Скачать fb2
Бригада 16. Похищение европы

Бригада 16. Похищение европы

Аннотация

    Бандитами не рождаются. Об этом основанная на реальных фактах книга о дальнейшей судьбе Александра Белова и событиях, произошедших после выстрела на эстакаде.
    Олигархи отстранены от власти, однако беглый миллиардер Берестовский не оставил надежду вернуться в Москву на белом коне. Сначала для этого нужно захватить регионы. И ставленник олигарха Виктор Зорин начинает борьбу за пост губернатора Камчатки. В его раскрутку вложены такие деньги, что победа предрешена заранее. Есть только одно «но»! Александр Белов решает остановить продажных политиков. Вступая в качестве конкурента Зорина в предвыборную гонку, Саша и не предполагал, что судьба забросит его сначала в подземелья старинного особняка, а потом в глухую тайгу, где до сих пор бродит призрак окаянного разбойника Ерофея Кистенева…


СОДЕРЖАНИЕ

Александр Белов БРИГАДА 16. ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ

Пролог

    Белов медленно и неслышно, как это бывает только во сне, ступал по мягкому ковру из белого ягеля и душистых таежных трав. Прохладный ночной воздух был неестественно густым и тягучим настолько, что его приходилось разгребать руками, чтобы продвигаться вперед. Ночную тишину изредка нарушали птичьи голоса. Внезапно они стали громче и тревожнее, словно птицы криками хотели предупредить друг друга об опасности. Воздух пришел в движение, невидимая волна пробежала по лесной поляне. На западе показались яркие сполохи, совсем не похожие на предрассветные зарницы, сияющие на востоке. Они вспыхивали и тут же гасли, но каждая новая вспышка была сильнее и дольше предыдущей.
    Вслед за светом пришел гул - низкий и глухой; казалось, он сотрясал землю. Отдельные вспышки превратились в ослепительное сияние, залившее половину неба - от горизонта до зенита. Гул усилился, и затем послышался пронзительный режущий звук, настолько необычный, что ни в одном из языков мира для него не существовало подходящего названия.
    Лавина света и жара надвигалась с запада. Налетел сильный ветер, самые высокие сосны с громким треском переломились, как спички. Высохшая лиственница на краю таежной поляны вспыхнула фиолетовым пламенем. От нее странного цвета огонь перекинулся на соседние деревья. В тайге в одно мгновение возник длинный, растянувшийся на много-много верст и прямой, как стрела, коридор фиолетового пламени, который засасывал в себя все, что находилось поблизости: сухие ветки деревьев, опавшую хвою, небольшие камни и мелкую живность, не успевшую вовремя спрятаться.
    Через несколько секунд раздался ужасный взрыв; его разрушительная воздушная волна с корнем выдирала из земли вековые кедры, подхватывала, как шарики пинг-понга, огромные валуны и выплескивала таежные речки из берегов. Отблески фиолетового пламени играли на серебристой чешуе рыбы, бьющейся на земле. Рев обезумевших от страха маралов был слышен за много километров. Хозяин тайги, медведь, без оглядки бежал сквозь бурелом, не обращая внимания ни на острые сучья, рвущие толстую шкуру, ни на пару молодых лосей, следовавших за ним по пятам.
    После удара гул стих, и режущий звук исчез. Раскаленный воздух медленно остывал. А на берегу небольшого лесного озерца, в глубокой воронке шипел странный камень, упавший с неба. Яма медленно заполнялась водой. Над ней поднималось облако белого пара, подсвеченное слабым фиолетовым сиянием. Впрочем, продолжалось это недолго. С рассветом сияние исчезло: осевшая на дно воронки земля засыпала камень. В камчатской тайге снова воцарилась тишина.

Часть 1
ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

I

    Лайза выглянула в иллюминатор. В просвете между облаками, напоминавшими клочья белой ваты, вырисовывались величественные очертания Авачинской сопки - действующего вулкана, находившегося к северу от Петропавловска-Камчатского. Самолет заходил на посадку со стороны океана. Внизу, в Авачинской губе, расположился крупный порт - одна из самых больших баз рыболовецкого флота. Справа по борту лайнера показалась диспетчерская башня аэропорта; командир корабля делал выверенную «коробочку», чтобы снизить скорость горизонтального полета и точно зайти на начало взлетно-посадочной полосы.
    - Мы подлетаем, - сказала Лайза и осторожно тронула Белова за плечо. - Пристегни ремни.
    - Что? - Белов открыл глаза. Картины падения гигантского болида были настолько яркими, что еще несколько секунд стояли перед глазами. - Кажется, я задремал?
    Лайза улыбнулась.
    - Я заметила: ты всегда спишь в самолете.
    - Это от безделья. Меня же не пускают за штурвал.
    - Ничего. Осталось недолго. Как только приземлимся, об отдыхе придется забыть.
    Колеса шасси коснулись бетонного покрытия; двигатели замедлили бег турбин, тормозя многотонную машину. Белов достал из кармана мобильник и включил его. Телефон, едва отыскав сеть, отреагировал бодрым сигналом. Саша взглянул на дисплей. На нем было изображение потешной рожицы и приписка: «Добро пожаловать!». Казалось бы, эти два слова не должны выражать ничего, кроме доброжелательного приветствия, но... Увидев, от кого пришло сообщение, Саша ненадолго нахмурился. Легкая тень набежала на его лицо и вновь исчезла.
    - Что с тобой? - спросила Лайза, всегда очень тонко чувствовавшая перемену настроения у Белова.
    Белов убрал телефон обратно в карман.
    - Ничего особенного... Оказывается, меня уже ждут.
    Лайза знала это. Их приезд в Петропавловск-Камчатский не мог остаться незамеченным. Более того, он и не должен был остаться незамеченным - Лайза сама немало поспособствовала тому, чтобы в аэропорту их встречали журналисты. Ведь это был не визит частного лица, как в прошлый раз, когда Саша с профессором Штернгартом испытывали новый жаростойкий костюм, а прибытие кандидата на пост губернатора Камчатки Александра Николаевича Белова.
    Губернатор Камчатки... Сколько раз Лайза слышала от него эти слова! Но даже она, хорошо знавшая неугомонный характер Александра, не могла поверить, что все настолько серьезно.
    А когда поверила, идти на попятный было уже поздно, Белов, как всегда, взялся за дело серьезно и основательно. Он проштудировал все бюджеты, отчеты и нормативные документы по Камчатке за последние четыре года; изучил схему завоза топлива к зимнему сезону и досконально проверил положение дел с рыболовным промыслом. То, что он узнал, привело его в ужас.
    - Мое место на Камчатке, - сказал Белов Лайзе, оторвав на секунду взгляд от дисплея ноутбука, в который он заносил новые данные по региону. - Я знаю, что нужно сделать, чтобы вытащить регион из долговой ямы.
    Лайза не сомневалась, что Белову это по плечу. Но она также знала и то, какой ценой достаются подобные победы.
    - Саша, а может, не стоит дергаться? Только все наладилось в Красносибирске? - спросила она.
    Белов смерил ее таким взглядом, что Лайза не осмелилась продолжать.
    - Ну, хорошо... Губернатором так губернатором, - сказала она. - Потом мы вместе слетаем в космос, а там уж можно будет баллотироваться в президенты США.
    Белов оторвался от ноутбука, в задумчивости провел рукой по волосам, встал и нежно обнял Лайзу.
    - Тебе тяжело со мной? - спросил он сочувственно.
    Тяжело! Это было наиболее мягкое определение из всех, что она могла подобрать. Тяжело - не то слово. Но и по-другому уже не получалось. Она часто ловила себя на мысли, что включилась в бешеный ритм жизни, который задавал Александр - себе и окружающим. Он, подобно звезде, притягивал людей и заставлял их вращаться вокруг себя.
    - Нелегко, - прошептала Лайза и нежно поцеловала его. - А без тебя - невозможно.
    Белов крепко сжал ее в объятиях, но Лайза игриво ударила его по рукам.
    - Эй, полегче на поворотах, молодой человек! Перед вами - будущая первая леди Камчатки!
    Они рассмеялись, а потом, как сумасшедшие, принялись отплясывать нечто среднее между танго и рок-н-роллом. Белов отбивал чечетку и вставал перед дамой на колени, а Лайза, подхватив юбку, кокетливо трясла ею, как заправская цыганка.
    Танцы - самый верный способ избавиться от негативной энергии и избежать ненужного конфликта. Это было их собственное изобретение, которым они втайне гордились. Вдоволь посмеявшись и успокоившись, Белов опять сел за ноутбук. Лайза устроилась в глубоком кресле и принялась в который раз перечитывать ворох документов. Красной шариковой ручкой она отмечала те моменты, которые, по ее мнению, имели особую важность.
    - Посмотри, Саша, - время от времени говорила Лайза и безошибочно выбирала из стопки нужный лист. - Мазут к зимнему сезону закупали по обходной схеме, через подставные фирмы. Мне кажется, это пригодится.
    Белов кивал и совал лист в сканер, переводя напечатанный текст в электронную форму.
    - А вот это - еще интереснее. Самые большие квоты на вылов камчатского краба достаются одной и той же рыболовецкой компании. Как думаешь, почему?
    - Наверное, у ее хозяина очень красивые глаза, - предположил Белов. - Или - правильная фамилия. Одно из двух, но второе мне кажется более вероятным.
    Лайза шутливо погрозила ему пальчиком.
    - Ты слишком догадлив даже для директора алюминиевого комбината. Прямо какой-то ясновидящий, а не директор. Хозяин компании - сын нынешнего губернатора. И фамилия у него, естественно, правильная.
    - Подошьем к делу, - сказал Белов и сунул в сканер очередной лист бумаги.
    Компания носила красивое название «Бриз», и ее формальным владельцем действительно являлся сын губернатора. Но это была только верхушка айсберга. Белов даже не предполагал, в чей карман уходят деньги от добычи краба и с кем ему предстоит столкнуться в недалеком будущем.
    Самолет пробежал по бетонной полосе и остановился напротив здания аэропорта. Улыбчивая стюардесса взяла микрофон:
    - Уважаемые пассажиры! Наш лайнер совершил посадку в Петропавловске-Камчатском. Температура воздуха за бортом - восемнадцать градусов. По прогнозам синоптиков, в течение дня ожидается переменная облачность и небольшой дождь. Экипаж корабля желает вам всего наилучшего и благодарит за пользование услугами нашей авиакомпании.
    Белов и Лайза отстегнули ремни. Похоже, предсказания синоптиков оказались верными. Холодные спицы дождевых струй норовили пронзить пластик иллюминатора насквозь; они разбивались и оставляли на прозрачной поверхности длинные тонкие полоски. Саша достал из кейса складной зонт.
    - Я предвидел подобную встречу.
    - Ну, еще бы! - улыбнулась Лайза. - По-моему, теперь ты - крупнейший специалист современности по Камчатке.
    - Губернатор обязан знать все, в том числе - особенности местного климата, - сказал Белов. - Пойдем, в зале прибытия нас ждет Витек.
    Виктор Злобин нервно расхаживал по огромному залу, поглядывая то на часы, то на собравшихся журналистов. Репортеры оживленно переговаривались, устанавливая очередность вопросов. Корреспонденты радио лезли вперед, чтобы подсунуть Белову, как только он появится, похожие на ручные гранаты, микрофоны. Двое операторов с конкурирующих телеканалов устанавливали свет, помогая друг другу. Один из них, высокий худой парень в застиранных джинсах, внимательно посмотрел в видоискатель и кивнул второму - грузному мужчине с длинными черными волосами, забранными в конский хвост: мол, все нормально, помех в кадре не будет. Газетчики, самые пробивные представители журналистского цеха, нетерпеливо переминались с ноги на ногу, как застоявшиеся скакуны.
    Через огромное, во всю стену, окно они видели, как к бело-голубому лайнеру подъехал автотрап. Люк открылся, и пассажиры стали выходить. Одним из последних на лестнице появился Белов. Он держал над Лайзой раскрытый зонт, оберегая ее от дождевых струй.
    Белов с Лайзой спустились по лестнице и направились к зданию аэропорта. С края зонта на плечо Белова капала вода, но он этого не замечал. Шум и нестройные разговоры внезапно стихли. Витек еще раз обвел журналистов пристальным взглядом. Естественно, он не мог знать всех по именам, тем более не мог знать, какие именно вопросы они будут задавать, но очень надеялся на то, что, по крайней мере, не провокационные.
    Александр Белов был известной личностью, и аналитики рассматривали его шансы на победу как очень высокие. Кому же из представителей четвертой власти захочется портить отношения с будущим губернатором?
    И все же он, Злобин, обязан был учесть все тонкости и нюансы, предвидеть возможные выпады и осложнения. Витек принялся вспоминать, кто из собравшихся какое средство массовой информации представляет. Всего на импровизированную пресс-конференцию приехало четырнадцать журналистов. Двенадцать из них Витек знал в лицо: его разведка славно поработала на ниве сбора информации. Но двое были совершенно ему незнакомы. На всякий случай Злобин подошел к ним поближе: береженого, как известно, бог бережет.
    Белов с Лайзой уже подходили к огромным стеклянным дверям аэропорта. Репортеры замерли - наверное, именно так легавая делает стойку, почуяв дичь. Александр открыл дверь, пропустил вперед Лайзу, затем сложил зонтик и широко улыбнулся.
    - Добрый день! - сказал он и подошел вплотную к журналистам.
    Худая девушка в очках, представляющая местную молодежную радиостанцию, вытянула руку с диктофоном.
    - Александр Николаевич, - сказала она, - скажите, что побудило вас выставить свою кандидатуру?
    Пресс-конференция началась. Занятый сканированием зала Витек едва слышал ответы своего шефа и уж тем более не прислушивался к вопросам. А они сыпались как из рога изобилия. В основном журналистов интересовали планы Белова на ближайшее будущее. Саша держался непринужденно, улыбался и тонко пошучивал над пишущей братией. Когда пресс-конференция уже подходила к концу, один из незнакомых репортеров вдруг выступил вперед и выкрикнул:
    - Господин Белов! Известно ли вам, что один из виднейших политиков кремлевского пула Виктор Петрович Зорин также объявил о своем намерении баллотироваться на пост губернатора Камчатки? Не боитесь ли вы такого серьезного соперника?
    Этот вопрос сразу расставил все на свои места. Как всегда, говоря словами Высоцкого, Зорин мутит воду во пруду. Белов пожал плечами.
    - Во-первых, я никого и ничего не боюсь, это мое кредо. Во-вторых, Зорина я знаю очень давно и не хочу отзываться о нем ни хорошо, ни плохо. Это было бы некорректно с моей стороны. Пусть наши дела скажут сами за себя. Скажем так, я хочу сделать Камчатку процветающим, экономически развитым регионом, чтобы каждый избиратель почувствовал на себе повышение уровня жизни. Я обещаю создать новые рабочие места и обеспечить полную трудовую занятость населения края. Моя задача - натянуть Европу на Россию, как одеяло. По самый мыс Дежнева. И поверьте, я знаю, как это сделать.
    И тут прозвучал очередной вопрос - тоже от неизвестного Витьку журналиста.
    - Александр Николаевич, как вы прокомментируете состояние вашей жены Ольги? Правда ли, что вы бросили супругу, когда узнали о ее алкогольной зависимости?
    Саша вздрогнул - это был удар ниже пояса. Улыбка медленно сползла с его лица. Повисла тяжелая пауза.
    - Бывшей жены, - машинально поправил он журналиста. Затем внутренне собрался и, глядя ему в глаза, добавил: - Да, у нее есть определенные проблемы, но она с ними справится. И я, конечно же, сделаю все возможное, чтобы помочь ей. - Он поднял руку, давая понять, что это и есть ответ, других комментариев не последует. - Спасибо за внимание, мне было очень приятно с вами общаться.
    Большинство репортеров смущенно молчало. Игра с самого начала обещала быть грязной, без правил и малейшего намека на джентльменство. Все понимали, что негоже заканчивать первую пресс-конференцию на такой невеселой ноте, но исправить негативное впечатление было уже невозможно...
    За те десять минут, что продолжалась встреча с местными журналистами, Ватсон успел получить багаж Белова и Лайзы и погрузить его в машину - праворульную японку «тойоту-лендкрузер».
    Белов и Лайза, попрощавшись с репортерами, сели на заднее сиденье джипа, Витек - за руль, Ватсон устроился рядом со Злобиным.
    - Привет! - расплылся в улыбке доктор. Его распирало от жажды общения, но, заметив, что Белов мрачен и не расположен к разговору, он поинтересовался: - Что-то случилось? На вас на всех лица нет.
    - Случилось, - ответила ему Лайза. - Кое-кто нас опередил и ловко провел подсечку. Как говорил Штирлиц, запоминается последняя фраза. Первый блин вышел комом. Поехали прямо в штаб.

II

    За полгода до выборов Белов принял решение окончательно переехать на Камчатку. Ситуация того требовала - иначе избиратели не восприняли бы его всерьез. Александр передал управление комбинатом заместителям - стоит признать, не без опасений. Однако Лайза его успокоила. Она резонно заметила, что существуют такие изобретения, как телефон и Интернет, поэтому Белов всегда сможет держать руку на пульсе родного Красносибмета.
    На разведку в Петропавловск-Камчатский отправился Витек. Он подыскал подходящее помещение для предвыборного штаба, арендовал его на длительный срок и нанял рабочих для проведения ремонта.
    Теперь нужно было набрать команду специалистов по PR-технологиям, чьи квалифицированные советы и рекомендации обеспечили бы гарантированную победу. Но Белов воспротивился.
    - С какой стати? Мне не нужна дутая репутация! И потом - я не буду давать обещаний, которые не собираюсь выполнять. Нет, пиар - напрасная трата денег. Лучше пожертвовать их на какое-нибудь хорошее дело...
    - И это - тоже пиар, - возразила Лайза. - Пойми, у тебя будут серьезные конкуренты...
    - Я уже все решил, - сказал, как отрезал Белов. - Не хочу превращать выборы в фарс. Я просто нанимаюсь на работу, а избиратели - мои работодатели.
    Лайза задумалась.
    - Хорошая фраза. Обязательно вставь ее в какое-нибудь интервью. Мне кажется, это добавит тебе очков.
    Как-то незаметно для Белова и самой себя Лайза стала главой предвыборного штаба. Эта работа была ей в новинку и оттого казалась еще более интересной.
    Лайза полагала, что штаб должен состоять из надежных, проверенных людей - единомышленников Саши. В круг доверенных лиц вошли Витек, Ватсон и Федор Лукин. Для работы с текущей документацией решено было привлечь Любочку - секретаршу Белова с комбината. Правда, никто из них ни черта не смыслил в политике, но Александр заявил: «Честность - лучшая политика. Это должно стать нашим единственным лозунгом». Лайза скрепя сердце согласилась, хотя и считала предстоящую затею пустым донкихотством. Но с другой стороны... Как знать? Удача любит смелых.
    Витек, Ватсон, Федор и Любочка прибыли в Петропавловск-Камчатский на неделю раньше Александра и Лайзы. Сначала собирались лететь все вместе, но накануне рейса возникло печальное обстоятельство, заставившее Белова изменить первоначальное решение.
    Позвонил Шмидт из Москвы.
    - Саша! - кричал он в трубку, и это было совсем на него непохоже. - Ты должен убедить ее! Она никого не слушает!
    Белову даже не стоило спрашивать, кого имеет в виду Шмидт; он и так все прекрасно понял.
    - Дима... - начал он. - Я не могу прилететь в Америку... Сейчас...
    - Она в Москве! - перебил Шмидт. - Саша, очень тебя прошу!
    Белов не мог отказать старому другу и вылетел в столицу. Лайза осталась ждать в Красносибирске.
    Шмидт встретил Белова в «Домодедово» и привез в свою московскую квартиру. В комнатах пахло лекарством. Вежливый врач в белом халате открыл дверь и на немой вопрос Шмидта ответил:
    - Она спит. Не надо ее беспокоить.
    Шмидт поведал Белову следующую историю. Сам он приезжал сюда по делам и был немало удивлен, обнаружив в квартире Ольгу.
    - Понимаешь, она никого не предупредила. Просто взяла и приехала. То ли ностальгия замучила, то ли это следствие очередного запоя... Не знаю. Я застал ее лежащей на кровати. Рядом стояло множество бутылок. Из-под водки - она изменила своему любимому бурбону.
    Белов молча кивнул, и Шмидт продолжил:
    - В раковине на кухне валялась груда немытых тарелок, а вонь стояла такая, будто где-то под плинтусом сдохла крыса. Я быстро, как мог, навел порядок и вызвал врача. После этого сразу позвонил тебе. Надо что-то делать, Саша...
    Они сидели на кухне - двое мужчин, некогда любивших одну и ту же женщину. В холодильнике стояло несколько полных бутылок, но сейчас Белов не мог смотреть на них без отвращения. Он встал и вылил водку в унитаз.
    - Ну что же... - сказал Белов после недолгого раздумья. - Видимо, настало время платить по старым долгам. Я мог бы увезти ее к Ватсону, но... Мне кажется, Лайзе это будет неприятно. Она, конечно, ничего не скажет, но все же... Да и Ватсону теперь не до того. Какая самая лучшая наркологическая клиника в Москве?
    - Судя по рекламе, клиника доктора Наршака, - ответил Шмидт. - Точно судить не могу, ты же знаешь, я тут нечасто бываю...
    - Значит, завтра туда и поедем, - подытожил Белов. - А пока расскажи мне про Ивана.
    - Иван... С ним все в порядке. Вырос на четыре сантиметра и прибавил в весе. Здоровый, как черт! Но скрипку по-прежнему терзает. Скрипит на ней все свободное время.
    - Молодец парень... - с гордостью сказал Белов, и в глазах его - или это Шмидту только показалось? - появились слезы. - Знаешь, я сильно по нему соскучился, но все никак не хватает времени, чтобы проведать. Наверное, через полгода...
    - А что будет через полгода? - поинтересовался Шмидт.
    Белов ответил неопределенно:
    - Все. Или - ничего.
    Шмидт покачал головой. «Все или ничего». Знакомый лозунг. Беловский. Внезапно послышались шум и ругань. Друзья вскочили и устремились в спальню. Увиденное неприятно поразило Белова. На широкой кровати, покрытой грязными скомканными простынями, лежала Ольга. Рядом была стопка чистого белья, но Шмидт, чтобы не будить Ольгу, не стал перестилать постель.
    Ольга выглядела ужасно. Лицо опухло и почернело, глаза ввалились, некогда роскошные волосы свалялись и напоминали паклю. Она кричала и пыталась вырвать из вены капельницу; врач, как мог, удерживал ее руки.
    - Сукин сын! - орала она. - Сукин сын, не смей меня лапать!
    Врач покраснел от натуги; было странно наблюдать, как он с трудом справляется с хрупкой женщиной. Доктор просительно взглянул на мужчин:
    - Помогите мне, пожалуйста! Сейчас я сделаю укол, и она уснет.
    Белов и Шмидт подошли к Ольге. Саша со страхом и болью смотрел на это прежде прекрасное тело. Ольга выглядела как развалина - неумеренным потреблением алкоголя она довела себя до пределов саморазрушения, превратившись из молодой цветущей женщины в шестидесятилетнюю старуху.
    Белов подумал, что Ольга не узнает его - настолько бессмысленными были ее глаза, - но бывшая супруга вдруг замерла. Она машинально потянула на себя одеяло, словно хотела под ним спрятаться. Из глаз полились слезы.
    Саша и Шмидт сели на кровать рядом с Ольгой. Белов поглаживал ее по руке и успокаивал, как мог.
    - Мальчики мои... - прошептала Ольга. - Мальчики...
    Доктор тем временем набрал из ампулы двухкубовый шприц и впрыснул успокаивающее прямо в прозрачную трубку внутривенного катетера. Ольга судорожно дернулась и сделала непроизвольное движение, будто что-то глотала; затем тело ее обмякло, и зрачки закатились под веки. Дыхание стало ровным и спокойным; она уснула.
    Белов и Шмидт, потрясенные этим грустным зрелищем, долго сидели на кровати. Потом Саша поднялся и отправился на кухню. Шмидт поплелся следом. Они закурили. Белов выпустил дым в потолок и долго смотрел на невесомые кружева сизого дыма.
    - Знаешь, - сказал он после паузы, - в этом ведь есть и наша вина.
    - Да, - согласился Шмидт. - Я бы сказал более определенно: это - целиком наша вина.
    - Мне кажется, - сказал Белов, - я понимаю, почему она вернулась в Москву. Она почувствовала что находится у последней черты, и приехала сюда за помощью. Как больная собака, желающая умереть у ног своего хозяина.
    Шмидт задавил в пепельнице сигарету.
    - Наверное, ты прав. Только вопрос в том, к кому из нас она ехала?
    - А ни к кому. Просто ехала туда, где когда-то была счастлива. Дима, мы должны... Обязаны ей помочь.
    - Конечно...
    На следующий день Белов вызвал из клиники Наршака автомобиль, и друзья под присмотром доктора перевезли Ольгу в стационар. Она уже немного пришла в себя, но не произнесла ни слова. Напротив, старалась не смотреть на бывших мужей. Ольгу положили в уютную одноместную палату. Яков Наршак, владелец клиники, лично осмотрел ее и назначил лечение. Доктор потрепал Ольгу по руке и ласково сказал:
    - Ну что вы, голубушка! Все будет хорошо, поверьте. Надо только немного потерпеть, взять себя в руки. Месяц-два, и станете как новенькая. От женихов отбоя не будет.
    Ольга недоверчиво посмотрела на Наршака, потом перевела взгляд на Белова и Шмидта.
    - Спасибо, - тихо сказала она. - Но мне уже достаточно - и женихов, и мужей...
    Александр с Дмитрием украдкой переглянулись. Каждый из них остро ощущал свою вину: обещал сделать женщину счастливой... и не сделал.
    Ольга откинула легкое покрывало и прошлась по палате. На ней была белая больничная сорочка из легкого материала. Сорочка не доставала до колен, и Белова поразили ноги Ольги - костлявые, с опухшими лодыжками и синими вздувшимися венами. Она словно почувствовала, куда смотрит Александр: горько усмехнулась и вполголоса произнесла:
    - Да уж... Не красавица.
    Наршак за ее спиной кивнул Белову: мол, мне пора идти. Он поднялся со стула и направился к выходу, сказав напоследок Ольге:
    - Устраивайтесь. Обживайтесь. Кнопка вызова сестры - рядом с изголовьем. Если вам что-нибудь понадобится...
    Ольга перебила его:
    - Скажите, можно убрать из палаты зеркало?
    Она показала на небольшое прямоугольное зеркало, висевшее на стене напротив кровати.
    - Мне будет достаточно видеть свое отражение в ванной, - пояснила Ольга.
    Доктор понимающе кивнул.
    - Ваше право. Как хотите. Зеркало здесь, действительно, ни к чему. Я скажу постовой сестре, она сейчас уберет.
    - И еще, - продолжала Ольга. Голос ее постепенно обретал прежнюю звучность. В нем появились металлические нотки, и Белов подумал, что на самом-то деле в жизни не так уж и много меняется. - Может, у вас там дырка на обоях... Не знаю. Давайте повесим какую-нибудь картину.
    Наршак рассмеялся.
    - Дырки нет, - заверил он. - Но если хотите картину... Почему бы и нет? Какую именно?
    Ольга нахмурилась. Она прошлась по палате, вернулась к кровати, присела на краешек и оценивающе склонила голову набок.
    - Ну... Учитывая освещение, общий фон и цвет занавесок... Я бы хотела - «Похищение Европы» Серова.
    Наршак задумался.
    - «Похищение Европы»? Море, бык и девушка, если не ошибаюсь? Э-э-э... Тематика вполне нейтральная. - Он понял, что проговорился, и покраснел. Естественно, если бы Ольга выбрала что-нибудь застольное, доктор обязательно бы воспротивился. Изображения пышных столов и чаш с вином в клинике не приветствовались. - Я хотел сказать, что ничего депрессивного в этом произведении не вижу. И... сочетания цветов должны действовать успокаивающе... Я не против. Очень хорошая картина.
    - К обеду привезу, - оживился Шмидт. - Тебе нужен подлинник?
    Ольга смерила его уничижительным взглядом. При всех своих очевидных достоинствах Шмидт не слишком разбирался в живописи. Да и вообще в искусстве.
    - Подлинник висит в Третьяковской галерее, - отрезала Ольга. - Такие вещи надо знать.
    - Да? - Дмитрий растерялся, но только на мгновение. - Тогда - к вечеру. После закрытия. Саша, ты мне поможешь?
    - У меня где-то лежала схема охранной сигнализации, - с абсолютно серьезным видом заявил Белов. - Но зачем суетиться из-за одного полотна? Это глупо. Подумай, - обратился он к Ольге. - Может, хочешь что-нибудь еще?
    Улыбка - впервые за последние два дня - тронула губы Ольги.
    - Мальчишки. Все те же мальчишки, - вздохнула она. - Могу подарить вам свои черные колготки. Разрежете напополам и наденете на голову, чтобы никто не узнал.
    - Я скажу постовой сестре, она принесет ножницы, - невозмутимо отозвался Наршак.
    Ольга легла на кровать, натянула до подбородка одеяло и отвернулась к стене.
    - Достаточно будет и копии, - устало произнесла Ольга.
    Она закрыла глаза. В голове звучали собственные слова.
    «Мальчишки... Мальчишки...». Ей казалось, время не властно над ними: ни над Беловым, ни над Шмидтом.
    Морщины на лбу, глубокие складки у углов рта, седина на висках... Все это было внешнее, наносное, какое-то ненастоящее. Настоящим оставался блеск в глазах и готовность в любой момент прийти на помощь.
    - А я - старая, никому не нужная дура, - прошептала Ольга и заплакала.
    Она слышала, как трое мужчин на цыпочках вышли в коридор и осторожно притворили за собой дверь. Чувство бескрайнего одиночества и полного отчаяния охватило ее. Оно было таким сильным, что грозило задушить; расплющить, придавить к узкой кровати, как тяжелый могильный камень. Ольга подумала, что стаканчик... или два смогли бы немного изменить жизнь; заставили бы мир засиять яркими и насыщенными красками - такими: как на картине Серова. Выпить хотелось невыносимо. В горле пересохло, тугие комки боли скручивали суставы. На лице и груди выступил холодный пот. Ольгу начал бить озноб.
    Пришла сестра, сделала инъекцию и поставила капельницу. Вскоре Ольга уснула. Ей снился огромный рыжий бык, уносящий на широкой спине хрупкую черноволосую красавицу. И невинная девушка - Европа - тоже, наверное, верила, что все будет хорошо. И ей тоже хотелось счастья. Разве можно за это наказывать?
    .Доктор Наршак сидел в глубоком кресле, откинувшись на спинку. Он о чем-то размышлял, и лицо его хмурилось все больше и больше. На стенах кабинета висели рисунки, сделанные больными: творчество - один из самых действенных способов психотерапии. На рисунках не было подписей, что, в общем-то, неудивительно - у ведущего специалиста страны лечились такие пациенты, которые изо всех сил стремились сохранить свое инкогнито.
    Но сейчас речь шла не об очередном государственном муже или эстрадной звезде, а об Ольге Беловой. Наршак подался вперед и положил руки на стол. Ослепительно-белые манжеты и блестящие платиновые запонки отразились в полированной столешнице.
    - Кто из вас супруг? - спросил доктор, глядя по очереди то на Белова, то на Шмидта.
    - Я, - хором ответили они и так же хором добавили: - Бывший.
    - То есть, - пояснил Дмитрий, - он - первый бывший супруг, а я - второй бывший. Вообще-то мы не регистрировались, у нас гражданский брак был.
    - Хм, - пробурчал Наршак; по нему было видно, что он собирается задать достаточно скользкий вопрос. Желая скрыть неловкость, доктор взял «Монблан» с золотым пером и принялся вертеть ручку в руках. - А нынешнего, более актуального, случайно, у нее нет?
    - Насколько мне известно, - сказал Белов, - нынешнего нет.
    - Ну да, понятно, - сказал Наршак. - Получается, вы - самые близкие родственники больной.
    - В самую точку, док, - кивнул Саша, встретившись взглядом со Шмидтом.
    - Ладно. Тогда приготовьтесь выслушать то, что я сейчас скажу. Положение очень серьезное. У больной - тяжелая форма алкоголизма. Третья стадия. Дальше - только четвертая и заключительная, которая длится очень недолго. Вы понимаете, что я имею ввиду?
    - Конечно, - ответили бывшие мужья.
    - Женский алкоголизм, в отличие от мужского, практически не поддается лечению. Вы должны об этом знать. Тем более - такой запущенный случай. Но мы все же попытаемся. Я планирую провести стандартный комплекс мероприятий, направленных на выведение пациентки из кризиса. Следующую неделю она проведет в медикаментозном сне, пока организм полностью не очистится от алкоголя. Это - в первую очередь. Далее наступит второй этап. Общеукрепляющая терапия и различные оздоровительные занятия: пешие прогулки, плавание в бассейне, посещение спортзала и так далее. Параллельно мы проведем исследование всех органов и систем; необходимо выяснить, насколько они пострадали от регулярного употребления спиртного. Ну и, разумеется, суггестивная терапия. То есть - внушение. Если совсем просто - кодирование, но на более высоком уровне, нежели предлагают всякие шарлатаны в частных объявлениях. И вот здесь я предвижу основную сложность.
    На столе доктора зазвонил телефон. Наршак снял трубку, внимательно выслушал говорившего, бросил отрывистое «да» и добавил, что будет через пять минут. Он положил трубку на рычаги и развел руками: мол, извините, у меня не так много времени. Доктор почесал бровь ухоженным пальцем, словно вспоминал, на чем он остановился.
    - Вы сказали, что основная сложность заключается в кодировании, - напомнил Белов.
    - Да, - подхватил Наршак. - Можно просто вдалбливать в голову пациента, что пить - очень плохо. Пить - нельзя. Но это приносит результаты только в том случае, если психика больного... Как бы это помягче выразиться? Находится на низком уровне организации. Судя по всему, ваша бывшая супруга, - он обвел мужчин внимательным взглядом, - таковой не является. Ей этого будет недостаточно. Мы должны предложить что-то взамен алкоголя. Нечто такое, что заставит ее навсегда забыть о бутылке. Наверное, вы знаете, что ей особенно дорого.
    - Ну... - начал Шмидт. - Сын, Иван... - Он наморщил лоб, будто ничего другого вспомнить не мог.
    - Материнская любовь - очень сильная мотивация, - согласился Наршак. - Но, как видите, ей это не помогло. Что-нибудь еще?
    - Она всегда хотела стать профессиональным музыкантом, - подал голос Белов. - Ольга - скрипачка. Но... Видимо, и это не помогло.
    Наршак криво усмехнулся.
    - Не кажется ли вам это странным? Два бывших супруга не могут сказать, к чему стремилась их жена. О чем это говорит? О недостатке внимания и тепла.
    Шмидт пожал плечами. Доктор Наршак подвел их к тому выводу, к которому они сами пришли вчера, - ответственность за все, что произошло с Ольгой, лежала на них.
    . - Мы виноваты, - тоном раскаивающегося школьника сказал Дмитрий.
    - Признать вину - еще не значит исправить ошибку, - назидательно произнес Наршак. - Но это уже немало. Мы постараемся выяснить круг ее интересов и направить энергию в правильное русло. Но вылечить ее без вашей помощи будет невозможно. А самое главное - чтобы она сама захотела себе помочь. Ольга должна почувствовать свою необходимость... Вы понимаете меня?
    - Да, - все так же хором ответили Белов и Шмидт.
    - Я очень на это надеюсь. - Наршак поднялся из-за стола. - Извините, пора идти. Много Дел. Я освобожусь ближе к вечеру, часам к шести. Если возникнут какие-либо вопросы, обращайтесь.
    Он проводил их до двери кабинета. Белов и Шмидт выглядели пристыженными. Они вышли на улицу и сели в черный «мерседес» Шмидта.
    - Дима, я должен лететь, - признался Белов. - Меня ждут на Камчатке.
    - Покоряешь очередной вулкан? - вяло спросил Шмидт. Он повернул ключ в замке зажигания, и двигатель ожил. В кожаном чреве автомобиля не раздалось ни звука, но стрелка тахометра еле заметно дрогнула.
    Белов покачал головой. Он вдруг понял, как это выглядит со стороны: лазать по вулканам, когда, пусть и бывшая, но все же жена, лежит в наркологической клинике. Он хотел было сказать, что едет на Камчатку отнюдь не развлекаться, но это прозвучало бы как оправдание. А оправдываться Белов не собирался.
    - Нет. Вулканы тут ни при чем. Смотри телевизор. Скоро сам все узнаешь - из новостей.
    Шмидт перевел селектор автоматической коробки передач в положение «Drive», и «мерседес», плавно набирая скорость, помчался вперед. Говорить не хотелось. Настроение было ни к черту.
    - Отвезти тебя в аэропорт? - спросил Шмидт.
    - Спасибо, сам доберусь.
    Москва таяла от июльской жары. Последние залпы тополиного пуха кружились в воздухе. Шмидт включил кондиционер, но к магнитоле даже не притронулся. Не тот был случай, чтобы слушать музыку.
    - Когда она проснется, - упрямо сказал Шмидт, - то первое, что увидит, будет картина. «Похищение Европы», правильно?
    - Угу...
    - И если я не найду ее в художественных салонах, то ограблю Третьяковку. Вот что я сделаю. Смотри телевизор. Сам все узнаешь - из новостей.
    Друзья рассмеялись. Белов ни на минуту не сомневался, что так оно и будет. Шмидт на все способен, сорвиголова... Что с него возьмешь?

III

    Машина выехала за ворота аэропорта и помчалась по разбитому шоссе к городу. С непривычки Злобину было непросто управлять автомобилем с правым рулем; он-то как раз предлагал привезти транспортным рейсом тот черный «лексус», которым Белов пользовался в Красносибирске.
    Но Лайза настояла на том, чтобы машина была местная, и обязательно с правым рулем. Она сказала, что не стоит противопоставлять себя народу, когда весь Дальний Восток, Камчатка и Сахалин ездят на чистокровных «японках»». И Белов не мог с ней не согласиться, потому что Лайза продумывала каждую мелочь и постоянно просчитывала реакцию избирателей.
    Белов задумался. Недавние воспоминания промелькнули перед мысленным взором Александра за какую-то долю секунды. Он улыбнулся, представив Шмидта, тихонько водружающего репродукцию «Похищения Европы» на гвоздик, где раньше висело зеркало. И нахмурился, вспомнив вопрос репортера: «Правда ли, что вы бросили супругу, когда узнали о ее алкогольной зависимости?»
    Острый вопрос, как удар под дых, заданный по всем правилам грязной журналистики. Белов чувствовал себя так, словно наступил в большую кучу дерьма; любые попытки выбраться из нее оборачивались дополнительным риском испачкаться. При всем при том репортер выглядел бесстрастным: этакий поборник справедливости, стремящийся рассказать доверчивым избирателям о подлинном моральном облике кандидата в губернаторы.
    - Убить гада мало, - сказал Белов вслух.
    Витек, как всегда, проявил интуицию, угадав, кого имел в виду его шеф.
    - Саш, - Злобин посмотрел на Белова в зеркало заднего вида, - откуда он только взялся, этот журналюга? Я его точно не знаю. У него даже не было аккредитации. Голову даю на отсечение, он не из местных.
    - Да ладно... - Белов махнул рукой.
    - Шеф, давай, я ему ноги выдерну! - кипятился Витек.
    - Прекрати эти разговоры и забудь свои босяцкие привычки, - ответила за Белова Лайза. - Смотри лучше за дорогой.
    - Ну, хотя бы одну? - робко попросил Витек.
    Белов вздохнул - как объяснить этому человеку, что после драки поздно махать кулаками? Выдернет он журналисту одну ногу или две - вряд ли это хоть что-нибудь исправит.
    - Это зоринский киллер, - размышлял вслух Александр. - Школа Виктора Петровича. Пуля убивает человека, а слово - и человека, и его доброе имя. Но меня сейчас гораздо больше беспокоит другое: откуда он мог узнать про Ольгу?
    Повисла долгая пауза. Глухо работали рычаги подвески: даже неубиваемой «тойоте» было не по себе на разбитой дороге.
    Ватсон повернулся на сиденье и посмотрел Белову прямо в глаза.
    - Если формулировать проще, кто из нас проболтался? Ты ведь это хочешь сказать, не правда ли?
    Белов промолчал; все и так было ясно. Без слов.
    «Кто мог проболтаться? Лайза? Витек? Ватсон? Федор? Шмидт? Доктор Наршак? Сама по себе Ольга не та фигура, чтобы за ней велось постоянное журналистское наблюдение. Хотя... Такой опытный знаток подковерных игр, как Зорин, мог и это предвидеть». Белов решил списать все на случайность. Однако нужно было сделать все возможное, чтобы подобная случайность больше не повторилась.
    - Забыли, ребята, - сказал Белов. - Что у нас сегодня на повестке дня?
    Лайза достала из сумки портативный компьютер и быстро пролистала записи.
    - Сегодня - ничего. Будем обустраиваться.
    - Я уже все подготовил, - с гордостью сказал Витек. - Компьютеры, принтеры, факсы. А само здание - закачаешься! Особняк купца Митрофанова постройки начала двадцатого века. Какая там лепнина, шеф! - Он был рад возможности хоть как-то реабилитироваться за досадный промах.
    Выбор помещения предвыборного штаба обсуждался долго. Витек считал, что все должно выглядеть супер. Он по сто раз на дню повторял это дурацкое словечко.
    Белов, напротив, полагал, что достаточно снять офисное помещение на первом этаже жилого дома, упирая на то, что скромность украшает не только девушек, но и будущего губернатора. Точку в споре поставила Лайза.
    - Зачем вообще делать на этом акцент? - сказала она. - Саша должен отреставрировать какое-нибудь историческое здание и поднести его в дар городу. А то, что реставрация совпадет по времени с предвыборной гонкой, только на руку. Причем всем.
    Белов подумал, что Лайза с ее американским прагматизмом как всегда оказалась права.
    «Тойота» выехала на окраину Петропавловска. В открытое окно ворвался свежий запах моря. Белов полной грудью вдохнул воздух, пропитанный соленым ароматом водорослей. Жизнь обещала новые головокружительные повороты и непредсказуемые события. Саша почувствовал, как его охватывает бойцовский азарт. Борьба предстояла трудная и, судя по всему, не всегда честная. Но ведь чем труднее задача, тем больше кураж.
    Адреналин горячей волной выплеснулся в кровь. Ощущение было такое, словно по жилам побежали миллионы крошечных колючих пузырьков. Белов посмотрел налево - туда, где величественной громадой вставала Авачинская сопка. На западном склоне лежал чистый снег; восточный был покрыт серым вулканическим пеплом. Над неровным обрезом жерла курился легкий дымок.
    - Задавим всех, ребята! - воскликнул Белов. - Бригада мы или нет?
    Белов и Ватсон рассмеялись, только Лайза оставалась серьезной. Черты лица ее вдруг заострились, щеки стали белыми, как снег на западном склоне Авачи. Лайза поспешно отвернулась в другую сторону, и Белов этого не заметил.
    Бывший особняк купца Митрофанова сохранился на удивление хорошо. Кое-где серая штукатурка облупилась, обнажив старый бледно-желтый цвет. Когда-то этот дом имел статус исторического памятника и в социалистические времена поддерживался в приличном состоянии - за государственный счет. Однако в лихие годы перестройки памятники старины стали вдруг не в чести. Финансирование прекратилось: слабело с каждым месяцем, словно струйка воды из неисправного крана, а потом - иссякло вовсе.
    Если бы не огромный запас прочности, заложенный строителями, дом наверняка бы давно уже обвалился. Но он продолжал упорно сопротивляться разрушительному действию времени благодаря особому составу кирпичей, выпеченных вручную в специальных печах, и несметному количеству куриных яиц, добавленных в раствор.
    Загадочный купец Митрофанов сколотил на природных богатствах Камчатки баснословное состояние. Было это всего за несколько лет до революции. А когда на восточную окраину России пришла Советская власть, купец исчез из Петропавловска в один миг; пропал бесследно, будто сгинул.
    Особняк грабили несколько раз: сначала - революционные матросы, потом - американские интервенты, после них - японцы, а затем уж - снова красные. И все были сильно разочарованы - ничего, кроме голых стен полутораметровой толщины, в доме не оказалось.
    Не было ни сундуков, набитых ассигнациями, ни полов в гостиной, выложенных сплошь царскими червонцами, ни венецианских зеркал с рамами из червонного золота. Ничего из того, о чем судачила людская молва, в особняке не обнаружили. Однако при всем при том дом выглядел, как средневековая крепость, подготовленная к длительной осаде. И этот факт волей-неволей наводил на мысль, что таинственному купцу было что скрывать.
    В тридцатые годы чекисты в кожаных куртках решили взяться за утерянное состояние Митрофанова всерьез. Они перевернули горы документов, но не нашли ни одного из потомков дореволюционного олигарха и вообще никого, кто мог бы пролить свет на эту темную историю. Дворецкого вместе с семьей второпях шлепнули еще в двадцатом; спустя пятнадцать лет ненужная спешка вызвала досаду и запоздалое сожаление.
    Как бы то ни было, но митрофановские сокровища исчезли. Все подозревали, что они где-то спрятаны; энтузиасты намеревались вскрыть полы в особняке - проверить, нет ли под землей обширных потайных комнат, связанных запутанными узкими коридорами, но, пока дом имел статус памятника старины, делать это было нельзя. А вскоре и энтузиасты утихомирились; в конце восьмидесятых выяснилось, что гораздо легче заработать, незаконно добывая крабов и красную икру, нежели охотясь за мифическими кладами.
    Особняк так и остался памятником неразгаданной тайне. Он возвышался на холме, величественный и гордый, обратив к городу изящный фасад, стыдливо замазанный шаровой краской.
    Два месяца назад Витек в первый раз летал в Петропавловск-Камчатский и подыскивал подходящее здание для предвыборного штаба. Лайза наказала ему сделать как можно больше фотографий. Изучив снимки особняка, она сразу поняла, что лучшего места не найти.
    - Тебя обязательно будут называть олигархом, рвущимся во власть, - доказывала она Белову, - сравнивать с Абрамовичем и Ходорковским. Этого надо избежать. Пусть лучше сравнивают с купцом Митрофановым - но с той существенной разницей, что Митрофанов скрыл свое состояние от людей, а ты, наоборот, вернешь. После реставрации в особняке можно разместить краеведческий музей.
    - Отличная идея! - согласился Белов. - Мне это нравится. Конкретное дело, никаких расплывчатых обещаний.
    Витек договорился со строительной компанией, а Белов перевел личные деньги на ее счет. Работа продвигалась быстро; Лайза связалась с прорабом и распорядилась, чтобы реставрацию начали с внутренней отделки. Она не хотела слышать никаких возражений: «Мол, обычно делают наоборот - сначала фасад, а потом - помещения». Для подобного упрямства имелась веская причина: во-первых, реставрация должна быть зримой. Идеальный вариант - если строительные леса снимут за неделю до выборов; приходилось учитывать, что у людей короткая память, особенно - на добрые дела. Ну, а во-вторых, им нужно было где-то жить и работать все оставшиеся полгода. Поэтому прорабу ничего не оставалось, кроме как согласиться.
    Витек остановил «тойоту» перед воротами митрофановского особняка. Загнать машину внутрь ограждения Оказалось невозможно - приехал грузовик со строительными лесами, и загорелые рабочие в синих выцветших комбинезонах разгружали ажурные стальные конструкции.
    Белов вышел из джипа, взглянул на дом.
    - А что? - сказал он. - Очень даже здорово. - Он открыл заднюю дверь, подал Лайзе руку. - Посмотри, в нем есть что-то такое... Я хочу сказать, с первого взгляда безошибочно угадывается, что дом - старый. Какой-то дух времени... старины... Ты не находишь?
    - Да, милый... - рассеянно ответила Лайза.
    Дождь, встретивший их в аэропорту, прекратился так же быстро, как и начался. Яркое июльское солнце светило вовсю, и температура воздуха мгновенно подскочила до двадцати двух по Цельсию, но Лайза почему-то была бледной, и рука ее была холодной, как мрамор.
    Белов обеспокоенно взглянул на спутницу.
    - Что с тобой?
    Лайза беззаботно отмахнулась и постаралась улыбнуться, будто речь шла о чем-то незначительном:
    - Не обращай внимания. Наверное, я просто устала. Сначала - самолет, потом - машина... Немного укачало.
    Белов оглянулся, отыскивая глазами Ватсона.
    - Ватсон!
    Лайза поспешно сжала ему руку:
    - Не надо. Не беспокойся. Я чуть-чуть полежу, и мне сразу станет лучше. Где жилые комнаты? - обратилась она к Витьку.
    - Все, как при старом хозяине, - ответил тот. - На втором этаже.
    Придерживая Лайзу за талию, Белов помог ей подняться по четырем высоким ступенькам крыльца. Они вошли в дом и были поражены некоторыми странностями его архитектуры, незаметными с улицы. Например, оконные проемы только снаружи казались большими; внутри они суживались, как крепостные бойницы, - настолько, что взрослый человек едва ли мог сквозь них протиснуться. Двери отличались особой прочностью и толщиной; все они были кованые, усиленные толстыми полосами железа и снабженные тяжелыми засовами.
    - Однако... - задумчиво сказал Белов. - По-моему, этот Митрофанов чего-то сильно боялся. Посмотри, какие стены.
    Сопровождавший их Витек охотно взял на себя роль экскурсовода.
    - Да, шеф. Насчет стен ты прав. Я специально измерял: нет ни одной меньше полутора метров. Даже перегородки между комнатами, и те - огромные, как в противотанковом блиндаже. Сюда, направо, - сказал он, увидев, что Белов замялся, не зная, куда дальше идти. - Лестницу так просто не найдешь. Она - в дальней правой от входа комнате.
    В темной каморке, как и обещал Витек, оказалась витая чугунная лестница. Злобин пошел первым, Лайза и Белов - за ним. Лестница была такая узкая, что Белов с трудом помещался между перилами, поэтому ему приходилось двигаться боком.
    Саша все время думал, какая странная прихоть заставила купца Митрофанова построить дом именно так. Во имя чего он пожертвовал комфортом и пространством? Он крутил эту мысль и так, и этак, и всякий раз приходил к единственно возможному ответу: особняк был плохо приспособлен для жизни, зато как нельзя лучше подходил для обороны. «Вот только... что он собирался оборонять?».
    Комнаты на втором этаже были чуть просторнее, чем на первом, но казались меньше и уютнее - наверное, за счет низких сводчатых потолков.
    - Нечто среднее между монашеской кельей и тюремной камерой, - сказала Лайза, и Белов с ней согласился.
    В самой большой комнате стояла широкая двуспальная кровать. Рядом с кроватью - тумбочка, зеркало и платяной шкаф.
    - Все пришлось разбирать по винтику и затаскивать через окна, - пояснил Витек.
    - Молодцы, - похвалил его Белов.
    Витек довольно кивнул и вышел.
    Саша откинул покрывало и усадил Лайзу на край кровати.
    - Как ты себя чувствуешь?
    - Спасибо, мне уже лучше. - Лайза легла на подушку, и Белов накрыл ей ноги покрывалом.
    Почему-то снова вспомнилась Ольга - несчастная одинокая женщина, коротающая дни в наркологической клинике. «Как несправедлива бывает судьба... - подумал Белов. - Или это мы несправедливы друг к другу?»
    Он нагнулся и поцеловал Лайзу в лоб - словно хотел таким образом возместить то тепло, что не получила от него Ольга. «Признать вину - еще не значит исправить ошибку», - так, кажется, сказал мудрый Наршак?
    - Иди, - прошептала Лайза. - Я же знаю, что тебе не терпится осмотреть весь особняк. Иди, я немного посплю... - Она повернулась на бок и закрыла глаза.
    Белову действительно не терпелось - такого странного дома он еще не встречал. Но мало того, что дом был странный, очень скоро выяснилось, что вокруг него творятся странные вещи...
    Федор в это время был занят не менее увлекательным делом. Ради его благополучного исхода Лукин был готов пойти на крайние меры - сбрить свою знаменитую бороду. Но, поразмыслив немного, пришел к выводу, что не стоит. Жертва может оказаться напрасной, и тогда - жди, пока отрастет новая борода. Нет, бороду Федор решил оставить.
    Для конспирации сгодились бы и темные очки. Лукин купил их на развале за тридцать рублей, но вскоре понял, что очки не только не маскируют его внешность, а даже наоборот - привлекают излишнее внимание. Тогда он снял очки и выбрал другую тактику - стал прихрамывать, но в азарте погони забыл, на какую ногу надо припадать, и через пять минут хромота была отвергнута.
    - Ишь, супостат, - бубнил Федор, выслеживая сухопарого мужчину с пышной седой шевелюрой. - На один его шаг три моих приходится.
    Лукин, чтобы не выделяться из толпы, сменил рясу на партикулярное платье. Своей одежды у него не нашлось, пришлось кое-что позаимствовать у Витька и Ватсона, поэтому Федор был одет не по погоде и не по размеру. Ему то и дело приходилось подтягивать широкие джинсы Злобина, чтобы не путаться в штанинах, а в толстом вязаном свитере, который подарила Ватсону Светлана, возлюбленная боксера Степанцова, Лукин отчаянно потел.
    Но хуже всего было то, что неумелую слежку, похоже, заметили. Объект то и дело оглядывался, смотрел на свое отражение в витринах и постепенно прибавлял шагу. Федор мысленно осенял себя крестным знамением и, пыхтя, переходил на легкую трусцу.
    Через четверть часа Лукин понял, что объект, видимо, просто над ним издевается: он сделал круг по центральной части Петропавловска и снова оказался в начале улицы Тараса Шевченко, рядом с рынком. Но на этот раз седоволосый мужчина не стал петлять узкими улочками, и крутыми переулками; он нырнул прямо в толпу торговцев и покупателей, заполонивших продовольственные ряды.
    В последний раз его шевелюра мелькнула рядом с лотками, на которых лежала квашеная капуста («С яблочком, с морковочкой и с клюквой», - на бегу отметил Федор), и через мгновение супостат пропал. Как в воду канул.
    Лукин заметался. Он побежал вперед, расталкивая локтями словоохотливых азербайджанцев, на все лады расхваливавших «съвежий зэлень», и обстоятельных домохозяек, приценивавшихся к сочным персикам и армянским абрикосам. Он добежал до мясного ряда, но увидел там лишь свиную голову с мутными глазами. Седого незнакомца нигде не было.
    «Ну, погоди же! - мысленно пригрозил ему Лукин. - Я вот тебя за волосья-то твои оттаскаю...» Его собственные, длинные и не такие густые, намокли под красной бейсболкой и торчали из-под нее неопрятными прядями.
    «Я вот тебя... ужо!» - Федор выскочил в центральный проход и подпрыгнул. Впереди - никого. Он повернулся на девяносто градусов и подпрыгнул еще раз. Снова никого, похожего на сухопарого мужчину.
    Федор повернулся в другую сторону (на него уже стали оглядываться) и прыгнул изо всех сил. И вдруг - о, чудо! - где-то вдали, между прилавками, на которых стояли огромные аквариумы с живой рыбой, мелькнула седая голова.
    - Ну, теперь-то не уйдешь, ренегат! - взревел Федор.
    Он мчался, движимый самыми благими намерениями: чувством долга и сознанием того, что, быть может, спасает Белову жизнь. Это окрыляло его и придавало сил.
    Объект, наверное, забыл об осторожности - он шел степенно, никуда уже не торопясь. «Подлый лицемер!» - шептал про себя Федор.
    Мужчина делал вид, что крайне заинтересован живыми крабами с полуметровыми клешнями, что копошились на эмалированных подносах.
    - Стой! - заорал Лукин, схватил седоволосого за рубашку и дернул что было сил.
    К несчастью для Федора, рубашка треснула и порвалась, обнажив худую мускулистую спину с синей татуировкой - храмом с пятью куполами. Только сейчас Лукин заметил, что На том незнакомце рубашка была розовая, а эта - голубая, в полосочку.
    Федор попятился, бормоча под нос слова извинения. Но мужчина не стал его слушать. Здоровый костистый кулак просвистел в воздухе и врезался Лукину точно под левым глазом, высекая из него россыпь веселых разноцветных искр. Словно фейерверк взвился под высокими сводами бывшего колхозного рынка.
    - Мама! - пробормотал Федор и полетел навзничь.
    Последнее, что он запомнил, - потоки холодной воды и толстая рыба с красными плавниками, лениво бьющаяся у него на груди.
    Белов спустился на первый этаж особняка и решил обойти все здание. Из угловой каморки вели две двери. На этот раз Белов пошел направо, туда, где еще не был.
    Он попал в длинную анфиладу из шести комнат, которая изгибалась под прямым углом и продолжалась еще на три комнаты. В последней каморке стояла гигантская печь - такая, что в нее можно было запихивать целые бревна. В стене, прямо над полом, был проделан узкий люк, закрывающийся на толстую железную заслонку. Он был не более двадцати сантиметров в диаметре, и через него вряд ли мог пробраться злоумышленник. Во всем этом угадывалась какая-то неслучайность, продуманность, и Белов мысленно снял шляпу перед купцом, наверняка страдавшим манией преследования. Во всяком случае, оборонительные бастионы Митрофанов возводил грамотно.
    - Ну и дела! - покачал головой Белов и пошел обратно.
    Через ту же длинную анфиладу, построенную в виде большой буквы «П», Александр попал обратно в центральный зал.
    Трудно сказать, для каких целей использовал этот зал прежний владелец особняка. Белов подумал, что просторное помещение не могло быть ни гостиной, ни столовой,.- разве можно в суровом российском климате устраивать гостиную напротив входа? Но тогда зачем оно вообще было нужно?
    Сейчас здесь стояли столы и удобные вращающиеся стулья. За одним из них сидела Любочка и что-то выстукивала на клавиатуре. Белов поздоровался с ней, Любочка ответила приветливой улыбкой.
    За соседним столом, под огромной картой Камчатки, устроился Витек. Он закинул ноги на край стола и старался в чем-то убедить Ватсона.
    Доктор не соглашался с ним и все время качал головой. Блики люминесцентных ламп играли на его гладкой, как бильярдный шар, голове и разбегались во все стороны.
    Белов подошел ближе и прислушался.
    - Натуральный рыцарский замок, - говорил Злобин.
    - Сам ты... замок, - отозвался Ватсон. - Скорее уж - подводная лодка.
    - О чем спорите, верные опричники? - спросил Белов, присаживаясь рядом.
    Витек покряхтел и убрал ноги со стола.
    - Да вот, Саша, никак не можем понять, куда мы угодили. Витек говорит, что в рыцарский замок, а мне этот особняк напоминает подводную лодку. - Док для убедительности стукнул крепким кулаком по столешнице. Любочка вздрогнула.
    - Интересно, - Белов расстегнул пиджак и ослабил узел галстука. - Ну, рыцарский замок - я еще могу понять. А при чем здесь подводная лодка?
    Ватсон оживился - обрадовался новому слушателю.
    - Ты когда-нибудь был на субмарине? - спросил док.- Нет? Знаешь, какой там главный принцип организаций помещений? Принцип живучести!
    - И что это означает?
    - А вот что: отсеки расположены длинной чередой. В каждом отсеке - по два люка, которые в случае аварии задраиваются наглухо.
    - Ну, об этом я, положим, догадывался, - усмехнулся Белов. - Но как это вяжется с купцом Митрофановым?
    - Посмотри! - Ватсон взял карандаш и чистый лист бумаги. - Вход - один. Черного хода нет. - Он быстро набрасывал схему. - С улицы человек попадает прямиком в центральный зал. Из зала ведет только одна дверь - в правую ближнюю комнату, а уж от нее тянется та же самая череда отсеков.
    - Анфилада, - подсказал ему Белов.
    - Если угодно, - согласился Ватсон.
    - Ну и что?
    - Посмотри внимательно на схему. Маленькие комнаты расположены вокруг центрального зала в виде буквы «П»...
    - Да, я это уже заметил, - кивнул Белов.
    - Заметил... - хмыкнул Ватсон. - А ты заметил, что в каждой из этих комнат, исключая последнюю, где печь, по две двери?
    - Естественно, по две, - улыбнулся Александр. - А иначе - как пройдешь в соседнюю? Из зала-то дверей нет.
    - Да-да-да... - Ватсон начертил на схеме несколько стремительных штрихов. - Но, похоже, ты упустил самое главное. Эти двери, случайно, не показались тебе странными?
    - Странными? - задумался Белов. - Ну, разве что толстые очень... Тяжелые. Такие и динамитом не возьмешь...
    - А еще? - не унимался Ватсон.
    - Ну-у-у... Не знаю. Сдаюсь. Расскажи нам о своем открытии.
    Ватсон победно воздел руку с зажатым в ней карандашом. Электрические зайчики спрыгнули с лысины и заплясали по свежевыбеленным стенам.
    - Засовы! - воскликнул Ватсон. - Засовы - только с одной стороны. Внутренней.
    - Точно-точно... - Белов вспомнил, что сначала он обратил на это внимание, но потом как-то упустил из виду. - Получается, со стороны зала закрыть двери невозможно; только со стороны дальней комнаты, где печь... Так?
    - Именно. - Ватсон отложил карандаш и победно подкрутил усы. - Теперь понимаешь, почему я подумал о подводной лодке?
    Когда вода прибывает, команда перебегает отсека в отсек, задраивая за собой люки. И наш купец так же мог закрывать за собой двери, отступая в дальнюю комнату.
    - Поближе к печке, что ли? - рассмеялся Витек. - Думаешь, он так дрожал за свои дрова?
    Белов подвинул к себе схему. Действительно, все получалось так, как говорил Ватсон. Но почему засовы были только с внутренней стороны? Какой в этом смысл?
    - Возможно, - рассуждал Белов вслух, - таким образом он хотел выгадать время, чтобы сжечь какие-то документы. Наверное, в комнате рядом с той, где печка, у него был архив, или библиотека...
    - Или сейф с ассигнациями, - вставил Витек. - Деньги тоже неплохо горят.
    - Да, какая-то неприятная личность вырисовывается, - сказал Белов. - Готов сжечь все, до последней бумажки, лишь бы никому ничего не досталось.
    - Честно говоря, я бы не стал его осуждать, - признался Ватсон. - Вспомните, что случилось с беднягой дворецким. И потом - мне кажется, дело здесь не в архиве. Точнее, не только в нем. Понимаете, в подводной лодке все продумано до мелочей. Отсеки ведут не куда-нибудь в тупик, а...
    Договорить он не успел. С улицы послышался басовитый рокот двигателей. Один из рабочих вбежал в центральный зал. Он был явно чем-то напуган.
    - Кто из вас Саша Белый? - спросил он, стараясь восстановить дыхание.
    Белов поднялся со стула. Это имя, как напоминание из прошлой жизни, заставило его напрячься. Он давно уже был Александром Николаевичем Беловым, законопослушным и добропорядочным гражданином, директором крупнейшего алюминиевого комбината, кандидатом в губернаторы, наконец! Саня Белый остался по другую сторону страшной черты - вместе с Филом, Космосом и Пчелой. Но сейчас он вдруг снова кому-то понадобился. Кому, хотелось бы знать?
    Краем глаза Белов уловил мягкое и вместе с тем молниеносное движение: это Витек расстегнул кобуру и, вытащив пистолет, спрятал его сзади, за пояс брюк. Телохранитель выступил вперед, закрывая собой Белова.
    Саша улыбнулся и положил руку ему на плечо.
    - Не надо, я сам разберусь. Кто меня спрашивает? - обратился он к рабочему.
    - Князь, - шепотом ответил тот,
    - А кто такой князь? - снова спросил Белов. - Князь тьмы?
    Рабочий пожал плечами, словно хотел сказать: ну, если вы не знаете Князя... Тогда дело совсем плохо.
    - Будем знакомиться, - сказал Белов и вышел на крыльцо.
    За пригорком, неподалеку от поворота к особняку купца Митрофанова, стояла неприметная серая «мазда». Водителя нигде не было видно - наверное, он захотел прогуляться среди окрестных холмов.
    На заднем сиденье, прикрытый газетой «Вечерний Петропавловск», лежал кофр из-под дорогого профессионального «Никона». Открытая пепельница была забита расплющенными окурками «Парламента».
    Метрах в пятидесяти от автомобиля стоял высокий раскидистый дуб; с его верхушки особняк просматривался, как на ладони.
    Человек в одежде, такой же неприметной, как и «мазда», на которой он приехал, сидел на толстом суку, обхватив левой рукой ствол дерева.
    О такой удаче он мог только мечтать! Дальняя командировка полностью себя оправдывала. Некие люди, которых он толком и не знал, разыскали его в Москве. Мужчина был фотокорреспондентом, работающим по контракту с десятком самых «желтых» изданий. Жареные снимки - это была его специализация, в которой он достиг весьма значительных успехов. Когда требовалось незаметно снять поп-звезду в неприглядном виде или изобличить в какой-нибудь гадости модного политика, издатели непременно обращались к нему.
    Его имя никогда не стояло под фотографиями; редакторы свято хранили тайну своего «охотника». Поэтому он был несколько удивлен, получив анонимное предложение отправиться на Камчатку и там открыть очередную охоту - на Александра Белова. Весомый аванс резко сократил время, отпущенное на раздумья, и уже через пару дней фотограф прилетел в Петропавловск-Камчатский. Незнакомец, не пожелавший представиться, распорядился отслеживать каждый шаг Белова и тщательно фиксировать все контакты кандидата в губернаторы. Он дал целую стопку фотографий с изображением людей, особенно интересующих заказчика.
    У корреспондента была превосходная - профессиональная - зрительная память, и сейчас он быстро выделил нужный образ: высокий мужчина с пышной седой шевелюрой.
    Седоволосый вышел из черного «мицубиси-паджеро», остановившегося перед воротами особняка. Из второй машины - такого же черного «ниссана» - выскочили здоровенные коротко стриженные парни. Один из них что-то крикнул рабочим, возившимся во дворе митрофановского дома.
    Фотограф прильнул к видоискателю «Никона» и положил палец на спуск. Достаточно одного легкого нажатия, и фотоаппарат выстрелит быстрой очередью снимков. В целлофановом пакете, висевшем на руке, лежали запасные обоймы - кассеты с пленкой.
    Охотник выцеливал дичь - надо признаться, на удивление глупую и наивную. Он увидел, как на крыльцо особняка вышел Белов. Седоволосый, немного помедлив, направился к нему.
    Фотограф, замирая от азарта и мысли о предстоящем гонораре, нажал на спуск.

IV

    Белов вышел на улицу и замер, прищурившись от яркого солнца. Напротив него, перед крыльцом, стоял неизвестный мужчина. У мужчины были густые седые волосы и лицо с грубыми и резкими чертами. Колючие серые глаза под кустистыми бровями напоминали две крошечные амбразуры, в глубине которых притаились пулеметы, готовые вот-вот извергнуть ураганный шквал свинца.
    «Князь, - промелькнуло в голове Белова. - Вот он, значит, какой - криминальный хозяин Камчатки. По всему видно - из старой гвардии. Настоящий "законник". Только что ему от меня нужно? Хочет взять на испуг будущего губернатора? Ха!»
    Он окинул взглядом подручных «авторитета». Шесть здоровых парней, перевес явно на их стороне. Правда, они сами тоже чего-то стоят, и в «машинке» у Витька девять патронов - восемь в обойме и один в стволе, но все же...
    Седой мужчина внезапно улыбнулся. Белову показалось, он услышал хруст, с которым разошлись морщины на суровом лице Князя.
    - И впрямь - Саня Белый. А я думал - бакланит бородатый, - сказал он и стал подниматься по ступенькам. При этом Князь сделал едва уловимое движение рукой, и шестеро «горилл» обмякли, словно из них выпустили весь воздух. «Авторитет» протянул худую жилистую руку. - Ну, здравствуй. Пустишь в дом?
    Белов пожал протянутую руку и отступил в сторону.
    - Здравствуй. Проходи.
    Князь прошел в зал. Цепкий взгляд скользнул по Витьку.
    - Спрячь, сынок. Я с миром. Пусть он нюхает подмышку.
    Злобин, поймав утвердительный кивок Белова, убрал пистолет в кобуру.
    Князь обошел вокруг стола и замер, ожидая приглашения. Уважение к чужому дому и его хозяину у «законников» в крови. Белов подошел и сдвинул стул - всего на пару сантиметров, но этого было достаточно, чтобы «авторитет» по достоинству оценил оказанное гостеприимство.
    Он учтиво кивнул и сел. Белов сел рядом.
    - Прости, что не предупредил о визите, - сказал Князь. - Знаю, тебе нельзя. Ты должен быть Белым - во всех смыслах.
    Белов молча поднял брови. Встреча с уголовным авторитетом вряд ли может повысить рейтинг, в этом Князь не ошибался.
    - Больше мы не встретимся, - продолжал «законник». - Поэтому скажу все сразу. Сейчас. - Он по очереди посмотрел на всех, кто был в зале - Витька, Ватсона и Любочку.
    - Это - мои люди, - сказал Белов, и Князь снова кивнул.
    - Хорошо. Хочу, чтоб ты знал - нам с тобой делить нечего. Я из-под «папы», то есть у государства, не краду. И наркоту не уважаю, она не подо мной. Если сядешь в кресло, сам во всем разберешься. Зацепки есть, не сомневайся. «Толстых» мы шерстим, скрывать не буду. Да ты и сам за них возьмешься. Обнаглели, вконец, все под себя гребут, словно завтра - конец света. Еще немного - и пустые бутылки у бомжей воровать начнут. О тебе все знаю. Ты - правильный мужик. От тебя людям только лучше станет. В общем, масть воровская - за тебя, хотя, сам понимаешь, - политику мы не хаваем.
    Белов наклонил голову в знак согласия.
    - Ребята хотели спасибо тебе передать - за боксера, - в серых глазах Князя заметались веселые искорки. - Я знамени не кланяюсь, сегодня оно одно, а завтра - другое. Но за Россию сердце болит. Ты - молодец, и Серега - тоже. Побил америкоса.
    Белов улыбнулся, вспоминая, как его подопечный, Сергей Степанцов, одержал заслуженную победу в Нью-Йорке и выиграл титул чемпиона мира.
    - Ну вот и все. - Князь снова стал серьезным. - Меньше слов - больше ясности. Напоследок хочу предупредить - накат на тебя   скоро   пойдет.   Пасет   тебя   кто-то, а кто - разобрать не могу. Ниточка далеко бежит, аж до самой столицы. Я буду у тебя за спиной. За правым плечом.
    - Как ангел-хранитель? - спросил Белов.
    Вместо ответа Князь повел в воздухе рукой. Между его пальцами, будто из ниоткуда, возникла простая белая карточка. «Авторитет» протянул карточку Белову: на ней был только номер телефона, и все. Ни имени, ни фамилии, ничего больше.
    «Законник» поднялся и твердым уверенным шагом направился к выходу. На пороге он обернулся и сказал:
    - Да! Я ведь что приезжал-то? Забери своего клоуна, а то мои ребята его чуть не порешили. Виданное ли дело - самого Князя при всем честном народе раздевать. Помяли немного, но ничего. До свадьбы заживет. Не держи зла.
    Он коротко рассмеялся - будто скрипнули несмазанные дверные петли - и пошел к машине. Бойцы авторитета ввели под руки Федора. Он держался за живот, левый глаз заплыл, в бороде запеклись сгустки крови.
    При виде Лукина у Белова болезненно сжалось сердце, но он понимал - могло быть и хуже. Видимо, Федор опять сделал что-то не то. Непоседливость натуры чуть было не завела его слишком далеко. Во всем этом предстояло еще разобраться, но последние слова Князя звучали, как извинения.
    Бойцы «законника» усадили Федора на стул, один из них потрепал Лукина по плечу.
    - Брат, не в обиду?
    Федор скривился и прошептал:
    - Ладно уж, сам виноват. Спасибо, что не убили.
    Боец поискал глазами равного себе и безошибочно обратился к Витьку:
    - Брат, у вас на дереве - кукушка. Мы ее снимем, но ты тоже не зевай.
    Они вместе со Злобиным вышли на крыльцо, парень ткнул пальцем в сторону раскидистого дуба.
    - Сечешь?
    Между густых ветвей мелькнул солнечный зайчик. Витек сжал кулаки, но парень его успокоил.
    - Не напрягайся, сделаем. Мусорить не будем. А за этим, - он показал на Федора, - присматривай. Какой-то он... блаженный.
    Многолитровые двигатели ровно зарокотали. Князь и его свита сели в черные джипы и уехали.
    Белов стоял и думал о новом союзнике. Но еще больше его беспокоило предупреждение Князя - о тайном и могущественном враге.
    Злобин мерил шагами крыльцо, ругаясь на себя за то, что он опять - уже дважды за этот день! - лопухнулся, не заметив скрытого наблюдения за особняком.
    Ватсон сбегал в соседнюю комнату за походным чемоданчиком, где хранил медикаменты, и подошел к Федору.
    - Горе ты мое! Луковое-лукинское! И как это тебя угораздило?
    Федор с трудом раздвинул разбитые губы:
    - А долго ли нам? Умеючи-то?
    Фотограф дощелкивал третью кассету. Руки приятно дрожали. Еще бы - ему удалось в первый же день снять на пленку, как Белов пожимает руку седоволосому мужчине. Кто этот мужчина, фотограф не знал, но прекрасно понимал, что не тот, с кем позволительно встречаться кандидату в губернаторы. Он нутром чуял - есть компромат! Отличный компромат!
    Зная по собственному богатому опыту, что долго в укрытии задерживаться не стоит, он уже хотел слезть с дерева, как вдруг услышал еще один щелчок. Тоже - затвора, но не любимого «Никона».
    Папарацци посмотрел вниз. Там, у подножия толстого ствола, стоял типичный браток и улыбался. Улыбка его как бы существовала отдельно от него, как у Чеширского кота, но вот черный глаз «Макарова», не мигая, смотрел фотографу прямо в лоб. И в одноглазом взгляде пистолета не было ни тени доброжелательности.
    - Сам слезешь, пока не стал инвалидом,- нараспев спросил парень, - или тебе помочь? Корреспондент был тертый калач, он знал, что постоянное ношение оружия вызывает у людей повышенную нервозность и лишние фразы вроде: «А в чем, собственно, дело?» могут только ухудшить ситуацию. Фотограф, не вступая в пустые пререкания, повесил «Никон» на шею и стал спускаться. Когда до земли оставалось метра два, он немного задержался и бросил незаметный, как ему показалось, взгляд на окрестности. Папарацци прикидывал, успеет ли он спрыгнуть и добежать до ближайших кустов.
    Парень будто прочел его мысли. Он расплылся в широкой улыбке - так, что глаза превратились в узкие щелочки.
    - Хорошо бегаешь? - спросил браток ласково. - А я и не против. Беги, все равно пуля догонит.
    Фотограф еще раз все хорошенько прикинул и пришел к выводу, что лучше не испытывать судьбу.
    - И в мыслях не было, - мрачно сказал он, примерился и спрыгнул на землю. - Видишь, стою на месте. - Для убедительности он поднял руки вверх.
    Парень одобрительно кивнул. Он весь лучился от счастья, как Мальчиш-Плохиш, только что съевший ящик печенья и бочку варенья. Браток убрал пистолет в карман и подошел к фотографу. Дальнейшее произошло настолько стремительно, что папарацци даже не успел среагировать. Ему показалось, будто нагретый солнцем воздух слегка всколыхнулся, и через мгновение он ощутил сильнейшую боль в паху, самом чувствительном месте у мужчин. Фотограф взвыл от боли, но парень лишь сильнее сжал стальные пальцы - будто закручивал тиски. Папарацци встал на цыпочки и замер, боясь пошевелиться.
    - Пожалуйста, очень тебя прошу, покажи мне документы, если есть, конечно, - браток говорил так вежливо, что отказать было невозможно.
    Кончиками пальцев папарацци вытащил из нагрудного кармана права и доверенность на «мазду».
    - Большое спасибо, - поблагодарил парень и принялся внимательно изучать пластиковую карточку прав. - Ой! - говорил он. - Ой-ой! Ой-ой-ой! Смотри-ка, что здесь написано! Место регистрации - город Москва. А к нам-то тебя каким ветром занесло, дружок?
    Еще одно легкое движение пальцев - словно бы он катал в ладони медные шарики - и фотографу захотелось рассказать этому человеку все, поведать самую подробную историю своей жизни, не упустив ни одной мелочи.
    - Я... оу-у-у... я... - Но рассказ почему-то не получался. Выходило сбивчиво и путано.
    - Ты полез на дерево подглядывать за бабами! - Сделал вид, что догадался, браток. - Ты - извращенец? Любишь мастурбировать на ветке? По-моему, это нехорошо. Как думаешь?
    Фотограф кивнул. Из левого глаза выкатилась крупная непрошеная слеза - будто в знак сожаления о нелегкой судьбе извращенца.
    - Но ты не бойся, - издевался парень, - я никому об этом не скажу. Мы вообще люди вежливые и радушные. Любим гостей. Особенно - из Москвы... - Он вдруг резко сменил тему - Смотри-ка, какой у тебя красивый фотоаппарат. Наверное, получаются классные снимки?
    Папарацци снова кивнул. Да и что ему оставалось делать? Снимки и впрямь получались классные.
    - Прошу тебя... - умоляюще сказал парень. - Можно я проявлю твои пленки? Ладно? За свои деньги, ты не беспокойся... - Интонация была такой, что ему впору было молитвенно сложить ладони, но... Но в правой руке братка по-прежнему был «Макаров».
    Пленки... Снимки, на которых Белов пожимал руку седоволосому, наверняка стоили немало. Но едва ли дороже, чем причинное место, которое дается раз в жизни.
    «Пропади все пропадом», - подумал незадачливый папарацци.
    Он вынул кассету из «Никона», бросил в пакет и протянул его братку. Парень для верности похлопал фотографа по карманам - убедился, что пленок больше не осталось. Стальной захват ослаб, «извращенец» смог наконец перевести дух.
    - В 20.45 - рейс на Москву, - сказал парень. - Мне бы очень хотелось, чтобы ты летел этим рейсом. Я проверю твою фамилию в списке пассажиров, и если ее вдруг не окажется... Я расстроюсь. Не подводи меня, ладно?
    - Да, - выдавил фотограф. - Я улечу...
    - Вот видишь. Все вопросы можно решить по-хорошему, правда? - Браток повернулся на пятках и зашагал прочь.
    Он обернулся всего один раз и погрозил «извращенцу» пальцем. На лице парня сияла широкая улыбка, но папарацци не обольщался: с той же самой улыбкой он мог разрезать его на куски... или бросить в море, привязав к ногам чугунную батарею. Одним словом, не стоило испытывать судьбу.
    Корреспондент бросился к серой «мазде», завел двигатель и помчался в аэропорт, дав себе зарок впредь не появляться на Камчатке без особой нужды.
    - Я все видела из окна, - с порога заявила Лайза. - Кто это был? Что это за человек? - Тут ее взгляд остановился на истерзанном Федоре. Лайза всплеснула руками и воскликнула: - Боже мой! Что он с тобой сделал?!
    Лукин кряхтел и морщился, пока Ватсон обрабатывал ему синяки и ссадины. Заметив Лайзу, он приосанился и попытался убрать руку доктора от лица, но Вонсовский строго прикрикнул:
    - Сиди тихо, юрод! - и Федор подчинился.
    - Похоже, наш Фидель умудрился поссориться с местным уголовным авторитетом, - ответил за него Белов.
    - Еще неизвестно, что бы с ним было, если бы Князь не узнал, что он - наш человек, - поддакнул Витек.
    Лайза решительным шагом подошла к столу.
    - Так. Я должна знать, что здесь происходит, - заявила она.
    - Да, собственно говоря, мы все очень хотели бы это знать, - вставил Белов.
    Взгляды присутствующих обратились к Лукину. Ватсон смочил в перекиси большой ватный тампон и смыл кровь с лица Федора.
    - Рассказывай, - велел он. - Говорить-то ты можешь. Это у тебя всегда здорово получалось.
    Федор поднял взор к потолку и перекрестился. Несколько секунд он беззвучно шевелил опухшими губами, потом опустил голову и огляделся: Белов, Витек, Лайза и Любочка не сводили с него глаз. Заинтересованность аудитории придала ему сил. Федор зачем-то потрогал свой мясистый нос, будто хотел убедиться в том, что он по-прежнему на месте, и начал свое повествование.
    - Так вот, странники мои... - сказал он, - хочу поведать вам страшную тайну, к которой я пришел путем долгих умственных изысканий.
    - Оно и видно, Сократ хренов, - пробурчал Витек, но Федор это не услышал.
    - Дом сей - вертеп призраков. Пристанище темных сил, восставших из ада... - провозгласил Лукин.
    - Восставших из зада? - задумчиво спросил Ватсон. - Ну-ну, это уже что-то из области проктологии.
    Белов с Лайзой, несмотря на весь драматизм ситуации, с трудом сдерживали смех. Лукин всегда был не от мира сего, но никто даже представить себе не мог, что он ввяжется в серьезную потасовку.
    - Когда я первый раз переступил порог особняка, сердце у меня было не на месте, - пробасил Федор и вдруг крикнул Ватсону тоненьким фальцетом: - Полегче, коновал! - Ватсон лишь пожал плечами. - Бедное сердце мое томилось и рвалось, оно словно говорило: «Зря ты оставил прибежище странников, осененное благодатью Нила Сорского, и прилетел сюда, в забытый Богом край, где огненные языки преисподней; рвутся из-под земли». Но я знал, что так; нужно для дела. В первую ночь я не сомкнул глаз ни на минуту...
    - Наверное, поэтому ты так громко храпел, - невозмутимо произнес Ватсон.
    - Цыц, басурманин! - прикрикнул на него Федор. - Если говорю, что глаз не сомкнул, значит, так оно и было. Не найдя успокоения телесного - а душа моя давно уже была неспокойна - я спустился вниз, на крыльцо. Вдохнуть полной грудью ночную прохладу. И что же я там нашел, братья? Вместо прохлады? - Лукин понизил голос до свистящего шепота. Он погрозил пальцем кому-то невидимому и молвил: - Демона! Вот кого я нашел. Демона в человечьем обличье.
    - Так, может, это и был человек? - Рационально мыслящая Лайза попыталась свернуть со скользкой мистической темы.
    Но Федор лишь пренебрежительно усмехнулся.
    - Мне ли не знать демонов? О нет, видел я его хорошо - как сейчас вижу вас. Был он ликом бледен, телом скуден, ростом велик и волосами сед и зело обилен.
    Белов кивнул - портрет Князя был описан в несколько метафоричной форме, но довольно точно.
    - Прятался он в кустах за оградой, - вещал Федор, - и глазья у него горели огнем алчным. Я, твердо веруя в силу святого креста, осенил его Божественным знаком. Мол, изыди, нечистый. Изыди сейчас же и раз-навсегда-совсем. Демон скорбно потупился и побежал прочь.
    - Это все? - спросил Витек. - А почему ты мне об этом не сказал?
    - Потому что неподготовленное сердце бессильно против чар бесовских, - нашелся Лукин. - Что ты мог сделать?
    - Ну-ну, - покачал головой Витек. - Ну-ну...
    - А вот не нукай! - напустился на него Федор. - Выслушайте меня до конца и увидите, что я во всем прав. На следующую ночь- демон не объявился, и я спал спокойно. Кстати, может, и храпел, - примирительным тоном обратился он к Ватсону. - Немного. Но храп не мешает мне чувствовать нечистую силу за версту, независимо от стояний атмосферы. А вот третьеводни ночью, если вы помните, разразилась страшная гроза.
    - Действительно, был дождь, - заметил | Витек. - И даже пару раз гром гремел.
    - Вот! - Федор торжествующе воздел! к потолку заскорузлый палец с грязным ногтем. - Гром-то, поди, слышали все. А голоса демонов могу слышать только я!
    - Ты слышал голоса демонов? - насторожился Ватсон.
    - Разумеется, - тоном, не допускающим никаких сомнений, ответил Лукин.
    Ватсон повернулся к Белову
    - Саша, боюсь, дело совсем плохо. Нам надо подумать о срочной госпитализации, - на этот раз доктор был серьезен.
    - Да помолчи ты, нехристь! - взвился Федор. - Говорю тебе, были голоса. Один - особенно четкий и громкий. Он все время выл, вот так. - Настоятель приюта Нила Сорского запрокинул голову и тихонько завел: - О-у-у-у! А-у-у-у! О-у-у-у! Выл, словно хотел мне что-то поведать! Но самое главное, - Лукин обвел взглядом друзей, - я снова его видел. Демон стоял в тех же кустах, под широким черным зонтом...
    - Зонт ему тоже выдали в преисподней? - перебил Белов. - Однако я чувствую, сервис там налажен неплохо. Может, ад этот не так страшен, как его малюют? Если вообще он существует.
    - Не словоблудствуй, Александр, - с видом средневекового миссионера одернул его Лукин. - Отрицая ад, ты отрицаешь муки адские, а значит, и райское блаженство, и жизнь вечную, и воскресение из мертвых. Две сверхдержавы - Рай и Ад - ведут непрестанную борьбу за наши души. Днем и ночью - они не спят никогда.
    - И никогда не храпят. Все ясно, - подвел Злобин итог его проповеди. - За нами следят с первого же дня. А ты, голова садовая, молчал! - Это уже относилось к Федору.
    - Что значит - молчал? - сварливо отозвался Лукин. - Я же не сидел сложа руки! Я хотел отвести беду! Демон обнаглел до такой степени, что стал являться посреди бела дня! После той ночи, когда была гроза, я его дважды видел в городе и никак не мог догнать. Сегодня я снова его заметил и подумал, что на этот раз он от меня не уйдет. И почти догнал, но... Немножко перепутал.
    Белов, кажется, понял, как было дело. Теперь все более или менее стало ясно.
    - Значит, ты набросился на Князя? Так?
    Федор виновато понурил голову
    - Ну, перепутал, говорю же вам... Очень уж похож. Но не он. Это все - происки лукавого. Неужели вы не усматриваете во всем этом дьявольский промысел?
    - И что же ты сделал с Князем?- не отступал Белов.
    Федор пожал плечами.
    - Ну... Рубашку порвал. Я схватил его за шиворот, но то ли рука крепкая оказалась, то ли рубашка слабая...
    - Фу-у-у! - Витек шумно выдохнул воздух. - Хорошо, что живой остался, дубина! Если бы кто на шефа набросился и порвал ему рубашку, я бы... Нет, теперь я понимаю этих ребят. Скажи спасибо, что они тебя крабам не скормили... - он скорчил благообразную физиономию и сказал, передразнивая Лукина, - своим бренным телом.
    - Ладно, ребята! - вмешался Белов. - Все хорошо, что хорошо кончается. Не будем ссориться. К бойцам Князя у меня претензий нет. Федор сам был неправ. И он за это поплатился.
    - Предлагаю надеть на него смирительную рубашку и посадить под замок! - сказал Ватсон.
    - И ты... тоже, да? - Лукин затравленно озирался. - Вы все против меня, да?
    Помощь пришла неожиданно - со стороны Лайзы. Все это время она молча слушала «ужасную историю», не проронив ни слова. Но теперь решила вмешаться.
    - Получается, - говорила Лайза, - что ты несколько раз видел одного и того же человека? Так? - Адвокатское образование давало себя знать. Лайза умела четко поставить вопросы.
    - Так, матушка, - обрадовался Федор. - Одна ты меня понимаешь, голуба... Сразу видно, мы с тобой - одного поля ягодки...
    Лайза пропустила сомнительный комплимент мимо ушей и продолжала:
    - Этот человек следил за домом, а потом ты видел его в городе? Так?
    - Точно, матушка, так. В одном и том же месте - неподалеку от рынка. В самом начале улицы Тараса Шевченко.
    - Учтем, - сказала Лайза. - А почему ты настаиваешь на том, что это не человек, а призрак?
    - Так ведь... - Федор смущенно прокашлялся. - Призрак и есть. Как же он может по земле ходить, коли давно уже мертвый?
    - То есть? Что ты имеешь в виду?
    - Ой! - Федор втянул голову в плечи. - Не хотел я вам сразу-то говорить, чтобы беду не накликать, но, видно, придется. Ладно, сейчас можно... Я все углы святой водой окропил...
    - И под кроватями чашки поставил. Это я уже заметила, - сказала Лайза. - Так что за призрак? Колись, Ван Хельсинг!
    Федор округлил глаза.
    - Хозяин это бывший, - прошептал он. - Купец... Митрофанов...
    В наступившей тишине было слышно, как негромко жужжит компьютер. Все молчали, не зная, что и сказать. Помимо предвыборной борьбы, предстояла еще и война с привидениями. Похоже, дело принимало скверный оборот.

V

    Штаб избирательной кампании Виктора Петровича Зорина размещался в большом современном здании неподалеку от областной администрации. Просторные помещения были отделаны розовым гранитом и белым, в морозных голубоватых прожилках, мрамором.
    Кабинет, который занимал Зорин, размерами напоминал футбольное поле. На необъятном столе громоздилась куча разноцветных телефонных аппаратов. Но сейчас они не звонили.
    Зорин сидел в глубоком кожаном кресле. Напротив него, на жестком неудобном стуле пристроился Глеб Хайловский, политтехнолог из Москвы, специально нанятый для проведения предвыборной кампании. У него были круглое лицо и маленькие бегающие глазки; казалось, они так и норовили выпрыгнуть из-за узких стекол очков.
    Хайловский всегда носил очки. Впрочем, отнюдь не из-за врожденной или приобретенной с годами слабости зрения - они ему были нужны как дополнительное препятствие, отделяющее профессионального вруна-говоруна от собеседника.
    Зорин и Хайловский молчали. Виктор Петрович пристально наблюдал за работой двух мужчин в серых костюмах. Мужчины держали в руках какие-то хитроумные приборы и водили ими вдоль стен. Через несколько минут один мужчина снял наушники и сказал, обращаясь к хозяину кабинета:
    - Все чисто. - Он собрал аппаратуру и подключил телефоны.
    Аппараты тут же разразились настойчивыми звонками. Зорин поморщился и нажал кнопку селектора.
    - Переведите все разговоры на секретарей. Я занят, - он откинулся на спинку кресла и придал лицу значительное выражение. - Ну так и что, Глебушка? О чем мы с тобой говорили?
    Хайловский подался вперед и подобострастно захихикал.
    - Я говорю, очень уж вы все усложняете, Виктор Петрович. Прямо какая-то мания... Ну зачем каждый день проверять кабинет? Думаете, кто-нибудь жучки подсунет?
    Зорин нахмурился.
    - Ты, Глеб, из молодых, да ранних. Всего два года в Кремле, а уже думаешь, что Бога за... бороду поймал. Покрутился бы с мое на красных коврах и под ними, понимал бы, что к чему.
    - Ну да, конечно, - любезно улыбнулся Хайловский. Весь он был какой-то скользкий и приторный; так что даже самому Зорину становилось не по себе. - Вам виднее, Виктор Петрович. И все же, мне кажется, вы перегибаете палку.
    Зорин отмахнулся от него, как от надоедливой мухи.
    - Это - не твоего ума дело. Занимайся своей работой. Давай, слушаю. С чем пожаловал?
    Хайловский открыл потертый кожаный портфельчик и поднялся со стула. Он перегнулся через широкий стол и разложил перед Зориным целую стопку цветных диаграмм, графиков и схем.
    Зорин некоторое время смотрел на разрисованные листы бумаги, взял один из них двумя пальцами, поднес к лицу и тут же бросил на стол.
    - Ты не показывай, а рассказывай, - устало произнес Виктор Петрович. - А рисунки малевать - это и обезьяна сможет.
    Хайловский снова улыбнулся, обогнул стол и стал рядом с Зориным.
    - На этих схемах, - начал он, - представлены в процентном соотношении голоса избирателей в зависимости от их пола, возраста, социального статуса и места проживания. Из всех официально зарегистрированных кандидатов наибольший рейтинг у вас и Белова...
    При упоминании Белова Зорин скривился, словно у него заныл больной зуб.
    - Но ваши шансы выглядят предпочтительнее, - вовремя добавил Хайловский. - Все прочие кандидаты вместе не набирают и десяти процентов...
    - А у меня? - перебил его Зорин.
    - У вас - чуть больше тридцати. Тридцать три - тридцать четыре, если быть точным. Почти столько же - у Белова, но он пока немного отстает. На вашей стороне - симпатии людей зрелого возраста. От сорока лет и выше. Особенно сильны ваши позиции в среде пенсионеров, что, в общем-то, понятно. Люди старой закалки хотят видеть в кресле губернатора человека опытного... Убеленного, так сказать, сединами...
    Льстивый тон Хайловского подействовал на Виктора Петровича ободряюще. Он выпрямился в кресле и задрал голову, отчего двойной подбородок расправился и почти исчез.
    - А кто голосует за этого... белобандита? - спросил Зорин.
    Хайловский сокрушенно развел руками.
    - В основном - молодежь. Я полагаю, что предвыборная агитация за Белова будет строиться на одном-единственном тезисе - вот человек, который «сделал себя сам». Наверняка, он будет говорить о существенных налоговых послаблениях для малого и среднего бизнеса, обещать поднять производство, заняться проблемами молодых семей и демографической ситуацией в целом... Ваш козырь - упор на социальную политику. «Пенсии и пособия - в полном объеме и в срок!» - процитировал он заготовленный лозунг.
    - Да?
    - Конечно! Не забывайте еще об одном очень важном обстоятельстве. Избирательная активность пенсионеров, как правило, гораздо выше, чем у людей молодого возраста. Старикам все равно нечего делать, они придут к урнам в полном составе. А вот молодежь... Не факт, что они явятся на участки. Особенно если в день выборов состоится какой-нибудь грандиозный рок-концерт... Или пивной фестиваль. Что скажете?
    - А что? - просиял Зорин. - По-моему, неплохая идея. Можно даже совместить эти мероприятия!
    Хайловский несколько раз мотнул головой, как цирковой конь.
    - Не волнуйтесь. Этот вопрос я проработаю детально. Кроме того, мало ли что может случиться за полгода? Вскроются какие-нибудь темные делишки господина Белова, появятся разоблачающие публикации...
    - С бывшей женой-наркоманкой неплохо придумано, правда? - Зорин самодовольно рассмеялся.
    - Снимаю перед вами шляпу, - Хайловский учтиво поклонился. - Это действительно было здорово. Самое главное - заставить человека оправдываться, что он не верблюд. Удивляюсь, откуда у вас такие сведения?
    Улыбка исчезла с лица Зорина. Он стал серьезным и даже угрюмым.
    - У меня свои источники, - сказал Виктор Петрович, - но тебе про них знать не обязательно. Вдруг ты - и нашим, и вашим... Всем подмахиваешь, лишь бы деньги платили?
    - Ну что вы? - Хайловский изобразил на лице благородное негодование. - Как вы могли заподозрить?..
    - Только не надо мне лепить про кристальную честность, - осадил его Зорин. - Честность и целесообразность - разные вещи. Мы с тобой оба это понимаем. Честность, братец, это хорошо, но стоит она не так уж и дорого. Тогда как...
    Он не договорил. Раздался тонкий мелодичный писк. Зорин вытащил из кармана пиджака мобильный и прочел полученное сообщение. По мере того, как он читал, лицо его все больше и больше наливалось пунцовой краской. В конце концов он покраснел настолько, что Хайловский стал опасаться, как бы его работодателя не хватил инсульт.
    - Ты говорил, что за Беловым следят? - вкрадчиво спросил Виктор Петрович, и по его тону Хайловский понял: ничего хорошего ждать не приходится. Он собрался и приготовился парировать любой удар.
    - Да, следят. Но вы не волнуйтесь. Эти люди не обладают всей информацией. Они даже не знают, на кого работают... Они...
    - А то, что Белов сегодня встречался с Александром Семеновичем Хусточкиным, они знают?
    - Хусточкиным? - Хайловский силился вспомнить, кто это такой. Фамилия определенно была ему знакома, он ее где-то встречал - в собранных досье.
    - Хусточкин, он же - Князь, - напомнил Зорин.
    - Ах, да. Конечно, Князь! - Хайловский осторожно хлопнул себя по лбу, словно сетовал на досадную забывчивость.
    - А почему я узнаю об этом раньше тебя? - с угрозой сказал Зорин.
    Хайловскому ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. Вразумительного ответа у него не нашлось.
    - Я все выясню, Виктор Петрович. В течение часа. Если встреча и впрямь имела место, то репортаж о ней появится уже в вечерних газетах. А утренние выпуски выйдут с обширным комментарием. Учитывая криминальное прошлое Белова, это будет информационная бомба...
    Хайловский еще что-то говорил, но Зорин его не слушал. Виктора Петровича терзали дурные предчувствия.
    «Этот мальчишка, - думал он о Белове, - так удачлив! Словно ему кто-то ворожит. Хайловский, конечно, на всяких закулисных интригах собаку съел... Но, боюсь, одних интриг здесь будет недостаточно. Надо решать проблему более радикальным образом. Надо...»
    Он сам не знал, что именно надо сделать. Легким взмахом руки Зорин отпустил Хайловского, напутствовав его коротким: «Докладывай!».
    Мягкой кошачьей лапкой Хайловский сгреб со стола графики, схемы и диаграммы в портфель и, не переставая мелко кланяться, вышел.
    Зорин опустился глубоко в кресло. Он словно постарел лет на десять, бравый вид его куда-то исчез; двойной подбородок нависал над воротником рубашки, как зоб. Виктор Петрович понимал, что кресло губернатора Камчатки - его последний шанс. Пост представителя президента в Сибирском округе он потерял два года назад - и во многом благодаря Белову.
    Нет, надо отдать этому мальчишке должное - Белов никуда не бегал и не жаловался «большому брату» на постоянные козни и притеснения со стороны полномочного представителя. Он держался достойно, хотя, казалось бы, силы были неравны: ну что такое директор алюминиевого комбината против Зорина, прожженного кремлевского интригана, удерживающегося во власти еще с брежневских времен?
    И тем не менее Белов победил. Как это могло произойти? Зорин не находил ответа. Он не понимал, в чем заключалась слабость его позиций. Слава богу, нужные люди прикормлены, и часть выручки от своих финансовых операций он исправно переводил куда следует... За кремлевской стеной есть кому замолвить словечко за Виктора Петровича Зорина. И все же...
    «Удача, вот и все! - злился он. - Просто ему везет, как никому другому. Этот сопляк, - даже про себя он не хотел называть Белова по фамилии, - небось, поднимает колоду, а в ней - тридцать шесть тузов. И все - козырные».
    Такое объяснение Зорина устраивало. Проблема заключалась в другом. Все это было неправдой, и удача здесь ни при чем. И незачем лгать самому себе, списывая все на отчаянное везение.
    Белов являлся ярким представителем новой породы, народившейся за последнее десятилетие. Он не лизоблюдствовал и не ждал милостей; он делал свое дело так, как умел, и так, как считал нужным. Закалившийся в боях характер не позволял ему отступиться от единожды выбранной цели.
    В этом и заключалась основная разница между ними: Зорин всегда выбирал легкий и окольный путь, а Белов - прямой и самый трудный, опасный, как военная тропа. Зорин осторожничал и взвешивал каждый шаг, точно рассчитывая силы и средства, а Белов пер напролом, невзирая на синяки и шишки. Зорин заранее видел скользкие места и стелил соломку, а Белов не задумывался и больно падал: один, два, десять, сто раз... И всегда поднимался.
    В этом было его главное преимущество: семь раз упасть и восемь - подняться. Зорин так не мог. Поэтому в борьбе с Беловым у него оставалась последняя надежда - что тот заиграется и рано или поздно грохнется оземь так, что разобьется.
    В глубине души Виктор Петрович не особенно надеялся на помощь Хайловского - по его разумению, очень уж мудрено действовал Глебушка (хотя правильнее было бы называть его «Иудушкой»).
    Но и у Зорина имелся крапленый туз в рукаве - свой человек в близком окружении Белова. «Жучки» - это, конечно, здорово, но по старинке-то оно надежнее. В этом Зорин только что убедился.
    Белов встречался с Князем, а шпионы Хайловского - ни сном, ни духом.
    - Засранцы! - от души выругался Зорин. - Даром хлеб едят! Ну ничего...
    Ничего. Зато у Виктора Петровича есть одно качество, незаменимое для аппаратных игр, - он умеет терпеливо дожидаться своего часа. И он его дождется.
    Зорин сладко потянулся. Слабая надежда на то, что когда-нибудь Белов ошибется, постепенно крепла и перерастала в уверенность.
    Это было уже слишком. Даже всегда спокойная Лайза не выдержала:
    - Знаешь, Федор... По-моему, ты перегибаешь палку. Я еще могу поверить, что за домом кто-то наблюдал... Но почему именно призрак бывшего владельца? Нет, дорогой мой. Прости. Мне кажется, ты просто морочишь нам голову. Я только одного не могу понять, зачем тебе все это нужно? Что это? Шутка? Скажу честно: я и так по горло сыта твоими выходками...
    Лукин не мог поверить своим ушам. Лайза, взявшая на себя роль заступницы, вдруг переменила точку зрения и стала на сторону противников?
    В глазах Федора показались слезы.
    - Матушка... - начал он.
    - Никакая я тебе не матушка! - отрезала Лайза.
    Все с удивлением посмотрели на нее. Белов недоумевал: откуда такая резкая перемена настроения? Он подошел и взял любимую за руку. Лайза мягко, но настойчиво освободила руку.
    - Может, лучше займемся делами? - сказала она. - А Федору... нужно отдохнуть. Доктор, - обратилась Лайза к Ватсону, - отведите его, пожалуйста, наверх. В комнату. Пусть поспит.
    Ватсон понял, что ей лучше не перечить. Он испытующе посмотрел на Лайзу, но она выдержала этот взгляд.
    Станислав Маркович нежно подхватил Федора под мышки и поставил на ноги.
    - Пойдем-ка, проповедник. И не спорь. Ты действительно всех утомляешь.
    Лукин пробовал сопротивляться. Он бормотал что-то несвязное, но Ватсон его не слушал. Прихватив походный чемоданчик, доктор увел новоявленного Ван Хельсинга наверх, в спальню.
    Федор горячо шептал:
    - Я докажу... Я докажу вам, что я прав. - И Ватсон успокаивал его, как мог.
    - Конечно, докажешь. Но - завтра. Дело-к вечеру. А завтра проснешься, глядишь, все и переменится. Пошли-ка, охотник за привидениями.
    Второй этаж был разбит на шесть отличающихся размерами комнат. Лайза с Беловым занимали самую большую. Любочке досталась самая маленькая, но зато самая светлая каморка в противоположном от беловской спальни конце здания. Одна комната была общей, еще одна - проходной, там находилась винтовая лестница. Первую из оставшихся, выходившую окнами на ворота, занимал Витек, а Ватсон с Федором делили вторую.
    Доктор Вонсовский усадил незадачливого искателя приключений на кровать, помог Федору снять ботинки и свитер.
    - Ложись, Федор...
    Лукин вцепился в руку Станислава Марковича.
    - Ватсон, - горячо зашептал он. - Ну хоть ты-то мне веришь? Я тебе покажу. Там, рядом с центральным рынком, на улице Тараса Шевченко... Там...
    - Конечно, верю, - ласково сказал Ватсон. - Но только завтра, ладно?
    - Прямо с утра, - говорил Федор. - Обязательно пойдем...
    - Обязательно, - успокоил его Ватсон. - Дать тебе снотворное?
    - Какое там снотворное? - отмахнулся Федор. - Я все равно не засну, даже если выпью целую пачку.
    Он без сил повалился на подушку и через мгновение захрапел - сказывались переживания долгого и трудного дня.
    Ватсон постоял немного, почесывая гладкую голову.
    - Ну как ребенок, ей-богу! За ним - глаз да глаз. Хорошо еще, что не обвешал весь особняк связками чеснока...
    Ватсон усмехнулся, тихо закрыл за собой дверь и спустился в центральный зал, где Лайза четким приказным тоном отдавала распоряжения.
    - Так, - говорила она, сверяясь с портативным компьютером. - На завтра план следующий. В поселке Ильпырский состоится Праздник лета. Оленеводы пригонят туда свои табуны. Лучшего повода пообщаться с камчадалами не найдешь. Нельзя забывать, что они - тоже избиратели. Нам важен каждый голос. Камчадалы, - назидательно сказала она, повернувшись к Белову, - это коренное население Камчатки, объединяющее ительменов, чуванцев и коряков. Запомнил?
    Александр, как прилежный ученик, повторил:
    - Ительмены, чуванцы и коряки.
    - Хорошо. Постарайся побеседовать как можно с большим количеством людей, вникнуть во все их проблемы и насущные нужды. Учти, что все они - дети природы, кормящиеся в основном оленеводством и охотой. Нынешний губернатор урезал им квоты на добычу рыбы и зверя; это все равно, что запретить европейцу ходить в магазин, понимаешь?
    - Угу.- Белов кивнул.
    - В твоей программе одним из первых пунктов записана охрана природных богатств. Так вот, нельзя охранять природу от камчадалов, потому что они сами и есть часть этой природы. Запомнил? Очень важный тезис. И вот еще что, - Лайза пролистала несколько электронных страниц и нашла нужную. - Ты обязательно должен встретиться с Иваном Пиновичем Рультетегиным. На Камчатке все еще сильны языческие традиции, а Иван Пинович - самый уважаемый из всех шаманов. Смотри, не перепутай имя - Иван Пинович Рультетегин.
    - Хорошо, - ответил Белов.
    Солнце клонилось к закату. Огромный оранжевый диск, как циркулярная пила, вгрызался в синюю тайгу.
    - Праздник лета будет широко освещаться прессой, - сказала Лайза. - По-моему, самое время озвучить громкое предвыборное заявление. Сегодня на пресс-конференции в аэропорту случился фальстарт. Завтра это не должно повториться. Зачем делать такие роскошные подарки нашим соперникам?
    - Согласен, - сказал Саша.
    Голос Лайзы слегка смягчился, но очерк губ был по-прежнему жестким. Как-то незаметно она взяла бразды правления в свои руки, но - странное дело! - никто и не собирался с ней спорить.
    - На этом - все, - объявила Лайза. - Пора ложиться спать. Если честно, то я устала, а впереди - трудный день. Витек, запирай ворота.
    Злобин нехотя поднялся со стула и направился к выходу. Его вид говорил, что сам бы он ни за что не послушал упрямую американку, но если даже шеф не осмеливается ей возражать, то... Что уж тут поделаешь?
    Белов пристально наблюдал за Лайзой, пытаясь понять, что с ней происходит? Может, бешеный темп жизни и постоянная нехватка времени начали негативно действовать на его любимую? Может, Лайза не выдерживает этой нагрузки и теперь подсознательно хочет только одного - чтобы затея с выборами как можно скорее завершилась, пусть и неудачно?
    «Нет. - Он встряхнулся, отгоняя прочь мрачные мысли. - Этого не может быть. Что бы ни случилось, мы будем вместе. Лайза не подведет».
    Но рациональная часть сознания твердила другое: если однажды нечто подобное уже произошло - с Ольгой, то почему это не может произойти с Лайзой?
    «Потому что я этого не хочу. Не хочу повторять старые ошибки», подумал Александр. Он решил поговорить обо всем начистоту, но не прямо сейчас, а тогда, когда Лайза сама этого захочет. Надо было выдержать небольшую паузу.
    Лайза сосредоточенно листала электронные страницы карманного компьютера. Несколько раз она украдкой ловила на себе внимательные, взгляды Белова, но делала вид, будто ничего не замечает.
    Наконец она не выдержала, выключила «палм» и заявила:
    - Все. Объявляю отбой. Нам всем надо хорошенько выспаться.
    Лайза первая покинула центральный зал и ушла на второй этаж, в свою комнату.
    Белов выждал несколько минут. Он покурил, перекинулся парой словечек с Витьком и Ватсоном, затем пожелал Любочке спокойной ночи и поднялся в спальню.
    Лайза уже лежала, до подбородка накрывшись легким покрывалом.
    - Не включай свет... - попросила она, услышав скрип половиц и тихие шаги Александра. - Я уже сплю.
    Белов не стал возражать; он быстро разделся и скользнул в постель, поближе к любимой. В полумраке комнаты угадывались только плавные контуры тела, но они были такими родными... и соблазнительными. Саша поцеловал Лайзу в плечо и медленно провел рукой по талии.
    Лайза отстранилась и негромко, но отчетливо произнесла:
    - Не надо...
    Белов почувствовал, как в груди начала медленно подниматься волна возмущения, но он тут же постарался ее погасить. В конце концов, нельзя же быть таким эгоистом! Разве их желания всегда должны совпадать?
    Встреча с Лайзой многому его научила. Раньше он привык только брать, пользуясь правом сильного. Он не считался с желаниями других - полагал, что это ни к чему. Но по прошествии некоторого времени оказалось, что так он теряет близких и дорогих людей. Пример с Ольгой был слишком красноречив.
    Да, нужно быть сильным, чтобы отстоять свою точку зрения, но иногда требуется куда больше силы, чтобы подавить собственное самолюбие и уступить. Особенно тому, кто беззащитен перед тобой.
    Он аккуратно убрал руку и еще раз поцеловал Лайзу в плечо - легко и нежно, будто просил прощения.
    - Что-то не так? - спросил он. - С тобой что-то случилось? Может, нам надо поговорить об этом?
    Лайза молчала. Казалось, она колебалась. Белов уже думал, что еще немного и она повернется к нему и расскажет обо всем, что ее беспокоит... Но Лайза только вздохнула и прошептала:
    - Не сейчас. Давай будем считать, что на сегодня нерешенных вопросов больше не осталось.
    - Как скажешь, - ответил Белов. - Я тебя люблю. Спокойной ночи.
    К сожалению, это было неправдой. Нерешенные вопросы остались, и, что еще хуже, их было много. С некоторыми из них им пришлось столкнуться уже через несколько часов.

VI

    Виктор Петрович Зорин жил в центральной гостинице Петропавловска, в президентском «люксе». Естественно, гостиница называлась «Камчатка», и, разумеется, в означенном «люксе» никогда не останавливались президенты. Просто небольшой городок, будучи региональным центром (выражаясь старомодно - губернской столицей), страдал тщательно замаскированным комплексом неполноценности. Отсюда и тяга к пышным названиям. Единственное, что было президентским в этом номере, так это размер тараканов.
    Зорин считал, что если бы усатые паразиты объединили свои усилия, то наверняка смогли бы выбросить будущего губернатора из окна - настолько они были рослые и мускулистые. Но, видимо, у тараканов была та же извечная проблема, что и у людей - не хватало толкового руководителя.
    Нынешний губернатор клялся и божился, что со дня на день, а то и с минуты на минуту Зорину предоставят гостевую резиденцию, построенную специально к визиту Батина. Однако Батин в свое время не пожелал приехать. Губернатор из-за этого не сильно переживал; куда больше огорчало другое - президент не стал утверждать его на повторный срок, выказав тем самым свое недоверие. И сейчас, подозревал Зорин, действующий правитель Камчатки спешно «подчищал хвосты», приводя внутреннее убранство гостевой резиденции в соответствие с суммой, заявленной в строительной смете. Поэтому переезд Виктора Петровича из гостиницы в более пригодное для проживания место постоянно откладывался.
    Зорин сидел в кресле, положив ноги на журнальный столик. Было около двух часов ночи. Тараканы бегали под кроватью, шумно сталкиваясь друг с другом. Их жесткие панцири гремели, как крошечные рыцарские доспехи. На журнальном столике горела лампа; она очерчивала на роскошном ворсистом ковре четкий круг света. Нахальные соседи (или - подлинные владельцы? Это еще как посмотреть) остерегались выползать на свет: то ли боялись, то ли скромничали, ожидая приглашения. А скорее всего хранили некий паритет; соблюдали негласное джентльменское соглашение: ты нас не давишь шлепанцами, мы не выбрасываем тебя в окно и вообще не показываемся на глаза. И Зорин был им за это благодарен.
    Он еще раз обдумывал события сегодняшнего дня. Ближе к вечеру он несколько раз звонил Хайловскому, чтобы узнать, есть ли документальные подтверждения встречи Белова с Князем, появится ли это в завтрашних газетах. Глебушка делал удивленный голос и заявлял, что он такими сведениями не располагает. Но Зорин-то точно знал, что встреча была. Значит, и Глебушке доверять было нельзя?
    Если честно, Виктор Петрович не доверял ему с самой первой минуты. Но что поделаешь? «С волками жить...», как говорится. Тут уж, будь любезен, забудь немецкий, которому с грехом пополам Зорина обучили в школе, и вой по-волчьи. У каждой игры есть свои правила. Вот Зорину и приходилось изображать из себя простачка - хитрого, но недалекого интригана. Пусть Глебушка втайне гордится своим превосходством и постепенно утрачивает чувство реальности. Главное, чтобы Зорин его не утратил. Удара в спину можно ожидать в любой момент и в первую очередь от тех, кто лижет тебе руки.
    Анализируя эту абсурдную ситуацию, Виктор Петрович начинал остро завидовать Белову. Тот был окружен настоящими друзьями. Но... Зорин вспоминал кое-что, известное лишь ему одному, и зависть отступала.
    «Все-таки мы с тобой не слишком отличаемся, - мысленно поучал Зорин Белова. - И тебя, и меня можно продать. Подороже или за бесценок - это другой вопрос. Но можно. А вот в чем я тебя опережаю, так это в знании людей. Я знаю, чего они стоят на самом деле. А ты до сих пор не снимешь розовые очки. Бригада! Дружба! Верность! Романтик хренов! Больно тебе будет падать, ох как больно!».
    Зорин уставился на мобильный телефон, лежавший на столике рядом с лампой. Почему-то он был уверен, что аппарат сейчас запищит.
    Но прежде вдалеке послышались раскаты грома. Погода вновь менялась - только за истекшие сутки в четвертый раз. Дождь, солнце, снова дождь, опять солнечные залпы и бешено скачущий столбик термометра. Затем маленький дождик, слабый, словно чихание ребенка, за ним отчаянный приступ жары - до самого заката, чистое небо, как обещание превосходного прогноза на завтра, и вот - на тебе, пожалуйста. Снова гроза, быстро накатывающая на город со стороны суши. Ничего не попишешь - особенности муссонного климата. К этому придется привыкать и мириться следующие четыре года самому Виктору Петровичу и его заслуженному ревматизму.
    Тараканы притихли и стали деликатно отступать. Наверное, у них было такое правило - пережидать грозу в укромном местечке, в какой-нибудь тараканьей пивной.
    Телефон заиграл первые такты полонеза Огинского. Зорин схватил аппарат и принялся читать поступившее сообщение: сначала быстро, потом более вдумчиво. По условиям конспирации их связь с информатором была односторонней. Даже если Зорин чего-то не понимал, он не имел права переспрашивать, чтобы не подставить под удар своего человека.
    Виктор Петрович еще раз перечитал сообщение. «Вот оно что! Я ожидал чего-то подобного. Ну что же? Вот вам, господин Белов, ответный ход!».
    Зорин снял трубку стационарного аппарата. Звонить губернатору не имело смысла; тот все дни и ночи напролет был занят только одним делом - как бы прикрыть свою мягкую и нежную попу от возможных наездов прокуратуры. А вероятность этих наездов неуклонно повышалась по мере того, как губернаторский срок подходил к концу.
    Зорин позвонил сыну губернатора - генеральному директору рыболовецкой компании «Бриз». Парень понимал, что еще немного и на заступничество папаши можно будет не рассчитывать, тогда как Виктор Петрович - фигура мощная и надежная.
    Зорин с ним не церемонился - в двух словах объяснил суть дела и велел выполнять, а на испуганный вопрос «как?» ехидно ответил:
    - Каком книзу, дружок. Или кверху - возможны варианты. Выбирай сам, меня интересует результат.
    И он знал, что результат будет - независимо от того, какой вариант выберет завравшийся сынок заворовавшегося папаши.
    Белову редко снились сны, особенно в последнее время. А может быть, и снились, но он их быстро забывал - сразу после пробуждения.
    В ту ночь он проснулся от далеких раскатов, гремевших за окном. Со стороны суши на город надвигалась гроза. В кромешной темноте тучи были не видны; сполохи молний сверкали, как вспышки электросварки. Гром запаздывал - секунд на десять, не меньше. Александр умножил это время на скорость звука - получилось три с небольшим километра; именно столько оставалось до грозового фронта.
    С улицы доносился шум листвы; тяжелые, но пока редкие капли дождя гулко ударяли по стеклу.
    Белов повернулся на другой бок. Первой неосознанной мыслью было укрыть Лайзу потеплее, спрятать ее от разгулявшейся стихии; он протянул руку, и пальцы нащупали... пустоту.
    Легкая дрема, до той поры еще туманившая рассудок, исчезла без следа. Белов рывком вскочил и воскликнул:
    - Лайза!
    Шум листвы за окном усилился, словно пытался ему что-то сообщить, но любимого голоса Белов так и не услышал.
    - Лайза! - повторил он, подходя к выключателю, хотя уже чувствовал, что это напрасно - девушки в комнате не было.
    Александр не понимал, что с ним творится, откуда взялось ощущение тревоги и неотвратимо надвигающейся беды? Если разобраться, мало ли кто встает по ночам? И мало ли для каких надобностей?
    Белов щелкнул рычажком выключателя, и комната озарилась мягким приглушенным светом. Та сторона постели, где спала Лайза, была смята. Александр машинально провел ладонью по простыне - льняная ткань уже успела остыть.
    Белов схватил джинсы и, путаясь в штанинах, натянул их на голое тело. Он выскочил в маленький узкий коридор, соединявший комнаты, - в отличие от первого этажа, где они располагались изогнутой анфиладой, здесь все спальни были изолированы - и увидел белую стремительную тень, мелькнувшую в темноте и тут же пропавшую.
    - Лайза! - Белов старался не повышать голос, чтобы не разбудить остальных обитателей митрофановского особняка, но у него это не очень хорошо получалось.
    Тень больше не появлялась. Белов прислушался - еле слышно пропели половицы, и стало тихо. Только ветер завыл с новой силой.
    Следующий звук, заставивший его насторожиться, донесся снизу. Отчетливый скрип несмазанных петель. Белов бросился к лестнице.
    Саша рисковал поскользнуться на истертых чугунных ступеньках и сломать себе шею, но его это не останавливало. Преодолев витой пролет, Белов побежал в сторону центрального зала. Дверь оказалась заперта. Нелепо было предположить, что Лайза потихоньку вышла в зал и каким-то чудом умудрилась заложить за собой тяжелый железный засов - с обратной стороны.
    «Значит... Она пошла в другую сторону». Белов двинулся в противоположном направлении, переходя из комнаты в комнату. Под потолками здесь висели слабые электрические лампочки, но сейчас они не горели; общий выключатель находился на распределительном щите, в центральном зале, а у Белова не было времени на то, чтобы включать свет. Через узенькие вытянутые окошки в анфиладу врывались голубоватые отсветы молний. Гроза уже вовсю бушевала над особняком, постепенно смещаясь к морю.
    Днем эти комнатки выглядели крошечными, почти игрушечными, но сейчас почему-то казались огромными. Ночью, в отблесках грозы, дом купца Митрофанова никак не напоминал подводную лодку. Витек был прав: сравнение с рыцарским замком напрашивалось само собой. Белов чувствовал себя отчаянным смельчаком, в поисках любимой пробравшимся в грозную крепость.
    Молнии сверкали все чаще и чаще; паузы между ними длились не более двух-трех секунд, а гром следовал сразу, без малейшего промежутка. Белову казалось, что некий злобный великан взобрался на крышу и без устали колотит чудовищными кулаками по железу кровли.
    Но даже в этом грохоте Саша вдруг безошибочно различил тонкий протяжный вой. Он походил и на стон, и на плач одновременно, хотя не был ни тем, ни другим. В нем таилось что-то еще, помимо жалобы и боли. Что-то... Угрожающее?!
    Белов уже достиг дальнего левого угла особняка - места, где анфилада поворачивала в последний раз, чтобы завершиться тупиком.
    Гроза уходила, вспышки молний били в спину; всякий раз Белов видел свою гигантскую тень, распластавшуюся на полу.
    Внезапно он уловил еле заметное голубоватое свечение, исходившее от левой стены. На ней возникли причудливые светящиеся линии, с трудом пробивающиеся сквозь толстый слой свежей побелки.
    Очередная вспышка молнии поглотила слабое свечение. Картинка потонула в мертвящем блеске. Белов зажмурился в надежде, что глаза быстро привыкнут к темноте, и он снова сумеет различить узор на стене. Но ждать было некогда.
    Впереди оставалась еще одна комната, а за ней - последняя, с огромной печью. Оттуда послышался шорох, и Белов, на время позабыв про узор, бросился вперед.
    Между тем вой усилился. Александр был готов поспорить на что угодно, включая и губернаторское кресло, что тональность этого странного звука изменилась. Он стал ниже и глуше. Угрожающие нотки проявились более отчетливо.
    - А-у-у-у! О-у-у-у! А-у-у-у! - завывал голос.
    - Лайза! - закричал Белов.
    В дальней комнате раздался сдавленный возглас. Белов, очертя голову, ринулся туда. И вовремя - Лайза, опираясь на печь, из последних сил старалась устоять на ногах.
    Саша обхватил девушку за талию, просунул руку под плечи, и в этот момент Лайза стала медленно оседать на пол. Она успела прошептать:
    - Призрак! - и потеряла сознание.
    Белов пытался привести ее в чувство, но все попытки были тщетными. Тогда он взял Лайзу на руки и побежал обратно, по длинной изогнутой анфиладе.
    Гроза гремела где-то вдали, теряя свою силу. Света молний уже не хватало, чтобы разглядеть дверные проемы, и Белову приходилось отыскивать их на ощупь ногой.
    - Ватсон! Витек! Помогите! - закричал он.
    Наверху застучали торопливые шаги, захлопали двери. Луч фонарика выхватил винтовую лестницу, показались ноги в мягких тапочках на войлочной подошве. Ватсон свесился через перила и хриплым от сна голосом спросил:
    - Саша? Что случилось?
    - Сюда! Скорее! Лайзе плохо! - ответил Белов.
    Ватсон не дослушал; он исчез, будто чья-то невидимая рука втянула его в проем. Один тапок сорвался с ноги и мягко упал между перилами на пол. Белов не успел бы досчитать до пяти, а доктор Вонсовский уже мчался на помощь, сжимая в руке неизменный походный чемоданчик, в котором звенели, шуршали и перекатывались инструменты, шприцы, ампулы и облатки с таблетками.
    Белов присел на корточки и положил голову Лайзы себе на колено. Ватсон передал ему фонарик и коротко спросил:
    - Что с ней?
    - Не знаю, - ответил Белов. - Она упала в обморок.
    Громыхая по чугунным ступенькам, прибежал Витек. Он кинул быстрый взгляд на Белова и Ватсона, склонившихся над Лайзой, и, не останавливаясь, бросился дальше, к двери, ведущей в центральный зал. Заскрежетал засов, надсадно скрипнули петли, и через несколько секунд по всей анфиладе загорелись лампочки.
    Ватсон открыл чемоданчик и достал пузырек с нашатырным спиртом. Он откупорил пробку и несколько раз провел пузырьком рядом с лицом Лайзы. Глазные яблоки девушки под закрытыми веками задвигались, на побелевшее лицо стала медленно возвращаться краска.
    Доктор энергично похлопал Лайзу по щекам. Длинные ресницы затрепетали, упругая грудь под тонкой белой рубашкой вздрогнула.
    Лайза нахмурилась и вдруг оглушительно чихнула. Она скривилась от запаха нашатыря, открыла глаза и отстранила руку Ватсона с зажатым в ней пузырьком.
    Белов принялся покрывать лицо любимой поцелуями.
    - Ф-у-у! Лайза! Девочка моя! Как ты меня напугала!
    Лайза, опираясь на ладони, села и обвела мужчин недоумевающим взглядом.
    - В чем дело? - сказала она.
    Ватсон усмехнулся в густые усы и запечатал склянку из темного стекла тугой резиновой пробкой.
    - Да, в общем-то, ни в чем. Просто нам не спится. Не обращай внимания.
    Белов встал и помог Лайзе подняться.
    - Ты сможешь дойти до спальни?
    - Конечно, смогу, - Лайза сделала шаг, но тут же покачнулась, и Белов был вынужден ее поддержать, чтобы она не упала.
    - Да, действительно, пойдемте наверх, - сказал Ватсон. - Там как-то удобнее.
    Из центрального зала пришлепал босоногий Витек. Он был в широких семейных трусах, разукрашенных легкомысленными цветочками. Злобин озадаченно почесывал коротко стриженный затылок.
    - Это... Свет выключать? - спросил он.
    Белов сначала кивнул, но потом ему в голову пришла мысль, которую необходимо было проверить.
    - Нет, пока не надо. Я сам все сделаю.
    Он крепко обнял Лайзу за талию и подвел к лестнице.
    - Пойдем. Будь аккуратна, не упади.
    Лайза с присущей ей самостоятельностью пробовала отбиваться. Она выглядела так, словно хотела сказать: «Полегче, я уже взрослая девочка и научилась взбираться по винтовой лестнице, даже такой неудобной, как эта». Но Белов не обращал на нее внимания. Он вернул фонарик Ватсону и теперь был озабочен только одним - как бы Лайза не оступилась.
    Бережно поддерживая любимую, Белов отвел ее в спальню и уложил на кровать. Затем раздался деликатный стук в дверь, и на пороге появился доктор.
    - Я не помешаю?
    - Господи, да конечно нет, - Саша подвинулся, уступая место Ватсону.
    Они, не отрываясь, глядели на Лайзу, а она так же пристально следила за ними. Было видно, что у каждого на языке вертится множество вопросов, но никто не решался начать первым.
    Наконец в лице Лайзы что-то дрогнуло и смягчилось, уголки рта задрожали, в глазах показались слезы. Лайза всхлипнула - совсем по-детски - и плаксивым голосом произнесла:
    - Ребята... Что вы так на меня смотрите? Что случилось?
    - Она ничего не помнит, - вполголоса, почти не разжимая губ, сказал Белов Ватсону. Тот кивнул и, не сводя глаз с пациентки, расплылся в широкой профессиональной улыбке.
    - Лайза... - вкрадчиво начал он. - Ты меня знаешь: Я...
    Девушка нахмурилась.
    - Вы что, принимаете меня за идиотку? Я прекрасно знаю, кто вы такой. Станислав Маркович Вонсовский. А это, - она ткнула пальцем в Белова, - Саша. Он привез нас сюда, потому что хочет стать губернатором Камчатки. Желание дурацкое, но вы почему-то обращаетесь с ним, как с нормальным человеком...
    - Она мыслит вполне здраво, - успел вставить Ватсон,
    - А там, внизу, рядом с вами, стоял Витек Злобин. И, если уж хотите знать мое личное мнение, то у человека, который носит такие трусы, мало шансов найти себе достойную подругу. Что? Я не права?
    - В магазине других не было, - раздался из-за двери голос Витька. - Я забыл взять с собой белье, пришлось покупать прямо здесь...
    - Не подслушивай! - прикрикнул на Злобина Ватсон. - Иди спать!
    Из коридора донеслось обиженное бормотание и потом - удаляющееся шлепанье босых ног.
    - Я все помню, - продолжала Лайза. - Даже то, что мы живем в бывшем особняке купца Митрофанова... - Она замолчала. Повисла долгая пауза. - Единственное, чего не помню - так это почему я оказалась на первом этаже?!
    Лайза отвернулась, зарылась лицом в подушку и тихо заплакала.
    Белов вскочил с кровати и намеревался броситься к ней, но Ватсон поймал его за руку и силой усадил на место.
    - Ничего, - мягко сказал он. Интонация Станислава Марковича напомнила Белову другого доктора - Якова Наршака. - Реактивное состояние после психической травмы. Это пройдет. Знаете, как говорят? «Утро вечера мудренее». Ей просто надо выспаться. Сейчас я... - Ватсон нагнулся и принялся рыться в своем чемоданчике. Лайза насторожилась. - Сейчас я сделаю ей укольчик...
    Лайза вдруг села на кровати и натянула на себя одеяло.
    - Нет! - воскликнула она. - Никаких укольчиков!
    Ватсон, похоже, не ожидал такого поворота событий. За последнее время он привык иметь дело с нервными барышнями, но все они свято верили в чудодейственную силу транквилизаторов. Здесь же был обратный случай.
    Опасаясь, что Лайза начнет нервничать и ей станет только хуже, Ватсон поспешно защелкнул никелированные замочки.
    - Хорошо-хорошо... - Он поднял руки и показал, что они пусты. - Не буду. Ни за что не буду. Ты только постарайся уснуть.
    Лайза сверлила Ватсона недоверчивым взглядом.
    - Ну? - сказала она. - Уходите. Тогда я спокойно усну.
    Доктор встал, огляделся и увидел бутыль с питьевой водой. Он налил воды в пластиковый стакан и, поколебавшись немного, снова открыл чемоданчик.
    - Я же сказала - ничего не надо, - повторила Лайза.
    Ватсон досадливо махнул рукой.
    - Да Господь, с тобой, голубушка. Это я не тебе, а себе. - Он достал флакончик с экстрактом валерианы и щедро накапал в стакан. По всей спальне разнесся сладковатый запах, способный свести с ума любого кота.
    Станислав Маркович одним залпом опрокинул стаканчик, поморщился, затем вытер и подкрутил усы.
    - Ну и ночка! - ни к кому не обращаясь, сказал он. - Один храпит, другой кричит, третья разгуливает во сне... Четвертый носится по всему дому в антигуманных трусах, а я, представьте, всего лишь навсего потерял тапочек! Какой напрашивается вывод? Из вас из всех я - самый нормальный. Вот только надолго ли? Буэнос нучас, бамбини, - непонятно зачем сказал он и вышел в коридор.
    Ватсон, как всегда, очень кратко и точно обрисовал сложившуюся ситуацию. Он не учел одного - ночь не закончилась. За те несколько часов, что остались до рассвета, произошло еще кое-что.
    Белов терпеливо ждал, когда Лайза уснет. Свечение, виденное им в комнате, и непонятный узор на стене, пробивающийся сквозь штукатурку, никак не давали покоя.
    Лайза ворочалась с боку на бок и все время что-то шептала. Саше показалось, что он услышал слово «призрак». Белов переспросил:
    - Что?
    Но Лайза вдруг затихла, вытянулась и через несколько секунд глубоко засопела. Белов выждал еще десять минут и потом тихо позвал:
    - Лайза!
    Девушка не откликалась и даже не пошевелилась. Она спала, и только тело под покрывалом легко колыхалось в такт дыханию.
    Белов осторожно встал с кровати. Рядом с бутылью, откуда Ватсон наливал воду, лежал фонарик. Саша прихватил его, вышел из комнаты и стал осторожно спускаться на первый этаж.
    Он прошел в центральный зал, поворотом рубильника выключил свет во всей анфиладе и зажег фонарик.
    В эту минуту Белов постарался забыть, кто он такой, и поставить себя на место купца Митрофанова. Может, так он сумеет разгадать загадку таинственной анфилады, где все двери имеют только один засов - с внутренней стороны?
    Александр вышел из центрального зала и закрыл за собой тяжелую дверь. Дальше он двигался в сторону угловой комнаты, где находилась винтовая лестница. Оказавшись там, Белов некоторое время смотрел на длинную череду помещений, уходящую словно в бесконечность. Луч фонарика не доставал до дальней стены той комнаты, где анфилада поворачивала еще раз. Уменьшенные перспективой дверные проемы накладывались друг на друга, рождая ощущение, что он смотрит в бездонную дыру.
    Белов почувствовал, как между лопатками побежали мурашки. Он подумал, что было бы правильнее исследовать особняк не в одиночку, а, скажем, с Ватсоном. Недаром же он утверждал, что самый нормальный из всех них?
    Непонятный страх, природу которого Александр так и не мог объяснить, закрался в сердце.
    «Да ладно! Чего я медлю? Неужели боюсь привидений?» - бодрился Белов, но в глубине души он не исключал такую возможность.
    Первым, кто сказал про призрака, был Федор. Лайза только посмеялась над Лукиным, а через несколько часов произошло нечто, испугавшее ее настолько, что у девушки случился нервный срыв, и память сама вытеснила страшное воспоминание.
    Получается, что призрака видели уже двое? Могло ли это быть простым совпадением?
    «Конечно, нет, - решил Белов. - Это вовсе не совпадение. Наоборот, россказни Федора отложились у Лайзы в подсознании.
    Она устала, измоталась, плюс еще эта сцена в аэропорту, потом и сам Лукин, побитый и возбужденный. Вот Лайза и убедила себя в том, что видела призрака. Все просто...»
    Конечно, вроде бы все сходилось. Но Белов поймал себя на мысли, что скорее не Лайза убедила себя в реальности призрака, а он сам старается убедить себя в его отсутствии.
    Ведь он явственно слышал вой, о котором упоминал Лукин. Вой и еще... Эти светящиеся линии на стене. Неужели они ему померещились?
    «Да нет же. Они действительно были и складывались в какой-то рисунок. Но в какой?».
    Дальше медлить было нельзя. Белов вдруг осознал, что если он не выяснит это прямо сейчас, то потом уже не решится никогда.
    Он выключил фонарик. Анфилада погрузилась во тьму. Перед глазами еще несколько секунд бегали разноцветные огоньки, но потом они исчезли, и Белов на ощупь медленно пошел вперед.
    «Alone in the dark». «Один в темноте» - так называлась знаменитая «страшилка», одна из любимых компьютерных игр Ивана. Саша никогда не мог понять, что может быть интересного, а уж тем более - страшного, в обыкновенной темноте?
    Темнота всегда была для него чем-то сродни пустоте. Но сейчас он чувствовал совершенно другое. Этот густой мрак, заполнявший первый этаж митрофановского особняка, таил в себе нечто зловещее.

VII

    - Ах! - Ольга тихонько вскрикнула и открыла глаза.
    На стуле рядом с кроватью сидел Шмидт и читал толстую книгу в красном переплете. Увидев, что Ольга проснулась, он улыбнулся и захлопнул книгу.
    - Доброе утро! - сказал он, взглянул на часы и поправился. - Точнее, день. Ну, если еще точнее - вечер. Сейчас шесть часов.
    Ольга смотрела на него так, словно никак не могла взять в толк, что он тут делает.
    Но Шмидта это не смутило. Слова доктора Наршака произвели на него сильное впечатление. «Недостаток внимания и тепла, - на все лады повторял про себя Шмидт. - Кажется, я старею - становлюсь излишне сентиментальным». Самоирония была лишь маскировкой - на самом деле Шмидт был твердо уверен, что все делает правильно. Он, как и Белов, не хотел повторять прежние ошибки.
    Шмидт достал из кармана большой клетчатый платок и вытер испарину, выступившую на лбу Ольги. Получилось не очень ловко, зато искренне.
    - Хочешь воды? - участливо спросил он.
    Ольга спала беспокойно, металась и что-то говорила, но Шмидт не мог разобрать, что именно. На ее губах запеклись белесые корки, волосы спутались, но были и положительные признаки, на которые указал доктор Наршак: дыхание постепенно очищалось от алкогольных паров, а на щеках появился румянец.
    «Значит, все будет хорошо, - загадал Шмидт. - Она выкарабкается, и я ей помогу».
    - Воды? - Ольга нахмурилась. Она словно силилась что-то вспомнить и не могла. - Да, пожалуй.
    Шмидт наполнил пластиковый стаканчик.
    - На, - сказал он. - Пей понемножку, не торопись.
    Два дня назад они привезли Ольгу сюда. Затем Белов улетел, а Шмидт помчался на поиски картины, переворачивая один художественный салон за другим. За три часа он умудрился поднять на ноги всю Москву. Среди столичных живописцев мгновенно разлетелась весть о том, что какой-то полоумный «новый русский» ищет репродукцию «Похищения Европы». Шмидт везде оставлял номер своего мобильного, и вскоре ему стали поступать разнообразные звонки.
    Копию «Девочки с персиками» предлагали пять или шесть раз, «Петра I» - трижды; один и тот же живописец, икая и с трудом подбирая слова, пытался всучить ему рисунок, изображающий Анну Павлову в балете «Сильфида»; наконец, с интервалом менее чем в минуту, Шмидту предложили «Бабу с лошадью» и «Одиссея и Навзикаю», однако «Похищения Европы» нигде не было.
    Дмитрий уже всерьез подумывал о том, чтобы ограбить Третьяковку, и прикидывал, как бы половчее это сделать, но вдруг раздался еще один звонок, и писклявая старушка сообщила, что у нее имеется копия «Похищения Европы», сделанная «покойным папа» примерно тогда же, что и оригинал.
    - Беру! - проревел в трубку Шмидт и попросил назвать адрес.
    - Но вы должны учитывать, мон шер, - не смутившись, продолжала старушка, - что произведения искусства нынче в большой цене. Особенно, произведения дореволюционного искусства.
    - Сколько? - спросил Шмидт.
    - Три тысячи серебряных долларов, и ни сантимом меньше, - загадочно ответила старушка.
    Дмитрий не стал торговаться. Он посулил еще и большой шоколадный торт в придачу, а также букет алых роз, за что был назван «душкой» и «блестящим кавалергардом».
    - Мне не терпится поскорее вас увидеть, мон шер, - сказала хозяйка картины, тщетно пытаясь придать голосу интонацию давно забытого девичьего смущения. - Я жду, мон петит поручик! - последнее слово она произнесла, отчаянно грассируя.
    Шмидт задал боевому коню овса (попросту говоря, заправил «мерседес» 98-м бензином) и всадил шпоры в его крутые черные бока. По пути на Верхнюю Масловку, где и проживала означенная прелестница, Дмитрий успел заскочить в «Сити-банк» и снять со счета требуемую сумму. С цветами и тортом он тоже не обманул.
    Так у него оказалась копия знаменитой картины Серова, удивительно похожая на оригинал. Впрочем, об этом он мог судить только со слов предыдущей хозяйки, поскольку сам никогда раньше картину не видел.
    До закрытия салонов оставалось всего ничего, но Шмидт все же успел подобрать подходящую раму - массивную, с яркой позолотой. За раму и работу взяли всего четыреста долларов, и Дмитрий остался очень доволен - по его мнению, рама выглядела на всю тысячу; весила, как пудовая гиря, и вообще смотрелась куда лучше заключенного в ней холста.
    Приехав в клинику, Шмидт понял, что мог бы и не торопиться. Ольга спала и, как сказал Наршак, в течение ближайших суток не должна была просыпаться ни на минуту.
    - Хорошо. Я подожду, - заявил Шмидт и устроился на стуле рядом с кроватью.
    Все попытки Наршака выгнать Дмитрия из клиники успехом не увенчались, и в конце концов доктор махнул на него рукой. Шмидт остался в Ольгиной палате на ночь.
    Наутро врач и сестры, дежурившие в ту смену, бросились жаловаться патрону на докучливого посетителя. Оказывается, Шмидт то и дело прибегал на пост и, размахивая руками, кричал громким шепотом:
    - Скорее! Посмотрите! Что с ней? Почему она так шумно дышит? Мне кажется, у нее сейчас капельница вывалится из вены! Она слишком долго лежит на одном боку - не будет ли пролежней?
    Наршак выслушал жалобы и пригласил Шмидта в кабинет.
    - Ваше пребывание в клинике, - сказал он, - напрямую зависит от вашего поведения. Пожалуйста, не терроризируйте медперсонал, иначе я отправлю вас домой.
    Дмитрий с мольбой посмотрел на врача.
    - Ну не могу же я сидеть сложа руки!
    Наршак согласно кивнул.
    - Я вас понимаю. - Он ненадолго задумался, а потом поднял вверх указательный палец. В глазах доктора мелькнули лукавые искорки, но Шмидт, охваченный комплексом «курицы-наседки», этого не заметил. - Хочу доверить вам одно серьезное поручение. Видите ли, мы проводим дезинтоксикационную и регидратационную терапию. Вследствие употребления алкоголя вода выходит из кровеносного русла и оседает в подлежащих тканях. Отсюда - отеки...
    Шмидт понимающе покачал головой.
    - Да, доктор, отеки... Еще какие отеки...
    - Сейчас работа почек, - продолжал Наршак, - постепенно нормализуется, и излишки жидкости начинают выводиться через фильтрационную систему. Скажите, - врач стал подчеркнуто серьезен, - могу я доверить вам контроль диуреза?
    - Конечно, можете, - горячо заверил Шмидт и после паузы переспросил: - Простите, контроль чего?
    Наршак вынул из ящика письменного стола планшет, прикрепил к нему чистый лист бумаги и достал из пластиковой подставки шариковую авторучку.
    - Мы поставили пациентке катетер, теперь моча собирается в приемник - специальный пластиковый мешок с делениями. Он подвешен на крючке под кроватью. Ваша задача - каждый час записывать объем скопившейся жидкости.
    - Вас понял! - Шмидт схватил планшет и поднялся со стула.
    - Да, и еще одно, - остановил его доктор. - «Записывать каждый час» вовсе не означает - «докладывать каждый час». Достаточно будет двух раз в сутки. А пока - сходите в нашу столовую, я распоряжусь, и вас покормят.
    Шмидт так и сделал. Пациенты клиники Наршака приняли его тепло и радушно, но Дмитрию не удалось ни с кем пообщаться - возложенная ответственность давила на него тяжким грузом. Шмидт, поглядывая на часы, наскоро заглотал омлет, съел пару тостов и выпил стакан сока. Стрелки на его часах показывали без пяти десять пора было делать первую запись.
    С тех пор он сделал тридцать одну запись, честно отмечая уровень жидкости в пластиковом приемнике. Четыре отметки назад он доложил лично Наршаку, что мешок уже полон.
    - Отличный результат! Значит, функция почек полностью восстановилась, - веско сказал Наршак, и Дмитрий просиял, словно это была целиком era заслуга.- Продолжайте наблюдение!
    Сейчас было три часа дня - время снимать очередные показания. После двух суток, проведенных в клинике, Ольга наконец проснулась.
    - Пей понемножку, не торопись, - сказал Шмидт, протягивая стаканчик с водой. - Тебе надо пить.
    Он отклонился назад и заглянул под кровать.
    - До четырехсот осталось совсем немного, - сообщил он и снова взглянул на Ольгу.
    Шмидт был поражен переменой, произошедшей в ее лице. Ольга, не отрываясь, смотрела куда-то ему за спину.
    - Что там? - поглощенный наблюдениями, Дмитрий уже успел забыть о картине. Ежечасный контроль диуреза представлялся куда более важным занятием.
    - Картина... - сказала Ольга.
    - Картина? Ах, да... - Шмидт махнул рукой, будто речь шла о каком-то пустяке. - Эта... Ничего. И, по-моему, рама довольно удачная. Как думаешь?
    - Картина, - повторила Ольга, и на лбу ее запульсировала тонкая синяя жилка.
    Это было странное чувство, похожее на нежданный визит давнего прошлого. «Кажется, врачи называют это "дежавю"», - подумала Ольга.
    В московской квартире, где они когда-то жили с Беловым, стояло несколько телефонных аппаратов, и один из них был с определителем. И каждый раз, когда кто-нибудь звонил, сначала раздавался короткий писк... нежный мелодичный звук, который могла расслышать только Ольга с ее тонким музыкальным слухом; этот звук издавал телефон; висевший на стене в кухне, а потом уже, спустя несколько секунд, механический голос определителя безошибочно называл номер звонившего.
    И сейчас она тоже слышала этот нежный мелодичный звук - как предвестник нового, более яркого воспоминания. Она знала, что вскоре оно придет и, быть может, окажется не слишком приятным.
    «Похищение Европы»... В левом верхнем углу - дельфин, выпрыгнувший из воды и изогнувший в полете спину. Правее и под ним - огромный рыжий бык с длинными и острыми рогами, сходящимися кверху наподобие лиры. На его спине, подобрав ноги, сидит хрупкая черноволосая девушка в простом темном платье - Европа, дочь финикийского царя Агенора.
    Классический сюжет - всемогущий Зевс, пораженный красотой девушки, обратился в быка и украл ее. Унес через море на своей широкой спине.
    Полотно, висевшее на стене больничной палаты, в точности повторяло оригинал, написанный Серовым, но Ольгу не покидало ощущение, что она где-то видела и другой вариант. И там все было далеко не так спокойно и безмятежно.
    Нет, сама Европа оставалась такой же - грустной и задумчивой. Ее можно понять: любовь богов имеет и оборотную сторону - зависть богинь. А вот сам Зевс... То есть - бык... У Серова он не выражал никаких эмоций - оставался покорным тягловым животным.
    А тот бык, чье изображение намертво въелось в сетчатку Ольгиных глаз, был злым. Он недобро ухмылялся, будто хотел сказать: «Ну-ну... посмотрим, чем это все обернется! И если ты думаешь, что будешь счастлива, то зря, девочка... Зря!»
    И дельфин, хищно ощерив зубастую пасть, вторил ему: «Зря, девочка! Зря!»
    И внезапно оно нахлынуло - видение, явившееся ей во сне. Белов шел по длинному коридору, один, в полной темноте. Он делал шаги на ощупь, выставив перед собой вытянутые руки. В одной Александр сжимал фонарик, но не включал его. Наверное, ему зачем-то нужна была темнота.
    Коридор только казался бесконечным; внезапно он повернул под прямым углом, и Белов очутился в следующей комнате. Саша замер; он будто пытался что-то уловить. Во мраке проступили тонкие голубоватые линии; они светились и словно висели в сгустившемся воздухе. Линии обрисовывались все четче и четче; они сложились в изображение дельфина, выпрыгнувшего из воды и выгнувшего спину.
    Но дельфин этот не был тем жизнерадостным обитателем морских просторов, каким его привыкли видеть зрители «Подводной одиссеи команды Кусто». Напротив, он хищно ощерился, и пасть его была полна острых, как бритва, зубов.
    Ольга вскрикнула. Шмидт перевел взгляд с бывшей жены на картину, но, как ни старался, не мог увидеть в ней ничего пугающего.
    - Где Белов? - спросила Ольга.
    Дмитрий пожал плечами.
    - На Камчатке. - Он сказал это таким тоном, будто подразумевал: «Где же ему еще быть?».
    - Который час? - снова спросила Ольга.
    - Восемнадцать ноль шесть, - по-военному четко ответил Шмидт.
    - Значит, на Камчатке четвертый час ночи... Дима, позвони Александру. У меня нехорошее предчувствие. Мне кажется, ему грозит опасность.
    Белов прошел всю длинную цепочку из шести комнат, но нигде не обнаружил светящихся линий. Это не означало, что их не было вовсе - слой штукатурки мог быть неравномерным, где-то тоньше, где-то толще. Может, линии проступили потому, что их плохо замазали? Белов не мог исключить такую возможность.
    Он дошел до поворота и, немного помедлив, двинулся дальше, в сторону гигантской печи. И на том же самом месте, что и в первый раз, краем глаза уловил голубоватое свечение.
    Белов осторожно повернулся налево. На стене, на уровне лица, вырисовывались дугообразные линии. Саша не видел их полностью - линии прерывались, словно были намечены пунктиром. Поначалу они никак не хотели складываться в цельную картинку, и Белов терпеливо ждал. Прошло несколько минут, прежде чем глаза полностью привыкли к странному свету, и вдруг... Рисунок будто вспыхнул перед ним, предстал во всей своей простоте и лаконичности.
    Дельфин, выпрыгнувший из воды и в полете выгнувший дугой спину. Правда, он выглядел не совсем обычно. Наверное, потому, что неизвестный художник сделал его... злым, что ли?
    Несмотря на подчеркнутую примитивность рисунка, Белов чувствовал, что он выполнен рукой настоящего профессионала. Нет, скорее - Мастера. Именно так, с большой буквы. Иначе как объяснить поразительную чистоту и четкость линий?
    Саша вспомнил легенду о знаменитом Джотто. Когда римский папа выбирал среди множества претендентов самого достойного, Джотто сразил его убийственным аргументом: подошел к холсту и, не отрывая руки, одним взмахом начертил идеально ровную окружность. И сколько потом ни прикладывали к ней циркуль, но так и не смогли найти ни единого изъяна.
    Божественное заключается в простом. Пустоту не скроешь надуманной сложностью.
    Белов глядел на дельфина; казалось, глаза сами скользили по совершенным дугам - без напряжения и какого-либо неприятия, но все же... с этим рисунком было что-то не так.
    Он производил глубокое, сильное и неоднозначное впечатление - будто художник с высоты дарованного ему небом таланта осмелился заглянуть в бурлящую адову бездну.
    Белов затруднился бы описать свои чувства; он не хотел больше смотреть на рисунок и вместе с тем не мог оторвать от него глаз.
    - Надо проверить, нет ли чего-нибудь похожего, - вслух сказал Александр; он словно побуждал себя отвернуться от стены и пойти дальше.
    Впереди были две комнаты: в первой из них Белов обнаружил еще один рисунок - силуэт девушки. Она сидела печальная, подобрав под себя ноги. Длинные волосы закрывали грудь, глаза опущены. В ее фигуре угадывалась обреченность - предчувствие чего-то печального и... неизбежного.
    Александр, не желая быть очарованным инфернальной магией неизвестного рисовальщика, не стал задерживаться. Он быстро прошел мимо и оказался в последней комнате, где располагалась гигантская печь.
    Белов уже откуда-то знал, что и здесь обязательно будет рисунок. Он встал в центре и медленно поворачивался в надежде, что сейчас ему откроется третья часть этого загадочного триптиха.
    К его удивлению, стены оказались чисты. Третьей части нигде не было. Саша уже хотел вернуться в спальню, но внезапно какой-то необъяснимый толчок заставил его подойти к печи, стоявшей в углу.
    Он вспомнил, что так толком и не осмотрел ее. Днем, пораженный исполинскими размерами, он бросил лишь один быстрый взгляд и покачал головой от восхищения. Но сейчас, в свете («точнее, в свечении», - усмехнулся про себя Белов) того, что он увидел, печь, безусловно, заслуживала более пристального внимания.
    Касаясь ладонями холодных изразцов, Белов принялся обходить печь. И снова - никаких рисунков. Ни малейших намеков на голубоватые линии.
    Саша был раздосадован. Он дошел до угла и отправился обратно с твердым намерением завершить на этом свои изыскания. Он ускорил шаг и в темноте больно ударился об ручку, закрывавшую печную заслонку. Белов нагнулся, чтобы потереть ушибленное место, и... замер.
    На массивной чугунной плите сочными светящимися линиями проступала морда огромного быка с длинными рогами, сходившимися кверху наподобие лиры.
    - Дельфин, девушка и бык, - пробормотал Белов. - Милая компания. Но почему у меня такое чувство, будто я это уже где-то встречал?
    Можно было включить фонарик. Саша так и поступил. Рисунки мгновенно исчезли, словно их и не было. Но он-то точно знал, что они - здесь. Рядом, на стенах.
    Теперь Александр нисколько не сомневался, что рисунки - настоящее произведение искусства. Ему не давала покоя мысль об их авторе. Художник облек в Божественную форму заведомо бесовское, демоническое содержание. Использовал дар Всевышнего для восхваления нечистого. И это было непростительной ошибкой.
    Белов возвращался в спальню, сильно озадаченный тем, что увидел в дальнем конце анфилады.
    Пытаясь разрешить одну загадку - с засовами, сделанными только с одной стороны, - он наткнулся на другую, не менее сложную.
    Спору нет, Митрофанов был неординарной личностью. Или - просто ненормальным? Ведь сумасшествие тоже нельзя сбрасывать со счетов? Однако Белов прекрасно знал: мало быть сумасшедшим, надо еще уметь выгодно продать свое сумасшествие.
    Судя по стоимости особняка и отрывочным рассказам Витька, Митрофанов был богатым человеком. Нет, не так. Он был не богатым, а очень богатым человеком.
    Откуда на него свалилось колоссальное состояние? Каким образом он сумел его сколотить? Возможно, ключ к тайне кроется в биографии купца? Как бы то ни было, Белов понимал, что должен узнать про Митрофанова как можно больше.
    Завтра (точнее, сегодня) с утра уже не получится. - Александр летел в поселок Ильпырский на Праздник лета. Ему предстояла встреча с чабаном Иваном Пиновичем Рультетегиным.
    «Не чабаном, а оленеводом, - поправил себя Белов. - Чабаны пасут овец. Хотя - какая разница? Сейчас меня не интересует ни чабан, ни оленевод - только купец Митрофанов и его зашифрованное послание».
    В том, что это было именно послание, Белов не сомневался. Он не допускал даже мысли, что рисунки сделаны просто так„без всякого умысла.
    Гипотезу о неслучайности рисунков косвенно подтверждал, как ни странно, вой. Тот самый «ужасный» звук, который напугал Федора, а потом Лайзу. Да и Белову, если признаться честно, он попортил немало нервов.
    К счастью, это оказалась самая легкая часть головоломки, предложенной купцом Митрофановым. А помогли ее решить сэр Артур Конан Дойль и сведения о местном климате, почерпнутые из географического справочника.
    Когда Белов погасил фонарик и в кромешной темноте отправился на поиски таинственных знаков, начертанных на стене, то обратил внимание, что вой утих; а когда он дошел до последнего поворота анфилады, исчез совсем.
    В своей жизни Саше приходилось сталкиваться с мистическими явлениями - такими, как, например, Алатырь-камень, к которому они ходили вместе с боксером Степанцовым. И тем не менее Белов оставался человеком советской закалки; прежде всего он пытался найти рациональное объяснение.
    Этот вой, конечно же, не принадлежал никакому призраку. Его сила и тональность зависели от силы и скорости ветра за окном. В одном из рассказов о Шерлоке Холмсе тот же самый эффект достигался с помощью горлышка от разбитой бутылки, вставленного в каминный дымоход.
    В особняке купца Митрофанова, как догадывался Белов, инженерная система, издающая звук, была значительно сложнее, чем обыкновенное горлышко от бутылки. Скорее всего, ее сконструировал сам архитектор, построивший особняк. Наверняка, таким образом владелец рассчитывал отпугнуть не в меру любопытную прислугу. Что еще нужно, чтобы навести страх на темных и безграмотных людей? Жуткого воя вполне достаточно, тем более что ветер здесь дул постоянно, поскольку особняк стоял на холме.
    Море и земля нагреваются солнцем неравномерно; днем давление над землей меньше, поэтому ветер дует с моря. Вечером же все наоборот; он дует с суши. Проще говоря, он дует почти всегда, но особенно сильно - по утрам и на закате.
    После того, как грозовой фронт прошел, наступило временное затишье. Пока Белов смотрел на рисунки, в анфиладе было тихо. Стоило появиться небольшому ветерку, и все началось сначала.
    Но теперь Белов не прислушивался к завываниям. Они не отвлекали его от главной задачи. Изображения дельфина, девушки и быка! Вот что было самым интересным.
    Александр вернулся к лестнице и поднялся на второй этаж. Он открыл дверь спальни и на цыпочках прокрался в комнату.
    Лайза мирно спала. Она больше не вскрикивала во сне; дыхание ее было ровным и размеренным. Каштановые пряди разметались по подушке, из-под покрывала виднелось круглое белое плечо.
    Белов поправил покрывало и некоторое время стоял, глядя на девушку. «Интересно, как она отреагирует на мое открытие?» - подумал Саша. Ему хотелось поведать обо всем любимой, но потом Белов решил, что прежде надо посоветоваться с Ватсоном - вдруг известие о загадочных рисунках вызовет у Лайзы новый нервный срыв?
    До утра оставалось всего ничего, и Белов мечтал немного поспать - хотя бы пару часов. Однако поспать той ночью ему так и не удалось.
    Он стал раздеваться, но в этот момент зазвонил мобильный телефон. Саша сжал аппарат в ладони, чтобы как-то уменьшить громкость сигнала, и выскочил в коридор.
    Звонил Шмидт из Москвы. Он задал, по мнению Белова, самый дурацкий из всех возможных вопросов:
    - Саша! Ты не спишь?
    - Нет, я сплю, - шепотом ответил Белов, - и вижу сон, будто бы я уснул, и мне снится, что кто-то звонит. А я не могу понять, кому это я потребовался в четвертом часу ночи?
    Шмидт замолчал - видимо, ответ Белова сильно впечатлил его.
    - Саша, - сказал он после паузы. - С тобой все в порядке?
    - Да, вполне, - заверил Белов. В самом деле, не рассказывать же обо всем, что случилось? Этак недолго прослыть сумасшедшим. - А у вас?
    В голосе Шмидта звучала искренняя радость.
    - Она пришла в себя, Саша, - в трубке послышался какой-то шум, потом Шмидт добавил: - Передает привет. Только почему-то очень волнуется. Говорит, будто тебе угрожает опасность.
    Белов улыбнулся.
    - Успокой ее. Скажи, что все хорошо...
    - Эта картина, Саша... - продолжал Шмидт. - Она действует на нее... как-то странно. А чего здесь такого? Море, рыбы и девушка верхом на корове. Без седла.
    Белов вдруг почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Все вокруг закружилось и поплыло. Это длилось какую-то долю секунды и прекратилось так же быстро, как и началось.
    - Что ты сказал? - спросил Александр. - Дельфин, девушка и бык?
    Шмидт не был уверен, что сказал именно так. Он замолчал - видимо, разглядывал картину.
    - Ну да, - произнес он. - Без седла.
    - Дима, ты прав! - воскликнул Белов. - Все именно так!
    - Саша? - обеспокоенно спросил Шмидт. - У тебя действительно... все в порядке?
    - Да-да, все в порядке! Спасибо тебе! Я перезвоню. Днем. - Белов торопливо спускался на первый этаж. Он хотел поскорее попасть в центральный зал и очутиться за компьютером.
    - Саша, - сказал Шмидт. - Днем не надо. У нас ведь будет ночь.
    - Да? Странно. Почему-то сейчас разница во времени тебя нисколько не беспокоит.
    - Ты сердишься, что ли? Я бы не стал звонить. Ольга попросила. Ей показалось, что ты в опасности, - оправдывался Шмидт.
    - Да все хорошо. Звони, когда захочешь. Отбой!
    Белов сунул мобильный в карман и откинул тяжелый засов на двери, ведущей в центральный зал. Подошел к распределительному щиту и включил свет.
    «Черт возьми! Вот откуда у меня ощущение, что я уже где-то видел эти рисунки! Бывают же такие совпадения!».
    На самом деле, совпадение было нереальным. Его вероятность была настолько мала, что о ней не стоило даже говорить. И тем не менее, как сказал Федор, имея в виду свой богатырский храп, это - научный факт.
    Саша подошел к компьютеру и нажал кнопку «Пуск». Ему показалось, что машина грузится непозволительно долго. Секунды бежали, и Белов готов был вот-вот взорваться от нетерпения.
    Наконец на мониторе появилась заставка - фотография титульного боя Степанцова: тот самый момент, когда рефери поднял над головой его руку в красной перчатке. Рядом с боксером стоял Белов.
    Саша щелкнул по значку удаленного соединения, и модем принялся набирать номер. Связь с Интернетом была установлена, но старая телефонная линия не позволяла компьютеру разогнаться на полную мощь.
    Белов набрал в поисковой строке слова «Похищение Европы». Спустя пару минут машина предложила ему многотысячный список сайтов. Александр выбрал официальный сайт Государственной Третьяковской галереи.
    На мониторе медленно проступало изображение. Дельфин, девушка и бык. Фрагменты картины напоминали рисунки, сделанные на стенах анфилады, но только напоминали, и Белов понял, в чем заключалось основное отличие.
    В картине не было того ощущения зла, что несли в себе светящиеся линии. Легкая печаль - да, наверное, но никак не пугающая безысходность.
    Белов сохранил изображение на рабочем столе и открыл справочную статью о картине и ее авторе.
    «Валентин Александрович Серов. (1865 - 1911). Сочетанием графических и живописных средств достигнута выразительность полотна... Так-так-так, дальше... Органичными для художника явились приемы декоративного решения (живописный лаконизм, обобщенность форм) его поздней работы "Похищение Европы" (1910)».
    - Вот оно что! Интересно. Получается, он написал картину незадолго до смерти? - Белов еще не знал, стоит ли придавать этому факту большое значение, но на всякий случай постарался запомнить.
    Часы в правом нижнем углу экрана показывали четыре утра. Но теперь и речи не могло быть о том, чтобы уснуть, - слишком уж захватила Александра история с рисунками, являвшимися (и в то же время не являвшимися) частью «Похищения Европы».
    Новые открытия нисколько не приблизили Белова к разгадке; наоборот, возникали все новые и новые вопросы, которые следовало четко сформулировать и выстроить в порядке важности.
    Саша взял чистый лист бумаги, ручку и начал писать.
    1) Узнать как можно больше о купце Митрофанове. Биография? Откуда взялся? Куда исчез?
    2) История особняка. Дата постройки? Архитектор? Почему такая странная планировка?
    Белов немного подумал и добавил во второй пункт: «Печь». Затем последовало:
    3) Постараться снять копии с рисунков, сделанных на стенах. Уменьшить и сравнить с фрагментами картины «Похищение Европы». Если потребуется, провести художественную экспертизу на предмет авторства. (В Москве?)
    4) Подробнее выяснить о художнике Серове. Не пересекался ли он с купцом Митрофановым?
    Саша положил лист перед собой и стал думать, что можно добавить в план первоочередных задач. Наверняка он что-то забыл, чего-то не учел...
    «Стоп! - сказал себе Белов. - Ты упустил из виду одну важную деталь. Они же светятся!»
    Как человек, посвятивший много времени изучению камней и минералов, Белов понимал, что природа свечения напрямую связана с радиоактивностью излучающего вещества. Значит, радиоактивность состава, нанесенного на стену, должна быть довольно высокой, иначе свет не пробивался бы через побелку.
    Правда, это никоим образом не вязалось с представлениями Белова о технологиях, существовавших в начале двадцатого века. Насколько он мог судить, тогда еще не научились производить изотопы в промышленном количестве.
    Примерно в то самое время Мария Склодовская-Кюри сумела впервые получить металлический радий, за что и была удостоена Нобелевской премии. Но того количества, которое ей удалось выделить, едва хватило бы на одну крошечную точку, а не на то, чтобы сделать три больших рисунка.
    «Значит, их нарисовали гораздо позже. Но когда? И зачем? После революции особняк стоял пустой и никому не нужный. Допустим, после Великой Отечественной войны, где-нибудь в шестидесятых, кто-то раздобыл необходимое количество краски, содержащей изотоп, испускающий видимое излучение в голубом спектре. Но с какой целью, позвольте спросить, ему потребовалось воспроизводить на стенах искаженные фрагменты "Похищения Европы"?»
    Все еще больше запутывалось. Белов чувствовал, что продвигается в правильном направлении, но на этом пути его подстерегало такое количество хитроумных ловушек, что он только диву давался.
    Каждый поворот грозил закончиться тупиком, каждый след грозил оказаться ложным.
    «В любом случае, начинать надо именно с Митрофанова. Анфилада и печь построены по его заказу. Оттуда и потянется ниточка, ухватившись за которую, можно будет размотать весь клубок. Но сначала...»
    Белов взял еще один лист бумаги и свернул из него кулек. Затем порылся в ящике письменного стола и нашел ножницы. В подставке для карандашей выбрал желтый маркер.
    «Ну, а фонарик по-прежнему со мной. Я готов к первому эксперименту».
    Белов выключил свет в анфиладе и снова направился через темные комнаты к первому рисунку.
    Там он подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и, когда на стене проступил оскалившийся дельфин, маркером закрасил небольшой участок светящейся линии. Затем включил фонарик и соскоблил побелку вместе со штукатуркой - до самых кирпичей - в бумажный пакетик.
    «Надо отдать на анализ, - решил он. - Вот только жаль, что я не смогу это сделать сегодня. Сегодня у меня по плану - оленевод...»
    Лететь в Ильпырский совсем не хотелось. Наверное, для камчадалов Праздник лета - важное и радостное событие. Для Белова же после того, что он обнаружил в особняке, - скучная и пустая формальность. Будь его воля, он бы остался в городе и занялся более интересным делом - попытался найти ответы на поставленные вопросы.
    Но Александр знал, как отнесется к этому Лайза. Она будет страшно недовольна тем, что Белов отступил от заранее намеченного плана.
    Да, Саша это знал. Он не знал другого: на Празднике лета к цепи загадок добавится еще одно, очень важное звено. И произойдет это в юрте Верховного Шамана Камчатки - Ивана Пиновича Рультетегина.

VIII

    Виктор Петрович Зорин ехал на аэродром не спеша, можно сказать вальяжно. Передвигался он по городу не на какой-нибудь «тойоте» или «ниссане», а на самой что ни на есть российской «Волге». Глебушка заставил. Сказал:
    - Не тот у вас электорат, Виктор Петрович! Извольте соответствовать чаяниям избирателей!
    Ничего не поделаешь, пришлось сесть в номенклатурное авто и разыгрывать из себя первого секретаря обкома, вызывать ностальгию у наиболее активной части электората.
    Время от времени, когда машина останавливалась на перекрестках, Виктор Петрович отрывал спину от кожаных подушек и кому-нибудь сдержанно улыбался. Одним словом, строил из себя молодого Брежнева: Глебушке почему-то казалось, что он - самый удачный образец для подражания.
    И одет был Зорин честь по чести: темно-серый костюм, бледно-голубая рубашка и черный, с мелким узором галстук. Все добротное, сшитое на заказ и с большими, бросающимися в глаза лейблами: «Большевичка», «Рассвет», «Московская галстучная фабрика».
    Фальшивые бирки были не более чем дань демократичности; на самом деле отечественного производителя Зорин поддерживал только на словах. Рядом с ним, на заднем Сиденье, лежал свернутый в узел камуфляж; в вертолете Зорин рассчитывал переодеться и предстать на Празднике лета молодцеватым и подтянутым, как и положено будущему губернатору.
    Для придания фигуре должного вида Зорин натянул корсет, скрывающий раскормленное брюшко. Над густыми, с благородной проседью волосами целый час бился парикмахер, зачесывая их назад и укрепляя каким-то железобетонным лаком. Соорудив сию куафюру, кудесник ножниц и расчески выдал Зорину специальную сетку:
    - Вот, Виктор Петрович! Наденете на голову перед сном и с утра снова будете в форме!
    Зорин спрятал сетку в карман. Снял с руки золотой «Ролекс» и надел «Полет» Первого часового завода, с потертым кожаным ремешком. В общем, максимально приблизился к народу и очень надеялся, что тот, подлец, оценит это по достоинству.
    На переднем сиденье, рядом с водителем, восседал Хайловский. Он все время делал какие-то пометки в толстом блокноте. Что-то черкал, правил и переписывал.
    - Над чем трудишься, Глебушка? Уж не мою ли тронную речь строчишь? - спросил его Зорин.
    - Что-то вроде того, Виктор Петрович. Оленеводы - народ особенный. Никому не известно, что у них на уме. Вот и пытаюсь произвести на них впечатление.
    - А может, надо проще? - Зорин лукаво прищурился. - Выставить этим папуасам водки побольше, вот и все.
    - Оно, конечно, так... - закивал Хайловский. - Водка - проверенный способ. Наклеить этикетки с вашей фотографией. И название - «Зорин», чтобы знали, за кого голосовать...
    - Ну! Водки - и все дела. За каким хреном я лечу на край света?
    - Виктор Петрович, - тоном усталого педагога, поучающего неразумное дитя, начал Хайловский. - Праздник лета - это крупный информационный повод. Вы будете обращаться как бы к папуасам, а на самом деле - ко всем избирателям. Понимаете? Опять же - оленя заарканите, на нартах покатаетесь...
    - Глеб, - занервничал Зорин. - Ты слишком хорошего обо мне мнения, если думаешь, что я смогу заарканить оленя. Тараканов в своем номере - еще куда ни шло! Их у меня в избытке, будь он трижды неладен, этот губернатор! Ох, засажу я его, мерзавца! Закатаю годиков на пять...
    - Перестаньте, Виктор Петрович! Он будет представителем региона в Совете Федерации - это уже вопрос решенный. Ловить оленя тоже не придется. Вам надо только бросить аркан, остальное смонтируем. Телевидение!
    - А нарты? - с опаской спросил Зорин. - Неужели и впрямь придется кататься? По траве?
    - Да они по траве идут так же, как по снегу! - отмахнулся Хайловский. - Эти дети природы до сих пор не знают, что такое колесо! И вообще, скажите спасибо, что я не заставляю вас топор метать!
    - Это еще что такое? В кого метать?
    - Старинное состязание оленеводов, - пояснил Глебушка. - Берут топор со специально вытесанным плоским топорищем и метают на дальность. А топорище служит чем-то вроде крыла.
    Зорин покачал головой.
    - Господи! Чего только ни придумают от безделья...
    - Успокойтесь, Виктор Петрович! Ваша главная задача - сделать сильное заявление. Обставить Белова по всем статьям. Кстати, он, наверняка, тоже будет на Празднике лета. Я бы на его месте не упустил эту возможность.
    - Хм... - Зорин хитро прищурился. - Не знаю, не знаю. У меня такое предчувствие, что на этот раз господин Белов будет нюхать мой выхлоп - вот так, вот так! - Он шумно втянул носом воздух.
    - Виктор Петрович! - насторожился Хайловский. - Вы обещали! Смотрите, никакого криминала!
    - Может, ты меня еще поучишь ширинку застегивать? - Обманчиво-ласковая интонация Зорина таила в себе угрозу. Хайловского даже передернуло. - Не дрейфь, все цивилизованно! Комар носа не подточит!
    Глебушка нервно поправил очки, сползающие с бесформенного, похожего на обмылок носа и стал смотреть в окно.
    - А все-таки зря я еду! - сказал Зорин. - Надо было послать водки этим туземцам, и все!
    - Рано, Виктор Петрович, - не оборачиваясь, ответил Хайловский. - За полгода забудут. Надо поближе к выборам. Примерно за неделю. Чтобы пили, а на избирательном участке похмелялись. Вот тогда...
    - Водка никогда не подведет, - заключил Зорин.
    Он был доволен. Последнее слово осталось за ним.
    Через пару минут вдоль дороги замелькали покосившиеся столбы. Между столбами в четыре ряда была натянута колючая проволока. Они подъезжали к аэродрому.
    Зорин не зря говорил про водку: народы Севера перед ней беззащитны. Их организм не вырабатывает нужный фермент, поэтому необратимое привыкание происходит после первого же стакана.
    Но он даже представить себе не мог, что цена губернаторского кресла окажется совсем другой. Гораздо более высокой.

IX

    Белов объявил подъем обитателям митрофановского дома ровно в шесть утра. Ни у кого не вызвало удивления, что шеф в столь ранний час уже на ногах. Это было совершенно нормально, учитывая его беспокойный характер.
    Саша не стал никому рассказывать о своих ночных бдениях - решил отложить это до возвращения в город. Он деликатно постучал в дверь Любочки, растолкал Злобина, подмигнул Ватсону (доктор проснулся от скрипа открываемой двери) и долго пытался привести в чувство Лукина, который никак не хотел принимать вертикальное положение.
    Федор мотивировал это тем, что злобный Ватсон скормил ему целую упаковку снотворного, даже не дав как следует запить. Станислав Маркович пожал плечами и снял пробку с графина.
    Услышав мелодичный звон стекла, Лукин приоткрыл заплывший глаз:
    - Ты что собираешься делать, иудей?
    - Окропить православного святой водой, - бесстрастно ответил тот.
    - Хорошо хоть - не распять, - пробурчал Федор и сел на краю кровати.
    Выглядел он неважно. Белов посмотрел на его опухшее и местами посиневшее (благодаря заботам бойцов Князя) лицо и решил Федора с собой не брать.
    - Я сильно опасаюсь за психическое здоровье оленей, - сказал Саша и велел Лукину оставаться в городе, стеречь особняк и руководить рабочими.
    Федор согласился, но без особой радости: провести еще один день без верных друзей, в опасном соседстве с призраком ему не очень-то хотелось.
    Ватсон заметил, что призраки - такие же люди, как и все, только работающие в ночную смену.
    - Должен же он когда-то спать, - мудро заметил доктор. - Если не будешь шуметь, то он и не проснется.
    Федор был вынужден признать, что в словах Ватсона есть резон, и пообещал к возвращению команды приготовить какой-то совершенно уникальный плов.
    - Самый лучший плов готовится на открытом огне, - заявил он. - Я поставлю медный казан на кирпичи, разведу огонь, нарежу морковь, лук и баранину, обжарю все это...
    - Ты просто не хочешь сидеть в доме, - догадался Ватсон. - Хорошо. Сделай плов. Только ты его действительно сделай, а не чеши языком понапрасну.
    Лукин, обиженный, насупился.
    Белов оставил друзей за привычной беззлобной перебранкой и пошел в спальню Лайзы.
    Девушка спала, уютно свернувшись калачиком. Саша нагнулся и осторожно поцеловал ее в плечо. Лайза улыбнулась - еще во сне - и сладко потянулась, выставив из-под покрывала миниатюрные ступни с обворожительными пальчиками.
    - Я медленно высвобождаюсь из объятий Морфея, - промурлыкала она.
    - Он - единственный мужчина, к которому я тебя не ревную, - сказал Белов и поцеловал ее в чистый высокий лоб.
    Лайза по утрам запрещала целовать себя в губы: боялась, что ночной запах изо рта отпугнет Александра. Для Белова она всегда была прекрасной - и днем, и ночью, и по утрам, - но разве можно не потакать маленьким женским слабостям? Он не приветствовал хитрости, не любил глупости и ненавидел подлости, но потакал слабостям, любил шалости и обожал прелести.
    - С добрым утром, любимая!
    Лайза откинула покрывало; тонкая ночная рубашка задралась, обнажив темный ежик коротко стриженных волос.
    - Что с тобой творится? - задумчиво сказал Белов.
    Лайза насторожилась.
    - О чем ты?
    - Ты ложилась спать красивой, а проснулась - прекрасной! Маленькое чудо, которое происходит ежедневно. И оно мне так нравится!
    Девушка встала с кровати и подошла к зеркалу.
    - Если ты имеешь в виду стоящие дыбом волосы и мешки под глазами, то это скорее не чудо, а кошмар! Не пойму, что здесь может нравиться?! - воскликнула она в притворном ужасе.
    - Все! - ответил Белов и снова принялся ее целовать.
    Он ласкал шею, плечи, гладил ее талию... Бархатистая спина и великолепная грудь также не могли пожаловаться на недостаток внимания. Белов выплескивал утреннюю порцию нежности и все время ожидал, что Лайза сейчас вздрогнет и скажет:
    - Постой-ка! А что там случилось с призраком и этим жутким воем?
    Но Лайза ничего не сказала, и Александр успокоился.
    «Наверное, она и впрямь обо всем забыла. Прав был Ватсон - сработала защитная реакция организма. Память сама вытеснила ненужное воспоминание».
    Однако с Федором ничего подобного почему-то не произошло. Но Белов отнес это на счет более тонкой и нежной организации женской натуры.
    «В конце концов, основные различия между полами даже не анатомические, а психологические. Мы по-разному устроены, вот и все. И не надо мудрить».
    Но все же Белов опасался - как бы Лайза не забыла слишком много. Поэтому он осторожно сказал:
    - Мы сейчас позавтракаем...
    - И поедем на аэродром, - закончила за него Лайза. - Сегодня - Праздник лета, помнишь?
    - Конечно.
    - И ты должен побеседовать с Иваном Пиновичем Рультетегиным. Не забыл?
    - Забыть генерального шамана Верхнего мира? - притворно удивился Белов. - За кого ты меня принимаешь?
    Александр шутил, но он даже не подозревал, что встреча с этим человеком перевернет всю его жизнь.
    После недолгих споров Любочку решили тоже оставить. В помощь Федору или Федора в помощь ей - это уже вопрос формулировки.
    Белов, Лайза и Ватсон сели в «тойоту», Витек устроился за рулем.
    - Ну что? - Саша взглянул на часы. Была половина восьмого. - Стартуем! К полудню будем в Ильпырском!
    Злобин завел двигатель; джип зашуршал широкими колесами по гравию подъездной дорожки и выкатился на трассу.
    Аэродром, где базировались вертолеты, обслуживающие местные авиалинии, находился в десяти километрах к северу от города. Он представлял собой огромное поле, огороженное колючей проволокой; на краю скромно притулилась башенка авиадиспетчера.
    Вылет в Ильпырский был запланирован на восемь ноль-ноль. Они добрались до аэродрома за четверть часа. Пятнадцать минут оставалось в запасе.
    Белов заглянул в бумаги:
    - У нас зафрахтован МИ-8, бортовой номер сорок один ноль восемь. Командир экипажа - пилот первого класса Николай Рудницкий.
    - Ага! - Злобин свернул с шоссе на разбитую колею, ведущую к белой башенке.
    Машину ощутимо тряхнуло. Лайза едва успела поймать портативный компьютер, так и норовивший вырваться из рук.
    - Полегче, Витек! - сказал Белов и посмотрел в окно. - О, мы будем не одни!
    Рядом с башенкой стояла оживленная толпа. Люди курили и о чем-то нервно разговаривали. Два человека держали профессиональные телекамеры; остальные были с рюкзачками за спиной, но род их деятельности также не вызывал сомнений - почти всех Белов видел вчера утром в аэропорту.
    Невдалеке, метрах в ста, лениво раскинув повисшие лопасти, стояли три вертолета МИ-8, выкрашенные в темно-зеленый цвет. Вокруг них суетились техники и пилоты.
    Из башенки авиадиспетчера вышел высокий человек в камуфляже. У него были горделивая осанка и красиво зачесанные волосы с благородной сединой.
    - Хорошая подбирается компания, - сказал Белов. - Чувствую, скучать не придется.
    Лайза повернула голову в том же направлении,- куда смотрел Белов.
    - Зорин? - Она нахмурилась. - И он здесь!
    - Это выглядит забавно, - заметил Ватсон. - Вы теперь с ним в одной упряжке. Вопрос в том, кто придет первым?
    Журналисты подбежали к Зорину, но он шутливо помахал рукой, потом показал на небо.
    - Хочет подождать до Ильпырского, - догадалась Лайза. - Правильно, там любое заявление будет выглядеть более эффектно. И эффективно, - добавила она после паузы.
    Витек остановил джип рядом с черной «Волгой». Белов вылез из машины; репортеры мгновенно повернулись к нему, но какой-то человек с круглым лицом и бегающими глазками за узкими стеклами очков осадил их. Саша понял, что именно он был дирижером предстоящего действа.
    «Ну что же? Пусть так!» - Он взял документы об аренде воздушного судна и зашагал к вертолету, на борту которого белой краской были нарисованы цифры «4108».
    Он шел быстро и размашисто; Лайза, Витек и Ватсон едва поспевали за ним. Каким-то обостренным чутьем Белов понимал, что, если поблизости появился Зорин, добра не жди.
    Так оно и вышло. Он даже не удивился, когда Николай Рудницкий, грузный мужик с густыми рыжими волосами, мельком взглянув на бумаги, коротко пробурчал:
    - Ничего не выйдет. Летное задание отменено.
    - Как отменено? - ахнула Лайза. - Но мы же...
    - Подожди, - остановил ее Белов. - Николай... Можно на «ты»? - Он получил от пилота утвердительный кивок и продолжал: - Кто отменил летное задание?
    Рудницкий пожал плечами. Было видно, что вся эта история ему не по душе, но, к сожалению, от него ничего не зависело.
    - Диспетчер, - ответил пилот и, предвидя дальнейшие расспросы, добавил: - А ему позвонили из авиационного комитета. А им тоже наверняка позвонили. И так далее, и так далее. Говорят, что машина нуждается в срочной проверке. Двигатель выработал установленный ресурс моточасов. Но машина в порядке, сам проверял. Хочешь - убей меня. Получается, я оказался крайним... - Рудницкий достал из нагрудного кармана летной куртки мятую пачку «Родопи» и закурил. Сделал несколько быстрых затяжек и с ожесточением затоптал сигарету.
    - Нет, скорее крайним в этой ситуации оказался я... - произнес Белов.
    Он оглянулся на толпу, стоявшую у башенки. Внимание журналистов было приковано к Саше и его спутникам.
    От пилота бесполезно было что-либо требовать. Он просто выполнял приказ старшего, и никто не мог его в этом упрекнуть.
    - Знакомый почерк, - сказал Белов. - Ничего, мы что-нибудь придумаем...
    Он развернулся и направился к башенке. Человек в камуфляже, не отрываясь, следил за каждым его движением.
    - Здравствуйте, Виктор Петрович! - сказал Белов, подходя к Зорину.
    - Александр Николаевич! - деланно обрадовался Зорин и сделал вид, словно только сейчас заметил Белова. - И вы здесь!
    Зорин протянул руку, и Белов, был вынужден ее пожать. Защелкали фотокамеры; корреспонденты торопились запечатлеть встречу главных соперников в борьбе за губернаторское кресло.
    - Вы, случайно, не в Ильпырский собрались? Уж не на праздник ли? - Зорин насмешливо окинул взглядом Белова и его команду.
    - Туда, туда, куда же мы денемся, - в тон ему ответил Александр. - Да вот случилась маленькая незадача. Говорят, вертолет мой неисправен.
    - Что вы говорите? - Зорин сочувственно покачал головой. - Бывает же такое. Вы заметили, что вертолеты вообще - не самый счастливый вид транспорта для губернаторов? Вспомните генерала Лебедя. Уж на что орел был, а как трагично кончил?
    - Да, это уж как повезет, - кивнул Белов, - но я все равно должен быть там. Вы же знаете: если я что задумал, обязательно сделаю.
    - Ну-у-у... - Зорин издевательски развел руками. - Тогда желаю вам удачи!
    - Так, значит, Виктор Петрович, в вашей вертушке найдется несколько мест для меня и моих людей? - нимало не смущаясь, продолжал гнуть свою линию Белов.
    - Александр Николаевич! Что случилось? Неужели вы меня о чем-то просите?
    Вокруг Белова и Зорина образовалось свободное пространство. Ни журналисты, ни Лайза, ни Хайловский, - никто не мог слышать, о чем они говорят. К тому же два оставшихся вертолета начали прогревать двигатели, и их гул заглушал все слова.
    - Нет, Виктор Петрович, не прошу - спрашиваю.
    - Вот как? Тогда отвечаю. Ни для вас, ни для вашей бригады... - Зорин интонацией выделил это слово, - места в моем вертолете не найдется, уж не взыщите. А второй вертолет полностью занят так называемой свободной прессой. Машите крыльями, авось долетите.
    Виктор Петрович сделал неприступное лицо, показал Белову свою плешь, резко опустив голову в офицерском поклоне, и весьма невежливо повернулся к нему спиной. Белов рассмеялся в голос, чем слегка отравил настроение победителю.
    Хайловский, пробегая мимо, поправил очочки с узенькими стеклами, помахал Белову рукой и ехидно спросил:
    - Передать от вас привет шаману? - Он радостно хрюкнул и потрусил к вертолету вслед за Зориным.

Часть 2
ПОБЕГ С ПОДВОДНОЙ ЛОДКИ

X

    Белов направился к Лайзе, Витьку и Ватсону. Еще несколько часов назад он бы только обрадовался такому повороту событий. Говоря откровенно, лететь в Ильпырский ему не хотелось. Александр предпочел бы заняться расследованием тайны митрофановского особняка. Но неуступчивый характер давал себя знать: теперь он должен был попасть на Праздник лета. Во что бы то ни стало!
    Белов подумал, что Шмидт на его месте просто угнал бы вертолет. Но что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Для кандидата в губернаторы подобная выходка закончилась бы плачевно. Значит, этот вариант можно даже не рассматривать. Цель не оправдывала средства. Более того, подобные средства делали цель недостижимой.
    Лайза смотрела на него с тревогой и надеждой. И он не мог ее обмануть. Проходя мимо группы журналистов, Белов обратил внимание на одного парня. Он был одет в брезентовую куртку, из-под опущенного на голову капюшона торчал длинный козырек бейсболки. Журналист даже не взглянул в сторону Александра, зато Белов сразу узнал его. Это был тот самый, задавший каверзный вопрос об Ольге. Он дрожал, как в лихорадке, и громко говорил соседу:
    - Да не полечу я на этом ведре с гайками. Из него на земле болты сыпятся! Что я, смертник, что ли?.
    Сосед, судя по одежде и стрижке - столичная штучка, раздраженно ему говорил:
    - Полетишь! Куда ты денешься? Отрабатывай, Паша, отрабатывай...
    Парень в бейсболке с мольбой смотрел на приятеля:
    - Ну хорошо... Две затяжки, и я буду в порядке. А?
    Столичный житель покосился на вертолет, раскручивавший лопасти.
    - Ладно. Только быстро!
    Журналист поддернул куцый рюкзачок, вытащил что-то из-за пазухи, зажал в кулаке и рысцой побежал в сторону дощатого домика, покрытого побелкой. На дверях домика красовались две буквы - «М» и «Ж». Решение созрело мгновенно. Белов подошел к своей команде и, широко улыбаясь, сказал:
    - Уезжаем!
    - А как же?.. - начал было Витек, но Белов его перебил.
    - Все в машину!
    Злобин послушно сел за руль, Лайза и Ватсон заняли заднее сиденье, Саша устроился на переднем.
    - Поехали! - Джип медленно тронулся с места. - Держи поближе к уборной, я выскочу на ходу, - инструктировал Белов Витька.
    - Можно поинтересоваться, что ты задумал? - спросила Лайза.
    - Смотрите телевизор, - ответил Белов. - Обо всем узнаете из новостей.
    Он достал из кармана куртки ожерелье из медвежьих когтей, надел его на шею и спрятал под рубашкой. Лайза с тревогой следила за этими непонятными приготовлениями.
    Когда «тойота» поравнялась с туалетом, Белов сгруппировался, выпрыгнул на траву и махнул Витьку рукой: «Не останавливайся!». Злобин так и сделал. Джип, переваливаясь с кочки на кочку, поехал дальше. Исчезновения Белова никто не заметил. Александр зашел за угол дощатого домика. Ноздри уловили специфичный запах травки. Парень в бейсболке делал торопливые затяжки, и дрожь постепенно проходила.
    - Привет! - сказал Белов. - Узнаешь? Я - крупный специалист по лечению от наркотической зависимости. Я вовремя, правда? Люблю помогать людям! Если не будешь дергаться и сделаешь все, как я скажу, будет совсем не больно. Ну, или почти не больно. Разве взрослые никогда не говорили тебе, что наркотики - это гадость?
    Журналист оцепенел. «Беломорина» с забитой в нее дрянью выпала из открытого рта.
    - Что? Я...
    Но Саша не стал его слушать. Носком ботинка он задавил папиросу.
    - Раздевайся!
    Через пару минут из-за уборной вышел человек в брезентовой куртке. К груди была приколота табличка с аккредитацией. Длинный козырек бейсболки и глубоко надвинутый капюшон скрывали черты лица. Человек поддернул куцый рюкзачок и побежал к вертолету...
    - Куда едем? - Витек обернулся к Ватсону и Лайзе.
    - Домой, - ответил Ватсон.
    Лайза согласно кивнула.
    После этого короткого диалога в машине повисла пауза. Это было не то молчание, которое бывает, когда нечего сказать, а то, когда хочется сказать слишком много. И Лайза, и Витек, и Ватсон подозревали, что у каждого из них в голове крутится одна и та же мысль: как это могло случиться? Как Зорин узнает о каждом шаге Белова? Ведь не ясновидящий же он, в самом деле? Что это? Случайность? Совпадение?
    Все началось через пять минут после того, как Белов ступил на камчатскую землю. Вопрос о проблемах Ольги был подготовлен заранее. Мало того, он был очень неприятно сформулирован и задан в самый неподходящий момент - под занавес пресс-конференции. Сработал так называемый «Штирлиц-синдром»: слово, сказанное в последнюю очередь; лучше всего запоминается.
    После того, как пресс-конференцию в аэропорту показали по телевизору, у зрителей осталось одно-единственное впечатление: а-а-а, это тот самый Белов, у которого жена алкоголичка!
    Белов вступил в предвыборную кампанию как претендент, имеющий, мягко говоря, подмоченную репутацию. И это было только начало. Далее, с промежутком в несколько часов, Белов встречался с Князем. Их встречу засняли на пленку. С той же самой целью - дискредитировать Александра. Ну, тут-то, по крайней мере, все было понятно. Засланный казачок. Наблюдение со стороны. Надо привыкать жить под прицелом фото- и телекамер. Хорошо, что Князь помог. Если бы не его люди, Саша имел бы очень бледный вид.
    И, наконец, сегодняшнее происшествие. Злобин, Лайза и Ватсон вполне допускали мысль, что Зорин тоже хотел полететь на Праздник лета. Это желание не вызывало подозрений. Почему бы и нет? Все претенденты на камчатский престол в течение последующих шести месяцев будут соваться в любую дырку, лишь бы засветить свое лицо и набрать дополнительные очки.
    И Зорин, конечно же, мог предполагать, что Белов тоже соберется в Ильпырский. Но Зорин не предполагал, а знал об этом наверняка, вот в чем дело. Иначе бы он не затеял всю эту возню с авиационным комитетом и вертолетом, якобы выработавшим свой ресурс. Значит?..
    Лайза поймала на себе взгляд Злобина. Витек внимательно разглядывал ее в зеркало заднего вида. Лайза сделала вид, что не заметила, и отвернулась. Ватсон по-прежнему хранил молчание, что никак не вязалось с его веселым и общительным характером. Да и поза доктора была какая-то принужденная.
    Лайза опасалась, что, если это продлится хотя бы еще неделю, то все начнет разваливаться. Они не смогут жить в атмосфере постоянного напряжения. По крайней мере, внести разлад в стан- Белова Зорину удалось. Еще немного, и все начнут подозревать и обвинять друг друга в смертных грехах...
    Джип подъехал к особняку и остановился на подъездной дорожке. Рабочие уже пришли и начали монтировать леса. Лайза обратила внимание, что они вели себя несколько по-другому. Если вчера все с замиранием ожидали, чем закончится противостояние между Беловым и Князем, то сегодня успокоились, убедившись, что конфликта не намечается.
    Рукопожатие на крыльце явилось чем-то вроде верительной грамоты, врученной криминальным хозяином Камчатки залетному чужаку из Сибири. Белов, при всех его славе и авторитете, не мог в одночасье стать своим. Для этого требовались время и конкретные дела. Доверие людей надо заслужить.
    Лайза не могла сдержать горькой усмешки. «Доверие людей... Как его заслужить, если мы сами не доверяем друг другу?».
    Она чувствовала себя подавленной и разбитой. Неожиданно накатил приступ беспричинной раздражительности; почему-то в последнее время они случались все чаще и чаще. Хотелось лечь в постель, залезть под покрывало и никого не видеть. Лайза вздохнула и стала подниматься в спальню. Часы показывали половину девятого.
    - О Господи! - Федор воздел руки к небу. - Неужели на всей Камчатке не найдется березовых чурочек?
    Лукин постоял, дожидаясь ответа. Но, видимо, Всевышний был в это время чем-то занят. Федор не сомневался, что Бог его слышит. Но в диалог вступает редко. Поэтому придется решать проблему с топливом самостоятельно.
    - Хорошо, - пробормотал он. - Сгодится и сосна. Правда, сосновых дров потребуется больше - они горят быстрее.
    Начищенный медный казан сиял в лучах утреннего солнца. Федор взял десяток кирпичей и поставил их наподобие мегалитов Стоунхенджа - вертикально, образовав замкнутый с пробелами круг.
    Теперь в центре этого круга надо было развести огонь и сверху водрузить казан. Раскалить его добела и залить растительное масло. Потом - обжарить нарубленные лук и морковь, куски баранины, залить все это водой, довести до кипения, а там уж можно засыпать рис.
    Технологию приготовления плова Федор знал досконально. В этом деле он был специалист. Единственное, что вызывало опасение - это отсутствие березовых чурок. Лукин не был до конца уверен, что на сосновых можно приготовить настоящий плов.
    Из особняка вышел Ватсон - в легких голубых джинсах и белой льняной рубашке навыпуск. Летний наряд довершали стильные рыжие мокасины, надетые на босу ногу. Доктор остановился на крыльце и закурил. Взглянул на поднимающееся солнце и решил перебраться в прохладу. Он сошел с крыльца и остановился в тени, отбрасываемой особняком, невдалеке от Федора, мечущегося вокруг казана.
    - Как наш плов? - спросил он.
    - Нет березовых чурок, - пожаловался Лукин. - Не знаю, что и делать.
    - Это, конечно, проблема, - Ватсон сочувственно покачал головой. - А другие не годятся?
    - Настоящий плов, - веско сказал Федор, - готовится только на березовых дровах.
    - Ну да, - согласился Вонсовский. - То-то я смотрю, узбеки закупают у нас березу целыми составами.
    Он демонстративно отвернулся, но малого зерна сомнения, зароненного в мятущуюся душу Федора, оказалось достаточно. Лукин почесал в затылке и глубоко задумался: растет ли береза в Узбекистане?
    Коварный Ватсон не обращал (или делал вид, что не обращает) на него никакого внимания. Он пускал ароматный дым тугими сизыми колечками и потом протыкал их тонкой струйкой.
    - Может, - неуверенно сказал Федор, - и сосна подойдет? За неимением гербовой пишут на простой, так ведь?
    - Конечно! - подтвердил Ватсон. - И наоборот. Помню, был я как-то в Ташкенте... - Он мечтательно зажмурился. - Красивый город. Вокруг - сплошь березовые рощи. Знаешь, высокие такие корабельные березы.
    Федор нахмурился.
    - Ты что, смеешься, лепила?! - дрожащим от обиды голосом воскликнул он.
    Ватсон беззаботно пожал плечами.
    - Сам виноват. Забиваешь себе голову всякой ерундой. Береза, сосна... Какая разница? Взялся готовить плов - готовь хоть на коровьих лепешках! Кстати, думаю, узбеки именно так и делают.
    - Но я-то не узбек!
    Ватсон наконец соизволил обернуться.
    - Правильно, - сказал он, - ты - псих из другого измерения. Живешь в выдуманном мире, виртуальном. А сон разума порождает чудовищ.
    - То есть? - не понял Федор.
    Ватсон отбросил в сторону окурок, вышел из тени и встал рядом с Федором. Теперь его бритая голова сияла на солнце ничуть не хуже начищенного медного казана;
    - Зачем ты выдумал эту историю про демона? К чему? Знаешь, как ты напугал несчастную Лайзу? У нее ночью был нервный припадок. Ну ладно, мы-то люди привычные. Давно тебя знаем, все твои чудачества уже известны. Но посторонним-то невдомек, что ты - не от мира сего. Они-то принимают тебя за нормального человека. Ты же нас чуть под монастырь не подвел! Зачем ты набросился на Князя?
    Федор, пристыженный, молчал. Он скорбно потупил взор и чертил носком ботинка в пыли перед собой дугу.
    - А что, мэм сильно напугалась? - не поднимая глаз, спросил Лукин.
    - Сильно, - Ватсон, увидев столь искреннее раскаяние, немного смягчился. - Обещай, что больше не будешь.
    - Буду! - неожиданно сказал Федор. - Потому что я был прав. Призрак купца Митрофанова следит за своим бывшим домом. - Лукин понизил голос до свистящего шепота. - Он где-то здесь. Где-то рядом.
    Ватсоном вдруг овладело нестерпимое желание надеть Федору на голову этот блестящий медный казан, но он каким-то невероятным усилием сдержался. Доктор решил сменить тактику. Теперь он взывал к голосу разума.
    - Федор, - сказал Ватсон. - Мы с тобой взрослые люди и прекрасно понимаем, что призраков не бывает.
    - Ну как же не бывает, когда я его видел? - взмолился Лукин. - Вот этими самыми глазами?! - Для убедительности он растопырил средний и указательный пальцы и ткнул себе в глаза.
    Упрямство Федора переходило всякие границы. Ватсон не выдержал и взорвался.
    - Кого ты видел? - заорал он. - Купца Митрофанова? Откуда ты можешь знать, как он выглядит, дубина ты стоеросовая! Тебе что, покойная прабабушка прислала по почте открытку с его изображением? - Ватсон несколько раз с шумом втянул воздух в себя и выдохнул. Он взял себя в руки и добавил уже тише: - Скажу Саше, пусть отправит тебя обратно в Красносибирск. Толку от тебя никакого, одна нервотрепка. Плов, и то нормально приготовить не можешь!
    Он ожидал от Федора какой угодно реакции, но только не той, которая последовала.
    - А вот это ты зря, - совершенно спокойно сказал Федор. - Толк от меня есть, и я это докажу. И как выглядит Митрофанов, я прекрасно знаю. Пойдем со мной! - Он взял Ватсона под локоть и повел к воротам.
    - Куда? - удивился Ватсон.
    - Пойдем, пойдем, здесь недалеко. А когда вернемся, я приготовлю плов, даже если мне потребуется спалить твою кровать!
    Они вышли за ворота. Вместо того чтобы направиться в сторону шоссе, Лукин свернул на неприметную тропинку, вьющуюся по косогору. Тропинка вела в город.
    - Так куда мы все-таки идем? - спросил Ватсон.
    - Куда-куда? - проворчал Федор. - На улицу Тараса Шевченко!

XI

    Занавески на окне были задернуты, но даже того света, что с трудом пробивался сквозь плотную ткань, было достаточно, чтобы вывести Лайзу из себя. Она не могла уснуть: ворочалась с боку на бок, откидывала покрывало, затем снова накрывалась с головой, ложилась поперек кровати и по диагонали, но так и не нашла удобную позу.
    «Вот если бы рядом был Саша...» - подумала Лайза, а через секунду с удивлением обнаружила, что вовсе этого не хочет.
    Голова была тяжелой - наверное, это от жары. Скорее всего. Лайза налила воды в стакан, сделала несколько глотков и вдруг с отвращением почувствовала, что не может ее проглотить. Вода была теплой, с отвратительным болотным запахом. Лайза выплюнула воду обратно в стакан и поставила его на тумбочку.
    «Все дело в этой неудобной кровати, - решила она. - Мне надо выспаться и хорошенько отдохнуть, тогда все пройдет. Я просто устала. А как тут отдохнешь, если матрас набит неизвестно чем?»
    С самого утра ее преследовала тянущая боль в пояснице - не такая сильная, но зато постоянная.
    «Ну чего я дергаюсь? Почему я постоянно дергаюсь?»
    Можно было списать все на волнения прошедших суток, но только... это было бы неправдой. Если разобраться, она не так уж сильно и волновалась. Все доходило до нее будто через мягкую пуховую подушку.
    «Я совсем отупела от этой жары», - подумала Лайза.
    Мысли были короткими и какими-то незаконченными. Ни одну из них не хотелось додумывать до конца. Но самое обидное было то, что Лайза никак не могла понять, что с нею происходит: то ли она нервничает, то ли, наоборот, слишком спокойна?
    - Господи, да что же это творится? - сказала она.
    Впечатление было такое, словно у нее вот-вот начнутся месячные, но... и это было неправдой. Они закончились всего неделю назад. Хотя... Эту мазню и месячными назвать было нельзя. Обычно менструация у Лайзы длилась пять-шесть дней, и первые два были очень болезненными. Гинеколог объяснил, что причина - в ее длинном цикле. Целых тридцать пять дней. Чем длиннее цикл, тем продолжительнее сами месячные. Палка о двух концах. Природу не обманешь.
    У одной ее подруги по колледжу, Айрис, цикл составлял всего три недели, а месячные длились два-три дня. Лайза поначалу ей завидовала, пока не подсчитала, что на два ее цикла у подруги приходится три. Так что завидовать было нечему, и девушки сообща пришли к выводу, что мужчины всегда умели хорошо устроиться, и, наверное, все-таки лучше всю жизнь бриться, чем каждый месяц мучиться. Это если не принимать в расчет роды, - говорят, тоже процедура не из приятных.
    Две предыдущих менструации протекали у Лайзы по сценарию Айрис - быстро, безболезненно и очень скудно. Она даже удивлялась, как мало крови оставалось на тампоне. Последняя закончилась неделю назад, но почему у нее было такое чувство, что она вот-вот повторится?
    «Неудобная кровать, - рассуждала Лайза. - Да еще эта протухшая вода. Да еще эта дурацкая Камчатка. Да...» Список грозил оказаться бесконечным.
    Она чувствовала, что с ней что-то происходит, но не знала, что. И говорить никому не хотела. И даже - думать на эту тему.
    Лайза подошла к кровати и долго смотрела на подушку и откинутое покрывало. Пыталась прислушаться к себе: хочет ли она снова лечь в постель или не хочет? Затем достала из сумочки мобильный телефон и набрала номер, который заблаговременно узнала (словно догадывалась, что он понадобится), еще будучи в Красносибирске.
    После короткого разговора Лайза стала собираться. Она оделась и подошла к зеркалу, но вдруг ощутила, что сама мысль о том, что надо бы накраситься, ей противна. На всякий случай (если ей захочется сделать это позже) Лайза бросила тушь, тени и блеск для губ в сумочку, перекинула ее через плечо и тихо вышла из комнаты.
    Она старалась не шуметь и шла на цыпочках. Старинный дубовый паркет, оставшийся, наверное, еще со времен купца Митрофанова, не скрипел.
    Лайза спустилась на первый этаж и проскользнула через центральный зал к выходу. Сбежала с крыльца и, быстро миновав подъездную дорожку, вышла на шоссе. Здесь Лайза надела темные очки и подняла руку, по американской привычке выставив вверх большой палец.
    Первая же машина - белая праворульная «мазда» - увидев голосующую девушку, остановилась. Лайза сказала адрес, водитель назвал цену. Лайза согласно кивнула и села на заднее сиденье.
    Она думала, что ее отъезд останется незамеченным, и не видела, как дрогнули занавески на окне в комнате Злобина. Тем более, она не могла видеть, как Витек одним махом перелетел через четыре ступеньки крыльца и бросился к «тойоте».
    Черный джип следовал за белой «маздой» по пятам, но Лайза не оборачивалась. Она ехала в город, обмирая от страха, и не могла понять, хочет она услышать то, чего так боится, или все-таки не хочет? И не испугается ли еще больше, если вдруг услышит?
    Федор и Ватсон стояли перед центральным рынком. От площади в разные стороны расходились лучи дорог.
    - Вот она, улица Тараса Шевченко, - сказал Федор с интонациями гида и сделал широкий жест рукой. - Имени великого кобзаря Малой России, певца униженных и оскорбленных... Ще не вмерла Украина...
    Улица Шевченко шла в небольшую горку, примерно на середине достигала наивысшей точки и потом спускалась вниз, к морю.
    - Каким ветром твоего кобзаря на Камчатку занесло? - недовольно отозвался Ватсон. - Ему сейчас самое место в незалежной Украине.
    - Историческим ветром, - назидательно изрек Федор. - Украинцы участвовали в освоении Сибири наравне с русскими. В отряде Ермака был такой атаман Никита Пан со товарищи, знатный рубака. То, что нынешние гетманы отказываются от украинского вклада в общее дело, не повод для неблагодарности с нашей стороны. Сказал кобзарь: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа...» Тропу эту мы все вместе к нему топтали, понимаешь? Русские, украинцы, финны, калмыки и другие друзья степей Украины...
    - Положим, это Пушкин, а не Шевченко сказал, - поправил его Ватсон, - а до него Ломоносов на эту тему писал. Это перевод с латыни вообще-то.
    - Знаю, что Пушкин, - не растерялся Лукин, - а мог бы сказать и Шевченко. Я закрываю глаза и слышу перекличку двух великих гениев: Пушкина и Шевченко...
    - Ну да, один другому говорит: «Бонжур, брат Шевченко!», а в ответ слышит: «Здоровеньки булы, брат Пушкин!» Скажи лучше, зачем ты меня сюда притащил?
    - В библиотеку.
    - Что?!
    Друзья застыли друг напротив друга. Поза Ватсона выражала крайнюю степень недоумения, Лукин же был благообразен и умиротворен.
    - В хранилище мудрости человеческой, приют печатного слова.
    - Однако... Молодые годы не прошли для тебя бесследно. Ты сильно ушиблен филологией, приятель. Вот только Пушкина с Шевченко путаешь.
    Федор, не отвечая на выпад Ватсона, молча двинулся вперед. Слева показалось четырехэтажное здание с серым фасадом - педагогический институт, единственный вуз в Петропавловске-Камчатском. Проходя мимо стайки голоногих абитуриенток, Ватсон расправил плечи и машинально подкрутил усы. Федор, увидев это, лишь презрительно сощурился - он давно уже твердо решил, что мирская суета не для него.
    - Похотливый кобель! - с чувством собственного превосходства сказал Лукин. - Зрю вожделение в твоих бесстыжих глазах!
    - Не волнуйся, - посоветовал Ватсон, - на тебя мое вожделение не распространяется! - Он помолчал и добавил: - Вон та грудастая в белом платьице - очень даже ничего!
    Федор крепко сжал локоть доктора.
    - Пошли! Лучше о душе подумай! Явишься на Суд Божий в рубище грехов, и бесплатная путевка в ад тебе обеспечена.
    - С какой стати? - удивился Ватсон. - Я ни с кем судиться не собираюсь и в ад не тороплюсь.
    - Вспомни о блуждающей душе великого грешника, купца Митрофанова, - пояснил Федор. - И с тобой будет то же самое, если не покаешься.
    - Ладно, каюсь, каюсь. Ты давай веди, куда вел, открывай врата учености!
    Они миновали здание института и оказались перед невзрачным двухэтажным домиком. Вывеска над входом гласила, что здесь размещается Камчатская областная библиотека. Федор уверенно толкнул стеклянные двери, и приятели очутились в полутемном прохладном вестибюле. Сюда не долетала городская суета; эхо их шагов гулко разносилось под нависшими сводами. Не желая тревожить тишину, царившую в «хранилище мудрости», Лукин перешел на шепот.
    - Ты называешь меня несерьезным человеком, и совершенно напрасно. Из вас из всех один я озаботился узнать историю особняка и его бывшего владельца.
    - Не передергивай! Я не называл тебя несерьезным. Я говорил, что ты - сумасшедший. Это разные вещи. А что касается истории, мне самому очень интересно.
    - Тогда нам в читальный зал. - Федор свернул направо, даже не взглянув на поясняющую табличку. - Когда я в первый раз увидел призрака, - продолжал он, - то, как и ты, пребывал в преступном неведении. Не знал, что он - призрак, полагая его за человека. Но потом, когда ознакомился с документами, я сразу смекнул, что к чему. И был уже готов.
    - Ты покажешь мне эти документы?
    - А иначе зачем я тебя сюда привел? - Федор чуть не поперхнулся от возмущения. - Не забавы же ради. Господи, помоги мне вразумить этого упорствующего в заблуждении - для его же пользы!
    Они прошли в правое крыло библиотеки и остановились перед массивной дубовой дверью с табличкой «Читальный зал». Лукин покопался в мешковатых штанах и извлек новенький читательский билет в синей корочке.
    - Веди себя пристойно! - напутствовал он Ватсона и взялся за витую бронзовую ручку.
    Дверь заскрипела, и на приятелей пахнуло застоявшимся воздухом, пропитанным запахом старой бумаги, сырости и чего-то еще, не имеющего названия, но постоянно присутствующего в захолустных библиотеках. Длинные стеллажи, уставленные книгами, уходили в бесконечность. Ватсон зажмурился; это походило на оптический обман - с улицы библиотека казалась совсем маленькой, но внутри помещения выглядели огромными.
    С потолка на массивных цепях свисали бронзовые светильники в виде свечей. В центральном проходе стояли приземистые столы красного дерева, на каждом из них была лампа в зеленом абажуре. Слева от входа, за резной конторкой, сидела чахлая особа неопределенного возраста; Ватсон назвал бы ее «престарелой девушкой».
    Увидев Федора, она вскочила с места и на цыпочках подбежала к Лукину.
    - Отец Федор! - зашептала она. - Как я рада снова вас видеть!
    «Давно ли он стал "отцом Федором"? Надо будет спросить», - подумал Ватсон, но вслух ничего не сказал. Молчание, по его разумению, как раз и было тем самым «пристойным поведением», которого требовал от доктора Лукин.
    Федор раскинул руки для объятий, и девушка припала к его груди. Лукин поцеловал ее в лоб и спросил:
    - Как поживаешь, дитятко?
    - Вашими молитвами, - на глазах у девушки выступили слезы радости от счастья лицезрения духовного наставника. Она смахнула их маленьким кулачком и вдруг, внимательно взглянув на Федора, вскрикнула: - Ой! Что это у вас с лицом, отец Федор?
    - Это? - Лукин ощупал мясистый нос и заплывший глаз. - Пострадал за веру, дитя мое, - ласково сказал он. - Не дремлет сатана, ох, не дремлет...
    - Такова участь всех праведников, - эхом отозвалась девушка. - Нет пророка в своем отечестве... - Она только сейчас обратила внимание на Ватсона. - Кто это с вами, отец? Такой же подвижник, как и вы?
    - Странник Ватсон, то есть Станислав, идущий по пути нравственного совершенствования, - представил доктора Лукин.
    - Широким шагом, - подтвердил Ватсон эту версию и незаметно ткнул Федора кулаком в бок: мол, не тяни, переходи к делу.
    - Дитя мое, - сказал Федор, - можешь ли ты показать нам журнал «Вестник Камчатки»? Нумер шестой за тысяча девятьсот восьмой год?
    - Тот самый? - многозначительно улыбнулась девушка.
    - Тот самый.
    - Конечно. - Она повела Федора и Ватсона в дальний конец зала.
    Доктор обратил внимание на то, что, кроме них, в библиотеке никого не было. Девушка подошла к высокому стеллажу, придвинула шаткую лестницу-стремянку и стала на нее взбираться. Лукин стыдливо отвел глаза от ее худых ног в коричневых чулках и перекрестился. Ватсон же взял девушку за руку и остановил.
    - Давайте лучше я, - сказал он. - Совершенствоваться так совершенствоваться.
    Библиотекарша, с уважением посмотрев на доктора, отступила в сторону.
    - Пожалуйста...
    Ватсон ловко, как цирковой акробат, залез на стремянку. Папок было много, все они были похожи друг на друга, как близнецы, и он в недоумении замер.
    - Вон там, подшивка за восьмой год... Потолще других папка, - направляла его девушка.
    Ватсон снял с полки неподъемный фолиант в красном дерматиновом переплете. На корешке синим фломастером было написано: «Вестник Камчатки. 1908».
    Станислав Маркович осторожно спустился и положил подшивку на стол; девушка зажгла лампу. Приятный бледно-зеленый свет озарил полутемный зал.
    Федор энергично потер ладони.
    - Ну вот! Сейчас сам убедишься!
    Он увлеченно листал фолиант. С плотных пожелтевших страниц на Ватсона смотрели подтянутые мужчины в модных сюртуках, женщины в широких шляпах и пышных кринолинах, камчатские аборигены в национальной одежде, пухлощекие дети в матросках и коротких штанишках... Был даже генерал-губернатор - с кустистыми бакенбардами и в шитом золотом мундире. Не было только нужной фотографии - Ватсон понял это по реакции Лукина.
    - Постойте-ка! - бормотал Федор. - Шестой нумер... Все, как положено... Да где же он, клятый? Куда запропастился?
    - А может, его и не было? - строго спросил Ватсон. - Может, тебе все это померещилось?
    - Как это померещилось? - возмутился Федор. - Вот статский советник Голощекин с супругой... Вот - объявление об открытии на Морской улице новой кондитерской «Венский шик»... Вот - реклама мехового товарищества «Русская пушнина»... Это я помню.
    А здесь, на развороте слева, должна быть фотография купца Митрофанова с небольшой заметкой. Точно! Смотри-ка! - Он ткнул пальцем в левый верхний угол соседней страницы. - Видишь?
    Текст на обрывке страницы гласил:
    ...фанов в приватной беседе поведал нашему корреспонденту о том, что недавно пополнил свою знаменитую коллекцию новым предметом - ювелирным набором, изготовленным господином Фаберже, официальным поставщиком двора Его Императорского Величества. Ювелирный набор представляет из себя...
    - Это окончание заметки. Видишь, я ничего не перепутал! Только где же ее начало и фотография? - Лукин был обескуражен.
    Ватсон внимательно присмотрелся. Слева в углу журнального разворота стояло число «62», а справа - «65»; вдоль корешка тянулась узкая полоска бумаги - кто-то аккуратно вырвал одну страницу.
    «А ведь он, пожалуй, не врет, - подумал Ватсон. - Выходит, зря я на него накинулся?»
    Доктор захлопнул подшивку, взлетел по лестнице и положил фолиант на место.
    - До свидания! - спустившись, сказал он девушке. - Было очень приятно с вами познакомиться. А теперь нам, к сожалению, пора. - Он схватил Федора за локоть и потащил к выходу.
    - А как же?.. - начал было Лукин, но Ватсон не дал ему договорить.
    - Отец Федор хочет сказать, что нам пора поститься, - объяснил он удивленной девушке причины своего поспешания. - Уже полдень. Самое время для плотного... я хотел сказать - строгого поста. - И он буквально выволок Федора на улицу.
    - Что ты себе позволяешь? - воскликнул Лукин. - Я хотел побеседовать с духовной дочерью.
    - В другой раз, - ответил Ватсон. - Ты что, не понимаешь? Если все, что ты говорил, правда, и за домом Мирофанова действительно следят, то все мы подвергаемся опасности. Какой - еще толком не знаю, но лучше нам вернуться в особняк. Там - две женщины и один Витек. Не забывай!
    Лукин только теперь осознал масштабы опасности. Он присел, коротко, по-бабьи, охнул и припустил обратно, да так быстро, что Ватсон сумел его догнать только перед самыми воротами митрофановского дома.
    Федор и Лукин рысью промчались мимо рабочих, клавших брусчатку перед домом Митрофанова, и одновременно ворвались в особняк. Оба дышали, как загнанные лошади. Витек встретил их взглядом Юпитера. Начальник службы безопасности Красносибмета нервно прохаживался по большому сводчатому залу с таким грозным выражением лица, что Федор втянул голову в плечи и спрятался за Ватсона. В углу, за компьютером, ни жива ни мертва сидела Любочка.
    - Где вы шляетесь? - недовольно спросил Злобин Ватсона и Лукина.
    - В городе, - виновато потупился Федор, - ты даже не представляешь...
    - Представляю, - перебил его Витек. - Я-то как раз очень хорошо себе все представляю.
    Он остановился и, подняв голову, прислушался. На втором этаже, в спальне Белова и Лайзы, скрипнули половицы, и снова стало тихо.
    - Что-то случилось? - догадался Ватсон.
    - Да много чего случилось, - резко ответил Витек. - Значит, так. До приезда Белова особняк никому не покидать. Мы на осадном положении, это ясно?
    Любочка не возражала. Ватсон видел, что Злобин в таком состоянии, что с ним лучше не спорить. Только Лукин встрял не вовремя:
    - А как же плов? Я хотел...
    - Тушенкой перебьешься! - рявкнул Витек. - А ну наверх! Живо!
    Не дожидаясь, пока Федор и Ватсон поднимутся в комнаты, он вышел на крыльцо и сказал рабочим, что объявляет выходной. Когда они ушли, запер ворота на ключ и убрал его в карман.
    После этого Витек заложил на засов двери центрального зала, поставил рядом стул и сел, охраняя выход.
    Особняк купца Митрофанова приготовился к обороне.

XII

    Белову очень хотелось прильнуть к иллюминатору и полюбоваться местами, над которыми они пролетали. Однако он не мог это сделать без риска быть разоблаченным. Александр снял со спины куцый рюкзачок, сунул его под голову и устроился в углу, притворившись, будто спит. Козырек бейсболки надежно закрывал его лицо от любопытных взглядов. На втором часу полета он почувствовал сильный тычок в грудь. Кто-то знакомым голосом, перекрывая шум двигателей, проорал ему в самое ухо:
    - Эй! Паша! Ты живой?
    Белов, не поднимая головы, несколько раз кивнул. Одетый по-московски журналист похлопал его по плечу:
    - Ладно, спи! В Ильпырском ты должен быть, как огурчик, иначе Глеб голову оторвет - и мне, и тебе.
    Белов, поправив бейсболку, снова закивал. Они летели еще два часа. Путь в поселок Ильпырский по прямой - над морем - был гораздо короче, но полетным заданием это запрещалось. Пилот держал курс вдоль береговой линии - так выходило дальше, зато надежнее. Часы на руке Белова показывали половину двенадцатого, когда машины начали снижение. Обороты упали, двигатель перешел на более низкую ноту.
    Белов, немало полетавший в своей жизни, всегда чувствовал этот момент: скорость горизонтального полета падает до нуля, вертолет зависает в воздухе и начинает медленно приближаться к земле. Журналисты засуетились, стали хватать сумки и кофры с аппаратурой, словом, вели себя так, будто собирались выпрыгнуть на ходу.
    Белов надвинул на глаза козырек бейсболки и для верности накинул на голову капюшон куртки. Он считал, что пока рано открывать свое инкогнито. Вертолет коснулся колесами травы. Лопасти вращались все медленнее, их блестящие лезвия со свистом вспарывали воздух. Воспользовавшись всеобщей суматохой, Белов осторожно выглянул в иллюминатор и... обомлел.
    Вдаль, насколько хватало глаз, простиралось огромное поле, поросшее густой ярко-изумрудной травой. Целое море зелени, подернутое, словно кисеей, легкой белой дымкой. Винты вертолета разгоняли и рвали ее в клочья; белая дымка вскипала, точно гребешки пены на океанских волнах, становилась невесомой и едва заметным паром поднималась ввысь, к бескрайнему куполу неба. От ощущения невиданного простора захватывало дух; две стихии - воздуха и земли - растворялись друг в друге и сходились у горизонта. Впрочем, его линия была настолько тонкой и призрачной, что казалась нереальной. Справа и слева от вертолета стояли нарядные юрты, покрытые ровдугой - замшей из оленьей шкуры. Вокруг них бегали дети в новеньких легких парках, расшитых бисером. Посреди поля высился резной столб, украшенный разноцветными лентами. Возле него топтались люди в странных нарядах. В руках у них были бубны.
    Зоринский вертолет приземлился неподалеку - метрах в ста. Второй пилот открыл люк, спрыгнул на землю и торопливо разложил металлическую лесенку из трех ступенек. В проеме показался сам Виктор Петрович. Он остановился на верхней ступеньке и приветливо помахал рукой.
    Зорин начал было спускаться, но в этот момент на его плечо легла чья-то рука; круглолицый человек с бегающими глазками за узкими стеклами очков что-то сказал Зорину на ухо. Виктор Петрович нахмурился и поднялся обратно в вертолет.
    Белов понял, в чем причина задержки, - корреспонденты еще не успели выгрузиться. Они торопились, бежали и спотыкались, на ходу разматывая шнуры и расчехляя камеры. Наконец, когда они окружили трап плотным полукольцом, Зорин явился «ликующему народу» во второй раз.
    Лопасти винтов лениво ползли по кругу; было видно каждую заклепку и полосу, прочерченную красной краской. Дверь, ведущая в кабину пилотов той машины, на которой летел Белов, открылась, и показался командир - угрюмый мужик, похожий на медведя.
    - А ты почему здесь? - сказал он Белову. - Беги Зорину зад лизать, а то опоздаешь.
    Саша кивнул. Пилот хрипло рассмеялся, и Белов подумал: «Интересно, а про меня они говорили бы то же самое?». Он подошел к люку, спрыгнул на землю и побежал, но не к другому вертолету, а прочь от него, в сторону нарядных юрт.
    Там он снял куртку и бейсболку, скрутил в узел и сунул его в куцый рюкзачок. Белов остался в толстом свитере, плотных непромокаемых штанах и армейских ботинках со шнуровкой до середины голени. Он немного подумал, вытащил из-под рубашки ожерелье из медвежьих когтей, висевшее у него на шее, и похлопал по нему ладонью.
    До его слуха донеслись громкие крики и смех; Белов выглянул из-за юрты и увидел нарты, запряженные парой оленей. Нарты, нагруженные плавником - деревяшками, выброшенными волнами на берег и высушенными солнцем, - неслись по зеленой траве. Рядом, в легкой парке, бежал невысокий желтолицый человек с черными прямыми волосами. Человек радостно улыбался. В руке он держал длинный шест с круглой шишкой на конце - хорей.
    Небольшой олень со свалявшейся шкурой косился на хорей фиолетовым глазом, пытаясь заранее угадать желание погонщика. Второй олень, с одним рогом, бежал спокойно и размашисто, повинуясь направлению, задаваемому ведущим.
    Через мгновение на горизонте возникли несколько черных точек. Они стремительно приближались, и вскоре Белов разглядел еще несколько упряжек, так же, как и первая, нагруженных дровами для будущего костра.
    Женщины тащили черный закопченный котел, две большие рогатины и поперечную перекладину. Взрослые, но еще не ставшие мужчинами мальчики несли ведра из оленьих шкур, до краев наполненные водой.
    Всюду царили радость и веселье. Праздник лета начался.
    Хайловский вручил Зорину стопку карточек из плотной бумаги. На них крупными печатными буквами была написана заготовленная речь. Последние карточки Глебушка спешно дописывал на ходу.
    Виктор Петрович предупредил его заранее: «Напиши так, чтобы я мог прочесть это без очков», и Хайловский согласился. Строгие очки в золоченой оправе хорошо смотрятся в телестудии или в кабинете, но уж никак не на Празднике лета. Зорин подобрался, расправил плечи и, подглядывая в карточку, начал говорить.
    - Дорогие друзья! В этот торжественный день...
    - Подождите! - трагическим шепотом произнес у него за спиной Глебушка. - Не здесь! Подойдите к священному столбу, там старейшины и шаманы. Поздоровайтесь с каждым и только потом произнесите речь.
    Зорин не смутился - ему приходилось выпутываться и не из таких скользких ситуаций.
    - Дорогие друзья! - повысил он голос. - Приглашаю всех подойти к священному столбу.
    Процессия двинулась через поле к столбу. Впереди - Зорин, следом - Хайловский, за ними, растянувшись нестройной цепочкой, шли журналисты.
    Белов догнал это торжественное шествие и затерялся в задних рядах. Неудобно было оставлять Виктора Петровича без подарка - не очень приятного, но вполне заслуженного сюрприза. Зорин подошел к столбу и, дождавшись, когда подоспеет пресса, начал здороваться с седыми стариками в парках из оленьих шкур. У одного из шаманов был красивый головной убор, сшитый из волчьей шкуры таким образом, что оскаленные клыки обрамляли морщинистое, кирпичного цвета лицо человека. Голову другого украшала выделанная морда моржа - с толстыми жесткими усами и массивными белыми бивнями.
    Зорин энергично тряс руки шаманам и старейшинам, но при этом улыбка у него оставалась натянутой. Наконец он обернулся на Хайловского и, получив утвердительный кивок, снова достал карточки.
    - Дорогие друзья! В этот торжественный день сама камчатская природа...
    Операторы работали в две камеры; один брал крупным-планом лицо Зорина, другой - общий план столба и стоящих вокруг него людей. Они договорились, что во время речи будут оставаться на местах, а потом поменяются особенно удачными кадрами.
    Журналисты нацелили на Зорина диктофоны. Глебушка что-то быстро черкал на карточках из плотной бумаги. Шаманы и старейшины понимали едва ли половину из того, что говорил потенциальный губернатор, но тем не менее одновременно из вежливости кивали.
    «Кто из них Иван Пинович Рультетегин? - думал Белов, прячась за спинами репортеров. - Волк или морж? Странно... Они выглядят так подобострастно... Неужели они могут обладать хоть каким-нибудь авторитетом? Ни за что бы не подумал».
    Зорин, дочитав карточки до конца, посмотрел на Хайловского; тот незаметно сунул ему в ладонь еще одну. Виктор Петрович наскоро пробежал ее глазами и улыбнулся.
    - И напоследок хотелось бы добавить еще кое-что. К сожалению, в последнее время появилось множество полукриминальных политиков, которые пекутся о народном благе только на словах, а на деле стараются хапнуть побольше и вывезти деньги за рубеж. Но мы-то с вами понимаем, что руководить таким сложным регионом, как Камчатка... - Зорин выдержал театральную паузу и голосом Левитана произнес: - Это вам не огурцы алюминиевые солить в брезентовой кадушке!
    Журналисты, повинуясь невидимой дирижерской палочке Хайловского, организованно засмеялись. Смех продлился положенные по сценарию десять секунд и потом так же организованно оборвался.
    Зорин улыбнулся мудрой отеческой улыбкой и снисходительно сказал:
    - Я не хочу никого ни в чем упрекать. Как говорится, не судите, да не судимы будете... Понятно, что путь из Петропавловска-Камчатского до Ильпырского неблизкий. Кому захочется лететь на край света, если лучше остаться в городе, где к твоим услугам - теплая ванна и персональный автомобиль? Но, скажу вам откровенно - я даже рад, что сегодня их нет среди нас. Они не помешают нам веселиться. А я счастлив быть с вами! Как говорится, «самолет - хорошо, пароход - хорошо, а олени - лучше»! И мне очень хочется заарканить парочку и прокатиться с ветерком на оленьей упряжке! Кто со мной наперегонки, а? - Журналисты благоразумно молчали. Зорин сцепил руки в замок и воздел их над головой. - С Праздником лета, друзья!
    Хайловский зааплодировал, и все присутствующие, как по команде, последовали его примеру. Но задуманного торжественного финала не получилось. И виной тому - невысокий молодой человек с ладной фигурой и открытым лицом. Очень просто, даже можно сказать, невзрачно одетый, он вдруг пробился сквозь толпу и встал рядом с Зориным. Молодой человек аплодировал громче всех. Он выждал; когда крики радости немного утихнут, и заявил:
    - Я от всей дущи присоединяюсь к поздравлениям Виктора Петровича. Праздник лета - большое событие для каждого камчадала. И для меня - тоже. Поэтому я здесь. К сожалению, я - не мастер красиво говорить, а человек дела. По мне, так и впрямь лучше заарканить парочку оленей и прокатиться с ветерком! - Он повернулся к Зорину. - Что скажете, Виктор Петрович?
    Зорин сначала побледнел, потом кровь бросилась ему в лицо. Не разжимая губ, он проговорил - так тихо, что только молодой человек мог его услышать:
    - Черт тебя побери, Белов! Откуда ты только взялся?
    Саша, не переставая улыбаться, продолжал:
    - Вы бросили вызов, я его принял. - Он понизил голос и добавил уже тише: - Вас никто не тянул за язык. Согласитесь или пойдете на попятный? Не забывайте о телекамерах! На нас смотрят! Улыбайтесь, Виктор Петрович!
    Журналисты видели, что все идет не так, как запланировано. Внезапное появление еще одного кандидата в губернаторы было полной неожиданностью. Ситуация попахивала легким скандалом, который каждый репортер боялся упустить. Чувство корпоративной солидарности в журналистском мире - понятие довольно расплывчатое; если не ты дашь новость в эфир, кто-нибудь другой сделает это вместо тебя. Поэтому камеры продолжали работать, а кассеты в диктофонах крутиться.
    У Зорина от волнения пересохло во рту - ситуация явно вышла из-под контроля. Однако кремлевский опыт - он и в Африке опыт. Виктор Петрович внутренне собрался и, расправив плечи, гордо произнес:
    - Я от своих слов не отказываюсь. Устроим гонку.
    Глебушка пребывал в состоянии, весьма близком к панике: его идеальный сценарий пошел насмарку. Только сознание того, что он находится в кадре, помешало ему схватиться за голову...
    Белов в одно мгновение стал центром всеобщего внимания. Теперь камеры были направлены на него. Саша отошел от священного столба и направился к упряжкам, стоявшим невдалеке от места, где местные жители раскладывали огромный костер. Белов ни разу в жизни не ездил на оленьей упряжке; так почему бы не попробовать прямо сейчас? Он был молод и легок на подъем, в крови бурлил адреналин, глаза горели бойцовским азартом.
    Первую минуту репортеры дружной толпой следовали за ним, потом начали отставать, но Саша этого даже не заметил. Он сосредоточился на одной-единственной мысли - победить. Он не видел, как Хайловский догнал журналистов, что-то им сказал, и телеоператоры послушно опустили камеры. Белов шагал вперед, ощущая, как играет кровь, и вдруг почувствовал, что кто-то положил руку ему на плечо. Саша резко обернулся. Перед ним стоял тот самый вертлявый человечек с круглым лицом и бегающими глазками за узкими стеклами очков.
    - Александр Николаевич! - сказал он. - Мы с вами незнакомы. Позвольте представиться - Хайловский. Глеб Андреевич.
    Белов окинул его оценивающим взглядом.
    - Чем обязан? - спросил он.
    - Александр Николаевич... - вкрадчиво начал Хайловский. - Мы же с вами - взрослые люди. Вот и давайте рассуждать и вести себя, как взрослые люди. К чему эти мальчишества и сумасшедшие выходки?
    - Что вы имеете в виду? - не понял Белов.
    - Ну-у-у... Все эти гонки. - Глеб хихикнул. - Вы же понимаете, какой из Виктора Петровича ездок? Его от таких забав удар хватит... Не приведи Господь, конечно.
    - И что теперь? Гонок не будет? Он послал вас, чтобы вы передали мне это?
    - Ну, хватил старик немного через край. С кем не бывает? Конечно, никаких гонок не будет.
    - Ничего подобного, - Белов упрямо мотнул головой. - Как говорил геноссе Цезарь, жребий брошен, осталось перейти Рубикон. К тому же было публичное заявление, не так ли?
    - Александр Николаевич, - снисходительно сказал Хайловский, - при чем здесь Рубикон? Никакого заявления не было. Оно существует только в вашем воображении. А на пленке ничего этого не останется. Ну что вам, шесть лет, что ли, что я объясняю такие элементарные вещи? А?
    - Позвольте. - От такой наглости Белов опешил. - Вы хотите сказать... Это что же получается, что и меня на пленке не будет?
    Глеб мерзко улыбнулся. Белову захотелось дать ему хорошенько по физиономии, чтобы тот потом до следующего Праздника лета искал свои очки в зеленой мураве.
    - Кто платит, тот и девушку танцует, - с интонацией мудрого наставника произнес Хайловский. - Я лично проверю все телесюжеты, радиоотчеты и черновики статей. Цена вопроса небольшая. Это не Москва. Дам каждому по сотке баксов, и все будут молчать. Виртуального Александра Белова не будет - ни на телевидении, ни на радио, ни в газетах. Вы смелый и ловкий человек, не спорю - до сих пор не понимаю, как вы умудрились оказаться здесь. Но, простите, весьма наивный. Ваш визит на Праздник лета останется незамеченным. Вы вроде как были, и вместе с тем - вас не было.
    - А если я сейчас тресну тебе по морде, гнида? - спросил Белов, но на Хайловского это действия не возымело.
    - Ваше право, - охотно согласился он. - Я вижу, что вам очень хочется это сделать. Что ж, валяйте. Но тогда, - он предостерегающе поднял палец, - тогда вы в тот же момент окажетесь на телевизионном Празднике лета. Знаете, как будет называться сюжет? «Кандидат в губернаторы Камчатки учинил пьяный дебош». Или что-нибудь в этом роде. А я еще и в суд на вас подам. И тогда - все. Конец предвыборной» кампании. Можете собирать манатки и лететь в свой Красносибирск. Давайте, выбор за вами, - сказал он, заметив, что Белов снова сжал кулаки.
    Хайловский махнул рукой; Белов увидел, как оба оператора вскинули телекамеры и взяли их в кадр. Ситуация была безвыходная. Саша несколько раз шумно вдохнул и выдохнул, представляя, что выгоняет из груди скопившуюся там злобу. Так учил его Ватсон: упражнение действовало безотказно. Помогло и на этот раз. Белов взял себя в руки. Он приветливо улыбнулся Глебушке и сказал:
    - Вы забываете одну важную вещь.
    - Какую же? - поинтересовался Хайловский.
    - Я - не виртуальный. Я - живой. Понятно? Не советую сбрасывать это со счетов.
    Он развернулся и зашагал вперед, в сторону места, где стартовали оленьи упряжки. Густая трава шуршала под ногами, и Белов подумал, что, наверное, точно так же шуршала трава во время средневековых турниров, готовясь принять честную дымящуюся кровь рыцарей.
    Александр подошел и стал рядом с молодыми мужчинами, лениво переговаривающимися в ожидании сигнала. Они были невысокого роста, широкоплечие, с густыми прямыми волосами. Все оленеводы были одеты в легкие парки из ровдуги, на ногах - расшитые торбаса.
    - Я хочу принять участие в гонке, - заявил Белов.
    Мужчины удивленно переглянулись, а потом громко рассмеялись, будто ничего более смешного им в жизни слышать не доводилось. Белов засмеялся вместе с ними.
    - Ты, однако, раньше олешка видал, мельгитанин? - спросил один из них, самый крепкий и коренастый.
    - Нет, - Белов покачал головой. - А кто такой мельгитанин?
    - Мельгитанин то же самое, что русский. Ты, однако, смелый... - Оленевод подошел к Саше и протянул широкую короткопалую ладонь. - Павел. Тергувье, - представился он.
    - Александр Белов, - сказал Саша и пожал руку.
    - Хочешь гоняться? Камера снимай, потом телевизор показывать? - Павел подмигнул, давая понять, что ему все известно.
    - Нет, - ответил Белов. - Просто хочу гоняться. Победить хочу.
    Павел Тергувье оглянулся на приятелей. Они держались за животы и хохотали так, словно к ним в гости приехала Регина Дубовицкая со своим «Аншлагом».
    - Кто победит, - объяснил Тергувье, - получит вон тех пять олешков. Хороший олешка, однако. Три коровы и два бычок со звездочкой на лбу. Из табуна дедушки Они, однако.
    Остальные мужчины уважительно покачали головами. Видимо, принадлежность к табуну дедушки Они служила лучшим доказательством качества.
    - Мне олешков не надо, - сказал Белов. - Я победить хочу.
    - Хорошо, мельгитанин, - согласился Павел. - Победить хочу - хорошо. Где твоя упряжка?
    - У меня нет упряжки, - честно признался Белов.
    - Как же ты ехать? Сам в нарты вместо олешка? - Павел снова зашелся радостным смехом.
    - Может, кто-нибудь одолжит?
    Павел покачал головой.
    - Лишней упряжки нету. Дедушка Они свисти, олешка беги. Каждый мужчина - свой упряжка. Домой ходи, мельгитанин, - ласково сказал Тергувье.
    - Одолжи мне свою упряжку, - предложил Белов. - А я тебе за это... - Он подумал, чем бы заинтересовать Павла. - Часы подарю.
    Тергувье пригляделся к золотой «Омеге», красовавшейся на запястье Александра, и покачал головой.
    - На что мне часы, однако? Солнце есть, моя смотри, живот бурчи, олешка спи... Зачем часы?
    - Хорошо. Ну, тогда... - Белов вытащил из кармана мобильный телефон, но тут же убрал его обратно. К чему Павлу мобильный, если здесь нет базовых станций? А в тундре и обыкновенной розетки нет - как заряжать телефон? - Ну, тогда...
    Внезапно его осенило. Белов скинул рюкзачок, принадлежащий журналисту, и достал из него бейсболку.
    - Как тебе это?
    Павел сделал нарочито безразличное лицо, но от Белова не укрылось, что бейсболка произвела на Тергувье сильное впечатление. Оставалось только дожать его.
    Саша вытряхнул содержимое рюкзачка на траву. Зубная щетка, диктофон, запасные батарейки, блокнот... Все не то. Под курткой что-то мелькнуло. Белов увидел серебряный портсигар старинной работы - большой, рассчитанный на папиросы.
    Он открыл портсигар и обнаружил в нем несколько забитых косячков.
    - Это тебе ни к чему, - пробормотал Саша, вытащил и разломал папиросы. - А портсигар забирай!
    Остальные оленеводы обступили их полукругом.
    - Эй, мельгитанин! - подал голос один. - Павел не хоти, бери мой упряжка!
    Этот довод помог Тергувье решиться.
    - А, Белова, не слушай! - сказал Павел. - Мой упряжка - самый быстрый. Сэрту - лучший бык в тундра. Шибко беги!
    Боясь, что Белов передумает, Тергувье схватил портсигар.
    - Шапка, шапка давай!
    Саша отдал ему бейсболку, и Павел тотчас надел ее на голову. Среди его приятелей пронесся вздох восхищения и сдержанной зависти.
    Совершив нехитрый обмен, Белов подошел к упряжке. Коренной олень - Сэрту - был заметно крупнее остальных. Его короткая серебристая шерсть лоснилась, тогда как у других оленей была грязная и свалявшаяся от линьки.
    - Ну что же? Посмотрим, как действует этот агрегат, - сказал Белов.
    Он подошел и сел в нарты. Устроился поудобнее и крикнул «Но!». Олени не реагировали, и в душу Белова закралось сомнение: может, ему попались глухие олени?
    - Хорей бери, однако! - крикнул Павел.
    Белов пробовал дотянуться до шеста, но он лежал слишком далеко. Тогда он встал, одной рукой оперся на нарты, а другой - попытался взять хорей. Не успел Саша опомниться, как Сэрту издал короткое мычание и, наклонив рогатую голову, помчался вперед. Из-под широких копыт полетели комья мягкой земли. Белова протащило за нартами и отбросило в сторону.
    Все произошло очень неожиданно, поэтому он не смог среагировать, но, к счастью, Саша отделался лишь парой синяков и несколькими ссадинами.
    Упряжка пробежала еще несколько десятков метров и остановилась.
    Павел подбежал к Белову и помог ему подняться.
    - Плохо, мельгитанин! - ругался он на Александра. - Хорей в руки - олешка беги! Олешка беги!
    Затем Тергувье, передвигаясь едва ли не быстрее оленя, добрался до упряжки и, взяв Сэрту за веревочные постромки, привел обратно.
    Белов отряхнулся и недоуменно посмотрел на оленевода. Он не мог понять, как ему справиться с этой задачей - взять хорей и сесть в нарты? Что нужно сделать в первую очередь? Если шест оказался в руке, то олени бегут, как угорелые. Но если сначала сесть в нарты, то как взять хорей?
    Павел хитро улыбнулся.
    - Моя делай, твоя смотри, мельгитанин.
    Тергувье положил хорей на землю. Затем подвел к нему упряжку - так, чтобы шест лежал справа. Потом Павел осторожно поддел хорей ногой, положил его на носок.
    Сэрту косился на хозяина, внимательно наблюдая за каждым его движением.
    - Оот! - закричал Тергувье и подбросил шест ногой,
    Сэрту рванул что было сил; Павел на ходу поймал шест и несколько секунд бежал вровень с упряжкой. Когда олени набрали скорость и стали вырываться вперед, Тергувье запрыгнул в нарты и снова закричал: «Оот!».
    Хорей он зажал под мышкой; округлый наконечник бил оленя по голове между рогами. Затем Павел чуть сместил шест, теперь он был слева от головы Сэрту. Бык стал забирать вправо, и упряжка описала пологую дугу.
    Поравнявшись с Беловым, Тергувье отбросил хорей и натянул постромки. Сэрту, не видя больше шеста, который терзает любого ездового оленя в самых страшных снах, успокоился и остановился.
    - Твоя понимай, мельгитанин? - спросил Павел.
    - Моя понимай, - кивнул Белов.
    - Больше езжай нету, - строго сказал Тергувье. - Сэрту шибко устал, однако. Надо жди, тогда побеждай.
    - Хорошо. - Белов приготовился ждать.
    Настроение сразу улучшилось. По крайней мере теперь ему было не скучно - вскоре предстояла настоящая мужская забава.
    Но сначала ему пришлось вытерпеть небольшой спектакль: Зорин пытался заарканить оленя.

XIII

    Виктор Петрович со свитой расположился немного поодаль. Хайловский бегал и суетился, расставляя всех по местам. Одного оператора он поставил за спиной и чуть справа от Зорина, второй сместился влево, чтобы снять все со стороны. Табунщики привели несколько оленей - самых старых и спокойных коров. Они флегматично жевали траву; с морд свисали нитки зеленоватой слюны. Табунщики предусмотрительно стреножили коров, и они стояли, не двигаясь с места.
    Зорину вручили аркан из сыромятной кожи, с большим медным кольцом на конце - чаут. Виктор Петрович продел ремешок в кольцо, и получилась петля. Зорин раскрутил аркан над головой и бросил, но петля затянулась еще в полете. Следующие четыре попытки также оказались безуспешными.
    Олени, завидев взлетающий чаут, вздрагивали, но убежать не могли. Они жалобно мычали, но, как только понимали, что опасность миновала, тут же принимались снова жевать.
    - Да что я тебе? Ковбой, что ли? - рассердился Зорин на Глебушку. - Иди сам кидай свой дурацкий аркан!
    - Виктор Петрович! - Хайловский молитвенно сложил руки. - Ну, пожалуйста! Еще несколько кадров. Знаете, какой получится предвыборный клип? - Он поднес к губам пальцы, сложенные в щепоть, и причмокнул. - Конфетка!
    - Да? Ну разве что... - пробурчал Зорин. - Пусть кто-нибудь научит меня обращаться с этой штуковиной.
    Подошел табунщик. У него все получалось быстро и ловко. Чаут над головой - свист - и вот уже петля затягивается на рогах оленя.
    - Чувствую я, здесь нужна сноровка, - проворчал Виктор Петрович.
    Он попробовал еще несколько раз и вдруг... Получилось! Петля тяжело упала на рога ближайшей оленихи, и Зорин, опасаясь, что корова мотнет головой и сбросит чаут, резко натянул сыромятный ремешок.
    Олениха покачнулась; Зорин покраснел от натуги и заорал:
    - Видели? Все видели?
    Хайловский подошел к нему и захлопал в ладоши.
    - Прекрасно, Виктор Петрович! Просто великолепно!- Он сделал паузу и добавил: - Последний план надо бы переснять. Больно уж у вас лицо... того...
    Зорин отбросил в сторону аркан.
    - Ты что, издеваешься надо мной? Лицо как лицо! У меня другого нет!
    - Да я все понимаю, Виктор Петрович, - извиняющимся тоном сказал Глебушка. - Но только избирателям это не понравится...
    Зато гонка на оленях точно понравилась бы избирателям, но Белов сильно сомневался, что ее будут снимать. За те полчаса, что Зорин изображал из себя табунщика, Павел Тергувье объяснил Белову правила предстоящего соревнования. Старт - совместный, по сигналу дедушки Они. Погонщики должны разогнать упряжки, домчаться до священного столба, обогнуть его и вернуться обратно.
    Казалось бы, все просто - побеждает тот, у кого самые быстрые олени. Но Павел успел посвятить Белова в некоторые тонкости, недоступные стороннему наблюдателю. Во-первых, очень важно правильно выбрать момент поворота. Молодые, не слишком опытные погонщики будут стараться повернуть как можно раньше, едва их упряжки минуют столб. Тергувье сказал, что этого делать не стоит - наверняка парочка нарт сцепится друг с другом, и гонка для них будет закончена.
    Павел посоветовал Белову поворачивать позже всех; пусть по самой большой дуге, зато в полной безопасности. Учитывая то, что Сэрту - самый быстрый бык в тундре, можно себе позволить потерять несколько секунд. Во-вторых, важна техника прохождения поворота. Нарты обязательно накренятся наружу, и погонщику надо свеситься внутри дуги. При этом он должен погонять оленей, направляя их по кратчайшему пути к финишу.
    Ну и, в-третьих, после того, как нарты выйдут из поворота на прямую, надо будет податься вперед и лечь на живот; тогда вся тяжесть тела придется на переднюю часть полозьев, и они будут легче скользить.
    - И не жалеть олешка, однако, - добавил Тергувье.
    Олени в тундре - расходный материал. Мясо, шкура и средство передвижения. Даже не автомобиль - с автомобилем уместнее сравнить целый табун, - а просто литры бензина.
    Хотя... И из этого правила бывают исключения. Наглядный пример - Сэрту. Он был единственный, кому Павел дал кличку; остальные оставались безымянными «олешками».
    Белов кивнул, но про себя решил, что жалеть Сэрту будет. Все-таки не свой, а взятый напрокат. Серебряный портсигар и бейсболка какого-то идиота, травящего себя «дурью», - слишком незначительная цена за жизнь оленя. Даже если его хозяин так не считает.
    Саша подошел к оленю, погладил по морде. Его поразили глаза Сэрту - умные и печальные; почему-то сразу вспомнился Федор.
    Белов рассмеялся, олень пугливо отпрянул от человека.
    - Извини, друг, но у меня нет даже морковки. Обещаю, что в следующий раз обязательно привезу тебе целый мешок.
    Александр вернулся к стартовой черте и спросил у Тергувье:
    - Что означает «Сэрту»?
    Павел задумался, стараясь поточнее перевести на русский.
    - «Огонь падай небо», - после долгого размышления выдал он.
    Белов так ничего и не понял: что именно должно было падать - огонь или небо? Но для дальнейших расспросов времени не оставалось. К погонщикам подошел высокий худой старец с волосами, как шкура у Сэрту, - такими же густыми и белыми. Это был дедушка Они.
    Он обвел неторопливым взглядом стартовую шеренгу и задержался на Белове.
    Дедушка Они погрозил ему пальцем и широко улыбнулся, обнажив десны, розовые и беззубые, как у младенца. Потом он стал серьезным и поднял левую руку.
    Тергувье толкнул Белова в спину:
    - Твоя хорей иди! Клади на нога!
    Белов увидел, что остальные погонщики уже стоят рядом с нартами, готовые по сигналу подбросить носком ноги длинный шест. Он сделал то же самое.
    Армейские ботинки не шли ни в какое сравнение с легкими и удобными торбасами, но выбирать не приходилось. Саша слегка поддел хорей и согнул ногу в лодыжке.
    Дедушка Они дождался когда мельгитанин будет готов, и одобрительно кивнул. Он смотрел только на Белова, а Белов, не отрываясь, следил за дедушкой Они.
    Старец сложил большой и указательный пальцы в колечко, сунул в рот и свистнул лихим разбойничьим посвистом.
    Теперь Белов ни на что больше не отвлекался. Он видел только цель - священный столб, стоявший вдали. Ветер чуткими пальцами перебирал разноцветные ленты; возле столба стоял шаман в уборе из головы моржа.
    Саша молниеносным движением подбросил хорей; пальцы вцепились в отполированное ладонями древко; конец шеста он зажал под мышкой.
    - Оот, Сэрту оот! - закричал Белов, сознавая, что вряд ли это может придать оленю скорости: бык рванул с места, как гоночный болид, с той лишь разницей, что он не визжал покрышками и не пробуксовывал.
    Широкие копыта взрывали податливую землю; под шкурой, на загривке, перекатывались бугры упругих мышц; Сэрту мчался легко и свободно. В отличие от остальных оленей, в том числе и своего напарника по упряжке, он даже не пригибал голову к земле.
    Белов едва ли мог подобрать точное название этому сумасшедшему аллюру - не рысь, не галоп и не карьер; что-то совершенно особенное, ни на что не похожее.
    Скорее, это напоминало полет; Сэрту словно парил над травой. Тонкие изящные ноги оленя мелькали так быстро, что их невозможно было разглядеть.
    Краем глаза Белов успел заметить, что они бегут наравне с прочими упряжками. Александр собрал все силы и заставил себя ускориться. Вот он обошел соперников на шаг... Еще на один...
    Теперь он не видел соседних упряжек даже периферическим зрением. Значит, ему удалось немного вырваться вперед.
    Полозья нарт издавали тонкий протяжный свист. Белов пробежал еще несколько шагов и увидел, что упряжка стала его обгонять. Тогда он покрепче сжал хорей и запрыгнул в нарты; свист тут же сменился надсадным скрипом.
    Чуткое ухо Белова уловило перемену звука справа и слева; его соперники тоже запрыгнули в нарты, и теперь все зависело от быстроты оленей.
    - Оот, Сэрту, оот! - кричал Саша, поместив круглый набалдашник шеста точно между рогами оленя. Но он старался не бить быка, а лишь слегка касаться хореем его выпуклого лба.
    Расстояние до священного столба, точно по мановению волшебной палочки, стремительно сокращалось. Белов уже ясно мог различить тонкую резьбу, разноцветные ленты и даже короткие жесткие усы на морде моржа. Шаман размахивал руками и что-то кричал, но Белов, не зная языка, не мог понять, что именно.
    Помня наставления Тергувье, Белов решил не разворачиваться вплотную к шесту. Он быстро обернулся - ближайший погонщик отставал метра на три, не больше.
    Саша увидел на дне нарт веревочную петлю; он натянул ее на левую руку и приготовился к повороту.
    Когда священный столб, словно пейзаж в окне скорого поезда, промелькнул мимо, Белов перенес хорей влево и, вцепившись в веревочную петлю, отклонился назад и вправо.
    - Оот, Сэрту! - погонял он быка.
    Олень взял слишком круто вправо; казалось, столкновение с преследователем неизбежно. Белов быстро поднял шест, и Сэрту, потеряв из виду раздражающий набалдашник, выровнял бег.
    «Оказывается, здесь все, как в автомобиле, - догадался Белов. - Поворот можно четко дозировать, показывая и вновь убирая хорей».
    Остальным гонщикам повезло гораздо меньше. Как и предсказывал Павел, они, стараясь выгадать расстояние, сбились в кучу около священного столба. Крики слились в один, затем раздался громкий хруст деревянных саней и отчаянный вопль - кто-то сошел с дистанции.
    Белову некогда было оглядываться - держась за петлю, он сел на край нарт и, подобно заправскому яхтсмену, свесился в сторону поворота. Одновременно он старался точно действовать хореем, заставляя Сэрту описывать идеально ровную дугу.
    Пользуясь терминами «Формулы-1», Белов проходил поворот по внешнему радиусу, тогда как остальные - по внутреннему.
    Наконец Саша увидел вдалеке цепочку людей - оленеводы собрались у финишной черты и с интересом ждали окончания гонки.
    Справа от упряжки Белова бежала пара оленей красивой шоколадной масти; погонщик нещадно бил коренного быка между рогами. Еще немного и его упряжка стала вырываться вперед.
    Белов закинул тело в нарты и лег: на живот.
    - Оот, Сэрту, оот! - кричал он, не жалея легких, но оленя все же щадил. Хорей в его руках еле касался лба быка.
    Умное животное словно почувствовало доброе отношение человека. Сэрту напрягся изо всех сил; несколькими мощными скачками он догнал соперника, и некоторое время упряжки мчались вровень, почти касаясь друг друга.
    Выражаясь образно, Белов вдавил педаль газа в пол и уже не отпускал; но он даже не представлял, что нужно сделать, чтобы ускорить бег оленей.
    - Оот, Сэрту! - отчаянно воскликнул Саша. - Давай, вперед!
    И... случилось чудо. То ли олень хотел помочь человеку победить, то ли испугался незнакомого языка, но он стал медленно, сантиметр за сантиметром, вырываться вперед.
    Шкура на его спине трещала от напряжения, казалось, еще немного и она лопнет, обнажив бьющиеся мышцы. Белов опасался, что второй бык, не выдержав бешеного темпа, заданного Сэрту, внезапно собьется с шага и, обессиленный, упадет. Однако Сэрту шел коренным, и большая часть нагрузки ложилась именно на него.
    «Огонь-падай-небо» мчался, как вихрь; широкие ноздри раздувались, разбрасывая в стороны клочья белой пены, и вновь опадали.
    И Белов вдруг понял, что означает кличка оленя - Сэрту. «Огонь, упавший с неба». Метеорит!
    И, наверное, это было действительно так. Бык летел, и земля глухо дрожала от его бега.
    Упряжка, ведомая Сэрту, обошла пару оленей шоколадной масти уже на половину корпуса. Финишная черта быстро приближалась.
    Мужчины, женщины и дети, собравшиеся для чествования победителя, разбежались в разные стороны. Только высокий человек в красной кухлянке с черным воротником собачьего меха остался стоять неподвижно. В руке у него был длинный посох, через плечо перекинут тонкий кожаный поводок. У ног спокойно сидела молодая собака.
    - Стой! - услышал Белов крик Павла. Тергувье произнес это слово, как «стои».
    Саша откинул хорей и натянул постромки. Сэрту, увидев своего заклятого врага лежащим на земле, сделал еще несколько шагов и остановился.
    Высокий человек в красной кухлянке двинулся навстречу Белову. Что-то в его походке и манере держаться показалось Александру странным. Мгновение спустя он догадался, что именно.
    Веки у человека не поднимались, лицо оставалось неподвижным.
    Мужчина остановился в нескольких шагах от Белова и замер. Саша бы решил, что он его внимательно изучает, если...
    Если бы только слепой мог видеть.
    - Победа тебя любит, мельгитанин, - глубоким низким голосом произнес человек в красной кухлянке. - Потому что ты любишь победу.
    Белов вылез из нарт. Ноги и все тело дрожали; Белов спотыкался, делая неверные шаги.
    «Должно быть, я смешно выгляжу со стороны, - подумал он. - А, да какая разница, как я выгляжу? Главное, что я победил».
    Александр подошел к высокому человеку. Собака навострила уши, оглядела Белова и коротко зарычала, обнажив белые клыки.
    - Свои, Тума, - сказал мужчина. - Я - Рультетегин Иван Пинович.
    Он протянул широкую ладонь.
    Саша подошел к Рультетегину и замер от восхищения. Иван Пинович был настолько высок, что Белов едва доставал ему до груди.
    - А я - Белов, - сказал он, пожимая руку. - Александр.

XIV 

    Время близилось к обеду. Пустой желудок Ватсона сигнализировал об этом лучше всяких часов. Доктор Вонсовский встал и вышел в коридор - с твердым намерением объявить Витьку о том, что жители осажденного замка в его лице не прочь чего-нибудь перекусить. Он нашел Злобина на первом этаже, в центральном зале. Витек восседал за столом, перед ним лежали два мобильных телефона и пистолет. Услышав шаги за спиной, Витек обернулся и протянул руку к оружию, но, увидев Ватсона, снова расслабился.
    - А, Минздрав! Чего надо? - недружелюбно спросил он, когда доктор подошел ближе.
    - Мы хотим есть, - ответил Ватсон. - Может быть, это покажется тебе странным и даже нескромным, но мы хотим есть.
    Злобин сидел, не сводя глаз с изящной ультрамодной «Моторолы», лежавшей на столе рядом с его собственным «Сименсом».
    - Ну так и ешьте, - не оборачиваясь, ответил он. - Меня не ждите, я не хочу.
    - Ты не понял, - сказал Ватсон. - Я пришел вовсе не за тем, чтобы пригласить тебя отобедать. Честно говоря, мне совершенно наплевать, хочешь ты есть или нет. Но ты запретил выходить на улицу, и поэтому Федор не приготовил плов. Консервы хранятся в кладовке, а ключи - у тебя.
    - А-а-а... - Витек выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда целую связку ключей и, выбрав нужный, отдал Ватсону. - Грабь! Только проследи, чтобы Федор не съел весь персиковый компот.
    Ватсон взял ключ, но уйти не торопился: Он видел, что Злобина что-то гложет, причем так сильно, что он даже изменился в лице.
    Ватсон колебался. Он полагал, что сейчас не самый подходящий момент для выяснения отношений, но потом все-таки решился.
    Доктор отодвинул стул и сел рядом с Витьком.
    - Послушай! - сказал он. - Ты можешь объяснить мне, что происходит?
    Злобин посмотрел на него оценивающим взглядом. Непонятно почему, но этот взгляд заставил Ватсона смутиться, словно он и впрямь был в чем-то виноват. «В самом деле, не из-за библиотеки же это?» - подумал Вонсовский.
    - А происходит то, - сказал Витек, - что кое-кто из нас ведет двойную игру. Неужели ты ничего не замечаешь? Вспомни пресс-конференцию в аэропорту: Саша только прилетел в город, а журналист уже откуда-то знал о проблемах с Ольгой. А сегодня? С вертолетом? Это ведь тоже не случайность, кто-то по наводке из нашего дома действовал! Утечка информации это называется по-научному!
    - И ты хочешь сказать...
    - Я хочу сказать, что догадываюсь, кто это. У меня пока нет стопроцентных доказательств, но я их получу, - Злобин покосился на «Моторолу».
    Ватсон взглянул на мобильный. Тонкий легкий аппарат в серебристом корпусе. Такой сразу бросается в глаза. Он его где-то уже видел. Но где? Доктор еще раз посмотрел на сотовый и похолодел. Без сомнений, «Моторола» принадлежала Лайзе.
    - Ты же не думаешь, что это Лайза? - удивился Вонсовский.
    Витек скептически ухмыльнулся.
    - Думаю, - сказал он, - еще как думаю. Сам посуди: кто лучше всех знает о планах Белова? Кто постоянно находится в курсе всех его дел?
    - Витек, - ошеломленный Ватсон развел руками. - Жена Цезаря, как известно, вне подозрений...
    Злобин лишь презрительно отмахнулся.
    - Она - не жена. Какого черта она, спрашивается, делала среди ночи на первом этаже особняка?
    Вопрос поставил Ватсона в тупик. Он и сам не знал, как прокомментировать ночное происшествие.
    - Ясно даже и ежу, она хотела предупредить Зорина, - веско сказал Витек. - И она его предупредила, больше некому. А потом, когда Саша заметил ее отсутствие, разыграла целую комедию. А тут Федор подвернулся со своим призраком отца Гамлета. Призрак, призрак! Вот она и уцепилась за эту идею. Мол, был призрак, и все тут. Так ведь? Провал в памяти, и взятки гладки! Так?
    Ватсон был вынужден согласиться. Он вспомнил, как Лайза отказалась от успокаивающей инъекции. С чего бы это? Может, она прекрасно понимала, что транквилизатор ей ни к чему, потому что симулировала нервный приступ?
    - А сегодня, - безжалостно продолжал Витек, - она потихоньку выскользнула из дома и поехала в город. Наверное, считала, что никто этого не заметит. Но я заметил! И проследил.
    - И что? - упавшим голосом спросил Ватсон.
    - Она провела целый час в каком-то здании. На дверях - ни вывески, ни таблички. Здание хорошо охраняется, но на все мои вопросы: «Что здесь находится?» никто не ответил. Ну? Где же она была? По-твоему, это сложная задачка?
    - Давай все-таки не будем спешить с выводами, - робко сказал Ватсон. - Может, это - просто совпадения?
    - Прекрати! - поморщился Витек. - Совпадения! Они бывают только в кино. В общем, так. До возвращения Саши я никого из особняка не выпущу. Приедет Белов - будем разбираться. А пока ешьте консервы. А я хочу проверить, кто звонит нашей дамочке. - И он снова уставился на телефон, точно с минуты на минуту ожидал звонка, который подтвердит (или опровергнет, но на это Злобин даже не надеялся) его худшие подозрения.
    Бедный Ватсон, совершенно сбитый с толку неожиданным поворотом событий, не сразу нашел, что сказать. А ведь он хотел что-то сказать. По крайней мере, когда Станислав Маркович спускался по лестнице, в голове его (помимо голода, разумеется) крутилась еще какая-то мысль.
    - Проверить... проверить... - задумчиво пробормотал Ватсон. - Да! Вспомнил! Я тоже хочу кое-что проверить!
    - Что именно? - насторожился Витек.
    - Понимаешь... - Ватсон боялся, что Злобин не дослушает его до конца, поэтому говорил быстро и путано. - Мы с Федором ходили сегодня в библиотеку. Он уверял, что там, в подшивке старых журналов видел фотографию призрака... То есть купца Митрофанова...
    - Ну и что? - Это сообщение не произвело на Витька никакого впечатления.
    - Мы не нашли эту страницу...
    - Неудивительно!
    - Ее кто-то вырвал.
    Витек с недоверием посмотрел на доктора и тут же отвел глаза.
    - Я ожидал чего-то подобного. Может, это сделал сам Федор? С него станется.
    - Да Федор тут абсолютно ни при чем! Я хочу узнать, что на этой странице? Почему ее вырезали?
    - И что же ты собрался делать?
    - Думаю позвонить Шмидту в Москву. Пусть сходит в Ленинскую библиотеку, разыщет нужный номер и снимет ксерокс. А ксерокс пришлет мне по факсу.
    Витек пожал плечами.
    - Да. Близкое общение с Федором не пошло на пользу. Ты занимаешься полной ерундой. Вот что сейчас важнее всего, - Злобин показал на телефон Лайзы, - а не выдуманный призрак. Но если ты так хочешь... Почему бы и нет? Звони.
    - Попозже, - сказал Ватсон. - У нас разница во времени - девять часов. Позвоню, когда у них будет раннее утро.
    - Валяй, - отозвался Витек.
    Ватсон, звеня ключами, направился в кладовку. Если честно, он и сам не придавал большого значения вырезанной странице. То, что в их рядах находится вражеский лазутчик, было, безусловно, куда важнее. Правда, доктор так и не мог до конца поверить в предательство Лайзы.
    Он еще не знал, что пройдет несколько часов, и все изменится. И то, что прежде казалось несущественным, неожиданно выступит на первый план.
    Белов с восхищением смотрел на великана в красной кухлянке. Раньше он почему-то думал, что чукчи, эскимосы, эвенки, ханты, манси, словом, все народности, населяющие Крайний Север, не очень-то высокого роста. Расхожее представление, тиражированное кино и телевидением.
    Но Иван Пинович выглядел настоящим гигантом. Сухой, жилистый, с необычайно широкими плечами и длинными руками, он смотрелся, как мощный раскидистый дуб, непонятно каким образом выросший посреди тундры.
    Рультетегина невозможно было не заметить, а заметив, нельзя было оторвать от него глаз. Всё было в нем необычно: и рост, и яркая кухлянка, далеко заметная на фоне зеленой травы, и длинный посох, и собака на поводке... Но более всего поражало его лицо. Казалось, на нем навсегда застыло спокойное величественное выражение.
    Из кратких сведений, собранных Лайзой, Белов знал, что Рультетегин - чукча по национальности. Он был родом с той части материка, что непосредственно прилегала к полуострову и формально входила в состав Камчатского региона. Еще Белов знал, что Иван Пинович был оленеводом и являлся одним из самых уважаемых среди аборигенов людей.
    Но у Лайзы почему-то нигде не было записано, что Рультетегин - слепой. «И как он может пасти оленей? - подумал Саша. - Как, если это и зрячему нелегко?» Лайза упомянула, что Иван Пинович Рультетегин - самый почитаемый среди шаманов Камчатки. Однако высокий мужчина был одет в простую (пусть и очень яркую) кухлянку, а не в наряд из волчьих шкур; и стоял он не у священного столба, а рядом с финишной прямой. Одним словом, ни внешний вид, ни поведение Рультетегина не вязались в сознании Белова с обликом и поведением настоящего шамана.
    И тем не менее Белов не мог отделаться от странного, почти мистического ощущения, что его внимательно рассматривают, хотя... Как может рассматривать незрячий? Но Рультетегин был подобен мощному радару, и Саше казалось, будто его просвечивают насквозь.
    Гигант вдруг положил руку на плечо Александра. Белов ни за что бы не подумал, что она может быть такой тяжелой; у него даже подогнулись колени. Чуткие цепкие пальцы, перебирая вязаную материю, двинулись по ключице в сторону шеи и нащупали ожерелье из медвежьих когтей. Рультетегин застыл. И Белов молчал. Затем глубокий низкий голос произнес:
    - Видели Хозяина Тайги? И не побежали? Только рогатина и нож? Молодцы!
    Великан еще раз почтительно ощупал медвежьи когти и убрал руку.
    В первую секунду Саша воспринял его слова как нечто само собой разумеющееся. Стереотип мышления городского человека говорил, что тайга и тундра - это где-то рядом.
    Но потом Белов вдруг сообразил, что между Алатырь-Камнем и Камчаткой сотни и сотни верст. Стало быть, Иван Пинович никак не мог знать, что произошло тогда в тайге.
    У Саши была рогатина, а у Степанцова - острый нож с широким лезвием. И те самые когти, которые Белов носил сейчас на своей шее, оставили на груди боксера несколько глубоких отметин.
    Все было именно так, но... Откуда Рультетегину стало об этом известно?
    Словно опережая возможный вопрос, Иван Пинович сказал:
    - Каждый человек знает то, что должен знать. Надо только открыть свое сердце и внимательно слушать.
    Рультетегин сделал несколько движений посохом, словно выбирал твердую почву для следующего шага, и сказал:
    - Уже два часа. В четыре начнет темнеть. Мужчины соберутся у костра, и женщины будут варить оленье мясо. Я хочу, чтобы ты открыл сердце для моих слов, мельгитанин...
    Белов машинально взглянул на часы. Было без пяти два. «Ну хорошо, допустим, он сориентировался по солнцу, - предположил Белов и осекся. - Как? Он же не видит солнца!» Внезапно ему показалось, что все это - тщательно разыгранный спектакль, имеющий целью одурачить его и выставить в неловком свете.
    В последнее время постоянно происходила утечка информации, и вполне возможно, что о приключении в тайге Рультетегину рассказал некто из беловского окружения. Тот самый некто, что поведал журналистам об Ольге, а Зорину - о намерении Белова лететь на Праздник лета.
    - Иван Пинович, - спросил Белов, - откуда вы узнали, который сейчас час?
    - Я вижу, - сказал великан; лицо его по-прежнему было застывшим, но в голосе прозвучала усмешка, - твое сердце еще не открыто. Трава всегда знает, где солнце. Она поворачивается к нему даже под снегом. Я чувствую посохом, куда смотрит трава, поэтому знаю время. Ты доволен моим ответом, мельгитанин?
    Белов молчал.
    - Чтобы знать, не обязательно видеть, - продолжал Рультетегин. - Чтобы видеть, не нужны глаза. Когда тебе всего пять лет, и окружающий мир вдруг погружается во мрак, тяжело постичь эти простые истины. Но когда ты их постигаешь, краски снова возвращаются, и мир становится богаче, чем был прежде. Я должен показать тебе свой мир. Ты готов открыть сердце для моих слов?
    «В конце концов, - подумал Белов, - все религии мира и даже язычество, держатся на одном-единственном краеугольном камне - вере. Значит, вопрос сводится к одному - готов ли я поверить?»
    - Я... - Саша замялся; еще не решил, готов ли он.
    - Ни о чем не думай, - сказал Рультетегин. - Просто слушай. Тума, вперед! - окликнул он собаку, и пес послушно натянул поводок. - Мы будем бороться, - пояснил Иван Пинович и направился к священному столбу.
    Белов пошел следом. Он заметил, что люди почтительно расступались перед Рультетегиным. Они не то чтобы избегали его, но опасались приближаться. Наверное, не только у Белова было это странное чувство, что незрячий видит человека насквозь.
    Рядом с большим котлом вовсю шли приготовления. Мальчики кидали плавник в огонь, женщины, растирали в деревянных чашках ягоды шикши и голубикы, подкладывали рыбу и желтые коренья.
    Собака, оглядываясь на хозяина, вела Ивана Пиновича к священному столбу, где уже вовсю проходили соревнования в метании топора.
    Сам топор выглядел обычно - остро заточенное блестящее лезвие, но топорище было не таким, как принято его делать в российских деревнях. Плоская деревяшка служила крылом, и благодаря этому дальность полета превышала сотню метров.
    Белов обратил внимание, что каждый участник метал свой собственный топор; мужчины состязались не только в силе броска, но и в умении правильно сделать топорище.
    Рультетегин подошел к столбу и остановился. Он чутко прислушивался к происходящему. Когда очередной соревнующийся раскрутил и метнул топор, Иван Пинович только покачал головой:
    - Плохой бросок. Полторы сотни шагов, не больше...
    Белов оглянулся. Он ожидал увидеть на лицах мужчин косые усмешки, но все были серьезны, а больше всех - метатель. Видимо, он и сам понимал, что хорошего броска не получилось.
    Саша увидел Тергувье. Павел был сосредоточен - как раз наступила его очередь. Заметив в глазах Саши немой вопрос, Тергувье с улыбкой пояснил:
    - Рультетегин обмани нельзя. Ветер свисти прямо в его уши.
    Затем он снова стал серьезным, скинул на траву парку и поднял с земли тяжелый топор с длинным изогнутым топорищем. Это орудие напоминало индейский томагавк и австралийский бумеранг одновременно.
    Павел взялся за самый конец древка и отставил руку далеко в сторону. Он принялся неторопливо раскручивать метательный снаряд над головой. С каждым оборотом его движения ускорялись; вдруг Тергувье издал короткий вскрик и, как волчок, резко крутанулся на пятках, в завершающей точке дуги подав тело вперед. Пальцы разжались, топор вырвался из рук так стремительно, словно стрела покинула натянутую тетиву лука.
    Рультетегин одобрительно кивнул:
    - Молодец, Павел! Ты победил, как и в прошлом году. А дедушка Они потерял еще одного оленя.
    Мужчины уважительно загудели. Молодым оленеводам не было нужды вбивать колышек и отмерять расстояние; слову Ивана Пиновича доверяли безоговорочно.
    - А теперь будем бороться, - посмеиваясь, сказал великан.
    Мужчины расступились, и Рультетегин остался в центре образовавшегося круга наедине с Беловым.
    - Никто не хочет бороться со мной, мельгитанин. - В голосе Ивана Пиновича сквозила грусть. - Может, хоть ты осмелишься?
    Круг был широк - более двадцати метров в диаметре. Внезапно Белов понял, что давно уже не видит Зорина с его приспешниками. Они куда-то подевались, словно почувствовали себя лишними на Празднике лета.
    Солнце садилось в серой дымке. На траве крупными каплями выступила вечерняя роса. От земли исходило ощущение силы и покоя. Казалось, оно наполняло саму душу до краев.
    Саша почему-то решил, что бороться со слепым - не совсем ловко. «Неприлично», - всплыло в памяти словечко из городского лексикона.
    Но оленеводы молчали; они не осуждали Белова, а, наоборот, сочувствовали ему.
    - Ну что ж? Давайте поборемся, Иван Пинович, - сказал Александр.
    Последние слова потонули в громких криках - мужчины предвкушали предстоящую забаву.
    Рультетегин положил посох на землю, поймал за ошейник пса и велел ему сидеть рядом. Затем он снял несколько плоских коробочек, висевших на груди, и распахнул кухлянку.
    Белову почудилось, будто из-под одежды великана брызнула россыпь голубоватых искр. Но это длилось лишь одно короткое мгновение. Под кухлянкой оказались ножны, в которых покоился короткий нож; голубоватое свечение, наткнувшись на свет умирающего дня, тут же погасло.
    Рультетегин бережно отцепил ножны от пояса и завернул их в кухлянку.
    - Не бойся, мельгитанин, - сказал он. - Я буду осторожен. Твои кости еще не готовы к настоящей борьбе.
    «Не готовы к настоящей борьбе? Тогда чем, по-твоему, была вся моя предыдущая жизнь?» - возмутился Белов, но вслух не сказал ни слова.
    Саша закатал рукава свитера, хрустнул суставами пальцев, предупреждая возможные вывихи, и двинулся на соперника. Он ожидал, что незрячий займет какую-нибудь боевую стойку или хотя бы выставит руки вперед; однако Рультетегин стоял неподвижно, как священный столб.
    Белов мысленно проигрывал возможные варианты.
    «Захвачу руку и поведу ее на себя. А там, в зависимости от ситуации, сделаю заднюю подсечку или приму его на бедро. Бросать сильно нельзя, придется аккуратно положить его на траву, чтобы...»
    Он не успел додумать. Стоило его руке оказаться в пределах досягаемости клешней Ивана Пиновича, как случилось нечто странное.
    Пальцы Рультетегина легко, словно играючи, обхватили его запястье; Белов круговым движением, называемым в айкидо «со таи доса», попытался освободиться, но этот номер почему-то не прошел.
    Великан не держал его изо всех сил; он послушно позволил Белову разомкнуть захват и провести движение до конца. Потом последовал легкий толчок в грудь именно в тот момент, когда Саша перенес всю тяжесть тела на одну ногу и на долю секунды потерял равновесие, и Белов упал навзничь.
    Раздался радостный смех. Белов вскочил на ноги.
    - Ты еще не начал бороться, - сказал Рультетегин. - Тебе не дает покоя глупая мысль, что я тебя де вижу. Но я вижу гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Борись!
    «Ах так?!» - Саша почувствовал, что начинает заводиться. На этот раз он решил действовать активнее.
    «Обозначу атаку в верхнем ярусе, в последний момент уйду в ноги. Обхвачу обеими руками подколенные сгибы, и тогда посмотрим...»
    Но стоило ему только сблизиться с Рультетегиным, как словно мягкий, но очень сильный вихрь подхватил его и закружил в быстром водовороте.
    Белов даже не успел отметить момент, когда инициатива полностью оказалась на стороне Рультетегина.
    Великан по-прежнему не двигался с места; одни только руки, как широкие крылья исполинской птицы, плавно взмывали вверх и так же плавно опадали.
    Со стороны казалось, будто высокий человек нежно облекает другого в кокон; словно заботливая мать, пеленает, укутывает и убаюкивает ребенка.
    Белов понял, что тут уж не до приличий; он напряг все мышцы, но - странное дело! - его сила неизменно оборачивалась против него самого. Бороться с Рультетегиным было все равно, что пытаться прожечь фонариком дырку в зеркале.
    Саша снова потерял равновесие и был вынужден сделать несколько шагов, чтобы не упасть. Однако он не только не сумел восстановить равновесие, но, наоборот, делал все новые и новые шаги, которые становились все быстрее и быстрее.
    Пальцы Рультетегина разжались, и Белов стремительно полетел в сторону, как тот самый топор, что метал Тергувье.
    Он растянулся на траве, не в силах понять, что происходит.
    - Ты очень любишь победу мельгитанин! - сказал Иван Пинович. - Это хорошо. Все ее любят. Но этого недостаточно, чтобы всегда быть победителем. Надо любить саму борьбу. И забыть о победе. Потому что она ничем не отличается от поражения. И то, и другое - лишь стоянка на бесконечном пути. Попробуй еще!
    Белов поднялся.
    «Не зря же меня называют ванькой-встанькой. Я все равно поднимаюсь, и...»
    Он буквально набросился на Рультетегина. Белов больше не планировал схватку, надеялся, что тело само найдет нужную комбинацию. Он мысленно отключил некоторые запреты и решил задействовать более эффективные приемы, относящиеся к боевому разделу самбо. Иван Пинович был не тем бойцом, к которому следовало относиться снисходительно.
    «Отбиваю его руку, сближаюсь, делаю захват за одежду. Толчок в грудь - он пойдет на меня, в обратную сторону. Тогда резко вытягиваю его на себя, упираю ногу в живот, и - бросок в падении через голову!»
    Все происходило настолько быстро, что у Белова не было времени обдумать эту мысль; она явилась ему в виде зрительных образов и мышечных импульсов.
    Рультетегин почувствовал его приближение; предплечье великана стало описывать неторопливую дугу. Белов резко отбил руку соперника, но ожидаемого результата не последовало. Удар пришелся словно в подушку, и дальше все пошло по сценарию Ивана Пиновича - Белов снова ощутил себя топором, который хорошенько раскручивают перед тем, как бросить.
    Этот бросок оказался куда жестче предыдущих. Сработал эффект «зеркала» - атака Белова была мощнее, и противодействие Рультетегина оказалось соответствующим. Саша несколько метров пролетел по воздуху, и, если бы он вовремя не убрал голову на грудь, то последствия могли бы оказаться плачевными. Еще в полете Белов сгруппировался и пришел на землю с кувырком. Спина спружинила силу касания, а трава была мягче, чем борцовский ковер.
    Охваченный горячим азартом, Саша вскочил на ноги.
    - Уже лучше, мельгитанин! - похвалил его Иван Пинович. - Ты начал бороться по-настоящему. Но ты пока не знаешь самого главного в борьбе. Ты живешь одним моментом, не понимая, что этот момент - лишь малая доля твоей жизни. Он напрямую связан с прошлым, и от него зависит будущее. Постарайся взглянуть на себя со стороны, почувствуй, как само Время медленно течет через твое тело. Не препятствуй его течению. Бессмысленно ставить на его пути плотину, но ты можешь выкопать новое русло... Здесь. - Рультетегин коснулся длинным пальцем виска. - Ты должен увидеть это русло. Но не глазами, а сердцем.
    Все это сильно смахивало на какие-то буддистские наставления. Белов как человек православный не мог до конца принять языческую точку зрения. Христианская доктрина утверждала, что «все в руце Божьей», и утешала пытливый человеческий ум расплывчатым «неисповедимы пути Господни».
    Но сейчас Верховный Шаман Камчатки (который и на шамана-то не был похож) Иван Пинович Рультетегин предлагал Белову самому определить дальнейший ход событий, «выкопать новое русло» в своей голове. И Саша чувствовал, что он еще не готов.
    С другой стороны, видимые противоречия между двумя религиями только казались противоречиями. Если разобраться, то учение Христа никоим образом не отвергало свободу выбора. Отсутствие выбора означало бы невозможность совершенствования. Если бы это было так, то христианство в целом и православие в частности утратили бы свою привлекательную гибкость, превратились бы в свод окостеневших правил, вроде таблицы умножения.
    Внезапно Белов осознал, что все в мире так и происходит. Река Времени течет сквозь каждого из нас; ее нельзя остановить, но можно сделать свой выбор - «выкопать новое русло». Время непрерывно; человек не знает, что произойдет с ним в следующий момент, «ибо неисповедимы пути Господни», но вместе с тем будущее целиком зависит от настоящего. Эту связь не обязательно понимать, но ее надо чувствовать. Поэтому выбор пути всегда должен быть продуманным и ответственным.
    Нельзя выбирать заведомо ложный путь; он ведет в никуда. Для того чтобы облегчить человеку выбор, в каждой религии существует свод нерушимых правил. Они все приблизительно одинаковы: «не убий, не укради, не возжелай жену ближнего своего...», Многие идут неверным путем и потом горько в этом раскаиваются. Но мудрость сильных и сила мудрых в том и заключаются, чтобы не «копать русло» в направлении, ведущем к водопаду. Свою реку надо устремлять к Великому Океану, который и есть Бог.
    Сознание больше не вмешивалось. Оно не отключилось, напротив, перешло на какой-то более высокий уровень. Белов вдруг смог разглядеть себя со стороны - крошечную песчинку, затерянную в бесконечных просторах Вселенной и Времени. И вместе с тем он видел эту песчинку так ясно, словно весь свет мира преломлялся в ней.
    Произошла странная штука - секунды растянулись в столетия. Белов боролся с Рультетегиным и ощущал себя пылинкой, танцующей в солнечном луче.
    Он знал наперед все действия Рультетегина, чувствовал каждое движение, будто тело великана являлось продолжением его собственного. От этого пьянящего чувства захватывало дух, хотелось, чтобы оно длилось вечно.
    Агрессия куда-то испарилась, и Белов больше не стремился атаковать. Он не жаждал победы любой ценой - просто наслаждался борьбой, танцевал, как матадор во время корриды.
    Он не видел и не слышал того, что творилось вокруг, до тех пор, пока властный окрик Рультетегина не заставил его вернуться на землю:
    - Довольно, мельгитанин! Теперь твое сердце открыто. Ты готов слушать. Пойдем, я расскажу тебе все, что ты должен знать.
    Белов очнулся. Они с Рультетегиным стояли в центре большого круга; десятки внимательных глаз напряженно ловили каждое их движение.
    Все было таким же, как и несколько секунд назад, и в то же время совсем другим, более загадочным и значительным. Любая травинка заключала в себе некую тайну, любой вздох становился звеном в общей цепи событий.
    - Тума! - позвал Рультетегин собаку.
    Пес коротко тявкнул. Слепой обернулся на звук, подошел к своим вещам и стал одеваться.
    Он надел кухлянку, повесил на грудь плоские коробочки (Белов так и не знал, что в них) и взял посох. Он не стал цеплять к поясу короткий нож в ножнах, сунул его за пазуху и сказал, обращаясь к Тергувье:
    - Павел! Покажи Туме, где твоя юрта.
    Тергувье подошел к собаке и махнул рукой в сторону дальнего шатра:
    - Тума! Туда ходи!
    Четвероногий поводырь, казалось, прекрасно понял, что следует делать. Он натянул длинный поводок и повел хозяина к жилищу Тергувье.
    Тума вел за собой Рультетегина, Рультетегин вел за собой Белова. Наверное, со стороны это выглядело забавно: собака - слепой - и Александр... Но Белов нисколько не сомневался, что они идут правильным путем.

XV

    Едва часы показали шесть вечера, Ватсон отложил книжку и спустился на первый этаж, в центральный зал.
    Витек, как и прежде, сидел за столом, уставившись на мобильный Лайзы.
    - Ну? Что? Никто не звонил? - спросил Ватсон.
    Злобин озадаченно почесал в стриженом затылке.
    - Да нет. Звонил какой-то мужик. С американским акцентом. Спросил мисс Донахью. Я говорю: «Она отдыхает. Кто ее спрашивает? Что передать?»
    - А он?
    - А он... Говорит: «Пусть отдыхает. Передайте ей, чтобы ни о чем не беспокоилась. Все идет очень хорошо».
    - И что это, по-твоему, означает? - Теперь настала очередь Ватсона озадаченно чесать голову.
    - Понятия не имею... - Витек наморщил лоб. - Он еще добавил: «Все даже в два раза лучше, чем она предполагала».
    - В два раза?
    - Да. Он почему-то выделил это особо. «В два раза лучше».
    - Странно... - Ватсон принялся размышлять над этой фразой. Почему именно в два, а не, скажем, в полтора или два с четвертью?
    Если предположить, что догадки Злобина о предательстве Лайзы (о чем Ватсону, естественно, даже и думать не хотелось) недалеки от истины, значит ли это, что ее гонорар увеличился вдвое? И почему голос с акцентом? Что за акцент?
    - Витек, ты уверен, что все делаешь правильно? - осторожно спросил Ватсон. - Может, дела обстоят несколько не так, как ты думаешь?
    - Да я и сам уже не знаю, что думать, - сказал Злобин. - И главное - не знаю, на кого думать. Кто из нас дятел? Кто стучит Зорину?
    Ватсон пожал плечами.
    - Боюсь, мне нечего тебе ответить. Давай пока оставим все, как есть. Дождемся Сашу, и вместе все выясним. Хорошо?
    - Разве есть другой выход? - мрачно отозвался Витек. - Ну, а ты чего? Будешь звонить Шмидту?
    - Конечно. Я для этого и пришел.
    - Звони. - Витек подвинул Ватсону телефон.
    Доктор набрал номер мобильного Шмидта и некоторое время вслушивался в длинные гудки. Трубку никто не брал. Наконец, когда Ватсон уже почти отчаялся, гудки прекратились, и сердитый голос произнес:
    - Да! Слушаю!
    - Дима, привет! Это Станислав. Вонсовский, - представился Ватсон.
    - А! - обрадовался Шмидт. - Привет, док! Как у вас дела?
    Ватсон переглянулся с Витьком. Дела были не то чтобы уж очень хороши, но распространяться об этом не стоило. Тем более, по мобильному.
    - Все нормально. А у вас?
    - А у нас - полтора литра за сутки! Полный мешок! - гордо заявил Шмидт и, понизив голос, добавил: - Ну, ты-то как доктор, должен понимать?
    Честно говоря, Ватсон не понял ни слова, но на всякий случай согласился.
    - Полтора литра - это здорово... А как Ольга?
    - Ватсон, ты чего? - искренне удивился Шмидт. - Чем слушаешь? Говорю ж тебе - полтора литра за сутки! Наршак ее очень хвалит!
    - А-а-а, ну теперь понятно! - воскликнул Ватсон, хотя он так и не мог взять в толк, что имеется в виду. Но и выяснять все в подробностях не очень-то хотелось. - Дима! Ты можешь сделать одну вещь? Это... очень важно, - «почти как для тебя - полтора литра в сутки», - чуть не добавил он, но вовремя сдержался.
    - Разумеется. Но только если быстро. Я должен дежурить у ее кровати, каждый час снимать показания.
    - Какие показания?
    - Станислав Маркович, - радость куда-то улетучилась из голоса Шмидта, - ты что, надо мной издеваешься? Повторить еще раз? -
    Только теперь Ватсон догадался, чем занимается Шмидт. Смысл таинственного заклинания «полтора литра в сутки» наконец-то стал понятен.
    - Так ты измеряешь...
    - Контроль диуреза, - важно подтвердил Шмидт. - Если ты не купил свой диплом в переходе метро, то должен знать, что это такое.
    - Прости, Дима, - с трудом сдерживая смех, сказал Ватсон. - До меня не сразу дошло. Вообще-то, это - врачебная процедура, я даже представить себе не мог, что такое важное дело доверят непрофессионалу.
    - Ничего, - Шмидта распирало от скромности. - Я справляюсь.
    - Дима, и все-таки... Я могу попросить тебя об одном одолжении?
    - Ну конечно. Говори, что нужно!
    Ватсон вкратце объяснил задачу. Шмидт пообещал выполнить - сразу, как только сделает следующую отметку.
    Сумерки опустились на тундру очень быстро, словно кто-то повернул невидимый рубильник. Когда Саша с Рультетегиным стоял у священного столба, он еще мог различить каждую травинку, но когда они дошли до юрты Тергувье, все вокруг сделалось густого синего цвета - и трава, и небо.
    Иван Пинович нащупал посохом дверной проем, откинул полог и вошел первым; Белов последовал за ним.
    Посреди юрты тлел догорающий костер. Рультетегин, скрестив ноги, сел на потертые шкуры. В отблесках багрового света углей его лицо казалось еще более величественным. Саша устроился напротив великана и приготовился слушать.
    - Твои соотечественники, мельгитанин, - сказал Иван Пинович, и в его голосе Белов уловил оттенок презрения, - сейчас пьют водку со старейшинами и едят мясо, которое привезли с собой. Странные гости - воротят нос от нашего угощения...
    Он замолчал, и Белов не знал, что ему ответить. Вошел Тергувье и поставил перед мужчинами две большие деревянные тарелки, до краев наполненные дымящимися кусками оленины. На плоском блюде была подлива из ягод шикши и голубикы с маленькими кусочками рыбы.
    Рультетегин поблагодарил его кивком головы; Тергувье поклонился и вышел.
    - Я объясню тебе, в чем дело, - продолжал шаман. - Они не считают себя гостями. Они думают, что они - хозяева.
    Иван Пинович взял двумя пальцами кусок мяса, обмакнул в подливу и отправил в рот. Проглотив, неторопливо вытер густые черные усы.
    Белов вдруг вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Он выбрал кусок пожирнее, сдобрил соусом из ягод и рыбы и с удовольствием стал жевать.
    Мясо было немного жестковатым и имело странный привкус. Однако соус был хорош: голубика придавала ему сладость, шикша - умеренную кислинку, а рыба - неожиданный, но вполне уместный аромат.
    Саша сосредоточенно работал челюстями, но мясо так и не становилось мягче.
    - Мельгитанин, мы оленину глотаем, - подсказал Рультетегин. - Человек в тундре никогда не знает, когда будет есть в следующий раз. Если глотать мясо, не жуя, получается сытнее.
    Белов решил прислушаться к его совету; он напрягся и протолкнул кусок в пищевод.
    - Ты думаешь, это - Праздник лета? - вдруг спросил Рультетегин. - Нет. Когда-то он назывался по-другому. Праздник Сэрту.
    Хорошо, что Саша уже проглотил мясо. Если бы он не успел это сделать, то наверняка бы подавился.
    «Сэрту»... Он уже слышал сегодня это слово. «Огонь-падай-небо», - перевел Павел. «Метеорит», - догадался Белов. Теперь ему предстояло проверить, насколько верна эта догадка.
    - «Сэрту» означает «Божественный огонь, сошедший с небес», - сказал Рультетегин. - Давным-давно, когда Те-Кто-Незримо-Живет-Среди-Нас были еще безусыми мальчиками и не заарканили своего первого оленя, на нашу священную землю сошел огонь, посланный великим Божеством.
    Он вызвал большой пожар... Много деревьев - молодых и старых - сгорели тогда. Сэрту отдал свой жар дереву и стал холодным. А людям он оставил свет - ясный и чистый, как свет Великой Истины.
    Сэрту стал нашим покровителем, и наша жизнь изменилась. В тундру пришли бесчисленные стада оленей, в реках никогда не переводилась рыба, ягоды устилали землю густым ковром...
    Мы думали, что так будет всегда - до тех пор, пока Сэрту будет с нами. Мой предок, живший так давно, что я с трудом могу различить его образ, стал первым Хранителем.
    Сэрту помогал в охоте и в бою, он излечивал раны и болезни, но самое главное - он следил, чтобы женщины нашего народа разрешались от бремени легко и без боли. Ни одна мать не погибала во время родов, ни один ребенок не умирал от голода и хворей.
    Вот что такое был для нас Сэрту...
    Белов слушал шамана с интересом, хотя в глубине души считал рассказ Рультетегина не более чем красивой сказкой.
    Иван Пинович замолчал. Он пошарил в темноте протянутой рукой и нащупал медный закопченный чайник. Рультетегин снял с него крышку и высыпал в воду содержимое плоской коробочки - по виду какие-то сушеные корешки. Шаман поставил чайник на раскаленные угли и, ожидая, когда он закипит, принялся набивать короткую глиняную трубку табаком - его он достал из второй коробочки.
    - Сэрту... - задумчиво повторил Рультетегин. - Его свет согревал наш народ в самые лютые зимы. Он хранил наших оленей от жадных волков. Он приносил нам мир и удачу. Но потом... - Иван Пинович взял пальцами уголек из костра. Белову показалось, что он сейчас обожжется; Саша даже подался вперед, но Рультетегин раскурил трубку и затем так же аккуратно положил уголек на место. - Некоторые мужчины, болтливые, как сойки, стали хвастаться перед мельгитанами нашим сокровищем. Солнце дважды приносило на нашу землю весну, а в третий раз вместе с весной пришли белые люди. Они называли себя экспедицией и просили показать им Сэрту.
    Мой предок, первый Хранитель, показал, надеясь, что они успокоятся. Но тогда мельгитане захотели получить маленький кусочек камня. Хранитель ответил отказом. Он велел племени ночью тихо свернуть стойбище и уйти в тундру. Ха... Мельгитане, наверное, сильно удивились, когда утром обнаружили, что остались одни.
    Хранитель увел племя и унес Сэрту. Так было...
    Чайник на углях забулькал. Рультетегин достал две чашки и налил в них крепкий тягучий настой. Одну чашку он оставил себе, другую отдал Белову.
    - Пей, мельгитанин! Ты должен это видеть...
    Саша, не смея ослушаться, поднес чашку к губам. Напиток оказался очень горьким; от него сильно щипало нёбо и язык, но Белов заставил себя сделать большой глоток.
    - Пей, мельгитанин!
    Голос Рультетегина теперь напоминал громовые раскаты; он наполнял собой всю юрту, и Белов не на шутку опасался, что шатер сейчас сорвет и унесет куда подальше.
    Саша отхлебнул еще раз и посмотрел на шамана. То ли это было на самом деле, то ли ему так показалось, но образ Рультетегина вдруг стал расплываться и дрожать. Отблески огня из багровых сделались ярко-алыми; они бегали по фигуре и лицу великана, как стая проворных леммингов.
    Рультетегин глубоко затянулся и выпустил плотное облако сизого дыма. Саша, как зачарованный, смотрел на это облако; оно распалось на множество тонких струек, из которых, как из нитей, стали ткаться зыбкие образы.
    Рультетегин продолжал говорить, но Белов не слышал его. Точнее, слышал, но слова, казалось, миновали уши и попадали в самое сердце.
    - Первый Хранитель был смел и умен, но - увы! - ему недоставало хитрости. У него была чистая душа, и он не знал, на какое коварство способен белый человек. Это так, мельгитанин! Прошло еще две весны, и однажды к стойбищу вышел мужчина. Он еле стоял, и все тело его было покрыто струпьями и язвами. На ногах у него болтались обрывки цепей; они въелись в тело до самых костей; от этих ран исходило зловоние. Мой предок, первый Хранитель, знал такие раны. Он думал, что мужчина никогда больше не будет ходить по земле, потому что ноги его почернели до самых коленей.
    Человек не мог говорить; он тихо скулил, как скулит слепой щенок, когда ищет сосцы матери. Его десны распухли, а зубы шатались. Он не ел мяса, и Хранитель поил его молоком оленихи.
    Если бы не Сэрту, этот человек никогда не увидел бы нарождающуюся луну. Но мой предок положил камень рядом с мельгитанином и... Раны начали заживать.
    Охотники разбили его цепи; вы, белые люди, называете их кандалами. Мужчина быстро пошел на поправку, а потом... Случилось вот что...
    Белов вздрогнул - таким ярким было неожиданное видение. Стены жилища внезапно раздвинулись; струйки табачного дыма завязались хитрыми узелками и сложились в пугающую картину.
    Мужчина, высокий и худой, с шевелюрой седых волос, пробирался ночью по стойбищу. Он проскользнул между юртами и бросил собакам немного вяленой рыбы - юколы. Псы глухо заворчали и не стали поднимать лай.
    Мужчина откинул полог и вошел в юрту, где сидел Хранитель. Рука предка Рультетегина ласкала сверток из оленьих шкур, где хранилось самое дорогое.
    - Отдай мне камень, старик! - шепотом сказал мужчина. За спиной он держал короткий нож в ножнах.
    Хранитель покачал головой. Легкая улыбка тронула его лицо.
    - Ты же знаешь, я не могу. Сэрту принадлежит нам.
    - Отдай камень, и я не буду тебя убивать! - прохрипел мужчина, доставая нож из ножен. Лицо его и вся фигура показались Белову странно знакомыми, словно бы он уже их где-то видел. Но где? Он не мог вспомнить.
    - Убьешь ты меня или нет - это ничего не изменит. Но Хранитель не должен отдавать то, что призван хранить.
    - Ах так, упрямец! - вскричал мужчина. - Ты сам виноват!
    Мягким, неуловимым, кошачьим движением он бросился вперед и прежде, чем старик успел поднять руку, чтобы защититься, вонзил ему в сердце нож по самую рукоять.
    Из уголка рта Хранителя показалась струйка темной крови; она быстро прибывала и пузырилась на губах.
    Убийца схватил сверток и прижал его к груди.
    - Сэрту! - алчно сказал он. - Мой Сэрту!
    Он коротко рассмеялся и шагнул из юрты в непроглядную черноту ночи. Ноги его были длинны и быстры; мужчина бежал не хуже оленя.
    Мягкие торбаса не оставляли на земле даже легких следов, мышцы работали, не зная усталости.
    Но Хранитель угасающим взором видел своего губителя сквозь покров темноты; он простер окровавленную руку и, схватившись за рукоять ножа, торчавшую из груди, произнес:
    - Будь ты проклят! И ты, и род твой - до последнего колена! - и умер.
    У Белова закружилась голова. Он почувствовал, что еще немного и упадет. Перед глазами возник тот самый нож - с коротким лезвием и в ножнах из оленьей шкуры. Но он был не совсем такой, каким предстал в его видении.
    Теперь в его рукоять был вделан небольшой камень, размером с ноготь мизинца. Этот камень излучал мягкое голубоватое сияние.
    Когда раздался настойчивый стук в дверь, доктор вздрогнул.
    - Ватсон, открой! - послышался голос Витька.
    Федор быстро сунул ложку в банку с персиковым компотом и спрятал ее под кровать. Затем схватил висевшее в изголовье полотенце и наскоро вытер усы и бороду.
    Станислав Маркович открыл дверь; на пороге стоял Витек, и он был чем-то сильно возбужден.
    - Что случилось? Очередной звонок? - спросил Ватсон.
    Злобин помотал головой.
    - Нет. Факс. От Шмидта. - На Лукина он даже не взглянул. - Пойдем скорее, ты сам должен это видеть. - И Витек, грохоча ботинками, стал спускаться по чугунной витой лестнице.
    Ватсон бросил книжку на кровать и устремился следом. Федор потянулся было за компотом, но передумал и поспешил за приятелями вниз, в центральный зал.
    Витек сунул доктору полученный факс. Черно-белое изображение было смазано, но тем не менее увиденное заставило Ватсона вздрогнуть.
    Он перечитал подпись под фотографией: «Митрофанов Николай Васильевич. Купец первой гильдии».
    Федор выглянул из-за плеча Ватсона и удовлетворенно произнес:
    - Ну? И что я говорил? Разве я был неправ?
    Доктор осторожно, словно опасался чего-то, положил бумагу на стол и придвинул лампу. Все трое склонились над нечетким изображением.
    - Витек, - шепотом произнес Ватсон. - Поправь меня, если я ошибаюсь. Может, это просто галлюцинация? Может, я сплю? Ой! - вскрикнул он - Федор больно ущипнул его за руку. - Нет, не сплю. Тогда скажите, вы видите то же самое, что и я?
    - Конечно, - подтвердил Лукин. - Это - призрак!
    - Да, - сказал Витек. - Это - Князь!
    С фотографии на них смотрело знакомое лицо с грубыми и резкими чертами. Колючие серые глаза под кустистыми бровями, густая шевелюра, седых волос. Это действительно был Князь, непонятно каким образом попавший на страницу журнала «Вестник Камчатки» за тысяча девятьсот восьмой год.

XVI

    Белов пришел в себя, когда над тундрой забрезжили первые лучи солнца. Они пробивались сквозь дырки в шатре и проникали в юрту.
    Угли давно уже остыли и стали золой. Рультетегина в жилище не было.
    Саша ощущал непривычно странную легкость в голове; словно у него на плечах вдруг вырос воздушный шарик, наполненный гелием.
    Он относил это на счет настойки, которой напоил его шаман. Мысли очистились; сделались легкими и ясными. Тревоги и волнения отошли на второй план, но рассказанное (и - показанное) Рультетегиным виделось особенно четко.
    Вероломное убийство Хранителя, похищение Сэрту, высокий худой человек с пышной седой шевелюрой, очень похожий на... кого?
    Белов не помнил. Зато он очень хорошо помнил фразу Ивана Пиновича, сказанную незадолго до того, как Саша погрузился в глубокий спокойный сон:
    - Не задавай ненужных вопросов, мельгитанин! Многие загадки только кажутся неразрешимыми. Подожди немного. Пройдет время, и ответы найдутся сами собой.
    «Найдутся сами собой...» - про себя повторил Белов и подумал, что неплохо бы еще немного поспать. Он хотел было перевернуться на другой бок, но что-то, лежавшее под грудью, мешало и кололо подмышку.
    Он пошарил рукой и нащупал продолговатый сверток из ровдуги. Саша достал сверток и развернул. Из куска выделанной оленьей шкуры выпал нож с коротким лезвием. Рукоять ножа была инкрустирована небольшим - не больше, чем ноготь мизинца, - камнем, испускавшим мягкое голубоватое сияние.
    Легкая полудрема, на волнах которой все еще нежился Белов, исчезла в тот же миг. Наверное, потому, что нож удивительным образом напоминал тот самый, что держал за спиной убийца Хранителя. Но самое главное (и Белов готов был в этом поклясться) - свечение было точь-в-точь таким же, как и то, что исходило от рисунков на стенах анфилады митрофановского особняка.
    В цепи загадок прибавилось несколько звеньев; Белов чувствовал, что еще немного и цепь замкнется в кольцо, надо только правильно распределить события. «Итак, что мы имеем? Таинственный особняк и его загадочный владелец. Рисунки, сделанные на стенах с помощью светящегося состава.
    Светящийся камень - Сэрту. Огонь, сошедший с небес. Талисман, приносивший удачу целому народу. Убийца и похититель метеорита, человек со странно знакомым лицом. Орудие убийства - нож, оставшийся в сердце Хранителя и позже инкрустированный кусочком метеорита. Вот, пожалуй, все, что есть на сегодняшний день. Осталось только правильно сложить эти кусочки паззла в цельную картинку. Ха! Мне кажется, я приблизился к разгадке!».
    Саша прислушался. Из-за плотного полога доносилось негромкое пение. Это была одна из тех песен, что поют погонщики оленей во время долгого перехода. Белов вскочил и выглянул на улицу. На траве перед юртой сидел Павел Тергувье. Он курил короткую глиняную трубку. Невдалеке паслись пять оленей из табуна дедушки Они - выигрыш Белове.
    - Павел! - хриплым от сна голосом позвал Александр. - Где Иван Пинович?
    Тергувье неопределенно махнул рукой.
    - Рультетегин тундра ходи. Он долго с люди не живи.
    - Когда он ушел? Ночью? - удивился Белов.
    Тергувье удивился еще больше - его недогадливости.
    - Для Рультетегин нет день и нет ночь. Он не смотри глазами.
    Саша огляделся. Над бескрайним простором вставало огромное светило. Солнце было круглым и пористым, как апельсин; от его яркого света болели глаза.
    - А это что? - спросил Белов.
    - Твои олешка, - ответил Павел. - Теперь ты их с собой забери, однако.
    Белов задумался. Вчера в азарте борьбы он поступил не совсем красиво - подарил Тергувье чужую вещь. Нет, хочешь не хочешь, а портсигар надо вернуть.
    - Павел, - сказал он, - давай меняться.
    Тергувье оживился.
    - Однако, давай. Что хочешь менять?
    - Этих оленей из табуна дедушки Они - на портсигар.
    Павел задумался. Он молча курил и пускал дым колечками.
    - И еще - твой ботинки на мой торбаса, - накинул цену Тергувье.
    Для Белова это был лучший выход из положения. Он немного поломался - для виду, а потом согласился. В результате обе стороны остались довольны.
    Белов получил назад портсигар и удобные торбаса из оленьих шкур, расшитые бисером.
    - Рультетегин говори: «Павел, передай мельгитанин мои слова!», - сказал Тергувье, ловко справляясь с длинными шнурками.
    - Он велел мне что-то передать? - удивился Белов. - Что?
    - Два вещь. Рультетегин говори: «Мельгитанин, снова оседлай Сэрту и тогда будешь победи».
    - Снова оседлай Сэрту? - переспросил Белов. Что бы это могло означать? - недоумевал он. Но недолго - «пройдет время, и ответы найдутся сами собой...» - вспомнил Саша. - Что еще?
    - Рультетегин говори, ты - отец двух великих воинов, Петр и Павел. Свет Сэрту поможет им.
    Белов опешил.
    - Отец? Постой, ты, наверное, неправильно понял? У меня есть сын, но один, и зовут его Иваном...
    Тергувье снисходительно прищурился и покачал головой.
    - Камень падает вниз, птица летит вверх. Солнце уходит - наступает ночь. Приходит весна - тундра оживает. Никто не спорит с Рультетегиным; шаман лучше знает Тергувье. Шаман лучше знает, мельгитанин. Петр и Павел.
    В эту минуту Белов сильно пожалел, что река Времени течет так медленно. До того, как проснутся Зорин и его свита, должно пройти еще несколько часов. Потом они похмелятся, загрузятся в вертолеты и улетят. А он вынужден их ждать. Ждать, хотя больше всего на свете в этот момент хотел бы оказаться в Петропавловске-Камчатском, в митрофановском особняке.
    Белов взъерошил волосы. Он не представлял, как переживет несколько часов томительного ожидания. «Петр и Павел»... Ну конечно! Ведь он что-то подозревал, чувствовал, но почему-то... А, да какая разница, что он чувствовал?! Теперь Саша хотел только одного - поскорее вернуться в город и поговорить с Лайзой.
    Александр не мог усидеть на месте. Ему нужно было что-то делать, иначе он лопнет от нетерпения. Белов двинулся вдоль ряда юрт. Тергувье окликнул его:
    - Мельгитанин, меняй обратно коробочка на мой топор?
    - Нет, Павел, спасибо... - рассеянно ответил Саша. - Кажется, сегодня мне больше ничего в жизни не надо. Даже твой драгоценный топор - и тот не нужен. Знаешь, бывают такие дни, когда кажется, что тебе больше нечего хотеть?
    Тергувье задумался.
    - Человек всегда хоти. Если он ничего не хоти, значит, он вчера умри.
    Белов рассмеялся.
    - Ты прав. Но сегодняшний день - исключение.
    Не желая вступать в споры с мудрым табунщиком, Саша побрел к вертолетам. Он еще не знал, что и сегодняшний день - не исключение. Вечером он очень захочет повернуть реку Времени вспять, но, к сожалению, это окажется невозможным. Белов упустил из цепочки рассуждений одно-единственное, но очень важное звено - предсмертное проклятие Хранителя, наложенное на неизвестного убийцу и его род. Оно было сильным. И оно продолжало действовать.
    Витек, Ватсон и Лукин не спали всю ночь. Шмидт ничего не знал об их делах; он просто честно выполнил поручение Ватсона. Стало быть, невероятное сходство купца Митрофанова, бывшего владельца особняка, где они жили, с криминальным авторитетом Князем нужно было воспринимать как данность. Упрямый факт, которому следовало найти объяснение.
    Первым выступил Федор: он уже имел возможность все хорошенько обдумать.
    - Чего тут непонятного? Дом хранит страшную тайну, и его хозяин следит, чтобы кто-нибудь ее не раскрыл. Вот он и присматривает за особняком. Пуще того - чтобы попугать честных людей, он вселяется в любые телесные оболочки. Предлагаю освятить особняк, а заодно уж выгнать нечистого из Князя. «Изыди!» - скажу я ему, и демон...
    - Постой! - перебил его Ватсон. - Не части! Давай по порядку. Итак, в первый же день ты заметил, что за домом кто-то наблюдает. Так?'
    - Ну?
    - Кто-то, очень похожий на Князя и купца Митрофанова одновременно, что неудивительно, поскольку они сами очень похожи друг на друга. Так?
    - Да так, так... Говорю же тебе...
    - Минутку, Федор, - оборвал доктор. - Отвечай на мои вопросы. Мне непонятно только одно: тогда, ночью, Князь наблюдал за домом или не он? Помнишь, ты сказал, что «немножко перепутал»? Мол, ты почти настиг призрака на рынке и уже схватил его за шиворот, но... Это оказался не призрак, а Князь. Вспомни, это очень важно!
    Лукин насупился.
    - Рубашка, - наконец сказал он. - Рубашка была другая, это точно. И вообще, он был какой-то... Ну, не такой, что ли?
    - Понятно, - вздохнул Ватсон. - Нас преследуют клоны купца Митрофанова. Одного мы, слава богу, уже знаем. А кто другой? Или их несколько?
    - Да, - задумчиво сказал Витек. - Я не поверю, чтобы Князь прятался в кустах и сам, лично, следил за домом. Тем более, в грозу. Выходит, он здесь ни при чем?
    - Или же это - ловкая игра, - вставил Ватсон.
    Все только запутывалось. Происходившее напоминало морской узел - стоило им потянуть за конец веревки, как узел еще больше затягивался.
    - Я предлагаю выйти на Князя и заставить его рассказать все откровенно, - заявил Витек.
    - Спросить напрямик, нет ли у него брата-близнеца? - подхватил Ватсон. - И кто, по-твоему, может это сделать? Я так думаю, что Князь ни с кем из нас и разговаривать не станет.
    - Получается, надо ждать Сашу, - сокрушенно развел руками Злобин. - Все упирается в него. И с Лайзой еще - полный вперед! Где была, что делала?
    - А что с хозяюшкой? - заволновался Федор.
    - Да ничего особенного, - не желая посвящать его в подробности, уклончиво ответил Витек.
    - Поскорее бы Белов вернулся, - подытожил Ватсон.
    Никогда еще они не чувствовали себя такими беспомощными без Саши. Каждый шорох заставлял вздрагивать; каждое шевеление за окном казалось пугающим. Витек принес электрический чайник, и все дружно заварили растворимый кофе. Злобин и Ватсон курили, на крыльцо так никто и не вышел. Как знать, кто окажется там, во мраке ночи? Князь? Его двойник? Или же сам купец Митрофанов?
    - Виктор Петрович. - Глебушка выглядел обеспокоенным. - Его нет в юрте. Говорят, ушел ночью в тундру.
    Зорин сверкнул глазами, но рюмочка в отставленной руке не дрогнула. Она была полна до краев; тем не менее Зорин выпил, не пролив ни капли.
    Водка приятно обожгла пищевод. Виктор Петрович подцепил кусок холодного шашлыка, поджаренного накануне (не доверяя оленине, они привезли мясо с собой), и закусил. Только после этого он дал волю чувствам.
    - Чертов папуас! - выругался Зорин. - Ищи его теперь свищи по всей тундре! Известно, о чем они говорили с Беловым?
    - Ну, приблизительно-то известно, - пожал плечами Хайловский. - Наверняка про этот булыжник... Они, - он показал на старейшин, спавших вповалку в дальнем конце юрты, - подтверждают, что Рультетегин помешан на своем камне.
    От старейшин разило перегаром. Костюмы волка и моржа валялись на полу и выглядели частью какого-то нелепого маскарада.
    - Этот камень, он что, действительно существует? - спросил Зорин.
    - Достоверных исторических свидетельств нет, - ответил Хайловский. - История очень темная и запутанная. В начале двадцатого века наблюдалось падение крупного метеорита, но куда он упал... Кто знает? Спустя год по тундре поползли слухи, что он хранится у одного племени. Профессор Куликов снарядил экспедицию, которая отправилась в отдаленные стойбища на поиски метеорита, однако никто из участников экспедиции не вернулся. Пять человек пропали, как в воду канули. В царские времена здесь хозяйничали лихие люди - беглые каторжники. Нетрудно предположить, что ученых могли ограбить и убить - ради медной полушки. В общем, следы теряются. Но Рультетегин почему-то верит в этот камень, и для нас это самое главное. Только он обладает среди камчадалов реальным авторитетом. Он, а не эти пьяные клоуны, - показал он на шаманов.
    В это время один из них проснулся и хриплым голосом потребовал «огненной воды».
    - Дай ему похмелиться, - брезгливо поморщившись, сказал Зорин. И добавил: - Пора собираться. Я хочу поскорее отсюда улететь.
    - Как мы поступим с господином Беловым? - спросил Хайловский. - Оставим здесь? Пусть выкручивается сам? Как Дэвид Копперфильд?
    - Ни в коем случае! - воскликнул Зорин. - Я теперь глаз с него не спущу! Что, если Главный Туземец шепнул ему пару словечек про метеорит? А? Ты недооцениваешь Белова - это такой везунчик! Он найдет камень даже в том случае, если его и в природе нет! Белов приносит булыжник Рультетегину, Рультетегин приводит камчадалов на избирательные участки, они голосуют за Белова, и он - губернатор! Это же яснее ясного! Нет, дорогой мой! Теперь я буду контролировать его еще жестче! Поэтому ты пойдешь и предложишь ему место в моем вертолете! Понял?
    - Понял, - скривился Хайловский.
    По его лицу было видно, что мысль о предстоящем разговоре с Беловым ему явно не по душе. Но что поделаешь - хозяин приказал, изволь выполнять.
    Глебушка вышел из юрты и сразу же увидел Белова; направляющегося к вертолетам. Он выглядел чем-то озабоченным.
    - Александр Николаевич! - издалека сказал Хайловский. Телеоператоров поблизости не было, а Глебушка вовсе не был уверен, что Белову не захочется сделать то, чего не сделал вчера - хорошенько врезать ему по морде. - Виктор Петрович предлагает вам место в своей машине. Вы полетите с нами?
    Саша размышлял недолго.
    - Он спрашивает или просит?
    Хайловский решил, что кашу маслом не испортишь. К тому же это вполне согласовывалось с указаниями шефа.
    - Просит.
    - Передайте, что я не против. Будем изображать мир и согласие.
    - Вылет через полчаса!
    Белов улыбнулся.
    - Меня это устраивает. Хочу поскорее оказаться в городе.
    «Он что-то знает, - подумал про себя Хайловский. - Рультетегин ему что-то сказал, поэтому он так и торопится. Надо доложить обо всем Виктору Петровичу».
    Глебушка нацепил на лицо самую широкую из своих улыбок и продемонстрировал тридцать два фарфоровых зуба, сверкавших в лучах утреннего солнца неестественной белизной. Не рискуя приближаться к Белову, он помахал ему с безопасного расстояния и поторопился скрыться в юрте, где сидел Зорин.

XVII

    Саше казалось, что обратный путь - из Ильпырского в Петропавловск-Камчатский - занял куда больше времени. Но, наверное, это только показалось - возвращение всегда бывает долгим. Да и часы говорили обратное.
    В полете Зорин несколько раз пытался завести непринужденную беседу, но Белов только загадочно улыбался и отмалчивался. К тому же двигатель ревел так, что ни слова не разберешь. Зорин кипятился, и Саша это видел. Белов смотрел в иллюминатор и не поддерживал разговор ни словом.
    В Петропавловске была половина одиннадцатого, когда винтокрылые машины пошли на посадку. Вертолеты приземлились неподалеку от башенки авиадиспетчера. Белов, Зорин, Хайловский и журналисты высыпали на траву - тоже густую и сочную, но все же чем-то неуловимо отличавшуюся от той, что была в Ильпырском. По-видимому, в ней было меньше жизни.
    Первым делом Белов включил мобильный (в полете это делать запрещалось) и позвонил Витьку. Злобин несказанно обрадовался, услышав голос шефа, и пообещал через пятнадцать минут быть на месте.
    Затем. Саша подошел к журналисту в столичной одежде и с московской стрижкой, отдал ему рюкзак, куртку и портсигар.
    - Верни приятелю, - сказал он. - И передай, что в его возрасте мужчине как-то не к лицу баловаться травкой.
    Журналист втянул голову в плечи и опасливо обернулся.
    - Я надеюсь, - сказал он, тщательно подбирая каждое слово, - что дальше вас это...
    - Я никогда ни на кого не стучал, - перебил Белов. - Просто знаю, что вся эта дурь - от безделья. Пусть найдет себе достойное дело, которое захватит его целиком.
    Он повернулся и пошел к кромке поля - туда, где начинался щербатый асфальт дороги.
    Витек примчался даже на пятнадцать минут раньше, чем обещал. Огромная черная «тойота» возникла на горизонте едва заметной точкой, которая увеличивалась с каждой секундой. Джип с визгом затормозил напротив Белова, оставив на асфальте черные следы.
    Злобин выскочил из-за руля и стал преувеличенно бодро трясти Саше руку.
    - Шеф, - говорил он, - я так рад. Как съездили? У вас все нормально?
    Белов внимательно посмотрел на Витька и, ни слова не говоря, сел в машину. Злобин тронул «тойоту» с места.
    - Как поездка? - повторил он. - Вы виделись с Рультетегиным?
    - У меня-то все хорошо, - ответил Белов. - А вот у вас, судя по тому, что ты обращаешься ко мне на «вы», что-то случилось.
    Витек сделал вид, что целиком поглощен дорогой.
    - Ай! - негромко приговаривал он. - Какие ямы... Тут только на тракторе ездить...
    - Что произошло? - мягко спросил Белов. - Не тяни, все равно ведь узнаю.
    Витек понял, что рано или поздно, но рассказать обо всем придется. Правда, он не знал, с чего начать. Как бы поделикатнее сформулировать мысль, что женщина, которой Белов всецело доверял, оказалась...
    - Ох-х-х! - вздохнул Злобин. - Понимаешь, Саша... Ты только не волнуйся. Если разобраться, то ничего страшного... Хорошо, что вовремя это заметили... Теперь уж все будет нормально... Ну, в общем, Лайза...
    - Я знаю, - сказал Белов. - Я уже все знаю и очень рад. Давай-ка заедем на рынок и купим ей огромный букет цветов. Ты взял с собой деньги, а то у меня - ни копейки? В тундре эти бумажки не стоят ровным счетом ничего.
    - Вы знаете... Ты знаешь? - Витек совсем запутался.
    Саша, оказывается, уже в курсе и собирается подарить ей цветы, хотя, по мнению Злобина, Лайза скорее заслуживала хорошей порки. От удивления он чуть было не проехал нужный поворот, но в последний момент выровнял машину и направил ее в сторону города, а не особняка на холме.
    - Да, - мечтательно сказал Белов. - Конечно, несколько странно слышать это от постороннего человека, но это - тот человек, которому нельзя не поверить.
    - Зорин? - Бедный Витек окончательно перестал что-либо понимать. - Он вовсем признался?
    Саша расхохотался. Он смеялся так громко и весело, как могут смеяться только по-настоящему счастливые люди.
    - При чем здесь Зорин? - с трудом выдавил Белов. - Нет, это не его рук дело. Точнее, не совсем рук... Ну, ты взрослый человек, понимаешь, что к чему. Нет, виновник торжества - я. А сказал мне об этом Рультетегин.
    Злобин так сильно вцепился в руль, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Он смотрел на дорогу широко открытыми глазами и никак не мог взять в толк, о чем же они говорят.
    - Подожди, Сань, - медленно проговорил он. - Рультетегин сказал тебе...
    - Что я скоро буду отцом... - закончил за него Белов.
    «Тойота» вильнула в сторону. Она выскочила на встречную полосу, затем - на обочину, съехала в кювет и несколько десятков метров неслась, подпрыгивая на кочках. Белов схватился за ручку, торчавшую из передней панели, и вовремя - иначе он протаранил бы головой потолок и унесся в стратосферу.
    Хорошо, что на трассе никого, кроме них, не было. Витек немного пришел в себя, собрался и вернул машину на шоссе.
    - Я не понимаю, - отдышавшись, сказал Белов. - Почему такая бурная реакция? Ты что, ревнуешь?
    - Боже, шеф! - воскликнул Витек. - Так Лайза... Что?
    - Беременна, - кивнул Белов.
    Витек не знал, плакать ему или смеяться. У него словно гора с плеч свалилась.
    - Беременна?
    - Причем - двойней, - уточнил Белов. - Два мальчика - Петр и Павел.
    - Конечно... «Все даже в два раза лучше, чем она предполагала», - произнес он почему-то с американским акцентом и вдруг заорал:- Ну что за идиот?!
    - Кого ты имеешь в виду? - не понял Саша.
    - Не обращай внимания, шеф, - Злобин убрал руки от руля и принялся отчаянно тереть глаза. - Это я от радости.- Не обращай внимания. Сейчас мы приедем на рынок, я сложу задние сиденья и забью весь салон цветами - столько, сколько влезет в эту консервную банку. Господи, - прошептал он. - Как хорошо!
    Саша с опаской наблюдал за Витьком. Он не ожидал такой бурной реакции и даже не мог предположить, чем она вызвана.
    Белов осторожно принялся задавать наводящие вопросы, на которые Витек отвечал односложно: «Я - идиот, шеф» и «Не обращайте внимания». Время от времени он поднимал глаза к небу и шептал: - «Господи, как хорошо», - фраза скорее из репертуара Федора, чем сурового Злобина.
    «Мораль, - подумал Белов. - Их нельзя оставлять надолго одних. Они без меня, как дети малые».
    На рынке Витек взял бразды правления в свои руки. Он действительно сложил задние сиденья, прошел вдоль цветочного ряда, тыкал пальцем в самые роскошные букеты и велел грузить их в джип.
    Цветы обошлись ему в два месячных жалованья - целую кучу денег, но Витька это не останавливало. Он с трудом захлопнул дверцу багажника; бутоны роз на длинных стеблях торчали из открытых задних окошек. Свернув на подъездную дорожку, ведущую от трассы к особняку, Злобин надавил клаксон и больше не отпускал.
    Глаза его блестели, Витек беззвучно шевелил губами и все время повторял: «Ну как же хорошо!». Примерно через полчаса, когда крики радости, поздравления и шутки по поводу предстоящего прибавления в семействе немного утихли; когда Федор торжественно поклялся приготовить-таки невиданный плов (невзирая на полное отсутствие березовых чурок); когда Витек с Любочкой отправились в город покупать вазы для цветов, а Ватсон, вознамерившись («серьезно! Я выясню все подробности!») побеседовать с акушером, пошел наряжаться в свой лучший костюм, Белов с Лайзой остались наконец одни.
    - Почему ты мне ничего не говорила? - спросил Белов, покрывая поцелуями ее шею, плечи и голые руки.
    - Потому что не была уверена! - ответила Лайза. - Это же у меня - в первый раз. Я думала, что на время беременности месячные прекращаются, но они почему-то продолжались - правда, не такие сильные, как обычно. Вот я и решила наведаться в клинику при американском консульстве. Они сделали все анализы, УЗИ и подтвердили, что плода - два. А небольшие кровотечения в первые два-три месяца беременности бывают. Редко, но бывают. Никакой патологии в этом нет.
    - А почему ты не пошла к нашим специалистам?
    - Я американская гражданка, не забывай. У меня нет ни российского паспорта, ни полиса - ничего.
    Саша нахмурился.
    - Получается, и дети будут американцами?
    - Это уже зависит только от нас, - ответила Лайза.
    Белов взял охапку алых роз, положил ее на руку, согнутую в локте, и встал перед любимой на одно колено.
    - Мисс Донахью! - решительно сказал он. - Позвольте, пользуясь как нельзя более удобным случаем, сделать вам одно предложение...
    - От которого я не смогу отказаться, - тщательно копируя интонацию неподражаемого Марлона Брандо - «крестного отца», - закончила за него Лайза. - Я - вся внимание, господин Белов!
    - Мисс Донахью... - Голос Белова смягчился; он бережно, словно имел дело с национальной святыней, взял край легкого белого платья Лайзы и поднес к губам. - Лайза! Прошу тебя, будь моей женой!
    Девушка коварно улыбнулась.
    - Я не готова ответить вот так, сразу. Мне нужно трое суток на размышление, - Лайза увидела, что лицо Саши погрустнело. - Однако, учитывая некоторые интересные обстоятельства... - Она погладила себя по животу. Несмотря на срок, поставленный американским акушером, - три месяца - живот еще не начал расти. Врач предупредил Лайзу, что, скорее всего, это произойдет очень быстро, буквально в один день, и тогда уже не останется незамеченным. - Так вот, учитывая кое-какие обстоятельства, я готова сократить раздумья до... Скажем, трех секунд.
    - Я жду! - воскликнул Белов. - Один! Два!
    Он поднял брови и набрал полную грудь воздуха:
    - Три!
    - Я согласна! - одновременно с ним вскричала Лайза.
    Белов отбросил розы, подхватил любимую на руки и сыграл на губах туш, плавно переходящий в свадебный марш Мендельсона.
    Саша с Лайзой на руках кружился по центральному залу митрофановского особняка. Его переполняло ощущение счастья - обыкновенного человеческого счастья, для которого вовсе не обязательно быть губернатором Камчатки. Взгляд его случайно упал на бумагу, лежавшую на столе. Белов аккуратно поставил Лайзу на пол и взял листок с черно-белой распечаткой.
    - Что это такое? - спросил он, внезапно становясь серьезным. - Ориентировка? Князя разыскивает милиция?
    Лайза пожала плечами.
    - Понятия не имею. Я почти целые сутки провела в своей комнате. У меня такое чувство, что Витек меня в чем-то подозревал. Но не в том, в чем следует. Дурачок!
    Саша оторвался от печатного портрета.
    - Почему же ты не рассеяла его подозрения?
    - Потому что об этом, - со значением произнесла она и показала на живот, - в первую очередь должен узнавать отец. А тебя не было, вот я и решила немного подождать. К тому же меня постоянно клонило в сон. Так что от одиночества я не страдала.
    - Ну, теперь это уже невозможно, - отозвался Белов. - Вас же - как минимум трое. А если еще и я рядом, так все четверо.
    Он улыбнулся, но какое-то тревожное чувство заставило его снова взглянуть на факс. Лицо, изображенное на бумаге, было странно знакомым. Так бывает, когда слышишь шаги за дверью и понимаешь, что знаешь человека, который вот-вот войдет, и силишься вспомнить, но никак не можешь. Это лицо...
    Он прочитал подпись. «Журнал "Вестник Камчатки", номер 6 за 1908-й год... Митрофанов Николай Васильевич. Купец первой гильдии».
    Белов внезапно услышал легкий мелодичный звон. Все встало на свои места. Полночный убийца Хранителя, похитивший Сэрту. Высокий худой человек с пышной седой шевелюрой. Купец первой гильдии Митрофанов. И Князь, живущий спустя сто лет. Казалось бы, между ними не могло существовать никакой связи, но она была, и причем достаточно очевидная.
    Все они были на одно лицо. А если уж быть совсем точным, они выглядели, как листья на дереве, - совершенно одинаково.
    - Лайза, - хрипло сказал Белов; у него от волнения пересохло в горле. - Я говорил с Рультетегиным. Уже несколько поколений камчадалов ищут свой священный символ - метеорит, который они называют Сэрту. Когда-то давно его украл один человек. Теперь Сэрту надо вернуть коренным жителям. Я пока не знаю, где его искать, зато знаю, кто его похитил!
    - И кто же? - спросила Лайза, подходя к столу.
    - Он! - Белов ткнул пальцем в портрет. - Николай Васильевич Митрофанов.
    Послышался стук шагов по чугунной лестнице; со второго этажа спускался Ватсон в темно-синем легком костюме, голубой рубашке и бледно-лимонном галстуке, завязанном франтовским узлом. Довершали наряд щегольские ботинки от «Barker» цвета «бургунди».
    Доктором невозможно было не залюбоваться. К такому хотелось броситься на грудь и сразу же поведать обо всех своих болячках.
    - Хочу выглядеть достойно в глазах американских коллег, - пояснил Ватсон. - Тут уж, как говорится, нельзя «в грязь лицом промахнуться ».
    Вонсовский заметил, что Саша держит в руках лист с изображением купца Митрофанова.
    - Это и есть призрак, о котором говорил Федор, - сказал Ватсон. - Ты заметил, как он похож на Князя? Мы ждали тебя, чтобы разрешить этот вопрос.
    - Хорошо. - Белов достал карточку с безымянным номером телефона и набрал на мобильном несколько цифр. - Але? - сказал он.
    - Да, слушаю, - раздался в трубке хриплый голос. Князь как будто ждал этого звонка. - Кто это?
    - Ты по-прежнему стоишь за моим правым плечом? - спросил Белов.
    Послышался скрипучий смех - словно запели несмазанные дверные петли.
    - Привет, Белый! - ответил Князь. - Можешь говорить спокойно. Эта линия чистая.
    - Наша встреча была очень короткой, - сказал Белов. - Мы не успели обсудить все вопросы.
    - Вот как? - удивился Князь. - Ты хочешь что-то спросить?
    - Да, - твердо сказал Белов. - Хочу. В частности, хочу спросить, что ты знаешь о своих предках? Например, о купце Митрофанове, бывшем владельце особняка, где я сейчас живу?
    Повисло долгое молчание. Белов подумал, что связь нарушилась и собеседник его не слышит. Затем вдруг Князь усмехнулся.
    - Ты задел меня за живое, Санек. Приятно, конечно, что ты обо мне такого хорошего мнения, но... - Он снова усмехнулся. - Из всех своих предков я знал только мать, да и то она давно уже умерла... - Голос его стал печальным. - Отца никогда не видел, но, судя по всему, он был честным вором и сгнил где-то на зоне... Дед, наверное, тоже... - Он запнулся, потом голос опять обрел прежнюю жесткость. - А с чего это тебе вздумалось полистать мой семейный альбом?
    Белов не знал, что ответить. То, что казалось ему реальной зацепкой, единственной ниточкой, способной привести к желанной разгадке, вдруг обратилось в пыль. В ничто.
    Князь либо не хотел говорить, либо действительно ничего не знал о своих предках. В любом случае сути это не меняло. Здесь Белова ожидала неудача. Звонок оказался напрасным.
    Саша понимал, что забрался на неприкосновенную территорию, куда камчатский законник не всякого бы еще допустил. Теперь за проявленный интерес надо было отвечать. С таким человеком, как Князь, шутки не проходят - Белов это знал по собственному опыту. Таиться и юлить не было смысла, да и характер у Саши был не тот. Он решил, что лучше сказать всю правду.
    - Понимаешь, - Белов старался тщательно контролировать речь; с людьми «в законе» по-другому общаться нельзя - они точно знают цену каждому слову, - у меня в руках снимок из журнала за тысяча девятьсот восьмой год. На фотографии - купец первой гильдии Митрофанов, бывший владелец этого дома. Вы с ним очень похожи. Просто одно лицо. Вот я и подумал, что... Ты сможешь ответить на несколько вопросов. Этот человек был очень богат. Но он взял то, что ему не принадлежит.
    - Люди так и становятся богатыми - они берут то, что им не принадлежит, - вкрадчиво сказал Князь.
    - Я не имел в виду конкретно тебя, - поспешил заверить Белов.
    - Уж не потому ли твой бородатый открыл на меня сезон охоты? - Князь очень точно ухватил суть дела.
    - Да, - подтвердил Саша. - Он перепутал тебя с другим человеком, но... - «если бы еще знать, с каким?» - добавил он про себя.
    Белов ожидал услышать что угодно, но вовсе не то, что услышал.
    - Санек, я все знаю, - сказал Князь. - После того случая на рынке я отдал своим ребятам команду навести кое-какие справки. А я - не последний человек на Камчатке. Так вот, я нашел его - того самого, с кем меня перепутал твой бородатый.
    - Нашел? - Белов был ошеломлен. - И ничего не сказал?
    - Ты забываешь - я стою за правым плечом. И никогда не лезу вперед. У тебя возник вопрос - я его решил. Обещай мне, что никому не сделаешь зла, и через пару часов я приведу его к тебе. Я проверил - он не при делах.
    - Конечно, обещаю. Я и не собирался кому бы то ни было причинять зло. Наоборот. Я хочу только узнать...
    - Про метеорит, - спокойно сказал Князь. - Ты узнаешь. Готовься к встрече. Мы скоро будем.
    Белов стоял, не зная, что сказать. События развивались столь стремительно, что он отказывался в это поверить. Но поверить приходилось.
    - Знаешь, - честно признался Белов. - Кажется, я недооценивал тебя.
    - Нельзя недооценивать того, кто стоит за твоим правым плечом, - веско сказал Князь. - Однажды он может спасти тебе жизнь.
    Раздались короткие гудки, - Князь повесил трубку. Белов огляделся. Весь центральный зал был завален охапками цветов. Посреди помещения стоял Ватсон; если кто-то здесь и напоминал жениха, так это был он.
    - Ну что? - нетерпеливо спросил доктор. - Что он сказал?
    - Скоро все узнаем, - ответил Белов. - Поторопи Федора с пловом. У нас будут гости.
    Похоже, сумасшедшая суета последних двух суток близилась к завершению. События, внешне никак не связанные друг с другом, складывались в одну стройную цепь. И кто бы мог подумать, что именно Князь найдет недостающее звено в этой цепи. Сбывалось пророчество Рультетегина - «пройдет время, и ответы найдутся сами собой». Саша не знал, что вместо ответов он столкнется с еще одним, быть может, самым главным вопросом.

XVIII 

    Без четверти шесть утра Шмидт подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Мужественное лицо, покрытое загаром кирпичного цвета. На висках - седина. На лбу и у крыльев носа - глубокие складки. Глаза блестят азартным стальным блеском.
    - Ну, вылитый орел Зевесов... Нет, не орел - сам Зевс! - пробормотал Шмидт и посмотрел на свой хронометр. - Итак, господа офицеры,  сверим часы! - Встреча с Ольгой была назначена через сорок пять минут, в половине седьмого.
    Он как раз успеет доехать от квартиры до клиники, провести рекогносцировку на месте, организовать отвлекающий маневр и акцию прикрытия... Словом, все идет по плану. Есть еще несколько минут. Шмидт взял ручку, лист бумаги, сел за стол и стал писать записку. Надо же было как-то объяснить свои действия, а то доктор Наршак может не понять его дурацкую выходку.
    Приходилось признать: в глазах окружающих то, что он собирался сделать, должно было выглядеть по-дурацки... Наверное, и даже - наверняка, но для Шмидта это было неважно. Куда важнее было то, что Ольга сама так хотела.
    Вчерашний день, по мнению Дмитрия, выдался на редкость удачным. Ольга снова стала сама собой. Она вернулась.
    Хозяин клиники Яков Наршак, посмотрев утренние анализы крови и восстановившийся диурез, принял решение прервать медикаментозный сон.
    - Довольно ей спать под капельницей, пусть привыкает к нормальной жизни.
    Пришел врач, удалил катетер и убрал капельницу. Все это произошло за тот час, когда Шмидт был в Ленинской библиотеке. Выполнить поручение Ватсона оказалось совсем несложно - номер журнала нашелся в необъятном хранилище, а уговорить девушку разрешить сделать с него ксерокс не составило особого труда. Шмидт отправил факс на Камчатку и помчался обратно в клинику, где застал Ольгу - посвежевшую и бодрую. Она только что приняла душ и была одета в белый махровый халат; мокрые волосы рассыпались по плечам, на лице блестели капельки холодной воды.
    Дмитрий пожалел, что не сообразил купить цветы. Шмидт покраснел и пробурчал: «Я сейчас. Я быстро», но Ольга взяла его за руку и больше не отпустила.
    - Не уходи, - сказала она. - Я хочу с тобой познакомиться.
    Это заявление слегка озадачило Шмидта. «Она что, не узнает меня?» - подумал Дмитрий и осторожно намекнул, что они вроде как уже знакомы... И достаточно близко. Ну, то есть настолько близко, что ближе уже и некуда.
    Ольга рассмеялась. Ее смех снова стал звонким и мелодичным. Он сводил Шмидта с ума.
    - Нет, - сказала Ольга. - Все, что было раньше, не считается. Давай начнем заново.
    Шмидт подумал и вдруг понял, что именно этого он хотел бы больше всего - начать все заново. Возможно, у них еще есть шанс?
    - Расскажи мне о себе, - потребовала Ольга, и Шмидт подчинился.
    Он начал излагать свою биографию - сначала скупо и сдержанно, но потом, увидев сияющие Ольгины глаза, разошелся и упомянул факты, знать о которых посторонним людям вовсе не следовало. Но ведь Ольга не была посторонней.
    - Как здорово! - воскликнула она и захлопала в ладоши. - А вы - очень интересный человек, Дмитрий Андреевич!
    Халат распахнулся - как бы ненароком - и Ольга опять запахнула его, но сделала это несколько небрежно и гораздо медленнее, чем могла бы.
    В этот момент Шмидт окончательно понял, что пропал. После стольких лет, проведенных порознь, Ольга показалась ему куда соблазнительней, чем прежде. И в глазах у нее было такое выражение... Не зовущее, но и не отвергающее. Она выглядела, как крепость, приготовившаяся к легкому отпору: ров заполнен водой, и мост поднят, но мы не будем возражать, если вы попробуете преодолеть эти преграды... И мешать не будем.
    Шмидт обхватил Ольгу за талию и потащил в ванную: на дверях палаты не было замка, а в ванной имелся - пусть и хлипкий - шпингалет. Через пятнадцать минут, растрепанный и взбудораженный, Шмидт вышел из ванной и наткнулся на медсестру, входившую в палату со шприцем на металлическом подносе. Медсестра, желая скрыть неловкость, остановила взгляд на картине:
    - Как самочувствие больной?
    - Спасибо, - ответил Шмидт, спешно одергивая пиджак и пытаясь засунуть пуговицу совсем в другую петлю. - Насколько я могу судить, ей уже значительно лучше.
    Они с Ольгой целый день провели за болтовней - иначе это и назвать было нельзя. Легкий, ни к чему не обязывающий треп, время от времени прерываемый бурным сексом в ванной. То ли эта комбинация подействовала на Ольгу живительно, то ли инъекции, составленные по рецепту доктора Наршака, но она хорошела прямо на глазах. Шмидт не мог отвести от нее влюбленного взгляда. А Ольга, не отрываясь, смотрела на картину. Дмитрий думал, что ему это только на руку: в конце концов, именно он раздобыл холст. Но Ольга, оказывается, думала о другом.
    - Надо же, как бывает... – задумчиво сказала она. - Зевс так сильно влюбился в Европу, что, обратившись в быка, похитил ее. Интересно, способны ли современные мужчины на такие безумства, или это – удел богов?
    Шмидт не сразу понял, к чему она клонит, а когда понял, стал что-то бубнить о незавершенном курсе лечения и о том, что нельзя подводить Наршака...
    Ольга его не слушала. Она печально покачала головой и сказала:
    - Одно из двух: либо я не похожа на Европу, либо ты - не Зевс.
    Вот этого Шмидт выдержать уже не мог. Он поднялся со стула, поправил галстук и застегнулся на все пуговицы.
    - Сверим часы, - сказал он, переводя взгляд с хронометра, красовавшегося у него на руке, на стенные электронные часы. - Девятнадцать двадцать три. Завтра, в шесть тридцать, я буду у тебя.
    - В шесть тридцать? - притворно удивилась Ольга. - Тебя не пустят. В это время клиника еще закрыта для посещений.
    - Для быков... То есть, для Зевсов - это не преграда, - отчеканил Шмидт и вышел.
    На улице сгущались нежные июльские сумерки. Белые хлопья тополиного пуха собирались вдоль бордюров в снежные дорожки.
    Шмидт сел в «мерседес» и поехал домой. Ему хватило пяти минут, чтобы четко спланировать предстоящую операцию - сказалась спецназовская выучка.
    Конечно, в московской квартире необходимого снаряжения не оказалось, но Шмидт знал, где его взять. Он позвонил бывшим коллегам, и они снабдили его всем, чем нужно, не задавая лишних вопросов. Шмидт поймал себя на мысли, что они бы и не поверили, вздумай он рассказать всю правду.
    Ну и ладно! В конце концов, украсть любимую женщину - что может быть естественнее? Напоследок молчаливый мужик с погонами капитана (Шмидт хорошо знал его по трем совместным чеченским рейдам) сунул Дмитрию продолговатый предмет, напоминавший складной зонтик.
    - Универсальный нож диверсанта, - сказал он. - Последняя разработка. Не улавливается металлодетекторами - сплошной карбон, кевлар и углеродный пластик.
    Капитан пожал Дмитрию руку. «Ты знаешь, как этим распорядиться», - читалось в его взгляде. Шмидт поблагодарил и ушел. Все это было вчера. А сегодня он писал записку. Сначала Шмидт, действуя машинально, начал писать ее левой рукой, но вовремя спохватился. Он скомкал начатый лист бумаги, взял чистый и старательно вывел:
    «Уважаемый доктор Наршак! Прошу Вас, не беспокойтесь. Я украл Ольгу, потому что она сама так захотела. Большое Вам спасибо за труды. Не волнуйтесь, они не пропадут даром - даю слово офицера, что буду следить за ней...»
    Он сделал небольшую паузу - прикидывал, как это прозвучит. Потом решил, что Наршак поймет.
    «...до конца жизни. Вы были правы во всем - мало признать вину, надо еще исправить ошибку. Надеюсь, у меня это получится. С уважением. Шмидт Дмитрий Андреевич».
    Затем он положил записку в конверт, туда же сунул пачку денег, причитающихся клинике за полный курс лечения, и запечатал клейкую полоску.
    Он оделся легко - джинсы, хлопчатобумажный свитер темно-синего цвета и кроссовки. Натянул поверх одежды камуфляж и положил в карман маску, скрывающую лицо. Веревки лежали в багажнике «мерседеса». Все шло по плану. Шмидт убрал конверт за пазуху и спустился к машине. Перед тем, как выйти из квартиры, он еще раз подошел к зеркалу, посмотрел на свое отражение и остался доволен.
    - Вылитый Зевс!
    Хотя Дмитрий и поддерживал тело в отличной форме, он был удивлен, насколько все легко и быстро получилось. Шмидт оставил машину у ограды клиники, достал веревку и повесил на плечо. Преодолеть трехметровый кирпичный забор не составило особого труда: две секунды, и Дмитрий уже сидел на нем, настороженно изучая - не вышел ли кто в столь ранний час на прогулку?
    Никого не заметив на территории клиники, он легко спрыгнул на землю и короткими перебежками - от дерева к дереву - двинулся к зданию. Ольгина палата размещалась на третьем, последнем этаже. Шмидт раскрутил веревку с «кошкой» на конце и забросил ее на крышу. Подергал веревку, проверяя прочность зацепа и быстро полез наверх.
    Ольга уже ждала его; она открыла изнутри окно и стояла рядом, тихонько хлопая в ладоши от радости. Дмитрий забрался в палату и поискал, где бы ему оставить конверт с запиской и деньгами. Наконец решил, что лучшего места не найти, и засунул его за раму, обрамлявшую холст. Потом он связал Ольгины запястья полотенцем и продел свою голову и правую руку в образовавшееся кольцо: теперь он был спокоен - Ольга не упадет.
    - Уходим! - прошептал ей Шмидт на ухо и не удержался - поцеловал Ольгу в нежную ароматную шею.
    Он крепко обхватил веревку и стал спускаться. Через пару секунд они уже стояли на асфальтированной дорожке, идущей вдоль всего здания клиники. Шмидт развязал Ольге руки, аккуратно сложил полотенце (все-таки - казенное имущество) и положил его на дорожку. Веревку и «кошку» он оставил висеть на крыше. У кирпичного забора Шмидт встал на четвереньки и скомандовал:
    - Полезай мне на спину!
    Ольга взобралась на него. Дмитрий медленно выпрямился, и Ольга оказалась на заборе. Шмидт подпрыгнул, подтянулся, перекинул мускулистое тело через ограду.
    Вся операция заняла не больше двух минут. Исчезновения пациентки, похоже, никто не заметил, и Шмидт подумал, что, если они потратят несколько секунд на поцелуи, ничего страшного не случится.
    Они так и поступили: сидели на заборе и целовались. Потом Шмидт спустился сам и бережно принял Ольгу.
    Он сел за руль, снял маску и спросил:
    - Теперь куда?
    - Знаешь, - ответила Ольга, - Европе хочется на край света. Думаю, Камчатка подойдет.
    - Камчатка? - у Шмидта упало сердце. Он резко повернулся на сиденье и посмотрел Ольге в глаза. - Скажи честно, тебе по-прежнему нужен Белов?
    - Дурачок, - ласково сказала Ольга. - Мне нужен ты. А мы нужны Саше. Разве не для этого существуют друзья?
    - Хорошо, - согласился Шмидт. - Поехали в аэропорт.
    Выждав десять минут, доктор Наршак прошел в палату. Он достал из-за рамы конверт, прочитал записку и вызвал охранника, чтобы убрал веревку, пока ее не заметили другие пациенты. Мудрый врач догадывался, к чему все идет, иначе зачем Ольга вчера вечером просила вернуть ей паспорт?
    - Ладно, - сказал Наршак. - По крайней мере, кодировать не придется - она сама нашла себе занятие. - Он посмотрел на холст и подмигнул. - Что скажешь? Украл Европу?
    Темно-рыжий бык на картине хранил молчание.

XIX 

    Князь был точен. Спустя ровно два часа, как он и обещал, перед особняком затормозили все те же два черных джипа. Открылась дверца, и на гравийную дорожку ступил Князь. А затем... Белов отказывался верить своим глазам - из машины вылез его двойник. Точная копия Князя - худой, высокий, жилистый, с густой седой шевелюрой. Правда, в отличие от оригинала он немного сутулился и одет был чуть похуже. Даже нет, не похуже - подешевле; наметанным глазом завсегдатая дорогих магазинов Белов сразу оценил, что рубашка, брюки и туфли Князя стоят раз в десять больше, чем такой же наряд его двойника. Саша встретил обоих на крыльце особняка. Он пожал Князю руку и повернулся к другому мужчине.
    - Кондрашов, Виталий Сергеевич, - представился тот.
    - А я - Хусточкин, Алексей Семенович, - вдруг сказал Князь.
    - Белов, Александр Николаевич, - завершил процедуру знакомства Саша.
    Столы в центральном зале были сдвинуты на середину. Федор, Ватсон и уже успевшие вернуться из города Витек с Любочкой хлопотали, расстилая хрустящие скатерти и расставляя тарелки. Лайза отдыхала наверху, в своей комнате. Плов действительно удался на славу.
    Как только все приступили к трапезе, Федор на пять минут оказался в центре общего внимания. Услышав очередную похвалу, он церемонно раскланивался, но на Кондрашова смотрел, настороженно, словно опасался, что тот вот-вот растает в воздухе, оставив после себя лишь несколько капель холодной росы.
    Однако Виталий Сергеевич при дневном свете вовсе не походил на призрака. Он с удовольствием выпил рюмку водки, закусил и принялся за главное блюдо - плов, не забывая при этом нахваливать повара. У Лукина немного отлегло от сердца. Он тоже выпил водки и смягчился.
    Когда мужчины наелись, подобрели, расстегнули верхние пуговицы на рубашках и ослабили ремни, они стали готовы не только говорить, но и слушать собеседника.
    - Николай Васильевич Митрофанов был моим прадедом, - заметно волнуясь, сказал высокий худой мужчина с копной седых волос. Он посмотрел на сидевшего рядом Князя и уточнил: - Точнее, он был нашим прадедом.
    Князь одобрительно улыбнулся и кивнул.
    - И еще, - добавил мужчина, - Николай Васильевич Митрофанов похитил Европу.
    - Европу? Вот те раз, - Белов даже присвистнул от удивления. - Что имеется в виду? Не могли бы вы рассказать подробнее, Виталий Сергеевич?
    Кондрашов достал дешевые сигареты местного производства, закурил, положил пачку на стол. В этот момент Князь, сидевший рядом и тайком бросавший на дальнего родственника горделивые взгляды, незаметным движением убрал сигареты Кондрашова и ловко подменил их ультралегким «Парламентом».
    Белову это сначала показалось забавным, но потом он вспомнил их сегодняшний разговор по телефону. «Из всех своих предков я знал только мать, да и то она давно уже умерла...» Простые слова, сказанные вполголоса. Отчаянный крик одиночества. Саша подумал, что нелегко живется человеку в этом мире, когда он совсем один. И стер понимающую улыбку, так и просившуюся на лицо. Навыки щипача и трогательное проявление заботы о нежданно-негаданно найденном родственнике. Пусть так. Это лучше, чем ничего.
    Кондрашов курил, рассеянно глядя поверх головы Белова.
    - Да, - наконец ответил он. - Прадед украл Европу. Он был жестоким, но по-своему наивным человеком... Наверное, он считал, что метеорит принесет ему счастье... На деле же все оказалось не так. Вас может удивить, откуда я это знаю? Законный вопрос. Видите ли... - он замялся, вспоминая имя-отчество Белова, - Александр Николаевич... Ко мне в руки попал дневник прадеда. К нему прилагались обширные комментарии деда, а потом и - страницы, исписанные отцовским почерком... - Он грустно усмехнулся. - Сокровища загадочного предка не давали им покоя. Но...
    Взгляд его остановился на бутылке. Князь оказался предупредительнее официанта в ресторане класса люкс. Он мягко, но очень быстро схватил бутылку и наполнил рюмку Кондрашова. Потом подвинул закуску - тарелку с малосольными огурцами. Виталий Сергеевич выпил, не дожидаясь, пока кто-нибудь составит ему компанию, закусил и снова глубоко вздохнул. Похоже, рассказ предстоял невеселый.
    - Я начну по порядку, - сказал Кондрашов. - С самого начала. Девятнадцатого августа одна тысяча девятьсот второго года, около полуночи по местному времени, на севере Камчатского полуострова, а точнее, в той части материка, что непосредственно прилегает к нему, наблюдалось странное явление. Описания этого явления дошли до нас со слов очевидцев. Житель поселка Слаутное, что на берегу реки Пенжины, Тимофей Агапов, приказчик меховой артели, а по совместительству - астроном-любитель, показывает, что внезапно послышался громкий низкий гул, который очень быстро нарастал. Небо озарилось яркими сполохами. Они возникли на западе и продвигались на восток.
    Кондрашов рассказывал мастерски, перед глазами слушателей возникали, как на экране кино, живые картины прошлого. Жители поселка, несмотря на поздний час, высыпали на улицу, чтобы не пропустить приближающийся конец света. Домашние животные отреагировали еще сильнее. Коровы и лошади в панике метались в стойлах, куры бегали по дворам, свиньи отчаянно визжали, собаки лаяли. Словом, все понимали, что происходит нечто экстраординарное.
    Тимофей Агапов составил подробный отчет, который позже отправил в Российскую Академию наук. Отчет удалось найти среди архивных материалов. По словам Агапова, сначала в небе возник светящийся коридор шириной не менее версты. В центре коридора свечение было ярко-белым, по краям становилось нежного голубоватого цвета. От самого коридора исходил низкий и очень громкий гул, от которого у меня дрожали все внутренности. Через две минуты звук стал таким сильным, что заболели уши. Казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут, и все, кто его слышал, вынуждены были закрыть уши руками.
    Прямо над поселком появилось небесное тело, с ужасающей скоростью надвигавшееся с запада. Невозможно было оценить, на какой высоте оно находилось; вследствие этого весьма затруднительно определить его геометрические размеры, но оно напоминало колесо от телеги - и по форме, и по диаметру. Объект промелькнул и исчез, скрылся за обрезом тайги. Видимо, он все-таки летел достаточно низко, хотя и не касался верхушек самых высоких деревьев.
    Интенсивность свечения пошла на убыль, гул тоже стал стихать. Через полторы минуты горизонт на востоке озарился яркой вспышкой, как это бывает при взрыве снаряда. Агапов начал считать и на счете сто двадцать четыре почувствовал ударную волну. Земля под ним вдруг вздыбилась и покачнулась.
    Исходя из разницы скоростей света и звука в газовой среде, Агапов предположил, что место падения небесного тела удалено от поселка Слаутное на сто двадцать - сто тридцать верст, хотя это может быть и не точно, поскольку рельеф в этих местах неоднороден - базальты и граниты чередуются с суглинками и супесями. Агапов предложил назвать не найденный пока болид «Европой», ибо он залетел в наши края оттуда, со стороны Атлантического океана и западной оконечности континента.
    Рассказ этот странным образом перекликался со сном Белова, который тот видел в самолете накануне прибытия на Камчатку. Александр не переставал себе удивляться. Обычно наиболее значимые события его жизни предварялись или снами, или знаками судьбы. И в этот раз случилось то же самое.
    - Вот видите, как все подробно и вместе с тем - приблизительно? - обратился к нему Кондрашов. - Тимофей отправил бумаги в Академию, но ведь надо знать, сколько времени шла почта из Слаутного в Санкт-Петербург. Это же - начало двадцатого века.
    Люди еще месяц судачили о странном явлении, а потом попросту забыли. Однако вскоре поползли слухи, что метеорит стал достоянием племени оленеводов, кочующих по тундре. Слухи распространяли охотники-промысловики,  изредка  приходившие на фактории, чтобы сдать пушнину. Но сам камень никто не видел; говорили, что племя считает его священным и бережет, как зеницу ока.
    Спустя два рода из Санкт-Петербурга в Петропавловский порт прибыла научная экспедиция, возглавляемая профессором геологии Куликовым. К сожалению, ничего больше сказать не могу, потому что экспедиция исчезла. Как в воду канула. В последний раз ее видели в поселке Ильпырский, куда Куликов и его люди заходили, чтобы пополнить запасы продовольствия. Но одно знаю совершенно точно - к ее исчезновению приложил руку наш прадед, Николай Васильевич Митрофанов. Тогда его звали Ерофей Кистенев, и был он лихим разбойником и душегубцем... - Кондрашов замолчал. Князь, услышав исчерпывающую характеристику прадеда, смущенно кашлянул.
    - Ерофей Кистенев со своей шайкой ограбили и перебили всех членов экспедиции. Об этом он вкратце упоминает в своем дневнике. Перед смертью Куликов рассказал ему, где надо искать камень, приносящий, по его словам, невиданную удачу. Рассказал и даже дал маленький фрагмент метеорита. С тех пор Ерофей был одержим одной-единственной целью - во что бы то ни стало найти камень. Однако уже через полгода он оказался на каторге - зарезал в кабаке троих собутыльников. За это полагались кандалы и пожизненный срок. Правда, бандит остался на Камчатке - ссылать отсюда было уже некуда. А еще через год, убив двух охранников, он бежал...
    - Серьезный был мужчина! - одобрительно воскликнул Князь. - В авторитете! - Но, увидев, что его восхищения никто не разделяет, он замолчал и осторожно потрепал Кондрашова по руке. - Продолжай, Виталя!
    - Ерофей Кистенев был очень упрямым и крепким человеком. Он ушел в тайгу. За его голову была назначена огромная награда, но никто не смог его поймать, несмотря на то, что он был в полосатой арестантской робе и с двухпудовыми кандалами на ногах. Как он умудрился выжить в тайге, один, без огня и оружия, осталось загадкой даже для него самого. В своем дневнике прадед пишет: «Каждое утро я просыпался с мыслью, что сегодня сдохну. Но прежде мне хотелось увидеть камень. Я вставал и продолжал идти вперед, а когда железы разбили ноги в кровь, до самых костей, я полз, вгрызаясь в землю зубами». Он скитался по тайге долгих три месяца. Ноги почернели. Началась гангрена. Пальцы на ступнях отваливались один за другим, и ему приходилось карабкаться на четвереньках. Однажды он потерял сознание, а когда очнулся, то обнаружил, что находится в стойбище.
    Седой старик по имени Рультетегин с трудом выходил его. Но сам Ерофей считал, что обязан жизнью не старику, а магическому камню, который все время лежал рядом. По его словам, от метеорита исходила какая-то живительная сила, и раны стали быстро заживать.
    Он учился ходить заново и вскоре уже бегал, оставляя позади даже камчадалов. У этого человека была невероятная жизненная сила. Он не останавливался ни перед чем; для него не существовало недостижимых целей. По сути, старик Рультетегин был обречен - с того самого момента, как Ерофей пожелал присвоить камень. Однажды ночью он пробрался в юрту Хранителя...
    Белов жестом остановил Кондрашова и договорил за него:
    - Он убил его. Вонзил нож прямо в сердце.
    Кондрашов замолчал и с интересом уставился на Сашу.
    - Да, все так и было. Откуда вы знаете?
    Саша пожал плечами:
    - Просто догадался.
    Виталий Сергеевич несколько секунд внимательно изучал его, потом, наверное, решил, что Белов говорит правду, и продолжил:
    - А еще через год в Петропавловске объявился Николай Васильевич Митрофанов. Этакий новоявленный граф Монте-Кристо. Сказать, что он был баснословно богат, значит не сказать ничего. Никто не знал, откуда он взял свои богатства. Митрофанов сразу купил себе звание купца первой гильдии. Он сорил ассигнациями, словно это была шелуха от семечек. Он организовывал все новые и новые концессии, открывал фабрики и заводы и там, где другие безнадежно прогорали, имел десять