Скачать fb2
Три мудреца в одном тазу

Три мудреца в одном тазу

Аннотация

    С возрастом обычно приходит и мудрость. А потом — уходит обратно. Но что есть настоящая мудрость для волшебника? Уметь добиться результата — любой ценой! Если нужно совершить подвиг — найди себе героя. Нету? Ну так сделай его из подручного материала! Лодка прохудилась? Починим! Не получается? Ну тогда вызовем себе новую… и пусть эти матросы не жалуются на произвол — они всего лишь бесплатное приложение к плавательному средству! Все равно жалуются? Превратим их в какую-нибудь гадость… только не всех, а то некому будет грести!
    Нет, для настоящего волшебника нет ничего невозможного. Правильное заклинание решит любую проблему. Вот только вспомнить бы его… как же там было… хррр-пс-пс-пс…


Александр Рудазов Три мудреца в одном тазу

    Три мудреца в одном тазу
    Пустились по морю в грозу.
    Будь попрочнее старый таз,
    Длиннее был бы мой рассказ.
Самуил Маршак
    И явились в тот город трое волхвов из далеких земель, и пришли они к указанному месту, и свершили проскинезу, и преподнесли в дар золото, ладан и мирру. И самый старый и мудрый из волхвов рек благим голосом:
    — Э-э-э… а кто-нибудь помнит, зачем мы сюда приперлись?
Утраченный эпизод

Пролог

    — Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щеки!
    — Чепуха! У ветра нет щек! Как может лопнуть то, чего нет?
    — Это метафора. Ну, знаешь, говорят же, например: «пей, пока не лопнешь». Никто же не думает, что он и в самом деле лопнет?
    — Кто «он»?
    — Тот, кому говорят, само собой.
    — Ну, даже не знаю… Когда я говорю «пей, пока не лопнешь», человек обычно так и делает. Помнишь, в прошлый раз?
    — Да, тогда все стены забрызгало…
    — Хррр-пс… хррр-пс-пс…
    — Он опять уснул. Разбуди его!
    — А?! Что?! Кто уснул, я уснул?! Я просто устал и прикрыл глаза!
    — Ты храпел.
    — Неправда. Я не храпел.
    — Храпел, храпел, мы слышали.
    — Храпел, точно храпел. Вот этот «хррр…» — это что было, если не храп? Ты храпел.
    — Это от задумчивости. Когда я углубляюсь в раздумья, то всегда издаю… всякие звуки.
    — Да, но обычно они звучат по-другому — «скрип-скрип». Ну знаешь, как от ржавых шестеренок. А в этот раз был явный «хррр…». Ты спал и храпел во сне.
    — Я никогда не храплю. Это все наговор!
    — Ты храпел, следовательно ты спал. Эрго!
    — Что?
    — Ну, это такое умное слово — означает, что я все убедительно доказал.
    — Чепуха! Это слово значит совсем не это!
    — А что же тогда?
    — Э-э-э… не помню. А ты сам-то помнишь?
    — Подзабыл. Но сейчас вспомню…
    — Не вспомнишь, там страница вырвана.
    — Где?
    — В словаре, который ты листаешь. Думал, мы не заметим?
    — Что-то меня знобит… Этот плед ужасно тонкий. А борода совсем не греет. Не вскипятить ли нам по кружечке чайку?
    — Отличная идея! У кого сахар?
    — Вот, у меня в кармане. М-дя уж, давненько я тут не убирался, столько мусора… Ну что, кипятим на счет «три»?
    — Идет. Только не как в прошлый раз.
    — Нет, как в прошлый раз нам совсем не нужно.
    — Итак, раз… э-э-э… раз… э-э-э…
    — Что такое?
    — А какая цифра идет между разом и тремя?
    — Ну, это просто! Сейчас вспомню… А на какую букву она начинается?
    — Оставь ты эту цифру, давайте кипятить на счет «раз»!
    — Отличная идея. Итак, раз!
    …
    — Ну и что это такое?
    — Ну подумаешь, немного ошиблись, немного перепутали, с кем не бывает…
    — Может, в книге ошибка? Помните, как в прошлый раз?
    — А, это когда ты прочитал строчку задом наперед и на нас сошла лавина?
    — Нет… хотя этот случай тоже подходит. Все-таки, почему чайник не вскипел?
    — Не знаю. Может, опечатка?
    — Или мы что-то напутали?
    — А еще интересно, почему рыбы всплывают кверху брюхом… о, чуете, ухой пахнет!
    — Да, и вода за бортом кипит… Это ведь не мы?
    — Да мы-то тут при чем? Мы чайник кипятили, а не море.
    — Раз уж все так удачно сложилось, предлагаю просто налить в чайник воды из-за борта.
    — Но она соленая. Чай с сахаром — это хорошо, а чай с солью — это на любителя.
    — Я не любитель.
    — Да оставь ты этот чай, лучше ушицы похлебаем! Когда мы последний раз ели уху?
    — Э-э-э… а на какую букву она начинается?
    — Да выкинь ты этот словарь!
    — Отдай!
    — Отпусти!
    — Отдай сюда!
    — А ну, прекратите, молокососы! Дайте мне!
    — Сам ты молокосос! Дай сюда!
    — Не отдам, мое!
    — А ну, прекратите! Я вам сейчас!.. Вот вам!
    …
    — Ну и что это такое?
    — Пробоина в днище.
    — Днище? А что такое «днище»?
    — То, на чем ты сидишь, старый идиот!
    — Хм-м, странно, я-то всю жизнь думал, что это задница… век живи, век учись…
    — Чему можно научиться всего за век?
    — Не знаю, лично я ходить учился дольше… кстати, до сих пор плохо получается. Интересно, в чем тут секрет?
    — Да это просто поговорка.
    — Поговорка?… Сейчас проверим… а где мой словарь?
    — По-моему, утонул.
    — Да нет же, вот он!
    — Где?
    — Да вот, у тебя в руке! Отдай!
    — Хм-м, а мое днище промокло…
    — Слушай, а у нас остались чистые пеленки?
    — Нет, все извели. Этот старый идиот все время мочится под себя.
    — Неправда, не все время! Только утром, вечером и еще иногда после обеда!
    — Э-э-э… да я не про тебя, а про него.
    — А, ну он-то почаще, да… Пьет много.
    — Хм-м, а у меня и живот промок…
    — Да ведь это лодка тонет!
    — Тонет? Это как?
    — Ну, вода входит через пробитое днище, а воздух уходит… на ее место. Скоро мы тоже утонем.
    — Может, ее как-нибудь починить?
    — А как чинят лодки?
    — Лодка? Это что?
    — Да, давайте сначала определимся, что есть лодка. Это фрукт, овощ, минерал или сумхотепель?
    — Сумхотепель? Что такое «сумхотепель»?
    — Не знаю. А разве есть такое слово?
    — Это ты его только что произнес. Сам и скажи — есть ли такое слово?
    — Хм-м, чайник утонул…
    — Э-э-э… кто-нибудь помнит, что мы тут вообще делаем?
    — Тонем, кажется. Лодка же прохудилась…
    — Может, сделаем новую лодку?
    — А мы сумеем? Разве для этого не нужно быть… ну, столяром, например…
    — Я однажды разговаривал со столяром. Это считается?
    — Думаю, считается. Ну что, на счет «три»?
    — Э-э-э… а какая цифра…
    — Нет, лучше на счет «раз». Итак, раз!
    …
    — Ну и что это такое?

Глава 1

    Давайте быстренько расскажем коротенькую историю…
Бриджет и Джером Добсоны
    Чертанов облокотился на фальшборт, глядя на солнце, медленно опускающееся в воду. Удушающая жара спала, воздух наполнился вечерней прохладой, а шеф наконец-то перестал потеть.
    Петр Иванович Колобков, работодатель Сергея Чертанова, отличался внушительным телосложением. Но не в смысле роста и уж тем более не в смысле бицепсов. Он удивительно точно соответствовал своей фамилии — невысокий, лысый и круглый, как шар. Крохотные глазки и ушки, носик-пуговка, коротенькие ручки и ножки — колобок, да и только.
    Сейчас он умиротворенно опорожнял третью кружку пива, любовался закатом и время от времени перелистывал страницу детектива, купленного в предыдущем порту. Сергей до сих пор удивлялся, как шеф умудряется читать книгу на португальском, не понимая ни единого слова.
    — Серега, ты чего там скучаешь? — весело окликнул его начальник. — Ком цу мир, переведешь мне эту ботву! Пивка выпьем!
    Сергей только тоскливо простонал. Он любил пиво, но на суше, не на море. Прекрасно знал, что стоит ему принять хоть чуть-чуть, и желудок немедленно взбунтуется — организм Сергея искренне не понимал, как можно сочетать алкоголь и качку. Даже такую ничтожную, как сейчас. Это шефу хорошо — у него желудок луженый, он с малолетства тренируется.
    — Все пьете, Петр Иваныч? — грозно нависла над блаженствующим шефом дама огромного роста. — Пьете и пьете, пьете и пьете… Да на вас уже костюмов нет — вон пузень какую своим пивом растянули!
    — Матильда Афанасьевна, какое го… счастье! — неискренне заулыбался шеф. — А мы-то уже, грешным делом, наде… боялись, что вас за борт унесло! Вот бы радо… трагедия была бы!
    Матильда Афанасьевна Сбруева, в девичестве Штуцерман, была ночным кошмаром шефа. Да и Сергей старался держаться от этой старой мымры подальше. Ибо Матильда Афанасьевна была Тещей с большой буквы — самим воплощением этого ужасного слова. Пожилая мадам отличалась телосложением самки носорога, примерно таким же характером и небольшими, но достаточно заметными усами. Зятя она люто ненавидела, считала, что он испоганил всю жизнь ее единственной доченьки, и портила ему настроение всем, чем только могла.
    А могла она очень многое.
    — А ты что там стоишь?! — перевела внимание на Чертанова Матильда Афанасьевна. — Вы бы, Петр Иванович, приструнили секретаря-то своего, приструнили! А то я его сама приструню! Ишь, моду взял — пожилой женщине хамить!
    — Это как? — живо заинтересовался шеф, ободряюще подмигивая Сергею.
    — Да вот так! Я ему говорю — почини эти чертовы весы, а он, стервец, не хочет!
    — Они правильно работают, Матильда Афанасьевна, — грустно развел руками Сергей.
    — Да где же правильно, когда сто двадцать кило мне показывают! Врут в два раза!
    Петр Иванович схватился за живот и дико заржал, пролив пиво на палубу. Матильда Афанасьевна начала густо краснеть. Но отнюдь не от стыда — этого чувства теща шефа не испытывала с самого рождения. От возмущения. Сергей же вновь облокотился на фальшборт, проклиная тот день, когда согласился на этот проклятый круиз.
    А ведь все так замечательно начиналось!
    Петр Колобков в молодости был простым крановщиком, хорошим комсомольцем (хотя материалы со стройплощадки воровал при каждом удобном случае) и примерным семьянином. Женился в 1986, в двадцать шесть лет, и с тех пор они с женой жили душа в душу (в смысле — до сих пор не развелись). Нажили четырех детей — двух дочерей и двух сыновей.
    Ну а потом совершенно неожиданно для всех обрушился Советский Союз. Многие граждане коммунистической империи были погребены под его обломками. Однако многим другим это пошло только на пользу. Среди них оказался и Колобков.
    Бывший крановщик сумел вовремя подсуетиться где надо, урвать кусок пожирнее, неожиданно для всех проявил недюжинную деловую сметку, и в одночасье поднялся из крановщика до директора целой строительной конторы «Питерстрой». Название выбрал сам — одновременно и родной город упомянул, и самого себя. И жил с тех пор просто припеваючи, с каждым годом богатея все быстрее и быстрее. Подводных камней российского бизнеса он избегал с везением настоящего Колобка — и от налоговой ушел, и от братвы увернулся, и конкуренты ничего с ним не сделали. Всегда умел вовремя подмазать кого надо, имел волосатую лапу во всех серьезных местах, и… в общем, везучим человеком был Петр Иванович, на редкость везучим. В жизни он придерживался трех основных принципов: «я начальник — ты дурак», «не подмажешь — не поедешь» и «денег много не бывает».
    Ему хватало.
    Само собой, до Березовского с Абрамовичем Колобков пока что не дотянул. Куда уж там! Однако авторитет имел вполне приличный, да и капиталец сложился кругленький, как он сам. Достаточно сказать, что сейчас все действующие лица находились на борту его личной яхты, купленной всего пару месяцев назад.
    Очень большая и дорогая крейсерская яхта класса «Альфа III», голландское производство. Сорок пять метров в длину, семь с половиной в ширину, триста двадцать семь тонн водоизмещения, стальной корпус с алюминиевыми надстройками, два дизельных двигателя, делает до пятнадцати узлов [1]. Отличные условия — новейшая электроника, параболы и антенны для спутниковой навигации и связи, опреснительные установки, полное кондиционирование. Все удобства — вместо кают-компании настоящий салон с коврами, баром и музыкальным центром, дубовые панели, мраморная отделка, а на перекидном мостике самый настоящий солярий с бассейном. Роскошные апартаменты для владельца и его семьи, и пять гостевых кают — четыре одноместных и одна большая, для особо почетных гостей. В общем, настоящая игрушка миллионера.
    Название Колобков придумал сам — «Чайка».
    Купив яхту, Петр Иванович тут же решил опробовать ее в деле. А поскольку он все привык делать с размахом, то сразу же отправился в настоящий круиз. Вспомнил детские мечты и решительно двинулся вокруг Европы — из Санкт-Петербурга в Сочи. И обязательно заглянуть в Рио-де-Жанейро — все равно по дороге (по географии у Колобкова всегда была двойка). Себя торжественно назначил капитаном судна, а в качестве экипажа нанял пару старых знакомых — Василия Васильевича Фабьева и Евлампия Петровича Угрюмченко.
    Первый больше сорока лет прослужил на торговом корабле штурманом. Потом вышел в отставку, но на суше усидеть так и не смог — тосковал по соленым брызгам и качающейся палубе. Старый морской волк с восторгом ухватился за предложенную должность, выгладил любимый китель, вдрызг разругался с дочерью, не желавшей отпускать беспокойного папашу, и гордо поднялся в ходовую рубку. Ясное дело, сам Колобков капитаном только числился — до этого дня он и за границу-то выезжал всего один раз — пару лет назад летал в то самое Рио-де-Жанейро. Весь в делах, весь в работе… Зато теперь решил оторваться за все упущенные годы.
    Второго члена экипажа все сразу начали называть попросту Петровичем. Пожилой механик был таким же опытным моряком, что и Фабьев, только служил отнюдь не на море, а под ним. То есть — на подводной лодке. Такой же отставник, как Василий Васильевич, Угрюмченко точно так же не мыслил жизни без океана. И еще без бутылки — но в работе ему это не мешало.
    На этом команда яхты заканчивалась. Но большего «Чайке» и не требовалось — сверхсовременное судно вполне могло бы обойтись и одним-единственным человеком. Зато пассажиров на борту набралось несколько побольше — одиннадцать. Хотя при желании на огромную «Альфа III» можно впихнуть человек сто, а то и сто пятьдесят — если немного потесниться. Так что всего-навсего тринадцати обитателям тут было очень просторно.
    В первую очередь, семья Колобкова. Как хороший семьянин, Петр Иванович не мог допустить, чтобы родные скучали, пока он развлекается. Поэтому взял с собой всех — жену и четверых детей. А еще тещу… хотя вот тут он отбивался руками и ногами, не желая портить отдых присутствием этой гарпии. Увы, жена настояла. С супругой Колобков никогда не спорил. Единственное, что он сделал, так это прихватил еще четырех человек в качестве «противовеса». Гюнтера Грюнлау — своего немецкого партнера по бизнесу, Гену с Валерой — телохранителей, и Сергея Витальевича Чертанова. Как он заявил, меньшее количество Матильду Афанасьевну не уравновесит.
    Сергей сначала обрадовался, когда ему предложили отправиться в морской круиз на халяву, да еще получить на все это время оплаченный отпуск. Потом до него дошло, что отдых в такой компании будет похуже любой работы, и он попытался отвертеться. Колобков нехорошо сощурился, осведомился, не брезгует ли подчиненный обществом начальника, и мягко намекнул, что отказываться лучше не стоит. Пришлось соглашаться.
    Вообще-то, сначала Петр Иванович хотел взять секретаршу. Но потом все-таки сообразил, что если жена хотя бы увидит Людочку, то он впервые в жизни обрадуется отсутствию волос. И Сергей его прекрасно понимал — Люда была, возможно, худшим секретарем из всех, кого он знал (даже дворник дядя Митя мог справиться лучше, несмотря на полную глухоту), но зато ее фото охотно напечатали бы на обложке «Playboy».
    Поэтому Колобков и прихватил Серегу — он уже успел сообщить жене, что с ним едут секретарь, телохранители и немецкий корефан. Чтобы Сергей не проболтался, ему были выданы хорошая премия и строгое предупреждение.
    Сергей и на самом деле работал на Петра Ивановича. Только не секретарем, а системным администратором — или, сокращенно, сисадмином. Говоря доступным языком — следил, чтобы все компьютеры и смежная техника работали без сучка, без задоринки.
    Это место ему подкузьмил Володька — старый однокашник, который был сисадмином у Колобкова прежде. Расхваливал он его очень долго — мол, платят щедро, начальник — золото, а работа легкая-прелегкая. Сиди себе, да в потолок плюй — компы работают сами, юзеры все далеко продвинутые, глупостей почти не делают. В общем, рай, а не должность.
    Сергей подозрительно спросил, чего же он тогда оттуда увольняется, если там так хорошо. Владимир искренне обиделся на старого товарища и ответил, что всю жизнь бы работал на Петра Ивановича да вот, оказия какая, переезжает в Кишинев — молдаване предложили другую работу, еще лучше. Сергей взглянул в его честные, как у Чубайса, глаза и поверил.
    Зря.
    Володька не соврал только насчет щедрости начальника. Платил тот, действительно, не скупясь. Но вот насчет легкости… тут он не просто приукрасил, а нагло подставил однокашника. Контора Колобкова оказалась настоящим лесом — что ни служащий, то дуб. Девяносто пять процентов работников пользоваться компьютером не умели совершенно, а еще четыре — тоже не умели, но сами себя считали специалистами высшего класса. Более-менее продвинутых юзеров обнаружилось всего два — глухой дворник дядя Митя и Венька из котельной. Остальные — самые натуральные ламеры.
    Большинство сотрудников совершенно серьезно считали Сергея (да и всех его предшественников) тунеядцем. Мол, совершенно непонятно, за что ему деньги платят — даже не может сделать так, чтобы компьютеры не ломались! А ведь одни только основные операции по поддержанию сети занимали у него добрую половину рабочего дня — в конторе всегда была груда разнообразного электронного барахла.
    Каковы основные обязанности сисадмина? Проверка логов сервера и программ, заведение и удаление аккаунтов, мониторинг загрузки сети, поддержание рабочих станций в рабочем состоянии, ответы на вопросы (в девяти случаях из десяти абсолютно дурацкие), нажатие на «reset» в случае зависания, переключение кодировки на письмах, отписывание от всяких бредовых рассылок, на которые все зачем-то подписываются и еще много всякого. На это уходило полдня.
    На что уходят другие полдня? На выполнение различных просьб пользователей, как-то: поиск информации в Интернете, советы по покупке компьютеров и их комплектующих, обучение азам работы с Windows, Word, Интернетом и электронной почтой… На просмотр информации о новых утилитах, программах, патчах, вирусах, бонусах… На ремонтные работы вроде установки дополнительной сетевой розетки, смены сгоревшей звуковой карточки, чистки CD-ROM и шариковых мышек, восстановления «помявшейся» дискеты с важным отчетом, изъятия зажеванной бумаги из принтеров и ксероксов…
    А ведь это еще далеко не все дела сисадмина. Ведь кроме этого надо скачать, протестировать и установить новые драйвера и утилиты; написать для них скрипты использования в автоматическом режиме; обновить антивирусы; дописать наконец-то базу для бухгалтерии; разобраться, почему на секретарской машине глючит «Excel»; поставить боссу новые обои с Анной Курниковой в неглиже и сделать еще кучу всего.
    А помимо рабочего дня есть еще и рабочая ночь! То есть такие работы, которые можно выполнять только ночью или по выходным, когда никто не работает. Это, как правило, различные действия с сервером, требующие остановки сети, например, дефрагментация дисков, установка новых компонентов и драйверов, сжатие баз, да мало ли что еще! Некоторые процессы на рабочих станциях также требуют изрядного времени и, соответственно, их тоже приходится делать ночью…
    Именно потому, что дел так много, у всех и создается впечатление, что сисадмин вроде ничем и не занят — большинство работ занимают считанные минуты, и кажется, что все сделалось само собой, а мастер так, рядышком постоял, да сигарету стрельнул. И если сисадмин работает хорошо, то его работа не видна и как будто даже и не нужна. И это действительно так. Если сеть работает и не виснет, сотрудники не жалуются, документы не пропадают и компьютеры не ломаются, то начальство тут же озабочивается тем, чем бы этаким занять сисадмина, чтобы не платить ему деньги за тунеядство.
    Особенно сильно доставали пользователи. Стандартный юзер — это заклятый враг сисадмина. Сергей не сидел спокойно никогда — ему просто не давали. Вообще никогда. Во время перерыва на обед он скрывался в котельной у Веньки — чтобы хотя бы перекусить в тишине. В остальное время его поминутно донимали с вопросами типа «на какую кнопку нажать, чтобы компьютер починился». Он буквально рыдал от непроходимой тупости этих горе-работничков.
    Самым больным местом были тетки из бухгалтерии. Там служили исключительно женщины, причем они четко делились на две группы. Заслуженные работницы пенсионного возраста, трудившиеся в этом здании еще при Брежневе, и молодые девахи, совсем недавно окончившие институт (или какие-нибудь курсы).
    Первые боялись компьютеров, как огня, относились к ним с врожденным недоверием и ностальгически вздыхали по таким простым и понятным счетам. Во всех своих ошибках они винили проклятую технику, не желающую им подчиняться, и Сергея, специально над ними издевающегося (по их мнению). Бабульки то и дело катали на несчастного сисадмина кляузы начальству, требуя его уволить. К счастью, Петр Иванович не обращал на эти писульки внимания — тетки в свое время точно так же жаловались и на Володьку, да и на всех прочих сисадминов, перебывавших в этой фирме (они, как выяснилось, сменялись в «Питерстрое» чуть ли не каждый год).
    Вторые же компьютеров не боялись. Они перед ними благоговели. Сергей давно отчаялся понять, как эти девчонки умудрились получить свои дипломы — они не разбирались в самых простейших вещах. Очередное «ой, Сережа, компьютер опять сломался!» почти всегда оказывалось случайно свернутым окном или попыткой загрузиться с дискетой в дисководе. По-английски все они говорили свободно… согласно рабочим резюме. Однако когда компьютер вежливо просил вытащить дискету и нажать любую кнопку, девчонки только бестолково пучили глаза и смущенно хихикали, замечая слово «abort».
    К тому же все молодые (и не очень) бухгалтерши и секретарши отчаянно хотели замуж. Неважно за кого, лишь бы муж был не слишком пьющий, нормально зарабатывал… ну и не совсем уж урод, конечно. Сергей этим требованиям более или менее удовлетворял, а потому буквально осаждался осатаневшими девками, мечтающими о домашнем очаге. А у него был твердый принцип — с коллегами по работе шашней не заводить. Однажды он на этом крепко обжегся, и с тех пор перестраховывался. А жениться Сергей не торопился, вполне резонно рассуждая, что это он еще успеет, и вообще — от добра добра не ищут. В конце концов, ему даже тридцати еще нет — куда торопиться?
    Здесь, в круизе, Чертанову опять-таки приходилось заниматься своей основной профессией — настройкой компьютера. Петр Иванович прихватил с собой целых два могучих агрегата с кучей наворотов: один детям — в игрушки играться, и один себе — работать. Если, конечно, преферанс можно назвать работой. Сергей пару раз пытался обучить начальника более навороченным играм — «Quake» хотя бы. Тот некоторое время с интересом наблюдал, как морской пехотинец палит по электрическим мишкам из гранатомета, а потом решительно заявил, что для него это слишком замудренно. И снова уселся за преферанс. Причем играл он в старую-престарую модель — дремучего восемьдесят восьмого года. Все прочие варианты точно так же объявлялись чересчур замудренными. Сергей давно отчаялся понять, зачем для этой антикварной игрушки нужны четвертый пень, две тысячи метров оперативки, огромные колонки и проигрыватель DVD. Единственный звук, который она иногда издавала, выводился через спикер системного блока. А кроме нее на винте присутствовал только «Word» и коллекция анекдотов, которую Сергей скачал шефу в прошлом месяце.
    Тот до сих пор не научился ее запускать.
    Но у шефа по крайней мере все работало стабильно (да и чему там ломаться, спрашивается?). А вот его детишки… да, с ними хлопот было побольше. Колобковых-младших насчитывалось четыре штуки — Светлана семнадцати лет, Вадим и Евгений пятнадцати (близнецы) и одиннадцатилетняя Ольга. Они постоянно дрались за место у единственного компьютера (к отцовскому их не допускали), загружали его играми под завязку, причем использовали исключительно пиратские копии, хотя отсутствием денежных средств семья отнюдь не страдала. Сергею то и дело приходилось пылесосить винчестер — незамутненные подростковые мозги искренне верили, что он безразмерный, и ужасно обижались, когда место заканчивалось. Сто пятьдесят гигабайт — это, конечно, довольно много, но учитывая размеры и количество современных игр… в общем, надолго этого не хватало.
    Плюс еще и вкусы у всех четверых были разные. Света отдавала предпочтение красочным трехмерным квестам вроде «Атлантиды», Оля играла только в «Sims» и аркады про Гарри Поттера, Вадик резался в стрелялки, а Женя обожал стратегии. И все они почему-то считали, что сисадмин просто обязан разбираться в компьютерных играх. Сергей замучился твердить им, что он тоже не прочь иногда угнать пару машин в «GTA» или повоевать с клисанами в «Рейнджерах», но это совсем не значит, что он знает наизусть все коды и секреты во всех геймах без исключения. Когда Света будила его среди ночи и невинным голосом спрашивала, на сколько оборотов повернуть хрустальное колесо, чтобы открылась дверь на третьем этаже дворца фараона, ему хотелось выпрыгнуть за борт.
    Конечно, за одни только компьютерные знания Чертанова в круиз бы не взяли — мало ли в фирме сотрудников? Колобкова привлекли феноменальные языковые способности Сергея. Если бы он мог представить свою жизнь без компьютеров, то обязательно бы стал переводчиком. Ибо владел пятью языками (не считая русского) — английским, немецким, французским, испанским и португальским. Не то чтобы в совершенстве (скорее даже наоборот), но тем не менее. Такой член экипажа в плавании всегда пригодится — сам Колобков кроме русского знал только несколько немецких слов, подхваченных у Грюнлау (и вставлял их по поводу и без повода).
    — Серега, ты о чем там задумался? — окликнул его шеф, вытирая пенные усы. — Морская болезнь, что ли? Дуй сюда, в преф срежемся! Гюнтер, ком цу мир, битте!
    — О, марьяж! — потер руки Грюнлау. — Это есть хорошо, эта игра развивать логический мышлений!
    Сергей неохотно уселся напротив и снял колоду, нетерпеливо протянутую Колобковым. Еще одна причина, по которой его взяли в круиз — нужен был третий для преферанса. В семье у шефа никто не играл, Гена с Валерой так и не смогли осилить ничего сложнее «дурачка», а штурман с механиком не любили карт. Зато вот Грюнлау готов был играть днем и ночью, утром и вечером, летом и зимой.
    Гюнтер Грюнлау уже много лет был лучшим другом Колобкова. Удивительная общность характеров — все, что нравилось одному, нравилось и другому. Пиво, колбаса, баня, карты… впрочем, это много кому нравится. Но Грюнлау даже внешне выглядел копией своего русского друга — такой же маленький, кругленький, розовощекий. Только волосы, хоть и редкие, все-таки присутствуют на законном месте, а под носом усы — жиденькие, черненькие, почти как у Гитлера.
    — Раз! — гордо заявил шеф, посмотрев карты.
    — Пас.
    — Пас.
    — Ага-а, шесть пик, «Сталинград»… — осклабился Колобков. — Держись, Германия, Жуков близко!
    — О, ваш маршал Жюкофф никогда не одолеть великий Германия, если бы фюрер быть чуточка умней! — пренебрежительно фыркнул Грюнлау.
    Эти двое постоянно подкалывали друг друга на военную тему. Разумеется, всерьез они это не воспринимали — все-таки Вторая Мировая давно стала историей.
    — Фюрер не должен быть атаковал Россия, пока Европа не встал на колен! — нравоучительно заметил Грюнлау. — Второй фронт погубить фатерлянд!
    — Гы-гы, Гюнтер, учи историю! — хмыкнул Колобков. — Если бы твой Гитлер не атаковал Союз, Сталин сам бы на него напал! Слышал про операцию «Гроза»?
    — Это есть всего лишь глупый болтовня! — отмахнулся Грюнлау. — Никакой «Кроза» не есть существовать, это все выдумка ваш глупый беллетрист Суворофф! Сталин не хотеть напасть на Германия, у нас быть пакт Молотофф-Риббентроп!
    — Ну и что? Гитлер же нарушил? А Сталину что — нельзя? Да если б твой фюрер немножко повременил, мы бы ему так в спину ударили!..
    — Петер, это не есть хорошо — бить в спина! Великий Германия никогда не бить в спина!
    — А зря, — стукнул по столу сушеной воблой Колобков. — Мать моя, что за рыба такая… Зинульчик, ну что ты мне подсунула?! Почисть!
    Супруга, читающая книжку в шезлонге, даже не почесалась. Зинаида Михайловна Колобкова, урожденная Сбруева, отнюдь не собиралась прерывать сеанс загара ради капризов муженька. То, что солнце уже почти село, ее не волновало.
    — Так вот, что я говорю-то, — выплюнул кусок чешуи Колобков. — Зря твой Гитлер так гнал. Потихоньку, полегоньку, и завоевал бы себе жирный кусок, и травиться бы не пришлось. А так кончил, как Наполеон — проглотил больше, чем в горло влезло, на Россию попер зачем-то… Нельзя на Россию нападать, понимаешь? Мы, русские, народ ленивый, добрый, но если уж нас рассердить!.. Клочков не оставим.
    — Это есть верно, еще Бисмарк говорить… — сокрушенно закивал Грюнлау. — В Россия никогда не быть порядок, всегда есть беспорядок. Русише народ — хороший народ, только очень ленивый и безалаберный.
    — Помалкивай, немчура… — беззлобно хмыкнул Колобков, утягивая к себе седьмую взятку. — Без одной вы батенька! Я же говорю — «Сталинград»! В Сталинграде немец обязательно проиграет!
    Солнце все дальше уползало за горизонт. На виду остался лишь самый краешек, крохотная горбушка. Сергей специально уселся так, чтобы иметь возможность любоваться закатом. Он всегда был немножко эстетом.
    А вот Колобков не испытывал никаких особенных симпатий к природным красотам. Ну в самом деле — на хлеб их не намажешь, в карман не положишь, так что с них проку? Вот погулять по лесу, подышать свежим воздухом, попить пивка на природе — это дело другое, это он любил. А бестолковое любование оставим поэтам и экзальтированным барышням.
    Другое дело — Грюнлау. Немец относился к подобным чудесам очень хозяйственно. Каждый красивый закат он непременно фотографировал раз семь-восемь, а уже дома выбирал самый лучший кадр и делал слайд. За время круиза его крохотный аппаратик накопил уже несколько тысяч снимков — педантичный немец пользовался цифровиком и прихватил с собой целую кучу дополнительных карточек памяти.
    А любоваться он не любовался. Зачем? Зрелище уже сфотографировано, задача выполнена. Дома полюбуется, в положенное время. В его распорядке дня именно так и было написано: «Четверг. 21.00–22.30 — просмотр слайдов». И каждый четверг Гюнтер Грюнлау включал проектор и начинал педантично разглядывать коллекцию красивых видов, собранную за многие годы.
    — О, русише пирог! — обрадованно потер руки Грюнлау, отодвигая в стороны карты.
    — Не пирог, а пельмени, рожа немецкая! — фыркнула Матильда Афанасьевна, с грохотом ставя в центре огромную миску с самолепными пельменями. — Кушайте, Петр Иваныч, пользуйтесь моей добротой! Может, лопнете уже наконец!
    — Матильда Афанасьевна, а вы, может, сдох… помолчите немножечко?! — возмутился Колобков. — Такая су… уважаемая пожилая женщина, что вы на меня так взъелись?! Я что, вашу кону… квартиру украл? Плывете на моей яхте, и так со мной разговариваете!
    — А вас, Петр Иваныч, будь моя воля, давно бы отправили в вытрезвитель! На принудительное лечение! Навечно! — уперла руки в бока теща. — Ничего, ничего, вот выберут Зюганова, он вам ужо покажет, как с немцами пиво жрать и пельмени распивать!
    — Мама! — прикрикнула на бабку мадам Колобкова. — Ну что ты опять на Петю лаешься? Нет, правда, у тебя уже самой с психикой что-то!
    — Родная дочь… — горестно закатила глаза Матильда Афанасьевна. — Э-эх…
    — Ты, Гюнтер, на нее не обижайся, — заговорщицки зашептал Колобков, хитро поглядывая на тещу, ушедшую отчитывать дочь. — Ей коммунисты в башку пружину стальную вставили, вот и дурит.
    — Да, коммунист быть плохой режим, — согласился Грюнлау. — После того, как есть умирать ваш Сталин, коммунист стать совсем плохой, никуда не годный.
    — Да уж, лучше Сталина у нас царя не было… — вздохнул Колобков. — Умный мужик был, лучше всех свое дело знал… Гюнтер, а ты чего не ешь-то? Серега, ты тоже наворачивай! А то мне первому как-то боязно — мало ли чего Матильда туда насовала…
    Сергей усмехнулся уголком рта. Порой он не мог понять, прикалывается шеф, или говорит всерьез. Но пельмень взял. А Грюнлау — сразу четыре.
    — Во, дело другое, — тоже зачавкал Колобков. — Все за мой счет, пользуйтесь!
    — Я все же настаивать внести своя часть, — потянулся за портмоне Грюнлау. Педантичный и честный немец не любил русского слова «халява», и предпочитал всегда оплачивать получаемые услуги. — Я настаивать, чтобы расход на этот круиз быть разделен поровну.
    — Ни-ни-ни! — замахал руками Петр Иванович. — Ты что, Гюнтер, какие счеты? Русский и немец — братья навек, имя одно на двоих — человек! Мы же вместе воевали! Мы с вами, а вы с нами!
    — О да, совместный война есть объединять народы, — согласился Грюнлау, пряча портмоне обратно.
    — Солнышко мое, ну почисть мне рыбку! — заныл Колобков, отчаявшись разорвать воблу самостоятельно.
    — Сколько раз я тебя просила не называть меня солнышком? — сухо уточнила жена, сдвигая солнечные очки на переносицу. — Я не желтая, не горячая и не круглая.
    — Рыбка? — предложил вариант Колобков.
    — Я не мокрая, не холодная и без плавников.
    — Птичка?
    — Перьев нет, летать не умею, птенцов не высиживаю.
    — Зайка?
    — Уши у меня не длинные, морковь не люблю, в норе не живу.
    — Пупсик?
    — А это вообще маразм какой-то! — решительно отказалась Зинаида Михайловна. — Петя, такие выражения унижают достоинство женщины!
    — И ничего не унижают, — не согласился Петр Иванович. — Зинульчик, это ж я любя!
    — Петя, Арлин Дэниэлс совершенно однозначно доказывает…
    — Тьфу, начиталась всякой белиберды! — возмутился Колобков. — Они там в Штатах все сумасшедшие!
    — А ты сам почитай! — протянула ему книгу в яркой обложке жена. — Вот, на, возьми! Тут доказывается, что мужчина и женщина должны быть равными! Понимаешь? Когда мужчина целует женщине руку, этим он ее унижает — дает понять, что она всего лишь женщина!
    — Я не есть согласен, фрау Зинаида, — нерешительно вмешался Грюнлау. — Мне кажется, это есть совершенно наоборот.
    — Да? А почему же тогда женщины мужчинам руки не целуют?
    — А почему женщины не бреются? — хмыкнул Колобков. — Зинульчик, ну откуда ты этого набралась?
    — Оттуда. Вот, возьми, сам почитай, поймешь.
    — Да не читаю я по-английски! — предпринял слабую попытку сопротивления Петр Иванович. — Я к языкам неспособный!
    — А плохо! Вот смотри — ты знал, что кардиологи лечат мужчин и женщин по-разному?
    — О, разумеется! — оживился Грюнлау. Ему как раз два месяца назад сделали операцию на сердце. — Герр Бутенхофер рассказывать мне, как там все есть устроен! Корональный давлений…
    — Он говорил, что мужчинам и женщинам эти операции делают по-разному? — недоверчиво спросила Колобкова.
    — О да, говорить. У женщин несколько другой сердцебиений из-за месячный и другой отличий. А что, это есть плохо, фрау Зинаида?
    — Но это же сексизм! — возмутилась та. — Почему не делать женщине такую же операцию, как мужчине?! Вот Арлин Дэниэлс тут насчет этого пишет…
    — Фрау Зинаида, женщин можно сделать такой же операций, как мужчин, — поспешил перебить ее Грюнлау. — Только женщин от этого умрет.
    Зинаида Михайловна Колобкова открыла рот… и так и замерла. Похоже, насчет этого в книге американского классика феминизма ничего не говорилось. Она прищурилась в сторону герра Грюнлау — заподозрила, что он это выдумал, чтобы у нее не нашлось контраргументов. Но, поскольку совершенно не разбиралась в кардиологии, решила отложить спор, пока не доберется до медицинской энциклопедии и не перепроверит все лично.
    Жена Петра Ивановича всегда старалась читать «полезные книги». Как только появлялась очередная макулатура, учащая чему-нибудь этакому, она начинала ее штудировать, свято веря, что раз напечатано, значит правда. Правильное питание, астрология, эзотерика, философские учения всех сортов, НЛО, загадки Атлантиды, Гипербореи и Шамбалы, макраме, «гениальные» исследования «академика» Фоменко — все это в свое время прочитывалось и благополучно забывалось. Последние несколько дней Зинаида Михайловна носилась с феминизмом и проповедовала дурацкие идеи, почерпнутые из книжек чокнутых американских теток. В частности — Арлин Дэниэлс, самой чокнутой из всех.
    Петр Иванович относился к чудачествам жены снисходительно. Его это никак не затрагивало (кроме того случая, когда любящая женушка пыталась лечить мужа втыканием иголок в пятки), денег на эти книжки уходило немного, так что он и не беспокоился. В конце концов, было бы гораздо хуже, если бы супруга избрала в качестве хобби, допустим, коллекционирование мехов. Или ювелирных изделий — хрен редьки не слаще.
    — Рыба! — шваркнул по соседнему столику Петрович. — Все, робяты, ваши не пляшут!
    Гена с Валерой понурились, подставляя лбы для щелбанов. Пожилой механик с удовольствием пробил каждому по пять фофанов и начал перемешивать костяшки по новой. Телохранители внимательно уставились на его руки, не забывая время от времени зыркать в сторону шефа — как там он, не требуется ли помощь?
    Невысокий, но очень крепкий и кряжистый Петрович на фоне этих двух шкафов совершенно исчезал из видимости. Гена и Валера (их отчеств и фамилий не помнил даже сам Колобков) отличались телосложением, которого хватило бы на четверых. А вот мозгов — только на одного. Два здоровяка свое дело знали туго, но во всем, что не касалось охраны шефа и сворачиванию челюстей тем, на кого тот укажет, были полными профанами. Постоянно ходили в черном и носили темные очки, из-за чего иногда по ночам врезались в стены. Огнестрельного оружия у них при себе не было (на время плавания Колобков конфисковал у них пистолеты и запер в личном сейфе), но они вполне обходились и кулаками. Гена в молодости был боксером-тяжеловесом, Валера имел черный пояс по дзюдо. Имея за спиной этих двоих, Петр Иванович чувствовал себя в безопасности даже в африканских джунглях.
    — Петрович, как там с мотором? — для порядка поинтересовался Колобков.
    Механик на пару секунд прикрыл глаза, прислушался к едва слышным звукам и удовлетворенно кивнул.
    — Все тип-топ. Не волнуйся, Иваныч, у меня на этой скорлупке все схвачено.
    — Ну и ладно, — пожал плечами Петр Иванович. — Раз.
    — Пас.
    — Два.
    — Здесь два.
    — Три.
    — Здесь три.
    — Четыре.
    — Пас.
    Сергей открыл прикуп и скривился — пришла десятка бубен и семерка червей. А ведь он подумывал о мизере, но не рискнул — очень уж опасно играть мизер с длинной мастью без семерки. И вот она — нужная семерка! Мизер был бы чистейший, абсолютно не ловящийся! Но черта с два, придется играть жалкие шесть червей — на семь взяток его карт уже не хватало.
    — Ну что там у тебя, Серега? — ткнул вилкой в пельмень Колобков, другой рукой почесывая пузо. — Матильда Афанасьевна, принесите нам еще пивка, будьте так ласковы!
    — Была б моя воля, я б вас, Петр Иваныч, мочой коровьей поила, а не пивом этим поганым! — донесся до него ответ любимой тещи.
    — Вот су… суровая женщина! — крякнул Петр Иванович. — Светка!.. Олька!.. Вадик!.. Гешка!.. Кто-нибудь!.. У меня на этом корыте еще остались дети, или все утопли?!
    — Петер, давай я принести, — предложил добрый Грюнлау.
    — Или я, — привстал Сергей.
    — Сидеть! — сурово насупил брови Колобков. — Найдем, кого послать!
    Он посмотрел на жену, но тут же отвернулся. Петровичу он не доверял — по дороге выпьет половину. Старикану можно было вверить на хранение чемодан денег или любимую секретаршу Людочку — вернет в целости и сохранности. Но даже одну-единственную бутылочку дешевенького пива… проще уж за борт вылить. Остались Гена с Валерой, но Колобков считал, что гонять телохранителей за пивом — это как-то несолидно.
    — Папа, папа! — выбежала из каюты зареванная Оля. — Па-а-а-апапопапопааааа!!!
    — Это что за звук сейчас был? — удивился Колобков. — Оленька, доченька, ты сказала «папа» или «попа»?
    Оля на миг задумалась. Одиннадцать лет — не настолько большой возраст, чтобы решать такие сложные философские проблемы.
    — Папа, — наконец сделала выбор она.
    — Ну слава богу… А чего голосишь-то? Ну давай, скажи папе, папа сегодня добрый.
    — Потому что пива набуляхался, — проворчала Матильда Афанасьевна.
    — Хотя бы поэтому, — не стал спорить Петр Иванович.
    — Папа! — возмущенно напомнила о себе дочка. И грохнула на стол здоровенную клетку. — Рика-а-а-а-ардо уу-у-уме-е-е-р!!!
    Папа чуть не подавился пельменем, Гюнтер деликатно отхлебнул еще пива, оставив под носом шикарные пенные усищи, и наклонился к клетке, Сергей прекратил тасовать колоду. Рикардо действительно лежал в очень неестественной позе.
    Рикардо — это хомячок. Снежно-белый сирийский хомячок, живший у Оли уже почти два года. Очень крупный, толстый и страшно кусачий. Оля всегда кормила его сама — к ее руке он привык, позволял брать себя на руки и даже иногда соизволял лизнуть в палец. А вот если его пытался погладить кто-нибудь другой, тут же вгрызался с яростью бешеной пантеры. Отважный хомячок не боялся никого и ничего — когда однажды в гости к Колобковым пришла двоюродная сестра отца со своей кошкой, тот так злобно тявкал на нее из-за прутьев, что бедная киса забилась под диван и сидела там до самого ухода. Она не привыкла к огромным белым мышам, лающим, как собака.
    Но теперь Рикардо лежал неподвижно, уткнувшись хвостом в мисочку с водой, а носом — в тарелку с сухим кормом. Оля ревела навзрыд. Мама гладила ее по голове, неуверенно приговаривая что-то неразборчивое — Зинаида Михайловна совершенно не умела обращаться с плачущими детьми. К ее чести надо сказать, что их дети плакали чрезвычайно редко — все четверо унаследовали от отца жизнерадостность и боевитость.
    — Хуймяк… — задумчиво почесал лысину Колобков.
    Он всегда произносил это слово именно так. А когда ему пеняли, что звучит уже как-то немножко не того, всегда с возмущением парировал: «Может, тогда и «застрахуй» не говорить, а?!»
    — Ну ладно, ладно, утри глаза — помер и помер, что ж тут сделаешь? — попыталась утешить дочь Зинаида.
    От этих слов Оля заревела еще громче.
    — Купим мы тебе другую крысу, не расстраивайся! — сделала вторую попытку мама.
    — Это хомя-я-я-як!!! — возмущенно зарыдала дочь.
    — А я тебе предлагала собаку завести — они долго живут. Давай возьмем у тети Любы щеночка? У них как раз скоро Полкан кутят принесет.
    Пуделиху тети Любы действительно звали Полканом — когда покупали, то не смогли разглядеть половые признаки под кудрявой шерстью, и в конце концов какой-то знаток сказал, что это мальчик. Через два года, когда «мальчик» принес щенков, ошибку поняли, но переименовывать не стали — слишком уж привыкли к имени. Да Полкан и сама привыкла — всегда откликалась, когда ее так называли.
    Третья попытка тоже завершилась неудачно — Оля не слишком-то любила собак.
    Отец семейства задумчиво почесал переносицу и сунул руку в клетку — вытащить усопшего. В следующую секунду раздалось сразу четыре оглушительных крика.
    — Папа, папа, он живой, живой!!!
    — А-а-а, [цензура], мой палец!!!
    — Петя, не смей материться при детях!!!
    Четвертым орал хомячок Рикардо. Громче всех. Он возмущался до глубины души — подумаешь, не дошел до спаленки, уснул прямо рядом с кормушкой! Обязательно надо тыкать в бок всякой гадостью!
    Но про него все тут же забыли. Счастливая Оля схватила свою клетку и убежала в каюту — да побыстрее, пока обозлившийся папа не выкинул грызуна за борт. А все остальные устроили консилиум вокруг приплясывающего и вопящего от боли Колобкова — озверевший Рикардо прокусил ему палец насквозь.
    — Прямо сквозь кость!.. прямо сквозь кость!.. — орал Петр Иванович, брызгая на всех кровью. — Чертов хуймяк!!!
    — Надо говорить «хомяк», папа! — вякнула Оля, еще не дошедшая до каюты. И едва успела увернуться — любящий папочка швырнул в нее тапок.
    — Петя, убери руку, дай я посмотрю, Петя, убери руку, дай я посмотрю… ну, Петя! — приговаривала жена, хлопоча вокруг мужа.
    — Это вас бог наказал! — довольно хрюкнула Зинаида Афанасьевна. — Господь шельму метит!
    — Надо прижечь ранка, этот крыс может быть ядовитый! — вмешался Грюнлау.
    — Да не, надо просто водочкой сполоснуть, — сипло посоветовал Петрович. — Иваныч, давай я принесу, а? Где у тебя ключи от бара?
    — Папа, ты чего скачешь? Сам же говорил — на палубе не скакать!
    Это явились на шум близнецы. Вадик и Гешка — оба одинаково пухлые, широкоплечие, коренастые. Они крайне обрадовались развлечению и начали пихать отца в спину и живот, только усилив болезненные вопли.
    — У? О? — задумчиво посмотрел на столпотворение Гена.
    — Уяк, — согласно кивнул Валера.
    Эти двое так давно работали в паре, что научились разговаривать одними междометиями. И отлично друг друга понимали.
    — Эй, на баке! — крикнул из ходовой рубки Василий Васильевич. — Ветер уже в четыре балла, а тут еще вы штормите! Возьмите фордун, да выдерните его!
    — Кого взять? — не понял Сергей.
    — Веревку, мазут, веревку! Вон, от мачты к борту тянется! Отвяжите ее к чертям — зря болтается только! И выдергивайте!
    — А кого выдергивать-то?
    — Зуб! У Иваныча ведь зуб болит? — усомнился Фабьев.
    — Нет, шкипер, палец! — крикнул Грюнлау. — Палец выдергивать?
    — Выдергивай, выдергивай! — обрадовалась теща. — Чтоб не совал, куда не просят!
    Сергей обратил внимание, что шеф уже не вопит. Оказалось, что пока они проводили «консилиум», явилась Света с аптечкой, смазала отцу прокушенное место йодом и туго перебинтовала.
    — Вот, одна у меня дочка! — умилился Колобков, глядя на белую блямбу вместо пальца. — Помру, все наследство ей оставлю!
    — Что?! А нам?! — возмущенно завопили дети мужского пола.
    — А вам — дулю с маком! — прикрикнул на близнецов Петр Иванович. — Я вас еще за табеля не отлупил!
    Вадик и Гешка закончили девятый класс крайне скверно — причем оценки у них оказались абсолютно одинаковыми. Они все делали вместе — иногда даже говорили хором. Пятерки по физкультуре и труду, четверка за гражданскую оборону и трояки за все остальное. Если бы круглая отличница Светочка, закончившая в этом году школу, тут же не подсунула свой красный аттестат в качестве успокоительного, с папой мог бы случиться инфаркт.
    — Ща снаряжу вас к Петровичу — кочегарами! — пригрозил Колобков.
    — Да на фуя мне кочегары на дизеле? — пожал плечами механик, снова берясь за костяшки. — Ты, Иваныч, мне лучше стопочку налей. А то у меня запасы уже того… насухо…
    — Ну ты даешь, Петрович, — уважительно посмотрел на него Колобков. — Мы ж только вчера из Лиссабона вышли! Ты разве там не отоварился?
    — Ну так надо же мне плавание обмыть как следует? — задал риторический вопрос Угрюмченко. — Я, может, последний раз в море вышел!
    — А это уж от тебя зависит! — развел руками Петр Иванович. — Я, Петрович, теперь каждое лето так отдыхать буду — проявишь себя с хорошей стороны, и в следующий раз найму. Да и еще всякое там — рыбалка, то, се… Вон, к Гюнтеру в гости плавать будем.
    — О, вряд ли, Мюнхен по вода не доплыть! — рассмеялся немец. — Надо лететь самолет, или ехать поезд… Или автомобиль.
    — Я с вами, Петр Иваныч, больше не поплыву! — решительно заявила Матильда Афанасьевна. — Так и знайте!
    — Да что вы гав… говорите? — обрадовался зять. — Какое сча… огорчение! Василь Василич, может, нам повернуть, пока еще не далеко, а? Высадим Матильду в Лиссабоне, а сами… и-эх!.. да без Матильды я хоть в кругосветку готов!
    — О, круглосветное плавание? — заинтересовался Грюнлау. — Это быть весьма интересный приключений, я бы не отказаться от такой отпуск. Думай, Клаус справиться с дела и без меня — он есть хороший заместитель. Петер, ты серьезно говорить насчет круглосветный путешествий?
    — Если только Матильду высадим, — хитро покосился на тещу Петр Иванович.
    — Петя! — возмутилась Колобкова. — Никуда мы маму не высадим! Мама, ну успокойся, не плачь!
    Матильда Афанасьевна недоуменно посмотрела на дочь. Плакать она даже не думала. Выдавить из нее слезу могло только одно средство — резаный лук. Ну, правда, еще она однажды всплакнула в далеком детстве — во время просмотра «Чапаева». Вряд ли стоит уточнять, на каком именно моменте.
    — Петр Иваныч, я вам еще сегодня понадоблюсь? — спросил Сергей, вставая из-за стола.
    — Ты куда это, Серега, мы ж еще пулю не дописали! — возмутился шеф.
    — Поздно уже — солнце почти зашло…
    — А мы вот сейчас лампочку зажжем… Василь Василич, у тебя там как — порядок? Смену прислать?
    — Да пора бы! — оживился штурман, уже клевавший носом.
    Поскольку Фабьеву, как и любому другому, требовалось спать и есть, за штурвалом он стоял отнюдь не круглосуточно. За время плавания он успел обучить начаткам судовождения и Сергея, и супругов Колобковых, и Грюнлау, и старшую дочь Светлану, и даже тупоголовых Гену с Валерой. Обучал он просто: держать штурвал точно так, не отпускать, не отходить, смотреть на компас, и если хоть что-то будет не в порядке — срочно звать его, где бы он ни был.
    Профессия рулевого все же не самая сложная в мире, а на «Чайке» все было устроено предельно просто — эта скорлупка не зря стоила бешеных деньжищ. Разумеется, имелась новейшая система спутниковой навигации, имелся и «авторулевой» — прибор, удерживающий судно на заданном курсе, учитывающий снос от течения, ветровой дрейф и еще кучу всего. Но старый штурман в этом отношении отличался редкой несгибаемостью — все делал строго по уставу. А в уставе говорится, что руль пустым быть не имеет права — приборы приборами, но вахту кто-то нести должен! Фабьев и без того страдал, что не может организовать правильную вахтенную службу — попросту не хватало квалифицированных членов экипажа. Он сам, да Петрович — вот и все профессиональные моряки.
    — Ладно, завтра допишем… — сладко потянулся Петр Иванович, бросая взгляд на листок, перечеркнутый крест-накрест. — Все, баиньки… Принимай смену, Василь Василич! А экватор скоро?
    — Еще почти неделя, — ответил штурман, передавая руль Гене — сегодня была его очередь стоять ночную вахту. — Вахту сдал!
    — Вахту принял! — пробасил телохранитель, занимая его место.
    Вообще, по уставу рулевой не имеет права отойти от руля, прежде чем вахтенный помощник капитана (или сам капитан) подаст команду. Но поскольку «капитан» Колобков в этих правилах не разбирался, а его единственным помощником был все тот же Фабьев, обычный порядок пришлось изменить. Хотя старому штурману это очень не нравилось.
    — Так держать! — приказал он, прикрывая глаза.
    — На румбе тридцать градусов! — послушно отозвался Гена, бросив взгляд на компас. Это он уже выучил.
    Разумеется, Фабьев спал прямо тут, в раскладном кресле, которое самолично поставил в первый же день. Он с крайним трепетом относился к вверенному судну, и наотрез отказывался ночевать в каюте. Мало ли что эти сухопутные крысы тут натворят без него? Первые дни плавания он вообще дремал только урывками — никому не доверял.
    — Спокойной ночи, Петр Иванович, — вежливо кивнул Сергей, задвигая дверь каюты.
    Напротив прошипела дверь Грюнлау. Колобков предлагал корефану занять каюту для почетных гостей, но тот отказался — скромный немец привык и жить скромно. Так что это шикарное помещение ныне пустовало.
    Валера деликатно пододвинул к двери хозяйских покоев складной стул и уселся на него. Он почти мгновенно заснул, но спал очень чутко, прислушиваясь сквозь сон — не крадется ли к шефу злобный киллер-аквалангист, подосланный неизвестными недоброжелателями? Уж он бы узнал силу правой ноги его верного телохранителя!
    Но никто не крался — ночь выдалась тихая и спокойная.
    В роскошных апартаментах владельца яхты сначала было довольно шумно. Близнецы дрались подушками, Света на них кричала (одна из подушек была ее), Зинаида Михайловна тоже (ей принадлежала вторая). Оля совала папе под нос хомячка, убеждая, что Рикардо просит прощения за то, что прокусил ему палец. Колобков с сомнением смотрел на тявкающего грызуна-альбиноса, явно намеревающегося продолжить кровавый банкет, и требовал вернуть зверя в клетку. Ну а Матильда Афанасьевна что-то невнятно гудела басом большого ледокола, одновременно доедая клубнику, которую зять и дочка специально приберегли для этой ночи — по вторникам и субботам они всегда… ели под одеялом фрукты.
    Формально все это пространство тоже считалось каютой. Одной каютой. Хотя на деле было самой настоящей квартирой из нескольких комнат — Петр Иванович специально заплатил, чтобы все тут оформили под его привычное место обитания. Самая большая комната запиралась изнутри, и там ночевали счастливые супруги. Две комнаты поменьше занимали дети — в одной девочки, в другой мальчики. А самая маленькая — тещина. Хотя та все время ворчала. Колобков предлагал ей переселиться в другую каюту, отдельную, но одна мысль о том, чтобы оставить свою ненаглядную кровиночку в полном распоряжении этого чудовища, приводила Матильду Афанасьевну в возмущение. Она и так страдала, что они от нее запираются.
    Но потом все затихло. Над Атлантикой наступила ночь, и безоблачное небо украсилось звездными россыпями. Снизу ему отвечали судовые огни «Чайки» — красный по левому борту, зеленый по правому, белый сверху. Все спали (кроме Гены за штурвалом, Петровича, слушающего радио в машинном отделении, и близнецов, втихаря записывающих на диктофон громогласный бабушкин храп).
    Гена широко зевнул и протер слипающиеся глаза. Открыв их снова, он затряс головой, чтобы сбросить сон, и отхлебнул черного кофе из фляжки. Потом неуверенно почесал в затылке — ему показалось, что снаружи что-то изменилось. Что-то такое… неопределенное. Вроде бы стало чуточку темнее, чем раньше. Как будто звезды заволокло тучами. Он немного подумал, а потом пожал плечами — его никогда не волновало, что там делается на небесах.
    Разумеется, телохранитель Колобкова даже не подозревал, что судьба «Чайки» и всех ее обитателей только что сделала крутой поворот.

Глава 2

    О наблюдательности славян свидетельствует хотя бы тот факт, что они заметили татаро-монгольское иго сразу же, как только оно началось.
    Лев Гумилев
    — Утро! Утро!
    Сергей рефлекторно встал «в коробочку» — когда близнецы так вопили, это означало, что они носятся по коридорам, сшибая всех, кто попадается на пути. Кроме Гены с Валерой, конечно — в них они просто врезались. И Матильды Афанасьевны — та лишь самую малость уступала могучим телохранителям.
    — Зубы почистил? — тут же объявилась вышеупомянутая.
    — Так точно, Матильда Афанасьевна, — шутливо кивнул Сергей, покидая душевую. «Чайка» предоставляла своим пассажирам такой комфорт, какой не всегда встретишь даже на больших круизных лайнерах.
    — Смотри у меня… — подозрительно прищурилась теща шефа. — И чтоб весы мне сегодня же починил, ясно?! А то скажу Петру Ивановичу, чтоб уволил тебя к чертовой матери!
    Сергей подумал, что теперь уж точно не будет ничего делать с этими весами. Если эта усатая старуха исполнит свою угрозу, Колобков не уволит Сергея никогда. Более того — вполне реально получить прибавку. Ибо Петр Иванович скорее повесится, чем сделает что-то, что может доставить хотя бы крохотное удовольствие любимой теще.
    — Иди жрать, тунеядец! — сумрачно посмотрела на него Матильда Афанасьевна. — Готовишь вам, готовишь, и никакой благодарности…
    По крайней мере, один плюс у этой грозной дамы все-таки был — кашеварила она так, что все пальчики облизывали. Зинаида Михайловна даже отговорила мужа нанимать профессионального кока — мол, мама справится гораздо лучше. Все-таки мадам Сбруева большую часть жизни проработала поваром в столовой райкома.
    В кают-компании Грюнлау и Света играли в шахматы, Колобков пил «Алкозельцер» и читал книгу (точнее, просто пялился на непонятные буквы — это был все тот же португальский детектив), Гешка и Вадик носились вокруг стола и швыряли друг в друга мандаринами, Валера скромно пил кофе, Петрович ковырялся со злополучными весами.
    — Воздух охрененный! — высунулся в иллюминатор Вадик.
    — Ага, кайф! Вон дядя Сережа как разоспался! — поддакнул Гешка.
    — Тихо, дети, не шумите, потому что папа с бодуна… — вяло буркнул Колобков. — Серега, присаживайся…
    Сергей машинально уселся за стол и взял булочку и кофе. Его не оставляло ощущение какой-то неправильности. Что-то вокруг было не так, но что именно — он никак не мог понять. Глаза почему-то болели и слезились, как будто прямо в них светили лампой дневного света. И, судя по красным векам остальных, схожие проблемы возникли у всех. Правда, это постепенно начало проходить…
    — Чего это у нас телевизор с утра ерунду всякую показывает?… — задумчиво уставился в иллюминатор Петр Иванович. — Одни только волны…
    — Матильда Афанасьевна, починил я ваш прибор, идите, пробуйте! — крикнул Петрович.
    Грузная дама ввалилась в помещение, окинула всех суровым взглядом и встала на весы. И удовлетворенно кивнула:
    — Ну вот, теперь правильно. Я же говорила, что сломаны, а мне тут вешают тень на плетень!..
    — Наводят, — поднял голову Грюнлау.
    — Че?
    — В русский язык нет выражений «вешать тень на плетень». Надо говорить «наводят».
    — Ну ты нас еще русскому языку поучи, немчура, — хмыкнула Матильда Афанасьевна. — А где Зиночка?
    — В солярии с Олей, — ответила Света. — Мама загорает, а Оля в бассейне сидит.
    — Ну чего ей надо? — простонал похмельный Петр Иванович, придерживая голову, чтобы не раскололась. — Атлантический океан, солнце, благодать, а она в солярии валяется! Говорил же я, надо было вместо него бильярдную устроить!
    — О, это вряд ли бы получиться — бильярд в качка играть невозможно, — не согласился Гюнтер.
    — Ну или еще чего-нибудь. Парилку, например… Покурить, что ли, пойти…
    Колобков вышел, одной рукой зажигая папиросу, а другой отвешивая отеческий подзатыльник врезавшемуся в него Вадику.
    — Здоров, Серый, — сунул ему мозолистую ладонь Петрович, усаживаясь рядом. — Что ж ты теще хозяйской весы не починил-то?
    — Так они правда сломались? — поразился Сергей.
    — Не-а. Я их просто на полста единиц назад перевел. Вот и получилась из тещи балерина. Ты вот, будем говорить, парень молодой, поджарый — ты на сколько тянешь?
    — Где-то шестьдесят два… — задумался Чертанов.
    — А теперь, значит, всего двенадцать. А я двадцать девять. Дистрофики мы с тобой, Серый, поправляться нам надо! — заржал Петрович, залпом опрокидывая стакан темно-красной жидкости. И скривился — это оказалось не вино, а всего лишь вишневый сок.
    — Иваныч тут? — вошел в кают-компанию Фабьев.
    — Покурить вышел. А что?
    — Пошли в рубку. Там чертовщина какая-то творится. И его позовите.
    Сергей насторожился. Выходит, не у него одного странные ощущения. Значит, что-то и в самом деле не в порядке. Они с Грюнлау и Угрюмченко бросили недоеденные завтраки и торопливо последовали за Фабьевым.
    На первый взгляд, все было в полном порядке. Видимость, правда, плохая — все заволокло густым туманом. Но все остальное вроде бы в норме.
    — Василь Василич, а ты чего двигатель заглушил? — вошел в рубку Колобков.
    — Пока не разберусь, что здесь происходит, судно никуда не пойдет, — безапелляционно заявил штурман. — Иваныч, ты ничего странного не замечаешь?
    — Да все вроде нормально… Утро только быстро как-то наступило. А так… А чего у тебя не в порядке?
    — Компас отказал, — сжал губы Фабьев. Для него любая поломка на доверенном судне была как нож по сердцу. — Все вроде в порядке, а не работает. Сами смотрите.
    Все посмотрели — стрелка даже не думала показывать на север. Вместо этого она медленно вращалась по кругу.
    — А это гирокомпас или магнитный? — спросила умненькая Светочка. — Может, Гешка с Вадиком магнит подложили?
    — Гиро. Но магнитный тоже отказал, — открыл коробку Фабьев.
    Да, у магнитного компаса стрелка точно так же вращалась по кругу. Причем абсолютно синхронно с коллегой. Создавалось такое впечатление, что и географический, и магнитный полюса начали кружиться вокруг «Чайки». Или, наоборот, «Чайка»…
    — А мы точно не движемся? — озвучил эту мысль Сергей. — Может, вертимся?
    — Ну да! — отказался верить Колобков. — Море-то спокойное, ветра нет, волн нет! Чего это мы вдруг вертимся? Василь Василич, а мы сейчас где вообще?…
    — Да черт его знает! — огрызнулся штурман. — Навигатор тоже отказал! Как будто все спутники в океан рухнули!
    Угрюмченко, все это время копавшийся в сломавшихся приборах, озадаченно сморкнулся в платок и вспомнил:
    — Иваныч, а у меня ночью радио заглохло! Слушал себе спокойно, и вдруг хопа! Я уж в нем ковырялся, ковырялся — ни хрена ни поймал! Только шипение и еще писк какой-то — как будто комары пищат. Вроде бы станция какая-то, только чего они там пищат-то?
    — Я ж говорю — чертовщина творится… — пригорюнился Фабьев. — И на море пусто — во все стороны ни одного ориентира… Да и не видно в тумане ни черта… Что делать будем, Иваныч?
    — Ну, тут с панталыку не решишь, тут покумекать надо… — задумался гигант мысли.
    — Евлампий Петрович! — ворвалась в рубку Матильда Афанасьевна. Она единственная называла Угрюмченко по имени-отчеству — пожилой деловитый механик вызывал у нее симпатию. Хоть и женатый. — Там в клозете свет сломался — выключить не могу! Я уже лампочку вывернула, а все равно светло! Почини, а?
    — На судне гальюн, а не клозет! — раздраженно буркнул Фабьев. Но его никто не слушал — все устремились посмотреть на новую загадку.
    Да уж, выглядело это весьма странно. Свет в «комнате задумчивости», несомненно, отсутствовал. Довольно трудно что-либо освещать, когда в патроне отсутствует лампочка. Но все равно было светло.
    — Чертовщина какая-то! — снова выдвинул свое единственное объяснение случившемуся Фабьев.
    Сергей задумчиво почесал нос и отправился в свою каюту. Занавесил иллюминатор и выключил все источники света. Но темноты так и не добился.
    — Ну, Серега, ну, экспериментатор! — восхищенно покачал головой наблюдавший за этим Колобков. — Может, это здесь эффект такой природный? Вроде как белая ночь?
    — Папа, ну какая может быть белая ночь в четырех стенах? — вздохнула Света.
    Сергей продолжал опыты. Он выложил из шкафа все вещи, вынул полки и с трудом забрался туда сам. Близнецы заперли его снаружи и выжидающе уставились на дверь.
    — Как там? — спросил Грюнлау.
    — Тесно, но светло, — озадаченно ответил Чертанов. — Откройте.
    Близнецы даже не сдвинулись. Папа приподнял верхнюю губу, показывая клыки, и только тогда Гешка с Вадиком выпустили бедного сисадмина.
    — А если одеялом накрыться? — задумался Вадик.
    Гешка тут же проверил — это тоже не помогло.
    — А что, мне нравится! — задумался Колобков. — Это ж как на электричестве сэкономить можно!
    — Так не бывает… — растерянно отняла руки от глаз Света. — Свет же не может быть сам по себе!
    — Темноту украли! — обрадовался Гешка. — Просто полонез!
    Раньше близнецы очень часто и много ругались матом. Матери это ужасно не нравилось, и она в конце концов сумела их переучить, предложив вместо обычных матюгов использовать какие-нибудь редкие и непонятные слова. Близнецы сначала воротили нос, но жестокие репрессии со стороны родителей постепенно все же привели к нужному результату. А потом им это даже понравилось — учителя, слышащие, как Вадик с Гешкой орут что-нибудь вроде: «Ехидствуй отсюда, евангелист хрестоматийный!», начали взирать на близнецов с уважением. Такой богатый словарный запас! Конечно, они не знали, что близнецы просто попросили старшую сестру написать им на бумажке побольше сложных слов, а потом выучили их, даже не задумываясь о смысле произносимого.
    — Пошли по остальным каютам, везде проверим! — предложил Колобков.
    Сергей вместе со всеми не пошел — он уже понял, что темнота исчезла отовсюду. Но как такое может быть? Ведь Света права, свет не может существовать сам по себе — ему необходим источник. Чертанов почувствовал, что у него начинает опухать голова. В довершение ко всему он обнаружил еще одну странность — на судне заглохли все телефоны. Разумеется, спутниковый ресивер также перестал работать.
    — Мы посреди открытого океана, на корабле без связи… — пробормотал Сергей.
    — Корабли бывают только военные и парусные, — строго поправил его стоящий неподалеку Фабьев. — А у нас судно. Понял, салага?
    — Ясно, ясно… Василь Василич, так мы поплывем, или будем ждать неизвестно чего?
    — Плавает дерьмо. А моряки ходят. Эх ты, мазут, ни черта не знаешь… Куда идти-то? В какую сторону?
    — Ну, по солнцу сориентируемся… — поднял голову Сергей. И замер с раскрытым ртом.
    Они с Фабьевым очень долго смотрели на небо. И у обоих одновременно стучалась в мозги одна и та же мысль: «Я сошел с ума».
    — Что там? — спросил Угрюмченко, поднимаясь на полубак. Он отхлебнул из фляжки, тоже посмотрел на небо, протер глаза и спросил: — Кэп, это у меня одного глюки, или вы то же самое видите?
    — Видим… — неживым голосом ответил Сергей. — Точнее, не видим…
    — Где солнце, ядрен батон?! — возмутился штурман. — Да что за чертовщина такая?!! Петрович, я сорок лет в море, всякого видел, но чтоб днем на ясном небе солнца не было?!!
    — А может, сейчас ночь?… — предположил Чертанов. — Может, это… э-э-э… ну, комета какая-нибудь…
    — Сказал, как в воду пукнул… — сплюнул за борт Петрович.
    Солнце на небе отсутствовало. Да, из-за тумана видимость была хуже обычного, но все же вполне достаточно, чтобы разглядеть безоблачное небо без единого светила. Только сплошная голубизна, куда ни кинь взор…
    — Мужики, вы чего туда уставились? — весело спросил Петр Иванович, появляясь на полубаке. — Самолет, что ли? А, мужики? Вы чего, а? Слушайте, мы тут с Гюнтером прикинули, сколько сэкономим, если и дальше свет халявный будет! Это ж за все путешествие… ну, много. Туева хуча! Только ночью плохо — я со светом спать не люблю.
    — Петр Иваныч, вы ничего странного на небе не замечаете? — спросил Сергей через пять минут.
    — Нет, — пожал плечами Колобков. — Небо как небо. Синее.
    — А на солнце?
    — На солнце… на солнце… — завертелся бизнесмен. — Але, Серега, это что за ботва?… Вы куда солнце подевали?
    Почти час на полубаке творился натуральный бедлам. Колобков сначала собирался на некоторое время скрыть от жены, детей и тещи происходящие странности, чтобы не беспокоить их лишний раз. Но объяснить отсутствие солнца оказалось на удивление сложной задачей.
    — Главное — не паниковать, — рассуждал Колобков, расхаживая по полубаку. — Наверняка есть разумное объяснение…
    — Наверное, это какая-нибудь аномалия вроде Бермудского треугольника, — предположила начитанная Света.
    — Или НЛО, — поддакнул Вадик.
    — Или НЛО, — с опозданием в полсекунды произнес Гешка.
    — Я первый сказал! — возмутился брат.
    Сергей сидел и с тоской смотрел на разложенные перед ним мобильники. Восемь экземпляров — его собственный, Грюнлау, Зинаиды Михайловны, Гены, Валеры, Светы и две штуки Колобкова. Они все прекрасно работали, но связи не было. Тихо, как в могиле.
    — «Самсунг» — туфта, «Билайн» — туфта, «Мегафон» — тоже туфта, — авторитетно заявил Колобков. У него ужасно болела голова, а от этого он всегда начинал путать фирмы с тарифами. — Все дрянь, все можно выкидывать, не покупая. Ломаются постоянно и с тарифами жульничают. Есть только одна надежная фирма.
    — И какая? — с сомнением посмотрел на него Чертанов.
    — Гы-гы, Серега, если б я знал… Я б тогда только ей и пользовался. А так, видишь, хожу с «Нокией», как лох педальный. Хотя «Нокия» как раз самая дрянная дрянь — у них не телефоны, а колбаса собачья! Ни хрена работать не умеет никто! Ну, кроме меня, — добавил он, немного подумав.
    Угрюмченко возился с лагом — поразмыслив, все решили, что лучше уж куда-нибудь плыть, чем стоять на одном месте и ждать неизвестно чего. И гидродинамический, и гидроакустический лаги работали нормально, скорость соответствовала норме. Так что хотя бы некоторые приборы продолжали службу, как ни в чем не бывало.
    Хронометр тоже не помышлял о бунте. Согласно его показаниям, в Гринвиче сейчас было десять часов утра. И остальные часы тикали, как положено. У пунктуального Грюнлау, подводившего часы с каждым меридианом, — девять утра. У расхлябанного Колобкова, по-прежнему живущего по часовому поясу Москвы и Питера, — час дня. У Петровича, уронившего вчера свои ходики в бассейн, — семь часов вечера.
    Негодуя на спутниковую навигацию, Фабьев полез за секстантом. Но еще на полпути чертыхнулся и махнул рукой — за отсутствием на небе солнца секстант также стал бесполезен. Оставалось дожидаться ночи, чтобы сориентироваться по звездному небу. Правда, Фабьев был настроен пессимистично, подозревая, что неприятные загадки еще только начинаются…
    Он оказался прав. Уже за обедом обнаружилась парочка новых сюрпризов.
    — Курицу пережарила! — ворчал Колобков, наворачивая на вилку спагетти. — Лапшу переварила!
    — А вы бы, Петр Иваныч, сами сготовили чего, вот я б на вас посмотрела! — огрызнулась Матильда Афанасьевна. — Я тут вся на нервах! Заманили нас куда-то к черту на рога, и сидите, курочку кушаете!
    — А что я должен делать? — удивился Петр Иванович.
    — Петя, ну ты же у нас капитан, вот и думай, — мягко попросила жена.
    Колобков стянул с плешивой макушки капитанскую фуражку, купленную аккурат перед отплытием из Санкт-Петербурга (чисто ради форса), и мрачно на нее уставился. Впервые до него начало доходить, что капитан — это не просто человек, картинно стоящий на мостике и глядящий вдаль. Капитан на судне — царь и бог, все ему подчинены, но и он отвечает за всех и каждого. Любая возникшая проблема — это прежде всего проблема капитана.
    Конечно, в навигации Петр Иванович не понимал абсолютно ничего. Но зато у него имелся обширный опыт руководящей работы. А от хорошего капитана в первую очередь требуется именно это — умение управлять людьми. А для навигации есть штурман.
    — Гешка, ну-ка, отнеси Василь Василичу пайку, — вспомнил о штурмане Колобков. — Вы тут чавкаете в четыре щеки, а он там за штурвалом стоит, голодный…
    — Я не Геша, я Вадик! — обиженно заявил Гешка.
    — Тоже мне отец — детей не различает, — поддакнул Вадик.
    Петр Иванович посмотрел на детей тяжелым взглядом Медного Всадника. Когда-то папаша честно пытался выучить, кто из близнецов кто, но они родились настолько похожими, что он так и не преуспел. К тому же детишки совершенно не желали сотрудничать. Отец пытался одевать их по-разному — они менялись одеждой. Пытался стричь по-разному — на следующий же день стрижки становились одинаковыми. Однажды, когда его довели до отчаяния, Колобков написал на лбах близнецов имена несмываемыми чернилами.
    Всего через час обе надписи превратились в совершенно идентичные картины Малевича.
    — Я сама отнесу, — гордо встала из-за стола Матильда Афанасьевна. Бравый штурман тоже вызывал у нее симпатию. Тем более, что вдовец. — Дети у вас, Петр Иваныч, все в вас — толстые и бестолковые!
    — Вроде туман рассеивается, нет? — с притворной озабоченностью выглянул в окно Колобков, изо всех сил стараясь удержаться от замечания, что он не толстый, а полный. И то не слишком. А вот у самой Матильды Афанасьевны с фигурой проблемы посерьезнее, чем у Натальи Крачковской.
    — Иваныч, глянь-ка сюда, — подозвал его Угрюмченко, стоящий на злополучных весах. — Серый, смотри, еще одна загогулина…
    Все моментально вскочили из-за стола (кроме ленивой жены капитана) и сгрудились вокруг весов.
    — Свет, вот ты у нас умная, скажи — может человек за два дня похудеть на семь кило? — спросил Петрович.
    — Вряд ли… — усомнилась Светлана. — Даже если совсем ничего не есть… А вы ведь ели?
    — Ну, как обычно.
    — Петрович, так ты же сам эти весы подкрутил, — вспомнил Сергей.
    — Так я обратно все сделал — мне ж и самому свеситься интересно. Позавчера только свешивался — семьдесят девять, как всегда. А сегодня — фу-ты, ну-ты! — семьдесят два!
    — Может, не до конца докрутил?
    — Серый, я на подлодке механиком служил! — возмутился Угрюмченко. — Там знаешь как — чуть где что, и все — буль-буль, карасики. Что я — с весами дурацкими не управлюсь?
    — Ну-ка, дай я взвешусь, — столкнул его Колобков. — Гы-гы, восемьдесят восемь… Может, не врут, а? — с надеждой спросил он.
    — А сколько быть раньше? — спросил Грюнлау.
    — Девяносто пять у него всегда было, — подала голос Колобкова. — С хвостиком.
    Взвесился Сергей — вместо всегдашних шестидесяти двух получилось пятьдесят семь. Грюнлау заработал восемьдесят шесть, хотя раньше было девяносто четыре. Близнецы похудели с шестидесяти четырех до пятидесяти девяти. Худенькая Светочка сбросила вес с пятидесяти до сорока шести.
    Зинаида Михайловна взвешиваться отказалась.
    — Жалко, других весов на борту нет — эксперимент проконтролировать, — задумался Сергей. — Поди угадай — в весах проблема, или опять какая-то чертовщина.
    — А вы заметили, что все теряют в весе около восьми процентов? — вычисляла что-то на часах с калькулятором Света. — Жалко, эти весы граммы не показывают, а то бы точнее подсчитали…
    — Свет, а сколько же они тогда твоей бабушке показали? — задумался Сергей. — Вчера у нее сто двадцать было…
    — Значит… сто десять, — подсчитала Света.
    — Да еще я на полста назад открутил, — напомнил Угрюмченко.
    — Шестьдесят?! — поразился Петр Иванович. — И Матильда поверила?!
    — Иваныч!!! — донеслось из переговорного устройства. — Дуйте все на полубак, я вам такое покажу!!! Я такой чертовщины… такой чертовщины…
    Уже через минуту на носу собрались одиннадцать человек (Фабьев, у которого сегодня изрядно прибавилось седины, остался за штурвалом, а Оля сидела с Рикардо и убеждала хомячка не бояться). Туман наконец-то рассеялся и видимость пришла в норму. Никто не произносил ни слова — все молча смотрели на горизонт.
    Точнее — на его отсутствие.
    Если с тем, что на небе нет солнца, все еще как-то смирились (мало ли, что там творится на небе?), то такой подлянки от родной планеты никто не ожидал. Человек привык, что куда бы он ни посмотрел, взгляд всегда упирается в границу между небом и землей (или водой). А здесь… здесь взгляд летел вдаль, пока бесконечная воздушная толща не становилась непрозрачной. И куда ни глянь — только ровная водная гладь.
    Двигатели умолкли, но никто этого даже не заметил. Впрочем, они и без того почти не шумели — модель «Альфа III» обеспечивала своим пассажирам максимальный комфорт.
    — Ну? — спустился из рубки штурман. — Есть у кого-нибудь объяснение? Любое сойдет, только дайте хоть какое-нибудь!
    — Этого просто не может быть… — прошептала Света. — Этого не может быть, потому что не может быть никогда!
    — Фройляйн Света, может, мы есть на другой планет? — робко предположил Грюнлау. — На Венера или Юпитер…
    — В Солнечной Системе нет ни одной планеты с такими условиями, — отрубила круглая отличница. — Это все вообще невозможно с точки зрения физики! Хотя бы горизонт должен быть обязательно!
    — А если планета очень-очень большая? — задумался Сергей. — Такая огромная, что…
    — Тогда и сила тяжести была бы просто… просто… ну просто очень большой! А она наоборот уменьшилась!
    — А если мы… м-м-м… внутри планеты? Как в «Плутонии»? Читали?
    — А, это Обручева? — одобрительно закивал Колобков. — Помню, помню, я в детстве эту книжку по ночам с фонариком до дыр зачитывал…
    — Да, но тогда бы земля… вода вдали поднималась бы вверх! — уверенно заявила Света. — Был бы такой… такой… ну, антигоризонт!
    — Эй, все! — поджала губы Зинаида Михайловна. — Вы что, на солнце перегрелись? Стоите и спорите, на какой мы планете! Вы сами себя послушайте!
    — Мам, ну а как все это еще объяснить? — вежливо спросила Светлана. — Смотри, сколько всяких странностей. Горизонт исчез — раз.
    — Солнце пропало — два, — загнул два пальца Колобков.
    — Вес у всех уменьшился — три, — внес свою лепту Угрюмченко. — Или, может, весы поломались…
    — Темноту украли — четыре, — практически одновременно присоединились близнецы.
    — Компас отказал — пять, — грустно кивнул Фабьев. — И автопрокладчик без компаса не работает.
    — Связи нет — шесть, — добавил Чертанов. — Ни телефона, ни радио, ни Интернета — ни-че-го!
    — Одна станция есть, — напомнил механик. — Комариная.
    — Что делать-то будем, Иваныч? — спросил Фабьев. — Дальше пойдем или постоим пока?
    — Чего стоять-то… — задумался Колобков. — Плыть, конечно… У нас как с горючкой-то?
    — Под завязку. Мы и так с запасом брали, а в Лиссабоне еще и заправились. На кругосветное путешествие хватит. Только куда идти-то? В какую сторону? Черт его знает, где мы есть…
    — Вадик, ну-ка, сбегай, принеси папе бинокль, — скомандовал Петр Иванович. — Чичас сориентируемся.
    — Вон там вроде точка какая-то, — указал Сергей. — Во-о-о-он там…
    — У молодости глаза зоркие, — поскреб коротенькую бороду Фабьев. — Я вот ни черта ни вижу… В какую, говоришь, сторону?
    — Это вроде птица какая-то… — прищурился Чертанов. — Альбатрос, что ли?
    — Если альбатрос, плохо, — глубокомысленно кивнул штурман. — Альбатросы в открытом океане летают, на лету спать умеют. Вот если б чайка или буревестник…
    Бинокль до сих пор не появился, и отец отправил Гешку поторопить брата. Теперь без вести пропали уже оба. Зато вместо них появилась Оля в обнимку с клеткой. Из-за прутьев ехидно поблескивали красные глазки Рикардо — сирийский хомячок с явным злорадством взирал на перебинтованный палец Петра Ивановича. Тот тоже вспомнил вчерашнее и сердито наморщил нос.
    — Ко мне его не подпускай, — предупредил он. — Он отведал человеческой крови! Теперь это хуймяк-людоед!
    — Пап, он ее уже раз сто отведал, — фыркнула Оля. — Он у меня всех подружек перекусал, Гешку с Вадиком раз по пять, маму…
    — Кусючий зверек… — неодобрительно закивала Зинаида Михайловна.
    — …Светку, дядю Сережу, дядю Гену, дядю Валеру, дядю Гюнтера, дядю Васю, дядю Петровича…
    — Слушай, а ты его вообще кормишь? — усомнился папа. — Или он у тебя уже на подножный корм перешел? Сам себе мясо, что ли, добывает?
    — Она боевого хомяка воспитывает, — сообщил Вадик, наконец-то доставивший отцу заказанный бинокль.
    — Ага, вот еще мы одного купим, будем их стравливать, — добавил Гешка.
    — Не будем! — надулась Оля, прижимая к животу драгоценную клетку. — Я вам Рикардо не дам!
    Близнецы переглянулись и захихикали. Разрешения у младшей сестры они спрашивать не собирались.
    — Мама, скажи им! — поняла их коварные намерения Оля.
    — Пусть папа скажет, — вынесла дипломатическое решение Зинаида Михайловна. Вчера вечером она наконец-то дочитала книжку Арлин Дэниэлс и взялась за Дейла Карнеги. Феминизм получил отставку — его место заняло правильное детское воспитание. — Петя, скажи им!
    — Ая? — отозвался Колобков, не отрываясь от бинокля. — Зинульчик, не тревожь меня зря. А то вдруг война, а я уставший?
    Его слова оказались пророческими.
    — Смотри, папа, какая птичка! — восторженно вскрикнула Оля, задирая голову. Сверху донесся резкий свист рассекаемого воздуха.
    — Ема-а-а!!! — взревел Гена, отшвыривая Колобкова в сторону. Из бинокля вылетела и укатилась линза.
    А на то место, где только что стоял директор «Питерстроя», спикировала какая-то крылатая тварь. Когти клацнули в воздухе. Последние несколько минут никто не смотрел на небо, а зря — «альбатрос» оказался совсем не птицей…
    Промахнувшись, монстр сделал крутой вираж, снова нацеливаясь на Колобкова — пухленький бизнесмен показался ему самым аппетитным. Угрюмченко, стоявший прямо на пути, сорвал с щита пожарную лопату и что есть мочи врезал по лапе пикирующего ящера. Послышался сухой треск перелома, но в следующую секунду механик отлетел назад, издав почти такой же ломающийся звук — рептилия ответила ударом на удар.
    — Уяк!!! — подпрыгнул на добрый метр Валера, зафигачивая каблуком в живот летучего зверя. Тот невнятно булькнул и резко отвернул, задев крылом мачту, — дюжий телохранитель не зря заработал свой черный пояс. Точность и сила удара сделали бы честь даже Брюсу Ли.
    — О!!! У!!! Угу!!! Йо!!! — принял на кулаки чудовище Гена. Арбузоподобные кулачищи просто выбили из зверюги дух. Майк Тайсон помер бы от зависти, увидев эту ходячую молотилку.
    Гена схватил жуткую птицу за крылья, подтянул к себе и ударил лбом в клюв, едва не свернув его набок. А Валера прыгнул ей на спину, хватая тощую чешуйчатую шею и загибая ее, как трубочку для коктейля. Телохранители в унисон заработали руками и ногами, нисколько не смущаясь необычностью противника. Они не умели одновременно драться и думать.
    Монстр что-то проскрипел и свалился на палубу мешком, надломив клювом одну из палубных досок. Крылья вяло затрепетали, но, похоже, взлететь из такого положении это существо не могло. Неестественно вывернутая шея слабо колебалась — позвоночник все-таки каким-то чудом уцелел.
    — Ух, падла! — пробасил Гена, для верности наступая зверю на крыло.
    — Сука крылатая! — наступил на второе крыло Валера.
    — Все в порядке, шеф? — хором осведомились они, заботливо глядя на Колобкова.
    — Живой… — растерянно поднялся на ноги Петр Иванович. Посмотрел на подергивающегося ящера, сглотнул, поняв, чего только что избежал, и восторженно воскликнул: — Ну, Генка! Ну, Валерка! А мне еще говорили — на фига тебе такие дорогие телохранители?! Мужики, да вы же мне жизнь спасли!!!
    Два амбала смущенно потупились.
    — Считайте, что оклад я вам уже повысил, — пообещал Колобков. — И премиальные выпишу. И еще чего-нибудь придумаю — пушки именные, что ли… Петрович, и тебе тоже — ты ж у нас прямо Муромец! С лопатой на Змея Горыныча! Некрупного, правда… Ты, вообще, как?
    — Ар-р-р… у… ы… — с трудом поднялся на ноги механик. — Иваныч, я того… руку, кажись, сломал… о-о-о, как больно…
    — Дайте, я посмотрю, — тут же завернула ему рукав Света. — Да, похоже на закрытый перелом лучевой кости… Гешка, ну-ка, принеси аптечку! И шины!
    — А чего я-то?…
    — Быстро!!! — рявкнула на него мать. — Слышал, что сестра сказала?!
    Заполучив набор первой помощи, Света проворно и умело соединила сломанные концы кости, наложила шины, туго перебинтовала и зафиксировала руку косынкой, чтобы механик не вздумал ею двигать.
    — Ну и дочка у тебя, Иваныч! — восхищенно ухмыльнулся Угрюмченко, глядя на правую руку. — Прямо докторша!
    — Так кто ж ее родил-то? — довольно подбоченился Колобков. — Все, Петрович, отдыхай пока, у тебя боевое ранение.
    — А с мышью этой летучей что делать будем? — осторожно подошел поближе Угрюмченко. — Ну и здоровая же…
    — Папа, это же дракончик! — восхищенно раскрыла рот Оля. — А можно его оставить?!
    — Ни-ни! — аж передернуло папу. — Если я захочу, чтоб меня сожрали, попрошу твоего хуймяка!
    — Это хомяк! Папа, ну давай оставим дракончика, а? Он такой симпатичный!
    — Вовсе и не симпатичный, — строго заявила мама. — И он все равно уже сдох.
    — Да нет, вроде дышит пока… — прислушался Сергей. — Живучий… Шея на девяносто градусов повернута, а все равно живет…
    — Прыгнем мы ежу на живо-о-от, еж кричит, но все же живе-о-о-т! — заголосили близнецы.
    И тут же заткнулись — добрый папа ласково отвесил обоим по отеческому подзатыльнику. Аж искры из глаз полетели.
    — По-моему, это птеродактиль, — заявила Света, приставив палец к губе. — Только странный какой-то. Размах крыльев почти как у птеранодона, но тело крупнее — он и человека унести может. А для рамфоринха великоват, и хвоста нет… И шипы эти на голове непонятные — таких ни у кого не было…
    — Вот Светочка у меня умница, все знает… — умилился Петр Иванович, гладя ее по голове. — Я тебя в Оксфорд учиться отдам, хочешь? Или в Кембридж. Сама, в общем, выберешь.
    — Папа, отстань, — вырвалась Светлана. — Дядя Сережа, вы как думаете — это птеранодон или все-таки птеродактиль?
    — Да фиг его знает… — выдал авторитетное мнение Сергей.
    — А по-моему, это просто здоровая летучая мышь, — высказался Угрюмченко. — Руку мне сломала, гадина…
    — Черт крылатый, — покосился на ящера Фабьев. — Я такой пакости никогда не видел… Морского змея видел однажды, а таких чертей с крыльями…
    — Морской змей? — заинтересовался Грюнлау. — Вы и в самом деле видеть морской змей?
    — Потом как-нибудь… — поморщился штурман. — Это давно было.
    Матильда Афанасьевна смотрела на поверженного звероящера и сердито поджимала губы. Тоже — хищник нашелся! Не смог Гену с Валерой одолеть! Эх, а если бы он все-таки скушал ее драгоценного зятя… глаза тещи заволокло блаженным туманом. Какие-то десять минут назад чуть было не исполнилась ее самая заветная мечта…
    — Что с ним делать-то будем, Петр Иваныч? — спросил Сергей.
    — А за борт сбросим, да и дело с концом, — пожал плечами Колобков.
    — Nein, nein, auf keinen Fall! — от волнения перешел на родной язык Грюнлау. — Wir sind nicht rechtskrдftig… то есть, я говорить, что мы не иметь право уничтожать такой бесценный животный! Музей естественный история Мюнхен взять его и выставить в самый большой витрин! А если он еще живой…
    — То мы его оставим себе! — обрадовалась Оля, безуспешно стараясь высвободиться из материнской хватки и погладить дракончика.
    — …если он еще живой, то мы сдать его в зоопарк Гагенбек! — заявил немец.
    — Или в Московский… — задумался Колобков.
    Перед его мысленным взором появился огромный павильон в лучшем зоопарке страны, длиннющая очередь перед ним и вывеска: «ЖИВОЙ ПТЕРОДАКТИЛЬ!!! Передан в дар нашему зоопарку П. И. Колобковым». А ниже скромненько так — реклама фирмы «Питерстрой».
    — Кулагин сдохнет от зависти… — злорадно усмехнулся Колобков, вспомнив своего вечного конкурента. — Ген, Валер, вы тут самые мощные — свяжите эту летучую мышь и сбросьте ее в трюм. Петрович, тебя рука не очень беспокоит?
    — Да ничего, жить буду. Хорошо, что правая, а не левая — я ж левша.
    — Ну тогда покажи им, где там что. У тебя места в трюме хватит?
    — А то! — хмыкнул механик. — Обижаешь, Иваныч — чтоб Петрович да места свободного не нашел? Да у нас там сто пятьдесят кубометров запаса! Слоновью семью поместить можно!.. ну, если утрамбовать, конечно, и ноги связать, чтоб не топотали.
    — Тут такой большой трюм? — удивился Колобков. — Ты смотри — а я ни разу не спускался… Упущение! Это, выходит, на сувениры еще много места останется… Серега, а ты сбегай-ка ко мне в каюту, и принеси из сейфа пистолеты. На, ключи возьми. Раз тут такие динозавры летают, пусть Гена с Валерой при оружии ходят — мне спокойней будет…
    Телохранители торопливо поволокли стреноженную зверюгу в трюм, предварительно выдав ей еще пару хуков, чтоб не дергалась. Звероящер только тихо крякал и безуспешно пытался взмахнуть крыльями. Петрович сломал ему одну лапу, Валера другую, а клюв у этой рептилии явно не служил оружием — слишком уж неуклюжий. Судя по крупным лапам со скрюченными когтями и мощным крыльям, позволяющим летать с большим грузом, охотился он на манер орлов — хватал добычу и сбрасывал ее с большой высоты на что-нибудь твердое. Ну а после можно спокойно есть вкусное мясо.
    — Интересно, чем его кормить?… — задумался Колобков. — Светочка, прелесть моя кареглазая, что эти блеродактили жрут?
    — Ну, раз он на тебя напал… — задумалась Света.
    — Значит, Петра Иваныча ему и скормим! — закончила теща.
    — Уж лучше вас, Матильда Афанасьевна, — сладким голосом предложил Колобков. — В вас го… ума много, зверю надолго хватит. Еще и для бешеного хуймяка останется.
    — Это хомяк, папа! — взвизгнула Оля. — Что ты его обижаешь все время?!
    — А он первый начал! — показал на клетку папа. — Я вообще твоего хуймяка скоро…
    — Человек за бортом!!! — донеслось из ходовой рубки.

Глава 3

    Ничего, разместимся как-нибудь. В тесноте, да не в обиде.
    Эдвард Хайд
    Василий Васильевич мог поклясться, что еще минуту назад на несколько миль вокруг не было ничего, кроме соленой морской воды. И вдруг из-под нее как будто вынырнули эти трое! Ну вот откуда они взялись?
    Целых три старика, сидящие в дырявой лодке, доверху заполненной водой. Причем, что самое удивительное, даже не думающие тонуть! Лодка погрузилась по самые бортики, но дальше словно начиналась мель. А никакой мели не было и в помине — уж в этом-то опытный моряк был уверен на все сто.
    Когда их подняли на борт, команда и пассажиры «Чайки» с равным удивлением уставились на неожиданных гостей. Конечно, все были очень рады наконец-то встретить живые души, возможно, способные объяснить, что за чертовщина тут творится. Или хотя бы посочувствовать несчастным туристам, у которых уже голова кругом идет от всех этих загадок природы.
    Но, похоже, пришельцы вовсе не собирались рассеивать сгустившуюся мглу. Наоборот — они явно вознамерились стать еще одной загадкой.
    Уж очень странными оказались эти трое.
    Первый — весьма крупных габаритов, похожий на копну сена. Лицо все в морщинах, красное, как помидор, нос вообще лиловый и здоровенный, губы очень толстые, но этого почти не видно за шикарной седой бородищей, спускающейся чуть ли не до колен. Волосы такой же длины — настоящий волосяной плащ до пят. Глаза сонные, слипающиеся, руки пухлые, как окорока, а пальцы удивительно коротенькие. Одет во что-то вроде пижамы свободного покроя, голову украшает нечто, похожее на ночной колпак. Обут в остроносые туфли.
    Его звали Каспаром.
    Второй — худощавый, но кажется толще из-за нескольких одеяний, надетых одна поверх другой. Две пары просторных туник с широченными рукавами, плащ-покрывало с длинным подолом, еще какие-то странные одежки… И уйма карманов. Обут в мягкие кожаные чувяки. Лицо сморщенное и пожелтевшее, азиатские черты, впалые щеки, раскосые глаза, пальцы очень длинные и хрупкие. Ногти накрашены черным лаком. На голове ни волосинки — светящаяся лысина. Зато есть длинные седые усы до самых плеч и коротенькая бородка.
    Его звали Бальтазаром.
    Третий — средней комплекции, морщинистый, но кое-какие бицепсы еще присутствуют. Чернокожий, волосы седые, кудрявые, но ни усов, ни бороды нет. Черты лица прямые, четкие, на подбородке огромная бородавка. Одет крайне скромно — только юбка до колен, похожая на слегка увеличенную набедренную повязку. Босой. На груди татуировка — орел, раскинувший крылья. Под мышкой держит громадную книгу в переплете из натуральной кожи, а за ухом — раскрашенная деревянная палочка, похожая на декоративную зубочистку.
    Его звали Мельхиором.
    И они, в свою очередь, недоуменно рассматривали пассажиров «Чайки».
    — Какой странный корабль… — задумчиво огляделся Бальтазар. — Без парусов, без мачт…
    — Одна мачта есть, вот! — указал Мельхиор.
    — Она деревянная?
    — Нет…
    — Значит, это не мачта.
    — А? Что? Что здесь происходит?
    — Ты опять уснул, старый дурак! — прикрикнул на Каспара Бальтазар.
    — Неправда!.. хррр-пс-пс-пс… что? Я не сплю, не сплю! А где это мы?
    — Смотрите, наша лодка! — обрадованно указал на красивую старинную шлюпку Мельхиор. — Та, которую у нас украл демон!
    — А-а-а, помню… — закивал Каспар. — Помню, помню! Помню, помню! Помню… а о чем это мы?…
    — Жалко, мы его не поймали, а то бы я его… а что обычно делают с демонами? — задумался Бальтазар.
    — Пригласил на чай? — предположил Мельхиор.
    — Угостил печеньицем? — добавил Каспар.
    — Ну, что-то в этом роде, — неуверенно согласился Бальтазар. — Послушайте, а разве мы этот корабль вызывали?
    — Мы вызывали корабль? — удивился Каспар. — Когда?
    — И зачем? — добавил Мельхиор.
    — Затем, что наша лодка утонула, и мы все мокрые, — отжал рукава Бальтазар.
    — А, так это я из-за этого мокрый! — обрадовался Каспар. — А я-то уж думал, что… хотя это тоже. Где мои пеленки?
    — Утонули вместе с лодкой?
    — Нет, у меня где-то одна осталась… — начал копаться по карманам Бальтазар. — Груша… мед… чей-то зуб… чей это зуб? Никто зуба не терял?
    — Кажется, у меня одного не хватает, — ощупал языком дупло Мельхиор. — Дай померить… нет, великоват.
    — Это зуб акулы, — любезно подсказал Каспар. — Хррр-пс-пс-пс…
    — Не спи, старый дурак! — встряхнул его Бальтазар. — Что такое «акула»?
    — Сейчас посмотрим… — раскрыл книгу Мельхиор. — Акула, акула, акула…
    — Ты ищешь на «о». А надо на «а».
    — Уверен? — засомневался Мельхиор. — Мне всегда казалось…
    — У меня есть предложение! — оживился Каспар. — Только я забыл, какое…
    — Так, подождите. Давайте сначала вспомним, что мы вообще здесь делаем.
    — Вроде бы мы куда-то плыли… — поскреб кучерявую макушку Мельхиор.
    — А куда мы могли плыть?
    — Э-э-э… может, домой?
    — У нас есть дом? — удивился Каспар. — Где?
    — Я не помню. Может, здесь?
    — Нет, это корабль. А нам нужен дом.
    — А чтобы доплыть до дома, нужен корабль! — торжествующе воскликнул Мельхиор. — Эрго! Я мыслю, следовательно, я существую!
    Двое других призадумались над такой интересной идеей. А потом Бальтазар решительно рубанул ладонью воздух и заявил:
    — Я точно помню, что мы вызывали корабль! Наверное, чтобы доплыть домой. Иначе зачем?
    — Но мы вызывали нашу лодку, маленькую… — неуверенно припомнил Каспар.
    — Так вот же она! — напомнил им Мельхиор. — Маленькая лодка привела с собой большую! Это же хорошо! Хорошо ведь?
    — Ну, на большой хватит места даже ему… — пихнул Каспара в бок Бальтазар. — Но тут вроде бы кто-то уже плывет…
    — Матросы! — догадался Мельхиор. — К кораблю прилагаются матросы — это же естественно! Вот вы умеете управлять кораблем?
    — Я… — поднял руку Каспар.
    — Игрушечные кораблики не считаются, — мотнул головой Бальтазар.
    — Почему? — обиделся Каспар.
    — Потому что они ненастоящие.
    — Ну, все мы в какой-то степени ненастоящие… — развел руками Мельхиор.
    — Я лично настоящий, — отрубил Бальтазар. — Насчет вас не знаю — может, вы мне просто кажетесь.
    — А почему не вы мне?… хррр-пс-пс-пс…
    — Ну вот — он опять уснул.
    — Может, весь мир снится такому же вот огромному и бородатому… а как его зовут?… — наморщил лоб Мельхиор.
    — Я и твое-то имя не помню, — пожал плечами Бальтазар. — У тебя оно есть?
    — Я помню, что меня как-то звали… только вот как?
    — Ну что, вы приказали матросам отвезти нас домой? — проснулся Каспар.
    — Нет, еще не успели.
    — Я так долго спал, а вы еще не успели?!
    — Ты спал всего полминуты.
    Пока они препирались, «матросы» взирали на них с остолбенелыми лицами. Три старика разных рас, говорящие на каком-то непонятном языке, стали последней каплей в потоке странностей, обрушившемся на «Чайку» сегодня.
    — Иваныч, кто это? — шепнул Угрюмченко.
    — Вот уж не знаю… — ответил Колобков. — Негр какой-то, китаец… и еще этот бородатый, который все время засыпает… Серега, ты у нас полиглот — они по-каковски базарят-то?
    — Это точно не есть немецкий, — категорично заявил Грюнлау.
    — Хм-м-м… э-э-э, господа… — нерешительно обратился к старикам Сергей, поняв, что ему, как переводчику-любителю, придется брать на себя основную тяжесть переговоров. — Товарищи… эй, деды, я к вам обращаюсь!!!
    Старики посмотрели на него, о чем-то спросили друг друга и снова завязали оживленную беседу. Похоже, так они могли разговаривать часами, а то и сутками. Чертанов растерянно обернулся и развел руками. Колобков нахмурился.
    — Алло! — повернулся обратно Сергей, чувствуя под лопатками суровый взгляд шефа. — Господа спасенные, проявите хоть чуть-чуть уважения! Мы же вас все-таки из моря вытащили!
    Старик, похожий на китайца, обернулся и что-то сказал на непонятном языке. Все трое замолчали и выжидающе уставились на него. Чертанов почувствовал, что ему не по себе.
    — А… вы по-русски понимаете? — вежливо спросил он.
    Старцы продолжали молча пялиться. По-русски они явно не понимали.
    — And in English? Just one word? — попробовал Сергей.
    Никакой реакции.
    — Verstehen sie deutsch?… Herr Grjunlau, ich sehe, das dass nicht deutsch ist, aber vielleicht kцnnen sie ihn verstehen?
    Старики по-прежнему ничего не поняли.
    — Peut-кtre, en franзais? Les compagnons, vous parlez franзais?
    — Да ни фига они не понимают! — махнул рукой Колобков. — Серега, у тебя еще много языков осталось?
    — El espaсol? Si decнs en espaсol? Y bien, por favor, digan que decнs! — не отчаивался Чертанов.
    Испанский тоже не вызвал положительной реакции.
    — Acredito, sobre o portuguкs atй para perguntar que nгo seja necessбrio…
    Каспар, Бальтазар и Мельхиор слушали очень внимательно. Но произнесенные слова ничего не пробудили в их памяти. Да, на всех этих языках Чертанов говорил примерно так же, как Грюнлау — по-русски (практики не хватало), но смысл-то понять можно было!
    — Вам не кажется, что этот юноша пытается привлечь наше внимание? — предположил Каспар.
    — В самом деле? — удивился Бальтазар. — А мне казалось, что он просто читает какое-то стихотворение…
    — Нет-нет, уверен, эти смешные звуки — какой-то незнакомый язык, — помотал головой Мельхиор. — Давайте хотя бы покиваем, а то невежливо получается — он так старается, а мы не отвечаем.
    Старики дружно закивали. Сергей, который к этому моменту закончил со всеми известными ему языками и перешел на русско-матерный, удивленно моргнул.
    — По-моему, он недоволен, — поджал губы Бальтазар. — Может, он ожидал, что мы сделаем что-то другое? Вдруг он спрашивал, хотим ли мы вернуться в воду, а мы соглашаемся?
    — Нет, нет, мы не хотим! — испугался Каспар.
    Старики дружно замотали головами. Сергей удивился еще сильнее.
    — Может, попрыгать на одной ножке?… — предложил Мельхиор.
    — Не будем перебарщивать, — отказался Бальтазар.
    — Послушайте, а разве эти матросы не должны были выучить наш язык? — нахмурил кустистые брови Каспар. — Ведь мы же вызвали их из другого мира, разве нет? Разве при переходе между мирами не даруется знание языка?
    — Вероятно, в заклинание вкралась ошибка…
    — Как и всегда, — мрачно согласился Бальтазар. — Мы опять что-то сделали не так.
    — Но нам надо как-то объясниться с этими людьми… это ведь люди?
    — Люди. Или кто-то, кто очень здорово под них замаскировался.
    — А у тебя не осталось еще тех волшебных рыбок? — спросил Каспар.
    — Где-то здесь были… — начал копаться по карманам Бальтазар. — Хотя нет. Больше нет. Тот демон украл последних. А я собирался сделать из них настоящее чудо!
    — Ты собирался поджарить их и съесть.
    — Да, но вкус был бы просто чудесным.
    — Но ты ведь успел приготовить из них эликсир? Мы же не все истратили в прошлый раз?
    — Да, помните, как тогда было весело?…
    Три волшебника мечтательно заулыбались. А потом улыбки постепенно начали сползать…
    — Я не помню, — угрюмо сказал Бальтазар.
    — Я тоже, — согласился Каспар.
    — А я не помню даже, о чем мы говорим, — признался Мельхиор. — Стареем, стареем…
    — Чепуха! — фыркнул Бальтазар. — Мне всего… э-э-э… а сколько мне лет?
    — Не помню. Но я самый старший! — поспешил заявить Каспар.
    — То есть самый старый. А ты нашел эликсир?
    — Какой эликсир? — удивился Бальтазар. — Ах да… Вот, последняя бутыль… Нет, это не она, это клюквенный пунш.
    — М-м-м, пунш… — облизнулся Каспар, снимая с головы колпак. — Поторопись, мне холодно и сыро!
    Из колпака выпало несколько кусочков льда и кусок зеленого вонючего сыра.
    — Я этого туда не клал!.. кажется… — засомневался Каспар.
    Колобков подтолкнул Грюнлау локтем и прошептал:
    — Глянь, Гюнтер, у бородатого в шапке лед и сыр!
    — Вероятно, это есть какой-то фокус, — предположил немец. — Этот der alte… как же это есть по-русски… старик, должно быть, факир. Возможно, сейчас он вытаскивай из шляпа кролик?
    Бальтазар тоже не терял времени даром. Из его карманов появилась бутылочка с живым пауком, баночка с измельченными личинками, баночка с икрой, засушенный эмбрион лемура, красочная раковина и, наконец-то, элегантная хрустальная бутыль с ярко-алой жидкостью. В воздухе сразу запахло клубникой и еще чем-то терпким.
    — Сначала должен выпить ты, — сказал Бальтазар, протягивая Сергею бутыль.
    Чертанов, разумеется, ничего не понял, но все-таки открыл пробку и нерешительно принюхался. Потом сделал глоток. Еще один. А потом начал торопливо вливать в себя магический эликсир, аж причмокивая от удовольствия.
    Старцы несколько секунд смотрели на это, мерно покачивая головами, как китайские болванчики. Каспар было всхрапнул, но очередной приступ нарколепсии прошел быстро.
    — Я добавил для вкуса немного корицы и клубничную настойку, — гордо заявил Бальтазар. — Хотел еще укропа добавить, но он куда-то подевался.
    — Да… подевался куда-то… — как-то странно отвел глаза Каспар, торопливо вытряхивая из бороды застрявшие укропные веточки.
    — Послушайте, а разве эту жидкость можно пить в таких количествах? — спохватился Мельхиор. — Я думал, больше одного глотка нельзя…
    — Да, нужно делать только один глоток, — подтвердил Бальтазар. — А если выпить много, человек, знающий несколько языков… ну, хотя бы пять-шесть, сможет говорить с любым разумным существом на его наречии.
    — А если он не знает так много?
    — Тогда умрет. Или хотя бы… нет, обязательно умрет.
    Сергей допил до конца и вернул волшебникам бутыль. На дне плескалось всего несколько капель. Мельхиор заботливо поводил у него перед глазами рукой, густо увитой фиолетовыми венами.
    — Все в порядке, он даже не ослеп, — рассеянно кивнул Бальтазар. — Я же говорил, что эликсир хороший.
    — Двое предыдущих испытуемых умерли, третий сошел с ума, а с четвертого слезла кожа, — напомнил Мельхиор.
    — А пятый превратился в пустельгу! — заявил Каспар.
    — Это ты его превратил, — помотал головой Мельхиор. — Он даже не успел глотнуть.
    — Подумаешь, не так поставил пальцы… — надулся Каспар. — Я бы превратил обратно, но он улетел…
    — Потому что ты начал стрелять в него из лука.
    — Я увидел хищную птицу и выстрелил! Что я еще должен был делать? Это же дикий зверь! Он мог убить мою дочь!
    — У тебя же нет дочери.
    — А могла бы быть!
    — Тут еще хватит на троих, — сунул нос в бутыль Бальтазар. — Но только по глоточку.
    — На вкус недурно… — чмокнул губами Каспар, сделав свой глоток. — Знаешь, ты варишь отличные эликсиры! Ты не пробовал сделать из этого профессию?
    — Пробовал. И сделал. Ты что, опять забыл, старый болван?
    — Наговор! Я никогда ничего не забываю! Кстати, как тебя зовут?
    — По-моему, начинает действовать, — задумался Мельхиор. — Я чувствую, как в голове что-то копошится…
    — Старый дурак, ты опять подцепил вшей! Не подходи ко мне близко! — заворчал совершенно лысый Бальтазар.
    — Нет, это слова нового языка. Вот, смотри: «Kak poghivaesh?»
    Сергей, услышав из уст старого негра знакомую речь, понял — эти проклятые деды просто над ним издеваются, а сами отлично говорят по-русски. Он недовольно скривился и высказал все, что о них думает. Двух слов вполне хватило.
    — Что ты ему сказал? — уголком рта спросил Каспар.
    — Я задал вежливый вопрос, не имеющий смысла. Знаешь, один из тех, которые задают, чтобы поддерживать беседу.
    — А, что-то вроде: «Не беспокоит ли вас грыжа?», да?
    — Примерно.
    — Чепуха! Ты сказал что-то совсем другое — смотри, как этот юноша злится!
    — Может, его как раз беспокоит грыжа, и он разозлился, что мы так бестактно напомнили?
    — Нет, послушайте, теперь я понимаю его слова! Выходит, эликсир все-таки подействовал! Ого, какие нехорошие слова…
    — Грхм-хм-рраа! — утробно откашлялся Бальтазар, переходя на русский. — Юноша, если ты немедленно не прекратишь изрыгать столь нечестивые… э-э-э… забыл слово…
    — Плевательства? — предположил Мельхиор, листая словарь.
    — Нет, ругательства.
    — Слушайте, дедушки, вы кто вообще такие? — устало спросил Чертанов.
    Волшебники озадаченно переглянулись. Когда-то они смогли бы ответить на этот простой вопрос, но те времена ушли безвозвратно.
    — Воспитанные люди вначале представляются сами, — заявил Каспар. — Назови свое имя, юноша.
    — Чертанов, Сережа, — пошел им навстречу Сергей. — Двадцать восемь лет, холост, сто семьдесят восемь сэмэ роста, шестьдесят два кэгэ веса, шатен, глаза карие, образование высшее, гуманитарное, по профессии системный администратор, по национальности русский, не был, не привлекался, не участвовал… то, есть, нет, все наоборот. Был… прямо сейчас есть… привлекался… еще в институте… участвовал… случайно, по пьяни.
    Старики задумчиво пожевали губами, а потом Бальтазар заявил:
    — Мы будем называть тебя Рыжий.
    — Я не рыжий, я шатен. И нечего меня так называть, у меня имя есть!
    — Если хочешь, чтобы мы называли тебя по имени, напиши его где-нибудь.
    — На лбу, — предложил Каспар. — Могу одолжить перо.
    — И чтоб большими буквами и разборчиво! — потребовал Мельхиор. — А для начала представься. Как тебя зовут?
    — Он же только что сказал — его зовут Рыжий! — насмешливо посмотрел на него Каспар. — Я что — единственный здесь, кто еще что-то соображает?… хррр-пс-пс-пс…
    — Он что — уснул? — неуверенно прищурился Сергей. — У него нарколепсия?
    Бальтазар и Мельхиор переглянулись. А потом Мельхиор полез в словарь:
    — На какую букву начинается это слово?…
    — Надоел со своим словарем! — выхватил у него книгу Бальтазар. — Я требую немедленно избавиться от него!
    И вышвырнул за борт.
    — А? Что? Я не сплю, не сплю! — закричал Каспар, услышав всплеск.
    Мельхиор озадаченно почесал в затылке, глядя на пустые руки, и прищелкнул пальцами. Из воды с шумом вылетела толстенная книжища и вернулась обратно к хозяину. Совершенно сухая.
    — Иваныч, ты это видел? — тронул Колобкова за рукав Фабьев. — Опять какая-то чертовщина!
    — Эх, Василь Василич, я сегодня столько всякого видел, что уже устал удивляться… — вздохнул тот.
    — О да, способности человек к удивлений ограничены, — согласился Грюнлау. — В сравнений с несуществующий солнце и горизонт летающий книга — это просто небольшой фокус старый факир. Может, там быть веревка?
    Мельхиор же обиженно посмотрел на Бальтазара, встряхнул словарь в воздухе, и тот уменьшился до размеров почтовой марки. После этого волшебник прилепил его к виску.
    — А это тоже веревки? — отупело спросил Фабьев.
    Сергей тем временем в голос спорил с тремя стариками. Теперь, когда они заговорили по-русски, он вполне мог уступить место шефу, но тот не очень-то торопился принимать эстафетную палочку.
    — Что значит, это вы нас сюда вызвали?!! — орал Чертанов. — Да вы кто такие, [цензура] вашу мать?!
    — Молодой человек, если ты немедленно не прекратишь ругаться, я превращу тебя в тритона, — сухо заявил Каспар. — Поимей уважение к моей бороде… кстати, никто не видел мою расческу?
    — Я не видел.
    — Я тоже.
    — А на меня вообще не смотрите! — возмутился Сергей.
    — А может, это он ее украл? — предположил Мельхиор. — Или кто-то из других матросов?
    — Да, как нашу лодку…
    — Какую еще лодку? — не понял Чертанов. — Слушайте, у меня уже голова кругом идет… Петр Иваныч, я без вас не разберусь!
    — Не тушуйся, Серега, сейчас я тебе помогу, — подошел поближе шеф. — Чего тут?
    — Они говорят, что мы у них украли какую-то лодку…
    — Да вот же она, — указал Мельхиор на великолепный баркас, отделанный под семнадцатый век, используемый на «Чайке» вместо шлюпки. — Это наша вещь!
    — А ху-ху не хо-хо, дедуля?! — возмутился Колобков. — Это моя лодка!
    — Между прочим, спасательное средство, — добавил Фабьев. — Обязательная принадлежность любого судна. У нас на борту еще два надувных плота есть.
    — Они не наши. А эта наша! Вот, смотрите, тут на борту выжжены наши имена.
    Все сгрудились вокруг неразборчивой надписи. Света достала лупу и начала изучать незнакомые буквы по новой — неделю назад она уже пыталась их расшифровать. Безуспешно, разумеется.
    — Это по-каковски написано? — спросил Угрюмченко.
    — Э-э-э… мы не помним… — признался Бальтазар. — У меня такой неразборчивый почерк…
    — А я до конца не дописал — уснул на середине, — добавил Каспар.
    — А я забыл, как меня зовут, и просто нарисовал всяких значков, — присоединился Мельхиор. — И еще картинку с птичками. Правда, хорошая картинка получилась?
    — Но писали это точно мы! — закончил Бальтазар. — Значит, лодка наша! Ее у нас украл демон!
    — Какой еще демон — мне ее Лева подарил! — возмутился Колобков. — Друг детства!
    — Лева? Странное имя для демона… — нахмурил чело Каспар.
    — Мужики, у меня такое ощущение, что кто-то здесь сошел с ума, — мягко сказал Колобков. — И этот кто-то — не я. Серега, ты что-нибудь понимаешь?
    — Ни хрена!
    — Разделяю твои чувства, — кивнул шеф. — Гюнтер, Зинулик, Светочка, Василь Василич? Зинуль, ты ведь помнишь Леву?
    — Он, кажется, доктор микробиологии? — вспомнила жена.
    — Ну да. Среднего роста, худой, нос еще такой востренький… Он же у нас дома был! Вот скажи — он похож на демона?
    — Пахло от него как-то странно… — призналась Зинаида Михайловна. — Но на демона… да какого еще демона?! Их вообще не бывает!
    — Бывают, — возразил Мельхиор.
    — Ну, Зинулик, я уже как-то не уверен… — зачесал в затылке Колобков. — У нас в трюме живой птеродактиль сидит… Я сейчас не удивлюсь, даже если из моря вынырнет пьяный Змей Горыныч с нашим налоговиком на спине.
    — Если этот ваш Лева не демон, значит, он купил нашу лодку у демона, — вывел умозаключение Мельхиор. — Где он ее взял?
    — У-у-у… а я не знаю… — задумался Петр Иванович. — Я еще помню, удивился — откуда у него такая штукенция? Но как-то забыл спросить…
    — В общем, мы вызвали нашу лодку, и вот она здесь, — кивнул Мельхиор. — И еще привела с собой другую лодку — большую. По-моему, все яснее ясного. Эрго!
    — Нельзя безнаказанно красть у волшебников! — покачал пальцем Бальтазар. — Мы все возвращаем обратно с прибытком! Мы еще пытались вернуть наших рыбок, но с ними почему-то не получилось… Только вот что появилось…
    Он вытащил из кармана несколько гвоздей, вилку, погнутую штопальную иглу, несколько серебряных монет, сырое яйцо и, наконец, мужские трусы с вышитой буквой «К».
    — Столько мусора в карманах накапливается… — поджал губы Бальтазар.
    — А у меня в шляпе все время появляется то, чего я туда не клал, — пожаловался Каспар, снимая колпак. Из него посыпался песок. Потом полилась вода. И в конце концов вывалилась куча куриных перьев. — Интересно, откуда это берется?
    — Ну вот, теперь опять палубу драить… — вздохнул Фабьев.
    Вадик с Гешкой уставились на изгвазданные доски и сердито засопели — драить палубу всегда заставляли их двоих. Папа всегда наказывал за паршивые оценки трудовым воспитанием.
    — Вот — все, что появилось вместо наших рыбок, — показал трусы Бальтазар.
    — А почему ты все еще таскаешь их в кармане? — удивился Мельхиор.
    — М-м-м… не знаю, — задумался Бальтазар, выкидывая нижнее белье за борт.
    — Я думаю, неважно, виновны вы, или нет, — важно сказал Каспар, мерно кивая. — Я замерз и промок, поэтому я объявляю вас виновными. Властью, данной мне… э-э-э… о чем я сейчас говорил?
    — Я согласен, — кивнул Бальтазар. — Кража должна быть наказана. Если вы не воры, то, по крайней мере, скупщики краденого.
    — А значит, по Великому Магическому Закону теперь ваш корабль и все, что на нем находится, принадлежит нам! — радостно закончил Мельхиор.
    — В том числе и вы сами, — дополнил Бальтазар.
    — Чего-о-о-о?!! — повысила голос Матильда Афанасьевна, толкая тощего старика в грудь. — Это вы, сморчки сушеные, меня…
    Бальтазар с трудом удержался на ногах, изумленно посмотрел на пышнотелую мадам и указал на нее пальцем. Из-под длинного ногтя пошел черный дым. Матильда Афанасьевна закашлялась и отступила на пару шагов. Бальтазар удивленно потряс рукой возле уха, заглянул себе под ноготь и тоже закашлялся.
    — Ну и что это такое?… — недовольно спросил он сам себя, справившись с кашлем. — Где огонь?… Почему только дым?… Опять где-то ошибся…
    В следующий миг огонь все-таки появился. Длинный язык пламени вырвался из пальца старика и опалил ему брови. Бальтазар возмущенно взвизгнул и затряс рукой, разбрызгивая во все стороны огненные капельки.
    Колобков посмотрел на слегка ошеломленную тещу, и на его лице начала расплываться довольная улыбка.
    — Может, еще разок попробовать?… — любезно предложил он. — Матильда Афанасьевна, встаньте вот здесь, чтоб дедушке было удобнее. Вадик, отодвинься от бабушки, а то и тебе достанется!
    — Я вам, Петр Иваныч, не бабушка, мне всего шестьдесят четыре! — возмутилась теща.
    — Два внука и две внучки — четыре раза бабушка, — ухмыльнулся Колобков. — Слушайте, деды, а что это за закон такой, по которому мы теперь ваша собственность? Это кто его придумал?
    — Мы.
    — Да, только что.
    — И перед законом все равны!
    — Э, нет, я так не согласен! — возмутился Петр Иванович.
    — Он не согласен, — задумался Мельхиор. — А что же нам тогда делать?
    — Наверное, то, что мы обычно делаем, — предположил Бальтазар.
    — Выпить чаю?
    — Нет…
    — С сухариками?
    — Нет…
    — С лимоном?
    — Нет…
    — А по-моему, отличная идея! — вмешался Каспар. — Выпьем чаю с сухариками и лимоном!
    — Без лимона! У меня от него глаза щиплет.
    — Хорошо, без лимона. У кого чайник?
    — Был у тебя. Куда ты его дел?
    — Я так и знал — он его потерял!
    — Наговор! Я отлично знаю, где он!
    — И где?
    — Остался в той лодке, которая утонула.
    — Ну, отлично, теперь мы еще и без чайника… Вот ты своей головой подумал, что мы будем делать без чайника?
    — А может, наколдуем новый? Кто-нибудь помнит подходящее заклинание?
    — Вроде бы у меня что-то есть… — наморщил лоб Мельхиор. — Давайте по счету…
    — …раз, — закончил Бальтазар. — Или кто-нибудь все-таки вспомнил, что идет между разом и тремя?
    — Два, — рискнул сказать Сергей.
    Волшебники счастливо заулыбались. Загадка века наконец-то получила долгожданное разрешение.
    — Весьма благодарны, — кивнул Каспар. — Ты нам очень услужил, молодой человек. Не сделать ли нам тебе ответный подарок?
    Мельхиор захлопал по бедрам, видимо, разыскивая карманы, но в его юбке они отсутствовали напрочь. Каспар снял колпак и тряхнул над палубой, однако оттуда вывалилась только дохлая крыса и несколько обрывков бумаги. А вот Бальтазар долго рылся по многочисленным карманам, кармашкам и карманчикам, но в конечном итоге все-таки извлек на белый свет огромную бронзовую шишку и золотую свистульку в виде чертика. Волшебник некоторое время переводил взгляд с одного предмета на другой, а потом протянул Сергею свистульку.
    — Нам ее подарили давным-давно, — равнодушно заметил он. — Кажется, она магическая или что-то вроде того. У меня в карманах много мусора завалялось…
    — Понятно, — медленно кивнул Чертанов, нерешительно засовывая свисток в карман. Он решил при случае выкинуть эту штуку за борт — мало ли какой пакости от нее можно ожидать?
    — На этом корабле есть место, где я мог бы омыть телеса? — спросил Каспар, оглушительно чихая. — Мне также не помешал бы горячий чай с лимоном…
    — Без лимона!
    — Хорошо, без лимона. Но омыть телеса и высушить одеяние мне просто необходимо… А еще мне нужно в туалет… а, нет, уже не нужно.
    — Зато вам нужно вымыть палубу, — любезно подсказал Мельхиор.
    — Мы же, кажется, собирались наколдовать чайник? — припомнил Бальтазар. — Итак, по счету «три»! Раз… два… три!..
    Волшебники одновременно взмахнули руками, выкрикивая невпопад какую-то тарабарщину. Гром, вспышка… и вот на палубе уже лежит совершенно новенький латунный чайник, похожий на те, из которых пили средневековые монголы.
    Только сплющенный до состояния лепешки.
    — Ну и что это такое?… — скептически прищурился Бальтазар. — Опять мы что-то перепутали?
    — Думаю, в заклинании ошибка, — предположил Каспар.
    — Да, не суждено нам сегодня выпить чайку… — загрустил Мельхиор. — Хотя у нас даже заварки нет…
    — Неправда! — возмутился Каспар, вытряхивая из колпака кучу чайных листьев и почему-то баклажан. — А это что?
    — Петя, они же все мокрые, — прошептала Зинаида Михайловна. — Простудятся ведь! А они даже нам с тобой в дедушки годятся!
    — И что ты предлагаешь?… — не понял Колобков. — Хотя ладно, тащи их в солярий, пусть дедки погреются. Эй, деды, ком цу мир!
    — Это он нам? — посмотрел на него Бальтазар.
    — Зовет куда-то… — задумался Мельхиор.
    — Хррр-пс-пс-пс… — сказал Каспар.
    Но в солярий их все-таки заманили. Пока Каспар нежил рыхлые телеса на лавке, а Мельхиор отмокал в бассейне, Бальтазар успел снова поругаться с Матильдой Афанасьевной. Та требовала, чтобы он немедленно снял «эти вонючие шмотки». С двумя другими волшебниками проблем не возникло — Каспар из всего одеяния по-настоящему дорожил только волшебным колпаком, а Мельхиор вообще ограничивался самым минимумом. А вот Бальтазар всегда одевался очень пышно, обворачивая себя в несколько слоев материи, красил ногти и даже мазал сурьмой веки — там, где он родился, так было принято. Но, в конце концов, его уговорили.
    Зинаида Михайловна предложила старику вынуть вещи из карманов, а они пока все быстренько простирнут. Но, к удивлению жены и тещи Колобкова, вытаскивать ничего не потребовалось — все карманы и потайные отделения (а их в общем счете оказалось свыше семидесяти!) пребывали в девственной пустоте.
    Еще вчера эти трое с их бесконечными фокусами вызвали бы у пассажиров «Чайки» настоящий шок. Но сегодня… сегодня они появились слишком поздно. Сначала странности со светом и гравитацией, отсутствие солнца и горизонта, чудачества компаса и средств связи, а в довершение всего — живой птеродактиль. Человек не может удивляться ежеминутно — когда чудес накапливается слишком много, каждое следующее смотрится обыденнее предыдущего.
    Колобков и Грюнлау напоили стариканов пивом с охотничьими колбасками, прожарили в солярии и все это время безуспешно пытались выдавить из них какую-нибудь полезную информацию. На предмет того, где все они находятся, чем объяснить многочисленные несуразности, что деды делали в океане и кто они, собственно, такие, какие еще интересные фокусы знают, нельзя ли из всего этого поиметь какую-нибудь выгоду (кроме сидящего в трюме птеродактиля со сломанными лапами) и когда можно будет вернуться обратно на родину.
    Ответов они не получили.
    Каспар, Бальтазар и Мельхиор вообще плохо понимали, чего от них хотят. Для них все выглядело чрезвычайно просто — им понадобилось плавсредство, они его наколдовали. Все. Люди на борту — всего лишь обязательное приложение. Кто-то же должен управлять этим судном и заботиться об удобствах уважаемых аксакалов? Вот пускай и заботятся.
    Единственное, чего удалось от них добиться — они направляются домой. И когда туда доберутся, нужда в «Чайке» отпадет. Где их дом? Воистину затруднительный вопрос… Подумав, они припомнили, что вроде бы живут в заколдованной башне на необитаемом острове. Где этот остров? Ну и вопросы, один сложнее другого… Кажется, у них троих есть кто-то, кто думает о таких мелочах — секретарь или что-то вроде этого. Где этот секретарь? Еще одна загадка… Скорее всего, это не человек, а какое-то оккультное существо, некая нечисть. И чтобы воспользоваться его помощью, его сначала надо вызвать. Но как это сделать, они не помнят. Хотя совсем недавно на глаза попадался предмет, с помощью которого это делается… Только вот куда он подевался? Ну только что же держал в руках!
    А Сергей тем временем задумчиво вертел в пальцах золотую свистульку, подаренную Бальтазаром…
    «Чайка» медленно дрейфовала с приглушенным двигателем. Фабьев возился с эхолотом, промеряя глубину.
    — Интересно, тут валун или хрящ? — спросил он сам у себя. — Черт его разберет…
    Он никак не мог решить, становиться ли на якорь, или лучше не стоит. Потому что если дно покрыто большими валунами — рискуешь остаться без якоря. Зацепится за такую глыбу, и все, пиши пропало. А вот «хрящ» (гравий, битая галька) — это гораздо лучше. Якорь хорошо цепляется и без проблем вытаскивается. А еще грунт мог оказаться илом, песком, глиной, ракушками, плитами, да мало ли чем?… Океан чужой, незнакомый.
    — Серый, ты что-нибудь во всем этом понимаешь? — спросил Угрюмченко, сидящий перед тазиком с гипсовым раствором.
    Света, закусив нижнюю губу, листала медицинскую энциклопедию. Вообще, правила оказания первой помощи требуют обращаться с переломом в поликлинику, но шансы отыскать здесь таковую не слишком отличались от нуля. А механик не мог ходить с обычной перевязкой целый месяц — примерно столько срастается лучевая кость. Поэтому она решила попробовать наложить гипс самостоятельно, хотя опыта, конечно, не было.
    — Чертовщина… — мрачно бормотал Фабьев. — Сплошная чертовщина…
    — Да, точно, — пожал плечами Чертанов, машинально дуя в свисток.
    Звука не последовало. Зато на палубе взметнулось облако багрово-красного дыма, и из него, чихая и тря слезящиеся глаза, выступила молоденькая девушка.
    — Вот чертовщина… — совершенно равнодушно посмотрел на нее штурман.

Глава 4

    Чую, что бесовщина, только обосновать не могу.
    Священник о Интернете
    — Пчхи!!! Пчхи!!! Пчхи!!! — оглушительно чихнула девушка. — Крылья Гавриила, как же я ненавижу эти дурацкие спецэффекты! У меня аллергия на дым!
    — Правда? А у меня на собачью шерсть, — лениво сообщил Чертанов. — Привет.
    Девушка посмотрела на безразличное лицо сисадмина, перевела взгляд на такие же лица Фабьева, Угрюмченко и Светы, а потом спросила:
    — Вы что, уже познакомились с моими подопечными?
    — С тремя сумасшедшими стариками? — уточнил Сергей. — Познакомились.
    — Сразу видно. Если человек после знакомства с ними остается жив и не сходит с ума, его уже ничем не удивишь. Даже мной.
    — Девчурка, тебя зовут-то как? — участливо спросил Угрюмченко. — Ты кем будешь?
    — Стефания. Ударение на «а». Я… ну, я… я у этих стариков вроде как ангел-хранитель…
    — Ты не очень-то похожа на ангела, — заметил Сергей.
    — В самом деле, господин Большой Знаток? — сердито уперла руки в бока Стефания. — И на кого же я тогда похожа?
    — Э-э-э… на черта.
    — Это из-за рогов, да?… Они всегда меня выдают, — угрюмо погладила правый рог девушка.
    Без сомнения, Стефания была чертом. Багрово-красная кожа, небольшие изогнутые рожки, остроконечные уши, длинный тонкий хвост со стреловидным окончанием — кем еще может быть существо с такими приметами? Тощая, зеленоглазая, копна огненно-рыжих волос, зачесанных так, чтобы хоть отчасти маскировать рога. Не то чтобы красавица, но все же не лишена некоторого шарма. Одета в стиле хиппи семидесятых, легкие босоножки, ожерелье из дутых стекляшек.
    — Я Сережа, — протянул руку Сергей. — Чертанов.
    — Какое совпадение! — язвительно показала язык Стефания. Он у нее оказался раздвоенным, как у змеи. — Я тоже!.. что-то в этом роде.
    — А разве у чертей не копыта? — задумчиво спросил Сергей, глядя на совершенно обычные ноги Стефании.
    — Это у дьяволов, — сердито ответила та. — А я чертовка. Ладно, шутки в сторону, где мои подопечные? Почему этот свисток у тебя? Откуда вы тут взялись, на Эйкре? Вы ведь земляне, правильно? Раз я говорю по… по-русски, да?… значит, вы русские. Все или большинство.
    — Ух, сколько вопросов… — усмехнулся уголком рта Сергей. — Мы и сами тут, как ежи в тумане… Пьяные ежи в густом тумане.
    — Не пьяные, к сожалению… — вздохнул механик. — Светулик, капни пенсионеру медицинского спиртику, а? Я же ранетый…
    — Нельзя, — сурово отказала Светлана. — Папа не разрешает.
    — А мы папе не скажем. Ну капни чуть-чуть, а?… Мне же положено дезинфекцию сделать? Ну хоть на руку помажь — я не брезгливый, слизну.
    — Уже поздно, — весело ответила Света, затягивая последний узел. — Все. Дядя Вась, может, мне на медфак пойти? Как считаете?
    — А что — профессия нужная, — одобрил штурман. — Всегда пригодится.
    Чертовка не стала терять зря времени. Она быстренько расспросила всех присутствующих о том, что произошло в этот знаменательный день, обегала всю яхту, познакомилась со всеми обитателями и убедилась, что ее подопечные живы и здоровы.
    Впрочем, они ее не узнали.
    Появление девушки-черта все воспринимали уже как-то… устало. Еще один шокирующий сюрприз? Ну и хрен с ним. Изумленно ахать всем надоело — так, вежливо цокали языками, чтобы не обидеть. Человек удивляется чему-то новому только до тех пор, пока не осознает окончательно факт его существования. К тому же Стефания совсем не выглядела страшной — самая обычная девчонка лет двадцати-двадцати двух, только с рогами и хвостом. Надеть шляпу, спрятать хвост под платье и вообще никто ничего не заметит. Правда, цвет кожи не совсем стандартный, но это уже мелочи.
    Только Матильда Афанасьевна с надеждой спросила, не за ее ли зятем прибыли черти? А то давно пора. Петр Иванович не остался в долгу и ответил, что дорогую тещеньку в Аду уж точно возьмут на самую ответственную должность — она же им явно родня!
    Хотя Стефания такую родню признавать отказалась, и даже оскорбилась.
    — Ладно, времени у меня не так много, так что давайте я сейчас отвечу на самые животрепещущие вопросы, и вы меня отпустите, — деловито предложила девушка, усаживаясь за карточный стол на полубаке.
    На остальные места уселись Колобков, Сергей и Света. Гена с Валерой молчаливыми истуканами встали за спиной шефа. Гешка, Вадик и Оля устроились прямо на палубе. Грюнлау, Угрюмченко и Фабьев взяли себе дополнительные стулья. Зинаида Михайловна улеглась в свой шезлонг, хотя и досадливо морщилась — загорать при отсутствии солнца оказалось довольно затруднительным. Матильда Афанасьевна заявила, что ей все это неинтересно, и ушла на камбуз.
    Ну а три волшебника вообще ни на что не обращали внимания. Им принесли три глубоких кожаных кресла из кают-компании, привинтили их к палубе, чтобы не слишком укачивало, и на этом забыли. Теперь они сидели у фальшборта, смотрели на море и о чем-то оживленно спорили. Похоже, продолжали обсуждать философскую дилемму, родившуюся во время купания.
    В солярии Колобков и Грюнлау долго учили этих троих, что первого следует называть «Петр Иваныч», а второго «герр доктор». Вообще-то, Грюнлау не имел даже отдаленного отношения к медицине и не был доктором каких-либо наук — ему просто нравилось, когда его так называли. Древние старцы ничего не поняли из того, что им объясняли, зато теперь у них появилась интересная тема для беседы — что же все-таки эти толстенькие матросы имели в виду?
    Но все остальные взгляды скрестились на Стефании. Особенно сильно пялились близнецы — все-таки увидеть живого черта удается не каждый день.
    — Я Стефания дель Морго, чертовка первого ранга, — официально представилась девушка.
    — Ух ты, первого! — восхитился Колобков.
    — Первый — это самый низший, — сухо пояснила Стефания. — Даже инфернарии-стражи стоят выше меня! Я живу в Первом Кругу и занимаюсь всякой ерундой… вроде той, что сейчас.
    — Вопросы задавать уже можно? — спросила Света, приготовившая блокнотик.
    — Можно. И сразу отвечаю: да, я черт; да, настоящий; да, Ад существует; да, вы все в него попадете; да, Рай тоже существует, но туда кого попало не пускают; да, я умею громко щелкать хвостом.
    — Хвостом? — не понял Сергей.
    — А вы разве не собирались про это спросить? — озадаченно нахмурилась Стефания. Она встала, изогнулась и резко щелкнула хвостом в воздухе, издав звук пастушьего бича. — Вот про это?
    Все молча замотали головами.
    — Странно, а раньше всегда почему-то спрашивали… Хотя правда — почему? Ну ладно, тогда что вас интересует?
    — Все, — твердо заявила Света.
    — Тогда начинайте.
    — Где мы?
    — Вы на борту яхты, — ехидно ответила Стефания.
    — К черту подробности! — отрубил Фабьев. — Это все еще Атлантика, или что-то другое?
    — Это, бедные вы мои смертные людишки, архипелаг Кромаку, — скривила жалостливую улыбку чертовка. — А мир, в котором вы находитесь, называется Эйкром…
    Стефания в нескольких словах изложила основные принципы структуры Метавселенной: она двенадцатимерна и состоит из бесконечного множества миров, которые могут быть как очень похожими на нашу Землю, так и абсолютно от нее отличаться. Имеется всего-навсего три правила, справедливых для всех миров без исключения: закон сохранения материи-энергии, единое направление временного потока (и, как следствие — невозможность путешествий назад во времени), круговорот бессмертных душ.
    — Все ясно? — закончила она.
    Света, бешено строчащая в блокноте, поставила точку и перелистала страницы туда, где составила список непонятных явлений.
    — Что здесь с горизонтом? — начала она.
    — Этот мир устроен не по космической системе, как ваш. Он плоский, как… как доска. Бесконечная в длину и ширину. Ну, это в теории — точно никто не знает. В высоту… я не помню точно, но что-то около ста миль.
    — А какая разница? Все равно вы ни до верха, ни до низа не доберетесь. Да и зачем? Вы сейчас точно посередине — уровень моря на Эйкре проходит по самому центру. Кстати, разницы в атмосферном давлении вы пока не заметили? Странно, оно тут сильнее… Правда, ненамного — тут есть еще один… фактор. Долго объяснять. Ну ладно, еще заметите — головы поболят, поболят…
    — Подождите, подождите! — возмутилась Света. — Так не бывает! Так не может быть! Это же все физические законы побоку!
    — Земные — да, — кивнула Стефания. — Я же говорю — другой мир, другие законы. Некоторые формулы и константы тут отличаются. К примеру, число Пи равняется трем и тринадцати сотым. И дальше еще бесконечная дробь. Проверьте, если хотите.
    На лицах Сергея и Светы отразилось явственное недоверие. Остальные отнеслись к этой новости совершенно спокойно — часть присутствующих вообще не знала, что это за «Пи» такое, а остальные не помнили, чему оно равняется у нас на Земле.
    — Ну, хорошо… — неохотно приняла такую модель мира Света. — А где солнце? Ой, хотя да, конечно…
    — Ну да. И звезд тут тоже нет.
    — А откуда же тогда свет и тепло?
    — Мне тоже интересно, — поддержал дочь Колобков. — Тут как — ночь бывает? А то, может, лампочки все вывернуть, раз они нафиг не нужны?
    — Понадобятся еще, — успокоила его Стефания. — Ночь тут бывает. Но вот это объяснить будет посложнее…
    — Ну уж как-нибудь, — сложил руки на животе Петр Иванович. — Я-то не пойму, так вон Светочка поймет. И Серега у меня парень головастый, пять языков знает.
    — Шесть, — машинально поправил его Чертанов.
    Он еще не подозревал, что с недавнего времени стал, вероятно, лучшим переводчиком в истории человечества — магический эликсир сумасшедших волшебников, мгновенно убивший бы человека, менее одаренного в лингвистическом плане, наградил его чудесной способностью понимать любое наречие…
    — Тепорий, — любезно сообщила Стефания. — Вся жизнь Эйкра зависит от тепория.
    — А кто это? — тупо моргнул Сергей.
    — Не «кто», а «что». Это природный элемент. Хотя нет, не совсем. В таблицу Менделеева тепорий не впишется — ваша Вселенная его существования не предусматривает. Он не подчиняется обычным законам веществ — не охлаждается и не нагревается. Строго говоря, это даже не материя — скорее энергия. Но тоже не совсем. Нечто среднее между материей и энергией. И тоже не совсем — это еще отчасти и мана… хотя вы, конечно, не знаете, что это такое. На Эйкре тепорий всегда сопутствует кислороду — где один, там и другой. Так что и воздух, и вода Эйкра щедро насыщены тепорием. Вы прямо сейчас вдыхаете его, сами того не замечая.
    — А это не вредно? — испугалась Зинаида Михайловна.
    — Нет. Будучи промежуточным звеном между материей, энергией и маной, тепорий обеспечивает Эйкру свет и тепло. Его атомы… хотя у него это не совсем атомы, там все устроено совершенно по-другому. Тепорий — это и есть свет, только как бы… сгущенный. И его температура — константа. Семьдесят один градус по Цельсию. Если в воздухе или в воде его много, будет жарко. Если мало — прохладно. Если совсем мало — мороз. То же самое и с освещенностью — если тепория много, дни светлые и яркие, если мало — тусклые и сумрачные.
    — И как же тогда смена дня и ночи?
    — Тепорий светится не все время. Точнее, он вообще не светится — это ведь и есть свет, «плавающий» в воздухе. В общем, он работает циклично — некоторое время светит, потом потухает. Во время темного времени в тепории происходят… всякие реакции, и он восстанавливается. Я не знаю, как это объяснить быстро и понятно — это уже высшая физика. Даже «сверхвысшая» — любой земной ученый просто скривится и скажет, что это бред. Даже вообще не физика — скорее уж магия. Поскольку вспышки и затухания происходят не мгновенно, а плавно, на Эйкре тоже есть утро и вечер. Полный оборот растраты-восстановления — сорок восемь часов. Это время обычно называют сутками.
    — Такие длинные сутки? — уточнила Света, строча в блокнотике.
    — Да. А понятия «год» на Эйкре, сами понимаете, нет. В большинстве мест климат постоянно один и тот же — а какой, зависит от насыщенности воздуха тепорием. Если подниматься вверх, концентрация сначала растет, поэтому растения тут тоже тянутся вверх, как и на Земле, а потом начинает убывать — на очень большой высоте его совсем мало, так что там очень холодно. Но зато там он светится гораздо сильнее — гравитация ослабляет силу тепория, вдали от твердых объектов он работает лучше. Поэтому в комнатах все же не так светло, как на улице, а в самых глубоких пещерах вообще иногда бывает сумрак. Круговорот воды такой же, как на Земле — влага испаряется, пар поднимается вверх, превращается в облака, а из них изливается дождем, градом, снегом… Есть и ветра, теплые и холодные течения, огненные реки и вулканы, кристаллы вечной мерзлоты… Эйкр, знаете ли, живой мир, он разумен и сам себя контролирует. Поэтому на нем все происходит так, как того хочет он сам. Именно он и обеспечивает стабильную работу… самого себя. Ну все, с этим вопросом закончили, или дальше вам лекцию по физике читать? Я тороплюсь, давайте дальше!
    — Весы, — сказал Угрюмченко.
    — Компас, — одновременно с ним сказал Фабьев.
    — Ну, весы — это просто. На Эйкре гравитация на восемь процентов меньше, чем на Земле… кстати, формула ее вычисления тут совсем другая. Сами понимаете, Эйкр — не планета. И с компасом то же самое — магнитного полюса здесь нет.
    — А гирокомпас?
    — Физика. Небольшое различие в физических законах… и гироскоп этой конструкции становится бесполезной игрушкой. Еще вопросы?
    — Ну, со связью понятно… — грустно махнул рукой Чертанов. — И птеродактиль…
    — Это называется «роскинго», — поправила Стефания, успевшая заглянуть в трюм и посмотреть на пленника. — Они в этих местах водятся редко — наверное, залетный с юга, из Юберии. На людей обычно не нападают — выбирают что помельче. Оголодал, наверное… Эйкр в миллиарды раз больше Земли, и всякой фауны тут — не сосчитать.
    — Ладно, это все фигня, — заявил Колобков. — Вы, гражданка черт, лучше объясните, что это за пенсионеры и чего они к нам привязались! И как нам домой-то возвращаться!
    — А! — явно обрадовалась вопросу Стефания. — Ну наконец-то самое главное! Постараюсь побыстрее, а то мне уже домой хочется…
    — В Ад? — уточнил Сергей.
    — Кому-то Ад, а кому-то дом… У этих, как вы говорите, пенсионеров тоже есть дом и они тоже хотят туда вернуться. Вот это и есть ваша основная проблема. Как я понимаю, пока меня не было, они решили совершить морскую прогулку. Лодка прохудилась, они начали тонуть и вызвали себе другую. То, что они волшебники, вы, надеюсь, уже поняли?
    — Ага, — рассеянно ответил Колобков. — А чего они говорили, что я у них шлюпку какую-то украл?
    — Ну, вот этот баркас и правда раньше принадлежал им. Откуда вы его взяли… м-да, вам лучше знать. Но, похоже, все ваши неприятности именно из-за него…
    Петр Иванович надулся и помрачнел, как грозовая туча. А он-то, наивный, еще радовался такому щедрому подарку от старого друга! А конфетка-то оказалась с гвоздями…
    — Они все очень-очень-очень старые, — скороговоркой начала рассказывать чертовка. — И все с Земли, как и вы. Бородатый родился в 651 году до нашей эры где-то там, где сейчас Финляндия. Настоящее имя — Калеванпойка. Лысый — китаец, родился в 606 до нашей эры, по-настоящему зовут Гуншу Бань. А кудрявый — африканец, из народа ашанти, родился в 604 до нашей эры, по-настоящему зовут Окомфо Аноче.
    — Им по две с половиной тысячи лет? — тихо спросила Света, невольно оборачиваясь к мирно беседующим старикам.
    Хотя сейчас они беседовали не слишком мирно — шло весьма бурное обсуждение чего-то важного. Настолько бурное, что уже дошло до рукоприкладства. Дрались стариканы, как девочки-школьницы — часто-часто хлопали друг друга ладошками куда попало.
    — А, они все время из-за чего-нибудь спорят, — отмахнулась Стефания, когда ей на это указали. — Когда-то были великими… величайшими! Но это было очень давно. А теперь старые, как египетские пирамиды, в голове сплошные тараканы. У бородатого энурез и нарколепсия, у лысого паранойя, артрит и повышенная сварливость, кудрявый периодически впадает в детство и страдает радикулитом… А маразм и склероз у всех троих. У них такой букет болезней, что они до сих пор живы только потому, что каждый напичкан магией по самые уши. Сильному волшебнику очень трудно умереть — чем могущественнее, тем дольше живет. Так, так, дальше… В общем, впервые они встретились в нулевом году — когда одновременно явились на место, в котором произошло одно хорошо всем известное событие. Там и познакомились, и с тех пор везде шляются вместе. Сменили множество имен: Авимелех, Охозат и Фикол… Гормизд, Яздегерд и Пероз… сейчас они Каспар, Бальтазар и Мельхиор. Примерно полтораста лет назад перебрались на Эйкр — думаю, сами не помнят, зачем им это понадобилось. Я за ними приглядываю всего лет двадцать. И то они меня вызывали раза три, не больше.
    — А почему ты за ними… ну… — помешкал Чертанов, не зная, как поделикатнее задать вопрос.
    — Сама виновата, — надулась Стефания. — Я действительно была когда-то ангелом. А потом сделала кое-что нехорошее… нет, не скажу, и не надейтесь. В общем, меня скинули в Ад, а как дополнительное наказание — поручили этих троих. У них все-таки были в свое время кое-какие заслуги перед моими бывшими боссами… Работенка непыльная, только раздражает здорово. Они меня вызывали не когда действительно были проблемы, а когда находили этот свисток и пытались вспомнить, что это за предмет.
    — Ладно, черт с ними!.. — поморщился Колобков.
    — Да, с ними. Уже двадцать лет с ними, — ехидно прищурилась чертовка. — Между прочим, нам, чертям, неприятно, когда нас используют вместо ругательств. Слышали такое — не поминай черта, а то явится! Раньше и правда иногда являлись. А потом надоело — все время кто-то поминает! Замучаешься каждый раз являться! Хотя души скупать легко стало — сейчас в это никто не верит… К любому подойди, предложи — продай душу за «Мерседес»! И ведь согласится!
    — За «Мерседес»? — заинтересовался Колобков. — А торг уместен? Мне «Мерседес» — мелко, у меня «Майбах»! Вот если бы виллу где-нибудь на Мальте… У меня на Кипре одна есть, но мне этот остров че-то не нравится — больно наших там много развелось… Даже за границей от них не продохнешь!
    — Петя, даже не думай! — пихнула его в бок жена. — Зачем ты мне такой нужен — без души?
    Стефания, уже вытащившая из кармана тоненький свиток и остро наточенное перо с красной каплей на конце, разочарованно убрала эти принадлежности обратно.
    — Но если кто надумает — всегда пожалуйста, — напомнила она. — В любое время дня и ночи.
    — Слушайте, гражданка черт, а что нам делать-то теперь? — напомнил Колобков.
    — А что?… Просто подвезите их до дому — тут не так уж далеко. Миль сто-сто двадцать, не больше.
    — А каких…
    — Двести километров! — раздраженно перешла на метрическую систему Стефания. — Если постараетесь, еще до вечера успеете.
    — А как же я пойду — без карт, без компаса? — саркастично осведомился Фабьев.
    Чертовка задумчиво пожевала губами, а потом подошла к трем старикам и о чем-то спросила. Всего через минуту волшебники заметили, что с ними кто-то говорит. Еще через минуту — вспомнили, что в таких случаях полагается отвечать. В общем, не прошло и десяти минут, как она все-таки добилась от них того, что добивалась.
    — Вот, — отдуваясь, бухнула на стол толстенный фолиант Мельхиора она. — Здесь есть все карты. Сейчас… сейчас… ага!..
    Она пролистала до нужного места и тут же вырвала из книги страницу, оказавшуюся весьма точной и подробной картой большого архипелага. В книге тут же выросла новая, точно такая же.
    — А это разве не словарь? — жадно потянула руки к книге Света.
    — Это Орто Матезис Сцентия, Великая Книга Знаний, — рассеянно ответила Стефания, проглядывая карту. — Тут есть любая информация о чем угодно… если, конечно, умеешь пользоваться.
    — А можно посмотреть?… — с надеждой спросила круглая отличница.
    — Нет, это мое, — ответил Мельхиор, возвращая волшебную книгу себе за ухо.
    — Думаю, мы где-то вот здесь… — не очень уверенно ткнула пальцем в бумагу чертовка. — А вот — остров Волхвов, там они и живут.
    — Что это за филькина грамота? — нахмурился Фабьев, принимая карту. — Нормальная морская карта составляется в меркаторской проекции. А тут даже простого масштаба нет! Как я по этой туфте пойду? Проще уж сразу кингстоны открыть, чтоб не возиться!
    — Василь Василич, ну не ворчи… — вздохнул Колобков. — Бери уж, что дают…
    — Петр Иваныч, но это ж не дело! — не сдавался штурман. — Где мы сейчас находимся?…
    — Тут, — снова ткнула пальцем чертовка.
    — Ту-у-ут! — передразнил ее Фабьев. — И что это за отметка такая — тут? Знаешь, почему мы, штурманы, точим карандаши так, чтоб острее иглы были? Да потому, что даже просто жирная точка — уже неопределенность! А пальцы у вас, дамочка, хоть и тоненькие, да все равно потолще карандаша! Смотри, островок какой маленький — раз-два, и промахнулся! Отметки непонятные, не наши. Написано не по-русски. Я и по-английски читаю, и по-немецки пару слов пойму, но тут вообще какие-то ероглифы! Ах да, у меня же и компаса нет! — спохватился он. — В какую сторону идти-то? На глазок? Дома еще по солнцу можно было бы, по звездам на худой конец… А здесь как? Не, господа хорошие, это не дело, мы так только горючку зря пожжем!
    — А, компас… — вспомнила Стефания. — Учитель Фугодаши, у вас не найдется лишней иголки?
    Бальтазар, к которому она обращалась, почесал лысину, порылся в карманах и извлек длинную иглу из странного металла, подвешенную на ниточке.
    — Это… компас? — недоверчиво спросил Фабьев, крутя иглу в пальцах. Она упорно поворачивалась острием в одном и том же направлении.
    — Это хриспандровая иголка.
    — Какая-какая?
    — Ну, считайте, что заговоренная. А то замучаюсь объяснять. Она всегда показывает вон туда, — вытянула руку чертовка. — Простенькое, но очень полезное волшебство — тут такие штучки на каждом шагу встречаются. На картах это направление всегда наверху — считайте, что север.
    — А что там? Как это действует? — жадно спросила Света.
    — Откуда я знаю? — пожала плечами девушка. — Если я демон-справочник, так я что — все обязана знать?! Действует и действует, чего еще надо? Все, давайте прощаться. Подбросьте их до дому, и сами домой вернетесь. У них в башне стоит портал на Землю. Надеюсь, на этот раз получится… Сами видите, как у них все выходит — всегда что-нибудь не приведи Господь… тьфу-тьфу, опять всякую гадость поминаю… Как была ангелом, так с тех пор и не отучусь никак! — пожаловалась она. — Ну, в общем, ваш путь домой лежит через их башню, понятно?
    — Что-то мне таксистом неохота… — лениво откинулся на стуле Колобков. — Мне расходы кто-нибудь оплатит? Горючее, кормежку, каюту им выделять, палуба изнашивается, время потеряно, круиз загублен… Моральный ущерб треба возместить!
    — У них подвал завален мешками с алмазами, — ласково сказала Стефания. — И им они совсем не нужны. Обещаю — если вы возьмете в награду центнер-другой, возражать не станут.
    — Хы!.. Хы!.. А!.. Кх-х-х-кх-хх… — закашлялся Колобков, расширяя глаза до размеров блюдечек. — Скокх… скхолько?!! Ху… ху… ху… я спокоен, я спокоен… я глубоко дышу, я расслабился… Гражданка черт, можете мной располагать. Василь Василич, заводи свою машину — доставим пенсионеров по адресу! Петрович, раскочегаривай дизель — извини, болеть теперь некогда. Вернемся, я тебе руку сделаю, как у Никулина — бриллиантовую! А пока — извиняй…
    — Меня обратно отправьте, — напомнила Стефания.
    — А что — держит кто-то? — удивился Колобков.
    — Я сама не умею, — сердито сообщила чертовка. — Я самая младшая в ранге, никакой магией не владею. Свистните снова в этот ангельский свисток! Ну?!
    — Серега, не заставляй женщину ждать, — строго приказал Петр Иванович.
    Чертанов послушно дунул в свисток, и Стефания растворилась в воздухе. На этот раз — без вспышки, бесследно.
    — Так, деды… — потер ладони Колобков, взирая на старичков уже совсем другими глазами. — Бриллиантовые вы мои… Вот, Матильда Афанасьевна, учитесь! Если б вы свою пенсию не фукали на всякую ерунду, а спокойно складывали в чулочек, глядишь, за тыщу лет тоже на алмазную комнату скопили бы!
    — А вы, Петр Иваныч, меня не учите, не учите! — встала на дыбы теща. — Вы свои капиталы у народа наворовали, государство обокрали! Ничего, ужо налоговая-то вами займется, посадят, как миленького!
    — Вашими заботами!.. — издевательски поклонился зять. — Думаете, я не знаю, кто на меня каждую неделю кляузы налоговикам строчит? И что? Нету ничего, прокля… уважаемая Матильда Афанасьевна! Вы б хоть думали иногда — если я сяду, кто вас с дочкой и внуками кормить-то станет? Зинку вы к труду совсем не приучили, а Светка пока-то еще институт закончит…
    — Петя! — возмутилась жена.
    — А что — неправда, что ли? — покосился на нее муж.
    — Слушайте, а я это понимаю! — вдруг воскликнул Сергей, пялящийся на карту. — Вот, смотрите — остров Волхвов, Юберия, Черные острова, остров Цепь…
    — Молодец, Серега, полиглот! — одобрил Колобков. — Не зря, значит, в институте корячился… Видите, охламоны, есть польза от образования!
    — Да, но я этого языка не учил… — непонимающе посмотрел на него Чертанов.
    — Чего? — оторвался от воспитания близнецов Петр Иванович. — А откуда тогда знаешь?
    — Это наш эликсир, — любезно сообщил Каспар.
    — Да, теперь ты можешь понимать и говорить на любом языке, — кивнул Мельхиор.
    — Но если вдруг почувствуешь себя плохо, сразу иди к борту, — заботливо посоветовал Бальтазар.
    — А что? — испугался Чертанов.
    — С непривычки этот эликсир может вызывать тошноту, зуд, жжение, чесотку, сыпь, опухание щитовидной железы…
    — Какой-какой железы? — нахмурился Каспар.
    — Щитовидной.
    — Такой не бывает, ты ее сам придумал.
    — Ничего подобного, бывает!
    — Давайте посмотрим в словаре, — вытащил книгу из-за уха Мельхиор. — Же… желе… о, желе!
    — Ищи дальше, желе нам не нужно.
    — Возражаю! — возмутился Каспар. — Как это не нужно? Желе нам нужно! Где оно?
    — У меня только пудинг… — вытащил из кармана слипшуюся массу Бальтазар. — Пудинг хочешь?
    — Немедленно убери эту гадость, или я засуну ее… э-э-э… никто не помнит, куда я… э-э-э… а о чем мы вообще говорим?
    — Петя, ты уверен, что мешок бриллиантов этого стоит? — с сомнением шепнула мужу на ухо Зинаида Михайловна.
    — Уже не очень…

Глава 5

    Не находитесь в воде слишком долго. Помните, что в декабре она замерзнет.
    Правила поведения на водах
    «Чайка» неслась на восток, делая полные пятнадцать узлов, а сердитый Василий Васильевич в рубке корячился с допотопными средствами навигации — примитивной картой и хриспандровой иголкой вместо компаса. Ему было трудно и неудобно. Он поставил рулевым Валеру, а сам вместе с Чертановым засел за навигацию. Опытный компьютерщик был единственным человеком на борту, что-то знавшим об этой мудреной науке. Кроме самого Фабьева, разумеется.
    Гена безуспешно пытался набрать воды из-за борта. Причем совершенно бессмысленно — на «Чайке» стояли обратно осмотические опреснительные установки PP-4000, способные выдавать по шестьсот литров пресной воды в час. Мощный бустерный насос работал почти бесшумно, а электронный цифровой дисплей позволял управляться со всей этой машинерией даже Оле. Так что ведро на канате находилось здесь просто для порядка — положено по уставу. К сожалению, Матильде Афанасьевне захотелось принять ножную ванну в морской воде. Прямо сейчас.
    Гена ужасно мучался. Поколотить кого-нибудь — это он всегда пожалуйста. Сломать что-нибудь — еще проще. Но в морском деле он почти ничего не понимал. Только как держать руль по нужному курсу — это в них Фабьев все-таки вдолбил. Но набирать воду он их не учил…
    Могучий телохранитель снял темные очки, протер их и надел обратно. Потом снова бросил ведро в воду. И его тут же потянуло к корме натянувшейся веревкой. Прокачанные бицепсы вздулись, с трудом удерживая ведро, захваченное течением. А потом оно выскочило на поверхность, несколько раз подпрыгнуло в воздухе и, наконец-то, ослабло. Гена вынул ведро и тяжело вздохнул — воды он достал стакана на полтора, не больше. Он терпеливо перелил ее в другое ведро, и размахнулся в пятый раз…
    — Эй, мазут! — рявкнул штурман, все-таки не выдержавший такой неумелости. — Крыса береговая! Метай ведро вперед! Вперед, по ходу судна! А когда оно, полное, подойдет к тебе, одним рывком выдерни! Только осторожно! Понял, мазут?!
    Гена послушно кивнул и сделал, как сказал Фабьев. На широком добродушном лице расплылась счастливая улыбка — на этот раз все получилось удивительно легко. Валера за штурвалом показал напарнику оттопыренный большой палец и радостно гоготнул.
    — Ну вот как тут работать? — ворчал штурман, чертя циркулем дугу. — Компаса нет, автопрокладчик накрылся…
    — Так у нас же теперь этот есть… волшебный… — показал на раскачивающуюся иголку Чертанов.
    — А толку-то? К автопрокладчику же его не подключишь, верно? А на этой, с позволения сказать, карте даже масштаба нет. Ну вот он — островок. А какого он размера? Пять миль?… десять?… двадцать?… Береговой линии и в помине нет — может, там сплошные рифы! Не, это не дело…
    — Можно высчитать масштаб… приблизительно. Стефания сказала, что отсюда до острова миль сто-сто двадцать…
    — Правильно, плюс-минус двадцать миль — это для нас уже не расстояние, — устало хмыкнул Фабьев. — Эх, Сережка, вот ты парень умный, образованный, языки знаешь, а все равно мазут сухопутный… На флоте уже одна миля — это недопустимая погрешность! Ты думаешь, Иваныч меня просто так тут главным назначил? Нет, он мужик неглупый, знает, что сам эту красавицу загробит… — штурман любовно погладил переборку. — А сколько эта посудина стоит, прикинь? Тут на миллионы счет идет…
    — Но ведь приблизительно можно? — настаивал Сергей. — Отсюда и до…
    — Отсюда? Откуда — отсюда? У этой чертовой девки… чтоб ей в ее пекле икалось погромче… палец в десять раз толще этого острова! Хорошо хоть, не Иваныч показывал — у него они вообще как сосиски… Вот, смотри, я кружок нарисовал — мы где-то в нем. А вот остров. Диаметр острова в десять раз меньше диаметра кружка. Нет, Сережка, с такими ценными навигационными данными мы дня два будем плавать… Меня на этом… как она сказала?…
    — Эйкре.
    — Ну да. Меня на этом Экре только одно радует — без горизонта по морю ходить проще. Если бинокль помощнее взять, любой остров из тако-о-ой дали разглядишь… А у меня как раз самый мощный. Слушай, не в службу, а в дружбу — приведи сюда хозяйских пацанов? Они тут все равно задницы зря протирают, от скуки уже с ахтерштевня свисают. Пусть делом займутся — у меня-то уж глаза не те… Да и не по чину штурману за впередсмотрящего работать — на то юнги есть.
    — А Петр Иваныч против не будет, что вы его детей эксплуатируете?
    — Разрешаю! — вошел Колобков. Словно специально ждал за дверью. — Я своему бате уже в четыре года в автомастерской помогал! А эти — лодыри, даже матери за хлебом не ходят! Только и знают пуза отращивать, да в телик пялиться!
    Чертанов и Фабьев как по команде уставились на объемистый животик самого Петра Ивановича. Тот смущенно закряхтел и попытался его втянуть. Не получилось — девяносто пять килограмм при росте в сто шестьдесят пять так просто не спрячешь.
    — Василь Василич, а вы чего тут — даже курс не определили? — наморщил нос Колобков. — А куда ж мы плывем тогда?
    — Пока идем на восток, — пожал плечами Фабьев. — Скоро будем поворачивать южнее. Общее направление мы, в принципе, знаем, вот и поставлю ваших хулиганов с биноклями. Тут в округе остров только один — найдем как-нибудь. Тем более горизонта нет, проще будет.
    — Я чего-то не пойму, — почесал лоб Колобков. — Серега, ты ж программист — ну и сделай какую-нибудь программу, чтоб курс нашла! Чего, трудно?
    — Петр Иваныч, я не программист, я сисадмин.
    — Погодь-ка. Ты у меня в платежной ведомости кем числишься?
    — Системным администратором и числюсь.
    — Это еще что за ботва такая?
    — Это тот, кто следит, чтобы компьютеры работали без сбоев.
    — Ну, программист, — уверенно заявил Колобков.
    — Нет. Совершенно другое.
    — Серега, ты меня не путай. Ты компьютерщик?
    — Компьютерщик.
    — Компьютерщик и программист — это одно и то же?
    — Нет.
    — Как это?
    — Петр Иваныч… — задумался, как бы объяснить подоходчивее, Чертанов. — Вот вы раньше кем работали? При советском строе?
    — Крановщиком! — гордо выпятил живот Колобков. Вообще-то, он пытался выпятить грудь, но живот победил.
    — Крановщик — это строитель?
    — Спрашиваешь!
    — А еще есть… ну, допустим, штукатур. Штукатур — это ведь тоже строитель?
    — Конечно.
    — Ну вот. Крановщик — строитель, и штукатур — строитель. Но это совсем разные профессии. Правильно ведь? Вот так и программист с сисадмином — оба компьютерщики, но занимаются совсем разными вещами.
    Колобков задумался. А потом спросил:
    — Так в чем разница-то?
    — М-м-м… Ну, как между крановщиком и штукатуром, — вывернулся Сергей.
    — Серега, а я, если надо, и штукатурить могу! — заявил Петр Иванович, еще немного подумав. — Я и на экскаваторе работал, и на бульдозере, и стекольщиком, и кирпичи клал, и все, что хочешь! На стройке если ты чего не умеешь — на хрен ты такой нужен? Я на своем КБ-405 знаешь что выделывал? Человека мог крюком за шиворот подцепить и поднять без единой травмы! А ты почему программы составлять не умеешь? Я тебе за что деньги плачу?!
    — Я у вас еще и переводчик, — пробурчал Чертанов. — Бесплатно.
    — Так тут я и не спорю — переводчик ты хороший. А программу Василь Василичу все равно составь.
    Сергей мрачно уставился на шефа. Нет, он свободно мог работать в «Паскале», «Ассемблере», да и «Си++» знал от и до. Но это ж надо придумать такую задачку — составь программу, чтобы автоматически прокладывала курс в совершенно незнакомом мире, опираясь только на волшебную иголку и крайне неточную карту без масштаба и координатной сетки. Интересно, шеф вообще представляет, о чем просит? А если учесть, что на колобковских компьютерах из всех рабочих программ есть только урезанный пакет «Microsoft Office», задача усложняется вдвойне. Ну откуда же Чертанов мог знать, что понадобится! А даже если бы вдруг и понадобилось — он всегда мог скачать себе что-нибудь этакое из Интернета. Вот только теперь его нету…
    — Не кривляйся, Серега, работай, — приказал шеф. — Давай, давай, шевели ручонками, не отлынивай. Может, мне вам Светку в помощь прислать? Вы не смотрите, что ей всего семнадцать!.. а кстати, где она?
    — На полубаке, со стариками, — кивнул в ту сторону Фабьев, зажигая папиросу. — Ты, Иваныч, дочку зря не тревожь — может, она чего полезного у них узнает.
    Светлана тоже на это надеялась. Она терпеливо выспрашивала Каспара, Бальтазара и Мельхиора обо всем подряд, заполняя страничку за страничкой. Только вот полезной информации пока что не попадалось…
    — И тогда я достал из печи жареного тетерева, — рассказывал Каспар. — О-о-о, это была очень вкусная птица! Мы называли ее «каменной птицей»…
    — Почему? — перебила его Света.
    — Э-э-э?… — нахмурился Каспар. Он уже забыл, о чем только что говорил. — Что тебе, девочка?
    — Хочешь конфету? — предложил Бальтазар, копаясь в карманах. — Вот, возьми.
    — Это не конфета… — смущенно приняла угощение Света. — Это кусок янтаря. А в нем — скорпиончик…
    — Кушай на здоровье… — благодушно закивал Бальтазар.
    — Спасибо, но…
    — Кушай, тебе говорят! — зарычал старый китаец.
    — Не кричи на эту малютку! Может, у нее алеррр… интересно, как это слово пишется?… — углубился в свой словарь Мельхиор.
    — Не хочешь конфету? Давай посмотрим, может, у меня найдется что-нибудь получше… — задумчиво тряхнул колпак над палубой Каспар. — О, кое-что есть…
    — Пирожок! — облизнулся Мельхиор, закрывая книгу. — С мясом!
    — Это не пирожок, это черепаха, — поправила его Света. — Живая…
    — Пирожок… — не слушая ее, схватил несчастную черепаху старик. Он откусил кусок панциря с такой легкостью, как будто вместо зубов таскал во рту чистые алмазы. — М-м-м, вкусно…
    — Поделись! — выхватил у него рептилию Бальтазар. — Я тоже хочу!
    — Эй, молокососы, это же мой пирожо… хррр… хррр…
    Бальтазар и Мельхиор некоторое время вырывали друг у друга бедную зверюшку, пока Света не улучила момент и не выдернула у них «пирожок». Укус Мельхиора оставил в панцире уродливую выбоину, но в остальном черепаха не пострадала.
    — Отдам Оле… — решила девочка.
    — Что?! — возмутился Бальтазар. — Мой пирожок?! Проснись, старый дурак, нас грабят!
    — Ахррр… что?! Я не сплю, не сплю! Требую немедленно объяснить, что здесь происходит! Нет, молодежь определенно портится — мы в свое время так себя не вели!
    По палубе промчались Гешка с Вадиком. Они играли в кошки-мышки и топотали, как стадо африканских слонов. Мельхиор уже просился поиграть с ними, но его не приняли — мальчишки не верили, что дряхлый старец сможет составить достойную конкуренцию. Хотя он мог.
    — Колобковы-младшие! — крикнул Сергей, спускаясь из ходовой рубки. — Вас папа зовет!
    — Да ну-у-у-у… — заныли близнецы.
    — Да мне-то что, не ходите, — пожал плечами Чертанов.
    — Ну и не пойдем.
    — Ну и не ходите.
    Сергей и мальчишки уставились друг на друга притворно равнодушными глазами. Но близнецы не выдержали первыми — ворча на надоедливого папашу, они поплелись к лестнице. Петр Иванович, в обычное время смешливый и добродушный, превращался в беспощадного деспота, когда подчиненные неосторожно игнорировали его пожелания. А то, что дети до наступления совершеннолетия (да и после него) подчинены родителям, он считал само собой разумеющимся.
    — Свет, ты бы тоже увела этих пенсионеров под крышу, — посоветовал Чертанов. — В кают-компанию или еще куда…
    — Почему? — забеспокоилась девушка.
    — Василь Василич говорит, ураган скоро.
    — Так небо вроде чистое?…
    — А вон, видишь, те, маленькие, мчатся как быстро? Это перистые облака — они всегда появляются перед бурей.
    — Буря? — оживился Мельхиор. — Чую, чую, грянет буря! И над миром распрострутся крылья ветра! Взвихрится, задует, заволнуется синее море!..
    — Заткнись! — шлепнул его по кудрявой голове Бальтазар. — Юноша, срочно устрой нам укрытие — моим костям вредно находиться на холоде и дожде!
    — Да, промокнуть мы не хотим, — согласно закивал Каспар. — И вот еще что, молодой человек — добудь-ка мне чего-нибудь попить. Лучше всего хорошего винца.
    — Тебе нельзя много пить, ты опять намочишь мантию.
    — Наговор! — возмутился Каспар. — Я пью очень осторожно! Я еще ни разу не пролил ни капли! Или ты хочешь сказать, что у меня дрожат руки?!
    — Ты намочишь ее уже после того, как попьешь, — холодно заявил Бальтазар. — Давай приготовим тебе лекарство от недержания?
    — Да, хорошо, что мы решили сначала попробовать его на кролике, — затряс бородой Каспар.
    — А что случилось? — заинтересовалась Света.
    — Сначала у кролика выросли четыре новых ноги, а потом он просто вспух и лопнул.
    — Я говорил, что этот эликсир только для людей, — заворчал Бальтазар. — На кроликов не действует.
    — Мы попробовали и на человеке, — снова напомнил Мельхиор. — На том бродяге, помнишь?
    — А что случилось с бродягой?… — приготовилась к худшему Света.
    — Не знаем. Он выпил, а потом побежал и прыгнул в пропасть. С тех пор мы его не видели.
    — Надо было все-таки проверить еще раз… — не переставал ворчать Бальтазар. — У эликсиров всегда бывают побочные эффекты…
    — Да, Свет, меня и правда что-то знобит… — поежился Чертанов. С тех пор, как он выпил волшебный эликсир, организм все больше и больше расстраивался. Постоянно бил озноб и раскалывалась голова. Сергей очень надеялся, что это все-таки когда-нибудь прекратится — ужасно не хотелось платить за универсальные переводческие способности так дорого. — Дай мне таблеток каких-нибудь, а?
    — Опишите подробно симптомы, Сергей Витальевич, — строго приказала Света, заведовавшая на «Чайке» маленьким лазаретом. — Если это что-то бактериальное, надо принять гентамицин или тетрациклин, а если вирусное — амантадин. А если просто сильная боль, то лучше всего обычный аспирин.
    — Только однажды продавил пациенту череп насквозь, — напомнил Мельхиор. — Лучше давайте просто вылечим его волшебным способом.
    — Шиацу — это и есть магия! — настаивал Бальтазар.
    — Магия — это когда кругом огни, все подряд превращается во что-нибудь другое, а на шум заглядывают демоны, — заявил Каспар. — Вот что я называю настоящей магией! Помню, в прошлый раз демон хотел одолжить у меня сахарку… Здоровый такой, толстый, красный, с рогами…
    — Так он только сахарку хотел?! — поразился Мельхиор. — Да, тогда, конечно, не стоило бить его палкой…
    — Еще как стоило! — возмутился Бальтазар. — Мы никому не позволим безнаказанно одалживать у нас сахар!
    — Знаете, я лучше все-таки таблетку выпью, — покачал головой Чертанов.
    — Пожалуйста, пожалуйста, если вы упорно желаете применять непроверенные антинаучные методы… — обиделся Каспар. — По мне, так нет ничего лучше хорошего заклинания.
    Очень скоро действительно разразился шторм. Ветер задул с такой силой, что стало трудно передвигаться по палубе. Матильда Афанасьевна торопливо хлопотала на носу, убирая шезлонги, забытые легкомысленной дочерью. Едва она уволокла последний и захлопнула за собой дверь, налетел особо сильный порыв, вполне способный унести в море даже даму ее габаритов. Петр Иванович, наблюдавший за этим из ходовой рубки, горестно вздохнул.
    Водная гладь перестала быть гладью. По ней шли суровые седые валы. Ветер ярился, мча по небу клочья облаков и играя «Чайкой», как щепкой. Фабьев прогнал от штурвала Гену и встал за него сам. Уверенные руки опытного штурмана вели роскошную яхту по этому океану другого мира с той же легкостью, что и по изведанным морям Земли. Глаза то и дело привычно падали на компас, автопрокладчик, экран спутниковой навигации, но тут же разочарованно перебирались к висящей над штурвалом хриспандровой иголке, твердо указывающей в одну и ту же сторону.
    — Ух, как бушует! — заглянул в иллюминатор Колобков. — Не потонем, Василь Василич?
    — Иваныч, пошел к черту из моей рубки!!! — зарычал на него Фабьев. — Не до тебя!
    Колобков трусливо ретировался. В такие минуты тихий штурман в отставке превращался в бешеного зверя. Вполне мог и в ухо заехать.
    Шторм бушевал несколько часов. Девять баллов переросли в десять, а затем и в одиннадцать. На палубу никто не выходил — волны перехлестывали через борта. «Чайку» несло по воле стихии, как бумажный кораблик. Но великолепное судно, разработанное калифорнийскими инженерами и построенное на голландских судоверфях, вновь подтвердило, что стоит своих денег с лихвой. Да и Василий Васильевич за свою зарплату выкладывался по полной. На суровом обветренном лице играла счастливая улыбка — ради таких минут он жил.
    К ночи волнение утихло. Хотя увидел это один только Фабьев — все остальные давно уже спали, не обращая внимания на качку. Очень уж длинные сутки на Эйкре — организмы, привыкшие к земным двадцати четырехчасовым циклам, не могли сходу перестроиться.
    Чудесный элемент тепорий светился все слабее и слабее. Штурман включил прожектор — узкий сноп белого огня прочертил непроглядную тьму, устремляясь в бесконечную даль. Фабьев начал медленно поворачивать его из стороны в сторону — не мелькнет ли где клочок суши? Однако шторм окончательно спутал и без того очень приблизительный курс — теперь догадаться, где в этом океане затаился остров Волхвов, стало еще труднее.
    К середине ночи пассажиры «Чайки» начали просыпаться. Хотя до рассвета еще оставалось больше двенадцати часов. За обеденным столом все чувствовали себя ужасно неловко — никто не привык завтракать, когда за иллюминаторами царит беспросветная мгла. Ее отчасти рассеивали только легкие зарницы высоко в небе — большие сгустки тепория, находясь в темной фазе, иногда вспыхивали на какой-то миг.
    — Серега, а я вот вчера насчет штукатура не понял, — вернулся к запавшей в душу теме Колобков. — Что общего-то?
    — Совершенно ничего… — равнодушно ответил Чертанов, ковыряя холодную овсянку.
    Дизельный генератор после шторма забарахлил, и завтрак остался наполовину сырым. Угрюмченко уже целый час копался в его недрах, но с одной рукой ему приходилось нелегко. Правда, Колобков выдал ему в полное распоряжение Вадика с Гешкой — все-таки по труду у близнецов были пятерки. А школьный трудовик гонял своих подопечных самым суровым образом.
    Впрочем, Петрович ему ничем не уступал.
    — Щетка сломалась… — ворчал механик, стараясь встать на четвереньки так, чтобы не побеспокоить загипсованную руку. — Кабель прохудился… Шов разошелся… Ты, тот, что потолще, дай-ка сварку.
    — Это он тебе, — заявил Вадик.
    — Нет, тебе, — отпарировал Гешка.
    — Сварку!
    — Ты толще!
    — Ни фига, ты!
    — Сварку!
    — Я с Нового Года на два кило похудел!
    — А я на три!
    — Сварку!!!
    — Да ты в дверь не пролезешь!
    — А ты в ворота!
    — [цензура] мать, где сварка?!! — не выдержал Угрюмченко. И испуганно зажал рот рукой — как уже упоминалось, жена хозяина не выносила мата.
    — А-а-а… — довольно заулыбались близнецы.
    — Чур, договор, — прищурился пожилой механик. — Вы, черти, не говорите маме, что я вас учу всяким словам, а я не говорю папе, что вы мне ни хрена не помогаете. Идет?
    Близнецы переглянулись и кивнули:
    — Идет.
    — Тогда ты принеси сварку, а ты держи фонарь.
    Ремонт затянулся часа на три. Петрович в маске сварщика ползал на корточках, с трудом управляясь со сварочным аппаратом одной рукой. Вторую, неряшливо загипсованную, он прижимал к груди. Вадик держал баллон, а Гешка — фонарь. Причем как бы он его ни держал, механик все равно требовал не придуриваться и направить свет так, чтобы ему было удобно. Хотя такая позиция попросту отсутствовала.
    — Черти, скажите кэпу, чтоб не раскачивал посудину! — крикнул Угрюмченко из недр машинного отделения. Оттуда слышался шум сварки и летели искры. — Если у меня сейчас шланг дернется, совсем без рук останусь!
    — Ты думаешь о том же, о чем и я? — задумчиво спросил Гешка, глядя на генератор.
    — Ага. Давай ему шланг тряхнем!
    — Я вам тряхну! — приглушенно прокричал механик. — Не майтесь дурью, черти, лучше держите фонарь правильно! Одно вам дело доверил, и то не справляетесь! Вот я вашему папке скажу, он вам ремня всыпет! Ну все, вроде работает…
    Лампочка в кают-компании наконец-то перестала моргать и засветила ровно. Колобков поднял голову и удовлетворенно хмыкнул:
    — Да, рано еще электричество на свалку списывать… Матильда Афанасьевна, а в холодильничке пиво еще осталось?
    — Осталось, — каким-то очень добрым голосом ответила теща. — Только недолго вам радоваться, Петр Иваныч! Кончится скоро ваше пиво, а нового вы тута не купите!
    — А-а! — тоненько взвизгнул Колобков при мысли о таком ужасе. Но тут же успокоился: — Вы меня зря не пугайте, Матильда Афанасьевна! Пива я в Лиссабоне на две недели взял, а мы сейчас старичков до дому подбросим, и обратно домой! С полным трюмом брильянтов! Будете себя хорошо вести, я и вам брильянтовый ошей… ожерелье подарю.
    — Да я из ваших рук хлеба кусок в голодный год не возьму! — возмутилась теща. — Лучше помирать буду!
    — Ой ли? — ехидно прищурился зять. — То-то вы, гляжу, прямо с голоду пухнете за мой счет-то. Или это вы на свою пенсию икорку черненькую сейчас трескаете?
    Матильда Афанасьевна поперхнулась черной икрой, которую действительно наворачивала столовыми ложками, и свирепо уставилась на своего вечного врага. Тот ответил таким же взглядом. Их жена и дочь нерешительно переводила глаза с мужа на маму, размышляя, кого поддержать на этот раз. Обычно она старалась лавировать между противоборствующими стихиями, создавая у каждого иллюзию, что стоит именно на его стороне.
    Однако на этот раз перебранка затухла в самом начале. Из ходовой рубки донесся крик штурмана:
    — Земля!!!

Глава 6

    Природа, звонко пробуждаясь,
    Теплом и радостью полна.
    И громко солнцу улыбаясь,
    Повисли дети из окна.
    Альфред Хичкок
    — Это ваш остров? — прищурившись, спросил Колобков.
    До эйкрийского утра оставалось еще часов шесть. Далеко впереди в луче мощного прожектора виднелась темная масса, круто поднимающаяся из воды. В бинокль можно было разглядеть редкие кокосовые пальмы, торчащие на берегу то там, то сям. А дальше вставала сплошная стена зелени.
    — Лучше подождем утра, — предложил Фабьев. — В темноте я к берегу не пойду — черт его знает, где там идти. Может камни, может мели…
    — Подождем, конечно, — согласился Колобков. — Где на якорь думаешь вставать, Василь Василич?
    — Так сразу не решишь… — пожевал папироску штурман. — Но не здесь — смотри, какой тут берег крутой. Может, с другой стороны пристань получше будет? А, деды? Это же ваш остров, или нет?
    — Остров? — удивился Мельхиор. — У нас есть остров?
    — Кто из вас, молокососов, украл мою вставную челюсть?! — повысил голос Каспар.
    — Зачем тебе вставная челюсть, у тебя же все зубы свои! — брюзгливо посмотрел на него Бальтазар.
    — Ну и что? По-твоему, я не могу иметь вставную челюсть?! Я ей орехи колю! Кто ее взял?!
    — Смотрите, я нашел картинку с нашим островом! — раскрыл книгу Мельхиор. — Точь-в-точь, правда?
    — Это не остров, это сливовый пудинг, — фыркнул Бальтазар.
    — Пудинг? Мы живем на пудинге? — удивился Каспар. — А почему никто мне об этом не говорил?
    — Старый дурак! Вы оба старые идиоты! — разозлился Бальтазар. — Зачем я только с вами связался?! Вы же все время только путаетесь у меня под ногами! И уверен, хотите меня убить! Все хотят меня убить, все! Вот этот стол ведет себя очень подозрительно! И не смотри на меня так!
    Колобков, Фабьев и Грюнлау уставились на Бальтазара, орущего на ни в чем не повинный столик, и одновременно вздохнули. От полоумных волшебников помощи ожидать не приходилось.
    — Петер, ты не хотеть взять эти старый колдун с собой на Земля? — прошептал Грюнлау. — Я думай, зоопарк Гагенбек их тоже принять с удовольствием.
    До самого утра «Чайка» осторожно шла вокруг острова Волхвов, выбирая место, где лучше встать на якорь. Петрович возился с эхолотом, промеривая глубину. Пока что результаты не обнадеживали.
    Постепенно воздух начал светлеть. Тепорий завершил очередной цикл и вновь засветился — сначала слабо, потом все ярче и ярче. Наступало эйкрийское утро.
    И в бледном свете тепория, пропитавшего воздух, «Чайка» начала входить в крохотную бухточку — пожалуй, единственное место на всем острове, где можно было спокойно встать на якорь. Подойти вплотную огромная яхта все равно не смогла — у самого берега начиналось мелководье. Осадка «Чайки» составляла четыре метра — не то чтобы очень много, но все-таки и не мало.
    Машина работала на самом малом ходу. Гена с Валерой уже разматывали якорную цепь возле клюза [5]. Последний рывок, и вот великолепная яхта замерла неподвижно, а якорь зацепился лапами за грунт. Вадик с Гешкой под руководством Петровича спускали шлюпку.
    — Серега! — ворвался в каюту смерчеподобный Петр Иванович. — Серега, офигенные новости!
    — Что? — лениво ответил сисадмин, по-прежнему пялясь в монитор.
    — Подошли к острову!
    — И что?
    — Я иду в поход!
    — И что?
    — И Гюнтер идет в поход!
    — И что?
    — И Гена с Валерой идут в поход!
    — И что?
    — И стариканы идут в поход!
    — И что?
    — И братва моя лихая идет в поход!
    — И что?
    — И ты идешь в поход!
    — Вашу мать!!!
    Колобков радостно захохотал, приказал не капризничать и убежал обратно — подгонять остальных.
    — Никак не разберу — прилив сейчас или отлив? — припал тем временем к биноклю штурман. — Старею, видно — раньше всегда с первого взгляда определял…
    — Дядя Вася, так здесь же ни солнца, ни луны нет, — напомнила Света. — А значит, и приливов с отливами не бывает. Папа, ты готов?
    — Светулик, а это обязательно? — заныл Колобков, заметив в ее руках знакомую баночку. — У меня от этой дряни кожа зудит…
    — Папа, в другом мире могут быть неизвестные бактерии, — строго напомнила Света, следя за тем, как вся семья мажется обеззараживающей мазью. — И насекомые. И хищники. Тебя и так чуть птеродактиль не сцапал.
    — Ой, а дракончика покормили? — вспомнила Оля.
    — Накормила я твоего динозавра, — проворчала Матильда Афанасьевна. — Ух, и жрет же он! Почти все мясо для фарша сожрал…
    — Как это?! — возмутился Колобков. — А что мы кушать-то будем?!
    — А не знаю, — растянула губы в улыбке теща. — Что найдете, то и кушайте.
    Хорошо, что Петр Иванович не видел, как любимая мама его жены кормила с руки жуткого крылатого ящера и давала нюхать его, Колобкова, галстук, измазанный мясным соком. Ей очень хотелось, чтобы «дракончик» завершил начатое.
    — По-моему, мы тут уже были раньше, — посмотрел на берег Мельхиор. — Что это за место?
    — Это ваш остров… надеюсь, — покосился на него Сергей. — Где ваш дом?
    — Кажется, у нас была башня, — вспомнил Каспар. — Большая блестящая башня. В самом центре.
    — Чепуха! Это все твои фантазии! Не было у нас никакой башни!
    — Не смей говорить со мной в таком тоне, молокосос!.. хррр-пс-пс-пс…
    — Гена, Валера, берите этого бородатого и грузите в шлюпку, — приказал Колобков, руководя высадкой. — Василич, ты идешь?
    — Лучше уж посторожу…
    — Что так? Боишься? — хитро прищурился бизнесмен.
    — Да чтоб я, морской офицер!.. и перся черт знает куда?! Не пойду, Иваныч, и не уговаривай.
    В общем, на берег сошли не все. Остался Фабьев — сторожить драгоценную яхту. Остался временно нетрудоспособный Угрюмченко. Остались женщины, не пожелавшие бродить по джунглям. Осталась Оля, хотя она очень просилась. И Сергей тоже пытался остаться, но вот как раз ему не позволили. Его, как и телохранителей, и близнецов, навьючили брезентовыми мешками, предназначенными для складывания бриллиантов. Колобков твердо намеревался опустошить башню волшебников дочиста.
    Островок попался не самый крупный, но и не самый мелкий. Почти круглой формы, километров пятнадцать в диаметре. И почти весь зарос тропическим лесом — лишь узенькая тропка, исчезающая в чаще, показывала, что люди здесь все-таки проживают. Хотя и всего-навсего трое.
    — Я рассуждаю так, — задумчиво окинул взглядом зеленую стену Колобков. — Если эти три пенсионера живут тут совсем одни, значит, ничего опасного на острове не водится.
    — Да, но они же волшебники, — напомнил Сергей.
    — Гы-гы, Серега, ты сам-то понял, что сказал? — развеселился шеф. — Волшебники!.. фиговы!.. Помнишь, как этот узкоглазый сам себе брови сжег? Хотя репеллентом все равно помажься на всякий случай — в лесу всякий гнус может быть, Светочка правильно говорит.
    В магической книге Орто Матезис Сцентия все-таки нашлась подробная карта острова Волхвов, только вот искать ее пришлось очень долго. Когда этим фолиантом пытался воспользоваться кто-нибудь, кроме Мельхиора (или Стефании, явно знавшей какой-то секрет), все листы мгновенно становились чистыми. А сам старик никак не мог сообразить, чего от него хотят, и все время подсовывал картинку со сливовым пудингом. Увы, умы древних волхвов пришли в полную негодность, и теперь они могли сотворить какое-нибудь полезное чудо разве что по счастливой случайности.
    Но в конце концов Сергей все-таки нашел подход к стариканам — он медленно и осторожно направлял их по нужному пути, пресекая все попытки уклониться в сторону. В конце концов, он уже много лет работал системным администратором, а программные оболочки порой ведут себя почти так же, как и эти старые маразматики. Чертанов накопил немалый опыт по борьбе с глюками, багами и червями.
    Колобков, получив карту, тут же проложил маршрут. В области пешего туризма этот бизнесмен в свое время съел пару крупных собак и закусил кошкой. Он быстренько рассчитал время нахождения в пути, прикинул скорость передвижения, ориентируясь на самых слабых и медлительных — Сергея и Свету, и назначил один десятиминутный привал после сорока минут ходьбы.
    Сначала Петр Иванович опасался, что ходячие развалины, именующие себя великими чародеями, рассыплются на полпути. Но, похоже, в стариканах все еще теплились скрытые резервы — двигались они удивительно бодро, хотя время от времени и чудесили. То Каспар засыпал на ходу, то Бальтазар требовал немедленно объяснить, куда его ведут, то Мельхиор начинал гоняться за бабочками. Потом они нашли какой-то странный папоротник и минут десять стояли перед ним и спорили — рододендрон это или не рододендрон? Хотя даже столь далекий от ботаники человек, как Колобков, сразу же понял, что с рододендроном эта флора ничего общего не имеет.
    Русский и немецкий бизнесмены чувствовали себя превосходно. Оба облачились в легкие шортики, маечки и сандалеты — концентрация тепория на острове Волхвов изрядно превышала норму, так что стояла серьезная жара. Грюнлау напялил пробковый шлем и стал похож на британского колониста. Зинаида Михайловна сначала требовала, чтобы муж тоже надел шляпу, иначе, мол, получит солнечный удар, но потом вспомнила, что на Эйкре этой опасности не существует, и успокоилась. Петр Иванович в молодости частенько ходил в походы и чувствовал себя в лесу, как дома. Даже таком непривычном.
    У остальных дела тоже обстояли вполне нормально. Телохранители переоделись в легкие хлопчатобумажные куртки защитного цвета, и теперь Гена шел впереди, а Валера прикрывал группу сзади. Оба держали наготове девятимиллиметровые бельгийские браунинги, чутко реагируя на малейший шорох. Двадцать шесть патронов только и ждали момента, когда смогут поразить какую-нибудь движущуюся мишень.
    — Уяк? — еле слышно подал голос Валера.
    — О! У! — ответил Гена.
    Если бы эти двое двигались без балласта в виде гражданских, они шли бы куда проворнее и незаметнее. И уж точно не стали бы идти по тропке, где их мог заметить кто угодно. Собственно, они и сейчас в основном бесшумно скользили сквозь заросли, прикрывая начальство. В первую очередь, конечно, Колобкова.
    Полной противоположностью опытным телохранителям были дети Колобкова. Вадик и Гешка гонялись друг за другом, пугали ярких птиц, постоянно толкали сестру, папу, дядю Сережу и дядю Гюнтера. Хорошо хоть, у них хватило ума не приставать к волшебникам — хоть и сумасшедшие, а мало ли что могут сотворить? Сумасшедший маг, пожалуй, даже опаснее нормального.
    Света вела себя прилично, но Колобков все равно посматривал на нее с тревогой. Старшая дочь у него не отличалась железным здоровьем, часто болела и быстро уставала. Он вообще оставил бы ее на яхте, если бы она так не просилась. Светлана Петровна, пожалуй, единственная не желала возвращаться в родной мир — уж она-то сразу смекнула, какие возможности здесь открываются для будущего ученого-естествоиспытателя (а другой карьеры для себя Светлана не мыслила). Другая вселенная, да еще такая необычная! Один только элемент тепорий, привезенный на Землю, может обеспечить Нобелевскую премию. Если, конечно, сохранит там свои невероятные свойства…
    А вот кто раскис почти сразу же, так это Чертанов. Его вся эта природа, дурацкий пеший туризм и прочая лабуда нисколечко не радовали. Вернуться бы в родной офис, к любимым компьютерам, и пусть тогда система виснет, сколько влезет, а юзеры хором орут, что сисадмин тупой и его срочно надо уволить. Не страшно!
    — Привал! — наконец потребовал Колобков, когда отряд вышел на небольшую полянку. — Серега что-то совсем расклеился. Отдохнем минуток десять.
    Чертанов тут же блаженно повалился на траву. Ему было жарко, он устал, натер ноги и с ужасом прислушивался к зудящим над головой комарам. Они пока что никого не тронули — только пищали и ярились. Похоже, противокомариная мазь, изобретенная в двадцатом веке, оказалась этим порождениям другого мира не по зубам.
    — Серега, а ну встал! — пнул его в бок Колобков. — Не лежать, только хуже сделаешь!
    — Петр Ива-а-аныч…
    — Я, Серега, уже сорок шесть лет Петр Иваныч. Говорят, не лежать! Гена, Валера, ну-ка, подняли его! И гонять пинками по поляне! Нельзя сразу ложиться, надо походить, расслабить ноги. А то потом не поднимешься. И ступни разотри чем-нибудь, а то волдыри будут.
    Перекусить никто не взял — зачем, если часов через пять-шесть уже вернутся обратно на яхту? А вот попить, конечно, захватили — у всех, кроме Светы, на поясе висели фляжки. Колобков сделал большой глоток, плеснул немного в ладошку и смочил лысину.
    — Хо-ро-шо! — встряхнулся он. — Благодать какая! Птички, цветочки!..
    Один из самых крупных цветочков в этот момент как раз выстрелил стеблем и слопал маленькую птичку. Но этого никто не заметил.
    — Серега, тебе что — плохо, что ли? — заботливо посмотрел на подчиненного Колобков.
    — Мутит… — ответил позеленевший Чертанов. — Как я выпил эту гадость, так до сих пор внутри все вверх ногами…
    — Хреново, — сочувственно кивнул Колобков. — Ты Свете скажи, пусть таблетку даст или ширнет чем-нибудь.
    — Нету таких таблеток… и болезни такой нет… Старики говорят — скоро пройдет, но для них и сто лет — скоро…
    — Ну ничего, терпи. Зато прикинь, какой ты у меня теперь квалифицированный! Я тебя от этих компьютеров выгоню — будешь чисто переводчиком. Оклад повышу, не сомневайся. У меня вот с японцами сделка наклевывается — поработаешь! Гы-гы, Серега, да тебя теперь хоть к президенту в переводчики зачисляй!
    — Бу-э-э-э-э-э!!! — ответил Чертанов, выплескивая на траву завтрак. — Слабое утешение, Петр Иваныч…
    — А все потому, что ты такой дохлый, — наставительно заметил шеф. — Работник умственного труда! Вот на что ты тут пригоден? Был бы один, давно бы загнулся! Что значит — поколение техники! Небось, пока студентом был, от практики отмазывался? И в армии не был?
    — Не был… — вздохнул Сергей. — У меня…
    — …желание откосить! — гыгыкнул Колобков. — А вот я своих пацанов после института обязательно в армию загоню — нефиг у батьки на шее баловаться!
    — Э-эй! — услышали Вадик с Гешкой.
    — А вы как думали? Папа будет военкому иномарку подгонять, чтоб только двух оболтусов отмазать? Ничего, ничего, вам полезно будет! Может, даже до института отправлю, а не после — так что готовьтесь на всякий случай. Школы вам всего два класса осталось. Серега, ты как — дышишь пока?
    — Ы-ххы…
    — Это хорошо, — успокоился Колобков. — Гюнтер, ком цу мир, битте! Глянь, Серега — вот каким должен быть опытный турист.
    — О да, я есть бывать в джунгли Амазонка, посещать африканский сафари, американский каньон и австралийский красный скала! — похвастался Грюнлау. — Если мы быть в мой вилла Мюнхен, я показывать все слайды!
    — Ну и я тоже не лыком шит, — не пожелал отставать Колобков. — Был помоложе, каждое лето в поход ходил. Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры — дети рабочих! Костры жгли, рыбу ловили, самогонку пи… хотя вот это пример плохой. Да и самогонка была дрянная — чисто сивуха. Но все равно — весело было! В «Зарницу» играли… щас-то, небось, и не помните, что это за зверь такой? А это круче любых плэйстэйшенов было! Все-таки зря пионерию отменили — нет теперь правильного воспитания, нету… Помню, работаю я на кране, смотрю — колонна пацанов с красными галстуками идет. Все в ногу, под барабан, один знаменем машет… Так сразу на душе тепло — подрастает смена! Теперь разве такое увидишь?… Одни скинхеды…
    — Только при коммунизме у вас такой яхты бы не было, — напомнил Сергей. — И виллы на Кипре, и счета в Швейцарском банке…
    — Ну, Серега, ты меня на слове не лови, — запротестовал Колобков. — Я ж не говорю, что при Советах все хорошо было. Но были ведь хорошие моменты! Страна спала спокойно, уверенность была в завтрашнем дне. Люди гордились, что в Союзе живут, а теперь все норовят за границу сбрызнуть… Может, мне бы и лучше было до сих пор на кране работать… — пригорюнился он. — А ты, Серега, спортом займись каким-нибудь — хоть немножко от тебя пользы будет.
    — Петр Иваныч, я системщик, — угрюмо покосился на него Чертанов. — Админ. И еще переводчик. Компьютеры и лингвистика — вот тут я кого угодно за пояс заткну. А больше мне ничего не надо. По-моему, главное — свое дело знать.
    — Серега, ты не прав. Вот мы уже сегодня домой вернемся, это хорошо. А если б, тьфу-тьфу-тьфу, нельзя было вернуться? Если б мы тут надолго застряли? Кому тут твои компьютеры нужны?
    — Зато языки…
    — Э, э! Ты, Серега, не гони паровоз! Скажи спасибо ветеранам колдунского фронта, что они тебя волшебной настойкой напоили! А если б не напоили? Хрена тут пользы от твоих английских с немецкими? Вот ты в своем лингвистическом учился, учился, а толку?
    — Петр Иваныч, так вы ж тоже институт закончили, — напомнил Чертанов. — Строительный.
    — Твоя правда, — хмыкнул шеф. — Один-один. Только ты свой ликбез с моим не равняй — у нас там строить учили, а не в компьютерах зрение портить. Я учился на тройки, я работал на стройке! А смотри — у меня на счету десять лимонов лежит, а ты в однокомнатной живешь, даже машины у тебя нет. А у меня «Майбах»! Видишь часы — «Улисс Нардин»! А у тебя фуфло барахольное — полгода проработает, и выкидывай! Два-один!
    — Петр Иваныч, так вы ж меня на восемнадцать лет старше. В моем возрасте вы сколько зарабатывали?
    — Эк… — крякнул Колобков. — Гол! Два-два. Да, в… в восемьдесят восьмом я даже меньше зарабатывал… если валютный курс пересчитать, конечно. Ну так у тебя начальник добрый — радуйся! А зато я в двадцать восемь уже два года как женатый был! А ты до сих пор холостой ходишь — смотри, профукаешь всех барышень, поздно будет! У меня Зиночка и сейчас еще ого-го, а в те годы вообще огонь была! Мы ж с ней на одном факультете учились — на нее весь институт облизывался, во главе с преподавателями! А гуляла только со мной, во! А потом и замуж вышла. Три-два!
    — Только к жене вы еще и Матильду Афанасьевну получили в довесок.
    — Ух, Серега, это уже ниже пояса! — возмутился Колобков. — Да, Матильда — аргумент серьезный… Три-три.
    — Пап, мы дальше идем, или как? — подошла Света. — А то старики уже разбредаются. И Вадика какой-то жук чуть не укусил.
    — Ладно, Серега, ничья, — встал Колобков. — Светулик, кликни там Гену с Валерой — куда они исчезли?
    — Никуда не исчезли, — встал из-за куста Гена.
    — Тут мы, шеф, — показался из чащи Валера. — Что?
    — Что значит профессионалы, — уважительно хмыкнул Колобков. — Гляди, Серега, вот Гена с Валерой точно тут не пропадут — видел, как они летучую мышь завалили? Боевики! Их хоть в Ирак, хоть в Индонезию, хоть к черту в зубы — я самых лучших себе нанял!
    — Шеф, происшествий не было, — доложил Валера из чащи. — Только зверь какой-то пробегал — маленький, белый, пушистый.
    — Пристрелил?
    — Никак нет! Угрозы не представлял, в мясе не нуждаемся!
    — Дурак ты, Валерка! Белый и пушистый зверь — это песец! Хорошо, что мимо пробежал, а если б прямо к нам пришел?!
    — А что было бы? — удивилась Света.
    — Светулик! Запомни — нет хуже, чем если песец пришел! Примета плохая и вообще…
    Примета действительно оказалась плохая — с того конца поляны, где расположились волшебники, донесся шум и запах гари. Трое сумасшедших зачем-то вздумали развести костер, но вместо этого устроили настоящий лесной пожар. Заклинание подействовало не так, как они того хотели, но очень действенно. Саговые пальмы, преобладающие в этом районе острова, почти мгновенно превратились в огромные факелы.
    — Вот он — песец! — возопил Колобков. — Деды, вы что — очумели?!
    — Мы хотели развести костерок и погреться…
    — И еще, возможно, вскипятить чайку.
    — Хррр-пс-пс-пс…
    — Погреться?! Да я употел, как в парной, а вам холодно?!
    — Что?! Кто?! Откуда огонь?! Мне объяснит кто-нибудь, что происходит?! — проснулся от жара Каспар. — Я вас сейчас, молокососы!.. хррр-пс-пс-пс…
    — Лучшее средство для тушения пожара… — открыл Орто Матезис Сцентию Мельхиор, — …другой пожар, пущенный навстречу.
    Бальтазар наморщил лоб и взмахнул руками. В другом конце поляны вспыхнуло еще несколько пальм.
    — Теперь осталось только ждать, — удовлетворенно кивнул Мельхиор, усаживаясь прямо в огонь.
    Языки пламени в мгновение ока объяли его с головы до ног, но старый йог только заулыбался, как будто уселся в теплую ванну. Юбка-передник, обладающая теми же магическими свойствами, что и ее хозяин, также осталась целой и невредимой.
    — Светулик, прости, что я тебя с собой потащил, — прижал к себе дочь Колобков. — Пацаны, простите, что я вас выпорол за табеля…
    — Пап, ты нас не порол… — удивился Гешка.
    — А следовало.
    Пожар рос все быстрее. Лесную поляну уже со всех сторон окружали ревущие стены пламени. Гена с Валерой пытались что-то сделать, но очень быстро поняли всю тщетность усилий. Здесь нужна была настоящая пожарная машина.
    — Мы все умрем!!! — в панике завопил Чертанов, едва не кинувшись в огонь. Валера в последний момент поймал его за шиворот.
    — Красиво… — задумчиво сказал Бальтазар. — Хорошо полыхает… Может, шашлычок поджарим?
    — Поддерживаю! — крикнул из огня Мельхиор.
    — А, что, где?! — завопил Каспар. Он проснулся от искры, залетевшей за шиворот. — Как вы смеете меня будить, паршивцы?! Я же весь день работал!
    — Ты весь день спал, — брюзгливо напомнил Бальтазар.
    — Но я очень устал спать, мне надо отдохнуть! Зачем вы развели такой большой огонь? Индейка пережарится! Прекратите немедленно! Я вас сейчас!.. вот вам!..
    Каспар сдернул колпак и направил его на Бальтазара. Из головного убора вырвался мощный столб воды, снесший дряхлого китайца, как пушинку.
    — Вот тебе!.. — крикнул Каспар, переводя импровизированный шланг на Мельхиора.
    — Дай-ка кишку, дед! — потребовал Колобков, выхватывая у него колпак.
    Петр Иванович ударил магической поливалкой по горящей пальме. К сожалению, он уступал Каспару в массе, да и волшебный колпак не желал повиноваться кому-то, кроме законного владельца. Поэтому Колобкова отбросило назад сильнейшей отдачей, а колпак начал биться, как пожарный шланг, включенный на полную мощность.
    Но спустя какой-то миг его уже подхватили Гена с Валерой. Телохранители встали, как два атланта, удерживая шефа, который, в свою очередь, удерживал колпак Каспара. Водяной столб перемещался по кругу, огонь с шипением гас, исторгая в небеса паровые клубы. Через несколько минут от лесного пожара осталось только воспоминание.
    Мокрый Бальтазар поднялся на ноги и подозрительно посмотрел на присутствующих, пытаясь вспомнить, кто его намочил. Он посмотрел на такого же промокшего Мельхиора, без малейшего смущения выжимающего юбку (нижнего белья под ней не было и в помине), перевел взгляд на совершенно сухого Каспара и недобро прищурился.
    — Хм-м-м… — зловеще скрестил пальцы он. — Хм-м-м… У кого-нибудь есть булочка с изюмом?
    — Изюм у меня был, — припомнил Каспар, напяливая на голову мокрый колпак. — Но, кажется, он убежал…
    — Это был не изюм, а тараканы, — сказал Мельхиор.
    — Тараканы?… А на вкус, как изюм…
    — Да, они одинаковые на вкус, я проверял, — согласился Мельхиор.
    — Чепуха! — заявил Бальтазар. — Тараканы гораздо вкуснее! Они так приятно похрустывают…
    Колобков проверил направление по хриспандровой иголке и решительно махнул рукой — если верить карте, до башни чокнутых стариков осталось полчаса пути, не больше. Чертанов тоскливо застонал — ему хотелось просто лечь на землю и умереть.
    — Серега, ты слабак, — жалостливо посмотрел на него начальник. — Физически и духовно. В следующий раз, когда пойду в поход, тебя с собой не возьму. Останешься со своими компьютерами.
    — О-о-о… — мечтательно улыбнулся Сергей.
    — Ну давай, Серега, ты мужик или не мужик?! — подтолкнул его Колобков. — Шагай, уже недолго осталось! Терпи, кандидат, президентом будешь! Светочка у меня вон какая бледненькая, а ничего — не жалуется.
    — Жаловаться?! — возмутилась Света, собирающая в спичечный коробок какие-то желтенькие шарики. — Да я бы тут и на месяц осталась! Пап, ты подумай — это же другой мир! Целая новая вселенная! Такое не снилось ни Колумбу, ни Нилу Армстронгу!
    — О да, я есть согласен, — присоединился Грюнлау. — Это удивительный приключений, гораздо больше круглосветный плаваний!
    — Спать что-то охота, Петр Иваныч… — виновато зевнул Чертанов. — А вроде утро недавно наступило…
    — По моим часам я проснулся в семь утра… а сейчас уже почти полночь, — поднял руку к глазам Колобков. — Неудобный тут часовой пояс, хорошо, что нам к нему не привыкать. Вот, глянь, уже холмик впереди приметный, озерцо виднеется — еще чуть-чуть, и пришли. Сейчас бриллиантов нагребем… мешки никто не потерял?
    До Сергея только сейчас доперло, что обратно идти будет еще тяжелее — с набитым мешком за плечами. Хорошо зная шефа, он прекрасно понимал, что тот нагрузит отряд так, чтоб только на ногах держались.
    — Скоро, скоро стану я богатым, стану я богатым… — напевал Колобков, раздвигая листья. — Стану, стану… еще богаче, чем сейчас!.. Алмазы и сапфиры, рубины и топазы… только бы не стразы!.. Ну что, деды, пришли домой! Вот она, ваша ба-а-а-а-а-а-а?!!!
    Без сомнения, место было то самое. Холм, озеро, все как на карте. Но башни не было и в помине. Был только огромный котлован.

Глава 7

    Выкопать яму — полдела. Нужно еще кого-нибудь в нее посадить.
    Дейл Карнеги
    Отряд очень медленно приблизился к яме. Гена с Валерой тут же заняли охранные позиции по краям.
    Судя по всему, когда-то здесь действительно находился фундамент некоего здания. Но сейчас он несомненно отсутствовал.
    Как и все здание целиком.
    Колобков растерянно наклонился, надеясь в глубине души, что обещанные бриллианты где-то там, внизу. Но увидел только ровный земляной слой. Несмотря на внушительную глубину, видно было очень хорошо — днем на Эйкре просто нет ничего темного. Даже в ямах и пещерах все прекрасно освещено.
    — Может, местом ошиблись? — с надеждой спросил он. — Проверим-ка приметы…
    — А-а-а, я помню это место… — приятно улыбнулся Мельхиор. — Кажется, мы тут живем…
    — Только здесь что-то изменилось с последнего раза… — задумался Бальтазар. — По-моему, этой дыры раньше не было…
    — Но зато была башня, — кивнул Каспар. — Большая алмазная башня — я хорошо помню…
    — Алмазная?! — подался вперед Колобков. — Так у вас не только в подвале алмазы были?!
    — В подвале?… — задумался Мельхиор. — Ах да, верно, мы сложили туда остатки строительных материалов…
    — Хотя я предлагал их выкинуть! — ворчливо заявил Бальтазар. — Кому нужны эти блестящие камешки?
    — Мне! — заявил Колобков. — Деды, где ваша башня?!
    — А в самом деле, где наша… хррр-пс-пс-пс…
    — Немедленно проснись! — прикрикнул на Каспара Бальтазар. — У нас пропала башня, а ты спишь!
    — Спокойно, ветераны колдунского труда, сейчас разберемся, — выставил вперед руки Петр Иванович. — Наверняка существует какое-нибудь разумное объяснение…
    — Да, она улетела.
    — Нет, ее украли, говорю вам, украли!
    — Да она просто стала невидимой — подойдите, потрогайте, она все еще тут!
    — А по-моему, она провалилась сквозь землю.
    Колобков с каменным лицом выслушал все мнения. Заслуживающим некоторого внимания ему показалось только самое последнее, высказанное Гешкой. Первые три, выданные волшебниками, прозвучали феноменально дико. Но он все-таки решил проверить и их.
    — Она не невидима, — тут же отверг одну из версий он, просто протянув руку. — И, похоже, не провалилась… И уж точно не улетела!
    — Почему?
    — Потому что башни не летают.
    — Ты еще скажи, что слоны не летают! — возмутился Мельхиор.
    — И слоны тоже не летают.
    — Скажи это тому слону, на котором мы испробовали заклинание Птичье Перо.
    — Да, верно, хорошее было заклинание… — закивал Каспар. — Кажется, его изобрел великий Шэнь Цюань?
    — Неправда, его изобрел я, а Шэнь Цюань его украл! — возмутился Бальтазар.
    — Как он мог украсть его у тебя, если жил на тысячу лет раньше твоего рождения?
    — Не знаю. Но украл. А почему ты его защищаешь? Ты с ним заодно?!
    — Слушайте, а какого она была размера? — спросил Сергей, рассеянно вычисляя что-то в уме.
    — Высота вдвое больше ширины, — ответил Бальтазар.
    — Ну хоть что-то вы помните…
    — Что? Помню? Что я помню?
    — Тут около двадцати метров, — крикнула с другой стороны ямы Света, успевшая измерить ее шагами. — Значит, в высоту примерно сорок.
    — Тогда и не украли… — вздохнул Колобков. — Кто мог украсть сорокаметровую башню?
    — И зачем? — добавил Чертанов.
    — Серега, ты двинулся? Сорокаметровая алмазная башня!!! Гхррррр… — приоткрыл рот Колобков.
    — Я требую немедленно вернуть нам башню! — повысил голос Каспар.
    Еще час назад три сумасшедших старца вообще не помнили, что у них есть такая драгоценность. Но теперь, увидев этот котлован, их высохшие мозги переклинило. У них украли дом! Какая наглость! Неважно, что они даже не помнят, как этот дом выглядел — ни один волшебник никогда и никому не спустит подобной обиды.
    — Башню вам вернет только хороший психиатр… — почесал лысину Колобков, глядя на беснующихся стариков.
    — Петр Иваныч, а может ее правда украли? — шепнул Чертанов.
    — Серега, иди на хрен. Ты с кем говоришь? Я десять лет крановщиком проработал! Вывернуть такую махину вместе с фундаментом и утащить так, чтобы и следов не осталось… Даже не слушаю.
    — Но Копперфильд же со Статуей Свободы сумел? — напомнил Сергей.
    — Копперфильд был фоку… погоди-ка, погоди-ка… Кажется, доходит… Думаешь, поработал кто-то вроде наших дедов?
    — Ну да. Если уж они смогли спереть вашу яхту прямо с Атлантического океана, почему кому-то другому не спереть их башню?
    — А ведь ты, может, и прав… — задумался Колобков. — Эй, братва лихая, хватит вола гонять, слазьте-ка на дно, пошуруйте там!
    Вадик с Гешкой сначала хотели возмутиться папашей-деспотом, но потом сообразили, что полазить в огромной грязной яме будет весело. Гена с Валерой выломали тоненькую пальму и с помощью этой импровизированной жерди спустили близнецов на дно. Те тут же зарылись в землю, как кроты.
    — Петер, а как же мы теперь есть попадать обратно Германия? — забеспокоился Гюнтер. — Фройляйн черт говорить, что без башня старый волшебник мы не вернуться!
    — Не знаю, Гюнтер, даже не знаю…
    Минут через пять Вадика и Гешку вытащили обратно. Чумазых, как поросят. Вадик разжал кулак и показал папе пять крохотных разноцветных камешков — два прозрачных, сине-зеленый, красный и радужный.
    — Вот это необработанные алмазы, — тут же проявила свои геологические познания Света. — Это рубин. Это опал. А это, скорее всего, аквамарин…
    — Значит, место то самое… — утратил последнюю хрупкую надежду Колобков. — А башни нет и в помине… Гешка, а ты чего-нибудь нашел?
    Тот показал еще два камешка — зеленый и красный. Изумруд и гранат. А потом еще одну штуковину — перемазанные в земле бусы. Жемчужины двух размеров, снизанные поочередно, а в самом центре своего рода кулон — залитое янтарем птичье перо.
    — Это тоже ваше? — поднял к глазам украшение Колобков.
    Старики равнодушно посмотрели на бусы — те не вызвали у них никаких эмоций. А все уже успели убедиться, что эти трое отличаются удивительной жадностью, когда дело касается их личного имущества…
    — Кто что думает? — предложил высказываться Колобков.
    Света попросила бусы посмотреть и старательно отчистила их от грязи. Жемчужины ярко заблестели в тепориевом свете, обволакивающем их со всех сторон.
    — Пап, можно?…
    — Носи на здоровье, — отмахнулся отец.
    — Эй, это я нашел! — возмутился Гешка.
    — Светулик, отдай брату бусы, — усмехнулся Колобков. — Пускай носит, если ориентацию сменил.
    Вадик ехидно заржал, глядя на брата. А Гешка расширил глаза и распахнул рот от такого обидного навета. Больше он возвращения находки не требовал.
    — Ну что, никто ничего не придумал?… — тоскливо посмотрел на остальных Колобков. — Гюнтер?… Серега?… Светулик?… Деды, может, хоть вы чего умное скажете?…
    — А ты кто такой? — уставился на него Мельхиор.
    — Э-э-э… по-моему, это кто-то из наших матросов… — предположил Бальтазар.
    — Серега, вызывай подкрепление, — вздохнул Колобков. — Сами мы тут не разберемся…
    — Кого вызывать? — не понял Чертанов.
    — Девчонку ту рогатую! Ты свистульку не потерял?
    — А-а-а! — обрадовался хорошей идее Сергей, дуя в свисток.
    Он сделал огромную ошибку, не выбрав предварительно места получше. В момент свиста Сергей стоял лицом к котловану, причем всего в паре шагов от края.
    В воздухе вспыхнуло облако красного дыма. И из него выступила… точнее, свалилась на дно ямы Стефания. Девушка-черт одновременно чихнула и завопила дурным голосом — падение с добрых восьми метров явно не пришлось ей по душе. В довершение всего она оказалась одетой в розовую ночную рубашку с премилым узорчиком.
    — Вы!.. А!.. Какого?… Чтоб вас!.. — закричала она, проглатывая окончания фраз. — Вытащите меня отсюда!
    При виде того, как Гена с Валерой поднимают чертовку на поверхность с помощью пальмовой жерди, Сергей подумал, что раньше представлял адских обитателей немного по-другому. Разобиженная на весь мир краснокожая девушка в грязной ночной рубашке мало напоминала хрестоматийный образ. Грустно поникший хвост и рога, облепленные землей, не слишком-то помогали.
    — Пчхи!.. — гневно сообщила Стефания, усаживаясь на травку. — Пчхи!.. Чего вам надо?… ой, а куда это вы алмазную башню подевали?
    — Вот мы как раз поэтому вас и вызвали, — слащаво сообщил Колобков. — Нам, кажется, кто-то обещал, что мы сейчас уже будем грузить в мешки брильянты и радоваться возвращению домой? А нашли мы только яму под фундамент! Где остальное, гражданка черт?
    — Не знаю… — растерянно взлохматила рыжие волосы чертовка.
    — А почему ты в ночнушке? — спросил Сергей.
    — Спала потому что, ясно?! Думаешь, если я черт, то никогда не сплю?! Может, мне и отдохнуть нельзя?! Вот тебе бы понравилось, если бы тебя разбудили среди ночи и швырнули в грязь?
    — Извини… — покраснел Чертанов. — Ты не ушиблась?
    — Нас, чертей, можно сбрасывать с самолетов без парашюта, — все еще сердито, но уже с намеком на снисхождение ответила Стефания. — Главное — не боль, а унижение. К тому же я бывший ангел, я не привыкла! Ангелов никогда не швыряют в грязь, а вот черта — пожалуйста!
    Чертовка перевела взгляд на стариков, рассеянно лепящих куличики из грязи, и решила пока что прекратить выяснение того, кто виноват в том, что с ней так бесцеремонно обращаются. Она на дух не выносила своих подопечных, но по долгу службы обязана была о них заботиться. И ничего не могла с этим поделать.
    — Серега, может, сказать ей, что у нее ночнушка просвечивает? — шепнул Колобков, глядя на задумавшуюся чертовку.
    — Не надо, — одним уголком рта ответил Чертанов.
    Оправившись от шока, вызванного резким пробуждением и перебрасыванием в другой мир, Стефания стала чуть больше походить на то, чем являлась — одного из адских демонов. Она легко спрыгнула обратно в котлован, поковыряла грязь заостренным кончиком хвоста, найдя еще один алмазик, пропущенный близнецами, задумчиво чихнула и резким толчком выпрыгнула обратно, подлетев метров на десять. Ноги у нее при этом согнулись так, словно принадлежали кузнечику.
    — Ничего, — пожала плечами она. — Но я…
    — Стойте! — воскликнул Мельхиор. — Я придумал! Та-та-та, та-та, да-да-дам, там-там, та-та-та, та-та, та-та…
    — Хватит петь, что ты придумал?! — скривился Бальтазар.
    — Та-та-там, там-там… Песню, конечно! Правда, хорошая песенка?
    — А-а-а… да… — поджала губы Стефания. — Господа, вы не уделите мне минуточку внимания?
    Колобков, Чертанов, Грюнлау и Света вместе с ней удалились на противоположный конец холма. Телохранители с пистолетами зашуршали по чаще, проверяя, нет ли опасных животных. А премудрые волхвы и Колобковы-младшие остались скучать.
    — Это все из-за тебя, дятел! — стукнул брата в плечо Гешка. — Если бы ты не был таким тупым, нас бы тоже взяли!
    — Заткнись, козлодой! — врезал в ответ Вадик.
    — Какая забавная игра! — стукнул Каспара Мельхиор.
    — А?! Что?! Я не сплю, не сплю!
    — Тихо, дети, я ваш папа! — сурово прикрикнул на них Колобков. — Папа любит тишину!
    Стефания некоторое время смотрела на дерущихся близнецов и ругающихся волхвов, а потом тяжело вздохнула и сказала:
    — У нас проблемы. Особенно у вас.
    — Давайте уточним, — соединил кончики указательных пальцев Колобков. — Где все-таки мои бриллианты?
    — Петр Иваныч, сейчас не до бриллиантов, — напомнил Чертанов.
    — Вот из-за такого настроя у тебя и нет «Майбаха», — хмыкнул шеф. — Такого не бывает, чтоб не до бриллиантов. Гражданка черт, так где все-таки…
    — Там же, где и все остальное! — обвела рукой широкий круг чертовка. — Неизвестно где. Читайте по губам: Я НЕ ЗНАЮ!
    — Ты же черт, — не поверил Сергей. — Разве черти не все знают?
    — Не понимаю, откуда берутся все эти мифы о всемогуществе нечистой силы. Да, мы демонические существа, мы не стареем, обладаем повышенными магическими возможностями и некоторыми естественными уникальными способностями…
    — Например?
    Вместо ответа Стефания еще раз со свистом подпрыгнула метров на десять.
    — А еще разок не слабо?! — обрадовался Колобков. Адская модель ночной рубашки оказалась весьма свободного покроя и почти ничего не скрывала — снизу открывался отличный обзор.
    — Я вам не акробатка, — отказалась Стефания, торопливо оправляя подол. — В общем, на помощь Ада не рассчитывайте. Мы не контролируем Эйкр — здесь нет христиан. Почти. Так что и чертей тут нет. Почти.
    — Позвольте! — возмутился Чертанов. — А как же весь этот треп, что у каждого человека есть ангел-хранитель и бес-искуситель?
    — Еще один дурацкий миф, который вы сами же и сочинили. Кем вы себя возомнили, смертные?! Чтобы и Рай, и Ад держали по полевому агенту на каждого человека?! Не много ли чести?! Нет уж, не сваливайте на чертей свои грехи — а то привыкли, как что натворил, так сразу «бес попутал»! Нужны вы нам — путать вас!
    — А как же ты сама?
    — А-а-а! — покачала пальцем Стефания. — Во-первых, я молодая и неопытная чертовка всего-навсего первого круга. Я даже между мирами сама перемещаться не умею. Да еще и бывший ангел… знаете, как в Аду косятся на бывших ангелов?! Нужно лет сто беспорочной службы, чтобы все забыли, из какой клоаки ты выполз! Во-вторых, подопечных у меня все-таки трое, а не один. В-третьих, у них большие заслуги — когда-то они были величайшими волшебниками вашего мира… когда у них еще были мозги. Нет, они и сейчас могут сотворить любое чудо… только в итоге всегда получается не то, что задумывалось. В-четвертых, меня на эту должность назначили в наказание. В-пятых…
    — Может, остальное пропустим? — перебил ее Колобков. — Что нам делать-то?
    — Но-о-о?… — недоверчиво прищурился бизнесмен.
    — Но все, что от вас потребуется, это поставить подпись в нужном месте! — быстро закончила Стефания. — Контракт можно составить один на всех, это даже быстрее! Всего лишь по капельке крови, ну чистая формальность! Зато уже через час вы будете дома!
    — Никогда! — ужаснулся Грюнлау. — Фройляйн черт, мой отец всегда говорить — не заключай сделка с дьявол, маленький Гюнтер, не губи свой душа, она у тебя один, другой не будет!
    — Крылья Гавриила… — заскрежетала зубами чертовка. — Как же я не люблю таких несговорчивых… Атеистов среди вас, случайно, нет, а?… С ними так легко работать… Ну хорошо, я еще прибавлю бесплатные микроволновки!
    — Nein! BloЯ nicht! Peter, du darfst nicht auf sie hцren! — повысил голос Грюнлау. — Не говори с черт, это искушение ведет к погибель душа!
    — Да, но бесплатные микроволновки… — задумался Колобков. — А какой фирмы?
    — Какой пожелаете… — прищурилась Стефания.
    — Петр Иваныч, да на черта нам сдались эти микроволновки? — пожал плечами Сергей.
    — Почему опять «на черта»?! — сжала кулачки чертовка. — Других народов нет?!
    — А без продажи души никак? — вздохнул Колобков.
    — Нет. Ад бесплатно не работает. К тому же я не могу вредить моим подопечным. А если я оставлю их без судна и команды — это будет вред.
    — И что же нам делать?
    — Верните им их башню.
    — Серега, поройся в карманах, у тебя там башни не завалялось? Гюнтер, а у тебя? И у меня нет… — развел руками Колобков. — Гражданка черт, вы б нам совет какой дали, что ли, а? Где ее искать-то? Вот, мы нашли какую-то побрякушку… Светулик, дай тете посмотреть.
    Чертовка пренебрежительно изучила бусы, чуть внимательнее пригляделась к перу, постучала ноготком по янтарю и вернула безделушку Свете.
    — Похоже на изделие мбумбу… — не очень уверенно сказала она. — Или умелая подделка. Вы ее в яме нашли? Странно, такие амулеты обычно не теряют…
    — Это амулет? — заинтересовалась Света. — А что такое «мбумбу»?
    — Не что, а кто. Народ. Они живут к востоку — на Черных островах. До ближайшего… миль сто пятьдесят или около того…
    — Гражданка черт, ваше пекло что, все на метрическую систему перейти забывает? В километрах это сколько?
    — Не знаю, считайте сами. Плывите к ним и спросите, чье это перо, а я больше ничего не знаю. Так вы твердо решили насчет контрактов? А то я еще могу добавить по окороку… самого лучшего копчения!
    — Окорок?…
    — И бочку лучшего баварского пива.
    — Дьявол мастер искушать христианин! — в ужасе возопил Грюнлау, особенно обожающий именно баварское пиво. — Петер, не поддавайся, душа стоит дороже бочка пива!
    — Смотря чья, — пробурчала Стефания. — Многие и этого не стоят. А еще ведь окорок, микроволновки и возвращение домой!.. все равно нет?… Ну, как знаете… Свисти!
    — Подождите, — поднес было к губам волшебный свисток Чертанов. — Стефания… кстати, а уменьшительное имя есть?
    — Фаня?… — предположил Колобков.
    — Только попробуй! — возмутилась чертовка. — Стефания — это и есть уменьшительное! А полностью я для вас всех госпожа Стефания дель Морго! Между прочим, очень знаменитый род. Давай, свисти.
    — Еще чуть-чуть. Эти пенсионеры… которые к нам прилепились… что они вообще умеют? От них польза какая-то может быть, или только лесные пожары?
    — Они устроили лесной пожар? — заинтересовалась Стефания. — Ну надо же… Но я уверена, что замышлялось что-то совсем другое, верно?
    — Костер, погреться.
    — Погреться? Тут же воздух перенасыщен тепорием — жара почти как дома!
    — Я знаю! — грустно кивнул Колобков, с которого текло, как из-под крана.
    — В общем, так… — на миг задумалась чертовка. — Каспар — трансформатор. Он может превратить что угодно во что угодно. Если, конечно, все сделает правильно — обычно получается совсем не то, что он хочет. Бальтазар — эликсировед. Он может сварить любой эликсир с любыми свойствами. Только все время путает ингредиенты, и получается какая-нибудь бурда. Мельхиор — йог. Совершенно неуязвимый и может голыми руками выжимать воду из камней. Если бы только он еще не забывал, что это умеет… Ну и, конечно, у каждого еще много разных примочек из других областей. То, что я перечислила — это просто основные специализации.
    — У бородатого все время что-то сыплется из колпака, — пожаловался Чертанов.
    — Конечно, сыплется. Его колпак — это хаотический портал в другие миры. Оттуда может вывалиться все, что угодно.
    — Тогда… мы можем через него вернуться домой?
    — Это односторонний портал — только на выход. К тому же он перемещается случайно. А главное — вы туда не пролезете.
    — А у лысого в карманах тоже порталы?
    — Нет, у Бальтазара карманы просто многомерные. Все… хотя нет, один обычный, кажется, все-таки есть. Вещи в них теряют вес и объем. А он запасливый, много всякой дряни скопил… Думаю, содержимым его карманов можно заполнить десяток амбаров.
    — А у негра что?
    — У Мельхиора вещей при себе почти нет — все равно бы растерял. Только Орто Матезис Сцентия за правым ухом и живая и-виза за левым.
    — «Виза»? — обрадовался Колобков. — У меня тоже есть! Платиновая!
    Он вытащил бумажник и гордо продемонстрировал Стефании карточку «VISA». Та насмешливо изогнула уголок рта и разъяснила, что и-виза — это зулусская палица из твердого дерева с круглым утяжеленным набалдашником. Оружие как для рукопашной, так и метательное.
    — О-о-оррр… — неожиданно прохрипел Чертанов, падая на траву и держась за живот. — Опять… опять… ай-ееее…
    Стефания без особого интереса понаблюдала за его страданиями и предложила немедленно его вылечить. В обмен на душу, конечно. Но Сергей даже в такую минуту не поддался — горячая речь Грюнлау его весьма впечатлила. Минуты через две резь в животе прошла, и он с трудом поднялся на ноги.
    — Чертова бурда… — прошептал он, держась за живот.
    — Почему чертова?! Почему опять ЧЕРТОВА?! Это что — я тебя этой дрянью напоила?! Или другой черт?! Почему не говорят «человечья бурда»?! И вообще — будь доволен, что еще жив. Бальтазар во все языковые эликсиры добавляет вытяжку из корня белладонны.
    — Зачем?!
    — Просто так, для вкуса. Ты оклемался? Вопросов больше нет?! — нетерпеливо щелкнула хвостом чертовка. — Свисти!
    — Ладно, ладно… — поднес к губам свистульку Чертанов.
    — Пап, выходит, мы остаемся тут? — спросила Света, когда Стефания растворилась в воздухе.
    — Эх, Светулик, а что ж делать-то? — почесал лысину отец. — Пока что остаемся. Смотри, Серега какой кислый — он же у нас дохлый, неприспособленный ни к чему… Одно слово — ин-тел-ли-гент!
    — Петр Иваныч, чего вы все время обзываетесь? — насупился сисадмин. — Затащили меня в этот [цензура] круиз…
    — Серега, еще раз при Светике матюгнешься, уволю к чертовой матери!.. — прошипел Колобков. — У меня на борту материться можно только мне! И то только в минуты сильных душевных переживаний, понял?
    — Да увольняйте… — равнодушно пожал плечами Сергей. — Хороший сисадмин без работы никогда не останется. И хороший переводчик тоже. Пойду и правда куда-нибудь в посольство попрошусь…
    — Серега, не горячись, — пошел на попятный шеф. — Никогда не надо принимать поспешных решений. Я вот однажды принял — согласился, чтоб Матильда у нас жила. До сих пор мучаюсь. Ты не кипятись так — мне хороший сиса… слово-то какое похабное… программер тоже нужен. И хороший переводчик нужен. Я тебе сейчас анекдот расскажу в тему. Идет Иван-царевич по лесу — видит мышку. Схватил ее, хотел раздавить, а она ему говорит: не дави меня, Иван, я тебе еще пригожусь. Взял он ее с собой, пошел дальше. Видит лягушку — захотел ее раздавить. Но не поймал — ускакала лягушка. Тут-то мышка и пригодилась! Понял, где тут мораль? Мы вот сейчас поплывем к… к…
    — Племени мбумбу, — подсказала Света.
    — Во-во. Вот там-то нам переводчик и пригодится!
    — Это опять где-то по лесам шляться, да еще к каким-то дикарям?! — ужаснулся Чертанов. — Петр Иваныч, а можно я на «Чайке» останусь?…
    — Серега, не отлынивай, — строго погрозил ему пальцем шеф. — Я тебе деньги за работу плачу, а не за отлынивание. Не расстраивайся, я тебе за вредность оклад увеличу, я не жадный. И премиальные.
    — Ну-у-у…
    — И еще учти, что если ты уволишься без разрешения, ты меня крепко подставишь, — добренько улыбнулся шеф. — А за это Гена с Валерой тебе все кости переломают. Им я тоже деньги не за просто так плачу.

Глава 8

    Вот опять эксперимент не получается,
    Агрегат скрипит, трясется и качается,
    Мы вручную измеряем напряжение…
    Почему лежит профессор без движения?
    Песня студентов-физиков
    Обратный путь к яхте прошел тоскливо. Сергей совсем расклеился — побочные эффекты от волшебного эликсира никак не желали проходить. Полпути он просто ехал на плечах у Валеры, причем тому несколько раз пришлось останавливаться — измученного сисадмина все время тошнило. Гена охранял за двоих, хотя уже не так рьяно — путь проверенный, опасности нет.
    Света тоже устала, но крепилась. Близнецы шагали мрачно и тихо спорили по поводу того, кто первый будет играть в компьютер. Дряхлые волшебники поминутно жаловались на ревматизм, боли в спине, плохое обслуживание, скверную погоду и недостаток внимания. Они совершенно не понимали, что происходит вокруг и куда их опять ведут. Грюнлау был настроен пессимистично — ему все время вспоминалась Стефания дель Морго и ее посулы. Он вырос в религиозной семье и контакт с представителем адских сил вызывал у него сильную неприязнь.
    Радовался жизни один только Колобков. Да и чего бы ему не радоваться? Он здоров, богат, у него собственная яхта высшей комфортабельности и искренняя убежденность в том, что неприятности происходят только с теми, кто их заслуживает. А он, П. И. Колобков, их не заслуживает. Значит, ничего плохого с ним случиться не может — только хорошее.
    Но когда он ступил на борт «Чайки» и рассказал о произошедшем тем, кто не был на острове, всеобщее уныние передалось и ему. Жена и теща начали дружно пилить Колобкова за то, что он… серьезной причины они придумать не сумели. Просто за то, что сидит сложа руки и ничего не делает.
    Хотя Колобков вовсе не сидел сложа руки. Он делал то, что умел лучше всего на свете — управлял. Раньше он управлял подъемным краном КБ-405, потом строительной фирмой «Питерстрой», теперь вот яхтой «Чайка» с командой, семьей, подчиненными и старыми ненормальными волшебниками. Какая, в сущности, разница, чем управлять?
    Карта архипелага Кромаку отправилась в распоряжение Сергея. Чертанов отсканировал ее, увеличил, наложил сетку и вновь отпечатал. Они со Светой и Фабьевым рассчитали масштаб, хотя это заняло немало времени. Штурман обошел на яхте вокруг острова Волхвов, не отрываясь от пеленгатора, и вычислил периметр этого клочка суши с точностью до нескольких метров. Поскольку великая книга Орто Матезис Сцентия выдавала только абсолютно точные сведения, очертания острова на карте полностью совпадали с реальными. Дальше дело техники.
    К исходу суток в распоряжении «Чайки» имелась более или менее точная карта и компас. Света догадалась положить хриспандровую иголку в чашку с водой — в плавучем состоянии она работала лучше, чем в висячем. Эйкрийская навигация мало походила на земную, но приспособиться оказалось не так уж трудно. Да, отсутствие солнца и звезд ужасно затрудняло плавание, но зато отсутствие горизонта его облегчало. Да и картография получила огромное преимущество. Как известно, земные карты всегда страдают погрешностями — поверхность сферы невозможно нарисовать на плоском листе без определенных искажений. На Эйкре подобной проблемы не было. А вот слова «глобус» не знал ни один из многочисленных обитателей этой необычной вселенной…
    — А?! Что?! — воскликнул Чертанов, просыпаясь. — Какой странный сон… как будто я попал в другой мир…
    Он поднял голову с клавиатуры, протер глаза и посмотрел на мерцающий в темноте экран с картой архипелага Кромаку.
    — Нет, это не сон… — мрачно произнес он. — Жаль.
    Чертанов работал так долго, что в конце концов уснул за компьютером. Голова жутко болела — отчасти от проклятого языкового эликсира, отчасти от долгого смотрения на монитор, отчасти от того, что спать пришлось при свете. Сорокавосьмичасовые эйкрийские сутки всем долбили по мозгам.
    Колобков великодушно позволил перетащить свой компьютер в каюту Сергея. Конечно, ему пришлось отказаться от любимого преферанса, но он пошел на эту жертву. К тому же последние несколько часов они с Гюнтером и тремя волшебниками играли в какую-то новую игру для пятерых участников. Директор «Питерстроя» моментально ее освоил и уже выиграл у стариков пятнадцать процентов их потерянной башни. Сначала он подзуживал Каспара поставить на кон свой чудесный колпак, но выяснил, что в чужих руках этот артефакт работать не будет, и отстал.
    — Дядя Сережа? — влезла в дверь светловолосая головка с прической «конский хвост».
    — Да, Свет? — сонно ответил Чертанов.
    — Я там работу научную пишу, про нашего птеродактиля, а там какая-то ерунда…
    — Где «там»?
    — В компьютере… Он почему-то большие буквы пишет…
    — Свет, у вас в школе информатику вообще преподавали? — устало спросил Чертанов.
    — Да, но там «Окошек» не было, только DOS. Мы на «Бейсике» учились работать…
    — Давно пора проводить реформу образования, — угрюмо констатировал сисадмин. — Если отличница с красным дипломом не знает таких пустяков… Свет, просто нажми «Caps Lock».
    — Спасибо, дядя Сережа, — исчезла Света. — Простите, что разбудила.
    — Админы не спят, они перезагружаются… — вздохнул Сергей, с трудом отлепляя задницу от сиденья.
    Выходя из каюты, он едва не споткнулся о Мельхиора, недвижимо лежащего на полу. Глаза открыты, но жизни в них не просматривается, зрачки неподвижны, кожа холодная, сердце не бьется.
    — О нет, еще и этот умер!.. — схватился за лоб Чертанов, пощупав старику пульс.
    — Кто умер? — приподнял голову старый негр.
    Пульс в ту же секунду благополучно возвратился.
    — Нельзя так пугать человека! — возмущенно заорал на него Сергей, убирая ладонь со лба и переводя ее на сердце. — Так и инфаркт получить можно!
    — Так кто умер? — не отставал Мельхиор.
    — Я. Почти. Только что. У меня же был шок!
    — Тебя так огорчила моя смерть… м-м-м… Рыжий?
    — Нет, оживление. И я не рыжий, я шатен.
    — Возраст дает о себе знать, — рассеянно заложил ноги за голову Мельхиор. — Поясницу ломит, сердце все время останавливается, кожа отслаивается… где мой словарь?
    Сергей медленно попятился, глядя, как дряхлый йог идет на указательном и среднем пальцах левой руки, держа ноги на весу. А с правой рукой вообще происходило что-то странное — она извивалась, как змея, ее очертания становились все более размытыми.
    — Что у вас с рукой?…
    — С рукой?… — удивленно посмотрел на это сморщенное нечто Мельхиор. — Ничего. Убедись сам…
    — Убери ее! — тоненько взвизгнул Чертанов, отшатываясь от него.
    Он развернулся и бросился наутек. Вверх по лестнице, в кают-компанию, оттуда в ходовую рубку. Фабьев, уверенно стоящий за штурвалом, подействовал на него успокаивающе.
    — Не спите, Василь Василич?… — прислонился к двери он. — А я сейчас такое видел…
    — Я тоже много чего видел, — устало кивнул штурман. — Жалко, ты проспал — тут летучие рыбы были, целые хороводы. Яркие такие, разноцветные…
    — Может, подменить?… — предложил Чертанов.
    — Пока не надо. Пойди лучше со стариками разберись — они там опять что-то куролесят…
    — Нет!
    — Да не бойся ты их, — поморщился Фабьев.
    Но Сергей все равно боялся.
    — Ладно, иди сюда. Видишь чашку? Мы тут с хозяйской дочкой ее расчертили — норд, зюйд, вест, ост и так далее…
    — А что — так далее? Все уже перечислили…
    — Понял, — протянул руки к штурвалу Чертанов.
    — Спусти паруса, мазут! Это не все. Смотри на карту — ты ее сам делал. Видишь отметку? Мы сейчас здесь. Следи за компасом — движемся в эту сторону. Гляди на лаг — скорость четырнадцать узлов. Засекай по хронометру время. Вот линейка, вот карандаш, черти курс. Вычислить-то сможешь? Направление у тебя есть, скорость есть, время есть, тут и первоклашка справится. Давай, попробуй, а я погляжу.
    — А электронная карта не работает? — посмотрел на выключенный прибор Сергей.
    — Работает, да толку-то от нее… Неправильно она работает. Сам же видишь, что творится — формулы физические другие, планета другая, карты тоже другие, а она все по старым вычислять пытается. Вот если б ее перепрограммировать… — с надеждой посмотрел на Чертанова штурман.
    Сергей вздохнул, раздраженно думая, что все почему-то считают, будто сисадмин может починить все, что угодно. От автомобиля до тостера. Шеф уже несколько раз требовал наладить его телевизор (там просто надо было заменить батарейки в пульте).
    — Ты это, кстати, учти, что формулы другие. Вот, дочка хозяйская мне уже написала три, которые немножко не так работают. Они нам, правда, не понадобятся, но все равно учти. Если еще какие отличия заметишь, запиши, а потом ей скажи — она девчонка головастая, высчитает, что там куда относится.
    Чертанов промолчал, но про себя решил, что сначала попробует сам, а уж потом пойдет просить помощи у Светы. Чтоб сисадмин с шестилетним стажем, да не справился с какими-то дурацкими формулами?
    Хотя в глубине души отлично понимал, что не справится — из физики Сергей не помнил ничего, кроме самых основ. В конце концов, кому нужны знания, непригодные в повседневной жизни? Другое дело, если эта самая повседневная жизнь делает разворот на сто восемьдесят градусов…
    — Короче, мазут, ты все понял. Бери карандаш и заступай на вахту. И про точилку не забывай — карандаш должен быть такой, чтоб им заколоться можно было. А если вдруг что — сразу буди меня, без команды ничего не предпринимай. У матросов есть вопросы?
    — Один. Куда мы плывем?
    — А… ну, мы тут с Иванычем посоветовались и решили, что пойдем вот на этот островок, — тонкий палец пожилого штурмана уперся в остров Бунтабу. — Он ближе всех. А еще мы…
    Яхту ощутимо колыхнуло. Под ногами разнесся звенящий стук, как будто шел частый дождь.
    — Это что? — насторожился Сергей.
    — Это в трюме, — ничуть не взволновался Фабьев, подходя к переговорной трубе. — Эй, в машинном, что у вас там? Петрович, ты как? А ты, мазут, не отвлекайся — что ниже ватерлинии, дело не мое. Там Петровича дело. Значит, накладываешь транспортир на карту, измеряешь угол…
    В трюме тем временем творилось нечто очень скверное. Связанный птеродактиль бился и кричал в углу, но на него никто не обращал внимания. Все были поглощены Каспаром и его колпаком.
    Старый волшебник растерянно держал в руках этот злосчастный головной убор, а из него сыпались и сыпались гвозди, шурупы, болты, шайбы, гайки, винты и прочая мелкая железная утварь. Колобков с женой и Угрюмченко в три голоса кричали на колдуна, требуя немедленно прекратить безобразие, и отодвигались все дальше к выходу — железная куча росла с каждой секундой.
    — Как странно, я мог бы поклясться, что раньше там этого не было… — бормотал Каспар, уже по пояс заваленный железным хламом. — Откуда это могло взяться?…
    — Остановите его кто-нибудь! Остановите! — вопила Зинаида Михайловна. — Петя, сделай что-нибудь! Останови его!
    — Колдун, стой, раз, два! — скомандовал Колобков.
    — Не помогает, Иваныч… — почесал в затылке Угрюмченко. — Может, отнять у него эту кепку?
    Колобков кивнул телохранителям, и Гена с Валерой одновременно бросились на Каспара. Но бородатый волшебник удивительно ловко выбрался из горы железной дряни, вскарабкался на самую макушку и направил поток гвоздей в сторону нападающих. Если бы качки попались чуть менее тренированные и не успели отскочить, их бы попросту убило этим страшным ливнем.
    — Иваныч, как у него так получается? Там же отдача должна быть страшенная, как от пулемета! Гляди, у нас скоро в днище дырища будет!
    — Не знаю! Когда я играл с этой штукой в пожарника, Гена с Валерой меня вдвоем держали, чтоб не улетел. А этот, кажись, секрет какой-то знает… Где Серега со своей свистулькой?!
    — Каспар Каспарович! — крикнула Зинаида. — Прекратите, пожалуйста! Вы же нас сейчас потопите!
    — Это точно, — торопливо закивал механик, прижимаясь к стене. — У нас уже место в трюме кончается!
    Гена с Валерой все пытались подобраться к старику. В конце концов Валера все-таки сумел подкатиться ему под ноги, ударить по коленям и выбить из рук волшебный колпак. Его тут же подхватил Гена и торопливо направил вниз — артефакт действительно бился, как пулемет, работающий в полную силу.
    — Что… с этим… делать… шеф?! — крикнул Гена. — Он не… затыкается!..
    — За борт его, за борт! — скомандовал Колобков. — Срочно за борт!
    Сразу же после этих слов колпак, будто напуганный угрозой, прекратил фонтанировать гайками и печально обвис. Гена тут же затянул его тугим узлом.
    — Юноша, у тебя в руках моя вещь, — проскрипел Каспар. — Я требую немедленно ее вер… хррр-пс-пс-пс…
    — Отдай ему шапку, — кивнул Колобков. — А то еще распсихуется…
    Гена повертел в руках колпак, осторожно развязал узел, потряс, убеждаясь, что оттуда больше ничего не сыплется, и напялил на седую голову Каспара.
    — Ух ты, папа! — скатились в трюм близнецы. — Сколько гвоздей!
    — Да уж… — согласился папа, обводя взглядом заваленное помещение. — А вы почему не спите?! Одиннадцать часов!
    — Так светло еще!
    — А на Северный полюс попадете, вообще по полгода спать не будете?! Марш!
    Близнецы даже не шелохнулись.
    — Смотрите, гаденыши, доведете меня… — добродушно осклабился Колобков.
    — Ну прости, папа…
    — …что мы вообще родились.
    — Не стоит просить прощения! — заключил детей в объятья любящий отец. — В этом виноват один только я!.. Эх, если б не поленился тогда зайти в аптеку… подумать только, такая мелочь, и вся жизнь испорчена…
    «Чайка» заметно осела. Гора металлического мусора, перекачанного магическим колпаком из какого-то измерения, возвышалась почти до потолка. Весило это добро тонн двадцать, если не больше. Птеродактиль тоскливо хрипел, пытаясь отползти от гаек, засыпавших уголок крыла, но с переломанными лапами у него ничего не получалось.
    — Мы с такой нагрузкой не булькнемся? — опасливо спросил Колобков.
    — Нет, Иваныч, можно и еще немножко добавить. Суденышко хорошее, доброе. Только куда все это девать?…
    — Выкинуть, конечно, — пожала плечами мадам Колобкова. — Вадик, Гешка, ну-ка, взялись…
    — Ма-а-а-ам!!! — в ужасе завопили близнецы, оценив фронт работ.
    — Не мамкать! Вот Гена с Валерой вам помогут.
    Телохранители замялись, пряча глаза. Им, тертым мордоворотам, явно не хотелось пахать вместо грузчиков. В принципе, они не возражали против физической работы, но… но именно что только в принципе.
    — Давайте лучше бабушку запряжем, — предложил Гешка. — Она сама всегда хвалилась…
    — …что у себя в столовой одна всю работу тянула, — закончил Вадик.
    — Евгений! — прикрикнула на него мать.
    — А мне нравится! — оценил идею отец. — Матильду давно пора нагрузить, а то она слабо нагружена. Отъедается тут, понимаешь, за чужой счет…
    — Петя, оставь маму в покое!
    — Кому мама, а кому и теща…
    — Ольга Васильевна, знаешь, тоже не подарок была! — отпарировала Зинаида Михайловна.
    — А вот мою маму оставь в покое! — возмутился муж. — О покойных плохо не говорят!
    Скончавшаяся три года назад Ольга Васильевна Колобкова, мать Петра Ивановича, в честь которой назвали младшую дочь, действительно не была приятной свекровью. Маленькая сухонькая старушка, с виду тихая и робкая, но на самом деле — удивительно вредное существо. Сноху она третировала без передышки, но только в отсутствие «Петрушеньки». При сыне же относилась к его жене с подчеркнутой ласковостью. В этом ей охотно помогала любимая доченька Клава, озлобленная на весь мир старая дева. К счастью, с сестрой у Колобкова отношения никогда не складывались, а когда он пошел в гору, начав зашибать миллионы, они окончательно разругались. Клавдию Ивановну в доме Колобковых не видели уже лет десять.
    — Иваныч, а может, и не стоит выбрасывать-то? — хозяйственным взором окинул халявные гвозди и болты Угрюмченко. — Имущества-то сколько…
    — А куда ж его тогда? — удивился Колобков. — С собой возить?
    — Ну мало ли чего бывает… Знаешь, Иваныч, наша лодка лет тридцать назад около Новой Гвинеи ходила, мы там за гвозди кокосы покупали. А Яков Игорич, капитан наш, бабу купил за коловорот.
    — В рабство, что ли? — не понял Колобков.
    — Да не, на одну ночь. Хотя та негра больше и не стоила…
    Директор «Питерстроя» задумался. Если бы он разбрасывался имуществом, самим попавшим в руки, то никогда бы не сумел купить «Чайку». В России эта куча гвоздей стоила бы не так уж много, но все равно вполне прилично. А здесь, среди тропических островов, населенных первобытными племенами, подобные вещицы действительно представляли весьма значительную ценность.
    — Уговорил, черт речистый! — хлопнул Угрюмченко по плечу Колобков.
    — Ай-ё-ё-ё! — скривился механик. — Иваныч, мля, у меня ж рука сломана, ты что, мля, делаешь?!
    — Так она же у тебя пониже сломана, — испугался Колобков.
    — Дак все равно больно! Бутылка с тебя за это, Иваныч.
    — Хи-и-итрый… — осклабился Петр Иванович. — Зинулик, выдели Петровичу за мой счет четверть коньячку.
    — Вот кого точно надо за борт, — указал на птеродактиля Угрюмченко. Тот, догадавшись, что речь о нем, яростно защелкал клювом. — Я из-за этой птицы в гипсе хожу. Вот как я буду тут все раскладывать, если у меня рука сломана?
    — Рука сломана? — неожиданно проснулся Каспар. Он взглянул с вершины металлической горы на механика, оглушительно чихнул, надышавшись ржавчины, и сонно переспросил: — Рука сломана? Птица сломала руку?
    — Ага, — осторожно кивнул Угрюмченко.
    — Ну, этому горю нетрудно помочь. Шшука’покр аутлесс иттен-хорр зоно… или соно?…
    С коротеньких толстых пальцев Каспара сорвались тысячи крошечных искорок. Они в мгновение ока окутали Петровича, и гипс упал на пол. И одежда тоже.
    А вместо механика из-под нее выбрался здоровенный взъерошенный беркут.

Глава 9

    Сотворить жизнь? Ничего сложного.
    Хэвиланд Таф
    — Петрович, это ты? — осторожно спросил Колобков.
    — Не уверен… — медленно ответил беркут.
    Голос прозвучал глухо и в другой тональности — за отсутствием зубов и совершенно иным строением языка и неба Угрюмченко не мог говорить так же, как раньше. Но все буквы выговаривал совершенно отчетливо.
    Птица, в которую он превратился, оказалась весьма крупным представителем орлов. Настоящий «царь птиц». Почти метр в длину, а размах крыльев добрых два с половиной. Длиннющие искривленные когти на лапах, мощный клюв, суровые желтые глаза. Перья по большей части коричневые, но на затылке и шее — белые. Видимо, так отразилась седина Угрюмченко.
    — Ну как, рука больше не сломана? — добродушно улыбнулся Каспар.
    — Нет… но теперь это вообще не рука! — угрожающе взмахнул крылом Угрюмченко.
    Огромный беркут раздраженно прошелся взад-вперед, сопровождаемый загипнотизированными взглядами семьи Колобковых и Гены с Валерой. Когтистые пальцы шевелились очень неуклюже — человек, попавший в это тело, чувствовал себя крайне неловко. Он все время поворачивал голову влево-вправо, не в силах приспособиться к птичьему боковому зрению, когда отлично видно все, расположенное по бокам головы, и крайне скверно — то, что прямо спереди.
    — Иваныч, я так не согласен! — наконец заявил он. — Ты, Кио недоделанный, превращай меня обратно, слышишь?!
    — Обратно? — удивился Каспар. — Ты что, не птица? Тебя кто-то заколдовал?
    Старый склеротик уже успел позабыть, что сам только что превратил Угрюмченко в беркута.
    — Петя, сделай что-нибудь! — шепнула Зинаида Михайловна, с ужасом глядя на седого орла, десять минут назад бывшего их механиком.
    — Зинулик, а что ж я тут сделаю-то? Пацаны, ком цу мир! Ну-ка, найдите мне Светку… Серегу… ну и еще кого-нибудь потолковее. И посмотрите, как там Гюнтер — очнулся, или все так же.
    Грюнлау не очнулся. Он по-прежнему лежал в своей каюте, лихорадочно метался на койке и непрестанно бредил на немецком языке.
    — Zeichne auf… Mein Kopf… Heiss… Warum ist mir heiss… Das Grauen… Das Grauen mit den Schwingen… Das geflьgelte Grauen… Schalten Sie das Licht aus… Lassen Sie mich…
    Это продолжалось уже больше десяти часов. С того момента, как немецкий бизнесмен вернулся с острова Волхвов, ему становилось все хуже и хуже, а потом он совсем слег, колотимый неизвестной болезнью. Рядом сидела Света, оставившая свою научную работу, и Бальтазар, злобно ворчащий в сторону иллюминатора.
    — Я знаю, вы там, вы там!.. — хрипел он, глядя на мерно качающиеся волны. — Вы следите за мной! Я вас найду, найду!..
    — Похоже на тропическую лихорадку… — вздохнула Света, забирая у Грюнлау градусник и листая медицинскую энциклопедию. — Симптомы скверные… Какой-то иномирческий микроб… Так, посмотрим… жар, головная боль… дядя Гюнтер, а мышцы у вас болят?
    — Heiss…
    — Точно, тропическая лихорадка. Дядя Бальтазар, как вы так долго прожили на том острове? Там же сплошная зараза!
    — Зараза? Пфе! — фыркнул волшебник. — Ко мне никакая болезнь не пристает!.. Стучи же, стучи, хватит лентяйничать! — заколотил себя в грудь он. — Это дурацкое сердце все время останавливается. Не волнуйся, девочка, сейчас я приготовлю волшебный эликсир, излечивающий от любых болезней, и мы поставим твоего друга на ноги… Чем, говоришь, он болен?
    — Тропической лихорадкой.
    — Это неизлечимо, он умрет, — уверенно заявил Бальтазар. — Лучше убить его прямо сейчас, а то начнет вонять. У вас есть нож с черной ручкой?
    — У нас есть аптечка, — сердито ответила Света. — А в ней анальгетики и анабиотики. Поболеет и выздоровеет.
    — Это лженаучно! — строго посмотрел на нее Бальтазар. — Ему нужно сделать массаж ступней, освежающую клизму, отрегулировать потоки Ци и сжечь кусочек полыни на головке иглы, воткнутой в кожу. А потом обернуть в мокрую простыню и подготовить к похоронам. Вот ты скажи… а где те двое, которые все время торчат рядом со мной? Мне без них скучно.
    — Светка, тебя папа зовет! — ворвался в каюту Гешка.
    — Не могу, дяде Гюнтеру хуже стало…
    — Светка, иди посмотри, там такое! — перелез через Гешку Вадик.
    — Петровича в орла превратили! — торопливо закончил за брата Гешка.
    — Че… — не сумела закончить коротенькое слово Света.
    Она несколько раз моргнула, а потом встала и пошла смотреть — все-таки не каждый день твоих знакомых превращают в птиц. Неделю назад она бы даже не сдвинулась с места, решив, что это просто очередная глупость, придуманная ее хулиганистыми братцами, но в последнее время на «Чайке» творилось черти что…
    Небо стремительно темнело — завершался очередной кругооборот светимости тепория. А на полубаке все столпились вокруг Петровича, неуверенно переступающего с лапы на лапу. Время от времени седой беркут пытался взмахнуть крыльями, но каждый раз вовремя останавливался — если бы даже ему и удалось взлететь, делать это ночью посреди океана было бы крайне неблагоразумно. Особенно существу, доселе ни разу не поднимавшемуся в воздух.
    — Сейчас я превращу его в человека, — пообещал Каспар, разминая кисти. — Сейчас… сейчас…
    — Не тяни! — сварливо прикрикнул на него Бальтазар.
    — Быть птицей совсем неплохо, — с интересом заметил Мельхиор. — Я однажды был птицей.
    — Ты был мышью-полевкой, — фыркнул Бальтазар. — И тебя чуть не съела неясыть.
    — Не помню такого…
    — Я всегда говорил, что ты просто старый идиот. Вы оба старые идиоты!
    — Закрой рот, молокосос! — повысил голос Каспар. — Сейчас как стукну палкой!
    — Ты потерял ее еще в прошлом центуме.
    — Наговор! Не потерял, а сломал! О голову ужасного чудовища!
    — Да, до сих пор еще побаливает… — потер затылок Мельхиор.
    Беркут подошел к Колобкову и тихо спросил:
    — Иваныч, может не надо? Что-то мне боязно… Вдруг еще хуже станет?
    — И то правда… — с сомнением посмотрел на волшебников Колобков. — Дурные деды… Василь Василич, ты как думаешь?
    Фабьев, не отрываясь, пялился на Угрюмченко, все еще не в силах поверить, что этот орел — его товарищ по команде. Правда, белые перья на макушке очень напоминали седину пожилого механика, да и голос остался тем же, хоть в нем и появился непривычный клекот.
    — Петр Иваныч, а может, сначала пробный эксперимент проведем? — предложил Чертанов. — Пусть этот бородатый на чем-нибудь другом попробует, и если все нормаль…
    — Понял, — не дал ему закончить Колобков. — Вадик, шнель, принеси-ка сюда чего-нибудь размером с Петровича.
    — А… э… а с того, какой он был, или какой сейчас? — задумался подросток.
    — Какой сейчас. Петрович, сложи-ка крылья. Во… ну, почти что метр в высоту. У тебя перелом-то правда сросся?
    — Оба целые, — с явным удовольствием взмахнул великолепными крыльями Угрюмченко-беркут. — Как молодой! Иваныч, а может, погодить немножко? Страсть полетать попробовать хочу… Всю жизнь под водой плавал, охота хоть разок в небушко порхнуть…
    После того, как первый шок прошел, Угрюмченко перестал требовать, чтоб его срочно вернули к человеческому облику. Не потому, что понравилось быть птицей, а просто по причине осторожности — а вдруг и правда так расколдуют, что еще хуже станет? К тому же Петрович-беркут чувствовал себя лучше, чем Петрович-человек: пропали неприятные хрипы в груди, перестала шалить печень, давно изъеденная циррозом, и, хотя этого он пока еще не знал, бесследно испарился нарождающийся рак пищевода.
    — Подушка пойдет? — приволок огромную подушку Вадик.
    — Пойдет! Тоже с перьями! Гы-гы, Вадик, а ты где это такую подушищу нашел? У нас такие только…
    — Ага, у бабушки, — расплылся в улыбке близнец. — Я у нее из-под головы вытащил.
    — А я — вторую! — пропыхтел Гешка, тащащий вторую подушку, точно такую же.
    Матильда Афанасьевна всегда спала на двух огромных подушках, положенных друг на друга. А третью, маленькую, клала под ноги.
    — Бабку без подушек оставили?… — сурово нахмурился Колобков. — Надо вас за это наказать!.. потом. А пока вот вам немножко мелочи на мороженое.
    Близнецы приняли от отца две сторублевки и одинаково ухмыльнулись. Они уже давно выучили, что папа никогда не сердится, если подстроить бабушке Матильде какую-нибудь гадость. Наоборот, может слегка субсидировать наличными.
    — Дед! — хлопнул Каспара по плечу Чертанов.
    — А?! Что?! Я не сплю, не сплю! Чего надо?!
    — Вот тебе экспериментальный полигон. Преврати подушку в человека.
    — Да не в какого попало, а в Петровича! — дополнил Колобков.
    — Э, э, Иваныч, не надо! — заволновался настоящий механик. — Зачем нам тут два Петровича?
    — А мы одного за борт скинем.
    — Не надо, Иваныч! А вдруг перепутаете и настоящего скинете?!
    — Вы сами знаете, чего хотите? — сухо осведомился Бальтазар.
    А с рук Каспара уже срывались миллионы крошечных искорок, несущихся к подушке. Они окутали ее плотным кольцом, постельная принадлежность начала вздуваться, расти… и вдруг резко лопнула. Только перья во все стороны полетели, да сиротливо опала на палубу рваная наволочка.
    — Это мог быть я, — тихо констатировал Угрюмченко, невольно пряча клюв под крылом в чисто птичьем жесте. Орлиное тело начинало потихоньку сливаться с человеческими разумом и душой, привнося новые инстинкты и умения.
    — Ничего страшного, у нас еще одна есть! — поспешил пододвинуть вторую подушку Колобков. — Давай, дед, попробуй еще раз! Только аккуратнее!
    Каспар вновь послушно использовал заклинание. На сей раз подушка не лопнула. Наоборот, она со свистом сморщилась, почернела и в конце концов трансформировалась во что-то, больше всего похожее на сильно помятый уголек.
    — Это тоже мог быть я, — встопорщил перья Петрович.
    — Кого еще превратить в человека? — радушно предложил Каспар. — По-моему, у меня неплохо получается…
    Все невольно сделали шаг назад.
    — Не бойтесь, — широко улыбнулся Мельхиор.
    Его слова мало кого ободрили.
    — Предлагаю пока погодить, — выразил общее мнение Колобков. — Петрович, ты как считаешь?
    — Да как… Орлом, конечно, хуже, чем человеком, но зато лучше, чем… чем тем, что может выйти.
    — Петрович, а как ты теперь дизель-то чинить думаешь? — возмутился Фабьев.
    — Так он пока вроде работает…
    — А если, тьфу-тьфу, к черту, вдруг сломается?
    — А Серый у нас на что?
    Чертанов втянул голову в плечи. Он разбирался исключительно в компьютерной технике. Ну и еще в смежной — всякое видео-аудио, фотоаппараты, ксероксы и прочее добро, которое можно подключить к компьютеру. Но он отлично понимал, что если попытается это объяснить, то вызовет лишь возмущение Колобкова и требование отчитаться за раздутую зарплату, выплачиваемую непонятно за что.
    — А теперь научите меня летать, — потребовал Угрюмченко, нетерпеливо подпрыгивая на кривых лапах. — Вот научусь, буду заместо впередсмотрящего. Покумекай, кэп, сколько сразу пользы!
    Фабьеву мысль понравилась. Действительно, иметь на судне летающее существо, способное подняться высоко-высоко и посмотреть, что там вдали, было бы очень полезно. Тем более, если у него орлиное зрение.
    Тепорий в воздухе окончательно перестал светиться — наступила эйкрийская ночь. Вода, днем удивительно прозрачная и освещенная, обернулась чернильно-черной жидкостью. «Чайка» превратилась в плавучий маяк — зажглись ходовые огни, включились все лампы и, конечно, мощный прожектор.
    Колобков все-таки загнал сыновей спать, но зато вместо них проснулась Оля. Ее превращение Петровича несказанно обрадовало — подумать только, живой орел! Хотя вредный папка не разрешил дергать его за хвост и гладить клюв.
    Обучение Угрюмченко полету шло довольно вяло — у него ничего не получалось. Он старательно взмахивал крыльями, но делал это чисто механически, как машут актеры, одевшиеся птицами. И, конечно, результат выглядел довольно жидко. Гена с Валерой несколько раз подбрасывали огромного беркута в небо, но из этого тоже ничего не вышло.
    — Когда мама-орлица учит орлят, она выкидывает их из гнезда, — поведала Света. С больным немцем сейчас сидела Зинаида Михайловна. — Дядя Петрович, может…
    — Нет уж, дочка, на такое я не согласен, — отказался беркут. — Я уже старый, тебе меня что, не жалко? Хорошо, если полечу, а вдруг да нет? Надо другое чего-то придумать…
    — Сейчас…
    — …на примере…
    — …покажем! — пропыхтели близнецы, тащащие связанного птеродактиля.
    — Эй, я кому велел спать ложится?! — возмущенно гаркнул на них Колобков.
    — Да ну, нафиг, пап, чего мы там не видели?! Успеем! — хором заявили Вадик с Гешкой, подтаскивая вырывающегося ящера к фальшборту.
    — А ничего придумали, — одобрительно посмотрел на них беркут Петрович. — Ну-ка, сынки, столкните его, а я посмотрю, как надо…
    — Щас! — хором отрапортовали близнецы, переваливая птеродактиля через фальшборт.
    — Лети, лети, дракончик!.. — возбужденно запищала Оля, — …ой…
    Птеродактиль никуда не полетел. Он только каркнул что-то бессвязное, плюхнулся в воду, несколько секунд неуклюже барахтался, а потом очень быстро пошел ко дну.
    — Развязать забыли, — поджал губы Колобков, глядя на круги на воде. — Ну ладно, вперед умнее будете.
    — Ах, это удивительное зрелище полета, это чудо, недоступное людям! — обернулся вокруг своей оси Мельхиор, словно балерина. — Рожденный ползать летать не может!
    — Чепуха! — фыркнул Бальтазар. — Гусеница рождается именно ползать, но после превращения в бабочку она еще как летает! Совершенно неверная поговорка!
    — В самом деле? — удивился Мельхиор. — Надо проверить…
    — Бедный дракончик… — дрожала верхняя губа у Оли.
    — Мне кажется, кому-то надо поменять пеленки… — ласково улыбнулся ей Каспар.
    — Кому?!! — оскорбилась Оля.
    — Мне… — грустно потупился старый волшебник.
    Колобков брезгливо потянул носом в его сторону, а потом задумчиво спросил у Чертанова:
    — Серега, а ты никогда не мечтал в детстве, что будешь менять памперсы старикам?
    — Нет! — возмущенно отверг такие обвинения сисадмин.
    — Жалко… Если бы мечтал, сейчас твоя детская мечта как раз бы и исполнилась…
    — Ничего, он сам может, — сухо сказал Бальтазар.
    — Да, мы все взрослые, самостоятельные люди и вполне способны сами менять себе пеленки, — добавил Мельхиор.
    — Если, конечно, кто-нибудь поможет, — промямлил Каспар.
    Длинны эйкрийские ночи. Так же длинны, как и дни. Длинны и темны — ни луна, ни звезды не рассеивают этот мрак. Ибо нет их на небе. Да и неба в привычном нам понимании нет — на Эйкре слова «небесная твердь» употребляются не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле.
    «Чайка» шла на малых оборотах — Фабьев не собирался рисковать драгоценным судном ночью, да еще в незнакомых водах. Поэтому луч прожектора высветил из темноты горы острова Бунтабу уже под утро, когда в воздухе начали проявляться первые лучики вновь засветившегося тепория.
    Люди на борту спали в самое разное время — внутренние часы у всех окончательно сбились. Большинство обитателей Эйкра жили по длинному сорока восьмичасовому циклу, с долгим сном и долгим бодрствованием, но земляне к нему еще не приспособились. Поэтому ходили квелые, толком не понимая, время ли ложиться спать или, наоборот, просыпаться. Положение отчасти исправлял судовой хронометр (Фабьев, например, уже много лет жил исключительно по его показаниям, не обращая внимания на такие переменчивые явления, как день и ночь), но не слишком. Как ни странно, этот прибор единственный на борту даже не заметил различий в физических законах, хотя вроде бы просто обязан был начать глючить.
    После бесчисленных подбрасываний в воздух Угрюмченко все-таки научился махать крыльями, как полагается орлу, но так и не решился подняться выше, чем на три метра. Ему было жутковато остаться ночью в небесах над океаном, полагаясь лишь на такое ненадежное средство, как птичьи перья. Он решил еще потренироваться, когда «Чайка» встанет на якорь.
    Матильда Афанасьевна, узнав о трансформации судового механика, даже не удивилась. Только приказала внучкам срочно сообщить, чем ей теперь эту птицу кормить. А заодно язвительно прошлась на тему того, что вот, сразу видно настоящего мужчину — орел получился! А из ее горячо любимого зятя вышел бы разве что какой-нибудь драный индюк или гусак. Колобков обиделся и предложил попросить Каспара заколдовать саму Матильду Афанасьевну, а то на камбузе давно яичницы не было, курица пришлась бы как нельзя кстати.
    Грюнлау под утро все-таки очнулся, выпил чашку горячего бульона и даже сам дошел до гальюна. Хотя по-прежнему кутался в плед, дрожал, как на морозе, и обливался холодной испариной. Но все-таки ему явно полегчало — медицина двадцать первого века успешно справилась с тропической лихорадкой другой вселенной.
    Зато заболели Гешка с Вадиком — чересчур хитрые карапузы единственные на борту умудрились избежать прививок, насильственно сделанных умницей Светой всем остальным. Вот и перехитрили сами себя — заразились от Грюнлау и теперь переживали то же, что ранее он. Даже еще хуже — все-таки организмы молодые, неокрепшие.
    — Петя, у них жар! — сквозь слезы сообщила утром Зинаида Михайловна. — Это лихорадка!
    — Ну так сделай им по уколу в задницу, и все, — пожал плечами добрый папа. — Вадику в левое полупопие, а Гешке в правое.
    — А чего ему в правое?! — сквозь горячечный бред заорал Вадик.
    — Патриарх Никон… Антанта… потемкинские деревни… Рюрик, Синеус и Трувор… — пробормотал Гешка. Ему казалось, что он стоит у доски и отвечает урок истории. Разумеется, в бреду, как и в жизни, Гешка ничего не выучил и получил двойку.
    Трое волшебников сидели на полубаке и смотрели на приближающийся остров. Мельхиор, как всегда, листал Орто Матезис Сцентию, Бальтазар смешивал коктейль (все ингредиенты для которого отыскал в собственных карманах), Каспар похрапывал.
    — Что за таинственный остров там вдали? — спросил Мельхиор. — Какие чудеса нас там ожидают?
    — Говори нормально, старый идиот! — прикрикнул на него Бальтазар. — Не делай вид, что ты герой саги!
    — Это просто красивый слог. Ну знаешь, чтобы казалось, что я хороший ритор.
    — Если хочешь казаться ритором, вставь в глаз… э-э-э… а как называется та штука, которую обычно вставляют в глаз?
    — Нож? — предположил Мельхиор.
    — Горящий сук! — воскликнул Каспар, просыпаясь.
    — Нет, вроде бы какое-то стекло…
    — Пенсне?
    — Очки?
    — Нет, только одно стекло.
    — Лупа?
    — Лорнет?
    — Нет, какое-то другое…
    — Тогда не знаю.
    — И я тоже.
    — Старые дураки!
    — Да ты и сам-то не знаешь.
    — Я знаю!.. просто забыл…
    — А что ты вообще помнишь?
    — Я помню… я помню… слушайте, а это разве не наш остров?
    — По мне, так они все на одно лицо, — пожал плечами Каспар. — К тому же мне в глаз попала песчинка…
    — Его надо вырвать! — радостно предложил Мельхиор. — Найдите мне щипцы и горящий факел! Да пожарче, а то неинтересно будет!
    — Чепуха! Не нужно ничего вырывать! Просто дадим ему мой эликсир и сделаем массаж века — оба глаза выпадут сами.
    — А может, просто поморгать посильнее? — перетрусил Каспар.
    — Не будь ребенком, — сурово посмотрел на него Бальтазар. — Доверься доктору.
    — Я не хочу тебе зла, — заверил его Мельхиор. — Просто вырву глаз. Тебе самому будет только легче.
    — Почему?
    — Не знаю. Но ты еще будешь нас благодарить. Мы твои друзья, доверься нам.
    — В самом деле? Тогда приступайте.
    Бальтазар с Мельхиором некоторое время возились, пытаясь разыскать среди густых косм Каспара глаза, потом долго переругивались и пихались, споря, какой метод лечения лучше, а в конце концов совершенно забыли, чем они, собственно, занимаются, и из докторов постепенно преобразовались в парикмахеров.
    — Брей здесь!
    — Бритва не у меня, а у тебя!
    — Осторожнее!
    — Чубчик оставьте, чубчик оставьте!
    — Убери руки, не хватай меня за руки, старый дурак!
    — По-моему, слишком коротко.
    — Да мы еще даже не начинали.
    — Хррр-пс-пс-пс… эй, что это вы делаете, молокососы?!
    — Эй, старички! — окликнул их Колобков. — Вы на берег сходить собираетесь?
    — А мы что, уже подплываем? — высунулся из-за лысины Бальтазара и кучерявой макушки Мельхиора Каспар.
    — Опомнился! Давно приплыли, встали на якорь и спустили трап!

Глава 10

    Не все пятна поддаются пятновыводителю.
    Михаил Горбачев
    Остров Бунтабу, возле которого пришвартовалась «Чайка», среди Черных островов занимает второе место по площади. Чуть поменьше Кипра, формой немного напоминает человеческое ухо. Яхта вошла в большую бухту и причалила к чему-то, что в этих первобытных краях можно было даже назвать пристанью.
    Судя по всему, когда-то в этих местах жили люди — остовы хижин все еще сохранились. Но находились они в таком плачевном состоянии, что нетрудно было сделать вывод — жители ушли очень давно. Хотя раньше это место, несомненно, было портовым поселением. Фабьев сразу вычленил в бинокль два самых заметных ориентира — практически целое здание из белого известняка и нечто вроде трехметрового термитника в самом центре деревни.
    Благодаря тепорию, освещающему воду до самых низов, на дне бухты можно было разглядеть затонувшее строение — некогда эти останки были домом на сваях. Бревна, на которых он когда-то покоился, обрушились и увлекли хижину в глубину. Впрочем, не такую уж глубину — метров десять, не больше. Подводя «Чайку» к берегу, штурман старательно обошел место «домокрушения» — заполучив дополнительный груз в виде нескольких тонн гвоздей и болтов, яхта увеличила осадку и вполне могла задеть крышу.
    Еще под водой виднелся остов большой лодки, сделанной из кожи, натянутой на деревянную раму. Похоже, она затонула не так давно, как дом — очень уж хорошо сохранилась. Фабьев только цокнул языком, рассматривая это техническое достижение неолита — ни грамма металла, только дерево и кожа.
    Мостки явно не чинили уже очень давно — они обветшали и угрожающе трещали под ногами. Да и строили их не ахти какие умельцы — всего лишь несколько длинных досок, примотанных прочными лианами к бревенчатым сваям, почти сгнившим за многие годы. Доски производились древним, как мир, способом — каждая вытесана из целого бревна.
    Соответствовали мосткам и хижины — построенные из жердей и покрытые сверху ветками. Почти все разрушены до основания — не чьей-то враждебной рукой, а всего лишь временем. Зато отлично сохранились очаги — в каждой хижине имелась примитивная каменная печь, сложенная из неотесанных глыб. А прямо над очагом всегда отверстие для выхода дыма (если, конечно, от самой крыши что-то осталось).
    Интересная особенность — полное отсутствие окон. На Эйкре, с его тепорием, окна так и не стали жизненной необходимостью, как на Земле. Эти отверстия в стенах кроме всего прочего служат для вентиляции, осмотра окрестностей и так далее, но самая главная функция — все-таки освещение внутренних помещений. А в этом на Эйкре нужды никогда не возникало — днем светло даже в самых глубоких пещерах, а ночью окна тем более ничем не помогут.
    Волшебники на берег сходить отказались. Так и дремали в креслах на полубаке. Грюнлау и близнецы чувствовали себя слишком плохо и, конечно, тоже никуда не пошли. Зинаида Михайловна и Матильда Афанасьевна остались за ними ухаживать. Олю они не отпустили, хотя та очень просилась. В конце концов ей позволили побыть на пляже вместе с Угрюмченко — потренировать его махать крыльями. Фабьев, разумеется, тоже не покинул свое возлюбленное судно. Колобков вручил ему третий браунинг, запасной. Так, на всякий случай.
    Ну а пятеро остальных отправились в деревню. Петр Иванович сначала сомневался, брать ли Свету, но та не принимала никаких возражений. А в конце концов задала вопрос в лоб — умеет ли он, папа, пользоваться аптечкой? И слегка сконфузилась, когда выяснилось, что отлично умеет — еще по старому пионерско-комсомольскому прошлому. Богатый туристический опыт — Колобков и в Карелию путешествовал, и в сибирскую тайгу, и в Среднюю Азию, и на Камчатку. Что ему какой-то тропический остров? Но Светлана все равно настояла на своем.
    Зато Чертанова пришлось буквально отдирать от ахтерштевня. Худосочный нескладный сисадмин уцепился за него руками и ногами, не желая покидать уютную «Чайку» и отправляться на берег, где наверняка кишат опасные болезни, животные и аборигены. Но Колобков отказался позволить своему подчиненному бездельничать — предстоял контакт с туземцами, и ему позарез требовался переводчик. А на борту имелось одно-единственное существо, способное взять на себя эту важную миссию. Сергей злобно шипел в сторону старых волшебников — если бы не их языковой эликсир, шеф, скорее всего, оставил бы его в покое. А его, между прочим, до сих еще время от времени рвало — проклятая бурда перекрутила ему кишки в тугой узел.
    Но в первые минуты осмотра деревни возникло впечатление, что услуги Чертанова и не потребуются. Пустующие развалины — ни единого живого существа. Ничего ценного — если раньше в хижинах и была какая-то утварь, ее давно вывезли.
    — Серега, ты поищи в той стороне, а мы со Светкой туда пойдем, — махнул рукой Колобков.
    — Петр Иваныч…
    — Валера, иди с Серегой, а то он бздит.
    — Мум-гу, — невнятно промычал телохранитель, разворачиваясь, как заводной солдатик.
    Пока Чертанов с Валерой пялились на непонятную конусообразную кучу, похожую на окаменевший термитник, Колобков поднимался по ступеням единственного уцелевшего здания в деревне. Скорее всего, когда-то эти хоромы принадлежали местному царьку.
    — Эге-ге-ге-гей!!! — с удовольствием заорал бизнесмен, войдя внутрь.
    Это место выглядело вполне обжитым. Комната всего одна (когда строили этот поселок, народ мбумбу еще не додумался до разделения жилищ внутренними перегородками), но очень просторная. В центре, под дымовым отверстием — каменный очаг. В углу плетеная циновка, накрытая выделанной шкурой какого-то животного, рядом несколько тарелок и чаш, сделанных из кожи или кокосовой скорлупы. Окон, разумеется, нет — и так светло.
    А с циновки медленно и с достоинством поднялся местный житель — старик лет семидесяти. Высокий, темнокожий, с короткими курчавыми волосами и правильными чертами лица. Одет в травяную набедренную повязку и кожаный плащ шерстью внутрь. Грудь раскрашена белой и красной глиной, на шее ожерелье из чьих-то зубов, на ногах браслеты из рыбьих кишок.
    — О, папуас! — обрадовался Колобков.
    — Глянь, Светк, даже папуасы твоего папу уважают! Аж на колени брякнулся! — ухмыльнулся Колобков.
    — Светулик, ну-ка, сбегай за Серегой, — моментально сориентировался Петр Иванович. — Хау, чернокожий брат! Мы приплыли по большой воде на волшебной лодке без весел и парусов!
    Старый мбумбу понимающе улыбнулся и часто закивал, показывая, что совершенно согласен. Зубы у него оказались такими белыми, как будто он ежедневно чистил их лучшей зубной пастой. Впрочем, примерно так и обстояло — на Черных островах имеются зубные щетки (хотя и без щетины — просто палочки) и довольно приличный зубной порошок. Вопреки расхожему мнению, зубочистки, зубные щетки и прочие средства для гигиены зубов — одно из самых древних человеческих изобретений, их примитивные аналоги существовали даже у неандертальцев. Правда, зубной порошок мбумбу содержит очень много корунда [12], поэтому зубы становятся белоснежными и приобретают приятный блеск, но, к сожалению, теряют эмаль, из-за чего оголяется пульпа.
    — Давай лапу, негр! — протянул руку Колобков. — Я Петр Иваныч. А тебя как зовут?
    Старик торопливо отдернул ладонь, собрал с пола немного белого песка и сыпанул Колобкову на руку. А потом еще и плеснул туда же воды из кокосовой чашки.
    — Наверное, местный обычай… — растерянно посмотрел на моющего ему руку Колобков. — Ген, как считаешь?
    Гена ничего не ответил — он бдительно следил за движениями туземца. Если старый негр хоть на миг задумается о причинении вреда драгоценному шефу, его белоснежные зубы тут же покинут рот. Если только мозги не вылетят раньше — Гена колебался только по поводу того, стоит ли использовать браунинг или хватит и обычного хука правой.
    — Петр Иваныч, что тут… а, так вы руки моете… — удивленно моргнул Чертанов, входя в дом.
    — Серега, едрить-колотить, выясни у этого папуаса, чего он меня намывает, как кот… лапку! — облегченно вздохнул Колобков. — Псих какой-то!
    Чертанов смущенно кашлянул, не слишком уверенный, что эликсир Бальтазара действительно подействует так, как положено. На письменности он это уже проверил, но на устной речи еще не успел. Однако все прекрасно получилось — как только он заговорил с туземцем, из его уст сами собой полились слова мбумбу. И он понимал каждое из них!
    Старик очень обрадовался, что среди этих белых появился кто-то, кто говорит на правильном языке. Он торопливо объяснил Сергею смысл процедуры с умыванием рук, быстро изложил новости за последние дни и, в свою очередь, засыпал пришельцев вопросами. Похоже, отшельник изголодался по общению.
    — Его зовут Туптуга, — начал переводить Чертанов. — Он живет тут уже семьдесят центумов…
    — Это примерно сорок лет, — тут же подсчитала Света.
    — Ага. Он вроде как неприкасаемый или что-то вроде того — до него нельзя дотрагиваться. Табу. А если дотронулся, надо срочно вымыться, иначе тоже таким станешь.
    — Папа, у тебя соображение вообще есть? — сурово посмотрела на отца Светлана. — Первый раз видишь человека, и сразу за руку здороваться! А если бы он заразный оказался? Тут всяких болезней полно!
    — Светулик, не ворчи, — ласково щелкнул дочь в лоб отец. — Серега, а прикинь — этот папуас передо мной на колени встал! Уважает, значит!
    — Э-э-э… не совсем, — осторожно сказал Чертанов. — Просто, приветствуя незнакомца, по их обычаям полагается вставать на колени. Он, кстати, очень обиделся, что вы с ним… ну, не поздоровались.
    — Э, Серега, а чего он тогда перед тобой не брякнулся? И остальными?
    — Если здороваешься с группой, достаточно поприветствовать предводителя. То есть вас.
    — Ну и ладно, хрен с ним, с этим Топтыгой…
    — Туптугой.
    — Сколько тут разницы-то? Давай, устанавливай с ним контакт. Вот, я тут захватил всякой мелочевки — подари ему. Спроси, чего с деревней случилось и что это за бусы мы в котловане нашли. Свет, дай-ка бусики.
    Туптуга подаркам очень обрадовался. Носовой платок восхитил его своей мягкостью, железный рубль с Гагариным привел в экстаз (из металлов мбумбу используют только медь, и то в очень небольших количествах и лишь способом холодной ковки), а маникюрные ножницы просто добили. Но особенно старика потряс пустяковый сувенир — авторучка с изображением девушки, раздевающейся при переворачивании. Он играл подарком минут пять, каждый раз пораженно ахая.
    Потом абориген вспомнил о гостеприимстве и пригласил гостей на трапезу. Ни стола, ни стульев не полагалось — сидеть пришлось на циновках, а есть с огромных листьев какого-то растения.
    К сожалению, кормили тут на вегетарианский манер — кокосы, дикие дыни, манго и еще десяток плодов, на Земле неизвестных. Туптуга стыдливо объяснил, что чумбуи-леки не разрешается есть мясо, иначе он может осквернить животное, которому оно принадлежит. Впрочем, кокосовые меренги оказались очень вкусными (вместо сахара использовался сладкий сок растения у-танте).
    — Туптуга, а что случилось с вашей деревней? — спросил Чертанов.
    — Большой Шумузи, Серге. Большой Шумузи — это очень плохо.
    — Это… какое-то стихийное бедствие? Или болезнь?
    — Нет, Большой Шумузи — это зверь. Плохой зверь. Похож на сумбукари [15], но больше самой большой хижины, даже больше вашей лодки-облака [16].
    — Он всех сожрал?! — ужаснулся Чертанов.
    — Нет, Серге, Большой Шумузи не ест человека, Большой Шумузи ест только жуков и цукуту [17]. Цукуту очень много на другом конце Бунтабу, Большие Шумузи живут там, а человек туда не ходит. Как же вы глупы, белые люди, даже не знаете таких простых вещей! — ухмыльнулся Туптуга. — Видно, вы просто макаки без хвостов!
    — Серега, чего этот бабуин сказал? — подтолкнул Чертанова локтем Колобков.
    — Непереводимая игра слов, — дипломатично ответил сисадмин. — Скажи, Туптуга, а что же тогда сделал этот… Большой Шумузи?
    — Большой Шумузи осквернил поселок. Ты видел большую гору с острой вершиной там, где раньше стоял идол Лукенкуи?
    — Видел.
    Разумеется, Чертанов понятия не имел, где в деревне раньше стоял идол Лукенкуи, но догадаться, о какой горе идет речь, было нетрудно — очень уж эта штуковина выделялась среди всего остального.
    — Ее сделал Большой Шумузи! Видно, он терпел целый ахта-ко [18], раз наложил такую большую кучу! Большую беду принес Большой Шумузи!
    — Петр Иваныч, помните тот холмик, на который вы хотели залезть? — невозмутимо спросил Чертанов.
    — А? А, помню, конечно! — оживился Колобков. — Свет, ты камеру захватила? Сейчас салатик доедим и сфотографируешь папу на вершине горы, ладно?
    — Петр Иваныч, я бы не советовал туда лазить, — поморщился сисадмин. — Это не просто холмик. Это окаменевшая куча… м-м-м… гуано.
    — Ог-го! — расширились глаза шефа. — Мамонтячья, что ли?!
    — Нет, некоего Большого Шумузи. Погодите, я сейчас дальше спрошу. Туптуга, а почему все-таки все ушли?
    — Потому что Большой Шумузи осквернил поселок, — терпеливо объяснил старик.
    — Ну и что?
    — А вы, белые, смогли бы жить в поселке, оскверненном таким вопиющим образом? — недоверчиво нахмурился Туптуга.
    — А почему нет? — пожал плечами Чертанов. — Устроили бы субботник…
    — Суботник? А что это такое?
    — Ц-ц-ц… день такой. Все собираются и делают одно общее дело. Например, убирают гуано. Заодно и бесплатное удобрение для огородов.
    — Аах-х-х!!! — в ужасе отшатнулся Туптуга. — Белая бесхвостая макака! Человек, прикоснувшийся к такой нечистой вещи, становится чумбуи-леки на всю жизнь! Я стал чумбуи-леки, потому что споткнулся и упал в кучу Большого Шумузи. Вот и живу с тех пор здесь — больше не человек, а чумбуи-леки. А вы… Шаманы верно говорят, что люди с белой кожей — просто макаки без хвостов!
    — Серега, чего он разоряется? — промокнул губы салфеткой Колобков. Ну ладно, не салфеткой, а майкой. И не губы, а живот, забрызганный соком манго. — Ты ему скажи, чтоб не вопил, я этого не люблю. И спроси — у него чего-нибудь выпить есть? А то на борту пиво кончается. Если б Гюнтер не прихворнул, уже совсем кончилось бы.
    — У него есть мимбо, — перевел ответ Туптуги Сергей.
    — Не знаю, что это такое… но все равно тащи.
    — Он не хочет, — снова перевел Сергей. — Говорит, что это его мимбо.
    — Не вопрос, — сделал пальцы веером бизнесмен. — Сколько просит?
    Он с гордым видом вытащил бумажник и хрустнул пачкой стодолларовых банкнот, перетянутых резиночкой от бигуди.
    — Дядя Петя сегодня добрый, — снисходительно протянул одну из купюр Туптуге Колобков. — Сдачи не надо.
    — Что это, Серге? — недоуменно понюхал бумажку туземец. — Зеленое, плоское… и с картинками. Это такой амулет?
    — Это деньги, — ответил Чертанов. В словаре мбумбу это понятие присутствовало, так что он мог быть уверен — товарно-денежные отношения уже изобретены. — У нас они вот такие.
    — До чего же вы глупы, белые люди — усмехнулся Туптуга. — Смотри, какими должны быть настоящие деньги.
    Настоящими деньгами оказались симпатичные розовые ракушки. И еще белые — более редкие, а потому и более ценные.
    — Я дам за все ваши зеленые и плоские… — скучающе посмотрел на зеленую пачку в руках Колобкова туземец, — …две розовых деньги и одну белую.
    — Грабеж среди бела дня! — возмутился Петр Иванович, узнав, какой тут обменный курс.
    — Дешевле меняться он не хочет, — пожал плечами Чертанов.
    — Ну и пошли его в дыру! Я вот сейчас сам пойду на пляж и наберу себе этих ракушек полный мешок!
    — Вряд ли. Туптуга говорит, что розовые и белые попадаются очень редко. Обычно они все серые.
    — Ну хоть серых наберу.
    — За серые вам ничего не дадут. Серая ракушка стоит как рубль до деноминации. Мешок серых можно обменять на одну розовую.
    — Ну и жадные же тут папуасы! — обиделся Колобков. — Ладно, фиг с ним, с этим мимбо — может, оно вообще невкусное. Спроси про бусы из котлована и пошли.
    Туптуга взял жемчужное ожерелье, тщательно ощупал каждую жемчужину и внимательнейшим образом рассмотрел перо, залитое в янтарь. А потом вынес вердикт:
    — Амулет очень дешевый. Блестящие улиточные каки и морская смола — это дешево. Но перо редкое и дорогое. Я дам за эту вещь… одну белую деньгу и четыре розовых.
    — Мы ее не продаем, мы просто хотим узнать, откуда она, — забрал ожерелье Сергей. Он протянул его обратно Свете, но потом решил, что сначала, пожалуй, стоит вымыть — а вдруг это чумбуи-леки все же нечто большее, чем просто дурацкое суеверие?
    — Хорошо, одну белую и пять розовых, — проявил покладистость Туптуга.
    — Да я не торгуюсь!
    — Одну белую и шесть розовых?
    — Нет!
    — А вы, белые макаки, умнее, чем кажетесь, — поджал губы туземец. — Хорошо, Серге, даю целых две белых деньги! Больше не могу.
    — Встречное предложение. Я дам тебе… ну, скажем, вот эту… вот эту… Петр Иваныч, у вас ничего такого нет?… Свет?… Гена?… Валера?… спасибо. Я дам тебе вот этого игрушечного Бэтмена… игрушечного Бэтмена?!!
    Валера густо покраснел и втянул голову в широченные плечи.
    — Какой замечательный фетиш [19]! — восхитился Туптуга. — О-о-о, у него даже руки движутся!
    — Да, точно. Если этому… Бэтмену поставить руки вертикально, будет дождь, а если горизонтально — ветер, — нагло соврал Чертанов.
    — Должно быть, сильный божок этот ваш Бэтмен, — уважительно цокнул языком Туптуга.
    — Ага. Расскажи нам, что это за бусы, и он твой.
    — Хорошо, Серге, — легко согласился старик-туземец. — Это амулет, охраняющий кожу от дурного глаза. Он сделан из просверленных улиточных как и морской смолы, нанизанных на веревочку. Это дешевые материалы. Но вот зато это перо принадлежит Великой Птице Кумата — очень редкая и сильная птица. Дорогое перо. На морской смоле есть значок шамана, который делал этот амулет. Вот, смотри, Серге — спираль с двумя точками, закрученная направо. Это не наш шаман, наш ставит крестик с поперечной чертой сверху.
    — А какой?
    — Этого я не знаю. Но, если хотите, я могу проводить вас в поселок, и вы сами спросите у шамана. Только не забудьте взять хорошие подарки, иначе духи скажут шаману, что вы жадные белые люди, и уста шамана не раскроются.

Глава 11

    Эта змея нам известна. Ее яд не опасен для человека.
    последние слова герпетолога
    Зинаида Михайловна была категорически против похода вглубь острова. Туптуга не сумел толком объяснить, как далеко до поселка Бунтабу — единственного крупного поселения на всем острове. В конце концов он нарисовал на песке длинную линию, потом отчеркнул маленький кусочек и сказал, что вот это — тот поселок, где они сейчас. Света тут же подсчитала, что до искомой точки отсюда от десяти до пятнадцати километров — в зависимости от точности чертежа.
    — Петя, а вдруг они каннибалы? — испуганно косилась на Туптугу жена. — Или вдруг приносят человеческие жертвы?
    — Ну, этот вроде мирный, — пожал плечами Колобков. — Серега, спроси у него, они людей жрут?
    — Что ты, Серге! — испугался Туптуга, когда ему перевели вопрос. — Человека есть нельзя — табу, грех! Свинью можно есть, а человека нельзя!
    — Видишь, Зинулик, не жрут, — равнодушно хмыкнул бизнесмен, услышав перевод ответа. — Петрович, ты точно не идешь?
    — Извини, Иваныч, я лучше еще потренируюсь, — ответил с верхушки пальмы механик. Залететь-то он залетел, а вот спуститься трусил. Матильда Афанасьевна, громко кряхтя, раскладывала под деревом надувной матрас. — Из меня сейчас пешеход, как из дерьма пуля…
    — Хоть Свету оставь в покое! — уцепилась за старшую дочь Зинаида Михайловна. Та молча прищурила глаза, и мамины пальцы сами разжались. — Ну и иди, если мать не жалко…
    — Хватит со мной нянчиться, мне уже семнадцать! — выпятила челюсть Светлана. — А ты меня все пеленать пытаешься!
    — Пеленать?… — оживился Каспар, околачивающийся поблизости. — Добрая женщина, окажи услугу бедному больному старцу…
    — Да пошел ты, матрац старый!.. — выместила зло на волшебнике Зинаида Михайловна.
    Так начался еще один поход по джунглям. На этот раз — малым составом всего из пяти человек плюс проводник. Колобков сначала подумывал пригласить волшебников, но потом вспомнил чудом потушенный лесной пожар и решил, что лучше не стоит.
    — Самое главное — не повстречать ука-ука, — сообщил Туптуга.
    — А кто это? — устало спросил Чертанов.
    — Ука-ука — это почти мбумбу, только очень глупые. Они живут в лесу, как макаки, и не умеют ничего делать, только поднимают с земли камни и палки, и ими дерутся. Плохие.
    — Папа, а ты знаешь, что Меланезию тоже называют Черными островами? — спросила Света, идя за отцом по еле заметной лесной тропинке.
    — Теперь знаю, — покладисто согласился тот. — Серега, не спи под стрелой, шагай ширше! Чую, нагрузки тебе не хватает!
    — Хватает! — озлобленно огрызнулся сисадмин, поправляя лямки рюкзака.
    Подарками для аборигенов навьючили именно его. Гена с Валерой на работе — охраняют остальных, Туптуге лучше не доверять, Светочка для такого слишком юное и нежное создание, а Колобков — начальник. Начальникам тяжести таскать не по чину. Поэтому основной груз и тащил тот, кто и так по жизни крайний — сисадмин.
    По крайней мере, на острове Бунтабу концентрация тепория была немного ниже, чем на острове Волхвов. Соответственно и жара стояла более мягкая. Хотя все равно жара.
    Туптуга шагал размашисто, опираясь на толстую суковатую палку. Почти такую же вырезал себе и Колобков — сам вырезал, без чьей-либо помощи. В этих густых зарослях хорошая, надежная палка — один из предметов первой необходимости. Еще бы лучше копье, да где ж его взять? Чумбуи-леки запрещено иметь какое-либо оружие, а то еще ткнет в кого-нибудь! Не то страшно, что убьет, а то, что осквернит. Оскверненного и похоронить-то по-человечески нельзя — табу.
    — Гляди, Серге, белые макаки! — ткнул пальцем Туптуга.
    Перегруженный сисадмин раздраженно повернул голову, ожидая, что это очередная насмешка над их уродливой по здешним понятиям кожей, но это действительно оказались макаки. Обезьяны в половину человеческого роста, покрытые белоснежной шерстью. На фоне зелени и ярких цветов, в изобилии произрастающих на Бунтабу, они выделялись, как эскимос в Африке. Но, похоже, полное отсутствие маскировочной окраски их мало беспокоило — беззаботные зверюшки носились по ветвям с дикими воплями, гоняясь друг за другом и сражаясь из-за плодов. Впрочем, крупных хищников на этом острове не водилось — разве что роскинго иногда залетит.
    Заглядевшись на белых макак, Туптуга едва не наступил на крохотную зеленую змею. Он заметил это только в самый последний момент и едва успел отпрыгнуть в сторону. Причем с диким криком ужаса.
    Колобков тут же подскочил со своей палкой и замахнулся на безногую рептилию. Туптуга немедленно завопил еще громче и оттолкнул бизнесмена так, что тот не удержался на ногах. Гена с Валерой мгновенно скрутили нахального мбумбу, и Гена приставил ему к виску браунинг.
    — Ур-ру! — прорычал он.
    — Уяк! — согласился Валера.
    — Серге, скажи им, что змея Ара — табу, священная! — взмолился туземец, с ужасом видя, как Колобков снова тянется за палкой. — Ее нельзя убивать, Лукенкуи разгневается!
    Чертанов торопливо перевел, и Колобков неохотно оставил змейку в покое.
    — Серге, скажи своим друзьям, чтобы коснулись змеи, пока не уползла: это приносит счастье, — посоветовал Туптуга, успокоившись насчет судьбы священного животного. — Добрая примета — в любом поселке живет такая. Перед охотой охотник всегда касается хвоста змеи — хорошая охота. А позабудет коснуться — плохая охота.
    — А она не ядовитая?
    — В ее зубах нет яда, это добрая змея.
    — Хм-м-м… погоди, я чего-то не понимаю. Если она не ядовитая, а дотронуться до нее — к счастью, чего ты тогда так шарахнулся?
    — Я же чумбуи-леки, Серге, — укоризненно посмотрел на него Туптуга. — Мое прикосновение осквернит священную змею, и она перестанет быть священной!
    — Серега, чего он говорит? — нетерпеливо спросил Колобков.
    — Он говорит…
    — Тихо, тихо, Серге! — сделал зверское лицо проводник, внимательно к чему-то прислушиваясь. — Прячьтесь в кусты!
    — …что мы должны спрятаться в кусты, — невозмутимо закончил Чертанов.
    — Заче… — вякнул Колобков, но телохранители уже схватили его и насильно запихали в самую гущу. Гена с Валерой услышали громоподобную поступь чуть позже выросшего в джунглях дикаря, но раньше всех остальных.
    — Большой Шумузи! — прошептал Туптуга, залезая туда же. — Идет сюда! Плохо видит, но хорошо слышит и все чует!
    — Ты же говорил, что он не хищный! — возмутился Чертанов, которого придавило тушей Валеры.
    — Большой Шумузи не ест человека. Но на пути у него не стой — раздавит! Совсем плохо видит, не разбирает дороги!
    Тропа впереди как бы раздвигалась в стороны. Казалось, что сюда ползет, безжалостно ломая кустарник, огромное белое яйцо. Сзади волочился длинный хвост, между панцирем и землей виднелись короткие толстые ноги, а впереди высовывалась тупоносая морда с длиннющими усами. Большой Шумузи шел спокойно и уверенно, как может идти только тот, кто твердо знает — для него в этих местах соперников нет.
    — Папа, это же глиптодон [20]! — ахнула Света, щелкая фотоаппаратом. — Гигантский! Но они же вымерли миллионы лет назад!
    — Птеродактили тоже вымерли, еще раньше… — пробормотал Чертанов.
    — Глипто… кто? — не понял Колобков. — Какая здоровенная черепаха!
    — Это не черепаха, он млекопитающее! Почти что броненосец, только очень большой!
    — У как! Светочка, а чего эта Тротилла будет делать?
    — Папа, у нас глиптодоны вы-мер-ли! — повторила дочь. — И очень давно! Палеонтологи могут только строить догадки о том, как они себя вели… И это вообще не такой глиптодон, как на Земле — намного больше!
    — Беда, Серге! — крикнул Туптуга, разглядев стремительно приближающуюся усатую морду. — Это не Большой Шумузи, это его жена! И сейчас у них плохой сезон, они становятся злые!
    — Чего он сказал?
    — Это глиптодонша, и у нее критические дни, — коротко перевел Чертанов.
    А в следующую секунду прямо из положения «на корточках» перешел в положение «спринтерский бег». Сквозь чащу.
    Потому что глиптодонша, почуяв людей, решила, что будет очень приятно выместить дурное настроение на этих мелких беспанцирных. Она резко свернула с прежнего пути и затопала вперед, как огромный живой таран.
    Колобков мчался следом, не разбирая дороги. Он чувствовал на затылке горячее пыхтящее дыхание чего-то огромного, и это придавало ему такую скорость, какой он не развивал еще ни разу в жизни.
    Хотя это дышал Гена.
    А Большая Шумузи бежала совсем в другую сторону — за Сергеем, Светой и Валерой. Несмотря на тяжеленный панцирь, при необходимости эти гиганты способны развивать очень неплохую скорость. Правда, возникает такая необходимость на удивление редко.
    Нескладный и неуклюжий Чертанов, со школы не занимавшийся спортом, неожиданно обнаружил, что десятитонный зверь, пытающийся тебя раздавить, из кого угодно может сделать спринтера. Он здорово опередил остальных — Света в самом начале подвернула ногу, и отцовский телохранитель тащил ее на руках.
    — А!.. А!.. А!.. — выкрикивала Светлана, глядя через плечо Валеры. Отсюда она отлично видела каждую пластинку на грязно-белом панцире Большой Шумузи. — Дя!.. Дя!.. Ва!.. Ле!.. Ра!.. Под!.. Наж!.. Ми!..
    А телохранитель и так дышал, как ломовая лошадь, стараясь работать одновременно носом и ртом — так легким проще справляться с усиленной нагрузкой. И про себя думал, что ему еще здорово повезло, что дочка у шефа такая худенькая. А вот если бы пришлось волочить на себе самого шефа… точно бы грыжу заимел. И еще он негодовал на исчезнувшего в зарослях Чертанова — проклятый переводчик даже не подумал подождать остальных.
    Однако через пару минут выяснилось, что с обвинениями Валера поспешил — когда они пробегали мимо огромной пальмы, оттуда посыпались здоровенные плоды. Большинство попали глиптодонше в панцирь, а один даже ударил по голове. Сергей, наивно полагавший, что на всех пальмах растут кокосы, сначала хотел воспользоваться орехом, но эта пальма оказалась масличная. Впрочем, по роговой броне огромного зверя можно было молотить чем угодно — хоть пушечными ядрами.
    Большой Шумузи не понравилось, что в нее кидаются всякой дрянью. Она громко фыркнула, отряхивая с морды прилипшую мякоть, и начала тормозить. Это заняло довольно много времени — разогнавшиеся десять тонн так просто не остановишь. Но в конце концов она все-таки притормозила, развернулась и побежала назад — к тому месту, откуда прилетел снаряд.
    Гигантская зверюга подлетела к пальме и со всего размаху врезалась в нее боком. Двадцатиметровое дерево вывернулось из земли, и медленно опрокинулось, задрав корни к небу. Сочные плоды с громким чмоканьем размазались в кашицу. Большая Шумузи с интересом потянула носом, а потом подошла и начала поедать сладкое месиво.
    — Пф-пфух… — тяжело выдохнул Валера, останавливаясь. Еще несколько минут, и он просто свалился бы, не в силах выдерживать такой темп до бесконечности.
    — А где дядя Сережа? — растерянно спросила Света, глядя на глиптодоншу с безопасного расстояния.
    А Чертанова спас случай — Большая Шумузи сослепу врезалась не в то дерево. Теперь сисадмин сидел на макушке соседней пальмы и боялся пошевелиться.
    — Светлана Петровна, останьтесь здесь и не шевелитесь, — приказал Валера, усаживая девушку в пышный куст папоротника.
    А сам пополз по-пластунски, приближаясь к Большой Шумузи с подветренной стороны. Под рукой что-то хрустнуло — Валера с грустью узнал собственные солнечные очки. Они свалились с носа во время погони, и спустя мгновение погибли под многотонной тушей глиптодонши.
    Подойдя на расстояние выстрела, Валера притормозил. В мозгу мысленно прокручивались параметры личного оружия — браунинг «Хай Пауэр» GP 35, калибр на девять миллиметров, магазин на тринадцать патронов, длина ствола сто восемнадцать миллиметров, общая сто девяносто семь, масса один килограмм ровно (минус восемь процентов — скидка на местную гравитацию), начальная скорость пули триста тридцать пять метров в секунду. Модель 1934 года. Прекрасный пистолет, когда нужно убить человека, но практически бесполезная пукалка на охоте. Вот если бы ружье — винтовку, карабин или хоть дробовик…
    Впрочем, смерив взглядом блестящую задницу Большой Шумузи, Валера подумал, что и ружье тут вряд ли поможет. Он понимал толк в охоте (Колобков с Грюнлау любили это дело), и сам для себя делил всех промысловых зверей на S (заяц), L (волк) и XL (медведь). И еще держал в уме XXL (слон) — вдруг шеф надумает отправиться в Африку на сафари?
    Эту добычу Валера отнес к XXXL.
    А ведь размеры — еще не все. Роговые пластины, покрывающие эту тушу аккуратным куполом, защищали глиптодоншу получше самой прочной рыцарской брони. Не всякая пуля пробьет такую мощную защиту. А и пробьет — завязнет в этой туше.
    — Уяк?… — по привычке обратился за советом к Гене он, но Гены рядом не было.
    Пришлось Валере снова напрячь довольно-таки ограниченный мозг. Как и напарник, он умел делать хорошо только одно дело — защищать вверенный объект. Когда дело касалось охраны подопечного, оба боевика проявляли чудеса хитроумия, ловкости и бесстрашия, абсолютно не заботясь о собственной безопасности. Однажды на охоте они с Геной даже схватились врукопашную с медведем, сдуру напавшим на шефа.
    Он и сейчас не побоялся бы выйти на зверя без оружия… будь зверь чуточку помельче. Волк, тигр, птеродактиль или еще кто-нибудь, более-менее соразмерный человеку. А как драться с этим броненосцем-переростком?
    Подумав еще, Валера решил, что в данном случае об устранении угрозы не может быть и речи. Таким образом, остается задача-минимум — спасти человека. Он нашарил булыжник покрупнее, бесшумно выпрямился во весь рост, с силой метнул снаряд как можно дальше в чащу и тут же снова распластался в густой траве.
    Как он и ожидал, Большая Шумузи мгновенно среагировала на шум. Она оторвалась от масличных плодов, навострила мохнатые уши и с громогласным рявканьем бросилась туда, куда улетел камень. Раз в пять-шесть дектумов самки Больших Шумузи всегда приходят в неистовство и бегают по джунглям, круша все на своем пути. В остальное время эти гигантские звери либо дремлют, либо неторопливо бродят по одним и тем же тропам, наведываясь к муравейникам цукуту и закусывая парой сотен исполинских насекомых. Сами муравейники они никогда не разоряют и цариц не трогают — даже у глиптодонов хватает разумения не уничтожать возобновляемый источник питания.
    Добежав до булыжника, Большая Шумузи успела забыть, чем занималась до этого. Так что возвращаться она не стала. Только недоуменно рявкнула, принюхалась к воздуху и неспешно двинулась дальше — искать еще кого-нибудь, за кем можно будет погоняться.
    — Дядя Сережа, а как вы туда залезли так быстро? — спросила Света, когда Чертанов все-таки спустился. Заняло это почти целый час — пальма попалась высокая и очень гладкая.
    — Сам не знаю… — угрюмо ответил сисадмин. — С перепугу, наверное. А где остальные?
    — Гм… — задумался Валера. — С какой стороны мы прибежали?
    — С той, — уверенно ответила Света.
    Мужчины посмотрели на нее, не понимая, откуда такая убежденность.
    — Просека осталась, — пояснила она.
    Действительно, в том месте, где промчалась Большая Шумузи, сквозь заросли пролегла свежая колея, похожая на след от танка. Только без отпечатков гусениц.
    — Значит, идем туда, — недолго думал Чертанов.
    — Геннадий, чего этот папуас лопочет?! — тем временем тщетно пытался добиться толку Колобков. — Куда Светка моя делась?! И Серега с Валерой! Что я Зинке скажу — единственную дочь потерял!
    — Э… а Ольга Петровна как же?… — робко спросил Гена.
    — Ах да, у меня ж еще вторая есть… — вспомнил бизнесмен. — Та, что с кусачим хуймяком… Ладно, неважно. Светочка у меня — золото, с золотой медалью школу кончила, надежда отцовская!.. Все дороги открыты — хоть в топ-модели может пойти, хоть в профессора! Вот скажи, часто так бывает, чтоб сразу и умница, и красавица?
    — Редко, шеф, — признал Гена.
    — Во-во! А она сейчас где-то там… в джунглях… одна… — пустил скупую мужскую слезу Колобков. — Светочка у меня хрупкая, слабенькая… и Серега такой же. Пропадут!
    — С ними еще Валера…
    — А вот это единственное, что отчасти утешает, — согласился Петр Иванович. — Эй, ты, папуас, ты куда нас завел?! Веди к Светке!
    — Говоришь, туда идти? — недоверчиво посмотрел на него Колобков. — Светка точно там?
    — Шеф, мы вроде с другой стороны пришли, — рискнул высказать свое мнение Гена.
    — Да и мне наподобие кажется. Но… аборигену виднее.
    И Колобков с телохранителем пошли за местным проводником — прямо к поселку Бунтабу. С каждым шагом они все сильнее удалялись от Светы, Сергея и Валеры.

Глава 12

    Убили негра, убили, ни за что ни про что, суки, замочили…
    Мартин Лютер Кинг
    Зуптупа и Куту неслышно пробирались по лесной тропинке. Оба высокие, стройные, с кожей цвета эбенового дерева, похожие, как братья.
    Впрочем, они и были братьями.
    Одного взгляда на этих двоих хватало, чтобы понять, что Зуптупа охотник молодой, но уже достаточно опытный. При нем была отличная метательная булава и каменный «вороний клюв» — кинжалоподобное лезвие из отличного кремня торчало на деревянной рукоятке под прямым углом, закрепленное смолой. На Руси такое оружие называли клевцом. А вот Куту мог похвастаться только пращей — «детским оружием». В Большие Охотники его пока еще не посвятили, а без этого пользоваться оружием с рукоятью нельзя — табу.
    С одеждой молодые мбумбу не перебарщивали. Набедренные повязки, и только-то. Конечно, еще браслеты из кишок на лодыжках и яркая раскраска на груди и плечах. Да у старшего брата в ушах деревянные треугольные серьги: состоит в браке. И огромный фингал под глазом: в неудачном браке.
    Сегодня братьям-зверобоям не везло. Они уже шестой час бродили в поисках какой-нибудь полезной добычи, но не нашли ничего, кроме детеныша белой макаки и самки Большого Шумузи, пробежавшей вдалеке. На этих гигантов мбумбу не охотились — самоубийц в племени не водилось.
    — Запомни, Куту, после того, как убьешь белую макаку, надо очистить ее от скверной жидкости, — наставлял младшего брата Зуптупа. — Гляди, как я это делаю — берешь белую макаку за передние лапы, а другой рукой гладишь по животу сверху вниз. Если не сделаешь это вовремя, мясо будет плохо пахнуть. А чтобы зверь не испортился, его надо выпотрошить. Прорезаешь отверстие вокруг скверной дыры сзади, и вытаскиваешь все кишки. Это надо сделать скоро, а то кишки станут мягкими и могут порваться. И не забудь потом омыть руки, иначе подцепишь скверну и станешь чумбуи-леки.
    — Понятно, — кивнул брат. — Гляди, Зуптупа, еще одна белая макака!
    — Ай, хорошо! — обрадовался Зуптупа. — Гляди, как я делаю, Куту, и все хорошо запоминай!
    Чернокожий охотник прищурился, оценивая расстояние до зверька, беспечно сидящего на ветке, прикинул силу и направление ветра, лизнул метательную булаву, не пожалев слюны, а потом что есть мочи швырнул ее в цель. Макака дернулась, услышав свист, но в следующее мгновение ей в спину ударила тяжелая деревянная дубинка. Зуптупа кинул так, чтобы она попала заостренным концом — и ему это удалось. Позвоночник мелкого примата с треском сломался, и четверорукий зверек упал на землю.
    — Ты хорошо смотрел, Куту? Хорошо запомнил?
    — Хорошо, — кивнул младший брат, поднимая добычу. — Но зачем ты лизал булаву?
    — Ай, чему тебя только учил шаман?! — схватился за голову Зуптупа. — Если бросаешь что в зверя, непременно коснись языком! Пусть твоя слюна ведет оружие прямо к вкусному мясу — она-то уж не ошибется, попадет куда надо!
    Куту внимательно слушал, срезая острым краем раковины прядь волос с шеи макаки и развеивая их по ветру. Когда разгневанный дух зверя придет мстить своему убийце, ему придется вначале собрать все шерстинки. А пока он будет это делать, охотники успеют вернуться в поселок, под защиту незримого могущества шамана.
    — Завтра День Превращения, — грустно сказал Куту. — А в поселке ни одного ненужного человека. Как плохо!
    — Ай, очень плохо! — согласился Зуптупа. — Вот, говорят, вождю жена надоела в последнее время — совсем старая стала, уже триста ахта-ко прожила!
    — Жена у вождя худая и некрасивая, — брезгливо скривился Куту. — Вот кабы самого вождя…
    — Нельзя самого вождя, он вождь! Молод ты еще, Куту, не понимаешь таких вещей! Не станет вождя, кто от ука-ука защищать станет? Придут ука-ука, всех убьют, а трупы осквернят скверным образом!
    — То плохо, — согласился Куту. — Да, Зуптупа, поспешил я, нельзя вождя.
    — Чу, Куту, убери голос в шею! — приказал Зуптупа, навострив уши. — Слышишь звуки?
    Братья прислушались, переглянулись и быстро спрятались в заросли. Их глаза устремились к лесной прогалине, откуда все явственнее доносились шаги.
    Спустя несколько секунд показался и тот, кому они принадлежали — молоденькая светловолосая девушка с удивительно бледной для здешних мест кожей и в необычной одежде. Она шла очень медленно, болезненно морщась, когда наступала на правую ногу.
    — Совсем одна! — обрадовался Куту. — Поймаем?
    — Ай, глупый ты, Куту! Слушай шаги лучше — не одна она! — прошептал брат. — Вон, гляди, еще идет!
    Действительно, следом показался худощавый парень с такой же кожей и одеждой. Только волосы темно-рыжие.
    — Плохой воин, — сразу же оценил его Куту. — Идет неловко, как свинья, по сторонам не смотрит. Поймаем обоих!
    — Ай, подожди, там еще кто-то!
    Появился третий — здоровенный битюг в черной одежде, движущийся совершенно бесшумно и настороженно зыркающий туда-сюда. Руку он держал на странной штуковине, висящей на поясе. Лицо зачем-то раскрасил грязевыми полосами.
    Братья печально переглянулись. Вот этот третий им совсем не понравился — он выглядел сильнее даже Угуки-Широкие-Плечи. И судя по тому, как движется — очень умелый и опасный боец.
    Выйдя на прогалину, эти трое пару минут разговаривали на странном лающем языке, а потом девушка и тощий парень уселись на траву и начали растирать ноги, а битюг встал над ними, медленно обводя взглядом окрестности. Зуптупа и Куту одновременно отползли подальше — им почему-то не хотелось попадаться на глаза этому типу.
    — Скажи, Зуптупа, одолеем ли мы этих людей? — нетерпеливо спросил младший брат.
    — Трудно догадаться заранее. Надо попробовать. Но вдруг не одолеем — плохо будет, ай, очень плохо!
    — Да люди ли это? Они белые, как макаки! Не бывает так!
    — Бывает. Шаман рассказывал, что далеко за водой есть земли, где живут такие люди, как эти. Ты, Куту, болел в тот день, потому и не знаешь.
    — Интересно, хорошие ли свиньи из них получатся… — задумался Куту.
    — Плохие. Тот, который глупо натер себе пятку, худой, как макака, мало в нем мяса. А тот, который большой и сильный, должен быть жесткий, как кора дерева.
    — А женщину совсем жалко так использовать! — поддержал его Куту. — Молодая, здоровая и даже красивая, хоть и белая. Сажей вымазать, волосы сбрить — совсем красавица станет! Может, продать ее в Магуку?
    — Ай, не заплатит Магука много! Не любят они маленьких женщин, любят больших, как моя жена! Давай лучше продадим им мою жену, а эту белую я в жены возьму! Выторгуем за мою жену трех свиней!
    — И-и-и, Зуптупа, глупо ты говоришь! — рассмеялся Куту. — Ни одна женщина в мире не стоит трех свиней! Нет таких дураков в мире!
    — Ай, правда твоя, поспешил я с ценой, велика она! Но, может, за две свиньи все-таки сторгуемся — жена у меня очень большая, там такие всем нравятся.
    Братья помолчали, следя за неожиданной добычей. Потом Зуптупа решительно сказал:
    — Они не лесные люди. Они не умеют ходить невидимо. Большой человек в черной одежде умеет, но не так хорошо, как нужно. Ты пойди длинной дорогой и подманивай их криками синей жабы, а я пойду короткой дорогой и устрою им хитрую ловушку. Возьмем живыми, пусть вождь скажет — ай, Зуптупа и Куту хорошие охотники, какую хорошую добычу поймали! Надо отдать Куту младшую дочь в жены!
    — Зуптупа, зачем так пугаешь?! — ужаснулся младший брат. — У вождя все дочери на свиней похожи!
    — Ай, тише, Куту, не кричи, добычу спугнешь! Иди.
    И братья бесшумно поползли в разные стороны.
    Чертанов ожесточенно расчесывал лицо. Час назад они шли по болотистой местности и подверглись там массированной атаке комаров и слепней. Причем все они облюбовали именно Сергея — почему-то ни Света, ни Валера их не заинтересовали. Впрочем, ничего удивительного — предусмотрительная Светочка еще перед походом тщательно обмазалась репеллентом, а Валера использовал для этой же цели обычную грязь. Конечно, не так эффективно, но все-таки тоже пригодно.
    — Дядя Сережа, не чешитесь, волдыри останутся, — сочувственно посмотрела на него Света.
    — Если я не буду чесаться, то умру! — огрызнулся сисадмин, с трудом удерживаясь, чтобы не начать рвать собственную кожу. — О-о-о, моя нога!
    Ногу он натер. Его лакированные туфли абсолютно не подходили для прогулок по джунглям. Впрочем, у Светы с этим тоже возникли немалые проблемы — она, правда, надела спортивные кеды, но зато умудрилась подвернуть лодыжку, еще когда убегала от Большой Шумузи. Если бы Валера не сделал для нее нечто вроде костыля, она бы вообще не смогла передвигаться самостоятельно.
    — Мы тут не выживем… — вздохнула Света, оглядывая тихо колышущиеся зеленые стены. — Если не найдем папу или «Чайку», не протянем и двух дней…
    — Каких? Земных или местных? — зачем-то спросил Сергей.
    Света только пожала плечами. При мысли о ночевке в этих зарослях ее пробирала дрожь. Эйкрийские ночи вдвое длиннее земных, и очень, очень, очень темные. Передвигаться ночью по Эйкру крайне сложно. Правда, у Валеры при себе имелся фонарик, да и зажигалку он не потерял. Хоть какой-то источник света.
    Телохранитель тем временем аккуратно снял с ног пучки хвороста — перед преодолением болота он сделал себе своего рода плетеные лыжи. Выкидывать «обувь» дзюдоист не стал — мало ли, вдруг эта трясина тут не единственная. Они и так чуть не потеряли Чертанова — всю жизнь проживший в большом городе, он, разумеется, не знал, что самые зеленые места в болоте как раз самые опасные. Если бы Валера не успел дернуть его за шиворот, сисадмин провалился бы в одно из таких «окон».
    — Совершенно невозможно ориентироваться… — грустно пожаловалась Светлана. — Если бы мы были на Земле, можно было бы по солнцу. А ночью — по звездам… Мох у деревьев растет с северной стороны, кора там тоже темнее, а муравьи живут с южной стороны… А в этом мире нет ни севера, ни юга… И лес совсем не такой, как в России. А волшебная иголка у папы осталась…
    — Вроде по часам можно определить стороны света… — вспомнил Чертанов.
    — Да, но это если солнце есть, — разочаровала его Света. — И, потом, тут сутки другой длины — здесь этот метод вообще не пойдет. Наверное, у туземцев есть какие-то свои способы, но мы же их не знаем…
    — В Чечне мы с ребятами однажды по мечети сориентировались, — вспомнил Валера. — У них двери обычно на север выходят. И по нашим церквям тоже можно — там на кресте косая перекладинка поднятым концом на север смотрит, а опущенным на юг. И колокольня всегда на запад обращена.
    — Здорово. Теперь осталось только найти здесь церковь, — саркастично хмыкнул Чертанов.
    — Дядя Валера, а вы были в Чечне?! — поразилась Света.
    — Ага. Четыре года. В спецназе. И Генка тоже был. Мы с ним там и познакомились. Смотрите, Светлана Петровна, человеческие следы.
    Валера раздвинул траву, и на участке сырой земли действительно обнаружился вполне четкий след босой человеческой ноги.
    — Неправильный какой-то след… — задумался Сергей.
    — Пальцы широко расставлены, — сразу догадалась Света. — Значит, человек, никогда не носивший обуви… то есть дикарь.
    — Прелестно, — пожал плечами Чертанов. — Мы и так знаем, что тут одни дикари.
    — Да, но есть хорошие дикари, а есть и плохие, — напомнила Света. — Мбумбу и ука-ука. Дядя Валера, а это старый след или свежий?
    — Старый. Трава успела распрямиться, вода в следе почти прозрачная. А вот сломанный стебель — совсем высох. Часов десять-двенадцать, не меньше. Других следов нет совсем — значит, еще старше. Этот вообще чудом уцелел.
    Света и Чертанов сразу скисли. Да, встреча с туземцами может оказаться опасной, но ведь Туптуга вел себя мирно и очень гостеприимно. Почему бы его соплеменникам также не проявить дружеские чувства к гостям из другого мира?
    Впрочем, Сергей тут же забыл об этих мелочах — он обнаружил на большом пальце ноги огромный волдырь, похожий на крохотный воздушный шарик. И тут же начал искать иголку — проколоть. Хорошо, что Света вовремя заметила и вмешалась. Она сделала мягкую прокладку из собственного носового платка и велела перебинтовать и не трогать. Иначе может начаться нагноение. Да и инфекцию можно подцепить — болезнетворных микробов в этом мире хватало.
    А Валера тем временем вскарабкался на самую высокую пальму и начал рассматривать окрестности. Однако везде было все то же зеленое море. Он старательно прислушался, но ничего интересного не услышал. Увы, человеческую речь нормальной громкости можно расслышать только в ста метрах, и то лишь на ровной местности. Но телохранитель по-прежнему напрягал барабанные перепонки — в этих условиях, лишенных привычных способов ориентирования, полагаться приходилось только на собственные органы чувств.
    И через некоторое время кое-что все-таки услышал — громкий квакающий звук. Правда, его это не заинтересовало — ну а кого, спрашивается, может заинтересовать какая-то дурацкая лягушка? Вот если бы на его месте оказался представитель народа мбумбу, он бросился бы в ту сторону сломя голову — Куту очень умело подражал крику синей жабы. А синяя жаба считается на Черных островах самой ценной добычей из возможных — ее слизь содержит редкие галлюциногены. Туземцы держат этих жаб в клетках, кормят от пуза и с нетерпением ждут, когда на спине уродливой амфибии в очередной раз выступят вожделенные голубоватые капельки. По правилам хорошего тона, дама, зашедшая в гости к кавалеру, всегда может рассчитывать на «руппуру-кем» («лизание жабы»). Впрочем, кавалер не остается внакладе — обычно после такого угощения дама становится поразительно покладистой. Несколько капель дурманной слизи действуют не хуже слоновьей порции алкоголя.
    — Кушать хочется… — вздохнула Света. — Дядя Сережа, а где ваш рюкзак?
    — Сбросил, еще когда от динозавра убегали, — безучастно ответил Чертанов.
    — Глиптодона.
    — Что в лоб, что по лбу. Если он огромный и вымерший — для меня это динозавр.
    С пальмы съехал Валера. Деловито отряхнул штаны от мусора и участливо спросил:
    — Светлана Петровна, идти можете?
    — Если не очень быстро, — попробовала поврежденную ногу Света. — Дядя Валера, вы что-нибудь увидели?
    — Только какого-то негра. Сидит там в кустах и квакает.
    — Зачем?!
    — Сумасшедший, наверное. Но все-таки человек.
    Телохранитель помог Свете подняться, не обратив никакого внимания на хромающего Чертанова. Он не входил в сферу тех, кого требовалось оберегать. Эта сфера ограничивалась шестью людьми — шефом, его супругой и детьми. Теща, не будучи прямым родственником начальника, под юрисдикцию не подпадала.
    Сергей мрачно плелся последним и думал, что если еще когда-нибудь позволит Петру Иванычу убедить себя отправиться в халявный круиз на шикарной яхте, то… то… что тогда будет, он не придумал. Потому что отлично знал, что шеф терпеть не может, когда кто-то отказывается отдыхать в его компании. Альтернатива только одна — увольнение.
    Впрочем, Чертанова это уже не пугало.
    Кваканье все отдалялось. Валера напряженно размышлял, что этот туземец задумал. Сначала он решил, что их куда-то заманивают, но потом отверг эту мысль. Потому что заманивать человека лягушечьим кваканьем — идиотизм. Во всяком случае, с точки зрения того, кто не знает, что за зверь синяя жаба. В конце концов он решил, что это такой способ подачи сигналов — подражание крику животных. Он и сам в свое время сиживал в засаде и ухал совой, когда замечал чужаков. А значит, надо быть чрезвычайно осторожным — кроме этого папуаса поблизости есть и другие, которым он сигнализирует.
    Эта настороженность их всех и спасла.
    Валера, шедший первым, вдруг резко остановился. А потом сделал странную вещь — взял у Светы костыль и с силой ударил им по тропинке прямо перед собой.
    Палка провалилась в небольшую ямку, замаскированную листьями и землей. А в следующий миг Валера торопливо отпустил ее, и она взметнулась вверх, пойманная надежной петлей-ловушкой. Молодая кокосовая пальма со свистом распрямилась, захватив добычу.
    — Ай, лузу-хо, лиде-доту [25]! — радостно выскочил из кустов Зуптупа, потрясая «вороньим клювом».
    И тут же был вырублен точным ударом под селезенку. Валера врезал ему не кулаком, а сложенными пальцами, в результате чего мбумбу не потерял сознание, а всего лишь выронил оружие и скрючился. Для верности телохранитель добавил удар снизу в солнечное сплетение, а потом умело вывернул побежденному туземцу руки за спину.
    И тут же отбросил его в сторону и резко пригнулся, увертываясь от каменной пули, просвистевшей в каком-то сантиметре от виска. Валера прыгнул в кусты, откуда прилетел снаряд, громко крикнул «Уяк!» и выволок оттуда еще одного туземца, наполовину оглушенного.
    — Сергей, допроси-ка их, — попросил телохранитель, кладя братьям-охотникам мозолистые руки на плечи и слегка сдавливая ключицы. Молодые мбумбу сморщились от боли.
    Чертанов смущенно откашлялся. Допрос он вести не умел — как-то не приходилось раньше. Но он был тут единственным, кто мог свободно разговаривать с местными, так что эта задача волей-неволей ложилась на него.
    — Не бей нас, уродливый белый человек! — облегчил ему задачу Зуптупа. — Мы бедные охотники, никому зла не желаем!
    — А растяжку зачем поставили? — прищурился Сергей.
    — Ай, глупый ты, совсем не охотник, наверное! Это не растяжка, а западня с петлей и деревом! Растяжка совсем не так делается!
    — Не имеет значения. Зачем поставили? И не надо мне врать, что вы ловили вкусного лося, а мы попались просто по ошибке.
    — Ай, белый человек, зачем сам врешь?! — обиделся Зуптупа. — Не попались же вы, совсем не попались! А твой друг все-таки хороший охотник — такую хорошую ловушку так хорошо разглядел! А я, бедный человек, не подумал хорошо, рано выскочил вас по головам бить! Ай, плохо получилось! Приду домой, шаман скажет — глупый ты, не будет тебе волшебного охотничьего амулета, будет только волшебный пинок под зад! Ай, шаман больно бьет!
    — А зачем вы нас ловили?
    — Праздник завтра. Большой праздник — День Превращения. Нужен гость из другого народа, очень нужен. Три гостя — совсем хорошо, много радости.
    — Дядя Сережа, вы все-таки переводите… — вежливо напомнила Света. — Нам же тоже интересно.
    Чертанов послушно перевел.
    — Может, их прямо тут закопать? — лениво предположил Валера. — Светлана Петровна, как вы думаете, что ваш папа бы приказал?
    — М-м-м… думаю, он приказал бы этим двоим отвести нас в свой поселок. Ну, как бы в искупление вины.
    — А стоит? — засомневался Чертанов. — Не такие уж эти папуасы и добренькие, я погляжу…
    — Но папа с дядей Геной ведь должны быть там. Их же надо найти, как вы думаете?
    — Как скажете… — пожал плечами Сергей. — Эй, вы, двое! Вас как зовут, кстати?
    — Ай, белый человек, хитрый какой! — прищурился Зуптупа. — Зачем тебе мое имя? Околдовать хочешь?
    — Че?… — тупо моргнул Чертанов.
    — Называй меня Старший, а его Младший, — ухмыльнулся Зуптупа, довольный, что раскусил хитрость этого чужака. Кто же не знает, что настоящее имя следует скрывать от иноплеменников — а вдруг это злой шаман? Или вовсе не человек, а Поро-Пу — Дух-Из-Темноты? Узнает твое имя, а потом проклятие нашлет! Говорить свое имя чужим людям не боятся только чумбуи-леки — им уже терять нечего, хуже не будет. Да еще вождь и шаман — это большие люди, им никакой Поро-Пу повредить не сможет.
    — Ладно, Старший, веди нас к своему поселку, — не стал настаивать Чертанов.
    — Ай, белый человек, сначала давай подарок, а там уж поведу вас! А то спросит вождь — кого ты к нам привел, Зуптупа, что за люди? А я им скажу — вот какой хороший подарок они дали, видно, хорошие люди! Тут вождь и меня похвалит и вас хорошо примет — вот как!
    — И что же тебе подарить… Зуптупа?
    — А-а-а-а-а!!! — в ужасе отшатнулся охотник. — Откуда мое имя узнал?!
    — Шаман, однако, — насмешливо хмыкнул Сергей.
    — Ай, сильный шаман! — испуганно выпучил глаза Зуптупа. — Хорошо, хорошо, поведу вас к поселку коротким путем и в болото заводить не буду!
    — А ты что, собирался нас в болото завести?! — начал злиться Чертанов.
    — Собирался. Завести, посадить в трясину, а потом прийти с другими охотниками и достать. Но раз ты шаман, не буду вас заводить!
    — Обрадовал, — вздохнул Сергей.
    — Шаман, а шаман, — понизил голос Зуптупа, косясь на все еще не до конца оклемавшегося брата, — а ты только у меня имя знаешь, или у Куту тоже?
    — И у Куту тоже.
    — Ай, очень сильный шаман!!!

Глава 13

    Земледелие и скотоводство были славянам хорошо известны, поэтому они ими не занимались.
    Лев Гумилев
    — Так вот это и есть ваш поселок? — задумчиво посмотрел на огромный частокол Колобков. — Ничего себе заборчик, у меня на даче и то меньше. Топтыга, а ты куда это поперся?!
    Разумеется, Туптуга не понял вопроса. Но о смысле было нетрудно догадаться по тону, так что он ответил:
    Колобков, в свою очередь, не понял ответа. Единственное, что выловилось из этой тарабарщины — «чумбуи-леки». Смысл этого понятия он уже знал, так что тоже более или менее ухватил суть всей фразы.
    — Ладно, вали, — махнул рукой он. — И чтоб Светку мне нашел, понял?! А то я тебе уши к стенке прибью! Нет, лучше шурупами привинчу — так больнее.
    Поселок Бунтабу расположился на берегу небольшого озера. С трех сторон его окружал бревенчатый частокол в три человеческих роста — труд целого поколения. Всего два года прошло с тех пор, как был вкопан последний кол.
    Раньше, когда племя Бунтабу проживало у моря, у них был другой забор, втрое ниже и не слишком прочный. Ука-ука тогда были сравнительно мирными, крупных хищников на острове никогда не водилось, а Большие Шумузи обычно не забредают к воде. Единственную опасность в те времена представляли гигантские муравьи цукуту — но для них старого частокола вполне хватало. Однако здесь, в сердце джунглей, Большие Шумузи попадались не в пример чаще, да и ука-ука все больше наглели и зверели, так что крепостную стену пришлось слегка усовершенствовать.
    Вокруг частокола туземцы выкопали глубокий дугообразный ров, обоими концами соединенный с озером и, естественно, заполненный водой. Единственным входом служил подвесной мост, удерживаемый толстыми канатами, сплетенными из лиан.
    Днем мост обычно опущен, и по обе стороны от проема стоят часовые. Вооружены тяжелыми деревянными мечами с иззубренными лезвиями, лица, грудь и руки раскрашены красной и белой глиной, нанесенной аккуратными спиралями — местный аналог милицейских мундиров.
    Заметив Колобкова с телохранителем, они чуть согнули ноги в коленях — чисто формальное приветствие. На полный вариант у них не было ни времени, ни желания.
    — Не такое уж у меня и пузари! — обиделся Петр Иванович, непроизвольно втягивая объемистый живот. — Нормальная упитанность.
    — Геныч, что делать-то? — шепнул Колобков. — Человек старается, по-иностранному разговаривает, а я и ответить ничего не могу… Неудобно как-то получается.
    — Тумбала-хо о-до [29]! — потребовал привратник, тыкая в Колобкова кончиком меча.
    — Тихо ты, папуас! — возмутился тот, отпихивая деревяшку в сторону. — Я терпелив, благороден и красив, но всему есть предел!
    — Шеф, может, положить их? — одними губами прошептал Гена. — Вы только кивните, и я этого с деревянным пером вырублю, а второго…
    — Ша! — показал ему распальцовку Колобков. — Ты что, очумел, беспредельщик? Мужики при исполнении, на посту стоят! Типа вахтеров. У меня в конторе охрана тоже кого попало не пускает.
    — Пашука-пу, музиси [30]? — спросил левый привратник.
    — Видишь, Геннадий, как плохо не знать русского языка, — наставительно заметил Колобков. — Даже поговорить нормально не сможешь ни с кем. Ни с кем!
    — Да, сейчас без русского никуда… — согласился телохранитель.
    — Кто ж сомневается? Вот пройдет лет тридцать, и весь мир будет Россией, все по-русски говорить будут.
    — Шеф, да это нацизм какой-то…
    — Может, и нацизм. Зато от чистого сердца.
    Поселок Бунтабу по здешним меркам мог считаться даже городом — шестьсот жителей, не считая детей, еще не получивших взрослого имени. Две трети проживают в длинных общинных домах на полсотни человек каждый, остальные — в небольших хижинах. У вождя единственный в поселке каменный дом, почти такой же, как тот, что ныне занимает Туптуга.
    Свои жилища местные обитатели строили из столбов, врытых в землю и скрепляемых друг с другом веревками из лиан. Крыша двускатная, покрывается широкими полосами пальмовой коры и закрепляется снаружи жердями. Внутри каждый дом устроен по одной и той же схеме — «позвоночный» коридор, проходящий во всю длину, и множество комнат-каморок для его обитателей. Внутренние перегородки также делаются из коры и при желании могут быть легко переставлены — в семьях часто случается прибавление или убыток. Старики умирают, дети вырастают и отделяются от родителей, но зато взамен рождаются другие.
    Что же касается маленьких хижин, то они выглядели точно так же, как те, что продолжали тихо разваливаться в старом поселке на побережье. Впрочем, их с каждым годом оставалось все меньше и меньше — научившись строить большие дома, разделенные на комнаты, мбумбу уже не хотели жить в малых. Сейчас в них обитали только бобыли и представители уникальных профессий — шаман, травница, повитуха, три мельника (отец и два сына) и кузнец. Первый и пока что единственный кузнец на этом острове — мастер Скутурка сам нашел огромный медный самородок весом почти в центнер и сам же научился методу холодной ковки. Так что именно этот человек стал пионером эры энеолита [32] на этом острове. Сейчас он, во-первых, постоянно бродил по острову в поисках других самородков, а во-вторых, экспериментировал с другими методами ковки — холоднокованые медные орудия отличаются хрупкостью и даже во многом уступают каменным. К сожалению, железа на Черных островах нет и никогда не было. Но мастер Скутурка верил в свое детище.
    На озере виднелись молодые парни с деревянными острогами — они ловили пресноводных барракуд. На длинных мостках щебетали женщины, стиравшие одежду и ставящие сети. В племени считается, что ловля рыбы сетью — не мужское занятие. В огородах тоже трудились женщины. Впрочем, оных было совсем немного — на острове Бунтабу возделывают всего лишь три растительные культуры. Каратуру (кормовой злак, родственный рису), огненный лук (приправа) и озерную травку (почти что марихуана). И, разумеется, пальмы — кокосовые, масличные и особенно саговые. Саго в этих краях заменяет хлеб, из него пекут лепешки и варят мучную похлебку. И со свиньями тоже возились женщины — свинья уже много лет является единственным домашним животным племени Бунтабу. Этих парнокопытных завезли на Черные острова с юга, из Юберии.
    При виде местных хрюшек Колобков содрогнулся. На Черных островах и свиньи живут черные. К тому же очень крупные, покрытые жесткой щетиной и с длиннющими клыками. Их кормили каратуру, но они охотно жрали все подряд, в том числе и мясо. Матери не подпускали маленьких детей к свинарням — местные свиньи порой грешили и людоедством.
    При виде местных красавиц Колобков содрогнулся еще раз. В племени Бунтабу сейчас правила бал прическа «а-ля каторжник». Все дамы — от грудных девочек до шамкающих старух — брили головы наголо, да еще и смазывали их каким-то особым составом, чтобы волосы отрастали как можно медленнее. А еще они чернили зубы сажей, что создавало эффект беззубости. Тут это считалось красивым.
    — Брррр… — поежился Колобков, когда одна такая дама вручила им с Геной по саговой лепешке, широко улыбаясь черной пещерой вместо рта. — Если Зинка с собой такое сделает — разведусь!
    Их усадили прямо перед входом во «дворец» вождя — ожидать, когда вождь или хотя бы шаман соизволят принять гостей. Но уважаемые члены общины не спешили показываться на глаза. Великий вождь Серванго тяжело болел (то есть обожрался), а мудрый шаман Пратгуста беседовал с духами (то есть обкурился). Поэтому Колобкову оставалось только сидеть на белоснежных ступеньках, грызть лепешку и играть в «Тетрис». Впрочем, даже эти маленькие удовольствия продлились недолго — лепешка кончилась, а в электронной игрушке сели батарейки.
    Над хижиной шамана поднимался сизый дым — мудрый Пратгуста пришел в сознание и занялся своей основной работой. А именно — наколдовывал охотникам много добычи, рыбарям богатый улов, свинаркам жирных хряков, а всем возможным врагам племени небесный гнев предельной жестокости. Никто толком не знал, правда ли шаман все это делает или просто бормочет всякую ерунду, стуча в бубен, но спросить напрямую никто не решался. Даже если Пратгуста иногда и шарлатанил, ему все прощали за великолепное чувство ритма, делающее его желанным гостем на всех праздниках.
    К тому же он умел пускать красивые дымовые кольца, когда курил.
    В известняковом чертоге вождя тоже наметилось какое-то оживление. Судя по звукам — там сейчас ворочался гиппопотам. Но на самом деле это просто вождь Серванго поднимался с циновки. Ему помогали целых пять женщин — две жены, две дочери и сестра мужа самой старшей дочери. Но вождю все равно приходилось трудно — при весе в сто пятьдесят килограмм не так-то легко передвигаться самостоятельно. Лидеры племен мбумбу почти всегда отличаются некоторой упитанностью — в этом народе издревле живет уверенность, что в вожди следует избирать (по наследству эта должность не передается) самых крупных своих сограждан.
    Правда, имеется еще два условия. Первое — кандидат в вожди должен быть одним из лучших охотников. Что довольно редко сочетается с повышенным весом. И второе — кандидат должен быть в хороших отношениях с шаманом и регулярно делать ему хорошие подарки. Второе условие необязательное, но если его не выполнить, духи почти наверняка наложат на такого жадного кандидата вето. Они почему-то всегда поддерживают шамана.
    А стать вождем хотел каждый. Еще бы — ведь вождю полагается четвертая доля от всей охотничьей добычи! И земледельцы, и свиноводы, и рыбаки, и собиратели кокосов — все они должны отдавать четверть добытого предводителю племени. Разумеется, это тоже не способствует поддержанию стройной фигуры. Да, вождь делится этим богатством с шаманом и кормит за свой счет небольшую дружину отборных воинов, но остается все равно очень и очень много. А холодильников на Черных островах нет, погребов тоже — не позволять же пище портиться? Тухлое мясо — табу, если держать его в доме, можно запросто стать чумбуи-леки.
    Плюс еще вождю вместо одной жены, как всем, положено две. Хотя вот эта привилегия имеет очень нехорошее двойное дно — после смерти старого вождя новый обязан жениться на его женах и усыновить детей. Мало кому нравится нежданно-негаданно обзаводиться семьей, состоящей из абсолютно чужих людей. К счастью, вождь имеет «сезонный билет» на развод — может разводиться и жениться снова неограниченное число раз.
    Прислушиваясь к звукам, издаваемым великим лидером Бунтабу, Петр Иванович все больше беспокоился. Его родная дочь сейчас скиталась где-то в джунглях, которые отцовское воображение уже успело заполонить злобными зверями и дикарями.
    Впрочем, их там действительно хватало.
    Простой русский бизнесмен привычно полез за решением всех проблем — сотовым телефоном. Тот по-прежнему молчал в тряпочку. А как было бы здорово сейчас звякнуть подполковнику Соловью и потребовать поставить на уши всю питерскую милицию, но Светку достать хоть из-под земли! Или братве позвонить — тоже неплохо справляются. У Колобкова уже много лет были отличные отношения и с ментами, и с криминалом — он всегда умел вовремя отстегнуть нужным людям.
    По белым ступеням спустился вождь, поддерживаемый под руки женами. Узор, нанесенный глиной, покрывал его так густо, что чистым оставалось только лицо. А высокий титул подчеркивали две уникальные реликвии — шлем, сделанный из головы Большого Шумузи, и «вороний клюв» с бронзовым лезвием, давным-давно купленный у юберийцев. Чисто ритуальный предмет — на охоту он эту штуку не брал.
    Серванго равнодушно зевнул, глядя на Колобкова, и коротко спросил:
    — Гы-гы, вот это глыба! — не удержался от смешка Петр Иванович. — Негр-сумоист, в натуре!
    Вождь Серванго снова рассеянно зевнул. Колобков ничем не рисковал, в лицо оскорбляя столь важную персону — все равно его слов никто не понимал. А смех в культуре мбумбу не мог быть оскорбительным просто по определению — они и сами все время скалились. Да и вообще этот народ не обижался, когда нелицеприятно отзывались о их внешности, и, в свою очередь, не стеснялся в выражениях, обсуждая чужую.
    — Шеф, помните, как они тут здороваются? — шепнул на ухо начальству Гена. — Может, уважить этого…
    — Ладно, ноги не переломятся, — согласился Колобков, опускаясь на колени вместе с телохранителем. — Раз уж принято так… Товарищ, вы, я так понимаю, тут заместо председателя колхоза? У вас, часом, толмача какого-нибудь не найдется? А то у меня, во-первых, дочка пропала, во-вторых, бусы ейные — улика важная… там, чего еще…
    В подтверждение своих слов вождь самую чуточку согнул колени, и жены торопливо подперли его, словно костыли. Соверши этот толстяк положенный приветственный ритуал, поднимать его пришлось бы всей деревней.
    — Хастбука параста мазудаба сики аргата [35]! — рявкнул шаман, появляясь из своей хижины.
    — Тамба блука блу-бада [36]? — укоризненно посмотрел на него вождь.
    Мудрый Пратгуста затянулся последний раз, отбросил обугленную палочку и зажег новый косяк. Для этого он использовал своего рода «прикуриватель» — каменную шкатулочку с крышкой, заполненную тлеющими угольками.
    Шаман выглядел… колоритно. У него единственного во всем племени не было цветных узоров на коже. И украшений он никаких не носил. Но их с лихвой заменяла длиннющая травяная юбка, спускающаяся до земли, огромный бубен из свиной кожи, натянутой на деревянный обруч, и жуткая маска, изображающая злого духа. Согласно обычаям, шаман не должен показываться на людях без этой маски. Правда, Пратгуста носил ее задом наперед — на затылке.
    Закрывая лицо, она мешала бы курить.
    — Сурика-хо ахта-чум-ока [38]… - вяло ответил шаман, жадно затягиваясь озерной травкой.
    Шаман вяло кивнул, глядя на Колобкова. Потом кивнул еще раз. А потом принялся мерно кивать, уже не в силах остановиться. Постепенно в его движениях начал появляться ритм, он взялся за бубен и начал выстукивать мелодию, посланную ему духами посредством чудесных испарений озерной травки.
    — Странно они как-то на нас смотрят, шеф, — поделился наблюдениями Гена.
    — Точно, — согласился Колобков. — Как будто… радуются, что ли? А чего радоваться-то?
    — А они точно не людоеды?
    — Топтыга сказал, что нет.
    — Может, наврал?
    — А черт его знает… Ты, Геныч, пушку на всякий случай наготове держи, гут?
    — Всегда, — коротко ответил телохранитель.
    Колобкова и Гену отвели в дом вождя и начали щедро угощать разнообразными яствами. Петр Иванович ел неохотно, через силу, а телохранитель не ел совсем. Только сидел молча и настороженно поглядывал на вождя и шамана, возлежавших на мягких циновках.
    — Сурика-хо ахта-чум-ока… — снова послал вождя подальше шаман.
    Время тянулось медленно. Разговор как-то не клеился — о чем можно говорить, если не понимаешь друг друга? К тому же мудрый Пратгуста все больше уходил в мир духов — ему нужно было набраться сил для предстоящего праздника. Поэтому он смолил косяк за косяком, заполняя помещение сладковатым травянистым дымом. Младшая дочь вождя взяла огромное опахало и стала махать снизу вверх, выгоняя дым через очажное отверстие. Разумеется, окна в помещении отсутствовали — кому они нужны, если воздух светится сам?
    Колобков все больше клевал носом. Туземцы поглядывали на это с удивлением — до окончания светлого периода оставалось еще несколько часов. Они-то с самого рождения жили по длинным эйкрийским суткам, а вот землянам приходилось нелегко. Биологические часы твердили, что сейчас поздний вечер, почти что ночь, а глаза возражали, что ничего подобного — самый разгар дня.
    Вождь задумчиво почесал тройной подбородок (и там уже намечался четвертый) и решил, что гостей нужно слегка подбодрить. Он властно шевельнул ручищей, и одна из дочерей тут же поднесла им по кокосовому ореху, заткнутому пробкой.
    — Чего это? — недоуменно взял свой бизнесмен. Он вытащил пробку, принюхался, а потом нерешительно глотнул. — Гы-гы, а ничего так! Ген, ну-ка, попробуй.
    — Лимонад, что ли? — прислушался к ощущениям телохранитель, тоже сделав глоток.
    — Нет, вроде спиртяное что-то…
    Гостей угостили мимбо — пальмовым вином. Все мбумбу Черных островов умеют делать этот напиток и очень его любят. Тем более, что никаких других источников алкоголя у них все равно нет — разве что из Юберии иногда завозят виноградные или гранатовые вина. Но не слишком часто — торговля с северными дикарями идет довольно вяло.
    Мимбо Черных островов мало отличается от земного — такой же водянисто-белый, кисловатый на вкус. Правда, присутствует некоторая сладковатость — немного другой сорт пальмы.
    — До пива этой ботве далеко, — вынес вердикт Колобков, допивая свой орех. — Но ничего, на безрыбье сгодится.
    В дом вошел один из воинов и что-то прошептал вождю. Великий Серванго удивленно выпятил губу и сделал короткий жест одними кончиками пальцев. Воин кивнул и дал отмашку в открытую дверь. И в помещение ввели пятерых человек — двоих молодых охотников-мбумбу и троих землян.
    — Светка! Слава те, Господи, нашлась! — раскрыл объятья Колобков.
    — А мы и не терялись! — возмутилась дочь. — Это вы куда-то заблудились!
    — Светулик, не спорь с папой, — строго нахмурился Петр Иванович. — Папа добрый и мягкий, но терпение у него не безгранично.
    — Папа, но мы шли правильно! Просто карта, компас и проводник остались у тебя, вот мы немного и задержались! И нам пришлось обходить по большой дуге территорию ука-ука!
    — Да, мама, наверное, уже беспокоится.
    — Папа, ты даже не слушаешь, что я говорю! — разъяренно взвизгнула Света.
    — Ничего, Светулик, скоро уже домой, не переживай, — похлопал дочь по плечу Колобков. — Серега, ком цу мир быстро! Мне тут без тебя полная засада — ни хрена не понимаю, что эти черномазые лопочут!
    — И хорошо, что не понимаете, — еле слышно шепнул Чертанов. — Петр Иваныч, я пока Свете говорить не стал, но мы тут с этими охотниками побеседовали… они мне кое о чем проболтались. Уходить нам надо.
    — Ну так сейчас мы переговоры проведем, да пойдем, — согласился Колобков. — Или все-таки тут заночевать?… Неохота чего-то ночью по джунглям разгуливать…
    — Петр Иваныч, вы не понимаете!.. — зашипел Сергей.
    — Серега, не повышай голос на начальство — уволю. Давай, работай. Вон, сумоист с твоими пацанами что-то перетирает — переводи, мне же тоже интересно!
    Чертанов отчаянно закатил глаза, но все же начал переводить, усиленно соображая, как же все-таки убедить Колобкова, что каждая лишняя минута в этом поселке может обернуться для них большой бедой. Да еще при этом не насторожить хозяев.
    — Ай, вождь, скажи — хороших я людей привел? — с надеждой спросил Зуптупа.
    — Не такие мягкие и жирные, как этот низенький с блестящей головой, — скептически осмотрел новичков Серванго. Эту фразу Чертанов переводить не стал. — Этот тощий, как старая макака, а этот, похоже, тоже хороший воин — плохо, трудно будет с ними справиться. Женщина молодая, но уродливая — белая, как макака, и волосы на голове не бреет, распутеха. Но в целом неплохо.
    — Совсем неплохо, — закивал Пратгуста. — Подойди ко мне, охотник, я дам тебе в награду волшебный амулет для хорошей охоты.
    Зуптупа доверчиво подошел. И тут же получил пинка в живот от шамана. Тот даже не стал подниматься с циновки — просто ударил изо всех сил, куда дотянулся. Молодой охотник упал и скорчился.
    Все, кроме землян, громко захохотали. Даже брат побитого. И даже сам побитый. Еще бы — ведь шаман так уморительно пошутил! Пообещал подарить амулет, а вместо этого пнул! По понятиям народа мбумбу подобный розыгрыш демонстрировал наивысшую степень остроумия.
    — Серега, за что это он его? — шепнул Колобков.
    — Типа юмора, — кратко объяснил Чертанов. — Петр Иваныч, слушайте, нам обязательно надо уйти до темноты!
    — Чего ты дергаешься? Расслабься! Почему до темноты-то?
    — Потому что ночью нас съедят.

Глава 14

    Вот всех белых перебьем, и настанет счастливая жизнь…
    Василий Чапаев
    Я с вами полностью согласен!
    Нельсон Мандела
    Отец и дочь Колобковы окаменели на месте. Даже телохранители, и без того выглядящие мраморными статуями, слегка обеспокоились. Гена снял и протер темные очки. Валера, лишившийся своих, завистливо покосился на напарника.
    — Серега, если это шутка, то я ее не понял, — сухо сообщил Петр Иванович. — Обоснуй.
    Чертанов повернулся к вождю с шаманом — они по-прежнему громко обсуждали достоинства и недостатки своих гостей. Тогда сисадмин наклонился к начальству и торопливо рассказал то, что узнал о культуре племени Бунтабу. Новости оказались неприятными.
    Престарелый чумбуи-леки не покривил душой, когда сказал, что в его племени не едят людей. Но он не упомянул об одном маленьком факторе — Дне Превращения. Единственном дне в сезоне, когда Лукенкуи, божок, покровительствующий племени, берет своего рода «выходной» и отправляется почивать. Обычные правила и установления на этот праздник отменяются, а шаман способен сотворить великое чудо — превратить человека в свинью, которую потом можно съесть.
    И, разумеется, «Чайка» подошла к острову как раз накануне этого знаменательного события.
    Чертанов узнал об этом от Зуптупы и Куту — братья-охотники даже представить себе не могли, что в целом мире есть такие люди, которые не знают о Дне Превращения. Все равно как если в России тридцать первого декабря какой-нибудь тип подойдет к новогодней елке и спросит: «А что это вы тут празднуете?». Так что они ничего и не скрывали — совершенно открыто обсуждали друг с другом и Сергеем завтрашний день. И меню.
    Когда Чертанов уяснил всю суть предстоящего торжества, у него хватило ума не делать того, что пришло в голову в первый момент — вопить благим матом и удирать куда глаза глядят. Нет, он притворился, что все это для него не внове, и даже не замедлил шага. В конце концов, ему и раньше доводилось ходить под топором. Поэтому он быстро составил простенький план — не показывать вида, что напуган, добраться до поселка, где должен быть шеф, как можно быстрее решить вопрос с чертовыми бусами, найденными в котловане, и до наступления темноты успеть свалить как можно дальше. Насколько он понял, сейчас, пока День Превращения еще не наступил, никто в племени их пальцем не тронет — выход свободный.
    Но только до тех пор, пока в воздухе светится тепорий.
    Гена с Валерой, услышав о столь гнусной засаде, молча потянулись за браунингами. Но Колобков покачал головой — он отлично помнил, чем закончились подобные перестрелки с дикарями для великих Магеллана и Кука. Два бойца против двух сотен — слишком неравное соотношение, даже если у этих сотен нет ничего, кроме дубин и пращ. Просто патронов не хватит. Вот если б было оружие посерьезнее — автомат, например…
    — А может, они разбегутся, если мы начнем стрелять? — с надеждой предположила Света. — Они же первобытные, они не видели огнестрельного оружия…
    — А если не разбегутся? — скептически хмыкнул отец. — Рискнем?
    — Не надо, — торопливо запротестовал Чертанов.
    — Ты, Серега, жалкий трус, но ты прав. Стволы оставим на крайний случай. Дни тут длинные, до темноты еще долго — успеем. Светулик, дай-ка папе свою фенечку… Серега, переводи.
    Вождь с шаманом резко оживились, выяснив, что один из «белых макак» понимает их язык. Великий Серванго оглушительно рыгнул (у мбумбу это считалось признаком радости) и с силой хлопнул Сергея по плечу, демонстрируя туземное гостеприимство. Худосочный парень едва не упал, получив по загривку (вождь слегка промахнулся) ручищей, похожей на бычий окорок, и с трудом удержался от жалобного стона.
    — Три розовых деньги, — объявил вождь, бросив один лишь взгляд на жемчужное ожерелье.
    — Да мы не продаем!..
    — И того много! — возмутился Серванго, совершенно не слушая, что ему говорят. — Какая наглость — требовать деньги с вождя! Да еще торговаться!
    — Серега, о чем речь? — пихнул своего переводчика в бок Колобков.
    — Предлагает за это ожерелье три розовых ракушки.
    — А чего так мало?! Ты давай, торгуйся дальше, чего молчишь? Скажи ему, что три розовых бакса за такие звездатые бусики — несерьезно!
    — Петр Иваныч, мы же их не продаем…
    — Ах да! — вспомнил Колобков. — Тогда скажи ему, чтобы прочитал нам клеймо изготовителя. Что там за ювелир поработал?
    — Наш уважаемый… м-м-м… вождь, — с трудом подобрал слово в языке мбумбу Чертанов, — говорит, что эти бусы слишком дороги ему. Ему очень хотелось бы преподнести подарок другому уважаемому вождю, но он не может расстаться с этим ожерельем. Однако он хотел бы узнать, что за шаман сотворил этот чудесный амулет.
    — Амулет?! — фыркнул Пратгуста, вырвав жемчужное ожерелье из рук переводчика. — Духи говорят, что это не амулет, а просто дрянная побрякушка! Сразу видно руку Ролрупы — только он заряжает свои амулеты так плохо! Вот, его клеймо сразу видно — улиточная спираль! Этот дурак любит улиток — даже амулеты делает только из их раковин или блестящих как! Хотя все знают — блестящая улиточная кака привлекает злых духов!
    — Ролрупа?… — заинтересовался Чертанов. — А из какого он племени? И где живет?
    — Духи не разрешают мне говорить, — чопорно выпятил подбородок шаман. — Они хотят хороший подарок, иначе разговора не будет!
    — Петр Иваныч, он подарок хочет… — перевел Сергей.
    — Ясно. Серега, куда ты рюкзак подевал? — сурово посмотрел на него Колобков.
    — Выбросил.
    — Выбросил?! Мой рюкзак выбросил?! А ты не осатанел — чужое имущество выбрасывать?!
    — А если бы не выбросил, меня бы растоптали! Что мне еще оставалось?!
    — Буду вычитать из твоего жалованья, — моментально нашел соломоново решение начальник. — А там много добра было! Тыщ так на пять баксов… Попал ты, Серега, крупно попал…
    — Папа, что ты врешь? — возмущенно шепнула дочка. — Ты же в тот рюкзак всякого мусора напихал! Посуду одноразовую, стерженьки от авторучек, игрушки пластмассовые…
    — Что за слова?! — нахмурился отец. — Врешь… Я тебе папа, или где? Папа не может врать — только слегка преувеличивать. И вообще — цыц, малявка, я тут Серегу в рабство захватываю. Он работник ценный, вот и будет на меня пахать. До старости и за гроши.
    — Петр Иваныч, а я все слышу, — напомнил Чертанов.
    — А пофиг.
    Света тем временем торопливо выворачивала карманы. Но их содержимое (гелевая ручка, носовой платок, дезодорант и брелок для ключей в виде пчелы) шаману не понравилось. Мудрый Пратгуста не был таким нетребовательным, как Туптуга, и обычные блестящие безделушки его не привлекали. А обмануть его, наплетя с три короба, что это, мол, могущественные талисманы, способные на великие чудеса, нечего было и думать. Шаман хоть и курил, как последний хиппи, в колдовстве все же кое-что соображал.
    Возможно, его благосклонность удалось бы купить за что-нибудь полезное — компас, аптечку, пистолет. Но эти предметы на торги выставлять не стали — слишком уж большая ценность. Где в этом мире можно найти другое огнестрельное оружие или самый примитивный пенициллин? Да и волшебная иголка представлялась землянам редчайшим сокровищем (кстати, вот тут они крупно ошибались).
    Неожиданно у шамана округлились глаза. Он возбужденно залопотал, указывая на Свету и затрясся, как отбойный молоток.
    — Серега, переведи, — хмуро потребовал Колобков. — И сразу предупреждаю — если этот старый папуас на мою Светочку глаз положил…
    — Нет, он просто ее заколку хочет, — перевел Чертанов. — Вон ту, из волос.
    Света недоуменно вынула серебряную заколку, сделанную в виде змейки с изумрудами вместо глаз. Это украшение ей подарил отец на окончание школы.
    — Ладно… — пожала плечами она, увидев жадно горящие глаза Пратгусты.
    Заполучив вожделенную заколку, шаман восторженно цокнул языком, гладя змейку по блестящей спинке. Эта нехитрая вещица очень напоминала священную змею Ара.
    — Шаман Ролрупа принадлежит к племени Магука, — тут же сдержал обещание он. — Самое большое и богатое племя мбумбу. Но божок у них плохой — глупый и слабый.
    — Спорим, они про вашего то же самое говорят? — вполголоса пробормотал Чертанов. На русском языке, конечно. Еще чего не хватало, нарываться на религиозный фанатизм…
    — Серега, чего там? — пихнул его в бок Колобков.
    — Производство шамана Ролрупы, изготовлено на острове Магука, — перевел Сергей, возвращая Свете ожерелье. — Это все.
    — А нам больше ничего и не надо, — снова зачем-то пихнул его в бок шеф. — Давай, прощайся с папуасами, скажи, что мы пошли.
    Чертанов облегченно попрощался. Лица вождя и шамана сразу как-то резко поскучнели. Они обменялись быстрыми взглядами, а потом Пратгуста сурово заявил:
    — Не годится уходить так скоро. Лукенкуи топчет копытами тех, кто отвергает гостеприимство славного племени Бунтабу.
    — Мы не отвергаем! — испугался Чертанов. — Просто очень торопимся!
    — Духи говорят, что торопиться не нужно — вы успеете.
    — Куда? — озадачился Сергей.
    — Туда, куда приведут вас духи.
    — А куда они нас приведут?
    — Лукенкуи гневается! — яростно воскликнул шаман, выхватив из-под набедренной повязки крохотного деревянного идола. Божок Бунтабу оказался довольно страхолюдным созданием, похожим на помесь дракона и кентавра. — Дайте хороший подарок, а то духи ополчатся на вас!
    — Так все-таки духи или Лукенкуи?
    — И духи, и Лукенкуи, а самое главное — мои воины, — добродушно улыбнулся вождь Серванго. — Я приглашаю вас на большую предпраздничную трапезу с похлебкой, и отказа не приемлю.
    — Отказывать вождю — табу, плохо! — нахмурился шаман. — Что бы ни захотел вождь, все должны выполнять его желания!
    — Пратгуста, сделай милость, узнай, готова ли уже праздничная похлебка, — попросил Серванго.
    — Да пошел ты… — вяло огрызнулся Пратгуста, даже не шевельнувшись. — Духи говорят, что еще не готова.
    — А после похлебки мы можем уйти? — все сильнее беспокоился Чертанов.
    — Духи говорят…
    — Да, можете, — кивнул вождь.
    Чернокожий толстяк легко поднялся на ноги, как будто и не весил вдвое больше нормы, обнял шамана за талию и одним быстрым броском выкинул его на улицу. Потом он схватил Сергея и проделал с ним то же самое. Колобковы и телохранители поспешили убраться сами.
    — У вождя сегодня доброе настроение, — объяснил Пратгуста, разыскивая в зарослях сумаха отлетевшую маску. — Он лично вынес гостей из своего дома — это большой почет!
    — У меня уже голова болит от этого почета… — простонал Чертанов. Он ударился лбом о столб.
    День Превращения — большой праздник, и отмечать его начинали уже накануне. Почти все племя собралось на большой площади, вокруг огромного каменного котла, врытого в землю. Под ним располагалась обширная полость, заполненная раскаленными углями. Время от времени женщины кидали в наклонные вентиляционные канавки новые порции топлива.
    В котле варилось коронное блюдо племени Бунтабу — Большая Похлебка. Щедро заправленная саговой мукой, сдобренная листьями огненного лука и двумя видами масла — кокосовым и из семян масличной пальмы. Эта похлебка имела нечто общее с «двойной ухой» — ее готовили из мяса пресноводной барракуды и свинины. Причем если рыбу просто измельчали и бросали в общий котел, то ломти свинины клали в мешочки из свиной кожи, привязывали к тонкой леске из свиных же жил, и в таком виде опускали в суп. Владелец каждого мешочка зорко стерег свою леску. Будучи приготовленным, мясо извлекалось и елось отдельно.
    — Вроде ничего так пахнет, — принюхался Колобков. — Светочка, прелесть моя, ты фотографируешь?
    — Конечно! — даже обиделась Светлана. Она уже успела нащелкать уйму слайдов. Единственное, что ее огорчало — не удалось снять Большого Шумузи. Как-то момента не представилось.
    — Петр Иваныч, надо уходить! — тоскливо напомнил Чертанов.
    — Серега, что ты все время ноешь, как бабка старая? — поморщился шеф. — Дотемна еще часов восемь — пожрем папуасских харчей, да пойдем спокойно. Лучше узнай-ка, где у них здесь тубзик.
    Сергей злобно скрипнул зубами, но все-таки пошел исполнять приказ. Гена и Валера проводили его свинцовыми взглядами и переглянулись, обмениваясь мыслями. Они настолько сработались, что уже не нуждались в словах, чтобы понимать друг друга. Сейчас их обоих мучила простая дилемма — противоречие между волей начальства и его же безопасностью. Здесь опасно, но шеф не желает отсюда уходить. Как поступить? Повиноваться, или все-таки схватить отца и дочь Колобковых в охапку и спасти насильно?
    Судьба Чертанова их не интересовала.
    Света изучала искусство здешних резчиков по дереву — огромный идол Лукенкуи, потемневший от времени, и толстенный столб, покрытый узорной резьбой. Этот столб служил в поселке вместо календаря — ровно сто пять глубоких зарубок (пять ахта-ко — сезон) и напротив каждой какая-нибудь картинка. Одна из зарубок замазана красной охрой — сегодняшний день. Когда тепорий погаснет, шаман сотрет эту пометку и поставит новую, чуть ниже — наступил новый день.
    Зарубка завтрашнего дня обозначалась символическим изображением свиньи.
    К Петру Ивановичу подсела весьма миловидная женщина-мбумбу и широко улыбнулась. Тот привычно отшатнулся, но у этой особы зубы оказались не вычернены, а плешивая макушка скрывалась под высокой шерстяной шапкой. Колобков обрадовался столь симпатичной папуаске и улыбнулся в ответ. Та пододвинулась поближе и что-то быстро залопотала. Голосок у нее оказался очень нежный и приятный.
    — Гы-гы, — смущенно покосился на дочь Колобков. Но та колупала пальцем роспись на идоле и ни на что не обращала внимания.
    Туземка придвинулась еще ближе и начала бесцеремонно ощупывать и поглаживать русского бизнесмена. Тот нервно хихикал, не зная, как к этому относиться. В принципе, возражений у него не было, но не при людях же! Тем более, при дочери.
    — Серега, чего она от меня хочет? — воззвал к вернувшемуся сисадмину Колобков.
    — Говорит, что вы очень мягкий и нежный, — меланхолично перевел Чертанов. — Вы ей понравились, Петр Иваныч. А я — нет, я худой и костлявый.
    — Ну, ты это… ты ей скажи, что мне нельзя, я женатый…
    — Вы ей не в этом смысле нравитесь.
    — А в каком? — озадачился шеф.
    — Она в этом поселке главная повариха, вот в каком.
    — Ёшкин кот!!! — возмущенно отпихнул от себя женщину Колобков. — Вали отсюда, людоедка!
    Повариха ничуть не обиделась. Наоборот — у нее еще больше разгорелись глаза. Мбумбу считали, что вкус живого существа напрямую зависит от его характера — чем темпераментнее и агрессивнее животное (или человек), тем лучше оно будет смотреться в горшке с супом. Поэтому и свиней они выращивали злобных и драчливых.
    — Серега, так где тубзик? — напомнил о своей проблеме Петр Иванович. — Узнал?
    — Узнал. Выйдете за ворота, пройдете в лес по направлению к дереву с расщепленным стволом, дойдете до огромной ямы со ступеньками — вот там и делайте свое черное дело.
    — Серега, это что — юмор такой? Хочешь сказать, эти папуасы каждый раз бегают куда-то в джунгли?
    — Петр Иваныч, а что им делать-то? У них нечистоты — табу, нельзя даже просто подходить близко. А если дотронешься нечаянно — все, ты чумбуи-леки, никто тебе больше руки не подаст. Помните, почему они предыдущую деревню покинули? Потому что Большой Шумузи ее… грм… опустил!
    — Вот тупорылые… Ладно уж, сбегаю, а то в пузе кавардак… Валера, со мной. Гена, охраняешь Светку.
    — Будет исполнено, шеф, — хором пробасили телохранители.
    Похлебка постепенно начинала бурлить. Рассевшиеся вокруг мбумбу, держащие лески с мясом, возбужденно заулюлюкали, глядя на бледно-желтую жижу. Приближалось то, что составляет сакральный смысл любого праздника — еда. Все с жадностью смотрели на готовящееся в котле первое блюдо, но с еще большей жадностью — на второе, пока еще ходящее на ногах и говорящее.
    Но пока еще все приготовления не завершились. Шаман настраивал бубен (то есть стучал в него и пытался сообразить затуманенным озерной травкой мозгом — есть звук или нет?). Охотник Зуптупа, все еще держась за ушибленный живот, что-то втолковывал ему, со страхом поглядывая на Чертанова. Пратгуста слушал рассеянно, мерно тряся головой и безуспешно пытаясь почесать переносицу. Он совершенно забыл, что на нем маска, и ужасно удивлялся, почему зуд не проходит, и почему кожа стала такой твердой и холодной.
    Но потом до него все-таки дошла суть речей охотника. Шаман оставил безуспешные попытки почесаться и возмущенно зашагал к Сергею. Встав рядом, этот сморщенный старикашка некоторое время молчал, а потом тоненько, по-бабьи завизжал:
    — Йеееееееееееейеее! Айюююююю!
    — Серега, чего тут? — с любопытством спросил вернувшийся Колобков. — Фу, блин, туалет у них тут точно не европейского качества…
    — Айююююйееееее! — напомнил о себе Пратгуста.
    — Это он поет, что ли, так? — заинтересовался Петр Иванович. — Ничего, голос есть. Олька и похуже попсовиков слушает.
    — Уважаемый шаман, я не понимаю, что вы имеете в виду, — попытался объясниться Чертанов.
    — Тот глупый охотник сказал, что ты тоже шаман, — скептично ответил Пратгуста. — Это правда? Говори правду и не говори лжи — духи все видят, духи все знают!
    — Эм-м-м… хм-м-м… ну, я…
    — Если ты шаман, тебе нельзя здесь быть — двум шаманам в одном поселке не бывать! Уходи и забирай остальных людей!
    — Да, я шаман, — тут же отреагировал Чертанов. — Петр Иваныч, собирайтесь, нас выгоняют.
    — Не торопись, порождение белой макаки, — фыркнул Пратгуста. — Теперь ты должен доказать свою власть над духами! Если ты обманул меня, если ложно назвал себя шаманом, тебя нельзя будет есть на Дне Превращения!
    — Ф-фу, слава богу… Да, уважаемый шаман, я вас обма…
    — Тебя убьют прямо сейчас и вышвырнут за забор, как гнусную падаль!
    — Я шаман! Самый шаманистый шаман из всех шаманов!
    — Докажи!
    — А вот и!.. а как?…
    — Камлай, «шаман»! — холодно приказал Пратгуста, указывая на костер. — Покажи, чего ты стоишь, дитя белой макаки с кожей, как у поганой личинки.
    Чертанов растерянно съежился. Он понятия не имел о процессе камлания. Как к этому подойти, с чего начать? Он обвел взглядом мбумбу — все они выжидающе смотрели на белокожего пришельца из другого мира. Сочувствия в их глазах не было ни на йоту — только любопытство и надежда на то, что Чертанов провалится. Потому что если он действительно могучий шаман, его спутников есть нельзя — они под сильной защитой. Если же нет… ну что ж, тогда Сергея, конечно, убьют и выкинут, но это никого особо не расстраивало — кому он нужен, этот костлявый тип? Вот в Гене с Валерой мяса много, Света молоденькая и аппетитная, а Колобков-старший вообще обещал стать украшением праздничного стола. Пухлый, лысый, розовощекий, курносый — молочный поросенок, да и только.
    — Ладно, сейчас я вам устрою, — мрачно пообещал Чертанов, выхватывая у шамана бубен.
    Он подошел к телохранителям и о чем-то их тихо попросил. Те слаженно кивнули.
    — А-а-а, большое соревнование шаманов! — удовлетворенно провозгласил вождь, выходя на крыльцо. — Очень хорошо, это станет хорошим развлечением перед едой!
    — Духи недовольны! — проскрипел зубами Пратгуста. — Духи говорят, что эта белая макака осрамится и будет опозорена!
    — Неправда! — нагло заявил Сергей. — Духи говорят, что я справлюсь лучше, чем ты! Я шаман и умею бить в бубен, понял?!
    Мбумбу ошеломленно загудели — столкнулись два авторитета, и никто не знал, на чьей стороне истина. Из рук в руки уже передавались розовые и белые ракушки — островитяне начали делать ставки. Кто победит — проверенный временем Пратгуста или «темная лошадка» Чертанов?
    — Кхе… кхе-кхе… — откашлялся Сергей, на пробу постукивая по бубну. — Ми… ми-ми-ми…
    С каждым его движением ставки на Пратгусту все увеличивались. На Чертанова смотрели скептически — что же это за шаман камлает в повседневной одежде, не курит озерную травку и не бьется в корчах? Даже пена изо рта не идет — шарлатан, не иначе.
    Чертанов припомнил все, что когда-либо слышал о шаманстве (одну научно-познавательную передачу, просмотренную в прошлом году), и фальцетом заголосил первые строки из песни примадонны российской эстрады.
    Вычислить путь звезды, и развести сады,
    И укротить тайфун — все может магия!
    Есть у меня диплом, только вот дело в том,
    Что всемогущий маг лишь на бумаге я!
    Как только он произнес последнее слово, Гена и Валера одновременно выстрелили в воздух. Внимание всех присутствующих было приковано к псевдошаману и их движений никто не заметил.
    Но зато все заметили грохот двойного выстрела браунингов. Сотни мбумбу, как по команде, упали ниц, пряча лица. Но уже через пару секунд они осторожно поднялись на четвереньки, повертели головами, убедились, что со всеми все в порядке, ничего страшного не произошло, и вернулись к прежним позам. Выглядели островитяне явно разочарованными.
    — И это все?! — снисходительно поднял брови шаман. — Всего лишь громкий звук?! Да наш вождь гремит громче, когда переедает огненного лука!
    — Твоя правда, я еще и не так могу, — важно кивнул Серванго, почесывая свисающие бока. — Плохой шаман из белой макаки, совсем никудышный — один раз громко хлопнул, и все. Бесполезное камлание, глупое, плохое. Покажи ему настоящее камлание, добрый Пратгуста.
    — Отдай бубен! — вырвал свой рабочий инструмент тот.
    — Надо было на поражение стрелять… — злобно проворчал сисадмин. — Прямо тебе в морду, старый бабуин…
    — А-аааайййййййй!!! — взял первую ноту Пратгуста, не слушая своего «соперника».
    Айййййййй!!! Ай-яйййййй!!! Туммммм!!! Тумммммм!!!
    Каждый, кто здесь есть, пусть слушает хорошо ушами, пусть видит хорошо глазами!
    Слушайте чутко, смотрите зорко!
    Смотрите хорошо, будьте все, сколько вас есть, будьте все в совокупности!
    Духи земли, духи воды, духи воздуха, пусть все три стихии хорошо стоят, долго стоят, вечно стоят!
    В лесах живущие духи, прошу вас, стойте хорошо, долго стойте!
    Дух деда моего, могучий, толстый дед, будь со мной, стой рядом, стой здесь!
    Великий огонь, мудрый, седобородый, старый огонь, прошу тебя, выслушай, исполни мою волю!
    Все, все, исполни!!!
    Дробь бубна все усиливалась, темп убыстрялся, шаман кружился в дикой пляске, а потом резко замер и яростно закричал. Его лицо покраснело, глаза широко раскрылись и выпучились, одна-единственная мышца на предплечье мелко дрожала, словно туго натянутая струна.
    Два молодых служки торопливо подбежали и накинули ему на запястья петли, крепко-накрепко привязав старика к толстенным столбам. Шаман исступленно заревел, забился, и столбы начали медленно вылезать из земли. Волокна веревки лопались одно за другим — успешное камлание даровало Пратгусте чудовищную физическую силу.
    Через мгновение столбы вылетели из почвы совсем, и одновременно с этим веревки лопнули совсем. Существо, минуту назад бывшее шаманом Пратгустой, взметнулось в воздух на несколько метров и ярко засветилось. Из его уст полились бессвязные звуки, похожие на змеиное шипение. Мбумбу взирали на это с почтением и восторгом.
    Потом шаман плавно опустился на землю. Он устало сбросил маску и жадно сунул в рот зажженный косяк, услужливо сунутый одним из служек. После нескольких затяжек лицо Пратгусты порозовело, а на губах заиграла улыбка.
    — Вот что такое настоящее камлание, глупая белая макака! — покровительственно промолвил он.
    — Впечатляет, — уважительно кивнул Чертанов. — Э-э-э… уважаемый шаман, я, может, глупый вопрос задаю, но для чего это было нужно?
    — Что?
    — Ну, все это… Вот вы поколдовали, накрутили спецэффектов… а нафига? Чего вы этим добились?
    — Глупая белая макака. Это было большое праздничное камлание! У него не должно быть цели — оно есть, потому что есть! Я могу камлать, чтобы лечить людей, чтобы узнавать от духов настоящее и будущее, чтобы призывать хорошую охоту, чтобы находить потерянные вещи. Но сейчас я камлаю просто потому, что камлаю!
    На самом деле мудрый Пратгуста, конечно, камлал не просто так. Этот ритуал необходим был всему племени и, прежде всего, ему самому. Племя должно знать, что их шаман силен и крепок, должно быть уверено в завтрашнем дне, должно верить в хорошее будущее. И, разумеется, у них ни на миг не должно возникнуть мысли, что шамана можно сменить на другого или, еще хуже, жить совсем без шаманов. Теперь же, после такого впечатляющего представления, подобные еретические мысли не появятся еще очень долго.
    — Папа, пойдем отсюда, а? — попросилась Света, опасливо глядя на часы. — Может, хватит уже дергать тигра за хвост?
    — А ты не бей, не бей, не бей кота по пузе… Кота по пузе мокрым полотенцем… — задумчиво напел Колобков. — Да, самое главное — это вовремя смыться… Хотя времени еще только два часа дня.
    — Пап, у тебя часы до сих пор по московскому времени. До темноты всего три с половиной часа.
    Сама Светлана давно поставила свой хронометр по местному часовому поясу. Поскольку эйкрийские сутки превышают земные почти ровно вдвое, слишком сильно перенастраивать ничего не пришлось. Просто запомнить, что отныне часовой стрелке, чтобы отсчитать полные сутки, нужно сделать не два оборота, а четыре.
    Мбумбу перешли к главному действующему лицу на этом празднике — похлебке. Первым эту жижицу вкусил вождь, затем шаман, потом воины и старшие охотники, а за ними все прочие. А пятеро пришельцев тем временем осторожно пятились к воротам. Правда, Колобков все время подергивал носом, да и телохранители глотали слюни — очень уж аппетитный аромат тянулся от огромного котла.
    — Значит, говоришь, остров Магука? — переспросил Петр Иванович, когда частокол остался далеко позади. — Отлично, отлично…
    — Зря мы так задержались, Петр Иваныч… — опасливо поеживался сисадмин.
    — Серега, не гони волну — чего ты трясешься, как банный лист на заднице эпилептика? Мы ушли, так?… За нами никто не гонится, так?…
    — Не так, шеф, — хмуро сообщил Валера, приотставший от остальных. — За нами гонятся тридцать воинов во главе с вождем.

Глава 15

    Сомневаешься — стреляй.
    Джон Рэмбо
    — Они все еще идут? — спросил Колобков через час.
    — Идут, шеф, — мрачно откликнулся Валера.
    — Ну ты им пивка, что ли, предложи, а то устали, небось…
    Дружина вождя Серванго и сам вождь Серванго неутомимо передвигались по лесу, пробираясь сквозь деревья. Тепорий мягко разливался в воздухе, освещая все вокруг, вождь дружелюбно похрюкивал, опираясь на плечи самых могучих (и самых невезучих) бойцов, и время от времени выслушивал доклад скороходов, шуршащих вокруг этих беломордых пришельцев.
    Мудрый и великий вождь, которого не согнули ни годы, ни жены, ни обкуренный шаман, отнюдь не собирался расставаться с новыми гастрономическими ощущениями, забредшими в поселок Бунтабу. Да, сегодня они неприкосновенны — Лукенкуи не любит тех, кто попирает законы гостеприимства. Не годится гневить Лукенкуи. Но «сегодня» уже заканчивается. А когда наступит День Превращения, обычные правила перестанут действовать, и с гостями можно будет делать все, что душа пожелает.
    Душа Серванго желала их съесть.
    — Тумбала-тумбала-тумбала-тумбала, тумбала-тумбала-тумбала-тумбала… — напевали походную песнь Бунтабу воины.
    Мбумбу уже готовили факелы — все по очереди подходили к Носителю Огня со своими палками. Огонь у этого первобытного народа считался великой ценностью — добывать его умели только трением, и секреты этого трудоемкого процесса тщательно охранялись немногими посвященными. Поэтому, отправляясь в ночные походы, они всегда брали с собой большую раковину, наполненную тлеющими кусочками гриба Астури (разновидность трутовика). Этот гриб мог несколько дней «гореть, не сгорая», и отлично подходил в качестве зажигалки.
    А Колобков подгонял своих людей буквально пинками. Ему было ужасно стыдно, но он совершенно не следил за магическим компасом, когда шли к поселку, и теперь понятия не имел, в какую сторону нужно двигаться, чтобы добраться до бухты, где ожидает «Чайка».
    — Папа, ты уверен, что мы правильно идем? — настойчиво спрашивала Света.
    — Уверен, — сердито огрызался отец, оборачиваясь в сторону терпеливо плюхающих следом туземцев.
    — Петр Иваныч…
    — Серега, утухни.
    — Да мне-то что… просто смеркается уже… Может, ходу прибавить?
    — А ты еще не устал? Чего не ноешь, как обычно?
    — Для спасения жизни я готов пробежать марафонскую дистанцию, — сухо ответил Чертанов.
    — Потому что трус?
    — Нет, потому что люблю жить. Может, все-таки оторвемся, а?
    — Серега, не придуривайся. От папуаса в джунглях не оторвешься — он тут всю жизнь прожил. Шевели лучше ногами — больше пользы будет.
    — Дядя Сережа, а та свистулька для вызова черта у вас с собой? — вдруг спросила Света.
    — Вот… а что?…
    — Да я подумала, что надо было вам в нее свистнуть, когда вы… вроде как шаманили.
    — Эх, классная мысль… — посетовал упущенной возможности Сергей. — Да, эффектно было бы… Но теперь-то что?…
    — Так, переходим на аллюр!!! — громогласно взревел Колобков, толкая дочь в спину и мгновенно разгоняясь.
    Его прыть была вызвана тем, что по календарю Бунтабу наступил следующий день. И все мбумбу резко прибавили шагу. Даже вождь начал перебирать слоновьими ножищами куда резвее, чем раньше.
    — Тума-тума-тума-тума, тума-тума-тума-тума!!! — перешли на боевую песнь воины.
    — Беги, беги, Серега, беги со всей дури! — успел на ходу пнуть Чертанова Колобков.
    Несмотря на коротенькие ножки и объемистый животик, Петр Иванович летел, как птица. Да и Чертанов снова отыскал в себе скрытые резервы, злобно думая, что орда негров с факелами — это еще хуже, чем самка Большого Шумузи. Та, по крайней мере, собиралась их всего лишь растоптать.
    — А, черт!!! — взвизгнул Сергей, едва успев увернуться от брошенной кем-то булавы. Он машинально приложил к губам свистульку и дунул в нее.
    — Пчхи!.. Пчхи!.. Ладно, ладно, я еще добавлю бесплатные тостеры! — воскликнула Стефания, появляясь из облака дыма. — Ай!!!
    Ее появление спасло Свету — булава, предназначавшаяся ей, попала в плечо несчастной девушки с рогами. При виде бегущей и орущей толпы негров глаза чертовки резко округлились, она развернулась на сто восемьдесят градусов и бросилась вслед за улепетывающими землянами.
    — Тос… теры и путевку на… на Канары!.. — пропыхтела она, поравнявшись с Колобковым. — За каж… каждую душу! Ай!!!
    Получив еще один удар булавы меж лопаток, она подскочила метров на пятнадцать и приземлилась далеко впереди. Мбумбу этот лихой финт нисколько не обеспокоил — они даже не притормозили.
    В воздухе засвистели камни — многие воины начали раскручивать пращи, одновременно облизывая каменные пули — пусть слюна ведет снаряды точно к добыче. Один булыжник угодил в спину Гене, другой ударил точно в затылок Чертанову. Сисадмин тихо охнул и обмяк. Гена схватил его за шкирку и перебросил через плечо, не сбавляя темпа. А вот Валера его слегка сбавил — он повернулся, выхватил браунинг и несколько раз выстрелил в толпу, не слишком-то прицеливаясь. Два воина упали. Телохранитель замер, прислушиваясь к происходящему.
    — Ла-ла моцуги [42]? — строго спросил вождь, пихая ближайшего мбумбу пальцами ног.
    — Сокута моцуги, Паруски моцуги-по [43], - отрапортовал ближайший воин.
    — Лажука [44], - кивнул вождь, швыряя в Валеру свою булаву.
    Телохранитель, не понявший ни слова, дернул головой, увертываясь от снаряда, и бросился догонять шефа. Он узнал все, что хотел — гибель соратников мбумбу не останавливает, а огнестрельное оружие не пугает. Перебить всех будет слишком трудно — пращи, метательные булавы и «вороньи клювы» уступают браунингам, но зато враги многократно превосходят Гену и Валеру в численности. К тому же им привычно вести бой в тропическом лесу, а вот телохранителям Колобкова — наоборот. Они привыкли воевать в каменных джунглях современных городов, на худой конец — в горах Кавказа.
    Возможно, на свете существуют люди, которых хлебом не корми — дай побегать ночью по джунглям. И, желательно, чтобы на пятки наступала куча до зубов вооруженных каннибалов. Если и так, никто из присутствующих в их число не входил и ходу не сбавлял — особенно прытко удирала Стефания. Погибнуть в желудках дикарей — какая нелепая смерть для падшего ангела!
    Тем не менее, все усилия пропадали втуне — мбумбу бегали на порядок резвее цивилизованных жителей России. К тому же отряд постепенно начал рассыпаться, умело окружая дичь и загоняя ее в тупик. Хотя из темноты все чаще доносились вскрики и звуки драки — похоже, на сцене появились новые действующие лица…
    — Ула-ула-ула-ула!!! — неожиданно завопили со всех сторон.
    Из-за деревьев посыпались тощие иссиня-черные человечки, одетые и вооруженные еще примитивнее мбумбу — лишь простейшие набедренные повязки, палки и камни. По меньшей мере полсотни. Одни яростно набросились на землян, другие не менее яростно напали на людей Серванго. Какой-то остервенелый дикарь вцепился молодому мбумбу в горло и выгрыз кадык.
    — Это, наверное, ука-ука! — вскрикнула Света, прячась за отцом. — Целая группа ука-ука!
    Вот тут Гена с Валерой уже не сомневались — эти дикари вели себя еще хуже своих чуть более цивилизованных собратьев. Они одновременно вскинули браунинги и открыли огонь, прикрывая безоружного шефа, жмущуюся к нему Свету и бездыханного Сергея. Воины Серванго, повинуясь вождю, тоже устремились в атаку, потрясая «вороньими клювами» и изо всех сил вопя «тума-тума-тума-тума!!!».
    Стефания дель Морго испуганно взвизгнула и одним мощным прыжком запрыгнула на масличную пальму, затаившись среди листьев. Молоденькой чертовке совсем не хотелось ввязываться в драку.
    Ука-ука нападали без какой-либо конкретной тактики — они лишь грозно пучили глаза с огромными белками, стремясь подобраться поближе и ударить камнем или палкой. Похоже, они даже не подозревали о том, что булыжник при необходимости можно и швырнуть во врага. У них в запасе был один-единственный стратегический прием — нападать из засады, дождавшись темноты.
    Громоздкий вождь мгновенно продемонстрировал, что не зря носит титул боевого лидера. Его личное оружие (длинная деревянная булава с медным наконечником) крушило кости ука-ука, как падающее древо. Этот человек-слон двигался медленно, но каждый, неосторожно объявившийся в пределах досягаемости, тут же падал с раскроенным черепом.
    Мбумбу и ука-ука крошили друг друга в мясной фарш с одинаковой ненавистью в глазах. Когда-то эти народы были единым целым, но их пути давно разошлись — мбумбу потихоньку двигались вперед, к цивилизации, ука-ука застряли на уровне каменного века. Они охотно поедали человеческое мясо, и не только на День Превращения.
    И что самое ужасное — они его даже не варили.
    «Вороньи клювы» и булавы мбумбу действовали эффективнее примитивных дубин и булыжников ука-ука, да и сражались жители поселка более организованно. Но зато ука-ука почти вдвое превосходили их численностью. Скорее всего, исход стычки был бы таким же, как и почти всегда в таких случаях — часть туземцев погибает, остальные разбегаются. Однако на этот раз на стороне мбумбу оказалось «секретное оружие» — Гена и Валера. Одиннадцать ука-ука уже лежали мертвыми или тяжелоранеными, пав от ужасного изобретения двадцатого века.
    Но пули летели все реже и реже. Магазин этой модели браунинга вмещает только тринадцать патронов, а далеко не каждому из них удавалось унести чью-то жизнь. Телохранители Колобкова уже успели сменить магазины на запасные, но и они подходили к концу. На «Чайке» осталось еще четыре обоймы, но где она, «Чайка»…
    Поэтому Гена с Валерой перешли на экономную стрельбу — теперь они нажимали на курок только когда кто-нибудь из ука-ука угрожал непосредственно землянам. Прикрывать мбумбу телохранители даже не думали — еще чего не хватало, помогать этим козлам!
    Гена палил из положения стоя, тщательно выбирая цель — всегда ближайшую и наиболее уязвимую. Желательно неподвижную. Валера стрелял с колена, руководствуясь теми же принципами, что и напарник. Ночную мглу освещали многочисленные факелы мбумбу (частично брошенные на землю, частично используемые в качестве добавочного оружия) и вспышки выстрелов.
    Браунинг Гены последний раз громыхнул и затих. Телохранитель машинально вытряхнул истраченный магазин и потянулся к кобуре за запасным. Но тут же вспомнил, что это и есть запасной.
    — Ыгы! — гулко пробасил он, убирая пистолет и поднимая пудовые кулаки.
    — Уяк! — согласился Валера — у него остался всего один патрон.
    Ука-ука, увидев, что изрыгающие огонь штуковины замолчали, оживились и удвоили натиск на землян. Но с другой стороны их встретили «вороньи клювы» мбумбу — войска успели сравняться в численности.
    — А! О! — рявкнул Гена, разбивая переносицу прыгнувшему на него ука-ука.
    — Уяк! — отшвырнул другого приемом дзюдо Валера.
    Какой-то ука-ука подобрался к Гене сзади и с силой шарахнул его палкой по голове. Но опытный телохранитель уже много лет тренировался выдерживать удары — сначала с мягкими резиновыми дубинками, потом перешел на твердые деревянные, а затем и на металлические. Поэтому он не упал, а только зарычал, резко развернулся в пол-оборота и заехал ука-ука кулачищем в ухо. Тот грохнулся наземь, а по виску тоненько заструилась кровь.
    С пальмы соскочила Стефания, прятавшаяся там все это время, вцепилась ногтями в раненого ука-ука и что-то забормотала ему на ухо. Тот в ужасе завращал белками и яростно замотал головой. Хотя все равно не понял ни слова.
    — Добавлю то-о-о-о!.. стер!.. — взвизгнула Стефания, подпрыгивая на несколько метров — какой-то воин-мбумбу швырнул в нее камнем. Они не видели ее среди землян, а потому решили, что это какая-то нечисть, дружественная ука-ука. — Тостер, двух свиней и кокосовую пальму!.. Плачу за одну душу, как за две! Больше все равно никто не даст!.. ай, за что?!
    Ей прямо в висок ударила еще одна каменная пуля. Молодой мбумбу торопливо обвернул один конец пращи вокруг указательного пальца, придерживая другой большим пальцем, вложил в кармашек крупную гальку, трижды крутанул пращу вокруг головы, и резко отвел большой палец в сторону. Еще одна галька полетела прямо в бедную чертовку. Будь она человеком, скорее всего, уже упала бы бездыханной, но черти куда более выносливые существа. У них очень прочные кости, уплотненные мышцы и низкий болевой порог.
    Через несколько минут все закончилось. Мбумбу, потрясая «вороньими клювами», прогнали ука-ука обратно в чащу. Те удирали со всех ног — сегодня удача улыбнулась не им. Они потеряли больше половины отряда, а их противники отделались всего лишь пятью убитыми и таким же количеством тяжелораненых. Впрочем, большая их часть тоже очень скоро умрет — медицина на Черных островах не слишком-то развита.
    — Серега, очнись уже, все кончилось! — захлопал сисадмина по щекам Колобков.
    — Он в обмороке, надо искусственное дыхание сделать, — предложила Света.
    Чертанов, уже собиравшийся открыть глаза, при этих словах передумал. Он дождался, когда к его губам прижалось что-то теплое и мягкое, и только тогда «очнулся», заранее приготовившись благодарно улыбаться. Но, к его ужасу, вместо симпатичной дочки шефа перед ним оказалась черная ухмыляющаяся рожа одного из воинов вождя Серванго.
    — Тьфу!.. блин!.. вашу мать!.. — начал отплевываться Сергей.
    — Серега, ша, утухни! — грозно нахмурился Колобков. — Тут мне вождь опять чего-то говорит — переводи давай.
    — Эх-хм… э-э-э… здравствуйте, — неловко кивнул Чертанов, поднимаясь на ноги. — Товарищ начальник… то есть, товарищ вождь, вы что-то хотели?…
    — Да, костлявая белая макака, я хотел похвалить твоих друзей за великую битву, — важно кивнул Серванго. — Великий бой с ука-ука! Половина убита, половина убежала — хорошее сражение, ука-ука надолго его запомнят! Вы великие герои, вы сражаетесь лучше, чем любой из Бунтабу!
    — Здорово…
    — Да, — согласился вождь. — Скажи, макака, а почему те большие воины в конце драки перестали греметь волшебным оружием и стали бить руками?
    — Патроны кончились… ну, сломалось оружие, чтоб понятнее.
    — А-а-а, так вот оно что… — улыбнулся Серванго, довольно поглаживая подбородок.
    — Слушайте, а раз уж мы герои, и так вам помогли… значит, теперь вы нас не съедите?
    — Конечно, съедим! — ударил Чертанова булавой вождь.

Глава 16

    Сидим мы в тюрьме день, второй, третий… А на четвертый я вдруг заметил, что одной стены-то нет!
    Из «Записок Острого Глаза»
    На этот раз очнуться оказалось еще труднее — многострадальная голова буквально раскалывалась на кусочки. Чертанов просипел что-то невнятное и с трудом разомкнул слипшиеся веки. На лбу вздулась огромная шишка, составившая отличную компанию той, что была на затылке.
    — Пф-фу-уффф… — шумно выдохнул сисадмин, приподнимаясь на локтях. — Ф-фух-ххх…
    — Как с бодуна, да? — посочувствовал Колобков, обнаружившийся в углу.
    Сергей медленно кивнул, оглядывая помещение. Сделать это оказалось довольно трудно — единственным источником света служил еле тлеющий очаг в центре комнатенки.
    Похоже, их засунули в какую-то камеру — пол, выстланный камнями, голые бревенчатые стены, поднимающиеся вверх аккуратным конусом, дымовое отверстие точно над очагом, дверь узенькая и закрыта снаружи чем-то вроде здоровенного жернова. Судя по тому, что воздух не светится, ночь все еще не закончилась.
    Кроме самого себя и шефа Чертанов заметил и всех остальных героев битвы с ука-ука. Света тихо дремала, накрывшись куртками обоих телохранителей — по ночам на Эйкре становится довольно холодно. Сами же телохранители валялись без сознания — они, конечно же, не сдались без боя. Особенно плохо выглядел Валера — его ударили в спину «вороньим клювом», оставив уродливую дыру и повредив позвоночник. Света его туго перебинтовала, но дзюдоисту это мало помогло — он метался в горячке и хрипло стонал.
    Тут же скорчилась и Стефания — ее ни за что бы не удалось поймать, если б Угуки-Широкие-Плечи не сумел подбить девушку-черта метательной булавой. Тяжелый каменный снаряд сломал ей лодыжку, и она стала легкой добычей. Правда, ей ничего бинтовать не пришлось — к моменту, когда пленников доставили обратно в поселок, кость демоницы успела благополучно срастись.
    — Серега, ты как, живой пока? — жизнерадостно осведомился Колобков. — Ну и у меня все в порядке. Я сам сдался, меня даже не били совсем.
    — Наверное, отбивные не любят… — кисло сострил Чертанов.
    — Гы. Гы-гы. Смешно, но не вовремя. Ты того, Серега, ты думай, как нам отсюда выбраться, пока эти папуасы дрыхнут.
    — А они дрыхнут? — оживился Сергей.
    — Ну так ночь — чего б им не дрыхнуть?
    — Я думал, они сразу нас… ну…
    — Так поужинать они уже поужинали. А мы, получается, на завтрак пойдем. Или на обед. Во, положи ухо на эту щелку… да не на эту, а на эту! Ты что, слепой, не видишь, куда показываю? Слышишь, булькает? Это они для нас котлы готовят. Варить будут. Я видел, когда нас вели — пять штук, каждому по одному.
    — А тех… ука-ука… их они варить не будут?…
    — Не будут. И жарить не будут. И сырыми жрать не будут. Они их вообще с собой не взяли — так там и бросили. А своих мертвых в озере утопили.
    — Почему?
    — Светка думает, они людей просто так не едят — сначала нужно убить по особым правилам. Ну чтоб вроде как кошерно получилось, понимаешь?
    Чертанов схватился за голову, застонал и начал биться лбом об стену. Правда, уже после первого удара остановился — это оказалось больно.
    — Серега, возьми себя в руки, — строго приказал Колобков. — Знаешь, что главное в танке? Не бздеть! Не плачь, солдат, все образуется!
    — Как?!!
    — Как-нибудь. До рассвета еще часов десять — мало ли что там произойдет? А вдруг будет землетрясение и все отменят?
    — Сомневаюсь что-то…
    Света завозилась, сонно почмокала губами, а потом приподнялась на локте, растерянно глядя на отца и дядю Сережу.
    — Мне бабушка приснилась… — вздохнула она.
    — Да, мне тоже, бывает, кошмары снятся, — посочувствовал Колобков. — И тоже всегда про Матильду.
    — Шеф, с вами все нормально?… — разомкнул налитые кровью глаза Валера. — Может, врезать кому-нибудь?…
    — Светулик, прелесть моя блондинистая, помоги ребятам, а то им совсем плохо. Валерыч, тебе повязку поменять не надо?
    — Терплю…
    — Это есть гут. Серега, а ты с этой рогатой там определись — у вас с ней понимание, тебе и карты в руки. Шнель!
    Чертанов послушно поднялся на ноги… и тут же снова упал. Похоже, ему разбили коленную чашечку — больно было неимоверно. Он крепко сжал челюсти, с трудом удерживаясь от дикого крика — привлекать внимание сторожей совсем не хотелось.
    Света занялась телохранителями. Гена, в принципе, обещал скоро прийти в норму — его только оглушили и еще сломали пару ребер. А вот насчет Валеры она крепко беспокоилась — сняв грязные бинты, самозваная докторша обнаружила, что рана воспалилась и начала гноиться. Влажный климат тропиков крайне скверно действует на всякие болячки — простейшие самых разных типов тут же радостно лезут в новый дом. Аж в проходе застревают.
    К тому же аптечка серьезно пострадала — мбумбу переворошили все вещи пленников. Кое-что забрали, в том числе и браунинги. Саму аптечку не тронули, но большую часть медикаментов и инструментов из нее вытащили. Особенно Свету огорчала потеря йода — его зачем-то прихватил шаман. Собственно, им оставили только бинты и марлю.
    Перебинтовывая Валеру заново, она огорченно цокала языком — судя по бледности телохранителя, липкому холодному поту, поверхностному дыханию и слабому, но частому пульсу, открылось внутреннее кровотечение. Скорее всего, в животе — ударили его в спину, но в нижней части. В таких случаях надо приложить лед или еще что-нибудь холодное, но у Светы ничего такого не было — разве что каменный пол. И она очень сильно сомневалась, что Валеру удастся спасти — даже если в срочном порядке доставить его на «Чайку», совершенно не факт, что это чем-то поможет. Да, на борту есть небольшой лазарет, но ни одного профессионального медика — только сама Света. Единственная надежда на трех старых волшебников.
    То есть, вообще никакой надежды.
    — О-э-у… о-э-у… — еле слышно доносилось снаружи. То напевал шаман, беседующий с ночными духами. — О-э-у… а-аро-о… а-аро-о… э-эро… э-эро…
    Колобков слушал это пение даже с некоторым удовольствием — ему понравилась мелодия. Сергей и Света раздраженно смотрели на улыбающегося бизнесмена и единодушно думали, что Петр Иванович вряд ли расстроится, даже если все прямо сейчас провалится в тартарары.
    — О-э-у… о-э-у…
    А потом раздался грохот пистолетного выстрела, чей-то болезненный вскрик и все стихло. Пленники одновременно прильнули к щелям, но больше никаких звуков не доносилось…
    — Башку он себе, что ли, продырявил? — прошептал Колобков. — Дорвался папуас до пистолета… там как раз один патрон оставался…
    — О-э-у… о-э-у…
    Петр Иванович разочарованно чертыхнулся. Пратгуста не зря прославился, как самый мудрый человек в племени, — он сообразил, что во время выстрела браунинг следует направить дулом от себя. Поэтому и подстрелил всего-навсего чью-то жену, пробирающуюся к отхожему месту. По меркам мбумбу — невелика потеря, женщин в племени пока хватает.
    — Где я?! — воскликнула Стефания, резко вскакивая и выставляя вперед скрюченные пальцы. — А, это вы… Ну-ка, отдай!
    — Что, что?! — испугался Чертанов, прижимаясь к стене.
    — Молчи, смертный! — пропыхтела чертовка, копаясь у него за пазухой. — Ага!
    Изящная багровая ладошка сжимала золотую свистульку в форме чертика. При обыске ее не заметили. А может быть, просто не тронули — воровать чужие амулеты плохо, духи могут разгневаться. Бусы, найденные на острове Волхвов, тоже остались в неприкосновенности — ни у кого не поднялась рука без разрешения касаться вещи, сделанной шаманом. Пусть и из другого племени.
    — И больше не вызывайте!.. — рявкнула Стефания, дуя в свисток. — Пока, уроды!..
    Спустя миг она исчезла, а золотой чертик шлепнулся на пол. Чертанов торопливо подобрал его, обтер и спрятал обратно во внутренний карман — ему почему-то ужасно не хотелось расставаться с этим амулетиком.
    — И их осталось пятеро… — хмыкнул Колобков. — Могла бы и нас прихватить…
    — В Ад? — приподнял бровь Чертанов.
    — А что — тут лучше? Так, так, так… ну-ка, взялись дружненько — попробуем эту заслонку отодвинуть…
    Колобков, Света и Чертанов одновременно уперлись плечами в жернов, загораживающий выход. Но после пяти минут кряхтения даже ежу стало понятно, что трех человеческих сил тут маловато. Тем более — далеко не самых крупных сил. Вот если бы Гена с Валерой приложили свои бицепсы…
    — Светулик, а ты не стараешься! — уличил дочь в преступлении Петр Иванович. — Ну-ка, напрягись немножко!
    — Прости, пап, я вообще не толкала, я только вид делала… — стыдливо призналась Светлана. — Мне нельзя тяжести…
    — Гхрм… Так это что же, выходит, Серега у нас один напрягается?! — возмутился Колобков.
    — Никак нет, Петр Иваныч, я тоже только вид делал, — равнодушно ответил Чертанов. — Вот если б пожрать чего-нибудь…
    — Пожрать… Где я тебе тут возьму пожрать?… Мы сами тут в папуасском холодильнике вроде мяса мороженого сидим… Эх, Серега, а на «Чайке» сейчас, небось, ужин… Матильда лапшу с курой стряпает… Или еще какую-нибудь бурдень…
    — Картошку мятую, — сообщили сверху. — Здорово, Иваныч!
    — Петрович! — обрадовался Колобков.
    Да, в дымоход свешивалась орлиная голова, с недавних пор принадлежащая судовому механику Угрюмченко. Огромный беркут крепко уцепился крючковатыми когтями и с интересом заглядывал вниз.
    — Слава богу, слава богу, нас спасут! — заблажил Чертанов.
    — Ша, Серега, заткнись, смотреть на тебя противно! — прикрикнул Колобков. — Петрович, ты там один?
    — Ну, Иваныч, дык, ты сам-то как думаешь? Может, супружница твоя тут со мной на крыше сидит, а? Или детишки? А может, теща на парашюте приземлилась?
    — Петрович, не котуряйся, поняли мы тебя. Что, наловчился крыльями махать?
    — Сначала в пальмы врезался все время, — неохотно признался беркут. — А теперь ничего, получается… Иваныч, там Зинка твоя рыдает вовсю, думает, вас тигры сожрали.
    — Эх, Петрович, лучше б уж тигры… — вздохнул Колобков. — Папуасы нас в плен взяли, варить будут…
    — Ить! — возмущенно раскрыл клюв Угрюмченко. — А чего ж делать-то, Иваныч?
    — Да пес его знает! Тебе там сверху виднее — посмотри, чего у нас дверь загораживает?
    В темноте послышалось хлопанье могучих крыльев — Петрович спускался на землю. Орлиное зрение недаром вошло в поговорку, но в ночной мгле Эйкра даже оно не слишком-то помогало. Угрюмченко и так с превеликим трудом разыскал поселок — если бы не костры, зажженные на сторожевых вышках, до сих пор летал бы неизвестно где.
    — Каменюка там, Иваныч, — вернулся он через пару минут. — Вроде как жернов мельничный — круглый, а в центре дырка. Я не сдвину, извини…
    — И так понятно. Ты, Петрович, там осторожнее, эти папуасы дубинками здорово наловчились швыряться. И камнями из рогаток пуляются.
    — Из пращ, — машинально поправила Света.
    — Петрович, слетай за помощью, а?! — жалобно попросил Чертанов. — Расскажи, что тут случилось…
    — Серега, кончай труса праздновать. Ты кого понимаешь под «помощью»? Кто нас спасать-то заявится, а? Только будет у папуасов лишняя порция вкуснятинки, вот и все спасение. Нет, Петрович, ты лучше лети и скажи, чтоб плыли куда подальше, пока и до них не добрались. Понял меня?
    — Петр Иваныч… — запротестовал беркут.
    — Я что, неясно выразился? — удивился Колобков. — Вот Светку бы только, прелесть мою драгоценную… слушай, ты ее не поднимешь? Она легенькая!
    Угрюмченко попытался. Честно попытался. Он протиснулся в дымоход, как можно аккуратнее обхватил Светлану за плечи, стараясь не слишком сжимать когти, и изо всех сил забил крыльями. Потом снова — еще чаще и сильнее. И в конце концов даже сумел ее приподнять сантиметров на двадцать. Но этим все и ограничилось — в птичьем обличье механик и сам весил всего-то килограммов семь-восемь. Как известно, самая тяжелая добыча, которую может утащить орел-беркут — десять-двенадцать килограмм, и то он при этом очень быстро устает. Да, на Эйкре эту цифру следовало чуть-чуть увеличить в силу меньшей гравитации, но… но восемь процентов погоды не делают.
    — Петр Иваныч, а у Василь Василича ведь еще одна пушка осталась! — вспомнил Чертанов.
    — Ну и дули с нее толку? — скривился шеф. — Василь Василич у нас что — терминатор юсовский? Думаешь, он сюда явится и в одиночку всех дикарей перестреляет? Они Гену с Валерой в блин раскатали, а они в спецназе служили, в Чечне воевали. Чего уж там Василич сделает, он старый уже… Одна надежда на Матильду — она своей рожей кого хошь распугает! Гы-гы!
    — Так мне лететь или как?… Иваныч, может, договоримся как-нибудь с дикарями? Бусы им посулим, или гвоздей подарим? У меня коловорот есть ненужный… Я тебе рассказывал, как мы в Новой Гвинее за коловорот…
    — Да.
    — Иваныч, ну ты придумай чего-нибудь умного! Я ж если вернусь с пустыми крыльями, мне твоя Зинка все перья повыдерет! А я к ним уже привыкать начал!
    — Петрович, ты у волшебников помощи попроси! — взмолился Чертанов. — Может, все-таки что выйдет, а?! Я не хочу УМИРАТЬ!!!
    — И никто не хочет, — треснул ему по затылку Колобков. — Но есть такое слово в русском языке — надо! И еще другое слово есть — но какое, я тебе не скажу, а то меня за него уже два раза штрафовали, когда я в Латвию ездил… Не-нор-ма-тив-на-я лек-си-ка за-пре-ще-на! — злобно спародировал латышский выговор он. — А вот у нас в школах учителя говорят — без мата нельзя, без мата нельзя ни в коем случае!
    — Это что за учителя? — выпучил глаза Чертанов.
    — Физкультурники. Хотя ты у нас вечный освобожденный… Нет в тебе, Серега, мускулов! Вот, пощупай у меня… да пощупай, не стесняйся!
    Чертанов неохотно потрогал бицепс шефа, формой и консистенцией больше всего напоминающий сдобную булочку свежей выпечки. Такой же пышный, круглый и мягкий.
    — Железо, — крайне ненатурально польстил он.
    — Врешь. Знаю, что врешь. Но ври дальше, у тебя красиво получается. А ты, Петрович, захлопни клюв и лети к нашим дедам — может, и правда чего путного присоветуют… Чего-то мне тоже помирать расхотелось…
    Угрюмченко кивнул и послушно замахал крыльями, поднимаясь к потолку. Он с трудом протиснулся в не слишком широкое отверстие, издал почти настоящее орлиное «Кри-и-и!!!» и взял курс на запад. Нужно было торопиться.
    Прошло несколько часов. Тепорий в воздухе начал поблескивать, появились первые слабые лучики света, стало возможным различать очертания предметов без помощи почти потухшего очага… Наступило эйкрийское утро. Праздник для всего живого — горе для пленников, назначенных стать главным пиршественным блюдом.
    Жернов медленно отодвинулся в сторону. За ним обнаружилось пятеро рослых мбумбу, лоснящихся от пота. Особенно выделялся лучший из охотников племени — славный Угуки-Широкие-Плечи. Они радостно улыбнулись землянам и молча наставили на них длинные жердины. Гену и Валеру выволокли на руках — изувеченные телохранители до сих пор валялись без сознания.
    Увидев то, что для них приготовили, Света сглотнула и невольно зажмурила глаза. Чертанов корчил рожи, безуспешно стараясь сохранять достоинство — ему ужасно хотелось заорать. И только Колобков не слишком огорчился — даже потянул носом воздух, вдыхая вкусные ароматы.
    Вопреки его утверждению, котлов оказалось не пять, а только четыре — большой и три маленьких. Большой предназначался для Гены с Валерой, и кормить ими собирались взрослых воинов и охотников. Свету определили на обед женщинам, а Чертанова — детям и старикам. И те, и другие для племени бесполезны, так что нечего их баловать — обойдутся.
    Ну а Колобкова, как самого пухлого и аппетитного, облюбовал сам вождь. Конечно, он поделится с женами, старейшинами и личной дружиной, но самое вкусное все-таки скушает единолично. За исключением мозга — мозги всех пятерых принадлежат шаману. А уж что он с ними будет делать — его личное дело. Захочет — сварит из них волшебное зелье, захочет — высушит и будет беседовать с духами, которым они принадлежали.
    Хотя Пратгуста свои всегда просто ел — могут ведь у старичка быть слабости? Он очень любил мозги в горшочек…
    На озере сейчас царило настоящее столпотворение — четыре пятых поселка плавали и ныряли. Перед вкушением священной трапезы в День Превращения полагается пройти великое Очищение — водой, огнем и благословением шамана. Большая часть мбумбу сейчас проходили первую стадию, но некоторые уже приступили ко второй — рядом с кипящими котлами развели огромный костер (именно его Колобков принял за пятую «конфорку»), и сейчас через него весело прыгали молодые мбумбу. К каждому перепрыгнувшему подходил шаман, касался лба кончиками пальцев, выдыхал в лицо клуб дыма (с косяком он не расставался ни на секунду), а потом еще и давал вслед благословляющий пинок.
    Петр Иванович замахал знакомому лицу — повариха, так нежно ощупывавшая его вчера, кивнула в ответ. Она руководила еще двадцатью женщинами с длинными кремневыми ножами и заостренными раковинами. Для мужчины приготовление пищи — табу. Зато рубка мяса — дело как раз мужское, так что мужчины уже натачивали медные топоры. Таких топоров во всем поселке имелось только три — изделия мастера Скутурки.
    — Вот скажи мне, Серега, было ли у тебя еще когда-нибудь такое хреновое утро?… — задумчиво вопросил подчиненного Колобков.
    — Не… не…
    — Ну и ладно, зато выспались хорошо. Ночи тут длинные — спи, сколько влезет…
    — Меня нельзя убивать, я же шаман!!! — неожиданно взвизгнул Чертанов, выпучив глаза и делая дурацкие пассы. — Рамамба хара мумбуру, рамамба хара мумбуру!.. Мумбуру! Мумбуру!
    Туземцы охнули и испуганно подались назад, ожидая, что их сейчас, как минимум, поразит молнией. Но секунды шли, ничего не происходило, и они расслабились. На лице Пратгусты зазмеилась ядовитая улыбочка.
    Сергей не знал главного принципа любых шаманов — от изи-ниянга древних зулусов до мадэвинини индейцев винебага. Околдовываемый объект должен знать, что именно с ним произойдет. И тогда значительную часть работы проделает его собственное подсознание. Вера — очень сильная вещь. Если авторитетный шаман скажет дикарю: «Сегодня ты упадешь и ударишься головой», он действительно упадет и ударится — потому что искренне верит, что именно так все и произойдет. Ведь шаман сказал! Ну а если жертва даже не подозревает о том, что ее околдовывают… то тут придется надеяться только на собственные колдовские умения. А они у Чертанова, само собой, отсутствовали.
    — Мы же герои, мы ука-ука победили! — продолжал психовать Сергей.
    — Серега, закрой пасть, не смеши народ, — аж покраснел от гнева Колобков. — Не позорь меня перед папуасами, сыкло ты позорное!
    — Конечно, герои, — степенно кивнул шаман. — А вот теперь мы вас съедим и частица вашего героизма перейдет к нам. Есть надо только самых достойных, самых лучших людей. Вот ука-ука мы не едим, а то станем такими же глупыми и скверными, как они. Гордись, белая макака!
    Чертанов почему-то не возгордился. Вместо этого он начал нервно грызть ногти. В детстве у него была эта дурная привычка, и ему всегда твердили, что это плохо, противно и некрасиво. Даже били по рукам. Но теперь, в шаге от смерти, уже не страшно!
    — Серега, прекрати! — тут же стукнул его по руке Колобков. — Как маленький прямо!
    Всех пятерых собрали в одну кучу. Пратгуста злорадно ухмыльнулся, выкинул косяк, натянул деревянную маску и что-то приглушенно сказал. Услышавшие его мбумбу радостно загомонили.
    — Серега, переведи, — тут же пихнул подчиненного в бок Петр Иванович.
    — Он говорит, что сейчас превратит нас в свиней, — апатично перевел Чертанов. — Они уже гадают, хорошие ли получатся свиньи.
    Колобков только пожал плечами. Ему тоже вдруг стало интересно — а хорошая ли получится из него свинья?
    Шаман забил в бубен, пустившись в дикий пляс вокруг лежащих и сидящих пленников. Он выписывал круги и восьмерки, обходя каждого в отдельности и всех вместе. На этот раз в его заклинаниях не слышалось членораздельных слов — только невнятный гул и отдельные выкрики. Он долго тряс бубном и, наконец, закончил в лучших традициях рок-н-ролла — упал на колени и запрокинул голову к небесам, беря последнюю, самую звонкую ноту. Хорошо хоть, бубен рвать не стал — гибель бубна для шамана равносильна гибели его самого. Шамана, потерявшего инструмент, могут умертвить свои же соплеменники — кому он такой нужен?
    — Теперь вы не люди, теперь вы свиньи! — торжествующе выкрикнул Пратгуста. — Кровь духам, мясо — людям!
    Мбумбу снова радостно загомонили, уже заранее облизываясь.
    — Серега, тебе со стороны лучше видно, — процедил краем рта Колобков. — Я что — хряк?
    — Не больше, чем раньше, — ехидно ответил Чертанов.
    Шеф скрытой издевки не понял. Он непонимающе охлопал себя со всех сторон, потрогал нос — в пятачок не превратился, почесал зад — хвоста нет. Сергей, Света, Гена с Валерой — все по-прежнему люди. Не изменились ни внешне, ни внутренне.
    — Факир был пьян, и фокус не удался, — торжествующе выпрямился Колобков.
    Но мбумбу это не волновало. Они неторопливо приподняли Гену и поволокли его к деревянной колоде, где уже поигрывал топором Угуки-Широкие-Плечи.
    — Серега, чего они?! — вспылил шеф. — Глаза повылазили?!
    — Пап, по-моему, они предпочитают верить шаману, а не своим глазам… — грустно вздохнула Света. — Зрение может обмануть, а шаман — нет…
    Пратгуста кровожадно захохотал, занося над бессознательным Геной каменный нож. Первый удар — духам, его наносит сам шаман. Он размахнулся… нож пошел вниз… и выпал из рук шамана.
    А он сам упал замертво, выплеснув три фонтанчика крови из груди. Слева направо осталось три рваных пулевых отверстия.

Глава 17

    Не форма красит человека, а человек — форму.
    Оксана Федорова
    Каспар, Бальтазар и Мельхиор сидели на полубаке и безучастно пялились в темноту. Каспар время от времени всхрапывал, Бальтазар ругался себе под нос, а Мельхиор листал книгу.
    — О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух, и опыт — сын ошибок трудных, и гений — парадоксов друг… — задумчиво произнес он.
    — А?! Что?! Я не сплю, не сплю! О чем говорим? Немедленно повторите все с самого начала!
    — Это стихи… — улыбнулся чернокожий волшебник. — Стихи одного из моих потомков… Бледненький был мальчик, но талантливый… И лицо — копия меня.
    — Хорошо хоть, не такой идиот! — прорычал Бальтазар. — Что ты несешь, старый дурак?!
    — Что несу? Куда несу? — зашарил по спине Мельхиор. — Я ничего не несу!
    — А почему мы никуда не плывем?! — забеспокоился Каспар. — Где наши матросы? Где наша башня? Я требую немедленно вернуть нашу башню! Немедленно, слышите?!
    — Заткнись, старый дурак! Я уверен, это все заговор! Они заманили нас на этот остров, чтобы убить!
    — Нет, я уверен, они не желают нам зла…
    — А я уверен, что желают! Убьем их!
    — Но это же придется вставать?! — возмутился Каспар, разглаживая бороду. — А я так устал… хррр-пс-пс-пс…
    — Не спи, дурак!
    — О боги, как ты меня напугал! Я не сплю, не сплю!
    — Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… — процитировал другие великие строки Мельхиор. — Кто из вас Горацио?
    — Я! — нагло заявил Бальтазар. — А ты мне должен деньги — давай сюда!
    — Правда? Не помню такого…
    — Ты не помнишь даже своего имени! Немедленно верни деньги!
    — Нет.
    — Отдай! — зарычал узкоглазый колдун, вцепляясь в тощую шею Мельхиора.
    — Прекратите немедленно, молокососы! Я вас!.. хррр-пс-пс-пс…
    Из рубки за ними наблюдали Фабьев, Грюнлау и Зинаида Михайловна. Мадам Колобкова не спала уже почти тридцать часов, переживая за мужа и дочь. Она расхаживала по рубке, то сжимая кулаки, то пуская слезу. Настроение каждую секунду сменялось с «Господи, только б живой!» на «Ну, пусть только вернется, скотина!» и обратно. Зависело от того, что она думала в данном случае: мужа убили каннибалы, муж в плену у каннибалов, муж бухает с каннибалами.
    Это третье ее расстраивало особенно сильно.
    — Не переживайте так, Зиночка, вернется Иваныч, и Светка вернется… — неуклюже попытался ее успокоить штурман.
    — Пусть только вернется!.. — грозно начала она и тут же пустила слезу: — …живой… Петенька мой… Может, там львы какие?! Или акулы!..
    — Акулы?… В джунглях?… — удивился Фабьев. — Успокойтесь, Зиночка, смотрите, вон уже Петрович летит, сейчас все узнаем.
    Прожектор «Чайки», рассеивающий бескрайнюю мглу, действительно высветил в небесах силуэт огромного беркута — судовой механик благополучно возвращался на борт. Угрюмченко сделал три круга вокруг пришвартованной яхты и аккуратно приземлился на полубаке.
    Волшебники равнодушно посмотрели на крупного седоголового орла и вновь углубились в спор о смысле существования Вселенной. Все трое придерживались кардинально различных взглядов. Каспар считал, что Вселенная вообще ни для чего не нужна, и существует просто так, сама по себе. Бальтазар твердо верил, что Пуп Вселенной — он сам, а все остальное требуется лишь для того, чтобы служить ему. Мельхиор полагал, что Вселенная — занятное местечко, где творится много всякого интересного, и ее цель — развлекаться, глядя на то, что еще выкинут все эти букашки, именуемые людьми.
    — Ну как там?! — крикнула Зинаида Михайловна, выбегая на палубу.
    — Пить!.. — прохрипел усталый беркут. — Пить, муха-бляха!..
    Гюнтер торопливо подал ему стакан воды. Угрюмченко сунул туда клюв и возмущенно заклекотал:
    — Пить, а не мыться!.. Спирту мне! Неразбавленного!
    — Петрович, перья выдеру! — пригрозила госпожа Колобкова. — Что там с Петей?!
    — У папуасов они…
    — Пьянствуют?!
    — Не… в плену сидят…
    — Повезло ему! — разочарованно заявила Зинаида Михайловна. — Погоди, Петрович, как в плену?! Почему в плену?! Зачем в плену?!
    — Зинаида Михална, что вы на меня кричите?! — обиделся Угрюмченко. — Я тут, понимаешь, работаю, крыльями махаю… машу… а на меня… и даже сто грамм никто не нальет…
    — Петрович, хватит испытывать терпение.
    Что-то подсказало механику, что его сейчас будут бить. То ли суровые глаза госпожи Колобковой, то ли ее же поджатые губы, то ли ломик, который она зачем-то взяла в руки… И он сразу очень быстро рассказал, что случилось с Колобковым и остальными, почему они до сих пор не вернулись на «Чайку» и что их ожидает, как только тепорий снова начнет светиться.
    Фабьев и Грюнлау слушали с выпученными глазами и одеревенелыми лицами. Зинаида Михайловна поминутно ахала и хваталась за сердце. Матильда Афанасьевна, вышедшая из каюты на середине рассказа, испытывала противоречивые чувства — зятю, конечно, туда и дорога, но внучку-то жалко!
    — Светочка моя… кровиночка… — наконец всхлипнула несчастная бабушка. — А Петру Иванычу!.. да пусть уж и он вернется, бог с ним… — еще громче зарыдала она, — …со скотиной этой…
    Впрочем, глаза у нее оставались совершенно сухими.
    — Шкипер, давать мне пистолет, я идти джунгли спасать Петер и остальные, — попытался сделать суровое лицо Грюнлау.
    — Герр Грюнлау, вы… — недоверчиво посмотрела на него Колобкова.
    — Я быть полностью здоров, — непреклонно заявил немец. — Чувствуй себя идеально и хотеть идти выполнить спасательный миссия.
    Он действительно вполне оправился от лихорадки. Вот близнецы по-прежнему лежали и мучались кошмарами. Обоим снилась школа.
    — Он здоров!.. — всплеснула руками Матильда Афанасьевна. — Здоров он!.. Да куда ж ты попресси, немчура?!
    — Мама! — прикрикнула на нее Зинаида Михайловна. — Герр Грюнлау, ну в самом деле — куда вы пойдете, один? С Петей там Гена и Валера были, и то…
    — Я тоже полечу, — расправил крылья Петрович. — Ты, Михална, за меня не беспокойся…
    — А никто и не беспокоится… за тебя.
    — За меня тоже не надо волновайся, — категорично заявил Грюнлау. — Шкипер, давать пистолет!
    Фабьев зачесал в затылке. Чувство долга требовало от него немедленно взять последний браунинг и отправиться вытаскивать владельца судна и остальных из лап черномазых каннибалов. Благоразумие твердило, что это совершенно бессмысленно и даже глупо — он же не Рэмбо, в одиночку воевать с целой деревней. Да и поход по джунглям для престарелого штурмана представлялся воплощенным ужасом.
    Однако шансы Грюнлау также колебались где-то около нуля.
    — Шкипер, без медленности… немедленно давать пистолет! — встал в позу немец. — Я хотеть немедленно идти в…
    — Да поняли мы уже, поняли… — вздохнула Зинаида Михайловна. — Василий Васильевич, ну что делать-то? Петрович, что ты голову под крыло спрятал?!
    — Нападают!!! — неожиданно взвизгнул Бальтазар, выбрасывая из ладоней столб огня. — Живым не дамся!!!
    — Да кому ты нужен живым-то? — развеселился Мельхиор.
    — Кто?! Чего?! Я не сплю, не сплю!
    Земляне от криков полоумных волшебников вздрогнули. В первый момент. Но потом до всех дошло, что никто не нападает, все спокойно — просто у Бальтазара случился очередной приступ паранойи и он поджарил фальшборт. На металле осталась уродливая черная отметина.
    — Ага-а-а… — задумчиво направилась к ним Колобкова. — Простите, дедушки…
    — Что тебе, добрая женщина? — мило улыбнулся Мельхиор.
    — Я ей не верю, убьем ее! — зашептал Бальтазар.
    — Обязательно, но потом, — кивнул Мельхиор.
    — Когда потом? Я требую сейчас!
    — Немедленно прекратите шуметь, проклятые молокососы, я пытаюсь заснуть! У меня бессонница!.. хррр-пс-пс-пс…
    — А ну-ка, прекратили цирк! — гневно прищурилась Зинаида Михайловна. — Вы хотите получить обратно свою глупую башню?!
    — Хотим! — хором ответили волшебники.
    — Тогда хватит отращивать бока, быстро колдуйте чего-нибудь, чтобы вернуть Петю и Свету!
    — А кто это? — равнодушно спросил Мельхиор.
    — Может быть, какие-то демоны? — предположил Бальтазар.
    — Это мой муж и дочь, — еле сдерживаясь, разъяснила Колобкова. — И без них мы никуда не поплывем!
    — Отчего же? Мы можем нанять других матросов… Я слышал, что есть такие места, где матросов много…
    — Да-да, я тоже слышал! — поддержал Каспар. — Кажется, они водятся в степях!.. или в болотах?…
    — Вы меня утомляете, — покачала головой Зинаида Михайловна. — Во второй раз повторять не буду.
    Однако ей пришлось повторить и во второй, и в третий, и в десятый раз. Переговоры с престарелыми волшебниками затянулись на целый час. Но в конце концов даже их полуразрушенные мозги впитали новую информацию.
    — Мы никуда не пойдем, — решительно заявил Каспар.
    — Да.
    — Да. И не побежим.
    — Старый идиот! И так понятно, что если мы не пойдем, то и не побежим тоже! Ты сам идиот, и всех остальных считаешь идиотами!
    — Тихо, молокососы! — важно пробасил Каспар. — Я знаю, что делать! Мы поступим так, как всегда поступаем в таких случаях!
    — А как мы поступаем в таких случаях?
    — Поручаем кому-нибудь другому, конечно! Так всегда поступают истинные мудрецы!
    — А-а-а… — задумался Бальтазар. — Значит, нам нужен герой? А где мы его возьмем?
    — Сделаем, конечно! На счет «три»?…
    — Нет, я не согласен! Лучше на счет «три»!
    — Я это и предложил с самого начала.
    — Неправда! Я не помню, что ты предложил, но точно помню, что это было что-то совсем другое!
    Фабьев, Грюнлау, Колобкова и Угрюмченко все больше грустнели. А Каспар, Бальтазар и Мельхиор, наоборот, веселели.
    — Господа, господа! — попытался привлечь их внимание Грюнлау. — Вы давать мне колпак-невидимка, сапог-скороход, другой волшебный предмет из сказка братья Гримм, я идти выручать Петер, Светлана и остальные!
    — Э-э-э? — прищурился Каспар.
    — Я придумал! — оживился Мельхиор. — Встань, доблестный воин, и подыми очи горе — пред тобой властители чудес! Мы вселим в тебя дух самого героического из твоих предков и дадим его чудесные доспехи и оружие! Вот что мы сделаем!
    — Он окончательно сошел с ума, — спокойно констатировал Бальтазар. — Подержи, я пущу ему кровь и сделаю освежающую клизму — это хорошо охлаждает мозг.
    — Э-э-э? — еще сильнее прищурился Каспар.
    — Я предлагаю сделать как в тот раз, с тем… ну, тем… — задумался Мельхиор.
    — Ах, тем!.. — каким-то образом догадался Бальтазар. — Но тогда получилось не очень удачно…
    — Да, он распух, посинел и умер. Но я точно знаю, на этот раз получится лучше.
    — Я не есть уверен, что мне нравиться этот мысль… — невольно попятился Грюнлау.
    — Держись, Германия, не поддавайся! — предупредил Угрюмченко. — А то будет, как со мной!
    — А почему мы до сих пор не расколдовали это существо? — удивился Каспар. — Подойди, птичка, я превращу тебя обратно… в бобра. Ты ведь был бобром?…
    — Не хочу в бобра! — спрятался за Матильдой Афанасьевной механик-беркут. — Уж лучше орлом!
    — Поднимите мне руки!!! — дурным голосом завопил бородатый волшебник, поднимаясь на ноги.
    — И мне! — присоединился Бальтазар.
    — И меня! — попросил Мельхиор, успевший вылезти из кресла, постоять секундочку и упасть на четвереньки. — Поднимите меня, а то спина затекла! Проклятый радикулит…
    Грюнлау все меньше нравилась идея превратить его в великого воина. Конечно, звучит очень соблазнительно, но… но ему очень не хотелось закончить дни в виде… да мало ли что может получиться у чокнутых старцев! Хорошо еще, если просто превратят в орла, как Петровича — механик, вон, уже не жалуется, даже какие-то положительные стороны нашел… А если станешь, скажем, мочалкой?…
    — Величайший из твоих предков воплотится в тебе, человече!.. — трагичным голосом завыл Мельхиор. — На счет «три»! Раз…
    — Э-э-э…
    — Я тоже забыл.
    — И я.
    — Ладно, на счет «раз». Итак, раз!
    С рук Каспара сорвались яркие пурпурные молнии, с рук Бальтазара — жаркие огнистые струи, с рук Мельхиора — тончайшие черные нити-паутинки. Они соединились в единый пучок и окутали Грюнлау плотным непрозрачным облаком. Оттуда донесся душераздирающий вопль… немецкие ругательства… выкрик «Himmeldonnerwetter!!!»… и тихий-тихий полувздох-полувсхлип. А потом магический дым рассеялся.
    — Ну и что это такое? — скептично хмыкнул Бальтазар.
    Грюнлау остался человеком и выглядел вполне здоровым — на сей раз заклинание сумасшедших чудотворцев сработало без каких-либо досадных побочных эффектов. Однако результат получился совершенно не тем, что ожидался.
    Бедный немец озадаченно посмотрел на свои руки. На плечи. На колени. Но особенно пристально — на то, что висело на плече.
    — Я быть полагал, что это будет рыцарь тевтонский орден или какой-нибудь древний гот… — признался он. — Кто-нибудь вроде легендарный Зигфрид… Я никак не есть ожидать, что это будет…
    — Фашист… — прижала руки к губам Матильда Афанасьевна.
    Майка и цветастые шорты Грюнлау трансформировались в серый с полынным оттенком китель и каменно-серые брюки. Вокруг воротника и на погонах алюминиевые галуны, на ногах сапоги, талию обвивает кожаный пояс с двумя подсумками, поддерживаемый тремя ремнями. Панаму сменил солнцезащитный шлем с нацистским орлом и флагом. Ну а на плече возник новенький пистолет-пулемет «Шмайссер МР-38»…
    — Это есть форма мой дед, Вернер Грюнлау, он быть группенфюрер [46]… - растерянно достал из кармана какую-то тетрадку Грюнлау. — Здесь даже лежать его дневник… Откуда вы брать эта форма?!
    — Э-э-э? — уставился на него Каспар. — Кто ты такой?
    — Герр Грюнлау, а ведь у вас теперь автомат… — задумалась Зинаида Михайловна.
    — Да, но я не уметь им пользоваться… — смутился Грюнлау. — Я никогда не быть в армия, я… я… я что-то плохо себя чувствовать… habacht! Rechts schaut! Fertig! Patronen versorgen! An! An! An!
    Зинаида Михайловна испуганно отступила назад. Лицо Грюнлау стремительно меняло выражение — вместо обычного розовощекого добродушия на него наплывала суровая маска смерти. Безобидный маленький толстячок неожиданно перестал казаться безобидным. Уголки губ опустились, глаза превратились в ледышки, щеки ввалились…
    — Vorwarts! Marsch! Abtreten! — скомандовал сам себе Гюнтер… нет, теперь уже Вернер Грюнлау. — Abtreten, verfluchter Hund!
    Немец обвел присутствующих холодным взором и начал медленно поднимать шмайссер… Потом моргнул и смущенно вернул его в прежнюю позицию.
    — Я есть Гюнтер Грюнлау, — твердо заявил он. — Я… der brave Soldat! An! Es lebe!.. нет!.. Herr Gott, как же это есть странно, непривычно… но мой дед быть умелый солдат, он воевать в первый кампания, быть в Польша… и погибнуть в сорок первый год…
    — Под Сталинградом, что ли? — наморщила нос Матильда Афанасьевна. Из всех битв Великой Отечественной она помнила только Сталинградскую.
    — Нет, в апрель, еще до русский кампания… Хорошо, что мой мать в то время уже существовать на свет… Дед погибнуть, спасая свой отделение из окружений… Он может спасти и Петер!.. Фрау Зинаида, я идти туда!
    Волшебники явно остались озадачены результатом. Они смотрели на Гюнтера Грюнлау в форме немецкого пехотинца начала Второй Мировой, слушали его рассказ и непонимающе хмурились.
    — По-моему, мы что-то перепутали… — задумался Мельхиор.
    — Да, он все еще жив, — кивнул Бальтазар. — Это странно.
    — Может, попробуем еще раз? — засучил рукава Каспар.
    Вернер Грюнлау резко вскинул шмайссер. Гюнтер Грюнлау потянул его назад. Тем не менее, он все-таки отступил на несколько шагов — то, что на этот раз у сумасшедших стариков получилось что-то более или менее подходящее, отнюдь не означало, что и в следующий раз получится то же самое.
    Он быстро проверил предохранитель и наличие патронов. Вообще, первоначально у модели «Шмайссер МР-38» не было предохранителя, и даже незначительная встряска нередко приводила к отошедшему затвору. А это, в свою очередь, могло повлечь за собой случайный выстрел. Но с изобретением «Шмайссер МР-40» некоторое количество МР-38 также было оснащено предохранителями. В том числе и этот, добытый волшебством неизвестно откуда.
    Все тридцать два патрона спокойно лежали в магазине. Грюнлау проверил подсумки — там нашлось еще шесть магазинов, запасных. Итого почти двести патронов. Он вытянул плечевой упор, прищурился, глядя на мушку через прицел, вновь повесил личное оружие на плечо и решительно затопал к трапу.
    Уже спускаясь на землю, немецкий пехотинец обернулся и указал пальцем на Петровича. Механик на миг замешкался, а потом забил крыльями, поднимаясь в воздух. Ему совсем не хотелось снова лететь в глухую ночь — до рассвета оставалось еще часа три. Но проводник мог изрядно облегчить спасательную экспедицию.
    — Fliege voran, zeige den Weg, — коротко приказал беркуту Грюнлау.
    — Кэп, чего он сказал? — спросил Фабьева Угрюмченко.
    — Чтоб ты летел к деревне. Петрович, ты это… ты там поосторожнее, лады? Я б тебе пистолет дал, но у тебя ж рук нет…
    — Ты, кэп, мне лучше фонарик дай. Темень, хоть глаз выколи…
    — Держи, Петрович.
    Беркут с карманным фонариком в клюве исчез за деревьями, посверкивая в ночи тоненьким лучом. За ним скрылся и Гюнтер/Вернер Грюнлау. Точнее, только Вернер — внук временно отошел в сторону, полностью переуступив дедовскому духу контроль над телом.
    — Himmeldonnerwetter!.. — озлобленно ругался Вернер Грюнлау, продираясь сквозь кустарник и едва успевая следить за мелькающим впереди лучиком.
    Он совершенно не понимал, что происходит. Группенфюрер линейного пехотного полка доблестной Германии чувствовал себя очень странно — он не осознавал, что находится не в своем теле и, уж тем более, не на Земле 1941 года. Память обогатилась множеством брешей и пустот — бесследно испарились годы, проведенные в загробном мире, стерлась вся информация, неспособная послужить чему-то полезному, исчезли любые отвлеченные мысли. Он знал задачу и думал только о том, как ее выполнить, не больше. Хотя от хорошего бойца ничего сверх этого и не требуется.
    Вот только старт Вернеру Грюнлау достался не самый легкий. Его внук преступно пренебрегал спортом (кроме тенниса) и не мог похвастаться значительной мускулатурой. Хорошо хоть, имелся опыт в пешем туризме — дыхалка выработалась вполне приличная. Но дедушка все равно остался недоволен — он не мог делать привычных шагов с такими коротенькими ножками, вынужден был тащить дополнительную тяжесть в области животика, да и обзор заметно поубавился. В росте Гюнтер отстал от предка почти на целую голову.
    Он проверил снаряжение — все необходимые предметы появились вместе с формой. Штык-нож, фляга с водой, полевая аптечка и прочие нужные и важные предметы. Но, конечно, самое главное — шмайссер.
    Бывший группенфюрер почему-то вспомнил, как в тридцать восьмом году фабрика «Эрма» выдала первую партию этого оружия, и в его отделении их непонятно с чего сразу окрестили автоматами. Вообще говоря, «Шмайссер» — не автомат, а пистолет-пулемет, но очень многие не знают, в чем разница. Автоматы используют винтовочные, а не пистолетные патроны (бывают исключения), менее скорострельны, но зато бьют дальше, сложнее устроены и дают большую отдачу. С одной руки из них не постреляешь (хотя и пистолеты-пулеметы бывают двуручные).
    Передвигаться по джунглям ночью очень сложно и неудобно. Особенно если ночь эйкрийская, без единой звездочки. Однако Вернер Грюнлау при жизни предпочитал работать именно в темноте — незаметно подобраться, застать противника врасплох, вызвать панику и уйти незамеченным. Потери будут гораздо меньше, чем в светлое время суток. Если, конечно, сумеешь лучше воспользоваться преимуществами, чем враг.
    Грюнлау шел, слегка пригнувшись, нащупывая почву носком ноги. Левую руку он согнул в локте и держал ее перед собой на высоте лица, иногда двигая ею вверх-вниз. Никогда нельзя забывать о самостраховке, а то еще напорешься на что-нибудь в этой темени…
    Но, по крайней мере, он мог не опасаться капканов, мин и других неприятных сюрпризов. Мбумбу не расставляют охотничьих ловушек на человеческих тропах.
    — Вак-вак-ва!.. — крикнул сверху Петрович.
    — Halt Maul! — рявкнул на него Вернер Грюнлау. Но Гюнтер тут же отпихнул деда в сторону и вежливо сказал: — Я не понимать, Петровач! Что ты есть говорить?
    — Я говорю!.. пфуй, млин, фонарик из-за тебя уронил… я говорю, что тут надо обойти — лужа большая!..
    Грюнлау притормозил. Он неуверенно ощупал почву перед собой и чиркнул зажигалкой, сделанной из простой стреляной гильзы. Кремень ударил по металлической пластинке, высекая искру, и фитиль (кусок веревки, пропитанный бензином) загорелся. Немец вырвал листочек из дневника, скомкал его, поджег и бросил как можно дальше…
    И с трудом устоял на ногах, едва не лишившись бровей. Раздался оглушительный взрыв.
    Грюнлау набрел на главное чудо острова Бунтабу — Поро-Пакуту-Фара, «Огненное Озеро». Его воды настолько насыщены метаном, что на поверхности то и дело образовываются огромные пузыри. Поднимаясь вверх, эти газовые шары всего лишь лопаются с сильным треском. Но вот если их поджечь…
    На Земле тоже встречаются подобные водоемы, в том числе и в России. Но Грюнлау (и деду, и внуку) раньше не приходилось слышать о таком курьезе. Он едва удержался от того, чтобы выхватить шмайссер и открыть беспорядочную пальбу во все подряд. Но все-таки удержался.
    — Петровач, где есть ты? — окликнул своего проводника он. — Я не видеть, здесь темно! Возьми моя зажигалка!.. ауч!..
    Грюнлау уронил зажигалку. Гильза, составляющая ее основу, раскалилась и обожгла пальцы.
    — Зажигалку его возьми… — тихо бормотал беркут, выковыривая застрявший в ветвях фонарик. — Как я ее держать-то буду в клюве, ты подумал? Морда фашистская… Каску напялил, ума не прибавил…
    — Im Gottes Namen Frisch drauf… — пробормотал Грюнлау, вновь заметив впереди мелькающий лучик. К счастью, падение фонарику не повредило. — Marschieren marsch, marschieren marsch…
    Так он и продвигался до тех пор, пока тепорий не начал светиться, а впереди не показался частокол поселка Бунтабу…
    Часовые, заприметив еще одного белого человека в дурацкой одежде, нисколько не испугались — даже обрадовались. А поскольку День Превращения уже давно наступил, они не стали с ним церемониться — просто подняли деревянные мечи и бросились в атаку, крича: «Тума-тума-тума-тума!!!».
    Грюнлау быстро отступил на полшага, увернулся от удара переднего туземца и резко ударил его ногой в живот. В следующий миг он снова отпрянул назад, уклоняясь от меча второго часового, а потом быстро бросился вперед и схватил его за руку, другой ладонью тыкая в глаза. Мбумбу уронил меч и завопил, временно лишившись зрения. Его напарник сидел на земле и хватал воздух широко открытым ртом.
    — Wer kann deutsch sprechen?! — сурово спросил Грюнлау, пиная ближайшего туземца в позвоночник. — Achtung, sie Schweinbande!!!
    Конечно, часовые ничего не поняли. Немец еще десяток секунд орал на них на своем родном, но потом все же расстался с мыслью добиться от пленников чего-нибудь полезного.
    Гюнтер Грюнлау, вероятно, на этом бы и закончил. Вернер Грюнлау достал штык-нож и преспокойно перерезал обоим горло. Шокированный внук в ужасе зажмурился (в переносном смысле), но перехватывать контроль над телом не стал — предстояло еще освободить Петера и остальных, а он сам не сумел бы даже правильно прицелиться.
    Немец ворвался в поселок и сразу же побежал по направлению к шуму и дымовому столбу, вздымающемуся к небесам. Точнее, нескольким столбам, соединяющимся в один.
    Там, на площади, какой-то чернокожий старик в маске занес каменный нож над широкоплечим битюгом в черном костюме. Грюнлау спокойно стащил шмайссер с плеча, подхватил его левой рукой за цевье и ствольную накладку, снял с предохранителя, прицелился и нажал на спусковой крючок.
    Шаман Пратгуста упал замертво.

Глава 18

    «Никитка закричал и ударил Сеньку ногой в пах» — «Пах-пах!» закричал Никитка и ударил Сеньку ногой».
    Корректорская правка
    Колобков никак не мог поверить, что вот этот толстенький фашист с шмайссером — его лучший друг Гюнтер. А когда все-таки поверил, долго хохотал и хлопал немца по спине.
    Тот смущенно добавлял в магазин патроны — на усмирение туземцев пришлось истратить почти двадцать штук. Смерть Пратгусты их ужасно разозлила. Только когда Грюнлау полоснул ближайших воинов длинной очередью, убив четверых и ранив еще столько же, они слегка поостыли. Помог и Петрович — после того, как с небес упал огромный беркут и долбанул пузатого вождя в темя, его дружинники окончательно утратили боевой дух.
    — Меня называть маса Колобков! — грозно приказал Петр Иванович, руководя перепуганными мбумбу. — Разнарядка на сегодня такая — кто не все, того накажем! Гюнтер, ну-ка, дай им очередь в воздух для скорости!
    — Нельзя, Петер, число патрон ограничено, надо экономить, — покачал головой Грюнлау.
    — Чего их там экономить? Трать, пока есть!
    — Вы, русский, очень безалаберный и расточительный народ. Нельзя тратить имущество без польза, надо экономить! Иначе в государство не быть порядок!
    — А, ну тебя… Серега, переведи этим нигерам, чтобы пошевеливались, а то Гюнтер их всех перекоцает!
    Чертанов равнодушно перевел. После чудесного спасения из котла он впал в какую-то странную апатию и ни на что не реагировал.
    Зато уж Колобков веселился так, что дым коромыслом стоял. Он как-то очень резко преобразовался в некую помесь британского сагиба и американского рабовладельца с Юга и начал называть мбумбу «нигерами». Валеру под руководством «масы Колобкова» погрузили на носилки, а травница смазала ему рану какой-то вонючей, но действенной мазью. Слегка очухавшийся Гена, в принципе, мог идти сам, но ему тоже сделали носилки. А самому Колобкову — паланкин. Ему захотелось вернуться на «Чайку» верхом на темнокожих каннибалах.
    — Аптечку Светке вернуть!.. — командовал он. — Пушки моим ребяткам вернуть!.. Не болтать!.. Работать!.. Серега, переводи!.. Гюнтер, ну-ка, подстегни их как-нибудь по-вашему, по-фашистски!
    — Halt Maul, du Zivilist! — окрысился в его сторону группенфюрер. Но все-таки соизволил наорать на трясущихся туземцев: — Habacht! Glied marsch! Nicht schwatzen! Arbeiten!
    Караван перепуганных мбумбу пронес Колобковых с телохранителями через весь лес. Впереди всех вяло шагал Чертанов. Он уже достиг такого состояния, когда из всех желаний остается только одно — чтобы все это поскорее закончилось. Не подталкивай его вперед жизнерадостный шеф, он, скорее всего, просто лег бы на землю и остался в таком положении.
    А сзади двигался Грюнлау, время от времени демонстративно берущий на прицел кого-нибудь из носильщиков. Они то и дело порывались сбежать или стащить что-нибудь из военной добычи.
    Да, Колобков взял в поселке контрибуцию. Он вывернул наизнанку сокровищницу вождя, до сих пор не пришедшего в сознание после удара по башке. Розовые и белые ракушки, шкуры, оружие и, конечно, съестные припасы — куча кокосовых орехов, два мешка саговой муки и десяток живых поросят. А до кучи — маску и бубен шамана. Сувениры.
    Петр Иванович активно разыскивал что-нибудь, имеющее ценность и в нашем мире — жемчуг или янтарь. Поскольку бусы, найденные на острове Волхвов, состояли именно из этих материалов, он мог не сомневаться — на Эйкре они существуют. Увы, в сокровищнице вождя их не обнаружилось — мбумбу не ценили ни жемчуга, ни янтаря. Так, поделочные материалы, не больше.
    — Иваныч, с тебя бутылка, — как бы невзначай напомнил Угрюмченко, сидящий на тех же носилках. — И не сивухи какой-нибудь, а шампуню.
    — Петрович, ну ты наглый! — восхитился Колобков. — Совесть-то поимей — шампанского в баре всего один пузырь остался!
    — Ну и чего ему там стоять, место зря занимать?
    — А мало ли? Вдруг какое событие случится?… Матильда, например, ласты склеит…
    — За бутылку шампуню могу устроить… — прошептал беркут, нетерпеливо переступая с лапы на лапу. — Видел, как я того борова клювом долбанул?
    Колобков несколько секунд обдумывал эту мысль, и уже почти соблазнился. Очень уж приятная картинка нарисовалась в мозгу. Но в конце концов все-таки отверг искушение.
    — Зинку жалко… — вздохнул он.
    — Иваныч, ну выдели хоть сто грамм, не жлобись! Я тебе сегодня жизнь спас! А ты со мной еще за прошлый раз не рассчитался!
    — Это за какой еще?…
    — А с той летучей мышью-то, а?…
    — Гы-гы, так это когда было? — хохотнул Колобков.
    — Жлоб ты все-таки, Иваныч…
    — Зато на «Майбахе» езжу.
    Когда из зарослей показалась вереница унылых мбумбу, жена и теща Колобкова чуть не померли от страха, решив, что главу семейства уже съели и теперь пришли за добавкой. Фабьев тоже в первый момент хотел отдать концы и держать курс в открытое море. Но потом заметил важного, как индийский паша, Колобкова, подстегивающего островитян прутиком.
    — Серега, переведи, чтоб сгружали аккуратнее! — потребовал Колобков, руководя работами. — Они так всю валюту поколют! А она теперь моя!
    — Ссыпайте все в кучу, — меланхолично «перевел» Чертанов.
    — Ай, что ты, Серге, деньги же побьются! — опасливо заметил Зуптупа, ставший бригадиром грузчиков.
    — Ничего страшного, пусть бьются, — пожал плечами Сергей. — Они все равно не мои.
    В результате три мешка с ракушками (накопления целого племени!) превратились в кучу перламутрового мусора. Колобков долго топал ногами и орал, но поделать ничего уже не мог. Чертанов делал постное лицо и озабоченно качал головой — ай-яй-яй, какие вредные папуасы, все ракушки побили! Саботажники!
    Когда «Чайка» подняла якорь, все мбумбу вздохнули с облегчением. И только Зуптупа вздыхал, вспоминая такую симпатичную, хоть и с небритой головой, Свету.
    А в известняковом дворце старого вождя лежал и тихо постанывал старый Туптуга. Его избили до полусмерти. Причем два раза: Колобков с супругой за то, что гад завел их в деревню каннибалов, а сородичи — за то, что привел к ним этих проклятых белых. Конечно, мбумбу лупили старика не руками, а палками — дотрагиваться до чумбуи-леки никто не собирался. Хорошо еще, что убивать «набитого грязью» — табу, плохая примета, а то бы точно пришибли.
    Остров Бунтабу с каждой минутой удалялся, пока не превратился в едва различимое пятнышко в необозримой дали. Происходи дело на Земле, он уже скрылся бы за горизонтом, но только не на Эйкре, с его «двумерным космосом».
    Колобков стоял на носу, гордо приложив ладонь ко лбу в классическом «жесте впередсмотрящего». Его не смущало то, что в этом мире подобный жест лишен всякого смысла — все-таки его основной смысл состоит в том, чтобы не ослепляло солнце. Главное — смотрелось красиво. Время от времени бизнесмен отрывался от этого важнейшего занятия и критиковал Чертанова, сидящего в шезлонге и баюкающего больное колено. Оно оказалось неповрежденным (всего лишь сильный ушиб), но Сергей ныл так, будто ему ампутируют самую дорогую часть тела.
    Таковой он считал компьютер.
    — Петр Иваныч, а почему вы не забрали с собой идола Лукенкуи? — как бы между делом спросил сисадмин.
    — М-м-м… а на черта мне этот бульник? Что у меня — дома кирпичей мало?
    — Ну, он только снаружи каменный…
    — А внутри?
    — Золотой…
    Увидев, как Колобков бегает и матерится, Чертанов почувствовал себя отмщенным. Конечно, он поймал шефа на самый примитивный розыгрыш — ну откуда бы, спрашивается, у первобытного племени такая тьма золота? Каменного идола они себе вытесали — божок все-таки, народный покровитель, надо расстараться — но золотого… Да на острове Бунтабу и не было этого металла…
    Минут через десять Петр Иванович все-таки догадался, что его разыграли. И торжество Сергея очень быстро закончилось.
    Валере после мазей чернокожей травницы явно полегчало. Он все еще не пришел в сознание, но дышать стал ровно. Еще во время перехода через джунгли Света, вернувшая себе аптечку, да еще и заполучившая новую — немецкую, обработала ему рану антисептическим кремом и налепила пластырь с оксидом цинка. Телохранителю предстояло несколько дней провести в постели, но за жизнь можно было уже не опасаться.
    А Гена совсем оклемался и теперь стоял у борта, похожий на мумию — весь в бинтах. Он стыдливо глядел на шефа, не переставая укорять себя за то, что не сумел выполнить долг телохранителя. Даже предложил уволить его к чертовой матери. Колобков только отмахнулся.
    — Гюнтер, ты бы переоделся, что ли… — предложил он немцу, по-прежнему таскающему полевую форму.
    — Нет, — коротко ответил тот. — Мне есть нравиться этот мундир.
    — Ну хоть автомат убери куда-нибудь…
    — Нет. Мне есть нравиться это оружие.
    — Нафига тебе есть оружие? Оголодал, что ли? Матильда Афанасьевна, у нас тут немец голодный!
    — Да чтоб вам лопнуть с вашим немцем, Петр Иваныч, — ласково ответила теща. — Дожили — даже негры его жрать отказались!
    — Не отказались! — почему-то обиделся Колобков. — Не отказались! Это я отказался! А вы-то небось расстроились, что зять живой вернулся, да? И-эх, и не стыдно вам?
    — Ни капельки, — отрезала теща. — Заколите-ка мне лучше кабанчика — накатаю на ужин пельмешки…
    — Это вон Гена с Валерой… хотя нет, они щас даже порося не завалят…
    — Шеф! — тоскливо пробасил Гена.
    — Сиди уж, вояка… Гюнтер, а ты как, поросеночка Матильде не заколешь?
    Грюнлау на миг задумался. Он-то сам за всю жизнь не убил животного крупнее таракана, но дедушка, с недавних пор занявший уголок в голове, без зазрений совести мог прикончить и человека, а не то что поросенка. Немец молча кивнул, вынул штык-нож, и зашагал в трюм. Следом заковылял Петрович — он ужасно смущался, но орлиный желудок при одной только мысли о свежем мясе начал жадно бурчать.
    — Эх, Зинулик, видела б ты, как я там всех!.. — обнял жену Петр Иванович. — Этого раз, того два!.. С шашкой на лихом коне!.. А они нас за это сожрать решили, уроды!
    — Хорош врать, — равнодушно стряхнула с себя мужнину руку Зинаида Михайловна. — Небось, и не собирался вас никто есть — просто напились с вождем до зеленых чертей, вот и придумал себе оправдание!
    — Зинулик, ну что ты на меня наговариваешь?! — обиделся Колобков. — У Гюнтера спроси, или у Петровича!
    — Петрович и сам пьет, как кобыла. А у Гюнтера теперь мозги набекрень. Эти волшебники…
    — Да? — кротко уточнил Мельхиор, подкравшийся неслышно, как лиса в мягких тапочках.
    Мягкие тапочки он стянул у Матильды Афанасьевны.
    — Мельхиор Мельхиорович? — растерянно обернулась Колобкова. — А мы тут как раз про вас вспоминали…
    — Да? — снова повторил волшебник.
    — Ты где, старый идиот? — окликнул его Бальтазар. — Иди сюда, а то заблудишься!
    «Чайка» мчалась по волнам. Остров Магука, куда перенаправил Колобкова покойный шаман, лежал примерно в трехстах километрах к востоку от Бунтабу. Там тоже жили мбумбу, но другое племя — Магука. Куда более многочисленное, чем то, что чуть не пустило на жаркое гостей с Земли.
    На этот раз проложить курс оказалось гораздо проще, чем в предыдущие разы — Фабьев уже выучил карту архипелага Кромаку и навострился обращаться с хриспандровой иголкой. В принципе, эйкрийская навигация оказалась ничуть не сложнее земной. Сейчас штурман как раз грыз карандаш, глядя на самодельный компас и хронометр. Он только что сделал очередную пометку на карте и теперь размышлял, повернуть ли немного южнее, или пока двигаться так.
    А Колобков и Чертанов вежливо беседовали с волшебниками на предмет того, нельзя ли как-то ускорить весь этот процесс по возвращению их на Землю. После нападения Большого Шумузи, драки с ука-ука и чудесного спасения из суповых котлов Эйкр разонравился даже любознательной Свете. Вот Петр Иванович и вел переговоры о перемещении обратно. А Сергей переводил. Да, шеф и волшебники говорили на одном и том же языке, но переводчик им все равно требовался.
    — Значит, повторим еще раз, — приставил палец к нижней губе Колобков. — Вы нас сюда притащили. Значит, можете и вернуть обратно.
    — Можем, можем, — закивал Мельхиор. — На счет «три»?
    — А? Что? — задергался Каспар. — Я не спал, я все слышал! Принесите еще жареных грибочков! И побольше соуса!
    — Петр Иваныч, может, лучше не надо? — заволновался Чертанов. — Помните, как у них все время получается?
    — Ну, с Гюнтером вроде нормально сработало…
    — Нормально?! Нормально?!! Петр Иваныч, его же превратили в ФАШИСТА!!!
    — Ну он же не виноват, что у него такой дедушка. У меня вот дед в НКВД служил. Хм-м-м… — задумчиво почесал подбородок Колобков. Он вдруг представил себя в роли чекиста. — Серега, как ты думаешь, я похож на Дзержинского?
    Чертанов сдавленно закашлялся. На кого-кого, а уж на Дзержинского Колобков не походил ни в коей мере. Абсолютно ни одной общей черты.
    — Товарищи колдуны-пенсионеры, — вернулся к теме он, — вы сможете вернуть нас в наш мир?
    — Конечно, сможем, — уверенно заявил Бальтазар. — Помните, как мы отправили… э-э-э… кого-то в… э-э-э… в куда-то… Помните?
    — Ты имеешь в виду того парня, которого расплющило в лепешку?
    — Да нет…
    — Ту девчонку, у которой голова улетела в другой мир, а все остальное осталось здесь?
    — Наговор! — возмутился Каспар. — Не только голова — шея тоже! Я старался!
    — Нет, не ее! — раздраженно огрызнулся Бальтазар. — Того… в синей шапке…
    — Ах да… кстати, мы выяснили, куда же он все-таки хотел попасть?
    — Нет. Но в какой-то мир мы ведь его перебросили, разве нет? Правда, взамен прилетел чей-то скелет…
    — И тоже почему-то в синей шапке, — удивленно вспомнил Мельхиор.
    — Петр Иваныч, давайте лучше искать их башню! — взмолился Чертанов.
    — Не рисковый ты парень, Серега, — сожалеюще посмотрел на него Колобков. — Все время ноешь чего-то, шаг шагнуть боишься… Зинулик, мать твою… спроси мать твою, пельмешки скоро будут?
    — Отстань, проглот! — крикнула из камбуза жена. Они с Матильдой Афанасьевной еще только начали месить тесто.
    На полубак выбрались Вадик и Гешка — все еще красные и пошатывающиеся, но уже способные передвигаться самостоятельно. За ними шла старшая сестра, озабоченно глядящая на градусник.
    — Какая-то странная тропическая лихорадка… — бормотала она. — У настоящей только инкубационный период — неделя, да потом еще… Вы точно нормально себя чувствуете?
    — Светка — дура! — единодушно ответили неблагодарные близнецы. — Дядя Гюнтер, дайте автомат подержать!
    — Это не есть можно, — мотнул головой немец. — Подросток запрещено брать в рука оружие.
    Близнецы сердито нахохлились и уселись на форштевень — смотреть на волны. Мать, когда это видела, всегда их сгоняла — еще грохнутся, обалдуи. Но ее здесь не было, а отца такие мелочи, как судьба отпрысков, в данный момент не волновали. Вот когда придет настроение заняться воспитанием…
    Вадик и Гешка, сдвинув головы, зашептались, то и дело косясь на троих волшебников. Им ужасно хотелось спереть у Каспара колпак. Но чтобы понять, почему этого делать не следует, достаточно было посмотреть на чистящего перья Петровича.
    — Серега, надо уже что-то решать, — твердо заявил Колобков, отойдя от волшебников — с ними каши сварить так и не удалось. — Вызывай чертиху, пусть посоветует чего-нибудь. А то у нас толку не будет…
    — Не знаю, Петр Иваныч, она, вроде, в прошлый раз недовольна была… — засомневался Чертанов. — Может, не надо?
    — Опять скулишь? Серега, не трепи мне нервы. Все, что от тебя требуется — дунуть в свисток. Или вообще — отдай-ка его мне!
    — Нет, я сам! — поспешил отскочить назад сисадмин. — Это мне подарили!
    — И-и! Для любимого начальника дурацкую свистульку жадничаешь? Вот и катай его после этого в круизы на халяву!
    Сергей с трудом сдержался, чтобы не зарычать. Привычка Колобкова насильно делать людям приятные вещи порой выводила из себя. Потому что под «приятными вещами» он понимал исключительно то, что нравится ему, П. И. Колобкову. И искренне не понимал, как это кому-то подобное может не понравиться.
    Но потом Чертанов все-таки достал волшебный свисток и неохотно дунул. Предварительно отошел подальше — они с Петром Ивановичем стояли у самого борта. А ему хорошо помнилось, как Стефания приземлилась в грязную яму.
    Резкий хлопок, вспышка, облако дыма, чихание… и вот на палубе уже стоит обозленная чертовка. В батистовом кружевном белье.
    — Папа, я хочу в Ад… — открыл рот Вадик.
    — Поверь мне, сынок, я тоже… — зачарованно присоединился Колобков, пялясь на это зрелище.
    Стефания секунду стояла неподвижно, а потом зашипела, как мокрая кошка, и бросилась на Чертанова, валя его на палубу и хватая за горло.
    — Крылья Гавриила!.. — озлобленно пропыхтела она. — Ах ты, жалкий… ничтожный… смертный!!! Да ты понимаешь, что наделал, проклятый человечишка?!
    — Нет!.. — прохрипел Чертанов, безуспешно пытаясь сделать вдох. — Пе… Пе… Петр Ива…
    — Что? — заботливо спросил шеф. — Помочь, что ль, чем?
    — По… по… помо…
    — Я тебя убью!.. — усилила нажим чертовка. — Убью!..
    — Ладно, гражданочка, оставьте моего человека, он мне пока живым нужен, — похлопал ее по спине Колобков.
    Его тут же хлестнули хвостом по глазам. Бизнесмен растерянно завопил, отшатнувшись назад и прижимая ладони к лицу. Из-под плотно прижатых век дождем лились слезы.
    Это стало спусковым крючком для Гены. Не обращая внимания на сломанные ребра, телохранитель схватил Стефанию, оторвал ее от Чертанова и сдавил в могучих объятьях. Чертовка заверещала, пытаясь освободиться, но безуспешно. Гена угрюмо хмурился и давил все сильнее…
    — Пусти, слон!.. — жалобно просипела Стефания.
    — Пусти ее, слон, — открыл покрасневшие глаза Колобков. — Гражданка черт, а что это вы так разоделись?
    — Вы, проклятые смертные! — заорала она в ответ. — Да вы понимаете, что мне почти удалось его соблазнить!!! А из-за вас!.. из-за вас!..
    — Кого?
    — Ангела!!! Урфиана!!! Я уже год пыталась его соблазнить, и вот теперь… теперь… Почему вы все время вызываете меня в самый неподходящий момент?! Теперь из-за вас Ад потерял перспективную душу! А меня накажут!
    — Ну, извините… — озадаченно нахмурил брови Чертанов.
    — Извините?! Что мне с твоего «извините»?! Отдай взамен свою душу!!! — прыгнула на него Стефания, снова хватая за горло. — Отдай, отдай, отдай душу!!!
    — Арр-р-р… хр-р-р-р… — захрипел Сергей. На этот раз его душили еще старательнее.
    — Отдавай душу, ничтожный смертный!!! — шипела чертовка. — Подписывай контракт!!!
    Гена не без труда оторвал ее от Чертанова еще раз. Его дважды лягнули в живот и трижды хлестнули хвостом по лицу, но он все-таки победил.
    — Серега, у нее сейчас пена изо рта пойдет, убирай ее, быстро! — тревожно приказал Колобков. — Свисти в свою дудку!
    Чертанов торопливо нашарил в кармане свисток. Увидев это, Стефания яростно завопила и начала вырываться с удвоенной силой — на этот раз ей не хотелось возвращаться в Ад. Но Сергей дунул, и руки Гены захлестнули собственные плечи — он давил, что есть мочи, а удерживаемый предмет вдруг исчез.
    — Вот чертова девка! — с некоторым даже восхищением покачал головой Колобков.

Глава 19

    Я вино не пью, только самогон. Потому что и вино подделка, и водка подделка. Куда ни придешь, выпьешь сто грамм — и назавтра больной ходишь…
    Виктор Шандыбин
    Остров Магука по площади не намного превышает Бунтабу. Зато по населению — раз в десять. Несмотря на то, что каждый из Черных островов заселяет свое племя, Магука всегда был чем-то вроде «столицы». Здешние мбумбу плавают на отличных лодках из кожи, натянутой на деревянную раму, и иногда даже доходят морем до Юберии.
    Центральное поселение Магуки по здешним меркам может считаться настоящим мегаполисом. Расположено на берегу тихой бухты, больше двух тысяч населения, свайные жилища уходят почти на сотню метров в море (благо эйкрийские океаны гораздо спокойнее земных — шторма случаются куда реже, а приливов и отливов не бывает вообще).
    «Чайка» входила в бухту опасливо и настороженно. Грюнлау не опускал шмайссера, а Чертанов водил ушами, как локаторами, старательно прислушиваясь — не сболтнет ли кто-нибудь чего-нибудь?
    А слышно было очень хорошо — «Чайку» сопровождал добрый десяток кожаных лодок с болтающими и смеющимися мбумбу. Они весело показывали пальцами на удивительное судно, обсуждали внешность его пассажиров и спорили — люди ли это, или лысые белые макаки без хвостов?
    Большинство считало, что макаки.
    «Чайка» пришвартовалась возле самого большого пирса, отлично подошедшего для столь крупного (по здешним меркам) судна. Островитяне мгновенно поймали швартовный трос с легостью [47] и закрепили его на здоровенном кнехте [48], сделанном из пальмового пня и намертво прикрепленном лучшими лианами. Похоже, им уже приходилось принимать у себя гостей на крупных кораблях.
    — Серега, от меня ни на шаг, — процедил Колобков, следя за опускающимся трапом. — Переводить каждое слово, понял?
    На причале уже выстроилась приветственная делегация — вождь и полтора десятка старейшин. Вождь Неосто, как и полагается вождю мбумбу, отличался полнотой. Но из-за малого роста он не выглядел такой глыбищей, как великий Серванго — килограмм сто, не больше (без учета эйкрийской гравитации). Немногим толще самого Колобкова.
    В целом мбумбу Магуки мало отличались от своих родичей на Бунтабу. Такая же одежда, та же раскраска, точно так же вооружены. Дома построены по тому же принципу — различия минимальны. Разве что частокол вдвое ниже — на этом острове Большие Шумузи встречались намного реже, а ука-ука не было вообще. Правда, водился остор — небольшой хищник, похожий на гиену, попавшую под пресс, но его следовало опасаться только детям.
    Вождь и старейшины с большим любопытством смотрели на спускающихся по трапу людей. Колобков в легкой хлопчатобумажной майке и шортах, поблескивающий лысиной в тепориевом свете, длинный нескладный Чертанов, пялящийся в КПК, умница-красавица Светочка, угрюмый Гена с повязкой на голове, фашистообразный Грюнлау и, конечно, огромный орел-беркут с седой головой.
    Неосто лишь слегка согнул колени, старейшины же опустились на них полностью. Колобков, наученный опытом, ответил на приветствие, но не до конца — хотел показать, что он тоже не лыком шит. Так что его колени земли так и не коснулись. А вот Чертанова шеф даже еще придавил сверху.
    — Кланяйся ниже, холоп! — весело прошептал ему он. — Знаешь, Серега, нравится мне этот рабовладельческий строй… Хорошо тут!
    — Для рабовладельца — конечно, хорошо… — пробурчал Чертанов, отряхивая штаны. — Вечно вам все самое лучшее, Петр Иваныч…
    — Здравствуйте, белые люди! — осклабился вождь.
    — Здорово, — кивнул Колобков, услышав перевод. — Серега, спроси у него — у них сегодня тоже праздник? Как там его…
    — День Превращения, — подсказала Света.
    Чертанов начал добросовестно переводить. В течение ближайших минут выяснилось, что у Магуки никаких Дней Превращения не бывает, потому что их верховный божок Фотороксто (да славятся его плечи и чресла!) никогда не спит и никуда не отлучается. Так что человека нельзя есть ни в какой день. Жаль, конечно, но никак нельзя — шаман узнает, рыбьи кости в глаза воткнет.
    Сергей посочувствовал искренне опечаленному вождю, одновременно докладывая начальству, что опасаться нечего — эти островитяне каннибализмом не грешат. Можно смело распаковываться.
    — Ну-ка, сделай этому председателю колхоза большое «ку», — приказал Колобков. — Скажи, что мы приплыли с миром, что мы их друзья и все в таком роде.
    — Труд, мир, май, — коротко перевел Чертанов. Правда, слово «май» он произнес по-русски — ни в одном из эйкрийских языков такого понятия, само собой, не было.
    — Хо, белый человек, откуда у тебя такой большой и красивый корабль? — сразу взял быка за рога вождь. — Видно, ты шаман, раз…
    — Нет, не шаман, — торопливо перебил его сисадмин. Ему больше не хотелось выдавать себя за шамана. — И корабль не мой, а Петра Иваныча — он у нас главный. И вообще это не корабль, а судно — Василь Василич ругается, если его кораблем называть…
    — Чего-чего? — наморщил лоб Неосто. — А зачем вы приплыли на Магуку, белый человек? Торговать?
    — Нет.
    — Тогда воевать? — нахмурился вождь.
    — Нет!
    — Значит, все-таки торговать, — удовлетворенно кивнул Неосто. — Больше люди ни для чего по воде не плавают.
    — Ну, еще люди иногда плавают, разыскивая дурацкую башню, которая нужна, чтобы вернуться домой… — сердито пробормотал Чертанов.
    — Чего-чего?
    — Серега, дай ему подарков, — пихнул его в бок Колобков, заметив, что переговоры идут неважно. — Только не все сразу, а по одному — пусть прочувствует мою доброту.
    Чертанов послушно открыл кошелку и начал выдавать вождю и старейшинам сувениры. Частично — с Земли, частично — от трех волшебников, частично — с острова Бунтабу.
    На запах халявы стянулась добрая половина племени. Быстрее всех явились жены вождя — обе рослые, объемистые, похожие на оперных певиц. Только чернокожие. Но, по крайней мере, в Магуке женщины не уродовали себя бритыми головами и вычерненными зубами. Правда, вместо этого они малевали на верхней губе черную полоску, что создавало эффект усатости, но это выглядело не так неприятно, как беззубый рот.
    А следом протолкался шаман — сморщенный старичок с выпученными глазами, постоянно мелко подхихикивающий. Чертанов вспомнил вечно курящего Пратгусту и опасливо спросил у вождя:
    — А ваш шаман… Ролрупа, кажется?…
    — Ролрупа, Ролрупа, — благодушно кивнул Неосто. От столь изобильных даров он размяк и стал добрым.
    — Он… ничего такого не курит? Травки всякой там…
    — Нет, не курит. Грибочки только жует. Это для здоровья полезно. Я сам однажды болел сильно, так грибочков пожевал — уже ничего не болит!
    Пока старейшины, шаман и жены вождя делили подарки, сам вождь вместе с Колобковым отошел в сторону — перетереть важные дела. За Неосто, как тень, следовал младший сын — удивительно похожий на Чертанова парень. Такой же длинный, костлявый и унылый. Правда, вместо КПК он держал булыжник.
    — Откуда вы такие приплыли? — с любопытством спросил вождь. — Мы, Магука, плаваем во все стороны света по иголке — на север, на запад, на восток, на юг… На юге живут юберийцы — они такие же, как мы, только глупее. На востоке — двухголовые уроды. На западе — летающие обезьяны. На север можно плыть долго-долго, но так никуда и не приплывешь, только утонешь. Вы с севера?
    — Э-э-э… да, с севера, — пожал плечами Чертанов. Проще было согласиться, чем битый час объяснять, откуда они на самом деле.
    — Видно, у вас там совсем плохая жизнь, раз вы такие бледные и уродливые. Скажи шаману — может, он сможет чем-то помочь. Особенно хорошо бы помочь вашему вождю — он совсем некрасивый.
    — Серега, чего он говорит? — пихнул переводчика в бок Колобков. — Переводи давай!
    — Говорит, что вы… что вы… э-э-э… — Чертанов задумался, не зная, чего бы такого соврать.
    — …что я в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил? Сам знаю. Так, Серега, хватит уже вола гонять, переходим к делу. Светулик, пойди, перетри с тем дедушкой с плеером насчет своих бусиков. Геныч, с ней.
    — Шеф…
    — Ничего, у нас тут Гюнтер останется.
    — О да, я есть оставаться, я держать всех на мушка! — охотно подтвердил немец.
    Шмайссер он даже не думал прятать — туземцы, само собой, понятия не имели, что это за штуковина. Интереса она ни у кого не вызвала — принимали за довольно корявую дубинку. Кому может понадобиться корявая дубинка?
    Почему-то ни у кого не возникло вопроса — а как Света будет общаться с шаманом без переводчика? Тем более, что мудрый Ролрупа сейчас ни на кого не обращал внимания — среди его доли подарков попался плеер (Гешка его пока еще не хватился). Мозговитый старичок моментально разобрался, как пользоваться этим сокровищем, и теперь валялся под пальмой с наушниками в ушах, балдея под «Iron Maiden». Соплеменники опасливо обходили его стороной — когда шаман наедался поганок (а сейчас он находился почти в таком же состоянии), то всегда начинал камлать всякую гадость.
    — Простите, вы сказали, что плаваете по… иголке? — вспомнил Чертанов. — По какой еще иголке?
    — Как по какой? — удивился вождь. — По какой все плавают — вот по этой.
    Толстячок щелкнул пальцем, подзывая одного из старейшин, и тот услужливо подал ему хриспандровую иголку — почти такую же, как та, что сейчас плавала в чашке на «Чайке». Чертанов озадаченно поскреб затылок — а он-то считал их иголку бесценным волшебным сокровищем…
    На самом же деле на Эйкре подобные попадаются на каждом шагу. Хриспандр — это металл, отсутствующий на Земле, но встречающийся на Эйкре. Не слишком часто встречающийся, но все же чаще золота. Так что на иголки его вполне хватает. К тому же надо учесть, что из хриспандра делают не всю иглу целиком, а лишь утолщенный кончик.
    У этого вещества есть уникальное свойство — его всегда тянет в одну и ту же сторону. На эйкрийских картах это направление обозначают за юг, а противоположное — за север. Потому что проще ориентироваться по другому концу, заостренному. Его делают из какого-нибудь другого металла — любого, лишь бы был легче хриспандра. А поскольку атомный вес оного зашкаливает за две сотни, отыскать элемент легче не составляет труда.
    Почему хриспандровая иголка (и любой другой достаточно малый предмет из хриспандра) всегда стремится к югу, разгадать так и не удалось. Что, впрочем, не мешает преотлично использовать это свойство в быту.
    Вернулась Света, так и не сумевшая объясниться с величайшим умом племени. Шаман Ролрупа взирал на нее благожелательно, искренне стараясь понять, чего от него хотят, но на русском, к сожалению, не говорил. Хотя свое ожерелье узнал и долго изливал на Светлану непонятные слова, тыча пальцем то в жемчужины, то в сторону моря. В его голосе явно проскальзывал испуг.
    — Дядя Сережа, пойдемте, а? — потянула Чертанова за руку она.
    — Погоди, Светулик, папе тут нужно перетереть с папуасами, — не отпустил того Колобков. — Серега, ну-ка, скажи ему, что большой белый вождь устал с дороги…
    — «Большой белый вождь» — это кто?
    — Я, конечно! Я большой и белый! По крайней мере, в некоторых местах большой, а в некоторых — белый. Во-о-от… Да. Значит, скажи ему, чтоб обеспечил нам хорошую кормежку и чего-нибудь выпить, а я ему тогда еще гвоздей подарю.
    Услышав о гвоздях, великий Неосто резко оживился. Как и Бунтабу, Магука умели работать с медью, но железа не знали. В Юберии, с которой Магука иногда торговали, железный век тоже еще не наступил. И эти нехитрые металлические штучки вызвали в племени большой ажиотаж — такие острые, такие прочные! Столько применений можно придумать!
    Дорогих гостей приняли со всем подобающим уважением. Вождь Неосто мыслил шире, чем его собрат Серванго, и сразу увидел многочисленные выгоды, проистекающие из дружбы с удивительными пришельцами. Поэтому он распорядился устроить самую богатую трапезу — Доту-Зурамаста.
    На центральной поселковой площади расстелили огромную скатерть, сшитую из пальмовых листьев. Женщины без устали таскали из личных погребов вождя всевозможную снедь — сегодня Неосто угощал все племя. Он ведь тоже получал четверть от всей добычи, так что мог иногда побаловать своих подданных.
    Принесли даже четыре клетки с синими жабами — специально для дорогих гостей. Но те, к великому удивлению мбумбу, отказались от щедрости вождя. Кроме Гешки — этот все-таки лизнул разок. Вадик тоже хотел, но передумал, увидев, как сразу поплохело брату. К этой наркотической слизи следовало сначала привыкнуть.
    В центре «стола» поставили огромную каменную чару с любимым деликатесом Магука — лаба-шукити. Это блюдо представляет собой сцеженную свиную кровь, смешанную с кокосовым молоком в пропорции 3:1 и подогретую в течение получаса, пока смесь не загустеет до состояния сметаны. Получившаяся «похлебка» приправляется саговой мукой, огненным луком, свиным жиром и еще какими-то травками и цветочками — секретом рецепта владеют только несколько посвященных.
    — Даже не знаю… — наморщил нос Колобков, глядя в свою чашку с лаба-шукити. — Пить кровь… Стремно как-то…
    — Папа, свежая кровь очень полезна при авитаминозе и упадке сил, — строго сказала Света. — Монголы регулярно пили конскую кровь, тибетцы — яков, ненцы и чукчи — оленью, в китайских блюдах применяется утиная…
    — То-то, гляжу, нашему китаезе нравится… — хмыкнул Колобков.
    Бальтазар и в самом деле опустошал уже третью скорлупу. Красно-белый напиток струился по морщинистой шее, делая дряхлого волшебника похожим на китайский вариант Дракулы.
    Остальные волшебники не разделяли его энтузиазма — Мельхиор вяло жевал пальмовые листья (печеную свинину, в них завернутую, он есть не стал), а Каспар, разумеется, уснул. Изо рта у него свисала жареная гусеница — еще один деликатес Магуки. Островитяне жарили этих личинок бабочки с огненным луком и кореньями, обмазывали в масле и подавали с мимбо — пальмовым вином. Они считались самой лучшей закуской. Да и по вкусу напоминали креветок…
    Колобков от такой закуски отказался. Но само мимбо ему очень понравилось — кисловато-сладкое, приготовленное из перебродившего кокосового молока, оно оказалось гораздо приятнее, чем то, которым угощали на Бунтабу. Бизнесмен с большим удовольствием прихлебывал чудесный напиток, с интересом прислушиваясь к шуму в голове — пиво и водка отдавались совсем по-другому.
    — Надо было все-таки маму уговорить… — наклонилась к мужу Зинаида Михайловна. — Лепешки у них замечательные…
    — Без Матильды лучше, — отрезал Колобков. — Тут и так полно… валькирий, гы-гы!..
    Да, на Магуке важнейшим показателем женской красоты считалось крупное телосложение. Молодые девушки старательно набирали вес и (хотя здесь приходилось гораздо труднее) рост — «а то замуж никто не возьмет». На Колобкова взирали с жалостью — жена некрасивая, а дочери вообще страшилища. Худые, малорослые, да еще волосы светлые — уродины! И даже губа не раскрашена — куда это годится?
    А Матильда Афанасьевна отказалась покидать «Чайку» — она уже несколько часов маялась желудком. Поросенок, из которого сделали фарш для пельменей, видимо, оказался не слишком здоровым. А поскольку мадам Сбруева скушала львиную долю того, что сама же и приготовила, ей пришлось особенно несладко. Но нет худа без добра — Колобков, узнав о беде, постигшей дражайшую тещу, пришел в такое замечательное настроение, что даже не стал злорадствовать.
    Шаман Ролрупа, узнав от Чертанова, что от него требуется, облегченно вздохнул. Он, оказывается, решил, что его обвиняют в помощи тому, кому это ожерелье принадлежало. И вот тут выяснилось нечто очень интересное…
    Во-первых, эти жемчужные бусы действительно сделал он сам, своими руками. Ничего сложного — самый обычный апотропей, без каких-либо особых магических сил. Предохраняет от змеиных укусов — полезно, но не более. Материалы тоже самые обыкновенные — жемчуг, янтарь. В прибрежных водах Магуки в изобилии встречались двустворчатые моллюски самых разных видов. Дети постоянно ныряли за вкусными улитками, а жемчужина встречалась чуть ли не в каждой тридцатой. Мбумбу относились к этим перламутровым шарикам лишь чуть почтительнее, чем к речной гальке.
    Во-вторых, Ролрупа работал над этим амулетом в молодости, когда еще не был посвящен в шаманы — всего лишь служка у Дровуки, предыдущего шамана. И подарил его своему брату — охотнику. А тот передарил невесте. А та обменяла у юберийского купца на новенькую ступку (юберийцы ценят жемчуг несколько дороже, чем мбумбу).
    И, наконец, в-третьих, тот юберийский купец не уплыл далеко. Буквально в паре километров от берегов Магуки на него напали и ограбили пираты. Островитяне в тот раз здорово повеселились, гадая, кто победит — джентльмены удачи или честные торговцы? Хотя, конечно, на всякий случай приготовились к обороне.
    Но этого не потребовалось — обчистив купцов до нитки, пираты спокойно удалились по своим делам. Предварительно, конечно, лишив своих жертв возможности передвигаться — попросту забрали у них весла (юберийцы плавают на гребных галерах, используя парус лишь в качестве вспомогательного средства).
    Купцы и матросы с торговой галеры волей-неволей провели на Магуке почти целый квинкагентум — пока сделали новые весла, да починили поврежденное судно… К тому же островитяне, сообразив, что богатые гости превратились в нищих побирушек, резко сбавили гостеприимство. Юберийцам пришлось кормить себя самим.
    А спустя полтора миллентума (то есть почти девять лет по земному времени) на остров зашел корабль тех самых пиратов — пополнить запасы пресной воды и закупить провизии. Грабить туземцев они не стали — пиратов перед этим здорово потрепали и связываться с вооруженными дикарями им не хотелось. Предпочли уладить дело миром — даже женщин не стали насиловать. Впрочем, это как раз неудивительно — большинство «Мисс Магука» телосложением напоминают бурых медведиц.
    И пока экипаж «Кристурицы» оставался на Магуке, все желающие могли любоваться этим самым ожерельем, постоянно красующимся на груди у их капитана — Тур Ганикта, Длинной Руки. Происхождение прозвища осталось неясным.
    За эти годы «Кристурица» еще много раз останавливалась на Магуке — у пиратов и туземцев постепенно завязались хорошие отношения. Мбумбу снабжали «Кристурицу» припасами, предоставляли убежище в сложные времена, помогали с починкой судна, а те в ответ делились награбленной добычей и пару раз поддерживали в войнах с соседями.
    И никто не мог припомнить случая, чтобы капитан расстался со своим амулетом. Последний раз он посещал Магуку всего какой-то вигентум назад, и жемчужное ожерелье все еще оставалось на месте…
    А испугался шаман из-за того, что принял экипаж «Чайки» за обиженных купцов, пришедших требовать ответа с тех, кто столько лет помогал морским разбойникам.
    Все это Чертанов добросовестно пересказал шефу и его дочери. Грюнлау тоже слушал очень внимательно. Света на миг задумалась, а потом подозрительно покосилась на Ролрупу и заявила:
    — Не сходится что-то, дядя Сережа. Выходит, этот капитан…
    — Длинная Рука, — подсказал Грюнлау.
    — Да. Сколько же ему лет, если он уже был капитаном, когда этот шаман был еще молодым?
    Чертанов задумался. Действительно, Ролрупа выглядел совсем дряхлым — семьдесят пять земных лет, не меньше. Точно, конечно, не узнаешь — на Эйкре мало кто мог назвать свой возраст с полной уверенностью. Слишком уж трудно отсчитывать время.
    — Хороший вопрос, — признал он и перевел его шаману.
    Тот испуганно округлил глаза и сказал, что это великая тайна — капитан Тур Ганикт уже много-много миллентумов плавает по океану, и до сих пор выглядит так же, как во времена прадедов. Вся команда уже сменялась несколько раз, а капитан ничуть не изменился. И еще с ним двое таких же нестареющих — боцман и мастер квартердека [49]. Говорят, что и штурман тоже не стареет, но этого не проверишь — его никто никогда не видел, он ни разу не сходил на берег. Одно известно наверняка — штурман и боцман друг другу братья. Хотя откуда именно известно, никто уже не помнит.
    — Серега, скажи, чтоб описал этот корабль и этих… бессмертных, — приказал Колобков.
    Шаман с намеком подвигал пальцами, но получив в подарок компакт-диск «METALLICA», распахнул беззубый рот на всю ширину, и оттуда полились слова.
    Корабль у Тур Ганикта странный. Черный, длинный, на барракуду похож. Сверху большие полотнища торчат… ну да, паруса. Только непонятно, зачем они там нужны — Тур Ганикт плывет куда хочет, на ветер не смотрит. Сам видел как-то раз — плывет «Кристурица», а паруса в обратную сторону надуты! И ветер совсем в другую сторону дует! Не может такого быть, а вот — есть!
    Команда на «Кристурице» разношерстная. И нормальные люди есть, и странные — вроде вас, белых макак. А есть даже и совсем не люди. Сам Тур Ганикт вроде бы человек, а может и нет. Кожа белая, как известь, подбородок длинный, аж в ладонь, лоб здоровенный, а на нем два родимых пятна возле глаз. Мастер квартердека тоже белый, но маленький, лысый и квелый какой-то — никогда даже слова не проронит. И глаза всегда полузакрыты. А вот боцман правильный человек — коричневый, почти совсем черный, ростом больше вашего воина с перевязанной головой, да и в плечах пошире будет.
    Насчет того, владеет ли капитан сотоварищи каким-нибудь колдовством, шаман Ролрупа ничего конкретного сказать не смог. Он и без того порядком уступал в знаниях шаману Пратгусте, но тут и Пратгуста ничего бы не сказал. Да, скорее всего, знают что-то такое. Может, сам капитан, а может и из помощников кто. Иначе как бы они так долго прожили? Хотя, может, они просто не люди, а другой кто-то, долгоживущий. Летучие обезьяны с западных островов, вон, три человеческих жизни живут — может, и еще кто-нибудь такой на свете есть? Хотя еще ведь и корабль с парусами неправильными, да и другие странности за ними видели…
    Чертанов осуществлял синхронный перевод. Хотя кое-что ему приходилось сокращать — мбумбу не стесняются в выражениях, поэтому шаман то и дело вворачивал что-нибудь вроде: «вы, конечно, белые макаки» или «такие же уродливые, как вы»… Колобков вполне мог обидеться.
    — Так-так… — задумчиво сказал Петр Иванович, дослушав до конца. — Ну что, Серега, вроде как все сходится… Был тут недавно поблизости… фокусы всякие знает… бусики, опять же, евонные… Помнишь, как Жеглов по браслетику дешевому весь клубочек распутал, «Черную Кошку» поймал? Вот и мы так же — по бусикам.
    — А дальше-то что? — скептически приподнял бровь Чертанов. — Ну, нашли какого-то мужика на роль подозреваемого… а дальше, дальше что?… Попробуй, найди пирата в океане…
    — Что ты заладил, как сорока — ва-ва-ва, ва-ва-ва!.. — передразнил его шеф. — Сиди смирно, дай слово умному человеку. Спроси у этого пенсионера — где у этого… Быка, что ли?…
    — Тура.
    — Во-во. Где у этого Тура малина, спроси.
    — Он не понимает, — с наслаждением перевел ответ шамана Чертанов. — У них тут малина не растет. В их языке даже слова такого нет.
    — Серега, вот ты вроде парень неглупый, а все равно тупарь тупарем. Малина — это не ягода малина, а хаза! Хавира! Или спроси, где у них ерусалим! Или пусть маклана ихнего назовет!
    — Маклана? — тупо моргнул Чертанов.
    — Маркитанщика! Тьфу, Серега, сразу видно — не била тебя еще жизнь по почкам! Слушай старого человека: малина, хаза, хавира — это притон, место сбора. Ерусалим — место хранения краденого. А маклан, маркитанщик — скупщик краденого. Ну чего тут непонятного?
    — Пап, а откуда ты все это знаешь? — зачем-то отодвинулась Света.
    — А у нас на стройке был один парень из зэков. Он всегда, как напивался, начинал по фене ботать. Ну ты давай, спрашивай, чего вола гоняешь?
    Чертанов начал торопливо выспрашивать. Правда, Ролрупа по-прежнему не очень понимал, чего от него хотят.
    — Если по-умному рассудить, то как же этим пиратам без скупщика-то? — задумчиво спросил сам себя Колобков. — Вот они купца взяли, выпотрошили… Вез купец, положим, тряпки сингапурские. И что им с этими тряпками делать? На рынок не выйдешь, в секонд-хенд не сдашь… Что-то они марухам своим раздарят, что-то сами носить будут, но им ведь и наличные не помешают! Значит, должны быть какие-то каналы, куда они все это потом девают. Светусик, ты у нас самая умничка — что пираты в таких случаях делали?
    — Ну, это… — смутилась Света. — Это… Это в школе не проходят…
    — Светулик, папа в тебя верит.
    — Ну, бывают буканьеры и флибустьеры — это обычные пираты… — неуверенно начала Света. — Они нападают на всех подряд. Бывают корсары, каперы и приватиры — это пираты на службе у какой-нибудь страны. Они нападают только на корабли врагов этой страны. Фрэнсис Дрэйк, например, был корсаром, его за это даже рыцарем сделали…
    — Да уж… — обиделся Колобков. — Горбатишься на стройке десять лет, а тебе даже медальки не дадут… А тут какому-то пиратишке — и почетного рыцаря присвоили! Вот где справедливость, а?
    — Свет, а что пираты с награбленным-то делали? — напомнил Чертанов.
    — Ну, смотря кто… Вот финикийцы, берберы или викинги — просто везли к себе домой. У них были свои территории, даже целые страны — там их никто достать не мог… Карибские флибустьеры сидели на острове Тортуга, пока их Людовик Шестнадцатый не выгнал… Ну, тогда они переехали на Ямайку, в Порт-Рояль. А на Мадагаскаре была настоящая пиратская республика — Либерталия. Но их потом мальгаши всех перебили…
    — Светк, ну я тебе про Фому, а ты мне про Ерему. Куда они добро-то свозили?
    — Туда и свозили! В свои города! Там и реализовывали! А иногда через контрабандистов работа