Скачать fb2
Белая гвардия

Белая гвардия

Аннотация

   
    Кы Сы Мазур в эпоху Мы Сы Горбачева. Дикий животный и человеческий мир Западной Африки. Блекнут красные идеалы, зато багровеют лица героев, но не от стыда, а от ненависти. Кирилл Мазур, полковник на службе очередного местечкового Отца Нации, по-прежнему на боевом дежурстве — не могущества ради советской империи, а из принципов офицерской чести и достоинства.
    И пусть сегодня на Мазуре белоснежный смокинг, в руке не «клерон» или «узи», а длинный гибкий стек с рукояткой из черного дерева… И у ног не поверженный враг, а «невольница в лапах сластолюбивого колонизатора»… У новой белой гвардии — красная душа!


Александр Бушков Белая гвардия

    Люди — золото, просто жизнь сволочная…
Михаил Веллер

Глава первая
Мужичка того недреманная стража взяла…

    Кортеж шел на приличной скорости, в строгом порядке, дистанцию меж машинами и мотоциклами держали идеально: ну конечно, чему тут удивляться, добротная французская выучка… Благодаря которой, кстати, в свое время автомобиль де Голля, словно хороший скакун, вынес президента из-под огня покушавшихся.
    Далеко впереди, сверкая тусклыми при дневном свете огнями и завывая сиренами, неслись во всю ширину улицы три полицейские машины в яркой окраске — выполняя роль невода, способного уловить нечто непредвиденное. Мероприятие, на которое ехал Отец Нации, стояло на третьем месте по важности, и потому ликующих толп благодарного народа на улицах не наблюдалось, разве что на всем пути следования густо стояли полицейские в белоснежной форме, оранжевых беретах и перчатках, да жандармы, отличавшиеся от них черными беретами и парой дополнительных нашивок. Как и полагается бдительным стражам, они не ликовали, а стояли спиной к дороге, вертя головами, держа руки не за спиной, а ближе к оружию.
    Следом шпарили два громадных американских «дорожных крейсера», цивильных, без всякой раскраски, битком набитые до зубов вооруженными охранниками в штатском. Далее, семь мотоциклистов в белоснежных шлемах, ехавшие журавлиным клином. И наконец, три одинаковых, как горошины из одного стручка, черных шестисотых «Мерседеса», надраенных до немыслимого блеска так, что любой пекущийся о чистоте боцманюга повесился бы от зависти. В котором из них изволит восседать генералиссимус, окружающим, как обычно, неизвестно, потому что стекла затемнены до антрацитовой черноты. Прием старый, но не потерявший эффективности: если покушавшихся окажется мало, им ни за что не разобраться. Поди, угадай в лихорадочном темпе…
    А по обеим сторонам мерседесовского «цуга» как раз и мчались джипы, и ни в одном из четырех не имелось хотя бы единственного чернокожего: сплошь белые, в пятнистом камуфляже с алыми армейскими погонами и в алых беретах. На каждом комбинезоне — полдюжины шевронов и нашивок с грозными эмблемами: львиная морда с кинжалом в зубах, скрещенные мечи, профили римских легионеров в шлемах с гребнями и прочие красивости, означавшие принадлежность к местному спецназу, круче которого, как полагается, только яйца, а выше него, естественно, только небо.
    Сущий интернационал, крамольно рассуждая про себя в отсутствие замполита.
    В двух джипах справа — Мазур со своими ореликами, в двух слева — Леон со своими. Про самого Леона, как и Мазур, удостоенного звания африканского полковника, точно известно, что он бельгиец, а вот что там стояло в пятой графе у его ребяток, не знал даже всезнающий Лаврик (сидевший тут же, аккурат за спиной Мазура). Просто по некоторым наблюдениям выходило, что воинство Леона, как обычно у белых наемников и бывает, собрано с бору по сосенке из доброй полудюжины европейских стран (и ручаться можно, в половине из них своих беспокойных граждан давненько разыскивает полиция за всякие интересные грешки). Англичанина Мазур вычислил точно, как и поляка (нет на земном шаре такого экзотического уголка, где бы не сыскался в том или ином качестве гордый лях), что до остальных, он и не собирался копаться в их родословной, приказа не имелось, мало кого всерьез интересовали такие подробности.
    Ага, вот именно так и обстояло. Рядом с водителем, держа наготове автоматы и бдительно зыркая по сторонам, сидел Кы Сы Мазур. Местные, правда, его знали, как Иванова, но здешнее полковничье звание он не сам себе присвоил в рамках очередной легенды, а законнейшим образом получил от Отца Нации, о чем имелся соответствующий приказ по армии на бланке с тиснеными золотом затейливыми гербами и эмблемами, большими круглыми печатями, красной и синей, замысловатой подписью генералиссимуса Олонго, раскудрявленной на добрую четверть листа — Отец Нации считал, что его роспись должна быть крайне внушительной.
    В свободное время Мазур пару раз лениво прикидывал, отберут у него дома этот исторический указ или разрешат оставить на память. По всему выходило, что отберут, о чем он нисколечко не сожалел, не питая ни малейшей тяги к подобным сувенирам. Сейчас, конечно, думать о постороннем не следовало — его нынешняя служба являла собой не скучную синекуру, а самое настоящее боевое дежурство. Все было всерьез. Очень даже всерьез. На фоне всенародной любви и беззаветной преданности, о которых талдычили газеты и дикторы, порой промелькивали отдельные нетипичные выродки, извращенцы этакие, докатившиеся в своей безбрежной гнусности до того, что без всяких угрызений совести поднимали руку на Отца Нации. Четыре покушения за два месяца — и свидетелем последнего Мазур, торчавший тут почти месяц, был самолично. Всякий раз с разгромным счетом выигрывала охрана, а генералиссимус не получил ни царапинки, но все равно, что-то многовато. Не расслабишься.
    Он бросил быстрый взгляд назад — там все было в порядке. В том же безукоризненно точном строю неслись еще четыре цивильных машины с телохранителями, в одной опущено правое переднее стекло, и оттуда с детской непосредственностью торчит ствол ручного пулемета. По здешним меркам — ничего особенного, привычная деталь пейзажа в данных конкретных условиях…
    Мигом отогнав все посторонние мысли, он подобрался еще бдительнее, насколько это было возможно. По обе стороны дороги потянулись огороженные колючкой на высоких кольях здоровенные постройки из рифленого железа, лабазы столичных купцов, перемежавшиеся недлинными, но густыми зарослями местного кустарника. Местечко даже поопаснее городских улиц, где за каждым окном, на каждой крыше может оказаться помянутый извращенец с пальцем на спусковом крючке. По обочинам и тут, разумеется, стоят полицейские с жандармами, но, как показывает богатый опыт превеликого множества покушений, это оцепление, состоящее из обычных полицаев, сплошь и рядом не успевает должным образом отреагировать. Предпоследнее покушение, которого Мазур лично не застал, как раз в том и заключалось, что на крыше подобного склада (в другом конце столицы, правда) вдруг взмыл в полный рост декадент с гранатометом. Леон и его шатия-братия свой просяной хлебушек едят не зря — хулигана моментально взяли в три автомата, он завалился, и реактивный снаряд ушел в небо, чтобы взорваться далеко от дороги, на другой стороне. Что характерно, «придорожные столбики» в оранжевых и черных беретах, как и ожидалось, отреагировали с запозданием — пока выдрали пистолеты из белоснежных кобур, пока вскинули автоматы, все уже кончилось, и то, что они еще долго и азартно поливали огнем неповинное здание, выглядело уже смешно…
    Правда, на сей раз Мазур, согласно им же самим утвержденному раскладу, держал взглядом обочину на высоте человеческого роста, а верхотурой занимались люди с заднего сиденья, то бишь Лаврик и Журавель.
    Он успел еще мельком подумать, что Папа, как ни крути, мужик твердый — ни разу после очередного покушения не повернул назад, не отменил свое явление пред очи верноподданных. Казнокрад, конечно, фантастический, как приличному африканскому диктатору и положено, сатрап тот еще — но, в отличие от иных собратьев по ремеслу, ни капельки не трусоват, надо отдать ему должное. В прошлом году, когда взбунтовалась пехотная рота и двинулась в столицу, паля по всему, что движется, Папа, нацепив камуфляж и каску, самолично… Мать твою!!!
    Дальнейшее уложилось в считаные секунды.
    Фигура в простых штанах и белой майке выломилась из зарослей справа от дороги — дерганая какая-то, заполошная, высоко вскидывая колени, метнулась прямо на оцепление, остервенело паля перед собой, и двое полицейских, прошитые автоматной очередью, скрючились пополам, а вторая очередь успела черкнуть по окнам головного «Мерседеса» (где, между своими говоря, Папы и не было вовсе), пули, срикошетив от затемненного бронестекла, с визгом унеслись неизвестно куда, и слева тоже затарахтел автомат…
    В следующий миг Мазур повел загрохотавшим «клероном» и снес стрелявшего, как кеглю, тот, взмахнув руками, завалился в кусты, автомат отлетел в сторону. Кортеж резко набрал скорость. Мазур, держа автомат наготове, успел оглянуться. На той стороне дороги застыла в пыли на обочине нелепо разбросавшая ноги фигура — ага, Леон и его мальчики тоже не оплошали… Замыкающая машина, визжа тормозами, развернувшись поперек дороги, остановилась — ну да, нужно же в темпе учинить следствие с осмотром места происшествия, полковник Мтанга и его кадры тоже добротно учены французами… По обе стороны дороги гремит жуткая канонада — опамятовавшиеся «столбики» лупят в белый свет, как в копеечку, куда ни попадя, демонстрируя, какие они доблестные…
    Он вновь смотрел на обочину, не опуская попахивающий пороховой гарью «клерон». Промелькнули склады и кустарники, показались жилые дома — бедняцкие кварталы, самого что ни на есть трущобного вида, вот здесь народу изрядно: не избалованные развлечениями жители собрались толпами, но на приличном расстоянии от обочины — полиция этот маргинальный элемент старается не подпускать поближе, хоть они и соплеменники Отца Нации, но кто их там знает…
    Несмотря на все напряжение, занятно было смотреть по сторонам и наблюдать, как меняется столица, как улицы становятся красивее, богаче, зажиточнее. На смену ветхим баракам, хижинам, неописуемым лачугам, смастеренным из всего, что только могло пойти в дело, появились более-менее приличные дома колониальной постройки, магазины с высокими витринами, рекламы недешевых увеселительных заведений. Центр застроен домами современной архитектуры, белоснежными, окруженными пышной зеленью. В свое время французы пытались здесь создать этакую витрину своей Западной Африки, в чем, нужно признать, преуспели.
    Здесь полицейские с жандармами стояли уже не так густо — но наглухо перекрыли все выходившие на поименованный в честь Отца Нации проспект, и там теснились шеренги разноцветных автомобилей, сплошь и рядом опять-таки новеньких.
    По центру ехали недолго, вскоре завывающие полицейские машины свернули направо, а за ними и весь кортеж, впереди открылся обширный пустырь, еще заваленный строительным мусором и многочисленными пеньками от срубленных деревьев, — а посередине красовалось овальное белое здание, покрытое голубоватым стеклянным куполом. Красивое здание, похожее на марсианский корабль или кадр из фантастического фильма о будущем.
    Вот тут как раз и наблюдалось нешуточное многолюдье. Широкую и высокую белоснежную лестницу, ведущую к парадному входу, с обеих сторон перекрыла в три шеренги полиция, едва сдерживая толпу, тяжело колыхавшуюся, как море.
    Передний лимузин остановился почти вплотную к притормозившим полицейским машинам. Толпа взревела, но оттуда показались лишь два генерала и председатель парламента (персона, в отличие от генералов, чисто декоративная, как, собственно, и сам парламент).
    Адъютант в белоснежном мундире и пышных золотых аксельбантах, вытянувшись в струнку, распахнул дверцу второго лимузина, и вот оттуда-то вылез Папа. Охранники в цивильном и белые в пятнистых комбинезонах проворно отделили его от толпы двойным кольцом.
    Толпа взревела по-настоящему, напирая на шеренги черных и оранжевых беретов. Те колыхнулись, чуть подались назад, но устояли, сцепив руки. Отец Нации неторопливо направился к подножию лестницы, легонько помахивая ладонью согнутой в локте руки. Мазур, сменивший «клерон» на более подходящий для окружающей обстановки «узи», шагал в цепочке первым, держа автомат одной рукой, дулом вверх, чуть на отлете — именно такая манера держать оружие здесь почиталась наиболее внушительной. После освежающего ветерка, едва машины остановились, вновь навалилась жаркая духота. В камуфляже и высоких ботинках в это время дня чертовски неуютно.
    В паре метров от него колыхалась толпа — старые и малые, мужчины и женщины (он подумал мельком, что после окончания торжественной церемонии снова будут затоптанные, но это уже не его промах и не его печаль). Люди размахивали черно-зелено-золотыми флажками, высоко подпрыгивали, воздевая руки, лица стали глупо-восторженными, одинаковыми.
    Где-то в задних рядах послышалось скандирование, быстро охватившее толпу от края и до края:
    — Ньягата Теле! Ньягата Теле!
    Эквивалента в русском языке не имелось — как, впрочем, и в европейских вообще. Ньягата Теле — не просто Отец Нации, это, если попытаться перевести близко к смыслу — Великий-Отец-Роднее-Не-Бывает. Примерно так. Товарищ Брежнев, мир праху его, обзавидовался бы, как и товарищ Мао…
    — Ньягата Теле! Ньягата Теле! — неистовствовала толпа.
    Папа неторопливо поднимался по белоснежным ступеням, держа на лице отечески-радушную улыбку и величественно поводя рукой. Отступив на полшага, за ним шла Принцесса, немыслимо грациозная, леший ее задери, в синем платьице, невероятно простеньком на вид, но стоившем кучу денег, не умещавшихся в сознании не только вопящих столичных жителей, но и Мазура. А как же — не та девочка, не то семейство, чтобы носить дерюжку…
    Отступя еще на шаг, солидно шагали оба генерала, держа руки на позолоченных эфесах легоньких парадных сабель (скопированных с французских) — если следовать песне, славою покрыты, только не убиты (но человек понимающий прекрасно знает, что ни за одним не числится сражений и битв, ни выигранных, ни проигранных, если не считать пограничной стычки пятилетней давности, где с обеих сторон принимали участие сотни три солдат, четыре броневика и всамделишный реактивный истребитель пенсионного возраста). В кильватере, замыкающим, двигался глава парламента — он тоже пытался придать себе осанистый, державный вид, но получалось как-то неубедительно.
    Наверху, на площадке у главного входа, при приближении Папы дружно зааплодировали человек сорок, стоявших аккуратной шеренгой, на три четверти чернокожие. Местные буржуины, третьеразрядная мелюзга из третьеразрядных посольств (Советский Союз, правда, тут был представлен самим послом), золотая молодежь, парочка влиятельных министров, обаятельный корреспондент советского Агентства Печати «Новости» (по точной информации, африкановед в штатском) и тому подобная публика, вплоть до руководившего великой стройкой инженера-француза, оттесненного на крайний правый фланг (не в политическом, а в буквальном смысле слова). Несколькими ступеньками пониже помещались по обе стороны под бдительным присмотром парочки жандармов разномастные репортеры (черные и белые перемешались, образовав, да простят эту аналогию замполиты, этакий интернационал). Засверкали блицы, застрекотали кинокамеры, чернокожий телеоператор нацелился на Папу объективом своего громоздкого агрегата.
    Отец Нации привычно занял позицию перед рядком круглых и продолговатых микрофонов на высоких стойках. Надо признать, он выглядел чертовски эффектно: высоченный, статный, смотревшийся гораздо моложе своих шестидесяти с хвостиком, в белоснежном мундире с лентой высшей степени Почетного легиона через плечо, с целым созвездием орденов справа и слева, при сабле в золоченых ножнах, в высоченной фуражке, шитой золотом по тулье и околышу. Крупное тяжелое лицо — значительное, волевое, непроницаемо-властное. Ну вылитый Ньягата Теле, что тут еще сказать?
    Генералиссимус поднял руку, и по толпе волнами покатилась тишина, достигшая наконец стоявших дальше всех. Тогда он заговорил — веско, размеренно, внушительно, без малейшей жестикуляции, разве что после нескольких фраз повел рукой в сторону бело-голубого здания у себя за спиной.
    И толпа снова взорвалась ликующими воплями. Мазур со своего места, парой ступенек пониже журналистов, прекрасно мог рассмотреть первые ряды — люди исходили восторгом совершенно искренне. Мазур не понимал ни словечка здешнего языка, но, конечно, прекрасно знал, о чем речь.
    Крытый плавательный бассейн, второй по величине в Африке. Не первый, но — второй, второй, второй! Лаврик рассказывал кое-что касаемо местной психологии. Собравшиеся голодранцы (или, в лучшем случае, люди с постоянными, но скромненькими доходами) совершенно искренне драли глотки, они были горды за страну и нацию. Наверняка ни один из них так никогда в бассейн и не попадет, нет у них таких денег, заведение класса люкс — но они неимоверно гордятся тем, что теперь и соседи, и обитающие подальше иностранцы будут говорить: «Слыхали? У этих-то теперь второй в Африке бассейн!» Прихотливые зигзаги мышления освободившихся от колониального гнета жителей суверенной державы — пусть держава даже по африканским меркам маловата. Законная гордость Свободной Африки, ага. Ну, а то, что часики у Папы на запястье стоят наверняка малость побольше, чем совокупный годовой заработок всех теснящихся на усыпанной мусором равнине, — дело десятое, в этот миг всенародного ликования как-то даже и забытое, не имеющее отношения к законной гордости вольного народа…
    Папа виртуозил голосом, как хороший пианист инструментом. То поднимал речь до трагических высот, то понижал до пафосного полушепота, то говорил так, словно его вдруг осенило нешуточное озарение, то, как у него в обычае, определенно отпускал шуточку на простонародном диалекте, отчего толпа разражалась хохотом, словно их щекотали. Не понимая ни слова, Мазур, тем не менее, смотрел с уважением: во-первых, Папа всецело завладел толпой, во-вторых, шпарил без бумажки, не то что сановные ораторы в родном отечестве. Есть за что уважать… Столпившиеся здесь ни на грош не разбогатели, ничем не улучшили жизнь, но разойдутся, пыжась от гордости за родину, за себя, за Папу — обладатели второго по величине плавательного бассейна в Африке…
    Только теперь Мазур вспомнил, точнее, пустил в сознание увиденное в центре города. Здоровенное пятно алой краски, нелепо выглядевшее на белоснежной стене — еще не подсохшее, стекавшее ручейками до земли, влажно поблескивавшее…
    Малость пообтесавшемуся здесь человеку объяснений не требуется. Маскировавшиеся под простых обывателей злыдни-оппозиционеры в последний момент успели намалевать на стене какой-нибудь лозунг, так что оттирать было поздно. Полковник Мтанга любит нестандартные решения. Его орелики, без сомнения, в темпе плеснули на стену ведерко краски того же цвета, что и надпись. Пятно на стене — конечно, непорядок, но все же не антиправительственная выходка. Всегда можно соврать, что это пьяные строители лопухнулись. Они тут не то что краску льют куда попало, случалось, и бульдозер с очередной великой стройки пропивали.
    Здесь и Мазур со своими, и люди Леона выполняли чисто декоративную функцию: белые верзилы в камуфляже, ага, по африканским меркам — столь же хороший тон, как почетный караул у королевского дворца где-нибудь в Британии. Свобода, независимость и все такое прочее, вплоть до воспарившего в невиданные выси народного самосознания — но в то же время престижно иметь при себе белую гвардию, в прямом смысле слова. Мазур уже не был так напряжен. Если из глубин толпы вздумает протолкаться в первые ряды вооруженный придурок, его перехватят даже не телохранители в цивильном — раздерет на клочки и сувениры исходящая обожанием толпа. Единственная угроза — конторская пятиэтажка в полукилометре отсюда, хороший снайпер в секунду способен оставить нацию без вождя и отца. Однако у каждого окна и на чердаке тоже торчат мальчики полковника Мтанги. Полковник вышколен в Европе и снайперскую угрозу всегда берет в расчет — пусть даже до сих пор на Папу никто со снайперкой не покушался.
    Так что можно было, скоротания скуки для, немного оглядеться. Принцессу, к сожалению, не рассмотреть, ее заслоняет шестипудовая туша его превосходительства, второго человека в армии (и в армии, и в парочке столь же ключевых точек есть только вторые, третьи и нижеследующие, а первым везде официально числится Папа).
    Папа, как раз под нестройные аплодисменты стоявших на площадке и вопли толпы, прикалывал орденскую звезду главному инженеру-французу. Тот старался соответствовать, но на лице все же читалась затаенная (и логичная, в общем) мысль: «Лучше бы деньгами дали». Дипломатическая мелюзга, наверняка отчаянно скучавшая, старательно изображала на лицах живейший интерес. А вот товарищ советский посол, статный, с красивой проседью на висках, лучился искренней радостью, словно новенький полтинник. Месяц с лишним прошел, а он до сих пор не мог в себя прийти от радости. Ну, так уж человеку свезло…
    Карьерного дипломата — неважно, советского или западного — в подобное захолустье разве что палкой загонишь. Послами в этакую глушь попадают либо проштрафившиеся, либо неудачники без должной протекции. К тому же обремененный житейским опытом человек, вроде Мазура, прекрасно знает, что в Советском Союзе есть старая добрая традиция: послами в третьеразрядную глушь сплошь и рядом принято законопачивать провинившихся партийных товарищей невысокого ранга. Здешний посол исключением не был: бывший первый секретарь обкома из глубины сибирских руд, то ли недостаточно гибко колебался вместе с линией партии, то ли животноводство развалил (Лаврик знал точно, но неинтересно спрашивать).
    Года три посол торчал тут декоративной фигурой, тихо сатанея от жары и скуки, потихоньку попивал, и вяло блудил с техническим персоналом женского пола. А потом свезло…
    Короткая история здешней державы — всего-то четверть века с небольшим — как-то обошлась без серьезных потрясений. Когда в шестидесятом французы ушли… точнее говоря, не то чтобы ушли, а просто-напросто спустили флаг, вывели свою администрацию и большую часть войск, сохранив ключевые позиции в экономике так прочно, что денежной единицей до сих пор служил французский франк… В общем, когда вместо сине-бело-красного штандарта стал реять черно-зелено-золотой, особых потрясений не случилось. Не было ни большой гражданской войны, как в Конго, ни серьезной межплеменной резни, как в полудюжине других мест. Сепаратисты так и не объявились, и, что гораздо более важно, так и не сыскалось коммунистов, левых, социалистов, решивших бы вести страну по пути, указанному Великим Октябрем, — а потому страна, как легко догадаться, не стала еще одной ареной потаенного противоборства двух сверхдержав. Пара-тройка марксистов в столице все же имелась — но они были чистой воды теоретиками, вовсе не рвавшимися просвещать народные массы и звать в светлое будущее, — а потому Папа в свое время велел числить их по разряду городских сумасшедших и не трогать. Поскольку вреда от них ни малейшего, а польза есть — их всегда можно предъявить иностранной общественности как неопровержимое доказательство царящей в стране демократии и политических свобод.
    Так что страна четверть века жила ни шатко, ни валко, без особых потрясений, хотя и пережила за это время с полдюжины вялых государственных переворотов, успешных и провальных — в Африке военные перевороты стали такой же национальной традицией, как в Южной Америке. Одиннадцать лет назад у власти оказалось хлипконькое правительство из штатских интеллигентов. Никак нельзя сказать, что они все развалили — но народишко был никчемный, болтуны и бездельники, стремительно потерявшие всякий авторитет.
    Они даже казнокрадствовать не умели толком, то есть чистенько и без огласки. И тогда пришел Папа, в ту пору главнокомандующий армией. Практически бескровно сбросил штатских говорунов, благородно позволив им сбежать за границу, и быстренько представил дело так, будто «эти, в галстуках» и в самом деле развалили до основания все, до чего могли дотянуться, — а он, соответственно, будет наводить порядок и обеспечивать процветание. Как это сплошь и рядом водится, первую часть программы он даже перевыполнил, а вот со второй как-то не ладилось, но поздно было пить боржоми. Папа сел прочно и очень уж быстро превратился в Ньягата Теле…
    Страна была, в общем, небедная, вывозила какао, кофе и бананы, красное, розовое и черное дерево, разрабатывала месторождения алмазов и марганцевой руды, даже обзавелась промышленностью в виде деревообрабатывающих и текстильных фабрик, велосипедного завода, завода по сборке транзисторов и тому подобных гигантов индустрии. Владельцами большей части всей этой благодати были иностранные компании, в первую очередь французские. Однако Папу нисколько не волновало, белого цвета буржуй или черного. Главное, чтобы не забывали делиться регулярно и в соответствии с таксой. Куда ни кинь, везде Отец Нации имел процент, долю, отчисления, часть акций, одним словом, профит и куверты, как говаривали в старину. И понимал к тому же, что благолепия ради следует из каждой прикарманенной тысячи франков хотя бы десяточку пустить на народные нужды: ущерба никакого, а польза безусловная.
    А месяц с небольшим назад, Отец Нации вдруг пригласил к себе советского посла (чего прежде никогда не случалось) и за французским коньячком наговорил удивительных вещей. Оказалось, Папа давно уже питает искреннюю симпатию к Советскому Союзу и советскому народу, дружбу с коими намерен расширять и углублять самым недвусмысленным образом, в подтверждение чего собирается предпринять в ближайшее время ряд конкретных шагов. Напрямую об этом не говорилось, но Папа вдобавок недвусмысленно дал понять, что с большим интересом присматривается к марксизму-ленинизму и в будущем, очень может случится, приступит к преобразованию страны на социалистический лад.
    По воспоминаниям очевидцев, товарищ посол, вернувшись, понесся в шифровальную комнату прямо-таки бегом, перепрыгивая через три ступеньки. В Москву полетели простыни шифровок. Как болтали злые языки, посол представил все так, будто это не столько инициатива президента, сколько результат его собственных нешуточных трудов и дипломатического искусства.
    Неизвестно, поверили ему в Москве или нет, но воодушевились несказанно. По совести признаться меж своими, Москву в последнее время не часто баловали подобными предложениями из Африки, скорее уж наоборот. Сонное захолустье в мгновение ока превратилось в передний край борьбы с французским империализмом, вмиг стали невероятно важными и нужными и посол, и резидент КГБ, с которым нахально раскланивались на улице кадры полковника Мтанги, и африкановед в штатском из АПН (вышибленный сюда из Парижа за мимолетный амур со стриптизершей). Вся эта ссыльная публика мгновенно оказалась незаменимыми бойцами переднего края.
    Папа слов на ветер не бросал. Уже через неделю он пустил в страну советскую геологическую партию и два десятка инженеров. А в порту, на отведенных для военных кораблей пирсах (военно-морской базы как таковой здесь не имелось, ни иностранной, ни своей), рядом с полудюжиной французских коробок встали эсминец «Маршал Ворошилов» и атомная подлодка Черноморского флота. Ни сухопутчиков, ни летчиков Папа не стремился видеть у себя в гостях — но достаточно было и того, что сюда поставил ногу советский военно-морской флот (где моментально вспомнили, что неподалеку от здешних берегов пролегает морская трасса Лондон-Кейптаун). По части социалистических преобразований Папа особенно не спешил, задушевно объясняя послу, что дело это долгое и сложное, нужно учитывать вековую отсталость народа и местную специфику, семь раз отмерить, сто раз приглядеться… а впрочем, у него в столице невозбранно шуршат книгами целых три марксиста, так что лиха беда начало…
    Посол, выполняя предписания Москвы, особенно и не налегал — и без того прорыв получился отличный. На радостях и в ознаменование будущей дружбы Отца Нации быстренько наградили орденом Октябрьской Революции. Папа тут же отдарился в лучших традициях кавказского гостеприимства, отправил товарищу Горбачеву высший орден республики, звезду с тарелку величиной, а послу повесил звезду поплоше, но тоже приличных размеров. Всех трех помянутых марксистов молодчики полковника Мтанги вмиг вытащили из домов и помчали куда-то на завывающих полицейских машинах. Поначалу они сомлели от ужаса, полагая, что начались репрессии и пришел их смертный час, — однако, вместо застенков оказались в городской резиденции Папы, где Отец Нации прицепил им по медальке, налил по рюмке и велел в кратчайшие сроки создать общество дружбы с СССР (соответствующая вывеска уже к вечеру красовалась на уютном домике, откуда полковник Мтанга бесцеремонно вышвырнул один из департаментов управления железной дороги).
    В довершение всего Папа открытым текстом заявил послу, что намерен отныне иметь в своей охране военных из братского Советского Союза: о большом контингенте говорить пока не стоит, чтобы не дразнить гусей, но присутствие обозначить следует. И кто-то из тех, чьи указания не обсуждаются, принял решение: поскольку советское военное присутствие пока что исключительно военно-морское, флоту и выделить людей. В кабинетах поменьше, быстренько перебрав в уме всех, кто имел опыт действий в Африке, остановились на капитане второго ранга К. С. Мазуре. Приказы, как известно, не обсуждаются. А потому Мазур уже месяц с пятью подчиненными щеголял в погонах местного полковника, обязанный при необходимости прикрыть Отца Нации собственной грудью и вытащить на спине из эпицентра ядерного взрыва…
    Рассуждая с практической точки зрения, работенка ему досталась — не бей лежачего. Всего-то бдительно торчать поблизости от президента, картинно обозначая советское военное присутствие. Доблестные вооруженные силы Страны Советов в лице кавторанга Кы Сы Мазура, ага… Можно сказать, турпоездка. Даже сегодняшний инцидент с пальбой и покойниками на фоне иных переделок, в которые его швыряло, выглядел дешевой художественной самодеятельностью. Все ничего, вот только удушливая жара…
    Он встрепенулся, отогнал посторонние мысли. Церемония завершилась. Папа, величественно поводя рукой, неторопливо спускался по лестнице. Широкие погоны, больше похожие на узорчатые пластины чистого золота, отбрасывали в толпу солнечные зайчики. И вновь восторженные вопли, отчаянное мельтешение флажков…
    Папа, как всегда на публике, был величав и невозмутим. А вот Принцесса, шагавшая по правую руку, со стороны Мазура, очаровательным лицом владела гораздо хуже — сразу видно, что она откровенно упивалась восторгами толпы, часть коих приходилась и на ее долю. Любила девочка всенародное обожание, спасу нет…
    Когда она оказалась рядом — грациозная, очаровательная чертовка, что уж там — Мазур (далеко не в первый раз) поймал ее лукавый, жаркий, многозначительный взгляд. И, стоя с бравым видом — белая гвардия, преторианец, мать их, — не в первый раз подумал: а ведь не отвертеться. И смешно притворяться перед самим собой, будто эта мысль пугает…

Глава вторая
Сюрпризы третьей категории

    Хорошо еще, что в домашних, так сказать, условиях можно было влезть в шорты, рубашку с короткими рукавами и сандалии. Правда, кобуру на поясе все же полагалось таскать, согласно здешним правилам хорошего тона.
    Заложив руки за спину, он стоял у огромного бассейна, в тени экзотического раскидистого дерева. В прозрачной воде, над самым дном, над акварельно-прозрачными колышущимися тенями, плыла слева направо пятерка аквалангистов — в хорошем темпе. Мазур должен был признать, что двухнедельные тренировки, согласно приказу Папы проводившиеся подолгу и на полном серьезе, некоторого успеха достигли, требуемая синхронность появилась. Ну, как-никак все пятеро — двое офицеров, двое сынков местных буржуев и Принцесса — подводным плаванием увлекались давно, оставалось добиться полной синхронности, и на задуманном Папой торжестве, пожалуй что, покажут себя неплохо. Здешний бесхитростный народ, в жизни не видевший такого зрелища, от восторга уписается, когда пятерка аквалангистов вынырнет на безмятежной морской глади и начнет вытворять всякие фокусы.
    Принцесса шла крайней справа — точеная фигурка в символическом красном бикини. Хороша, чертовка: природная краса и грация в сочетании с услугами дорогих массажистов, тренеров и косметологов эффект дает убойный.
    Мазур давным-давно расстался с детскими заблуждениями — когда, посмотрев всего-то несколько фотографий, полагал, будто все африканки черные, как уголь, плосконосые, с вывороченными губами. Далеко не все, от нации зависит. Кожа у Принцессы, скорее уж, светло-шоколадного цвета, нос прямой, губки идеального рисунка, глаза карие, огромные, волосы хотя и черные, но ничуть не похожи на курчавую папаху а-ля Анжела Дэвис, стелются на ней черной волной. Действительно, принцесса…
    Папа, умная голова, в свое время использовал местную специфику на полную. Здесь с незапамятных времен сохранились кое-какие традиции матриархата. В первую очередь, во всем, что касается родства. Родственники по матери важнее и ближе, чем родственники по отцу, сестры и племянницы, невзирая на возраст, главнее братьев и племянников. Прямой власти женщины никогда не имели — но на всех уровнях, начиная с деревни, неформальным образом работают этакие женсоветы с участием старых ведьм (не в переносном, а в прямом смысле). К их мнению и решениям полагается прислушиваться со всем вниманием — иначе есть риск схлопотать от помянутых ведьм какое-нибудь вредное для организма чародейство. Чему подавляющее большинство народа свято верит. Французы больше ста лет внедряли здесь католичество, так что имеется даже собственный чернокожий епископ — но и те, кого удалось окрестить, с почтительным страхом относятся к старым богам и колдовству — что уж говорить о тех, кто к христианству не примкнул…
    В общем, в свое время Папа с превеликой помпой учредил Толунго — нечто вроде Верховного Женсовета — и поставил во главе только что вернувшуюся с дипломом Сорбонны Принцессу. И не прогадал. Когда год назад, нахватавшись европейских веяний, забастовали докеры и главный порт встал, Папа отправил туда не жандармов, а добрую сотню маквела, то бишь ведьм, срочно свезенных военными вертолетами со всех концов страны. Зрелище, говорят очевидны, было впечатляющее: сотня голых по пояс старых мегер, растрепанных, увешанных ожерельями из куриных косточек, черепушками мелких грызунов, всевозможными амулетами, валила по улицам, завывая, визжа и отплясывая, махая коровьими хвостами, с помощью которых маквела и наводят самую жуткую порчу. Забастовщики разбежались и смирнехонько встали по рабочим местам спустя каких-то четверть часа после того, как эта орава нагрянула в порт… Плохо только, что подобные штучки не действовали никогда на заговорщиков, собравшихся устроить переворот…
    Глянув на часы и решив, что на сегодня достаточно, Мазур дважды притоптал ногой педальку. Затрещал погруженный в бассейн звонок, и пятеро аквалангистов, цепляясь за лесенки, стали снимать ласты.
    Первой наверху оказалась Принцесса, в два счета освободившись от тяжелых баллонов, направилась к Мазуру своей всегдашней походкой манекенщицы. Бикини чисто символическое, капельки воды на смуглой коже моментально испарялись под жарким экваториальным солнцем. Впечатляет, что уж там. Наша амазонка всегда впереди — и стрелять умеет неплохо, и броневик водит, и научилась пилотировать вертолет (что, в принципе, немногим сложнее автошколы, если не заморачиваться изучением материальной части). Феминисточка наша, раскрепощенная женщина Востока… И до чего взгляд блядский, если называть вещи своими именами. Дома она, конечно, приличия соблюдала — Папа в некоторых отношениях жуткий консерватор, — но всеведущий Лаврик кратенько изложил Мазуру тот материальчик, что на нее имелся у соседей: тут вам и позирование парижскому фотографу в самом что ни на есть натуральном виде, и череда любовников с вкраплениями любовниц, и серьезная ссора с Папой, когда он ей категорически запретил сниматься для «Плейбоя», — она, конечно, подчинилась, попробуй тут не подчинись, но разобиделась не на шутку. Эмансипированное создание, одним словом, пробы негде ставить…
    Вот и сейчас она улыбалась издали, демонстрируя великолепные белоснежные зубы, и в глазах во-о-о-от такими буквами обозначено: «Жаль, что мы не в Париже…» Мазур подобрался и придал себе самый что ни на есть непроницаемо-официальный вид.
    Остановившись перед ним, Принцесса приняла довольно удачное подобие стойки «смирно» и лихо отдала честь на французский манер:
    — Особая группа подводных сил специального назначения тренировки закончила! Какие будут замечания, мон колонель?
    Придуривалась, конечно, блестя белоснежными зубами и награждая томными взглядами, не имевшими ничего общего с воинской дисциплиной. Забавлялась. Понимала, что Мазур все понимает. А куда денешься?
    «Подводный спецназ из вас — как из собачьего хвоста сито», — подумал Мазур без особого раздражения. И сказал сухо:
    — Никаких замечаний, мадемуазель Натали.
    Ее местное имечко для европейского уха звучало диковинно, язык сломаешь, так что она давненько уж именовала себя Натали. Благо консерватизм Папы на такие пустяки не простирался.
    Не хотелось, чтобы его снова затягивали в дурацкие девичьи забавы с двусмысленными репликами и откровенными взглядами. Он продолжал тем же нейтральным тоном:
    — Замечаний нет, все отлично. Завтрашнее занятие — в то же время, если не произойдет ничего непредвиденного.
    Бросил к виску непокрытой головы два пальца, коротко кивнул, развернулся через левое плечо и неторопливо направился прочь, по вымощенной желтыми плитками тропинке меж двух рядов высоких, раскидистых деревьев. Ясно расслышал, как Принцесса за его спиной насмешливо хмыкнула.
    Когда тропинка раздвоилась, он свернул направо. Повсюду тишина, уют и благолепие. Загородная резиденция Папы представляла собой немаленький поселок, изначально предназначенный для тихой комфортной жизни, — ну конечно, двухметровый забор вокруг со спиралями колючки по гребню. Хорошо, что Мазуру не было нужды озабочиваться еще и безопасностью этого райского уголка: полковник Мтанга с помощью французских консультантов все обустроил в лучшем виде: часовые в форме и тихари в цивильном, старательно изображавшие садовников, сигнализация; в том вон безобидном домике круглосуточно, в четыре смены, дежурит взвод парашютистов, есть и телекамеры слежения. Там, где неширокая прозрачная речушка попадает на территорию и покидает ее, вода от фундамента забора до дна перегорожена стальной решеткой. Нападения боевых пловцов ожидать не следует, но вот пустить по течению какую-нибудь подрывную гадость какая-нибудь вражья душа может запросто — был прецедент с одним из предшественников Папы…
    Слева, возле ничем не примечательного домика, торчали на солнцепеке два жандарма с «клеронами» у ноги. Мазур понятливо усмехнулся с видом старожила. Он был уже в курсе. Домик две недели как обрел статус спецобъекта, взятого под дополнительную охрану, — там от рассвета до заката, прилежно отрабатывая нехилый гонорар, трудился в поте лица десяток французских специалистов по геральдике.
    Папа всерьез решил стать королем не по факту, а по всем правилам — с коронацией, официальным принятием титула и прочими красивостями. Рассуждал он утилитарно и незатейливо: если Бокассе можно провозглашать себя императором, отчего же ему нельзя стать королем? И точно, если можно Бокассе, почему нельзя Папе? Учитывая, что Бокасса происхождения, как говаривали в старину, насквозь подлого, из сержантов в диктаторы выслужился, а Папа как-никак потомок древних королей, пусть и не по прямой линии, зато, что немаловажно, по женской. Так что французы старательно разрабатывали процедуру коронации, рисовали корону, мудрили над системой дворянских титулов. Если все пройдет гладко — а почему нет? — Принцесса, чего доброго, официальным образом взлетит на самый верх, и ее кличка превратится в официальный титул. Девка умная, с европейским образованием, когда Папа начнет сдавать (он же не вечный) вполне может перехватить бразды и удержаться…
    Мазур свернул к своему бунгало — ну где же еще обитать белому сахибу, как не в бунгало? Снаружи домик, как и большинство ему подобных здесь, выглядел классической деревенской хижиной с высокой крышей из вязанок кукурузной соломы. Внутри, понятно, все оборудовано с европейским комфортом. Приятно было оказаться в кондиционированной прохладе.
    Один из слуг, то ли Жан, то ли Жак — Мазур их до сих пор путал — конечно же, ждал в прихожей, бесшумный, как призрак, предупредительно замерший на полусогнутых, готовый к любым приказаниям. Мазур выругался про себя. Впервые в жизни у него оказался слуга, да не один, а целых два. Во всех своих прежних заграничных странствиях под личиной он был в роли если не бродяги, то искателя удачи с тощим кошельком, поневоле обходившимся без лакеев. И до сих пор чувствовал себя чуточку неловко с этими услужливыми субъектами, одинаковыми, как близнецы. Но ничего не попишешь — здесь человеку его положения полагается парочка слуг, так что изволь соответствовать…
    Слуга, сноровисто согнувшись в поклоне, прошелестел:
    — В гостиной ожидает полковник Мтанга…
    «Интересно, за каким чертом его принесло», — подумал Мазур. Аккуратно положив на столик под зеркалом тяжелую открытую кобуру, распорядился не глядя:
    — Принесите джину в гостиную.
    И направился туда, мечтая о прохладной ванне. Полковник Мтанга вежливо привстал и поклонился. Перед ним на столе помещался сифон в серебряной оплетке, высокий стакан и вазочка с кубиками льда — полковник спиртного в рот не брал. Зато дымил, как паровоз, вот и сейчас огромный вентилятор, бесшумно вращавшийся под потолком, завивал спиралями облачка сизого дыма — полковник, не будучи эстетом, смолил самые крепкие французские цигарки.
    Мазур опустился в кресло, блаженно расслабившись посреди приятной прохлады. Бесшумно возникший слуга поставил перед ним стакан, бутылку джина и вазочку со льдом. Набросав серебряными щипчиками в стакан прозрачных кубиков, Мазур налил до половины. Особенной любви к джину он не питал, но господа колонизаторы давным-давно обнаружили, что именно регулярное потребление джина спасает от многих африканских хворей. Какие бы суперпрививки тебе не вкатили, а лучше джина до сих пор ничего не придумано…
    Мазур был натренирован цедить спиртное на западный манер — куриными глоточками. Однако сейчас притворяться не перед кем, и он хорошо глотнул по-русски. Мтанга терпеливо ждал, пока он поставит стакан, — пожилой плотный мужичок, совершенно лысый, с простецким, добродушным, располагающим к себе лицом. Этакий простодушный и милый дядя Том. Вообще, среди чинов тайной полиции на всех континентах редко попадаются двухметровые громилы с уголовными рожами, украшенными жуткими шрамами. Большей частью они как раз и выглядят добрыми дядюшками, милыми простаками — пока не попадешь к ним на зубок…
    — Вы себя сегодня отлично проявили, господин полковник, — сообщил Мтанга, извлекая из мятой пачки очередную сигарету. — Господин президент отметил вашу сноровку.
    — Служба, — кратко ответил Мазур, разделавшись с остатками джина и наливая вторую.
    — Вот кстати, о службе… — полковник полез во внутренний карман легкого полотняного пиджака (на миг показалась внушительная кобура), извлек пухлый незапечатанный конверт и с невозмутимым видом положил его перед Мазуром.
    Мазур заглянул внутрь. Там оказалась не столь уж и тонкая пачка радужных бумажек — французские франки, служившие и здесь официальной денежной единицей. Папа, следуя общей тенденции, отчеканил и монеты с собою, родимым, но они, золотые, серебряные и никелевые, служили, скорее, сувенирами для иностранных туристов — да крестьяне, подобно своим собратьям во всех частях света, бумаге не особенно доверяли, а потому старательно копили серебро (золото могли себе позволить немногие).
    Мазур недовольно поморщился: никак не к лицу было советскому человеку, тем более офицеру, принимать от иностранцев денежку, особенно будучи при исполнении обязанностей в официальном порядке. Уж это-то в голову вбито накрепко…
    Он машинально отодвинул конверт. Мтанга решительно поднял ладонь:
    — Господин полковник, я краем уха наслышан о русской щепетильности в таких делах. У каждого народа свои обычаи… Но ничего не могу поделать: господин президент распорядился платить вам и вашим людям ежемесячное жалованье. Уточнив, что мы, как-никак, цивилизованная страна. Где это видано, чтобы офицеры не получали жалованья? Здесь — жалованье полковника за месяц, разумеется, с соответствующими надбавками, учитывающими ваше положение и круг задач… Расписываться нет нужды: республика в соответствии с указаниями президента старается не обременять себя излишним бюрократизмом.
    — У меня свои инструкции… — сказал Мазур, ощущая нешуточную неловкость. — Так что…
    — И знать ничего не хочу! — непреклонно сказал Мтанга. — Ваше дело, как с вашими деньгами поступать. Можете их потратить куда угодно, можете, если взбредет такая фантазия, пожертвовать какому-нибудь филантропическому обществу. Господин президент велел вручить вам жалованье… не могу же я принести деньги назад? Господин президент будет в гневе… — на его подвижной физиономии изобразилась нешуточная скорбь. — Вы же не хотите, господин полковник, чтобы я стал жертвой нешуточного гнева Отца Нации? Что вам сделал плохого старый больной черномазый? Господин президент приходит в ярость, когда его приказы не исполняются…
    Он неплохо шпарил по-английски, но в отличие от Принцессы учил язык явно не в университетах, а в общении с людьми, опять-таки не обремененными дипломами и, вероятнее всего, моряками — просторечные обороты, морские словечки… Напустил на себя такую скорбь, словно его за невыполнение приказа должны были нынче же вечером расстрелять у забора.
    Продолжать дискуссию, отфутболивая друг другу злополучный конверт, было как-то неловко. Поэтому Мазур в конце концов кивнул, сдвинул конверт к себе и в сторону. «Сдам в посольство, и все дела, — подумал он, не особо и мудрствуя. — Посоветоваться с Лавриком, как и положено…»
    — Вот и прекрасно, — облегченно вздохнул полковник Мтанга. Его лицо из скорбного стало озабоченным, он чуть наклонился вперед, понизил голос: — Тогда поговорим о более серьезных делах? Господин полковник, что вы думаете обо всех этих выходках? Я о сегодняшнем покушении… да и про другие тоже. Сегодняшнее и прошлое вы видели самолично, наверняка слышали и про прежние три… Что вы думаете, как профессионал?
    — Я, собственно, военный…
    — Но ваше военное ремесло, как бы сказать, очень специфическое, — усмехнулся полковник.
    — Пожалуй, — сговорчиво кивнул Мазур. — Если с моей точки зрения… Все пять покушений — жутчайший непрофессионализм. Такое любительство, что едва ли не смех пробирает. Сегодня у этих двух не было ни малейшего шанса… как и у предшественников. С двумя автоматами против бронированной машины… Клоунада. Разве что тот, с гранатометом…
    — Да он сюда же вписывается, — сказал полковник Мтанга. — Саперы самым тщательным образом изучили следы. У него был осколочный заряд. Как мне объяснили, отличное средство против пехоты, разлетается на тучу мелких осколков бритвенной остроты… но против машин генералиссимуса опять-таки бессилен.
    — Осколочный? — поднял брови Мазур. — Ну, тогда конечно…
    Какое-то время стояло молчание, нарушавшееся лишь размеренным шуршанием лопастей вентилятора. Потом Мтанга произнес без выражения:
    — К нам с некоторых пор пытаются влезть американцы. Им в этом не везет. Понимаете, с французами мы живем бок о бок чуть ли не полторы сотни лет. Поневоле за это время изучили их в совершенстве. Прекрасно знаем, как они себя будут вести в той или иной ситуации, их привычки, ухватки, традиции да многое… Это как со львом, знаете. Или со слоном. Я вырос на севере, в саванне, там их до сих пор немало, а уж сорок лет назад… Лев запросто может разорвать, а слон — затоптать. Вот только человек, которого с раннего детства учили, что такое лев или слон, знает, как себя вести, чтобы не попасться зверю. А доводись мне встретиться с этим… Ну, который живет у вас, в ваших джунглях, мохнатый, без хвоста, зубищи серьезные…
    — Медведь.
    — Вот. А попадись мне этот ваш медведь, я бы понятия не имел, как себя вести, чтобы не съел, представления не имею, когда он злится, а когда благодушный и сытый. Понимаете?
    — Понимаю, — сказал Мазур. — Вы полагаете…
    Полковник молча пожал плечами. С непроницаемым лицом добавил:
    — Я не знаю повадок медведя… А как вы полагаете?
    Мазур размышлял не особенно долго. Спору нет, иногда и американцы прибегают к совершенно идиотским способам. Как это было с попытками устранить Фиделя Кастро. Оказавшись не в состоянии подвести к Фиделю стрелка, и не питая ни малейшей надежды на военный переворот, янки наворотили кучу глупостей: то пытались подсунуть отравленный гидрокостюм, то собирались начинить взрывчаткой раковину на пляже, где Фидель обычно купался, то смазать микрофоны радиостанции каким-то зельем, от которого у Фиделя выпали бы и волосы, и его знаменитая борода. Их высокомудрые психологи, видите ли, считали, что лысый и безбородый Фидель моментально потеряет уважение сограждан. Однако это частности, а в общем и целом…
    — Вот американцев я как раз неплохо знаю, — сказал Мазур. — Приходилось тесно общаться, и не раз. Для них это тоже было бы вопиющим непрофессионализмом. Уж что-что, а хорошую снайперскую винтовку и неплохого стрелка они могли бы найти. И бомбы умеют подсовывать. Лично я американского следа здесь не усматривал бы. Для них чересчур уж непрофессионально… — Ему пришел в голову закономерный вопрос: — Вот, кстати, а у вас есть то, что можно назвать проамериканской группировкой? Среди людей… способных влиять на события? В таких случаях ведь мало устранить одного. Нужно еще иметь силу, которая сможет воспользоваться ситуацией…
    Мтанга прищурился:
    — Подобная информация числится по разряду государственных тайн… и вряд ли только у нас.
    — Простите, — сказал Мазур, выругав себя за язык без костей. — Я вовсе не собирался…
    — Да что уж там, — одними губами усмехнулся полковник. — Мы с вами в одной упряжке, нам обоим не нужны тут американцы… Никакой проамериканской группировки нет. Профранцузская, как легко догадаться, мощная. Но американцы… Я, конечно, не могу ручаться за полную лояльность всех. Сами знаете, наверно, как это бывает: нет ни группировки, ни широкого заговора, но вполне может оказаться, что кто-то из влиятельных персон давно и втихомолку мечтает стать новым Наполеоном. В мозги не заглянешь, — он жестко усмехнулся. — А если и заглянешь, не увидишь ничего, кроме мозгов. Вот это опаснее всего: влиятельный честолюбец, до поры до времени остающийся за пределами внимания тайной полиции… И не всегда его удается найти вовремя… Вам приходилось сталкиваться?
    — Бывало, — сказал Мазур. В первую очередь он вспомнил генерала Хасана, которого до последнего момента никто не принимал всерьез: тихая, бесцветная мышка… Да и сам Папа в свое время широкого заговора не плел, хватило узкого круга сообщников, в основном из тех, кто по здешним меркам считался родней. Правда, о последнем примере заикаться не стоит из дипломатических соображений. Да и Хасан, через пару лет благополучно пристукнутый столь же коварным конкурентом, — уже чуть ли не древняя история…
    — Нет, — сказал он решительно. — Это никак не похоже на американцев… вообще на серьезную разведслужбу. Дурацкое любительство. Правда, это и на фанатика-одиночку не похоже. Каждый случай в отдельности еще можно списать на одиночку. Но пять покушений за два месяца… Плохо верится. Мне говорили, у вас несколько лет было спокойно. И вдруг посыпались…
    — Вы полагаете, Мукузели? — небрежно обронил полковник.
    — Вот тут я ничего не полагаю, — сказал Мазур. — Здесь вам виднее. Мне о нем, конечно, кое-что рассказывали, но я бы не взялся судить…
    Далеко не во всех африканских странах сыщутся засевшие в глуши сепаратисты или какой-нибудь Национальный фронт. Здесь ничего подобного нет. Однако не найти на Черном континенте страны, где не было бы окопавшихся в эмиграции оппозиционеров: политическая жизнь такова, что порождает их прямо-таки автоматически. Другое дело, что в разных уголках и оппозиция разная: где-то она собой представляет нешуточную угрозу и серьезную головную боль, где-то проходит по разряду опереточных комиков.
    Как это имеет место быть в данном конкретном случае. Доктор Меджа Мукузели (не врач, а именно что доктор каких-то там гуманитарных наук), подобно большинству здешних ученых интеллигентов, образование получил во Франции. Научная карьера в Европе у него как-то не задалась (злые языки твердили, что все дело в невысоких, мягко говоря, к тому способностях), и потому он, вернувшись на родину, занялся политикой. Довольно быстро попал в парламент от своего родного округа, где добрая половина избирателей считалась его дальней родней (да и землячество здесь — великая сила, что далеко ходить — Мтанга Папе не родственник, но как раз земляк). Как-то так вышло, что видного положения доктор не занял, но говоруном оказался первостатейным и при отсутствии каких бы то ни было реальных свершений стал считаться одним из народных заступников. Зная об этакой своей репутации, он в конце концов стал лютым оппозиционером (как уточняли те же злые языки, исключительно оттого, что власть как раз его, в отличие от некоторых других, так и не стала втихомолку покупать). Речи толкал, на трибуне блистал, громил и обличал: неподкупный трибун, бессребреник, друг народа…
    Именно он возглавил горластую группу парламентариев, на американский лад создавших комиссию по расследованию злоупотреблений. Каковая всерьез вознамерилась проверить счета Папы в Швейцарии и «Лионском кредите», выяснить, на какие такие шиши Папа обзавелся виллами во Франции и в Италии.
    Папа осерчал и в два счета доказал расшалившимся господам из парламента, что тут не Америка. Кстати, некий полицейский полковник чистосердечно признался на следствии, что именно эта комиссия вместе с Мукузели предлагала ему отравить президента, взорвать военное министерство и поджечь велосипедный завод (учитывая, какие методы следствия предпочитал полковник Мтанга, у него, пожалуй что, и древняя египетская мумия быстренько бы призналась в работе на эскимосскую разведку).
    Особым указом президента парламент закрыли на неопределенное время ввиду насущной необходимости — санитарной обработки здания с целью полного изничтожения мышей и тараканов. Заупрямившимся народным избранникам, не желавшим покидать здание, быстренько помогла это сделать рота жандармов. На первых страницах газет красовалась фотография министра внутренних дел, брезгливо державшего двумя пальцами за хвост здоровенную дохлую крысу, по его словам, пристукнутую доблестной жандармерией прямо в зале заседаний.
    Как легко догадаться, вскоре прошли новые парламентские выборы, где в избирательных списках смутьянов уже не было. Поскольку арестовывать разогнанных не стали, Мукузели и еще несколько парламентариев, наиболее пессимистически настроенных, успели задать стрекача за границу, где подняли страшный шум, взывая к мировому общественному мнению. Общественное мнение отреагировало на этот шум как-то вяло, а что до Франции, то какой-то третьеразрядный чиновник МИДа, выступив по телевидению, растолковал, что его страна в силу давних демократических традиций не вмешивается во внутренние дела других стран. Тем дело и кончилось. Народные массы как-то не спешили единодушно подняться на защиту своего заступника, Мукузели явно переоценил свою популярность и любовь к нему сограждан.
    В эмиграции Мукузели прозябал. Поначалу изгнанники основали движение за освобождение страны от тирана, но очень быстро оно распалось на несколько самостоятельных (число таковых в точности соответствовало числу политических беженцев). Кое-какие гроши на жизнь Мукузели подбрасывали местные коммерсанты, тоже в свое время отправившиеся в изгнание из-за разногласий с Папой по поводу процентов и акций, — на всякий случай, вдруг да что-нибудь и получится.
    Получился один пшик. Мукузели, на свое несчастье, оказался идеалистом и романтиком — серьезные спецслужбы с подобной публикой предпочитают не связываться по причине ее полной непредсказуемости. Единственное его достижение заключалось в том, что ему удалось выпросить у меценатов денежку на небольшую радиостанцию, маломощную и дешевенькую, умещавшуюся в двух комнатушках маленького домика. И вот уже два года доктор Мукузели по три раза в неделю выходил в эфир на часок, нудно и однообразно понося президента за казнокрадство и гонения на демократию.
    Умов он этим не смутил и массы на борьбу с режимом не поднял — разве что в столице нашлась кучка последователей, украдкой малевавших на стенах считавшийся антиправительственным лозунг «Бахура! Лабарта!» (что означало «свобода» — на местном языке и искаженном французском). Лучшим доказательством совершеннейшей никчемности Мукузели как раз и было то, что он невозбранно занимался радиохулиганством целых два года. Иначе полковник Мтанга по свойственной ему живости характера давно бы что-нибудь придумал: ну, скажем, в постель к доктору заползла бы переночевать здешняя рогатая гадюка. У гадюк, помимо скверного нрава и ядовитых зубов, есть одно ценное качество: даже будучи взята живой, она никогда не сознается, на кого работает. Соседняя страна, где обосновался беглец (слева и севернее, если стоять спиной к океану, а лицом вглубь континента), была раза в три меньше Папиной державы, гораздо беднее, с вовсе уж символической армией, так что при необходимости никто не поколебался бы выбросить туда десант на вертолетах и сцапать Мукузели живьем (благо он обосновался в захолустном городишке всего-то милях в пятидесяти от рубежей покинутой родины — а граница пролегала по джунглям и саваннам чисто символически, у приютивших доктора соседей не имелось ни пограничников, ни противовоздушной обороны). В конце концов, когда года четыре назад обнаружилась гораздо более опасная кандидатура на вакантное место лидера эмигрантской оппозиции (бывший владелец одного из алмазных рудников, ничуть не романтик и не идеалист, с приличными капиталами и кое-какими связями среди европейских политиков), все кончилось быстро и грустно. Бедолагу обнаружили в Булонском лесу, покончившим с собой двумя выстрелами в затылок.
    — Режьте мне голову, это не Мукузели, — сказал полковник Мтанга решительным тоном. — Во-первых, у него кишка тонка устроить хотя бы одно покушение, не говоря уж о пяти, во-вторых, я бы за месяц доискался. Нет у него ни возможностей, ни людей, способных пойти на такое дело. Только горсточка идиотов, главным образом, недоучившихся студентов, которые малюют на стенах. Я бы знал… — повторил он убежденно.
    Мазур не стал развивать тему — в конце концов, полковнику и впрямь виднее. Снова на какое-то время воцарилось молчание, но полковник не выражал ни малейших намерений откланяться, сидел с таким видом, словно заявился надолго. Мазур, употребив еще одну дозу старого профилактического средства от всех здешних напастей, терпеливо ждал… Никакие дела его не отвлекали, ни срочные, ни пустячные.
    Глядя в сторону, Мтанга вдруг сказал негромко, без выражения:
    — Я порой опасаюсь чего-то вроде переворота.
    — Есть основания? — поинтересовался Мазур.
    — Точных данных нет, — сказал Мтанга, помедлив. — Но кажется иногда, что в воздухе что-то этакое носится. Дурное предчувствие, а они у меня частенько сбываются. В моих родных местах это в большом ходу… нет, я не про колдовство и всякое тому подобное, хотя я и колдовства насмотрелся, самого доподлинного, в глухих местечках чего только нет, это образованные горожане не верят, а мы-то… Гобсанто. Предчувствие, не обязательно дурное. Вы, может быть, и не верите в такие вещи, как белый и образованный…
    — Вообще-то верю, — сказал Мазур. — Случалось иногда… всякое. Чутье и предчувствие порой не подводят…
    — Ну тогда вы, может быть, меня и поймете. Никаких данных, никаких агентурных донесений, и, тем не менее, что-то такое ноет и свербит…
    Мазур усмехнулся:
    — И все хорошо, да что-то нехорошо…
    — Простите?
    — Это цитата. Из одной старой книжки.
    — А… В общем, примерно так. Хуже всего, что дела в стране идут, в общем, хорошо.
    — Почему? — искренне удивился Мазур.
    Полковник усмехнулся:
    — Вы человек в таких делах неискушенный… Знаете ли, перевороты сплошь и рядом случаются не в кризисы или тяжелые времена — как раз когда все спокойно и благополучно. Человеческая психология… Нет ни гражданской войны, ни политического кризиса, ни народных волнений. Народ живет, может, и бедновато, но с голода все же не умирают, никаким массовым протестом и не пахнет. Именно в таких условиях кто-то может решить, что настало его время. Ему кажется, что управлять страной в таких условиях довольно просто: нет серьезных проблем и трудностей, которые пришлось бы преодолевать, нет бунтов, сильной инфляции, экономика более-менее стабильна… Понимаете? Именно во времена относительного благоденствия…
    — Кажется, понимаю, — сказал Мазур.
    — А вдобавок эти дурацкие покушения. Либо и в самом деле пошли косяком фанатики-одиночки — чего не наблюдалось долгие годы, — либо… — казалось, он набирается храбрости, чтобы продолжать: — Либо работает какая-то новая, неизвестная, чертовски опытная сила, с которой мы прежде не сталкивались. Потому что раньше она не участвовала в игре. Она наподобие этого вашего… медведя.
    — Но зачем ей это? — спросил Мазур опять-таки с искренним недоумением. — Зачем?
    — Не знаю, — признался полковник. — Не могу понять, как ни ломаю голову. Но это неспроста. Это не демонстрация силы, не предупреждение. Когда таким вот образом предупреждают, очень быстро дают понять обходными путями, чего именно хотят. Ничего подобного за два месяца не случилось. Никто не взял на себя ответственность. Никто за пределами страны — я особо интересовался — не поднял газетной шумихи о якобы растущем народном сопротивлении. И все равно два месяца творится черт знает что…
    — Вот в чем в чем, а в разгадывании подобных загадок я вам ничем не могу помочь, — сказал Мазур. — Совершенно не моя область.
    — Я понимаю. Я и не жду, что вы посоветуете нечто дельное… Просто хотелось хоть с кем-то поговорить откровенно. С местными я себе этого не могу позволить. А вы, во-первых, иностранец, во-вторых, не менее моего заинтересованы в том, чтобы с президентом ничего не случилось. То есть лично вы, будем говорить откровенно, ни в чем, собственно, не заинтересованы, но вы человек военный, у вас строгий приказ…
    — Совершенно верно, — сказал Мазур.
    — А я-то заинтересован лично. Это моя страна и мой президент.
    «И твой страховой полис от всяческих неприятностей», — подумал Мазур. В уютных местечках, подобных этому, в случае свержения или насильственной смерти диктатора, кандидат в покойники номер два — непременно начальник тайной полиции. Даже если он сам оказывается припутан к заговору, от него стараются побыстрее избавиться, чтобы поставить стопроцентно своего человека. У полковника, по точным сведениям, тоже кое-что припрятано на старость в европейских закромах — конечно, гораздо меньше, чем у Отца Нации, Мтанга человек умный, хапает по чину и не зарывается. Вот только до Европы еще нужно добраться, а это не всегда и получается…
    — Могу вас заверить, полковник, что в вашем бунгало нет записывающих устройств, — сказал вдруг Мтанга. — На всякий случай я распорядился проверить еще раз, пока вы отсутствовали…
    Мазур глянул на него вопросительно. Сразу и не сообразить, к чему такие реплики.
    — Я полагаю, вы не боитесь провокаций с моей стороны? — продолжал Мтанга. — Мне совершенно ни к чему вас провоцировать… А вам, если вы решите сообщить третьим лицам подробности нашего разговора, наверняка не поверят: вы чужак здесь…
    — Интересное начало, — усмехнулся Мазур.
    — Ну, мало ли что… — отозвался Мтанга без улыбки. — Лучше сразу внести полную ясность. Собственно говоря, я всего-навсего собираюсь пофантазировать вслух, и хотел бы, чтобы вы это выслушали. Вы ведь ничем не заняты? Ну, вот и отлично. Захотелось поделиться фантазиями, чисто теоретическими умствованиями… Так вот, происходящее мне крайне не нравится. Ничего я еще не понимаю, нет у меня точных данных, только неясные следочки, которые могут оказаться и не следами вовсе, а продуктом воображения. Но не могу я отделаться от тягостного предчувствия, что все неспроста. Что за этим стоит какой-то план. И больше всего мне хотелось бы не менее месяца избегать появления президента на публике. В надежде на то, что новые заговорщики — а они будут, мне чутье подсказывает — начнут нервничать, как-то себя проявят… Ну, и мои люди за этот месяц удвоят усилия, поищут там, где прежде не искали.
    — Логично, — сказал Мазур. — Вот только как этого добиться? Я здесь человек новый, но успел уже понять: президента ни за что не уговорить. Не согласится он на добровольное затворничество даже на неделю, не то что на месяц.
    — Совершенно верно, — с тяжким вздохом кивнул полковник Мтанга. — Я попытался один раз… даже не предложил, а осторожно намекнул… Даже деликатные намеки встретили резкое неприятие. Президент недвусмысленно заявил, что он не собирается ни от кого прятаться, тем более когда речь идет, по его собственному выражению, о каких-то дурацких клоунах. И посоветовал мне работать получше.
    — Значит, ничего не поделаешь, — сказал Мазур.
    — Ну, это как посмотреть… Давайте пофантазируем. Предположим, очередное покушение успеха не достигнет, но все же нанесет некоторый урон… минимальный. Предположим, стрелявший окажется достаточно ловким, чтобы легко ранить президента… в руку… в левую. Вот сюда, скажем, — он ткнул себя указательным пальцем в левую руку, ближе к локтю, подальше от запястья. — Кость не задета, рана в мякоть, неопасная, но непременно заставившая бы президента не менее месяца держать руку на перевязи, в особенности если таково будет предписание врачей… Если они заверят, что руку на перевязи следует держать именно что не менее месяца… Опытный снайпер творит чудеса… Президент поневоле вынужден будет стать затворником. Чтобы не делать чуточку комичным сложившийся у народа образ Великого Вождя… Отец Нации, согласитесь, не может появиться на публике в бинтах и повязках…
    Мазур без труда представил себе эту картину: Папа во всем блеске и величавости, при всех наградах, в сиянии золотых погон и золотых пуговиц… с рукой на перевязи. В самом деле, получается как-то даже и комично.
    — Похожий случай был лет пятнадцать назад с президентом Касулу, — вкрадчиво продолжал полковник. — Не слышали? Это интересно. Дело происходило не у нас, довольно далеко отсюда, но все равно любопытный пример. Среди заговорщиков нашелся один особенно изобретательный. Вышло так, что покушавшийся что есть мочи рубанул президента чакатой… это такой ножище наподобие мачете. Правую руку пришлось отнять по плечо. Именно что правую, которой президент подписывал государственные бумаги и поднимал на встречах с народом в величественном жесте. Он быстро оправился, но все покатилось под откос. Это в Америке президент Рузвельт мог ездить в инвалидной коляске, и — ничего. У нас другие обычаи. Однорукий президент выглядел неполноценным, смешным и нелепым… а оппозиция тут же окрестила его Однолапым. Он стал стремительно терять популярность в народе, а там и в тех влиятельных кругах, что его поддерживали; кончилось все тем, что он, проявив нешуточный ум, добровольно оставил свой пост, уехал в Европу и прожил там еще лет десять безбедно, но в полном забвении, что для него было невероятно мучительно. Такой уж наш народ — Великий Вождь и Отец Нации не имеет права появиться на публике даже с рукой на перевязи…
    Мазуру пришло в голову, что не стоит списывать все на африканскую отсталость. Достаточно вспомнить, что и товарищ М. С. Горбачев на всех снимках предстает без малейших следов обширного родимого пятна на голове, хотя все знают, что оно у него есть, а многие видели своими глазами или хотя бы по телевизору…
    — Обойдемся без крайностей, — продолжал полковник. — Легкая рана, кость не задета, но месяц затворничества обеспечен. А там, смотришь, мне и удастся до чего-то докопаться. — Он досадливо поджал губы. — В течение ближайшего месяца состоятся торжественные открытия нового здания женского лицея, нового здания Министерства недр да вдобавок…
    — Коронация? — спросил Мазур с видом посвященного.
    — И коронация, — кивнул полковник. — Трехчасовая процедура, при которой президент большую часть времени будет пребывать на публике, под открытым небом. Невероятное стечение народа…
    — Простите, полковник, но зачем вы меня-то посвящаете в ваши… фантазии? — спросил Мазур.
    — У меня нет хорошего снайпера, — сказал полковник тихо. — Не предусмотрел в свое время, теперь каюсь… Снайпер необходим и отличный, и надежный.
    — У вас ведь под рукой полковник Турдье, — сказал Мазур без улыбки. — Большой специалист. Я слышал краем уха, что парочка его ребят как раз владеет неплохо снайперской винтовкой. Эта публика — мастера на все руки.
    Мтанга сказал серьезно:
    — Эта публика служит исключительно за деньги. Я бы не рискнул им довериться. Мало ли что… Между тем другие, — он выдержал эффектную паузу, выразительно глядя на Мазура, — доверия заслуживают гораздо больше. Потому что они — офицеры на службе государства. И прекрасно знают, что отвечает высоким государственным интересам, а что — противоречит. Ваша страна крайне заинтересована, чтобы с президентом как можно дольше ничего не случилось…
    Склонившись вперед, он уставился на Мазура скорбно, просительно. «Сукин кот, — подумал Мазур. — Если он служит кому-то еще, лучше провокации и не придумать: советский снайпер готовился совершить покушение на президента. Такая бомба… А если он говорит чистейшую правду и в самом деле собирается обеспечить Папе месяц затворничества… Сюрприз, знаете ли. Пусть и не особенно серьезный, второй свежести… Даже если он говорит чистейшую правду, Мазуру за подобную самодеятельность голову оторвут…»
    — Вы многое точно подметили, — сказал Мазур, не особенно и раздумывая. — Вот только офицер на службе государства не имеет права самовольничать в серьезных делах.
    — Я понимаю, — кивнул Мтанга, вроде бы ничуть не разочарованный. — Следует посоветоваться с начальством, получить его одобрение или отказ… Лишь бы те, кто имеет право принимать решения, не медлили с ответом… — он встал, одернул легкий пиджак. — Надеюсь, мы поняли друг друга?
    — Конечно, — сказал Мазур.
    И, глядя вслед идущему к двери полковнику, подумал не без восхищения: «Ловок, сукин кот, ловок…»

Глава третья
Сюрпризов прибавляется

    Оставшись в одиночестве, Мазур неторопливо допил джин, аккуратно сложил в конверт полурассыпавшиеся купюры и спрятал его в карман с мимолетным сожалением: как человек дисциплинированный, он и мысли не допускал, что нежданно доставшуюся валюту можно присвоить. А жаль. Менее чем половины жалованья хватило бы, чтобы приобрести одну очень привлекательную штуковину, о которой и думать нечего, располагая лишь скудными суточными (которые им и так изрядно срезали, упирая на то, что все они тут оказались на полном государственном обеспечении принимающей стороны).
    Прежде чем надеть фуражку, ничуть не раздумывая, сунул под мышку пистолет. Африка, знаете ли. Своя специфика. Загородная резиденция Папы битком набита охраной, но это еще ничего не значит. Теоретически допуская, вполне может случиться, что ворота внезапно вынесет один из девяти имеющихся у республики танков, а следом, паля во все стороны, вломится демонстрация протеста против прогнившего режима в лице роты полного состава. Бывали прецеденты не так уж и далеко отсюда…
    Бесшумные лакеи куда-то исчезли, зато в гостиной обнаружилась очаровашка Жаклин в классическом наряде горничной: черное платьице, белый кружевной передник, такая же наколка на пышных волосах. Неожиданно узревши белого сахиба, она сделала книксен по всем правилам, улыбнулась ослепительнейше.
    Мазур сохранил полную невозмутимость — что поначалу давалось ему далеко не сразу. Ну, привык, притерпелся. Красотка-горничная тоже входила в систему полного государственного обеспечения, главные свои функции исполняя после захода солнца. С душой и фантазией исполняла, нужно отдать ей должное. Что самое приятное, можно было начисто забыть классическое «руссо туристо, облико морале» и не опасаться проработки. При инструктаже компетентные товарищи особо уточнили, что шить аморалку ему никто не будет: следует исправно соблюдать абсолютно все местные традиции, дабы не обидеть старавшихся от чистого сердца хозяев. А согласно одной из традиций, здешний господин офицер, в особенности полковник, ежели он пребывает в холостячестве, просто обязан держать при себе «горничную». Иначе импотентом посчитают, а то и кем похуже…
    Мазур приостановился. Жаклин держала перед собой одну из разновидностей его здешней спецодежды — белоснежный смокинг — рассматривала так внимательно и пытливо, словно собиралась отыскать крохотные микрофоны. Вздор, конечно. Полковник Мтанга не чужд технического прогресса и во все отведенные советским гостям домики напихал, стервец, микрофонов (что Лаврик выяснил в два счета), но вот чтобы прицеплять к смокингу вовсе уж миниатюрных «клопов»… Не та страна, и обстоятельства не те. Да и проказница Жаклин, к бабке не ходи, числится в кадрах самого Мтанги. Правда, надо отдать ей должное, за весь месяц общения не только не лезла с вербовочными подходами (а зачем, собственно, Мтанге вербовать советских офицеров?), но и вообще не заводила мало-мальски скользких разговоров. Все ее вопросы, пожалуй, можно свести к чистому любопытству.
    В ответ на вопросительный взгляд Мазура она пояснила: — Сегодня вечером Ньягата Теле устраивает небольшой прием. Вы, разумеется, приглашены, господин полковник…
    Мазур кивнул и вышел. Ничего необычного, в третий раз придется в этом самом чертовом смокинге болтаться среди гостей, угощаться отменным спиртным и, если попадется кто-то со знанием английского, вести пустые светские разговоры. Согласно личной инструкции Папы, стараясь держаться поближе к нему. Отнюдь не в целях охраны — Папа просто-напросто снова будет демонстрировать его иностранным дипломатам, корреспондентам и заезжим бизнесменам: вот, судари мои, доподлинный советский полковник, без обмана, наш новый друг, прошу любить и жаловать. И обязательно отведет в сторонку, держа под локоток, затеет пустой разговор, но с таким видом, словно они обсуждают высокую политику и государственные тайны, улыбаться будет обаятельно, похлопывать по плечу, словом, изо всех сил демонстрировать, как крепко он задружил с Советским Союзом. А поскольку среди вышеперечисленной публики хватает разведчиков, они усядутся за шифровки, едва разъехавшись по домам. Политик Папа, что и говорить, преизрядный…
    Легонечко покосился налево. Там, под огромным цветастым тентом круглел наполненный чистейшей водой бассейн, и рядом с ним безмятежно развалилась в шезлонге фигуристая блондинка в белых шортиках и салатного цвета маечке, с высоким запотевшим стаканом в руке. За ее правым плечом торчал лакей, замерев, будто статуя.
    Мазур ухмыльнулся про себя. В жизни Папы, кроме властолюбия и неустанной заботы о европейских счетах, была еще одна пламенная страсть — к синеглазым блондинкам фотомодельного облика. В противоположность иным коллегам по ремеслу, принуждения он не применял и скупостью не страдал, так что с личной жизнью у него складывалось наилучшим образом. Эта фемина, как быстро докопался Лаврик, прилетела сюда корреспонденткой от какого-то голландского журнала, попалась на глаза ребяткам полковника Мтанги (у него для таких дел была немаленькая спецгруппа) и оказалась девочкой практичной. Домик с бассейном, каждая собака тут знала, служил резиденцией официальным фавориткам (менявшимся, правда, раз в две-три недели) — а чуть подальше отсюда стоял еще и второй, в который Папа уводил прямо с приема приглянувшуюся красотку, чтобы показать коллекцию старинной бронзы древнего королевства Кванг. Выражаясь военным языком, скоротечный огневой контакт. Окружающие давно научились ничего не замечать. Правда, пару недель назад одна дуреха, оказавшаяся верной женой, очень быстро вылетела из домика как ошпаренная и порывалась устроить скандал, но Мтанга ее быстренько спровадил из резиденции — и, надо полагать, с извинениями напихал в сумочку неплохую компенсацию в виде радужных французских бумажек, потому что в иностранные газеты эта история так и не попала…
    Поравнявшись с бассейном, Мазур приложил два пальца к козырьку фуражки. Красотка, оттопырив пухленькую нижнюю губку, надменно уставилась сквозь него, показывая всем видом, что здешний полковник для нее — не фигура. Мазур пошел дальше, ухмыляясь про себя: сплетни, похоже, не врали, и эта дуреха с трехзначным номером всерьез поверила, будто задержится здесь надолго…
    Как всегда, попасть к Лаврику запросто оказалось невозможно: в прихожей встретил бесшумный лакей, как две капли воды похожий на его собственных, отправился доложить хозяину, очень быстро вернулся и с самым почтительным видом сообщил, что господина полковника просят пожаловать. Мазур, уже привыкший к этой халтурной пьесе из великосветской жизни, отдал ему фуражку и направился в кабинет.
    Судя по открывшейся ему картине, Лаврик снова работал в поте лица — уж ему-то здесь приходилось вкалывать всерьез, не то что остальным. На столе у него красовался роскошный японский транзистор с выдвинутой на всю длину никелированной антенной, Лаврик не сводил с него глаз, слушая с величайшим вниманием, прижавшись грудью к краешку стола, порой делая пометки на большом листе бумаги. Глаза за стеклышками легендарного пенсне поблескивали прямо-таки хищно — знакомая картина, зовущаяся «Лаврик на тропе войны». Не глядя, он показал Мазуру свободной рукой на ближайшее кресло, сунул в рот сигарету и вновь приник к приемнику.
    Мазур от нечего делать прислушался. Неизвестный оратор вещал по-французски — Мазур мог определить с дюжину европейских языков, хотя ими и не владел. Со скандинавскими он сел бы в лужу, но без всякого труда мог отличить французский от итальянского или немецкий от испанского.
    Чуточку визгливый, чуточку истеричный голос то взлетал до дурной патетики, то становился тихим и доверительным. В конце концов он едва ли не во всю глотку выкрикнул короткую фразу, и настала тишина.
    Шумно отодвинув кресло и отшвырнув карандаш, Лаврик лениво выругался.
    — Мукузели? — спросил Мазур.
    — Ага. Вещает и пророчествует, народный печальник хренов… Джину хочешь?
    — Да куда ж от него тут деться… — сказал Мазур сговорчиво.
    Лаврик обернулся к двери, позвал:
    — Жанна!
    В мгновение ока появилась почти идеальная копия Мазуровой горничной — кружевной передничек, походочка манекенщицы, улыбка на сорок четыре зуба. Лаврик что-то сказал, и она принесла из холодильника в углу (до которого было всего-то шага четыре) неизменную бутылку джина, вазочку с кубиками льда и стаканы, после чего по небрежному жесту Лаврика улетучилась.
    — По-моему, это и называется — буржуазное перерождение, — сказал Мазур, бросая к себе в стакан позвякивающие кубики льда. — Мог бы и сам дошлепать, не эксплуатируя африканский пролетариат.
    — Иди ты, — сказал Лаврик, широко ухмыляясь. — Хочется же раз в жизни пожить натуральнейшим белым сахибом. Чует мое сердце, что этакая курортная благодать выпала в первый и последний раз. Потом опять придется ящериц без соли жевать…
    — Уж это точно, — сказал Мазур. — Слушай, тут ко мне Мтанга только что заявился и открытым текстом предлагал…
    Лаврик выслушал его, не задав ни одного вопроса. Пожал плечами:
    — Вот и пойми тут, продался он американцам и грандиозную провокацию готовит или в самом деле хочет спрятать Папу на месячишко ради пущего спокойствия. Вообще-то, если он старается исключительно для себя, идея недурная. Папа во всем блеске орденов и лампасов, но с рукой на перевязи, категорически не смотрится в роли Отца Нации… А террористы, которым придется притормозить этак на месячишко, и в самом деле могут занервничать, внимание к себе привлечь…
    — Слушай, — сказал Мазур, — а тебе не приходило в голову, что Мтанга сам все эти номера откалывает?
    — Мотив? — моментально спросил Лаврик.
    — Ну… Удобный повод закрутить гайки, назначить кого-нибудь во вредители, заговорщики и иностранные шпионы.
    — Резон тут, конечно, есть, — сказал Лаврик. — Бывали прецеденты. Вот только, могу тебя заверить, ни разу после очередного покушения не случалось закручивания гаек и ни единого заговорщика не изобличали. Значит, это не инсценировки, Значит, это и в самом деле какие-то корявые придурки со стороны, — он выругался. — Вот именно, что корявые. Дешевая художественная самодеятельность, аж противно. Блевать хочется от такого непрофессионализма.
    — Все равно, как-то оно… подозрительно, — пожал плечами Мазур. — Ни разу не удалось никого взять живьем, впечатление такое, будто кто-то дал приказ класть их на месте…
    Лаврик прищурился:
    — А у тебя сегодня был приказ класть этого придурка на месте?
    — Откуда? Он выскочил, как чертик из коробочки, вот и пришлось… на месте и в темпе.
    — Вот именно. Всякий раз выскакивают чертики из коробочки, и нет другого выхода, кроме как — на месте и в темпе…
    — Мукузели? — вслух предположил Мазур. — Он долго ограничивался тем, что паскудил в эфире, но может же в конце концов и тихий интеллигент озвереть оттого, что все не ладится? Между прочим, порой, когда тихий интеллигент озвереет, получается жуткая кровища…
    — Вроде бы не прослеживается от него тропинок в страну, — сказал Лаврик. — Я над другим голову ломаю, — он кивнул на транзистор. — Вот уже недели три, как этот сукин кот совершенно поменял пропаганду. Два года гонял заезженную пластинку: казнокрадство, кумовство, бесчисленные бабы… И не имел ни малейшего успеха. Подавляющее большинство народа философски пожимало плечами: ну и что? Так уж испокон веков повелось, что казнокрадством и кумовством грешит любой начальничек, начиная от деревенского старосты. А то, что Папа укладывает девок штабелями, в глазах любого нормального мужика ему лишний авторитет придает. Проза жизни. А вот три недели назад эмигрантик наш полностью перестроился. Твердит исключительно об одном: что Папа беззастенчиво и цинично предает родной народ, потому что пронырливые коси купили его с потрохами. А вот это уже гораздо серьезнее.
    — Да, пожалуй… — сказал Мазур сквозь зубы. — Это серьезнее.
    Он прекрасно помнил все, что вбили в голову на инструктажах. Страну населяли два племени — фулу (к которым принадлежал и Папа) и коси. Языки достаточно близки, чтобы объясняться с грехом пополам, некоторые ученые считают даже, что это один народ, — но сами фулу и коси категорически отказываются считать себя единым народом. Фулу составляют две трети населения, коси, соответственно, треть. Вот тут и начинаются сложности. Так уж исторически сложилось здесь (не без приложивших руку французов), что обитающие на севере фулу в подавляющем большинстве своем крестьяне, лесорубы, рабочие на шахтах и приисках. Коси, жители примыкающего к океану юга, наоборот, составляют огромный процент бизнесменов, торговцев, всевозможной образованщины. В армии и полиции преобладают фулу, среди чиновников — коси. Лютой вражды меж двумя племенами нет, войн, резни и погромов не случалось, но все равно, некая напряженность существует с давних пор. Коси втихомолку, меж своих, честят фулу сиволапой, темной деревенщиной, только и способной тяпать мотыгой, таскать круглое и катать квадратное. Фулу, соответственно, недолюбливают коси как проныр и белоручек: шляпы надели, галстуки нацепили, протирают штаны в кабинетах, только и думая, как бы им облапошить простодушных фулу, живущих в гармонии с природой. Обе точки зрения подкреплены множеством анекдотов и баек. И в то же время им никуда друг от друга не деться: алмазы и марганец, деревья ценных пород, плантации кофе, какао, арахиса и риса расположены в основном на землях фулу. И потому сепаратизм тут как-то не прижился, у тех и у других хватало ума сообразить: если разделиться на два государства, получатся сплошные убытки. Правда, в последние годы иные прыткие молодые теоретики, вернувшись с дипломами европейских университетов, начинали все же потихоньку талдычить о сепаратизме — и на севере, и на юге…
    — Три недели долбит в одну точку, поганец, — сказал Лаврик. — Теперь он не абстрактный «народный заступник», а радетель фулу, которые, составляя две трети населения страны, живут на положении людей второго сорта. Очень эмоционально повествует: трудяга-фулу от заката до рассвета гнет спину на плантациях и машет киркой в шахте, а белоручка-коси платит ему гроши, чтобы на неправедно нажитые денежки лопать европейские деликатесы в столичных ресторанах и возить дорогих девок на сверкающих лимузинах. И самое печальное, что кое-какая капелька правды во всем этом есть… Если долго и старательно долбить в одну точку, плохо может кончиться. Папа всегда ухитрялся балансировать меж двумя племенами, сглаживая противоречия, но ходят слухи, что не всем, облеченным властью, это нравится. Особенно если учесть, что армия полиция и жандармерия в руках у фулу, а экономику на три четверти контролируют коси. Тут всякие коллизии возможны… Французам нужна стабильность, но они тут все же не цари и боги…
    — Интересное кино, — сказал Мазур. — Мтанга мне ничего подобного про Мукузели не говорил.
    — Ты бы на его месте тоже не трепался с любым иностранцем о внутренних сложностях. И мне не говорил — ну да у меня привычка до всего докапываться самостоятельно.
    Мазур подумал и спросил:
    — А может, тут объявился кто-то третий? Может, Мукузели наконец решил расстаться с политической невинностью и подался к кому-нибудь на содержание? Американцы, а?
    — Теоретически-то все можно допустить, — сказал Лаврик. — Та же янкесовская «Гэмблер даймонд» давненько уж облизывается на местные алмазные прииски. И не только они, и не только на алмазы. Французы их пока держат подальше, но ведь нет в нашем мире ничего вечного.
    — Янкесам Папа ни за что не продастся, — убежденно сказал Мазур. — Не из душевного благородства, просто потому, что ему и так хорошо…
    Лаврик прищурился:
    — Только вот Папа смертный, как все мы, грешные…
    Так же убежденно Мазур продолжал:
    — Никак не похожи все эти покушения на американскую работу. Слишком топорно. Что я, янкесов не знаю?
    — Не похожи, — согласился Лаврик. — Категорически. А это еще больше с толку сбивает. Кручусь как белка в колесе, но мне ведь не разорваться…
    Сердито поджав губы, он наполнил стаканы, и оба отдали должное эликсиру колонизаторов. Спохватившись, Мазур полез в карман, вытащил пухлый конверт и положил перед Лавриком:
    — Вот, чтобы мне не пришил кто-нибудь нарушения правил поведения за рубежом… Мтанга припер.
    — Жалованье? — усмехнулся Лаврик.
    — Ну, — сказал Мазур.
    — Аналогично, — Лаврик выдвинул ящик стола и продемонстрировал такой же конверт с ярким изображением какой-то местной экзотической птицы. — Как у всех. Папа казнокрад, но не жмот. Я тут отличный видеомагнитофон присмотрел, натуральная Япония.
    — Подожди, — сказал Мазур. — Нужно же сдать…
    Лаврик с непроницаемым видом уставился на него через легендарное пенсне. Сказал с улыбочкой:
    — Хочешь, я тебя несказанно удивлю? Сдавать не обязаны. Партийные взносы, конечно, придется заплатить до копеечки, а все остальное можно оставить себе, — он многозначительно поднял палец. — Имеется соответствующее указание инстанций. Честное слово, так и обстоит. Что ты челюсть отвесил чуть не до колен?
    — Что, серьезно?
    — Абсолютно, — сказал Лаврик. — Особо было подчеркнуто, чтобы заплатили партийные взносы. А на остальное хоть дрессированную обезьяну покупай, хоть грузовик бананов. Что удивился? Перестройка и новое мышление, знаешь ли…
    — Обалдеть…
    Лаврик прищурился:
    — Между нами, циниками, дело вовсе не в перестройке и новых веяниях. А просто так уж карта легла, что не кто иной, а именно мы с тобой оказались ближе всех к Папе. И кое-какие умные люди это поняли. И носятся с нами пока что, как с писаной торбой, зарплату вон разрешили себе оставить. Вдруг да у нас что и получится? Посла-то, алкаша ссыльного, Папа не особенно и привечает, несмотря на объявленную дружбу. Вот чего у Папы не отнимешь, умеет он в людях разбираться, должность такая.
    Мазур пожал плечами:
    — Что-то у меня и веселья поубавилось… Они что, всерьез думают, что мы с тобой на пару сагитируем его колхозы завести и национализацию забабахать? Французы тут постоянно держат парашютный полк с бронетехникой, они ему покажут национализацию…
    — Черт его знает, что они там думают, — Лаврик кивнул на потолок. — Главное, так выпало, что мы с тобой с Папой чуть ли не чаи гоняем. Вот и решили нас, грешных, запрячь по полной. Ну, мои обязанности известны, а вот тебе очередной подвиг во имя Родины светит… — он ухмыльнулся. — По моим наблюдениям, Принцесса на тебя пялится, как кошка на сметану…
    — Опять? — вздохнул Мазур.
    — Не опять, а снова, — серьезно сказал Лаврик. — Ну, я же не виноват, что ты самый из нас злодейски обаятельный, и бабы на тебя западают регулярно? — он смотрел весело и хитро. — В общем, как и в прошлые разы. Девка, конечно, капризная и балованная, сексу в Париже обучалась, ну да попытка не пытка. Авось что полезное и получится. Очень уж перспективный кадр. Ты знаешь, что ей светит после коронации?
    — Понятия не имею.
    — Черным по белому подробно расписано в том самом проекте, над которым французы работают день и ночь, — сказал Лаврик. — Папа собирается после коронации распустить парламент и учредить вместо него Королевский Совет. Лично я по парламенту плакать не стану, это не парламент, а недоразумение, куклы… Не в том дело. Не догадался еще, кого он хочет главой Совета поставить? Ага, ее самую. Здоровая монархическая семейственность. В общем, ты уяснил задание Родины?
    — Уяснил, — проворчал Мазур.
    — Вот только похоронную физиономию не строй. Не старая ведьма, как никак, а штучный экземплярчик. Парижской выучки, — он мечтательно уставился в потолок. — Вот бы тебя на ней оженить, а? Представляешь? Советский кап-два — тесть короля… Французский подучишь, титул какой-нибудь дадут. Папа тут собирается, дабы переплюнуть Бокассу, графьев с маркизьями вводить… Граф Мазур… Звучит?
    — Поди ты, — угрюмо сказал Мазур. — Так меня французы и пустят в королевские зятья…
    — Это точно, — серьезно сказал Лаврик. — Рогатую гадюку под подушку запустят… Это я так, фантазирую…
    — Послушай-ка, — сказал Мазур, — а к Мукузели наши подкатываться не пробовали?
    — Ни сном ни духом, честное слово, — сказал Лаврик. — По крайней мере, мне об этом ничего не говорили. Если покачать на косвенных… Наверняка должны были делать подходы, и не только наши. Любая разведка понимает, что обосновавшийся за границей эмигрант с именем — вещь в хозяйстве нужная. Но в силу кое-каких свойств характера, то бишь идеализма и прочей романтической дурости, никто его не стал прибирать к рукам. Непредсказуем. Но даже если он в конце концов с голодухи поумнел и засунул идеализм куда подальше…
    Косвенным свидетельством чего может служить резкое изменение пропаганды, теперь откровенно направленное на разжигание розни меж племенами… Это ни в коем случае не наши. Нашим это совершенно ни к чему. Англичане или янкесы — очень может быть. Это французам необходима единая страна — как идеально работающее предприятие. А если начнется заварушка, нормальному бизнесу кранты. А вот кто-то третий, кому страшно хочется сюда влезть… Сначала напакостить французам, а потом взяться мирить, играть роль… — Лаврик тяжко вздохнул. — Мало у меня тут возможностей. И времени мало, нутром чую…
    — Почему? — спросил Мазур.
    Лаврик понизил голос:
    — Я тебе этого не говорил, а ты этого не слышал… Лично я — и не я один — на сто процентов уверен, что все это дешевый спектакль: неожиданно вспыхнувшая симпатия к Советскому Союзу, наши корабли в порту, наши геологи на севере, общество дружбы, наконец, мы с тобой в роли белой гвардии генералиссимуса… Ты ведь не мог не ломать голову, отчего французы так благодушно настроены? В их вотчину, где они сто пятьдесят лет распоряжались, как хотели, и до сих пор распоряжаются, несмотря на независимость, вдруг вперлись мы. Советский эсминец в порту, советские геологи на разведке алмазов, советские спецназовцы вокруг Папы… Любой на месте французов взвоет, будто кот, когда ему хвост оттоптали. А они что?
    — А они — ни хрена, — сказал Мазур. — И я этого действительно не понимаю. Месяц тут торчим — и ни единого вербовочного подхода, ни намека на провокацию, ни даже газетных воплей о коварных происках Советов в Африке. Даже шпики следом не таскаются, а если и были, ты сам говорил, что это, скорее всего, американцы. Полное впечатление, что французам на нас начихать, — а этого не может быть.
    — Иногда может, — сказал Лаврик. — Потому что французы прекрасно знают, что к чему. И не видят повода всерьез дергаться. Это игра такая. За последние шесть лет Папа, сукин кот, это третий раз проделывает. С бельгийцами и американцами в свое время обстояло точно так же: Папа вдруг объявляет, что решил дружить то с Брюсселем, то с Вашингтоном, устраивает внешне эффектные, но, по большому счету, никакой роли не играющие представления, наподобие нашего с тобой здесь присутствия, недели советского кино…
    — Зачем? — спросил Мазур с искренним недоумением.
    — А деньги делят, — сказал Лаврик, зло морщась. — Проценты, долю акций и тому подобные буржуйские прибамбасы. На северо-востоке открыли нехилую алмазную россыпь. Создается акционерная компания. Папа запросил слишком много, с точки зрения французов, они уперлись. Свергать его или шлепать они не станут — давние отношения, устоявшиеся, друг друга видят насквозь, а ежели вместо Папы придет кто-то другой, слишком многое придется заново выстраивать… Короче, торги застопорились. Тут-то Папа и решил сыгрануть в симпатии к Советскому Союзу. Точно так же было с бельгийцами, когда речь шла о марганце, с американцами, когда торговались из-за плантаций масличных пальм. И кончится, голову даю на отсечение, как и в те разы: малость уступит Папа, малость уступят французы, акции поделят более-менее приемлемо для обеих сторон. После чего мы все отсюда вылетим, как пробка из бутылки, по миновании в нас надобности. Сто процентов, так и будет. Потому французы к нам так и благодушны, даже гнилым помидором из-за угла ни разу не кинули. Игра такая… Папа притворяется, что готов поменять друзей, французы притворяются, что верят…
    Он посмотрел на свой стакан, одним махом выплеснул содержимое в рот, захрустел полурастаявшими кубиками льда. Выругался:
    — Театр африканских масок, мать его…
    — Погоди, — сказал Мазур. — Так, а что там, — он ткнул пальцем в потолок, — не в курсе? Не понимают?
    Помолчав, Лаврик сказал, глядя в сторону:
    — Я бы так выразился, не желают понимать. Очень уж завлекательно все выглядит: африканский лидер по собственной инициативе бросился в объятия советских друзей… В последние годы советских друзей этаким не особенно и баловали… Эйфория, большие надежды, куча народу усмотрела великолепную возможность вставить перо в задницу французскому империализму, развить бурную деятельность: стратегические перспективы, и, что характерно, вакансии, вакансии… Посол катает шифровку, просит увеличить штат как минимум вдвое, потому что тут теперь не сонное захолустье, а очередной передний край борьбы с империализмом. Да вдобавок пытается повернуть дело так, будто это он своими трудами хитрой дипломатией все устроил. Орел наш из АПН просит прислать ему кучу подкреплений, чтобы мог развернуть широкую разведсеть, — хотя он тут давно засвеченный, так что серьезные люди и наружку за ним пускать перестали. И еще немало народу из разных красивых кабинетов усмотрели шикарную возможность выступить на международной арене… — он поморщился. — Ну конечно, писали, ага, и не я один. И все получили втык за упаднические настроения, недостаток аналитического мышления и много чего еще… — Он наполнил стаканы. — Только ошибки быть не может. Самое позднее через месяц Папа все же договорится с французами полюбовно, и нас отсюда вышибут.
    — Хреново, — сказал Мазур.
    — А как бы ни было, умничать не наше дело, — сказал Лаврик. — Наше дело, как нетрудно догадаться, — старательно выполнять последний по времени приказ. Так что ступай очаровывать Принцессу, а я буду окаянствовать по своей линии. — Он протянул невесело: — Единственное, что в столь поганой ситуации можно сделать, — это из кожи вон вылезти и за оставшееся время всерьез заагентурить, сколько удастся, стоящего народа…
    — Я, конечно, супермен, чего уж там, — сказал Мазур. — Но сразу тебе скажу: не верю я, что мне удастся заагентурить Принцессу. На марксизм ей наплевать, покупать ее никаких денег не хватит, и если даже ты ухитришься нас с ней щелкнуть в постели…
    — Товарищ капитан второго ранга! — возопил Лаврик с видом оскорбленной невинности. — Это кем же вы меня считаете? — он ухмыльнулся и добавил насквозь деловым тоном: — Не комплексуй. Никто тебя с ней щелкать не будет. По причинам сугубо практическим: это не компромат. Папа страшный консерватор, но до определенных пределов. Если он увидит снимки, на которых она кувыркается в постели с мужиком, головы не полетят. Здесь это не компромат. В общем, никто от тебя и не ждет, чтобы ты ее заагентурил. Просто чья-то умная голова придумала комбинацию да наверняка расписала перед начальством заманчивые перспективы — вот и трудись…
    — Есть трудиться, — уныло сказал Мазур, вставая.
    Оказавшись на улице, он понял, что идти ему, собственно, некуда и заняться нечем. Охрана резиденции его ни в коей степени не касалась. Папу они сопровождали на выездах в город и на приемах. Проверять своих орлов не было смысла: они, конечно же, тут и к бабке не ходи, сейчас, подобно им с Лавриком, отдают должное любимому напитку колонизаторов — но, разумеется, с должной умеренностью. Если он и зайдет, все улики волшебным образом улетучатся за миг до его появления — он сам это искусство освоил, будучи рядовым членом группы. Ехать в город за той самой вещичкой, которую он, как оказалось, может теперь себе позволить, пожалуй что, поздновато. Вообще, паршиво что-то на душе после услышанного от Лаврика — тем более что Лаврик, никаких сомнений, никогда в таких случаях не врет. Значит, все происходящее — не более чем спектакль. Нет ни малейшей его вины, что дело обернулось именно так, но все равно, неприятно…
    — Скучаете, Сирил?
    Мазур остановился, поднял голову. Перед ним стоял Леон Турдье, командир Папиных белых наемников, на погонах у него, как и у Мазура, красовались знаки различия здешнего полковника: скрещенные мечи, семиконечная звездочка и летящий орел. На голову повыше Мазура, худой, жилистый, с дубленой физиономией человека, долгие годы пробывшего под африканским солнцем.
    — Да, в общем… — сказал Мазур, чуточку насторожившись.
    За прошедший месяц этот субъект ни разу не делал попыток к сближению — а сейчас стоял с таким видом, словно настроился на долгую беседу.
    — Я тоже, знаете ли. Совершенно нечем заняться. Поездок пока не предвидится, а на сегодняшнем приеме нам делать нечего, — он усмехнулся. — Публику вроде нас эти черномазые используют исключительно как сторожевых собак. Вот вас туда потащат — вы, как-никак, представляете государство…
    — Комплексуете? — нейтральным тоном спросил Мазур.
    — Ни капли. Что мне в этих приемах? Таращиться на задницы великосветских блядей и болтать со здешними жирными казнокрадами? Я человек простой и незатейливый, Сирил. Главное, чтобы мой счет исправно пополнялся… хотя нет, самое главное — ухитриться дожить до того времени, когда можно будет уйти на покой. У вас, наверное, какие-то иные мысли и побуждения? Вы коммунист, вам положено иметь идеи… Ну да каждому свое. Не подумайте, я к вам, коммунистам, не питаю ни малейшей враждебности. Симпатии, впрочем, тоже. Идеи меня не волнуют. Меня волнует плата за работу. Вы, коммунисты, платите плохо, если вообще платите, а другие платят хорошо. Вот и вся философия. Не выпить ли нам?
    — А почему бы и нет? — пожал плечами Мазур.
    Вдруг да выйдет что-нибудь полезное?
    — Ничего не имеете против, если пойдем ко мне?
    — Ради бога, — сказал Мазур.
    — У меня наверняка спокойнее. Не знаю, как вы там поступили с вашими микрофонами, а я свои давным-давно извел, как клопов, и регулярно давлю новые. Мтанга — умнейшая сволочь, но вот техникой пользуется допотопной, человек понимающий ее находит в два счета. В общем, оно и понятно, современная техника тут и ни к чему…
    — Микрофоны? — поднял бровь Мазур.
    — Да ладно, не стройте школьницу в борделе, — усмехнулся Леон. — Вы ведь наверняка малость посложнее обычного пехотинца, должны понимать, что гостеприимные хозяева натолкали и вам микрофонов…
    Мазур широко улыбнулся:
    — А вы что, намерены подкатить ко мне с чем-то таким, чего посторонние уши слышать не должны?
    Бельгиец расхохотался, кажется, искренне:
    — А вы шутник, Сирил! Скорее уж я должен вас в чем-то таком подозревать. Вы ведь — Кей-Джи-Би?
    — Боюсь вас разочаровать, но я — армия, — сказал Мазур. — Точнее, флот.
    — Ну, все равно, вы же красный. Вы должны всех вербовать… А вы даже и не пытаетесь.
    — А что, есть такое желание? — усмехнулся Мазур.
    — Да черт его знает, так сразу и не скажешь. Вообще-то вы мало интересуетесь нашей братией, предпочитаете идейных. А это неправильно. Идейный сплошь и рядом — хреновый солдат. А вот человек, который точно знает, что воюет не за красивые идеи, а за хорошие деньги, полезет в самое пекло… Вот сюда. Слуг я отправил, терпеть не могу, когда они болтаются по дому, а шлюшка придет только вечером. Садитесь.
    Небрежно швырнув фуражку на кресло, он достал из холодильника несколько бутылок, брякнул на стол:
    — Лед нужен, или обойдетесь?
    — Обойдусь, — сказал Мазур.
    — И правильно. Что мне в вас, русских, нравится, так это то, что вы не паскудите спиртное льдом и прочими тониками, я сам терпеть не могу… Вот джин, вот коньяк. Может, хотите перно? Любимый сорт Конго-Мюллера.
    — Нет, спасибо, — сказал Мазур, нацеливаясь на коньяк (у Папы в несказанном изобилии имелись отличные французские коньяки). — Пробовал я как-то перно — не понравилось. Вы что, знали Конго-Мюллера?
    — Хо! — воскликнул Леон, наливая себе до краев пресловутого перно, больше всего похожего, по убеждению Мазура, на разведенный водой зубной порошок. — Я ведь начинал в Конго в пятьдесят девятом. Я их всех знал и видел — Лумумбу, Калонжи, Чомбе, Мобуту, Касавубу, и уж конечно, Конго-Мюллера. Для вас-то все это наверняка вроде древней истории, а я однажды держал на мушке Че Гевару, он шел метрах в сорока…
    — И не стреляли? — усмехнулся Мазур.
    — Мне бы за него не заплатили, — серьезно сказал Леон. — Не было такого уговора. Мы ждали совершенно других людей, и незадолго до них прошел Че с какими-то черномазыми…
    — Мемуары писать не думали?
    — Я же не идиот, — сказал Леон хмуро. — И не самоубийца. Слышали когда-нибудь, чтобы парни моего ремесла писали мемуары? То-то и оно. Уж на что Конго-Мюллер любил давать интервью и красоваться перед телекамерами, но и он мемуаров не писал. Это только кажется, что все прошло и умерло. Есть масса долгоиграющих тайн. Случалось мне однажды пить с пилотом, который сбил самолет Дага Хаммаршельда. Он тоже не писал мемуаров, потому и жив до сих пор… я его в прошлом году встретил в Ницце… — он поставил пустой стакан и утвердительно сказал: — Пожалуй, я дал маху. Вы все же не разведчик, Сирил. Разведчик непременно предложил бы мне написать мемуары… в единственном экземпляре и за приличный гонорар.
    — Ну, не разведчик, — сказал Мазур. — А вы что, все же испытываете тягу к писанию мемуаров?
    — Да как вам сказать… В мои годы уже всерьез подумываешь об обеспеченном отдыхе. Тяжеловато становится бегать с автоматом по здешней жаре.
    «Сдам я тебя Лаврику, историческая личность, — подумал Мазур. — Вот он-то, если сочтет нужным, грамотно тебя выпотрошит, тем более что ты прямо намекаешь, что не прочь продаться. Хотя кто там знает… Может, микрофоны Мтанги ты и изничтожил, зато подсунул свои. Субъекты вроде тебя сплошь и рядом на пару-тройку разведок трудятся…»
    Леон, вновь набуровив себе до краев белесовато-мутной жидкости, спросил:
    — Вы что, в самом деле собрались строить здесь коммунизм? Или вам на такие вопросы отвечать не полагается?
    Мазур усмехнулся:
    — Могу вас заверить: лично я никогда и нигде не строил коммунизм, да и вряд ли когда-нибудь буду этим заниматься. Стою с автоматом, где поставили…
    — Я вовсе не о вас лично. Вообще о русских. Собираетесь строить тут коммунизм?
    Мазур дружелюбно осклабился:
    — Леон, это тоже вообще-то вопрос разведчика…
    — Глупости, я и так знаю. Если появляются русские, они начинают строить социализм. Американцы, соответственно, капитализм, но чтобы непременно с парламентом, голосованием, демократией на свой манер и прочими идиотствами…
    — А вот интересно… — сказал Мазур, улыбаясь простецки и открыто. — Если бы мы вам положили хорошее жалованье, Леон, согласились бы вы вместе с нами строить социализм?
    — Строить я ничего не умею, — сказал Леон. — Вот если бы вы положили мне хорошее жалованье и точно объяснили, кого нужно перестрелять, чтобы не мешали вам строить социализм, — это другое дело. Я бы взялся. Работа привычная. Не все ли равно, каких черномазых отстреливать. Это Конго-Мюллер был идейным — вермахт, Третий Рейх, Дойчланд юбер аллес и все такое… Наше поколение идеями не мается. Лишь бы платили. Только вы же не станете, вы идейные… Американцы тоже, они, конечно, в отличие от вас частенько нанимают ребят вроде нас, но только когда проваливаются их идеи. Когда все эти белозубые парнишки из Корпуса мира сообразят наконец, что местные не хотят слушать их проповеди о демократии. А красивыми брошюрками с байками про американские свободы подтирают задницы, — он опрокинул свой стакан, хохотнул. — Забавно! Вы с американцами режетесь чуть ли не по всей Африке, где-то выигрываете вы, где-то они, но по большому-то счету ни вы, ни они никогда не выиграете.
    — Почему? — не без любопытства спросил Мазур.
    — Потому что и вы, и они пытаетесь внедрить идею. Вы всерьез верите, что черномазые проникнутся марксизмом, янки — что черномазые проникнутся идеями великой американской демократии. Вздор. В Африке не приживаются никакие идеи. В конце концов все сводится к появлению очередного великого вождя, вот наподобие Папы. Вождь набивает свои сундуки, народишко терпит, порой бессмысленно бунтует или режет друг друга — племя на племя. Все как тысячу лет назад, разве что теперь есть автоматы, телевидение и кондиционеры. Единственная идея, имеющаяся в Африке, — это негритюд, черный расизм. Слышали?
    — Краем уха.
    — Ну да, у вас же об этом помалкивают, вы эту черномазую сволочь идеализируете… Да и американцы тоже. И вы, и они уверены, что из здешнего чернозадого можно воспитать либо марксиста, либо сторонника американской демократии. Безнадежное предприятие. Это все из-за того, что ни вы, ни янки не были колониальными державами — и потому не понимаете Африки. А вот старые колонизаторы, англичане, французы, мои земляки как раз понимают. И уж они-то сроду не пытались внедрять тут никаких таких идей. Занимают командные высоты в экономике, ставят какую-нибудь увешанную орденами обезьяну наподобие Мобуту, Бокассы или Папы — и прилежно качают денежки, сквозь пальцы глядя на то, как господа национальные лидеры гоняют оппозицию мотыгой с дерева на дерево и набивают свои швейцарские сейфы…
    Мазур подумал, что никаких микрофонов тут и в самом деле нет, иначе бельгийский прохвост не распускал бы так язык. За подобные разговоры и эпитеты Папа и шкуру спустить может…
    — Ладно, это все теория, — сказал Леон, в который раз наполняя стакан. — Я с вами хотел о практике поговорить…
    Умел, сволочь такая, пить — выхлебал уже с пол-литра, даже рукавом не занюхивая, но пьяным нисколечко не выглядел, разве что худое лицо побагровело.
    — Посмотрите вон туда, — Леон показал в окно. — На тот домишко с зеленой крышей.
    Мазур посмотрел. Он сто раз проходил мимо этого домика — судя по всему, не жилого бунгало, а какого-то склада. Окошечки маленькие, у входа вечно торчит солдат с винтовкой, ни разу не показывались какие-нибудь жильцы.
    — Знаете, что там?
    — Говорят, там личный винный погреб Папы, — сказал Мазур (и в самом деле слышавший такую версию). — С особо редкими винами.
    — Ну да, многие так и считают… — ухмыльнулся Леон. Наклонился через стол, понизил голос. — Значит, они вам не сказали, Сирил… Скорее всего, Папа не хотел, чтобы полковник сверхдержавы знал про эту штуку. А то неудобно как-то получается: Ньягата Теле, генералиссимус, брат Солнца и Луны — и соорудил натуральный крысиный ход. Он же перед вами хочет выглядеть великим и могучим… Ну, а я — наподобие лакея, с лакеями не стесняются… Там вход в подземный туннель. Потайной ход на случай, если придется драпать. Добротное сооружение: можно идти во весь рост по три в шеренге, сплошь облицован бетоном, метров пятьдесят тянется по территории резиденции, до забора, и еще столько же за забором — там отлично замаскированный люк в густой рощице. Входите в домик, там одна-единственная комнатка, и напротив входа — дверь. Никаких кодовых замков, даже засова снаружи нет: ну, понимаете, может случиться так, что драпать придется в страшной спешке, где тут возиться с кодами и запорами. Вот изнутри — засовы могучие, да и дверь солидная, никакая погоня с ней не справится без пары ящиков взрывчатки. Есть еще один ход, но тот чертовски засекречен, где он, знают Папа, Мтанга и еще пара-тройка особо доверенных. Строили, конечно, французы. По нелепой случайности самолет, на котором они все до одного летели домой, упал где-то в джунглях, его так и не нашли… Ну, ничего нового. Древняя придумка. И, надо сказать, очень предусмотрительно. Если в ворота вломится пара танков, без потайных ходов получится сущая мышеловка.
    — И зачем вы мне все это выдаете, — спросил Мазур небрежно.
    Леон не отводил от него цепких пьяноватых глаз:
    — Потому что мы оба — белые. И плевать на то, что вы красный, а я — безыдейный кондотьер. Сейчас мы с вами, так уж выпало, оказались в одной упряжке. Два десятка белых посреди всей этой черномазой сволочи. Ладно, карты на стол. Готов поспорить, у вас нет приказа в случае чего держаться тут до последнего и героически умирать в окружении врагов? В особенности если с Папой случится… что-нибудь бесповоротное?
    — Ну… — пожал плечами Мазур с безразличным видом.
    — Нет у вас такого приказа, — убежденно сказал Леон. — Это же ясно. Это детская азбука. У вас, русских, здесь нет ничего такого, за что стоило бы стоять до последнего. Вас здесь держит исключительно Папа. А если его не станет… Если его не станет, мой контракт автоматически теряет силу. Я не нанимался служить этой долбаной республике… которая скоро станет королевством… если только успеет. Я подрядился охранять Папу. И будьте уверены, буду выполнять контракт, пока жив мой работодатель. Но обернуться может по-всякому… И мне бы хотелось в случае чего выбираться отсюда не порознь, а вместе с вами. Белые к белым. Нас пятнадцать и вас — пятеро. Неплохо. Мы могли бы вместе пробиться в порт. У вас там — ваш крейсер… ну, и мы в порту, могу вас заверить, не пропадем.
    — И что же вам известно? — жестко спросил Мазур.
    — Ничего мне конкретного не известно, — сказал Леон. — Я просто чую. Будь у меня хоть что-то конкретное, я пошел бы к Мтанге, Папа мне неплохо платит, и я с удовольствием служил бы и дальше. Но я чувствую… Вы бывали прежде в Африке?
    — Один раз, — осторожно сказал Мазур. — Недолго.
    — Тогда вам не понять… А я-то — я здесь двадцать семь лет. Почти безвылазно. Знаете, я когда-то учился в хорошей гимназии, отец хотел, чтобы я получил образование… Вы, наверное, слышали, что за семь лет человеческий организм меняется полностью? На уровне молекул и атомов? Что же тогда говорить про двадцать семь лет… — он постучал себя по груди кулаком с зажатым в нем пустым стаканом. — У меня в организме нет ни единой прежней молекулы, ни единого прежнего атома. Только африканские. Этот чертов континент меня всосал. И сделал частицей себя. Понимаете?
    — Кажется…
    — Африка — это другой мир, — сказал Леон. — Другое измерение. Другая Вселенная. Знали бы вы, чего здесь можно насмотреться и что узнать, четверть века болтаясь по здешней глуши… Я вам этого просто не могу объяснить словами европейского языка. Колдовство, магия, чары — это всего-навсего неуклюжие синонимы, не передающие сути понятий. Все невероятно сложнее. Так что поверьте на слово. Я чую, как надвигается что-то чертовски скверное. Все вроде бы спокойно, но в воздухе что-то такое висит… Как перед грозой. Вдобавок эти покушения, нелепые, нескладные… но за этой нелепостью есть какая-то система, которую никто не может разгадать. И когда все лопнет… — он размашисто плеснул в стакан, проливая на белоснежную скатерть. — Когда все лопнет, хорошо бы нам уносить отсюда ноги не порознь, а одним отрядом. Так будет больше шансов. Я допускаю, что вам все это кажется пьяной болтовней… А вот Мтанга чувствует то же самое, мы как-то говорили. Не верите?
    — Ну почему же, — медленно сказал Мазур, — конечно, это звучит чуть странновато, мистикой отдает, но я уже давненько болтаюсь по свету, и не все, с чем сталкивался, имело материалистическое объяснение…
    — Значит, можно сказать, что мы договорились?
    Мазур, глядя ему в глаза, сказал твердо:
    — У меня приказ: охранять президента…
    — Пока он жив?
    Мазур сделал легкую гримасу, которую можно было истолковать на сто ладов.
    — Ну вот, — сказал Леон. — А у меня контракт — охранять президента, пока он жив. Я имею в виду ситуацию, когда, вполне возможно, потеряют силу и ваш приказ, и мой контракт…
    «Это не провокация, — подумал Мазур. Даже если сукин кот пишет наш разговор — неважно для кого, — я не произнес ни словечка, которое можно обернуть против меня, я просто слушал его пьяную болтовню. А если он искренен… Если он искренен, идея недурна. Толпой и батьку бить легче…»
    Леон напряженно смотрел ему в глаза, и Мазур едва заметно кивнул — всего-то чуть-чуть опустил голову, опустил веки.
    И видел, что бельгийцу этого хватило — на его продубленной физиономии появилась нешуточная радость.

Глава четвертая
Невольница и и сахиб

    — Вот такие у них мистические предчувствия, — сказал Мазур. — Что у Леона, что у Мтанги. И вот лично я не спешил бы всем этим пренебрегать как упадочной мистикой. Всякое бывало.
    — Сам знаю, — буркнул Лаврик. — Ты меня за мистику не агитируй. Тоже кой-чего видел… Не укладывающееся в материализм… Определенный напряг в городе висит…
    — Я пока не замечал, — сказал Мазур. — Вот в свое время в Эль-Бахлаке, точно, доводилось этот напряг лицезреть.
    — А что ты, собственно, видел? — хмыкнул Лаврик. — В Эль-Бахлаке ты частенько по столице болтался и по окраинам тоже. А тут ты разок за пару дней поедешь по центру в персональной машине с личным шофером — его высокоблагородие, господин полковник, белая гвардия…
    — Так… — произнес Мазур с интересом. — А что, есть… симптомчики?
    — То-то и оно, у меня информация зверски неполная: я ж тут по сути начинал с пустого места, мало внимания уделяли сей державе соответствующие спецы. Но кое-что есть… Мтанга, хитрющая рожа, опирается не на одни мистические предчувствия, а еще и на агентурные сводки. На стенах все чаще пишут не только «Бахура! Лабарта!», но и «Чемге коси!» «Режь коси!», если ты не знал. И было уже несколько стычек по окраинам — пока что шпанистая молодежь, — но лиха беда начало. Во втором пехотном полку прямо в столовой фулу отметелили коси, коих и победили по причине численного превосходства. Соплеменники битых завозмущались, началась заварушка, военный министр туда мотался порядок наводить… Все это, конечно, никак не списать на магически действующие передачи Мукузели — это давненько зрело и накапливалось, Мукузели, сволочь, только бензинчику на тлеющие угли брызгает…
    — Мтанга мне ни о чем подобном не говорил.
    — Так он никому не говорил, — ухмыльнулся Лаврик. — Он хитрый. Для посторонних здесь обязаны царить спокойствие и дружба двух братских народов… — он понизил голос: — Вот только смежники подкинули интересную информатику из Франции. В самом скором времени планируется перебросить сюда по воздуху с Корсики подразделения Иностранного легиона. Судя по количеству задействованных транспортников, не менее двух батальонов. А «белых кепариков» по пустякам не дергают, сам знаешь. Значит, что? Значит, французы что-то такое прознали и полагают, что ихнего здешнего парашютного батальона будет мало… Что нахмурился?
    Мазур угрюмо сказал:
    — Ты же сам уверяешь, что все кончится пшиком и Папа нас отсюда вышибет…
    — А пока не вышиб, исправно выполняем приказ… Принцесса куда-то запропала, что характерно… — он присмотрелся, фыркнул: — Смотри-смотри… Как поется в известной рок-опере, наш-то, наш пошел на абордаж… Точно.
    Они устроились за одним из крайних столиков, почти что в полумраке. На сей раз Мазур был избавлен от обязанности демонстративно расхаживать чуть ли не в обнимку с Папой — особенно и не перед кем демонстрировать душевную дружбу, сегодняшний малый прием Папа затеял для участников Недели советской культуры, так что почти и не было ни дипломатов, ни сановников, ни воротил бизнеса, туземная часть присутствующих представлена в основном господами офицерами, собравшимися сюда с чисто утилитарными целями.
    Советскую культуру представляли кинематографисты и знаменитый танцевальный ансамбль «Рябинушка». Киношники здесь особым успехом, мягко говоря, не пользовались — поскольку их группа состояла из полудюжины чиновников и парочки чертовски правильных режиссеров, одаривших мир чертовски правильными лентами о славном боевом пути товарища Брежнева, принципиальных секретарях парткомов и передовиках производства. Соответственно, в здешних кинотеатрах крутили главным образом их идеологически выдержанные фильмы. Залы, конечно, всякий раз оказывались набиты битком, полковник Мтанга работать умел — но, по имеющимся данным, сеансы проходили в угрюмой тишине. Гораздо больший успех у здешнего народа имели бог весть как затесавшиеся в идеологически выдержанную подборку «Всадник без головы» и «Последняя реликвия» — особенно второй, где очаровательная эстонская блонда с полминутки восседала на речном берегу голышом (во времена курсантской юности Мазура Морской Змей, тогда еще не носивший этого прозвища, за червонец раздобыл у киномеханика пару кадриков, и они напечатали шикарные цветные фото, провисевшие в тумбочках до первой инспекторской проверки).
    Вовсе уж сногсшибательный триумф здесь обрела «Рябинушка», на выступления которой без малейшего понукания полковника Мтанги ломила «чистая публика», в том числе и белая. И здесь Мазур прекрасно понимал: когда красоточки в кокошниках, с натуральными русыми косами до пояса отчебучивали свой коронный номер, вертясь волчками на цыпочках, так что юбки взлетали параллельно сцене… Весьма эстетическое зрелище.
    Слева, в отдалении, легонько дымила огромадная жаровня, похожая на подвсплывшую подводную лодку. Там тушилась слоновья нога — по здешним меркам шамовка столь же обыденная, как в Союзе пельмени. В ожидании угощения приглашенные с бокалами в руках толпились вокруг Папы на обширном пустом пространстве посреди расставленных кольцом столиков, ярко освещенном неоновыми фонарями и гирляндами цветных лампочек. Папа и здесь, понятное дело, выглядел предельно авантажно: монументально несуетливый, в белоснежном смокинге с единственным орденом Октябрьской Революции — понимал хитрый сатрап высокий политес. Со своего места Мазур прекрасно видел диспозицию: и киношные деятели, и успевший уже изрядно принять посол, то и дело пытались деликатненько, хорошо рассчитанными маневрами якобы невзначай протиснуться поближе к Папе — но всякий раз натыкались на широкие спины мальчиков в штатском и гвардейцев президентского полка, тоже якобы невзначай создававших глухую стенку.
    Папе они сейчас были без надобности — удостоились пары ласковых слов в начале приема, получили по красивой медальке, и хватит с них пока что, пусть сосут дармовое спиртное в ожидании тушеной слонятины. Папа в данный момент всецело отдался вдумчивой беседе о высоком искусстве — вот уже несколько минут глубокомысленно разговаривал с одной из солисток «Рябинушки», беспутно красивой девахой с косой до пояса. К некоторому удивлению Мазура, общались они без переводчика — дева, надо полагать, прилично владела французским. «Рябинушка» здесь присутствовала почти в полном составе, оживленно общаясь с блестящими господами офицерами, — и многие красотки опять-таки без переводчика.
    Нетрудно было усмотреть, что Папа, перемещаясь неторопливо и вальяжно, целеустремленно так уводит собеседницу поближе к тому самому известному бунгало, где демонстрирует синеглазым блондинкам и старинную бронзу, и что-то менее антикварное… Телохранители и гвардейцы, наученные богатым опытом, ловко удерживали толпу на приличном расстоянии.
    — Не туда пялишься, — сказал Лаврик. — Вон туда глянь.
    Мазур посмотрел налево — там на полутемных аллеях вместо обычных гвардейцев в белоснежных ремнях стояли навытяжку — и исправно стояли — чернокожие девицы в хаки, при черных погонах и черных беретах, украшенных оскалившимися леопардовыми мордами, с короткими автоматами наперевес.
    Понятливо кивнул: ага, дела пошли. Принцессе уже есть что предъявить… Она сейчас как раз — понятно, с помощью соответствующих военспецов — формировала женскую гвардейскую роту. И по завершении процесса должна вступить в командование в звании не менее полковничьего.
    Самое интересное, что это не игра в солдатики и не оперетка. Здесь, как и в некоторых других странах, «женские батальоны» с незапамятных времен участвовали в войнах наравне с мужчинами. И неплохо себя показывали. Полторы сотни лет назад отряд телохранителей легендарного короля Касомбо, «черного Наполеона», поголовно состоял из девушек (по совместительству служивших еще и королевским гаремом). И они неплохо служили, сорвали несколько покушений — вот только никто не мог предвидеть, что Касомбо в зените славы и свершений зарежут двое родных братьев, имевших беспрепятственный допуск…
    Так что это получится не оперетка, а серьезное боевое подразделение — наверняка сплошь состоящее не просто из фулу, а из многочисленных дальних родственниц Папы, односельчанок и землячек. И Принцесса прибавит себе реальной власти… положительно. Папа загодя готовит наследницу, способную в случае чего удержаться на троне…
    — Как говорит наш дорогой Михаил Сергеевич, процесс пошел, — ухмыляясь, прокомментировал Лаврик.
    Папа галантно распахнул перед собеседницей дверь исторического бунгало, и они скрылись внутри.
    — А международных осложнений не получится? — осведомился Мазур лениво.
    — Друг мой романтичный, — сказал Лаврик светски. — Вы, я так понимаю, до сих пор не в курсе тех тонкостей, с какими «Рябинушка» пропагандирует советское искусство за рубежом? Между нами, мальчиками… Эту куклу не так давно подкладывали под испанского короля, так что она и сейчас не станет визжать, взывая к секретарю парткома…
    — Иди ты, — сказал Мазур недоверчиво. — Я человек циничный, жизнь и ремесло обязывают, но чтобы наши вербовали испанского короля… Это уж ты подзагнул.
    — А при чем тут вербовка? — безмятежно прищурился Лаврик. — Кто ж его станет вербовать, он как-никак король испанский, неприлично… Просто нужно было сделать человеку приятное. В качестве десерта к болтовне карьерных дипломатов. Его величество, между нами, большой ходок по этой части…
    — А, ну это другое дело… — Мазур с любопытством покосился на бунгало без света в окнах, где у крыльца торчали двое гвардейцев. — А тут, часом, ничего такого не планируется?
    — Абсолютно ничего, — пожал плечами Лаврик. — Никакого смысла нет туда камеру подсовывать. Потому что никакой это не компромат. Папа такую пленочку может во всех кинотеатрах крутить — подданные только зауважают: ну батюшка наш, орел, как он эту белую понужает, и так, и сяк… Благо вдовец, и сцены ревности устраивать некому. Дуру голландскую, кстати, сегодня из резиденции выселили, надоела… — он вздохнул. — Строго говоря, дело осложняется тем, что на Папу вообще нет компромата, увы. Похождения по женской части — только к повышению репутации у мужской части народонаселения. Сатрап? Так тут испокон веков сплошь сатрапы. К казнокрадству здешний народец относится философски — вот если здешний правитель казнокрадствовать не будет, к нему как раз с подозрением станут приглядываться, вдруг он на голову больной… Мукузели извертелся, талдыча про европейские счета, да без толку… — он фыркнул: — Усматриваешь тенденцию?
    — Ага, — сказал Мазур.
    Приглашенные по-прежнему толпились на площадке с бокалами в руках, но их стало гораздо меньше — почти не осталось господ генералов с полковниками и, соответственно, «рябиновых» танцовщиц.
    Штучек пять их наличествовало, не больше — то ли особо целомудренных, то ли, что вероятнее, не задействованных в особо деликатных миссиях по пропаганде советской культуры за рубежом, так что приходилось их вульгарно убалтывать.
    — А вона-вона-вона… — сказал Мазур, ухмыляясь. — Слева.
    Там, возле одной из прелестниц с косой до попы, топтался изрядно принявший на грудь международник, сиречь африкановед в штатском из АПН — издали видно, обуреваемый недвусмысленными вожделениями.
    Лаврик присмотрелся, фыркнул:
    — Ну, это из кордебалета, вполне по его погонам, нехай успешно конкурирует с оставшейся военной мелюзгой. Потому как…
    Рядом с их столиком звучно щелкнули каблуки, раздался звонкий девичий голос, четко выговоривший на неплохом английском:
    — Господин полковник, разрешите вас отвлечь от беседы…
    Мазур поднял глаза. У столика навытяжку стояла симпатичная девица в хаки с капральскими золотыми шевронами на черных погонах, с французским спецназовским ножом на поясе — ладненькая такая, спортивная.
    — Да? — сказал Мазур, вставая.
    Девица лихо подняла два пальца к заломленному берету:
    — Мадемуазель Натали хочет с вами посоветоваться по крайне конфиденциальному вопросу…
    — Разумеется, — сказал Мазур, обреченно вздохнув про себя.
    Покосился на Лаврика — тот, прохиндей, не стал лыбиться. С непроницаемым видом негромко произнес по-русски:
    — Покажите ей, что такое гвардия, благородный Румата…
    Мазур неласково посмотрел на него и направился следом за девицей, четко печатавшей шаг по дорожке, — ну, по крайней мере, со строевой подготовочкой у нее обстояло неплохо… да и ножиком, есть такие подозрения, сможет при нужде виртуозить нехило, все же бабы здесь боевые, носорога на скаку остановят, в горящую хижину войдут, чтобы пьянехонького мужа на плече вынести. Полная противоположность нравам того райского далекого острова, где он однажды побывал законным супругом дочери старосты… Как же ее звали? А ведь забыл… Первые пару лет еще помнил и всерьез прикидывал, не бегает ли под пальмами карапузик, не ведающий, что в его жилах течет половина славянской крови, — а потом и это, как многое, отодвинулось, стало нереальным, словно бы и небывшим, не посылать же официальный запрос, в самом-то деле, кто позволит, несмотря на перестройку и новое мышление…
    На миг его обожгло что-то вроде мимолетной щемящей тоски непонятно по кому или чему — и тут же улетучилось. Капитан второго ранга Кы Сы Мазур целеустремленно шагал выполнять очередное задание Родины — чего бы Родина ни потребовала, мы завсегда исполнительные. Один, бравый, не обремененный ни супругой, ни законными детушками, не защитник Родины, а ее центральный нападающий.
    Бунгало, куда его отконвоировала ладненькая капральша, ничем особенным от других не отличался. Стандартная прихожая, стандартная гостиная. Принцесса встала ему навстречу, улыбчивая, свежая, в очередной невесомой тряпочке французского изыска, мало что прикрывавшей. Выражаясь по-русски без дипломатии — все же очаровательная блядина… Не все задания Родины бывают многотрудными…
    Капральша по знаку Принцессы тихонько улетучилась, бесшумно прикрыв за собой дверь.
    — Садитесь, полковник, — голосом благовоспитанной девушки сказала Принцесса, подавая пример. — Наливайте себе, прошу вас, я постаралась максимально соблюсти русские национальные традиции…
    Мазур обозрел стол. Посреди тарелочек с европейскими и местными закусками возвышался начищенный до жаркого блеска русский самовар, судя по виду, не поздняя имитация, а самый натуральный антиквариат, со множеством медалей и пространной надписью, свидетельствовавшей, что он изготовлен на заводе самого Баташова, былого «самоварного короля».
    — Откуда у вас это, мадемуазель Натали? — светски осведомился Мазур.
    — Из «Русского медведя», конечно. Вы ведь бывали в этом очаровательном магазине?
    — Заходил пару раз, — сказал Мазур.
    — Я не стану спрашивать, ради антикварных редкостей или прелестной хозяйки… — с улыбочкой сказала Принцесса. — Возьмите чашку, наливайте себе до краев, как у русских положено, я читала…
    Взяв фарфоровую чашку в цветочек (опять-таки крайне похожую на настоящую русскую дореволюционную), Мазур поставил ее под краник и осторожно повернул фасонистую штуковину. Вместо ожидаемого чая полилась прозрачная жидкость с ностальгически знакомым ароматом. Мазур поднял глаза на девушку. Она сказала, поглядывая лукаво:
    — Самая настоящая русская водка, мне подарили в вашем посольстве… Русский ведь должен пить водку из самовара, правда? Я только набила льдом эту трубу… куда у вас обычно уголь кладут, да?
    Потянув ноздрями воздух, Мазур подумал: «Точно, не просто завод „Кристалл“, а пресловутый спеццех. Товарищ посол толк понимает и ординарную брыкаловку сосать ни за что не станет…»
    Натали вперилась в него распахнутыми прямо-таки в детском любопытстве глазами:
    — Полковник, а вы можете, как это у вас называется, все выпить одним глотком? Я столько слышала, но ни разу не видела… Так любопытно…
    На глазок, в чашке оказалось граммов сто пятьдесят — тоже мне, бином Ньютона… Присмотрев себе подходящий ломтик здешнего копченого мяса, Мазур легонько выдохнул, опрокинул в рот ледяную водку, не поморщившись, закусил.
    — Браво! — Натали легонько похлопала в ладоши. — Наконец-то вижу настоящего русского. Я в Париже познакомилась с одним вашим художником, не эмигрантом, а советским. Вот только он, когда я его попросила мне показать, как русские пьют водку стаканами, проявил себя не лучшим образом, откровенно оскандалился… — она поиграла взглядом. — И в остальном проявил себя не лучшим образом… И даже обещанного портрета не нарисовал… Так что я чуточку разочаровалась тогда в русских… Не подумайте, я вам говорю чистую правду, — она взяла со стола небольшой изящный блокнотик. — Вот, он мне написал…
    Мазур присмотрелся. Во всю страницу размашистыми пьяными каракулями было начертано: «Наташка, ты блядь, но чудо! Тыннис Спурмань, СССР».
    Ну да, подумал Мазур с некоторым превосходством, куда ж вам водку стаканами… тыннисам…
    — А еще он все время боялся, что к нему в комнату установили фотоаппаратуру, — сказала Натали. — То ли Кей-Джи-Би, то ли французы, — сообщила Принцесса, журясь. — Что не способствовало романтическим отношениям… У меня нет аппаратуры, не бойтесь.
    — А я и не боюсь, — сказал Мазур. — Я человек холостой…
    — Приятно слышать… — она улыбнулась томно, с прищуром. — Наливайте себе еще, не стесняйтесь.
    — А вы?
    — Я, простите, не по-русски… — она налила себе немного и на европейский манер сделала пару глоточков. — Я как-то больше привыкла к французским винам. Вы бывали во Франции?
    — Пока нет, — сказала Мазур. — Но как оптимист, все же рассчитываю когда-нибудь побывать…
    И стал раздумывать, какую бы тему выбрать для светской беседы. Однако голову ломать не пришлось: Натали гибко встала, улыбнулась ему:
    — Поскучаете несколько минут? Я только кое о чем распоряжусь…
    И удалилась походочкой манекенщицы. Оставшись в одиночестве, Мазур, поразмыслив, налил себе еще полчашечки водки и благопристойно выкушал. Настроение заметно поднялось. «А вот интересно, если Папа узнает?» — подумал он лениво. Лаврик что-то такое говорил: наплевать, обойдется, что-то про традиции…
    В одиночестве он пребывал недолго, хватило как раз, чтобы выпить, закусить и выкурить сигаретку. Появилась девица с капральскими лычками и молча поманила его в коридор. Когда Мазур вышел, преспокойно сунула ему в руку длинный гибкий стек с рукояткой из черного дерева.
    — Это еще зачем? — спросил он машинально.
    — Ну, как же без этого, сэр… — мадемуазель капрал улыбнулась определенно блудливо. — Чтобы строптивые девочки не особенно артачились…
    В коридоре было светло, и Мазур быстренько рассмотрел, что конец рукоятки мастерски вырезан в виде мужского достоинства — ничего особенно устрашающего, но сравнение, честно говоря, не в пользу Мазура. «Шалуньи, мать вашу», — подумал он безнадежно.
    — Прошу вас, сэр, — она распахнула дверь.
    Войдя, Мазур оказался совершенно в другом мире: комната круглая, наподобие здешних хижин, стены расписаны здешними диковинными орнаментами, пол устелен шуршащей золотистой соломой, неяркие светильники установлены на полу.
    Принцесса стояла посередине комнаты, уронив голову так, что распущенные волосы скрывали лицо. Из одежды на ней имелись лишь шнурок вокруг талии с лоскутком красной материи и натуральные кандалы, ручные и ножные, довольно длинные, поблескивающие в тусклом свете синеватых ламп.
    Капральша проворно оказалась за ее спиной, бесцеремонно надавила на плечи ладонями, заставив опуститься на колени. Кандалы при этом звякнули и колыхнулись так, что не осталось никаких сомнений: не бутафория, а настоящее тяжелое железо. Принцесса уронила голову, но капральша, взяв ее за подбородок, заставила поднять лицо, обеими руками отбросила волосы за спину, извлекла нож, похлопала хозяйку лезвием по щеке. Процедила без всякого наигрыша:
    — Если господин пожалуется, что ты была непослушной — шкуру спущу…
    Подошла к Мазуру, чуточку остолбеневшему от таких сюрпризов, вмиг перевернула у него в руке стек рукояткой наружу, подмигнула и вышла, громко захлопнув за собой дверь. Мазур остался стоять, как идиот. «Вот вы, значит, как развлекаетесь, — подумал он сердито. — Театралочки. Комеди Франсэз, ага…»
    Ему пришло в голову: пожалуй что, никаких камер тут, и точно, нет. Черт его знает, как Папа относится к этаким театрализованным забавам. За парижские похождения он вроде бы с нее стружку не снимал, но мало ли как отнесется к домашнему театру… консерватор изрядный…
    — Господин, вы не будете меня бить? — дрожащим голосом спросила Принцесса.
    Мазур кратко выругался про себя: никогда не мечтал о карьере театрального актера. Меж тем чертова девка, холеная и беспутная наследница престола, мать ее так, играла безукоризненно: голосок натурально дрожал от испуга, на глаза вроде бы даже слезинки навернулись, великолепная грудь часто-часто вздымается — ну форменная красоточка-невольница в лапах сластолюбивого колонизатора. Признаться по совести, поскольку он был живой человек, его чуточку разобрало. А то и не чуточку. Случалось с ним нечто подобное очень далеко отсюда, тот же дурацкий театр, только там роли распределились иначе. Как же ее звали? Тоже забыл начисто…
    Он чувствовал себя все же довольно глупо, не зная, как тут следует подыгрывать. Бросив многозначительный взгляд на предмет в его руке, Принцесса закинула голову, медленно опустила ресницы, приоткрыла рот. «Ну ладно, — деловито сказал себе Мазур, — держись, театралка…»

    …Шагая рассветной порой по вымощенной светло-коричневыми плитками дорожке, Мазур никаких таких особенных эмоций не испытывал, кроме вполне понятной усталости. Радоваться, в принципе, нечему, и стыдиться нечего, так что…
    Он приостановился, посмотрел влево. Наблюдавшаяся им картина безусловно проходила по категории внештатных. Слева, за дорожкой, не было никаких строений, только пустое пространство метров сто шириной, заросшее сочно-зеленой травой, а далее — забор в два человеческих роста, со спиралью Бруно, протянутой не по гребню, а по внутренней стороне, чуть пониже верхушки забора, с аккуратным рядком прожекторов, направленных внутрь и наружу, через один.
    И там, метрах в десяти от забора, почти по колено в траве, топтались человек восемь: гвардейцы в белоснежных ремнях, плечистые лица в штатском, жандармы в черных беретах, а также полковник Мтанга. Все они стояли кольцом, то глядя на что-то помещавшееся посередине, то озирались с растерянным, такое впечатление, видом. Не колеблясь, Мазур сошел с дорожки и направился туда, не жалея пижонских белоснежных брюк. Как-никак он тоже имел некоторое отношение к безопасности данного объекта (или его владельца, что, в принципе, одно и то же). А ситуация безусловно нештатная, за месяц он ни разу не видел такого вот непонятного столпотворения в ничем не примечательном месте…
    Его заметили, когда он оказался совсем близко. Мтанга дернулся было наперерез, нехорошо зверея лицом, но тут же опомнился, досадливо махнул рукой, посторонился. Успел уже уяснить, что на Мазура где сядешь, там и слезешь…
    Непринужденно раздвинув двух жандармов, Мазур посмотрел туда же, куда таращились остальные. Легонько пожал плечами. В высокой траве лежала на боку отрезанная — или отрубленная — козлиная голова черной шерсти, уставив остекленевшие глаза в сторону. Судя по совершеннейшему отсутствию следов крови на траве, она была отделена от животинушки несколько часов назад, а потом уж брошена сюда, так что кровь давно свернулась. К правому рогу грубым шпагатом примотан пучок золотистой соломы, к левому — какие-то пестрые тряпки.
    — Что это такое, полковник? — спросил Мазур с искренним недоумением.
    Присутствующие молчали. Молоденький жандарм, стоявший справа от Мазура, вдруг, бормоча что-то под нос, принялся выписывать перед грудью правой рукой кругообразные движения — от себя, сжатым кулаком с отставленным указательным пальцем.
    Мтанга рявкнул на него так, что даже Мазур отшатнулся от неожиданности. Жандарм, вмиг оборвав загадочные манипуляции, вытянулся по стойке «смирно», старательно пуча глаза.
    Взяв Мазура за локоть цепко и крепко, Мтанга отвел его на несколько шагов в сторону. Сказал сварливо:
    — Сопляк… Идиот… Решил, что это настоящая чаконга. Горожанин, одно слово, откуда ему знать…
    — Что? — переспросил Мазур. Мтанга сказал хмуро:
    — Чаконга, это… Ну, это такой знак от колдуна, что он наложил проклятие. Только это не настоящая чаконга, а ее грубое подобие. Настоящие мне в молодости приходилось видеть дома, в деревне. Ничего похожего…
    — Ах, вот оно что… — сказал Мазур. — Хулиганит кто-то?
    — Надо полагать, — сумрачно отозвался Мтанга. — Найти и душу вынуть… Папа, конечно, тоже не поверит, что это настоящая чаконга, но все равно рассердится, что здесь кто-то выкидывает такие штучки… Докладывать придется…
    «Уж это точно, — с некоторым злорадством подумал Мазур. — Слишком опасно будет — не доложить». Тайная полиция Мтанги — основная часть здешней охранки, но, кроме нее, есть и другие источники информации, от полковника совершенно не зависимые и наверняка ему не известные. Не настолько Папа наивен, чтобы замыкать сбор информации, доносов и сплетен-слухов на одну-единственную персону, пусть даже это верный как пес Мтанга. Не доложит о ЧП полковник, запросто может стукануть любой из присутствующих, и поди догадайся, кто…
    Лицо у полковника стало злое и грустное. Он посмотрел на забор, на траву, что-то прошипел сквозь зубы — скорее всего, местное ругательство. Обронил:
    — Если поймаю…
    Мазур вдруг догадался, что к чему…
    Вокруг резиденции метров на пятьдесят простирается полоса пустого пространства: деревья вырублены, пни выкорчеваны, весь кустарник старательно срезан под корень, не осталось ничего, кроме травы. Мало того, в полном соответствии с разработанной не сегодня и не вчера диспозицией, пешие парные патрули и временами объезжающие периметр стражи на джипах обучены перемещаться так, чтобы ни на миг не выпускать из виду забор на всем его протяжении. Значит… Либо эту хреновину запустили внутрь из ближайшего лесочка с помощью какой-нибудь катапульты, так что она пролетела метров шестьдесят… да нет, внешняя охрана непременно углядела бы на опушке этакое сооружение… Либо кто-то из внешних охранников постарался… нет, его обязательно увидели бы ближайшие коллеги… Словом, самым правдоподобным выглядит третий вариант: кто-то из челяди под покровом ночи приволок эту дрянь сюда да и бросил. И это, конечно, не простой шутник, а замаскированная вражина — не то местечко, где откалывают глупые шутки. Солдат, охранников, лакеев и поваров тут сотни две, не меньше, поди найди… Понятно, отчего полковник так хмур…
    Сочувственно покивав Мтанге, Мазур пошел назад к дорожке — больше ему здесь делать было абсолютно нечего. Никто и не удерживал. Еще одна дурацкая нелепость, только она вроде бы гораздо безобидней придурков с оружием… Недвусмысленный намек, а? Дескать, твое величество, ты и здесь от нас не спрячешься…
    Едва он вошел к себе, в прихожей возник недреманный слуга, почтительно сообщил:
    — Господин майор оставил вам записку на столе в кабинете…
    Мазур зашел туда. Записка, свернутая пополам, белела посреди стола, придавленная уголком медной пепельницы. Почерк Лаврика, естественно. «Зайди утречком, как освободишься».
    Поскольку «утречко» уже, собственно, наступило, Мазур, не откладывая, направился, куда приглашали. Лавриков слуга тоже бдил, возник в прихожей, едва Мазур прикрыл за собой дверь, не выказав ни малейшего удивления, прошелестел:
    — Прошу в кабинет, господин полковник, я доложу господину майору, он велел сразу доложить…
    Проходя мимо вешалки, Мазур заметил там, кроме Лавриковой фуражки, еще и берет «женской гвардии», черный, с золотой леопардовой мордой. Ухмыльнулся про себя. Слышно было, как в ванной шумит душ.
    Лаврик появился очень быстро — тщательно причесанный, в роскошном халате из вишневого бархата (у Мазура тоже висел в шкафу такой, но надевать как-то не тянуло, не барин, чай). Плюхнулся в кресло, усмехнулся:
    — Ну, как оно с заданием Родины?
    — Да как всегда с ними, — сказал Мазур, выкладывая на стол сигареты. — Обстоятельно и подробно.
    — В связи с этим…
    Он замолчал — дверь распахнулась. Вошла та самая капралочка, наперсница Принцессы, в полной форме и уже в берете, улыбчивая, свеженькая. Блестя зубами, лихо отдала Мазуру честь, склонилась к Лаврику, чмокнула его в щеку, что-то промурлыкала и, повернувшись через левое плечо, удалилась.
    — Надо же, — сказал Лаврик меланхолически, — оказывается, я был великолепен, кто бы мог подумать… Что ты скалишься?
    — Интересно, ты когда успел ее снять?
    — А я ее не снимал, — сказал Лаврик вяло. — Это она меня сняла, в точности как Наташка — тебя. Такое милое, непосредственное создание… Заявилась поздно вечером и как ни в чем не бывало сообщила: «Господин майор, у меня никакого опыта с русскими, а мне интересно…» Не выгонять же? Еще подумают черт знает что…
    — Это точно, — сказал Мазур. — Выгонять, конечно же, не стоило… Ты ее, конечно, вербанул?
    — Да на на кой она мне сдалась, соплячка… — поморщился Лаврик. — Нет у меня времени пешек вербовать, мне фигуры нужны… Вот про твоего Акинфиева следовало бы подумать.
    — Это с чего это он — мой?
    — Ну, не я ж с ним чаи гоняю и в шахматы играю… Персонаж вообще-то привлекательный с моей точки зрения: к нему много кто из бомонда таскается, да и он бывает на светских фуршетах и прочих фриштыках… Давно здесь обитает. Врос.
    — Да ради бога, — пожал плечами Мазур. — Мне он не сват и не брат.
    — Да нет, не получится, — с видимым сожалением сказал Лаврик. — Убойного компромата на него все равно нет, так что долго разрабатывать пришлось бы, а времени, в который раз говорю, у нас наверняка нет.
    — А может, его уже завербовал кто-то, — сказал Мазур. — По тем же самым соображениям…
    — Ну, это, в конце концов, несущественно, — пожал плечами Лаврик. — Знал я одного типа, так он работал на пять разведок — и, когда я его последний раз видел, пребывал в полном здравии и довольстве… Они-то с тобой как?
    — Да я ж уже говорил, — сказал Мазур. — Ни со стороны Акинфиева, ни со стороны Танюши не то что вербовочных подходов, но и неправильных вопросиков ни разу не наблюдалось.
    — Ну и бог с ними, — сказал Лаврик. — Не до них. Ты мне лучше изложи-ка свои впечатления после общения с Принцессой…
    — Хорошо ее в Парижах выучили.
    — Не дури. Прекрасно понимаешь, о чем я. Как у тебя впечатления: нацелилась она с тобой роман крутить или просто решила разок поиграть?
    Мазур помолчал, пуская дым в потолок, под лопасти вентилятора. Сказал серьезно:
    — Честное слово, представления не имею. Поди догадайся, чего от баб ждать. Они, стервы, животные загадочные. Что-то я не зафиксировал ни малейших намеков на будущие отношения, Может, она на них и нацелилась, но вслух это не прозвучало даже намеком. Непохоже что-то, чтобы она от меня голову потеряла. Крепко сомневаюсь, что она вообще способна из-за кого-то голову потерять — балованная поблядушка и все дела… Не тот типаж.
    — Жаль, — сказал Лаврик. — Жаль, жаль… Папу все равно ничем не взять, а вот Наташку славно было бы прибрать к рукам, с прицелом на будущее, чтобы осталась на крючке, даже когда нас отсюда вышибут… А крючка нету…
    — Ну, извиняй, — развел руками Мазур. — Я старался, но все равно, крючок из меня никудышный. В данном конкретном случае. Говорю, не тот типаж…
    — Да кто ж тебя виноватит… — рассеянно отозвался Лаврик. — Ладно, ты хоть удовольствие получил, а об остальном и голова не болит, завидую… — он окинул Мазура цепким взглядом. — Ты что, в зарослях бродил? Панталоны уделал…
    Мазур только сейчас обратил внимание, что его пижонские брюки, мечта Остапа Бендера, уделаны по щиколотку обильной утренней росой и бледно-зеленым травяным соком.
    — Да было тут, когда я шел назад… — сказал он.
    Лаврик слушал внимательно. Потом тихо выругался:
    — Ага, вот именно… Очередная нелепость… Знал бы ты, как меня от них тошнит… Не должно их быть, таких…
    — Почему?
    — Да как тебе сказать, — Лаврик выглядел унылым, — неправильные это нелепости. С одной стороны, все до единого покушения на Папу выглядят так, словно их разработали дилетанты. Растяпы, неумелые идеалисты, неподготовленные фанатики, любители, косорукая шпана. С другой… Понимаешь ли, ни один из них в столице так и не засветился. Ни один. У меня совершенно точные данные. Как Мтанга ни копал, не отыскал ни малейшего следочка. В этом и неправильность. Косорукий дилетант просто обязан оставить кучу следов — раздобывая оружие, скрываясь где-то, производя разведку на месте теракта. Это аксиома. Примеров масса. А эти… Они вели себя, как идиоты — но ни одного не удалось не то что отследить, но даже и опознать. Словно с Луны свалились. Словно кто-то умный, хитрый и коварный велел им провести покушения идиотски — ну, разумеется, создав у них иллюзию, что им удастся беспрепятственно скрыться. И этому примеров предостаточно, — его лицо исказилось злой гримасой. — И эта сука, очень может оказаться, преспокойно сидит в столице…
    — А зачем?
    — Зачем сидит?
    — Нет, — сказал Мазур. — Зачем ему череда этих нелепых покушений, заранее обреченных на провал? Бдительность притупить? Так ведь не притупит… А?
    — Понятия не имею, — признался Лаврик. — Это-то и бесит…

Глава пятая
Лавка древностей

    Каждый толковый командир назубок знает нехитрую истину: подчиненных нельзя оставлять в безделье. А его группе здесь, положа руку на сердце, как раз сущее безделье и выпало: проехать пару раз в неделю в кортеже Папы и не более того. Регулярные тренировки, старательные и долгие, все же оставляют много свободного времени. А человек в погонах обязан всегда чем-нибудь быть занят. Благо и повод имелся прекрасный: ночная история с подброшенной неведомо кем козьей башкой. Так что не пришлось выдумывать канаву отсюда и до заката, переноску круглого, катание квадратного и прочий примитив, к коему прибегают, когда вовсе уж нет повода. Так что Журавель, Пеший-Леший, Скрипач и Фантомас уже давненько вместе с местными кадрами прочесывали ту самую рощицу с заданием обнюхать каждую травинку, осмотреть каждое дерево и, при необходимости, проверить на благонадежность любого местного бурундука. Дабы отыскать хоть какие-то следы метательного устройства.
    Мазур нисколечко не сомневался, что это мартышкин труд, что никакой катапульты в лесочке не было и голова подброшена кем-то изнутри. Однако подчиненным знать таких тонкостей не следовало.
    Полковник Мтанга наверняка пришел к тем же выводам, но все равно, нагнал в рощицу уйму народу в форме и штатском. Вот у него побуждения наверняка другие: устроив снаружи многолюдную суету, попытаться вычислить затаившегося изнутри вражину…
    Сам Мазур, втихомолку будь сказано, в это время отправился по сугубо личным делам. Но это опять-таки специфика военной жизни: чем больше у тебя звезд на погонах, тем больше и возможностей сачковать. В конце концов, у него-то сейчас не было вышестоящего командира, недовольного бездельем подчиненного. А делать ему по служебной линии и в самом деле нечего. Вот Лаврик — тот пашет, как папа Карло, ему не позавидуешь…
    Загородную резиденцию Отца Нации Мазур, как обычно, покинул в форме здешнего полковника. В советской ему, согласно инструкциям и пожеланиям Папы полагалось торчать лишь на официальных мероприятиях. А в столице советское военное присутствие и без него с большим успехом обозначали морячки с «Ворошилова», отпускавшиеся в увольнение вопреки обычным правилам ежедневно и в непривычно большом количестве (опять-таки, пожелание Папы).
    Машина была гражданская, голубой «рено» — но с желто-черными военными номерами, магически действовавшими на здешнюю дорожную полицию. Водитель-капрал в белых перчатках, едва слышное урчание мотора, приятная прохлада кондиционера… Здешним господам офицерам жилось неплохо — Африка-с. Национальные традиции. И свой этикет. Даже сопливому первому лейтенанту не положено ехать в общественном транспорте или отправляться куда-то пешком на расстояние далее пары кварталов: как минимум на такси и непременно приличного вида. Традиции, ага. Африканский офицер, недовольный своим денежным содержанием и прочими благами, как правило, в первую очередь задумывается о государственном перевороте и с превеликим условием готов к таковому примкнуть, едва прослышав…
    Район, куда Мазур направлялся, был из респектабельных, еще колониальной постройки, весь в ухоженной зелени, добротных белых особнячках, красивых уличных фонарях и тротуарах без единой выщерблинки. Справа посверкивал на солнце стеклянный девятиэтажный куб Министерства недр — бюрократы плодятся, как кролики, в старом здании им давно было тесно, вот и отгрохали им новехонькое. Как-никак второе по значению в стране министерство после военного — а по количеству «левых» денежек, которые тут крутятся, даже первое. Контракты на разработку недр, лицензии, всевозможные разрешения, согласования, дозволения, резолюции, печати и штампы… Очень хлебное местечко — и ведь каждый сукин кот, докарабкавшись до кресла, в котором имеет право разрешать и запрещать, немалый процент должен отстегивать Папе…
    Ага, подступы к зданию уже полностью очищены от строительного мусора и вымощены красивой брусчаткой кофейного цвета — значит, Папа, как и ожидалось, будет здание торжественно открывать уже в ближайшие дни. То-то там и сям якобы лениво бродят широкоплечие лбы в простецких белых пиджачках, бугрящихся подмышкой — Мтанга уже изучает подступы и выискивает возможные точки. Мазуру завтра, пожалуй, придется заняться тем же самым. Правда, в отличие от некоторых других районов тут гораздо меньше мест, где может засесть супостат-покуситель: поблизости лишь с дюжину тех самых респектабельных особнячков. Как наставлял его полковник Мтанга в свое время, в подобных буржуазных оазисах покушения происходят крайне редко. Ну конечно, и в этом случае во время церемонии в каждом доме будет торчать агент, а то и парочка — но все равно не сравнить с бедными кварталами, где «тихарей» будто натыкано едва ли не больше, чем местного населения…
    Машина подъехала к двухэтажному белому особнячку, расположенному аккурат через дорогу от новостройки, как нельзя более подходившему какому-нибудь мирному рантье. Второй этаж и в самом деле был жилой, а на первом и располагался «Русский медведь» — крайне модный среди бомонда как белого, так и черного, антикварный магазин, куда Мазур в свое время заглянул чисто случайно да так и стал захаживать по некоей причине. Денег, чтобы стать здешним завсегдатаем, у него не было (откуда у него такие деньги?), так что пришлось изображать внезапно возникший, пока чисто платонический, интерес к антиквариату. Впрочем, теперь, после конвертика с неожиданным жалованьем, положение изменилось…
    Когда машина остановилась, он и не шелохнулся, уже несколько обвыкшийся со своим новым положением. С чего бы это вдруг гвардии полковник, да еще выполнявший при Отце Нации столь специфические функции, самолично открывал дверцу? Как и следовало ожидать, ее проворно распахнул капрал в белых перчатках, и Мазур степенно направился к высокой двери из настоящего черного дерева. Каковую перед ним столь же предупредительно открыл чернокожий швейцар в светло-синей униформе, черной шапочке на манер маленькой треуголки и белых перчатках.
    Он оказался в кондиционированной прохладе и благолепной тишине: чистейшие стеклянные витрины, кожаные кресла… Глаза разбегались от здешнего товара: картины, оружие, награды всех времен и стран, фарфоровые и бронзовые статуэтки, затейливые канделябры, расписные и эмалевые вазы чуть ли не в человеческий рост, сервизы, старинные морские компасы… В общем, за неделю не расскажешь. К тому же чертова уйма небольших предметов — совершенно непонятного назначения, он попросту не понимал, что это такое.
    Элегантно одетый седовласый негр (с натуральным парижским дипломом искусствоведа, как сказал Лаврик) легонечко поворачивал перед единственной покупательницей какую-то хреновину, больше всего похожую на резную шкатулку, и что-то вполголоса, авторитетным тоном объяснял — специфика заведения категорически запрещала вульгарно повышать голос, размашисто жестикулировать и уж тем более торговаться.
    Покупательница, чернокожая толстуха, увешанная золотишком с немаленькими камушками, внимала ему сосредоточенно, даже почтительно. Смешно, но она напомнила Мазуру отечественную завмагшу или хозяйку торговой базы — чем-то неуловимо походила, право слово. Полное впечатление, что сейчас разинет рот от удивления. Мазур быстренько сопоставил эту ходячую выставку ювелирки и надраенный до немыслимого блеска «Ситроен ДС», возле которого остановилась его машина, — ну что, вполне сочеталось. Здешние черные нувориши, до сих пор возникавшие в немалом количестве, кое в чем ничуть не отличались от своих европейских собратьев и предшественников: им точно так же хотелось в кратчайшие сроки придать себе стиль, светский шик, кенгурячьими прыжками догнать прежнюю элиту. А потому они (даже такие вот габаритные бабищи), чертыхаясь в душе, осваивали гольф и лаун-теннис, выкидывали бешеные деньги на полотна старых мастеров, с трудом сдерживая зевоту, торчали на концерте виртуоза смычка с мировым именем. И, конечно же, бросались коллекционировать антиквариат — это так изысканно и светски… Как и европейским предшественникам, им впаривали массу фальшивок, конечно. Только не здесь: Лаврик уверял, что Акинфиев подделками не торгует, все это, снабженное устрашающими, на взгляд Мазура, ценниками, что ни на есть доподлинное.
    Бросив беглый взгляд влево, Мазур с радостью убедился, что облюбованный им раритет, ставший вдруг доступным, висит на прежнем месте в компании дюжины других клинков в ножнах и без. Это не могло не радовать, но радость чуточку подпортил тот печальный факт, что Некой Причины, в зале не оказалось.
    С другой стороны длинной витрины к нему, вежливейше улыбаясь, уже шла молодая негритянка в черной юбке чуть ли не до колен и строгой белой блузке — специфика заведения требовала еще и некоторого консерватизма в одежде. Вид у нее был такой радостный, словно она только и ждала визита Мазура — хотя и помнила прекрасно по предыдущим посещениям, что он никогда ничего не покупал, но надежды, безусловно, питала: как-никак гвардейский полковник, персона, потенциальный клиент…
    — Господин полковник? — еще ослепительнее улыбнулась она во все свои сорок четыре белоснежных зуба. — Рада вас видеть вновь.
    Это было произнесено по-английски — помнила, что Мазур по-французски не шпрехает. Мазур постарался улыбнуться ей столь же очаровательно, хотя у него, конечно, получилось гораздо хуже.
    — Вы чем-то заинтересовались наконец? Или… — в ее огромных черных глазищах на миг мелькнули лукавые бесенята. — Или хотели видеть мадемуазель Акинфиефф?
    «Ишь ты, догадливая», — сердито подумал Мазур, постаравшись придать себе самое бесстрастное выражение лица. А впрочем… Нет ни удивительного, ни извращенного в том, что бравый полковник заинтересовался очаровательной хозяйкой антикварного магазина. Вполне даже комильфо. Дело житейское, в конце концов, бравым полковникам даже положено светское волокитство, и в Африке тоже. Так что стесняться нечего.
    — Говоря по совести, мадемуазель Валери, у меня в мыслях и то, и другое, — сказал он непринужденно.
    — Мадемуазель будет через несколько минут, — обрадовала его Валери.
    — Прекрасно, — сказал Мазур. — А пока что я взглянул бы на вон ту саблю…
    Вскоре сабля оказалась у него в руках. Он осторожно вытянул из темно-коричневых ножен изогнутый клинок, обоюдоострый, на две трети покрытый синением. Гравированные вызолоченные рисунки с морской атрибутикой, позолоченная надпись во всю ширину клинка «Marine Militaire». Головка рукояти в виде львиной головы, щитки с обвитым канатом якорем. Хищная красота, свойственная хорошему оружию.
    Мазур в жизни ничего не коллекционировал, даже каких-нибудь фарфоровых бегемотиков — ни времени не было на такие глупости, ни желания. Точно так же обстояло и с сувенирами: сплошь и рядом его командировки протекали так, что и думать о сувенирах некогда было, не то что тащить с собой. А потому его квартира в Питере выглядела так, словно принадлежала какому-нибудь мирному бухгалтеру из треста. Как и у большинства сослуживцев, впрочем.
    Разве что Лымарь однажды при удобной оказии припер из теплых морей два десятка экзотических раковин самого диковинного облика, громогласно объявил, что намерен их отныне коллекционировать, но быстро к этому охладел и без сожаления раздарил все до единой.
    С этой саблей обстояло чуточку иначе. Виноват оказался тот мальчишка, что обитает в глубине души каждого мужика до последних дней. Он вовсе не собирался становиться коллекционером таких вот игрушек — но захотелось вдруг, чтобы именно эта сабля висела дома на стене, мимолетный каприз, никому не причинявший неудобств. Совсем даже безобидный — и удобный случай промотать дурные деньги, то есть неожиданное жалованье. Две трети как раз и ухнет. А смотреться на стареньком ковре будет красиво. Хоть чуточку соблюсти фамильные традиции — прежние Мазуры, господа офицеры российского императорского флота, из дальних плаваний привезли немало экзотических памяток, от малайских кинжалов и японской бронзы до негритянских копий и индийских безделушек, но все это куда-то сгинуло частью в революцию, частью в блокаду. Решено, возрождаем традиции — скромненько, без гусарского размаха…
    Интересная была железка. Историческая. Сабля французского морского офицера времен Консульства, состоявшая на вооружении всего-то пять с небольшим лет, с семисот девяносто четвертого по девяносто девятый. К ней прилагался еще и кинжал того же времени, гораздо более простецкого облика, но все равно, вместе они смотрелись неплохо. Под настроение можно будет соврать очередной случайной подруге, что саблю с кинжалом его героический прапрадедушка забрал у наполеоновского адмирала, чей фрегат после долгого боя поджег и заставил спустить флаг. Мало найдется в Питере девушек, даже весьма интеллигентных, знавших бы, что на море русские с Бонапартием, так уж сложилось, никогда не воевали. Любил же Пеший-Леший, получив от Лымаря одну из раковин, вкручивать девицам, что в ней некогда обитал страшный моллюск-людоед, который обычно, затаившись, поджидал неосторожного ныряльщика-жемчуголова, молниеносно выбрасывал несколько щупалец с жалами, впрыскивал смертельный яд и закатывал долгий пир, пока от бедолаги не оставался один скелет. Девицы, как правило, велись, повизгивали и не хотели даже пальчиком раковину потрогать, несмотря на отсутствие в ней жильца…
    — Прикажете упаковать? — поинтересовалась Валери. — Я вижу, вы твердо решили…
    — Да, будьте так любезны, — сказал Мазур, извлекая бумажник, благодеяниями Папы выглядевший вполне солидно.
    — Господин полковник?
    Обернувшись без ненужной поспешности, Мазур вежливо поклонился:
    — Мое почтение, Татьяна Илларионовна.
    Здесь это приветствие вовсе не выглядело шутливо — Танин безукоризненный русский был стопроцентно прошлым, не имелось в ее лексиконе ни единого словечка старше года девятнадцатого. Дедушка, капитан-лейтенант, когда-то ушедший с врангелевским флотом в Бизерту, особо следил в свое время, чтобы учившие его сына русскому, боже упаси, не употребили ни единого нового слова, что бы оно ни означало. А позже столь же рьяно присматривал, чтобы в руках у наследника не оказалось ни единой книги, изданной позже февраля семнадцатого. Очень упертый, насколько можно судить, был человек, из тех, что навсегда не простили…
    Она взглянула на кинжал в руках Мазура, на раскрытый бумажник, чуть улыбнулась:
    — Я вижу, и вы наконец поддались искушению?
    — Увы, Татьяна Илларионовна, увы… — сказал Мазур. — Лицезрел я ваши сокровища, лицезрел, и вот…
    — А вы никогда не слышали, что это может обернуться сущей манией, наваждением?
    — Слышал что-то такое, — сказал Мазур беззаботно. — Но полагаю, что с флотским офицером такого случиться не может. Если флотских офицеров порой и обуревают наваждения, то совершенно иной природы… Имеющие отношение скорее уж к живой жизни в наиболее прелестных ее проявлениях, нежели к пыльным раритетам…
    Он мысленно похвалил себя за то, что произнес этакую тираду без малейшей запинки, в лучших традициях тех самых господ офицеров российского императорского флота. И главное — все в рамках светских приличий, благопристойный легкий флирт, который должна понимать любая благородная девица.
    Вот только Таня, как обычно, притворилась, будто ничегошеньки не поняла, смотрела на него с детской прямо-таки наивностью. Не в первый раз. Была с ним доброжелательна, но от любых комплиментов, не говоря уж о попытках столь же благопристойного ухаживания, словно отгораживалась непроницаемой стеной. И теперь уже было совершенно ясно, что ни малейших шансов у Мазура нет.
    Что вызывало легкую тоску — до того она была прелестна, красива, обворожительна: золотистые волосы, темно-синие глаза, тонкое личико со старинных портретов, фигурка, осанка… Но не было у него ни малейшего шанса, и точка. И уж причина наверняка не в том, что красавица Танюша свято блюдет мораль и благонравие, свойственные барышням императорских времен. И в императорские времена превеликое множество барышень, в том числе и весьма светских, эту мораль не особенно-то и блюли. Должны быть более прозаические поводы. Вульгарно говоря, кто-то уже есть. Столь очаровательные молодые женщины в конце двадцатого века одинокими остаются недолго. Даже внучки императорских морских офицеров, пусть даже титулованных. Значит, кто-то есть. Печально. Опоздал кавторанг Мазур на энное количество лет. Придется смириться. Но все же, какая красавица…
    — Очень удачно, что вы приехали, господин полковник, — сказала Таня, улыбаясь ему, как любому. — Отец очень хотел с вами увидеться. Вы могли бы сейчас к нему подняться?
    Все же интересно она говорила по-русски — безукоризненно правильно, но, полное впечатление, всегда чуточку медлила, подбирая слова. Удивляться не следовало: русский для нее, собственно, иностранный язык. С кем бы ей на нем общаться, кроме отца, если она родилась здесь, в этом городе, где русских вроде бы не более десятка (таких же потомков эмигрантов), и друг с другом они не общаются, нет ничего похожего на землячество. Родной для нее как раз французский — у Лаврика, общавшегося с ней на мове Гюго и Бальзака, именно такое впечатление создалось.
    — Разумеется, — сказал Мазур. — У меня нет никаких дел.
    — Тогда пойдемте?
    «Интересно, зачем это я ему понадобился ни с того ни с сего, — подумал Мазур, направляясь вслед за девушкой к задней двери. — В шахматы мы играем во вторник, а сегодня пятница. Что, наконец-то… Да нет, вздор…»
    Даже Лаврик с его привычкой подозревать всех и вся очень быстро заявил: по его глубокому убеждению, ни сам Акинфиев, ни его очаровательная доченька никак не могут оказаться злокозненными шпионами. То есть, теоретически рассуждая, оба могут давным-давно сотрудничать с любой разведкой, от парагвайской до индонезийской (в конце концов, дело житейское, от любого можно ожидать), — но вот разрабатывать советских офицеров им никто не поручал. В противном случае оба вели бы себя совершенно иначе — сам Акинфиев мягко и ненавязчиво липнул бы к Мазуру, как банный лист, а Татьяна ни за что не отвергала бы галантерейные поползновения Мазура, наоборот, столь же мягко и ненавязчиво вешалась бы ему на шею. Как это было не так давно на одном из экзотических островков в Карибском море, где очаровательная девица с красивым русским именем, такая же внучка эмигранта, ухаживания Мазура как раз охотно принимавшая, оказалась, стервочка, подставой очень плохих мальчиков…
    Здесь же все обстояло с точностью до наоборот. Акинфиев, проявляя к Мазуру крайне вялый интерес, всего-то раз в неделю играл с ним в шахматы, выставляя скромный, в полбутылки, графинчик коньяку, практически не скрывая, что хочет всего-навсего освежить в памяти язык. И говорил исключительно о пустяках, без малейших коварных подходцев. Общение с Таней было еще более скудным — всякий раз разговор протекал пару-тройку минут, опять-таки речь всегда шла о сущих пустяках — и при малейшей попытке Мазура (ну назовем уж вещи своими именами) подбить клинья мгновенно возникала та самая невидимая стена.
    Ну и ладно. Как сказал Лаврик — иногда полезно знать, кто шпион, а иногда — кто шпионом безусловно не является. Он давно признался Мазуру, что с превеликой охотой вербанул бы старого черта. Очень уж удачная кандидатура: благодаря своему бизнесу, коим начал заниматься еще в колониальные времена, Акинфиев на короткой ноге со многими местными столпами общества, член здешнего бомонда, принят в лучших домах, информацию с самых что ни на есть верхов мог бы качать — залюбуешься. Вот только прищучить его совершенно не на чем: компромата не имеется, денег ему хватает своих, на ностальгии по далекой России-матушке не сыграешь, поскольку никакой такой ностальгии Акинфиев не испытывает. Тупик… Князь, мать его за ногу…
    Ага, вот именно. Как выяснил Лаврик через свои хитрые связи, капитан-лейтенант и в самом деле самым законным образом носил княжеский титул, правда, состояньицем обладал довольно скромным, как случалось порой с князьями по всей Европе. Но поскольку его сын, родившийся в двадцать шестом в Бизерте, на свет появился в законном браке (заключенном к тому же еще во времена Российской империи), то нынешний господин антиквар опять-таки мог с полным на то правом именоваться князем. Вот только красавица Татьяна, увы, княжной уже не считалась (как выяснил тот же Лаврик) — за год до обретения страной независимости Акинфиев женился на француженке из вполне приличной и весьма зажиточной семьи — но к дворянству она не имела чести принадлежать, в православие не перешла, брак был заключен во французской мэрии. Все это, вместе взятое, лишало Татьяну свет Илларионовну прав не то что на титул, но и вообще на российское дворянство — чем ни она, ни ее папенька, очень похоже, нисколечко не заморачивались. Как-никак последняя четверть двадцатого века, мадам и месье, слишком многие давным-давно забросили эти игры…
    Вскоре он сидел в знакомом кабинете. Как обычно, не было полного ощущения, что он оказался в прошлом, но чуточку на это все же походило: и строгая, лишенная грубой вычурности нуворишей мебель из темного дерева, и высокие напольные часы, и небольшая люстра, и полка с книгами, и картины (парусники, броненосцы, просто морские пейзажи или как там они именуются у искусствоведов) — все это, безусловно, появилось на свет как минимум перед Первой мировой. Хотя сделано, конечно, не в Российской империи — белогвардейцы в свое время покидали Родину без особого комфорта и уж такую обстановку не смогли бы с собой прихватить.
    А вот портрет последнего российского самодержца, даже Мазуру ясно, гораздо более позднего происхождения — как и телефон на столе: хоть видом и неотличим от дореволюционного, снабжен вполне современным диском и витым пластиковым шнуром. Ну что же, хозяин кабинета не доводил попытки окружить себя прошлым до абсурда. В конце концов, не смешной чудак, а вполне современный удачливый коммерсант, сначала довольно успешно занимался ценными породами деревьев, но уже больше двадцати лет как переключился на антиквариат и не прогадал…
    Сделав последний глоток, Мазур осторожно поставил чашечку из тончайшего фарфора с синей росписью, изображавшей китайскую пагоду и горбатый мостик над ручьем. Облегченно вздохнул про себя: всякий раз боялся разбить эту хреновину, очень уж хрупкая, как крыло бабочки. А князь, изволите ли видеть, признавал только такую посуду.
    — Еще чашечку?
    — Нет, благодарю, — сказал Мазур.
    — В таком случае, рюмочку коньяку?
    — Вот это с удовольствием, — кивнул он.
    Акинфиев наполнил низкие пузатые рюмочки — тоже тончайшие, отливавшие радужным блеском. Вот тут Мазур, как всегда, чувствовал себя гораздо увереннее: когда это русский человек, если он, конечно, не пьян в дупель, разбивал аршин? Аршин — дело святое…
    — Ваше здоровье!
    Выпили, разумеется, не чокаясь. На взгляд Мазура (да наверняка и господ офицеров российского императорского флота), пить этакими воробьиными глотками — сущее извращение. Но что поделать, если порядки хозяин устанавливает?
    Однако… Случилось нечто необычайное, с чем Мазур за неполный месяц знакомства впервые сталкивался: не предлагая вслух, вообще не спрашивая согласия гостя, князь моментально наполнил рюмки по новой, взял свою с таким нетерпеливым видом, что Мазур тут же поднял свою — без малейшего внутреннего сопротивления, наоборот. Если первая — колом, вторая, как известно, соколом…
    Что-то в той торопливости, с какой Акинфиев забросил коньяк в рот, роднило его с иными индивидуумами, которых Мазур навидался дома. Он, конечно, мог и ошибаться, но в глазах у хозяина появилось явственное нетерпение, словно он хотел незамедлительно дербалызнуть еще. Совершенно на него не похоже. Точно.
    Сохраняя невозмутимый вид, приличествующий гвардии полковнику, сидевшему в гостях у князя, Мазур присмотрелся. Акинфиев, как обычно, выглядел импозантно: благородная проседь на висках, гордая посадка головы, тонкое породистое лицо со старых фотографий, выглядит гораздо моложе своих шестидесяти. Такой же… и не такой. Полное впечатление, что он уже успел изрядно хряпнуть, и обычную свою аристократическую невозмутимость сохраняет с некоторым усилием..
    «Ну, мало ли что, — подумал Мазур. — Вдруг он — запойный? Это и с князьями случается. Долго держался, цедил рюмочками, а нынче поутру сорвался с резьбы. Дело житейское.»
    — Вы с некоторой грустью смотрите на свою пустую рюмку… — произнес князь.
    И голос у него был такой, словно требовалось некоторое усилие воли, чтобы не поплыть словесно.
    — Сказать по совести, подмывает выпить еще, — признался Мазур, напустив на себя чуточку смущенный вид. — День сегодня такой, что ли… Простите великодушно за вульгарность…
    — Ну что вы! — воскликнул Акинфиев чересчур живо. — В конце концов, вы военный, а я дворянин, в старые времена люди вроде нас с вами такими наперстками определенно брезговали… Вы не против, если я предложу более… основательную утварь?
    — Ничуть, — светски сказал Мазур.
    Хозяин поднялся (са-амую чуточку пошатнувшись!), достал из ящика стола уже не крошки-рюмочки, а вполне приличные серебряные чарочки, граммов этак на восемьдесят. Оттуда же извлек фарфоровое блюдце, где лежала горка покромсанных ломтиков сыра и ветчины, кучка шоколадных конфет без оберток. Это уже ничуть не походило на кулинарные изыскания темнокожей горничной, обычно им подававшей, — та даже столь немудреную закуску расположила бы красивейшим образом, на манер японской икебаны. Точно, мысленно прокомментировал Мазур с большим знанием дела, мужик пошел вразнос… Тихушничает, надо полагать, умело — коли уж об этой его склонности даже всезнающий Лаврик не обмолвился. А уж он-то, когда подумывал, не вербануть ли его антикварное сиятельство, материала нагреб немало…
    — Вот теперь, полагаю, можно и чокнуться, — сказал князь, протягивая к нему стопочку. — Русские люди, что же…
    И высосал, даже не поморщившись. Мазур окончательно утвердился в своих догадках — и тоже мимо рта не пронес.
    — У меня к вам небольшая просьба, Кирилл Степанович, — сказал князь, когда оба закурили. — Можно смело сказать, пустяковая. Если вы, разумеется, сегодня не заняты по службе… Понимаете ли, Танюшка, поддавшись всеобщему поветрию, тоже возжелала посетить ваш эсминец… — он подпустил в голос чуточку сарказма. — На который ваши комиссары устраивают экскурсии для любого желающего… Я ей, конечно же, не могу да и не собираюсь препятствовать, но, видите ли, этикет… Девушка из общества не может посещать места вроде военного корабля в одиночку. Вы бы не согласились ей сопутствовать? Вы, с какой стороны ни смотри, тоже человек из общества, самая подходящая кандидатура…
    «Так-так, — сказал себе Мазур. — Если у нее все же есть друг, отчего же понадобился он, Мазур? Или папенька про друга не знает? Мало ли какого друга могла себе отыскать насквозь современная девушка из общества?»
    — Бога ради, Илларион Петрович, — сказал он, не раздумывая. — Я сегодня служебными обязанностями не отягощен совершенно. Так что — с превеликой радостью.
    Он ничуть не кривил душой — именно что с превеликой радостью прогулялся бы с Таней по городу и по кораблю. Только, вот ведь, черт, устав… Гвардейский. Местный. Который требует, чтобы гвардейский офицер появлялся среди иностранных военных непременно в парадном мундире. В данный момент Мазур именно что местный гвардейский офицер, а на «Ворошилове» — иностранные военные. Именно таковы инструкции родного начальства: четко оговорено — когда ты в советской форме, ведешь себя соответственно, ну, а когда выступаешь в качестве местного, изволь соблюдать местный устав до буковки. Дурдом, откровенно говоря, ну да с начальством не спорят…
    — Вы меня чрезвычайно обяжете, Кирилл Степанович! — воскликнул князь и, как следовало ожидать, наполнил стопки. Осушив свою, он отрешенным взглядом уставился куда-то через плечо Мазура. Мазур, конечно, оборачиваться не стал, он прекрасно знал, что там, за его спиной, висит портрет Таниной матери, той самой очаровательной француженки.
    Она погибла в неполных тридцать, в шестьдесят шестом, во время того дурацкого мятежа. Все вспыхнуло неожиданно, путчисты атаковали сразу десяток государственных контор в центре города, паля на африканский манер — наугад и длиннющими очередями. Парашютисты президента, очень быстро примчавшиеся на джипах, тоже лупили куда глаза глядят — и от случайных пуль, прежде чем все кончилось, полегло немало случайных прохожих. Может, сегодня как раз годовщина? Таких тонкостей вроде точных дат Лаврик ему не рассказывал — да и к чему?
    — Илларион Петрович… — сказал Мазур осторожно. — А что же вы сами не поедете с ней на эсминец? Посмотрели бы, какие у нас сейчас корабли… Вы ведь сын морского офицера, неужели не интересно? Будь здесь идейные причины, ненавидь вы нас всех, вы бы меня домой не приглашали…
    — Уж это безусловно… — хмыкнул князь. — Руки бы не подал, не то что приглашать в дом… Нет, Кирилл Степанович, я себя никоим образом не отношу к идейным людям. И нет у меня ненависти ни к вам лично, ни, пожалуй что, к самой Совдепии. Прошлого не вернешь… Здесь другое. Отец, как бы вам объяснить, тоже не пестовал идейных разногласий с одолевшими их большевиками. Считал перемены безвозвратными, ко всем этим РОВСам, гонявшим через границу диверсантов и агентов, относился иронически… по каковому поводу имел конфликты кое с кем из бывших сослуживцев, вылившиеся даже в две дуэли… Здесь другое. Он настроил себя на полное и совершеннейшее отчуждение от Совдепии. Не сомневался, что она пришла навсегда — и жил так, словно ее не существовало. Понимаете? Так, словно этой страны вовсе не существует на земном шаре. И воспитывал меня в соответствующем духе… Называя вещи своими именами, вколачивал в меня это убеждение, иногда в буквальном смысле. Российской империи больше нет — но на свете не существует и Совдепии. И знаете, ему удалось, — признался князь с чуточку сконфуженной улыбкой. — Я не питаю ни малейшей ненависти… но подняться на борт вашего эсминца никогда не смогу. Так уж воспитан. Настолько глубоко это во мне засело. Понимаете?
    — Да, пожалуй, — сказал Мазур.
    — Осуждаете?
    — Ну что вы, Илларион Петрович, — сказал Мазур. — С чего бы вдруг и по какому такому праву…
    — Знаете, за что я вас уважаю? — неожиданно спросил князь. — За то, что вы ни разу не пытались вести со мой политические дискуссии. Ни единого разочка. Вы только играете со мной в шахматы и пьете коньяк. И это прекрасно, — он на миг опустил глаза. — Неловко признаться, но поначалу я подозревал в вас агента ГПУ, намеренного меня завербовать. Прошу меня великодушно простить, но одно время я всерьез так считал…
    — А зачем вас вербовать? — спросил Мазур с самым наивным видом.
    — Ну как же, ваше ГПУ по всему свету вербует людей, об этом столько писали… я как-никак занимаю видное положение в здешнем обществе…
    Мазур пожал плечами:
    — Черт его знает, что там делает ГПУ… которое, кстати, давным-давно называется совершенно иначе. Я просто-напросто военный моряк.
    — Теперь я в этом не сомневаюсь, — заверил князь. — Но поначалу, каюсь, всерьез подозревал и вас, и вашего друга в трогательном чеховском пенсне… Вы не обиделись?
    — Ну что вы, — сказал Мазур, — нисколько.
    И мысленно усмехнулся. Трогательное пенсне. Чеховское. Ага…
    — Одним словом, это отчуждение засело настолько глубоко… — словно бы виновато улыбнулся князь. — Танюшка, разумеется, совсем другая. Я и не собирался воспитывать ее в том духе, в каком меня воспитывал отец, — это уже было бы как-то даже и смешно. Столько лет прошло… Дело, наверное, еще и в том, что у меня была среда, не в одном отце дело, я рос и взрослел среди русских… А Танюшка выросла в совершенно другой обстановке, — он горько покривил губы. — Вы ведь не могли не заметить, как она говорит по-русски? Он для нее — иностранный. Собственно, она, если называть вещи своими именами — современная молодая француженка. У нее, за исключением меня, среда была исключительно французская: мать и ее родственники, здешний лицей, естественно, французский, университет в Париже… Друзья детства и юности почти сплошь французы, а если и нет, то безусловно не русские… Иногда это по-настоящему мучительно…
    Прежнее аристократическое бесстрастие его давно покинуло, он не то чтобы окосел, но выглядел изрядно рассолодевшим. Старательно уводя взгляд, горько усмехнулся:
    — Именно так и обстоит… Я — русский дворянин, Гедиминович, а моя дочь — натуральная француженка. Сомневаюсь, что ее дети будут знать русский, ей самой, я знаю, откровенно неинтересно…
    «Таков печальный итог», — процитировал Мазур мысленно одного из своих любимых авторов. Какого-либо особенного сочувствия не в себе не находил. Честнее говоря, не ощущал вовсе. Ну да, француженка. Чего и следовало ожидать. Это еще большой вопрос, считать ли русским самого князя, всю свою жизнь прожившего в том самом отчуждении от той страны, что некогда звалась Российской империей, а последние сорок лет — и без связей с русской эмигрантской общиной… Разумеется, Мазур не питал к этому человеку не то что злости, но и тени неприязни — с какой стати? Ничегошеньки против СССР не сделал, даже статейки не тиснул. Просто-напросто не было у Мазура к нему сочувствия, и все тут. Сам и вырастил француженку, хрен ли теперь слезы лить…
    Увидев, как рука князя потянулась к графинчику, решительно поднял ладонь:
    — Увольте, Илларион Петрович. Мне, пожалуй что, довольно. Вы же сами хотели, чтобы я сопутствовал Татьяне Илларионовне…
    …Парадные гвардейские мундиры кто-то из предшественников Папы в свое время, не мудрствуя лукаво, почти во всех деталях слямзил с французских — что было, в общем, логично. Так что Мазур сейчас выглядел как натуральный павлин-мавлин: синий китель с вышитыми золотом бранденбурами на груди и золотыми эполетами, красные штаны, расшитое золотом синее кепи, начищенные сапоги до колен (с золочеными шпорами, блин!), кушак из золотых нитей, парадная сабля с золоченым эфесом, ну и, конечно, белые перчатки. Экземпляр, однако… Но тут уж ничего не поделаешь. В полном соответствии с принятыми правилами секретности весь мир за пределами социалистического лагеря давным-давно знал, что Папину высокую персону теперь охраняют и советские офицеры — а вот советским людям (кроме особо доверенных, наподобие посла или борзописца из АПН) этого знать категорически не полагалось. Так что на «Ворошилове» Мазура, кровь из носу, должны были считать именно что местным павлином-мавлином, «белой гвардией», как их группа давным-давно себя шутейно прозвала…
    Таня, конечно, выглядела гораздо более современно — в синем платье, которое ей очень шло, с красивым значком на груди: большим, в разноцветных эмалях и золотых геральдических прибамбасах. Мазур давно уже знал от Лаврика, в чем тут секрет: собственно, никакого секрета. Почетное звание. К десятилетию независимости тогдашний президент-генерал Окаленго объявил, что вводит почетные звания «Сын свободы» и «Дочь свободы», каковых удостоены дети обоего пола, черные и белые, родившиеся в день провозглашения независимости (а Таня в этот именно день и появилась на свет), — с вручением соответствующего знака и грамоты за личной подписью президента. Это было красиво, конечно, весьма даже агитационно — вот только охватило едва ли десятую часть тех, кто имел на это право: городская беднота мало заботится о том, чтобы получить на ребенка свидетельство о рождении с точной датой, а уж в деревне и самими свидетельствами до сих пор далеко не везде озабочиваются. Генерал Окаленго был большой мастер выдумывать такие вот внешне эффектные штуки, не вводившие казну в большие расходы, — что его, впрочем, не уберегло от автоматной очереди в спину…
    Главное было, когда вылезал из машины, — чтобы сабля с непривычки не запуталась в ногах, иначе сраму не оберешься. Обошлось. Зато степенно и солидно идти под руку с дамой его неплохо выучили в курсантские времена, так что с этим никаких проблем не возникло.
    Первое время Мазуру казалось, что окружающие поголовно пялятся на него с насмешкой. Что нисколечко не соответствовало истинному положению дел — аборигены и в самом деле все до одного на него таращились, но — с полным почтением. Армию в Африке уважали — еще и оттого, что она положила немало трудов, вколачивая в сограждан это уважение… Так что понемногу Мазур перестал чувствовать себя опереточным персонажем. Особенно когда теснившийся у парадного трапа цивильный народец, черный и белый, едва завидев бравого гвардейца, живенько раздался в стороны, освобождая дорогу. Даже вахтенный у трапа без малейшего промедления вытянулся в струнку и лихо отдал Мазуру честь — не подозревая, конечно, перед кем встает во фрунт. Мазур бросил два пальца к козырьку и сделал первые шаги по насквозь знакомому кораблю — на борту коего, правда, давненько уж не бывал.
    «Маршал Ворошилов», украшенный многочисленными флагами расцвечивания, прямо-таки сверкал чистотой. Нельзя сказать, что к трапу тянулась километровая очередь аборигенов, но их пришло ох как немало. Приходилось признать, что неведомый деятель из Главного политуправления, придумав эту экскурсию, все же сыграл неглупо: французы ничего подобного не допускали ни в колониальные времена, ни теперь. А здесь — пожалуйста, дорогие граждане независимой державы, можете сколько угодно разгуливать по палубе советского военного корабля, и в самом деле внушительного, заглядывать в дуло носового орудия, восторгаясь калибром, пялиться на ракетные установки и шестистволки малого калибра… Внутрь, разумеется, никого не пускали, там и сям торчали бравые матросики (иные, Мазур определил наметанным глазом, были откровенно староваты даже для сверхсрочников) — но местному непритязательному народу, охочему на всякие зрелища, и прогулка по палубе надолго запомнится…
    Таня, он быстро определил, относилась ко всему окружающему с самым живым интересом. На него, наоборот, нахлынули не самые простые чувства, где и ностальгия была намешана, и еще что-то. Десять лет назад именно это носовое орудие громыхало чуть ли не над ухом, лупя по рвавшимся в порт мятежникам Хасана, пока Мазур с группой прикрывал погрузку архивов. А эти самые ракетные установки работали по хасановским вертолетам. Где-то примерно вот здесь он и стоял тогда у борта, «Ворошилов» полным ходом уходил в море, а над Эль-Бахлаком вставали дымы пожарищ, и одна сверхдержава проиграла Эль-Бахлак, но и другая, как позже оказалось, вовсе его не выиграла, и вообще, по большому счету, все было зря, мелкая стычка пешек в уголке грандиозной шахматной доски…
    — И каковы же впечатления, Татьяна Илларионовна? — спросил он беззаботно, отгоняя прошлое.
    — Великолепно! — воскликнула она. — Я и не думала, что у вас есть такие корабли.
    — И что же вы думали, интересно? — спросил Мазур с усмешкой. — Что у нас плавают на деревянных челнах бородатые комиссары в буденовках?
    — Ну что вы. Я как-никак училась в Париже… Просто… — Таня замялась, подыскивая слова. — Просто так уж сложилось, что я, собственно говоря, никогда и не интересовалась Совде… Советским Союзом. Уж не знаю, как вы к этому и отнесетесь, но я никогда и не чувствовала себя русской. Это чудовищно?
    — По-моему, это нормально, — подумав, сказал Мазур. — Коли уж вас ничто не связывает…
    Она задумчиво произнесла:
    — Папа постоянно твердил: «Мы, русские»… Но в том-то и дело, что это ничем не подкреплялось, понимаете? Зато мама… когда была жива… (на ее очаровательное личико набежала тень), и тетушки, и дядюшки, и бабушка с дедушкой… Они все не просто говорили «мы, французы…» Они меня возили во Францию столько раз, я там прожила у родственников, если суммировать, не менее пары лет, а потом университет, Париж… Я француженка, пожалуй.
    — Одного я не пойму, — сказал Мазур искренне. — Почему вы в таком случае не переберетесь во Францию? Я слышал от вашего отца, что ваши французские родственники богаты и многочисленны…
    — Ну да, у дяди Робера есть даже замок в Оверни, старинный, купленный у разорившихся потомков какого-то графа, чуть ли даже не из Монморанси… И все ко мне прекрасно относятся, — она чуть растерянно улыбнулась. — Не могу и объяснить, Кирилл Степанович… Такое впечатление, будто родина — здесь. Вы, наверное, не знаете, но такое со многими белыми, родившимися здесь, случается…
    Она говорила доверительно и открыто, прямо смотрела в глаза — и все равно, Мазур прекрасно чувствовал, меж ними оставалась та самая стена, не позволявшая надеяться ни за что большее. «Ну и ладно, — сердито подумал он. — Ишь, неотразимчик… Мало ли на свете синеглазых златовласок… Нет, но какая прелесть…»
    Таня непринужденно продолжала:
    — Самое смешное, что многие из родственников не просто задавали тот же самый вопрос, а предлагали…
    Она оборвала на полуслове, глядя через его плечо. Мазур тоже с профессиональной быстротой обернулся на отчаянный визг тормозов — подсознание отметило, что для окружающей обстановки это неправильный звук, и рука автоматически метнулась к кобуре из белоснежной кожи, отнюдь не пустовавшей согласно африканской специфике…
    Люди у трапа шарахнулись — затормозивший с отчаянным визгом и скрежетом небольшой грузовичок-пикап едва ли не уперся в них бампером. В кузове у него явственно различалась непонятная штука наподобие детских качелей, стоявший рядом с ней черный нажал на что-то ногой — и высоко в воздух взлетел белоснежный ком, рассыпаясь на множество порхающих листков.
    Взревел мотор, грузовичок, лихо разворачиваясь, помчался прочь. Тут-то и захлопали пистолетные выстрелы — вслед за машиной, отчаянно паля на бегу, кинулось с полдюжины молодчиков в штатском. А, ну да, полковник Мтанга ни за что не оставил бы такое мероприятие без своих тихарей… Грузовичок, набирая скорость, скрылся за пакгаузом, тихари, упрямо неслись следом, уже не стреляя, — и где-то далеко за пакгаузами простучала автоматная очередь, завыла полицейская сирена.
    Мазур перевел дух, бессмысленно глядя на тучу опускавшихся все ниже листовок: ерунда, не диверсия, не теракт, всего-то пачка прокламаций, запущенных в воздух какой-то нехитрой катапультой…
    Все — и на палубе, и на пирсе — так и стояли в некотором оцепенении. Листовки бесшумно опускались на бетон пирса, на палубу, уже изрядно истоптанную сотнями ног. Мазур поймал одну в воздухе, присмотрелся: очень крупный шрифт, не столь уж и длинный текст с обилием восклицательных знаков, да вот беда — на французском…
    — Что это? — спросил он, протягивая Тане листовку.
    Девушка прочитала быстро, подняла на него удивленные глаза:
    — Странно… Это вроде бы давненько улеглось, а уж приплетать сюда вас… Короче говоря, это обращение к коси. С призывом быть настороже и не доверять русским… потому что русские сюда прибывают, чтобы помочь фулу устроить резню, — она пожала плечами. — Ничего не понимаю. Это вроде бы давно улеглось, никто не вспоминал всерьез, никто не разжигал…
    «Значит, нашелся ухарь… с бензинчиком», — сердито подумал Мазур. О чем уже говорилось.
    Он взял у Тани напечатанную на скверной бумаге листовку, аккуратно сложил вчетверо и сунул в карман — Лаврику пригодится…

Глава шестая
Боевой сподвижник и прочие

    Клинок с золотой надписью по синеве в последний раз свистяще рассек воздух. Сделав еще несколько выпадов, Лаврик сунул саблю в ножны, сказал не без сожаления:
    — Хороша железка, я бы себе тоже взял…
    — Валяй, за чем дело стало? — сказал Мазур. — Там их еще столько… Точно таких нет, но интересных куча.
    — Денег не хватит, — грустно сказал Лаврик. — Мне еще девушке подарки покупать, раз подвернулась такая оказия… Да и жене тоже… Вот если дотянем до следующей здешней получки… Самое смешное, вполне можем и дотянуть. Продержаться не месяц, а самое малое два.
    — Понятно, — сказал Мазур. — Папа все еще волокитит переговоры по алмазам?
    — Да не то чтобы, — ухмыльнулся Лаврик. — Он их попросту отложил, мотивируя это тем, что чересчур уж много трудов и забот отнимает предстоящая коронация и вообще введение монархии…
    — Папа на высоте, — не без уважения констатировал Мазур. — А французы не давят?
    — Не давят. Юмор в том, что коронация для них так же важна, как и для Папы.
    — Им-то что за радость в этой клоунаде?
    — Ну, не скажи, — прищурился Лаврик. — Не стоило бы употреблять столь уничижительных эпитетов. Клоунада — это у Бокассы. Это Бокасса невеликого ума. Благородный дон, сделал себя императором исключительно из жажды почестей. Папа у нас поумнее будет… Ты, правда, еще не врубаешься? Королем ему будет житься гораздо безопаснее. Прикинь… Свергать короля — задача гораздо более трудная, чем просто президента, будь он хоть генералиссимус. Во-первых, король — это уже иное качество. Тот, кто задумал путч против президента — мятежник. Тот, кто хочет свергнуть короля — претендент на престол. О-о-очень большая разница между этими понятиями. Просто переворот может устроить кто угодно — в Португалии были главным образом капитаны и майоры, а Батиста вообще был сержантом, правда, на приличной должности, не в каптерке сидел… Претендент на престол просто-таки обязан не уступать Папе знатностью рода и генеалогическим древом — что автоматически и резко сужает круг кандидатов. Всегда найдется масса народу, который возмутится: почему именно это рыло вздумало пролезть в короли? Друг за другом будут следить почище, чем сейчас Мтанга за ними за всеми… Во-вторых. Появляется дополнительная приманка для элиты. Теперь они будут не о путче думать, а драться за графские и баронские титулы, интриговать вовсю, как это было когда-то на Гаити. Опять-таки меньше будут думать о перевороте. Папа и историю знает неплохо, и человеческую природу. Монархия — это добавка стабильности. И французы это прекрасно понимают, даром что кучу своих королей свергли… Усек?
    — Да, — сказал Мазур с уважением. — Папа есть папа…
    — А то. Так что еще пару месяцев мы, точно, продержимся. Или чуть поболе. А значит, поработаем… Просто замечательно, что ты попал как раз на момент, когда Акинфиев наконец-то показал слабиночку…
    — Ну, это ж не компромат. Это попросту тихушничество.
    — Не учи отца… пироги печь, — усмехнулся Лаврик. — Любая слабиночка может быть зацепкой для вербовки, если грамотно подойти… Между прочим, мне тут сорока на хвосте принесла: Танюша свет Илларионовна уже давненько, оказывается, снимает маленький, но симпатичный домишко. В хорошем районе, этакий уютный утолок посреди густой рощицы. И папенька, похоже, об этом не знает. Что ты сделал скорбную рожу? Настолько зацепила, а?
    — Да ерунда, — сказал Мазур искренне. — Просто теперь понятно, почему она так держалась. В таких домиках красотки обустраиваются не для того, чтобы заговоры сочинять.
    — Да уж наверняка, — сказал Лаврик. — Я тебя, конечно, понимаю. Всегда неприятно, когда очаровательная лялька достается другому. Пренебреги. У тебя вон Принцесса есть… которая скоро будет самой натуральной принцессой. Тут пыжиться надо.
    — У меня уже была когда-то одна принцесса, — сказал Мазур, вздохнув. — Причем не новодельная. Чего тут пыжиться…
    — А чтоб завидовали, — сказал Лаврик. — У тебя вон уже две принцессы, а у меня и паршивенькой графинечки не было. Вот и сейчас расклад, точно, лишен социальной справедливости: тебе — принцесса, а мне — всего лишь капралочка, — он фыркнул. — Между прочим, Жулька меня вербует…
    Жулькой он за глаза именовал ту самую красотку Жюльетт.
    — Иди ты! — Мазур так и выпучил на него глаза. — Точно?
    — А то я не просеку… Вербует самым натуральным образом. Правда, настолько неуклюже, по-любительски, что ржать тянет.
    — Мтанга? — деловито спросил Мазур. — Или военная разведка?
    — И даже не Национальное разведывательное управление, — сказал Лаврик уверенно, — Никакой конторы за этим, поверь моему опыту, не прослеживается. Если свести все ее любительские ухватки в систему, сто процентов, получается одно: это Наташка ее сподвигла. Очень уж хочется Наташке зацепиться за советских военных товарищей — понятно, в расчете на будущее. Умна девка…
    — А ты знаешь… — сказал Мазур задумчиво. — Теперь-то и я начинаю кое-что прикидывать и сопоставлять. Она мне уже не раз говорила: мол, жаждет долгих стабильных отношений… Теперь-то ясно, что некоторые формулировочки не просто с прицелом на долгое траханье отдавали…
    — Вот то-то и оно. Девочка далеко не дура. Всерьез хочет для подстраховки задружить еще и с нами — я, понятно, не про постельные дела… Запасной якорь. Даже если нас отсюда официально выставят… Щуку съели, а зубы остались… — он ухмыльнулся во весь рот. — А знаешь, что может случиться? Мы уйдем, а тебя оставят тут… скажем, в качестве военного атташе вместо этого ссыльного хмыря. Как любовника Наташки и связующее звено с кое-какими советскими конторами. Что уставился? Я серьезно. Логичный и предсказуемый ход.
    Самое скверное, что он, судя по лицу, нисколечко не шутил. Подобная перспектива способна была повергнуть в самый натуральный ужас. Единственное, чего Мазур в этой жизни боялся, — так это сменить свое нынешнее положение на кабинет, неважно, сколь угодно высокий. Он давным-давно был отравлен службой…
    — Что ты надулся, как мышь на крупу? — ухмылялся Лаврик. — Внеочередную звездочку получишь моментально, атташе должен быть как минимум каперангом, иначе несолидно. Опять же — дипломатический ранг. В видах карьеры очень даже неплохо. В адмиралы выйдешь быстрее нас всех… Господин фаворит.
    — Идешь ты боком, — сказал Мазур сердито. — Вот если тебя приземлить на бережку, на кабинетную работу?
    — С тоски подохну, пожалуй что, — серьезно сказал Лаврик. — Ну кто ж тебе виноват, что это не я, а ты — злодейски обаятельный? И именно тебе перспективные принцессы отдаются?
    — Лаврик, — сказал Мазур тихо, — а не черканул ли ты, часом, начальству соображения по поводу? Перспективный план?
    — Хочешь верь, хочешь не верь, но ничего подобного, — сказал Лаврик. — Просто-напросто нетрудно догадаться, зная нашу кухню, что именно эта идея придет в голову аналитикам там, — он ткнул пальцем в потолок. — Азбука ремесла… Есть большая вероятность, что именно так и произойдет. Случались прецеденты. Вот я и хочу, чтобы в случае чего это для тебя не стало громом с ясного неба, — его глаза за стеклами «трогательного чеховского» пенсне стали холодными. — И, я тебя душевно умоляю, не вздумай какой-нибудь фортель отмочить, скажем, с Наташкой умышленно расплеваться… На тебя поставили, ясно? Инстанции… — усмехнулся он одними губами. — В таких случаях не оправдать надежды инстанций — это, знаешь ли, чревато, несмотря на гласность, перестройку и ускорение. А я тебе плохого не желаю — слишком многое связывает… Усек?
    — Усек, — сказал Мазур угрюмо.
    — Тебе когда на сходку?
    — Да, собственно, уже через четверть часа, — сказал Мазур, глянув на часы. — Пора в мундир влезать.
    — Вот и ладненько! — Лаврик встал, одернул свой белый цивильный пиджачок. — Я с тобой поеду, ага? Сбросишь меня где-нибудь на авеню Независимости. У меня работы выше головы, а персональную свою машину брать — лишнюю зацепочку давать Мтанге и компании… Подвезешь?
    — О чем разговор, — сказал Мазур угрюмо.
    Все было ясно и понятно: Лаврик, с его-то опытом и знанием французского, уж, безусловно, не сидел этот месяц сложа руки. И агентура у него в столице уже имеется, к бабке не ходи…
    …Мазур откровенно томился третий час, оказавшись в дурацкой роли свадебного генерала.
    Общество советско-местной дружбы устроило первое в своей истории торжественное заседание. По высшему разряду — явно согласно высочайшему повелению. На заднике в глубине сцены красовался парадный портрет Папы в полный рост — и неплохо, надо сказать, написанный (при Папе состояло с полдюжины французских мастеров кисти и резца, прельщенных астрономическим жалованьем и отнюдь не бездарных). Гораздо меньше повезло портретам Карла Маркса и Мы Сы Горбачева (первый, как и положено, с исторической бородищей, второй, как и положено, без малейшего следочка родимых пятен на вольнодумной головушке). Их определенно в кратчайшие сроки срисовали кого с картинки, кого с фотографии — а в этом случае, пусть даже старались знатоки своего ремесла, особого совершенства не дождешься. Нет, определенное сходство угадывалось, но не более того.
    Повсюду развешаны скрещенные флаги, советские и местные, громадные матерчатые розетки — алые и трехцветные национальные. Несколько лозунгов на французском — Мазура нисколечко не тянуло узнать у кого-нибудь, что именно там написано. Он думал об одном — лишь бы побыстрее этот цирк кончился.
    За длиннющим столом на сцене, помимо Мазура, восседали еще десятка два членов почетного президиума. Посол отчего-то не прибыл, и его замещал первый секретарь. Зато наличествовал советский военный атташе, он же, ввиду убогости штатов третьеразрядного посольства, военно-морской и военно-воздушный заодно — генерал-майор лет пятидесяти, сухопутчик, с длинным унылым лицом убежденного мизантропа, уже не ожидавшего от жизни приятных сюрпризов (тоже ссыльный, наподобие посла, тоже крепенько пьющий). Без сомнения, его обуревали те же побуждения, что и Мазура. Вот советские кинорежиссеры, числом четверо, относились к происходящему не в пример заинтересованнее: они нацепили все свои регалии, старались принимать позы покартиннее, а когда наставала их очередь выступать, разливались соловьями так долго и цветисто, что первый секретарь, сам толкнувший некороткую речь, страдальчески морщился и покашливал. (Что до Мазура, то он давно отбарабанил сочиненный ему текст, занимавший всего-то три странички машинописи).
    Сидел тут и руководитель «Рябинушки», красовавшийся с новеньким орденом, каким тут награждали за выдающиеся культурные достижения (Папа и об этом в свое время позаботился). Рядом с ним, царственно воздев очаровательную головку, восседала та самая прима-балерина, кроме ордена, щеголявшая еще и с массивным браслетом на запястье — желтого металла, украшенным множеством больших прозрачных камушков. Металл, разумеется — золото, а камни — брильянты (как уже подмечено, Папа в подобных случаях скупостью не страдал, благо при его-то капиталах подарить бранзулетку чуть ли не в полкило весом — все равно что Мазуру мороженое девушке купить). Тут же помещался журналист-международник, тихий и угрюмый, определенно с похмелья и потому злой на весь белый свет (впрочем, репортаж о данном историческом событии он наверняка накатал еще вчера — школа, знаете ли…)
    Местная сторона была представлена министром культуры (одним из самых несчастных членов правительства, поскольку его пост предоставляет не особенно и много возможностей для казнокрадства), тремя официальными марксистами (эти сияли, как новенькие полтинники, неожиданно вознесшись на вершины официального признания и публичности), тремя здешними классиками пера, кисти и резца (чертовски похожими друг на друга благородными сединами, осанкой и вальяжностью), а также парочкой чиновников неизвестной принадлежности.
    Публика собралась примечательная. Первые три ряда занимали молодые люди студенческого вида, которых, сразу видно, происходящее интересовало всерьез — они слушали речи с живейшим интересом (некоторые даже что-то записывали), сияли искренними улыбками, аплодировали рьяно. А вот остальные ряды, десятка два, заполнял народец, с первого взгляда от них отличавшийся: эти сидели с таким видом, словно их наловили на улице, отобрав тех, кто одет поприличнее, кратко проинструктировали и загнали сюда со строжайшим наказом не подкачать (зная полковника Мтангу, нет никаких сомнений, что именно так и обстояло). Среди них там и сям расселись мордастые молодчики в цивильном — именно они в нужных местах разражались бурными аплодисментами, которые торопливо подхватывала массовка. Примерно посередине, в крайнем справа жестком кресле, сидел и сам полковник Мтанга — благостный, с улыбкой доброго дядюшки (и время от времени с зорким прищуром оглядывал своих молодчиков, не сачкуют ли).
    На душе у Мазура скребли кошки — предсказанное Лавриком будущее, очень похоже, могло обернуться реальностью. Не в первый раз Самарин оказывался провидцем. Нешуточная тоска охватывала при мысли, что и в самом деле придется осесть здесь надолго, в дурацкой роли военного атташе, фаворита, инструмента чужих, совершенно ненужных ему и неинтересных игр. И если так и обернется, куда тут деться военному человеку? Получивши прямой приказ? То-то и оно…
    Хотелось хватить добрый стаканчик — ах, как он сейчас понимал международника, — но эта бодяга еще часа на два, не меньше. На трибуне еще разливается последний по счету кинорежиссер, потом будут выступать африканские классики, потом покажет свое искусство «Рябинушка» (в крайне урезанном составе из-за малых размеров здешней сцены), потом, дабы показать, что и они не лыком шиты, отметится здешний ансамбль песни и пляски… И еще какая-то культурная программа, мать ее за ногу… Точно, часа на два…
    Его осторожно тронули за плечо пониже левого погона, и он повернул голову. За спиной стоял запакованный в черный костюм субъект с неприметным и скучным лицом вечного холуя — Мазур его пару раз видел в посольстве, какая-то мелкая сошка.
    Он вопросительно поднял брови. Склонившись к нему, посольский сообщил быстрым полушепотом:
    — Кирилл Степанович, вас срочно вызывает товарищ посол…
    Что бы это ни означало, оно в первую очередь было избавлением — и Мазур с превеликой охотой поднялся, едва ли не вскочил. Перехватил умоляюще-тоскливый взгляд сидевшего рядом и все слышавшего международника — и, охваченный вполне понятной солидарностью русского человека, в свою очередь, тронул его за плечо:
    — Вот, кстати, Игорь Николаевич, нам срочно нужно поговорить… — обернулся к посольскому. — Вы не возражаете?
    Тот несложной мимикой показал, что не вполне доволен, но согласен (а может, попросту не имеет права протестовать). Международник вскочил, на глазах просветлев ликом. Они втроем тихонечко удалились со сцены, прошли за кулисы, где толпились благоухающие импортными парфюмами красотки из «Рябинушки», их африканские братья-сестры по ремеслу в своих экзотических нарядах, какой-то мелкий канцелярский народец, парочка мордоворотов в штатском и еще какие-то насквозь непонятные типы.
    — Век не забуду, адмирал… — прошептал в спину международник.
    — Ладно, чего там… — столь же тихо ответил Мазур.
    У главного входа их, изволите ли видеть, поджидал черный «ситроен» посла с красным флажком на радиаторе — надо же, сподобился… К чему бы такие почести? Посольский по советской традиции распахнул перед ним переднюю дверцу, а сам с оживавшим на глазах международником поместился на заднем сиденье. Глянув на него в зеркальце заднего вида, Мазур спросил:
    — Случилось что-то?
    Посольский изобразил лицом что-то вроде: «Знать не знаю, мы люди маленькие…» Может быть, и правда не знал. Мазур больше и не пытался спрашивать. Сидел, бездумно глядя на поток машин и прохожих на тротуарах респектабельного квартала. Ему пришло в голову, что все уже началось. Вот сейчас и объявят, что отныне именно он волей Инстанций — здешний военный атташе… Или рановато? Но за каким чертом его к послу погнали? Их пути-дорожки никак не должны пересекаться: несмотря на табель о рангах, и послу, и военному атташе строго-настрого запрещено совать нос в дела группы Мазура, вся связь с Москвой идет через Лаврика…
    Международника высадили на полпути по его просьбе — вероятнее всего, возле одного из давно им облюбованных питейных заведений. Посольский с холуйским восторгом на лице распахнул перед ним дверцу и проворно зарысил на полшага впереди, показывая дорогу. Насколько понял Мазур, они направлялись не в кабинет посла, а в его личные апартаменты.
    Личный кабинет, конечно, уступал размерами официальному, но тоже не смотрелся курятником. Посол восседал за столом, взирая на Мазура благостно, с широкой улыбкой, похожий в своих круглых очках на пожилую сову. Добавим, изрядно уже клюкнувшую сову. Стол перед ним был девственно чист, на нем не имелось никакого стеклянного компромата — но с первого взгляда ясно, отчего товарищ посол не смог присутствовать на столь ответственном мероприятии — изрядно уже заложил за галстук.
    — Кирилл! — прямо-таки возопил, радостно, даже восторженно, обернувшийся от окна военный моряк. — Сколько лет, сколько зим!
    И двинулся к Мазуру, распахнув объятия, сияя и лучась.
    Мазур не сразу прогнал легкую оторопь. Вот уж кого бы больше в жизни не встретить… И ведь ни разу, слава те господи, судьба больше не сводила после Ахатинских островов — десять годочков с небольшим…
    Семен Иванович Панкратов собственной персоной, бывший их замполит в том деле, а ныне, как доносит молва, немалый чин в Главном политическом управлении Советской Армии и Военно-Морского Флота. Сука редкостная. На погонах по две адмиральские звезды — цельный вице-адмирал, надо же. Ему должно быть шестьдесят пять — шестьдесят шесть, но выглядит гораздо моложе: румяный, как Дед Мороз, морщин не особенно и прибавилось, шевелюра цела, только совершенно поседела, импозантен и статен, как встарь, хоть картину с него, поганца, пиши…
    — Кирилл! — с невероятным подъемом воскликнул Панкратов, форменным образом налетел на Мазура и сграбастал его в цепкие объятия, прижимая к себе, хлопая по спине, бормоча что-то растроганное. — Кирилл! Молодец! Бравый! Жив, чертушка, родной ты мой! И в огне не горишь, и в воде не тонешь! Я уж и не думал, что свидимся!
    Ошарашенный этим энтузиазмом и напором, Мазур покорно мотался куклой в цепких объятиях. Из вежливости постарался улыбаться в ответ насколько удалось благожелательно.
    — Сережа!!! — еще более растроганно возопил Панкратов, обернувшись к послу и одной рукой по-прежнему облапив Мазура за плечи так, словно боялся, что тот сбежит. — Ты бы знал, что это за парень! Смело можно сказать, воевали вместе! Прижало нас однажды, десять лет назад, крепенько, меня ранило, а Кирилл вытащил! Эх, было время!
    Посол взирал на них прямо-таки умиленно. Придя в себя наконец и присмотревшись к Панкратову, Мазур с нешуточным удивлением осознал: тот, честное слово, не притворяется, не лицедействует, сам верит всему, что несет. Никаких сомнений. Искренне верит, что все тогда было именно так, давным-давно вбил это себе в голову и другим преподносит. Пожалуй что, не на шутку удивится, если напомнить ему, что все было весьма даже иначе: обстрел, и правда, случился серьезным, вот только «рана» Панкратова была едва ли не пустяковой царапиной, и ниоткуда Мазур его не вытаскивал — наоборот, матом приказал заползти под стол и не отсвечивать. Наскоро перевязал, правда, и не более того. Не то что удивится, а будет уверять, что это Мазур плохо помнит, как все было на самом деле.
    Пожалуй что, ничего удивительного: начавши службу во флоте весной сорок первого, практически всю войну товарищ Панкратов ухитрился проторчать на берегу, стараясь по политической части — да и потом в море выходил пару-тройку раз. Та четверть часа, проведенная им под обстрелом на «Сириусе», оказалась единственным боем в жизни Панкратова (в котором сам он не принимал ни малейшего участия), а легонькое пулевое ранение, в плечо, по касательной — единственным ранением за сорок пять лет службы. И «прошагавший Отечественную от звонка до звонка» балтийский орел сам истово верил, что однажды «воевал вместе» с Мазуром, и Мазур его, раненого, вытаскивал из-под огня на своих широких плечах. Бывает и так. Не он первый, не он последний…
    — Да, было время… — сказал Мазур, чтобы соответствовать.
    — Скромничает! — захохотал Панкратов. — Ты бы его видел при параде, Сережа — награды вешать некуда. Воспитала партия орла!
    Десять лет прошло, и Мазур уже не был тем молодым старлеем, что в компании ровесников сунул Панкратову под одеяло налитый водой презерватив. Пообтесала жизнь — и потому он держался безукоризненно: радостно улыбался старшему боевому товарищу, подавал идеологически выдержанные реплики, поддакивал. Слава богу, длилось это недолго: умиленно взиравший на них посол стал проявлять некое нетерпение, откровенно ерзая в кресле. И наконец с лучезарной улыбкой сообщил:
    — Товарищи, за такую встречу надо бы…
    И с просветлевшим лицом проворно извлек из тумбы стола початую бутылку коньяку, тарелку с крупно нарезанными здешними вялеными фруктами, завозился, извлекая стопочки по числу присутствующих.
    — Ох, Сережа… — с неподдельной озабоченностью вздохнул Панкратов. — В свете антиалкогольной кампании и личных указаний надо бы поосторожнее…
    Посол выпрямился в кресле, постарался придать своему лицу идейное выражение — но со стола ничего не убрал. «Молоток, — одобрительно подумал Мазур. — Ну, так его дальше ссылать вроде бы и некуда, хотя, конечно, есть глухомань и позахолустнее. Ну, все одно — дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут…»
    — Ну разве что за встречу боевых друзей… — сказал Панкратов, воровато оглянувшись на дверь. — Лишь бы не просигнализировал никто, а то не отмоешься потом… — он понизил голос: — Свежий анекдот из Союза. Положил это директор секретаршу на стол и охаживает со всем усердием. Она хнычет: «Иван Иваныч, вы б дверь в приемную закрыли, а то видят все…» А он ей так сурово: «Нельзя, Маня! Еще подумают, мы тут водку пьем!»
    — Я им просигнализирую, — недобро пообещал посол и принялся нетерпеливо разливать коньяк. — Консульскую миссию какую-нибудь придумаю и зашлю на северную границу, где народишко еще не знает, что Первая мировая кончилась… Ну что же, товарищи? За встречу боевых друзей!
    Он лихо опрокинул свою стопку, пренебрегая скудной закуской, сразу нацелился расплескать по второй. Панкратов поднял ладонь:
    — Сережа, не гони лошадей, успеется… Сначала дело сделаем, — он хлопнул Мазура по плечу. — Меня, понимаешь ли, Кирилл, сюда направили по нашей линии. Координировать идеологическую борьбу, давать отпор проискам… ну, и все прочее. А поскольку нам надлежит знать все, дошел слушок, что ты тут, понимаешь, крепенько задружил со здешней принцессой или как ее там… — он ухарски подмигнул.
    «Очень мило, — подумал Мазур. — Кажется, начинается бодяга: персональное дело, моральное разложение и все такое прочее… Доказывай потом, что это тебе приказали в интересах дела…»
    — И правильно вообще-то, — сказал Панкратов, подмигивая и ухмыляясь. — Поскольку не из разврата, а ради высоких государственных целей… Органы дали полную раскладку, так что продолжай. Только нужно подвести нужную идеологическую базу. Эта принцесса, я так понимаю, принадлежит к высшей буржуазии и в идейном плане совершенно не подкована?
    Мазур сожалеючи пожал плечами:
    — Наследие колониализма, Семен Иванович…
    — Я понимаю, — кивнул Панкратов. — А потому там, — он многозначительно воздел указательный палец, — обо всем позаботились. Вот тут я тебе привез необходимый минимум…
    Шумно отодвинув стул, он подошел к окну и взял с подоконника картонный ящик, куда мог бы уместиться телевизор. С явной натугой — видимо, содержимое было тяжеленькое — допер до стола и бухнул на пол рядом с Мазуром. Мазур присмотрелся. Ящик в нескольких местах украшен большими сургучными печатями, главным образом гербовыми.
    — Поскольку девушка идейно незрелая, особенно утруждаться пока не следует, — сказал Панкратов, облегченно плюхнувшись на стул рядом с ним. — Товарищи подобрали пока что необходимый минимум, ликбез, так сказать — «Капитал», все три тома, труды товарища Ленина, книги Михаила Сергеевича «Перестройка и новое мышление»…
    Присмотревшись к «необходимому минимуму», Мазур прикинул: там десятка два увесистых фолиантов, не меньше.
    — Ты уж там постарайся, — приказным тоном сказал Панкратов. — Подсунь книжечку якобы ненароком, убеди проштудировать, подскажи, как законспектировать главное… Проведи, одним словом, воспитательную работу. Ты же коммунист, должен понимать важность донесения идей до масс…
    — А… — заикнулся было Мазур.
    — Все на французском, не сомневайся, — заверил Панкратов. — Уж об этом-то позаботились. Главное, сумей ее заинтересовать, в нужное русло направить… Как сказал на последнем пленуме товарищ Горбачев…
    Слушая его вполуха, Мазур попытался представить Принцессу, читающую — и конспектирующую! — «Капитал». И удержался от идиотского смеха только потому, что давно уже не был молодым старлеем. Придав лицу должное выражение, отчеканил:
    — Сделаю все, что в моих силах, товарищ вице-адмирал!
    — Я ж говорю — орел! — жизнерадостно воскликнул Панкратов. — Какая смена растет, Сережа!
    Посол оживился:
    — За молодую смену, товарищи!
    Мазур выпил — что ж, товарищ посол вульгарной бормотухой не пробавлялся, коньяк был отличный, маде ин Франсе — прожевал приторно-сладкий ломтик какого-то желтого фрукта. Заметил, что посол и Панкратов обменялись загадочными взглядами. Какое-то время Панкратов словно бы набирался решимости, потом сказал уже совершенно другим тоном, насквозь неофициальным, доверительным, свойским:
    — Понимаешь, Кирилл, тут такое дело… Хорошо бы Сереже сделать маленькое одолженьице… Тебе абсолютно ничего и не стоит…
    — Да пожалуйста, — сказал Мазур. — Уж для старого боевого товарища…
    Панкратов облегченно вздохнул:
    — Не ошибся я в тебе! Дело делом, а жизнь жизнью… Сережа…
    — Понимаете ли, Кирилл Степанович… — вкрадчиво сказал посол. — Дочка моего доброго знакомого… по аппарату ЦК, — подчеркнул он значительным тоном, — попала в неприятную ситуацию…
    — А при чем же здесь я? — искренне удивился Мазур.
    — Все зависит от вас… — посол даже от бутылки отвернулся. — Видите ли, девушка закончила МГИМО и получила направление сюда, в эту страну. Прекрасно знает французский, учили с раннего детства, школу закончила с соответствующим уклоном, французы за свою принимают, у нее даже выговор парижский, мне говорили понимающие люди… Знаете, что учудили наши бюрократы? — его лицо страдальчески исказилось. — Определили ее переводчицей в нашу геологическую партию, ту, что ищет алмазы в Кву… как его там, захолустье это…
    — Квулонго, — сказал Мазур.
    — Ага, вот именно. Представляете, где это?
    Мазур отлично представлял: саванна, глушь, километрах в двадцати от северной границы. Здешняя, можно сказать, Чукотка. Опасностей никаких, если не считать зверья и змей, но — малолюдье, совершеннейшее отсутствие цивилизации, первобытные места. Не зря сами фулу обожают анекдоты про тамошних жителей, которые в народном фольклоре занимают примерно то же место, что чукчи в советском, а то и пониже. Есть, кстати, довольно смешные — как житель Квулонго нашел пустую бутылку, как увидел железную дорогу, а уж множество баек на тему «житель Квулонго в городе»…
    — Понимаете, какая незадача? — сокрушенно сказал посол. — Москвичка, выпускница МГИМО, умница, язык знает прекрасно — и угодила в такую глушь. Переводить беседы начальника партии с тамошними дикарскими вождишками… — он помотал головой, выругался от избытка чувств. — Глубоко все же укоренился у нас бюрократический подход к ценным кадрам! Смело выскажу это вслух, поскольку партия требует от нас перестройки и гласности! Вы, как коммунисты, меня поймете…
    «Понятно, чего уж там», — подумал Мазур. Судя по всему, добрый знакомый из аппарата ЦК неожиданно рухнул ниже плинтуса, как и сам посол. Сейчас у них там, долетают слухи, сплошные перетряски. Недостаточно быстро ускорялся, плохо перестраивался, гласность развивал вполголоса. Что-нибудь вроде того. Загранкомандировку доченьке еще сумел выбить, но на Париж или еще что-то столь же приличное претендовать она уже не могла, вот и угодила с геологами в Квулонго.
    — Я ее вот с таких лет знаю, — поддакнул Панкратов, держа ладонь над полом на уровне колена. — Красавица, умница, а уж как по-французски чешет, ты бы знал…
    — Ирочка там за неделю окончательно пала духом, — печально сообщил посол. — Она пишет, и представить не могла, что на свете существует такая глушь. Два раза ночью слышала, как рычат львы, представляете? Конечно, с ними там солдаты, но все равно, для девушки ее воспитания жить в такой дыре…
    — Печально, — сказал Мазур. — Но все же, при чем тут я?
    Панкратов, взяв его за плечо, доверительно сообщил:
    — Кирилл, так ведь от тебя и зависит… Именно ты ее в два счета можешь оттуда вытащить. Вот ты ведь французского не знаешь, так? У тебя в анкетах только английский и польский… Вот видишь. Тебе ведь все равно то и дело нужен переводчик, верно? Когда попадаются те, кто английского не знает. Обременительно, а?
    — Пожалуй, — кивнул Мазур, нисколько не кривя душой. — Во франкоязычной стране трудновато…
    — Ну вот! — воскликнул Панкратов. — А тут же, под боком, прозябает в глуши выпускница МГИМО, которая французским владеет почище иных французов… Тут и изощряться особенно не нужно, — сказал он деловито. — Вашей группе Москва придает очень большое значение, вышло так, что вы сейчас единственные, кто непосредственно и регулярно общается с президентом… Есть инструкция оказывать вам любое содействие, направленное на пользу дела. Ну, смекаешь? Берешь и пишешь рапорт — на мое имя, поскольку я здесь полномочный представитель Главпура. Излагаешь все, как есть: мол, без знания языка тебе тут очень трудно работать, трудно исправно выполнять обязанности, высокую миссию на должном уровне поддерживать… И потому тебе, кровь из носу, необходим постоянный переводчик, подчеркиваешь, квалифицированный. И тебе точно известно, что нет необходимости присылать его из Союза — и здесь кадры найдутся. Я могу сесть и сам на машинке напечатать, ты только подпишешь. Ну, а я наложу резолюцию, что согласен и прошу немедленно решить вопрос. Согласуем с Сережей, — он кивнул в сторону напряженно внимавшего посла. — Сережа моментально составит бумажку по своей линии: мол, считаю целесообразным направить в распоряжение товарища Мазура Ирину Федоровну Аристову, квалифицированного специалиста, выпускницу МГИМО. Характеристики отличные, партийные органы не возражают… В два счета оформим вольнонаемной… А?
    — Да, пожалуйста, — пожал плечами Мазур. — Если вы и в самом деле напишете, будет и вовсе прекрасно, терпеть не могу писанины…
    — Напишу нынче же! — заверил просиявший Панкратов. Игриво подтолкнул Мазура локтем. — Между прочим, очаровательная девушка, и незамужняя. А ты ведь у нас холостякуешь? И папа, знаешь ли, солидный… Может, и глянетесь друг другу? Хорошая парочка получилась бы, Сережа?
    — Недурственная, — поддакнул столь же сияющий посол и, как нетрудно было догадаться, потянулся к бутылке. — Давайте за успешную работу, товарищи?
    — А с геологами как? — поинтересовался Мазур. — В конце концов, тоже государственное дело и большая политика…
    Посол поморщился:
    — С геологами все уладить будет проще простого. Пошлю к ним Нифантьева… — он кивнул на дверь. — Того, что вас сюда доставил. Работничек, откровенно говоря, никакой, в посольстве от него толку мало, а французским владеет прилично. Куда он денется, имея прямое указание?
    Стопки опустели.
    — Везет тебе, Кирилл, — опять-таки игривым тоном, видимо, окончательно отрешившись от дел, сказал Панкратов. — И переводчик у тебя будет отличный, и красотка под боком, ухаживать можно, сколько влезет… — он спохватился. — То есть, конечно, не забывая о главной миссии… Понимаешь тонкости?
    — Так точно, — сказал Мазур.
    Панкратов склонился к его уху, понизил голос:
    — А вот если между нами, мужиками… Ты уж тут пообтесался… Эти местные мадемуазели, они как, и правда очень даже ничего? Меня из аэропорта везли на приличной скорости, я даже народ на улицах толком не рассмотрел…
    Ухмыльнувшись ему с видом заговорщика, Мазур ответил в тон:
    — Познакомлю, Семен Иваныч, сами оцените…
    — Да я так… — жеманно сказал Панкратов, вильнув взглядом. — Исключительно из теоретического любопытства…
    — Сема, не дрейфь! — сообщил посол. — Я тебя не заложу, сам знаешь… Могила!
    «А почему бы и нет? — цинично подумал Мазур. — Поговорить с той же Жулькой, подсунуть ему красотку из женского батальона. Укатает старого хрена по полной, меньше будет над душой торчать и лезть с идейным руководством. И потом, неплохой компроматик получится на всякий пожарный. Лаврик бы такой ход мыслей одобрил…»
    Потом ему пришло в голову: неплохая хохма выйдет, если эта доченька номенклатурного папы окажется голубоглазой блондинкой. Уж Папа-то ее ни за что не пропустит… Ну, если что, сама в столицу рвалась из глуши, где львы рявкают…
    В дверь постучали — деликатненько, но очень настойчиво.
    Вжихх! Над столом словно невидимый вихрь пронесся. Мазур и глазом моргнуть не успел — так молниеносно посол упрятал в стол все, противоречащее антиалкогольной кампании. Этакое проворство сделало бы честь любому армейцу, с уважением смотреть начинаешь…
    Откинувшись на спинку кресла, сжав подлокотники, посол старательно придал себе позу трезвую и величавую. Громко сказал:
    — Войдите!
    В кабинет просочился незадачливый холуек Нифантьев, еще не подозревавший о грянувших в его судьбе переменах. Почтительно сообщил:
    — Василий Игнатьевич, в посольство прибыл адъютант президента, он разыскивает товарища Иванова, говорит, дело неотложное…
    — Просите, — сказал посол, вот чудо, выглядевший трезвехоньким.
    Вскоре в кабинет вошел, четко печатая шаг и позвякивая медалями, чернокожий верзила в белоснежном мундире, украшенном пышными аксельбантами, — один из трех адъютантов Папы, капитан Зулеле. Болван редкостный, но это и правильно: в таких местах умные адъютанты то с иностранной разведкой свяжутся, то к заговору примкнут, а то и, чего доброго, пальнут патрону в спину (что Мазур однажды видел своими глазами, хоть и далеко отсюда, и, собственно, не в Африке).
    Старательно вытянувшись и взявши под козырек, Зулеле отчеканил:
    — Господин полковник, машина ждет внизу! Генералиссимус просит вас прибыть немедленно!
    — Поедемте, — сказал Мазур, встал и взял фуражку.
    — Кирилл! — воззвал Панкратов. — А рапорт?
    — Сами напечатайте, Семен Иваныч, ладно? — сказал Мазур. — Будет время, подпишу. Сейчас некогда, президент срочно вызывает…
    Панкратов уставился на него с нешуточным уважением, даже рот приоткрыл.

Глава седьмая
Школьные торжества с местным колоритом

    Обстановка была самая мирная, благолепная, смело можно сказать — культурная и интеллигентная. Душа должна радоваться.
    Обширный актовый зал украшен гирляндами свежих цветов и розетками колеров национального флага. Сотни две учениц, разбитых, разумеется, по классам, стояли прямо-таки шпалерами, в строгом порядке, как гвардейский полк на смотру. Понятное дело, все, от самых маленьких до выпускниц, в форме лицея святой Женевьевы: клетчатые юбки на манер шотландских, синие жакеты с золоченым овальным знаком на левом лацкане, белые блузочки, голубые галстуки в серую полоску, белые гольфы, черные туфли старомодного фасона. Причем юбки той же длины, что была введена при открытии лицея французами в пятьдесят втором, прикрывают коленки, а жакеты, упаси боже, не в обтяжку, чуточку мешковатые. Классные дамы, стоявшие на левом фланге с видом ротных командиров, обмундированы почти так же: только юбки черные, галстуки не в серую полоску, а в золотистую, да медальоны помещаются не на лацканах, а на маленьких черных шапочках. Точно так же одеты дамы-преподавательницы (ни одного мужчины, согласно строгим традициям лицея!), стоявшие шеренгой слева от невысокой сцены (разве что среди них там и сям вкраплены монахини в черно-белых одеяниях и белых чепцах — заведение не церковное, светское, но монахинь среди училок примерно четверть).
    Правда, некоторые веяния новых времен все же налицо: среди учениц белых и черных лиц примерно половина на половину (а в колониальные времена, чтобы сюда попасть, черная девочка должны была принадлежать к особо уж знатной семье). Примерно то же соотношение среди учительниц и классных дам да и монахинь-негритянок хватает.
    Французы в свое время неплохо постарались для себя, родимых — до сих пор школа считается чуть ли не тем, что Оксфорд в Англии или Гарвард в Штатах, очень многие из здешней элиты, и черной, и белой, до сих пор отправляют дочерей сюда, а не в Европу, да и иностранок хватает. Одним словом, здешняя девушка из хорошего общества, не закончившая сей лицей, по неписаной табели о рангах стоит на ступенечку ниже, пусть даже обучалась в какой-нибудь весьма респектабельной европейской школе (кстати, и Принцесса отсюда выпорхнула, и Таня Акинфиева).
    Соответственно, и Папа со свитой десятка в два человек, как тонкий политик, в полной мере откликнулся на требования текущего момента — он красовался не в обычной своей павлиньей униформе, а в белом смокинге с розеткой Почетного легиона в петлице и пересекавшей белоснежную манишку оранжевой с черно-зеленой каймой лентой высшего ордена республики. Можно сказать, запросто, без чинов. Пара-тройка ближних генералов, конечно, присутствовала, какое же в Африке торжество без генералов — но и они поголовно во фраках. А остальные люди изначально штатские — министр просвещения, местный архиепископ, несколько высокопоставленных чиновников, деятели культуры. Папа, ясное дело, лично отбирал сопровождающих. Даже полковник Мтанга, время от времени бесшумной кошачьей походочкой менявший дислокацию, тоже оказался в смокинге.
    Ну и, разумеется, многочисленные охранники, расставленные по периметру зала — а порой тоже тихими шажками перемещавшиеся на новое место — согласно историческим указаниям Папы внешностью вполне соответствовали: ни единой фигуры в камуфляже, ни одного автомата на виду, сплошь белые костюмы и галстуки. Автоматы у некоторых, конечно, найдутся — но исключительно израильские и западногерманские коротышки, подвешенные под мышкой так, что никому не видны.
    Мазур, как ему и отвели место по диспозиции, располагался на правом фланге, у самой сцены, экипированный всего-навсего пистолетом. В его задачу входило держать не столько благородных девиц (напротив него расположились младшие классы, старшие стояли слева) столько трех ближайших охранников. И был уверен, что немало телохранителей получили тот же приказ — приглядывать в первую очередь друг за другом…
    Папа продолжал речь, повествуя о новом учебном корпусе, который ему предстояло вскоре торжественно открыть в дополнение к историческому зданию, ничуть не обветшавшему, но все же ставшему тесноватым. Мазур, конечно, не понимал ни слова, но, даже не владея французским, нетрудно сообразить, что Отец Нации молвит совсем иначе, чем, скажем, на открытии бассейна или нового моста: никакого митингового надрыва, никаких шуточек и вкрапления местных простонародных оборотов. Папа говорил негромко, без малейшей жестикуляции, проникновенно и гладко, словно читал лекцию по философии — все же он, надо отдать ему должное, отличный оратор, прекрасно знающий, что к разной аудитории нужен разный подход. А вот генерал Кивунгу в свое время так легко расстался с президентским креслом помимо своей воли, что в дополнение к прочим недостаткам оказался еще и сквернейшим оратором, а в Африке этого не любят…
    Мазур давно подметил, что Папа гораздо чаще, чем вправо, поглядывает налево — в полном смысле слова смотрит налево, ха… Ничего удивительного: слева помещались выпускницы, уже вполне совершеннолетние, и голубоглазых блондинок там хватало. Заведение как-никак не монастырское, девицы вполне современные. Тут, главное, соблюсти политес. Лет пятнадцать назад тогдашний военный министр, кобель туповатый, пообщался, деликатно говоря, с одной такой выпускницей — еще более мягко выражаясь, без всякого ее согласия. Девица была дочкой одного из «деревянных королей», да еще корсиканца родом. С месяц все было тихо, оскорбленный отец не проявлял внешне ни малейших признаков злости — а потом, средь бела дня поднимавшийся по парадной лестнице своего министерства, генерал вдруг завалился с аккуратной дырочкой во лбу. На чердаке близлежащего здания нашли отличную снайперскую винтовочку со швейцарской оптикой, без единого отпечатка пальца, а вот стрелявший навсегда растворился в безвестности….
    А впрочем, Папа — и в этом отдадим ему должное — сроду не применял принуждения, какую бы ступенечку девица ни занимала на социальной лестнице. Ходили упорные слухи, что пара-тройка самых раскованных и современных девиц, то ли из жажды приключений, то ли из симпатии к желтому металлу с прозрачными камушками побывала-таки в знаменитом бунгало Папы. По авторитетному мнению Лаврика, увлеченно мотавшего кое-какие клубочки, это весьма походило на правду. Бедняга Лаврик последние три дня откровенно хандрил. Как известно лишь узкому кругу посвященных, у Папы давняя привычка запечатлевать свое общение с блондинками на пленку, не уведомляя об этом партнерш, — а также самолично фотографировать иных в живописных позах, и, разумеется, не обремененных нарядами. Лаврик наконец-то выяснил, в каком именно из домов загородной резиденции Папы хранится этот амурный архив, бесценный кладезь компромата (не столько на Папу, сколько на некоторых юных дам из приличных семей), — но признавался с тяжким вздохом, что решительно не представляет пока, как туда проникнуть. Захандришь тут, когда видит око, да зуб неймет…
    Мазур перехватил скучающий взгляд Принцессы, смирнехонько стоявшей в консервативном, до колена, белом платье с приколотым слева знаком, каким отмечают выпускниц лицея, получивших диплом с отличием. Видно было, что ее так и подмывает тяжко вздохнуть, но она, конечно же, достаточно умна, чтобы соблюдать приличия. И еще раз окинул беглым взглядом своих «подопечных» — нет, ничего подозрительного, руки далеко от оружия…
    Он пребывал в диком напряжении, неизмеримо превосходившем то, в каком обычно бывал, охраняя кортеж и Папу во время прошлых торжеств. Все были в этом напряжении, начиная с полковника Мтанги и кончая самым младшим по стажу охранником…
    Все чинно, благолепно, культурно, интеллигентно, покойно и безопасно…
    А меж тем имеется донесение агента-осведомителя, если отбросить лишнее, умещавшееся в короткую, крайне встревожившую всех фразу: Во время лицейского торжества в Папу будут стрелять.
    Эту нехорошую новость принес на хвосте, как та сорока, один из агентов полковника — по отзывам Мтанги, стукач опытный, толковый и дельный, ни разу не тянувший пустышки и не сообщавший ничего, что бы потом не подтвердилось. Журналист не самой респектабельной, но и не самой желтой газеты, с широчайшими связями и неисчислимыми знакомствами в самых разных кругах, начиная от президентского дворца и кончая богемными кабачками. Пронырливый, веселый, общительный, никогда ни у кого не вызывавший подозрения обаяшка, при котором частенько развязывали языки самые разные люди — учитывая, что он нисколечко не играл завзятого выпивоху, а таковым именно и являлся: душа компании, под завязку набитый сплетнями и новыми анекдотами, завсегдатай клубов, популярных в обществе кабаков и высокопробных борделей. Лаврик с некоторых пор на него прицелился всерьез.
    Вот только, как с ним уже случалось, и на сей раз трепетная любовь к спиртному подвела. Он честно признался полковнику, что был уже изрядно поддавши, и потому не то что не помнит, кто именно протрепался, но и не способен назвать всех, оказавшихся в тот вечер в одном из отдельных кабинетов клуба «Килиманджаро». Однако клялся и божился, что это не алкогольная галлюцинация, а реально произнесенные кем-то шепотом слова. В Папу будут именно что стрелять, именно что во время пребывания его в лицее… В конце концов, мог бы и промолчать, но честно явился пред грозны очи полковника, пусть и с обрывком информации…
    Мтанга говорил Мазуру, что этому агенту верит вполне. В силу вышеизложенной характеристики. И не сомневается, что приведенные агентом слова действительно прозвучали. Одна беда: со своим донесением агент объявился лишь вчера, в полдень, когда пришел в себя после продолжавшегося до утра загула и малость подлечился…
    Слишком мало оказалось времени в распоряжении Мтанги. Разумеется, он немедленно сграбастал тех собутыльников агента, кого тот помнил. Допрашивал лично, но ничегошеньки не добился: все четверо, содрогаясь от похмельного ужаса, твердили одно: лично они столь кощунственных и вражьих разговоров в «Килиманджаро» вчера не вели, и не упомнят, чтобы кто-нибудь вел. В детали допроса полковник вдавался скупо, но по некоторым обмолвкам можно было легко догадаться, что чересчур уж активные методы следствия применить, к сожалению, не представляется возможным. Трое — сынки весьма небедных и влиятельных людей, четвертый к тому же еще и представляет собой элиту ВВС, пилот одного из шести имеющихся у Папы истребителей. Руки особо не распустишь. Кроме того, эта четверка, как и журналист, плохо помнила, кто с ними был в тот вечер: да, вроде бы еще трое, исключая репортера, но не постоянные члены компании, а случайные какие-то, полузнакомые, при хорошем загуле такое случается сплошь и рядом…
    Так что нервы у всех посвященных были на пределе. Мтанга, изучивший подступы и окрестности, считал, что снайпер полностью исключается — с ним во время затянувшегося надолго военного совета с выездом на место согласились и Мазур, и Леон, и Лаврик. Лицей и близлежащие здания расположены так, что для снайпера — даже окажись он камикадзе — нашлось бы не более полудюжины точек, и все до одной нетрудно взять под контроль. В здании лицея попросту не сыщется такого местечка, где мог бы укрыться и остаться незамеченным снайпер.
    Отсюда прямо-таки автоматически вытекало: коли уж речь идет о стрельбе, это будет не снайпер. Стрелок, сто процентов, вооружен будет пистолетом или… Или коротким автоматом, который легко спрятать под одеждой.
    Выбор кандидатур невелик. Либо кто-то из старших лицеисток — малолетней сопляшке такое дело не поручат, все равно у нее не получится. Либо кто-то из персонала, вплоть до монахинь. Либо кто-то из свиты Папы. Либо, посмотрим правде в глаза, кто-то из тех, кто охраняет сейчас Папу с автоматом под пиджаком. Четыре варианта — причем, увы, последний выглядит самым реальным, учитывая многочисленные прецеденты. Именно поэтому каждый из телохранителей, и Мазур в том числе, четко знал, кого именно из собратьев должен держать на глазах, помимо посторонних…
    Касаемо последних — Мазур уже прикинул, кого можно исключить заранее и бесповоротно. Во-первых, Принцессу — не из особого к ней доверия, а исключительно оттого, что ей попросту негде спрятать пистолет, даже небольшой. Во-вторых, как уже прикидывали, три четверти лицеисток — по причине малолетства и проистекающей отсюда безвредности. Ну и, конечно, самого Папу. Все остальные, чисто теоретически, остаются под подозрением, и их достаточно много, чтобы оставаться в диком напряге. Себя, конечно, Мазур из этого списка исключал, своих ребят тоже, и Лаврика — а вот того же Мтангу, пусть опять-таки чисто теоретически, в списке придется оставить, не ставя о том, понятно, в известность…
    Мазур в который раз думал одно: если все это правда, момент покушения можно предугадать с высокой степенью точности. Сейчас, пока произносятся речи со сцены, случай все же не вполне тот: подходящие по возрасту лицеистки и «училки» все, как одна, стоят довольно далеко. На таком расстоянии из пистолета метко влепит пулю лишь исключительно хорошо подготовленный стрелок, которого долго тренировали опытные инструкторы, — а среди подозреваемых женского пола таковым просто неоткуда взяться. У Мтанги и здесь должна быть своя агентура, уж он-то знал бы, начни кто-то из юбок усердно тренироваться в стрельбе.
    На этой стадии гораздо предпочтительнее подозревать кого-то из охраны: они как раз отлично выучены стрельбе, немало их располагается у шести дверей в зал — что дает некоторые шансы, сделав свое гнусное дело, попытаться спастись бегством. Правда, вполне может оказаться так, что супостата вопреки его расчетам, непосредственный начальник поставил дальше всех от Папы — и тут уж не поспоришь, не упрешься, что хочешь стоять в другом месте, кто б тебя спрашивал…
    Самые роскошные шансы, конечно — у людей из Папиной свиты. Пальнуть в широченную спину с двух шагов — чего уж проще… Но никому из них при таком раскладе не уйти — а никто из них не подходит на роль камикадзе, готового пожертвовать жизнью фанатика, так говорил Мтанга, а он их знает гораздо лучше…
    Вот когда кончатся речи и начнется движение… Папа вскоре договорит, пока будут аплодировать, какая-то умилительная девчушка поднесет букет цветов едва ли не с себя ростом (Мазур прекрасно помнил все детали церемонии), а вот потом… Потом Папа в сопровождении свиты направится к высокой двустворчатой двери в торце зала, двое охранников распахнут створки на себя, за дверью обнаружится натянутая поперек ленточка, закрывающая путь в крытый стеклянный переход, ведущий в новый корпус. Папа, естественно, ее перережет и во главе присутствующих пройдется по новостройке…
    Вот этот момент, после вручения букета, и есть критический. Охрана начнет поспешную, массированную передвижку, и, если стрелок все же среди них, он, не вызывая подозрений, может оказаться близко… А любая из подходящих по возрасту девиц, классных дам, учительниц, монашек может высадить магазин или барабан практически в упор… ну, предположим, весь не дадут, ее быстренько срежут, но пару выстрелов сделать успеет. Вот тут и смотри в оба. Папа, уже предупрежденный о возможном покушении, бронежилет надевать отказался — и, между прочим, был прав, бессмысленно, если целить будут в голову, никакой бронежилет не поможет… Все же он прекрасно держится, зная, что в него в любой миг могут шарахнуть, твердый мужик, чего уж там… Ага!
    Не зная языка, Мазур мог бы принять молчание Папы за очередную паузу — но, судя по бурным аплодисментам, президент именно что закончил речь. Так, все по протоколу — справа распахнулась высокая дверь, за ней маячит охранник, и пожилая дама в униформе училки, расплывшись в умиленной улыбке, легонько подталкивает ладонью в плечико чернокожую девчушку лет семи, обеими руками держащую перед собой здоровенную охапку цветов с длинными стеблями. Все согласно регламенту: дверь бесшумно закрывается, девчушка, прикусившая губку от усердия, робости и торжественности момента, проходит меж двумя шеренгами школьниц, оказавшись в широком проходе, по прямой идет к сцене, где тоже расцвели во множестве умиленные улыбки…
    Вот за ней, естественно, Мазур наблюдал в последнюю очередь, краешком глаза, уделяя все внимание своим главным объектам.
    И все равно, возникла некая заноза.
    Кровь из носу, что-то здесь было неправильно, хоть он и не понимал, что…
    Однако предчувствие беды, много раз не подводившее, становилось все сильнее. Что-то такое включилось в подсознании, не выливавшееся пока в конкретные мысли. Оно было… и тогда Мазур перевел все вынимание на кроху.
    Ничего странного, что она держится так скованно и смотрит чуть ли не со страхом — доведись ему в ее годы подносить букет тогдашнему генсеку, он выглядел бы не лучше, оцепеневши от торжественного ужаса. А вот то, как она держит букет…
    Вот именно. Она его неправильно держит.
    Вместо того, чтобы обхватить этот сноп двумя руками, прижимает его к груди одной левой, а правая почему-то чуть ли не по локоть скрыта внутри букета, в гуще пронзительно-зеленых стеблей, это-то и неправильно, не спишешь на какие-нибудь местные традиции держать букет, отличные от европейских, — он уже не раз видел, как подобные девчушки подносили Папе цветы, и всякий раз держали букет нормально, обеими руками… Оно? Вздор, соплюшка, от горшка два вершка, даже если пистолет окажется с максимально облегченным спуском, ей попросту не хватит ни силенок, ни умения метко выстрелить с одной руки, вздор, вздор, чушь… А кто сказал, будто тот, кто ее настропалил (ну, не сама же додумалась!), непременно хотел крови? В своей очередной проповеди, несущейся по волнам эфира, Мукузели будет говорить, что ненависть к угнетателю и тирану достигла такого накала, что в него стреляют даже семилетние девочки… Ей осталось шагов десять… восемь… Нет, для растяпы Мукузели такая акция была бы чересчур искусной… но ведь с ним что-то явно произошло… он уже не прежний… шесть шагов… никто и внимания не обращает… личико у нее сосредоточенное, застывшее, ну, это ни о чем еще не говорит… видно, что ей чертовски неудобно нести букет именно так, но она старается — а уж взрослые могли бы проинструктировать заранее, что держать следует обеими руками, что же они этого не сделали? Пять шагов… Четыре… Свита лучится умиленными улыбками, И Папа тоже улыбается, готовый нагнуться и принять букет, сцена невысокая, в локоть, это, собственно, и не сцена, а именно что подмостки для ораторов… Папе эти букеты давным-давно осточертели, как и те, кто их преподносит, если только это не голубоглазые блондинки, но он изображает должный интерес и умиление… Два шага!
    Мазур не выдержал. Он мгновенно, парой широких бесшумных шагов переместился влево, оказавшись перед соплюшкой, меж ней и Папой, присел на корточки, стараясь улыбаться дружелюбно и обаятельно. Краем глаза уловил, как встрепенулся стоявший поблизости Мтанга, — но отступать уже не мог.
    Девчоночка смотрела на него досадливо и недоуменно, шагнула было в сторону, чтобы обойти нежданное препятствие, о котором ее наверняка никто не предупреждал.
    Мазур увидел. То, что она держала в правой руке, проглядывало сквозь стебли, не отличаясь от них цветом — нечто нисколечко не похожее на пистолет, круглое…
    Мать твою!
    Стоящий уже над ним Мтанга громко, с шипением втянул воздух сквозь зубы. Не обращая на него внимания, Мазур запустил обе руки в гущу остропахнущих травяным соком стеблей, соплюшка непроизвольно дернулась прочь, но Мазур успел перехватить ее правое запястье, хрупкое и тонкое, как птичья лапка, чуть нажал двумя пальцами…
    И вынул из ее ручонки шарообразную зеленую гранату — указательный палец соплюшки был в кольце, усики уже не разведены, а почти сжаты, так что выдернуть чеку и эта малявка смогла бы без особого труда… Спина моментально стала мокрой.
    Сверху что-то тихонько, но выразительно проговорил Папа — на здешнем языке. Мтанга, с застывшим лицом, тихонечко сказал Мазуру — быстро, возбужденно:
    — Суньте руку в карман, все продолжается…
    Мазур торопливо сунул руку с гранатой в карман пиджака, стиснув ее, прижимая чеку так, что не чувствовал пальцев. Выпрямился, бросил по сторонам быстрый взгляд. Добрая половина свиты успела заметить и сейчас с превеликим трудом пыталась сохранить на лицах беззаботную торжественность. Ближайшие охранники тоже видели, конечно — а вот учителя и лицеистки, судя по лицам, не успели ничего разглядеть — все, и в самом деле походило на то, что перед самой сценой девчушка едва не выронила, не рассыпала цветы, а белый из свиты Папы ей вовремя помог — и вот теперь полковник Мтанга завершает дело, сцепляет ее ручонки на букете, легонечко подталкивает к сцене, шепча что-то успокаивающее… Папа склонился, привычно поднял соплюшку под мышки, ловко принял букет, посадил на плечо, лучась широкой безмятежной улыбкой под шквал аплодисментов…
    Мтанга показал Мазуру глазами на дверь слева за сценой, нетерпеливо мотнул головой в ту сторону. Мазур, стараясь держаться непринужденно, направился туда, стискивая в кармане гранату закостеневшими пальцами. За спиной все еще грохотали аплодисменты, спина была мокрой, словно его облили из ведра, рубашка противно липла к телу, граната казалась горячей…
    Полковник выскочил в коридор следом, захлопнул дверь. Трое торчавших там агентов вытянулись. Мтанга произнес длиннющую фразу — резко, яростно. Что-то повелительно добавил. Троица кинулась в ту самую дверь, откуда Мазур с полковником появились.
    — Покажите, — хрипло сказал Мтанга.
    Мазур с некоторым усилием вынул руку из кармана. Торопливо разогнул усики так, чтобы граната вновь стала безопасной, — но не сразу разжал сведенные судорогой пальцы. Шумно вздохнул, прижавшись к стене спиной, затылком, прикрыв на миг глаза. Хорошо представлял, чем могло кончиться.
    — Она, похоже, настоящая… — протянул Мтанга севшим голосом.
    — Вот и мне так кажется… — сказал Мазур почти нормальным голосом.
    Если честно, некоторый мандраж в коленках присутствовал — но это был не страх, а та знакомая понимающим людям оторопь, настигающая, когда все позади, все обошлось. Обошлось… Он прекрасно знал эту бельгийскую марку, дважды сам ее применял — и хорошо представлял, что могло произойти. Три сотни металлических шариков в пластиковом корпусе. Папу со свитой — да и его с Мтангой — издырявило бы в решето, выкосило бы ближайших охранников, да и первые ряды лицеисток малость зацепило бы… Все были нацелены на стрелка, на пистолет…
    — Там была женщина… — сказал Мазур. — Которая ее пустила с букетом… Пожилая, белая, в лицейской форме…
    — Я видел, — сказал Мтанга. По его лицу ползли крупные капли пота. — Эти трое туда и побежали… Мне нужно туда, — он кивнул на дверь. — Идите, отдайте гранату майору Ачебе, он где-то у парадного входа. Пусть немедленно отвезет на полигон и посмотрит, с чем мы имеем дело…
    Мазур кивнул. Задержавшись на миг, тяжело дыша, словно долго взбирался в гору, Мтанга промолвил, глядя куда-то в пространство:
    — Это не Мукузели. Рубите мне голову, это не Мукузели. Для него слишком хитро и умно…
    — Вам виднее, — устало сказал Мазур и направился к выходу.

    …Принцесса, похоже, до сих пор не могла опомниться, хотя все давно кончилось и за окном стоял ночной мрак. Она полулежала в кресле, прикрыв глаза, закинув на широкий мягкий подлокотник великолепные ноги. Время от времени протягивала руку к столику, ловко подхватывала звякающий льдинками высокий стакан и делала добрый глоток. Потом тихо сказала:
    — В первый раз была на волосок от смерти…
    — Привыкай, — усмехнулся Мазур, тоже блаженствовавший в мягком кресле со стаканом в руке. — Тебе еще политикой заниматься вовсю, так что не в последний раз…
    Принцесса сверкнула на него глазами:
    — Чурбан бесчувственный! Хоть бы утешить попробовал…
    — По-моему, тебе это не нужно, — серьезно сказал Мазур. — Ты ведь не из тех, кого нужно гладить по головке и шептать на ушко всякие глупости, а? Не похожа на оранжерейный цветочек… За это и нравишься.
    — Только за это? — сердито фыркнула Принцесса.
    — Конечно, нет, — сказал Мазур. — Ты обворожительная.
    Хорошо, что, произнося это, нисколечко не приходилось кривить душой. «Вот взять и подсунуть ей сейчас увесистый труд кого-нибудь из основоположников», — с ухмылочкой подумал он. Да нет, не стоит рисковать, она этим трудом в тебя и запустит…
    — Плохо, что ты не знаешь французского, — протянула она, щурясь и отрешенно улыбаясь. — По-французски это звучало бы гораздо приятнее…
    — Ну, кое-что я знаю, — сказал Мазур. — О, шери, ма шер пти…
    — И все?
    — Увы…
    Открыв глаза, Принцесса разглядывала его долго и пытливо. Сказала с непонятной гримаской:
    — Полное впечатление, что ты и в самом деле нисколечко не маешься эмоциями… Спокойный, как бегемот на солнышке…
    — Привычка, — пожал плечами Мазур. — Никакой бравады — и в самом деле привычка. Тебя первый раз пытались убить, а сколько раз меня пытались пристукнуть, я и счет потерял. Понимаешь, со временем начинаешь относиться к этому философски. Главное, что все обошлось. Целый и невредимый… Вот и прекрасно. К чему тут эмоции и нервы тратить? Обошлось ведь…
    — Это суперменство? — ехидно поинтересовалась она.
    — Это привычка, — сказал Мазур без всякой рисовки. — Если уж все обошлось, к чему нервы тратить?
    — Легко тебе говорить… Как представлю… — она зябко передернулась.
    «Да нет, — подумал Мазур покровительственно. — Не представляешь толком, какая получилась бы картина. Потому что самое жуткое, что ты в жизни видела, — сбитая машиной собака…»
    Она мечтательно протянула:
    — Взять бы эту тварь Мукузели, подвесить за ноги к потолку, подойти с ножом и медленно…
    — Думаешь, это он все устроил?
    — А кому же еще? — сердито сказала Принцесса. — Сидит, скотина, как гиена в норе…
    — А гиены разве в норах живут?
    — Да нет, это я так, для пущей образности… Все равно, гиена — мелкая, подлая, трусливая… Я его знала чуточку в свое время. Руки вечно потные, глаза бегают, едва ему покажется, что ты на него не смотришь, начинает раздевать глазами, чуть-чуть и начнет слюни пускать… Ничтожество…
    «Вот то-то и оно, — подумал Мазур. — Ну, определенно что-то не стыкуется! Очень уж многие, самые разные люди его характеризуют как форменное ничтожество, да и своим эмигрантским прозябанием он это доказал. Должен быть кто-то другой, умный, хитрый, коварный, способный на нестандартные ходы вроде сегодняшнего. Ведь чудом все обошлось, мог стоять и далеко…»
    — Мне чертовски хочется… — начала было Принцесса. Мазур так и не узнал, что ей хочется, — бесшумной тенью на пороге возникла горничная и бесстрастно сообщила: — Госпожа, к вам полковник Мтанга…
    — Немедленно! — ни секунды не промедлив, распорядилась Принцесса, повернулась к Мазуру; — Очень кстати, горю нетерпением послушать, чего он там добился…
    Почти столь же бесшумно вошедший полковник учтиво поклонился Принцессе, но смотрел главным образом на Мазура.
    — Я, собственно, искал вас, полковник…
    — И вам, конечно же, донесли, где он… — протянулась с улыбочкой Принцесса.
    — Служба, мадемуазель Натали, — невозмутимо ответил Мтанга. — Абсолютно непрестижная, порой презираемая, но необходимая…
    — Господи, кто спорит? — она прищурилась. — Если у вас какие-то другие дела, я готова Сирила отпустить… но вот если речь идет о сегодняшнем, я бы тоже хотела послушать.
    Полковник смотрел на нее с некоторым сомнением, явно отметив и фривольную позу, позволявшую без труда разглядеть, какого цвета у нее трусики, и имевшее место подпитие.
    — Не доходите до абсурда с вашей секретностью, полковник, — сказала Натали с некоторым вызовом. — Во-первых, случившееся и меня напрямую касается, вам не кажется? Во-вторых, могу вас заверить, дядя мне все равно расскажет. Я ведь не только взбалмошная высокопоставленная девица, но и молодой перспективный политик, согласитесь. В-третьих, самое важное… Я когда-нибудь допускала утечку?
    — Мне об этом ничего неизвестно, — сказал Мтанга. — Пожалуй, вы и правы…
    — В таком случае садитесь, наливайте себе, что хотите, и рассказывайте. Я уже знаю, что граната была настоящая, боевая…
    Полковник присел с легким вздохом, плеснул себе виски на три пальца, бросил с полдюжины кубиков льда, но пить не торопился. Сидел, чуточку ссутулившись, зажав стакан в руке.
    — Малышку, разумеется, никто не винит и не подозревает, — сказал он глухо. — Первый класс, сущий ребенок… К учителям, классным дамам и всем остальным относится, легко догадаться, как юный новобранец к генералам… Она и не подозревала, что ей поручили сделать. Мадам Эжени Бовилье, старшая наставница рекреации… — он поднял взгляд на Мазура. — Та самая почтенная пожилая дама, которую вы видели за дверью… В общем, она вызвала девочку к себе в кабинет, взяла слово хранить тайну и рассказала, что той доверена большая честь: не только преподнести господину президенту цветы от имени лицея, но и, подавая букет, привести в действие церемониальную хлопушку. Мол, такова давняя традиция лицея — при вручении букета высокому гостю обязательно взорвать еще и хлопушку с конфетти. Глупышка поверила. Будь она на несколько лет постарше, проучись там дольше, непременно бы знала, что такой традиции нет. А то бы и поняла, что ей подсовывают. Но она совсем маленькая, в лицее всего месяц, из семьи, далекой от военного дела. Так что — получилось…
    — А что Минога? — вырвалось у Принцессы.
    — Простите, мисс Натали?
    — Ну, это мы ее прозвали Миногой, — пояснила Принцесса. — Я ее прекрасно помню. Терпеть ее никто не мог, даже некоторые учительницы… Вы ее, надеюсь, взяли?
    — Опоздали, — сумрачно сказал Мтанга. — Все, надо полагать, было тщательнейшим образом рассчитано заранее. Ей хватило времени, чтобы быстренько спуститься по боковой лестнице и сесть в поджидавшую машину. У внешней охраны не было приказа задерживать отъезжающие от лицея машины. К ней домой я послал людей исключительно для очистки совести. Глупо было бы думать, что столь проворная дама вернется домой, как ни в чем не бывало. Она исчезла. Что подразумевает заранее подготовленное укрытие, вообще, высокий уровень организации… Это уже не придурки с трещотками, выскакивающие под пули охраны… Совершенно другой почерк. И я не знаю чей…
    — Ничего не понимаю, — сказала Принцесса с искренним недоумением. — Она, конечно, стерва, вяленая рыба и все такое, но она в лицее служила еще со старых времен… Самая обычная училка-грымза. И вот вдруг…
    — Значит, так сложилось, — пожал плечами Мтанга. — Значит, ей кто-то сделал предложение, от которого она не смогла отказаться, возможно, еще и потому, что оно отвечало каким-то ее собственным убеждениям… Да, между прочим. Малышка — коси. Вряд ли это случайно. Очень уж удобный случай не только ликвидировать президента, но и вызвать в стране серьезнейшие беспорядки. Можно представить, что началось бы, если бы все узнали, что Отца Нации убила коси по наущению белых…
    Принцесса налила себе на всю ладонь, кинула один-единственный жалкий кубик, отпила изрядно. Прищурилась:
    — А что же ваш агент-супермен? Сообщивший о стрелке?
    Мазур прекрасно видел, как сузились у Мтанги глаза, и в лице, как он однажды уже наблюдал, на миг промелькнуло звериное, темное:
    — А почему вы решили, что такой агент существует? Что он именно это и сообщил?
    — Я же сказала, что я — еще и молодой перспективный политик, — как ни в чем не бывало улыбнулась Принцесса. — Жозеф Онейо, он же Шустрячок… Вам еще что-нибудь про него рассказать? Не коситесь так на Сирила, он, я уверена, никому не проболтается… Так как там с ним?
    — Пропал, — хмуро сообщил Мтанга после некоторого промедления. — Искали по всему городу, по всем его любимым местечкам. Его нигде нет.
    — Прекрасно, — кивнула Принцесса. — Вам не кажется, что он умышленно сконцентрировал всеобщее внимание на стрелке? Которого все и высматривали, не обращая внимания на крохотную девчушку, которая стрелком заведомо оказаться не может?
    — Я этого пока что не могу ни доказать, ни опровергнуть… — Мтанга отставил свой нетронутый стакан, решительно встал. — Собственно, у меня все… Не смею более вам надоедать…
    Он коротко поклонился и вышел деловитой походочкой. Мазур тоже налил себе от души. Скверные дела творились…
    Принцесса произнесла длинную фразу на французском. Мазур вопросительно уставился на нее.
    — Высокопробные ругательства парижского дна… — усмехнулась она. — Начальник тайной полиции, чтоб его… У него под носом работают нехилые профессионалы, а он не может их даже нащупать… И французы хлопают ушами, как разыгравшиеся слонята, а ведь у них здесь, сам понимаешь, есть своя сеть, глупо думать, что ее нет… Черт возьми, начинаешь подозревать, что французы за всем этим и стоят… Вздор, конечно, но ведь есть кое-какие основания так думать… Интересно, что думают ваши?
    Мазур с самым простецким видом пожал плечами:
    — У нас здесь никакой сети нет. Мы тут новички, сама понимаешь. Никто не рассчитывал, что здесь придется однажды работать серьезно.
    — Вы что, до сих пор не прислали сюда своих разведчиков? Я не имею в виду этого проспиртованного писаку, про которого даже уличные мальчишки знают, что он — советский шпион… В конце концов, дядя вам крайне необходим…
    — Вот в этих делах я совершенно не разбираюсь, — пожал Мазур плечами, с самым невозмутимым видом глядя на нее кристально чистым взором младенца. — Я военный, с разведкой не общаюсь…
    — Ну так объясни открытым текстом уж не знаю там кому, что дела приняли крайне серьезный оборот, — сердито сказала Принцесса. — Это уже не идиоты со ржавыми автоматами, тут работает кто-то чертовски ловкий… — Она усмехнулась. — Знаешь что? По крайней мере, теперь точно известно, кому из генералов можно доверять полностью. Тем двум, что были с нами в лицее. Уж они-то никак не могут оказаться замешаны. Я не говорю, что остальные ненадежны — но этим двум можно доверять всецело… И еще… Самое, пожалуй что, интересное. Я успела кое-что выяснить. Ни во время происшедшего в лицее, ни после, ни одно воинское подразделение даже не дернулось. Ни единой самой вялой подозрительной попытки куда-то выдвинуться и что-то занять… Что это, по-твоему, означает?
    — Что в игре не было людей в погонах, — не особенно и раздумывая, сказал Мазур. — Это ж азбука… Будь замешаны военные или жандармерия, кто-то непременно выступил бы. Или… Или они вовремя получили сигнал, что покушение сорвалось.
    — Логично, — протянула Принцесса. — Я неглупая девочка, а?
    — Весьма, — сказал Мазур.
    — Будь уверен. И мозги есть, и кое-какие недурные идеи, так что не надо относиться ко мне легкомысленно.
    — Я и не относился, — хмыкнул Мазур.
    — Вот и прекрасно, — она допила свой стакан, не глядя отставила его на столик и улыбнулась Мазуру уже иначе. — А еще ко мне нужно относиться нежно. Иди сюда, чертовски хочется забыться…

Глава восьмая
Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведет?

    Уже не в первый раз Мазуру приходила в голову эта печальная мысль: когда командировка кончится, дома общаться с алкоголием будет грустновато. Конечно, он и дома пил не бормотуху… а за границей сплошь и рядом — не местную самогонку, однако, здесь все, что ему наливали, оказывалось высококлассным. Вот и сейчас Папа угощал неким коллекционным «Наполеоном», какого дома не всякий генерал, пожалуй, и видывал.
    Мазур впервые оказался в личных апартаментах Отца Нации. И с удивлением обнаружил достаточно скромную обстановку, едва ли не аскетическую. Да и Папа сначала казался незнакомым — в простой белой рубашечке и полотняных брюках.
    — Признаться, я сначала оказался в затруднении, — продолжал Отец Нации мягко, доверительно. — Именно вам я обязан жизнью. Такое недопустимо оставлять без вознаграждения… я понимаю, вы будете говорить, что исполняли долг офицера, и, тем не менее, у нас есть стойкие традиции… Будь на вашем месте Леон, я бы не мучился раздумьями, а попросту выписал чек на солидную сумму. Но с вами это не годится, у вас другие порядки и традиции… Откровенно говоря, я так до сих пор и не в состоянии понять ваших идеалов, заставляющих пренебрегать деньгами, но эти идеалы существуют, их нужно принимать как данность… Я думаю, какой-нибудь перстень с огромным алмазом вас тоже не вдохновил бы?
    — У нас совершенно не принято носить перстни с алмазами, — сказал Мазур. — По крайней мере, в армии. Надо мной бы посмеивались втихомолку…
    — В конце концов я все-таки придумал… — с некоторым самодовольством сказал Папа, взяв со стола обтянутую синим бархатом коробочку. — Что-то мне подсказывает, что вы не будете против… Я правильно угадал?
    Он нажал на шпенек, и крышка откинулась. Мазур уставился туда с некоторой оторопью. Белая пятиконечная звезда, зеленые ветви, золотой женский профиль в круге с надписью «Репюблик Франсез», зеленый венок вверху…
    — Почетный легион, — кивнул Папа. — По-моему, ни один офицер от такого ордена не откажется, славный орден, учрежден самим Наполеоном…
    — Но каким образом… — в полной растерянности промолвил Мазур.
    — Все очень просто, — заверил Папа. — Президент Франции был настолько любезен, что в связи с предстоящими торжествами выдал мне тридцать незаполненных орденских грамот… то есть они заполнены, как надлежит, имеется подпись и печать президента, осталось только вставить имя — но это уже передано на мое усмотрение, — он улыбнулся. — Есть в этом что-то от старых королевских времен, вам не кажется? В точности как у Дюма: патент на офицерский чин, куда пожалованный мог сам вписать полк, где хотел служить… К сожалению, я уже распределил звезды, и награжденные об этом знают, нельзя никого обижать… но крест все-таки не офицерский, а командорский. Вот грамота. Потом сами впишете имя согласно французской транскрипции… — он улыбнулся тонко, хитро. — Поскольку у меня есть некоторые основания думать, что здесь вы выступаете под вымышленным, я разговаривал с одним французом, очень хорошо знающим ваши реалии, и он обратил мое внимание на то, что вы, все шестеро, поголовно носите самые простые и распространенные в России фамилии, и он не верит, что это простое совпадение… — он небрежно махнул рукой. — Но такие пустяки не должны омрачать наши отношения, тем более что я обязан вам жизнью… Что скажете? Надеюсь, это вам понравится?
    — Конечно, — сказал Мазур, изо всех сил пытаясь изобразить на лице искренний восторг. — Не знаю, как и благодарить…
    — Пустяки, — небрежно махнул рукой Отец Нации. — Не стоит и благодарности. Я до сих пор чувствую себя неловко, ограничиваясь той малостью, хоть и понимаю, что большего вы не хотите… Позвольте, я помогу, — он поднялся, привычно, ловко прикрепил алую ленточку к рубашке вскочившего Мазура, отступил на шаг, полюбовался: — Отлично. Неплохо смотрится. Выпьем за вашу награду?
    Мазур все еще не мог избавиться от оторопелости. Вот уж кем он никогда в жизни не рассчитывал оказаться, так это кавалером Почетного легиона — Франция, конечно, не член НАТО, но в списке потенциальных противников остается, так что французский орден на груди советского офицера и в страшном сне не привидится. И ведь все по закону! Приятно, ничего не скажешь — все-таки Почетный легион… вот только дома устанешь отписываться и язык сотрешь, объясняя начальству, откуда у тебя вдруг взялась этакая регалия. Уж это точно… А отказываться нельзя, Папу всерьез обидишь, а это категорически противоречит инструкциям…
    Бокалы опустели, на какое-то время воцарилось молчание, и Мазур стал подумывать, что ему пора, пожалуй, вежливо откланяться. Однако Отец Нации снова щедро плеснул в бокалы волшебного нектара и, словно бы посерьезнев, сказал:
    — Сидите. Разговор нам предстоит долгий… и, к сожалению, он будет посвящен уже не наградам, а неприглядной реальности, неотложным делам, вплотную затрагивающим безопасность государства. Увы, я постоянно должен думать и говорить о текущей грязной политике — ноблесс оближ[1]… — он непритворно нахмурился. — Дело в том, мой дорогой полковник, что Мукузели стал представлять для государства нешуточную угрозу. Да, так и обстоит… Вы знаете, что характер его радиоболтовни изменился резко? Знаете, в чем она теперь заключается?
    — Знаю, — сказал Мазур. — Он, похоже, пытается разжечь вражду между фулу и коси… Неужели это так опасно? Он ведь сущее ничтожество…
    — Не спорю, — сказал Папа. — Но это и в самом деле может оказаться опасным. Поскольку это уже не прежнее пустословие, а стрельба по конкретной цели. Что греха таить, между двумя народами и в самом деле до сих пор остаются… некоторые трения. Пока что все это запрятано слишком глубоко, можно сказать, тлеет, но при умелой пропаганде может кончиться плохо. Что до «ничтожества»… Мтанга употребляет те же эпитеты. Вы хороший офицер, а Мтанга хороший полицейский, но вы, господа мои, чужды политике, для вас как-то само собой подразумевается, что если некая персона жалка, слаба и ничтожна, к ней не следует относиться всерьез. И тут вы глубоко заблуждаетесь. Даже из такого ничтожества нетрудно при должном умении сделать знамя. Понимаете? Знамя и символ сопротивления. Как же! Видный — за отсутствием других претендентов — борец за парламентскую демократию и прочие высокие свободы, изгнанный тираном, но не сломленный, призывающий из эмиграции к свободе, демократии и прочим приятным европейскому уху вольностям… Для европейского — и американского — общественного мнения это звучит крайне завлекательно, и они готовы рукоплескать борцу с тиранией, глашатаю свободы и демократии… — Папа горько поморщился, словно откусил лимон. — Они склонны перекраивать весь мир на свой образец, им и в голову не приходит, что есть еще такая важнейшая деталь, как многовековые народные традиции. Это Африка, полковник. Здесь испокон веков были другие порядки. Есть вождь, располагающий всей полнотой власти, он как строгий, но справедливый отец. Ему следует подчиняться безоговорочно. И есть враги, злоумышляющие против. Плохо это или хорошо, но здесь привыкли именно к такой системе отношений и власти. Если десять партий начнут бороться на выборах, каждая со своей программой, это вызовет лишь нешуточное смятение в умах: простой африканец ни за что не примет мысли, что на свете могут существовать десять разных истин. Истина должна быть одна, и ее олицетворяет вождь… ну, или, в некоторых случаях, соперник вождя… — он хитро прищурился: — У вас ведь одна-единственная партия, верно? Признайтесь мне по совести: это не дает вам покоя? Вызывает жажду реформ и перемен? Мешает жить?
    — Да, в общем, нисколечко, — честно признался Мазур.
    — Вот видите. Поскольку это, насколько я знаю историю, опять-таки опирается на ваши исторические традиции, — он уставился куда-то мимо Мазура, заговорил тише, задумчивее. — Если вспомнить доктора Лумумбу… знаете, я был с ним хорошо знаком, еще во времена бельгийцев. Бедняга Патрис был идеалистом и романтиком, трагедия его в том, что он считал, будто возможно сразу, одним рывком, перепрыгнуть в европейскую демократию: независимый парламент из ярких личностей, куча политических партий и все такое прочее… Чем же все кончилось? Его убийством и долгой гражданской войной… Так вот, Мукузели с этой точки зрения стал крайне опасен. Еще и потому, что с недавних пор его, нет никаких сомнений, кто-то опекает. Мы так и не знаем пока, кто, но наш таинственный Некто располагает нешуточными средствами, умеет вести искусную политическую пропаганду и всерьез нацелился усадить Мукузели на мое место. Боюсь, что мы имеем дело не с конкретным человеком, а с государством, одним из тех, что хотело бы сюда влезть, потеснив французов. Вот, извольте полюбоваться. Наши люди в Европе сделали подборку…
    Он протянул Мазуру папку. Мазур извлек оттуда кучу газетных вырезок. Языков этих он не знал, но нетрудно было догадаться по фотографиям, о чем идет речь: Отец Нации во всем блеске наград и погон, доктор Мукузели, этакий интеллигентный скромняга в галстучке и профессорских очках, оскалившиеся солдаты, делающие выпады автоматами с примкнутыми штыками, броневик на фоне пылающих хижин, трупы на проселочной дороге. Ага, по-немецки, можно с грехом пополам разобрать заголовки… «Нойе Лумумба»…
    — Его сравнивают с Лумумбой? — спросил Мазур.
    — Именно что. Вы видели фотографии Патриса?
    — Давным-давно, — сказал Мазур. — Я тогда только-только пошел в школу…
    — Ему умышленно придали сходство с Патрисом. Видите, волосы курчавятся? Это чисто парикмахерские ухищрения — прежде волосы у него были прямые, как у подавляющего большинства фулу и коси, у нас очень мало курчавых… Очки того же фасона… Кстати, большинство фотографий — чистейшей воды жульничество. Это не наши солдаты, это заирские парашютисты на учениях, очень легко определить по эмблемам. Броневик тоже опознается легко, это английский «Даймлер Скаут», у нас в стране нет на вооружении ни единого экземпляра. Но европейцам и янки на такие тонкости наплевать. Главное, они получают штампы, к которым привыкли: отважный борец за демократию против зверообразного тирана… — Папа усмехнулся. — Ну какой из меня зверообразный тиран? Я всего лишь соблюдаю давние национальные традиции…
    Пожалуй, Мазур с ним согласился бы. Папа, конечно, не подарок, все у него ходят по струнке и точно знают, как свистеть, как летать, а также — какая участь ждет нарушителя регламентов. Но все же, по сравнению с иными африканскими коллегами по профессии, Отец Нации — ангел в тюбетейке. Нельзя сказать, что застенки забиты арестованными, никто не сжигает деревни с вертолетов, расстрелянные не валяются по дорогам так, как это запечатлено на снимке, даже блондинки попадают к нему в постель без малейшего принуждения. Ну, конечно, гоняет оппозицию мотыгой с дерева на дерево, но где в Африке ее не гоняют? А Бокасса и вовсе людоед. Амин расстреливал демонстрации школьников…
    — Так вот, — продолжал Папа, — Мукузели превратился в нешуточную проблему, требующую безотлагательного и самого жесткого решения. Пока он — точнее, те, кто за ним стоит — не разожгли настоящий пожар. И потому я хотел бы с вами проконсультироваться, как с профессионалом. Как бы вы решили эту проблему на моем месте? Со здоровым цинизмом и максимальной жестокостью?
    У Мазура имелся кое-какой африканский опыт. Поэтому он и не раздумывал долго.
    — Ну, если со здоровым цинизмом… — сказал он с усмешкой. — У вас шесть «Атандаров-4М», а здесь достаточно и одного… «Атандар» устарел для Европы, но в Африке до сих пор хорошо служит. Хороший самолет. Пять точек подвески для разнообразного вооружения, включая ядерное оружие… Мукузели обосновался километрах в пятидесяти от границы, для «Атандара» это считаные минуты. На той стороне нет ничего, хотя бы отдаленно напоминающего систему ПВО. И еще у нас есть точная привязка ко времени. Мукузели дает передачи не в записи, в прямом эфире, точно известно, когда он будет в доме… ну, а в том, что Мтанга давно выяснил, как этот дом выглядит, я не сомневаюсь. Истребитель без опознавательных знаков наносит удар и исчезает… Ваши «Атандары» — не палубные перехватчики, а именно что ударно-штурмовые модификации… Я не чересчур циничен?
    — Ничуть, — сказал Папа с неподражаемой улыбкой. — Наш северный сосед съест и не такое… Что же, все правильно. Именно такой вариант действий мне предлагали наши военные. Мтанга рассматривал более простые варианты: пуля в спину, бомба, рогатая гадюка в спальне… Правда, в его вариантах есть недочеты: исполнитель может предать или напортачить… Но все это — не то. Не то! — он поднял палец. — Любой из этих вариантов, начиная от удара с истребителя и кончая гадюкой, послужит на пользу не нам, а противнику. Новоиспеченный мученик, жертва тирана тоже может стать превосходным знаменем. Тут уж можно подобрать и вовсе незначительную пешку, в качестве знаменосца и идейного продолжателя сойдет кто угодно, хотя бы тот прохвост из министерства дорог, который хапнул из кассы своего ведомства приличную сумму во французских франках. — Папа поморщился: — Просто-напросто выгреб из сейфа наличные, положил их в сумку и сбежал за границу. Как убого и пошло… Даже из него можно в два счета слепить знаменосца, поскольку в нашем распоряжении нет фотографий или кинопленок, запечатлевших бы, как он выгребает из сейфа казенные денежки…
    На его лице появилось неподдельное презрение и превосходство: ну конечно. Папу, наловчившегося перекачивать денежки из закромов Родины в европейские банки гораздо более изящно и даже виртуозно, подобная незатейливая пошлость способна была лишь рассердить…
    — Одним словом, не следует собственными руками создавать мученика, — продолжал Отец Нации. — Гораздо предпочтительнее доставить его сюда живым. И предать беспристрастному суду. Вполне возможно, выяснится, что карманы у него были набиты даже не долларами, а золотыми южноафриканскими рандами, полученными от тамошних расистов за предательство интересов нации…
    «Уж это наверняка, — подумал Мазур. — У Мтанги этот эмигрантский пророк быстренько сознается, что продал страну даже не юаровцам, а марсианам, и даже портреты их нарисует в два счета…»
    — Вы хотите отправить туда группу? — спросил Мазур.
    — Ну разумеется, — безмятежно сказал Папа. — Вы правильно заметили: есть точная привязка к месту и времени. В тех местах нет военных гарнизонов, нет пограничных сил… впрочем, как и с нашей стороны, граница — чисто условное понятие. Там уже лет двадцать тишина и покой. Они не нападут, потому что гораздо слабее, а мы не нападем, потому что у них в приграничных районах нет ничего интересного, ни полезных ископаемых, ни даже деревьев с ценной древесиной. Скудные земли, чахлые сельскохозяйственные области…
    Мазур сказал деловито:
    — Но если его кто-то опекает, к нему могли и приставить охрану…
    — Безусловно, — кивнул Папа. — Но вряд ли особенно уж многочисленную, большой отряд, появись он в том захолустном городишке, непременно привлек бы к себе внимание, но нам ни о чем подобном тамошняя агентура пока что не сообщала. Достаточно десятка опытных людей на паре легких вертолетов. Молниеносно туда нагрянуть, справиться с охраной, если она есть, выдернуть паршивца и уйти в джунгли. Джунгли там почти вплотную подступают к городку — но заросли не такие уж буйные, есть места для посадки, всего-то в миле от городка… Ничего нереального, верно? Очень простая операция.
    — Пожалуй, — сказал Мазур. И осторожно добавил: — Вы хотите сказать, что мы…
    — Нет-нет, — Папа энергично поднял ладонь. — Мы вполне можем справиться своими силами. Есть один толковый лейтенант из парашютного батальона… Я полагаю, если он возьмет четверых солдат, этого будет достаточно. Столько же своих прихватит и Леон. Десять человек. Этого хватит… — он помолчал, потом как-то странно глянул на Мазура: — Но и вы мне там будете необходимы… Вы один.
    — Зачем? — спросил Мазур.
    Папа снова поморщился, как от кислого:
    — Видите ли, полковник… Натали рвется командовать группой… ну, разумеется, чисто номинально, и, тем не менее… Сложилось так, что я не в силах ее переупрямить. Опять-таки некоторые наши народные традиции, предоставляющие женщинам изрядную свободу. А она — не просто женщина, она — молодой политик, мой ближайший сподвижник. И аргументы, которые она выдвигает, в принципе, довольно весомые: если окажется, что она лично руководила операцией по захвату врага нации, это прибавит ей авторитета в стране. Пока что она ничем серьезным себя не проявила… Руководство женским союзом — этого мало… А вот руководство подобной операцией в глазах народа сделает ее настоящей амикоте… в старину так называли воительниц, командовавших женскими военными отрядами. Вынужден признать, с точки зрения пропаганды, это достаточно сильный ход, она неплохо придумала. Она очень умная девочка, из нее, пожалуй, и в самом деле получится недурной политик.
    Мазур с сомнением повертел головой.
    — Я понимаю, — сказал Отец Нации. — Некоторый риск существует. Но, в конце концов, она не столь уж изнеженная барышня. Не раз охотилась в джунглях, неплохо стреляет, прошла месячную подготовку у парашютистов… Женский отряд, который она формирует, — это всерьез.
    — А нельзя ли устроить все гораздо проще? — спросил Мазур. — Опять-таки руководствуясь здоровым цинизмом…
    Папа понятливо подхватил:
    — Не пускать ее туда, а просто объявить, что она командовала? Я об этом сразу подумал. Увы, такой вариант не проходит. Во-первых, десять человек будут знать, как все происходило на самом деле. И нет гарантии, что они смогут навсегда удержать язык за зубами. А сделать так, чтобы после возвращения сразу со всеми десятью произошел какой-нибудь несчастный случай… Нерационально. Все-таки чертовски ценный человеческий материал. Во-вторых… Она сама ни за что на такое не согласна. Категорически намерена участвовать, — он хитро улыбнулся. — Полагаю, вы уже успели узнать ее характер…
    Мазур постарался сохранять полнейшую бесстрастность — очень похоже, Папа уже кое-что знал об их отношениях, шила в мешке не утаишь. Вроде бы не выглядит рассерженным, но, поди, догадайся, что у него на уме. Этак, тьфу-тьфу-тьфу, и сам заполучишь в спальню рогатую гадюку… Или обойдется? В силу тех же вековых народных традиций? Натали о них кое-что рассказывала: здесь испокон веков смотрели сквозь пальцы на то, что незамужняя девушка вовсю хороводится с хахалями и даже порой от кого-то из них рожает. Это замужнюю, обнаружься измена, имеет право прикончить не только муж, но и близкий родственник. Будем надеяться, что она не врала, что Папа и в самом деле, как уверяют со всех сторон, большой приверженец старинных традиций…
    — Да, — сказал Мазур с чувством, — если уж она вобьет что-то себе в голову…
    — К тому же, как я уже говорил, очень умное решение с политической точки зрения… — сказал Папа. — И все-таки я беспокоюсь, самую чуточку — это как-никак не охота в джунглях, это серьезнее… Потому-то и понадобились вы. Ваша задача — ни во что происходящее не вмешиваться, там будет достаточно народу, чтобы справились и без вас. Вы будете охранять Натали, не отступая ни на шаг. Ваша единственная задача — охранять Натали. И постараться, чтобы она не лезла в первые ряды. Вряд ли это так уж сложно для человека с вашим опытом и подготовкой…
    — В принципе, ничего особенно сложного, — сказал Мазур. — Но мне придется поставить в известность начальство…
    — Просто поставить в известность или попросить разрешения? — прищурился Папа.
    — Честное слово, не знаю, — сказал Мазур. — С одной стороны, у меня есть распоряжение выполнять все ваши приказы по части охраны и безопасности. С другой… Речь идет о рейде на территорию соседней страны. Что они решат, я, право, и не знаю… Сколько у меня времени?
    — Сутки, — решительно сказал Папа. — И не более. Иначе придется, в соответствии с его расписанием вещания, ждать еще три дня. А время, мне подсказывает чутье, работает против нас… Вам придется куда-то съездить? На корабль? В посольство?
    — В посольство, — сказал Мазур.
    Не стоило посвящать Папу в свои секреты и уточнять, что подобную санкцию может дать и Лаврик. Вполне по его полномочиям — в конце концов, предстоит не шлепать президента соседней страны и не переворот там устраивать — всего-навсего слетать за полсотни километров от границы, прихватить этого радиохулигана и привезти сюда. Лаврика светить не стоит, ему еще здесь работать и работать, пусть и дальше пребывают в неведении, кто на деле руководит группой…
    — Я понимаю, вы военный человек… — кивнул Папа. — Хорошо, идите. Пока будете ждать ответа, посмотрите снимки, — он подал Мазуру тоненькую папку. — Карты, снимки. Изучите место, где предстоит действовать. Если вам дадут санкцию, сэкономите время…
    Раскрыв папку, Мазур глянул на лежавшую сверху фотографию — и моментально определил, что это аэрофотосъемка, и очень качественная. У Папы нет ни единого самолета, способного делать с приличной высоты снимки столь высокого качества — а вот у французов как раз есть, они здесь иногда садятся на дозаправку. Значит, и французские спецслужбы в игре. Мукузели и в самом деле смотрится серьезной угрозой, с которой решили развязаться, не теряя времени… Кто же сюда лезет? Американцы? Англичане? Ладно, в конце концов, не его забота — разгадывать подобные ребусы…
    В гостиной у Лаврика он обнаружил прямо-таки идиллическую картину: на столике стояла бутылка вина и два бокала, сам Лаврик в вольной позе расположился на диванчике с гитарой и, перебирая струны, задушевно напевал:
Так пусть же Красная
Сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой.
С отрядом флотских
Товарищ Троцкий
Нас поведет на смертный бой!

    Он уверял, что первое время пели именно так. Была у него привычка раскапывать давным-давно забытые песни — и не всегда идеологически выдержанные с точки зрения сегодняшней генеральной линии.
    Амазонка Жюльетт, она же, среди своих, Жулька, безмятежно возлежала на этом же диванчике, положив голову на колени Лаврику, на сей раз она щеголяла не в форме, а в коротком алом платьице. «Панкратова на них нет», — подумал Мазур лениво.
    Лаврик убрал пальцы с жалобно блямкнувших струн и уставился на Мазура со вполне предсказуемым удивлением.
    — Ну, чего вылупился? — спросил Мазур по-русски. — Почетного легиона не видел?
    — Аб-балдеть… — покрутил головой Лаврик. — Кажется, чего-то удостоен, награжден и назван молодцом… За вчерашний подвиг?
    — А то, — сказал Мазур. — Отписываться тебе придется…
    — Да знаю.
    Жюльетт, лениво перекатив голову, протянула:
    — Ребята, это невежливо: разговаривать при девушке на языке, которого она не понимает… Или тут военные тайны?
    — Они самые, — сказал Мазур. — Вы же сами на службе, мадемуазель Жюльетт, должны понимать…
    — Ну, тогда ладно, — сказала она так же лениво. — Выпьете потом с нами, Сирил? Правда, Констан — настоящий шансонье? Он мне только что объяснил, что поет сейчас старинную любовную балладу.
    — Констан у нас — кладезь талантов… — проворчал Мазур. — Можно вас на минуту, шансонье?
    Плотно прикрыв за собой дверь кабинета, Мазур помолчал, выразительно глядя на Лаврика. Тот сказал преспокойно:
    — Валяй. «Жучков» я сегодня поискал. Опять нашелся один. Лягушатники шкодят, конечно — кто бы у Папы в охранке русский язык знал… Чисто.
    — Нужно отправить срочный запрос, — сказал Мазур. — Папа собрался послать группу через границу, чтобы приперли оттуда сувенир в виде Мукузели. Предлагает соучаствовать. Потому что туда идет Натали и мне ее охранять…
    — Так… — сказал Лаврик. — Интересные дела… Не надо никакого запроса. Благословляю. Если честью просят, надо сделать людям приятное, они тебе вон какую блямбу повесили…
    — Уверен? — спросил Мазур. — Хватит твоей компетенции?
    Лаврик прищурился:
    — Абсолютно уверен. Потому что, скажу тебе по секрету, Папа делает работу за нас. Когда они собираются?
    — Где-то через сутки, я так понял.
    — Вот и прекрасно. Нас планировали бросить на это дело где-то через неделю. Потому что этого виртуоза эфира и в самом деле пора призвать к порядку… и допросить хорошенько. Так что можешь отправляться… Это у тебя, как я понимаю, цидулька на орден? Вот и запакуй ее вместе с орденом, а также свои железки и все, кроме бритвенных принадлежностей и шмоток. Потом отвезем в посольство.
    — А на фига?
    — Товарищ Панкратов в приказотворчество ударился, — сказал Лаврик с усмешкой. — Велено оставить при себе только бритвенные принадлежности и одежду, а все прочее сдать на хранение в посольство. Журавель домино пакует, матерясь — там же на коробке написано по-русски, где произведено. Пара книжек у ребят была, транзистор отечественный, еще всякие мелочи. Все велено — на хранение в посольство. Конспирации для. Это приказ номер один. А есть еще и номер два — находясь вне жилых помещений, по-русски меж собой не общаться, да и в помещениях воздерживаться по мере возможности. Что смотришь? Я вполне серьезно.
    — Он что, с пальмы упал, головушкой стукнулся?
    — Да нет, — сказал Лаврик философски. — Он функционирует. В рамках политического руководства… Нужно же ему хоть парочку приказов отдать и отчитаться об отдаче таковых? Иначе несолидно получится: никаких недостатков не вскрыл, никаких указаний не отдал…
    Свое мнение о товарище Панкратове Мазур выразил кратко и энергично.
    — Удивительно точное определение, — сказал Лаврик. — Но что ты тут поделаешь, если его руководящие указания следует выполнять, в том случае, конечно, когда они не касаются чисто наших дел… Он, зараза, на мою гитару покушался, но я с честными глазами отрапортовал, что она здесь куплена, благо на ней никаких ярлыков нет. Ничего, вот явится он сюда на прием… Я уже с Жулькой поговорил, чтобы подыскала кандидатку… Такую, от которой не вывернется. Будет компра, точно тебе говорю…

    …Иные вещи в Африке проделывают прямо-таки с детской непосредственностью.
    Как и следовало ожидать, Мазур не заметил, когда именно два легких «Алуэтта» пересекли границу на бреющем полете, — разве что пилот обернулся к ним и черкнул указательным пальцем в воздухе горизонтальную черту. Если не предупредить, ни за что не догадаешься. Как простирались внизу дикие джунгли, сплошной ковер зеленых крон, так и простираются себе преспокойненько уже на суверенной территории северного соседа. А вскоре (вертолеты к тому времени поднялись повыше, чтобы лучше ориентироваться) показалась впереди самая подходящая для посадки проплешина в «зеленом море тайги», овальная поляна, кое-где виднелись полусгнившие стволы рухнувших деревьев. Там они благополучно и высадились, не заморачиваясь визами в паспортах. Спугнули стайку мелких обезьян, с верещанием унесшихся в чащобу, — но эти настучать в полицию безусловно не могли, так что их не следовало принимать в расчет.
    И примерно через три четверти часа Мазур, укрывшись за сыроватым на ощупь стволом какого-то здешнего дерева, разглядывал в бинокль окраину городка, как и все остальные. Они расположились на возвышенности, а городок лежал в низине, так что оказался как на ладони. Классический, можно сказать, захолустный городишко: некоторое количество обветшавших и облупившихся домов, построенных еще в колониальные времена для собственных колонизаторских нужд, гораздо больше строений более современной постройки — причудливо слепленных из того, что оказалось под рукой, крытых, чем удалось раздобыть. На окраинах кое-где — классические деревенские хижины, длинные грядки, невозбранно шляются куры, худые козы и недокормленные собаки. Праздношатающихся не заметно…
    А вот и объект… Небольшого двухэтажный домишко с обветшавшей крышей и кирпичными стенами, с которых давным-давно осыпалась штукатурка. Рядом — коряво, но надежно сколоченная вышка высотой метров в десять, увенчанная несложной антенной с горизонтальной перекладиной с короткими вертикальными поперечинами. Домишко стоял последним, за ним начиналась заросшая травой равнина, примыкавшая к опушке джунглей. Видимо, в свое время у беглого Мукузели хватило денег исключительно на то, чтобы приобрести недвижимость даже не в здешнем центре, а на здешней околице. Антенна немудреная — как, надо полагать, и сама радиостанция — но передачи полностью накрывают территорию покинутой родины, а больше ничего изгнаннику и не нужно… Некоторым очень мало надо для счастья, интеллигент — он и в Африке интеллигент?
    Мазур быстро оглянулся вправо-влево. Придраться, на его взгляд, оказалось не к чему: все остальные, включая Принцессу, укрывались за деревьями и густыми пучками свисавших кое-где до самой земли лиан — и чернокожий лейтенант Морис со своими четырьмя, и Леон с четырьмя своими ореликами. Во время километрового почти перехода от места высадки к опушке Мазур убедился, что не только белые наемники, но и черная крылатая пехота — в джунглях не новички, передвигаются умело, ушки на макушке. Да и Принцесса, вопреки его опасениям, ничуть не напоминала впервые попавшую в дикие заросли городскую барышню. Папа не соврал, был у нее опыт охотничьих странствий по джунглям. Амазоночка, ага — как и все остальные, в камуфляже, с кобурой и ножиком на поясе, с автоматом на плече, в высоких армейских ботинках, отлично защищавших от змеиных укусов. Она не рисовалась и не выпендривалась, это Мазуру понравилось — ну, ничего удивительного, она как-никак дома…
    Леон покосился на радиста, одного из своих. Тот, присев на корточки в высокой сочной траве, поставил перед собой небольшую серую коробку рации, приложил к уху один из наушников, видимо, заранее настроившись на нужный диапазон. Чуть послушав с сосредоточенным лицом, поднял глаза и кивнул. Все пока что проходило согласно диспозиции: судя по часам, Мукузели уже пару минут как начал вещать о покинутой родине — а значит, у них оставался час за вычетом этих самых минут, поскольку беглец всегда вещает именно час, педантичный, хрюндель…
    За час можно было не только уволочь в джунгли Мукузели, но и, пожалуй что, весь городок спалить к чертовой матери, приди в голову подобная кровожадная фантазия… Всего-то — преодолеть метров триста открытого пространства и вломиться в домик…
    Леон, однако, медлил — и Мазур, человек дисциплинированный, даже не думал лезть к нему со своими соображениями. Во-первых, бельгиец командует, во-вторых, его опыт действий в Африке не сравнить с Мазуровым, что уж там. У Мазура за плечами — пара-тройка командировок, а у Леона — четверть века службы в полудюжине стран (если он обо всех рассказал, а мог кое о чем и умолчать, прекрасно помня, что некоторые делишки белых наемников никак не относятся к категории чисто военных операций, и о них лучше не трепаться кому бы то ни было). Так что следует выполнять поставленную задачу — охранять Принцессу, которой пока что ничегошеньки и не грозит…
    Леон вдруг обернулся к нему, отошел на десяток шагов вглубь чащобы и призывно мотнул головой. Мазур подошел, краешком глаза прилежно наблюдая за Принцессой.
    — Что думаете? — шепотом спросил Леон.
    Мазур пожал плечами:
    — По-моему, все спокойно Я бы, пожалуй что, пошел бы уже в городок… Конечно, вы командуете…
    Загорелое, худое лицо бельгийца оставалось напряженным.
    — А мне вот что-то не нравится… — сказал он с расстановкой.
    — Гобсанто? — хмыкнул Мазур.
    — Пожалуй что, — серьезно светил Леон. — Вам не понять…
    — Что там плохого? — серьезно спросил Мазур. — Вроде бы все чисто…
    — Слишком чисто, — сказал Леон. — Видели грузовик?
    — Конечно. Трудно не заметить.
    У ограды домишки, располагавшегося прямо напротив обиталища Мукузели, стоял трехосный «фиат» с брезентовым верхом и тупорылым капотом. Итальянский раритет времен Второй мировой, двигатель запускается заводной рукояткой — но по пересеченной местности грузовик ходит очень даже неплохо. В Африке наловчились десятилетиями поддерживать в рабочем состоянии самый разнообразный автохлам даже подревнее возрастом, чем этот «макаронник», здешние механики изобретательностью и прилежанием во многом не уступают русским умельцам…
    — И что? — спросил Мазур.
    — А что ему там делать? Непохоже, чтобы он привез что-то габаритное — тут никаких складов… А прилавки видели?
    — Да не слепой я, в конце концов, — сказал Мазур.
    Трудно было бы их не заметить — на пустыре слева три ряда обветшавших прилавков из почерневших досок, над ними — каркасы навесов, на которые для защиты от солнца накидывают какую-нибудь дерюгу. Ни единой живой души, если не считать тощей свиньи, должно быть, безудержной оптимистки, вот уже с четверть часа там бродившей в явных поисках хоть чего-нибудь съедобного.
    — Сегодня пятница, — сказал Леон. — Базарный день. А базар пустой, хотя он не выглядит заброшенным. Да, грузовик… Ну, вот на черта он там?
    — Ну, может, владелец там и живет…
    — Непохоже, — сказал Леон. — Видели, как примята трава у дома? Грузовик явно подъехал туда впервые черт знает за сколько времени. Четко видна свежесмятая трава, до этого никто здесь не ездил…
    — Может, он только что купил, — сказал Мазур.
    — Возможно… Но в сочетании с пустым базаром… А вон там, справа, во дворе хибары, сушится на солнышке детская колыбель. Вы наверняка и внимания не обратили, никогда в жизни не видели, но это стандартная здешняя колыбелька. Время от времени, когда дите ее окончательно уделает, выкидывают старую подстилку и вытаскивают колыбель на солнышко просохнуть… Спрашивается, где мамаша, где ребенок, где прочие домочадцы? Никто из них так и не показался во дворе, вообще окраина словно вымерла. Не нравится мне тут. Слишком безлюдно и покойно. Как… как декорация.
    — Полагаете, засада?
    — Не знаю, — поморщился Леон. — Но не нравится мне все это. И на душе беспокойно. А я, знаете ли, привык на это чувство полагаться…
    — Давайте рассуждать логично, — сказал Мазур. — Чтобы устроить засаду, кто-то должен был настучать здешним. Кто-то из посвященных. Не Папа же, не Натали? Уж точно не я. И не вы — сдай вы группу, вы бы не торчали сейчас на опушке, а повели бы нас прямо в объятия комитета по встрече. Уж простите за здоровый цинизм, но так и обстоит. Папа говорил: вызвав Мориса и вас, поставив задачу, он велел, чтобы вы не покидали резиденции. По этой вот рации из одного из ваших бунгало вы никак не могли с кем-то связаться — именно на такой случай в резиденции существует своя станция радиоперехвата, это их французы научили… Кто остается? Ну да, Мтанга… Нет, плохо верится, что он мог нас продать посторонним.
    — Я сам все это прикидывал, — хмуро сообщил Леон. — Вы кругом правы. И все равно, что-то тут не то… Что-то неправильно.
    — Вам виднее, — сказал Мазур. — Говорю без всякой иронии. Вы в здешних делах опытнее меня, я верю, что способны отметить странность, мимо которой я пройду, не понимая, что это именно странность… И, тем не менее… У нас задание и точный приказ. Не собираетесь же вы убираться восвояси только потому, что у вас «гобсанто»? Папа, чует мое сердце, не поймет… В общем-то, мое дело — сторона, но вы ведь сами решили со мной посоветоваться. Придется туда идти.
    — Придется, — согласился Леон. — Но план я меняю на ходу.
    — Вам виднее, — повторил Мазур.
    — Присматривайте за Натали. Я начинаю.
    Он первым вернулся к крайним деревьям, жестом подозвал Мориса и тихонечко стал что-то объяснять с помощью выразительных жестов. Молчаливый лейтенант в дискуссию не вступал — выслушал, кивнул, махнул своей четверке. Дисциплинированный был парень, несуетливый, Мазуру он сразу понравился.
    Оказавшись рядом с Принцессой и Мазуром, Леон тихо сказал:
    — Туда идут пятеро. Мы все пока остаемся здесь. Это приказ.
    Принцесса скорчила недовольную гримаску, но в диспуты не полезла, вообще не произнесла ни слова — видимо, Папа ее крепенько накрутил, велев не дергаться попусту… Один из людей Леона, предварительно осмотрев место на предмет змей, лег в траву, изготовив ручной пулемет.
    Морис и его люди вереницей двинулись по открытому пространству, держа курс прямехонько на резиденцию Мукузели, — неспешным шагом, с крайне деловым видом, опустив к земле стволы автоматических винтовок. Они не должны были вызвать у аборигенов ни малейших подозрений — на пятнистых комбинезонах никаких знаков различия и эмблем, внешностью нисколечко не отличаются от местных. Здешнее цивильное население, как и везде в Африке, ни за что не станет приставать с расспросами вроде «откуда, куда, зачем» — если господа военные куда-то идут, значит, так надо. Да и нет в пределах видимости ни единой живой души…
    Мазур и так видел все, как на ладони, но, тем не менее, поднял к глазам бинокль. Тихо. Пусто. Безлюдно. Свинья все еще ошивается на базарчике. Действительно, кто бы мог подумать, что это деревянное корытце — колыбель…
    Цепочка парашютистов уже была совсем рядом, Морис (зорко озиравшийся, не вертя головой по сторонам) направился к домику Мукузели, шагнул на первую ступеньку обшарпанного кирпичного крыльца с покосившимися деревянными перилами…
    Очереди затрещали внезапно — длинные, звонкие даже на приличном расстоянии.
    Брезентовый верх грузовика взвился, и оттуда торчал пулеметный ствол. Стреляли из окон первого этажа домика Мукузели, из хибары, где во дворе сушилась колыбель, выскочили трое в камуфляже…
    Мазур прекрасно видел в бинокль, как нелепо дергаются под ударами многочисленных пуль тела пятерых, как они, все до одного, изломанными куклами опускаются наземь. Ни единого шанса выжить при перекрестном огне с малой дистанции… Ну, Леон, опытная паскуда… Вытолкнул вперед черненьких, как расходный материал…
    Он очнулся от оцепенения, услышав резкую команду Леона. И первым бросился вслед за ним в чащобу, подталкивая растерявшуюся Принцессу. Прекрасно было слышно, как за спиной стучали по деревьям пули, — покончив с пятеркой, те, засада, стали палить по тому участку, откуда незваные визитеры появились из джунглей…
    Мазур бежал размеренно, сберегая дыхание, время от времени бесцеремонно подхватывая за шиворот Принцессу, когда она спотыкалась, уклоняясь от нависавших лиан, чтобы не запутаться сгоряча, под верещанье обезьян вверху. В голове бессмысленно крутилось: «В шесть они накроют нас огнем…»
    Увидев, что Леон остановился, как вкопанный, тоже затормозил, удержав за широкий ремень Принцессу, едва не проскочившую с разгона вперед.
    Далеко впереди послышалось несколько взрывов — более всего походило на гранаты. Приглушенные расстоянием, донеслись несколько очередей. Леон, махнув остальным, повернул вправо. Все кинулись следом. Мельком глянув на компас, Мазур тут же сообразил, что бельгиец круто забирает вправо, все дальше уходя с ведущего к вертолетам маршрута.
    И поступал, по мнению Мазура, абсолютно правильно: не следовало убаюкивать себя излишним оптимизмом, разрывы гранат и стрельба раздались как раз в том месте, где ждали вертолеты — а значит, туда и соваться нечего. Не было у них больше вертолетов. Мало-мальски опытному человеку не так уж и трудно, пробравшись к поляне густыми джунглями, одолеть двух пилотов, сидевших в кабинах. Засада. Их ждали, а следовательно…
    Леон снова остановился, укрывшись за ближайшим деревом так, словно опасался кого-то слева, обернулся, с перекошенным лицом махнул рукой. Мазур, подтолкнув Принцессу в заросли каких-то кустов, похожих на папоротник — может, это и был местный папоротник, — укрылся за деревом. Видел, что тот же маневр проворно проделали и остальные трое. Трое? Четвертого не видно…
    Ага! Слева, метрах в двухстах, мелькнули меж деревьями, меж лианами фигуры в камуфляже, двигавшиеся волчьей цепочкой, — двое, трое, семь… Семь. Они пробежали, выражаясь морскими терминами, встречным курсом: и разминулись, как в море корабли…
    Выждав немного, Леон снова побежал, в прежнем направлении. Наддал. Тут уж приходилось нестись за ним напрямую, не выбирая дороги. Они с хрустом проламывались сквозь заросли тех самых папоротников или как их там, пачкаясь остро пахнущим травяным соком, уклоняясь от толстых лиан. Стояла влажная, сырая духота, зеленоватый полумрак — солнечные лучи почти не проникали сквозь переплетение крон. Шумно разлеталась птичья мелочь, с визгом улепетывали обезьянки, один раз, справа, в чащобу с жутким треском ломанулся, судя по звукам, кто-то весьма даже крупный, и, судя по топоту, определенно копытный. Одна из лиан слева при ближайшем рассмотрении оказалась не лианой, а внушительной длины удавом — но он так и остался меланхолично висеть на суку, слишком быстро люди мимо него пронеслись.
    Твою мать! Мазур с маху наступил на что-то невидимое в высокой траве, в зарослях кустов — подавшееся под толстой подошвой, ворохнувшееся, живое, размерами, уж точно, поболе ужика, но значительно уступавшее удаву. Даже если это рогатая гадюка, обошлось, скорость спасла…
    В конце концов Леон остановился, и они сбились в кучку. Мазур был мокрый, как мышь, сырая духота окутывала, как в парилке. Принцесса тяжело дышала, прикрыв глаза — а вот остальные, как и Мазур, перенесли марш-бросок получше.
    — Где Поль, кто видел? — спросил Леон, переводя дух.
    — В затылок… — проворчал самый низкорослый из его людей, прямо-таки коротышка с выгоревшими усами. — Я точно видел…
    Радист, покачивая головой, продемонстрировал свой агрегат, держа его перед собой за лямки. Пять разбросанных как попало дырок от пуль. Можно даже и не включать для проверки, подумал Мазур, и так ясно, что остались без связи…
    Видимо, Леон пришел к тому же выводу — поморщившись, недвусмысленно махнул рукой, и радист, широко размахнувшись, забросил спасший ему жизнь агрегат подальше в заросли. Там ворохнулось что-то живое, мелкое, припустило прочь с негодующим писком.
    — Они нас ждали, — выдохнула Натали.
    — Ценное наблюдение, мадемуазель Натали, — криво улыбнулся Леон. — Безусловно, ждали. Кто-то продал. Иначе и быть не могло.
    — Шкуру спустить…
    — Давайте пока без заманчивых мечтаний? — тон у Леона был таким, что Принцесса моментально притихла. — Пока что речь идет о том, чтобы уберечь наши шкуры. Нам, в общем, повезло… — его улыбочка скорее напоминала оскал. — Командир у них не великого ума…
    Мазур его прекрасно понял: в самом деле, кто-то у противника то ли сглупил, то ли не был обучен грамотно ставить засады на диверсантов. Следовало дождаться, когда они все, уцелевшие, вернутся к вертолетам, там и прищучить.
    Был бы всем гроб с музыкой, тут и рассуждать нечего. Пришлось согласиться, что Леон, хоть и сволочь изрядная, рассчитал все точно: засада просто была вынуждена обнаружить себя, открыть огонь — все равно они, войдя в дом, обнаружили бы там встречающих, и началась бы пальба…
    Леон сосредоточенно изучал мятую карту, извлеченную из нагрудного кармана. Мазур вытащил свою. Встал плечом к плечу с бельгийцем и тихонько сказал:
    — Мы где-то вот тут…
    — Похоже, — сказал Леон.
    — Предлагаете напрямик?
    — Естественно. У вас другое мнение?
    — Да нет…
    — Вот и отлично, — с некоторым сарказмом произнес Леон. — Погони, сдается мне, опасаться не следует…
    Мазур, не раздумывая, кивнул. Здешние джунгли вообще-то жидковаты, встречаются и более непролазные дебри, ему однажды приходилось бывать, и воспоминания остались самые мерзкие. Но даже в этих местах преследовать кучку беглецов бессмысленно — если нет под рукой парочки полков как минимум… а впрочем, чертовски трудно высадить хотя бы и роту, разве что десантировать по тросам с повисших над кронами вертолетов. Не те места, где можно развернуть пару полков — да и откуда их взять? Половину-то здешней армии? Окажись в распоряжении неведомого противника мало-мальски крупные силы, он бы их непременно использовал возле городка, чтобы отрезать группу от джунглей, вытеснить на голое место. С воздуха высматривать бесполезно, хоть ты сюда сотню вертолетов пригони (которой попросту неоткуда взяться). Так что у операций в джунглях есть и светлые стороны: если уж оторвался от не особенно превосходящего тебя силами противника, хрен он тебя отыщет…
    — Вот так, — Леон провел пальцем по карте, — километров около пятидесяти — и будет граница. Еще до того, как мы ее пересечем, джунгли кончаются, пойдет саванна. Вот сюда, к железной дороге, там можно остановить поезд и добраться до Кинтейро, там гарнизон, хотя и небольшой, а значит, найдется радиосвязь…
    — Кинтейро — это вот здесь?
    — Да.
    — Я, как уже говорилось, не вправе давать вам советы… — сказал Мазур. — Однако есть соображения…
    — Какие?
    Мазур повел пальцем по карте:
    — После того, как перейдем границу, идти не к железке, а вот сюда, в Квулонго. Кстати, так даже короче…
    — Зачем? — бесстрастно поинтересовался Леон.
    — Вот здесь — лагерь наших геологов. У них есть рация, мне точно известно. Сэкономим время и силы.
    — Ну, если так… — протянул бельгиец.

Глава девятая
Провинциальное сватовство

    Обратный путь долгого описания безусловно не заслуживал — потому что нисколечко не напоминал странствия героев какого-нибудь Буссенара, заявившихся в подобные места туристами и потому романтически восторгавшихся всякой бесполезной дрянью наподобие колючих кустарников, диких слонов и разнообразных змеюк. Когда тебе предстоит всего-навсего дотащиться до самую чуточку цивилизованных мест, где можно найти рацию, — ощущения совсем другие: лишь бы все это побыстрее кончилось…
    Они топали до темноты — уже не бегом, а быстрым шагом, внимательно глядя под ноги, через каждый час устраивая короткий привал, главным образом ради Принцессы. Ходить-то по джунглям она умела, но такие концы отмахивать не привыкла. Хорошо еще, ноги не сбила. Вода во фляжках имелась, хотя и требовала экономного расходования — у них с собой не было обеззараживающих таблеток, без которых пить воду из местных ручейков может только человек, мягко выражаясь, неопытный. И провизии не было ни крошки. Вокруг, правда, шныряло превеликое множество четвероногой, летающей и ползучей живности, которую люди с опытом Мазура или белых наемников быстренько могли добыть и даже не сырьем стрескать, а приготовить на костре, но не следовало отвлекаться на такие глупости, лучше попоститься до завтра, шагать с урчащими желудками, чем тратить время и сбиваться с темпа. Пока что можно и без еды продержаться…
    Хорошо еще, что ручейки попадались, но на пути не предвиделось настоящих широких рек. Африканская река в их случае — изрядная головная боль. Пришлось бы убить чертову уйму времени, мастеря плот, — реки в здешних местах кишат не только крокодилами, но и бегемотами, которые порой могут оказаться даже поопаснее крокодилов…
    Как и ожидалось, до темноты они не успели выбраться из джунглей и перейти границу. Пришлось устраиваться на ночлег в густых зарослях папоротника — и провести ночь то в тягостной полудреме, то бодрствуя и таращась в темноту. Со всех сторон доносились ни на что знакомое не похожие ночные звуки, порой в кронах высоко над головой возились и шебуршали мелкие тварюшки, а однажды не так уж и далеко раздалось громкое порыкивание, зажглись тусклым сиянием бледно-зеленые глаза — и мгновенно встрепенувшийся Леон будничным тоном объявил, что это леопард, скотина такая. Ощетинились стволами, напряженно вглядываясь в сырую темноту. Леопард некоторое время бесшумно бродил вокруг, а потом все же убрался. Возможно, у него имелось свое гобсанто, предупреждавшее о трех автоматических винтовках и трех автоматах (они остались без пулемета и пулеметчика, получившего случайную пулю в затылок)…
    С рассветом, подкрепившись сигаретами и парой глотков воды (во флягах оставалось всего ничего), двинулись в путь — пропотевшие насквозь, с ворчавшими животами. Часа через полтора джунгли стали редеть, а там и вовсе кончились, начиналась саванна с высокими зарослями бледно-желтой жесткой травы, рощицами невысоких деревьев уже какой-то совершенно другой породы, невысокими скалами, каменными осыпями. Столь же дикие, но гораздо более симпатичные места — здесь, по крайней мере, далеко видно, не то что в джунглях. Правда, и меры безопасности свои: змей, как раз, почти нет, но приходится смотреть в оба — есть вероятность нос к носу столкнуться со львом, устроившимся вздремнуть в высокой жесткой траве…
    Порой Принцесса не шагала нормально, а полное впечатление, брела. Не доходя, однако, до столь унылой кондиции, чтобы ее требовалось тащить на себе. Она немного воспрянула, когда Леон, сверившись с картой и кое-какими природными ориентирами, сообщил, что они перешли границу. Окружающий ландшафт ничуть не изменился, но шагалось и в самом деле как-то веселее — правда, частенько поглядывая то назад, то на небо: противник тоже мог с той самой детской непосредственностью пуститься в погоню на парочке вертолетов, уж парочка-то у него найдется. С этой стороны границы тоже нет ни ПВО, ни доблестных погранцов. Поди, доказывай потом с того света, если что…
    — Как ты? — спросил Мазур, шагая рядом с Принцессой.
    Она тяжело отфыркнулась, строптиво сверкнула глазами:
    — Нормально.
    — Автомат понести?
    — Обойдусь, — отрезала она, выпрямившись и стараясь шагать размашистей.
    — Молодец, амикоте, — ухмыльнулся Мазур. — Могу тебя поздравить: судя по карте, мы уже через пару миль выйдем к геологам. Отрапортуем по рации, пришлют за нами вертолеты…
    Она понурилась:
    — Ага, и будем, глядя в пол, докладывать, как провалили дело…
    — Да ладно, — сказал Мазур. — Мы, по большому счету, не виноваты. Где-то в цепочке обнаружился предатель, что мы могли сделать, если о нас заранее знали и ждали?
    — Вот то-то, что не обнаружился пока, — вздохнула она, зло выдохнула сквозь зубы: — Шкуру содрать…
    — Не переживай, — сказал Мазур. — Иногда отрицательный результат — тоже результат. Теперь мы, по крайней мере, точно знаем, что наш радиопроповедник и в самом деле связался с кем-то серьезным. У самого у него не хватило бы ни денег, ни ума, чтобы нанять десятка полтора столь хватких ребят, как те, что нас встретили. Часть из них, несомненно, белые, хотя и черных там видел. След появился. А посему…
    Он замолчал, перекинул автомат поудобнее. Шагавший метрах в пятидесяти впереди человек Леона (когда они двинулись по саванне, Леон выдвинул одного вперед, в качестве боевого охранения, одного пустил сзади в отдалении, а третий двигался правее — классический «конверт», пусть и скудными силами выполненный), вдруг остановился, пригнулся, отступил на пару шагов, держа оружие наизготовку…
    Однако сигнала остановиться не показал, и они продолжали шагать, пока не оказались с ним рядом.
    — Что там? — спросил Леон, прищурясь.
    — Это точно лагерь, полковник. Вот только что-то там не то…
    Они торопливо подняли к глазам бинокли. Местность впереди плавно понижалась пологим, но достаточно протяженным склоном, переходила в обширную долину, кое-где покрытую кучками деревьев, поросшую той же жесткой, соломенного цвета травой. Лагерь предстал как на ладони: полдюжины армейских палаток, импровизированный душ (оцинкованный бак установлен на деревянных опорах,