посылку, которую получили в Бристоле, за что я Вам еще раз приношу свою благодарность. Он знает, что делать, и будет рад получить ее от Вас.
    Ваш друг
Изамбард Кингдом Брюнель.
    Наконец-то я получил ценные сведения! Интересовавшая меня информация содержалась в заключительном параграфе, который, очевидно, был добавлен в последний момент, но именно он послужил для меня дальнейшим руководством к действию и помог определить курс, над которым я размышлял в последнее время. Я хотел встретиться с мистером, или, лучше сказать, лордом Оккамом, но не для пустых разговоров и не для того, чтобы передать посылку, которой у меня не было, а для того, чтобы получить у него ответы на некоторые вопросы. После прочтения конспектов и его заметок на полях все мысли о новом изобретении были неразрывно связаны с этой загадочной личностью, и просьба Брюнеля отдать сверток ему лишь укрепила взаимосвязь между этим человеком и изобретением.
    Несмотря на хвалебные рекомендации Брюнеля, я не мог пока исключить Оккама из списка подозреваемых. Брюнель писал, что на свете все случается неспроста, — так оно и было. Несколько месяцев назад я исключительно из любопытства следил за Оккамом на верфи, и теперь, когда он на самом деле был мне нужен, знал, где его найти.

    Спуск корабля был подобен театральной трагедии. Но теперь корабль, когда-то игравший роль живописных декораций, давно уже стоял на воде, и моему взору открывались река и очертания южного берега. Платформа все еще не была убрана — сотни деревянных досок, поперек них лежали рельсы, по которым корабль совершил свой долгий и печальный путь к воде. Понадобилось девяносто дней и почти все гидравлические лебедки Англии, чтобы спустить его в реку, и все равно он двигался с неохотой, подобно ленивой женщине, с трудом поднимающейся с кровати, пока наконец не достиг воды.
    С начала спуска прошло уже больше года, но повсюду виднелись следы этого отчаянного предприятия. Вдоль берега были разбросаны обрывки канатов и цепей, разбитые бочки и деревянные доски, из которых когда-то был сделан помост, помогавший подняться на борт корабля. Каркасы сломанных домкратов все еще оставались на местах, их легкие взорвались, не выдержав веса корабля. Прежде здесь повсюду суетились люди; сегодня верфь и река выглядели совершенно пустынными.
    Помимо открытых ворот единственным ориентиром для меня теперь служили ангары по обе стороны верфи. Я надеялся, что снова найду Оккама в одном из них и он будет обрабатывать железные детали, полировать сталь или чем он там занимается, когда играет роль рабочего, но в ангарах, как и на верфи, почти никого не было.
    Внутри несколько человек заколачивали деревянный ящик, и один из них с удовольствием ответил на мои вопросы касательно Оккама. Оказалось, что он вместе с остальными рабочими перебрался на корабль, где они налаживали двигатели и проводили другие работы, готовя корабль к плаванию.
    — Поищите его там, — посоветовал он, указывая в дальнюю сторону ангара, где у дверей виднелись силуэты людей. Они толкали тележку, нагруженную ящиками.
    К тому времени, когда я подошел к двери, они уже спустились по дощатому помосту к деревянной пристани. Около нее была пришвартована паровая баржа, на палубе которой тоже лежали ящики. Капитан согласился отвезти меня на корабль, и я разместился среди груза.
    «Великий Восток» стоял на якоре в сотне ярдов вниз по течению. Треть его корпуса находилась под водой, и можно было предположить, что в реке он уже не будет выглядеть таким исполином, но здесь, вдали от берега, эффект создавался прямо противоположный. На земле корабль сливался с городским пейзажем, его окружали люди, дома и другие приметы человеческого бытия, а в реке он находился в своей стихии и совершенно не поддавался измерению, если только рядом не проплывали другие суда. Пять труб поднимались из его недр как огромные смотровые башни неприступной крепости. Ряд труб тянулся от носа до кормы, между ними были расположены мачты. На полных парусах они могли нести корабль, в случае если из строя выйдут двигатели, а при хорошем ветре и течении увеличивали бы скорость корабля. Мачт было шесть, и каждая называлась в честь дня недели: с понедельника по субботу. Я спросил у одного из матросов, что случилось с воскресеньем, и он ответил, что в море воскресений не бывает.
    Когда баржа подплыла поближе, я заметил подъемные краны и лебедки, свисавшие с мачт и снастей. Внизу на воде, как пробки, покачивались баржи, с них поднимали груз на палубу корабля-гиганта. Большое зубчатое колесо, вроде того, над которым в свое время работал Оккам, висело у борта корабля, и два толстых каната медленно поднимали его вверх. Подобный способ подъема грузов заставил меня вспомнить о строителях пирамид, описанных в письме Брюнеля. Сомнений не было: корабль доказывал, что у древних народов, построивших чудесные монументальные сооружения, были достойные последователи.
    Баржа остановилась у платформы, с которой на палубу поднималось несколько деревянных лестниц. Я спустился с баржи и стал взбираться вверх на палубу. Поднимаясь по лестнице, я смог лучше рассмотреть огромные лопасти гребного колеса, не совершившего пока ни единого поворота.
    Когда я очутился наверху, то снова изумился размерам корабля: два экипажа могли без всяких помех разъехаться на палубе. Трубы поднимались из низких кабин, располагавшихся в центре корабля. Вскоре я узнал, что они служили отнюдь не для размещения пассажиров — там находились рулевая рубка, капитанский мостик, помещения для животных и вестибюли с большими лестницами, ведущими в недра корабля.
    На палубе бурлила жизнь. Люди работали у кранов, по меньшей мере два из которых были паровыми. Одни рабочие загружали ящики на палубу, другие стояли у открытых люков и спускали в трюм детали, которые, по всей видимости, предназначались для двигателей. Несколько рабочих красили трубы и мачты. Они были привязаны веревками или держались за снасти. Я решил, что найду Оккама в машинном отделении, и стал спускаться вниз. Но не успел я покинуть палубу, как кто-то окликнул меня по имени. Я тут же узнал шотландский акцент Рассела.
    — Доктор Филиппс, не ожидал увидеть вас здесь.
    Я натянуто улыбнулся и повернулся, чтобы ответить на его приветствие.
    — Мистер Рассел, я так и знал, что вы на борту. У вас отличный корабль.
    Рассела сопровождали два ассистента. Вид у обоих был утомленный, один из них что-то записывал в блокнот, другой держал свернутые в рулоны чертежи.
    — Что привело вас сюда, доктор? — поинтересовался Рассел.
    Я не придумал заранее объяснения, но Рассел сам предложил мне прекрасный предлог.
    — Не могли дождаться, пока Брюнель покажет вам корабль?
    — Вроде того, — признался я, стараясь говорить непринужденным тоном. — На самом деле он сказал, что в его отсутствие я могу обращаться за помощью к Оккаму. Вы не знаете, где мне его искать?
    — В другое время я бы с радостью проводил вас к нему, но, боюсь, теперь это невозможно. — Он улыбнулся, заметив удивление на моем лице, и добавил: — Но я могу вам показать, где он. Пойдемте. — Рассел направился к перилам. Встав у самого края, я посмотрел вниз на воду и заметил необычного вида баржу, но что-то подсказало мне, что там Оккама нет.
    — Там, — сказал Рассел, указывая на воду, волновавшуюся под стрелой крана, закрепленного на носу баржи. Железный кран держал тяжелый канат, который, подобно рыболовной снасти, исчезал под водой. Еще один канат свисал с крана, стоявшего на палубе большого корабля, недалеко от того места, где находились мы с Расселом.
    — Вы хотите сказать, что он в воде?
    — Да, на другом конце каната, ведущего с баржи. — Глянув на кран на нашем корабле, Рассел начал объяснять: — Веревка лопнула, и ящик, который на ней поднимали, оказался в воде. Мы пытались поймать его крюком, но не смогли, поэтому отважный мистер Оккам спустился вниз в водолазном колоколе, чтобы найти ящик и прикрепить к нему новую веревку.
    — Я слышал об этом устройстве, — сказал я, вспомнив заметки Брюнеля. — Расскажите, как оно работает.
    — Оно напоминает большой церковный колокол. Когда его опускают на воду, разница в давлении внутри и снаружи колокола не позволяет воде проникнуть внутрь, поэтому находящийся в колоколе человек может работать на дне около получаса, пока не закончится воздух. Это устройство идеально подходит для восстановительных работ. Но меня туда не затащишь.
    — Скажите, а как долго он находится на дне?
    — Думаю, уже около получаса.
    Я не мог оторвать взгляда от маленького участка воды, с замиранием сердца ожидая, что на поверхность вот-вот всплывет бездыханное тело Оккама. Затем двигатель парового крана заработал и начал наматывать веревку.
    — Вот и он, — заявил Рассел, когда поверхность воды забурлила. Кран вытащил из воды ржавый колокол и поднял над баржей; вода стекала с него, как из отжатой губки. Находившийся в лодке человек подал сигнал рабочему у крана, чтобы он привел колокол в неподвижное состояние, после чего лодочник постучал молотком по колоколу. Когда вся вода вытекла, Оккам выскочил из колокола, как новорожденный из металлической матки, и очутился на палубе баржи, где один из матросов тут же протянул ему одеяло. Еще один сигнал, и колокол опустили на деревянную платформу. После извлечения колокола кран позади нас заработал, выбрасывая в воздух облако дыма, а веревка на нем натянулась как тетива лука. Вода снова заволновалась, и на конце веревки показался мокрый деревянный ящик. Через несколько минут он был уже на палубе корабля, образовав вокруг себя большую лужу.
    — Чтобы заменить детали, которые находятся в этом ящике, нам понадобилось бы несколько недель, — сказал Рассел с довольной улыбкой. — Какой замечательный молодой человек! А теперь извините, но мне пора. Сегодня у меня трудный день.
    — Спасибо, мистер Рассел. Я подожду его возвращения. — Не успел я закончить фразу, как Рассел уже пошел прочь, покрикивая на своих ассистентов, с трудом поспевавших за начальником. Когда он скрылся из виду, я с облегчением вздохнул. Рассел по-прежнему находился в моем списке подозреваемых, который стал короче с тех пор, как я недавно исключил из него Оккама.
    Маленькая лодка подплыла к платформе, Оккам выбрался из нее и стал взбираться по лестнице; одеяло все еще свисало с его плеч.
    — Поздравляю с успешными испытаниями водолазного колокола, мистер Оккам. Потрясающее устройство.
    Оккам был одет в молескиновые брюки и толстый матросский свитер, перепачканный маслом и протертый на рукавах, — совсем неподходящая для аристократа одежда. Когда он заговорил, тон его голоса был отнюдь не радостным.
    — Я все думал, когда вы сюда придете.
    — Мне казалось, вы могли бы поделиться со мной кое-какой информацией.
    Он обошел меня и накинул одеяло себе на голову как капюшон.
    — Извините, но я очень занят, — сказал он, сходя на палубу и направляясь к ближайшей двери.
    — Меня послал мистер Брюнель! — крикнул я ему вслед.
    Он мгновенно остановился.
    — Но ведь он уехал несколько месяцев назад.
    Я вытащил письмо и помахал им, словно это был паспорт, а Оккам — строгий таможенник.
    — Он в Египте, и, судя по всему, его путешествие проходит весьма удачно. Брюнель сказал, что мне нужно увидеться с вами и… что я должен отдать вам посылку из Бристоля.
    Услышав это, он снял с плеч одеяло, перекинул его через руку и подошел ко мне.
    — Посылку?
    — Да, посылку, которую я по поручению мистера Брюнеля привез из Бристоля.
    — И вы должны отдать ее мне?
    — Так сказано в письме, но есть одна проблема…
    Прежде чем я успел продолжить, Оккам схватил меня за плечо и яростно прошептал на ухо:
    — Что вы знаете о судьбе Уилки? Скажите, что вам известно?
    Смахнув его руку, я отошел на шаг назад и сердитым голосом проговорил:
    — Уилки был убит до того, как посылка оказалась у меня…
    Оккам прижал к губам указательный палец и прошипел:
    — Тише. Вы хотите, чтобы все узнали о вашей причастности?
    — Я ни к чему не причастен, — возмутился я. — Просто я взял посылку для Брюнеля. Убийцы Уилки преследовали меня, когда я пытался покинуть Бристоль, и с тех пор следят за мной. Я надеялся, что вы сможете ответить на некоторые вопросы.
    — Значит, вы не имеете никакого отношения к смерти Уилки? — спросил Оккам, и глаза у него покраснели. — Вы не убивали его?
    Это обвинение еще больше разозлило меня.
    — Господи, да с чего вы взяли? Его сын помог мне убежать.
    Оккам пристально посмотрел на меня, вероятно, не вполне убедившись в правдивости моих слов, а затем сказал:
    — Тогда вам лучше пойти со мной. Оставаться здесь небезопасно.
    Я прошел за ним через дверь и оказался на лестничной площадке, солнечные лучи проникали сюда через световые люки наверху. Мы спустились вниз на три пролета лестницы и оказались в коридоре, по обе стороны которого тянулись двери. Мы остановились у двери с номером 312.
    — Это каюта третьего класса, — объяснил Оккам и вытащил из кармана брюк ключ. — Мне разрешили использовать ее, пока я работаю на корабле. Не самое удобное место, но лучше того пыльного угла, что был у меня на верфи.
    Я сразу же обратил внимание на тяжелый сладковатый запах, который проник в мои ноздри как патока. Мне были хорошо известны обезболивающие свойства наркотиков, и я тут же распознал липкий запах курительного опиума.
    Теперь я знал об Оккаме больше, чем минуту назад. Я оглядел каюту, надеясь обнаружить еще какую-нибудь информацию об этом загадочном человеке. У одной стены была узкая койка, она крепилась на петлях, чтобы днем ее можно было поднимать, однако Оккам, похоже, предпочитал использовать ее в качестве кушетки. Напротив стоял маленький столик, который тоже при необходимости мог складываться, в углу находился умывальник с металлическим тазом и кувшином. Над столом висел одинокий газовый фонарь, но в данный момент единственным источником света служил маленький застекленный иллюминатор в металлической откидной раме. Я нигде не заметил курительной трубки, с помощью которой Оккам совсем недавно пытался поднять себе настроение.
    На полу повсюду валялись груды книг. Еще несколько книг лежало на висевшей над кроватью полке, сколоченной из обломков досок и, похоже, сделанной самим жильцом, поскольку она сильно отличалась от остальной мебели каюты. На стенах висели какие-то листки. Там было все: от вырванных из блокнотов страниц до старых технических планов. Оккам устроил в своей каюте настоящую маленькую галерею схем и заметок.
    Обнаружив мой интерес, Оккам тут же снял со стены несколько листов и спрятал их под подушкой. В первую очередь он убрал портрет молодой женщины. Я решил, что это его возлюбленная, но женщина на картине показалась мне смутно знакомой. Ее руки в перчатках сжимали веер, бледное лицо было обращено к зрителям, алые губы соблазнительно поджаты, а белокурые завитки волос обрамляли прекрасно очерченные скулы. И хотя я лишь мельком взглянул на портрет, этого было достаточно, чтобы вызвать ревность у хозяина каюты.
    После того как на стене образовалось пустое пространство, он сказал:
    — Садитесь. — С этими словами вытащил из-под стола единственный стул, а сам встал, прислонившись к иллюминатору. — Покажите мне письмо.
    Я вытащил из кармана бумагу и протянул ему. Он развернул письмо и с неохотой стал изучать его содержание, то и дело поглядывая на меня, словно боялся выпустить из поля зрения.
    — А посылка? — спросил он, возвращая мне письмо.
    — Ее украли из моей квартиры несколько недель назад. Кто-то взломал дверь и обыскал жилище.
    — Я знаю, — уверенно сказал Оккам.
    — Может, тогда вы скажете мне, кто ее забрал? Я знаю, что это были не убийцы Уилки.
    Оккам шагнул вперед и, взглянув под койку, вытащил оттуда две книги и несколько стопок бумаги, а затем достал мешок. Убрав со стола книги, он засунул в мешок руку и вытащил искусственное сердце Брюнеля.
    — Это были вы! — крикнул я и вскочил, намереваясь вытащить из кармана пистолет. — Вы залезли ко мне в дом!
    Оккам молниеносно выхватил что-то из-под стола. Я увидел блеснувшую сталь и со страхом почувствовал, как острое лезвие прижалось к моей шее.
    — Вы слышали о бритве Оккама?[2] — угрожающе спросил он. Я потерял дар речи и лишь кивнул, стараясь не двигать шеей. — Так это она и есть. И если вы не сядете на место, я перережу вам глотку.
    Вытащив руку из кармана, я снова сел. Оккам велел мне положить руки на стол, после чего наклонился и вытащил у меня из кармана пистолет. Лишь после этого он убрал лезвие от моей шеи.
    — Я забрал сверток лишь потому, что считал вас убийцей Уилки. Брюнель сказал мне, что попросил вас забрать его, но ваше прибытие в Бристоль совпало с убийством. Какой еще вывод я должен был сделать? Я ошибся и приношу свои извинения. Возможно, нам стоит вместе поискать того, кто это сотворил?
    Я потер шею, посмотрел на пальцы и облегченно вздохнул, не обнаружив на них крови.
    — Как вы узнали о смерти Уилки? И как, скажите на милость, вам стало известно о том, что я был в Бристоле?
    — На верфь приехал наш поставщик из Бристоля. Он знал Уилки. Новости быстро распространяются, а Уилки был довольно известным человеком. Еще мне рассказали о незнакомце, оказавшемся рядом с тем местом, где было тело. Я выяснил, что это был доктор. А много ли у нас знакомых докторов?
    — Понятно. Брюнель покинул страну еще до смерти Уилки, и, судя по письму, ему ничего не известно. Вы пытались связаться с ним?
    — Я не знаю, куда именно посылать письма, — пожал плечами Оккам. — Брюнель лишь сказал, что собирается в Египет. По крайней мере теперь у нас есть адрес, но кто знает, как долго он там задержится?
    Оккама неожиданно смутил пистолет, который он держал в руке. Взяв его за дуло, он протянул мне оружие. Я убрал его в карман, словно это была слуховая трубка.
    — Не знаю, зачем я вообще купил его. Уже второй раз он оказывается совершенно бесполезным.
    — Второй раз?
    — Меня посетили те двое, что убили Уилки. Я видел их в Бристоле, и им удалось выследить меня в Лондоне. Одному Богу известно, как это случилось, но, как вы уже сказали, они тоже могли искать доктора. Они держали меня на мушке, пока я отвечал на их вопросы о местонахождении посылки.
    — И?..
    — Скажем так, они сильно разочаровались, узнав, что их кто-то опередил. По крайней мере теперь вам не нужно следить за мной. Так мне и надо… хотя в какой-то момент…
    — О чем вы вообще говорите? — спросил Оккам, прерывая мои признания. — Следить за вами? Я ничего подобного не делал.
    Я понял, что он говорит правду, и решил больше не распространяться на эту тему. Оккаму тоже было не до этого. Размышляя над тем, что он только что услышал, Оккам сел на край койки. Я дал ему возможность немного подумать и стал рассматривать предмет на столе, надеясь, что это отвлечет меня от неприятных мыслей по поводу следившего за мной незнакомца. Теперь это были уже не разрозненные детали, а собранный механизм.
    — Оно красивое, но еще не законченное, — сказал Оккам, посмотрев на меня с опаской, как заботливый отец, подозрительно относящийся к незнакомцу, который рассматривает его ребенка.
    Механизм действительно выглядел красиво и напоминал скорее работу ювелира, а не инженера. Глядя на его блестящую, сияющую поверхность, невозможно было понять практическое назначение этого устройства.
    — Я читал конспекты и знаю, что вы собираетесь сделать.
    — Мы и не собирались скрывать свои намерения. Но затем произошло убийство Уилки, а вам, как вы говорите, угрожали оружием. Очевидно, кому-то очень хочется заполучить эту штуку. И вот она перед вами — самое маленькое изобретение Брюнеля внутри его самого большого творения.
    — Не думаю, что место под вашей койкой более безопасно, чем моя подставка для зонтов.
    — Нужно будет спрятать его получше. Но мне удобно здесь работать. Я даже могу изготавливать недостающие детали в мастерской. Все подумают, что я делаю что-то для корабля.
    — Вы сказали, что оно еще не закончено. А сколько времени понадобится?
    — Совсем немного. Один клапан нуждается в доработке, и я жду, когда доставят детали, которые я не могу изготовить сам.
    — Вроде тех, что делал Уилки?
    — Да, примерно такие же. Специалист находится в Шеффилде.
    Я рассказал, что мои визитеры ожидали, что у меня, как в свое время и в мастерской Уилки, должно было находиться готовое изобретение, а не детали. Их сведения оказались неверны, и это стало причиной бессмысленного убийства Уилки. Но я сомневался, что нечто подобное повторится. Пока наши конкуренты считают, что сердце не закончено, существовал шанс, что они оставят нас в покое до того момента, когда поймут, что могут заполучить механизм целиком.
    Мы сошлись во мнении, что источником этих сведений, а также организатором всей операции был один из членов клуба. Теперь мы могли использовать эту информацию в наших интересах.
    — Скажите мне, Оккам, — сказал я, рассматривая со всех сторон незаконченное изобретение Брюнеля и поражаясь его изумительной красоте. — Что привело виконта в это… в это место?
    — Вижу, вам уже рассказали о моем происхождении, — сказал он, забирая у меня сердце и снова садясь на кровать.
    — Сэр Бенджамин сказал, что вы внук лорда Байрона.
    Он засмеялся.
    — Меня даже назвали в его честь — Байрон Кинг-Ноэл, второй виконт Оккам.
    — Трудно выговорить все это с первого раза.
    — Согласен, — признался Оккам с легкой горечью в голосе, — к тому же, помимо титула, я получил еще и хорошее состояние. Однако все равно предпочитаю быть добрым старым мистером.
    — Вы так и не ответили на мой вопрос.
    Оккам посмотрел на свои книги.
    — Все это связано с моим дедушкой. Вы никогда не слышали о Мэри Шелли?
    — Писательнице?
    — Она была близкой подругой моего деда. Сорок лет назад они жили в Швейцарии, на Женевском озере, вместе с ее мужем Перси Шелли. Там еще был врач по имени Полидори. Как-то холодным днем, чтобы немного развлечься, дедушка предложил каждому из них написать историю, но не совсем обычную. Они должны были придумать рассказ о привидениях. — Оккам снова посмотрел на меня с подозрением и спросил: — Вы никогда раньше не слышали об этом? Мне кажется, это довольно известный факт.
    Я покачал головой, давая понять, что для меня это было в новинку. Удовлетворившись моим ответом, он продолжил:
    — Сюжет своей истории Мэри увидела во сне — точнее, в ночном кошмаре. Ее рассказ произвел на всех остальных такое сильное впечатление, что позже она написала на его основе роман.
    — «Франкенштейн»! — с триумфом воскликнул я, вспомнив, откуда мне известно ее имя, и мысленно поблагодарив отца за то, что он с детства привил мне любовь к чтению.
    Оккам кивнул.
    — Вы читали его? — Я снова покачал головой. — Вам стоит почитать, особенно как специалисту по анатомии. — Он снова посмотрел на разбросанные по полу книги. — Вот, возьмите. Думаю, вам будет интересно. Моя мать читала мне эту книгу в детстве, и она до сих пор пугает меня. Там рассказывается история доктора вроде вас, который создает человека из останков мертвецов и оживляет его.
    — Поэтому вы и заинтересовались механическим сердцем?
    — Только представьте, — сказал Оккам, заметно оживляясь, — каково это — положить начало новой жизни или продлить чье-то существование с помощью механических изобретений! Сердце — это лишь начало. Наступит момент, когда мы сможем заменить все органы механическими аналогами.
    — Простите мой пессимизм, но это устройство не сможет работать, по крайней мере при нынешних достижениях науки. Да и кому захочется ходить с пушечным ядром в груди?
    — Верно, но разве из-за этого стоит отказываться от возможности добиться успеха в будущем? И почему бы нам не развить наши познания в механике и медицине? — Он говорил с пылом фанатика и жестикулировал, как священник во время проповеди.
    — Для этого и был создан Клуб Лазаря? Чтобы собирать инженеров и ученых, которые могли бы обмениваться идеями?
    Оккам кивнул.
    — Да, именно этого и хотел Брюнель, пока старый, отставший от жизни Броди не заметил, что мы рискуем получить отлучение от Церкви, даже не поднимая столь провокационных тем. Конечно, он был прав, и реакция была бы весьма неоднозначной, если бы кто-нибудь, скажем так, менее просвещенный, узнал, что мы собираемся вмешиваться в Божий промысел или даже брать на себя роль Бога.
    — Вы действительно собираетесь играть роль Бога?
    — А где еще Брюнель мог найти применение своему гению, после того как одержал триумф во всех сферах инженерии? Но с тех пор мы значительно продвинулись в нашем деле. В конце концов, Броди всегда интересовала только традиционная наука. Кстати, он считает меня сумасшедшим.
    «И не без основания», — подумал я.
    — В любом случае, — продолжил Оккам, — к работе были подключены новые люди, как члены клуба, так и докладчики. Со временем в клубе стали обсуждаться самые разные идеи. Это было очень интересно, но несколько уводило в сторону от наших первоначальных замыслов.
    Я не знал, восхищаться ли мне прогрессивными взглядами Оккама или жалеть его как безумца, но подозревал, что дело не ограничивалось страшными историями, которые читала ему в детстве мама.
    Каковы бы ни были его мотивы, я решил, что нашел союзника, и был рад этому. Его откровенность помогла мне почувствовать уверенность в себе. Впервые за прошедшие недели я избавился от ощущения, будто брожу в одиночку в кромешной темноте.
    Мы снова вернулись к интересовавшей нас теме и обсудили наши дальнейшие, теперь уже совместные, действия по поиску убийц Уилки. Мы понимали, что теперь нам придется вести двойную игру. Если мы хотим выжить, то сначала нужно сбить с толку тех, кто искал сердце. После того как мы определились с дальнейшими планами, Оккам проводил меня на палубу.
    Прежде чем спуститься в поджидавшую меня баржу, я решил сказать ему кое-что еще.
    — Самое простое объяснение — оно же самое верное.
    — Извините? — удивился Оккам.
    — Таков принцип бритвы Оккама.
    — Да, так и есть, — ответил он с улыбкой. — Будем надеяться, что это можно применить и к нашей ситуации.
    Я хотел верить, что он окажется прав, но сомнения не покидали меня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

    Последняя экскурсия Клуба Лазаря закончилась тем, что мы обнаружили мертвое тело. После этого у меня состоялась малоприятная встреча с инспектором Тарлоу. Вспоминая об этом, я сомневался, что в ближайшее время может состояться новое выездное заседание клуба. Но все-таки это случилось, и вот мы стояли на холме в Кенте. Цель поездки находилась прямо перед нами — нос летательного аппарата был опущен к земле, а хвост поднят к небу. Стрингфеллоу наконец-то решился выйти за пределы своей фабрики и провести испытания большой модели летательного устройства на открытом пространстве. Более того, аппаратом должен был управлять человек, или пилот, — именно так нам представили худощавого юношу, который добровольно вызвался исполнять эту роль. Но одно дело слушать рассказы Стрингфеллоу о его планах относительно летательного аппарата — в любом случае никто не пострадает, разглядывая изображение машины, летящей над Индией, — и совсем другое — своими глазами увидеть этот аппарат в деле.
    — А я смотрю, сам Стрингфеллоу не спешит лезть в эту штуковину, — весело заметил Хоус, глядя, как изобретатель инструктирует тощего юношу. — Но она действительно сможет работать и скоро завоюет весь мир. — Хоус повернулся к лорду Кэтчполу, стоявшему позади него. — Только подумайте, с нее можно будет бросать бомбы. Это полностью изменит способ ведения боевых действий.
    — Вы правы, в этом что-то есть, мистер Хоус. Вас послало военное министерство, чтобы вы наблюдали за испытаниями?
    Хоус лишь фыркнул.
    — Разумеется, нет. Я не питаю ни малейшей надежды, что этот аппарат сможет подняться хотя бы на десять футов и при этом не убьет сидящего внутри пилота.
    — Скоро мы это проверим, — ответил невозмутимый Кэтчпол, пока пилот забирался в машину. Стрингфеллоу придерживал обтянутый тканью каркас, а молодой человек забрался внутрь, просунул голову и плечи в отверстие и привязал себя к аппарату.
    — Боже, он просто надел на себя эту штуку, — сказал Хоус.
    Теперь, когда пилот стал частью машины, ему пришлось бороться с ветром, стараясь удержать крылья на одном уровне. Стрингфеллоу и его ассистент пытались установить раскачивающийся аппарат и его пассажира в правильном положении неподалеку от края обрыва.
    По сигналу Стрингфеллоу пилот побежал вперед, инженер и его помощник следовали за ним, все еще придерживая аппарат за крылья. Когда они оказались на самом краю обрыва, ноги пилота оторвались от земли, машина начала подниматься в воздух, и сопровождающие были вынуждены отпустить ее. Пилот закричал: то ли от радости, то ли от страха — понять было трудно. Нос машины поднялся, хвост некоторое время царапал землю, но затем и он поднялся в воздух. Пилот полетел, болтая ногами в воздухе. Взволнованный Хоус снял шляпу и поприветствовал его.
    Видимо, в этот момент ветер изменил направление или случились какие-то неполадки с машиной, потому что в ту же секунду она отклонилась от прямого курса и стала пикировать на нас. Стоявший рядом со мной Витуорт первый понял, что нам угрожает опасность.
    — Филиппс, берегитесь! — крикнул он, снял шляпу и пригнулся. Теперь аппарат двигался прямо на нас, постепенно снижаясь. Последовав примеру Витуорта, я также пригнулся и опустился на колени. Крылья машины раскачивались, в какой-то момент ноги пилота снова коснулись земли. Некоторое время он бежал, затем его ноги опять стали беспомощно болтаться в воздухе. Позади меня кто-то закричал от ужаса, когда похожая на огромную летучую мышь тень пролетела над нами. Я заметил, что левой ногой пилот сбил шляпу с головы Рассела. Теперь уже все лежали ничком на земле, зарывшись лицами в траву.
    К счастью, шляпа Рассела оказалась нашей единственной потерей, машина пролетела у нас над головами и снова стала набирать высоту. Но дальнейшая судьба пилота была под вопросом, и я с тревогой смотрел на болтавшегося в воздухе человека, которого уносила машина. Он почти достиг подножия склона, находившегося в сотне футов под нами, но от земли машину все еще отделяло около двадцати футов. В этот момент аппарат резко развернулся. На секунду нам показалось, что машина снова начнет подниматься, но в следующее мгновение она задела крылом землю, завертелась в воздухе и упала. Ремень, которым был пристегнут пилот, оборвался, и человека отбросило в сторону от искореженного аппарата.
    Пока мои коллеги с ворчанием поднимались и отряхивались от земли, я побежал вниз со своей сумкой в руках. Я не был уверен, выжил пилот или нет. К моему удивлению, когда я добрался до места, пилот уже поднялся. Он был не меньше моего потрясен, как ему удалось уцелеть. Я настоял на осмотре, но не нашел никаких повреждений, кроме легкого вывиха лодыжки и царапины на лбу. Однако о машине нельзя было сказать ничего подобного. Одно крыло было полностью оторвано. К чести Стрингфеллоу, он прежде справился о состоянии пилота и лишь затем принялся оценивать степень повреждения машины. Первыми на место происшествия прибежали Хоус с Кэтчполом, за ними следовали Оккам и Бэббидж. Рассел пришел одним из последних; измятая шляпа беспокоила его гораздо больше, чем крушение летательного аппарата.
    — Она летает, — проговорил потрясенный Хоус. — Эта чертова штука летает!
    — В какой-то степени да, — согласился Кэтчпол.
    Стрингфеллоу обратился к пилоту и стал расспрашивать его о полете. Вероятно, он хотел выяснить, не потеряла ли машина управление. Несмотря на то что аппарат превратился в искореженные обломки, в остальном испытание прошло успешно.
    Сначала мы хотели отметить успех на ближайшем постоялом дворе, но живший неподалеку Дарвин, узнав о том, что мы находимся в этом районе, отправил посыльного с приглашением посетить его дом. Это предложение было принято единогласно, к тому же день обещал быть солнечным и приятным.
    Многочисленные окна смотрели на нас с ослепительно белых стен Даун-Хауса. В разные времена к дому добавлялись новые флигели, включая шестиугольную башенку, пристроенную к незамысловатому зданию в стиле эпохи короля Георга. Пышный сад придавал этому месту особое очарование. На газонах и вдоль тропинок росли цветы и кустарники, привезенные с разных концов света; многие из них, как объяснил нам Дарвин, он покупал во время своих путешествий. Хозяин встретил нас и провел по своим владениям, рассказывая, какие идеи посещали его, пока он гулял по саду или ухаживал за цветами. Без сомнения, подобное многообразие флоры могло вдохновить на создание теории эволюции.
    Я немного отстал от остальных и поравнялся с Бэббиджем, который с удовольствием согласился обсудить интересовавшую меня тему. Впрочем, как я и опасался, Дарвин быстро заметил меня и снова начал описывать свои последние симптомы нездоровья. Судя по всему, теперь он пришел к выводу, что причиной многочисленных недугов было насекомое, укусившее его в Южной Америке. Он был полностью убежден в правильности этого диагноза, я же склонялся к мысли, что его недомогание — это результат сильного нервного напряжения. Мои предположения подтвердились, когда он стал рассказывать, как переживал из-за разногласий, вызванных его теорией эволюции.
    — Я не могу читать газеты с тех пор, как выступил перед Королевским обществом, — признался он, когда мы догнали остальных. Его описания особенно жестких нападок со стороны Церкви заставили меня вспомнить об испанской инквизиции. «Это так печально», — вспоминал Броди, которому, несмотря на весь его авторитет председателя общества, с трудом удалось сохранять порядок в зале. Я и представить себе не мог, чтобы нечто подобное могло случиться на заседаниях Клуба Лазаря (разумеется, выходка Бэббиджа была не в счет). К счастью, сад действовал на Дарвина успокаивающе; вскоре мы сменили тему и принялись обсуждать использование растительных экстрактов в медицинских целях.
    Когда экскурсия подошла к концу, мы собрались под стеклянным навесом, примыкавшим к стене дома, где уже был накрыт стол с чаем и сандвичами и откуда мы могли любоваться безмятежной красотой сада. Неудивительно, что мы снова завели разговор об испытаниях летательного аппарата. К сожалению, Стрингфеллоу не смог присоединиться к нам, чтобы обсудить будущее своей машины, — остался проследить за транспортировкой сломанного аппарата. Теперь никто не сомневался в том, что это устройство могло летать, по крайней мере непродолжительное время, и это произвело на нас сильное впечатление.
    — Если бы Бог хотел, чтобы человек летал, то дал бы ему крылья, — как всегда недовольно, проворчал Бэббидж. Хотя, судя по всему, он сам совершал богохульства — достаточно было вспомнить его ботинки для перемещения по воде. Сказав это, он продолжил изучать содержимое сандвичей, вероятно, желая убедиться, что они соответствовали его придирчивому вкусу.
    — И они были бы намного прочнее, чем тот аппарат, который сделал Стрингфеллоу, — заметил практичный Гёрни.
    — А что думаете вы, Дарвин? — спросил Броди, которому, к моему удивлению, похоже, понравилось утреннее приключение на холме. — Может ли человек летать?
    Дарвин глубокомысленно прожевал кусок копченого лосося и ответил:
    — С точки зрения эволюции нет никаких оснований утверждать нечто подобное. Я думаю, что птицы, какими мы их знаем сейчас, скорее всего эволюционировали из примитивных ящериц. Это мнение разделяет мой друг мистер Хаксли — вы можете пригласить его в наш клуб. Он далеко не сразу согласился разделить мои идеи, но это удивительный человек и замечательный оратор.
    Броди утвердительно кивнул.
    — Так вот, — продолжал Дарвин, — судя по тому, что вы рассказали мне об изобретении Стрингфеллоу, вполне вероятно, что однажды люди смогут полететь. Но крылья у них появятся не в результате эволюции, а благодаря изобретательности, которая, в свою очередь, вполне может быть продуктом эволюционного развития.
    — Я с вами согласен, — сказал Кэтчпол. Из-за нехватки стульев он, как и я, предпочел стоять за столом. — Но что мы имеем в виду, когда говорим о человеке? Безусловно, нельзя сказать, что все представители человеческого вида равны. Ведь согласитесь, что некоторые из нас, включая всех здесь присутствующих, превосходят по своему уровню развития большинство людей?
    — Не понимаю, о чем вы, лорд Кэтчпол, — сказал Дарвин. Однако я видел — он прекрасно понимал, что ему пытаются сказать.
    — Мы — маленькая группа, элита, обсуждаем эволюцию человечества, в то время как подавляющее большинство озабочено лишь одним вопросом — как добыть себе пропитание.
    — Возможно, так оно и есть. Но вы как промышленник должны знать, что в основе неравенства лежат экономический и социальный факторы, и это вовсе не говорит о более низком развитии отдельных людей.
    Даже если Кэтчпол и знал об этом, то признать правоту Дарвина не захотел.
    — Я сильно сомневаюсь, что эти факторы могут объяснить, почему один класс оказывается выше другого или одна раса позволяет, чтобы ее поработила другая.
    — Полагаю, вы говорите об африкански