Скачать fb2
Ночной цирк

Ночной цирк

Аннотация

    Цирк приезжает без предупреждения. Без афиш или какой-либо другой рекламы. Он просто появился из ниоткуда. Под шатром в чёрно-белую полоску скрывается совершенно уникальный опыт, полный захватывающих дух и поражающих воображение вещей. Этот цирк называется «Цирк Сновидений» и открывается только в ночное время.
    Но за кулисами начинается жесткая конкуренция — соревнование между двумя молодыми магами, Селией и Марко, которые были обучены с детства специально для этой цели, своими инструкторами. Юные маги и не догадываются, что это игра, из которой только один может выйти победителем, так что цирк становится сценой для замечательного боя воображения и сильной воли. Несмотря на их разногласия, Селия и Марко окунаются с головой в любовь, в глубокую, волшебную любовь, которая делает огни ярче и комнаты теплее, всякий раз, когда они прикасаться друг к другу даже кончиками пальцев.
    Истинная любовь или нет, но игра должна продолжатся, от этого зависят судьбы всех — от обычных артистов этого необычного цирка до смелых воздушных акробатов.
    Написанный насыщенной, соблазнительной прозой, этот магический роман — просто праздник для души и сердца.


Эрин Моргенштерн Ночной цирк

    Переводчики: vikaz, refuse
    Редактор и оформитель: Анастасия Антонова
    Переведено для: http://vk.com/e_books_vk
Любое копирование без ссылки на переводчика ЗАПРЕЩЕНО!
Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Предвкушение

    Цирк приезжает без предупреждения.
    Никаких объявлений, никаких афиш и рекламных щитов в центре города, никаких упоминаний или анонсов в местных газетах. Он просто появляется там, где вчера его еще не было.
    Возвышающиеся шатры — черные с белыми полосами, никаких золотых и малиновых цветов. Здесь, вообще, нет цвета, за исключением соседних деревьев да травы окрестных полей. Черно-белые полосы на фоне пасмурного неба; бесчисленные шатры всевозможных форм и размеров, с замысловатой кованой оградкой, огораживающей их бесцветный мир. Даже те клочки земли, что можно увидеть снаружи и те, черны или белы, покрашены или посыпаны пудрой, а может это еще какая цирковая уловка.
    Но цирк не работает. Пока не работает.
    Через несколько часов все в городе прослышали об этом. К полудню новость распространилась еще в нескольких городках. Разве есть более эффективный способ передачи новостей, чем из уст в уста, по сравнению с набором слов, буква за буквой, и восклицательных знаков на бумаге брошюр или плакатов. Разве есть нечто более ошеломляющее и необычное, чем новости о внезапном появление цирка. Люди восхищены невероятной высотой самого высокого шатра. Они смотрят, разинув рты, на часы, установленные у ворот и которые никто не может описать как следует.
    Черная табличка с выкрашенными в белый цвет буквами висит на воротах и гласит:

    ОТКРЫВАЕТСЯ С НАСТУПЛЕНИЕМ СУМЕРЕК
    ЗАКРЫВАЕТСЯ НА РАССВЕТЕ

    — Что это за цирк, который открыт только ночью? — спрашивают люди.
    Ни у кого нет ответа на этот вопрос, но с приближением сумерек, у ворот собирается немалая толпа зрителей.
    Конечно же, и ты среди страждущих. Твое любопытство взяло верх, что у любопытства в привычке. Ты стоишь в постепенно меркнувшем свете, вокруг шеи намотан шарф, чтобы не был страшен никакой холодный вечерний ветерок, в ожидании увидеть своими глазами, что же это за цирк, который открывается только с заходом солнца.
    Билетный киоск хорошо виден из-за ворот, окошечко закрыто, а сама будка заперта. Шатры неподвижны, за исключением небольшого колыхания от легкого ветерка. Единственное, что движется в цирке — это часы, которые тикают, отсчитывая минуты, если подобное чудесное изваяние можно назвать часами.
    Цирк выглядит заброшенным и пустым. Но тебе кажется, что ты чувствуешь запах карамели, доносящийся с вечерним ветерком сквозь свежий аромат осенней листвы. Тонкая сладость на лезвии холода.
    Солнце окончательно скрывается за горизонтом, и оставшийся свет переходит от сумрака к сумеркам. Толпа вокруг тебя становится беспокойной от ожидания, море переступающих и шаркающих ног, слышится бормотание о том, что следует сделать усилие и пойти искать местечко потеплее, чтобы провести остаток вечера. И ты сам подумываешь над тем, чтобы уйти, когда что-то начинает происходить.
    Сначала раздается хлопающий звук. Едва различимый сквозь ветер и гомон толпы. Приглушенный шум, словно бульканье воды в закипающем чайнике. А потом появляется свет.
    На всех шатрах замигали огоньки, как будто весь цирк был покрыт яркими светлячками. Толпа успокаивается, рассматривая эту иллюминацию. У кого-то рядом с тобой перехватывает дыхание. Маленький ребенок от радости хлопает в ладоши.
    Когда все шатры подсвечены, сверкая на фоне ночного неба, появляется надпись.
    Она растянута в верхней части ворот, спрятана за завитками железа, состоит из мерцающих огоньков-светлячков. Когда они становятся ярче, они появляются; появление некоторых сопровождается россыпью белых искр и небольшим дымом. Люди, стоящие близко к воротам, делают несколько шагов назад.
    Сначала, огоньки расположены в случайном порядке. Но чем больше их зажигается, тем яснее становится, что они складываются в буквы. Сначала различимой становится буква Ц, за ней еще несколько. Потом К, что странно, и несколько И. Когда последняя лампочка загорается, а дым и искры рассеиваются, эту ослепительную вывеску наконец-то можно прочесть.

    LE CIRQUE DES REVES — ЦИРК СНОВИДЕНИЙ

    Некоторые в толпе понимающе улыбаются, пока остальные хмурятся и глядят вопросительно на соседей. Ребенок, стоящий рядом с тобой, тянет мать за рукав, спрашивая, что там написано.
    — Цирк Сновидений, — раздается откуда-то из толпы.
    Девочка радостно улыбается.
    Потом по железным воротам проходить дрожь и они распахиваются, словно по собственному велению. Они открываются, приглашая толпу во внутрь.
    И вот цирк открыт.
    Теперь вы можете войти.

Часть I
Primordium — Зачин

    Весь Цирк Сновидений состоит из ряда окружностей. Возможно, это дань происхождению слова «цирк», от греческого «kirkos», означающего круг или кольцо. Существует много таких понятий, обозначающих цирк в историческом смысле, но пожалуй, это вряд ли традиционный цирк. Вместо одного шатра с окружностями внутри, этот цирк состоял из россыпи шатров; одни в форме пирамид, некоторые огромные, а иные совсем крошечные. Они установлены внутри закольцованной дорожки, окруженной круговым забором. Петлеобразной и непрерывной.
Фредрик Тиссен, 1892
    Видящий сны — это тот, кто может найти свой путь в лунном свете, тот, чье наказание — увидеть рассвет раньше, чем весь остальной мир.
Оскар Уальд, 1888

Неожиданное сообщение

    Нью-Йорк, февраль, 1873
    Человек, который именуется на афишах Чародей Просперо, получает через театральный служебный кабинет изрядное количество корреспонденции, но это первый конверт, адресованный ему, содержащий предсмертную записку, и ко всему прочему, это впервые, когда письмо доставляют с пятилетней девочкой, к пальтишку которой оно было аккуратно прикреплено.
    Адвокат, доставивший эту девочку в театр, отказался объяснить, что всё это значит, несмотря на протесты администратора. Постаравшись избавиться от неё как можно быстрее, он только пожал плечами да приподнял кончик шляпы.
    Театральному администратору не требовалось читать содержимое конверта, он и так знал кто это девочка. Яркие глаза, смотрящие из-под облака непокорных каштановых кудряшек, уменьшенная копия мага.
    Он берет её за руку, её маленькие пальчики мягко переплетаются с его. Она отказывается снять пальто, несмотря на то, что в театре тепло. И только непреклонно качает головой, когда он задаёт ей вопрос почему.
    Администратор забирает девчушку в свой кабинет, не зная, что с ней делать. Она тихо себе сидит на неудобном стуле, чуть ниже линии, где заканчиваются афиши, рекламирующие прошлые постановки, в окружении коробочек с билетами и квитанциями. Администратор приносит ей чашечку чая с дополнительным кусочком сахара, но тот остается на столе нетронутым и остывает.
    Девочка не двигается, не ерзает на своем стуле. Она сидит совершенно неподвижно, сложив руки у себя на коленях. Её взгляд неотрывно устремлен вниз, сфокусирован на её ботинках, которые чуть-чуть не достают до пола. На одном из носков ботинок есть небольшая потертость, но шнурки завязаны в идеальные банты.
    Пока не приходит Просперо, конверт свисает со второй верхней пуговицы её пальто.
    Она слышит его прежде, чем открывается дверь, у него тяжелые шаги, которые эхом разносятся по коридору, в отличие от размеренной поступи администратора, который приходил и уходил несколько раз, тихо, как кот.
    — Здесь, вот еще… посылка для вас, сэр, — говорит администратор, когда он открывает дверь, пропуская мага в тесный кабинет, прежде чем выскользнуть, чтобы заняться другими театральными делами, не имея никакого желания присутствовать и видеть, чем может обернуться эта встреча.
    Маг оглядывает офис, пачку писем в одной руке, черную бархатную накидку, подшитую белым шелком, струящуюся у него за спиной, ожидая увидеть коробку, завернутую в бумагу, или деревянный ящик. И только когда девочка поднимает глаза и встречается с его взглядом, он понимает, что имел в виду администратор театра.
    На встречу со своей дочерью Чародей Просперо незамедлительно реагирует простым восклицанием:
    — Твою ж мать!
    Девочка вновь обращает всё своё внимание на свои ботинки.
    Волшебник закрывает за собой дверь, бросая пачку писем на стол рядом с чайной парой, и смотрит на девочку.
    Он срывает конверт с её пальто, оставляя булавку крепко цепляться за пуговицу.
    Изнутри конверт встречает его именем, данным при рождении — Гектор Боуэн, хотя на самом конверте указано его сценическое имя и адрес театра.
    Он бегло просматривает содержание. В конце концов, любое эмоциональное воздействие автора письма на адресата, терпит неудачу. Получатель письма останавливается только на том, что действительно считает относящимся к делу: что эта девочка теперь оставлена на его попечение; очевидно, что это его дочь и зовут её Селия.
    — Ей бы следовало тебя назвать Мирандой, — говорит с усмешкой человек, именуемый Чародей Просперо, девочке. — Полагаю, она была не настолько умна, чтобы самой догадаться.
    Девочка вновь смотрит на волшебника. Карие глаза под кудряшками сужаются.
    Чашка на столе начинает дребезжать, её глазурная поверхность покрывается трещинами, а затем она рассыпается на кусочки цветного фарфора. Холодный чай из блюдца, лужицей растекается по столу, а затем капает на пол, оставляя липкие следы на полированном дереве.
    Улыбка колдуна исчезает. Он, нахмурившись, опять смотрит на стол, и пролитый чай начинает собираться с пола. Разбитые кусочки собираются воедино, пока вокруг жидкости не сформировалась прежняя чашка, над которой в воздух поднимались мягкие завитки пара.
    Девочка уставилась на чашку, глаза её широко открыты.
    Гектор Боуэн сжимает лицо своей дочери рукой в перчатке, мгновение внимательно изучая его выражение, прежде чем отпустить её, а его пальцы, оставляют длинные красные пятна на щеках девочки.
    — А ты можешь оказаться интересной, — говорит он.
    Девочка ничего не отвечает.
    Следующие несколько недель, он делает неоднократные попытки переименовать девочку, но та упорно отзывается только на Селию.
* * *
    Несколько месяцев спустя, он наконец решает, что девочка готова и волшебник сам пишет письмо. На конверте он не пишет никакого адреса, но, тем не менее, оно доходит до своего адресата через океан.

Джентльменское Пари

    Лондон, октябрь 1873
    Сегодня вечером последнее представление ограниченного ангажемента. Чародей Просперо порой не балует лондонскую сцену своими выступлениями и ограничивается всего неделей, без дневных представлений.
    Билеты, хоть и по непомерным ценам, очень быстро были распроданы, и весь театр был доверху заполнен людьми. Большинство женщин держали свои веера в руках и обмахивали ими своё декольте, стараясь хоть как-то спастись от удушливой жары, пронизывающей воздух театра, несмотря на осенний холод снаружи.
    В какой-то момент, вдруг все веера превратились в маленьких птичек, и образовавшаяся пернатая стайка сделала круг по театру, сорвав гром аплодисментов. Когда все птички возвращаются к своим владельцам, превращаясь обратно в аккуратно сложенные веера, шум аплодисментов только нарастает, хотя некоторые слишком ошеломлены возвращением своих вееров и превращением обратно в предмет из перьев и кружев. Все настолько удивлены чуду, произошедшим у них прямо в руках, что жара уже никого не беспокоит.
    Человек в сером костюме, сидящий в ложе слева, не аплодирует. Ни за этот, ни за один фокус вообще, что демонстрируются сегодня вечером. Он внимательно следит за мужчиной на сене, не отрывая своего пристального взгляда, на протяжении всего представления. Он ни разу не поднимает своих, одетых в перчатки, рук, чтобы похлопать в ладоши. Он даже и бровью ведет, глядя на ловкие трюки и мастерство исполнителя, которые вызывали восторженные вздохи и аплодисменты, или случайные вскрики удивления у восхищенной публики.
    После завершения представления, мужчина в сером костюме с легкостью преодолевает зрительскую давку в театральном фойе. Он проскальзывает через занавешенную дверь, ведущую прямиком за кулисные гримерки, никем не замеченный. Рабочие сцены и костюмеры ни разу не взглянули на него.
    Он стучит в дверь в конце коридора серебряным набалдашником трости.
    Дверь сама по себе распахивается настежь, открывая гримерку, всю обставленную зеркалами, в каждом из которых одно отражение Просперо отличается от другого.
    Его фрак небрежно брошен на бархатное кресло, а его жилет весит расстегнутым поверх кружевной рубашки. Цилиндр, которому отводилась одна из главных ролей в его исполнении, висит на вешалке неподалеку.
    На сцене этот человек казался моложе. Его возраст был скрыт под яркими рампами и гримом. Лицо же в зеркале всё в морщинах, а волосы по большей части седые. Но всё же в его улыбке появляется нечто похожее на юношеский задор, когда он замечает мужчину, стоящего в дверях.
    — Тебе всё это ненавистно, не так ли? — спрашивает он, не оборачиваясь, по-прежнему глядя в зеркало, обращаясь к призрачному серому отражению.
    Он стирает носовым платком, который когда-то был белым, толстый слой пудры со своего лица.
    — Я тоже рад встречи с тобой, Гектор, — говорит мужчина в сером костюме, спокойно закрывая за собой дверь.
    — Могу сказать, что ты презирал каждую минуту своего пребывания там, — говорит Гектор Боуэн со смехом. — И не отрицай, я наблюдал за тобой.
    Он поворачивается и протягивает руку мужчине в сером, но тот не принимает её. В ответ, Гектор пожимает плечами и театральным жестом указывает ему в сторону противоположной стены. Из угла, заполненного дорожными сундуками, кофрами и чемоданами, а также кашне с различными шарфами и галстуками, плавно выдвигается вперед, обитое бархатом, кресло, в то время как фрак поднимается с него в воздух и летит как тень, послушно повисая в шкафу.
    — Пожалуйста, присядь, — говорит Гектор. — Боюсь, что здесь не так удобно, как там наверху.
    — Не могу сказать, что одобряю такие выступления, — говорит человек в сером костюме, снимая перчатки и стряхивая ими пыль с кресла, прежде чем сесть. — Выдавая манипуляции за фокусы и иллюзию. Завышая плату за вход.
    Гектор бросает испачканный в пудре носовой платок на стол, заваленный кисточками и баночками с гримом.
    — Ни один человек, ни на секунду не поверит, что все, что я там проделывал, было настоящим, — говорит он, указывая в направлении сцены. — В этом-то и прелесть. Ты видел хитроумные изобретения, которые эти фокусники делают, чтобы у них получились самые простые и обычные фокусы? Да они просто дурачье, обклеившее себя перьями и пытающиеся убедить общественность, что могут летать. Да я просто павлин средь них. Зритель не может уловить разницы, лишь знает, что я лучший.
    — Что не делает эту авантюру менее легкомысленной.
    — Эти люди выстраиваются в очередь, чтобы их одурачили, — говорит Гектор. — Мне намного проще обмануть их, чем кому-бы-то ни было. Просто невозможно упустить такую возможность. Платят больше, чем ты можешь себе представить. Могу я предложить тебе выпить? Где-то здесь припрятана бутылка другая, хотя я не уверен в наличии бокалов.
    Он пытается разобраться в содержимом на столе, отодвинув в сторону груды газет и клетку для птиц.
    — Нет, благодарю, — отвечает мужчина в сером костюме, сдвигаясь вперед в кресле и опираясь руками на свою трость. — Я нашел твоё выступление любопытным, а реакцию твоей публики, несколько сбивающей с толку. Тебе недоставало точности.
    — Выступление не может быть слишком хорошим, если я хочу, чтобы они считали меня фальшивкой, как и остальные, — говорит со смехом Гектор. — Я благодарен тебе за приезд и за страдания, через которые ты прошел за время моего представления. Я даже удивлен, твоим появлением, а то уже начал терять надежду. Я зарезервировал эту ложу для тебя на всю неделю.
    — Я не часто отклоняю приглашения. В твоем письме было сказано, что у тебя для меня есть предложение.
    — У меня, безусловно, есть! — говорит Гектор, сводя руки в резком хлопке. — Я надеялся, что ты сможешь присутствовать на игре. Много воды утекло с тех пор, как мы играли в последний раз. Но сначала, тебе следует познакомиться с моим новым проектом.
    — Я был под впечатлением, когда узнал, что ты подался в учителя.
    — Да, так получилось, что от этого единственного случая я не смог отвертеться.
    Гектор подходит к двери, почти полностью скрытой за стоящим продолговатым зеркалом.
    — Селия, дорогая, — кричит он в соседнюю комнату перед тем, как вернуться в кресло.
    Мгновение спустя в дверном проеме появляется маленькая девочка, которая одета слишком красиво, чтобы находится среди окружающей убогости. Вся в лентах и кружевах, идеальных, как на только что купленной куколке, за исключением нескольких непокорных кудряшек, выбившихся из косичек. Она колеблется, замирает на пороге, когда видит, что ее отец не один.
    — Все в порядке, дорогая. Входи, входи, — говорит Гектор, подзывая ее взмахом руки. — Это мой коллега, не стоит стесняться. — Она делает несколько шагов и присаживается в идеальном реверансе, кружевной подол ее платья ложится на истоптанный дощатый пол. — Это моя дочь — Селия, — говорит Гектор мужчине в сером костюме, кладя руку на голову девочки, — Селия, это Александр.
    — Приятно познакомится, — говорит она. Ее голос чуть громче шепота и звучит ниже, чем можно было ожидать от девочки ее роста.
    Мужчина в сером костюме вежливо ей кивает.
    — Мне бы хотелось, чтобы ты показала этому джентльмену, что ты умеешь, — говорит Гектор.
    Он тянет из кармана жилета серебряные часы на длинной цепочки и кладет их на стол.
    — Вперед.
    Глаза девчушки округлились.
    — Ты сказал, что мне не следует показывать это перед кем-либо, — сказала она, — ты взял с меня обещание.
    — Этот джентльмен не абы-кто, — отвечает, смеясь, Гектор.
    — Ты сказал — никаких исключений, — настаивает Селия.
    Улыбка исчезает с лица отца. Он берет ее за плечи и строго смотрит ей в глаза.
    — Это особый случай, — говорит он. — Пожалуйста, покажи, что ты умеешь. Сделай так, как делаешь на уроках.
    Он подталкивает ее к столу с часами.
    Девочка кивает с серьезным видом и переносит все свое внимание на часы, скрестив руки за спиной. Через мгновение часы начинают медленно вращаться, образуя круги на поверхности стола, сворачивая цепочку в виде спирали. Потом часы поднимаются со стола, повисают в воздухе и парят, словно застыли в воде.
    Гектор смотрит на человека в сером костюме, ожидая его реакции.
    — Впечатляет, — говорит мужчина. — Но это всего лишь азы.
    Брови Селии сходятся над ее карими глазами, она хмурится, а часы раскалываются и все шестеренки разлетаются по воздуху.
    — Селия, — говорит отец.
    Из-за резкости его тона она краснеет и бормочет извинения. Шестеренки опускаются на часы, расставляются по местам до тех пор, пока часы не собраны, стрелки отсчитывают секунды, как будто ничего и не случилось.
    — А вот это более эффектно, — признает мужчина в сером костюме. — У нее есть характер.
    — Она еще юна, — говорит Гектор, поглаживая макушку Селии и не обращая внимания на то, что она хмурится. — Нет еще года, как она обучается; со временем она вырастет и станет бесподобной.
    — Я могу взять любого ребенка с улицы и обучить его тому же. Бесподобность в данном случае — всего лишь твое сугубо личное мнение и его легко опровергнуть.
    — Ха! — восклицает Гектор. — Тогда ты согласишься сыграть.
    Мужчина в сером костюме колеблется лишь мгновение перед тем, как кивнуть.
    — Лишь несколько сложнее, чем в прошлый раз и, да, это может меня заинтересовать, — говорит он. — Возможно.
    — Конечно, это будет сложнее! — говорит Гектор. — У меня есть природное дарование, с которым можно сыграть. Я не ставлю пари на что-то простое.
    — Природный талант — это спорно. Склонность возможно, но врожденная способность крайне редка.
    — Она мой ребенок, безусловно, у нее врожденные способности.
    — Ты признаешь, что она обучалась, — говорит мужчина в сером костюме. — Как ты можешь быть уверен?
    — Селия, когда начались твои занятия? — спрашивает Гектор, не глядя на нее.
    — В марте, — отвечает она.
    — В каком году, дорогая? — добавляет Гектор.
    — В этом, — говорит она, как будто это особенно глупый вопрос.
    — Восемь месяцев занятий, — разъясняет Гектор. — В неполные шесть лет. Если я правильно помню, твои ученики начинают обучение порой в более юном возрасте. Селия несомненно более развита, чем она могла бы быть, если бы у нее не было врожденных способностей. Она смогла заставить часы левитировать с первой попытки.
    Мужчина в сером костюме обращает свое внимание на Селию.
    — Ты сломала их случайно, не так ли? — спрашивает он, кивая на часы, расположенные на столе. Селия хмурится и слегка кивает ему. — Она замечательно владеет собой для столь юной особы, — отмечает он перед Гектором. — Но подобный нрав всегда, к сожалению, изменчив. Это может привести к импульсивному поведению.
    — Она вырастет из этого или научится контролировать. Это несущественный вопрос.
    Мужчина в сером костюме смотрит на девочку, но слова предназначены Гектору. Для Селии звуки более не сводятся в слова, и она хмурится, пока ее отец отвечает также непонятно.
    — Ты будешь держать пари на своего собственного ребенка?
    — Она не проиграет, — говорит Гектор. — Я предлагаю найти тебе ученика, с которым тебе не жалко будет расставаться, если у тебя до сих пор такого еще нет.
    — Я полагаю, ее мать не в курсе происходящего?
    — Твое предположение верно.
    Мужчина в сером некоторое время рассматривает девочку перед тем, как заговорить вновь, и опять она не понимает ни слова.
    — Я понимаю твою уверенность в её способностях, однако, призываю тебя, по крайней мере, предположить, что они могут быть утеряны, если пари сыграет ей не на пользу. Я найду игрока, который по-настоящему сможет бросить ей вызов. В противном случае, нет никакого резона соглашаться на участие в пари. Её победа не может быть гарантированной.
    — Я готов взять на себя возможный риск, — говорит Гектор, даже не взглянув на дочь. — Если ты хочешь всё официально оформить здесь и сейчас, давай же приступим.
    Человек в сером костюме опять смотрит на Селию, и когда тот заговаривает, она понимает то, что он говорит.
    — Очень хорошо, — говорит он, кивая.
    — Он заставил меня всё неправильно услышать, — шепчет Селия, когда её отец поворачивается к ней.
    — Знаю, дорогая, и это было очень невежливо с его стороны, — говорит Гектор, подводя её ближе к креслу, где мужчина всматривается в неё своими глазами, которые почти такого же оттенка, как и его серый костюм.
    — У тебя была всегда способность проделывать такие вещи? — спрашивает он её, снова глядя на часы.
    Селия кивает.
    — Моя… моя мама сказала, что я дьявольское отродье, — тихо говорит она.
    Человек в сером костюме наклоняется вперед и что-то шепчет ей на ухо, слишком тихо, чтобы отец мог расслышать. И маленькая улыбка озаряет её личико.
    — Протяни свою правую руку, — говорит он, откидываясь в кресле.
    Селия тут же протягивает руку, ладонью вверх, не зная, чего ожидать. Но человек в сером костюме ничего не кладет в её раскрытую ладошку. Вместо этого, он поворачивает её ручонку тыльной стороной вверх и снимает серебряное кольцо со своего мизинца. Он надевает это колечко на один из её тонких пальчиков, хотя оно слишком большое для неё, продолжая держать своей рукой её запястье.
    Она отрывает рот, чтобы высказать вслух и без того очевидный факт, что кольцо, хотя и очень красивое, ей не по размеру, когда понимает, что оно уменьшается.
    Её сиюминутная радость тут же сменяется болью, которая возникает пока кольцо продолжает сжиматься вокруг её пальчика. Метал жжет её кожу. Она пытается отдернуть руку, но мужчина в сером костюме не отпускает, крепко держа за запястье.
    Кольцо истончается и исчезает, оставляя только насыщенный красный след вокруг пальчика Селии.
    Человек в сером костюме, выпускает ее запястье, и она отступает всё дальше и дальше, пока не упирается в угол, где во все глаза смотрит на свою руку.
    — Умница, — говорит отец.
    — Мне потребуется некоторое время, чтобы подготовить собственного участника пари, — говорит мужчина в сером костюме.
    — Разумеется, — отвечает Гектор. — У тебя столько времени, сколько потребуется. — Он снимает золотое кольцо со своей руки и кладет его на стол. — Для участника, которого ты найдешь.
    — Предпочитаешь, не оказывать эту честь лично?
    — Я тебе доверяю.
    Человек в сером костюме кивает и извлекает носовой платок из своего пальто, помещая кольцо в платок, не прикасаясь к нему, и убирает платок в свой карман.
    — Я очень надеюсь, что ты всё это затеваешь, не из-за того, что в прошлом состязании победил мой игрок.
    — Ни в коем разе, — говорит Гектор. — Я затеваю это потому, что у меня есть игрок, который может побить любого, кого ты против неё не выставишь. И потому что времена достаточно изменились, чтобы сделать мою затею интереснее. Кроме того, я полагаю, что чаша весов склоняется в мою сторону.
    Мужчина в сером костюме и не пытается спорить, он продолжает все также пристально рассматривать Селию. Она пытается спрятаться от его взгляда, но комната слишком мала.
    — Полагаю, ты уже определился с местом встречи? — спрашивает он.
    — Не совсем, — говорит Гектор. — Я подумал, что будет несколько более интересно, если оставить определение места на потом. Некий элемент неожиданности, если хочешь. Я познакомился здесь, в Лондоне, с театральным продюсером, чьи постановки весьма необычны. Стоит мне сделать несколько намеков и, я уверен, он сможет придумать что-то стоящее. Лучше, если это произойдет на нейтральной земле, хотя я подумал, что тебе будет приятно начать на своём берегу реки.
    — Как зовут этот джентльмена?
    — Лефевр. Чандреш Кристоф Лефевр. Поговаривают, что он незаконнорожденный сын индийского принца или что-то вроде того. Мать была балериной. У меня есть его визитка где-то здесь. Тебе он понравится, он смотрит далеко в перед. Богатый, эксцентричный. Немного навязчив, несколько непредсказуем, но, полагаю, это неотъемлемая часть его артистического темперамента.
    Груда бумаг на соседнем столе сдвигается и перекладывается до тех пор, пока визитная карточка не находит дорогу к поверхности стола, а затем переплывает через комнату. Гектор ловит ее и читает перед тем, как передать мужчине в сером костюме.
    — Он закатывает отличные вечеринки.
    Мужчина в сером костюме кладет ее в карман, взглянув на нее лишь мельком.
    — Я о нем не слышал, — говорит он. — И меня не интересуют общественные устои в подобных вопросах. Я приму это во внимание.
    — Ерунда, общественные устои — это половина всего веселья! Именно они привносят так много ограничений, так много сложностей, с которыми можно работать.
    Мужчина в сером костюме обдумывает это некоторое время прежде, чем кивает.
    — У нас есть какие-либо оговорки, примечания к условиям? Это было бы справедливо, учитывая, что я уже знаком с твоим выбором игрока.
    — Давай без всяких оговорок, за исключением базовых правил по вмешательству и посмотрим, как пойдет, — говорит Гектор. — Я хотел бы сместить границы. Никаких ограничений во времени. Я даже позволю сделать тебе первый шаг.
    — Очень хорошо. Соглашение заключено. Я буду на связи. — Мужчина в сером костюме встает, стряхивая с рукава невидимую пыль. — Было приятно познакомить с Вами, мисс Селия.
    Селия приседает в очередном великолепном реверансе, не сводя с него настороженных глаз.
    Мужчина в сером приподнимает шляпу перед Просперо и выскальзывает сначала за дверь, а потом и из театра на оживленную улицу, двигаясь словно тень.
* * *
    В своей гардеробной Гектор Боуэн посмеивается про себя, пока его дочь молча стоит в углу, глядя на шрам на руке. Боль исчезает также быстро, как и само кольцо, но грубый красный след остается.
    Гектор берет серебряные карманные часы со стола, сравнивая время на них с часами на стене. Он дует на часы медленно, внимательно рассматривая руки, пока часы кружатся вокруг лица.
    — Селия, — говорит он, не глядя на нее, — почему мы обдуваем часы?
    — Потому что все требует энергии, — послушно повторяет она, а глаза все еще сосредоточены на руке. — Если мы что-то хотим изменить, мы должны приложить усилия и энергию.
    — Очень хорошо. — Он бережно встряхивает часы и перемещает их в карман.
    — Почему ты назвал этого человека Александром, — спрашивает она.
    — Глупый вопрос.
    — Это не его имя.
    — И откуда тебе это может быть известно? — Спрашивает Гектор свою дочь, беря ее за подбородок и поравнявшись с ней взглядом.
    Селия смотрит прямо на него, не зная, как объяснить. Она проигрывает в своем сознании образ человека в сером костюме, с его бледными глазами и резкими чертами, пытаясь понять, почему имя не накладывается на него должным образом.
    — Это не его настоящее имя, — говорит она. — Не то имя, что он носит всегда. Это одно из тех, что он носит, как шляпу. Так что он может его снять, если захочет. Как Просперо для тебя.
    — Ты даже умнее, чем я мог надеяться, — говорит Гектор, не позаботившись опровергнуть или подтвердить ее предположения о его коллеге. Он берет свой цилиндр с подставки и надевает ей на голову, откуда цилиндр соскальзывает и скрывает ее вопросительный взгляд под клеткой из черного шелка.

Оттенки серого

    Лондон, январь 1874
    Здание такое же серое, как асфальт под ногами и небо над головой, то появляется, то исчезает, как облака, будто оно может исчезнуть без всякого предупреждения. Неприметный серый камень делает его неотличимым от окружающих зданий, за исключением потускневшей таблички, висящей на двери. Даже директриса внутри одета в цвета древесного угля.
    Мужчина в сером костюме выглядит здесь неуместно.
    Покрой его костюма слишком резок. Набалдашник его трости слишком отполирован под новенькими перчатками.
    Он называет свое имя, но директриса тут же его забывает и слишком смущается, чтобы попросить его повторить. Позже, когда он подписывает необходимые бумаги, его подпись абсолютно неразборчива, а сама форма потом теряется через несколько недель после того, как была заполнена.
    Он предъявляет необычные требования к тому, что ищет. Директриса находится в некотором замешательстве, но после нескольких вопросов и уточнений, она приводит к нему троих детей: двух мальчиков и девочку. Мужчина просит о возможности поговорить с ними наедине, и директриса нехотя соглашается.
    Первый мальчик участвовал в разговоре лишь несколько минут, потом был отпущен. Когда он проходит через холл, другие двое детей смотрят на него, пытаясь понять, чего ожидать, но он лишь покачивает головой.
    Девочка держится дольше, но и она отпущена, лоб наморщен в недоумении.
    Второй мальчик отправлен в комнату, чтобы поговорить с мужчиной в сером костюме. Ему указали на кресло напротив стола, в то время как мужчина стоит рядом.
    Этот мальчик не вертится как первый. Он сидит спокойно и терпеливо, его серо-зеленые глаза изучают каждую деталь в комнате и в мужчине, деликатно, не прямолинейно. Его темные волосы плохо пострижены, как будто парикмахер отвлекся во время стрижки, но потом предпринял некоторые попытки подровнять ее. Его одежда потрепана, но хорошо сохранилась, хотя его брюки слишком коротки и когда-то были синими или коричневыми, или зелеными, но слишком уж выцвели, чтобы быть уверенным в их цвете.
    — Как давно ты находишься здесь? — спрашивает мужчина после того, как в течение некоторого времени молча разглядывал его.
    — Всегда, — говорит мальчик.
    — Сколько тебе лет?
    — В мае будет девять.
    — Ты выглядишь младше.
    — Я не лгу.
    — Я и не говорю об этом.
    Некоторое время мужчина в сером костюме пристально разглядывает мальчика, ничего не говоря.
    Мальчик в ответ разглядывает незнакомца.
    — Полагаю, ты умеешь читать? — спрашивает мужчина.
    Мальчик кивает.
    — Я люблю читать, — говорит он. — Здесь недостаточно книг. Я уже прочел все.
    — Хорошо.
    Без предупреждения мужчина в сером костюме бросает свою трость в мальчика. Тот легко, без колебания, одной рукой ловит ее, хотя его глаза сузились в замешательстве, пока он переводит взгляд с трости на мужчину и обратно.
    Мужчина сам себе кивает и возвращает свою трость, доставая из кармана светлый платок, чтобы вытереть с трости следы пальцев мальчика.
    — Очень хорошо, — говорит мужчина. — Ты пойдешь ко мне в обучение. Заверяю тебя, у меня очень много книг. Я сделаю необходимые распоряжения, и затем мы продолжим наш путь.
    — У меня есть выбор?
    — Желаешь остаться здесь?
    Мальчик задумывается на мгновение.
    — Нет, — говорит он.
    — Прекрасно.
    — А Вы не хотите узнать, как меня зовут? — спрашивает мальчик.
    — Имена не настолько важны, как полагают люди, — говорит мужчина в сером костюме. — Этикетка, призванная обозначить тебя или это заведение, или твоих умерших родителей не имеет для меня ни значения, ни ценности. Если ты находишь, что тебе необходимо имя, можешь выбрать любое. Сейчас в этом нет необходимости.
    Мальчика отсылают собирать свои скудные пожитки. Мужчина в сером костюме подписывает документы и отвечает на вопросы директрисы, которую не совсем устраивают его ответы, но она не против происходящего.
    Когда мальчик готов, мужчина в сером костюме выводит его из серого здания и больше не возвращается.

Уроки чародейства

    1875–1880
    Селия растет среди театральных рядов. В основном в Нью-Йорке, но бывают и продолжительные поездки в другие города. Бостон. Чикаго. Сан-Франциско. Случайные поездки в Милан, Париж или Лондон. Они сливаются в дымке необходимости, бархата и опилок, порой она не может сказать, в какой стране находится, да это и не важно, по сути.
    Пока она маленькая, отец водит ее повсюду, выставляя напоказ в дорогущих нарядах, словно любимую маленькую собачонку, перед коллегами и знакомыми в пабах после представлений.
    Когда он решает, что она слишком громоздка для аксессуара, он бросает ее в гримерных и отелях.
    Она гадает, вернется ли он сегодня ночью или нет, но он неизменно приходил, спотыкаясь в самое неподобающее время; иногда гладил ее по голове, пока она претворялась, что спит, а иногда и вовсе ее не замечал.
    Ее уроки стали менее формальными. Если раньше он усаживал ее в обозначенное, хоть и не регулярное, время, то теперь он испытывал ее постоянно, но — никогда в присутствии посторонних.
    Даже такую простую задачу, как завязать шнурки, он не разрешал делать руками. Она пялилась на ноги, молчаливо желая, чтобы шнурки завязались в неаккуратные бантики, а потом развязались, хмурясь, когда они запутывались в узел.
    Ее отец не был последовательным, когда она задавала вопросы. Она узнала, что мужчина в сером костюме, которого отец назвал Александром, также обучает ученика, и это будет что-то вроде игры.
    — Как в шахматы? — как-то спрашивает она.
    — Нет, — говорит отец. — Не как в шахматы.
* * *
    Мальчик растет в городском доме в Лондоне. Он ни с кем не встречается, даже, когда в его комнату доставляется еда, появляющаяся возле двери на подносах и исчезающая тем же путем. Один раз в месяц появляется человек, который не разговаривает, чтобы подстричь его. Один раз в год тот же человек снимает мерки для новой одежды.
    Большинство своего времени мальчик проводит за чтением. И письмом, конечно. Он переписывает некоторые части книг, выписывает слова и символы, которые поначалу не понимает, но которые становятся знакомыми под его испачканными чернилами пальцами, формируются снова и снова во все более ровные линии. Он читает и историю, и мифологию, и романы. Он медленно изучает другие языки, хоть ему и трудно на них разговаривать.
    Иногда бывают редкие экскурсии в музеи и библиотеки, в часы, когда там немного, если вообще есть, других посетителей. Мальчик обожает эти поездки, как за само содержимое этих зданий, так и за некоторое разнообразие его повседневной жизни. Но они редки, а ему никогда не позволялось покидать дом без сопровождения.
    Мужчина в сером костюме приходит к нему в комнату каждый день, чаще всего в сопровождении новой стопки книг, потратив ровно один час на лекции о вещах, которые, как уверен мальчик, он не поймет никогда.
    Только единожды мальчик спросил, когда же ему будет позволено сделать что-то из разряда тех вещей, которые в редкие моменты показывает мужчина в сером костюме, во время этих уроков, проходящих строго по графику.
    — Когда будешь готов, — вот единственный ответ, который он получает.
    Считается, что он еще не готов.
* * *
    Голуби, которые появляются на сцене и иногда в зале во время выступления Просперо, содержаться в тщательно продуманных клетках, которые доставляются в каждый театр с остальным багажом и припасами.
    Захлопывающаяся дверь роняет сундуки и ящики в его гардеробную, толкая клетки, полные голубей.
    Багаж мгновенно останавливается, но Гектор поднимает клетку, чтобы оценить повреждения.
    Тогда как большинство птиц лишь оглушены, у одной из них сломано крыло. Гектор бережно достает птицу, поврежденные прутья решетки восстанавливаются в то время, пока он ставит клетку на пол.
    — Ты сможешь это исправить? — спрашивает Селия. Ее отец смотрит на раны голубя, затем обратно на дочь, ожидая, когда она задаст другой вопрос. — Я могу исправить это? — спрашивает она через мгновение.
    — Давай, попробуй, — говорит отец, протягивая его ей.
    Селия нежно гладит дрожащего голубя, пристально разглядывая его сломанное крыло. Птица издает полный боли приглушенный звук, так отличающийся от обычного воркования.
    — Я не могу её вылечить, — говорит Селия со слезами на глазах, передавая птицу отцу.
    Гектор берет голубя и быстро сворачивает ему шею, несмотря на протестующие рыдания дочери.
    — У живых существ другие правила, — говорит он. — Тебе следует практиковаться с чем-то более элементарным.
    Он берет единственную куклу Селии со стоящего рядом стула и бросает на пол, фарфоровая головка куклы разбивается.
    Когда на следующий день Селия приходит к отцу с прекрасно отремонтированной куклой, он лишь кивает ей в знак одобрения перед тем, как выпроводить ее, чтобы вернуть к своему реквизиту.
    — Ты мог бы вылечить птичку, — говорит Селия.
    — Тогда ты ничему не научилась бы, — говорит Гектор. — Ты должна осознать свои слабости, чтобы преодолеть их. Ты же хочешь победить?
    Селия кивает, глядя вниз на свою куклу. На ней нет и следа повреждений, ни единой трещинки на пустом улыбающемся лице.
    Она бросает куклу под стул и не берет ее с собой, когда они уезжают из театра.
* * *
    Мужчина в сером костюме увозит мальчика на неделю во Францию, но это, собственно, не каникулы. О поездке не рассказывается, маленький чемоданчик мальчика собран без его ведома.
    Мальчик считает, что они находятся там для каких-то уроков, но нет никаких особенных областей для изучения. После первого дня он удивляется, что они куда-либо ходят только чтобы поесть, он очарован сочным треском свежеиспеченного хлеба в булочных и самим разнообразием всевозможных сыров.
    Около часа они бродят по молчаливому музею, где мальчик пытается ходить по галереям столь же тихо, как и его наставник, съеживаясь от каждого слышимого эха своих шагов. Он просит альбом, но наставник утверждает, что будет лучше для него запечатлеть образы в памяти.
    Однажды вечером мальчик отправляется в театр.
    Он ожидает постановки или, возможно, балета, но представление является для него несколько необычным.
    На сцене — мужчина, с зализанными волосами, бородатый, его белые перчатки порхают как птицы на фоне черного костюма, он выполняет простенькие трюки при помощи ловкости рук. Птицы исчезают из клеток с двойным дном, платки выскальзывают из карманов, чтобы опять спрятаться в манжетах.
    Мальчик внимательно наблюдает как за магом, так и за его аудиторией. Кажется, зрители под впечатлением от его фокусов, часто вежливо аплодируют.
    Когда он задает своему наставнику вопросы после представления, тот отвечает, что обсуждать эту тему они будут только по возвращении в Лондон в конце недели.
    На следующий вечер мальчик попадает в большущий театр и опять остается один на представлении. Размер толпы заставляет его нервничать, ведь он никогда раньше не был в местах, столь заполненных людьми.
    Появившийся мужчина на этой сцене старше, по сравнению со вчерашним. Его костюм более приятен. Его движения более точны. Каждое представление не только необычное, но и увлекательное.
    Аплодисменты более чем вежливые.
    И этот маг не прячет носовые платки в манжеты своих рукавов. Птицы, которые появляются из всевозможных и самых неожиданных мест и вовсе не сидят ни в каких клетках. Подобное мастерство мальчик видел только на своих занятиях. Манипуляции и иллюзии, как бы сообщалось снова и снова ему, должны храниться в тайне.
    Мальчик также аплодирует со всеми, когда Чародей Просперо выходит на свой последний поклон.
    И опять его наставник отказывается отвечать на вопросы до возвращения в Лондон.
    И вот когда он дома, вернувшись к своей обычной монотонной жизни, чувствуя будто и вовсе никуда отсюда не отлучался, мужчина в сером костюме впервые просит мальчика рассказать ему, в чем разница между двумя представлениями.
    — Первый человек использовал механические приспособления и зеркала, заставляя зрителей смотреть в другую сторону, когда тому не хотелось, чтобы зрители хоть что-нибудь заметили, чтобы создать ложное впечатление. Второй же, названный в честь герцога из шекспировской «Бури», он притворялся, что делает точно такие же фокусы, но при этом не использует никаких приспособлений. Он делает всё это таким же способом, как это делаете вы.
    — Очень хорошо.
    — Вы с ним знакомы? — спрашивает мальчик.
    — Я знаю этого человека очень давно, — говорит наставник.
    — Учит ли он тем вещам, которым Вы учите меня?
    Его наставник кивает, но ничего не уточняет.
    — Как люди могут смотреть и не видеть разницы? — спрашивает мальчик.
    Для него всё ясно как день, хотя он и не может правильно сформулировать: почему. Это было нечто такое, что ощущалось в воздухе, точно так же, как он видел это своими глазами.
    — Люди видят только то, что хотят видеть. И в большинстве случаев, им говорят то, что они должны видеть.
    Они далее не обсуждают это вопрос.
    Хотя у него случаются и другие не-выходные, хотя они и редки, мальчика больше не отводят поглядеть на представления других магов.
* * *
    Чародей Просперо использует свой карманный нож, чтобы разрезать пальчики своей дочери, один за другим, наблюдая молча, как она плачет, пока не расслабляется на столько, чтобы исцелить их, капельки крови медленно ползут обратно.
    Кожа срастается, завитки на отпечатках пальцев сливаются, прочно закрываясь.
    Плечи Селии опускаются, спадает напряжение, вцепившееся в них, ее облегчение осязаемо как будто она ощущает себя в безопасности.
    Отец дает ей несколько минут отдохнуть, прежде чем начнет разрезать только что заживленные пальцы вновь.
* * *
    Мужчина в сером костюме достает из кармана платок и бросает его на стол, куда тот падает с глухим стуком, словно в его шелковых складках скрыто что-то тяжелое. Он тянет шелковый прямоугольник вверх, позволяя содержимому, золотому кольцу, выкатиться на стол. Оно слегка потускневшее и с гравировкой, что-то написанное на латыни, думает мальчик, но надпись витиеватая, и он не может ее прочесть.
    Мужчина в сером костюме возвращает пустой уже платок в карман.
    — Сегодня мы будем изучать переплетение, — говорит он.
    Когда они заканчивают урок, который включает в себя практическую демонстрацию, он говорит мальчику, что тому необходимо надеть кольцо на руку. Независимо от обстоятельств, он никогда к мальчику не прикасается.
    Когда кольцо растворяется в его коже, мальчик тщетно пытается сдернуть его с пальца.
    — Переплетение необратимо и постоянно, мой мальчик, — говорит мужчина в сером костюме.
    — С чем я связан? — спрашивает мальчик, нахмурившись и глядя на шрам в том месте, где только что было кольцо.
    — У тебя уже обязательство и человек, с которым ты некоторое время встречаться не будешь. Детали не важны на данном этапе. Это лишь необходимая формальность.
    Мальчик лишь кивает и больше не задает вопросов, но ночью, когда он снова один и не может уснуть, он долгие часы рассматривает в лунном свете свою руку, гадая, кто же тот человек, с которым он связан обязательством.
* * *
    За тысячи миль отсюда, в переполненном театре, который гремит аплодисментами для человека на сцене, спрятавшись в тени, созданной между заброшенными кусками пейзажа, за кулисами, Селия Боуэн сворачивается в клубок и плачет.

Le Bateleur*

    Лондон, май-июнь 1884
    Как раз перед тем, как пареньку должно было исполнится девятнадцать, мужчина в сером костюме, ни словом не обмолвившись, увозит его из городского дома в скромных размеров квартиру с видом на Британский музей.
    Поначалу юноша предполагает, что это всего лишь временное явление. Ведь последнее время они столько недель или даже месяцев путешествовали по Франции, Германии и Греции, во время этих поездок он больше занимался обучением, чем осмотром достопримечательностей. В этот раз это были не очередные не-каникулы в роскошных отелях.
    Эта скромная квартирка, где из мебели только основное, так похожа на предыдущую комнату, где он жил, что ему трудно чувствовать что-то, напоминающее тоску по дому, за исключением сожаления по утраченной библиотеке, хотя у него всё еще есть впечатляющее количество книг.
    Гардеробный шкаф полон неплохо скроенных, но неприметных костюмов. Накрахмаленных до хруста рубашек. Ряд подобранных на заказ шляп-котелков.
    Он спрашивает, когда начнется, его так называемая дуэль. Мужчина в сером костюме не желает отвечать, однако, он ясно дает понять об окончании официального обучения.
    Поэтому взамен юноша продолжает своё обучение самостоятельно. Он хранит все свои блокноты заполненные символами и глифами, работая со своими старыми записями в поисках новых элементов, чтобы поразмышлять над ними. Он всегда начинает с малых объемов блокнотов, а затем переписывает в большие, когда те уже все исписаны.
    Каждый блокнот он начинал с подробного рисунка дерева чернилами на внутренней стороне титульной обложки. Оттуда черные ветви тянутся на последующие страницы, связывая воедино линии, которые переходят в буквы и символы, каждая страница почти полностью покрывается чернилами. Все это, руны и слова, и глифы, переплетаются вместе и становятся основанием исходного дерева.
    Скопился уже целый лес таких деревьев, аккуратно расставленный на его книжных полках.
    Он практикует всё, чему обучался, хотя трудно оценивать эффективность своих иллюзий самому. Он отводит много времени, разглядывая отражения в зеркалах.
    Не имея никакого плана и не сидя больше под замком, он совершает длительные прогулки по городу. Огромное количество людей вокруг, это, конечно, не для слабонервных, но радость от того, что он может покинуть свою квартиру перевешивает страх, перед случайным врезанием в прохожих, когда он пытается бродить по улицам.
    Он сидит в парках и кафе, наблюдая за людьми, которые едва отвечают ему вниманием, поскольку он сливается с толпой молодых людей в таких же непримечательных костюмах и котелках.
    Как-то вечером он возвращается к дому, где прежде жил, размышляя, что, возможно, он не обременит своего наставника, если позовет того на что-нибудь незамысловатое, например, выпить чашку чая, но здание оказалось заброшенным, а окна заколочены досками.
    Когда он возвращается к себе в квартиру, он опускает руку в карман и понимает, что его блокнот пропал.
    Он довольно громко произносит ругательство, тем самым привлекая внимание мимо проходящей женщины, которая отходит в сторону, когда он замирает, на переполненном людьми тротуаре.
    Он возвращается той же дорогой, становясь всё более обеспокоенным с каждым поворотом.
    Начинает накрапывать небольшой дождик, больше напоминающий дымку, но в толпе возникает несколько зонтиков. Он тянет свой котелок вниз, чтобы защитить глаза, поскольку он ищет хоть какой-нибудь признак своего блокнота на увлажняющемся асфальте.
    Он останавливается на углу под навесом кафе, наблюдая за мерцанием ламп вверх и вниз по улице, размышляя, должен ли он подождать, пока поредеет толпа или кончиться дождь. Потом он замечает, девушку под этим же навесом, стоящую от него всего в нескольких шагах, и она вчитываешься в страницы записной книжки, которая, он совершенно в этом уверен, принадлежит ему.
    Её лет восемнадцать, или может чуть меньше. Глаза у девушки светлые, а волосы неопределенного цвета, будто они сами не могут решить быть ей блондинкой или шатенкой. На ней надето платье, которое было в моде года два назад и которое стало всё влажное от дождя.
    Он подходит ближе, но она не обращает внимания. Девушка полностью поглощена блокнотом. Она даже сняла одну перчатку, чтобы удобнее было перелистывать страницы. Теперь он может убедиться, что это, и в самом деле, его собственная записная книжка, открытая на странице с вклеенной туда игральной картой, на которой изображено крылатое существо, ползущее по колесу со спицами. Его почерк покрывает карту и бумагу вокруг, включая её в текст.
    Он наблюдает за её выражением лица, когда она перелистывает страницы, и видит смесь растерянности и любопытства.
    — Полагаю, у вас моя книжица, — говорит он, спустя какое-то время.
    Девушка подпрыгивает от неожиданности, и чуть ли не роняет блокнот из рук, но успевает его поймать, однако её перчатка при этом падает на тротуар. Он наклоняется, чтобы её подобрать, и когда выпрямляется и предлагает перчатку девушке, она похоже удивлена тому, что юноша улыбается ей.
    — Извините, — говорит она, принимая перчатку и быстро вручая ему блокнот. — Вы уронили это в парке и я пыталась вернуть её Вам, но я потеряла Вас из виду и тогда… Я прошу прощения. — Она в растерянности умолкает.
    — Это очень хорошо, — говорит он, испытывая облегчение, что вернул обратно свою собственность. — Я боялся, что навсегда её потерял, что было бы очень прискорбно. Я приношу Вам свою глубокую признательность мисс..?
    — Мартин, — продолжает она, и в этом слышится ложь. — Исобель Мартин.
    За этим следует вопросительный взгляд, ожидающий его имени.
    — Марко, — говорит он. — Марко Алисдэр.
    Имя странно ощущается на языке, возможность произнести его вслух так редка. Он столько раз написал этот вариант своего имени, присовокупив к нему псевдоним своего наставника, что казалось это его собственное имя. Но добавить к знакам еще и произношение — это нечто иное.
    Легкость, с которой Исобель принимает его, делает имя еще более настоящим.
    — Рада с Вами познакомится, мистер Алисдэр, — говорит она.
    Он должен поблагодарить её, забрать книжицу и идти к себе домой, так будет разумно. Но ему не особенно хотелось возвращаться в свою пустую квартиру.
    — Могу я купить что-нибудь выпить, чтобы выразить свою благодарность, мисс Мартин? — спрашивает он, после того, как прячет блокнот в свой карман.
    Исобель колеблется, вероятно, понимая, что не стоит принимать приглашение выпить бокальчик другой от незнакомых мужчин на углу темной улицы, но, к его удивлению, она кивает.
    — Это было бы чудесно, спасибо, — говорит она.
    — Хорошо, — говорит Марко. — Но есть кафе получше, чем вот это, — он показывает на окно, — правда придется немного пройтись по мокрым улицам. Дело в том, что у меня нет с собой зонта.
    — Я не против, — говорит Исобель. Марко предлагает ей свою руку, которую она принимает, и они направляются вниз по улице под легким дождиком.
    Они проходят квартал или два, потом вниз по узкому переулку, и Марко ощущает, насколько она напряжена в темноте улицы. Но когда он останавливается на освещенном участке перед витражом, она расслабляется. Он придерживает перед ней дверь, когда они заходят в кафе, которое очень быстро стало его любимым за последние несколько месяцев. Одно из тех немногих мест в Лондоне, где он чувствует себя по-настоящему комфортно.
    Свечи мерцают в бокалах, стоящих на всех возможных поверхностях, стены раскрашены в насыщенный и густой красный цвет. Совсем немного посетителей рассеяны по приватным местам, и очень много пустых столов. Они садятся за небольшой столик возле окна. Марко машет девушке, стоящей за стойкой, и она приносит им два бокала Бордо, оставив бутылку рядом с маленькой вазой, в которой стоит желтая роза.
    Дождь мягко постукивает за окном, они же вежливо общаются на отвлеченные темы. Марко рассказывает ей о себе совсем немного, и Исобель отвечает тем же.
    Когда он спрашивает, не голодна ли она, Исобель вежливо отказывается, что говорит о том, что она проголодалась. Он снова подзывает девушку и через несколько минут та возвращается с тарелкой сыра, фруктов и ломтиками багета.
    — Как Вам удалось найти это место? — спрашивает Исобель.
    — Методом проб и ошибок, — отвечает он. — И огромным количеством бокалов отвратительного вина.
    Исобель смеется.
    — Прошу прощения, — говорит она. — В конце концов, этот метод прекрасно сработал. Милое местечко. Прямо-таки оазис.
    — Оазис с весьма недурным вином, — соглашается Марко, ставя бокал рядом с ее.
    — Оно напоминает мне Францию, — говорит Исобель.
    — Вы из Франции? — спрашивает он.
    — Нет, — говорит Исобель. — Но я жила там некоторое время.
    — Так же как и я, — говорит Марко. — Хоть это и было давно. И Вы правы, французского в этом месте очень много, я думаю, в этом есть свое очарование. Очень много заведений здесь сложно назвать очаровательными.
    — И Вы очаровательны, — говорит Исобель, и тут же краснеет, выглядит она при этом так, что будь ее воля, она запихала бы эти слова обратно себе в рот.
    — Спасибо, — отвечает Марко, не зная, что еще сказать.
    — Простите меня, — говорит Исобель, явно взволнованная. — Я не имела в виду… — Она замолкает, но, вероятно, осмелев от выпитого полбокала вина, она продолжает, — Очарование в Вашей книжице, — говорит она. Исобель смотрит на него, ожидая реакции, но он молчит, и она отводит взгляд. — Чары, заклинания, — продолжает она, дабы заполнить тишину. — Талисманы, символы… Я не знаю, что все они означают, но они прелестны, не так ли?
    Она снимает нервное напряжение глотком вина прежде, чем осмеливается посмотреть на него.
    Марко тщательно подбирает слова, беспокоясь о том, куда может привести этот разговор.
    — И что же юная леди, когда-то жившая во Франции, знает о заклинаниях и талисманах? — спрашивает он.
    — Только то, о чем читала в книгах, — говорит она. — Я не помню, что они значат. Я знаю только астрологические символы и некоторые из алхимии, но и их я знаю не очень хорошо. — Она делает паузу, как будто не может решить, стоит ли развивать тему дальше, но добавляет: — La Roue de Fortune, Колесо Фортуны. Карта в Вашей книге. Мне знакома эта карта. У меня у самой есть колода.
    Если чуть раньше Марко решил, что она несколько более, мягко говоря, загадочна и весьма прелестна, то это признание означало нечто большее. Он наклоняется к столу, рассматривая ее с куда большим интересом, чем несколько минут до этого.
    — Вы имеете в виду, что умеете толковать карты Таро, мисс Мартин? — спрашивает он
    Исобель кивает.
    — Да, по крайней мере, стараюсь, — говорит она. — Только для себя, хотя, полагаю, это не толкование. Это… это всего лишь то немногое, что мне удалось узнать несколько лет назад.
    — А Ваша колода при Вас? — спрашивает Марко. Исобель кивает. — Я бы очень хотел ее увидеть, если Вы не возражаете, — добавляет он, когда она не делает ни одного движения, чтобы достать колоду из сумочки. Исобель обводит взглядом остальных посетителей кафе. Марко пренебрежительно машет рукой.
    — Не беспокойтесь о них, — говорит он, — у них есть дела поважнее, чем какая-то колода карт. Но если Вы против, я понимаю.
    — Нет, нет, я не возражаю, — говорит Исобель, поднимая сумочку и бережно доставая колоду карт, завернутую в черный шелк. Она вынимает карты из их укрытия и кладет на стол.
    — Можно? — спрашивая Марко, потянувшись к ним.
    — Можете делать с ними, что хотите, — удивленно отвечает Исобель.
    — Не все толкователи любят, когда другие люди дотрагиваются до их карт, — объясняет Марко, вспоминая свои уроки по прорицанию, когда берет колоду в руки. — И я не хотел бы быть слишком самонадеянным.
    Он переворачивает верхнюю карту, Le Bateleur. Маг. Марко не может сдержать улыбку, убирая карту обратно.
    — А Вы можете их толковать? — спрашивает его Исобель.
    — О, нет, — говорит он. — Я знаком с картами, но они не говорят со мной, не так, чтобы можно было их толковать. — Он смотрит на Исобель поверх карт, все еще не уверенный, чего от нее ожидать. — Однако с Вами они разговаривают, не так ли?
    — Никогда не задумывалась о них в таком ключе, но, полагаю, что, да, разговаривают, — говорит она.
    Она сидит тихо, наблюдая, как он пролистывает колоду. Он относится к ней столь же бережно, как и к своим записям, держа карты деликатно за их края. После того, как он просмотрел всю колоду, он кладет ее обратно на стол.
    — Им очень много лет, — говорит он. — Рискну предположить, много больше, чем Вам. Могу я узнать, как они попали к Вам?
    — Несколько лет назад я нашла их в шкатулке для драгоценностей в ювелирной лавке в Париже, — говорит Исобель. — Та женщина даже не продавала их мне, она просто попросила меня забрать их, унести из ее магазина. Карты дьявола, так назвала она их. Cartes du Diable.
    — Люди порой столь наивны в подобных вещах, — говорит Марко, фраза, часто употребляемая его наставником для предостережения и предупреждения. — И они скорее назовут их дьявольскими, чем попытаются понять. Горькая правда, но все же — правда.
    — А для чего предназначены Ваши записи? — спрашивает Исобель. — Я не хотела любопытничать, я просто подумала, что они интересны. Надеюсь, Вы простите мне то, что я просмотрела их.
    — Ну, пожалуй, мы квиты, после того, как Вы позволили взглянуть на Ваши карты, — говорит он. — Но я боюсь, все намного сложнее и не просто все это объяснить или в это поверить.
    — Я могу поверить во множество вещей, — говорит Исобель. Марко ничего не отвечает, но смотрит на нее так же, как до этого смотрел на колоду карт. Исобель выдерживает его взгляд и не отводит глаз.
    Это слишком заманчиво. Найти кого-то, кто, возможно, начнет понимать тот мир, в котором он жил почти всю свою жизнь. Он знает, что должен отпустить ее, но не может.
    — Могу показать Вам, если хотите, — говорит он через минуту.
    — С удовольствием, — говорит Исобель.
    Они допивают вино, Марко оплачивает счет женщине за стойкой. Он надевает котелок на голову, берет Исобель за руку, и они покидают теплое кафе, выходя опять под дождь.
    Марко резко останавливается посередине следующего квартала, сразу за большим закрытым двором. Место находится чуть в стороне от улицы, мощеная ниша, созданная серыми каменными стенами.
    — Это подойдет, — говорит он.
    Он уводит Исобель с тротуара в пространство между стеной и воротами, ставя ее очень близко спиной к холодной, мокрой стене и становясь прямо напротив нее так близко, что она может разглядеть каждую капельку дождя на полях его котелка.
    — Подойдет для чего? — спрашивает она, страх закрадывается в ее голос.
    Вокруг по-прежнему идет дождь и некуда убежать. Марко просто поднимает руку в перчатке, чтобы успокоить ее и сосредотачивается на дожде и стене позади нее.
    Ему еще никогда не доводилось демонстрировать этот особенный фокус, перед кем бы то ни было, и он не уверен, будет ли способен управлять им.
    — Вы мне доверяете, мисс Мартин? — спрашивает он, также пристально глядя на девушку, как до этого смотрел на неё в кафе, только теперь их глаза были всего в паре дюймов друг от друга.
    — Да, — отвечает она, не колеблясь.
    — Хорошо, — говорит на это Марко, и быстро взмахнув рукой, он опускает ладонь на глаза Исобель, крепко их закрывая.
* * *
    Вздрогнув, исобель замирает.
    Перед закрытыми глазами кромешная тьма и она ничего не видит, а только ощущает влажную кожу на своей коже. Она дрожит, но не совсем уверена от чего: от холода или дождя. Рядом с её ухом голос шепчет слова и ей приходится напрячь слух, чтобы расслышать их, но она их не понимает. А затем она больше не слышит шум дождя, а каменная стена позади неё ощущается бугристой, хотя всего мгновение назад та была гладкой. Темнота каким-то образом отступает, а затем Марко убирает руку с её глаз.
    Моргая, Исобель привыкает к свету, первое, что она видит — это стоящий напротив Марко, но что-то не так. На полах его котелка нет капель дождя. Нет вообще капель дождя; вместо этого вокруг струится мягкий солнечный свет. Но не это заставляет Исобель вскрикнуть.
    Её восклицание вызывает тот факт, что они находятся в лесу, она спиной прижимается к огромному и древнему стволу дерева. Деревья голые и черные, их ветви устремлены в ярко-голубой небесный простор. Земля покрыта тонким слоем снега, сверкающего в лучах солнца. Сейчас превосходный зимний день, нет ни одного здания на много миль, лишь снежные просторы и деревья. С ближайшего дерева раздается призывной свист птицы, а другая отвечает ей.
    Исобель сбита с толку. Все так реально. Она может чувствовать солнце на своей коже и ощущать кору дерева под своими пальцами. Холодный снег неощутим, при это она понимает, что ее платье больше не мокрое от дождя. Даже воздух, который входит в ее легкие это, безоговорочно, морозный загородный воздух, без всякой примеси лондонского смога. Это невозможно, но это реально.
    — Это невозможно, — говорит она, оборачиваясь к Марко. Он улыбается, его ярко-зеленые глаза сверкают в лучах зимнего солнца.
    — Нет ничего невозможного, — говорит он.
    Исобель смеется, ее смех пронзительный и радостный, как у ребенка.
    Миллион вопросов проносится у нее в голове, и она не может сформулировать ни один из них. И тогда четкая картина появляется внезапно в ее сознании, Le Bateleur.
    — Ты — волшебник, — говорит она.
    — Не думаю, что раньше кто-либо так меня называл, — отвечает Марко.
    Исобель опять смеется, и она продолжает смеяться, когда он приближается и целует ее. Пара птиц кружит над ними, а легкий ветерок летит сквозь стоящие вокруг них деревья.
    Для прохожих, идущих по темным улицам Лондона, не происходит ничего необычного, лишь пара влюбленных целуется под дождем.

Притворство

    Июль-ноябрь 1884
    Чародей Просперо не дает формальных поводов для своего ухода со сцены. Его выступления в последние годы были настолько единичными, что представления проходят в основном без анонсов. Гектор Боуэн по-прежнему гастролирует, в жанре рассказчика, тогда как Чародей Просперо нет.
    Он колесил из города в город, используя свою шестнадцатилетнюю дочь как спиритического медиума.
    — Я ненавижу это, папа, — часто протестует Селия.
    — Если ты можешь предложить лучший способ, чтобы провести время до начала твоего состязания — и не смей говорить, что это чтение — тогда, пожалуйста, при условии, что это принесет столько же денег, что и сейчас. Кроме того, это отличный способ попрактиковаться перед аудиторией.
    — Эти люди невыносимы, — говорит Селия, хоть это и не совсем то, что она имеет в виду.
    Они заставляют ее чувствовать себя неуютно. То, как они на нее смотрят, их умоляющие, залитые слезами взгляды. Они видят в ней лишь вещь, мост к своим потерянным близким, за который они отчаянно цепляются.
    Они говорят о ней, словно ее нет в комнате, как будто она один из их любимых призрачных родственничков. Ей стоит неимоверных усилий, чтобы не содрогаться, когда они обнимают ее, благодаря сквозь слезы.
    — Эти люди ничего не значат, — говорит отец. — Они даже не могут объяснить словами то, что они видят и слышат, и им проще поверить в то, что они получают чудесные передачи из загробной жизни. Почему не воспользоваться тем, что они так охотно расстаются со своими деньгами?
    Селия утверждает, что никакие деньги не стоят такого мучительного опыта, но Гектор настойчив, и они продолжают путешествовать, левитируя столами и создавая, стучащих по хорошим обоям, призраков.
    Она по-прежнему в недоумении он того способа, каким их клиенты жаждут общения. Не один раз она хотела связаться со своей умершей матерью и сомневалась, захочет ли та разговаривать, если будет такая возможность, особенно используя такие методы общения.
    Это все ложь, хочет сказать им она. Мёртвые не парят неподалеку, чтобы постучать вежливо по чашкам и столешницам и пошептать сквозь развевающиеся занавески.
    Она иногда разбивает их ценности, возлагая вину на беспокойных духов.
    Отец выбирает разные имена для нее, когда они меняют местоположение, но часто использует имя Миранда, очевидно, потому что знает, насколько оно ее раздражает.
    По прошествии нескольких месяцев она измучена поездкой и напряжением, да еще тем фактом, что отец едва дает ей возможность поесть, утверждая, что, если она выглядит как сирота, это делает ее более убедительной, ближе к другой стороне.
    После того, как она падает в настоящий обморок во время сеансов, а не изображает идеально продуманный и с хореографической точностью, исполненный в лучших традициях драматургии, отец смягчается и дает ей передышку и девушка набирается сил у них дома в Нью-Йорке.
    В один прекрасный день, за чашечкой чая, в промежутке между обдумыванием, чем бы ей намазать пшеничные лепешки вареньем или топленными сливками, он как бы вскользь упоминает, что он предоставил её услуги на выходные скорбящей вдове, живущей на другом конце города, которая согласна платить двойную цену.
    — Я сказал, что ты можешь отдохнуть, — говорит её отец, когда Селия отказывается, даже не оторвав взгляда от кипы бумаг, которую он разложил по всему столу. — У тебя было три дня, которых должно было хватить. Ты выглядишь прекрасно. Однажды ты станешь даже красивее своей матери.
    — Я удивлена, что ты всё еще помнишь, как выглядела мама, — говорит Селия.
    — Удивлена? — спрашивает её отец, поднимая на неё глаза, и продолжает говорить, когда та только хмурится. — Я, может быть, и провел в её обществе несколько недель, но я помню её куда отчетливее, чем ты, хотя ты с ней пробыла целых пять лет. Время — специфическая вещь. В конце концов, ты и сама это поймешь.
    Он возвращается к бумагам.
    — А что насчет того состязания, к которому ты меня якобы готовишь? — спрашивает Селия. — Или для тебя это еще один способ заработать деньги?
    — Селия, дорогая, — отвечает Гектор. — Тебя впереди ждут потрясающие вещи, но мы уступили наше право решать, когда они начнутся. Первый ход не за нами. Нас просто уведомят, когда придет время вступать в игру, как уже бывало.
    — Так почему же так важно, что я делаю все это время, пока состязание не началось?
    — Тебе нужна практика.
    Селия наклоняет голову, уставившись на него, складывая руки на стол. Все бумаги начинают сами по себе складываться в замысловатые фигуры: пирамиды, спирали и в бумажных птиц, шелестящими крыльями.
    Её отец поднимает глаза и раздраженно смотрит на дочь. Он поднимает тяжелое стеклянное пресс-папье и опускает его ей на руку, достаточно сильно, чтобы с треском сломать ее запястье.
    Бумаги принимают свой первоначальный вид и с шелестом опускаются обратно на поверхность стола.
    — Тебе требуется практика, — повторяет он. — Тебе всё еще не хватает самообладания.
    Селия покидает комнату, не произнося ни слова, придерживая запястье и сдерживая слёзы.
    — И Бога ради, прекрати реветь, — крикнул отец девушке вслед.
    У неё больше часа уходит на то, чтобы собрать все осколки косточек воедино и исцелить запястье.
* * *
    Исобель сидит в нечасто занимаемом кресле в углу квартирки Марко, вокруг её пальцев закручена радуга шелковых лент, а она напрасно пытается сформировать из них одну сложную косу.
    — Это кажется таким глупым, — замечает она, хмурясь, глядя на перепутавшиеся ленты.
    — Это простое заклинание, — говорит Марко из-за своего стола, где он сидит окруженный открытыми книгами. — По ленте на каждый элемент, связанная узелками и намерением. Это на подобии твоих карт, только здесь происходит влияние на объект, вместо того, чтобы просто угадывать его значение. Но эта косица не будет работать, если ты не поверишь в это, тебе же это известно.
    — Возможно, у меня не то настроение, чтобы в это верить, — отвечает Исобель, ослабив узелки и откладывая ленточки в сторону, давая им возможность каскадом ниспадать с подлокотника кресла. — Я вновь попытаюсь завтра.
    — Тогда помоги мне, — говорит Марко, оторвавшись от своих книг. — Загадай что-нибудь. Какой-нибудь объект. Нечто важное, о чем я ничего не знаю.
    Исобель вздыхает, но она послушно закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться.
    — Это кольцо, — говорит Марко, спустя мгновение, выуживая образ из головы, так же легко, как если бы она нарисовал ему картину. — Золотой перстень с сапфиром и двумя бриллиантами.
    Глаза Исобель распахнулись от удивления.
    — Откуда ты узнал об этом? — спрашивает она.
    — Это обручальное кольцо? — спрашивает он в ответ с улыбкой.
    Она рукой зажимает рот, прежде чем кивнуть.
    — Ты его продала, — продолжает Марко, выцепляя осколки из памяти, связанные с самим кольцом. — В Барселоне. Ты бежала из-под венца, брака по договоренности, вот почему ты в Лондоне. Почему ты мне не сказала?
    — Это не совсем подходящая тема для разговора, — отвечает Исобель. — Да и ты мне едва о себе что-нибудь рассказываешь, ты ведь и сам мог сбежать от нежелательного брака.
    Они во все глаза какое-то мгновение смотрят друг на друга, пока Марко пытался представить какой-нибудь подходящий ответ, но затем Исобель смеется.
    — Он, наверное, больше кольцо разыскивал нежели меня, — говорит она, глядя на свою руку. — Это было такое прелестное колечко, мне почти не хотелось с ним расставаться, но у меня не было денег, а продавать больше было нечего.
    Марко уже начинает было говорить, что она получила хорошую плату за кольцо, но тут в дверь его квартирки постучали.
    — Это владелец квартиры? — шепчет Исобель, но Марко прикладывает палец к губам и качает головой.
    Только один человек никогда не стучится в эту дверь без предупреждения.
    Прежде чем ответить, Марко взмахом руки показывает Исобель уйти в соседнюю комнату.
    Мужчина в сером костюме не заходит в квартиру. С тех пор, как он спланировал переезд, выталкивая ученика в мир, он никогда не заходит вовнутрь.
    — Ты будешь претендовать на место, чтобы устроится на работу к этому человеку, — говорит он, вместо приветствия, извлекая из своего кармана выцветшую визитку.
    — У меня есть имя, — говорит Марко.
    Человек в сером костюме не интересуется, что же это за имя.
    — Твоё собеседование назначено на завтрашний вечер, — говорит он. — Я уладил за последнее время ряд деловых вопросов для месье Лефевра и я предоставил ему чрезвычайно хорошую рекомендацию, но ты должен сделать всё что потребуется, чтобы заполучить это место.
    — Это начало состязания? — спрашивает Марко.
    — Это предварительный маневр, чтобы устроить тебе выгодную позицию.
    — И когда же начнется само состязание? — спрашивает вновь Марко, хотя он уже задавал подобные вопросы десятки раз и ни разу не получал на них ответ.
    — Это будет ясно в тот самый момент, когда оно начнется, — говорит мужчина в сером костюме. — Когда оно начнется, будет разумнее и целесообразнее сосредоточить всё своё внимание на самом испытании, — его взгляд перемещается в направлении закрытой двери в кабинет, — ни на что не отвлекаясь.
    Он поворачивается и выходит в парадную, оставив Марко стоять в дверях, читая и перечитывая имя и адрес на выцветшей визитке.
* * *
    Гектор боуэн, в конце концов, сдался под напором своей дочери, что они остаются в Нью-Йорке, но он преследует свои цели.
    По большой части он игнорирует её, за исключением редких замечаний, что-де она должна больше практиковаться, проводя больше времени в одиночестве у себя наверху в гостиной.
    Селию вполне устроила их договоренность, и она проводит большую часть своего времени за чтением книг. Она тайком ходит по книжным магазинам, удивляясь потом, отчего отец не спрашивает, откуда появилась стопка свеженьких книг.
    И она довольно часто практикуется, ломая и переставляя всевозможные вещи вокруг дома, чтобы потом всё вернуть на свои места в их первоначальном виде. Заставляя книги летать кругами по комнате, как птицы, прикидывая, как далеко те смогут улететь, прежде чем она выверит свой навык.
    Она становится довольно искусной в манипуляции ткани, изменяя фасоны своих платьев как заправская опытная портниха, с учетом веса, который она набрала, снова ощущая своё тело.
    Ей приходится напоминать отцу, чтобы тот вышел из своего укрытия и поел, хотя в последнее время он всё чаще начинает отказываться от приема пищи, едва вообще покидая свою комнату.
    Сегодня он даже не ответил на ее настойчивый стук в дверь. Раздраженная, зная о том, что он зачаровал замок, и она не может открыть дверь без его ключей, она пинает ногой дверь, и к её удивлению та открывается.
    Её отец стоит у окна, внимательно наблюдая за рукой, которую он, подняв, держит перед собой. Солнечные лучи проникают сквозь матовое стекло и падают ему на рукав.
    Его рука полностью исчезает, а потом появляется. Он вытягивает пальцы, морщась, когда слышит хорошо различимый скрип суставов.
    — Папа, что ты делаешь? — спрашивает Селия, любопытство которой пересилило раздражение.
    Не то чтобы она раньше не видела его, проделывающим подобные штуки на сцене или во время их занятий.
    — Ничего, чтобы касалось бы тебя, — отвечает ей отец, натянув гофрированный манжет своей рубашки на запястье.
    И дверь захлопывается перед самым её носом.

Нацеленная Практика

    Лондон, декабрь 1884
    На стене в кабинете между высокими книжными шкафами весит, покачиваясь, мишень для дротиков и, написанные маслом, картины в рамах. Дартц почти скрыт в тени, несмотря на яркую раскраску, но брошенный нож каждый раз достигает своей цели, попадая практически в яблочко, которое закрыто газетной вырезкой.
    Вырезка — это театральный обзор, статья, аккуратно вырезанная из лондонской Таймс. Некоторые могли бы назвать этот обзор блестящим. Тем не менее, вырезка заняла свое место для экзекуции, и в нее бросают серебряный нож. Он рассекает бумагу и впивается в пробковую поверхность. Его извлекают лишь для того, чтобы повторить процедуру.
    Полет ножа изящен; пока он летит, его рукоять переворачивается многократно до тех пор, пока острие не находит свою цель. Нож брошен рукой Чандреша Кристофа Лефевра, чье имя напечатано четкими типографскими буквами на последней строке вышеупомянутой газетной вырезки.
    Предложение, которое содержит его имя, вот единственное, что раздражает М.Лефевра и заставляет его бросать нож. Единственное предложение, которое гласит следующее: «М. Чандреш Кристоф Лефевр продолжает расширять границы современной сцены, ослепляя свою аудиторию таким зрелищем, почти необыкновенным».
    Большинство театральных постановщиков было бы польщено таким высказыванием. Они бы вклеили заметку в альбом для обзоров, цитировали бы ее в дальнейшем.
    Но только не этот театральный постановщик. Нет, М. Чандреш Кристоф Лефевр, вместо этого фокусируется на одном из последних слов. Почти. Почти.
    Нож вновь летит через комнату, мимо мебели из бархата с замысловатой резьбой, пролетая опасно близко от графина с бренди. Он быстро вращается, рукоять потом лезвие, и оказывается опять в мишени для дротиков. На этот раз он проникает в почти измельченную бумагу между словами "аудитория" и "зрелище", скрывая слово "таким".
    Чандреш идет за ножом, вытягивая лезвие из мишени осторожно, но с изрядным усилием. Он идет обратно через комнату, нож в одной руке, стакан с бренди — в другой, резко поворачивается на каблуках, бросает нож еще раз, целясь в это ужасное слово. Почти.
    Очевидно, он делает что-то не так. Если его постановка просто «почти необыкновенна», значит где-то рядом существует во истину необыкновенное зрелище, которого можно достичь, и ему необходимо делать что-то еще.
    Он размышлял над этим с тех пор, как заметка, аккуратно обведенная и помеченная, была положена на стол ассистентом. Дополнительные экземпляры были отданы в другие места на хранение для потомков, в то время как копия, лежащая на столе, встретила свою ужасную судьбу, пока Чандреш агонизировал над каждым словом.
    Чандреш смакует реакцию. Искреннюю реакцию, а не вежливые аплодисменты. Он часто оценивает реакцию на само представление. В конечном счете, шоу без зрителей — ничто. В откликах аудитории, вот где живет истинная сила представления.
    Он вырос в театре, на балетных коробках. Будучи непоседливым ребенком, ему быстро наскучило смотреть на танцы, и он перенес свое внимание на зрителей. Чтобы видеть, когда они улыбаются или охают, когда женщины вздыхают или когда мужчины начинают клевать носом.
    Поэтому, возможно, нет ничего удивительного в том, что сейчас, спустя много лет, ему по-прежнему больше интересна аудитория, чем представление само по себе. Безусловно, спектакль должен быть впечатляющим, чтобы вызвать соответствующую реакцию.
    И лишь потому, что он не в состоянии наблюдать за лицом каждого зрителя на каждом представлении (представления, которые бывают то убедительной драмой, то экзотическими танцами девушек или такими, что сочетают в себе и то, и другое), он полагается на отзывы.
    Впрочем, никогда раньше не было таких отзывов, которые приводили его в такое состояние, как эта. И, несомненно, ни один из отзывов за все года не приводил к метанию ножа.
    Нож летит вновь, пронзая на этот раз слово «сцена».
    Чандреш идет, чтобы забрать его, потягивая по пути бренди. Он на мгновение сосредоточенно рассматривает почти уничтоженную статью, вглядываясь в неразборчивые слова. Потом, он посылает за Марко.
Тьма и Звезды
    С билетом, зажатым в руке ты следуешь за непрерывно очередью будущих зрителей, наблюдая за ритмичным тиканьем черно-белых часов, пока ждешь своей очереди.
    Пройдя кассу, твой путь лежит только в единственном направлении — вперед, через тяжелый полосатый занавес. Один за другим, люди проходят за занавес, исчезая из виду.
    Когда подходит твоя очередь, ты отдергиваешь занавес и делаешь шаг вперед, только для того, чтобы стать поглощенным тьмой, когда занавес снова опускается.
    Твоим глазам требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть, а затем начинают появляться крошечные точки света, словно загорающиеся звезды, стелющиеся по темным стенам, словно небу, перед тобой.
    И хотя еще минуту назад ты находился так близко к своему близстоящему собрату циркоману, что едва не касался его, теперь ты остался в полном одиночестве, проделывая с опаской свой путь вперед по коридору, напоминающему лабиринт.
    Проход петляет изгибами и поворотами, крошечные огоньки предназначены только для освещения. У тебя нет возможности разобраться, как далеко ты ушел вперед или куда ты движешься.
    Наконец ты добираешься еще до одного занавеса. Ткань, на ощупь такая мягкая, словно ты касаешься невесомого бархата.
    И свет по другую сторону ослепляет.

Правда или Желание

    Конкорд, массачусетс, сентябрь 1897
    Они сидят на дубе в лучах полуденного солнца, все впятером. Его сестра Каролина — на самой высокой ветке, потому что она всегда забирается на самую высокую. Ее лучшая подружка Милли — на ветке ниже. Братья Маккензи, бросающие желуди в белок, несколько ниже, но не достаточно, чтобы считаться достаточно высоко. Он же сидит всегда на нижних ветках. Не потому что боится высоты, а по положению, которое занимает в группе, и то, если его туда приглашают. Быть братом Каролины — это одновременно и благословение, и проклятие. Бэйли иногда позволительно присоединиться к ним, но ему всегда положено знать свое место.
    — Правда или желание, — кричит с верхних ветвей Каролина. Когда она не получает ответа, то кидает желудь прямо в голову брата. — Правда. Или. Желание. Бэйли, — повторяет она.
    Бэйли трет голову через шляпу. Возможно, именно желудь заставляет сделать его выбор. Ответить «Правда» — значит покориться Каролине, уступая её оскорбительным выходкам, от которой ему уж точно достанется на орехи. «Желание» же чуть более вызывающе. Даже, если он выставит перед ней себя на посмешившие, по крайней мере, он не прослывет трусом.
    Ему кажется это самым подходящим, и он очень горд собой, в тот самый момент, когда говорит свой ответ Каролине. Она сидит на своей ветке примерно в пятнадцати футах над ним, покачивая ногой и глядя на поля, пока формулирует это своё желание. Братья Маккензи продолжают мучить белок. Затем Каролина улыбается и откашливается, прочищая своё горло, чтобы провозгласить о своем решении.
    — Желание для Бэйли, — начинает она, как будто он её собственность и только она имеет право загадывать ему желания и никто другой.
    Он начинает чувствовать себя неловко, еще прежде, чем она говорит, в чем же состоит её желание. Выдержав мелодраматическую паузу, она, наконец, объявляет,
    — Пусть Бэйли проникнет в Ночной цирк. — Милли открывает рот от удивления. Братья Маккензи прекращают бросаться желудями и поднимают на неё глаза, напрочь забывая про белок. Когда Каролина глядит на Бэйли, по ей лицу расползается широченная улыбка. — И принеси нам что-нибудь в доказательства, — добавляет она, не в силах сдержать победных ноток в своем голосе.
    Это желание невозможно исполнить, и все они это знают.
    Бэйли смотрит через поля, где цирковые шатры словно горы возвышаются по середине долины. Однако, так как на дворе день, нет никаких огоньков и музыки, и толпы людей не осаждаю вход. Просто скопище полосатых шатров, скорее желто-серого цвета, нежели черно-белого под полуденным солнцем. Цирк выглядит странно, и возможно немного таинственно, но никак не экстравагантно. Не в разгар дня. Да и не таким уж страшным, думает Бэйли.
    — Я проникну туда, — говорит он.
    Он спрыгивает вниз со своей нижней ветки и шагает через поле, не став ждать их реакции, и не желая, чтобы Каролина отменила это желание. Он уверен, что она ожидала от него отказа. Мимо его ухо пролетает желудь, но на этом всё, больше ничего другого не происходит.
    И по каким-то причинам Бэйли никак не может подобрать слова, почему же он шагает в направлении цирка с такой решимостью.
    Всё было точно так же, когда он увидел цирк в первый раз, когда мальчику не было еще и шести.
    Цирк просто материализовался из воздуха на том же месте, и теперь казалось, что он просто никуда не исчезал. Как будто он был просто невидим в течение пяти лет, и на этот период поля казались пустыми.
    И в тот первый раз, когда ему еще не было шести, ему не разрешили посетить представление. Его родители считали, что мальчик слишком мал, поэтому он мог любоваться им только издалека, зачарованный его шатрами и огоньками.
    Он надеялся, что шатры будут оставаться на месте достаточно долго, чтобы успеть достаточно подрасти, но через две недели шатры исчезли, без предупреждения, будто тут их и не бывало, оставляя слишком маленького Бэйли с разбитым сердцем.
    Но вот теперь цирк вернулся.
    Накануне вечером, Бэйли впервые посетил цирк.
    Ничего подобного он никогда в своей жизни не видел. Свет, костюмы и всё такое непохожее на то, что ему доводилось видеть прежде. Как будто он сбежал из своей повседневной обыденной жизни и очутился в другом мире.
    Он ожидал, что это будет шоу. Нечто, зачем просто надо будет наблюдать, сидя в своем кресле.
    Мальчик очень быстро осознал, как он ошибся.
    Тут было, где разгуляться в его разведывательной миссии.
    Он исследовал цирк, как умел, хотя ощущал себя совершенно неподготовленным. Он даже не знает какой шатер выбрать из десятков здесь раскинутых на поле. Каждый был со своими привлекательными манящими особенностями, намекающими на содержание. И каждый поворот, что он совершал, приводил его по извилистой полоске тропы к еще большему количеству шатров, которые казались привлекательнее и еще более загадочнее предыдущих.
    Он обнаружил шатер, полный акробатов и остался наблюдать за ними, как те искусно вращались и переворачивались в воздухе, пока у него не затекла шея от того, что приходилось все время смотреть под купол. Он бродил по шатру, полному зеркал и видел сотни, а то и тысячи Бэйли, смотревших во все глаза на него, на каждом из которых была серая кепка.
    Даже еда была удивительна. Яблоки были закарамелены настолько, что казались почти черными, но на вкус плод остался свежим, сладким и приятным. У шоколадных летучих мышей были невероятно вкусные крылышки. А сидра вкуснее, Бэйли никогда в жизни не приходилось пробовать.
    Всё вокруг было просто волшебно. Казалось, это будет продолжаться вечно. Ни одна из дорожек не имела конца, они плавно перетекали одна в другую и возвращались обратно во двор.
    Позже он не мог подобрать правильные слова, чтобы всё это описать. Он мог только кивать, на вопрос матери, дескать понравилось ли ему в цирке.
    К сожалению, его семейство не осталось там настолько долго, сколь ему хотелось бы. Бэйли остался бы там на всю ночь, если бы позволили родители, ведь там было столько шатров, которые он бы непременно исследовал. Но его отвели домой, уложили в постель и еще несколько часов после утешали обещанием, что он сможет вернуться туда в следующие выходные, однако он с волнением припоминает, как подобные обещания заканчивались ничем. Он жаждал вернуться назад с того самого момента, когда его повели домой.
    Пока он шел, то всё думал, смел бы он раньше выполнить желание Каролины, чтобы еще раньше еще раз оказаться в цирке.
    Чтобы обойти всю площадь цирка, у Бэйли занимает не более десяти минут, и, чем ближе он подбирается, тем более крупными и устрашающими выглядят шатры, тем быстрее исчезает его уверенность.
    Он уже пытался найти что-то подходящее в качестве доказательства, что там побывал, когда он дошел до ворот.
    Ворота были выше него раза в три, буквы на вершине, гласящие LE CIRQUE DES REVES, почти невидимы в дневном свете, каждая из которых была размером с большую тыкву. Витое железо, окружавшее буквы, напоминало тыквенные стебли. Замысловатый замок держал ворота закрытыми и небольшая надпись провозглашала:

    ВОРОТА ОТКРЫТЫ С НАСТУПЛЕНИЕМ СУМЕРЕК
    И ЗАКРЫТЫ С НАСТУПЛЕНИЕМ РАССВЕТА

    прописью, а под ней, мелкими буквами:

    Нарушители Будут Обескровлены

    Бэйли не был курсе того, что значит «обескровлены», но как это звучало, ему точно не нравилось. Цирк чувствовал себя неуютно в дневное время, слишком тихий. Нет играющей музыки, какого-либо шума. Только щебетание птиц поблизости, да шелест листвы на деревьях. Даже казалось, что там вообще никого нет, все выглядело пустынно. Пахло так же, как и ночью, но слабее — карамелью, поп-корном и дымом от костра.
    Бэйли оглядывается и смотрит назад через поле. Остальные всё еще сидят на дереве, хотя на таком расстоянии их фигурки кажутся совсем крошечными. Безусловно они наблюдают за тем, решиться ли мальчуган перелезть на ту сторону забора. Он больше не очень-то уверен в своем желании проникать за эти ворота, но даже, если он всё-таки решится, ему не хотелось бы, чтобы за этим наблюдали.
    Большая часть ограждения очень близко граничит с шатрами, и Бэйли не найдя подходящего место для того, чтобы перелезть, идёт дальше.
    Спустя несколько минут, когда он уже теряет дуб из виду, Бэйли обнаруживает часть забора, которая стоит не вплотную к шатру, и между ним и забором есть небольшой проход, скорее алея между ними, которая, извиваясь, огибает один из шатров и исчезает за углом. И смельчак решает, что это славное место для того, чтобы перемахнуть через забор.
    Бэйли понимает, что он действительно, на самом деле, очень хочет попасть внутрь. Не только, чтобы исполнить желание, но и потому что ему интересно. До смерти так интересно, безнадежно интересно. Над необходимостью показать себя перед Каролиной и ее бандой, за любопытством, стояло то, что необходимость возвращаться довлела над ним.
    Прутья решетки толстые и гладкие, и Бэйли понимает, что он не сможет через них перелезть. Кроме того, нет ничего, на что можно было бы наступить в начале, да и верхушка ограды состоит из железных завитков, напоминающих шипы. Они не были чрезмерно устрашающими, но и приглашающими войти, определенно не выглядели.
    Но забор, по-видимому, все-таки не был построен с той целью, чтобы не пускать десятилетних мальчиков — хоть прутья были и массивными, но отстояли друг от друга на фут. И Бэйли, будучи сравнительно небольшим, может легко через них протиснуться.
    Он колеблется, всего мгновение, но он знает, что будет проклинать себя потом, если, по крайней мере, не попытается, и не важно, что будет потом.
    Он думал, что будет чувствовать себя по-другому по сравнению с тем, как это было ночью. Но после того, как он протискивается сквозь решетку и стоит в проходе между палатками, он ощущает себя также же, как и перед забором на другой стороне. Если волшебство все еще там и в дневное время, он его не чувствует.
    Цирк выглядит полностью заброшенным, нет никаких признаков рабочих или циркачей.
    Здесь намного тише; он не слышит пения птиц. Листья, шелестевшие под его ногами за решеткой, здесь отсутствуют, хотя между прутьями решетки достаточно пространства, чтобы ветер мог занести листья внутрь.
    Бэйли гадает, в какую сторону бы ему пойти и что может послужить доказательством выполнения желания. Там нет ничего такого, что можно было бы взять, лишь голая земля, да гладкие стены шатров. Палатки, что удивительно, на свету выглядят старыми и потрепанными, и он задумывается, как же долго путешествует цирк и куда он отправится, когда покинет это место. Бэйли считает, что должен быть цирковой поезд, хоть поблизости и нет ни одной железнодорожной станции, да и насколько он может судить, никто никогда не видел подобного поезда приезжающим или отбывающим.
    Бэйли поворачивает направо в конце прохода и обнаруживает себя среди шатров, над каждой дверью которых висит вывеска, рекламирующая его (шатра) содержание. ПОЛЕТ ФАНТАЗИИ, читает он на одной; ЭФИРНЫЕ ЗАГАДКИ, гласит другая. Бэйли задерживает дыхание, когда пробегает глазами по следующей, ЗЛОВЕЩИЕ ЧУДИЩА И УДИВИТЕЛЬНЫЕ СОЗДАНИЯ, но он не слышит, чтобы изнутри доносился хотя бы малейший шорох. Он не находит ничего подходящего, чтобы унести с собой, так как ему не хочется воровать вывеску, а из других вариантов на глаза попадаются только случайные обрывки каких-то бумажек, да разбросанный кое-где попкорн.
    От после полуденного солнца, шатры отбрасывают длинные тени, которые стелются по сухой земле. Сама земля припудрена где-то белым порошком, где-то черным. Бейли может разглядеть коричневую грязь там, где эти припудренные участки больше всего исхожены. Мальчик призадумался, неужели они подкрашивают землю каждый вечер, и так как он разглядывал землю, то чуть было не врезался в девочку.
    Она стоит посреди дорожки между шатрами, просто стоит, как будто поджидает его. На вид ей столько же лет, сколько и ему, и одета она в то, что можно назвать костюмом для представлений, уж точно не повседневной одеждой. Белые сапоги со множеством заклепок, белые чулки и белое платье, сшитое из невообразимого количества лоскутков разной ткани, здесь тебе и кружево и шелк, и хлопок, всё сшито воедино, а поверх платья на девочке был надет военного кроя пиджак. И довершали образ белые перчатки. Каждый дюйм её шеи покрыт белой пудрой, от чего её волосы кажутся особенно ярко-рыжими.
    — Ты не должен быть здесь, — тихо говорит рыжеволосая девчушка.
    Она не выглядит ни расстроенной, ни удивленной. Бэйли, глядя на неё несколько раз моргает, прежде чем успевает что-либо ответить.
    — Я… ээ, я знаю, — отвечает он. И вся эта нелепица, которую он смог выдавить из себя, звучит, как самая глупейшая вещь в мире, но девочка только смотрит на него. — Простите? — добавляет он, что прозвучало совсем уж по-идиотски.
    — Тебе, вероятно, следует уйти, пока кто-нибудь другой тебя не увидел, — говорит рыженькая, оглядываясь через плечо, но Бэйли не мог сказать, что же она ищет. — И каким же путем ты сюда пришел?
    — Оттуда… эээ… — Бэйли оборачивается, но не может сказать наверняка откуда же он всё-таки пришел, тропки переплетаются и он не видит никаких признаков, какие же из них он прошел. — Я не уверен… — говорит он.
    — Все в порядке, пойдем со мной.
    Девочка берет его рук своей в белой перчатке и тянет его на одну из дорожек. Она больше ничего не говорит, пока они шествуют между шатрами, однако заставляет его остановится, когда они добираются до угла и они почти с минуту никуда не двигаются. Когда мальчик открывает рот, чтобы спросить чего же они ждут, она просто подносит пальчик к своим губам, чтобы он не произносил ни звука, а спустя несколько секунд они вновь продолжают свой путь.
    — Ты сможешь пролезть через забор? — спрашивает девочка, а Бэйли в ответ кивает. Девочка делает резкий поворот за одним из шатров и огибает его, а Бэйли даже не заметил, что здесь снова забор, за которым простирается поле. — Иди этой дорогой, — говорит девочка. — С тобой всё будет хорошо.
    Она помогает протиснуться Бэйли через прутья, которые оказываются намного крепче в этой части забора. Когда он оказывается по другую сторону, то поворачивается к ней лицом.
    — Спасибо, — говорит он. Не в состоянии придумать, что бы еще сказать.
    — Не за что, — говорит девочка. — Но тебе следует быть более осторожным. Не стоит приходить днем, посторонним сюда нельзя.
    — Я знаю, мне жаль, — говорит Бэйли. — Что означает «обескровливание»?
    Девочка улыбается.
    — Это означает — выкачать всю твою кровь, — говорит она. — Но они, кончено, так не сделают, я не думаю.
    Она разворачивается и начинает спускаться обратно в проход.
    — Подожди, — говорит Бэйли, хотя и не знает, зачем просит ее подождать. Девочка возвращается к ограде. Она ничего не говорит, просто ждет, что же скажет он. — Я… Мне надо что-то принести отсюда, — говорит он и мгновенно об этом жалеет. Брови девочки взлетают вверх, когда она смотрит на него сквозь прутья.
    — Что-то принести? — повторяет она.
    — Да, — говорит Бэйли, таращась на свои стоптанные коричневые ботинки и на ее белые сапожки по другую сторону забора. — Это было Желание, — добавляет он, надеясь, что она поймет.
    Девочка улыбается. Она кусает губку и задумывается на секунду, а потом она стягивает одну из своих белых перчаток и передает ему через решетку. Бэйли колеблется.
    — Все в порядке, забирай, — говорит она. — У меня их целая коробка.
    Бэйли берет из её рук белую перчатку и прячет её к себе в карман.
    — Спасибо, — вновь говорит он.
    — Пожалуйста, Бэйли, — говорит девочка. В этот раз, когда она разворачивается, чтобы уйти, он ничего не говорит. Она скрывается за углом полосатого шатра.
    Бэйли еще долго стоит там перед тем, как возвращается обратно, пересекая поле. На дубе никого нет, когда он подходит к нему, лишь огромное количество желудей на земле, и заходящее солнце.
    Он уже на полпути до дома, когда понимает, что никогда не называл девочке своего имени.

Приближенные и Заговорщики

    Лондон, февраль 1885
    Полуночные званые ужины были традиционны в la maison* Лефевр. Изначально они были придуманы Чандрешом из прихоти, эдакая причуда, вызванная отчасти хронической бессонницей, вперемешку с укладом жизни в зависимости от театрального расписания, наряду с врожденной неприязнью к правилам этикета проведения надлежащих званых ужинов. Конечно же, имелись заведения, где можно было отужинать после закрытия, но ни одно из них не удовлетворяло вкусам Чандреша.
    Посему он начал устраивать тщательно продуманные, многообразные ужины, многообразие которых сводилось не только к большому количеству разнообразных блюд, но и к их проведению. Первой и основной изюминкой такого ужина заключалась в том, что сервировали столы к полуночи. Всегда ровно в полночь, в тот самый момент, когда напольные часы с маятником в передней начинали отсчитывать со звоном полночь, первые блюда тут же опускались на стол. Этим, по мнению Чандреша он добавляет некую торжественность всему происходящему. Самые первые Полуночные ужины были маленькими, просто встречи в узком кругу друзей и коллег. С течением времени, подобные посиделки становятся куда более частыми и всё более экстравагантными, в конечном счете, превращаясь в нечто эдакое, некую сенсацию. В определенных кругах приглашение на Полуночный ужин был очень желанен.
    Эти ужины доступны лишь избранным. Хотя порой на ужине могут присутствовать целых тридцать человек, но довольно часто бывает, что не более пяти. Но стандартно где-то гостей двенадцать-пятнадцать. В независимости от количества гостей, кухня всегда изыскана.
    Чандреш никогда предварительно не предоставлял меню к этим ужинам. К некоторым подобным званым вечерам (если, вообще, существовали ужины, которые можно было бы, хотя бы с натяжкой, назвать «подобными» тем, что устраивал Лефевр) к приглашению присылались меню, оформленные красивым каллиграфическим почерком на прочной бумаге, с описанием каждого блюда, и разумеется, в деталях или, возможно, просто список интригующих названий или имен.
    Но Полуночные Ужины уже сами по себе полны ночных тайн, и Чандреш считает, что отсутствие меню, как некоей карты кулинарного путешествия, добавляет новых впечатлений. Блюдо за блюдом преподносится на стол, некоторые легко узнаваемы, такие как перепел, кролик или ягненок, подаваемые на листьях банана, запеченные в яблоках или начиненные яблоками бренди или пропитанные вишневой наливкой. Другие более загадочны, скрыты в сладких соусах или пряном супе; мясо, которое сложно распознать, спрятано в выпечке или под глазурью.
    Если сотрапезница спрашивает относительно природы особого блюда, подвергает сомнению происхождение то из чего оно было приготовлено или приправы, аромат, которых она не может узнать (даже те, у кого самые чувствительные рецепторы на языке, никогда не смогут распознать все ароматы), она не получит удовлетворительного ответа на свой вопрос.
    Чандреш непременно заметит, что «рецепты блюд принадлежат самим поварам и кто я такой, чтобы лезть в их частную жизнь». Любопытствующая гостья вернется к своей тарелке с загадочным содержимым, возможно, даже заметив, каким бы не был секрет приготовления этого блюда, но на вкус оно потрясающе, и, продолжая гадать, что может давать подобный своеобразный аромат, пока она смакует каждый кусочек в глубокой задумчивости.
    Разговоры за этими ужинами по большей части сдержаны, когда происходит смена блюд.
    По правде говоря, Чандреш предпочитает не знать всех ингредиентов, предпочитает не вникать в технологию приготовления. Он утверждает, что такое невежество дарит блюду жизнь, делает его нечто большим, чем суммой, родившейся из частей добавления различных продуктов.
    — Ах, — восклицает один из гостей, когда поднимается эта тема. — Вы предпочитаете не копаться в шестеренках часов — лучше сразу сказать время.
    Десерт всегда удивляет и поражает умы собравшихся. Безумно вкусные сладости в виде шоколадных конфет и ирисок из сливочного масла и жжёного сахара, ягоды лопающиеся от крема и ликера. Высоченные торты с невероятным количеством слоев, пирожные воздушные как облака. Инжир, с которого так и капает мед, невообразимые цветы и завитушки, созданные из жженого сахара. Довольно часто гости замечают, что эти цветы слишком красивы, чтобы их можно было вот так просто уничтожить, но затем они всё равно находят способ, легко справится с подобным препятствием.
    Чандреш никогда не раскрывает личности своих шеф-поваров. Ходит слушок, что будто бы он похищает гениев кулинарии по всему миру и сажает тех в заточение на своей кухне, где они вынуждены любыми сомнительными способами потакать любой его прихоти. Другой же говорит, что, мол блюда вовсе готовятся не в особняке Лефевра, а доставляются из лучших ресторанов в Лондоне, за дополнительную плату, чтобы работать еще и после закрытия. Этот слух часто приводит к спорам, как же тогда горячая пища остается горячей, а холодные закуски холодными, которая не приводит ни каким более или менее удовлетворительным выводам и склонна к тенденции оставлять спорщиков голодными.
    В независимости от того, откуда же берется вся эта еда, она всегда восхитительна. Обстановка в столовой (или комнатах, в зависимости от размера мероприятия) исключительная, как и во всем доме, в роскошных красных и золотых цветах, с произведениями искусства, собранными по всему свету, и расставленными везде где только можно по всему особняку. Все освещено пылающими люстрами и большим количеством свечей, так, чтобы свет не был ярким, но глубоким и теплым, и обманчивым.
    Там часто бывают всевозможные развлечения на любой вкус: танцоры, фокусники, экзотические музыканты. Более уединенные встречи сопровождаются, как правило, игрой персональной пианистки Чандреша, прекрасной молодой девушки, которая играет непрерывно в течение всего вечера и никогда никому не говорит ни слова.
    Эти вечеринки проходили, как и любые другие, хотя атмосфера и поздний час делали их какими-то особенными и удивительными. У Чандреша есть врожденное чутье ко всему необычному и любопытному; он понимает, в чем власть подобной атмосферы.
    В эту особенную ночь Полуночный Ужин проходит лишь для избранных, только в присутствии пяти приглашенных. Сегодняшний ужин — не просто общественное мероприятие.
    Первая прибывшая (после пианистки, уже играющей) — это г-жа Ана Падва, румынская прима балерина на пенсии, была лучшей подругой матери Чандреша. В детстве он называл ее Тетушка Падва и продолжает так звать до сих пор. Статная женщина с грацией балерины, все еще видимой, несмотря на преклонный возраст, и с безупречным чувством стиля. Именно чувство стиля и было той причиной, по которой она была приглашена на ужин. Она сущий дьявол в эстетике с пристальным взглядом на моду, что одновременно и самобытно, и желанно, это обеспечивает ее значительным доходом после ее ухода из балета на пенсию.
    Газеты говорят, что она творит волшебство с одеждой. Просто чудотворка. Г-жа Падва отметает эти комплименты, хоть и шутит, что имея достаточно шелка и корсетов хорошей прочности, она могла бы и из Чандреша сделала самую модную леди.
    Сегодняшним вечером на г-же Падва платье из черного шелка, расшитое вручную замысловатым рисунком цвета вишни, что-то типа перевоплощенного платья из кимоно. Ее серебристые волосы подняты наверх и удерживаются на месте с помощью маленькой сетки, украшенной драгоценными камнями. Колье из безупречно ограненных алых рубинов надето вокруг шеи, создавая ощущение, что на ее горле есть порезы. Общий эффект отдает легкой мрачноватостью и потрясающей элегантностью.
    Мистер Итан В. Баррис — инженер и архитектор, приобретший уже некоторую известность, прибыл вторым. Он выглядит так, словно забрел по ошибке не в то здание и больше, чем дома, в офисе или банке ходит в своей робкой манере, нацепив на нос серебряные очки; его волосы тщательно зачесаны, чтобы скрыть тот факт, что они начали редеть. До этого он встречался с Чандрешом лишь однажды, на симпозиуме по древнегреческой архитектуре. Приглашение на ужин стало для него сюрпризом; мистер Баррис не из тех людей, которые получают приглашения на необычные общественные мероприятия, проводимые поздней ночью, или даже на обычные общественные мероприятия, но он счел бы невежливым отказаться. Кроме того, он уже давно хотел побывать внутри городского дома Лефевра, поскольку этот дом оброс легендами среди его коллег, которые работали над дизайном интерьеров.
    Сразу после прибытия он обнаруживает, что уже обменивается любезностями с примой балериной, держа в руке бокал с шампанским. Он решает, что ему, пожалуй, нравятся подобные поздние мероприятия и должен стараться посещать их чаще.
    Сестры Бургесс приехали вместе. Тара и Лейни занимаются всем понемногу. Немного танцев, немного актерского мастерства. Как-то раз они поработали даже библиотекарями, но эта тема обсуждается только, если они сильно пьяны. В последние время они создали что-то на подобие бизнес- консультаций. По любым вопросам. Они предоставляют консультации по вопросам, начиная от взаимоотношений и финансов, заканчивая туризмом и обувью. Их секрет (который они также обсуждают лишь в подпитии) состоит в том, что они чрезвычайно наблюдательны. Они видят все детали, замечают малейшие нюансы. И если вдруг Тара что-то упустит, то Лейни своим взором подхватит то, что упущено (и наоборот).
    Они находят, что им нравится решать вопросы других людей вместо того, чтобы делать всю работу самим. Это куда приятнее, говорят они.
    Они похожи: у обоих одинаковые каштановые волнистые волосы и огромные яркие карие глаза, которые делают их моложе, чем они есть на самом деле. Не в том смысле, что глаза выдают их возраст или указывают на то, кто же из них старше. Они носят модные платья, которые не очень соответствуют им, но подобраны превосходно, дополняя друг друга.
    Г-жа Падва приветствует их с равнодушием, которое она практикует по отношению к милой молодежи, но тут же оттаивает, когда они с энтузиазмом отвешивают комплименты ее прическе, драгоценностям и наряду. Мистер Баррис несколько поражен ими обеими, но, возможно, это просто от вина. Он с изрядным трудом понимает их шотландский акцент, если они вообще шотландки. В чем он не совсем уверен.
    Последний гость прибывает перед самым ужином, тогда как все гости уже расселись, и вино льется рекой. Это высокий мужчина неопределенного возраста с неясными чертами. На нем безупречный серый костюм с фалдами, он отдает на входе свой цилиндр и трость, а также карточку, на которой указано «м-р А.Х.». Он вежливо кивает остальным гостям, когда садится, но не произносит ни слова.
    Чандреш присоединяется к ним как раз в этот момент, сопровождаемый своим помощником Марко, красивым молодым человеком с ярко-зелеными глазами, который моментально привлекает внимание обеих сестер Бургесс.
    — Я пригласил вас всех по делу, — говорит Чандреш, — не сомневаюсь, вы уже поняли. Поскольку это деловой вопрос, а я полагаю, что лучше его решать на полный желудок, поэтому давайте оставим официальную часть на время, которое наступит после десерта.
    Он рассеяно машет одному из лакеев и, как только часы в прихожей начинают отбивать низким тяжелым звоном, отдаваясь эхом по всему дому, двенадцать раз, приносят первые блюда.
    Приятный разговор течет так же, как вино между каждой подачей блюд. Дамы более разговорчивы, чем мужчины. Мужчина же в сером костюме едва ли сказал хоть слово. И хотя лишь некоторые из них встречались раньше, к тому времени, как тарелки опустели, наблюдатель может подумать, что они знакомы уже много лет.
    Когда около двух ночи покончено с десертом, Чандреш встает и откашливается.
    — Если вы все будете столь любезны, присоединиться ко мне в кабинете за чашкой кофе и бренди, мы можем поговорить о деле, — говорит он.
    Он кивает Марко, который ускользает, присоединяясь к ним уже наверху в кабинете с несколькими большими блокнотами и свертками бумаги в руке. Кофе и бренди разлиты, гости рассаживаются по диванам и креслам вокруг потрескивающего камина. Прикурив сигару, Чандреш начинает говорить, сознательно перемежая речь клубами выпускаемого дыма.
    — Я собрал вас в этой компании, потому что у меня есть новый проект, начинание, можно сказать. Я действительно надеюсь, что это начинание будет привлекательно всем вам и каждый, своим уникальным способом, поможет мне его спланировать. Ваша помощь, которая является полностью добровольной, будет вознаграждена и хорошо оплачена.
    — Перестань ходить вокруг да около и расскажи, в чем состоит новая игра, Чандреш, дорогой, — говорит г-жа Павда, крутя в руках свой бренди. — Кое-кто из нас не молодеет.
    Одна из сестер Бургесс давит смешок.
    — Да, конечно, Тетушка Павда, — Чандреш кланяется в ее сторону. — Моя новая игра, как Вы это справедливо назвали, — это цирк.
    — Цирк? — с улыбкой говорит Лейни Бургесс. — Как чудесно.
    — Как карнавал? — спрашивает мистер Баррис, немного смущенно.
    — Больше, чем карнавал, — говорит Чандреш. — Больше, чем цирк; пожалуй, цирк, который прежде никто не встречал. Не один шатер, а множество шатров, каждый со своей отдельной экспозицией. Ни слонов, ни клоунов. Нет, нечто более утонченное, чем это. Ничего обыденного. Это будет совершенно другим, абсолютно уникальным опытом, праздник для эмоций. Театральность без театра, захватывающие развлечения. Мы разрушим самонадеянные и предвзятые замечания о том, что такое цирк и сделаем его чем-то большим, чем-то новым.
    Он указывает на Марко, который разворачивает рулоны бумаги на столе, держа уголки с разными пресс-папье и другими странными вещами (обезьяний череп, бабочка под стеклом).
    План преимущественно в эскизах, окруженных комментариями. Они демонстрируют лишь фрагменты идей: кольцо из шатров, центральная аллея. Списки возможных аттракционов или выступлений, нацарапанных с другой стороны, некоторые зачеркнуты или обведены. Предсказатель. Акробаты. Заклинатель. Прочие гуттаперчевые артисты. Танцоры. Огненное шоу.
    Сестры Бургесс и м-р Баррис склонились над эскизами, читая каждую пометку, тогда как Чандреш продолжал говорить. Г-жа Павда улыбается, но продолжает сидеть, потягивая бренди. М-р А.Х. - не шевельнулся, выражение его лица непроницаемо и не меняется.
    — Он только еще в идейной стадии и вот почему я собрал вас здесь, для создания и разработки. Ему нужен стиль, некое щегольство. Изобретательность в его проектировании и структуре. Быть завораживающим и, возможно, прикоснуться в тайне. Я верю, что вы отличная группа для этого предприятия. Если кто-то из вас не согласен, вы можете уйти, но убедительно прошу, никому об этом не рассказывать. Предпочитаю, чтобы эти планы оставались нераскрытыми, по крайней мере, сейчас. Конфиденциальность, в конечном счете, — он затягивается своей сигарой, медленно выдыхая дым, перед тем как заключает. — Если мы все сделаем правильно, он несомненно заживет своей собственной жизнью.
    После того, как он заканчивает, в комнате стоит тишина. Только слышно как потрескивает огонь в те несколько мгновений, пока все гости смотрят друг на друга, и каждый ждет, чтобы кто-то что-то сказал.
    — Можно мне карандаш? — спрашивает м-р Баррис. Марко передает ему один, и м-р Баррис начинает рисовать, беря примитивный эскиз схемы цирка и преобразовывая его в сложную конструкцию.
    Гости Чандреша остаются у него почти до рассвета и, когда они наконец-то расходятся, после них остается в три раза больше диаграмм, зарисовок и пометок, чем было тогда, когда они пришли; разбросанные и приколотые по всему кабинету, словно карты, ведущие к неведанным сокровищам.

Соболезнования

    Нью-йорк, март 1885
    Объявление в газете оповещает, что Гектор Боуэн, более известный как Чародей Просперо, популярный артист эстрады и фокусник, скончался от сердечной недостаточности пятнадцатого марта в своем доме.
    Там говорится о его работе и наследии. В возраст закралась ошибка, что замечено несколькими читателями. Короткий параграф в конце некролога упоминает о том, что у фокусника осталась семнадцатилетняя дочь, мисс Селия Боуэн. Эта цифра более достоверна. Еще там говорится о том, что хоть траурная церемония будет носить частный характер, соболезнования можно отправить на адрес одного из местных театров.
    Открытки и письма собраны, уложены в сумки и доставлены посыльным по месту жительства Боуэнов — в городской дом, который уже битком набит печальными цветочными композициями. Стоит удушающий запах лилий, и, когда Селия больше не может это терпеть, она превращает все цветы в розы.
    Селия складывает все соболезнования на обеденный стол до тех пор, пока они не начинают переполнять всю комнату. Она не желает иметь с ними ничего общего, но и выбросить их не читая тоже не может.
    Когда она не в состоянии больше их игнорировать, то заваривает себе чашку чая и начинает бороться с горами бумаги. Она открывает каждое почтовое посланием и раскладывает их на кучки.
    Там конверты с марками со всего мира. Есть длинные, обстоятельные письма, наполненные неподдельным унынием. Есть наполненные пустыми пожеланиями благополучия и пустыми похвалами отцовских талантов. Во многих отмечается, что отправители и не знали, что у Просперо есть дочь. Другие вспоминают ее с нежностью, описывая восхитительную маленькую девочку, которую Селия и сама в себе не помнит. Часть из посланий несут в себе пугающие предложения о замужестве.
    Подобные послания Селия комкает в шарики, складывает эти помятые комочки на раскрытой ладони один за другим и сосредотачивается на них до тех пор, пока они не превращаются в пламя; от них не остается ничего, кроме золы, которую она смахивает с ладони в небытие.
    — Я уже замужем, — произносит она в пустоту, поворачивая кольцо на правой руке, которое закрывает старый специфический шрам.
    Среди писем и открыток лежит простой серый конверт.
    Селия вытаскивает его из кучи, вскрывая его серебряным ножом для бумаг, готовая бросить его в стопку к остальным открытым.
    Но этот конверт, в отличие от других, адресован непосредственно ее отцу, несмотря на то, что марка с датой, проставленной уже после его кончины. Карточка внутри не содержит ни слова соболезнования или сочувствия ее утрате.
    Там нет приветствия. Нет подписи. От руки написано:
    Твой ход.
    и больше ничего.
    Селия переворачивает карточку другой стороной, но она пуста. Нет даже никакого оттиска на поверхности. На конверте нет обратного адреса.
    Она несколько раз заново читает эти два слова на серой бумаге.
    Она не может сказать, чувство, расползающееся по спине, это волнение или страх.
    Бросив все остальные соболезнования, Селия берет карточку в руку и выходит из комнаты, поднимаясь по винтовой лестнице наверх в гостиную.
    Она достает связку ключей из кармана и поочередно открывает три отдельных замка, чтобы войти в комнату, пропитанную ярким полуденным солнцем.
    — О чем это? — говорит Селия, держа карточку прямо перед собой, когда входит в комнату.
    Фигура, парящая перед окном, оборачивается. Там, где на него падает солнечный свет, он невидим. Части плеча нет, макушка исчезает в вихре пойманной солнечной пыли. Все остальное в нем прозрачно, словно отблеск в бокале.
    То что осталось от Гектора Боуэна читает послание и радостно смеется.

Татуировка акробатки

    Лондон, сентябрь 1885
    Полуночные Ужины проводятся не очень регулярно, раз в месяц, и называются Цирковыми Ужинами. Они являются смешением светского мероприятия и деловой встречи.
    Госпожа Падва присутствует всегда, одна или обе сестры Бургесс тоже. М-р Баррис присоединяется к ним настолько часто, насколько позволяет ему его график, поскольку у него бывают и командировки, а расписание не настолько гибкое, как бы ему хотелось.
    М-р А.Х. бывает очень редко. Тара замечает, что они более конструктивно работают в послеобеденные встречи, когда он появляется, хоть и делает лишь незначительные дополнения по поводу того, как цирк должен управляться.
    Этим же вечером присутствуют только дамы.
    — И где же наш м-р Баррис этим вечером? — интересуется госпожа Падва после того, как сестры Бургесс приезжают одни, так как он часто их сопровождает.
    — Он в Германии, — говорят в унисон Лейни и Тара, заставляя Чандреша смеяться, когда он подает им их бокалы с вином.
    — Он разыскивает часовщика, — продолжает Лейни. — какое-то поручение для какой-то части цирка; он был в восторженном расположении духа перед тем, как уехать.
    На сегодняшнем ужине нет никаких развлечений, даже привычной игры на пианино, но развлечение, тем не менее, стучится в дверь само по себе.
    Она называет себя Цукико, хоть и не говорит что это, имя или фамилия.
    Она не велика, но и не мала. Длинные черные волосы искусно завязаны в тщательно заплетенные косички. Она одета в черное пальто, слишком большое для нее, но она так себя подает, что кажется, будто это мантия и выглядит все довольно элегантно.
    Марко оставляет ее в прихожей терпеливо ожидать под нависшей головой золотой статуи слона, пока он пытается объяснить ситуацию Чандрешу, что, конечно, приводит к тому, что вся честная компания высыпает в коридор, чтобы узнать, в чем причина переполоха.
    — Что привело Вас сюда в такой час? — спрашивает Чандреш недоуменно. Более странные вещи, чем неожиданные развлечения, случались здесь, в la maison Лефевра, и пианиста иногда не присылала себе замены, когда не могла присутствовать на ужине.
    — Я выступать всегда только ночью, — единственное, что отвечает Цукико. Девушка не говорит, по какой причине она оказалась здесь в такой час, но ее улыбка, сопровождающая ее загадочность, была очень теплой и заразительной. Сестры Бургесс умоляют Чандреша позволить ей остаться.
    — Мы собираемся ужинать, — говорит Чандреш с неодобрением, — но мы будем рады, если Вы присоединитесь к нам, чтобы… да, не важно.
    Цукико поклонилась, и улыбка появилась вновь.
    Когда все возвращаются в столовую, Марко берет ее плащ, колеблясь, когда видит, что находится под ним.
    На ней надето тонюсенькое платье, которое в какой-либо другой компании сочли бы возмутительным, но это сборище не так-то легко возмутить. Это скорее даже тончайший лоскут ткани, поддерживаемый туго зашнурованным корсетом, чем неправильное платье.
    Пожалуй, даже не форма одежды заставила Марко уставиться на нее, а татуировка, змеящаяся по ее коже.
    Поначалу сложно разглядеть, что же нарисовано, черные метки обвивают ее плечо и шею, заканчиваясь чуть выше ее декольте спереди и исчезающие за шнуровкой корсета на спине. Невозможно сказать, насколько далеко заходит татуировка.
    Если приглядеться повнимательнее, можно понять, что татуировка — это не просто черные метки. Это водопад из алхимических и астрологических символов, из древних знаков, обозначающих планеты и элементы; все это нанесено черными чернилами на ее светлой коже. Ртуть. Свинец. Сурьма. Полумесяц нанесен на затылок, египетский АНК — на ключицу. Есть и другие символы: скандинавские руны, китайские иероглифы. Бесчисленное множество разных татуировок изящно переплетаются и сливаются в одном дизайне, украшавшем ее как элегантное необычное украшение.
    Цукико ловит на себе взгляд Марко и, хотя он ни о чем не спрашивает, она тихо говорит:
    — Это часть того, кем я была, кто есть и кем буду.
    А потом она улыбается и проходит в столовую, оставляя Марко одного в прихожей, в то самое время, когда часы начинают отбивать полночь и приносят первые блюда.
    Она выскальзывает из обуви у входа и идет босиком рядом с пианино, где больше всего света от канделябров и люстр.
    Сначала она просто стоит, расслабленно и спокойно, в то время, как ужинающие смотрят на нее с любопытством, а потом сразу становится понятно, в каком жанре она выступает.
    Цукико — акробат.
    Традиционно, такие гуттаперчевые артисты выгибаются либо вперед, либо назад, в зависимости от гибкости собственного позвоночника, и их трюки и представление основано именно на этом различии. Цукико, однако, одна из тех редких акробатов, чья гибкость одинакова в обоих направлениях.
    Она движется с грацией опытной балерины, что подмечает госпожа Падва и говорит об этом сестрам Бургесс, еще до того, как начинаются наиболее впечатляющие по ловкости трюки.
    — Вы могли проделывать такие вещи, когда танцевали, — спрашивает ее Тара, в то время, как Цукико поднимает ногу высоко над головой.
    — Мое расписание было бы более загружено, если бы я могла, — отвечает госпожа Падва, покачивая головой.
    Цукико — непревзойденный исполнитель. Она добавляет прекрасные композиции, выдерживает идеальные по времени позы и паузы. Хотя она изгибает тело в невообразимых и, кажется, болезненных позициях, с лица не исчезает улыбка.
    Ее скромная аудитория забывает о своих разговорах и о своем ужине, пока смотрит на нее.
    Лейни говорит сестре, что была уверена, что звучала музыка, хотя кроме шуршания шелка и потрескивания очага, никаких звуков нет.
    — Вот именно об этом я и говорил, — произносит Чандреш, ударяя кулаком по столу, внезапно разрушая очарование.
    Тара едва не роняет вилку, успевая ее подхватить до того, как та стукнет по тарелке с устрицами-пашот в вермуте, но Цукико равнодушно продолжает выполнять свои грациозные движения, лишь появляется улыбка на лице.
    — Об этом? — спрашивает госпожа Падва.
    — Об этом! — повторяет Чандреш, указывая на Цукико. — Вот таким на вкус должен быть цирк. Необычно, но красиво. Провокация, но элегантная. Это судьба — ее появление сегодня, здесь, сейчас. Нам надо заполучить ее, ничего меньшего я не приму. Марко, принеси стул этой леди.
    Место для Цукико подготовлено; на лице ошеломленная улыбка, когда она занимает место за столом.
    Последующий разговор включает нечто большее, чем простое предложение работы; есть несколько отклонений в сторону балета, современной моды и японской мифологии.
    После пяти поданных блюд и большого количества вина, Цукико позволяет себя уговорить и принимает предложение выступать в пока еще несуществующем цирке.
    — Хорошо, — говорит Чандреш. — Мы настроены также как и акробаты. Начало положено.
    — Разве не должно их быть больше, чем один? — спрашивает Лейни. — Весь шатер, для одного акробата?
    — Чепуха, — отвечает Чандреш. — Лучше иметь один бриллиант, чем мешок треснувших камней. Она станет нашей витриной, разместим ее во внутреннем дворике или что-то типа того.
    Вопрос посчитали урегулированным и во время десерта и подачи напитков по окончании ужина, они обсуждали только лишь сам цирк.
* * *
    Цукико оставляет визитную карточку Марко с информацией о том, как ее можно найти, когда уходит; и вскоре она становится частью Цирковых Ужинов, часто выступая перед или после ужина, чтобы не отвлекать гостей от еды.
    Она остается любимицей Чандреша, поскольку частенько служит напоминанием, каким должен быть цирк.

Искусство часовщика

    Мюнхен, 1885
    Герр Фредрик Тиссен принимает в своей мастерской в Мюнхене неожиданного гостя, англичанина по имени Итан Баррис. Мистер Баррис признается, что пытался разыскать его в течение некоторого времени, а после любуется несколькими, сделанными Тиссенном часами с кукушкой, и отмечает, что сделал правильный выбор в отношении местного владельца магазина.
    Мистер Баррис осведомляется, есть ли интерес у герра Тиссена в получение заказа на создание особого экземпляра. На что Герр Тиссен отвечает, что у него нескончаемый поток заказов, указывая на полку, где представлены различные варианты традиционных часов с кукушкой, от простых до изысканных.
    Теперь уже заинтригованный, герр Тиссен расспрашивает об особенностях и деталях. Но в ответ он получает совсем мало информации. Некоторые ограничения в отношении размера (и всё-таки часы должны быть довольно большими), и что часы должны быть выкрашены только в черный, белый и оттенки серого. Кроме того, само конструирование и декорирование полностью должно было делаться по его усмотрению.
    Художественный вымысел, как выразился мистер Баррис.
    — Сновидения, — единственное слово, которым он описал будущие часы.
    Герр Тиссен согласился, и мужчины ударили по рукам. Мистер Баррис сказал, что он будет на связи и несколько дней спустя часовых дел мастер получает пухлый конверт с невероятным количеством денег, с требуемой датой окончания работы (часовщик должен будет уложиться в несколько месяцев) и адрес в Лондоне, куда он должен будет доставить часы.
    Большую часть этих месяцев герр Тиссен занимается только этими часами. Он занимается по мелочи и другими вещами, однако сумма денег, которая ему была выплачено, позволяет особо не распыляться. Уходят недели на разработку и сам механизм. Мастер нанимает помощника для выполнения некоторых работ по дереву, но он лично проверяет все детали, элементы и тонкости. Герр Тиссен любит детали и тонкости, и он любит сложные задачи. Он строит весь свой замысел на одном единственном необычном слове мистера Барриса. Сновидения.
    Законченные часы великолепны. На первый взгляд — это просто часы, большие черные с белым циферблатом и серебренным маятником. Очевидно, что они добротно сделаны, с замысловатой резьбой по деревянному ободу и безупречно расписанной лицевой стороной, но это просто часы, не более.
    Но это прежде, чем они придут в движение. Прежде чем они начинают тикать, а маятник качается постоянно и равномерно. Тогда-то они и становятся чем-то другим.
    Изменения происходят медленно. Сначала меняется цвет циферблата, от белого до серого, а затем проплывают облака, исчезающие, как только достигают противоположной стороны.
    Меж тем, части корпуса часов расширяются и сокращаются, как кусочки мозаики. Как будто часы разваливается, медленно и грациозно.
    На всё это уходят часы.
    Циферблат часов становится темно-серым, а затем и вовсе черным, со сверкающими звездочками в тех местах, где раньше были нарисованы цифры. Корпус часов, который занимался методическим выворачиванием себя наизнанку и раздвижением, теперь полностью окрашен в нежные оттенки белого и серого. И это не просто какие-то разрозненные элементы, это фигуры и предметы, прекрасно вырезанные цветы и планеты и крошечные книжицы с всамделишными бумажными страницами, которые перелистываются. Есть и серебряный дракон, который вьется вокруг теперь видимого часового механизма, и крошечная принцесса в резной башне, которую явно нужно спасать, и она ждёт не дождется своего, неизвестно где блуждающего, принца. Заварные чайники, которые разливают что-то в чайные чашки и от них уже поднимаются крохотные завитки пара, пока тикают секунды. Упакованные в обертки подарки раскрыты. Маленькие кошечки гоняются за маленькими собачками. Всё это фигуры шахматной партии.
    В центе же, где в традиционных часах живет кукушка, появлялся жонглер. Одетый на манер арлекина с серой маской на лице. Он жонглирует блестящими серебристыми шарами каждый час, и количество оных зависит от времени. С каждым последующим часом, шаров становится на один больше, и к полуночи он жонглирует уже двенадцатью шарами, летающими в замысловатом узоре.
    После полуночи часы начинают возвращаться в свое первоначальное состояние. Циферблат светлеет и облака возвращаются. Количество жонглируемых шаров уменьшается до тех пор, пока жонглер сам не исчезает.
    К полудню это вновь обыкновенные часы, а не некий привидевшийся сон наяву.
    Спустя несколько недель, после того как мастер отправил заказчику изделие, он получает письмо от мистера Барриса, выражающего свою искреннюю благодарность и поражаясь его изобретательности.
    «Они само совершенство», пишет он.
    К письму прилагается еще одна непомерная сумма денег, достаточная для герра Тиссена, чтобы тот мог спокойно удалится на покой, если пожелает. Но часовщик не пожелал, и продолжает создавать свои часы в своей мастерской в Мюнхене.
    Он больше не думает о тех часах, разве что изредка, для чего эти часы понадобились и где они могут быть (хотя он полагает, что, наверное, они остаются в Лондоне), особенно когда работает над часами, которые напоминают его Wunschtraum[3] часы, которые он так называл, во время работы над самой трудоемкой частью их конструкции, не зная, будет ли или нет эта мечта воплощена.
    Но больше он не получает известий от мистера Барриса, кроме того единственного письма.

Зрители

    Лондон, апрель 1886
    В фойе театра происходит беспрецедентное столпотворение иллюзионистов. Сборище чистейших костюмов со специальными кармашками для шелковых платочков. У некоторых при себе кофры, на других плащи, у третьих с собой птичьи клетки или серебреные трости. Они не разговаривают друг с другом, в ожидание своей очереди. Вызывают не по имени (настоящему или сценическому), а по номеру, написанному на клочке бумаги, который каждый получает по прибытии. Вместо того чтобы болтать или сплетничать, или обмениваться опытом в своих уловках, они ерзают на своих местах и бросают довольно выразительные взгляды на девушку.
    Некоторые ошибочно приняли её за ассистентку, когда туда прибыли, но она сидит в кресле, сжимая в руке бумажный клочок со своим собственным номером № 23.
    У неё нет при себе ни кофра, ни плаща, ни клетки с птицей, да и трости тоже нет. Она одета в темно-зеленое платье и в черный жакет с рукавами буфами поверх него. Копна каштановых локонов аккуратно убрана заколками под крошеную с перьями, но в остальном ничем не примечательную, черную шляпку. Её лицо кажется совсем девичьим, из-за этих её длинных ресничек и слегка надутых губок, но очевидно, что она уже не в том возрасте, чтобы её можно было принять за девочку. Но, тем не менее, трудно вот так определить её возраст и никто не осмеливается спросить. Собравшиеся, ни на что не взирая, считают её девушкой, и соответственно к ней относятся. Она отмечает про себя, что несмотря на множество косых взглядов, никто не решается посмотреть в открытую.
    Один за другим, всех иллюзионистов, вызывает человек со списком и блокнотом, который провожает их к позолоченной двери, расположенной в конце фойе и так же один за другим, они выходят в вестибюль, а потом и из театра. Одни задерживаются за теми дверьми всего несколько минут, в то время как другие остаются в театре в течение довольно продолжительного времени. Те, у кого на их листочках написаны довольно большие числа, в нетерпении ёрзают на своих местах, в ожидании, когда же вновь появится человек с блокнотом и вежливо назовет их номер, что они держат в руках.
    Последний иллюзионист, прошедший за позолоченную дверь (пухлый паренек в цилиндре и броском плаще) вернулся в вестибюль довольно скоро и заметно взволнованным. Он метнулся сразу же к выходу, позволяя дверям театра громко захлопнуться у него за спиной. Звук ударяющихся дверей эхом разнесся по всему фойе, когда человек с блокнотом вновь появляется, рассеянно кивая остальным, и откашливается.
    — Номер двадцать три, — объявляет Марко, сверяясь с номером в своем списке.
    Все глаза тут же устремляются на девушку, которая встает со своего места и идет вперед.
    Марко наблюдает за тем, как она приближается. Поначалу он сбит с толку, но затем замешательство сменяется чем-то совершенно другим.
    Он мог сказать, когда девушка была еще на том конце зала, что она была прелестна, но когда она подошла на довольно близкое расстояние, чтобы заглянуть в его глаза, её очарование, овал лица, оттеняющие кожу волосы, становится чем-то большим.
    Она просто лучится. Какое-то мгновение, пока они смотрят друг на друга, он не может вспомнить, что ему нужно делать и почему она протягивает ему клочок бумаги с номером двадцать три на ней, написанный его собственной рукой.
    — Сюда, пожалуйста, — удается ему выговорить, забирая её номерок и придерживая открытой для неё дверь.
    Она слегка приседает в реверансе, выражая признательность, а фойе в это время наполняется гулом от шепотков, прежде чем дверь за ними закрылась.
* * *
    Театр невероятен по своим размерам, размаху и убранству, ряд к ряду, обитые красным бархатом. Оркестровая яма, мезонин[4], балконы простирающиеся от пустой сцены, всё выдержанно в темно-красных цветах. Здесь никого нет, за исключением двух человек, сидящих где-то в десяти рядах от сцены. Чандреш Кристоф Лефевр сидит сложив ноги на сидение перед ним. Госпожа Ана Падва сидит справа от него, вынимая часы из своей сумочки, при этом подавляя зевоту.
    Марко появляется из крыла сцены с девушкой в зеленом платье, которая не отставая шагает прямо за ним. Он жестом ей показывает, чтобы та вышла на середину сцены, не в силах отвести от нее глаз, когда он объявляет её практически пустому залу театра.
    — Номер двадцать три, — представляет он девушку, прежде чем спуститься по небольшой лестнице возле авансцены, где он нерешительно застывает с краю, у первого ряда, а писчее перо зависает над его блокнотом.
    Госпожа Падва поднимает глаза и улыбается, убирая свои часы обратно в ридикюль.
    — Что у нас здесь? — спрашивает Чандреш, ни к кому конкретно не обращаясь.
    Девушка не удостаивает ответом.
    — Это номер двадцать три, — повторяет Марко, сверяясь со своими записями, чтобы убедится, что он ничего не напутал.
    — Девочка моя дорогая, мы здесь проводим прослушивание иллюзионистов, — говорит Чандреш, да так громко, что его голос эхом отдается в огромном пространстве. — Магов, чародеев и так далее. Сейчас у нас нет необходимости в прелестных ассистентках.
    — Сэр, я и есть иллюзионистка, — говорит девушка. Её голос звучит спокойно и негромко. — Я пришла сюда на прослушивание.
    — Понятно, — говорит Чандреш, хмурясь, оглядывая девушку с головы до ног.
    Она стоит неподвижно в центре сцены, терпеливо, как будто ожидала подобной реакции.
    — А что не так? — спрашивает госпожа Падва.
    — Я не совсем уверен, что это уместно, — отвечает Чандреш, задумчиво глядя на девушку.
    — После всех ваших проповеднических речах об акробатах?
    Чандреш молчит, продолжая разглядывать девушку на сцене, довольно изящную и не кажущуюся такой уж необычной.
    — Это совсем другое дело, — все что он может выдать по поводу своих недавних рассуждений.
    — Да неужели, Чандреш, — говорит госпожа Падва. — Мы должны, по крайней мере, позволить ей продемонстрировать своё мастерство, прежде чем спорить о целесообразности появления в цирке женщины-иллюзиониста.
    — Но у неё довольно большие рукава, в которых она наверняка может спрятать что угодно, — протестует тот.
    В ответ Селия расстегивает свой жакет с широкими рукавами и не церемонясь бросает его на сцену около своих ног. Её зеленое платье без рукавов и даже без бретелек, отчего плечи и руки девушки полностью обнажены, за исключением серебряной цепочки с кулоном, висящей на шее. Затем она снимает перчатки и так же бросает их одну за другой рядом со скомканным жакетом. Госпожа Падва выразительно смотрит на Чандреша, на что тот только вздыхает.
    — Что ж, — говорит Чандреш. — С этим разобрались.
    И он неопределенным жестом машет в сторону Марко.
    — Да, сэр, — говорит Марко, поворачиваясь к девушке и продолжая уже обращаться к ней. — У нас есть несколько вопросов, которые мы хотим Вам задать, прежде чем Вы приступите к демонстрации своих талантов. Ваше имя, мисс?
    — Селия Боуэн.
    Марко записывает её имя себе в блокнот.
    — А ваше сценическое имя? — спрашивает он.
    — У меня нет сценического имени, — отвечает Селия.
    Марко это тоже отмечает в своем блокноте.
    — Где Вы выступали профессионально?
    — Прежде я нигде не выступала.
    На этом Чандреш хочет закончить прослушивание, но госпожа Падва останавливает его.
    — Тогда у кого Вы учились? — спрашивает Марко.
    — У моего отца, Гектора Боуэна, — отвечает Селия. Помолчав мгновение, она добавляет. — Хотя, он, возможно, более известен под именем Чародей Просперо.
    Марко роняет своё писчее перо.
    — Чародей Просперо? — Чандреш снимает ноги со стула, стоящего перед ним и подается вперед, уставившись на Селию, словно видит перед собой совершенно другого человека. — Ваш отец Чародей Просперо?
    — Был моим отцом, — поясняет Селия. — Он… скончался в прошлом году.
    — Сожалею о Вашей утрате, милочка, — говорит госпожа Падва. — Но кто, скажи на милость, этот Чародей Просперо?
    — Разве что величайший иллюзионист своего поколения, — отвечает Чандреш. — Я звал его к себе всякий раз, как только мог заполучить его в свои руки, еще несколько лет назад. Абсолютно гениальный, умеющий совершенно заворожить любых зрителей. Никогда не встречал кого-нибудь, кто бы мог с ним сравнится в мастерстве, никогда.
    — Сэр, он был бы рад это услышать, — говорит Селия, а взгляд её на краткий миг метнулся в ту сторону сцены, где от занавеса падала тень.
    — Я говорил ему не раз об этом, однако. Я не видел его уже несколько лет. Как-то пару лет назад, я хорошенько напился с ним в пабе, и он пустился в рассуждения о том, что театр мог бы расширить свои границы, изобретая нечто новое и необычное. Ему, наверное, пришлась бы по душе вся эта наша авантюрная затея. Чертовски жаль. — Он тяжело вздыхает и качает головой. — Что ж, с этим разобрались, — продолжает он, откидываясь в кресле и рассматривая Селию уже со значительной долей интереса.
    В руке у Марко вновь перо и он возвращается к списку своих вопросов.
    — Вы способны устраивать представления не на сцене?
    — Да, — отвечает Селия.
    — Возможно ли наблюдать за вашими иллюзиями со всех ракурсов?
    Селия улыбается.
    — Вы ищете того, кто сможет выступать прямо посреди толпы? — спрашивает она у Чандреша. Тот кивает. — Понятно, — говорит Селия.
    А затем так стремительно, что кажется будто девушка даже не шевельнулась, она подбирает со сцены свой жакет и бросает его на кресла, куда, вместо того чтобы упасть бесформенным комком ткани, он зависает в воздухе и складывается. В мгновение ока складки шелка превратились в гладкие блестящие черные перья, большущие бьющиеся крыльев, и, что самое поразительное, не возможно было точно уловить момент, когда жакет полностью превратился из обыкновенного предмета одежды в полноценного ворона. Ворон облетел красные бархатные ряды и устремился вверх к балконам, где начал нарезать замысловатые круги.
    — Впечатляет, — говорит госпожа Падва.
    — Если только она не припрятала пернатого в тех гигантских рукавах, — бормочет себе под нос Чандреш.
    На сцене, Селия подходит ближе к Марко.
    — Могу я позаимствовать его на некоторое время? — спрашивает она юношу, указывая на его блокнот.
    Марко колеблется секунду другую, прежде чем отдать его ей.
    — Спасибо, — говорит она и возвращается на середину сцены.
    Она едва взглянула на список вопросов, написанный аккуратным почерком, прежде чем подбросить блокнот в воздух, где тот перевернулся и шелестящая бумага превратилась в белую голубку, хлопающую крыльями, которая полетела делать свой круг под потолком театра. Ворон с балкона каркает, завидев голубицу.
    — Ха! — восклицает Чандреш, и на появление голубки и завидев выражение лица Марко.
    Голубица устремляется обратно, вниз к Селии, аккуратно усаживаясь на её вытянутую руку. Она гладит птицу по крыльям, а затем отпускает ту обратно в воздух. Она поднимается всего на несколько футов в воздух над головой девушки, прежде чем крылья вновь превращаются обратно в бумагу и блокнот быстро падает вниз. Селия ловит его одной рукой и возвращает Марко, цвет лица которого теперь заметно бледнее прежнего.
    — Благодарю Вас, — говорит Селия с улыбкой.
    Марко рассеянно кивает, не встречаясь с ней глазами, и спешно отступает в свой угол.
    — Превосходно, просто превосходно, — говорит Чандреш. — Это могло бы нам подойти. Всё определенно могло бы получится.
    Он поднимается из своего кресла и движется вниз по проходу, останавливаясь у оркестровой ямы, чтобы начать в свете рамп расхаживать перед ней с глубокомысленным видом.
    — Нужно будет еще правильно подобрать ей сценический костюм, — громко говорит ему со своего места госпожа Падва. — Я вижу только строгие костюмы. Хотя, полагаю, что и платье подобное тому, что сейчас на ней тоже подойдет.
    — Какой костюм Вам нужен? — спрашивает Селия.
    — У нас проработана определенная цветовая гамма, дорогая, — отвечает госпожа Падва. — Или скорее отсутствие оной. Никаких иных цветов, кроме черного с белым. Однако Вам полностью черное платье может придать слишком траурный вид.
    — Понятно, — говорит Селия.
    Госпожа Падва встает и идет к тому месту, где совершает променад Чандреш. Она шепчет ему что-то на ухо, и он поворачивается, чтобы посоветоваться с ней, не глядя на Селию в этот момент.
    Никто не наблюдает за девушкой, кроме Марко, который совершенно неподвижно стоит на сцене и терпеливо ждет. А затем очень медленно, её платье начинает меняться.
    Начиная с линии декольте и стекая вниз будто разливающиеся чернила, зеленый шелк превращается в черную, непроглядную, полночную тьму.
    Марко открывает рот от удивления. Чандреш с госпожой Падва поворачиваются, привлеченным звуком, который издал Марко, как раз во время, чтобы стать свидетелями, как черный цвет ползет, пожирая зеленую ткань, растворяясь в белоснежности нижней юбки, пока все доказательства того, что это платье когда-то было зеленым не исчезли.
    — Что ж, это упрощает мою работу, — реагирует на произошедшие перемены с обликом девушки, госпожа Падва, однако не в силах скрыть радость в своих глазах. — Хотя, мне думается, что возможно ваши волосы тоже несколько светловаты.
    Селия качает головой, и её каштановые кудри меняют свой оттенок до почти черного, цвета блестящего вороного крыла.
    — Изумительно, — говорит Чандреш, больше самому себе.
    Селия просто улыбается.
    Чандреш выскакивает на сцену, по маленькому лестничному пролету и оказывается всего в двух шагах от девушки. Он осматривает платье Селии со всевозможных ракурсов.
    — Можно? — спрашивает он, прежде чем осторожно прикоснуться к ткани её юбки.
    Селия кивает.
    Шелк несомненно черный и белый, а переход между эти двумя цветами мягкого серого оттенка. Все волокна ткани отчетливо видны.
    — Можно спросить, что случилось с Вашим отцом, если Вам не претит моё любопытство? — спросил Чандреш, всё еще сосредоточив всё свое внимание на её платье.
    — Вовсе нет, — отвечает Селия. — Один из его трюков пошел не так, как задумывалось.
    — Чертовски досадно, — говорит он, отступая на шаг назад. — Мисс Боуэн, не заинтересует ли Вас уникальная возможность трудоустройства?
    Он щелкает пальцами, и Марко подходит к нему со своим блокнотом, останавливаясь в нескольких шагах от Селии, его взгляд движется от её платья, к волосам и обратно, но дольше всего он разглядывает её лицо
    Прежде чем она успевает ответить, по театру эхом разносится карканье ворона, который всё еще сидит на балконе, с любопытством наблюдая за происходящим.
    — Минуточку, — говорит Селия.
    Она поднимает руку и указывает изящным жестом в направлении ворона. В ответ на это птица снова каркает и расправляет большие крылья, взлетает и пикирует к сцене, набирая скорость по мере приближения. Он летит прямиком к Селии, не отклоняясь от заданного маршрута и не замедляясь, полетает к сцене на полной скорости. Чандреш отпрыгивает назад, почти падая на Марко, когда ворон врезается в Селию вихрем перьев.
    А затем он исчез. Ни остается не единого перышка, а Селия одета вновь в свой черный жакет с широкими рукавами, только теперь застегнутым на черные и белые пуговицы.
    Госпожа Падва, стоящая перед оркестровой ямой, хлопает в ладоши.
    Селия кланяется, пользуясь возможностью поднять с пола свои перчатки.
    — Она великолепна, — замечает Чандреш, вытаскивая сигару из кармана. — Безусловно великолепна.
    — Да, сэр, — говорит Марко позади него, блокнот в руке немного дрожит.
* * *
    Иллюзионисты, ожидавшие в прихожей, ворчат, когда они благодарят их за уделенное время и вежливо прощаются.

Стратегия

    Лондон, апрель 1886
    — Она слишком хороша, чтобы держать ее вместе с толпой, — говорит Чандреш. — У нее должен быть свой собственный шатер. Все кресла мы поставим кольцами или вроде того, чтобы держать зрителей в самом эпицентре событий.
    — Да, сэр, — говори Марко, копаясь в блокноте, пробегая пальцами по страницам, которые лишь минуты назад были крыльями.
    — Что с тобой такое? — спрашивает Чандреш. — Ты белый, как лист бумаги.
    Его голос разносится эхом по пустому театру, госпожа Падва засыпает вопросами мисс Боуэн касательно нарядов и прически.
    — Все в порядке, сэр, — говорит Марко.
    — Выглядишь ужасно, — говорит Чандреш, пыхтя сигарой. — Иди домой.
    Марко удивленно на него смотрит:
    — Сэр, есть еще бумажная работа, которую необходимо сделать, — протестует он.
    — Сделаешь ее завтра, еще достаточно времени, чтобы успеть. Танте Падва и я заберем мисс Боуэн домой на чай, мы сможем отсортировать надписи и документы позже. Отдохни немного — выпей или чего ты там обычно делаешь. — Чандреш машет ему рассеянно рукой, дым от сигары покачивается волнами.
    — Если Вы настаиваете, сэр.
    — Именно настаиваю! И избавься от остальных, этих, которые в прихожей. Нет необходимости глядеть на сборище костюмов с накидками, когда мы уже нашли что-то более интересное. Вполне симпатичное, как мне кажется, если кто-то мыслит и в этом направлении.
    — Безусловно, сэр, — говорит Марко, его бледность заливается румянцем. — Тогда, до завтра.
    Он склоняет голову в нечто на подобии поклона, перед тем как грациозно повернуться на каблуках и направиться в прихожую.
    — Не взял бы тебя к себе, Марко, если знал, что тебя так легко напугать, — говорит ему вслед Чандреш, но Марко не оборачивается.
    Марко вежливо отказывает фокусникам в месте, объясняя это тем, что оно уже занято и благодаря их за уделенное время. Никто из них не замечает как дрожат его руки или, что ручка зажата им в руке так сильно, что побелели костяшки пальцев. Они не замечают, что, когда он сжимает их в кулаки, черные чернила просачиваются вниз на запястья.
    После того как иллюзионисты ушли, Марко собирает свои вещи, вытирая испачканную чернилами руку о свое черное пальто. Он надевает котелок до того, как выходит из театра.
    С каждым шагом Марко становится все более расстроенным. На людном тротуаре народ расступается перед ним.
    Когда он приходит домой, Марко бросает на пол свой портфель, прислоняясь к двери и тяжело вздыхая.
    — Что случилось? — спрашивает Исобель из кресла, стоящего рядом с пустым камином. Хмурясь, она прячет в карман прядь волос, которую заплетала, понимая, что ей придется начинать все заново, поскольку концентрация уже потеряна. В этой части она все еще испытывает трудности с концентрацией и сосредоточенностью.
    Теперь же она оставляет ее и смотрит как Марко проходит через комнату, чтобы подойти к книжным стеллажам возле стены.
    — Я знаю, кто мой соперник, — говорит Марко, вытаскивая книги охапками с их полок и перекидывая их кое-как через столы, оставив несколько книг лежать в беспорядке на полу. Оставшиеся на полках книги теряют равновесие, несколько томов падает, но, кажется, Марко этого не замечает.
    — Это та женщина из Японии? — спрашивает Исобель, наблюдая как безупречная система Марко рушится на глазах.
    Квартира всегда содержалась в идеальном порядке, и ее тревожит внезапно возникший беспорядок.
    — Нет, — говорит Марко, пролистывая страницы. — Это дочь Просперо.
    Исобель поднимает горшок с фиалками, свергнутый со своего места в результате падения книг, и водворяет его обратно на полку.
    — Просперо? — спрашивает она. — Чародей, которого ты видел в Париже? — Марко кивает. — Не знала, что у него есть дочь, — говорит она.
    — Этот факт и мне был неизвестен, — говорит Марко, отбрасывая одну книгу и поднимая другую. — Чандреш нанял ее в цирк на место фокусника.
    — На самом деле? — спрашивает Исобель. — То есть она будет делать то, о чем ты мне говорил; творить магию, маскируя ее под фокусы. Она проделывала это на прослушивании?
    — Да, — говорит Марко, не отрываясь от книги.
    — Должно быть, она хороша.
    — Очень хороша, — говорит Марко, выдергивая книги с другой полки и перемещая их на стол, фиалка опять становится его невинной жертвой. — Это может стать реальной проблемой, — говорит он, по большей части себе.
    Стопка тетрадей соскальзывает со стола на пол в безумном вихре страниц, звучащем как крылья птиц. Исобель опять подбирает фиалку, ставя ее на другом конце комнаты.
    — Она знает о том, кто ты? — спрашивает она.
    — Не думаю, — говорит Марко.
    — Значит ли это, что цирк — это часть состязания? — спрашивает Исобель.
    Марко перестает листать страницы и смотрит на нее.
    — Должно быть так, — говорит он перед тем, как вернуться к книге. — Вот, вероятно, зачем меня отправили работать к Чандрешу, таким образом, я уже в курсе. Цирк — это место проведения состязания.
    — Это хорошо? — спрашивает Исобель, но Марко не отвечает, вновь затерявшись в ворохе бумаг и чернил.
    Одной рукой он теребит ткань на другом рукаве. Брызги от черных чернил запятнали белый манжет.
    — Она изменила ткань, — бормочет он. — Как она смогла изменить ткань?
    Исобель кладет часть упавших книг на стол, где лежит ее Марсельская колода. Она смотрит на Марко, который с головой погружен в какой-то том. Она тихо раскладывает карты в линию через весь стол.
    Не сводя глаз с Марко, она извлекает одну карту. Исобель переворачивает карту, кладет на стол и смотрит на нее, ожидая, что ответят карты на этот вопрос.
    Мужчина стоит между двух женщин, над головами парит херувим с луком и стрелами. L’Amoureux. Влюбленные.
    — Она хорошенькая? — спрашивает Исобель.
    Марко не отвечает.
    Она вытягивает следующую карту и кладет ее поверх первой. La Maison Dieu — Дом Бога. Она хмурится, глядя на разрушающуюся башню и падающую фигуру. Она возвращает обе карты в колоду, складывая ее в аккуратную стопку.
    — Она сильнее тебя? — спрашивает Исобель.
    Опять Марко ничего не отвечает, листая страницы блокнота.
    За эти прошедшие годы он уже почувствовал себя хорошо подготовленным. Занятия с Исобель только доказали его перевес, позволяя ему улучшать аспекты некоторых иллюзий до той точки, что даже с ее осведомленностью, она не всегда могла различить, что реально, а что иллюзия.
    Но столкнувшись со своим соперником, его прежние чувства по отношению к состязанию сменились нервозностью и замешательством. Он ожидал, что, когда придет время, он будет знать, что делать. И у него зародилась мысль, что это время никогда не наступит, что обещанная игра была лишь поводом для начала его обучения и ничем больше.
    — То есть состязание начнется, когда откроется цирк, так? — спрашивает его Исобель. Он уже почти забыл, что она здесь.
    — Полагаю, что это логично, — говорит Марко. — Я не понимаю, как мы будем состязаться, если цирк будет путешествовать, а я должен оставаться в Лондоне. Мне придется все делать дистанционно.
    — Я могу поехать, — говорит Исобель.
    — Что? — спрашивает Марко, опять поднимая на нее взгляд.
    — Ты говорил, что цирку все еще требуется прорицатель, не так ли? Я умею читать свои карты. Я ни для кого их раньше не толковала, кроме себя, но я совершенствуюсь. Я могу тебе писать письма, когда цирк будет в разъездах. Это позволит мне жить где-то, поскольку ты считаешь, что на время игры меня рядом с тобой быть не должно.
    — Не уверен, что это хорошая мысль, — говорит Марко, хоть и не может сформулировать почему.
    Он никогда не рассматривал вероятность вхождения Исобель в его жизнь за пределами квартиры. Он держал ее подальше от Чандреша и цирка, как по причине того, что ему хотелось иметь что-то свое, личное, так и учитывая то, как расплывчато давал советы по этому вопросу его учитель.
    — Пожалуйста, — говорит Исобель. — Так я могу тебе помочь. — Марко медлит, глядя на свои книги. Его мысли заняты образом девушки из театра. — Это поможет тебе быть ближе к цирку, — продолжает Исобель, — и это позволит мне заняться хоть чем-то во время твоего состязания. Когда оно закончится, я смогу вернуться в Лондон.
    — Я даже не уверен, как будет проходить состязание, — говорит Марко.
    — Но при этом ты уверен, что мне нельзя здесь оставаться во время него? — спрашивает она.
    Марко вздыхает. Они это уже обсуждали прежде, не очень подробно, но достаточно для того, чтобы решить, что, когда начнется игра, она должна будет уехать.
    — Я и так уже много работаю у Чандреша, и мне будет нужно сосредоточиться на испытании без… отвлекающих факторов, — говорит он, используя слова учителя. Он не уверен, какой вариант его беспокоит больше: участие Исобель в игре или отказ от единственных в его жизни отношений, которые не были ему продиктованы.
    — При таком варианте развития событий я не буду отвлекающим фактором. Я буду помогать, — говорит Исобель. — А если ты не желаешь моей помощи, хорошо, я буду просто писать тебе, что в этом плохого? Мне кажется, что для меня это лучшее решение.
    — Я мог бы организовать для тебя встречу с Чандрешом, — предлагает Марко.
    — Ты можешь… убедить его принять меня, ведь так? — спрашивает Исобель. — Нужно ли его убеждать?
    Марко кивает, все еще не вполне уверенный, что эта идея подходит, но почти отчаянно желая иметь хоть какую-то стратегию. Тактику, которую можно использовать по отношению к только что выявленному сопернику.
    Он вновь и вновь прокручивает в голове ее имя.
    — И как зовут дочь Просперо? — спрашивает Исобель, словно знает, о чем он думает.
    — Боуэн, — говорит Марко. — Ее зовут Селия Боуэн.
    — Приятное имя, — говорит Исобель. — Что-то случилось с твоей рукой?
    Марко смотрит вниз, удивленно замечая, что держит правую руку левой, неосознанно поглаживая то место, на котором однажды кольцо обожгло его кожу.
    — Нет, — говорит он, поднимая тетрадь, чтобы занять руки. — Все в порядке.
    Исобель кажется удовлетворенной его ответом, поднимая упавшие книги с пола и раскладывая их на столе.
    Марко испытывает явное облегчение от того, что у нее нет навыков, с помощью которых она бы смогла вытащить из его памяти сведения о кольце.
Свет и Пламя
    И вот ты делаешь шаг и выходишь на свет, в открытый двор, окруженный полосатыми шатрами.
    Извилистые дорожки вдоль периметра уводят прочь со двора, превращаясь в едва различимый таинственный пунктир, освещенный мерцающими огоньками.
    Сквозь окружающую тебя толпу, то и дело прокладывают себе путь продавцы-лоточники, торгуя прохладительными напитками и вкуснейшими диковинками, из ванили и мёда, шоколада и корицы.
    На эстраде поблизости, вращается и изгибается акробатка в черном сверкающем костюме, её тело закручивается просто немыслимым образом.
    Жонглер подбрасывает в воздух черные, белые и серебристые шары, где те, кажется парят, прежде чем вновь упасть ему в руки, зрители, внимательно за ним следившие, аплодируют.
    Всё купается в ярком свете.
    Свет исходит от большого костра в центре двора.
    Если подойти ближе, то можно увидеть, что пламя вырывается из большого черного котла, который стоит на четырех когтистых лапах. А обод котла переходит в длинные полоски железных завитков, как будто чугун по краю расплавили и вытянули как ириску. Железные кудри, перекручиваются между собой, формирую нечто похожие на клетку. Языки пламени виднеются между образованными своеобразными окошечками, между железными завитками и чуть выше их. Пламя можно наблюдать только над ободом котла, так что невозможно сказать, что горит, древесина или же уголь, а может и что-то еще.
    Огонь ни желтый, ни оранжевый. Его танцующие языки пламени белые, как снег.

Сокровенное

    Конкорд, массачусетс, октябрь 1902
    Споры о будущем Бэйли начались рано и частенько повторялись, хотя на данный момент, эти споры сводились к одним и тем же фразам и напряженной тишине.
    Он винит в разжигании этих споров Каролину, даже при том, что они возникли благодаря его бабушке по материнской линии. Бэйли больше испытывает нежные чувства к бабушке, нежели к своей сестре, поэтому он полностью возлагает вину за это на Каролину. Если бы она не сдалась, ему бы не пришлось так тяжко сражаться.
    Всё произошло из-за просьбы одной из их бабушек, замаскированного под предложение, которое казалось довольно безобидным, чтобы Каролина посещала Колледж Рэдклифф.
    Каролина казалось, была заинтригована идеей, пока распивала чай в уютной с обоями в цветочек Кембриджской бабушкиной гостиной. Но какое бы решение она не приняла по этому поводу, оно тут же кануло в Лету, как только они вернулись обратно в Конкорд и спросили мнение их отца.
    — Категорическое нет.
    Каролина достаточно спокойно приняла отказ, лишь слегка подувшись, решив, что вероятно будет слишком много работы, да и в любом случае она не особо-то и в город рвется. Ко всему, Милли была помолвлена и полных ходом шло планирование свадьбы, что Каролина сочла гораздо интереснее собственного образования.
    А по сему, так тому и быть.
    А затем пришел ответ из Кембриджа, бабушкино решение, что приезд Каролины был бы приемлем, но Бэйли, конечно же, будет поступать в Гарвард.
    И это была не просьба замаскированная под что-нибудь такое невинное, а чистейшие требование. Протесты, основанные на финансовой стороне вопроса, были пресечены в зародыше, прежде чем их успели поднять заявлением, что о его обучении позаботятся.
    Споры начались даже прежде, чем поинтересовались мнением самого Бэйли.
    — Я бы хотел пойти учиться, — сказал он, когда наступила пауза, достаточно продолжительная, чтобы он смог вставить своё слово.
    — Ты займешься фермой, — последовал ответ отца.
    Проще всего было отступить и поднять этот вопрос потом, позже, тем более, учитывая, что Бэйли не исполнилось еще и шестнадцати, а значит было время, прежде чем чаша весов склонится к одному или другому решению.
    Вместо этого, он сам не зная почему, постоянно поднимает этот вопрос, как только предоставляется возможность. Отмечая, что он всегда сможет вернуться на ферму, да и четыре года учебы, это не так уж долго.
    Подобные утверждения поначалу были встречены нотациями, но вскоре переросли в указания на повышенных тонах и хлопанья дверью. Его мать старается держаться как можно дальше от выяснений отношений между отцом и сыном, но когда на неё начинают давить, она соглашается с мужем, но в то же время считает, что решение-то на самом деле, должно оставаться за самим Бэйли.
    А Бэйли и сам до конца не уверен, хочет ли он поступать в Гарвард. Он, жалует город больше, чем Каролина, и ему кажется, что этот выбор таит в себе больше неизвестного и больше возможностей.
    Принимая во внимание, что на ферме содержаться только овцы и выращиваются яблоки, и одна сплошная предсказуемость.
    Он даже может представить себе как всё будет. Каким будет каждый его день, в любое время года. Когда созреют и опадут яблоки, когда придет время стричь овец, и когда ударят морозы.
    Всегда одно и тоже, год от года.
    Он постоянно упоминает о нечто подобном в бесконечных разговорах со своей матерью, надеясь, что, возможно, в итоге всё это перетечет в более осмысленную беседу, и ему, в конце концов, разрешат уехать, но она только говорит о приятной размеренной циклической жизни на ферме и спрашивает, закончил ли он свою работу по дому.
    Теперь же приглашение на чай в Кембридж приходит только для Бэйли. На что Каролина бормочет себе поднос, мол, что у неё в любом случае нет времени для подобных глупостей. И Бэйли едет один, благодарный тому, что может насладиться поездкой без несмолкающей болтовни Каролины.
    — Меня не особо заботит, будешь ли ты учиться в Гарварде или нет, — говорит бабушка как-то в один день, хотя Бэйли ни словом не обмолвился об этом.
    Как правило, он пытается избежать этой темы, полагая, что прекрасно знает, какое положения занимает она в обществе.
    Он кладет еще одну ложку сахара в свою чашку с чаем и ждет, как она разовьет тему с учебой.
    — Я считаю, что учеба откроет для тебя больше возможностей, — продолжает она. — И мне бы хотелось, чтобы ты учился, несмотря на то, что эта идея не вызывает особого восторга у твоих родителей. Ты знаешь, почему я дала разрешение своей дочери на брак с твоим отцом?
    — Нет, — отвечает Бэйли.
    Эта тема никогда не обсуждалась в его присутствии, хотя Каролина ему как-то сказала по секрету, что вроде как разразился скандал. Даже спустя почти двадцать лет, нога отца никогда не ступала в доме бабушки, а она никогда не приезжала в Конкорд.
    — Потому что она бы все равно с ним сбежала, — говорит бабушка. — Это было то, чего она хотела. Я бы не сделал для неё подобного выбора, но детям нельзя диктовать свою волю. Я слышала, как ты с выражением читал вслух моим кошкам. А когда тебе было пять, ты превратил бадью для стирки в пиратский корабль и повел его на абордаж гортензий в моем саду. Не пытайся убедить меня, что выберешь ферму.
    — У меня есть обязательства, — ответил Бэйли, повторяя слово, которое уже ему оскомину набило, и он уже начинал ненавидеть.
    Его бабушка издала звук, который мог сойти и за смех, и за кашель или за то и другое одновременно.
    — Бэйли, следуй за своими мечтами, — говорит она. — Пусть они приведут тебя в Гарвард или еще куда-нибудь. И не важно, что по этому поводу говорит твой отец или как громко он об этом высказывается. Он забывает, что когда-то он сам был чьей-то мечтой.
    Бэйли кивает, и его бабушка, сидя откинувшись назад в своем кресле, жалуется какое-то время на своих соседей, больше ни словом не обмолвившись, ни об его отце, ни о мечтах. Однако, прежде чем Бэйли уходит, она добавляет:
    — Не забудь то, что я тебе сказала.
    — Не забуду, — уверяет он её.
    Он не сказал ей, что у него только одна мечта, которая столь же осуществима, сколько прославиться своими пиратскими подвигами у неё в саду.
    Но он мужественно продолжает регулярно спорить с отцом.
    — Разве мое мнение не имеет значения? — спрашивает он однажды вечером, прежде чем разговор дошел до хлопанья дверьми.
    — Нет, не имеет, — отвечает отец.
    — Бэйли, может быть мы должны позволить оставить всё как есть, — тихо говорит ему мать, после того, как отец выходит из комнаты.
    Бэйли начинает проводить как можно больше времени вне дома.
    Школа не отнимает столько часов, сколько бы ему хотелось. Поначалу он работает на самых отдаленных участках фруктовых садов, куда редко захаживает его отец. Затем, он начинает совершать долгие пешие прогулки, через поля, леса и кладбища.
    Он бродит между могилами, принадлежащими философам и поэтам, авторам книг, которые он брал в библиотеке своей бабушки. Здесь же он видит и бесчисленное количество других каменных надгробий с выгравированными на них именами, которые он даже не знает, но еще больше здесь плит, так изношенных от времени и ветра, что невозможно ничего разобрать на них, а их владельцы давно забыты.
    Он идет, не имея точного представления куда, и без особой цели, но всегда приходит к тому самому дубу, на котором часто сидел в детстве с Каролиной и её друзьями.
    Теперь, когда он стал выше ростом, ему проще взобраться на дерево, и он легко поднимается к самым верхним ветвям. Здесь наверху в тени, он довольно хорошо скрыт листьями и ветвями дуба от посторонних глаз, и при этом ему хватает света, чтобы читать, когда он приносит с собой книги, что вскоре стало часть его повседневной жизни.
    Он читает различные истории, мифы и сказки, задаваясь вопросом, почему считается, что только девчонки хотят убежать от своей обычной жизни на ферме и перенестись куда-нибудь, где есть рыцари, принцы или просто отважные герои. Это кажется ему несправедливым, почему ему, мальчишке, самому не иметь ту же самую причудливую возможность. И он не в состояние ничего сделать для своего собственного спасения.
    Наблюдая часами за овцами, которые бесцельно бродят по полям, он даже загадывает желания, чтобы кто-нибудь пришел и забрал его отсюда, но, похоже, что желания, загаданные на овцах, сбываются так же часто, как и желания, загаданные на падающие звезды.
    Он уговаривает себя, что его жизнь не так уж плоха, что нет ничего плохого в жизни фермера.
    Но всё же, недовольство сельской жизнью никуда не уходит. Даже земля под ногами чувствует неудовлетворенность в его шагах.
    Поэтому он продолжает сбегать к своему дереву.
    Чтобы окончательно присвоить себе дерево, он даже решается на такой шаг, как перенести старый деревянный ящик, в котором он хранит всё своё самое ценное имущество, из его привычного места под половицами кровати, в выемку на дубе, являющуюся не совсем дуплом, но достаточно вместительной, чтобы служить нужной ему цели.
    Ящичек очень небольшой, заклепанный петлями и крючочками из тусклой меди. он обернут в мешковину, которая очень хорошо оберегает сокровищницу от непогоды, а сидит он настолько надежно, что ни одна, даже самая изобретательная белка не сможет его оттуда достать.
    Его содержимое включало в себя обломок наконечника стрелы, который он нашел в поле, когда ему было пять. Камушек с отверстием в серединке, который, говорят, приносит удачу. Черное перышко. Блестящий осколок камня, про который мама сказала, что он вроде как относится к кварцу. Монетка, его первая карманная денежка, так и не потраченная. Коричневый кожаный ошейник, который принадлежал семейному псу, издохшему, когда Бэйли было девять. И одинокая перчатка, которая от времени и от того, что хранилась в одном маленьком коробе вместе с камнями, потеряла свою белизну и стала серой.
    И несколько пожелтевших, сложенных страниц, заполненные рукописным текстом.
    После того, как цирк вот так неожиданно исчез, он записал все подробности, которые смог вспомнить о нем, чтобы с течением времени они полностью не исчезли из его памяти. Попкорн в шоколаде. Шатер полный людей на круглой платформе поднятой на высоту, на которой эти люди показывали всевозможные фокусы с ослепляющие белым огнем. Волшебные, изменяющиеся часы, которые стояли напротив билетной кассы, служившие нечто большим, чем простым определением времени.
    В то время, как он скрупулезно записывал каждый элемент, всё что он помнил о цирке, своим нетвердым почерком, он так и не смог описать свою встречу с рыжеволосой девочкой. Он никогда никому о ней не рассказывал. Он искал ее в цирке во время двух своих последующих визитов в надлежащие ночные часы, но так и не смог ее найти.
    А потом цирк уехал, исчез так же неожиданно, как и появился, словно мимолетный сон.
    И он не вернулся.
    Единственным доказательством, что девочка существовала, а не была плодом его воображения — это её перчатка, которая у него осталась. Но он больше не открывает ящичек с сокровенным. Деревянная коробочка, хорошо пристроена на дереве. Бэйли даже думает, что, возможно, ему следует его выбросить, но он не может на это решиться.
    А может он оставит его в дереве и пусть тот зарастет корой, похоронив его в стволе.
* * *
    В это серое хмурое субботнее утро, Бэйли встает раньше, остальных членов семьи, что не было необычным. Он как можно быстрее делает свою работу по дому и, прихватив с собой яблоко вместе с книгой в сумке, направляется к своему дереву.
    На полпути он думает, что, возможно, надо было бы надеть свой шарф, но день обещает разгуляться и он продолжает свой путь. Он взбирается наверх, акцентируя свое внимание на то, что находится выше тех ветвей, на которых ему позволялось сидеть в детстве сестрой и её друзьями. Вот ветка Милли, думает он, когда его нога касается её. Чувство удовлетворения наступает даже по прошествии всех этих лет, когда он взбирается выше ветки, на которой обычно сидела Каролина. Окруженный листьями, шелестящими от легкого ветерка, Бэйли усаживается на своё любимое место, ботинки его покоятся рядом с почти позабытым ящиком с сокровищами.
    Когда он наконец-то отрывается от книги и поднимает глаза, Бэйли настолько потрясен, увидев черно-белые шатры в поле, что чуть не падает с дерева.

Часть II
Иллюминация

    Здесь, в цирке, так много все того, что светится, от пламени до фонарей, и звезд. Я слышал выражение «игра света» применительно к Цирку Сновидений так часто, что иногда подозреваю, что сам цирк есть иллюзия света.
Фредерик Тиссен, 1894

Ночь Открытия I
Начало

    Лондон, 13 и 14 октября, 1886
    День открытия или, скорее, ночь открытия — очень зрелищный. Каждая деталь спланирована, и огромная толпа собирается за воротами задолго до заката. Когда им, наконец, позволено войти, их глаза становятся огромными и округляются все больше и больше, когда они переходят от одного шатра к другому.
    Каждый элемент цирка сливается воедино в одну прекрасную составляющую. Артисты, которые прошли подготовку в разных странах на разных континентах, теперь выступают в соседних шатрах, каждая часть органично вливается в одно целое. Каждый костюм, каждый жест, каждая надпись на шатре лучше, чем предыдущая.
    Сам воздух идеальный, чистый, морозный и холодный, пропитан запахами и звуками, которые соблазняют и очаровывают одного посетителя за другим.
    В полночь торжественно зажигается костер, который всю предыдущую часть вечера простоял пустым и выглядел как обычная скульптура из изогнутого железа. Двенадцать исполнителей огненного шоу въезжают на платформе во двор и встают по периметру, как стрелки на часах. Ровно за одну минуту до наступления полуночи они поднимаются со своих платформ и вытаскивают из-за спины мерцающие луки и стрелы. За тридцать секунд до полуночи они поджигают наконечники своих стрел с помощью маленького танцующего желтого пламени. На них с изумлением смотрят те в толпе, кто раньше их и не замечал. За десять секунд до полуночи он поднимают свои луки и их стрелы замирают в ожидании. Как только часы возле ворот начинают отбивать время, первый лучник выпускает стрелу, позволяя ей лететь прямо в цель, где высекает при ударе сноп искр.
    Костер взвивается желтым пламенем.
    Вторую секунду отсчитывают часы, второй лучник посылает стрелу в желтое пламя и оно становится цвета ясного голубого неба.
    Третий удар — третья стрела, и пламя — теплого яркого розового цвета.
    Пламя цвета спелой тыквы следует за четвертой стрелой.
    Пятая, и пламя — ярко-красное.
    Шестая несет за собой глубокий сверкающий алый цвет.
    Седьмая, и пламя пропитывается цветом, как разогретое вино.
    Восьмая, и пламя мерцает фиолетовым.
    Девятая — фиолетовый переходит в синий.
    Десятый удар, десятая стрела и цвет костра становится насыщенным полуночно-синим.
    На предпоследнем ударе часов танцующие языки пламени меняют свет с синего на черный и с этого момента их сложно различить на фоне котла, в котором они находятся.
    На последнем ударе черное пламя взвивается вверх ослепительно белым, рассыпая вокруг искры, словно снежинки. Огромные клубы густого дыма вихрем взлетают вверх в ночное небо.
    Реакция толпы очень бурная. Зрители, которые чуть раньше хотели уйти, решают остаться еще на чуть-чуть, и с энтузиазмом комментируют зажжение огня. Спустя несколько минут или часов, те, кто сам не видел этого действа, с трудом в него верят.
    Люди переходят от шатра к шатру, бродя по петляющим друг за другом тропинкам, которым, кажется, нет конца. Некоторые заходят в каждый шатер, мимо которого проходят, а некоторые более разборчивы, заходят в шатер только после тщательного исследования вывески. Некоторые находят происходящее в шатре столь увлекательным, что не выходят из него в течение всего времени своего пребывания в цирке. Одни посетители советуют другим шатры, которые уже посетили сами. Их советы радостно принимаются, хотя часто, перед тем, как посетить отрекомендованный шатер, посетители отвлекаются на другие шатры.
    Служителям трудно выпроводить посетителей с наступлением рассвета и им это удается только после искреннего заверения, что зрители могут вернуться сюда с закатом.
    Все говорят, что открытие цирка имело несомненный успех.
    Есть только один небольшой казус, одно неожиданное происшествие. Оно проходит незамеченным мимо посетителей, а многие исполните, узнали об этом уже постфактум.
    Прямо перед закатом, пока шли последние приготовления (подгоняли костюмы, плавили карамель), супруга укротителя диких кошек неожиданно идет в подсобку. Она — ассистентка мужа, когда не находится в интересном положении. Ее часть выступления была слегка изменена, подстроена под ее состояние, но кошки кажутся взволнованными.
    Она ждет близнецов, они должны были появиться несколькими неделями позже. Народ шутит, что, вероятно, они не хотят пропустить ночь открытия.
    Врача привели в цирк до того, как он был открыт для публики и проводили прямо за кулисы принимать роды (проще выполнить этот трюк здесь, чем тащить ее в клинику).
    За шесть минут до полуночи рождается Уинстон Эйдан Мюррей.
    Через семь минут после полуночи появляется его сестра — Пенелопа Эйслин Мюррей.
    Когда эту радостную весть сообщают Чандрешу Кристоу Лефевру, он мягко говоря, разочарован, что близнецы разнополые, потому как у него уже возникло столько идей по поводу ролей отведенных близнецам, когда те достаточно подрастут. Двойняшки же не обладают той эффектностью, которая есть у близнецов и на которую он так надеялся. Но как бы там ни было, он поручает Марко организовать доставку двух огромных букетов красных роз.
    Оба крохотных созданьица удивляли наличием ярко-рыжих волосиков. Она почти не плакали, бодрствовали и внимательно смотрели, каждый парой широко распахнутых голубых глазенок. Их завернули в запасные отрезы шелка и атласа: её — в белые, а его — в черные.
    Цирковые артисты нескончаемым потоком приходят посмотреть на них в антрактах, держа их по очереди и неизбежно подмечая так удачно выбранное ими время для появления на свет. Они и впрямь прекрасно впишутся, говорят все, только надо как-то избавится от их волос. Кто-то предлагает двойняшкам носить шляпы до тех пор, пока не появится возможность перекрасить волосы. Кто-то замечает, что с таким-то цветом волос, это будет лишь жалкая пародия на краску; их шокирующий рыжий намного ярче, чем каштановые волосы матери.
    — Это цвет удачи, — комментирует Цукико, но она отказывается уточнить, что имеет в виду. Она целует каждого из малышей в лоб, а потом мастерит из сложенной бумаги журавликов на веревочке и подвешивает их над колыбелью.
    Перед рассветом, когда цирк пуст, они совершают прогулку вокруг шатров, направляясь во внутренний двор. Цель прогулки — усыпить их, но они не спят, разглядывая лампочки, костюмы и полосы на палатках вокруг них, что весьма странно для младенцев, которым лишь несколько часов от роду.
    Они наконец-то закрывают глаза еще до того, как восходит солнце, а в черной колыбельке ждут их полосатые одеяла, несмотря на столь ранее появление на свет. Колыбель была доставлена несколькими неделями раньше, но при ней не было ни визитки, ни записки. Мюрреи решили, что это подарок от Чандреша, но, когда они поблагодарили его, он утверждал, что понятия не имеет, о чем они говорят.
    Близнецам она понравилась, несмотря на ее загадочное происхождение.
    Никто не может сказать, кто же прозвал их Поппета[5] и Виджет[6]. Также как и с колыбелью, никто не признается.
    Но прозвища намертво приклеиваются к ним, как это обычно и бывает.

Ночь Открытия II
Вспышка

    Лондон, 13 и 14 октября, 1886
    Первые несколько часов после открытия, Марко украдкой поглядывает на свои часы, в ожидании, когда же стрелки доберутся до полуночи.
    Неожиданное рождение двойняшек Мюррей уже осложнило его график, но если разжигание костра пройдет, как задумывалось, то всё должно будет пройти как надо.
    Лучшие разрешение его проблемы, что приходит ему в голову, это понимание того, что через пару недель цирк будет за сотни миль от Лондона, оставив его покое.
    И пока Исобель может быть полезной, ему требуется просто закусить удила.
    С тех пор, как он обнаружил место для проведения состязания, он потихоньку стал больше брать на себя обязательств по руководству цирком. Делая все, о чем его просит Чандреш и даже больше, получив полную свободу действия во всем, от утверждения узора ворот до заказа парусины для шатров.
    Это беспокоило его, поле действий, с которым он связан. Он ничего никогда не делал в таком масштабе, но, похоже, нет веских причин, не задать самый многообещающий старт, который только возможен.
    Костер позволит ему установить связь с цирком, даже при том, что он не полностью уверен, как хорошо эта связь будет работать. И с таким количеством вовлеченных людей, кажется разумным добавить элемент безопасности к месту встречи.
    На это потребовались месяцы подготовки.
    Чандреш более чем готов отдать бразды правления по организации зажжения костра, уже считая, что Марко и так делает неоценимый вклад в проектировании цирка, стоило лишь слегка надавить. Один взмах руки и все нюансы были в его распоряжении.
    И самое главное, Чандреш согласился на то, что это будет секретом. Предстоящее «официальное открытие» цирка, как бы самом по себе пропиталось атмосферой Полуночных ужинов, на которых не допускались вопросы об ингредиентах того или иного блюда или самого меню в целом.
    Нет ответов и на то, откуда взялись и чем покрыты такие наконечники к стрелам, чтобы создать такой поразительный эффект. Как огонь в состоянии переходить от одного яркого оттенка к другому.
    Тем, кто настойчиво расспрашивал, во время репетиций и подготовок, отвечали, что объяснение принципа может в итоге испортить весь эффект неожиданности.
    Однако, разумеется, Марко не мог репетировать самую важную часть.
    Ему не стоило труда ускользнуть от Чандреша незадолго до полуночи с переполненного людьми двора.
    Он прокладывает себе дорогу по направлению к витому железу, продвигаясь как можно ближе, насколько это возможно к пустому котлу. Он вынимает из-за пазухи своего пальто большой блокнот в кожаном переплете, точная копия того, что находится надежно под замком в его кабинете. Никто в хаотично движущейся толпе не замечает, как юноша бросает его на дно котла. Тот приземляется с глухим стуком, который тут же заглушен гомоном бурлящей толпы.
    Обложка блокнота с щелчком открывается, обнажая тщательно продуманное чернильное дерево перед звездным ночным небом. Он остается стоять близко к изогнутому металлу, в то время как лучники заняли свои места. Его внимание по-прежнему было сосредоточено на костре, несмотря на то, что со всех сторон его уже поддавливали зрители, как только пламя начало усиливаться радугой огненных оттенков.
    Когда последняя стрела достигает земли, он закрывает глаза. Белое пламя пылает красным сквозь его закрытые веки.
* * *
    Селия ожидала, что почувствует себя бледной копией своего отца, во время своего первого выступления, но к своему облегчению новый опыт существенно отличался от тех чувств, которые она испытывала, наблюдая за отцом в театре и после.
    Пространство небольшое и уютное. Зрители достаточно скромны, оставаясь при этом индивидуальностями, не сливаясь в одну безликую массу. Она обнаруживает, что способна сделать каждое свое представление уникальным, позволяя реакции публики сообщить, что же ей делать дальше.
    Несмотря на то, что она получает удовольствие от своих представлений, даже больше, чем девушка могла себе изначально представить, она была благодарна за то, что у неё были небольшие перерывы между ними. С приближением полуночи, она решила подыскать себе укромный уголок, чтобы незаметно понаблюдать за зажжением костра.
    Но как только она начала прокладывать себе путь через площадь, которую уже окрестили кулисами, несмотря на отсутствие сцены как таковой, её быстро заметили в упорядоченном хаосе, возникшего в связи с грядущим рождением близнецов Мюррей.
    Собрались несколько артистов, и кто-то из обслуживающего персонала, всё с тревогой выжидали развязки. Доктор, которого привлекли, похоже, находил ситуацию странной. Приходит и уходит акробатка. Эйдан Мюррей мечется туда-сюда, подобно своим кошкам.
    Селия старается быть хоть чем-то полезной, но всё сводится главным образом к тому, чтобы принести-унести чашки с чаем и найти новые и созидательные способы по убеждению людей, что всё будет хорошо. Вся эта суета по большей части напоминает ей, как она утешала своих клиентов после «спиритических» сеансов, которые, к её удивлению, были ей благодарны от всей души.
    Ну, вот раздается тихий плач за несколько минут до полуночи, который откликается чувством облегчения и встречается вздохами и криками радости.
    А затем немедленно следует что-то еще.
    Селия чувствует это, прежде чем слышит аплодисменты эхом разносившиеся по двору, какое-то изменение, которое внезапно, будто волной, окатывает весь цирк. Эта же волна пробегает по её телу, заставляя невольно дрожать, чуть ли не сбивая её с ног.
    — С Вами всё в порядке? — раздается голос у неё за спиной, и, оборачиваясь, девушка видит Цукико, которая берет её под локоть своей теплой рукой, чтобы поддержать. Сквозь хорошо знакомый блеск Селия узнает сияющие улыбающиеся глаза акробатки.
    — Я в порядке, спасибо, — отвечает Селия, пытаясь отдышаться.
    — Вы — чувствительный человек, — говорит Цукико. — Для чувствительных людей весьма обычно быть затронутым такими событиями. — Из соседней комнаты эхом раздался еще один плач, присоединяясь к первому и сливаясь в негромком дуэте. — Они выбрать подходящие время, — говорит Цукико, обращая всё свое внимание на новорожденных близнецов. Селия может только кивнуть в ответ. — Обидно, что Вы пропустить зажжение огня, — продолжает Цукико. — Оно было таким же чудесным.
    Пока стихает плач близнецов Мюррей, Селия пытается отделаться от ощущения, от которого у неё до сих пор бегают мурашки по коже. Ей всё еще неизвестен её соперник, но кто бы только что не сделал свой ход, он напугал её и привел в замешательство.
    Она чувствует себя трепещущей бабочкой, словно на весь цирк, внутри которого она находится, кто-то набросил сеть, на все шатры разом, поймав все и вся в ловушку железным забором.
    Селия гадает, чем же она должна ответить.

Ночь Открытия III
Дым и Зеркала

    Лондон, 13 и 14 октября, 1886
    Чандреш Кристоф Лефевр не входит ни в один шатер в ночь открытия. Вместо этого, он ходит между шатрами, нарезая круги по внутреннему двору, таская за собой повсюду Марко как привязанного, который делает пометки в своем блокноте, всякий раз, когда Чандреш находит подходящий объект для комментариев.
    Чандреш наблюдает за толпой, пытаясь понять, по какому принципу люди выбирают в какой шатер войти. Он определяет какие вывески должны быть доработаны или подвешены выше, чтобы их легко можно было прочесть, двери, которые не очень хорошо бросаются в глаза и от того, туда практически никто не стремится попасть и другие, которые наоборот, уж слишком навязчивы, норовя привлечь к себе как можно больше внимания, большого количества зрителей.
    Но всё это, на самом деле, мелкие нюансы, так сказать дополнительная протирка маслом, чтобы не было слышно скрипа. Лучше и быть просто не могло. Люди в восторге. Снаружи очередь в кассу за билетами змеится вокруг забора. Весь цирк искрится от возбуждения.
    За несколько минут до полуночи, Чандреш встаёт на краю двора, чтобы находиться в свете костра. Он выбирает место, откуда может видеть и костер, и добрую половину толпы.
    — Всё готово чтобы зажечь огонь, верно? — спрашивает он. Ему никто не отвечает. Он вертит головой направо и налево, но зарабатывает только головокружение.
    — Марко? — вопрошает он в пространство, но Марко нигде нет, его и след простыл.
    Одна из сестер Бёрджес замечает Чандреша и подходит к нему, осторожно прокладывая себе дорогу сквозь переполненный людьми двор.
    — Здравствуй, Чандреш, — говорит она, когда добирается до него. — Что-то стряслось?
    — Я, кажется, потерял Марко, — отвечает тот. — Как странно. Но, Лейни, дорогая, беспокоится не о чем.
    — Тара, — поправляет она.
    — Да неужели, Чандреш, мы ведь даже не близняшки.
    — Тогда, которая из вас старше?
    — Это секрет, — отвечает Тара, улыбаясь. — Ну, что можно уже объявить, что вечер удался?
    — До сих пор всё идет как надо, но ночь еще только-только началась, моя дорогая. Как там себя чувствует миссис Мюррей?
    — Она держится молодцом, полагаю, хотя прошел час или около того, когда я слышала последние новости о ней. Думаю, для близнецов это станет незабываемым днем их рождения.
    — Они могут быть полезными, если окажутся такими же не отличимыми друг от друга, как ты со своей сестрой. Мы могли бы нарядить их в соответствующие костюмы.
    Тара смеется.
    — По крайней мере, тебе придется подождать, пока они научатся ходить.
    Вокруг неосвещенного котла, в котором будет разводится костер, свои места занимают двенадцать лучников. Тара с Чандрешом прекращают свою беседу, чтобы наблюдать за происходящим. Тара разглядывает лучников, а Чандреш толпу, как собравшиеся жадно внимают представление. Они превращаются из обыкновенной разномастной толпы в зрителей, как будто ими всё было заранее оговорено с лучниками. Все идет именно так, как планировалось.
    Лучники отпускают тетиву своих луков и их огненные стрелы летят радугой одна за другой. Весь цирк будто облили цветом, как только часы начинают отбивать двенадцать раскатистых ударов, которые эхом разносятся по всему цирку.
    С двенадцатым ударом костер вспыхивает адовым пламенем, белым и горячим. Какое-то мгновение всё во внутреннем дворе вздрагивает и трепещет, шарфы развеваются, несмотря на отсутствие даже самого маленького ветерка, ткань шатров колышется.
    Публика взрывается аплодисментами. Тара хлопает, вторя зрителям, в то время как Чандреш оступается, роняя сигару на землю.
    — Чандреш, с тобой всё в порядке? — спрашивает Тара.
    — Я чувствую головокружение, — отвечает он.
    Тара берет Чандреша под руку, чтобы поддержать его, потянув за собой к ближайшему шатру, подальше от толпы, которая вновь начала хаотично двигаться.
    — Ты это почувствовала? — спрашивает он её.
    Его ноги дрожат, и Тара из-за всех сил старается помочь ему удержаться прямо, пока их то и дело толкает кто-нибудь из прохожих.
    — Что почувствовала? — спрашивает она, но Чандреш не отвечает, всё еще не твердо держась на ногах. — И почему никто не догадался поставить скамейки во дворе? — бормочет Тара себе под нос.
    — Есть проблемы, мисс Бёрджес? — раздался голос у неё за спиной.
    Она поворачивается и обнаруживает, топчущегося на месте, Марко позади неё, с блокнотом в руке и выглядевшего весьма обеспокоенно.
    — О, Марко, вот ты где, — говорит Тара. — Что-то не так с Чандрешом.
    Они уже начинает привлекать заинтересованные взгляды толпы. Марко берет Чандреша под руку и увлекает в тихий уголок, вставая спиной ко двору, чтобы обеспечить хотя бы видимость уединенности.
    — И давно он в таком состоянии? — спрашивает Марко у Тары, стараясь помочь Чандрешу держаться на ногах как можно тверже.
    — Нет, но он впал в это состояние совершенно неожиданно, — ответила она. — Я волнуюсь, как бы он не упал в обморок.
    — Уверен, что ничего страшного, — говорит ей Марко. — Возможно, сказался жар от костра. Я разберусь с этим, мисс Бёрджес. Здесь не о чем Вам беспокоится. — Тара хмурит брови, не желая уходить. — Ничего страшного, — настойчиво повторяет Марко.
    Чандреш смотрит на землю, будто потерял что-то, и похоже совсем не улавливал суть разговора.
    — Если ты настаиваешь, — сдалась Тара.
    — Он находится в очень надежных руках, мисс Бёрджес, — заверяет её Марко, и прежде чем она успевает повернуться и возразить хотя бы словом, они с Чандрешом растворяются в толпе.
    — Вот ты где, — говорит Лейни, появляясь у сестры из-за плеча. — Я везде тебя ищу. Ты видела зажжение огня? Ну разве не впечатляет?
    — Так и есть, — отвечает Тара, продолжая вглядываться в толпу.
    — В чем дело? — спрашивает Лейни. — Что-нибудь случилось?
    — Как много тебе известно о помощнике Чандреша? — спрашивает вместо ответа Тара.
    — О Марко? Да не очень много, — говорит Лейни. — Он работает на Чандреша вот уже несколько лет и специализируется в области бухгалтерского учета. До этого, полагаю, он был вроде ученого. По правде сказать, я не очень знаю, что он изучал. Или где. Юноша не особенно разговорчив. А почему ты спрашиваешь? Ищешь еще одного темноволосого и красивого, чтобы завоевать и покорить его сердце?
    Тара смеется, несмотря на своё смятение.
    — Нет, ничего подобного. Просто любопытство. — Она берет сестру под руку. — Давай пойдем и поищем еще тайн, которые можно будет тут же исследовать.
    Рука об руку они идут к толпе, кружащей вокруг пылающего костра, многие из которой всё еще по-прежнему на него смотрят, загипнотизированные танцем белого пламени.
Подвешенный
    В этом шатре, возвышающемся высоко над тобой, есть люди. Акробаты, гимнасты на трапеции, воздушные гимнасты. Они освещены десятками круглых фонарей, висящих под куполом шатра, словно планеты или звезды.
    Внизу нет страховочных сетей. Ты смотришь это представление с опасной точки, прямо под исполнителями и между вами ничего нет.
    Девушки в покрытых перьями костюмах вращаются на разных высотах и управляют лентами, на которых висят. Марионетки, управляющие своими нитями.
    Обычные стулья с ножками и спинками используются в качестве трапеций.
    Круглые шары, напоминающие птичьи клетки, поднимаются и опускаются, в то время как гимнасты перемещаются во внутрь и обратно, стоят на вершине и висят внизу, держась за решетку.
    В центре шатра находится мужчина в смокинге, подвязанный за одну ногу серебряным шнуром, руки сцеплены за спиной. Он начинает двигаться, очень медленно. Его руки вытягиваются в стороны, сначала одна, потом другая, до тех пор, пока не свисают ниже головы. Он начинает вращаться. Все быстрее и быстрее, пока не сливается в одно пятно на конце веревки.
    Внезапно, он останавливается и летит вниз. Зрители выныривают из-под него, оставляя пустым голый, жесткий грунт.
    Ты не в силах смотреть. Ты не можешь отвести взгляд.
    Потом он останавливается на уровне глаз толпы. Его держит серебряный шнурок, который сейчас кажется бесконечным. Цилиндр на голове, руки по бокам. Когда толпа восстанавливает самообладание, он поднимает руку в перчатке и снимает шляпу.
    Изгибаясь, он выполняет эффектный перевернутый поклон.

Толкование

    Конкорд, Массачусетс, октябрь 1902
    Бэйли проводит весь день, желая, чтобы солнце поскорее село, но оно не поддается и движется по небу в своем обычном ритме, о котором Бэйли никогда раньше не задумывался, но который сегодня находит слишком медленным. Он почти хотел, чтобы это был школьный день, что бы было чем занять эти часы. Юноша подумывает о том, чтобы вздремнуть, но он слишком взволнован появлением цирка, чтобы спать.
    Обед проходит так же, как и месяцами ранее, лишь мать пытается вести вежливую беседу, да Каролина иногда вздыхает.
    Его мать упоминает цирк, вернее, наплыв людей, который вызовет его появление. Бэйли ждет, что наступит тишина, но к нему поворачивается Каролина.
    — Бэйли, нашим желанием было то, что ты должен был проникнуть в цирк в прошлый раз, не так ли? — в ее тоне слышится любопытство и легкость, как будто она, действительно, не помнит было ли это на самом деле.
    — Что, днём? — спрашивает мать.
    Каролина слега кивает.
    — Да, — говорит тихо Бэйли, желая, чтобы натянутая тишина вернулась.
    — Бэйли, — говорит мать, произнося его имя разочарованно-предупредительным тоном. Бэйли не знает, в чем же его вина, будучи обязанным исполнить Желание, а не тем, кто сам вызвался, но Каролина заговорила раньше, чем он успел возразить.
    — О, он этого не сделал, — говорит она, словно сейчас она четко вспоминает этот эпизод. Бэйли лишь пожимает плечами.
    — Что ж, надеюсь, это так, — говорит мать.
    Тишина воцаряется вновь и Бэйли гадает, чем же по своей сути является ночь. Он думает, будет лучше постоять у ворот, подождать, если потребуется, когда сгустятся сумерки. В ногах под столом чувствуется нетерпение и думает, как скоро сможет сбежать.
    Кажется, что уборка со стола занимает годы, вечность, чтобы помочь матери с посудой. Каролина исчезает в своей комнате, а отец берет газету.
    — Куда это ты собрался? — спрашивает мать, когда он натягивает шарф.
    — В цирк, — говорит Бэйли.
    — Только не допоздна, — говорит она. — У тебя много работы.
    — Хорошо, — говорит Бэйли с облегчением, что она не указала точного времени возвращения, а ограничилась обычным «не допоздна».
    — Сестру с собой возьми, — добавляет она.
    Только лишь потому, что из дома не было возможности выйти, чтобы мать не увидела, остановился ли он возле комнаты Каролины или нет, Бэйли стучит в полуприкрытую дверь.
    — Убирайся, — говорит сестра.
    — Я иду в цирк, если хочешь, пойдем со мной, — говорит Бэйли унылым голосом. Он уже знает, каким будет ее ответ.
    — Нет, — говорит она, что также предсказуемо, как и обеденная тишина. — Как это по-детски, — добавляет Каролина, бросая на него презрительный взгляд.
    Ни слова не говоря, Бэйли уходит, позволяя ветру захлопнуть дверь у себя за спиной. Солнце только начало садиться, а на улице было больше народу, чем обычно и все двигались в одном и том же направлении.
    Пока он идет, его волнение угасает. Возможно, это так по-детски. Возможно, в этот раз все будет по-другому.
    Когда он подходит к полю, то видит, что там уже собралась толпа, и он радуется, что некоторые зрители одного с ним возраста или старше и лишь некоторые привели с собой детей. Пара девчонок примерно его возраста хихикает, пытаясь поймать его взгляд, когда он проходит мимо. Он не может сказать льстит это ему или нет.
    Бэйли находит себе местечко среди толпы. Он ждет, разглядывая кованые ворота, гадая, отличается ли цирк сейчас от того, каким он его помнит. А еще он думает, будет ли та рыжеволосая девочка в белом где-то внутри.
    Перед тем, как полностью исчезнуть, низкие оранжевые солнечные лучи создают видимость, что все, в том числе и цирк, находится в огне. Момент между исчезновением «огня» и сумерками проходит быстро, и цирковые огни начинают зажигаться над всеми шатрами. Толпа «ахает» и «охает», но несколько человек вскрикивают от неожиданности, когда большая надпись над воротами начинает шипеть и искриться. Бэйли не может сдержать улыбку, когда она уже полностью горит, сверкая как маяк: Le Cirque des Reves — Цирк Сновидений.
    В то время как день тянулся в ожидании очень медленно, толпа проходит в цирк достаточно быстро и вскоре Бэйли уже стоит возле билетной кассы, покупая билет на одно посещение.
    Извилистая тропинка, освещенная звездами, кажется бесконечной и он ощущает, что идет темными поворотами, с тревогой ожидая яркого света в конце.
    Первое, что он замечает, когда доходит до внутреннего двора, что здесь все такие же запахи — дым и карамель и что-то еще, что не может разобрать. Он не знает с чего начать. Здесь так много шатров, такой большой выбор. Он думает, что, пожалуй, сначала стоит погулять вокруг, перед тем как решить, в какой из шатров зайти.
    Он также считает, что бродя по территории цирка, он увеличивает свои шансы встретить рыжеволосую девочку. Хоть и отказывается признаться себе в том, что ищет ее специально. Глупо искать девочку, которую он видел лишь однажды много лет назад, да и то при весьма странных обстоятельствах. Нет никаких причин полагать, что она вспомнит или узнает его, и он сам-то не вполне уверен, сможет ли ее узнать, если на то пошло.
    Он решает пройтись по цирку, через внутренний двор на другую сторону, а затем попытаться найти дорогу назад. План также хорош, как и любой другой, да и толпа не будет такой плотной, как здесь.
    Но сначала он думает, что надо раздобыть подогретый сидр. У него не занимает много времени, чтобы найти продавца. Он платит за свой стаканчик, в котором дымится варево, состоящее из черно-белых завихрений, и перед тем как сделать первый глоток он боится, что у напитка будет не тот вкус, который он помнит. Он множество раз вызывал в голове этот вкус, но, несмотря на разнообразие яблок в округе, ни один из сидров, будь он со специями или без, не был настолько хорош. Он колеблется, перед тем как сделать маленький глоток. На вкус этот даже лучше того, что он помнит.
    Он выбирает тропинку между входами окружающих шатров, где небольшая группа, собравшихся зрителей, окружила помост. На помосте стоит женщина в очень приталенном костюме, покрытом серебристо-черными спиралями. Она закручивается и изгибается так, что это кажется ужасным и прекрасным одновременно. Бэйли останавливается, чтобы посмотреть представление, хотя на это и больно смотреть.
    Акробатка поднимает с земли маленький металлический серебристый обруч, покрутив его несколькими простыми, но эффектными движениями. Она передает его мужчине, стоящему в первом ряду, чтобы тот убедился, что обруч прочный и крепкий. После того, как он возвращает обруч, она пропускает свое тело через него, вытягивая свои конечности в танце, словно некая аморфная субстанция.
    После того, как обруч унесен, в центре помоста она ставит небольшой ящик.
    Ящик выглядит не больше фута в высоту и ширину, хотя и это в действительности чуть больше, чем на самом деле. Пожалуй, такой номер полностью выросшей (до среднего размера) женщины, которая полностью поместится в таком ограниченном пространстве, будет очень впечатляющим, независимо от самого ящика, но это будет еще более впечатляющем по той причине, что ящик сделан из стекла, то есть совершенно прозрачен.
    Края сделаны из окисленного с черноватым оттенком металла, но боковые стенки и крышка выполнены из стекла, так что ее видно все время, пока она наклоняется, изгибается и складывается в крошечном пространстве. Все это она выполняет медленно, превращая каждое движение в элемент шоу, до тех пор, пока ее тело и голова не оказываются в ящике полностью, и лишь рука остается вытянутой вверх. С того места, откуда смотрит Бэйли, все это выглядит невозможным — толика ноги здесь, изгиб плеча там, часть другой руки под ногой.
    Остается лишь одна рука, которой она приветливо машет, пока не закрывается крышка. Она защелкивается автоматически, полностью закрывая ящик с прекрасно видимой акробаткой внутри.
    А потом стеклянный ящик с запертой женщиной медленно заполняется белым дымом. Он струится сквозь мелкие трещинки и пространства, не занятые конечностями или туловищем, просачивается между ее прижатыми к стеклу пальцами.
    Дым густеет, полностью скрывая акробатку. Внутри ящика виден лишь белый дым, который продолжает струиться и клубиться.
    Внезапно, с громким треском, ящик разбивается. Стеклянные стенки опадают по бокам, а крышка обрушивается вниз. Клубы дыма взмывают в ночной воздух. Ящик, а вернее груда стекла на помосте, которая когда-то была ящиком, пуста. Акробатка исчезла.
    Толпа ждет еще несколько секунд, но ничего не происходит. Последние струйки дыма испаряются, толпа начинает расходиться.
    Проходя мимо, Бэйли внимательно рассматривает платформу, предполагая, что акробатка скрывается в помосте, но он состоит из цельного дерева и открыт снизу. Она исчезла, совсем, несмотря на явное доказательство того, что ей просто негде спрятаться или куда-то уйти.
    Бэйли продолжает топать по извилистой дорожке. Он допивает свой сидр и находит мусорное ведро, чтобы выбросить стаканчик. Как только он бросает его в темный контейнер, кажется, что стаканчик исчезает.
    Он бродит, читая надписи и решая, в какой шатер зайти. Некоторые шатры большие, украшенные завитушками и с длинным описанием их рода деятельности. Но та, на которой останавливается его взгляд меньше, также как и шатер, на котором висит. Витиеватые белые буквы на черном фоне.
    Мастерство Блистательных Иллюзий.
    Вход открыт, и зрители заполняют шатер иллюзионистов. Бэйли присоединяется к ним.
    Внутри, по периметру, вдоль стены зажжены железные канделябры и больше ничего нет, за исключением кольца из простых деревянных стульев. Их около двадцати, выставленных в два ряда таким образом, что с каждого из них было всё одинаково видно. Бэйли выбирает стул во внутреннем ряду напротив входа.
    Оставшиеся места быстро заполняются; остается только два свободных — слева от него и по другую сторону круга.
    Бэйли одновременно отмечает две вещи.
    Первое — это то, что он больше не видит, где же был вход. То пространство, в которое заходили люди, теперь — сплошная стена, органично сливающаяся с остальной частью шатра.
    Второе — слева от него сидит темноволосая женщина в черном пальто. Он уверен, что ее там не было до того, как исчезла дверь.
    А потом его внимание переключается от этих особенностей на пустой стул напротив, из которого вырывается пламя. Мгновенно возникает паника. Те, кто занимают места рядом с горящим стулом, кидаются к двери, чтобы обнаружить, что ее нет, а вместо нее лишь сплошная стена. Языки пламени неуклонно растут вверх, держась поближе к стулу, облизывая дерево, хотя это и не выглядит как пожар.
    Бэйли опять смотрит на женщину слева от себя, она подмигивает ему прежде, чем встать и направиться к центру круга. На фоне царящей паники, она спокойно расстегивает и снимает пальто, перебрасывая его изящным жестом через горящий стул.
    То, что было тяжелым шерстяным пальто, становится длинным отрезом черного шелка, который струится по стулу как вода. Языки пламени исчезают. Лишь сохраняется тонкая струйка дыма, да резкий запах горелой древесины, который плавно меняется на успокаивающий запах камина с оттенком чего-то вроде корицы или гвоздики.
    Женщина, стоящая в центре круга из кресел, тянет черный шелк, раскрывая целый и невредимый стул, на котором сейчас сидит несколько белоснежных голубей.
    Еще один взмах и черный шелк складывается и изгибается, становясь черным цилиндром. Женщина водружает его себе на голову, завершая ансамбль, состоящий из бального платья цвета ночного неба — черный шелк усеян блестящими белыми кристаллами. Она приветствует зрителей легким поклоном.
    Фокусница обозначила свое появление.
    Несколько человек, в том числе и Бэйли, начали аплодировать, пока те, кто покинули свои места, возвращались, выглядя при этом встревоженно и заинтригованно.
    Представление продолжается. Бэйли было сложно понять, как трюки растворяются один в другом. Голуби часто исчезают, но лишь за тем, чтобы потом вновь появиться на шляпах или под стульями. Еще есть черный ворон, который слишком велик, чтобы умело спрятаться. Только после того, как выступающий ушел на некоторое время, Бэйли медленно осознает, что круг из стульев, форма и закрытость пространства — вот причина, по которым здесь нет зеркал и трюков с освещением. Все, что происходит — очевидно и моментально. Она даже превращает металлические карманные часы одного из зрителей в песок и обратно. В одно прекрасное мгновенье все стулья в комнате парят на некотором отдалении от пола и, хотя движение устойчиво и безопасно, пальцы ног Бэйли едва касаются пола, а он нервно сжимает бока своего кресла.
    В конце представления фокусница кланяется, поворачиваясь по кругу, в то время как зрители аплодируют. После того, как она совершает полный оборот, ее на этом месте больше нет. Лишь несколько сверкающих кристаллов с ее платья напоминают о том, что она там была.
    Дверь на стене шатра появляется вновь, обозначая зрителям выход. Бэйли плетется сзади, оглядываясь назад на то место, где была фокусница.
    Снаружи, там, где его раньше не было, возведён еще один помост, похожий на тот, на котором выступала акробатка. Но фигура на этом помосте не движется. Бэйли почти кажется, что это статуя, одетая в белое, обрамленное мехами, платье, которое каскадом спадает с платформы на землю. Ее волосы, кожа, и даже ресницы, покрыты инием.
    Но все же она движется. Очень, очень медленно. Так медленно, что Бэйли не может сказать, какие движения она делает, он видит лишь изменения. Мягкие хлопья переливчатого снега планируют на землю, опадая словно листья с дерева.
    Бэйли идет вокруг, рассматривая ее со всех сторон. Её глаза не мигая следуют за ним, несмотря на то, что на ресницах комьями лежит снег. На помосте есть маленькая серебряная табличка, частично закрытая струящимся платьем.
    На ней надпись в чью-то честь, но не указано в чью.

Правила Игры

    1887–1889
    Цирковые Ужины становятся всё реже, теперь когда цирк открыт, существует сам по себе и работает должным образом, обретая самостоятельность и независимость, как выразился Чандреш на одном из Ужинов спустя некоторое время после открытия. Те самые заговорщики всё еще иногда собираются прежним составом на ужин, но эти сборища становятся всё реже и реже.
    Мистер А.Х. — не появляется, ни взирая на постоянные приглашения.
    А так как эти ужины были единственной возможностью встретиться со своим наставником, его продолжительное отсутствие расстраивает Марко.
    После года без подачи от него весточки, хотя бы слова от него или возможности взглянуть на его серый цилиндр, Марко решает позвать его. Ему неизвестно нынешнее место жительства своего наставника. Он предполагает, и справедливо, что это, скорее всего, временное пристанище и к тому времени, как он его разыщет, мужчина в сером костюме уже переедет, сменив его на такое же временное, как и предыдущее.
    Вместо того чтобы пуститься в бесплодные поиски, Марко рисует ряд символов на замерзшем стекле окна в своей квартире, выходящим на улицу, используя колонны музея в качестве ориентиров. Большинство символов невозможно различить, пока на них не падает свет под определенным углом и все вместе они образуют большую букву А.
    На следующий день в дверь раздается стук.
    Как всегда, человек в сером костюме отказывается войти в квартиру. Он остается стоять на пороге и сверлит Марко своим холодным серым взглядом.
    — Чего же ты хочешь? — спрашивает он.
    — Я только хотел узнать, правильно ли я всё делаю, — отвечает Марко.
    Наставник какое-то мгновение рассматривает юношу, но его выражение лица, как всегда, непроницаемо.
    — Ты достаточно потрудился.
    — И каким же образом будет дальше протекать наше состязание? — спрашивает Марко. — Каждый из нас будет воздействовать на цирк? И как долго это будет продолжаться?
    — Вам предоставлено место для состязаний внутри, — отвечает наставник. — Ты представишь свои навыки, проявляя как можно лучше свои способности, и твоя соперница сделает то же самое. Вы не вмешиваетесь в работу друг друга. И состязание будет продолжаться до тех пор, пока не выявится победитель. Это не так уж сложно.
    — Не уверен, что понимаю правила, — говорит Марко.
    — Тебе не надо понимать правила, от тебя требуется следовать им. Как я уже сказал, ты достаточно потрудился.
    Он собирается уходить, но потом колеблется.
    — Больше так не делай, — говорит он, указывая Марко через плечо на морозные узоры на стекле. А потом он поворачивается и уходит.
    Символы на окне расплываются в бессмысленные разводы.
* * *
    На дворе середина дня и весь цирк преспокойно спит, в то время как Селия Боуэн стоит перед каруселью, наблюдая за тем, как мимо нее проносятся без всадников черные, белые и серебристые создания, подвешенные на лентах.
    — Не люблю я карусели, — говорит голос за её спиной.
    Гектор Боуэн не больше, чем всего лишь видение, призрак в тусклом освещении шатра. Его темный костюм исчезает в тени. Непостоянный свет улавливает великолепие его рубашки, седину его волос, освещая неодобрительный взгляд на его лице, когда он смотрит на карусель из-за плеча своей дочери.
    — Почему? — спрашивает Селия не оборачиваясь. — Она чрезвычайно популярна. И для того, чтобы её создать, проделалась огромная работа, а это должно что-то значить, Папа.
    Его ироническая усмешка теперь всего лишь далекий отголосок прежней и Селия рада, что он не может видеть её улыбку, спрятанную за мягкостью голоса.
    — Ты бы не была такой безрассудной, если бы я не… — Его голос замолкает вместе со взмахом прозрачной руки возле её руки.
    — Не сердись на меня, — говорит Селия. — Ты сделал это сам, это не по моей вине ты не можешь все отменить. А я вряд ли веду себя опрометчиво.
    — Сколько ты рассказала этому твоему архитектору? — спрашивает отец.
    — Я рассказала ему ровно столько, сколько ему, как я думаю, необходимо знать, — отвечает Селия, когда он проплывает мимо неё в направлении карусели, чтобы хорошенько ту осмотреть. — Он любит раздвигать горизонты, и я предложила ему свою помощь, чтобы раздвинуть их еще дальше. Так мой соперник мистер Баррис? С его стороны это был бы хитрый ход, построить карусель, чтобы отвести от себя подозрения.
    — Твой соперник не он, — отвечает Гектор, небрежным жестом поправляя манжет на своем рукаве, трепещущем как мотылек. — Хотя подобный трюк вполне можно рассматривать как мошенничество.
    — Папа, каким образом использование инженера для реализации идеи может не заработать на месте действия? Я обсуждала идею с ним, он занимался проектированием и строительством, а я… украсила карусель. Не хочешь прокатиться? Она двигается немного дальше, чем круг за кругом.
    — Само собой, — говорит Гектор, глядя в темный туннель, где исчезают очертания существ. — И всё же она мне не нравится.
    Селия вздыхает, идя к краю карусели, проводя рукой по голове одной из фигур, в виде ворона, когда та проплывает мимо.
    — Здесь, в цирке, бесчисленное количество элементов, которые были сделаны совместно, — говорит она. — Почему я не могу обернуть это в свою пользу? Ты продолжаешь решительно настаивать, что я должна создавать что-то большее, чем просто представления, но мне необходимы благоприятные условия для того, чтобы я могла управиться с этим. Мистер Баррис весьма полезен в этом качестве.
    — Сотрудничество с другими людьми будет тебе только обузой. Эти люди тебе не друзья, они не важны. А один из них твой соперник, не забывай об этом.
    — Ты ведь знаешь, кто это, не правда ли? — спрашивает Селия.
    — У меня есть определенные подозрения.
    — Но ты ими со мной не поделишься.
    — Личность твоего соперника не имеет значения.
    — Для меня имеет.
    Гектор хмурится, глядя, как она рассеянно крутит кольцо на правой руке.
    — А не должно бы, — говорит Гектор.
    — Но мой соперник, знает кто я такая, да?
    — Несомненно, если твой соперник не является непроходимым тупицей. А на Александра совсем не похоже, чтобы он взял себе в ученики остолопа. Но это всё неважно. Самое лучшее для тебя сделать свою работу без вмешательства твоего противника, и без всякого рода сотрудничества, как ты это называешь.
    Он машет рукой в сторону карусели и трепещущих лент, как будто по шатру блуждает легкий ветерок.
    — Что значит лучше? — спрашивает Селия. — Как что-нибудь здесь может стать еще лучше? Как один шатер можно сравнивать с другим? Каким образом это можно будет рассудить?
    — Это не твоя забота.
    — Как я могу быть лучшей в игре, если ты отказываешься объяснить мне правила?
    — Прекрати, — резко прикрикивает он на свою дочь. Существа поворачивают свои головы и устремляют свои невидящие взоры вперед, но только один из волков рычит, прежде чем вернуться в свое неподвижное состояние. — Ты не относишься к этому серьезно, как должна бы.
    — Это же цирк, — говорит Селия. — Его трудно воспринимать всерьез.
    — Цирк всего лишь место свершения действия.
    — Тогда это не игра или состязание, это публичный экзамен, демонстрация талантов.
    — Это больше, чем демонстрация.
    — До какой степени? — требовательно спрашивает Селия, но отец только качает головой.
    — Я рассказал тебе уже обо всех правилах, которые тебе нужно знать. Ты раздвигаешь границы того, что могут твои навыки, используя этот цирк в качестве арены для демонстрации. Докажи себе, что ты лучше и сильнее. Ты должна сделать всё возможное, чтобы затмить своего соперника.
    — И когда вы решите кто из нас более талантливый?
    — Я ничего не собираюсь решать, — ответил Гектор. — Перестань задавать вопросы. Больше дела. И оставь эту свою идею о сотрудничестве.
    Прежде чем она успевает что-либо ответить, он исчезает, оставляя её стоять в одиночестве перед, сверкающей в дневном свете, каруселью.
* * *
    Поначалу, письма Марко от Исобель приходят часто, но как только цирк отправляется в путешествие по отдаленным городам и странам, периоды между письмами растягиваются в недели, а то и месяцы.
    Когда же, наконец, приходит очередное письмо, он даже не удосуживается снять пальто, прежде чем начать вскрывать конверт. Он мельком просматривает страницы, исписанные любезными расспросами о том, как он поживает в Лондоне, замечая, как она сама скучает по городу, и как ей не хватает его.
    Исполнительно сообщая, о происходящих событиях в цирке, но на самом деле с такой доскональностью, что он может представить себе всё с точностью до детали, если пожелает. Она опускает те вещи, которые считает обыденными, само путешествие на поезде, хотя Марко убежден, что они не могут путешествовать исключительно на поезде.
    Ощущение, что цирк находится на приличном расстоянии, более явственен, несмотря на незначительный контакт через бумагу и чернила.
    И так мало написано о ней. Исобель даже не упомянула её имени в письме, вскользь сославшись на неё, как об иллюзионистке. Мера предосторожности, которую он сам же ей и присоветовал, а теперь сожалеет.
    Он хочет знать о ней все. Чем она занимается, когда у нее нет представлений. Как она представляется аудитории. Как она берет чашку с чаем.
    Он не может просить Исобель разузнать обо всех этих вещах. Когда он пишет ей в ответ, то просит, чтобы она писала ему как можно чаще. Он подчеркивает, как её письма важны для него. Он складывает из страничек, исписанных её рукой, на которых описаны полосатые шатры и звездное небо, птиц, позволяя кружить им под потолком в его пустой квартире.
* * *
    Это такая редкостная удача заполучить в своё распоряжение новый шатер, что Селия подумывает отменить своё выступление и скоротать вечер за его исследованием. Вместо этого она ждет, исполняя все свои номера шоу, заканчивая выступление за несколько часов до наступления рассвета. Только после этого, она проделывает свой путь по практически пустой дорожке, чтобы обнаружить последнее дополнение к цирку.
    Табличка гласит, что в шатре находится нечто, под названием «Ледяной Сад» и Селия улыбается, читая приписку ниже, которая содержит извинения за любые неудобства связанные с низкой температурой.
    Несмотря на название, она всё-таки не готова к тому, что ждет её внутри шатра. В шатре оказалось именно то, о чем предупреждала вывеска и даже больше. Здесь нет на стенах различимых полос, всё искрится белым. Девушка не может понять, как далеко простирается шатер, его размер скрыт за каскадами ниспадающих вниз ивовых веток и переплетающихся лиан.
    Сам воздух просто волшебный. Он свеж и сладок на вкус, когда она вдыхает его всей грудью, и её пронизывает до кончиков пальцев ног легкая дрожь, которая вызвана в меньшей степени понижением температуры. Она не обнаруживает внутри ни одного посетителя, пока кружит около одной из решетки для растений, увитой бледными розами и тихо булькающего фонтана с искусной резьбой. И всё, за исключением редких длинных шелковых лент, развешанных как гирлянды, сделано изо льда.
    Влекомая любопытством, Селия срывает со стебля, покрытый инеем, пион, который легко ломается. Но слоистые лепестки также как и стебель, легко разрушаются, выпадая из её рук на землю, исчезая в траве цвета слоновой кости. Когда она смотрит на стебель, откуда был только что сорван цветок, то видит уже новый бутон на нем.
    Селия не может себе даже представить, скольких сил и умения потребовалось, чтобы создать сад подобный этому, да к тому же еще и поддерживать его.
    И она жаждет знать, каким образом её сопернику пришла такая идея в голову, прекрасно зная, что каждый листик в кроне, лепесток в цветке, каждый камушек, который устилает словно жемчужины дорожку, должны быть тщательно продуманны.
    Уже не говоря о том, что всем этим было бы так сложно управлять, что девушка чувствует себя усталой, только подумав об этом. Она даже почти желает, чтобы отец её был здесь, когда начинает понимать, почему он всегда был так не преклонен в отношении наращивания её силы и управлению этой силы. Хотя она и не была уверена, что хочет поблагодарить его за это.
    И ей нравится иметь своё личное пространство, тишина и спокойствие, подслащенные приглушенным запахом замороженных цветов. Селия остается в «Ледяном Саду» еще долго, даже после того, как снаружи взошло солнце, а ворота закрылись на день.
* * *
    Цирк останавливается вблизи лондона. Это первый его визит, за продолжительное время, и за день до его открытия, в дверь квартиры Марко раздается стук. Он лишь приоткрывает дверь, придерживая её, когда обнаруживает в холле Исобель.
    — Ты сменил замки, — говорит она.
    — Почему ты не сообщила мне, что придешь? — спрашивает Марко.
    — Я подумала, возможно, тебе понравится сюрприз, — отвечает Исобель.
    Марко не хочет впускать её в квартиру, но он всё же оставляет её ждать в прихожей, всего на несколько секунд, прежде чем возвращается со шляпой-котелком в руке. День стоит морозный, но солнечный и он ведет её на чай.
    — Что это? — спрашивает Марко, глядя на запястье Исобель, пока они идут.
    — Ничего, — отвечает она, отдергивая манжет рукава вниз, чтобы скрыть от его взгляда браслет, аккуратно сплетенную косицу из её и его волос.
    Больше он ни о чем не расспрашивает. Хотя Исобель ни разу не сняла свой браслет, тот пропал, когда она вернулась в цирк этим вечером. Исчез с её запястья, как будто его там никогда и не было.

Дегустация

    Леон, сентябрь 1889
    Герр Фредрик Тиссен на отдыхе во Франции. Он часто ездит по осени на отдых во Францию, так как является большим любителем вина. Он выбирает местность и бродит по окрестностям неделю, а то и две, посещая виноградники и подбирая бутылки с вином хорошего года урожайности, чтобы затем их отправить в Мюнхен.
    Герр Тиссен дружит с несколькими французскими виноделами и для многих из них сделал часы. В это путешествие он посещает одного из них, чтобы засвидетельствовать своё почтение и взять на пробу одну из последних бутылок. За бокалом бургундского, винодел предполагает, что Фредрик мог бы посетить цирк, который сейчас находится в городе, расположившись в поле, в нескольких милях отсюда. Довольно необычный цирк, открытый только на ночь.
    Однако часы — тщательно продуманные черно-белые часы, расположенные сразу же за воротами, они, думает винодел, могли бы особенно заинтересовать герр Тиссена.
    — Напоминают твою работу, — говорит винодел, взмахивая бокалом в сторону часов, висящих на стене над баром, изготовленные в форме грозди винограда, которая попадает в винную бутылку, которая в свою очередь наполняется вином, как и руки на этикетке (точная копия фирменного знака виноградника) с тиканьем секунд.
    Герр Тиссен заинтригован, и после раннего ужина, он берет свою шляпу с перчатками и отправляется на прогулку, придерживаясь направления, который ему указал его друг винодел. Оказывается совсем не трудно определить место назначения, поскольку несколько горожан идут в том же направлении, и как только они выходят из города в поля, цирк просто не может быть не замеченным.
    Он светиться. Это первое впечатление герра Тиссена от увиденного в полу миле от Le Cirque des Reves, прежде чем он узнает его название. Он приближается к нему в этот прохладный вечер во французской провинции, как мотылек к пламени.
    Когда герр Тиссен, наконец-то, добирается до ворот, то видит снаружи изрядное столпотворение, но даже несмотря на это, он тут же замечает свои часы, даже не зная заранее, где они были расположены. Их хорошо видно, у билетной кассы, сразу же за большими железными воротами. Они должны как раз отбить семь часов, и часовщик отступает назад, чтобы посмотреть что же будет дальше, позволяя очереди в билетную кассу продвинуться вперед, перед ним, пока арлекин-жонглер подбрасывает в воздух седьмой мячик, а дракон дергает хвостом и куранты семь раз возвещают тихим перезвоном о наступившем новом часе, который едва слышно из-за шума царившего в цирке.
    Герр Тиссен доволен. Часы, по-видимому, в отличном рабочем состоянии и о них явно очень хорошо заботятся, если не брать во внимание незначительные детали. Он думает, что возможно нужно было бы больше покрыть их лаком, и он хотел бы знать заранее, что они будут стоять на улице, когда конструировал их, хотя они не стали на вид хуже выглядеть. Он не сводит с них глаз, пока ждет своей очереди в кассу, гадая должен ли он связаться с мистером Баррисом по этому поводу, если у того всё еще в тот лондонский адрес, по которому он с ним связывался из Мюнхена.
    Когда подходит его очередь, он протягивает несколько франков билетерше, молодой женщине в черном платье и длинных белых перчатках, которая скорее одета для вечера в опере, нежели для торговли билетами в цирке. Когда она протягивает ему его билет, он интересуется, сначала по-французски, а потом по-английски, когда она не понимает, не знает ли она, с кем бы он мог связаться по поводу часов. Она не отвечает, но в глазах её вспыхивает свет, когда он представляется человеком, создавшего эти часы. Она возвращает ему его деньги, вместе с билетом, несмотря на его возражения, и после того, как она какое-то время роется в небольшом ящичке, достает визитку, которую также отдает ему.
    Герр Тиссен благодарит её и, отойдя в сторону, осматривает визитку. Она сделана из бумаги высокого качества, на черном фоне которой были выведены серебряные буквы.

    LE CIRQUE DES REVES.
    СОБСТВЕННИК: ЧАНДРЕШ КРИСТОФ ЛЕФЕВР.

    На обратной стороне, написан его адрес в Лондоне. Герр Тиссен убирает визитку вместе с билетом и сохраненными франками в пальто и делает первый шаг в цирк.
    Он начинает с того, что просто прогуливается, по пути исследуя странное пристанище своих Wunschtraum часов. Может от того, что он был поглощен работой над самими часами в течении нескольких месяцев, цирк ощущается таким знакомым и уютным. Монохроматическая система цветов, бесконечная круговые дорожки наподобие часовых механизмов. Герр Тиссен поражен, как прекрасно его часы вписываются в цирк, и как отлично цирк соответствует его часам.
    В ту первую ночь он обходит только часть шатров, останавливаясь, чтобы понаблюдать за огнедышащими артистами и танцорами с мечами, дегустируя очень не дурного Айсвайн[9] в шатре под вывеской: ПЬЯНЧУЖКА (ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ). Когда он расспрашивает о вине, бармен (единственный человек во всем цирке, из всех кого встретил здесь Фредрик, который отвечает, когда с ним заговаривают, пусть и не многословно) сообщает, что это канадское вино и год изготовления.
    К тому времени, когда герр Тиссен покидает цирк, руководствуясь исключительно усталостью, он полностью и бесповоротно потерял голову от увиденного и самого цирка в целом. Он посещает его еще два раза, прежде чем уехать обратно в Мюнхен, оба раза полностью оплатив билеты.
    Сразу же по возвращению, он пишет письмо М.Лефевру, чтобы поблагодарить за то, что часы его обрели такой чудесный дом, а он такой уникальный опыт в цирке. Он подробно излагает о том, как мастерски всё устроено, и выражает надежду, несмотря на то, что нет никакой причины или оказии, но цирк всё же заедет и в Германию.
    Несколько недель спустя он получает письмо от ассистента М.Лефевра, в котором говорится, что М.Лефевр очень ценит официальное признание герра Тиссена, в особенности от такого талантливого часовщика. В письме также восторженно отзываются о часах и заверяют, что, если вдруг в часах возникнут какие-либо неполадки, с герром Тиссеном тут же свяжутся.
    В письме ничего не говорится о текущем местоположении цирка или о приезде в Германию, от чего герр Тиссен испытывает сильное разочарование.
    Он частенько думает о цирке, в особенности за работой, и это начинает влиять на его работу. Многие его часы выполнены в черно-белой палитре, какие-то в полоску, а другие с элементами сцен, увиденных им в цирке: маленькие акробатки, миниатюрные снежные барсы, гадалка, которая раскладывает карты Таро в начале каждого часа.
    Хотя он боится, что в этих своих новых часах так и не воздал должного цирку.

Компаньонка

    Каир, ноябрь 1890
    Пока двойняшкам Мюррей более или менее разрешалось неистовствовать по потаённым уголкам, которые частенько называются закулисьем (островки уединенности разбросанные по всему цирку, притаившиеся в его уголках и коридорах, облюбованные цирковыми, когда те не выступают), но если они хотят быть в цирке в надлежащее время выступлений, то их непременно должен кто-то сопровождать. Близнецы возражают этому правилу громко и часто, но их отец остается непреклонен, это правило должно неуклонно соблюдаться до тех пор, пока детям не исполнится по восемь, как минимум.
    Виджет часто спрашивает, не засчитывается ли восемь лет, как сумма количества лет обоих, тогда, они, безусловно, уже соответствуют с сестрой отцовскому требованию.
    Они неоднократно напоминают, что должно завестись нечто вроде графика для ночного распорядка, будучи единственными детьми в довольно нетрадиционной семье.
    На данный момент при них каждый раз сменные сопровождающие, и сегодня ночью их компаньонкой иллюзионистка. Её не часто назначают на эту роль, хотя близнецы и очень любят её. Но сегодня вечером у неё достаточно много свободного времени между своими представлениями, чтобы какое-то время побыть с детьми и сопроводить куда нужно.
    Никто из посетителей цирка не узнает Селию без её цилиндра и черно-белого платья, даже те, кто смотрел её выступление в самом начале вечера. Если же на неё всё-таки обращали внимание то, только из любопытства — как это дети, следующие за ней по пятам смогли уродиться такими рыжими, когда сама она темноволосая. В остальном, она кажется просто молодой женщиной в синем пальто, блуждающая по цирку, ничем не отличающаяся от любого другого зрителя.
    Они начинают с «Ледяного Сада», хотя близнецы уже начинает терять терпение, из-за той неспешности, с которой Селия предпочитает бродить вокруг замороженных деревьев. Прежде чем они преодолели полпути по шатру, близнецы уже умоляли её, чтобы она отвела их прокатиться на карусели, взамен этому унылому блужданию по холодному шатру.
    Они спорят, кто будет кататься на грифоне, но Виджет сдается, когда Селия рассказывает историю о девятихвостом лисе, который стоит как раз позади грифона, и предложение девушки звучит неожиданно привлекательным для мальчугана. Как только они сходят с помоста карусели, то тут же требуют прокатиться еще раз. Для дальнейшего путешествия через петли из серебряных механизмов и туннелей они в конечном итоге выбирают змею и кролика, не выражая при этом никаких претензий.
    После поездки на карусели Виджет хочет чего-нибудь перекусить, поэтому они направляются во внутренний двор. Когда Селия покупает ему попкорн в бумажном пакете в черно-белую полоску, он настаивает, что так же хочет карамель, иначе ни за что не будет его есть вот так просто, без ничего.
    Продавец погружает яблоки на палочках в темную, липкую карамель, и брызгает карамелью в бумажный пакет сверху на попкорн. Несколько зрителей просят тоже самое.
    Поппета утверждает, что она не голодна. Она кажется над чем-то призадумывается, пока они иду по тихой дорожке, удаляясь всё дальше от двора, а Селия спрашивает девочку не беспокоит ли её что-нибудь.
    — Я не хочу, чтобы милая леди умерла, — говорит Поппета, аккуратно дергая Селию за юбку.
    Селия останавливается, придерживая рукой Виджета, который не обращает внимание ни на что вокруг, кроме своего попкорна, по-прежнему шагая перед девушкой.
    — Что ты имеешь в виду, дорогая? — спрашивает она Поппету.
    — Они собираются закопать её, — объясняет Поппета. — Я думаю, что это печально.
    — Что за милая леди? — спрашивает Селия.
    Поппета морщит лицо, пока размышляет.
    — Я не знаю, — отвечает она. — Они выглядят одинаково.
    — Поппета, дорогая, — обращается к девочке Селия, потянув близнецов в сторону и, наклонившись вниз, чтобы поговорить с ней лицом к лицу. — Где эта леди лежит в земле? То есть, я имею в виду, где ты её видела?
    — В звездах, — отвечает Поппета.
    Она встает на цыпочки и указывает наверх. Селия переводит взгляд наверх, на звездное небо, наблюдая за тем, как луна исчезает за облаком, прежде чем вновь обратить всё своё внимание на Поппету.
    — И часто ты видишь подобные вещи в звездах? — спрашивает она.
    — Только иногда, — отвечает Поппета. — Видж видит такое в людях.
    Селия поворачивается к Виджету, который лопает свой карамельный попкорн горстями.
    — Ты видишь подобные вещи с людьми? — спрашивает она его.
    — Инофда, — бормочет он с набитым ртом.
    — Что ты видишь? — спрашивает Селия.
    Виджет пожимает плечами.
    — Места, где они бывали, — говорит он. — Вещи, которые они делали.
    Он сует еще одну липкую пригоршню попкорна в рот.
    — Занятно, — говорит Селия.
    Близнецы и прежде рассказывали ей множество всяких странных разностей, но это похоже больше, чем детские фантазии.
    — А глядя на меня ты можешь что-нибудь сказать? — спрашивает она Виджета.
    Виджет смотрит на нее, пока он жует свой попкорн.
    — Комнаты, которые пахнут пудрой и старой одеждой, — отвечает он. — Леди, которая все время плачет. Призрак человека с оборками на рубашке, который находится поблизости от тебя и… — Виджет, хмурясь, неожиданно замирает. — Ты заставила всё это исчезнуть, — говорит мальчик. — Я больше ничего не вижу. Как ты это сделала?
    — Некоторые вещи не предназначены для того, чтобы ты их видел, — ответила Селия.
    Виджет оттопыривает свою нижнюю губу, тем самым демонстрируя, что он дуется. Но обида его продлевается ровно столько, сколько потребуется времени, чтобы поднести ко рту следующую горсть попкорна.
    Селия отрывает взгляд от близнецов и поворачивается ко двору, где свет от костра мерцает вдоль краев шатров, бросая танцующие тени посетителей на полосатую ткань.
    Костер никогда не гаснет. Пламя всегда горит ровно и ярко.
    Даже когда цирк гастролирует, он не угасает, так и переезжает с места на место целым и невредимым. Тлеющий всю дорогу в поезде во время путешествия, преспокойно сидя в своем железном котле, где ему ничто не грозит. Он горел все время, с той самой официальной церемонии открытия.
    И в тот самый момент, в момент открытия цирка, Селия могла сказать наверняка, что произошло какое-то движение, которое воздействовало на весь цирк, и всех кто там находился, когда огонь был зажжен.
    Включая новорожденных близнецов.
    Виджет родился как раз незадолго до полуночи, на исходе старого дня. Поппета спустя всего несколько мгновений, в самом начале нового дня.
    — Поппета, — говорит Селия, вновь сосредоточив всё своё внимание на маленькой девочке, которая игралась с обшлагом своей курточки, — если ты увидишь что-нибудь этакое в очертаниях звезд, что посчитаешь важным, я хочу, чтобы ты мне рассказала об этом. Ты понимаешь меня?
    Поппета торжественно кивнула, и облако рыжих волос качнулись волной вслед за движением её головы. Девочка подалась вперед, чтобы задать Селии вопрос, глаза её при этом были абсолютно серьезны.
    — Могу я получить карамельное яблоко? — спрашивает она.
    — А у меня закончился попкорн, — жалуется Виджет, протягивая пустую бумажную упаковку.
    Селия забирает у него пустой бумажный пакет и, под пристальным наблюдением близнецов, складывает его в квадратики, всё меньших и меньших размеров, пока тот совсем не исчезает. Когда они хлопают, ладошки Виджета уже не вымазаны в карамели, хотя мальчик и не замечает этого.
    Селия какое-то мгновение рассматривает близнецов, пока Виджет пытается выяснить, куда же подевалась упаковка, а Поппета задумчиво уставилась в небо.
    Это не очень хорошая мысль. Она знает, что это не очень хорошая идея, но будет лучше держать их к себе как можно ближе, чтобы наблюдать за ними, как можно пристальнее, учитывая обстоятельства и их несомненные таланты.
    — Может быть, вы оба хотите узнать, как проделываются подобные фокусы? — спрашивает их Селия.
    Виджет тут же кивает, проявляя недюжинный энтузиазм, да так, что его шляпа съезжает вперед на глаза. Поппета колеблется, но потом она так же кивает вслед за братом.
    — В таком случае, когда вы слегка подрастете, а преподам вам несколько уроков, но это будет нашим секретом, — говорит Селия. — Вы умеете хранить секреты?
    Брат с сестрой кивают в унион. И Виджету вновь приходится поправлять шляпу. Они радостно спешат за Селией, когда она ведет их обратно во внутренний двор.

Желания и Стремления

    Париж, май 1891
    Части занавеса расходятся со звуком, словно идет дождь, в комнату предсказательницы входит Марко; Исобель немедленно откидывает с лица вуаль — невероятно тонкий черный шелк, который окружает ее голову, словно туман.
    — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.
    — Почему ты мне об этом не сказала? — игнорируя ее вопрос, он протягивает открытую тетрадь и в дрожащем свете Исобель может увидеть голое черное дерево. Это дерево не похоже на те, которые нарисованы в его многочисленных блокнотах, это покрыто свечами, с которых капает воск. Вокруг основного рисунка детально изображены извилистые ветви, загибающиеся под разными углами.
    — Это Дерево Желаний, — говорит Исобель. — Оно новое.
    — Я знаю, что оно новое, — говорит Марко. — Почему ты МНЕ об этом не рассказала?
    — У меня не было времени написать тебе, — говорит Исобель. — И я вовсе не была уверена, тобой ли оно создано. Оно похоже на те, что ты создавал. Оно прекрасно — добавить желание просто — нужно зажечь новые свечи от одной из тех, что уже горят и добавить их на ветки. Новые желания загораются от старых.
    — Это ее, — говорит Марко, забирая тетрадь.
    — Как ты можешь быть в этом уверен? — спрашивает Исобель.
    Марко медлит, разглядывая эскиз, досадуя, что не может должным образом запечатлеть красоту этого наспех изображенного рисунка.
    — Я это чувствую, — говорит он. — Это что-то вроде того, когда предчувствуешь шторм, движение в воздухе. Я почувствовал его, как только вошел в шатер, и чувство усиливается по мере приближения к дереву. Не уверен, что его сможет почувствовать тот, кто не знаком с этим ощущением.
    — Как думаешь, она может чувствовать тоже, что и ты? — спрашивает Исобель.
    Марко не думал об этом раньше, хотя это кажется ему вполне возможным. Эта мысль странно приятна ему.
    — Я не знаю, — это все, что он говорит Исобель.
    Исобель опять откидывает назад вуаль, которая соскользнула ей на лицо.
    — Хорошо, — говорит она, — теперь ты об этом знаешь и можешь делать с ним все, что захочешь.
    — Таким образом, это не сработает, — говорит Марко. — Я не могу использовать для своих целей то, что создано ей. Стороны должны оставаться разделенными. Если бы мы играли в шахматы, я не мог бы просто убрать ее фигуру с доски. Мой единственный вариант — нанести удар моей собственной фигурой, когда она двигает свою.
    — Но тогда у игры не может быть конца, — говорит Исобель. — Как ты можешь поставить мат цирку? В этом нет никакого смысла.
    На столе, меж карт, появляются серебряные весы; каждая из чаш балансирует, наполненная бриллиантами, сверкающими в свете свечей.
    — То есть цель — склонить одну из чаш в твою пользу? — спрашивает Исобель.
    Марко кивает, переворачивая страницы тетради. Он продолжает листать до страницы с деревом.
    — Но, если каждый из вас будет добавлять постоянно на свою чашу, — говорит Исобель, глядя на плавно покачивающиеся весы, — разве они не сломаются?
    — Не уверен, что это точное сравнение, — говорит Марко, и весы исчезают.
    Исобель хмурится, глядя на пустое место.
    — Как долго это будет продолжаться? — спрашивает она.
    — Понятия не имею, — говорит Марко. — Хочешь уйти? — добавляет он, глядя на нее, неуверенный при этом, какой ответ хочет получить.
    — Нет, — говорит Исобель. — Я… Я не хочу уезжать. Мне правится здесь, правда. Но еще я хочу понять. Может быть, я могла бы быть более полезной, если бы поняла.
    — Ты и так очень полезна, — говорит Марко. — Возможно, единственное мое преимущество в том, что она не знает кто я. У нее есть только цирк, чтобы реагировать, а у меня есть ты, чтобы следить за ней.
    — Но она не выказывала какой-либо реакции, — возражает Исобель. — Она все держит в себе. Она читает больше любого из тех, кого я когда-либо встречала. Близнецы Мюррей обожают её. Она была очень добра ко мне. Я никогда не видела, чтобы она делала какие-то необычные вещи помимо своего представления. Ты говоришь, что она делает все эти шаги, но я никогда не заставала ее за этим. Откуда ты знаешь, что это не работа Итана Барриса?
    — Мистер Баррис создает впечатляющие механизмы, но это не его работа. Хотя она украшала его карусель, в этом я уверен. Сомневаюсь, что инженерный талант мистера Барриса способен заставить дышать раскрашенных деревянных грифонов. У этого дерева в земле есть корни, оно живое, даже не несмотря на то, что на нем нет листьев.
    Марко возвращается к рисунку, проводя пальцами по линиям дерева.
    — Ты загадал желание? — тихо спрашивает Исобель.
    Марко закрывает тетрадь, не отвечая на вопрос.
    — Она по-прежнему выступает четверть часа? — спрашивает он, доставая часы из кармана.
    — Да, но… ты собираешься сидеть там и смотреть ее представление? — спрашивает Исобель. — Там едва хватает места для двадцати человек, она заметит тебя. Думаешь то, что ты будешь там, не покажется ей странным?
    — Она меня не узнает, — говорит Марко. Часы исчезают из его руки. — Я был бы тебе признателен, если бы ты сообщала мне, когда появляется новый шатер.
    Он разворачивается и уходит, двигаясь так быстро, что трепещет пламя свечей.
    — Я скучаю по тебе, — говорит Исобель, когда он выходит, но сантименты разбиваются со стуком занавеси, закрывшейся за ним.
    Она одергивает черную пелену вуали вниз на лицо.
* * *
    После ухода последнего посетителя в ранние утренние часы, Исобель вынимает свою Марсельскую колоду из кармана. Она всегда хранит ее при себе, несмотря на то, что у нее есть специальный стол, сделанный на заказ в черно-белом цвете с оттенком серого.
    Она вытаскивает из Марсельской колоды одну карту. Она знает, что это за карта еще до того, как переворачивает её. Ангел, изображенный по середине — лишь подтверждение тому, что она подозревает.
    В колоду карту она не убирает.
    Прим. переводчика:

Окружающая обстановка

    Лондон, сентябрь 1891
    Цирк остановился недалеко от Лондона. Поезд крадучись вползает в окрестности города, не привлекая к себе никакого внимания. Вагоны распадаются, двери и коридоры раздвигаются, тихо образуя цепочку из гримерок без окон. Полосатая парусина натягивается вокруг вагонов, распрямляются, щелкая, размотанные веревки, сдвигаются помосты, бережно задернутые занавесями.
    (В труппе артистов специальная команда занимается разгрузкой цирковой утвари, пока остальные распаковывают свои чемоданы, однако некоторые аспекты переезда доведены до автоматизма. Да, когда-то было всё именно так, но сейчас нет никакой такой команды, нет и невидимых рабочих сцены, которые таскают декорации туда, куда следует. В них просто отпала надобность.)
    Сами шатры притихшие и темные, поскольку цирк не будет открыт для общественности до следующего вечера.
    В то время как большинство артистов спешат попасть ночью в город, чтобы навестить старинных друзей и заглянуть в любимейшие пабы, Селия Боуэн сидит в одиночестве в своей гримерке за кулисами.
    Её гримерка скромнее по сравнению с другими, скрытая позади цирка-шапито, но она заполнена книгами и потертой мебелью. По всем доступным поверхностям расставлены свечи, которые задорно горят, освещая спящих голубей в своих клетках, подвешенные среди широких занавесок, богато украшенных гобеленов. Удобное прибежище, уютное и тихое.
    Неожиданно в дверь раздается стук.
    — И так ты собираешься провести всю ночь? — спрашивает Цукико, глядя на книгу, что в руках держит Селия.
    — Я так понимаю, ты пришла с предложением альтернативы? — спрашивает Селия.
    Акробатка не часто приходит просто так, без всякого умысла.
    — У меня есть социальное обязательство, и я подумать, ты могла бы присоединиться ко мне, — отвечает Цукико. — Ты слишком много времени проводишь в одиночестве.
    Селия пытается протестовать, но Цукико настойчива, вынимая одно из самых лучших платьев Селии, одно из немногих цветных. Бархатное, насыщенного синего цвета, украшенное бледно-золотой вышивкой.
    — Тогда это не было бы сюрприз, — отвечает Цукико.
    Селия посетила только одну единственную торжественную церемонию la maison Лефевра, и это был прием больше предваряющий открытие цирка, нежели такие привычные Полуночные ужины. Но, несмотря на то, что она посещала этот дом всего лишь несколько раз между её прослушиванием и открытием цирка, девушка обнаружила, что знакома уже со всеми гостями.
    Её прибытие вместе с Цукико является неожиданностью для остальных приглашенных, но она очень тепло встречена Чандрешом, который тут же убегает в гостиную с бокалом шампанского, прежде чем девушка начнет извиняться за своё неожиданное появление.
    — Проследи, чтобы поставили еще один столовый прибор и стул, — говорит Чандреш Марко, прежде чем бегло оглядеть комнату и убедиться, что она со всеми познакомилась.
    Селия находит странным то, что он похоже её даже не помнит.
    Госпожа Падва вежлива, любезна и обходительна, как и всегда. Её платье, теплого оттенка осенних листьев, мерцает в свете свечей. Сестры Берджес и мистер Баррис очевидно легко отнеслись к тому, что все трое были одеты в разные оттенки синего, а не запланированное появление Селии в платье опять же синего цвета, по-видимому, просто доказывало, что этот цвет сейчас в моде.
    Упоминается, что, то ли появится, то ли нет, еще один гость, но Селия не поняла, как его зовут.
    Она почувствовала себя слегка неуютно или даже неуместной на этом сборище, где все друг друга хорошо знают. Но Цукико втягивает её в разговор и мистер Баррис очень внимательно слушает каждое её слово, когда девушка говорит, и Лейни начинает подтрунивать над ним из-за этого.
    Несмотря на то, что Селия довольно хорошо знает мистера Барриса, потому как встречалась с ним уже несколько раз и обменялась ни одной дюжиной писем, тот во всю делает вид, что они познакомились вот только что, прикладывая неимоверные усилия.
    — Вам следовало бы податься в драматические актеры, — шепчет она ему, когда удостоверилась, что их никто не слышит.
    — Знаю, — отвечает он, и в голосе его слышна неподдельная грусть. — Какая жалость, что я упустил возможность заниматься своим истинным призванием.
    Селии никогда не доводилось подолгу разговаривать ни с одной из сестер Берджес, Лейни оказалась более разговорчивой, чем Тара, и сегодня она узнает, что же именно привнесли они в цирк. В то время как очевидно, что госпожа Падва занималась костюмами, а мистер Баррис всем тем, что связанно с техническими проблемами и инженерным конструированием, то работа сестер была более тонкой, но она касалась почти всех сторон цирка.
    Запахи, ароматы, музыка, свет. Даже вес бархатных занавесок у входа. Они приложили усилия к каждому элементу, чтобы те казались естественными, как будто их и вовсе не касались.
    — Нам хотелось поразить все чувства и ощущения, — говорит Лейни.
    — Некоторые в большей степени, чем другие, — добавляет Тара.
    — Верно, — соглашается с ней сестра. — Запах часто недооценивают, когда как он может быть наиболее запоминающийся.
    — Они, вероятно, подозревают, что Вы растворились в воздухе, — Марко отвечает, пока они проходят по залу. — Я подумал, что, возможно, это был не тот случай.
    Он придерживает для неё каждую дверь, пока ведет её в обеденный зал.
    Селия сидит между Чандрешом и Цукико.
    — Это предпочтительнее вечера в одиночестве, не так ли? — спрашивает Цукико, улыбаясь, когда Селия признает её правоту.
    Пока происходит смена блюд, и она не отвлекается на исключительное качество еды, девушка развлекает себя тем, что пытается понять, какие же взаимоотношения установлены между гостями. Читая язык их тел и как они общаются друг с другом, постигая эмоции, скрытые за смехом и разговорами, улавливая на чем и когда задерживаются чьи-то взгляды.
    Чандреш то и дело поглядывает на своего красивого помощника, и это его внимание к молодому человеку становится всё очевиднее с каждым новым бокалом вина, и Селия подозревает, что мистеру Алисдэру это известно ничуть не хуже, чем ей, но он сохраняет спокойствие, находясь практически в конце комнаты.
    Ей требуется три смены блюд, чтобы определить кого из сестер Берджес предпочитает мистер Баррис, но к тому времени, когда подают блюда с искусно уложенными на них, как всем кажется целыми голубями, приправленными корицей, она точно уверена, хотя не может сказать наверняка, знает ли об этом сама Лейни.
    Госпожу Падва вся честная компания зовет «Tante»[12], хотя она ощущает себя скорее матриархом, главой семьи, чем тетушкой. Когда же Селия обращается к ней «Мадам», все в изумлении смотрят на неё.
    — Так хорошо воспитана для циркачки, — сказала госпожа Падва, глаза её при этом блестели. — Мы все должны в некотором смысле ослабить шнурки корсета, если хотим удержать вас вблизи нашей обеденной компании.
    — Я ожидала, что расшнуровка корсетов будет по окончании трапезы, — спокойно отвечает Селия, вызывая дружный смех.
    — Мы будем удерживать мисс Боуэн как можно ближе к нашей компании в независимости от состояния её корсета, — замечает Чандреш. — Так и запиши, — добавляет он, махнув рукой Марко.
    — Корсет мисс Боуэн отмечен должным образом, сэр, — отвечает Марко, и над столом вновь разносится смех.
    Марко ловит взгляд Селии, в котором есть намек на улыбку, прежде чем отворачивается, отходя на второй план с той же легкостью, как и её отец растворяется в тени.
    Прибывает следующая смена блюд и Селия вновь принимается слушать и наблюдать, и между делом пытается выяснить, мясо, запеченное в воздушном тесте и вином соусе на самом деле баранина или нечто более экзотическое.
    Селию беспокоит что-то в поведении Тары. Её выражение лица то и дело становится почти затравленным. То она кажется деятельной и активно участвует в беседе, и её смех, эхом откликается на смех её сестры, но тут же, спустя мгновение, она уже кажется отстраненной, уставившись в пространство, глядя невидимым взглядом на оплывшие свечи.
    И только тогда, когда по залу эхом разнесся смех Тары, очень напоминая всхлипывания, именно в этот момент, Селия понимает, что эта женщина напоминает ей её мать.
    За десертом все разговоры прекращаются. У каждого на тарелке лежат шарики из тонкой воздушной сахарной паутины, которую нужно было сломать, чтобы получить доступ к облаку крема внутри.
    После какофонии ломающейся карамели, сотрапезникам требуется совсем немного времени, чтобы осознать, что несмотря на то, что шарики на вид все одинаковые, у каждого из них совершенно неповторимый вкус.
    Собравшиеся дают попробовать друг другу свой десерт, ложки так и мелькают. И хотя некоторый из гостей легко угадывают имбирь с персиком, приправленный кокосовой крошкой, другими эта вкусовая тайна остается так и не раскрытой. Для Селии очевидно, что это мед, но с примесью какой-то пряности, которую никто не в состоянии распознать.
    После ужина, беседа продолжается в гостиной за чашечкой кофе с бренди, пока большинство из гостей не решают, что час уже чрезвычайно поздний, на что Цукико отвечает, для циркачек, наоборот, время сравнительно раннее.
    Когда все начинают прощаться, Селии уделяется внимание со стороны остальных больше всех, и она получает несколько приглашений на чашечку чая, пока цирк будет в Лондоне.
    — Спасибо тебе, — говорит она Цукико. — Мне понравилось даже больше, чем я ожидала.
    — Самые лучшие удовольствия, всегда неожиданны, — отвечает Цукико.
* * *
    Марко наблюдает из окна, как расходятся гости, мельком улавливая силуэт Селии, прежде чем она раствориться в ночи.
    Он обходит гостиную и обеденную комнату, а потом спускается по лестнице на кухню, чтобы убедиться, что всё в порядке. Остальная прислуга уже ушла. Он гасит последний свет прежде, чем подняться на несколько пролетов, чтобы проверить как там Чандреш.
    — Просто замечательный сегодня был ужин, как считаешь? — спрашивает Чандреш Марко, когда тот добирается до квартиры, включающей в себя весь пятый этаж, где каждая комната освещена множеством марокканских фонариков, которые бросают изломанные тени на богатую мебель.
    — Именно так, сэр, — говорит Марко.
    — Завтра на повестке дня у меня ничего не запланировано или скорее уже сегодня.
    — На день назначена встреча по вопросу продажи билетов на следующий сезон.
    — Ах, совсем запамятовал, — говорит Чандреш. — Отмени, сможешь?
    — Конечно, сэр, — отвечает Марко, вынимая из кармана блокнот и делая в нем пометки.
    — О, и закажи дюжину бутылок бренди, такого же, как приносил Итан. Просто изумительный напиток. — Марко кивает, добавляя еще одну пометку в свой блокнот. — Ты ведь не уходишь, правда? — спрашивает Чандреш.
    — Нет, сэр, — отвечает Марко. — Думаю, уже слишком поздно, чтобы возвращаться домой.
    — Домой, — повторяет за ним Чандреш, как будто это слово звучит как иностранное. — Это тоже твой дом, как та квартирка, на сохранении которой ты настаиваешь. И даже больше.
    — Я постараюсь это запомнить, сэр, — говорит Марко.
    — Мисс Боуэн — чудесная женщина, ты не находишь? — ни с того ни с сего отпускает ремарку Чандреш, оборачиваясь, чтобы оценить реакцию на свой вопрос.
    Застигнутый врасплох, Марко только и успевает, что выдавить из себя нечто, что он надеется, похоже на его стандартное бесстрастное согласие.
    — Мы должны приглашать ее на ужин, когда цирк приезжает в город, чтобы могли узнать ее получше, — многозначительно произносит Чандреш, подчеркивая сказанное самодовольной ухмылкой.
    — Да, сэр, — говорит Марко, стараясь сохранить беспристрастное выражение лица. — Это все на сегодня?
    Чандреш смеется, и машет ему рукой, показывая, что отпускает молодого человека.
    Перед тем, как удалиться в свои комнаты, апартаменты в три раза больше его квартиры, Марко бесшумно возвращается в библиотеку. Он стоит в течение некоторого времени на том же месте, где он обнаружил Селию несколькими часами ранее, разглядывая знакомые книжные полки и стены витража.
    Он не может догадаться, что бы она могла здесь делать.
    И он не замечает глаз, смотрящих на него из тени.

Сновидцы

    1891–1892
    Герр Фредрик Тиссен получает по почте визитку в обычном конверте, находя его среди своих счетов-фактур и деловой корреспонденции. Конверт не содержит ни письма, ни записки, просто маленький кусочек картонки, черный с одной стороны и белый с другой. «Le Cirque de Reves» напечатано серебренными чернилами на черной стороне, а с другой стороны от руки черными чернилами написано:
    Двадцать девятое сентября.
    Сразу же за Дрезденом, Саксония
    Герр Тиссену с трудом удается сдерживать своё ликование. Он приводит в порядок все договоренности со своими клиентами, заканчивает работу над часами в рекордные сроки, и договаривается о краткосрочной аренде квартиры в Дрездене.
    Он прибывает в Дрезден двадцать восьмого сентября и бродит весь день по окраинам города, гадая, где может расположиться цирк. Нет никаких свидетельств о его скором прибывании, разве что слегка наэлектризованный воздух, однако герр Тиссен не уверен, что кроме него это еще кто-нибудь ощущает. Он чувствует себя польщенным от того, что его предупредили заранее.
    Днем двадцать девятого сентября он отсыпается в предвкушении долгой ночи впереди. Когда он покидает свою квартиру в начале полудня в поисках чего-нибудь перекусить, то обнаруживает, что улицы уже гудят новостями: у западной части города нежданно-негаданно появился необычный цирк. В пабе, в который он входит, только и разговоров об этом колоссальном полосатом шапито. Никто никогда не видел ничего подобного. Герр Тиссен хранит молчание по поводу этой темы, наслаждаясь, окружившим его, волнением и любопытством.
    Незадолго до заката герр Тиссен направляется на запад, в поисках цирка, что оказалась проще простого, так как снаружи у ворот собралась уже большущая толпа. Пока он вместе с толпой ждет, когда же наконец начнут впускать, то все не перестает удивляться, как же цирку удается так быстро развернуться и расположиться. Он уверен, что поле, на котором сейчас расположились шатры, которые как будто тут были всегда, еще вчера их здесь не было, когда он прогуливался по здешним окрестностям. Цирк просто материализовался. Как по волшебству, доносится, сказанное кем-то из ожидающих, и герр Тиссен полностью согласен с этим высказыванием.
    Когда ворота, наконец-то, открыты, герр Тиссен чувствует себя так, будто вернулся домой после долгого отсутствия.
    Часовщик проводит в цирке почти каждую ночь, а днем сидит в своей съемной квартирке или в пабе за бокальчиком вина и дневником, где пишет обо всём увиденном.
    Он исписывает страницу за страницей наблюдений, излагая на бумагу свой собственный опыт, в основном для того, чтобы оставить для себя на память всё увиденное, но и просто ради того, чтобы запечатлеть память о цирке на бумаге, чтобы оставить нечто от цирка при себе.
    Время от времени он беседует о цирке со своими приятелями по пабу. Один из которых оказывается редактором местной газеты, и после некоторых уговоров и парочки стаканчиков вина, он убеждает Фредрика показать ему его дневник. После стопки или двух бурбона, он уговаривает Фредрика позволить опубликовать выдержки из его дневника в местной газете.
    Цирк покидает Дрезден в конце октября, но редактор газеты держит свое слово. Вышедшая статья, очень хорошо принимается, и за ней следом выходят еще одна, а потом за ней и следующая.
    Герр Тиссен продолжает писать и в последующие месяцы его статьи перепечатывают и другие немецкие газеты. И, в конечном счете, их переводят и издают в Швеции, Дании и Франции. Одна из статей оказывается в лондонской газете под названием «Мои ночи в Цирке».
    Именно эти статьи делают герра Фредрика Тиссена неофициальным лидером, номинальным главой, тех самых горячих последователей цирка.
    Некоторые из них познакомились с Le Cirque des Reves через его статьи, в то время как другие чувствуют непосредственную связь с ним, поскольку они читают его слова, и ощущают близость к этому человеку, который бывал цирке, как и они, и испытал нечто поразительное и неподражаемое.
    Некоторые разыскивают его, за этим следуют встречи и обеды, которые становятся предвестником формирования своего рода клуба: Общество любителей цирка.
    Название reveurs — сновидцы, первоначально воспринимается как шутка, но в итоге оно закрепляется за «клубом», в виду своей уместности.
    Герр Тиссен безмерно наслаждается происходящим, будучи окруженным близкими по духу людьми со всей Европы, а порой и того дальше, теми кто готов обсуждать цирк бесконечно. Он переписывает и переводит истории других сновидцев, чтобы включить их в свои статьи. Он конструирует маленькие подарочные часы для этих сновидцев, запечатлев в них их самые любимые моменты или выступления. (Одними из них оказываются чудесные крошечные летающие акробаты на ленточках, сделанные для молодой женщины, которая проводит большую часть своего времени в цирке в самом большом шатре, глядя вверх.)
    Он даже несколько непреднамеренно начинает вводить некие модные тенденции среди сновидцев. На званом ужине в Мюнхене (многие из таких ужинов проводятся возле его дома, хотя они так же проводятся в Лондоне и Париже, а также во множестве других городов) он замечает, что, когда посещает цирк предпочитает одевать черное пальто, чтобы лучше вписываться в его окружение и ощутить себя его частью. Но при этом он повязывает ярко алый шарф, чтобы не сливаться с ним, а также как напоминание, что он как бы само зрительское сердце, и он просто созерцатель.
    В таких узких кругах общения новости распространяются быстро, и вот с тех самых пор, когда часовщик впервые рассказал о своем предпочтении в одежде, так и повелось, что сновидцы посещают Le Cirque des Reves, облачаясь в черное, белое или серое, на фоне которых ярким пятном выделяется красный: будь-то красный шарф или шляпа, а если тепло, то красная роза, заправленная за лацкан или за ухо. Эта традиция также очень полезна для выявления других сновидцев, простой знак для тех, кто в курсе.
    Находятся те, у кого есть средства и возможности, и даже те, у кого ничего этого нет, всё равно умудряются следить за передвижением цирка с места на место. Нет никакого маршрута, который был бы общеизвестным. Шапито переезжает с места на место каждые несколько недель, иногда с длительными перерывами, и никто, по правде говоря, не знает, где оно может появится, пока все шатры не будут уже установлены в пригороде или в сельской местности, или где-то между.
    Но есть и такие, те немногие, избранные сновидцы, кто знаком с цирком и его маршрутом, кто завел полезные знакомства с надлежащими людьми и их своевременно уведомляют относительно ближайших переездов, и они, в свою очередь, уведомляют других, в других странах, в других городах.
    Самый распространенный способ уведомления, работающий как при передаче лично, так и по почте, он же самый хитроумный.
    Они отправляют карточки. Маленькие, прямоугольные картонки, больше похожие на открытки, которые бывают меняются, например в размерах, но неизменным остается одно, одна сторона черная, другая белая. Одни берут те открытки, что продаются на почте, другие делают свои собственные. На открытке просто написано:
    Цирк приезжает…
    и место прибывания. Иногда пишется еще и дата, но не всегда. В своей деятельности шапито при ближайшем рассмотрении оказывается очень требовательным к деталям, но, тем не менее, уведомления о его следующей точке назначения и даты выступлений можно получить достаточно часто.
    Большинство сновидцев предпочитают не путешествовать слишком уж далеко. Сновидцы, живущие в Канаде, не очень-то охотно поедут в Россию, но с удовольствием надолго поедут в Бостон или Чикаго, в то время как те, кто обитают в Марокко, могут путешествовать по всей Европе, но вряд ли согласятся поехать в Китай или Японию.
    Некоторые, тем не менее, повсюду следуют за цирком, при помощи денег и удачи, или огромной милости со стороны других сновидцев. Но все они сновидцы, и каждый из них изыскивает свой способ, даже те, у кого есть средства только на посещение шапито, когда тот приезжает к ним, а не наоборот. Они улыбаются, когда узнают друг друга. Они встречаются в местных пабах, чтобы выпить и поболтать, пока с нетерпением ждут, когда же солнце закатиться за горизонт.
    Именно эти поклонники, эти сновидцы, видят детали за всей полной картиной шапито. Они понимают нюансы костюмов, сложность вывесок. Они покупают карамельные цветы и не едят их, а заворачивают в бумагу и аккуратно приносят домой. Они самые преданные и истовые поклонники. Обожатели цирка. Что-то такое, что есть в этих полосатых шатрах, волнует их души, и они болеют, когда подолгу не могут посещать представления, в связи с отсутствием цирка.
    Они разыскивают друг другу, они такие своеобразные и необычные, как разум. Они рассказывают друг другу, как они открыли для себя цирк, про свои первые шаги, которые вели, их как по волшебству. Словно они оказались в сказке, за звездным занавесом. Они важно рассуждают о воздушности попкорна, и сладостях из шоколада. Они часами обсуждают качество освещения, жар костра. Они сидят за своими напитками, улыбаясь, как дети, и им нравится быть окруженными единомышленниками, хотя бы на вечер. Когда все начинают расходится, они пожимают друг другу руки и обнимаются будто старинные друзья, даже, если они только что познакомились, а потом, когда каждый идет своей дорогой, но они чувствуют себя менее одинокими, чем прежде.
    Цирку известно о них, их ценят. Частенько, как только кто-то в черном пальто и в красном шарфе приближается к кассе за билетом, ему делают отмашку и этот человек проходит не оплачивая вход, или ему бесплатно дают сидр или попкорн. Артисты, увидев их среди зрителей, исполняют свои лучшие фокусы и номера. Некоторые из сновидцев непрерывно бродят по шапито, методично заглядывая в каждый шатер, посещая каждое представление. У других есть свои излюбленные шатры, которым они редко изменяют, решая провести всю ночь в Зверинце или Зеркальном зале. Они те, кто остаются допоздна, когда остальные зрители уже разошлись по своим домам и легли спать.
    Часто бывает, что как раз перед самым рассветом, в Le Cirque des Reves уже нельзя различить никаких цветов, за исключением алых вкраплений.
* * *
    Герр тиссен получает десятки писем от других сновидцев, и он отвечает на каждое. В то время как на одни он ограничивается одним письмом, в котором содержится однообразные ответы, другие же перерастают в настоящую переписку, коллекцию длительных бесед.
    Сегодня он отвечает на письмо, которое он считает особенно интригующим. Автор пишет о цирке в ошеломляющей манере. И это письмо более личностного характера, чем большинство. Автор явно хорошо изучил его статьи и разобрался в малейших нюансах и деталях его Wunschtraum часов, которые потребовали наблюдения за ними в течение нескольких часов к ряду. Он перечитывает письмо три раза, прежде чем садится за свой письменный стол, чтобы составить свой ответ.
    Штемпель говорит, что письмо из Нью-Йорка, но он не узнает подписи, которая принадлежала одному из сновидцев, которых он встречал при переезде из одного в другой город.
    «Дорогая мисс Боуэн», начал он.
    Он надеется получить и другое письмо в ответ.

Сотрудничество

    Сентябрь-декабрь 1893
    Марко добирается до лондонского офиса мистера Барриса всего за несколько минут до назначенной встречи, удивленный обнаруживает, что обычно упорядоченное пространство, всё захламлено, набито полу запакованных коробок и ящиков. Стола, похороненного в этом хаосе, просто не было видно.
    — Неужели уже поздно? — спрашивает мистер Баррис, когда Марко стучится в открытую дверь, не имея возможности ступить в кабинет, из-за отсутствия свободного места на полу. — Я должен был поглядывать на часы, они находятся в одной из этих коробок. — Он махнул рукой в сторону большого деревянного ящика у стены, хотя на который именно, сказать было затруднительно. — Да и к тому же мне следовало бы расчистить пол, — добавляет он, распихивая коробки по сторонам и поднимая с пола рулоны чертежей.
    — Простите за вторжение, — говорит Марко. — Я хотел поговорить с Вами, прежде чем вы уедете из города. Я бы подождал, пока Вы снова вернетесь, но я подумал, что лучше обсудить это с Вами лично и как можно скорее.
    — Конечно, о чем речь, — говорит мистер Баррис, — Я хотел отдать вам запасные копии плана цирка. Они где-то здесь в кабинете. — Он роется в куче чертежей, сверяя названия и даты.
    Дверь в кабинет тихо закрывается, при этом к ней никто не прикоснулся.
    — Можно задать Вам вопрос, мистер Баррис? — спрашивает Марко.
    — Конечно, — говорит мистер Баррис, все еще перебирая рулоны бумаги.
    — Как много Вам известно?
    Мистер Баррис сминает в руке чертеж и поворачивается, поправляя очки на переносице, чтобы лучше рассмотреть выражение лица Марко.
    — Как много мне известно о чем? — спрашивает он после длинной паузы.
    — Как много Вам рассказала мисс Боуэн? — спрашивает Марко в ответ.
    Мистер Баррис смотрит на него еще серьезнее, прежде чем заговорить.
    — Вы её соперник, — говорит он, улыбка освещает его лицо, когда Марко кивает. — Никогда бы не догадался.
    — Она рассказала Вам о состязании, — говорит Марко.
    — Только в самых общих чертах, — отвечает мистер Баррис. — Она пришла ко мне несколько лет назад и сказала, что я отвечу ей на то, если она мне скажет, что все что она делает взаправду. Я ответил ей, что мне придется поймать её на слове или посчитать её лгуньей, а я бы никогда и не помыслил, что такие прелестные барышни могут оказаться лгуньями. И тогда она спросила меня, чтобы я мог создать, если при проектировании я бы не столкнулся с такими трудностями, как, например, гравитация. И это стало началом создания Карусели, но мне думается, Вам уже известно об этом.
    — Да, я так и предполагал, — сказал Марко. — Хотя, я не был уверен, до какой степени Вы были сознательно вовлечены в это.
    — Я в состоянии быть весьма полезным, как я это понимаю. Я считаю, что фокусники нанимают инженеров, чтобы те помогли сделать их фокусы чем-то таким, чем они на самом деле не являются. В этом случае я оказываю противоположную услугу, помогая настоящему волшебству казаться умным конструированием. Мисс Боуэн именует его как «спуститься на землю», делая невероятное правдоподобным.
    — Разве она не имеет никакого отношения к Звездочету? — спрашивает Марко.
    — Нет, Звездочет — это чистая механика, — отвечает мистер Баррис. — Я могу Вам показать чертежи, если смогу найти их в этом бардаке. Моим вдохновением послужила поездка в Чикаго на Колумбийскую выставку в начале этого года. Мисс Боуэн настаивала на том, что улучшить его просто невозможно, хотя я думаю, она что-то такое делает, чтобы поддерживать его в надлежащем виде.
    — Значит Вы, сэр, волшебник в своей области, — говорит Марко.
    — Возможно, мы делаем похожие вещи разными способами, — говорит мистер Баррис. — Я полагал, что знаю, что сопернику мисс Боуэн скрывающемуся где-то, а им оказались Вы, не нужна никакая помощь. Например, бумажные звери — изумительны.
    — Спасибо, — поблагодарил Марко. — Я слегка импровизировал, пытаясь придумать шатры, к которым бы не понадобились чертежи и планы.
    — Так вот зачем Вы здесь? — спрашивает мистер Баррис. — Ради чего-то, где Вам понадобился чертеж?
    — Прежде всего, я хотел бы быть уверенным в Вашем понимании игры, — отвечает Марко. — Вы же понимаете, что я бы мог заставить Вас забыть весь наш разговор.
    — Ой, ну что Вы, в таких мерах предосторожности совершенно нет необходимости, — говорит мистер Баррис, сильно качая головой. — Уверяю вас, мне по силам остаться нейтральным. Я не люблю принимать чью-либо сторону. Я буду помогать Вам или мисс Боуэн столько сколько нужно и я ничего никому ни скажу, из того что Вы или она мне доверите. Я ни пророню ни слова об этом. Вы можете мне доверять.
    Марко отодвигает вправо груду коробок, пока обдумывает сказанное инженером.
    — Хорошо, — говорит Марко. — Хотя должен признать, мистер Баррис, я удивлен тем, как Вы всё это приняли.
    В ответ мистер Баррис усмехается.
    — Я допускаю, что для многих из вас, я представляюсь, по крайней мере, полезным, — говорит он. — В мире куда больше интересных мест, чем я мог себе представить, когда я впервые посетил Полночный ужин. Из-за того ли, что мисс Боуэн может оживить любое деревянное создание на карусели или потому что Вы можете манипулировать моими воспоминаниями, или благодаря тому, что сам цирк может раздвигать границы, того о чем я мог только мечтать, было возможно, даже прежде, чем я развлекал себя мыслью о настоящем волшебстве? Точно не могу сказать. Но я бы ни на что это не променял.
    — И вы сохраните моё инкогнито для мисс Боуэн?
    — Я не скажу ей, — говорит мистер Баррис. — Даю Вам слово.
    — В таком случае, — говорит Марко, — буду Вам признателен, если Вы окажете мне кое в чем свою помощь.
* * *
    Когда приходит письмо, мистер Баррис на какое-то мгновение пугается, что мисс Боуэн будет расстроена подобным поворотом событий или спросит относительно того, кто ее соперник, поскольку она легко может это выяснить, теперь ему и самому это известно.
    Но, когда он вскрывает конверт, в прилагаемой записке говорится только: Могу ли я внести свои дополнения?
    Он пишет ей в ответ, что всё было специально разработано, чтобы вносить коррективы с любой стороны, так что она может добавить от себя все, что ей хочется.
* * *
    Селия идет по коридору, заполненному хрустящим снегом, сверкающие хлопья снежинок которого опускаются ей на волосы и цепляются за подол её платья. Она протягивает свою руку, улыбаясь, когда снежные кристаллики тают при соприкосновении с её кожей.
    По всему коридору есть двери, и она выбирает самую дальнюю, увлекая за собой снег, который тает, оставляя позади нее лишь морозную свежесть, когда девушка входит в комнату, где она должна пригнуться, чтобы избежать столкновения с книгами, подвешенными к потолку. Все книги раскрыты, словно застыли в пространстве.
    Она протягивает руку, чтобы коснуться бумаги, через всю комнату будто прокатывается легкая волна, такое ненавязчивое движение от страницы к странице.
    Ей нужно некоторое время, чтобы найти другую дверь, скрытую в темном углу, и она смеется, когда ее ноги погружаются в порошкообразный мягкий песок, заполняющий всю комнату.
    Селия стоит в, мерцающей белым светом, пустыне под сверкающим звездами ночным небом, простирающимся во все стороны. Ощущение пространства настолько велико, что ей приходится протянуть перед собой руки чтобы нащупать стену, скрытую в звездах и от того еще удивительнее, когда её пальцы соприкасаются с твердой поверхностью.
    Она прокладывает себе путь, держась за звездные стены, в поисках выхода.
    — Это отвратительно, — раздается голос отца, однако она не может различить его в тусклом свете. — Ты должна была работать одна, не участвуя в этом… в этом разлагающем непосредственном соседстве. Я же предупредил тебя насчет всякого рода сотрудничеств, это не тот путь, чтобы ты могла раскрыть и показать все свои навыки и способности.
    Селия вздыхает.
    — А я считаю, что это довольно умно, — говорит она. — Разве есть лучший способ соперничать, чем в пределах одного шатра? И ты не можешь с полным основанием назвать это сотрудничеством. Как я могу с кем-то сотрудничать, если даже не знаю кто этот человек? — Она только мельком видит его лицо, поскольку он впивается в неё взглядом, а затем она отворачивается, возвращая свое внимание к стене. — Тогда, которая лучше? — спрашивает она. — Комната полная деревьев или комната заполненная песком? Ты хотя бы знаешь, которая из них моя? Это уже становится утомительным, папа. Мой оппонент явно обладает аналогичными навыками. Каким же образом вы выявите победителя?
    — Это не твоя забота, — шипение отцовского голоса раздается прямо у её уха, ближе, чем ей бы хотелось. — Ты само разочарование, я ожидал большего от тебя. Ты должна сделать больше.
    — Делать больше очень утомительно и истощает, — протестует Селия. — Я могу управлять только так.
    — Этого недостаточно, — говорит отец.
    — Да когда же будет достаточно? — спрашивает Селия, но ничего не получает в ответ и остается одна стоять среди звезд.
    Она опускается на землю, берет горсть жемчужно-белого песка и позволяет ему медленно сочиться сквозь пальцы.
* * *
    Один в своей квартире, Марко конструирует маленькие квартирки из обрывков бумаги. Коридорчики и дверцы изготавливаются из страниц книг и каких-то чертежей, кусочков обоев и фрагментов писем.
    Он создает маленькие залы, которые ведут в другие, те, что создала Селия. Вокруг её залов, вьются лестницы. Оставляя возможность и пространства для её ответа.

Тиканье Часов

    Вена, январь 1894
    Кабинет довольно просторный, но выглядит меньше своих истинных размеров из-за большого объема содержимого. В то время, как стены по большей части состоят из матового стекла, большая их часть, в свою очередь, заставлена шкафами и полками. Чертежный стол у окна практически похоронен под грудой бумажного хаоса, всевозможных таблиц, диаграмм и чертежей. Мужчину в очках, сидевшего за ним, практически не видать, он незаметен, потому как почти сливается с окружающей его бумажной вакханалией. Звук от его карандаша, царапающего бумагу, так же методичен и точен, как тиканье часов в угла.
    В матовое стекло двери раздается стук и царапанье карандаша прекращается, хотя тикающие часы не обращают на это не малейшего внимания.
    — Вас ожидает мисс Берджес, сэр, — кричит помощник через открытую дверь. — Она говорит, не беспокоить Вас, если вы очень заняты.
    — Она меня вовсе не побеспокоит, — говорит мистер Баррис, кладя карандаш и поднимаясь со своего сидения. — Пожалуйста, присылайте её сюда.
    Помощник идет к дверному проему, где его сменяет молодая женщина в стильном кружевном платье.
    — Здравствуй, Итан, — говорит Тара Берджес. — Приношу свои извинения, что нагрянула вот так, без предупреждения.
    — Моя дорогая Тара, в извинениях нет необходимости. Ты выглядишь прелестно, как всегда, — говорит мистер Баррис, расцеловав её в обе щеки.
    — Да и над тобой время не властно, — многозначительно говорит Тара.
    Его улыбка дрогнула, и он отводит взгляд, двигаясь, чтобы закрыть дверь позади нее.
    — Что привело тебя в Вену? — спрашивает он. — И где твоя сестра? Я так редко вижу вас по отдельности.
    — Лейни в Дублине с цирком, — отвечает Тара, сосредоточив все свое внимание на содержимое комнаты. — Я… я была не в настроении, поэтому решила попутешествовать одна. Посещение отдаленных друзей, казалось мне неплохим началом. Я бы отправила телеграмму, но всё случилось настолько спонтанно. И я не была до конца уверена, что мне будут рады.
    — Тебе здесь всегда рады, Тара, — говорит мистер Баррис.
    Он предлагает сесть, но она не обращает на это никакого внимания, перемещаясь от одного стола к другому покрытыми очень детализированными моделями зданий, останавливаясь тут и там, чтобы как следует их рассмотреть: арки в дверных проемах, винтовые лестницы.
    — В нашем случае, как мне кажется, уже сложно сказать, где та разница между старинными друзьями и деловыми партнерами, — говорит Тара. — Может быть, мы из той породы людей, кто просто вежливо беседуют, где за этими разговорами кроются общие тайны или мы являемся чем-то большие друг для друга. Они великолепны, — добавляет она, останавливаясь у открытой детально разработанной модели часов, висящих в центре.
    — Благодарю, — говорит мистер Баррис. — Они находятся довольно далеко от завершения. Мне нужно отправить готовые планы Фредерику, чтобы он мог приступить к конструированию часов. Я подозреваю, что они будут куда как более впечатляющими, когда их изготовят в масштабе.
    — У тебя есть планы относительно цирка здесь? — спрашивает Тара, глядя на диаграммы и графики пришпиленные к стенам.
    — Нет, на самом деле нет. Я оставил их Марко в Лондоне. Я хотел сохранить их копии, но должно быть забыл.
    — Ты забыл сохранить копии и других своих чертежей? — спрашивает Тара, проводя пальцем вдоль шкафов, оснащенных длинными тонкими полками, на каждой из которых тщательно в указанном порядке разложены документы.
    — Нет, — говорит мистер Баррис.
    — Разве… разве ты не находишь это странным? — спрашивает Тара.
    — Не особенно, — отвечает мистер Баррис. — А тебе кажется это странным?
    — Я думаю, что очень многие вещи в цирке странные, — говорит Тара, нервно теребя кружева на манжете своего рукава.
    Мистер Баррис садится за свой стол и откидывается назад в своем кресле.
    — Мы собираемся обсудить то, что ты хотела или будем плясать вокруг да около? — спрашивает он. — Я никогда не был особо хорошим танцором?
    — Я точно знаю, что это не так, — говорит Тара, усаживаясь в кресло напротив, хотя ее взгляд продолжает бродить по комнате. — Но было бы неплохо для разнообразия поговорить без обиняков, мне порой любопытно, кто-нибудь из нас помнит, как это делается. Почему ты уехал из Лондона?
    — Я подозреваю, что я уехал из Лондона по той же совокупности причин, по которой ты и твоя сестра так много путешествуете, — отвечает мистер Баррис. — Слишком много любопытных взглядов да сомнительных комплиментов. Я сомневаюсь, что кто-нибудь понял, что со дня открытия цирка мои волосы перестали редеть, но спустя какое-то время окружающие начали бы замечать. В то время как наша Tante Падва может себе позволить просто стареть и всё в таком духе, а что касается Чандреша, то здесь всё может быть списано на его эксцентричность, мы же подвергнуты другого рода пристальному наблюдению, будучи несколько ближе к обычным людям.
    — Это проще всего для тех, кто может просто раствориться в цирке, — говорит Тара, глядя в окно. — Время от времени Лейни предлагает, чтобы мы стали частью его, а его окружение нашим, но я считаю, что это могло бы стать лишь временным решением, мы слишком деятельны, ради собственного же блага.
    — Ты могла бы просто всё отпустить, и пусть идет, как идет, — говорит спокойно мистер Баррис.
    Тара мотает головой.
    — Сколько должно пройти лет, пока переездов по городам и весям будет недостаточно? Есть еще решение, кроме этого? Смена наших имен? Мне… мне не нравится быть вынужденной идти на такие обманы.
    — Я не знаю, — говорит мистер Баррис.
    — Происходит гораздо больше всего того, во что нас посвятили. В этом я совершенно точно уверена, — говорит Тара со вздохом. — Я пыталась поговорить с Чандрешом, но это больше походило, будто мы с ним говорим на двух разных языках. Я не люблю сидеть сложа руки, когда что-то явно не так. Я чувствую себя… не то что бы в ловушке, но что-то вроде того, и я не знаю, что с этим делать.
    — И ты ищешь ответы, — говорит мистер Баррис.
    — Я и сама не знаю, чего ищу, — ответила Тара, и на долю секунды инженеру показалось, что она вот-вот готова разрыдаться, но затем женщина взяла себя в руки. — Итан, тебе порой не кажется, что ты будто всё время находишься во сне?
    — Нет, не могу сказать, что испытываю подобное ощущение.
    — Я же чувствую, что мне трудно отличить явь от сна, — говорит Тара, снова дергая свой кружевной манжет. — Я не люблю бродить впотьмах. Я не особенно люблю верить в невозможное.
    Мистер Баррис снимает очки, вытирает линзы носовым платком, прежде чем ответить, подносит их к свету, чтобы проверить, достаточно тщательно ли он их протер.
    — Я повидал многое, что раньше мне казалось невозможным или невероятным. Теперь я понимаю, что больше у меня нет четкого представления для подобного рода вещей. Я хочу делать свою работу в меру своих способностей, и оставить другим делать свою. — Он выдвигает ящик стола и после секундных поисков, достает из него визитку, на которой написано одно только имя. Даже видя надпись верх ногами, Тара легко может различить «А» и «Х». Мистер Баррис берет карандаш и пишет лондонский адрес под напечатанными инициалами. — Я не думаю, что любой из нас знал той ночью точно, во что мы вовлекали себя, — говорит он. — Если ты настаиваешь на том, чтобы копаться глубже во всем этом, я думаю, что он мог бы быть единственным из нас, кто мог бы помочь, хотя я не могу гарантировать, что он будет очень общительным.
    Он двигает визитку Таре через стол. Женщина внимательно её рассматривает, прежде чем сунуть в сумочку, как будто она не до конца уверена, что визитка настоящая.
    — Благодарю тебя, Итан, — говорит она, не глядя на него. — Я ценю это, правда.
    — Всегда пожалуйста, моя дорогая, — отвечает мистер Баррис. — Я… надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.
    Тара только рассеянно кивает, и они обсуждают другие вопросы, не столь значимые, в то время как стрелки часов пробегают ни один раз по кругу циферблата и за матовым стеклом окна день уже идет на убыль. Несмотря на то, что он просит присоединиться к нему за ужином, она вежливо отказывается и оставляет его в одиночестве.
    Мистер Баррис вновь возвращается к своему чертежному столу, и вновь карандаш скрипит по бумаге в гармонии с размеренным тиканьем часов.

Зонтик Чародея

    Прага, март 1894
    На воротах Le Cirque des Reves на плетеных лентах, завязанных на прутьях решетки, прямо над замком, висит огромная вывеска. Буквы достаточно большие, чтобы их было видно издали, но, несмотря на это, люди все равно подходят ближе, чтобы прочитать ее.

    ЗАКРЫТ В СВЯЗИ С ПОГОДНЫМИ УСЛОВИЯМИ.

    гласит она причудливым шрифтом, окруженным игривыми, раскрашенными серым, облаками. Люди читают надпись, порой дважды, потом смотрят на заходящее солнце, чистое голубое небо и почесывают головы. Они стоят вокруг, некоторые ждут, что вывеска исчезнет и цирк откроется, но никто не появляется и, в конце концов, небольшая толпа расходится, чтобы найти себе на вечер другое занятие.
    Спустя час начинается ливень и ветер, который заставляет полосатые шатры ходить ходуном. Мокрая вывеска на воротах танцует, переливаясь, на ветру.
* * *
    На другом конце цирка, в той части ограды, которая и не выглядит как ворота, но, тем не менее, открывается, Селия Боуэн выходит из тени шатра под дождь и открывает с некоторым трудом свой зонт. Это очень большой зонт, с тяжелой изогнутой ручкой, и, когда Селии удается его раскрыть, он обеспечивает весьма неплохое укрытие от дождя. При этом подол ее платья винного цвета, быстро промокает и становится почти черным.
    Она без особого труда проходит в город, впрочем, под таким ливнем трудно обратить на себя хоть какое-то внимание. Мимо нее по улицам, вымощенными булыжниками, проходит лишь горстка прохожих, каждый из которых почти скрыт за своим зонтом.
    Наконец Селия останавливается возле ярко освещенного кафе, несмотря на погоду там многолюдно и весьма оживленно. Она добавляет свой зонт к уже стоящим в подставке у двери.
    Есть несколько пустых столиков, но свободный стул возле камина, на котором Селия останавливает взгляд, находится рядом с Исобель, которая сидит с чашкой чая, уткнувшись носом в книгу.
    Селия никогда не была уверена, как стоит вести себя с гадалкой. Впрочем, у нее врожденное недоверие к любому, чья профессия — говорить людям то, что они хотят услышать. И взгляд Исобель порой такой же, как и у Цукико, как будто, она знает больше, чем говорит. Хотя, возможно, это не является необычным для тех, кто рассказывает людям, что их ждет в будущем.
    — Можно к тебе присоединиться? — спрашивает Селия.
    Исобель поднимает на нее глаза, на лице появляется удивление, которое моментально сменяется ослепительной улыбкой.
    — Конечно, — говорит Исобель, помечая страницу прежде, чем отложить книгу в сторону. — Не могу поверить, что ты осмелилась выйти в такую погоду, я не успела уйти до начала дождя и решила переждать здесь. Я должна была встретиться здесь кое с кем, но учитывая обстоятельства, сомневаюсь, что они придут.
    — Не могу их в этом обвинять, — говорит Селия, стягивая мокрые перчатки. Она слегка их встряхивает, и они моментально высыхают. — Словно реку в брод переходишь.
    — Избегаешь праздника в связи с непогодой?
    — Я изменила внешность перед тем, как сбежать, я не настроена на праздник сегодня. К тому же, мне не хотелось бы упустить возможность уйти из цирка, чтобы сменить обстановку, даже если это означает, что придется практически утонуть.
    — Я тоже иногда хочу вырваться оттуда, — говорит Исобель. — Это ты вызвала дождь, чтобы получить выходной?
    — Конечно нет, — говорит Селия. — Но даже, если и так, то я, по правде сказать, слегка перестаралась.
    Даже когда она говорит, ее мокрое платье высыхает, почти черный цвет возвращается в роскошный винный цвет, хоть и не понятно, то ли из-за того, что рядом камин, то ли потому что Селия продолжает выполнять трансформацию.
    Селия и Исобель болтают о погоде, Праге и книгах, избегая говорить о цирке, но не специально, просто держа его на расстоянии. За столом сейчас сидят две женщины, а не гадалка и фокусница, такая возможность возникает не часто.
    Дверь кафе резко открывается, впуская внутрь порыв колючего дождевого ветра, который меценаты встречают раздраженными воплями и грохотом падающих зонтов.
    Встревоженная официантка замирает возле их столика и Селия просит мятный чай. Официантка отходит, а Селия обводит взглядом комнату, рассматривая посетителей, словно кого-то ищет, но не находит на ком остановить взгляд.
    — Что-то случилось? — спрашивает Исобель.
    — О, нет, ничего, — говорит Селия. — Показалось, что за нами наблюдают, но это, вероятно, всего лишь мое воображение.
    — Может быть, кто-то узнал тебя, — предполагает Исобель.
    — Сомневаюсь, — говорит Селия, рассматривая посетителей, из которых никто не смотрит в их сторону. — Люди видят лишь то, что хотят видеть. Уверена, что в этом месте можно встретить весьма необычных посетителей, даже если бы не было цирка в городе. Это для нас даже лучше — проще затеряться.
    — Всегда поражаюсь, что за пределами цирка меня никто не узнает, — говорит Исобель. — В течение нескольких ночей подряд в этой самой комнате я гадала нескольким людям, но никто из них не узнал меня во второй раз. Возможно, без своих свечей и бархата я не выгляжу столь таинственно. Или, возможно, все свое внимание они отдают картам, а не мне.
    — А твои карты с тобой? — спрашивает Селия.
    Исобель кивает.
    — Ты хотела бы… хотела бы, чтобы я погадала? — спрашивает она.
    — Если ты не против.
    — Ты никогда не просила меня погадать тебе.
    — Обычно я не в том настроении, чтобы узнать что-нибудь о своем будущем, — говорит Селия. — А сегодня мне немного любопытно.
    Исобель колеблется, поглядывая на посетителей, в основном среди них богема, попивающая абсент и обсуждающая искусство.
    — Они даже не заметят, — говорит Селия. — Обещаю.
    Исобель пристально смотрит на Селию, затем достает из сумочки колоду карт; не те черно-белые цирковые, а свои Марсельские, потертые и выцветшие.
    — Они симпатичные, — говорит Селия, наблюдая за расплывчатыми картами, когда Исобель начинает их тасовать.
    — Спасибо.
    — Но здесь только семьдесят семь карт.
    Лишь на мгновение руки Исобель дрогнули, но одна карта выпадает из колоды на стол. Селия поднимает ее, лишь коротко взглянув на две чаши прежде, чем отдает ее Исобель, которая возвращает карту в колоду и продолжает тасовать; карты плавно переходят из одной руки в другую.
    — Одна из них… где-то в другом месте, — объясняет Исобель.
    Селия больше не задает вопросов.
    Официантка приносит чай Селии, даже не взглянув на карты прежде, чем опять уйти.
    — Это ты сделала? — спрашивает Исобель.
    — Да, я отвлекла ее внимание, — говорит Селия после того, как подула на свой горячий чай.
    Это не совсем то, что она сделала, но объяснить ту невидимую завесу, брошенную ею над столом, объяснить труднее. И то, что несмотря не ее присутствие, чувство, что за ними наблюдают, не ослабло, и тревожит ее.
    Исобель перестает тасовать карты и раскладывает их рубашками вверх на столе. Селия делит колоду на три части, не дожидаясь, когда Исобель попросит, держа карты осторожно за края, когда раскладывает их на стопки.
    — Которая? — спрашивает Исобель.
    Селия задумчиво рассматривает три стопки, пока отпивает чай. Через минуту она указывает на центральную. Исобель собирает все стопки в колоду, оставляя указанную сверху.
    Карты, которые она раскладывает на столе, на первый взгляд не имеют никакой ясности. Несколько чаш. Два меча. La Papessa[13], загадочная Жрица. Исобель едва удается сдержать вздох, когда она кладет карту Le Bateleur[14] поверх уже разложенных. Она скрывает его за кашлем. Кажется, Селия ничего странного не замечает.
    — Мне очень жаль, — говорит Исобель, после того, как некоторое время разглядывала карты. — Иногда это занимает у меня немного больше времени, чтобы истолковать значение карт.
    — Не торопись, — говорит Селия.
    Исобель кладет карты кругом на столе, концентрируясь на одной карте, потом на другой.
    — На тебе большой груз. Тяжелое сердце. Потерянные вещи. Но ты движешься вперед к переменам и новым открытиям. Есть некое внешнее воздействие, которое толкает тебя вперед. — На лице Селии ничего не отображается. Она смотрит на карты и изредка поднимает взгляд на Исобель, пока еще сохраняя внимание. — Ты… нет, не борьба, это не совсем правильное слово. Но есть какой-то конфликт, спор с чем-то невидимым, с чем-то скрытым от тебя. — Селия лишь улыбается. Исобель кладет на стол другую карту. — Но скоро это откроется тебе, — говорит она.
    Ее слова пробуждают в Селии интерес.
    — Как скоро?
    — Карты не называют точные сроки, но скоро. Очень скоро, я полагаю.
    Исобель вытаскивает еще одну карту. Две чаши опять.
    — Это чувства, — говорит она. — Глубокое чувство, но ты лишь на его побережье, все еще близко к поверхности, в то время как оно ждет, чтобы затащить тебя глубже.
    — Интересно, — замечает Селия.
    — То, что я могу четко видеть, оно не хорошее или плохое, оно… интенсивное, насыщенное. — Исобель немного перекладывает карты вокруг, Маг и Жрица окружены огненными жезлами и чашами слез. Потрескивание камина рядом с ними смешивается с дождем, барабанящим по окнам. — Это само себе противоречит, — говорит она через минуту. — Это словно любовь и потеря одновременно, что-то вроде сладкой боли.
    — Что ж, звучит как нечто весьма отдаленное, — сухо говорит Селия, а Исобель улыбается, переводя взгляд с карт на Селию, но ничего не может прочитать на ее лице.
    — Прости, что не могу сказать более конкретно, — говорит она. — Если я пойму что-то позже, я скажу тебе. Просто иногда мне требуется какое-то время, чтобы истолковать их. Эти же… не то, чтобы непонятны, но они в сложном сочетании, что дает множество вариаций для объяснения.
    — Не стоит извиняться. Не скажу, что страшно удивлена. И спасибо тебе, я очень признательна за твое толкование.
    Селия меняет тему разговора, хотя карты все еще лежат на столе и Исобель не убирает их. Они обсуждают что-то еще незначительное, пока Селия не уверяет, что ей пора возвращаться в цирк.
    — По крайней мере подожди пока прекратиться дождь, — возражает Исобель.
    — Я и так отняла у тебя достаточно времени, а дождь — это всего лишь дождь. Надеюсь, что тот, кого ты ждала, вернется.
    — Сомневаюсь на счет этого, но спасибо. И благодарю за то, что составила мне компанию.
    — Мне это было приятно, — говорит Селия, вставая из-за стола и доставая перчатки. Она с легкостью проходит сквозь переполненное кафе, вытаскивает зонт с темной ручки из стойки у двери и машет Исобель перед тем, как выйти под проливной дождь, чтобы вернуться в цирк.
    Исобель немного передвигает карты на столе. Она не лгала, это точно. Она не может лгать, гадая на картах. Факт состязания очевиден, как и все то, что с ним связано — прошлое и будущее.
    В тоже время все выглядит так, что толкование подходит больше для цирка, чем для Селии, но все настолько эмоционально, что детали не преобладают. Исобель собирает карты и кладет их обратно в колоду. Le Bateleur опять появляется сверху, когда она их тасует и она хмурится, глядя на карту, после чего обводит взглядом кафе. Несмотря на то, что у некоторых посетителей есть котелки, она не находит того, кого ищет.
    Она тасует карты до тех пор, пока Маг не исчезает в глубине колоды, а потом убирает ее прочь, возвращаясь к своей книге, чтобы переждать дождь в одиночестве.
* * *
    Снаружи льет дождь, на улице темно и безлюдно, светящиеся окна бросают свет на улицу. Не смотря на жуткий ветер, не так уж и холодно, как ожидала Селия.
    Она не умеет читать карты Таро достаточно хорошо, потому что у них всегда очень много вариантов, очень много значений. Но как только Исобель указала на конкретные моменты, она смогла увидеть непростые эмоции, предстоящее откровение. Она не знает, что с этим делать, но, несмотря на свой скептицизм, она надеется, что скоро узнает, кто ее противник.
    Она все еще думает о картах, пока идет, но медленно до нее доходит, что она почти согрелась. По крайней мере, ей тепло, если и не теплее, чем было, когда она сидела у камина с Исобель. Более того, ее одежда все еще сухая. Ее жакет, ее перчатки, даже подол ее платья. На нее не упала ни одна капля дождя, хотя он и продолжает лить, а ветер задувает во всевозможных направлениях. Капли отскакивают от луж и разлетаются в стороны, но Селия не чувствует ни одной из них. Даже ее ботинки и те нисколько не намокли.
    Когда Селия подходит к площади, она останавливается возле возвышающихся астрономических часов, где вытесанные апостолы, несмотря на погоду, появляются строго в свое определенное время.
    Она неподвижно стоит под ливнем. Дождь льет так сильно, что она вряд ли может видеть больше, чем на несколько шагов вперед, но при этом она остается сухой и ей тепло. Она вытягивает перед собой руку, высовывая ее осторожно из-под зонта, но ни единой капли не падает на нее. Те капли, что подлетают к ней, внезапно меняют направление перед тем, как упасть на перчатку, отскакивая, словно она окружена чем-то невидимым и непроницаемым.
    И в это время для Селии становится, очевидно, что зонтик, который она держит, не её.
    — Извините, мисс Боуэн, — окликает ее голос, раздавшийся из дождя и унесшийся вниз по улице. Она узнает голос еще до того, как оборачивается и видит Марко, стоящего позади нее, полностью промокшего, с каплями, стекающими с его котелка, надвинутого на лоб. В руке он держит точно такой же черный зонт, как и у нее. — Полагаю, у Вас мой зонт, — говорит он почти задыхаясь, но на его лице блуждает улыбка больше похожая на волчий оскал, чем на смущение.
    Селия смотри на него с удивлением. С начала она гадает, что же помощник Чандреша делает в Праге, ведь она никогда не встречала его за пределами Лондона. Потом встает вопрос, как он может владеть подобным зонтом.
    Пока она смущенная смотрит на него, кусочки паззла начинают складываться воедино. Она вспоминает каждую встречу с этим молодым человеком, стоящим рядом с ней под дождем, вспоминает расстройство, которое он выказал на ее прослушивании, комментарии, которые она читала и прошедшие годы мельком брошенных взглядов — не более, чем игривый флирт.
    И постоянное ощущение, что его нет, настолько он хорошо сливался с окружающей обстановкой, что она почти забывала о его присутствии. Прежде она думала, что это признак очень хорошего помощника, никогда не задумываясь о том, как обманчива может быть внешность.
    Она внезапно чувствует себя идиоткой, учитывая, что он-то как раз и может быть ее соперником. А потом Селия начинает хохотать, жизнерадостным смехом, который очень гармонирует с дождем. На губах Марко играет улыбка, когда он смотрит на нее, моргая, чтобы стряхнуть воду с ресниц.
    Когда Селия успокаивается, она приседает в низком, безупречном реверансе. Она отдает ему его зонт, вскрикнув, потому что дождь попадает на нее, когда ее пальцы отпускают рукоять зонта. Марко отдает ей точно такой же зонт.
    — Примите мои самые искренние извинения, — говорит она, а веселые огоньки все еще пляшут в ее глазах.
    — Я бы очень хотел поговорить с Вами, если бы Вы согласились присоединиться ко мне за бокалом вина, — говорит Марко.
    Его котелок уже сухой, в то время как сам он тщетно пытается прикрыть зонтом их обоих. Ветер закручивает темные кудри Селии мокрыми прядями вокруг ее лица, в то время как она смотрит ему в глаза, а капли дождя на его ресницах испаряются.
    Долгие годы ожидания и вот встреча с соперником. Не такая, как она ожидала. Она думала, что ее соперником станет кто-то, кого она знает. Кто-то из цирка, а не за его пределами.
    У нее так много вопросов, так много вещей, которые она хотела бы обсудить, несмотря на то, что ее отец постоянно был против ее встреч с соперником. Но в тоже время она осознала внезапность разоблачения, понимая, что Марко-то все знал давно. Знал, когда открывал ей дверь или относил записи Чандрешу. Знал, когда каждый раз смотрел на нее с замешательством, как сейчас, своими ярко-зелеными глазами.
    Тем не менее, это заманчивое предложение. Возможно, если бы она не так промокла под дождем, она приняла бы его.
    — Конечно, Вы бы хотели, — говорит Селия, улыбаясь Марко в ответ. — Может, в другой раз.
    Она с трудом открывает свой зонт, и в то время, как его купол покачивается, она и ее зонт исчезают, оставляя лишь капли, падающие на пустой тротуар. Стоя одиноко под дождем, Марко рассматривает некоторое время то место, где только что стояла Селия, перед тем как уходит в ночь.
Отражения и Искажения
    Вывеска гласит: Зеркальный зал. Но когда ты входишь, обнаруживаешь, что это больше, чем просто обыкновенный зал.
    Ты видишь не длинные напольные простые ряды из зеркального стекла, как обычно ожидаешь, а сотни зеркал различных размеров и форм, каждое в своей рамке.
    После того, как ты проходишь мимо зеркала, отражающего лишь твои ботинки, в следующем за ним видно лишь пустое пространство, да зеркала на другой стороне. Твой шарф не отображается в одном зеркале, но потом показывается в другом.
    В отражении позади тебя — мужчина в котелке, но он появляется в некоторых зеркалах, а в других его нет. Когда ты оборачиваешься, ты не можешь понять, где же он находится, несмотря на то, что посетителей рядом с тобой больше, чем в зеркалах.
    Коридор ведет тебя в круглую комнату, в которой свет зажигается, как только ты входишь. Его излучает высокий фонарный столб, который стоит в самом центре, возвышаясь черным железом с матовым фонарем наверху, и кажется, что ты дома, стоишь на углу городской улицы, а не в шатре цирка.
    Стены здесь полностью зеркальные, каждое длинное зеркало помещено в полоски на потолке и полу, которые соответственно и раскрашены.
    Когда ты проходишь дальше в комнату, она становится полем из нескончаемых уличных фонарей, полосы повторяются снова, снова и снова.

Гадание на картах

    Конкорд, массачусетс, октябрь 1902
    Продолжая ходить по цирку, Бэйли возвращается во внутренний двор. Он останавливается не на долго, чтобы посмотреть на искрящийся костер, потом покупает мешок конфет, поскольку ужин он свой не доел. Конфетки сделаны в форме мышек с ушками из миндаля и лакричными хвостиками. Он тут же съедает две штуки, а остальные кладет в карман пальто, надеясь, что они не растают.
    Теперь он уходит со двора в другую сторону, снова огибая костер.
    Он проходит мимо множества шатров с интересными вывесками, но ни в один он пока зайти не в силах, все еще проигрывая в памяти выступление фокусницы. Когда тропинка поворачивает, Бэйли оказывается возле небольшого шатра с любовно выведенной надписью:

    ПРЕДСКАЗАТЕЛЬНИЦА.

    Это он может прочитать с легкостью, а вот все остальное — сложный водоворот запутанных букв, и Бэйли приходится подойти поближе, чтобы прочесть:

    ПРЕДСКАЗЫВАЮ СУДЬБУ И РАСКРЫВАЮ ТАЙНЫЕ ЖЕЛАНИЯ.

    Бэйли оглядывается. На мгновение оказывается, что никого нет в его поле зрения, и цирк кажется жутким, точно также как было в тот раз, когда он в середине дня пробрался через забор, как будто он хранит эту пустоту для себя самого и вещей (и людей), которые всегда там.
    Продолжающийся спор о своем будущем раздается эхом в ушах Бэйли, когда он входит в шатер.
    Бэйли обнаруживает себя в комнате, очень похожей на гостиную его бабушки, только лавандой пахнет меньше. Здесь есть сидения, но все они не заняты и на некоторое время сверкающие люстры захватывают все внимание Бэйли, до того момента, как он видит занавес.
    Он сделан из подвесок с блестящими бусинами. Бэйли никогда не видел ничего подобного. Они переливаются на свету, и он не вполне уверен, стоит ли проходить сквозь них дальше или же стоит подождать какого-либо знака или уведомления. Он оглядывается вокруг в поисках инструкции, но ничего не находит. Он растерянно стоит в пустой прихожей, когда из-за занавеси раздается голос.
    — Проходите, пожалуйста, — говорит голос.
    Тихий женский голос звучит так, словно она стоит рядом с ним, хотя Бэйли и уверен, что голос звучит из другой комнаты. Нерешительно он вытягивает руку, чтобы дотронуться до бусин, гладких и холодных, и он понимает, что его рука проходит сквозь них свободно, словно они состоят из воды или высокой травы. Бусины стучат, ударяясь друг о друга, и эхо разносится звуком дождя в темном пространстве комнаты.
    Комната, в которой он находится теперь, куда меньше похожа на гостиную его бабушки. Она заполнена свечами, в центре стоит стол с пустым стулом с одной стороны и леди, одетой в черное, с длинной тонкой вуалью на лице, сидящей на втором с другой стороны. На столе лежит колода карт и стоит большой стеклянный шар.
    — Присаживайтесь, пожалуйста, молодой человек, — говорит леди и Бэйли делает несколько шагов по направлению к пустому стулу и садится.
    Стул на удивление удобен, не такой жесткий, как у бабушки, хоть они и выглядят похожими. Только сейчас Бэйли поражается, что никто в цирке, кроме рыжеволосой девочки, не произносит ни звука. Фокусница молчала во время своего выступления, хоть раньше он этого и не заметил.
    — Боюсь, что мы не сможем начать без предварительной оплаты, — говорит она.
    Бэйли испытывает облегчение от того, что у него в кармане есть деньги, оставленные на непредвиденные расходы.
    — Какова плата? — спрашивает он
    — Все, что не жалко заплатить за то, чтобы заглянуть в свое будущее, — говорит предсказательница.
    Бэйли на мгновение останавливается, чтобы обдумать это. Странно, но справедливо. Он достает из кармана, как он надеется, достаточную сумму и кладет ее на стол; женщина не забирает деньги, но, когда она проводит над ними рукой, они исчезают.
    — О чем бы ты хотел узнать? — спрашивает она.
    — О моем будущем, — говорит Бэйли. — Бабушка хочет, чтобы я учился в Гарварде, а отец — чтобы я оставался на ферме.
    — А чего хочешь ты? — спрашивает гадалка.
    — Я не знаю, — говорит Бэйли.
    Она смеется в ответ, но дружелюбно, и это заставляет Бэйли чувствовать себя более непринужденно, как будто он разговаривает с обычным человеком, а не с кем-то загадочным и волшебным.
    — Хорошо, — говорит она. — Посмотрим, что скажут карты. — Гадалка берет голоду и тасует ее, перекидывая карты из одной руки в другую. Они складывают в волны в ее руках. Потом она одним движением раскидывает их на столе, образуя дугу из одинаковых черно-белых рубашек. — Выберите одну карту, — говорит она. — Не торопитесь. Это будет Вашей картой, той, которая охарактеризует Вас.
    Бэйли смотрит на эту арку из карт и хмурится. Они все выглядят одинаково. Края некоторых выглядывают чуть больше, некоторые лежат не столь ровно, как другие. Он смотрит вперед и назад, из конца в конец, пока одна из них не цепляет его взгляд. Она более скрыта, чем остальные, почти полностью закрыта теми, которые сверху. Видно только уголок. Он протягивает к ней руку, но колеблется, перед тем как взять ее.
    — Можно мне дотронуться до нее? — спрашивает он.
    Он чувствует себя также как тогда, когда ему впервые разрешили сесть за стол, сервированный лучшей посудой, словно ему нельзя касаться таких вещей, потому что есть боязнь что-то разбить.
    Но гадалка кивает и Бэйли кладет палец на карту, потом вытягивает ее от других так, что она лежит отдельно на столе.
    — Вам необходимо перевернуть карту, — говорит гадалка и Бэйли переворачивает ее.
    С другой стороны она не такая же, как черно-красные игральные карты, которыми он когда-то пользовался, здесь нет червей, треф, пик и бубей. Вместо них на картах — изображения, нарисованные черным и белым с оттенком серого.
    — И это я? — спрашивает он.
    Женщина улыбается, складывая остальные карты в аккуратную стопку.
    — В Вашем гадании эта карта представляет Вас, — говорит она. — Она может означать движение или путешествие. Карты никогда не обозначают одно и то же, они меняют значение для каждого человека.
    — Это делает их трудными для толкования, — говорит Бэйли.
    Женщина опять смеется.
    — Иногда, — говорит она. — Стоит ли нам все-таки попробовать?
    Бэйли кивает, и она опять тасует карты, вверх и вниз, потом делит их на три стопки и кладет перед ним над картой с рыцарем.
    — Выберите ту стопку, которая Вас более всего привлекает, — говорит она.
    Бэйли изучает стопки карт. Одна менее аккуратная, другая больше, чем остальные две. Его глаза возвращаются к стопке, лежащей справа.
    — Вот эта, — говорит Бэйли, чувствуя, что это правильный выбор.
    Гадалка кивает и складывает все три стопки обратно в колоду, оставляя выбранную стопку Бэйли наверху. Она переворачивает их, и по одной раскладывает лицевой стороной вверх в замысловатой комбинации — некоторые частично пересекаются, некоторые лежат в ряд, до тех пор, пока не выкладывает с десяток карт. На них черно-белые картинки, такие же как и рыцарь, некоторые попроще, некоторые более сложные. На большинстве изображены люди в разных условиях, на немногих — животные, в то время как на нескольких изображены чаши или монеты, на некоторых — мечи. Они отображаются, растянутые, в кристальной сфере, стоящей тут же поблизости.
    Некоторое время гадалка смотрит на карты и Бэйли, кажется, что она ждет, чтобы он что-то сказал. А еще он думает, что она улыбается, но пытается улыбку спрятать.
    — Интересно, — говорит предсказательница.
    Она касается одной карты, на которой изображена женщина в развевающихся одеждах, держащая весы, потом другой карты, но что на ней изображено Бэйли особо не видно, но что-то похожее на развалины замка.
    — Что интересно? — спрашивает Бэйли, Все еще смущенный самим процессом.
    Он не знает ни одной леди с повязкой на глазах, ни одного разрушенного замка. Он вообще не уверен, если ли замки в Новой Англии.
    — Вам предстоит поездка, — говорит предсказательница. — Очень много переездов. Большая ответственность. — Она отодвигает одну карту, переворачивает другую и немного приподнимает бровь, хотя Бэйли все еще кажется, что она пытается спрятать улыбку. Ему становится проще понять ее выражение лица сквозь вуаль, когда его глаза привыкают к свету. — Вы являетесь частью цепочки событий, хоть и не можете видеть, как Ваши действия повлияют на события в свое время
    — Мне предстоит сделать что-то важное, но сначала нужно куда-то съездить? — спрашивает Бэйли. Он не ожидал, что гадание будет столь туманным. Поездка, кажется, склоняет чашу весов в сторону бабушки, несмотря на то, что Кембридж не так уж и далеко.
    Гадалка отвечает не сразу. Вместо этого она переворачивает другую карту. В этот раз она не скрывает улыбку.
    — Ты пытаешься отыскать Поппету, нашу Куколку, — говорит она.
    — Какую куколку? — спрашивает он.
    Гадалка не отвечает, вместо этого поднимая взгляд с карт и глядя на него вопросительно. Бэйли чувствует, как ее взгляд скользит по его внешнему виду — от его шарфа, по лицу, к его шляпе. Он ёрзает на стуле.
    — Вас зовут Бэйли? — спрашивает она.
    Краска сходит со щек Бэйли и все тревоги и нервозность моментально возвращаются к нему. Ему необходимо проглотить комок в горле прежде, чем ответить, и то его голос слышен чуть громче, чем шепотом.
    — Да, — говорит он.
    Это звучит как вопрос, словно он не уверен, так ли его в действительности зовут. Гадалка улыбается ему светлой улыбкой, которая заставляет его понять, что она не так стара, как он первоначально подумал. Возможно, лишь на несколько лет старше, чем он сам.
    — Интересно, — говорит она. Он хотел бы, чтобы она выбрала другое слово. — У нас есть общая знакомая, Бэйли. — Она опять смотрит вниз на карты. — Вы здесь весь вечер ищите ее, полагаю. Хоть я и ценю то, что Вы выбрали мой шатер для посещения.
    Бэйли таращится на нее, пытаясь осознать то, что она сказала и, удивляясь, как же она может знать истинную причину его прихода в цирк, если он никогда никому об этом не говорил, даже себе в этом не признавался.
    — Вы знакомы с рыжеволосой девочкой? — спрашивает он, не в силах поверить, что это, действительно, то, что имела в виду гадалка. Но она кивает.
    — Я знаю её и её брата всю их жизнь, — говорит она. — Она очень необычная девочка с прелестными волосами.
    — Она… она все еще здесь? — спрашивает Бэйли. — Мы встречались лишь однажды, когда цирк приезжал в прошлый раз.
    — Она здесь, — говорит гадалка. Она еще немного смещает карты на столе, касаясь то одной, то другой, хотя Бэйли уже совсем не обращает внимания на какой карте, что изображено. — Ты увидишься с ней опять, Бэйли. В этом нет никаких сомнений.
    Бэйли сдерживает желание спросить, когда и вместо этого ждет, может, она еще что-то добавит. Гадалка придвигает карты то здесь, то там. Она берет карту с рыцарем с того места, где она лежала и кладет ее у вершины разрушающегося замка.
    — Тебе нравится цирк, Бэйли? — спрашивает она, снова глядя на него.
    — Никогда не был в месте, подобном этому, — говорит Бэйли. — Не то, чтобы я много, где бывал, — быстро добавляет он. — Но мне кажется, что цирк чудесен. Мне он безумно нравится.
    — Это может помочь, — говорит гадалка.
    — Помочь чему? — спрашивает Бэйли, но предсказательница не отвечает.
    Вместо этого она переворачивает еще одну карту из колоды и кладет ее на карту с рыцарем. На карте изображена женщина, переливающая воду в озеро, над ее головой ярко светит звезда.
    Ему по-прежнему трудно различать ее выражение лица сквозь вуаль, но Бэйли уверен, что она хмурится, глядя на карту, которая лежит на столе, хотя, когда она поднимает глаза на Бэйли, хмурый взгляд исчезает.
    — У Вас все будет хорошо, — говорит гадалка. — Будут решения, которые необходимо будет принять и неожиданности. Жизнь порой заносит нас в неожиданные места. Будущее никогда не высечено на камне, запомните это.
    — Запомню, — говорит Бэйли. Ему кажется, что гадалка выглядит слегка разочарованной, собирая карты со стола и складывая их в аккуратную стопку. Она оставляет рыцаря напоследок, кладя его поверх всей колоды.
    — Спасибо Вам, — говорит Бэйли.
    Хоть он и не получил четкого представления о своем будущем, но этот вопрос уже не кажется ему таким тяжелым. Он спрашивает, можно ли ему уйти, поскольку не знает правил этика, принятых при гадании.
    — Всего хорошего, Бэйли, — говорит гадалка. — Было приятно предсказывать для Вас.
    Бэйли лезет в карман и достает оттуда пакет с конфетами и предлагает ей.
    — Хотите мышку? — спрашивает он. Перед тем, как он начинает ругать себя за столь глупое поведение, предсказательница улыбается, хотя улыбка все еще скрывает печаль.
    — Почему бы и нет, буду, — говорит она, вытаскивая из пакета одну мышку за лакричный хвост. Она кладет ее на макушку кристального шара. — Они одни из моих любимых, — делится она. — Спасибо, Бэйли. Наслаждайся оставшимся временем, пока открыт цирк.
    — Непременно, — говорит Бэйли. Он стает и идет к занавесу. Он доходит до бус, останавливается и оборачивается. — Как Вас зовут? — спрашивает он гадалку.
    — Знаете, не уверена, что кто-либо из моих клиентов задавал мне такой вопрос, — говорит она. — Меня зовут Исобель.
    — Было приятно познакомиться с Вами, Исобель, — говорит Бэйли.
    — Мне тоже было приятно с Вами познакомиться, Бэйли, — говорит Исобель. — И когда Вы выйдете, думаю, Вам захочется пойти по тропинке, идущей направо, — добавляет она. Бэйли кивает и отворачивается, пробираясь сквозь нити бус во все еще пустой коридор. Бусины уже звучат не так громко, а когда они затихают, вокруг становится тихо и спокойно, словно и нет здесь другой комнаты позади них, нет никакой гадалки, сидящей за столом.
    Бэйли чувствует себя странно неловко. Как будто он ближе к земле, но в тоже время выше. Его заботы о будущем уже не лежат на нем тяжелым грузом, каким были до того, как он вошел в шатер, он поворачивает направо и идет вниз по извилистой тропинке, вьющейся между полосатыми шатрами.

Волшебник на Дереве

    Барселона, ноябрь 1894
    Комнаты, скрытые позади множества шатров Le Cirque des Reves резко контрастируют с черно-белым шапито. Изобилием цвета. Теплыми, яркими янтарным лампами.
    Пространство охраняемое близнецами Мюррей особенно рьяно. Калейдоскоп цветов, пылающий алым, коралловым и канареечным, так что вся комната часто оказывается будто охваченная пламенем, усеянная пушистыми котятами черными, как сажа и яркими, как искры.
    Иногда предлагается отослать близнецов в школу-интернат, чтобы те получили надлежащее образование, но их родители настаивают на том, что они узнают больше о жизни в такой разношерстной компании и путешествий по миру, чем они будут просиживать целыми днями за школьной партой и книгами.
    Близнецы больше всех довольны сложившемуся положению вещей, от случая к случаю занимаясь по всевозможным школьным предметам и читая каждую книгу, попадающуюся им под руки, которые чаще всего после прочтения оказываются в кованой колыбельке, потому как ребятня не желает расставаться с ними после того, как давно уже переросли и книги и люльку.
    Им известен каждый дюйм цирка, они с легкостью перемещались от цветного к черному. И там и там чувствуя себя уютно.
    Сегодня вечером они сидят в полосатом шатре, установленным под довольно большим деревом без листвы с черными ветками. В этот поздний час нет посетителей, задерживающихся в данном конкретном шатре, и маловероятно, что кто-нибудь из зрителей шапито наткнется на него в оставшиеся часы до рассвета.
    Близнецы Мюррей, опираясь на массивный ствол, потягивают из дымящихся чашек горячий сидр. Она закончили со своими выступлениями на этот вечер, и могут провести оставшиеся часы до рассвета, как им заблагорассудится.
    — Хочешь чего-нибудь почитать? — спрашивает Виджет сестру. — Мы могли бы прогуляться, на улице не очень-то и холодно. — Он вынимает свои карманные часы из пальто, чтобы взглянуть на время. — К тому же, не так уж и поздно, — добавляет он, однако определение понятия поздно, многие скорее сочли бы за довольно ранее время суток.
    Поппета кусает губу и на мгновение задумывается, прежде чем ответить.
    — Нет, — говорит она. — В прошлый раз все было таким красным и сбивающим с толку. Думаю, что, возможно, мне следует немного подождать, прежде чем попробовать вновь.
    — Красным и сбивающим с толку?
    Поппета кивает.
    — Это была куча всякой всячины, которая накладывается друг на друга, — объясняет она. — Огонь и нечто красное, но всё это не одновременно. Мужчина, не отбрасывающий тень. Такое ощущение, что все рассыпалось или запуталось, словно котята спутали всю пряжу, и ты больше не можешь найти ни начало, ни конец.
    — Ты рассказала об этом Селии? — спрашивает Виджет.
    — Пока нет, — отвечает Поппета. — Мне не нравится рассказывать ей о вещах, в которых нет никакого смысла. В большинстве своем, рано или поздно, все приобретает свой смысл.
    — Верно, — соглашается Виджет.
    — О, и еще одно, — говорит Поппета. — Скоро у нас появится компания. Я тоже это видела среди прочего. Правда не знаю, видела ли я это до той ерунды или после, или где-то между.
    — Ты видишь, кто это? — спрашивает Виджет.
    — Нет, — просто отвечает Поппета.
    Виджет не удивлен.
    — А что это было за красное? — спрашивает он сестру. — Можешь сказать?
    Поппета, вспоминая, закрывает свои глаза.
    — Похоже на краску, — говорит она.
    Виджет поворачивается, чтобы взглянуть на неё.
    — На краску? — переспрашивает он.
    — Как будто краску разлили по земле, — отвечает Поппета. Она вновь закрывает глаза, но тут же их открывает. — Темно-красная. Всё так запуталось, да я и, по правде говоря, не очень-то люблю красный цвет, когда я увидела этот цвет, он отозвался болью в голове. Часть, касающаяся появления компании, значительно приятнее.
    — Копания — это здорово, — говорит Виджет. — Ты знаешь, когда она появится?
    Поппета качает головой.
    — Какая-та компания появится в ближайшие время. Другая еще не скоро. — Они какое-то время сидят тихо, потягивая сидр, прислонившись к стволу дерева. — Пожалуйста, расскажи мне что-нибудь, — просит Попета спустя какое-то время.
    — Что именно? — спрашивает Виджет.
    Он всегда спрашивает, давая ей возможность самой решить, даже, если у него уже есть одна история на уме. Только привилегированные или особая аудитория получают такое право.
    — Сказку о дереве, — говорит Поппета, глядя вверх, сквозь извилистые черные ветви над ними.
    Виджет делает паузу, прежде чем начать, позволяя шатру с деревом погрузиться в тишину, такой своеобразный пролог, пока Поппета терпеливо ждет.
    — Тайны и секреты обладают силой и властью, — начинает Виджет. — И эти сила и власть истощаются, покуда секреты хранятся кем-то одним, тогда они будут в целости и сохранности. Обмен секретами, настоящими секретами, важными, еще с кем-то, пусть это даже будет всего один человек, изменит их. Записывая их, можно только сделать еще хуже, потому как неизвестно, сколько пар глаз их видели на бумаге, независимо от того, насколько осторожным вы с этим старались быть. Так что самый лучший способ хранить свои тайны при себе, если они у Вас есть, для своего же блага, и они останутся только Вашими секретами и ни чьими больше. Вот отчасти почему в мире сегодня гораздо меньше магии. Магия это тайна, а тайны обладают магией, в конце концов, десятилетия за десятилетиями, изучение и передача его другим, всё ухудшило. Записи о магии в необычных книгах, которые со временем становятся скопищем пыли, уменьшило силу волшебства. Вот так по крупицам волшебство и теряло своё могущество. Это было неизбежно, возможно, но преодолимо. Все совершают ошибки. Величайший волшебник в истории совершил ошибку, поделившись своими секретами. Его секреты были и магическими и важными, таким образом, он совершил очень серьезную ошибку. Он рассказал их девушке. Она была юна, умна и красива…
    Поппета шмыгает носом в свою чашку, Виджет замолкает.
    — Прости, — говорит она. — Видж, прошу тебя, продолжай.
    — Она была юна, умна и красива, — продолжает Виджет. — Потому что, если девушка не была красива и умна, то ей было бы легче противостоять, и тогда вообще не было бы никакой истории. Волшебник был в летах и считал себя довольно-таки умным, и он провел очень долгое, долгое время никому не рассказывая свои секреты, храня их ото всех. Может быть, по прошествии стольких лет он просто забыл, почему их так важно было хранить, а может быть его привели в смятение её юность, красота и ум. Может быть, он просто устал, а может быть, он выпил слишком много вина и не понимал что творил. Какими бы ни были обстоятельства, он рассказал девушке самые потаенные секреты, скрытые ключики от всей его магии. И когда тайны волшебника стали известны девушке, они потеряли часть своей силы, словно мех кошки, теряющий волосинки, когда её слишком усердно гладят. Но они были все еще могущественными, эффективными и обладали волшебной силой, и девушка использовала их против волшебника. Она обманула его, ловко присвоив себе его секреты. Её не особенно заботила их сохранность и целостность, она, вероятно, их так же где-то записала. Самого волшебника она заперла в ловушке огромного старого дуба. Как это дерево. И магия, которую она использовала, была столь велика (так как её волшебство некогда принадлежало самому волшебнику, а он был древним и сильным), что он не смог с ней справиться. Она оставила его здесь, и его не могли вызволить и спасти, потому что никто не знал, что он был внутри ствола. Хотя, он не умер. Девушка, возможно, убила бы его, если бы могла, после того, как она выудила из него все его секреты, но она не могла убить волшебника его же собственной магией. Хотя, может быть она вовсе не хотела этого. Она больше была сосредоточена на силе магии, чем на нем, но, возможно, она немного переживала за него, достаточно, чтобы захотеть оставить ему жизнь, пусть и такую. Она устроила ему ловушку, и на ее взгляд, это служило той же самой цели. Однако, на самом деле, у неё не получалось всё так же хорошо, как ей нравилось думать. Она небрежно относилась к сохранению своих новых магических тайн. Она кичилась ими, и вообще не очень-то хорошо заботилась о них. В конце концов, их сила иссякла и угасла, да и она тоже. А волшебник стал частью дерева. И дерево росло и процветало, ветви его простирались ввысь, а корни проникали вглубь земли. Он стал частью листьев, коры и древесного сока, и частью желудей, которые рвали белки, чтобы те стали новыми дубками, в других местах. И когда те деревья росли, он был частью их ветвей, листвы и корней. Таким образом, утратив свои секреты, волшебник обрел бессмертие. Его дерево стояло долго после того, как умная юная девушка состарилась, и красота её увяла, и в некотором смысле, он стал еще более великим, и сильным, чем когда-либо прежде. Хотя, если бы ему представился шанс пережить это вновь, то он, скорее всего, был бы куда более осторожен со своими тайнами, — заканчивает Виджет и в шатре вновь воцаряется тишина, но дерево кажется более живым прежде, чем он начал свой рассказ.
    — Спасибо, — говорит Поппета. — Это была хорошая история. Отчасти печальная, но в то же самое время, нет.
    — Всегда пожалуйста, — отвечает Виджет.
    Он делает глоток сидра, который теперь скорее горячий, чем обжигающий. Он держит чашку в руках и подносит ее на уровень глаз, уставившись на неё, пока мягкий завиток пара не поднимается вверх от поверхности.
    — И мне такой же сделай, пожалуйста, — просит Поппета, протягивая ему свою чашку. — У меня никогда не получается как надо.
    — Ну, а у меня не выходит как надо с левитацией чего бы то ни было, так что мы квиты, — говорит Виджет, но без лишних жалоб и недовольства, берет её чашку и пристально смотрит на неё, пока от сидра не начинает идти пар и он снова горячий. Он подносит обратно свою руку, чтобы вернуть ей чашку и та плавно летит из его рук в её, при движении поверхность сидра дрогнула, но, тем не менее, перемещение происходит очень гладко, как будто чашка скользила по столу. — Хвастунишка, — говорит Виджет.
    Они сидят, потягивая их вновь подогретый сидр, глядя на извилистые черные ветки дерева, тянущиеся к вершине шатра.
    — Видж? — говорит Поппета, после долгого молчания.
    — Да?
    — А ведь не так уж плохо оказаться в ловушке, правда? В зависимости от того, где в эту ловушку попасть?
    — Полагаю, это зависит от того, насколько тебе нравится то место, в котором ты окажешься в заточении, — говорит Виджет.
    — И как хорошо ты относишься к тому, кто застрял вместе с тобой, — добавляет Поппета, пиная его черный ботинок своим белым.
    Её брат в ответ смеется и его смех эхом разносится по шатру, достигая ветвей, покрытых свечами, пламя на которых мерцает и становится белым.

Временное Пристанище

    Лондон, апрель 1895
    Тара Бёрджес до самого возвращения в Лондон не понимает, что адрес, указанный на визитке, не является частной резиденцией, а принадлежит Отелю Мидленд Гранд.
    Она оставляет карточку на столе в своей гостиной на некоторое время, поглядывая на нее лишь тогда, когда оказывается в комнате. Забывает о ней и вспоминает опять время от времени.
    Лейни пытается убедить Тару присоединиться к ней и провести длительный отдых в Италии, но та отказывается. О своем визите в Вену Тара мало рассказывает сестре и то лишь о том, о чем Итан просил ее.
    Лейни предлагает рассмотреть возможность переезда и, возможно, им стоит это обсудить, когда она вернется. Тара лишь кивает, тепло обнимая сестру перед ее уходом.
    Оставшись одна в доме, Тара рассеянно по нему блуждает. Она не берет с кресла и столов наполовину прочитанные романы. Она вежливо отказывается от приглашения госпожи Падва присоединиться к ней за чашечкой чая или пойти на балет. Она отворачивает все зеркала в доме к стене. Те, которые невозможно развернуть, она накрывает тканью, и они выглядят как приведения в пустой комнате.
    У нее тревожный сон.
    Однажды вечером, после того, как визитная карточка пылилась несколько месяцев, она берет ее и кладет в карман, выходит за дверь и по пути на поезд она может решить, хороша ли эта идея. Прежде Тара никогда не посещала этот отель (с часами на фасаде), прикрепленный к станции Сент Панкрас, но он сразу же поражает ее, как временное пристанище. Несмотря на размеры и прочность здания, отель не кажется постоянным со всеми своими постояльцами и путешественниками. Они останавливаются там лишь перед тем, как направиться в другой путь.
    Она спрашивает у стойки, но они утверждают, что у них нет такого гостя. Она многократно повторяет имя, чтобы служащий за стойкой правильно ее расслышал. Она называет разные вариации, поскольку буквы на карточке, что дал ей мистер Баррис, были размазаны, и она не может вспомнить правильное произношение. Чем дольше она стоит там, тем больше она сомневается, что когда-либо вообще слышала это имя.
    Служащий вежливо интересуется, хотела бы она оставить записку, если вдруг джентльмен прибудет позже этим днем, но Тара отказывается, благодарит служащего за уделенное время и убирает визитку в свой карман.
    Она бродит по холлу, гадая, как же так может быть, что адрес оказался неправильным, ведь это так не похоже на мистера Барриса, предоставлять неверную информацию.
    — Добрый день, мисс Бёрджес, — раздается голос рядом с ней.
    Она не заметила, как он подошел, но человек, чье имя она все еще никак не может произнести правильно, стоит рядом с ней в своем характерном сером костюме.
    — Добрый день, — эхом повторяет она.
    — Вы искали меня? — спрашивает он
    — Да, искала, — говорит Тара.
    Она начинает объяснять, что ее послал мистер Баррис. Она лезет в карман, но там нет визитки и она, смущенная, останавливается.
    — Что-то не так? — спрашивает мужчина в сером костюме.
    — Нет, — говорит Тара, теперь совсем неуверенная брала ли она карточку или та осталась на столике в ее номере. — Я хотела поговорить с Вами о цирке.
    — Очень хорошо, — говорит он. Он ждет, когда она начнет, а на его лице отображается лишь слабый интерес.
    Она постаралась сделать все возможное, чтобы объяснить свое беспокойство. Что в цирке происходит нечто большее, чем обладают люди. Что там есть некоторые элементы, которым она не может найти объяснение. Она повторяет некоторые вещи, о которых до этого говорила мистеру Баррису. Беспокойство от того, что невозможно быть уверенным, реально ли все это. Это как смотреть в зеркало и видеть там одно и тоже лицо неизменным долгие годы. Она часто запинается, ей трудно формулировать, что же она имеет в виду. Слабый интерес на лице не меняется другим выражением.
    — Так чего же Вы хотите от меня, мисс Бёрджес? — спрашивает он, когда она закончила.
    — Мне бы хотелось получить объяснение, — говорит она.
    Он смотрит на нее некоторое время с тем же самым неизменным выражением лица.
    — Цирк — это просто цирк, — говорит он. — Впечатляющие представления, но не более того. Вы согласны? — Тара кивает, прежде чем может осознать его ответ. — Вы не опоздаете на поезд, мисс Бёрджес? — спрашивает он.
    — Да, — говорит Тара. Она совсем забыла про свой поезд. Она гадает, который сейчас час, но нигде не может найти часов, чтобы проверить.
    — Я как раз иду на станцию. Не возражаете против компании?
    Короткий путь от отеля до станции они проделывают вместе. Он придерживает перед ней дверь и бросает незначительные фразы о погоде.
    — Я думаю, в Ваших же интересах найти для себя какое-то другое занятие, — говорит он, когда они подходят к поездам. — Что-то, что отвлечет Вас от цирка. Согласны?
    Тара опять кивает.
    — Доброго дня, мисс Бёрджес, — говорит он, приподнимая шляпу.
    — Доброго дня, — эхом повторяет она.
    Он оставляет ее на платформе, а когда она оборачивается, чтобы посмотреть в какую сторону он ушел, в толпе нигде не видно серого костюма.
    Тара стоит на краю платформы в ожидании поезда. Она не может припомнить, говорила ли мистеру А.Х. на каком поезде поедет, но он, тем не менее, привел ее на верную платформу. Ей кажется, что она хотела спросить его еще о чем-то, но не может вспомнить о чем. Она вообще мало что помнит из разговора, за исключением впечатления, что есть что-то еще, на что ей стоит обратить внимание, где-то еще следует побывать, что есть еще и другие вещи, более достойные ее внимания. Она гадает, что же это может быть, когда ее взгляд ловит вспышку серого на противоположной стороне платформы.
    Мистер А.Х. стоит в затемненном углу и с этого расстояния Тара видит, что он с кем-то спорит, но не видит с кем. Все остальные проходят мимо, не глядя в их направлении. Когда свет, падающий из верхних окон, смещается, Тара может видеть, с кем спорит мистер А.Х.
    Мужчина не высок, а шляпа находится почти на том же уровне, что и у серого костюма, и Таре поначалу даже кажется, что этот человек лишь отражение и она находит странным, что мистер А.Х. мог бы спорить со своим собственным отражением, находясь в центре вокзала. Но этот костюм явно темнее. Волосы отражения длиннее, хоть и похожи по цвету на оттенок серого.
    Сквозь толпу и клубы пара Тара может заметить яркие пятна кружев на манжетах, темные глаза, которые ловят свет куда больше остальных лиц. Эти свойства временные и потом исчезают в искажении тени снова, никогда не оставаясь постоянными более чем на мгновение.
    Свет опять сдвигается и фигуру видно как сквозь марево, несмотря на то, что мистер А.Х. остается сравнительно четким. Тара делает шаг вперед, ее взгляд устремлен на видение, что находится на противоположной платформе.
    Она не видит поезд.

Движение

    Мюнхен, апрель 1895
    Герр Тиссен всегда рад, когда цирк приезжает в его родную Германию, но в этот раз он особенно вне себя от радости, поскольку цирк обосновался рядом с Мюнхеном, поэтому ему не нужно бронировать комнаты в другом городе.
    А еще у него есть обещание мисс Селии Боуэн, что она навестит его. Они когда не встречались, хоть и долгие годы обменивались письмами, и она выказала желание посетить его мастерскую, если он не против. Фредрик ответил, что, конечно же, он не возражает и ей будут рады в любое время.
    Несмотря на больше количество писем, бережно хранимых в кабинете, он не уверен, чего ожидать от её приезда.
    Он удивлен, когда узнает в женщине, стоящей на пороге, иллюзионистку.
    У него не вызывает сомнений, что это именно она, несмотря на то, что на ней надето светло-розовое платье, а не черно-белое творение, в котором он привык ее видеть. Её кожа теплее, ее волосы мягко вьются, а ее шляпка совсем не похожа на тот шелковый цилиндр, но её лицо он бы узнал где угодно.
    — Это честь для меня, — говорит он вместо приветствия.
    — Большинство людей не узнают меня, за пределами цирка, — говорит Селия, когда он берет её руку.
    — Тогда большинство людей — идиоты, — говорит он, поднося ее руку к губам и слегка целуя перчатку. — Хотя я и себя чувствую дураком, потому что все это время не догадывался кто же Вы на самом деле.
    — Я должна была Вам сказать, — говорит Селия. — Примите мои извинения.
    — Никаких извинений. Я должен был догадаться по тому, как Вы описывали цирк, что Вы не просто обычный посетитель. Вам известен там каждый закуток.
    — С большинством укромных уголков я знакома. Не со всеми, правда.
    — Даже для собственных магов в цирке остались тайны? Это впечатляет.
    Селия смеется и Фредрик ведет ее на экскурсию в свою мастерскую.
    Мастерская организована таким образом, что передняя часть занята в основном чертежами и эскизами, далее расположены длинные столы, заваленные различными составными частями и ворохом опилок, ящики заполнены механизмами и инструментами. Селия внимательно слушает, пока он рассказывает весь процесс изготовления, задавая вопросы о технической стороне дела, словно сама является конструктором.
    Он поражен на сколько свободно она говорит на немецком, хотя письма друг другу они писали на английском.
    — Я говорю на языках более свободно, чем читаю или пишу на них, — объясняет она. — Это что-то на уровне звуков. Я могла бы переложить их на бумагу, но уверена, что результат был бы плачевным.
    Несмотря на седеющие волосы, когда Фредрик улыбается, он выглядит моложе. Селия не может оторвать глаз от его рук, когда он показывает ей хрупкие часовые механизмы. Она представляет, как эти пальцы подписывают каждое письмо, которое она получила и прочла столько раз, что они врезались ей в память, и находит странным, что немного стесняется того, кого знает настолько хорошо.
    Он смотрит на нее с постоянным вниманием, пока они переходят от одной полки с часами в разной степени готовности, к другой.
    — Могу я спросить у Вас кое о чем? — спрашивает он, в то время, как она разглядывает коллекцию фигурок, дожидающихся своего часа среди древесной стружки, чтобы быть размещенными на часах.
    — Конечно, — говорит Селия, при этом она боится, что он начнет расспрашивать об ее волшебном искусстве и ей придется лгать ему.
    — Мы столько раз с Вами были в одном городе, но сейчас впервые Вы попросили о встрече. Почему?
    Селия оглядывается назад на фигурки перед тем, как ответить. Фредрик протягивает руку и поднимает хрупкую фигурку балерины, завалившуюся на бок, а затем водружает ту на ее на пуанты.
    — Сначала я не хотела, чтобы Вы знали, кто я, — говорит Селия. — Думала, что, когда узнаете, измените свое мнение обо мне. Но по прошествии времени я почувствовала, что веду себя нечестно. И однажды я захотела рассказать Вам правду и еще я не могла упустить шанс посмотреть на Вашу мастерскую. Я надеюсь, Вы сможете меня простить.
    — Вам не за что извиняться, — говорит Фредрик. — Женщина, которую, как я думал, я знаю достаточно хорошо, и женщина, которая была для меня загадкой, по сути оказалась одной и той же. Это неожиданно, но это — приятное удивление. Хотя мне и любопытно, почему Вы вообще написали мне то первое письмо.
    — Мне понравилось, как Вы писали о цирке, — говорит Селия. — Это взгляд с другой точки зрения, с которой я не могу его увидеть, потому что… я воспринимаю его по-другому. Я рада возможности увидеть его Вашими глазами.
    Когда она смотрит на него, его мягкие голубые глаза сверкают в лучах послеполуденного солнца, которое светит в окно, освещая вкрапления опилок в воздухе.
    — Спасибо, мисс Боуэн, — говорит Фредрик.
    — Селия, — поправляет она.
    Он задумчиво кивает ей прежде, чем продолжить экскурсию.
    Вдоль задних стен стоят часы, уже готовые или почти законченные. Они замерли в ожидании последнего слоя лака или другой мелкой детали. Часы, которые стоят возле окна, заведены и идут. Каждые часы движутся в своем уникальном стиле, но в целом сохраняют гармоничный ритм и симфонию мягкого упорядоченного тиканья.
    То изделие, которое привлекает внимание Селии лежит на столе, а не весит на стене и не стоит на полке.
    Это красивое произведение, скорее скульптура, чем часы. В то время, как большинство часов выполнены из дерева, эти же сделаны из черного окисленного железа. Большой круглый каркас установлен на деревянной основе, покрытой вихрями белого пламени. Внутри находятся параллельные друг другу металлические обручи, отмеченными цифрами и символами, расходящимися от верха, подвешенные среди видимых зубчатых передач и ряда звезд, падающих с филигранной шапки на макушке.
    Но часы стоят неподвижно и тихо.
    — Вот эти напоминают мне костер, — говорит Селия. — Они еще не закончены?
    — Нет, они закончены, но сломаны, — отвечает Фредрик. — Это был эксперимент и все части трудно привести в равновесие.
    Он поворачивает их так, чтобы она смогла увидеть, что механизмы выходят из каркаса и простираются за его пределы.
    — Механика очень сложна, так как отслеживает астрономическое движение. Мне придется убрать основу полностью, чтобы запустить их снова. У меня пока не было времени этим заняться.
    — Можно мне? — спрашивает Селия, протягивая к ним руку.
    Когда он кивает, она снимает одну из перчаток и кладет руку на металлические прутья каркаса. Она лишь задумчиво на них смотрит, не делая ни одной попытки сдвинуть их. Фредерику кажется, что она смотрит больше сквозь часы, нежели на них.
    Механизм внутри начинает вращаться, винтики и шестеренки начинают кружиться в вальсе, в то время как отмеченные числами обручи встают по местам. Руки скользят по поверхности, чтобы установить правильное время, планеты расставляются в нужном порядке. Все, что находится внутри каркаса, медленно вращается, серебряные звезды сверкают, когда на них падает свет. После того, как часы начинают размеренно и спокойно тикать, Селия убирает руку.
    Фредрик не спрашивает, как ей это удалось. Вместо этого он приглашает ее на ужин.
    Они, конечно же, говорят и о цирке, но большую часть времени обсуждают книги, искусство, вино и любимые города. Паузы в разговоре не вызывают неловкости, хоть они и пытаются войти в тот же ритм, что уже присутствует в их переписке, но часто переключаясь с одного языка на другой.
    — Почему Вы не спрашиваете, как я выполняю свои фокусы? — спрашивает Селия, после того, как они достигли той границы, после которой вопрос уже не кажется невежливым.
    Перед тем, как ответить, Фредрик тщательно обдумывает вопрос.
    — Потому что я не хочу этого знать, — говорит он. — Предпочитаю оставаться непросветленным, так лучше ощущать темноту.
    Селию охватывает чувство радости, и она не может ответить что-либо ни на одном из известных ей языков и лишь улыбается ему поверх бокала с вином.
    — Кроме того, — продолжает Фредрик, — Вас, должно быть, постоянно об этом спрашивают. Полагаю, что я более заинтересован в женщине, нежели в фокуснице. Надеюсь, это приемлемо.
    — Это великолепно, — говорит Селия.
    Позже они идут вместе в цирк, проходя мимо домов с красными крышами, подсвеченными угасающим светом, и лишь однажды идут поврозь, когда доходят до внутреннего двора.
    Для Фредрика по-прежнему остается загадкой, почему никто не узнает её среди толпы. Когда он смотрит ее выступление, она лишь один раз с едва различимой улыбкой ловит его взгляд, не делая никаких других намеком на узнавание.
    Позднее, глубоко за полночь, она появляется возле него, одетая в кремовый плащ с темно-зеленым шарфом.
    — Ваш шарф должен быть красным, — замечает Фредрик.
    — Я не правильный сновидец, — говорит Селия. — Это не кажется правильным. — Но пока она говорит, ее шарф становится богатого красного цвета, как бургундское вино. — Так лучше?
    — Он прекрасен, — говорит Фредрик, хотя он смотрит ей только в глаза.
    Она берет его предложенную руку, и они прогуливаются по извилистым тропинкам среди редеющей толпы зрителей.
    В последующие вечера они повторяют эту процедуру, хотя после того, как из Лондона приходят новости, цирк надолго в Мюнхене не задерживается.

С Любовью в Память о Таре Бёрджес

    Глазго, апрель 1895
    Похороны, несмотря на количество скорбящих, проходят тихо. Нет никаких рыданий и взмахов платочками. Среди традиционного черного мелькает небольшое разнообразие других цветов. Даже дождик не капает на это царство отчаяния. В окружающем пространстве лишь задумчивая меланхолия.
    Может это связано с тем, что не верится, что Тары Бёрджес больше нет, в то время как ее сестра жива. Одна из половинок все еще дышит и полна жизни. В тоже время что-то кажется неправильным при взгляде на живую сестру. Никто не может сказать, что именно не так. Но нет какого-то равновесия.
    Иногда по щеке Лейни Бёрджес скатывается слеза, но она с улыбкой встречает каждого из скорбящих и благодарит их за соболезнования. Она шутит, что Тара могла бы посмеяться, что Лейни нет вместе с ней в полированном деревянном гробу. Нет никого более из членов семьи, хотя менее знакомые люди предполагают, что седовласая женщина и мужчина в очках, которые редко оставляют Лейни одну, — это ее мать и муж. Но ни госпожа Падва, ни мистер Баррис не обращают внимания на это недоразумение.
    Вокруг бессчетное количество роз. Красные, белые, розовые. Есть даже одна черная, но никто не может сказать, откуда она появилась. Чандреш отдает предпочтение только белым цветам, оставляя одну розу на отвороте пиджака, которую он рассеянно теребит на протяжении всей службы.
    Когда Лейни говорит о сестре, ее слова встречают вздохами, смехом и грустными улыбками.
    — Я не оплакиваю потерю сестры, потому что она всегда со мной — в моем сердце, — говорит она. — Однако мне весьма досадно, что моя Тара оставила меня страдать в одиночку. Без нее я не так хорошо вижу. Без нее я не так хорошо слышу. Без нее я не так хорошо чувствую. Я бы лучше осталась без руки или ноги, чем без моей сестры. Тогда она, по крайней мере, была бы рядом и ругала мою внешность, утверждая, что и одной достаточно. Мы все потеряли нашу Тару, но я еще потеряла и часть себя.
    На кладбище есть еще один артист, которого узнавали даже те провожающие, кто не являются частью Le Cirque des Reves, несмотря на то, что женщина, одетая во все белоснежное, добавила пару пернатых крыльев к своему костюму. Они каскадом спускаются вниз по ее спине и слегка раскачиваются на ветру в то время, как она сама замерла неподвижно словно камень. Многие из присутствующих, кажется, удивлены подобным представлением, но они видят Лейни, которая в восторге от живого ангела, стоящего у могилы сестры.
    Все-таки именно сестры Бёрджес были основателями традиции существования подобных статуй в цирке. Артисты замирали в сложных костюмах и с раскрашенной кожей на помостах, установленных в небольшом пространстве между шатрами. Если смотреть на них часами, можно заметить, что они полностью меняют свою позицию, но движения настолько медленные, что большинство посетителей утверждают, будто это ловко сконструированные автоматы, а не живые люди.
    В цирке много подобных аттракционов. Украшенная звездами Царица Ночи. Угольно-черный Пират. Та, что наблюдает сейчас за Тарой Бёрджес, более известна как Снежная Королева.
    Когда гроб опускают в землю, слышатся тихие всхлипы, но сложно определить, кто их издает, а может это единый звук от множества вздохов, ветра и переступающих ног.
    Дождь усиливается, и зонтики раскрываются, словно грибы среди могил. Влажный грунт быстро превращается в грязь, и оставшаяся часть похорон поспешила приспособиться к погоде.
    Церемония угасает, вместо того, что закончиться, как положено, скорбящие люди проходят сквозь аккуратные ряды, чтобы смешаться в толпе. Многие задерживаются, чтобы высказать свои соболезнования Лейни, хотя некоторое уходят, чтобы поскорее спрятаться от дождя, пока земля под ногами не превратилась в грязь.
    На некотором расстоянии от могилы Тары под одним зонтом стоят Цукико и Исобель, которая держит его в обтянутой черной перчаткой руке. Цукико настаивает на том, что дождь ей не мешает, но Исобель всё равно её укрывает, благодарная за компанию.
    — Как она погибла? — спрашивает Цукико.
    Этот вопрос все задают шепотом в течение всего времени после полудня и получают разные ответы, некоторые из них удовлетворены ими. Те же, кто знает детали, в подробности не вдаются.
    — Мне сказали — это был несчастный случай, — тихо говорит Исобель. — Её сбил поезд.
    Цукико задумчиво кивает, доставая и кармана пальто серебряный мундштук и такую же зажигалку.
    — Как в действительности она погибла? — спрашивает она.
    — Что ты имеешь в виду? — говорит Исобель, оглядываясь вокруг, чтобы понять, есть ли кто-то поблизости, кто может подслушать их разговор, но большинство присутствующих рассеиваются под дождем. Лишь немногие остаются, включая Селию Боуэн и Поппету Мюррей, цепляющуюся за ее юбку; девочка так нахмурилась, что кажется скорее сердитой, чем грустной.
    Лейни и мистер Баррис стоят рядом с могилой Тары, а ангел парит над ними так близко, что может положить руки на их головы.
    — Тебе приходилось встречать вещи, способные бросить вызов вере, не так ли? — спрашивает Цукико.
    Исобель кивает.
    — Как думаешь, может, с этими вещами сложно примириться, если не являешься одной из их частей? Может это причина, чтобы слететь с катушек? Мозг — очень уязвимая штука.
    — Не думаю, что она шагнула под поезд намерено, — говорит Исобель, стараясь, чтобы голос звучал как можно тише.
    — Возможно и нет, — говорит Цукико. — Я лишь утверждаю, что такое возможно, по крайней мере.
    Она прикуривает сигарету, несмотря на сырой воздух, огонек легко загорается.
    — Это мог быть несчастный случай, — говорит Исобель.
    — Ты вообще за последнее время слышала о каких-либо несчастных случаях? Сломанные кости, ожоги, хоть что-то? — спрашивает Цукико.
    — Нет, — говорит Исобель.
    — Ты когда-нибудь болела? Хоть малюсенький насморк был?
    — Нет.
    Исобель перебирает в уме моменты, когда же в последний раз она чувствовала себя плохо из-за погоды и ей приходит на ум лишь насморк, который был у нее десять лет назад еще до встречи с Марко.
    — И мне кажется, что ни у одного из нас ничего подобного не было с тех пор, как появился цирк, — говорит Цукико. — Никто из нас не умер до сей поры. Никто не родился с тех пор как появились близнецы Мюррей. И это не потому что никто не старается, учитывая, что акробаты постоянно работают над последним.
    — Я… — начинает Исобель, но не может закончить.
    Для нее это слишком мудрено и она не уверена, хочет ли во всем этом разобраться.
    — Мы лишь рыба в некоем сосуде, дорогая, — говорит ей Цукико, мундштук покачивается на ее губах. — Рыба, за которой очень тщательно наблюдают. Со всех углов. И если одна из нас плывет к поверхности, это не случайно. Если все же несчастный случай происходит, боюсь, что наблюдатели не так уж и осторожны, как им следует быть.
    Исобель молчит. Ей хочется, чтобы Марко уже проводил Чандреша, хоть она и сомневается, что он станет отвечать на ее вопросы, если вообще будет разговаривать с ней на эту тему. Каждое толкование, которое она делала в одиночестве, было сложным, но там всегда присутствуют сильные эмоции с его стороны. Она знает, что он заботится о цирке, у нее никогда не было причин сомневаться в этом.
    — Ты когда-нибудь гадала тому, кто не в курсе, с чем имеет дело, хотя тебе самой было все понятно с первого взгляда на фотографию или короткого разговора, — спрашивает Цукико.
    — Да, — говорит Исобель.
    Она видела их сотни раз, посетителей, которые не видят вещи такими, какие они есть. Слепы к предательству и сердечной боли, и всегда упрямы, несмотря на то, что она старается как можно мягче им все растолковать.
    — Трудно разглядеть положение дел, если ты находишься в самом их эпицентре, — говорит Цукико. — Все так привычно. Все так комфортно. — Цукико замолкает. Сигаретный дым вьется между дождевыми каплями, поднимаясь над ее головой и уносясь во влажный воздух. — Может, мисс Бёрджес была настолько близко к раю, что смогла посмотреть на все по-другому, — говорит она.
    Исобель хмурится, оглядываясь на могилу Тары. Лейни и мистер Баррис развернулись и медленно уходят — его рука лежит на ее плечах.
    — Кико, ты когда-нибудь была влюблена? — спрашивает Исобель.
    Когда Цукико медленно выдыхает, ее плечи напряжены. На мгновение Исобель кажется, что ее вопрос останется без ответа, но та отвечает.
    — У меня были романы, одни длились десятилетия, другие — лишь часы. Я любила и принцесс, и бедняков. И, полагаю, они тоже любили меня, каждый по-своему. — Это типичная манера Цукико, не отвечать четко на вопрос. Исобель не расспрашивает больше. — Он распадается на части, — говорит Цукико после долгого молчания. Исобель не требуется спрашивать, что же та имела в виду. — Начинают появляться трещины. Рано или поздно он все равно рухнет, — Цукико делает последнюю затяжку. — Ты все еще жульничаешь?
    — Да, — говорит Исобель. — Но не думаю, что это помогает.
    — Знаешь ли, от подобных вещей сложно различить эффект. Ты все-таки смотришь как бы изнутри. Небольшие чары были ли более эффективными.
    — Это не кажется мне более эффективным.
    — Возможно, это было бы более уместно для контроля хаоса внутри больше, чем снаружи.
    Исобель не отвечает. Цукико пожимает плечами и больше ничего не говорит.
    Через некоторое время они уходят в молчании.
    Одинокий белоснежный ангел остается парить в одиночестве, над свежей могилой Тары, держа в руке черную розу. Он не двигается, даже не моргает. На его напудренном лице застыла печаль. Усиливающийся дождь сбивает некоторые его перья с крыльев и вбивает их в грязь.
Лабиринт
    Ты идешь по коридору, обои в котором разрисованы сплошь игральными картами, трефы вперемешку с пиками. Фонари над головой сделаны из бубей и червей, тихонько покачиваются, когда ты проходишь мимо.
    Дверь в конце коридора ведет к спиральной железной лестнице.
    Лестница убегает в оба направления: и вверх, и вниз. Ты поднимаешься наверх, обнаруживая люк в потолке.
    Комната, в которую он приводит, полна опускающихся, словно порхающие бабочки, перьев. Когда ты идешь по комнате, они падают на манер снежинок, полностью укрывая дверцу в полу. И вот её уже становится не видно.
    Здесь шесть одинаковых дверей. Ты выбираешь одну наугад, увлекая несколько перышек за собой.
    Как только ты отворяешь её, тебе в нос ударяет насыщенный запах сосны, и ты обнаруживаешь, что оказываешься уже не в соседней комнате, а в лесу, который полон вечнозеленых деревьев. Только эти деревья вовсе не зеленые, а светящиеся и белые, освещающие темноту, окружающую их.
    Среди них трудно сориентироваться, скорее легко заблудиться. Как только ты начинаешь бродить среди этих исполинов, тут же теряешься в тенях и ветвях деревьев.
    А потом начинает казаться, будто слышится, как где-то поблизости раздается женский смех, а может это всего лишь игра воображения и это шум деревьев, пока ты пробираешься дальше между ветвями, в поисках следующей двери, следующей комнаты.
    Ты ощущаешь теплое дыхание на своей щеке, но, когда оборачиваешься, рядом никого не оказывается.

Ailuromanc[16]

    Конкорд, Массачусетс, октябрь 1902
    Оставив шатер гадалки и направившись направо, как она и предложила, Бэйли практически сразу же наталкивается на небольшую толпу, наблюдающую за представлением. Поначалу он не может сказать, что это за представление, нет никакой возвышенности или сцены или поднятой платформы. Всматриваясь в пространство между зрителями, он может разглядеть обруч, больше самой акробатки, которая его вертит, удерживаясь в воздухе. Когда он подходит ближе, то видит мельком черного котенка, прыгающего через него, приземляющегося где-то вне поля зрения.
    Женщина, стоящая перед ним, в большой шляпе поворачивается и тогда он видит за ней молодого человека, примерно его возраста, только чуть пониже ростом, одетого в черный костюм, сшитый из всевозможных кусочков ткани и, под стать костюму, шляпе. На плечах у него сидит пара абсолютно белых котят. Когда он поднимает руки, одетые в черные перчатки, ладонями вверх, один из котят прыгает на ладонь, а потом подскакивая, отталкиваясь от ладони, прыгает через обруч, исполняя довольно впечатляющие сальто на вершине дуги своего прыжка. Несколько членов этой небольшой группки смеются, а другие, в том числе и Бэйли, аплодирую. Женщина в большой шляпе совсем отходит в сторону, открывая Бэйли весь обзор. Руки юноши замирают на полу хлопке, когда он видит молоденькую леди, которая только что поймала белоснежного котенка и сажает себе его на плечо, где он сидит вместе с черным котенком.
    Она старше, чем он ожидал, и её рыжие волосы каким-то образом скрыты под белой шапочкой. Но её костюм похож на тот, в который она была одета, когда он последний раз её видел: лоскутное платьице из всевозможных кусочков ткани, которые себе только можно представить, все белоснежного цвета, белый жакет с большим количеством заклепок, и пара ослепительно белых перчаток.
    Она поворачивает голову, Бэйли ловит ее взгляд, и она улыбается ему. Не той улыбкой, которой улыбаются, поймав взгляд случайного зрителя, когда исполнитель находится как раз в самой середине представления, выполняя цирковой трюк с необычайно талантливыми котятами, а улыбкой, которой улыбаешься человеку, которого узнаешь и которого давно не видел. Бэйли может сказать, в чем разница, и от того, что она помнит кто он такой, у него на душе становится необычайно радостно. Он чувствует, что его уши горят, несмотря на холодный ночной воздух.
    Он смотрит остаток выступления с напряженным вниманием, уделяя гораздо больше внимания девушке с котятами, хотя, надо признать, что котята чудо как хороши, чтобы на них можно было бы не обращать внимания, продолжая то и дело перетягивать взор Бэйли на себя. Когда представление закончилось, девушка с юношей (и котятами) коротко кланяются, срывая аплодисменты и восторженные выкрики толпы.
    Бэйли гадает, что ему сказать, если он решиться заговорить с девушкой, когда толпа начинает расходиться. Его толкает перед собой мужчина, какая-та женщина закрывает ему дорогу в сторону, и он совсем теряет девушку из виду. Он протискивается сквозь толпу людей, и, когда он наконец свободен, девушки с её напарником, и котятами нигде не видно.
    Толпа вокруг него резко сокращается всего до нескольких человек, которые идут верх и вниз по тропинке. Насколько он может судить, здесь нет других направлений, куда можно было бы пойти. Вокруг только высокие полосатые стены шатров, и он медленно поворачивается в поисках любого возможного места, куда они могли бы исчезнуть, какой-нибудь угол или дверь. Он ругает себя, за то что, уже был так близок и вот вновь потерпел неудачу, когда кто-то дотрагивается до его плеча.
    — Здравствуй, Бэйли, — говорит девушка.
    Она стоит как раз позади него. Она сняла свою шапочку, и её рыжие волосы волнами ниспадают на плечи, и она переодела свой жакет, сменив его на тяжелое черное пальто и вязанный ярко-фиалковый шарф. Только неровные концы подола её платья, выглядывавшего из-под пальто, да белые сапоги, говорили о том, что это та же самая девушка, что выступала здесь еще минуту назад. В противном случае, она бы выглядела, как любой другой зритель в цирке.
    — Здравствуй, — отвечает Бэйли. — Я не знаю твоего имени.
    — Ой, прости, — говорит она. — Я забыла, что мы должным образом так и не познакомились. — Она протягивает руку в белой перчатке, и Бэйли замечает, что это больше, чем перчатка, которую ему дали как доказательство давнишнего спора. — Моё имя Пенелопа, но никто не зовет меня так, да мне и не очень-то хочется, на самом деле, поэтому какими бы не были намерения и цели, зови меня Поппета.
    Бэйли берет её за руку и пожимает. Она теплее, чем он ожидал, даже через два слоя перчаток.
    — Поппета, — повторил Бэйли. — Гадалка назвала мне его, но я не понял что это имя.
    Девушка ему улыбается.
    — Ты видел Исобель? — спрашивает она. Бэйли кивает. — Разве она не восхитительна? — Бэйли вновь кивает, хотя он и не уверен, что кивок является подходящим ответом. — Она рассказала тебе что-нибудь хорошее о твоем будущем? — спрашивает Поппета, понизив голос до драматического шепота.
    — Она наговорила кучу разных вещей, но я ничего не понял, — признается Бэйли.
    Поппета понимающе кивает.
    — В этом она мастерица, — говорит Поппета. — Но она имеет в виду под этим, что всё будет хорошо.
    — Вам разрешают находиться здесь, когда тут твориться такое? — спрашивает Бэйли, указывая на непрекращающийся поток посетителей цирка, который продолжает блуждать, совершенно игнорируя их.
    — О да, — отвечает Поппета, — пока мы инкогнито. — Она указывает на своё пальто. — Никто на самом деле не смотрит на нас дважды. Правда, Виджет? — она поворачивается к молодому человеку, стоящему неподалеку, в котором Бэйли поначалу даже не признал партнера Поппеты по представлению.
    Он сменил свой черный пиджак, на коричневый твидовый, а волосы под соответствующей шляпой были такого же яркого рыжего цвета, как у Поппеты.
    — Люди не обращают внимания, на что бы то ни было, если им не дать повод, — говорит он. — Взять хотя бы в пример наши волосы, они тоже очень помогают, по ним не скажешь, что мы можем принадлежать черно-белому цирку.
    — Бэйли, это мой брат, Винстон, — знакомит их Поппета.
    — Виджет, — поправляет он.
    — Я как раз подходила к этому, — говорит Попета, не дав брату договорить. — И Видж, это Бэйли.
    — Рад знакомству с тобой, — говорит Бэйли, протягивая руку.
    — Аналогично, — в свою очередь отвечает Виджет. — Мы вышли на прогулку, если хочешь, присоединяйся к нам.
    — Пожалуйста, пойдем с нами, — добавляет Поппета. — У нас почти никогда нет компании.
    — Конечно, с радостью, — говорит Бэйли. Он не может найти ни одной причины для отказа и рад тому, что они оба похоже удивительно просты в общении. — А разве вы не должны еще что-то делать, гмм, какие-то вещи в цирке?
    — Нет, по крайней мере, не в ближайшие несколько часов, — отвечает Виджет, пока они начинают шагать все вместе другой дорожкой через цирк. — Котятам нужно вздремнуть. Представление выматывает их, делая сонными.
    — Они очень хороши, как вы заставили их выполнять все эти трюки? Я никогда не видел, чтобы кошки делали сальто в воздухе, — говорит Бэйли.
    Он замечает, что они все втроем идут в одном темпе, легко шагая вместе. Он больше привык идти на несколько шагов позади.
    — Большинство кошек сделают всё что угодно, если их очень хорошо попросить, — отвечает Поппета. — Но это помогает, когда обучаешь их еще котятами.
    — И большое количество лакомств, — добавляет Виджет. — Всегда помогает, когда даешь им много лакомств.
    — А ты видел больших кошек? — спрашивает Поппета. Бэйли мотает головой. — О, тебе непременно нужно их увидеть. Наши родители делают представления с большими кошками, их шатер чуть дальше по дорожке.
    Она указывает куда-то вправо.
    — Их представление почти такое же как наше, за исключением того, что вместо котят, там кошки побольше, — говорит Виджет.
    — Гораздо больше, — со значением говорит Поппета. — Пантеры и красивые с пятнышками снежные барсы. Они, на самом деле, милые.
    — И у них есть шатер, — добавляет Виджет.
    — А почему у вас нет шатра? — спрашивает Бэйли.
    — Да он нам, по правде сказать, и не нужен, — отвечает Поппета. — Мы можем делать всего несколько представлений за ночь, и всё что нам нужно, это котята, обручи, веревки и надлежащая обстановка. Всем кому на самом деле не нужен шатер, делают свои представления везде, где есть место.
    — Это добавляет атмосферности, — говорит Виджет. — Таким образом, можно видеть частичку цирка не заходя в шатер, а просто бродя вокруг них.
    — Наверное, это очень хорошо для нерешительных людей, — говорит Бэйли, улыбаясь, когда оба, Поппета и Виджет, смеются. — Ну, знаете, так трудно выбрать какой-нибудь один шатер, когда вокруг их так много.
    — Это верно, — говорит Поппета.
    Они дошли до двора с костром. Здесь было довольно многолюдно, и Бэйли все еще удивлялся, как это на них никто не обращает внимания, считая их обычной группой подростков, которые просто пришли в шапито на представления.
    — Я голоден, — говорит Виджет.
    — Ты всегда голоден, — резко отвечает Поппета. — Нам следует раздобыть чего-нибудь поесть?
    — Да, — говорит Виджет.
    Поппета в ответ показывает ему язык.
    — Я спрашивала Бэйли, — говорит она. — Мы должны чего-нибудь перекусить, Бэйли?
    — Несомненно, — говорит Бэйли.
    Поппета с Виджетом кажется, ладят гораздо лучше, чем он когда-либо с Каролиной, и думает, что вероятнее всего от того, что они приблизительно одного возраста. Он раздумывает, не близнецы ли они, ведь они выглядят очень похожими, чтобы быть именно ими, но думает, что спросить об этом вероятно будет грубостью.
    — Ты пробовал те штучки с корицей? — спрашивает Поппета. — Они совсем новые. Виджет, как они называются?
    — Те фантастически вкусные штучки с корицей? — говорит Виджет и пожимает плечами. — Не думаю, что у всего нового есть название.
    — Нет, не пробовал, но звучит хорошо, — говорит Бэйли.
    — Они и сами хороши, — отвечает Виджет. — Слои теста, корицы и сахара, всё закручивается в трубочку и покрывается глазурью.
    — Ух ты, — восклицает Бэйли.
    — Именно, — отвечает Виджет. — И мы должны раздобыть какао и немного шоколадных мышек.
    — У меня есть шоколадные мыши, — говорит Бэйли, доставая пакет из своего кармана. — Я их купил раньше.
    — Ого, да ты мыслишь на шаг вперед. Очень хорошо быть готовым, — говорит Виджет. — Поппета, а ты была права насчет него.
    Бэйли смотрит вопросительно на девушку, но та только улыбается ему.
    — Может, мы с Бэйли раздобудем какао, пока ты разживешься этими вкусностями с корицей? — спрашивает она, и Виджет кивает, одобряя её план.
    — Конечно. Встретимся у костра? — спрашивает он.
    Поппета кивает, и Виджет приподняв шляпу за поля, как бы говоря до встречи, исчезает в толпе.
    Бэйли с Поппетой продолжают прогуливаться по двору у костра. После нескольких секунд дружественной тишины, Бэйли набирается смелости, чтобы задать вопрос, он не уверен, будет ли удобным об этом спрашивать, когда они встретятся опять с Виджетом.
    — Могу я кое о чем тебя спросить? — решается задать вопрос Бэйли.
    — Ну, конечно, — отвечает Поппета.
    У лавки с какао выстроилась небольшая очередь, но продавец замечает Поппету, которая показывает ему три пальца, он в ответ улыбается и кивает.
    — Когда… гмм, когда цирк останавливался здесь в прошлый раз, я, ну… — Бэйли с трудом подбирает слова, злясь от того, что у него в голове этот вопрос казался гораздо проще.
    — И? — говорит Поппета.
    — Откуда ты узнала моё имя? — спрашивает Бэйли. — И откуда ты узнала, что я пробрался в цирк?
    — Гммммм… — в раздумьях говорит Поппета, с трудом подбирая слова для ответа. — Это не просто объяснить, — начинает она. — Я вижу некоторые события до того, как они случаются. Я видела, что ты придешь, незадолго до того как ты здесь появился. И я не всегда могу хорошо увидеть детали, но, когда я увидела тебя, то знала твое имя. Это как понимание того, что твой шарф голубой.
    Подходит их очередь и продавец подает им три чашки в черно-белую полоску с какао уже поджидавшие их, с облаком дополнительных взбитых сливок сверху. Поппета подает одну чашку Бэйли, а две другие берет себе, и юноша замечает, что продавец, делает взмах рукой, мол, денег не нужно, и уже общается со следующим покупателем. Бэйли предполагает, что бесплатное какао это некая привилегия для тех, кто работает в шапито.
    — Так ты видишь всё, прежде чем это произойдет? — спрашивает Бэйли.
    Он не уверен, что ответ Поппеты, был именно таким, на который он рассчитывал, если он вообще ожидал хоть какого-нибудь ответа.
    Поппета качает головой.
    — Нет, не всё. Иногда какие-то обрывки, наподобие слов и картинок в книге, но большинство страниц в этой книге отсутствует и она к тому же упала в пруд и некоторые слова и картинки размыты, а другие нет. Хоть немного понятно? — спрашивает она.
    — Не очень, — отвечает Бэйли.
    Поппета смеется.
    — Знаю, это странно, — говорит она.
    — Нет, совсем нет, — говорит Бэйли. Поппета поворачивается, чтобы взглянуть на него, и на её лице явно можно прочесть скепсис, вызванный его ответом. — Ну, да, конечно, это вроде как странно. Но это такая необычная странность, не в плохом смысле.
    — Спасибо, Бэйли, — говорит Поппета.
    Они обходят кругом двор и направляются обратно к костру. Виджет уже их поджидает, держа черный бумажный пакет и наблюдая за белым пламенем.
    — Чего вы так долго? — спрашивает Виджет.
    — Мы отстояли очередь, — отвечает Поппета, вручая ему какао. — А ты не стоял в очереди?
    — Нет. Не думаю, что люди уже разобрались насколько хороши эти вкусняшки, — отвечает Виджет, потрясывая пакетом со сладостями. — Ну, что теперь у нас всё есть?
    — Я тоже так считаю, — соглашается Поппета.
    — Куда мы идём? — интересуется Бэйли.
    Поппета прежде чем ответить, обменивается с Виджетом взглядом.
    — Мы делаем круги, — говорит она. — Ходим кругами по цирку. Чтобы… чтобы следить за происходящим здесь. Ты и впрямь хочешь пойти с нами?
    — Разумеется, — отвечает Бэйли, радуясь, что он не навязывается.
    Они гуляют, петляя, по шапито, попивая своё какао и жуя шоколадных мышат вприкуску с сахарными вкусняшками с корицей, которые оказываются очень хороши, как и было обещано. Поппета с Виджетом рассказывают ему различные цирковые байки, то и дело указывая на шатры, мимо которых они проходят, а Бэйли отвечает на их вопросы о его городе, удивляясь тому, что они похоже находят интересными те вещи, которые он считает обыденными. Они говорят с такой легкость и непринужденностью, как будто давно знают друг друга и с возбуждением от обретения в друг друге новых друзей с новыми историями.
    Если Поппета с братом и следили за происходящим, как она выразилась, а не смотрели только на какао да на него, то Бэйли не мог понять, за чем именно.
    — А что это за Звездочет? — спрашивает он, приметив вывеску, которой раньше не видел, когда они выбрасывали свои пустые чашки с пакетиками.
    — Поппета, взглянешь наверх? — просит Виджет сестру. Она останавливается на секунду, прежде чем кивнуть. — Поппета читает по звездам, — объясняет он Бэйли. — Так проще всего увидеть будущее.
    — Последнее время это не так уж просто, — тихо говорит Поппета. — Но мы можем воспользоваться аттракционом. Звездочет открыт только в ясные ночи, поэтому, кто знает, выпадет ли нам еще такая возможность, пока мы здесь.
    Они заходят внутрь, присоединяясь к очереди, поднимающейся по винтовой лестнице, отделенной от внутреннего шатра тяжелым черным занавесом. Стены увешаны графиками, белыми точками и линиями на черной бумаге, представляя собой карты созвездий.
    — Это похоже на то, как гадалка читает те карты с картинками на них? — спрашивает Бэйли, всё еще пытаясь осознать мысль о возможности видеть будущее.
    — Нечто вроде этого, но это другое, — отвечает Поппета. — Я совсем не могу читать по картам, а вот Виджет может.
    — Это как истории, изображенные на бумаге, — говорит Виджет, пожимая плечами. — Ты видишь, как история каждой отдельной карты складывается воедино с остальными; это не так уж сложно. Но вместе с тем, у тебя остаются все эти различные возможности и пути, чтобы принять это. Поппета видит вещи, которые на самом деле происходят.
    — Но они не ясны, — объясняет Поппета. — Нет контекста, и большую часть времени я не знаю, что это всё означает, пока не становится поздно. Порой, бывает еще не слишком поздно.
    — Пета, отказы принимаются, — говорит Виджет, слегка сжав её плечо. — Мы можем просто, без всяких предсказаний, посетить аттракцион, если хочешь.
    Добравшись до самого верха лестницы, они оказываются на черной платформе, где всё кругом черное, за исключением работника шапито в белом костюме, который направляет посетителей внутрь. Он улыбается Поппете и Виджету, с любопытством поглядывая на Бэйли, когда проводит их через тьму к чему-то вроде саней или повозки.
    Они проскальзывают на мягкую скамью с высокой спинкой и боковинами. Дверь с одной стороны защелкивается, как только Поппета усаживается между Бэйли и Виджетом. Сани медленно скользят вперед, и Бэйли ничего не видно, лишь кромешная тьма.
    Затем вокруг них что-то тихо щелкает и повозка слегка накреняется, и в то же самое время она отклоняется назад, так что вся компания вместо того, чтобы смотреть вперед, теперь смотрит вверх.
    Бэйли осознает, что у шатра нет верха. Его верхняя часть полностью отрыта, открывая взору ночное небо во всей своей полноте.
    Это совсем другое ощущение, его не сравнить с разглядыванием звезд, лежа в поле, что так часто делал Бэйли. Здесь нет никаких деревьев, будто подкрадывающихся с боков, а мягкое покачивание повозки заставляет его чувствовать себя практически невесомым.
    И здесь невероятно тихо. Когда их импровизированный вагончик движется по так называемой окружности, Бэйли ничего не слышит, кроме тихого поскрипывания и дыхания Поппеты рядом с ним. Словно весь цирк растаял в темноте.
    Он смотрит на Поппету, которая смотрит на него, вместо того, чтобы рассматривать ночное небо. Она улыбается ему и отворачивается.
    Бэйли гадает, стоит ли спрашивать, видит ли она что-нибудь в звездах.
    — Ты не обязана, если не хочешь, — говорит Виджет, предвосхищая его вопрос.
    Поппета поворачивается, чтобы в ответ скорчить рожицу, но затем фокусирует свой взгляд, глядя вверх на ясное ночное небо. Бэйли осторожно наблюдает за ней. Она выглядит так, будто рассматривает картину или пытается прочесть, что-то, что находится далеко, слегка прищурившись.
    Внезапно она прекращает глядеть в небо и подносит руки к лицу, прижав свои глаза пальцами в белых перчатках. Виджет кладет руку ей на плечо.
    — С тобой всё в порядке? — спрашивает Бэйли.
    Поппета, прежде чем кивнуть, делает глубокий вдох, продолжая держать руки прижатыми к своему лицу.
    — Я в порядке, — говорит она, приглушенным голосом. — Это было… очень ярко. У меня от этого разболелась голова.
    Она отнимает руки от своего лица и качает головой; что бы с ней не случилось, по-видимому, всё прошло. Всё оставшиеся время, проведенное в аттракционе, никто из них больше не смотрит на звездный купол неба.
    — Мне очень жаль, — тихо говорит Бэйли, когда они спускаются на выход по спиральной лестнице.
    — Это не твоя вина, — говорит Поппета. — Я сама должна была лучше понимать, на что иду, последнее время, все, что я могла прочесть по звездам, не имело никакого смысла, а приносило только головную боль. Возможно, мне пока стоит перестать на время этим заниматься.
    — Тебе нужно слегка взбодриться, — говорит Виджет, когда они возвращаются в гомон цирка. — Облаковый лабиринт?
    Поппета кивает, и плечи её слегка расслабляются.
    — А что такое Облаковый лабиринт? — спрашивает Бэйли.
    — Как? Ты еще не обнаружил здесь самый лучший шатер? — спрашивает Виджет, будто не веря своим ушам, качая головой. — Тебе придется прийти еще раз, не можем же мы везде побывать за одну ночь. Может именно поэтому у Петы разболелась голова, она увидела, как мы таскаем тебя из шатра в шатер, чтобы показать тебе, чего ты упустил.
    — Видж может видеть прошлое, — неожиданно говорит Поппета, прерывая разговор. — Это одна из причин, почему его истории всегда так хороши.
    — С прошлым проще всего, — говорит Виджет. — Оно уже произошло.
    — По звездам? — спрашивает Бэйли.
    — Нет, — отвечает Виджет. — По людям. Прошлое остается на тебе, словно сахарная пудра на твоих пальцах. Некоторым людям удается избавиться от неё, но её частички всё еще с ними, события и вещи, толкнувшие тебя туда, где ты сейчас. Я могу…ну, прочесть, это не совсем верное слово, но оно и не подходит под описание того, как Поппета общается со звездами.
    — Итак, ты можешь глянув на меня, увидеть моё прошлое? — спрашивает Бэйли.
    — Мог бы, — отвечает Виджет. — Я стараюсь не делать этого без разрешения, если конечно, ничего такого само так и не лезет на глаза. Не возражаешь?
    Бэйли качает головой.
    — Вовсе нет.
    Виджет какое-то мгновение смотрит на него во все глаза, но не слишком долго, чтобы Бэйли стало неуютно под тяжестью его взгляда, разве что чуть-чуть.
    — Дерево, — говорит Виджет. — Это огромный старый дуб, для тебя больше дом, чем тот, где ты живешь, но всё же больше всего дома ты чувствуешь себя здесь. — Он жестом обвел шатры и огоньки. — Чувствуешь себя одиноким, даже, когда ты среди людей. Яблоки. И твоя сестра кажется настоящим сокровищем, — саркастически добавляет он.
    — Очень похоже на правду, — говорит, смеясь, Бэйли.
    — Что за яблоки? — спрашивает Поппета.
    — Моя семья владеет фермой с садом, — объясняет Бэйли.
    — О, звучит замечательно, — говорит Поппета.
    Бэйли никогда не считал ряды коротеньких, искривленных деревьев замечательными.
    — Вот мы и на месте, — говорит Виджет, когда подходит их черед.
    Несмотря на свой ограниченный опыт общения с цирком, Бэйли поразило, что он никогда не видел этот шатер прежде. Он был высоким, почти таким же высоким как шатер с акробатами, но более узкий. Он остановился прочесть вывеску над входом.

    ОБЛАКОВЫЙ ЛАБИРИНТ
    ПУТЕШЕСТВИЕ В ДРУГОЕ ИЗМЕРЕНИЕ
    ВОСХОЖДЕНИЕ НА НЕБЕСНЫЙ СВОД
    ЗДЕСЬ НЕТ НАЧАЛА
    ЗДЕСЬ НЕТ КОНЦА
    ВХОДИТЕ, КОГДА УГОДНО
    УХОДИТЕ, КОГДА ПОЖЕЛАЕТЕ
    НЕ БОЙТЕСЬ УПАСТЬ

    Стены внутри шатра оказались темными, за то в самом его центре возвышалась необъятная, флуоресцирующая белым, махина. Бэйли не мог придумать, как это можно еще назвать. Громадина занимает почти полностью весь шатер, оставляя место только разве что для извилистой дорожки, которая начинается у самого входа и вьется петлями вокруг неё. Пол за пределами дорожки, покрыт белыми шариками, тысячами, напоминающих мыльные пузыри.
    Возвышенность сама по себе состоит из серии платформ, необычных прозрачных фигур, очень напоминающих облака, которые словно падают вниз. Они были многослойными как торт. Из того, что Бэйли удается разглядеть, пространство между слоями варьируется от достаточного места, где можно идти выпрямившись во весь рост, до едва хватающего, чтобы можно было проползти. Тут и там эти самые облака почти уплывают от центральной возвышенности, дрейфуя в пространство.
    И повсюду люди и все взбираются наверх. Свисающие с краев платформ, идущие по дорожкам, взбирающиеся выше и спускающиеся вниз. Одни платформы казалось ходили ходуном под человеческим весом, другие же казались устойчивыми и надежными. В целом же вся конструкция постоянно находилась в движении, легкое движение, словно дыхание.
    — Почему это назвали лабиринтом? — спрашивает Бэйли.
    — Увидишь, — отвечает Виджет.
    Они идут по дорожке, которая мягко покачивается, словно пристань на воде. Бэйли изо всех сил старается удержать равновесие, пока смотрит наверх.
    Некоторые платформы подвешены сверху за канаты или цепи. Но более низких уровнях имеются большие столбы, проходящие через несколько платформ, однако Бэйли не может понять, тянуться ли те до самого верха. В некоторых местах растянуты сетки, в других свисают веревки, словно их оборвали.
    Они останавливаются на противоположной стороне, где достаточно близко покачивается дорожка, чтобы они могли перепрыгнуть на одну из нижних платформ.
    Бэйли подбирает один из белых шариков. Он легче, чем кажется и мягкий как котенок. По всему шатру люди бросаются ими друг в друга, словно снежками, хотя вместо того, чтобы развалиться при попадании в цель, шарики мягко отскакивают и падают вниз. Бэйли выбрасывает свой «снежок» обратно и следует за Поппетой с Виджетом.
    Как только они делают несколько шагов в структуру, Бэйли понимает, почему её назвали лабиринтом. Он ожидал стены, повороты, тупики, но это совсем другое. Платформы висят на всевозможных высотах: одни не выше его колен или его талии, другие тянуться высоко над головой, между которыми, то тут, то там, зияет пространство. Это лабиринт, который идет вверх и вниз, а также разбегается в разные стороны.
    — До скорого, — говорит Виджет, перепрыгивая на соседнюю платформу и взбираясь еще выше на одну.
    — Виджет, всегда идет прямиком к самой вершине, — говорит Поппета. — Он знает все самые быстрые способы добраться туда.
    Бэйли с Поппетой следуют куда более неторопливым маршрутом, в случайном порядке выбирая платформы, на которые они забираются, медленно переползая чуть выше белой сетки и осторожно маневрируя по узким проходам. Бэйли не может сказать, с какого боку лабиринта они оказываются, или как высоко взобрались, но он рад, что Поппете, судя по всему, стало лучше, после Звездочета, когда она смеется, помогая ему на более сложных участках.
    — А каким образом мы спустимся обратно? — в конце концов, спрашивает Бэйли, гадая, как же им удастся найти дорогу назад.
    — Самый простой способ — это спрыгнуть, — отвечает Поппета.
    Она тянет его за скрытый поворот, показывая край платформы. Они гораздо выше, чем Бэйли предполагал, хотя они так и не добрались до вершины.
    — Всё хорошо, — говорит Поппета. — Это безопасно.
    — Это невозможно, — говорит Бэйли, глядя на уступ.
    — Нет ничего невозможного, — отвечает Поппета.
    Она улыбается ему и прыгает, её рыжие волосы закручиваются в вихре, пока она падает.
    Она исчезает в море белых шариков, полностью утопая в них, прежде чем вынырнуть обратно, а копна её огненно рыжих волос выделяется ярким пятном на белом фоне, когда она машет ему.
    Бэйли колеблется всего какие-то доли секунды и он противиться желанию закрыть глаза, когда спрыгивает. Пока юноша падает — он смеется. Ныряя в бассейн белых сфер, и он и вправду, будто падает в облако, мягкое, легкое и уютное.
    Когда Бэйли вылезает, Поппета с Виджетом поджидают его на ближайшей дорожке. Девушка сидит на краю и, свесив ноги, болтает ими в воздухе.
    — Мы должны возвращаться, — говорит Виджет, вынимая часы из своего кармана. — Мы должны подготовить котят к следующему выступлению и уже почти полночь.
    — Неужели? — спрашивает Бэйли. — Я и не заметил, что уже так поздно, я уже должен был бы быть дома.
    — Позволь нам, Бэйли, проводить тебя до ворот, пожалуйста? — просит Поппета. — Я хочу кое-что раздобыть для тебя.
    Они вместе идут назад по извилистым дорожкам, пробираясь через двор к воротам. Поппета берет Бэйли за руку, чтобы протащить его сквозь занавешенный туннель, без лишних усилий, лавируя в темных поворотах. За воротами виднеется поле, когда они до них добираются, с противоположной стороны которых не так людно в этот поздний час, хотя несколько случайных зрителей входят или просто бродят поблизости.
    — Подожди здесь, — говорит Поппета. — Я скоро вернусь.
    Она убегает в направлении билетной будки, пока Бэйли смотрит на часы, стрелки которых уже подобрались к двенадцати. Прошло всего какое-то мгновение и Поппета возвращается, держа в руке что-то серебристое.
    — О, Пета, гениальная мысль, — говорит Виджет, когда видит то, что одна держит в руке.
    Бэйли смотрит то на сестру, то на брата, не понимая о чем это он. Девушка протягивает ему серебристый кусочек картонки, размером примерно с его входной билет сюда.
    — Это специальный пропуск, — объясняет она. — Для особо важных гостей, таким образом, тебе не придется платить каждый раз, когда ты приходишь в цирк. Ты можешь предъявить его кассиру, и тебя пропустят.
    Бэйли смотрит на визитку, широко раскрытыми глазами.

    ЭТА КАРТА ДАЕТ ЕЁ ВЛАДЕЛЬЦУ ПРАВО НЕОГРАНИЧЕННОГО ДОПУСКА

    отпечатано черной тушью на одной стороне, а на обратной он читает следующее:

    LE CIRQUE DES REVES

    и буквами помельче, ниже:

    Чандреш Кристоф Лефевр, Владелец

    Бэйли в оцепенении, во все глаза глядит на сияющую серебром карточку.
    — Я подумала, тебе понравиться, — сказала Поппета, голос которой звучал расстроенным, из-за того что он ничего так и не ответил на её подарок. — Это на случай, если ты опять захочешь прийти, пока мы здесь.
    — Это просто чудесно, — говорит Бэйли, отрывая взгляд от карточки. — Спасибо огромное.
    — Пожалуйста, — отвечает, улыбаясь, Поппета. — И я скажу всем, чтобы нам с Виджетом передали, когда ты придешь, так мы узнаем, что ты здесь и сможем разыскать тебя. Если, конечно, ты не против.
    — Это будет просто здорово, — говорит Бэйли. — В самом деле, большущее спасибо.
    — Ну, тогда скоро увидимся, — говорит Виджет, протягивая свою руку.
    — Определенно, — отвечает Бэйли, пожимая его руку. — Я смогу прийти завтрашней ночью.
    — Это было бы превосходно, — говорит Поппета.
    И когда Бэйли отпускает руку Виджета, она подается вперед и быстро его целует в щеку, а Бэйли чувствует, как его щека вспыхивает румянцем.
    — Доброй ночи, — добавляет она, отодвигаясь от юноши.
    — И-и т-тебе, — говорит Бэйли. — Доброй ночи.
    Он машет рукой близнецам, прежде чем те обратно скрываются за занавесом и как только они исчезают из виду, он поворачивается и идет домой.
    Ему кажется, что он ходил в цирк целую жизнь назад, хотя было это всего несколько часов назад. И даже более того, у него возникает такое ощущение, что Бэйли который входил в цирк, разительно отличается от человека, который его покидает с серебристым билетом в своем кармане. Он всё думает, какой же Бэйли настоящий, без сомнений, Бэйли, который проводит в одиночку столько часов на дереве, это не тот Бэйли, которому предоставили специальный пропуск в шапито на представления, который дружит с такими интересными людьми, не приложив для этого никаких усилий.
    К тому времени, когда он добирается до фермы, он уверен, что Бэйли, которым он является теперь, ближе к Бэйли, которым он должен быть, чем тот Бэйли, которым он был накануне. Он не очень-то понимает, что всё это значит, но пока он не придает этому слишком большого значения.
    В своих снах, он является себе рыцарем на коне, взмахивающий серебристым мечом, и это, после всего, ему на самом деле не кажется странным.

Tete-a-Tete

    Лондон, август 1896
    Несмотря на большое количество гостей, Полуночный Ужин сегодня проходит как-то подавленно. Цирк готовиться раскинуть шатры недалеко от Лондона, недавно покинув Дублин, так что присутствует горстка циркачей. Также приехал и мистер Баррис.
    Селия Боуэн в течение всего ужина разговаривает с госпожой Падва, сидящей слева от нее и наряженной в лазурного цвета шелк.
    Платье, которое надето на Селии, придумала госпожа Падва, сначала оно было сшито для представлений, но потом показалось, что это нецелесообразно, потому что серебро забирает на себя слишком много света и отвлекает много внимания. Но эффект был столь потрясающим, что Селия не смогла от него отказаться и оставила его для повседневной носки.
    — Кое-кто не может оторвать от тебя глаз, моя дорогая, — замечает госпожа Падва, неуловимо наклоняя свой бокал в сторону двери, где, со сведенным за спиной руками, в сторонке спокойно стоит Марко.
    — Возможно, он любуется творением Ваших рук, — говорит Селия, не оборачиваясь.
    — Готова поспорить, что его больше интересует содержимое, чем платье.
    Селия лишь смеется, но она знает, что госпожа Падва права, поскольку весь вечер чувствует взгляд Марко, буквально прожигающий ей спину, и девушке становится все сложнее его игнорировать.
    Его внимание отвлекается от Селии лишь однажды, когда Чандреш опрокидывает тяжелый хрустальный бокал, чудом не сломав один из канделябров, проливая красное вино на золотую парчовую скатерть.
    До того, как Марко успевает среагировать, Селия встает со своего места и подхватывает бокал, не касаясь его, эту деталь может заметить лишь Чандреш. Когда она убирает руку, стакан опять полон, а на скатерти нет ни пятнышка.
    — Ах, я растяпа, — шепчет Чандреш, глядя осторожно на Селию перед тем, как вернуться к разговору с мистером Баррисом.
    — Ты могла бы стать балериной, — замечает госпожа Падва Селии. — Ты прекрасно стоишь на ногах.
    — Я также хороша, когда и не стою на них, — говорит Селия и мистер Баррис опрокидывает свой бокал, в то время как госпожа Падва хихикает.
    В оставшееся время Селия очень внимательно следит за Чандрешом. Он проводит большую часть времени за беседой с мистером Баррисом, обсуждая какой-то ремонт, иногда повторяясь, впрочем, мистер Баррис делает вид, что не замечает этого. Чандреш не прикасается к своему бокалу с вином и тот стоит все еще наполненный до тех пор, пока не заканчивается ужин и его не убирают со стола.
    Селия остается последней, кто не ушел после ужина. Она ищет свою накидку и отказывается от предложений подождать ее, выпроваживая всех в ночь.
    Оказывается, трудно обнаружить отрез кружева слоновой кости в исключительном хаосе la maison Лефевра. Хотя она и прошлась по библиотеке и обеденному залу, припоминая куда бы могла положить свою шаль, но нигде её не находит.
    В конце концов, Селия бросает свои поиски и возвращается в фойе, где возле двери стоит Марко, небрежно перекинув её шаль через руку.
    — Это ищите, мисс Боуэн? — спрашивает он.
    Он приближается, что накинуть шаль ей на плечи, но та распадается между его пальцев, рассыпаясь в прах. Когда он снова смотрит на девушку, то накидка надета на ней, превосходно завязана, словно никогда и не снималась.
    — Спасибо, — говорит Селия. — Спокойной ночи.
    Она словно ветерок проходит мимо него к двери, так что он не успевает ничего ответить.
    — Мисс Боуэн, — зовет Марко, догоняя ее, когда она начинает спускаться по лестнице.
    — Да, — отвечает Селия, оборачиваясь, когда встает на асфальт.
    — Я надеялся, что Вы не откажетесь от совместного бокала вина, от которого отказались в Праге, — говорит Марко.
    Он не сводит с нее глаз, пока она обдумывает.
    Сила его пристального взгляда в этот момент была даже сильнее, чем тогда, когда он смотрел на её затылок, но в то же самое время, несмотря на то, что Селия чувствует применение принуждения, прием, который был так любим её отцом, также в этом всем есть что-то настоящие, что-то подлинной, что-то сродни почти просьбе, призыву.
    Именно это, на пару с любопытством, стали причиной её кивка, в знак согласия.
    Он улыбается и разворачивается, входя обратно в дом, оставляя дверь открытой. Спустя мгновение, она следует за ним. Дверь приходит в движение и, захлопываясь, закрывается на замок, позади неё.
    В доме, в гостиной больше нет ни души, но свечи, капая воском, продолжают гореть в канделябрах. На столе два бокала с вином.
    — Куда делся Чандреш? — спрашивает Селия, поднимая один из бокалов и направляясь к противоположной стороне стола, где стоит Марко.
    — Он удалился к себе на пятый этаж, — говорит Марко, беря второй бокал. — Он отремонтировал комнаты, когда-то принадлежащие прислуге, сделав их своими, потому что ему нравиться вид оттуда. Он не спуститься до утра. Остальной персонал уже ушел, так что почти весь дом в нашем распоряжении.
    — И часто Вы развлекаете своих собственных гостей после его ухода? — спрашивает Селия.
    — Никогда.
    Селия наблюдает за ним, отпивая из своего бокала. Что-то в его внешности беспокоит ее, но она не может определить, что именно.
    — Чандреш и в самом деле настаивал, чтобы костер в цирке был белым, дабы соответствовать цветовой гамме? — спрашивает она, спустя мгновение.
    — В самом деле, — отвечает Марко. — Мне велели связаться с химиком или кем-нибудь в этом роде. Я решил сам позаботиться о костре.
    Он водит пальцами по свечам на столе, и их пламя меняется от теплого золотистого до холодного белого, с серебристо синей сердцевиной. Он проводит пальцами обратно, в другом направлении, и они возвращаются к своему нормальному цвету.
    — Как Вы это называете? — спрашивает Марко.
    Селии не нужно спрашивать, что он имеет в виду.
    — Манипуляция. Я назвала это магией, когда была младше. Мне потребовалось немало времени, чтобы избавиться от этой привычки, хотя мой отец никогда не заботился о терминологии. Он бы назвал это очаровательным или решительным воздействием вселенной, когда он был не в настроение изъясняться кратко.
    — Очаровательным? — повторил Марко. — Никогда прежде не думал об этом в таком ключе.
    — Вздор, — возражает Селия. — Это именно то, чем Вы занимаетесь. Вы очаровываете. И в этом Вы преуспели. Столько людей влюблены в Вас. Исобель, Чандреш. И должно быть много кто еще.
    — Откуда Вы узнали про Исобель? — спрашивает Марко.
    — Цирковой коллектив довольно велик, но все болтают друг о друге, — говорит Селия. — Она, кажется, беззаветно преданна человеку, которого никто из нас не встречал. Я сразу заметила, что она уделяет особое внимание мне, я даже было подумала, ни она ли мой соперник. А после Вашего появления в Праге, когда она кого-то ждала, стало просто выяснить остальное. Не думаю, что кто-то еще знает. У близнецов Мюррей есть теория, что она влюблена в плод своей мечты, а не в реального человека.
    — Похоже, что близнецы Мюррей очень умны, — говорит Марко. — Если я очарователен таким образом, то это не всегда намерено. Моё очарование было полезно в укреплении своих позиций у Чандреша, поскольку у меня была единственная рекомендация и мало опыта. Однако, похоже моё очарование с Вами так же эффективно не срабатывает.
    Селия ставит свой бокал на стол, до сих пор неуверенная, что же с ним делать. Движущийся свет от свечей усиливает неясность в его лице, беспокоящую Селию, поэтому она отворачивается, прежде чем ответить, обращая всё свое внимание на содержимое камина.
    — Мой отец имел обыкновение делать нечто подобное, — говорит она. — Притяжение, очаровательное обольщение. Я провела несколько первых лет своей жизни, наблюдая за тем, как мама тосковала по нему. Изо дня в день. Она любила его и тосковала, даже по прошествии времени, когда он давно потерял мало-мальский интерес, который испытывал. Пока в один прекрасный день, когда мне исполнилось пять, она не свела счеты с жизнью. Когда я выросла настолько, чтобы понять, что же с ней произошло, я дала себе слово, что не буду страдать ради кого бы то ни было. Поэтому Вам потребуется приложить больше усилий, чем просто очаровательная улыбка.
    Но когда она вновь смотрит на него, очаровательная улыбка с его лица исчезает.
    — Я очень сожалею, что Вы потеряли мать таким образом, — говорит Марко.
    — Это было давным-давно, — говорит Селия, удивленная искренним сочувствием с его стороны. — Но благодарю.
    — У Вас осталась много воспоминаний о ней? — спрашивает он.
    — Я помню больше впечатления, нежели то, что происходило на самом деле. Я помню её нескончаемый плач. Я помню, как она смотрела на меня, как будто я была чем-то, чего стоит бояться.
    — А я не помню своих родителей, — говорит Марко. — У меня нет воспоминаний до приюта, откуда меня забрали, потому что я отвечал каким-то неопределенным критериям. Меня заставили много читать, я путешествовал и учился и в основном готовился, чтобы сыграть в некую тайную игру. Что я и делаю, наряду с видением бухгалтерских дел, и всего прочего, что просит Чандреш, большую часть своей жизни.
    — Почему Вы со мной так честны? — спрашивает Селия.
    — Потому что это приятно, быть, для разнообразия, честным с кем-то, — говорит Марко. — И я подозреваю, что Вы поняли бы, солгал ли я Вам. Я надеюсь, что могу ожидать того же самого от Вас.
    Селия задумывается на время прежде, чем кивает.
    — Вы немного напоминаете мне моего отца, — говорит она.
    — Это почему? — спрашивает Марко.
    — Из-за того, как Вы манипулируете восприятием. Я сама никогда не была особенно хороша в этом, я увереннее себя чувствую с осязаемыми вещами. Вы, кстати, не должны делать это, когда находитесь со мной, — добавляет она, наконец, понимая что же её так беспокоит в его внешности.
    — Что делать? — спрашивает Марко.
    — Выглядеть так. Вам идет, но могу определенно сказать, что это не подлинный Вы. Это должно быть ужасно раздражает, постоянно поддерживать эту маску.
    Марко хмурится, но затем, очень медленно его лицо начинаем меняться. Бородка блекнет и исчезает. Черты лица становятся мягче и моложе. Его ярко-зеленые глаза меняют свой цвет на серый с оттенком зелени.
    Его фальшивое лицо было красивым, безусловно, но всё же какое-то не настоящие. Как будто он очень хорошо осознавал свою привлекательность, что Селия сочла как раз абсолютно не привлекательным.
    И было что-то еще, пустота, что вероятно стало результатом иллюзии. Такое впечатление, что он совсем не присутствует в этой комнате.
    Но теперь, теперь рядом с ней стоит другой человек, куда более настоящий, словно преграда находившаяся между ними исчезла. Он чувствует себя ближе к ней, хотя расстояние между ними не изменилось, и еще он так же довольно красив.
    Этими глазами он смотрит на неё еще пристальнее, она же, глядя на него, может видеть глубже, не отвлекаясь на цвет.
    Селия чувствует тепло, которое поднимается от её груди и приливает к шее и ей удается неплохо его контролировать, чтобы скрыть, накатившую на неё волну жара, в мерцании пылающих свечей.
    А затем она понимает, почему ей так же показалось его лицо знакомым.
    — Я видела Вас, вот таким прежде, — говорит она, выуживая его истинное лицо из своей памяти. — Вы смотрели мое представление.
    — Вы помните каждого из своих посетителей? — спрашивает Марко.
    — Не всех, — говорит Селия. — Но я помню тех, кто смотрит на меня также, как Вы.
    — Как смотрят?
    — Словно не могут решить чего в них больше — страха передо мной или желания меня поцеловать.
    — Во мне нет страха перед Вами, — говорит Марко.
    Некоторое время они смотрят друг на друга в молчании, вокруг мерцают свечи.
    — Похоже, прикладывается столько усилий ради такого незначительного различия, — говорит Селия.
    — Это имеет свои преимущества.
    — Думаю, Вы выглядите лучше без всей этой иллюзии, — говорит Селия. Марко выглядит таким удивленным, что Селия добавляет. — Я ведь сказала, что буду честной, не так ли?
    — Вы мне льстите, Мисс Боуэн, — говорит он. — Сколько раз вы бывали в этом доме?
    — По крайней мере, дюжину, — говорит Селия.
    — И, тем не менее, никогда не осматривали дом.
    — Мне никогда не предлагали.
    — Чандреш не считает нужным проводить экскурсии по дому. Он предпочитает, чтобы дом оставался загадкой. Если гости не знают где же его границы, то создается впечатление, что сам дом не имеет конца. Раньше он был двумя зданиями, так что это может несколько дезориентировать.
    — Я этого не знала, — говорит Селия.
    — Два смежных дома, один зеркальное отражение другого. Он оба их купил и отремонтировал, превратив в одно просторное жилище, сделав ряд усовершенствований. Не думаю, что у нас есть время осмотреть весь дом, но я мог бы показать Вам несколько самых загадочных комнат, если желаете.
    — Желаю, — отвечает Селия, поставив пустой бокал на стол рядом с его. — И часто Вы проводите запретные экскурсии по дому своего работодателя?
    — Только однажды, и то, только потому, что мистер Баррис был очень настойчив.
* * *
    Из обеденного зала, они идут, пересекая тень головы статуи слона в коридоре, проходят через библиотеку и останавливаются у витража цвета заката, который простирается во всю стену.
    — Это игровая комната, — говорит Марко, надавливая на стекло и позволяя ему распахнуться в следующую комнату.
    — Какое подходящие название.
    Игры в той комнате скорее тематика, чем она несет такую функцию. Здесь несколько шахматных досок с недостающими фигурами, и фигуры без досок, выстроившиеся в линии на подоконниках и книжных полках. Доска для дротиков, без самих дротиков висела рядом с доской в нарды, где игра оборвалась где-то в самой середине.
    Бильярдный стол в центре был покрыт кроваво-красным сукном.
    На одной из стен в линии висел большой выбор оружия, попарно. Сабли, пистолеты, фехтовальные рапиры, у каждой была своя идентичная пара, словно заготовленные на случаи дюжину другую дуэлей.
    — Чандреш питает слабость к древнему оружию, — объясняет Марко, когда Селия касается их. — Несколько экземпляров есть и в других комнатах, но здесь основная коллекция.
    Он внимательно наблюдает за ней, пока она ходит по комнате. Она, кажется, пытается не улыбнуться, рассматривая элементы игр, которые искусно расставлены вокруг них.
    — Вы улыбаетесь так, как будто у Вас есть секрет, — говорит он.
    — У меня много секретов, — отвечает Селия, взглянув на него через плечо, перед тем как вновь повернуться к стене. — Когда Вы узнали, что я была Вашим противником?
    — Я не знал до прослушивания. Несколько лет до этого Вы были тайной. Я был уверен, что Вы заметили, что застали меня врасплох. — Он молчит, прежде чем добавить, — Не могу сказать, что это и впрямь оказалось преимуществом. Как давно знаете Вы?
    — Я знаю с дождя в Праге, и Вам прекрасно известно, что именно тогда я всё и поняла, — сказала Селия. — Вы могли бы отпустить меня с зонтом, чтобы я и дальше ломала себе голову, но вместо этого, Вы преследовали меня. Почему?
    — Я хотел его вернуть, — отвечает Марко. — Мне нравился тот зонтик. И я устал скрываться от Вас.
    — Когда-то я подозревала всех и каждого, — говорит Селия. — Хотя и не думала, что это был скорее всего кто-то из цирковых. Я должна была понять, что это были Вы.
    — И с чего бы это? — спрашивает Марко.
    — Потому что Вы притворяетесь, что Вы менее значимы, чем Вы есть, — говорит она. — Это ясно, как день. Я признаться никогда не думала зачаровывать свой зонтик.
    — Я прожил большую часть своей жизни в Лондоне, — говорит Марко. — Как только я научился зачаровывать предметы, зонт стал первой вещью.
    Он снимает пиджак и бросает на одно из кресел в углу. Он берет с полки колоду карт, неуверенный, будет ли она готова подыграть ему, но он слишком любопытен, чтобы попытаться.
    — Хотите сыграть в карты? — спрашивает Селия.
    — Не совсем, — отвечает Марко, тасуя колоду.
    Когда его удовлетворяет результат, он помещает колоду на бильярдный стол.
    Он переворачивает карту. Король пик. Он стучит по поверхности карты и король пик становится королем червей. Он поднимает руку, возвращает её обратно и шевелит пальцами над картой, приглашая её сделать следующий ход.
    Селия улыбается. Она развязывает свою шаль, снимает её с плеч и накидывает её поверх пиджака Марко. Затем она стоит, сложив руки за спиной.
    Король червей поднимается вверх, балансируя на ребре. Карта застывает в таком положении на мгновение, прежде чем начинает медленно рваться и рвется точно пополам. Две половинки стоят на ребре какую-то секунду, прежде чем упасть на стол рубашками вверх.
    Подражая жесту Марко, Селия стучит по карте, и она обратно стала цельной. Она убирает свою руку и карта переворачивается. Королева бубен.
    Затем вся колода какое-то мгновение парит в воздухе, прежде чем рассыпаться по столу красного сукна.
    — Вы лучше меня в физической манипуляции, — признает Марко.
    — У меня есть преимущество, — говорит Селия. — То, что мой отец называл природным талантом. Я нахожу, что мне всё труднее не влиять на свою окружение. Когда я была ребенком, то постоянно ломала какие-то вещи.
    — А каково Ваше влияние на живые существа? — спрашивает Марко.
    — Это зависит от существа, — отвечает Селия. — С неживыми предметами проще. У меня ушли годы, чтобы подчинить себе, что-нибудь неодушевленное. И у меня получается гораздо лучше работать со своими птицами, чем с каким-нибудь старым голубем, подобранным на улице.
    — А что бы Вы могли сделать со мной?
    — Я могла бы изменить Ваши волосы, возможно, голос, — отвечает Селия. — Но не без полного Вашего согласия и понимания, а настоящее искреннее согласие труднее дать, чем Вы думаете. Я не могу заживлять раны. У меня редко получается больше, чем временное, поверхностное воздействие. Это проще всего с людьми, с которыми я очень хорошо знакома, хотя это всегда не особенно-то легко.
    — А что на счет себя самой?
    В ответ, Селия идет к стене и снимает тонкий османский кинжал с нефритовой рукоятью, где он висел со своим напарником. Держа его в правой руке, она кладет левую руку ладонью вниз на бильярдный стол, поверх разбросанных карт. Не раздумывая, она погружает нож в тыльную сторону руки, проникая сквозь кожу и плоть и карты, упираясь в сукно.
    Марко вздрагивает, но ничего не говорит.
    Селия поднимает кинжал вверх, на лезвии которого были всё еще наколоты две пики, кровь начинает капать вниз с ее запястья. Она протягивает руку и медленно поворачивает ее, представляя итог ловкости рук, так что Марко может видеть, что нет никакой иллюзии.
    Другой рукой она убирает кинжал, окровавленные игральные карты слетают вниз. Затем капли кровли начинают катиться назад, просачиваясь обратно в рану на ладони, которая начинает сужаться и исчезать, пока на коже не остается тонкая красная линия, а потом и та исчезает.
    Она показывает ту самую карту с кинжала и кровь на ней исчезает. Прорезь, оставленную лезвием и той уже не видно. Теперь эта карта двойка червей.
    Марко поднимает карту и пробегает пальцами по её вновь целой поверхности. Затем он делает едва уловимый жест рукой и карта исчезает. А потом он извлекает её в целости и сохранности из кармана.
    — Я рад, что нам не пришлось в нашем соревновании переходить на физическое состязание, — сказал он. — Думаю, у Вас преимущество.
    — Мой отец резал по одному все мои десять пальцев, пока я за раз их всех не исцеляла, — говорит Селия, возвращая кинжал на своё место на стене. — По большей части, это чувствуется внутри, как оно всё должно быть, я никогда не могла проделать подобный фокус с кем-либо еще.
    — Думаю, что Ваши уроки были куда, как менее академическими, нежели мои.
    — Я бы предпочла больше читать.
    — Мне думается, это так странно, что нас готовили к одному и тому же состязанию такими разными способами, — говорит Марко. Он смотрит вновь на руку Селии, но теперь, очевидно, что нет никакой неправильности, нет никаких признаков, что еще несколько мгновений назад рука была ранена.
    — Я подозреваю, что это одна из целей, — говорит она. — Две школы мысли сражаются друг с другом, работая в той же среде.
    — Должен признаться, — говорит Марко, — что не понимаю всей сути состязания, даже по прошествии стольких лет.
    — И я тоже, — признается Селия. — Я подозреваю, что состязание или игра, не совсем верное название. Я пришла к выводу, что это больше двойная демонстрация. Что еще Вы мне можете показать в этом доме?
    — Хотели бы увидеть некое достижение? — спрашивает Марко.
    Зная, что она думает о цирке, как о публичных выступлениях, становится приятным сюрпризом, потому как он перестал считать по-другому много лет назад.
    — Да, — говорит Селия. — В особенности, если это проект мистера Барриса, про который он говорил во время ужина.
    — Именно оно.
    Марко проводит её из игровой комнаты в другую дверь, быстро пересекая коридор и бальный зал внушительных размеров, расположенный в задней части дома, где лунный свет просачивается сквозь стеклянные двери, ложась на заднюю стену.
* * *
    Снаружи, на улице сад занимает всё пространство, как только заканчивается терраса дома. Весь участок перекопан, и будущий сад должен будет находиться на уровень ниже, будто тонуть в земле. На данный момент он в основном представляет собой пакеты с почвой и груду камней, которые формируют высокие, но без всяких затей стены.
    Селия осторожно спускается по каменным ступенькам и Марко следует за ней. Когда они оказываются внизу, стены создают лабиринт, оставив видимой лишь небольшой участок сада.
    — Я подумал, что для Чандреша будет полезным иметь проект, чтобы занять себя, — объясняет Марко. — Поскольку в последние дни он так редко покидает этот дом, реконструкция сада показалась неплохим вариантом для начала. Хотите увидеть, как это всё будет выглядеть, когда реконструкция полностью завершиться?
    — Хочу, — говорит Селия. — У Вас здесь есть планы?
    В ответ Марко поднимает руку и жестом указывает вокруг них.
    Что еще секунду назад было грудой неотесанного камня, теперь же превратилось в дорожки, затейливые арки и беседки, увитые лозами и пестревшие крошечными, но яркими фонариками. С изогнутых решеток для цветов над ними свисают розы, а сквозь пространство между бутонами можно разглядеть ночное небо.
    Селия подносит руку к губам, чтобы заглушить возглас восхищения. Всё зрелище, от аромата роз до теплого света, излучаемого фонариками, поражает. Она может слышать где-то неподалеку булькающий фонтан и поворачивается теперь уже к дорожке, покрытой травой, чтобы найти его.
    Марко следует за ней, когда она пускается в своё увлекательное исследование сада, делая поворот за поворотом, по извилистым дорожкам.
    Бассейн фонтана полон карпа кои. Их чешуя светиться в лунном свете, и в темной воде то и дело мелькают белые и оранжевые пятна.
    Селия опускает руку, давая воде пробежать по её пальцам, когда она прижимает ладонь к холодному камню.
    — Вы же это всё проделываете с моим разумом, не так ли? — спрашивает она, когда она слышит Марко у себя за спиной.
    — Вы позволяете мне, — говорит он.
    — Знаете, я ведь вероятно могу прекратить это, — говорит Селия, поворачиваясь к нему лицом.
    Он опирается на одну из каменных арок, наблюдая за ней.
    — Уверен, что могли бы. Если бы Вы сопротивлялись, то ничего бы не вышло, Ваш разум бы полностью всё заблокировал. И, конечно, близость является ключевым для погружения.
    — Вы не можете проделать это с цирком, — говорит Селия.
    Марко пожимает плечами.
    — К сожалению, слишком большое расстояние, — говорит он. — Это одна из моих специализаций, но мало возможностей, чтобы ею воспользоваться. Я не владею мастерством создания такого типа иллюзии, которая будет рассматриваться больше чем одним человеком за один раз.
    — Это удивительно, — говорит Селия, наблюдая за тем, как кои плавают у её ног. — Я никогда не смогла бы управлять чем-то настолько сложным, даже несмотря на то, что зовусь иллюзионисткой. Вам это звание больше подходит, чем мне.
    — Полагаю, что «Красивая женщина, которая умеет управлять миром своим разумом» слишком громоздко звучит.
    — Не думаю, что это бы уместилось на вывески моего шатра.
    Его смех, низкий и теплый, и Селия отворачивается, чтобы скрыть улыбку, удерживая всё свое внимание на бурлящей воде.
    — Нет применения и ни для одной моей специализации, — говорит она. — Я очень хорошо управляюсь с тканью, но это кажется бесполезным, учитывая то, что может госпожа Падва. Она делает так, что лунный свет падает на серебро платья и девушка светиться так же ярко как фонарики.
    — Я думаю, что она — ведьма, — говорит Марко. — И я скорее это считаю комплиментом.
    — Полагаю, она точно примет это в качестве комплимента, — говорит Селия. — Вы видите все это так же хорошо, как и я?
    — В большей или меньшей степени, — говорит Марко. — Чем ближе я к зрителю, тем больше нюансов.
    Селия обходит фонтан и подходит ближе к месту, где стоит он. Она изучает резьбу на камне и лианы, вьющиеся вокруг них, но её взгляд возвращается к Марко. Любая попытка разрушить иллюзию пресекается на корню, когда он неоднократно перехватывает её взгляд. Отводить глаза с каждым разом становиться все сложнее.
    — Было умно с Вашей стороны использовать костер, как стимулирующее воздействие, — говорит она, пытаясь удержать всё своё внимание на крошечном светящемся фонарике.
    — Признаться, я не удивлен, что Вы обо всём догадались, — говорит Марко. — Я должен был каким-то образом оставаться с цирком на связи, так как не могу путешествовать с шапито. Освещение мне показалось отличной возможностью для удержания прочной связи. В конце концов, мне не хотелось делать нечто такое, что потребовало сильно контролировать.
    — Это не могло не сказаться, — говорит Селия.
    — Что Вы имеете в виду?
    — Скажем так, в близнецах Мюррей есть кое-что куда более примечательное, чем их волосы.
    — И Вы не собираетесь рассказывать мне что это, не так ли? — спрашивает Марко.
    — Барышня не может раскрывать все свои секреты, — говорит Селия.
    Она тянет лозу вниз с висящей ветки, закрывая глаза, когда вдыхает её аромат, лепестки на ощупь мягкие, как бархат. Все детали, которые можно ощутить или почувствовать, иллюзии настолько соблазнительны и привлекательны, что даже голова идёт кругом.
    — Кто придумал, чтобы сад утопал? — спрашивает она.
    — Чандреш. И это вдохновило его на создание еще одной комнаты в доме, я могу показать Вам, если хотите.
    Селия кивает, и они возвращаются той же дорогой через сад. Когда они идут обратно, она находиться достаточно близко к нему, настолько близко, что может коснуться, хотя он по-прежнему держит свои руки, заложив за спину.
* * *
    Внутри дома, Марко ведет Селию через бальный зал. Он останавливает недалеко от стены и раздвигает одну из черных деревянных панелей, за которой открывается винтовая лестница, убегающая вниз.
    — Это подземелье? — спрашивает Селия, когда они спускаются.
    — Не совсем, — отвечает Марко. Когда они добираются до позолоченной лестницы, он распахивает её. — Ступайте осторожно.
    Комнатка была небольшой, но потолок в ней при этом был высоким, из самого центра которого свисала золотая люстра, увешанная кристаллами. Закругленные стены и потолок выкрашены в глубокий насыщенный синий цвет и украшены звездами.
    Вдоль стен у комнаты есть выступ, однако пол по большей части утопает в больших подушках, расшитых радугой шелков.
    — Чандреш утверждает, что смоделировал комнату, принадлежащую куртизанке в Бомбее, — говорит Марко. — Как по мне, так эта комната прекрасно подходит для чтения, чем я и пользуюсь.
    Селия смеется и локон её волос падает ей на щеку.
    Марко осторожно подносит кисть своей руки к её лицу, но прежде чем его пальцы успели её коснуться, она отталкивается ногами от выступа, и её серебристое платье клубиться облаком, когда она падает в подушки, оттенков драгоценных камней.
    Он мгновение наблюдает за ней, прежде чем повторить действие девушки самому, погружаясь в мягкость подушек посреди комнаты рядом с ней. Они лежат, уставившись на люстру, свет от которой отражается в кристаллах, превращая потолок со стенами в ночное небо без какой-либо магии.
    — Как часто у Вас есть возможность приходить в цирк? — спрашивает Селия.
    — Не так часто, как хотелось бы. Всякий раз, когда он останавливается где-то неподалеку от Лондона, разумеется. Я пытаюсь посещать его и в Европе, если мне удается сбежать от Чандреша на достаточное, для этого, время. Мне порой кажется, что одна моя нога здесь, а другая там. Очень хорошо знаком с большей частью того, что твориться в цирке и, тем не менее, я не устаю удивляться.
    — Какой Ваш любимый шатер?
    — Если честно — Ваш.
    — Почему? — спрашивает она, поднимая на него взгляд.
    — Полагаю, потому что он соответствует моему личному вкусу. Вы делаете на публику такие вещи, которым я учился в тайне ото всех. Возможно, я оцениваю это на другом уровне, чем большинство. И мне так же очень нравиться Лабиринт. Я не был уверен, захотите Вы сотрудничать или нет в создании этого аттракциона.
    — Мне прочли нотацию по поводу того особого сотрудничества, — говорит Селия. — Мой отец назвал его «разлагающим непосредственным соседством», он должно быть несколько дней придумывал достойное оскорбление. Он видит безвкусицу в сочетании умений и навыков, я никогда не понимала, почему. Я обожаю Лабиринт и получила огромное удовольствие, когда добавляла комнаты. Я особенно люблю, коридор, сделанный Вами, где идет снег, и можно видеть следы, оставленные другими людьми, указывающие их путь.
    — А я не думал прежде об этом в таком разлагающем ключе, — говорит Марко. — Я с нетерпением жду, когда вновь смогу посетить Лабиринт, уже держа в уме это соображение. Хотя у меня было впечатление, что Ваш отец был не в том в состоянии, чтобы прокомментировать подобные вопросы.
    — Он не мертв, — говорит Селия, обращая взгляд к потолку. — Это довольно трудно объяснить.
    Марко решает, не просить её объясняться, вместо этого возвращаясь к теме цирка.
    — Какой из шатров Ваш любимый? — спрашивает он.
    — Ледяной Сад, — отвечает, не задумываясь Селия.
    — Почему? — спрашивает Марко.
    — Из-за того, какие он вызывает ощущения, — отвечает девушка. — Это похоже на прогулки по сну или словно ты попадаешь в мечту. Как будто это совершенно другая реальность, а не просто еще один шатер. А может быть, я просто люблю снег. Каким образом Вам пришла подобная мысль, создать такой шатер?
    Марко погружается в размышления, потому как прежде его никогда не просили объяснять происхождение своих идей.
    — Я подумал, что оранжерея или зимней сад, это должно быть интересно, но, конечно, возникала необходимость избавиться от цвета, — говорит он. — Я рассмотрел множество вариантов, прежде чем остановиться на том, что всё будет сделано изо льда. Мне радостно думать, что для Вас это наподобие мечты, так как это была основа моей задумки.
    — По этой же причине, я создала «Дерево Желаний», — говорит Селия. — Я подумала, что дерево охваченное огнем, дополнит сад изо льда.
    Марко прокручивает у себя в голове, свою первую встречу с «Деревом Желания». Противоречивые чувства досады, изумления и тоски, что выглядит иначе в ретроспективе. Он не был уверен, можно ли ему будет зажечь свою собственную свечу, со своим желанием, всё гадая не будет ли это против правил.
    — Загаданные желания сбываются? — спрашивает он.
    — Не уверена, — говорит Селия. — У меня не было возможности спросить у тех, кто загадал на нем желание. Вы своё загадали?
    — Возможно.
    — Ваше желание сбылось?
    — Я еще пока в этом не уверен.
    — Дайте мне знать, — говорить Селия. — Надеюсь, оно сбудется. Мне порой кажется, что «Дерево Желаний» я создала для Вас.
    — Тогда Вам не было известно о том, кто я, — говорит Марко, оборачиваясь, чтобы посмотреть на нее. Она по-прежнему внимательно смотрит на люстру, но на лице играет заманчивая, таинственная улыбка.
    — Я не знала, что это Вы, но у меня сложилось впечатление о том, какой он — мой соперник, будучи окруженной Вашими творениями. И я подумала, что дерево Вам должно быть придется по душе.
    — Мне оно действительно нравится, — говорит Марко.
    Молчание, которое наступает между ними очень уютное. Он хочет протянуть руку и коснуться её, но сопротивляется ему, боясь разрушить хрупкое чувство товарищества, которое они строят. Вместо этого он украдкой поглядывает на девушку, наблюдая за тем, как падает свет на её кожу. Несколько раз он замечает, что и она поступает подобным образом, и в те мгновения, когда их глаза встречаются, он чувствует неимоверную радость.
    — Как Вам удается препятствовать старению всё, всех и вся? — спрашивает Селия, спустя некоторое время.
    — Приходиться быть очень внимательным, — отвечает Марко. — Цирковые стареют, хотя и крайне медленно. А как Вы передвигаете цирк?
    — На поезде.
    — На поезде? — недоверчиво спрашивает Марко. — Весь цирк умещается в один-единственный поезд?
    — Это очень большой поезд, — говорит Селия, — и он магический, — добавляет она, заставляя Марко смеяться.
    — Признаюсь, мисс Боуэн, Вы несколько не такая, как я ожидал.
    — Уверяю Вас, что это ощущение взаимно.
    Марко поднимается и отступает на выступ у двери.
    Селия протягивает ему руку, и он принимает её, чтобы помочь ей встать. Это первый раз, когда он касается её кожи.
    Воздух реагирует незамедлительно. Внезапно по комнате расходятся заряженные круги, четкие и яркие. Люстра начинает трястись.
    Ощущения нахлынувшие на Марко были сильны и в тоже время интимны, начинаются они от ладоней, где их кожа соприкасалась, но распространяются всё дальше и глубже.
    Селия отдергивает руку, после того, как находит равновесие, отступая назад и прислоняясь к стене. Ощущения идут на убыль и вскоре вовсе его отпускают.
    — Я сожалею, — тихо говорит она, явно задыхаясь. — Вы застали меня врасплох.
    — Приношу мои извинения, — говорит Марко, его сердце так громко колотиться у него в ушах, что он едва её слышит. — Хотя не могу сказать, что полностью уверен, что произошло.
    — У меня склонность быть особенно чувствительной к энергии, — говорит Селия. — Люди, подобные нам с Вами, в самом деле, обладают очень ясным типом энергии, и я… я просто пока не привыкла к Вашей.
    — Я только надеюсь, что эти ощущения были столь же приятными для Вас, как и для меня.
    Селия не отвечает, и, чтобы избежать соблазна потянуться к ней снова, Марко открывает дверь, и ведет её обратно наверх по винтовой лестнице.
* * *
    Они проходят через освещенный лунным светом бальный зал, от их шагов разносится эхо.
    — Как там Чандреш? — спрашивает Селия, пытаясь найти тему, чтобы заполнить молчание, все, что угодно, лишь бы отвлечь себя, от все еще трясущихся рук, и вспоминая упавший бокал за ужином.
    — Он дрогнул, — говорит со вздохом Марко. — С тех пор, как открылся цирк, он всё более и более рассеян. Я… Я делаю всё, что в моих силах, чтобы поддерживать его стабильным, однако боюсь, что это отрицательно сказывается на его памяти. Это не входило в мои намерения, но после того, что случилось с покойной мисс Бёрджес, я думал, что это было мудрым решением.
    — Она была в особом положении, будучи вовлеченной во все это, но не в сам цирк как таковой, — говорит Селия. — Я уверена, что это не так просто, с точки зрения управления. По крайней мере, Вы можете наблюдать Чандреша.
    — Это верно, — говорит Марко. — Мне действительно хотелось бы, чтобы был способ защитить тех, кто не находится в цирке, так же как костер защищает тех, кто внутри него.
    — Костер? — спрашивает Селия.
    — Он служит нескольким целям. В первую очередь, это моя связь с цирком, но так же он работает в качестве, своего рода, меры предосторожности. Я упустил тот факт, что он не охватывает тех, кто за оградой.
    — А я пренебрегла мерами предосторожности, даже не подумала о них, — говорит Селия. — Не думаю, что поняла поначалу, сколько людей будет вовлечено в наше состязание. — Она перестала идти, останавливаясь посреди бального зала. Марко по её примеру, так же останавливается, но ничего не говорит, а ждет, что же она скажет. — Вы не виноваты, — тихо и спокойно говорит Селия. — В том, что случилось с Тарой. Свою роль сыграли обстоятельства, и они в любом случае могли сложиться именно так, в независимости от того, что Вы или я сделали. Невозможно у кого бы то ни было забрать свободу воли, это был один из моих самых первых уроков.
    Марко кивает, а затем делает шаг к ней, подходя ближе. Он протягивает руку, чтобы взять ее за руку, медленно поглаживая своими пальцами её. Ощущения такие же сильные, как и в тот раз, когда он дотронулся до неё в первый раз, но что-то изменилось. Воздух переменился, но люстра, что висела над ними, не шевелилась.
    — Что Вы делаете? спрашивает девушка.
    — Вы говорили что-то об энергии, — отвечает Марко. — Я сосредоточил Вашу с моей, так Вы не сломаете люстру.
    — Если я что-нибудь сломаю, возможно, смогла бы это починить, — говорит Селия, но свою руку не отводит.
    Не беспокоясь об эффекте, который она могла оказать на окружающую её обстановку, она может расслабиться в ощущениях и не сопротивляться этому. Оно было просто бесподобно. Именно такие чувства она испытывала, посещая его шатры, волнение и трепет, будучи окруженной чем-то удивительным и фантастическим, только сейчас эти ощущения возросли и сосредоточены непосредственно только на ней. Ощущение от соприкосновения их кожи оказывают влияние на все её тело, хотя они всего лишь переплелись пальцами. Она смотрит на него, снизу в верх, вновь пойманная в ловушку его зеленовато-серых глаз, и она не отводит свои глаза. Они молча стояли и смотрели друг на друга всего какие-то мгновения, которые казалось тянулись часы.
    Куранты часов в прихожей возвещают о наступлении следующего часа, и Селия от испуга вздрагивает, и отдергивает руку. Как только их руки расцепляются, ей хочется вновь взять его за руку, но весь вечер уже и без того слишком ошеломляющий.
    — Вы её очень хорошо прячете, — говорит она. — Я могу почувствовать ту же самую энергию, излучаемую, словно тепло в каждом из Ваших шатров, но Вас она полностью скрыта.
    — Указать неверное направление, эта одна из моих сильных сторон, — говорит Марко.
    — Теперь это будет не просто, когда Вы привлекли моё внимание.
    — Мне приятно Ваше внимание, — говорит он. — Спасибо Вам. За то, что остались.
    — Я прощаю Вас за то, что стащили мою накидку.
    Она улыбается, когда он смеется.
    А потом она исчезает. Простейший трюк, отвлекающий его внимание достаточно долго, чтобы выскользнуть через зал, несмотря на большое искушение остаться.
* * *
    Марко обнаруживает её шаль, оставленную в игровой комнате, всё еще наброшенной поверх его пиджака.

Часть III
Перекрестки

    Я очень люблю читать отзывы, замечания каждого, кто проходил сквозь ворота Le Cirque des Reves, чтобы понять, что они видят, слышат и чувствуют. Чтобы, увидеть насколько мой опыт совпадает с их, а насколько отличается. Мне посчастливилось получать подобные письма, получать записи от сновидцев со страниц журнала или же мысли, записанные на клочках бумаги.
    Мы добавляем наши истории, каждый посетитель, каждое посещение, каждую ночь, проведенную в цирке. Полагаю, что подобных вещей всегда будет в достатке, чтобы ими было возможно поделиться.
Фредрик Тиссен, 1895

Влюбленные

    Они стоят на платформе, посреди толпы, достаточно высокой, чтобы их можно было рассмотреть со всех сторон, две фигуры, неподвижные как статуи.
    Женщина одета в платье чем-то похожее на свадебное, сшитое для балерины, белое, пенистое и кружевное с черными лентами, которые трепещут в ночном воздухе. Её ноги облачены в полосатые чулки и высокие ботинки на заклепках. Её темные волосы уложены волнами и украшены белыми перьями.
    Её спутник — красивый мужчина, чуть выше неё, одет в безупречный (наверняка, сшитый на заказ) черный костюм в тонкую полоску. Его накрахмаленная рубашка белая, галстук черный и завязан в безупречный узел. На его голове шляпа — черный котелок.
    Они стоят переплетенными, но, не касаясь друг друга, их головы наклонены к друг другу. Губы застыли в момент, прежде чем (а может уже и после) они поцеловались.
    Хотя ты наблюдаешь за ними в течение некоторого времени, они не двигаются. Ни разу не шелохнулся ни один палец или даже ресничка. Нет даже признаков того, что они дышат.
    — Они не могут быть настоящими, — замечает кто-то близ стоящий.
    Многие зрители лишь раз, мельком взглянув на них, двигаются дальше, но чем дольше ты наблюдаешь, тем больше ты можешь уловить малейшие движения. Едва заметное изменение положения рук. Каждый из них постоянно тянется к друг другу.
    Но, тем не менее, друг друга они не касаются.

Тринадцатая

    Лондон, пятница, октябрь 13, 1899
    По прошествии десяти лет не было празднования юбилея Le Cirque des Reves, несмотря на ожидания и традиции, и шапито был открыт и гастролировал до достижения тринадцати лет. Некоторые говорят, что праздника не было, потому что — ну, прошел и прошел, и вспомнили о нем, лишь тогда, когда событие уже минуло.
    Прием проводится в городском доме Чандреша Кристофа Лефевра в пятницу, 13 Октября, 1899. Список гостей состоит лишь из избранных; лишь члены цирка и несколько специально приглашенных гостей. Список, конечно же, не публикуют, и, несмотря на то, что некоторые полагают, что это событие влечет за собой перемены в цирке, в этом невозможно быть уверенным. Кроме того, никому и в голову не придет проводить параллели между черно-белым цирком и событием, наполненным таким количеством красок.
    Все очень красочно — и дом, и гости, разодетые в радужные тона. Над светильниками в каждой из комнат усердно потрудились — в одной они зеленые с синим, в другой — красные с оранжевым. Столы, усеявшие столовую, покрыты яркими узорчатыми скатертями. Основным украшением же являются сложные цветочные композиции ярких цветов. Члены музыкального коллектива, играющие странную, но мелодичную и танцевальную музыку, одеты в костюмы из красного бархата. Даже бокалы для шампанского не прозрачные, а из темно-синего стекла, а обслуживающий персонал одет во все зеленое вместо привычного черного. Сам Чандреш нарядился в яркий фиолетовый костюм с пестрым золотистым жилетом, и на протяжении всего вечера он курит специальные сигары, которые испускают лиловый дым.
    Розы различных оттенков, от натуральных до немыслимых цветов, расположены в золотом круге статуи с головой слона в прихожей, лепестки каскадом падают вниз, когда кто-нибудь под ними проходит.
    Коктейли в баре разливаются в бокалы различной формы и цвета. Есть рубиново-красное вино и мутно-зеленый абсент. На стенах развешаны яркие шелковые гобелены, обернутые вокруг всего, что остается неподвижным. Свечи мерцают в витражах бра, заливая танцующим светом всю вечеринку и присутствующих.
    Поппета и Виджет — самые юные гости, ровесники цирка. Их яркие рыжие волосы выпадают из всеобщего впечатления; на них надеты одинаковые наряды теплого синего цвета сумеречного неба, обрамленные розовым и желтым. Как подарок на день рождения, Чандреш дарит им двух пушистых рыжих котят с голубыми глазами и полосатыми бантами на шеях. Поппета и Виджет восхищаются ими и быстро дают им имена: Бутс[17] и Паво[18], несмотря на то, что позже они не могут сказать, кто из котят кто и упоминают о них обобщенно, где только возможно.
    Все заговорщики здесь, за исключением безвременно ушедшей Тары Бёрджес. Лейни Бёрджес, одетая в струящееся платье канареечного цвета, приходит в сопровождении мистера Итана Барриса, одетого в темно-синий костюм (все, на что он оказался способен в плане цвета), хотя галстук у него немного более яркого цвета, а в петлице приколота желтая роза.
    Мистер А.Х. как всегда в привычном сером.
    Госпожа Падва посещает прием, после некоторого нажима со стороны Чандреша, разодетая в великолепные золотые шелка с расшитым затейливым красным узором, и алыми перьями в белоснежных волосах. Она проводит большую часть вечера в одном из кресел у камина, наблюдая за событиями вокруг нее, вместо того, чтобы участвовать в них непосредственно самой.
    Герр Тиссен здесь по особому приглашению, при условии, что он не напишет об этом ни строчки и никому об этом не расскажет. Он с радостью это обещает; в этот раз он одет во все красное с оттенками черного — полная противоположность его обычной одежды.
    Основную часть вечера он проводит в компании Селии Боуэн, платье которой сменяется всеми цветами радуги, дополняя цвет одежды того, рядом с кем она находится.
    Сегодня нет никаких представлений, нет и специальных приглашенных артистов, за исключением небольшого оркестра, ведь очень сложно найти и нанять кого-то незаурядного, кто бы смог произвести впечатление на цирковых. Так что вечер в основном проходит за беседами.
    За ужином, который начинается ровно в полночь, каждая смена блюд подается в черно-белой гамме, но взрываются цветом, как только вилки с ложками вонзаются в блюда, обнажая слой за слоем, восхитительные вкусы. Некоторые блюда сервируются на маленьких зеркальцах, а не на тарелках, как положено.
    Поппета с Виджетом подсовывают самые лакомые кусочки своим мармеладным котятам у их ног, при этом внимательно слушая балетные байки госпожи Падва. Их мать высказывается, что подобные сказки, скорее всего не очень подходят для парочки тринадцатилетних подростков, но госпожа Падва продолжает как ни в чем не бывало свои истории, замалчивая разве что самые скабрезные детали, которые Виджет без труда может прочесть в её искрящихся глазах, даже если она не произносит их вслух.
    Десерт состоит, главным образом, из гигантского многослойного торта, напоминающего своей формой цирковые шатры в полоску, заполненного ярко красным малиновым кремом. К торту подается также миниатюрные шоколадные леопарды и клубника в темном и белом шоколаде.
    После того, как с десерт был подъеден, Чандреш держит длинную речь, благодарит всех гостей за тринадцатую годовщину, что все эти года существования цирка были удивительными и что всего каких-то десять с небольшим лет наpад это была всего лишь идея. Он продолжает говорить какое-то время о мечтах, снах и семье, и стремление к уникальности в мире однообразия. Какая-та часть речи получается очень проникновенной, другая немного сбивчивой и бессвязной, но все присутствующие списывают это скорее на волнение. Многие, пользуются случаем, чтобы поблагодарить его лично, за званный ужин и цирк. Другие обращают внимание на комментарий его чувств.
    За исключением, конечно, его замечания о том, что все они, кажется, застыли в одном возрасте, за исключением близнецов Мюррей, за которым последовало неловкое молчание, нарушенное лишь кашлем мистера Барриса. Никто не осмеливается об этом говорить, и многие похоже вздохнули с облегчением, когда Чандреш и сам не мог вспомнить большинство из своих высказываний, спустя всего час.
    За ужином следуют танцы в бальном зале, который украшен по всей длине золотым шелковым каскадом вдоль стен и окон, и мерцающими свечами.
    Мистер А.Х. - находится всё время где-то на периферии, где он по большей части остается не замеченным, разговаривая всего с несколькими гостями, включая мистера Барриса, который представил ему герр Тиссена. Все трое кратко, но бурно обсуждают часы и природу времени, прежде чем мистер А.Х. под вежливым предлогом отходит вновь на задний план.
    Он совсем избегает танцев, за исключением одного единственного раза, когда Цукико чуть ли не силком вытаскивает его на танцпол. Она одета в старомодный наряд из розового кимоно, волосы уложены в сложный шиньон, а глаза подведены ярко-красной подводкой.
    Они смотрятся так грациозно и изящно, что остальные пары просто теряются на их фоне.
    Исобель, одетая во все голубое, тщетно пытается завладеть вниманием Марко. Он избегает ее на каждом шагу и его становится трудно различить в толпе, так как он одет так же как и весь остальной персонал. В конце концов, при помощи нескольких бокалов шампанского Цукико убеждает ее отказаться от бесполезных попыток и уводит в утопленный сад.
    Если Марко не выполняет приказов Чандреша или не кружит вокруг госпожи Падва, которая стучит по нему своей тростью каждый раз, когда он переспрашивает ее несколько раз, то его внимание приковано только к Селии.
    — То, что я не могу пригласить тебя на танец, убивает меня, — шепчет ей Марко, когда она проходит мимо него в танцевальный зал, темно-зеленый цвет его костюма сливается с ее платьем.
    — Тогда тебя слишком просто убить, — тихо бормочет Селия, подмигивая ему, когда Чандреш мчится к ней, предлагая руку. А её зеленое платье становится цвета сливы и отливает золотом, когда он тянет её прочь.
    Чандреш представляет Селию мистеру А.Х. - не в состоянии вспомнить знакомы ли они уже. Селия утверждает, что не знакомы, хотя она помнит джентльмена, который вежливо берет ее за руку, так как он выглядит абсолютно точно так же, как и тогда, когда ей было шесть лет. Только костюм на нем другой, в соответствии с нынешней модой.
    Несколько гостей упрашивают Селию показать что-нибудь эдакое. Поначалу, она отказывается, но позже, она смягчается и, вытаскивая смущенную Цукико на середину танцпола и заставляя её в мгновение ока исчезнуть, на глазах у изумленной публики. Вот, в окружении толпы стоят две женщины в нежно розовых платьях, а в следующий миг, рядом с Селией никого нет.
    Секунду-другую спустя из библиотеки доносятся крики, когда Цукико появляется в саркофаге в одном из углов, украшенным гирляндой фонариков. Цукико берет бокал шампанского у ошеломленного официанта, одаривая блаженной улыбкой, прежде чем вернуться в бальный зал.
    Она проходит мимо Поппеты, которая учит рыжих котят взбираться ей на шею, и Виджета, тянущего книгу за книгой с прекрасно укомплектованных книжных полок. В конце концов, Поппета насильно выталкивает его из комнаты, чтобы он не провел все время праздника за чтением.
    Гости передвигаются пятнами цвета из танцевального зала через коридоры и библиотеку, словно постоянно движущаяся радуга, со смехом и непрекращающейся болтовней. Настроение у всех остается радостным и бодрым, даже когда ночь уже начинает уступать свои права раннему утру.
    Когда Селия проходит через прихожую, Марко хватает ее за руку и тащит в затененную нишу позади сияющей золотой статуи. Лепестки роз безумным вихрем реагируют на изменения в воздухе.
    — Знаешь ли, я не совсем к такому привычна, — говорит Селия. Она вытаскивает свою руку из его, но не делает ни шага, чтобы отступить, несмотря на то, что между комнатой и стеной достаточно много места. Платье становится глубокого, темно-зеленого цвета.
    — Выглядишь так же, как в первый раз, когда я тебя увидел, — говорит Марко.
    — Я так понимаю, именно с этой целью ты нарядился в такой цвет? — спрашивает Селия.
    — Просто удачное совпадение. Чандреш настаивал, чтобы весь персонал был одет в зеленое. Я не мог предвидеть изобретательности, с которой ты подойдешь к выбору наряда.
    Селия пожимает плечами:
    — Не смогла решить, что надеть.
    — Ты великолепна, — говорит Марко.
    — Спасибо, — отвечает Селия, отказываясь встречаться с ним взглядом. — Ты слишком красив. Предпочитаю твое настоящее лицо.
    Его лицо меняется, становится таким, каким она помнит его в мельчайших деталях с того вечера, который они провели три года назад в этих комнатах в более интимной обстановке. С той поры было совсем немного возможностей на что-то большее, чем краткие украденные моменты.
    — Не слишком рискованно в такой компании? — спрашивает Селия.
    — Я делаю это лишь для тебя, — говорит Марко. — Остальные видят меня таким, каким привыкли видеть.
    В то время как смеющаяся группа проходит через холл, они стоят и смотрят друг на друга. Гам эхом раздается в пространстве, хотя они стоят достаточно далеко, так что избегают того, чтобы их заметили, а платье Селии зеленое и напоминает мох.
    Марко поднимает руку, чтобы убрать с лица Селии случайно выбившуюся прядь, заправляет ее за ухо и касается ее щеки кончиками пальцев. Её веки закрываются, а лепестки роз вокруг их ног начинают шевелиться.
    — Я скучал по тебе, — нежно шепчет он.
    Воздух между ними наэлектризован, когда он наклоняется, нежно касаясь губами ее шеи.
    В соседней комнате гости ощущают, как неожиданно повышается температура. Из разноцветных дамских сумочек появляются веера, мелькая словно тропические птички.
    Внезапно Селия отстраняется. Сначала, даже непонятно почему до тех пор, пока не начинают клубиться серые облака сквозь зелень ее платья.
    — Здравствуйте, Александр, — говорит она, склоняя голову в приветствии перед человеком, чье появление настолько бесшумно, что даже не потревожило лепестков роз, разбросанных на полу.
    Мужчина в сером костюме приветствует ее вежливым кивком.
    — Мисс Боуен, если не возражаете, я хотел бы побеседовать с Вашим спутником один на один.
    — Конечно, — говорит Селия. Она покидает их, даже не взглянув на Марко, ее платье переходит от серого рассвета в сиреневый закат, пока она идет через холл туда, где близнецы Мюррей дразнят своих мармеладного цвета котят сверкающей серебряной кофейной ложечкой.
    — Не могу сказать, что нахожу такое поведение уместным, — говорит мужчина в сером костюме Марко.
    — Вы знаете ее, — тихо говорит Марко все еще глядя на Селию, которая останавливается у входа в бальный зал, где ее платье покрывается алым, когда герр Тиссен приглашает ее на бокал шампанского.
    — Я встречался с ней. Не могу сказать, что знаю ее достаточно хорошо.
    — Вы прекрасно знали, кто она такая еще до того, как все началось и не подумали о том, чтобы рассказать мне?
    — Не думал, что в этом была необходимость.
    Множество гостей забредает в холл из обеденного зала, вызывая очередной водопад из лепестков роз. Марко идет следом за мужчиной в сером костюме через библиотеку, в которой раздвижные стеклянные витражи пропускают их в пустую игровую комнату, где они и продолжают разговор.
    — За тринадцать лет Вы едва перемолвились со мной хоть словом, а сейчас желаете поговорить? — спрашивает Марко.
    — Я ничего не хотел сказать тебе определенного. Я просто хотел прервать твою… беседу с мисс Боуэн.
    — Она знает, как Вас зовут.
    — У нее, безусловно, отличная память. О чем ты хотел поговорить?
    — Я хотел бы знать, как я справляюсь?
    — Твой прогресс очевиден, — говорит его наставник. — У тебя здесь есть постоянная работа и подходящее положение, чтобы работать.
    — И все же я не могу быть самим собой. Вы учите меня всем этим вещам, посылаете меня сюда быть тем, кем я не являюсь, в то время как она — центр этой сцены и делает то, что должна.
    — Но никто в той комнате в это не верит. Они думают, она дурачит их. Они не видят того, что в ней есть нечто большее, чем они могут видеть, так же как и в тебе, только она больше на виду. Я говорю не о том, что у нее есть своя аудитория. Я лишь констатирую факт. Ты можешь делать тоже самое, что и она, но не выпячивая это в качестве искрометного зрелища и обмана. Ты можешь сохранять относительную анонимность, но твои достижения равны ее. Я советую тебе держаться от нее подальше и делать свою работу.
    — Я влюблен в нее.
    Никогда раньше Марко, несмотря на то, что он сказал или сделал, не вызывал какой-либо заметной ответной реакции у мужчины в сером костюме, даже, когда он случайно поджег стол во время занятий, но то, что сейчас отобразилось на лице мужчины было, безусловно, сожалением.
    — Мне прискорбно это слышать, — говорит он. — Это сделает соперничество с ней очень сложным для тебя.
    — Мы играем в это уже более десяти лет, когда же это закончится?
    — Это закончится, когда определится победитель.
    — Как много времени этой еще займет? — спрашивает Марко.
    — Трудно сказать. Предыдущее противостояние длилось тридцать семь лет.
    — Мы не сможем поддерживать цирк в рабочем состоянии тридцать семь лет.
    — Тогда у тебя совсем мало времени. Ты был прекрасным студентом, сейчас ты отличный соперник.
    — С чего Вы это взяли? — спрашивает Марко, повышая голос. — Вы даже не сочли нужным поговорить со мной в течение многих лет. Я ничего не делал для Вас. Все, что я сделал, каждое изменение в цирке, каждый немыслимый трюк и восхитительное зрелище, все это я делал для нее.
    — Твои мотивы не влияют на игру.
    — Мне надоела эта ваша игра, — говорит Марко. — Я выхожу из нее.
    — Ты не можешь уйти, — отвечает наставник. — Ты связан со всем этим. И с ней. Противостояние будет продолжаться. Один из вас проиграет. У тебя нет выбора.
    Марко берет шар с бильярдного стола и бросает его в мужчину в сером. Тот легко уходит с линии удара, и шар попадает в озаренный закатом витраж.
    Не говоря ни слова, Марко поворачивается к наставнику спиной. Он выходит в дверь в задней части комнаты, даже не замечая Исобель, когда проходит мимо нее, стоящей достаточно близко, чтобы услышать весь разговор.
    Он идет в бальный зал, пробираясь к центру танцпола. Берет Селию за руку, отворачивая от герр Тиссена. Марко тянет ее в свои изумрудные объятия, они настолько близко друг к другу, что сложно сказать, где заканчивается его костюм и начинается ее платье. Когда он держит ее в своих объятиях, весь мир для Селии исчезает.
    Но прежде, чем она успевает выказать свое удивление, его губы накрывают ее и она проваливается в немое блаженство. Марко целует ее, словно никого, кроме их двоих, на свете больше нет. Воздух возле них превращается в сильный ветер, распахивающий стеклянные двери в сад с клубком развевающихся занавесок. Каждый взгляд в переполненной бальной зале устремлен в их сторону.
    Потом он отпускает ее и уходит.
    К тому времени как Марко уходит из комнаты, почти все уже забыли об этом инциденте. Он сменяется кратким замешательством, которое списывают на жару или количество шампанского.
    Герр Тиссен не может вспомнить, когда Селия неожиданно перестала танцевать или же когда ее платье стало темно-зеленым.
    — Что-то случилось? — спрашивает он, когда понимает, что она дрожит.
* * *
    Мистер А.Х. ураганом пролетает через переднюю, где каким-то чудесным образом не налетает на Поппету и Виджета, которые расположились на полу, где дрессируют Бутса и Паво как делать сальто на задних лапах.
    Виджет передает Бутса (или Паво) Поппете и идет за мужчиной в сером костюме. Он наблюдает, как тот пересекает фойе, забирает у дворецкого свою серую шляпу и серебряную трость, а потом выходит в парадную дверь. После его ухода Виджет прижимается носом к ближайшему окну, наблюдая как он проходит под светом уличных фонарей, прежде чем раствориться в темноте.
    Поппета догоняет его, котята счастливо мурлычут, взгромоздившись у нее на плечах. Чандреш подбирается к ней поближе, пробираясь сквозь толпу.
    — Что такое? — спрашивает Поппета. — Что случилось?
    Виджет отрывается от бокала.
    — У этого человека нет тени, — говорит он, в то время как Чандреш наклоняется через близнецов, чтобы посмотреть на пустынную улицу.
    — Что ты сказал? — спрашивает Чандреш, но Поппета с Виджетом и рыжими котятами уже сбежали вниз, затерявшись в пестрой толпе.

Сказки на ночь

    Конкорд, Массачусетс, октябрь 1902
    Бэйли проводит большую часть начала вечера с Поппетой и Виджетом, исследуя Лабиринт. Головокружительная цепочка комнат с вкраплением коридоров, усеянных не сочетающимися дверьми. Одни комнаты вращаются, а другие устланы светящимися шахматными досками. Один коридор заполнен доверху чемоданами, в другом идет снег.
    — Как такое возможно? — спрашивает Бэйли, глядя как снежинки тают, ложась на его пальто.
    В ответ Поппета бросает в него снежком, а Виджет только смеется.
    Пока они проходят через Лабиринт, Виджет рассказывает историю о Минотавре в таких подробностях, что Бэйли ожидает увидеть монстра чуть ли ни на каждом шагу.
    Они добираются до комнаты, похожей на большую металлическую клетку, через решетку которой была видна только тьма. Дверь в полу, через которую они и проникли в комнату, тут же падает и захлопываться так, что открыть ее вновь невозможно. И, по-видимому, другого выхода отсюда нет.
    Виджет прекращает свое повествование, поскольку они начинают исследовать каждый серебреный прут в решетке, всё никак не находя скрытые отверстия или ловко замаскированные петли. Поппета начинает заметно нервничать.
    После того, как они уже довольно долго находятся в ловушке, Бэйли всё-таки находит ключ, замаскированный под кресло-качалку, которое стоит, покачиваясь, посреди комнаты. Когда Бэйли поворачивает его, кресло растет вверх, и клетка сверху открывается, позволяя им вылезти наружу, спастись из тюрьмы, попав в тускло освещенный храм, охраняемый Сфинксом-альбиносом.
    В то время как храм имеет, по крайней мере, дюжину дверей, вдоль своих стен, Поппета сразу находит одну, которая приводит их обратно в цирк.
    Она, кажется, все еще расстроенной, но, прежде чем Бэйли успевает её об этом спросить, Виджет смотрит на свои часы и обнаруживает, что они опоздали на свое ежевечернее представление. Все трое договариваются увидится вновь, и близнецы растворяются в толпе.
    Бэйли за последнее время уже столько раз видел представления с котятами, что практически выучил его наизусть, поэтому он решает заняться исследованиями самому, пока будет ждать, когда же близнецы вновь освободятся.
    На пути, по которому он решает идти, нет бросающихся в глаза дверей, он видит только проходы между шатрами, бесконечные полоски, подсвеченные мерцающими фонариками.
    Он замечает неровное пятно в чередовании черного с белым.
    Бэйли обнаруживает брешь в одном из шатров. Каждый край разреза в ткани был усеян серебряными кольцами, а черная лента висит прямо у него над головой, хотя, судя по всему, эта брешь должна была быть перевязана этой лентой, чтобы держать шатер плотно закрытым. Он гадает, не забыл ли кто-нибудь из цирковых завязать щель.
    Затем он видит некий небольшой плакат. По размерам он скорее напоминает большую открытку, перевязанную черной ленточкой, которую можно было бы запросто вручить вместе с подарком. Плакат-открытка болтается свободно в нескольких футах от земли. Бэйли поворачивает его другой стороной, на которой изображена черно-белая гравюра ребенка в кроватке, устланной мягкими подушками и клетчатым одеяльцем, но кроватка эта находится не в какой-нибудь детской, а прямо под открытым, усыпанным звездами, ночным небом. Противоположная сторона — белая, на которой черными чернилами красивым каллиграфическим почерком выведено:

    СКАЗКИ НА НОЧЬ
    ВЕЧЕР РАПСОДИИ
    АНТОЛОГИЯ ПАМЯТИ
    ПОЖАЛУЙСТА, ВХОДИТЕ ОСТОРОЖНО И НЕ СТЕСНЯЙТЕСЬ
    ОТКРЫТЬ ТО, ЧТО ЗАКРЫТО.

    Бэйли не может сказать наверняка, относится ли этот плакат к бреши в шатре или он был принесен сюда кем-то из другого шатра. У большинства палаток, вывески находятся на видном месте, все сделаны из дерева и выкрашены, и при входе их трудно не заметить. Но эта, похоже, не была предназначена для того, чтобы её обнаружили. Другие зрители, которые проходили из одной части шапито в другую, были так увлечены своей беседой, что не заметили его, рассматривающего открытку-плакат рядом с шатром.
    Бэйли, в порядке эксперимента, расшнуровывает фалды шатра, достаточно, чтобы заглянуть внутрь и попытаться определить, действительно ли это отдельный цирковой аттракцион, а не кулисы шатра акробатов или какой-нибудь склад. Он может различить лишь несколько мерцающих огоньков да кое-какие предметы, напоминающие по форме, мебель. Всё еще неуверенный, он расшнуровывает брешь дальше, достаточно, чтобы войти, шагая внутрь, тщательно следуя инструкции на открытке. Он идет прямо к столу, уставленному кувшинами, банками, флягами, бутылками и чашами с крышками, которые начинают греметь, ударяясь друг о дружку. Он останавливается, надеясь, что ничего не свалил.
    Помещение, в котором он оказывается, вытянуто, напоминая формой столовую или гостиную, или у Бэйли возникли такие ощущения из-за стола, который растянулся во всю длину шатра, при этом, остается еще достаточно места, чтобы его можно было осторожно обойти. Все склянки разные. Одни кувшины и банки из обыкновенного стекла, другие керамические или мозаичного матового стекла. Бутылочки и флакончики из-под вина, виски или духов. Так же попадаются серебряные сахарницы и емкости, скорее напоминающие урны. Похоже, что здесь не было никакого порядка, как будто сосуды просто свалили на стол. Вдоль стен шатра то же полным-полно банок и бутылок, одни стоят прямо на земле, другие на коробках, ящиках или на деревянных полках.
    Единственный элемент в шатре, который имеет хоть какую-то связь с плакатом при входе, это потолок. Он черный и покрытый крошечными мерцающими огоньками, производя эффект, почти идентичный виду ночного неба снаружи.
    Бэйли гадает, какое отношение это всё имеет к ребенку в кроватке, или сказкам на ночь, обходя стол вокруг.
    Он вспоминает то, что было написано на плакате при входе в шатер о том, что не нужно стесняться открывать, думая, что же может быть внутри всех этих склянок. Большинство банок из прозрачного стекла на вид казались пустыми. Когда он обходит стол кругом и подходит к противоположной его стороне, то выбирает одну наугад, маленький черный керамический очень блестящий кувшинчик с пробкой, увенчанный круглыми витыми ручками. Он вытягивает пробку из кувшинчика и заглядывает внутрь. Из горлышка появляется небольшой дымок, в остальном, кувшинчик кажется пустым. Он всматривается внимательнее и различает, что тянет дымом от камина, почему-то снегом и жареными каштанами. Бэйли становится всё любопытнее. Появляется аромат глинтвейна и карамельных конфет, мяты и курительной трубки. Свежий сосновый аромат пихты. Капающего воска со свечей. Он почти ощущает снег, волнение и предвкушение, сладкий вкус полосатых леденцов. Это головокружительно, чудесно и волнующе. Спустя несколько минут он закупоривает кувшинчик и ставит его обратно на стол.
    Заинтригованный, он оглядывает банки и бутыли, и решается открыть еще одну. Он выбирает баночку из матового стекла и отвинчивает серебристую металлическую крышку. Эта баночка не пуста, в ней на самом дне лежит горстка белого песка. Запах веющий от него невозможно ни с чем перепутать, это запах океана, солнечного денька на побережье. Он может слышать шум волн, бьющиеся о песок, и крик чаек. Это что-то фантастическое и в то же время загадочное. Он прямо-таки видит где-то вдали на горизонте пиратский флаг — «Веселого Роджера», русалку бьющую хвостом на волнах. Запах и ощущения приключений и веселья, с привкусом соленого ветра.
    Бэйли закрывает банку, и запах с ощущением исчезают, вновь попавшие в ловушку стекла вместе с горстью песка.
    Далее он выбирает бутыль с полки на стене, гадая, есть ли какие-то различия между склянками на столе и теми, что стоят вокруг на полках и ящиках, может быть есть какая-то невидимая глазу система для этих любопытных сосудов.
    Эта бутыль вытянутой формы, с пробкой, перевязанной серебряной проволокой. Ему приходится приложить некоторые усилия, чтобы снять проволоку, да и пробка выходит из горлышка с громким хлопком. На дне бутылки что-то лежит, но что именно Бэйли не может сказать. Из горлышка слышится цветочный запах. Розовый куст, бутоны которого все усыпаны капельками росы, мшистый запах грязи сада. У него такое чувство, будто он идет по дорожке сада. Отчетливо слышны жужжание пчел и голоса певчих птиц, самозабвенно заливающихся на ветвях деревьев. Он вдыхает глубже и различает другие цветы наряду с розами: лилии, ирисы и крокусы. Мягкое шуршание листьев деревьев от легкого теплого ветерка и звук чьих-то шагов, где-то неподалеку от его собственных. Ощущение, будто мимо его ног прошмыгнула кошка, настолько правдоподобно, что он смотрит вниз, ожидая увидеть хвостатую, но на полу шатра кроме банок и бутылок ничего нет. Бэйли возвращает пробку на место и ставит бутыль обратно на полку. Затем он берет следующую.
    Спрятанный в глубине одной из полок небольшой округлый пузырек с коротким горлышком и закрытый с соответствующей стеклянной крышкой. Он берет его очень осторожно. Тот оказывается тяжелее, чем Бэйли ожидал. Сняв крышку, он приходит в замешательство, постольку, потому, как, поначалу, запах и ощущения не меняются. А затем он чувствует запах карамели, доносящийся легким осенним ветерком. Запах шерсти, который заставляет его чувствовать, будто на нем тяжелое пальто, а шея обмотана теплым шарфом. Возникает ощущение людей в масках. Запах костра вперемешку с карамелью. А затем происходит какое-то изменение, прямо перед ним. Появляется нечто серое. Резкая боль в груди. Ощущение падения. Звук, похожий на вой ветра, или девичий крик.
    Взволнованный, Бэйли ставит пузырек обратно. Не дожидаясь концовки этого эксперимента, он ставит странный маленький флакончик на его полку и решается выбрать еще один, прежде чем идти искать Поппету с Виджетом.
    На этот раз он берет одну из коробочек на столе. Ту коробочку, что он выбрал, скорее шкатулка из отполированного дерева с замысловатым узором на крышке. Внутри шкатулка была подбита белым шелком. Запах напоминал — фимиам, насыщенный и пряный, он может чувствовать дым, клубящийся вокруг его головы. Жарко, сухой воздух пустыни с пульсирующим солнцем в безжалостном небе и порошкообразный мягкий песок. Его щеки горят от жары и чего-то еще. Чувство и ощущение чего-то соблазнительного, словно шелк ниспадает волнами на его кожу. Звуки музыки, которую он не может узнать. Играют свирели или флейты. И смех, пронзительный смех, гармонично сливающийся с музыкой. Привкус чего-то сладкого, но пряного на языке. Ощущение веселья и беззаботности, но в то же время чего-то скрытого и чувственного. Он чувствует руку на своем плече и подпрыгивает от неожиданности, роняя крышку на шкатулку.
    Ощущение резко обрывается. Бэйли стоит в одиночестве, под мерцающими звездами. Он решает, что с него довольно и идет обратно к бреши в стене шатра, стараясь не задеть какую-нибудь банку или бутылку по дороге.
    Он останавливается, чтобы поправить плакат, висящий у бреши в шатре, так чтобы она чуть больше бросалась на глаза, хотя он и сам не знал, зачем. На рисунке ребенок спит в своей постели под звездами, но трудно сказать сны малыша мирные или беспокойные.
    Он идет обратно, чтобы найти Поппету с Виджетом, думая, не захотят ли те пойти во внутренний двор, чтобы чего-нибудь перекусить.
    Вскоре Бэйли ощущает аромат карамели, и понимает, что несмотря ни на что, он в общем-то совсем не голоден. Бэйли бредет обратно извилистой тропкой, а мысли у него заняты бутылями, заполненными сплошными тайнами.
    Когда он поворачивает за угол, то наталкивается на приподнятую платформу со статуей на ней, но эта отличается от заснеженной женщины, которую он видел здесь прежде.
    Кожа этой женщины мерцающая и бледная, её длинные волосы переплетены в дюжину косичек с серебристыми ленточками, которые ниспадают на плечи. Её платье белое, которое, как кажется Бэйли, украшено черной витиеватой вышивкой, но когда он подходит ближе, то видит, что эти черные узоры на самом деле слова, написанные на ткани. Когда он подходит достаточно близко, что может прочесть, то понимает, что это любовные письма, написанные от руки. Слова, желания и стремления, опоясывающие её талию, плавно стекающие по её шлейфу, который лежит на платформе.
    Статуя по-прежнему неподвижна, но руки она вытянула вперед, и только теперь Бэйли замечает молодую женщину в красном шарфе, стоящую перед ней, предлагая, одетой в любовное письмо, статуе единственную темно-красную розу.
    Движение едва различимо, буквально неуловимо, но очень, очень, очень медленно статуя принимает розу. Её пальцы раскрываются, и молодая женщина терпеливо ждет, пока статуя постепенно смыкает пальцы вокруг стебля, отпустив её тогда, когда роза оказывается целиком во власти статуи.
    А затем молодая женщина кланяется статуе, и уходит в толпу.
    Статуя продолжает держать розу. Цвет кажется еще более ярким на фоне её белого с черным платья.
    Бэйли всё еще смотрит на статую, когда Поппета хлопает его по плечу.
    — Она — моя любимая, — говорит Поппета, глядя на статую вместе с ним.
    — Кто она такая? — спрашивает Бэйли
    — У неё много имен, — говорит она, — но в основном её зовут Парамур[19]. Я рада, что кто-то догадался подарить ей цветок сегодня. Я и сама иногда так делаю, если у неё нет. Мне кажется, что ей чего-то недостает без цветка, с ним она выглядит цельной. — Статуя очень медленно подносит розу к своему лицу. Её веки так же медленно закрываются. — Что ты делал всё это время? — спрашивает Поппета, когда они отходят от Парамур и бредут в направлении двора.
    — Я нашел шатер, полный бутылок и всякой всячины, так что я не уверен, можно ли мне было вообще туда заходить, — говорит Бэйли. — Это было… странно.
    К его удивлению Поппета заливается смехом.
    — Это шатер Виджета, — объясняет она. — Селия создала его специально для Виджета, в качестве места, где он мог бы воплощать свои истории. Он утверждает, что так гораздо проще, чем записывать свои истории на бумагу. Виджет сказал, что хочет попрактиковаться в чтении людей, да, кстати, мы как раз можем подобрать его позже, после того, как он вдоволь напрактикуется. Он делает так иногда, чтобы слегка пополнить свою копилку историй. Скорее всего, он будет в «Зеркальном зале» или в «Чертежной».
    — Что за чертежная? — спрашивает Бэйли.
    Любопытство, узнать, что же это за шатер такой, о котором он ничего еще не слышал, одерживает вверх над тем, чтобы спросить, кто же такая Селия, о которой Поппета прежде не упоминала.
    — Внутри «Чертежного зала» абсолютно черные пустые стены и ведра, полные мела, так что можно брать мел и рисовать где угодно. Одни люди пишут только свои имена, а другие рисуют картины. Иногда Виджет записывает там свои небольшие истории, но он также и рисует. Видж и в этом хорош.
    Пока они бродят по двору, Поппета настаивает, чтобы он попробовал пряное какао, которое оказывается удивительно теплым и терпким. Он обнаруживает, что к нему вернулся аппетит, поэтому они пополам съедают миску клёцок и пакетик каких-то съедобных штуковин, изображение которых на обертке совпадает с их ароматом.
    Они бредут через шатер, заполненный дымкой, встречая то и дело существ, сделанных из бумаги. Свернувшихся кольцами белых змей с мерцающими языками в полумраке, птиц с угольно-черными крыльями, хлопающими в густом тумане.
    Темная тень неопознанного существа стремглав проносится мимо, оттаптывая сапоги Поппеты, и скрывается из виду.
    Она утверждает, что где-то в шатре есть бумажный огнедышащий дракон, и хотя Бэйли верит ей, у него с трудом укладывается в голове сама мысль, что нечто бумажное может пыхать огнем.
    — Уже поздно, — замечает Поппета, когда они прогуливаются от шатра к шатру. — Тебе уже нужно домой?
    — Я могу остаться еще на кое-какое время, — говорит Бэйли.
    Он стал своего рода экспертом по незаметному проникновению в свой дом, никого при этом не разбудив, поэтому с каждым разом он всё дольше и дольше задерживается в цирке.
    В цирке в этот час практически не осталось зрителей, блуждающих от шатра к шатру, а у одних из тех, кто остались, Бэйли замечает красные шарфы. Все шарфы разные, на одних вязанные из шерсти, на других из дорогого шелка, но все они насыщенного красного цвета, который кажется еще ярче на фоне белого с черным.
    Он спрашивает об этом Поппету. Он уверен, что это несовпадение, что у стольких людей, есть нечто красное в одежде. К тому же, он вспоминает, что на молодой женщине с розой, так же был красный шарф.
    — Это своего рода униформа, — говорит она. — Эти люди — сновидцы. Некоторые из них повсюду следуют за цирком. Они всегда задерживаются дольше обычных зрителей. А по красному цвету они узнают друг друга.
    Бэйли старается побольше узнать о сновидцах и их шарфах, но прежде чем он успевает задать как можно больше вопросов, Поппета его тянет в другой шатер и он сразу же замолкает, увидев то, что находится внутри.
    Ощущения напоминает ему первый снег зимы, те, первые несколько часов, когда все окутано белым, мягким и вокруг стоит тишина.
    В этом шатре всё белым-бело. Нет ничего черного, даже черных полос на стенах шатра не видно. Белое мерцание, практически ослепляет. Всё здесь: деревья, цветы и трава вдоль извилистых дорожек из гальки, каждый листочек с лепестком — ослепительно белые.
    — Что это? — спрашивает Бэйли.
    У него не было возможности прочесть вывески на шатре при входе.
    — Это «Ледяной сад», — отвечает Поппета, увлекая его глубь по тропинке, которая приводит их на открытое пространство с фонтаном посередине, булькающего белой пеной по прозрачному ажурному льду.
    Бледные деревья стоят вдоль шатра, демонстрируя во всей красе снежинки, что падают на их ветви.
    В шатре больше никого нет, ничто не нарушает, воцарившийся вокруг покой. Бэйли внимательно разглядывает ближайшую розу, несмотря на то, что та белая и холодная, он ощущает слабый аромат, когда наклоняется ближе. Роза да и весь лед, пахнут сахаром. Это запах напомнил ему карамельный цветы, которое продаются лоточниками во внутреннем дворе.
    — Давай играть в прятки, — предлагает Поппета, и прежде чем Бэйли успевает дать согласие, она расстегивает пальто и кладет на замороженную скамейку, её белый костюм полностью сливается с окружающей обстановкой, делая её практически невидимой.
    — Так нечестно! — кричит он, когда она скрывается за свисающими ивовыми ветвями.
    Он следует за ней, идя между деревьями и фигурно выстриженными кустами, сквозь колючие розовые кустарники, виноградные лозы, преследуя её впереди мелькающие рыжие волосы.

Бухгалтерия

    Лондон, март 1900
    Чандреш Кристоф Лефевр сидит за столом из красного дерева, а перед ним стоит почти пустая бутылка бренди. Еще несколько часов назад перед ним стоял еще и бокал, но потерял свою актуальность к исходу вечера. Хождение по ночам из комнаты в комнату вошло у него в привычку, вызванную бессонницей и скукой. Он также потерял в какой-то из комнат свой пиджак, который будет возвращен на место поутру без каких-либо замечаний со стороны вежливой горничной.
    Сидя в кабинете, в промежутках между глотками бренди, он пытается работать. В основном его работа заключается в писанине авторучкой на различных клочках бумаги. Он не работал по-настоящему, вот уже на протяжении многих лет. Нет ни новых идей, ни производств. Цикл установки и доведения до конца, чтобы перейти к следующему проекту затормозил, и он не знает почему.
    Всё это для него ровным счетом не имеет никакого смысла. Ни в эту ночь, ни в любую другую, в независимости от того, сколько бренди плещется в бутылке. Всё должно работать не так. Проект начат, запущен в производство, разработан, смонтирован и отдан на откуп миру, и чаще всего он становиться самодостаточным. А после в нем, в Чандреше, уже нет необходимости. А это не всегда приятное чувство в подобного рода вещах, но так уже выходит, от этого никуда не деться и Чандрешу это доподлинно известно. Кто-то гордиться, другой собирает выручку, и даже может быть, кто-то испытывает легкую грусть, но надо двигаться вперед.
    Цирк оставил его позади, раздув паруса и плывя дальше, а он все еще не может отвернуть с отмели. Прошло уже более чем достаточно времени оплакать творческий процесс и начать всё снова, но нет искры, которая могла бы разжечь нечто новое. Нет никаких новых задумок или начинаний, что было бы масштабнее или лучше того, что он уже сотворил, вот уже почти четырнадцать лет.
    Возможно, думает он, что он превзошел даже самого себя. Но это не слишком приятная мысль, так что он топит её в бренди, в надежде спастись от этих горестных дум.
    Его беспокоит цирк.
    Больше всего он его беспокоит, когда бренди остается на донышке, а ночь тиха. Еще не слишком поздно, в шапито в такой час, вечер только начинается, но тишина уже давит.
    Вот и теперь, он просто сидит с бутылкой да с исписанной авторучкой, проводя рукой по волосам, уставившись в пространство комнаты рассеянным взглядом. Пламя едва теплится в позолоченном камине, высокие книжные шкафы украшают сувениры и нечеткие тени реликвий, собранные за все годы.
    Он бродит глазами по открытому проему и останавливается на двери, прямо через коридор. Двери в кабинет Марко, незаметно ютившуюся между парой персидских колонн. Несколько комнат, которые принадлежат Марко, чтобы держать того всегда под рукой, хотя по вечерам он отсутствует.
    Затуманенный алкоголем разум Чандреша посещает мысль, не в кабинете ли Марко хранится вся цирковая документация. И что именно эти документы могут содержать. Он видел все документы, касающиеся шапито, всего лишь мимоходом, не удосужившись вникнуть в детали за столько лет. Теперь ему любопытно.
    Все еще держа пустую бутылку в руке, он поднимается и, спотыкаясь, неровной походкой идет в коридор. Когда он кое-как доходит до двери из полированной темной древесины, то думает, что та окажется запертой, но к его удивлению, когда он поворачивает серебристую ручку, она легко поддается. Дверь распахивается настежь.
    Чандреш в нерешительности застывает в дверях. В крохотном кабинете темно, за исключением лужицы света, льющегося из коридора, и туманной дымки от фонарей, просачивающуюся сквозь единственное окно.
    На какой-то момент Чандреш одумывается. Если бы в бутылке остался бы еще бренди, то он возможно закрыл бы дверь и побрел бы прочь. Но бутылка была пуста, в конце концов, это же его собственный дом. Он шарит в поисках выключателя, который находится прямо рядом с дверью, чтобы включить бра и когда находит, то комната перед ним заливается светом.
    Кабинет оказывается, заставлен большим количеством мебели. Бюро, шкафы, кофры, вдоль стен, ящики с папками составленные в аккуратные ряды. Стол в центре комнаты, который занимает почти половину и так небольшого пространства, уменьшенной и более скромной версии его собственного кабинета. Хотя вся столешница заставлена склянками с чернилами, ручками, стопкой блокнотов, всё в идеальном порядке, и не теряется в хаосе статуэток, драгоценных камней и антикварного оружия.
    Чандреш ставит свою пустую бутылку на стол и начинает обшаривать бюро и папки, открывая ящики и листая документы, не имея ни малейшего представления, что же он ищет. Похоже, что в кабинете Марко нет отведенных отдельного ящика или полок для цирка, какая-та часть документации смешана с книгами о театральных квитанциях на расходы и сборов.
    Он слегка обескуражен, что нет никакой системы ведения документации. Нет никаких надписей на ящиках. Всё в кабинете упорядочено, но нет четкой организации.
    В бюро Чандреш обнаруживает кипы чертежей и эскизов. Многие подписаны мистером Баррисом, но есть и такие, которые нарисованы разной рукой, и Чандреш не может определить, кому именно принадлежит почерк. А на некоторых чертежах он даже не может понять на каком языке нанесены подписи, хотя все они имеют аккуратную подпись «Le Cirque de Reves» на краю листа.
    Поднося их ближе к свету, раскладывая на полу, где отыскивается свободное место в этом маленьком пространстве, он пристально разглядывает их, лист за листом, позволяя скручиваться в рулон и падать в кучу, когда он берет в руки следующий чертеж.
    Он обнаруживает, что дописаны и дополнены даже чертежи за авторством мистера Барриса. Дополнения внесены другим почерком, поверх оригинального наброска.
    Оставив бумаги на полу, Чандреш возвращается к столу, к стопке блокнотов рядом с позабытой бутылкой из-под бренди. Похоже, что эти книги имеют отношение к бухгалтерии, ряды чисел и вычислений, с пояснениями, подписями и датами. Чандреш отбрасывает их в сторону.
    Он обращает всё свое внимание на сам стол. Он начинает открывать тяжелые деревянные ящики. Несколько ящиков пусты. В одном десяток другой пустых блокнотов и не раскупоренных чернильниц. В следующем полно старых блокнотов, заполненные стенографическими записями о встречах аккуратным разборчивым почерком Марко.
    Последний ящик заперт на ключ.
    Чандреш поворачивается к другой коробке с папками, но что-то тянет его обратно к запертому ящику.
    В столе ключа нет. На других ящиках замка нет.
    Он не может припомнить был ли замок в этом столе, когда его поставили здесь много лет назад, когда в кабинете были только стол и один шкаф, и здесь казалось почти просторно.
    После нескольких минут, проведенных в поисках ключа, он теряет терпение и возвращается в свой кабинет, чтобы извлечь серебряный нож из доски для дротиков, висящей на стене.
    Лежа на полу, за столом, он едва не ломает замок в своих попытках вскрыть механизм, но, в конце концов, его упорство вознаграждается, щелчком задвижки.
    Оставив нож на полу, он тянет ящик, чтобы открыть и обнаруживает в нем только одну-единственную книгу.
    Она оказывается большой, в кожаном переплете. Чандреш вынимает её из ящика, удивляясь насколько та тяжела, и со стуком бросает её на стол.
    Книга старая и пыльная. Кожа изношена, а переплет потрепан и расползается по краям.
    Поколебавшись лишь мгновение, Чандреш открывает обложку.
    Форзацы покрыты изысканным подробным рисунком дерева, которое в свою очередь покрыто символами и обозначениями. Вся страница очень плотно покрыта чернилами. Чандреш не может расшифровать ни один из них, он даже не может сказать отдельные ли это слога слов или целостные строки, наполненные смыслом. Тут и там он подмечает что-то знакомое. Нечто, напоминающие цифры. Нечто похожее на египетские иероглифы. Это напоминает ему татуировку акробатки.
    На страницах книги просматриваются аналогичные обозначения, хотя по большей части их занимают другие вещи, клочки бумаги, взятые из других документов.
    Чандреш перелистывает несколько страниц и понимает, что на каждом из клочков бумаги стоит подпись.
    У него уходит довольно много времени, чтобы понять, что он узнает имена.
    Только тогда, когда он находит страницу, где детские каракули соответственно подписаны именами близнецов Мюррей, он уверен, что книга содержит имена каждого человека связанного с цирком.
    И только при ближайшем рассмотрении он замечает, что они сопровождаются прядями волос.
    Последние страницы содержат имена всех изначальных заговорщиков, хотя одного имени явно не хватает, а другое стерто.
    Последняя страница содержит его собственную подпись, элегантно расчерченную пером Ч, аккуратно вырезанную возможно из какого-то документа или письма. Под этим кусочком бумаги аккуратно приклеен локон цвета вороного крыла в окружении символов и букв. Чандреш поднимает руку, чтобы коснуться волос вьющихся у его воротника.
    Через стол падает тень и Чандреш подпрыгивает от удивления. Книга, закрываясь, падает.
    — Сэр?
    Марко стоит в дверях, наблюдая, за выражением лица Чандреша, на котором написано любопытство.
    — Я… я думал ты ушел на вечер, — говорит Чандреш.
    Он смотрит на книгу, потом вновь на Марко.
    — Ушел, но я кое-что забыл. — Марко окидывает взглядом бумаги и чертежи, разбросанные по полу. — Могу я спросить, чем Вы заняты, сэр?
    — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — говорит Чандреш. — Что всё это такое?
    Он переворачивает вновь открытую книгу, страницы трепещут и успокаиваются.
    — Это кое-какие записи для цирка, — говорит Марко, не глядя на книгу.
    — Что за записи? — давит Чандреш.
    — Это моя собственная система, — говорит Марко. — Чтобы содержать цирк в порядке, как Вам известно.
    — И сколько ты уже этим занимаешься?
    — Занимаюсь чем, сэр?
    — Ведешь все эти записи… как бы это ерунда не называлась.
    Он листает страницы, однако замечает, что больше не хочет к ним прикасаться.
    — Моя система уходит корнями к началу цирка, — говорит Марко.
    — Ты же что-то с этим делаешь, со всеми нами, ведь так?
    — Я просто выполняю свою работу, сэр, — говорит Марко. И понизив голос, добавляет. — И я был бы очень признателен, если бы Вы не рылись в моих книгах без моего ведома.
    Чандреш движется вокруг стола, лицом к нему, переступая через чертежи, спотыкаясь, хотя голос его остается ровным.
    — Ты мой работник, у меня есть все права видеть всё, что находится в моем собственном доме, что делается с моим собственным проектам. Так ты работаешь с ним, ведь так? Все это время ты хранишь это втайне от меня, у тебя нет прав действовать за моей спиной…
    — За вашей спиной? — перебивает его Марко. — Вы даже не можете понять, что именно происходит за Вашей спиной. Всё всегда шло за вашей спиной, еще не успев начаться.
    — Я не этого хотел от данного соглашения, — говорит Чандреш.
    — У Вас никогда не было выбора относительного этого соглашения, — говорит Марко. — Вы ни чем не управляете, да и никогда не управляли. И Вы даже не хотели знать, как всё устроено. Вы подписывали квитанции, никогда особо в них ни вникая. Это всего лишь деньги, говорили Вы. Вы никогда не интересовались подробностями, все это оставалось за мной.
    Бумага на столе идет рябью, когда Марко повышает голос и останавливается, делая шаг от стола. Бумага вновь лежит неподвижно неряшливыми кипами.
    — Ты пресекал на корню все мои усилия, — говорит Чандреш. — Лжешь в глаза. Хранишь, Бог знает что, в этих книгах…
    — В каких книгах, сэр? — спрашивает Марко.
    Чандреш оглядываться на стол. На столе не было ни бумаг, ни груды бухгалтерских книг. Он видит чернильницу, рядом с ней лампу, медную статую какого-то египетского божества, часы и пустую бутылку из-под бренди. Ничего другого на полированной деревянной поверхности больше нет.
    Чандреш приходит в замешательство, глядя со стола на Марко и обратно, не способный сосредоточиться.
    — Я не позволю тебе так обращаться со мной, — говорит Чандреш, взяв бутылку бренди со стола и размахивая ею прямо перед лицом Марко. — Ты уволен, я освобождаю тебя ото всех обязанностей. Ты должен немедленно уйти.
    Бутылка бренди исчезает. Чандреш останавливается, хватая ртом воздух.
    — Я не могу уйти, — говорит Марко, голос его спокоен и ровен. Он медленно проговаривает каждое слово, как будто что-то объясняет маленькому ребенку. — Мне не дозволяется. Я должен остаться и продолжить всю эту ерунду, как Вы верно подметили. Вы возвращаетесь к своему пьянству и приёмам, и даже не вспомните, что у нас состоялся этот разговор. Всё останется, как было. Именно так будет и дальше.
    Чандреш открывает рот, чтобы выразить не согласие, но затем закрывает его, совершенно запутавшись. Он бросает взгляд на Марко, а потом возвращается к столу. Он смотрит на свою руку, открывая и закрывая пальцы, пытаясь ухватить что-то, чего больше нет, хотя он не может вспомнить, что же это было.
    — Прости, — говорит он, повернувшись к Марко. — Я… я потерял ход мыслей. Что мы обсуждали?
    — Ничего важного, сэр, — говорит Марко. — Несколько незначительных деталей, касающихся цирка.
    — Ну, конечно, — говорит Чандреш. — Где цирк сейчас?
    — В Сиднее, Австралии, сэр.
    Голос его дрожит, но он скрывает это за коротким кашлем, прежде чем отвернуться.
    Чандреш только рассеянно кивает.
    — Сэр, можно я заберу это у Вас? — спрашивает Марко, указывая на пустую бутылку, вновь оказавшуюся на столе.
    — О, — говорит Чандреш. — Да, да, разумеется.
    Он берет бутылку и протягивает её Марко, не глядя ни на бутылку ни на него, едва отдавая отчет своим действиям.
    — Может быть Вам принести другую, сэр?
    — Да, спасибо, — говорит Чандреш, выходя неспешно из кабинета Марко, возвращаясь в свой собственный.
    Он усаживается в кожаное кресло у окна.
    В кабинете, Марко, дрожащими руками, собирает разбросанные чертежи и бумаги. Он скручивает чертежи обратно в рулоны, а бумаги и книги складывает в стопки.
    Он подбирает серебренный нож с пола и возвращает его в мишень, висящей на стене в кабинете, попав им прямо в яблочко.
    А затем он опустошает каждый ящик в кабинете, забирая из них все бумаги и документы. Когда все бумаги сложены как нужно, он достает чемоданы из своих смежных комнат и заполняет их до верху ими. Большую книгу в кожаном переплете он аккуратно укладывает между стопками бумаг. Он прочесывает свои комнаты, чтобы изъять оттуда все личные вещи.
    Он гасит все лампы в кабинете и запирает за собой дверь на ключ.
    Прежде чем уйти на ночь, с чемоданами в руках и рулонами чертежей подмышками, Марко ставить бокал и полную бутылку бренди на столик перед креслом Чандреша, который даже не замечает его появления. Он пристально смотрит в темноту окна на дождь. Он даже не слышит щелчок замка, когда Марко уходит.
    — Он не отбрасывает тени, — бормочет Чандреш себе под нос, прежде чем налить себе бокал бренди.
* * *
    Поздно вечером Чандреш имеет продолжительную беседу с духом старого знакомого, которого он знал под именем Просперо Чародей. Думая, что возможно, он просто дрейфует по волнам выпитого бренди, во всем остальном его разум ничем не потревожен, что поддерживается прозрачным магом.

Три Чашки Чая с Лейни Бёрджес

    Лондон, Базель[20] и Константинополь, 1900
    Студия госпожи Аны Падва занимает поразительное пространство и находиться неподалеку от Хайгетского Кладбища с окнами от пола до потолка, обеспечивающими панорамный вид Лондона. На манекенах выставлены платья, в тщательно продуманных композициях, одни стоят в группах, другие по парам, тем самым производя впечатление, что здесь происходит прием с большим количеством безголовых гостей.
    Лейни в ожидании госпожи Падва бродит среди черно-белых костюмов, останавливаясь, чтобы полюбоваться атласным платьем цвета слоновой кости, на к