Скачать fb2
Сюрприз в рыжем портфеле (сборник)

Сюрприз в рыжем портфеле (сборник)

Аннотация

    Борис Егоров (1924–1973) известен читателям весёлыми, острыми рассказами и фельетонами, которые на протяжении четверти века публиковались на страницах газет и журналов и выходили отдельными сборниками.
    В издательстве «Советский писатель» вышли его книги: «Капля внимания», «Происшествий не случилось», «Маски», «Ангел в командировке».
    Работы Б. Егорова были высоко оценены критикой и отмечались премиями «Литературной газеты», Союза журналистов СССР. Он — лауреат Международного конкурса юмористического рассказа имени Алеко (Болгария).
    В настоящий сборник входят три повести: «Сюрприз в рыжем портфеле», «Пирамида Хеопса», «Письма Сынулина», сюжетной линией которых является деятельность вымышленного учреждения УКСУС, а также рассказы и фельетоны.
    Естественно, в сборнике собраны самые удачные, самые весёлые рассказы и фельетоны, прошедшие проверку временем, получившие высокие оценки и отклики читателей и критики.


Борис Егоров Сюрприз в рыжем портфеле (повести, рассказы, фельетоны)

ПИСАТЕЛЬ-ГРАЖДАНИН



    Борис Егоров принадлежал к тому поколению советских писателей, которые шагнули в огонь Отечественной войны с немецким фашизмом прямо со школьной парты — юношами, почти мальчиками Он окончил артиллерийскую спецшколу, потом военное училище, получил младшее офицерское знание и умчался на фронт. Именно умчался, потому что воинские эшелоны с подкреплением шли тогда на фронт но «зелёной улице с повышенной скоростью движении. Он был нравственно готов к войне со всеми её бедами, утратами и подвигам и оказался отличным артиллеристом, сначала комвзвода, потом командиром дивизионной разведки, а затем командовал батареей.
    В бою за одну важную в тактическом отношении высоту в Карпатах, когда эсэсовский батальон неудержимо, казалось бы, атаковал её в лоб, лейтенант Борис Андрианович Егоров по чудом уцелевшему телефонному проводу позвонил в штаб дивизиона и вызвал «огонь на себя». Это было единственным надёжным приёмом обороны.
    Лейтенант Егоров — тоже чудом! — уцелел в том бою, получил за отвагу и находчивость боевой орден Красного Знамени, а его батарея, возродившись как сказочная птица Феникс из огня, продолжала вместе с армией двигаться дальше — освобождая от фашизма Венгрию, Польшу, Чехословакию. Уже на исходе войны в 1945 году Егоров был тяжело ранен и после полугодовых госпитальных мук и операционных испытаний выписался, сохранив — опять-таки чудом! — раненую ногу, но с документами инвалида Отечественной войны в нагрудном кармане старенького офицерского кители.
    Мало кто знал об этом документе. Сам Борис Андрианович никогда им не щеголял и не пользовался как отмычкой даже в тех случаях, когда к этому его призывала жизненная необходимость.
    Он заочно окончил филологический факультет МГУ, одновременно работая в газете. Его газетной колыбелью стала многотиражка знаменитого московского автозавода имени Лихачёва. Именно здесь Борис Егоров прикоснулся к сатире. Сам он вспоминал об этом впоследствии так:
    — Редактор газеты поручил мне и Яну Полищуку, тоже пришедшему с фронта, через день сдавать сатирическую страницу и прибавил при этом: «Не справитесь — уволю: у вас ещё не кончился испытательный срок».
    Привыкший на фронте безоговорочно и безукоризненно выполнять приказы, Борис Егоров справился и с этим нелёгким заданием редактора. Вскоре в соавторстве с тем же Я. Полищуком и Б. Приваловым он, как тогда любили говорить, «выдал на-гора» известный роман-фельетон «Не проходите мимо».
    Роман был задорно «кусачим», злободневно острым, по в художественном отношении теснее примыкал к газетно-фельетонной публицистике, чем к художественной литературе в жанре сатиры. Писательским мастерством сатирика Борис Егоров овладел позже, когда после редакционной работы в журналах «Молодой колхозник» и «Смена» в 1958 году он стал заместителем главного редактора и членом род коллегии «Крокодила» — этого старейшего советского журнала политической сатиры.
    В повестях «Сюрприз в рыжем портфеле», «Пирамида Хеопса» и «Письма Сынулина» Борис Егоров метко и художественно зримо живописует быт и нравы таких носителей общественных пороков, как бюрократы с бумажными душами, перестраховщики, умелые очковтиратели — бездельники, лихоимцы, — накопители и пенкосниматели. Разоблачая и высмеивая их, Борис Егоров неназойливо показывает обречённость всех их попыток приспособиться и выжить. Нет, господа хорошие, говорит между строк советский сатирик Борис Егоров, ничего у вас путного не получится, несмотря на все ваши ухищрения и уловки. Не в то время вы действуете и не в тех социальных условиях проживаете. Ваш конечный итог — плачевен!
    Он написал и много сатирических рассказов, сдобренных хорошим доходчивым юмором, — они выходили отдельными книгами год за годом, Понравились советскому читателю и его критические сатирического плана заметки, которые он публиковал в журнале «Октябрь» под заголовком: «Как это делается».
    Садясь писать предисловие к этой его книге, я прочитал заметки Б. Егорова, опубликованные в «Октябре» в 1973 году уже после его внезапной смерти от сердечного тромба (он немного не дожил до своего 50-летия), и лишний раз убедился, как точно, со снайперским артиллерийским прицелом они написаны. И как они дальнобойны!
    «У калитки нас встретил сам хозяин дома — седоватый кряжистый человек со светлым взглядом. Он был в телогрейке и в джинсах, а в руках держал толстую суковатую палку.
    Во время беседы мы узнали, что палки он коллекционирует с молодых лет — когда был ещё литературным критиком».
    Так В. Егоров рисует сатирический портрет халтурщика, написавшего убогий романчик «Сидорова коза» и потом доившего свою «козу» с помощью договорного аппарата и в жанре киносценария, и в радиокомпозиции, и в оперетте, и даже в опере!
    А вот пародийно-точное описание трудов другого литературного промысловика — автора современных «святочных» рассказов, в которых юмор живой жизни подменён спекулятивными соображениями, ничего общего не имеющими с подлинным писательским творчеством.
    «Нам нужен новогодний рассказ. Ну, понимаете ли, такой, с тёплым юмором, чтобы в нём было хорошее настроение, какой-нибудь сюрприз, шутка. Серьёзного ничего не надо. Пусть это будет простой тёплый рассказ, желательно связанный с Новым годом…
    У писателей, конечно, есть рассказы. Но они, конечно, не отвечают конкретным заданным требованиям. И тогда в редакции вспоминают о мужчине, который некогда ходил по пляжу, бормоча: «Тихо падали снежинки, мороз крепчал».
    И он знает, что о нём вспомнят! Тогда ещё знал, в июле. И заготавливал свою продукцию впрок, для различных изданий».
    Б. Егоров работал не только в жанре сатиры и юмора. В повестях «Продолжение следует» и «Повесть о тёплом ветре» лирически мягко и душевно он рассказал о своих друзьях-товарищах по фронту. Эти понести тоже окрашены юмором, но, конечно, совсем иной тональности.
    Что было главным, определяющим началом личности Бориса Егорова как писателя и человека коммуниста?
    Ответ один: высокое, требовательно-самокритическое чувство гражданственности. Никогда и нигде Борис Егоров не изменял этому чувству, им согрета каждая его строка, к какому бы жанру литературы она ни относилась.

    Леонид Ленч


СЮРПРИЗ В РЫЖЕМ ПОРТФЕЛЕ

Предисловие

    О, первая фраза! Как трудно написать её.
    Половина всей бумаги, которую литераторы покупают в канцелярских магазинах или растаскивают из редакций, идёт на первую фразу.
    Авторы мучительно перебирают всевозможные варианты начала повествования. Записывают. Бракуют, И отправляют их в мусорную корзину.
    Если бы бумага продавалась с уже написанной, а ещё лучше типографски напечатанной первой фразой, то: а) увеличилось бы количество художественных произведений, б) создалось бы изобилие бумаги.
    И писатель не капризничал бы. Купил, например, пачку бумаги, а на первом листе напечатано: «Дело было так». И рассказывай, как оно было. Конкретно. Но существу.
    Если придерживаться этого варианта, то вот как всё было. Я получил заданно поехать в город Лесогорек и написать фельетон об одном тунеядце.
    — Ударьте по нему похлестче, — сказали мне в редакции. — Нигде не работает, занимается какими-то махинациями, каждый вечер — в ресторане.
    Но ударить, увы, я не смог. Когда я приехал в Лесогорск, то выяснилось, что по тунеядцу уже ударили: согласно решению суда, он отбыл трудиться в районы вечной мерзлоты.
    Задание редакции проваливалось.
    Надо было искать новую тему, новый объект.
    Возвращаться с пустым блокнотом противопоказано. Редакционный порог можно перешагнуть только в том случае, если к этому девственно чистому блокноту приложить заявление об уходе по собственному желанию. А над головой поднять белый носовой платок в знак капитуляции.
    Капитулировать я не хотел, я хотел бороться.
    И тут сама судьба послала мне на помощь Юру Звонкова. Вот уж не рассчитывал на такую встречу!
    Как и полагается бывшим школьным приятелям, мы долго хлопали друг друга по плечам и произносили одни междометия:
    — А!
    — О!
    — У!
    — Ну!
    Когда запас междометий был исчерпан, а плечи от нежных похлопываний начали немножечко болеть, я узнал, что Звонков уже не первый год живёт в Лесогорске. Сюда его «распределили» после окончания физмата.
    — А тебя в Лесогорск каким ветром? — спросил Юра.
    Через пять минут он уже знал о провалившемся задании, а через десять сказал нечто, оказавшееся для меня очень ценным:
    — Загляни-ка в УКСУС. Есть тут у нас одно учреждение.
    — УКСУС? — удивлённо переспросил я. — Название какое-то такое…
    Звонков рассмеялся:
    — Почему? Существуют же УКСы и всякие там ЦЕПЕКАО, НИИХЭИ и даже…
    — Хватит. Оставь эти самые НИИХЭИ. Объясни мне, что такое УКСУС? Как-нибудь расшифровывается?
    — Чёрт возьми, дай бог памяти, — озабоченно сказал Звонков. — Кажется, так: управление координации снабжения и урегулирования сбыта… В общем, что-то вроде увязки и утряски.
    Я последовал совету школьного приятеля и вскоре был уже на Поперечной улице в доме № 13.
    Я увидел УКСУС. Я дышал его воздухом, наполненным стрекотом пишущих машинок и жужжанием арифмометров. Я познакомился с некоторыми обитателями дома № 13. С одними — очно, с другими-заочно. К сожалению, конца развернувшихся событий я не дождался, но мне о нём сообщил всё тот же Звонков. И ещё один человек, с которым вы встретитесь на следующих страницах, — Ромашкин.
    Это история подлинная, и я расскажу её так, как она выглядела в действительности. Впрочем, не всегда по порядку. По порядку истории никогда не рассказывают: обычно делают экскурсы в прошлое или припоминают что-то такое, о чём боятся потом забыть. А порою и вовсе отвлекаются, говорят «не о том», но, как оказывается на поверку, неспроста.
    Вот и всё предисловие. Теперь перенесёмся в Лесогорск, в УКСУС.

1. Сюрприз в рыжем портфеле
«Прольём бальзам на раны!»
Местком это должен знать!

    Июнь благоухал. Он шагал по стране, расплёскивая солнце и разбрасывая цветы.
    Столбики термометров ползли вверх. Люди пили квас и говорили о любви. И ещё говорили о предстоящих отпусках.
    Но в УКСУСе предотпускные беседы как-то сразу прекратились. И вопросы любви тоже отошли на второй план. Возникла совершенно новая, неожиданная тема.
    Её принесла в рыжем потасканном портфеле никому не известная пожилая женщина.
    В один прекрасный день она вошла в УКСУС, свернула в коридор и увидела, открытую дверь кабинета.
    По кабинету из угла в угол степенно шагал высокий лысоватый мужчина в белом кителе.
    — Вы будете начальник УКСУСа? — почтительно спросила вошедшая, глядя в спину предполагаемому начальнику.
    Китель медленно повернулся пуговицами в её сторону, и вслед за тем в кабинете прозвучал сдержанный густой баритон:
    — Нет, а что?
    — А где начальник?
    — А вы, собственно, по какому… к нему?
    — Да вот пакет принесла. Курьер я.
    — Давайте, это самое… э-э-э… мне, — небрежно проговорил баритон.
    — Не могу, — извиняющимся тоном ответила обладательница рыжего портфеля. — Тут сургучом, запечатано и написано: «Лично товарищу начальнику Груздеву…»
    — Я — Свинцовский, начальник канцелярии… э-э-э… и имею доступ ко всем документам, даже к тем, где два нуля в начале номера…
    На курьершу эти весомые слова не подействовали. Она ещё крепче прижала к себе портфель, словно его пытались отобрать, и сказала:
    — А вы меня не сбивайте. Мне полгода до пенсии, и я всё должна делать как полагается…
    — Как полагается, говоришь? — усмехнувшись, переспросил Свинцовский. Он посмотрел на курьера снисходительно-покровительственно — так, как это может делать человек очень высокого роста и не менее высокого служебного положения. — Ну, тогда иди направо.
    В следующем кабинете что-то горячо обсуждали двое мужчин. Один — чуть полноватый, тёмноволосый, второй — худощавый, с белой марлевой наклейкой на лице.
    Увлечённые разговором, они не заметили, как в кабинет вошла женщина с рыжим портфелем.
    — Ты полагаешь, я это в пять минут придумал? — говорил полноватый худощавому. — Нет, Чарушин, Груздев всё взвесил. И не спорь!
    — Да я и не спорю, Пётр Филиппович. Другой бы спорил, а я нет…
    — Вот то-то, Чарушин, и ты, как мой заместитель, должен это на лету схватить. Самое главное — правильная структура учреждения. А какая она у нас? Неправильная. Отвечает сегодняшнему дню? Не отвечает. Вчерашнему отвечала. Я вот что предлагаю. Видишь схему? Большой кружок — это я, квадрат — ты, от нас идут усы к прямоугольникам. Это отделы. Значит, так: отдел регистрации и инвентаризации сливаем, отдел тарификации разбиваем, координацию соединяем с транспортизацией, архив отбираем у хозчасти и передаём канцелярии, экспедицию отбираем у канцелярии и передаём отделу корреспонденции…
    — Пётр Филиппович, а где же общий отдел?
    — Постой-постой, — нахмурил брови Груздев, — его действительно нет. Это Шалый с Малым ошиблись, когда чертили…
    — И ещё: почему же координацию соединять с транспортизацией, когда мы только что их разъединили? Они ещё до сих пор столы делят…
    — Ты прав, Чарушин, опять эти деятели напутали, стрелка не туда идёт. У меня не так было. Посмотри-ка в корзинке. Может, остался какой вариант… Нет? Чёрт знает что! Вечно эта уборщица всё выбрасывает. Чуть зазеваешься — и бумаги на помойке. А это же важные государственные документы.
    Женщина с рыжим портфелем кашлянула и оказала:
    — Мне товарища Груздева.
    — Спокойно. Мы работаем, — ответил Груздев, но глядя в её сторону. — Ну ладно, Чарушин, бог с ним, с этим проектом. Уточним потом. А вообще есть у меня и другая задумка: вместо отделов создать группы. Группа инспекторов, группа инструкторов, группа экспедиторов, группа регистраторов, группа инкассаторов. Группа это оперативнее, чем отдел!
    — Любите вы, Пётр Филиппович, мечтать, произнёс Чарушин с умилением.
    — Люблю, старик, люблю, — согласился польщённый Груздев. — Представляешь, входишь в учреждение, а в нём одни инспекторы, инспекторы, инспекторы…
    Собеседники умолкли. Груздев в сладкой задумчивости затянулся «Казбеком» и посмотрел в окно. Вдали была видна фабричная труба. Из трубы шёл дым.
    У женщины с портфелем, видимо, лопнуло терпение. Она подошла к столу и сказала тоном, каким обычно предъявляют ультиматум:
    — Товарищ Груздев, скажите, возьмёте вы у меня пакет или…
    — Пакет? — удивился глава УКСУСа. — Какой пакет? Давайте, давайте. Вы бы так и сказали сразу…
    — Лично вам, под расписку, — пояснила курьерша и выложила на стол розовый конверт с сургучными печатями и белой «сигнатуркой».
    Груздев деловито расписался на «сигнатурке», оторвал её и передал курьерше. Потом достал из стола ножницы, осторожно срезал край пакета и…
    Нет, этот момент нельзя описать. Его можно было запечатлеть только ускоренной киносъёмкой. Такая съёмка потом, при нормальном движении плёнки, «растягивает» секунду на минуту. Этим способом пользуются, например, чтобы показать, как проходила встреча чемпионов по боксу. Мастера кожаной перчатки наносят удары мгновенно, а на киноэкране они перемещаются как рыбы, еле двигая руками, словно плавниками. Зрители имеют возможность отметить все мельчайшие нюансы исторической схватки титанов ринга. При такой съёмке мы увидели бы, как Груздев оторвался от кресла и поплыл вверх, как зрачки его радостно расширились, а рот раскрылся. Эго был неповторимый миг восторга!
    — Старик! — воскликнул Груздев, снова заняв место в кресле. — Нам разрешили юбилей! Вот выписка из постановления: «учитывая» и так далее, «принимая во внимание» и так далее, разрешить организации отметить двадцатипятилетний юбилей. «Провести собрание, премировать лучших сотрудников. Подлинное подписал Шилов. Верно: секретарь».
    Чарушин застыл в торжественной позе, которую принимают при исполнении гимнов. И только очень не к месту выглядела белая нашлёпка на его щеке, прикрывающая то ли бритвенный порез, то ли фурункул.
    Когда чтение постановления окончилось, Чарушин принял положение «вольно» и сказал:
    — А Свинцовский сомневался.
    — Да, да, — подтвердил Груздев. — Кстати, зови его.
    Через несколько минут в кабинет, чуть согнувшись, чтобы не задеть головой о притолоку, вошёл Свинцовский.
    — Есть кое-какие новости… — многозначительно начал Груздев. — Юбилей разрешили. Что вы скажете?
    — Значит, так положено, — не моргнув ответил Свинцовский.
    — А почему же вы не верили в то, что разрешат?
    — Я думал, э-э-э, что не положено, исходя, так сказать, из некоторых постановлений…
    Груздев довольно засмеялся — так, что от глаз остались одни щёлочки:
    — Эх ты, «исходя»! Исходить надо из существующего положения. В общем, отпразднуем юбилей. Как говорится, прольём бальзам на раны! Ну, давай дуй за Гречишниковой. Местком должен это знать.
    Гречишникова явилась не сразу. Только минут двадцать спустя она стремительно вбежала в кабинет.
    — Ой, простите, зашилась. Дела, дела, дела! Работы, — невпроворот. К семинару готовлюсь, актив на носу!
    — Ксения Петровна, разрешение есть! Давайте составим юбилейную комиссию!
    Гречишникова ответила:
    — Местком поддержит.
    Прошло несколько минут — и весь УКСУС знал волнующую новость. Когда Свинцовский выходил из кабинета Груздева, в коридоре его ожидал счетовод Нолик:
    — Можно вас спросить, товарищ Свинцовский?
    — Ага!
    — Правда, это самое?
    — Эге!
    — И даже решение?
    — Угу.
    — Значит, правильно? — обрадовался Нолик, но Свинцовский сдвинул брови:
    — Я, собственно, не понимаю — вы о чём? Я вам ничего не сказал.
    «Ага», «эге», «угу»! Нет, Свинцовский умеет хранить тайну. У него чёрта с два что-нибудь узнаешь: не положено.
    Но УКСУС уже гудел, словно вокзал перед отправкой нескольких поездов. Как всё это произойдёт? Кому что дадут? Какие будут награды?… Нет, глупо брать сейчас отпуск. Надо оставаться на месте…

II. Пушки царя Гороха
Хотите опрыскаться цветочным одеколоном?
Теневая и Солнечная стороны Лесогорсха

    Пока в УКСУСе идут разговоры о предстоящем юбилее, пока в горячих головах сотрудников зарождаются вероятные и невероятные предположения, нам самое время познакомиться с Лесогорском. Потом будет некогда.
    Если вы, читатель, бывали в дальних городах Севера или Зауралья, то Лесогорск вы представите себе очень чётко.
    В нём много бревенчатых домов с резными наличниками и много цветущей герани на подоконниках. Примостившись около цветочных горшков, блаженно дремлют на солнце пушистые лесогорские кошки.
    Есть в городе краеведческий музеи — краснокирпичное здание с пузатыми колоннами, около которых стоят две мортиры. От них веет порохом древности. Вероятно, эти грозные орудия были сняты с вооружения ещё до того, как на трон торжественно взошёл широкоизвестный царь Горох.
    Глядя на почтенную боевую технику и на амбразурные оконца здания музея, хочется петь хором:
Мы в фортеции живём,
Хлеб едим и воду пьём.
А как лютые враги
Придут к нам на пироги,
Зададим гостям пирушку:
Зарядим картечью пушку.

    Современный Лесогорск в краеведческом музее почему-то не представлен. Зато здесь бережно храпят бивни мамонта, череп зубробизона и мундиры офицеров наполеоновской гвардии.
    Наполеона, равно как и его доблестных гвардейцев, в этих краях никогда не бывало.
    Говорят, что мундиры получены в порядке обмена с другим музеем: вы нам наполеоновские мундирчики, мы вам скелет археоптерикса плюс два каменных топора.
    Рядом с краеведческим музеем сумрачно возвышается здание из серого гранита, построенное в середине сороковых годов XX века. Это филиал Академии, воспитания и просвещения, или, как его именуют по телеграфному адресу, «Фивопрос».
    Музей и «Фивопрос» находятся, как и УКСУС, на Поперечной улице.
    Кроме Поперечной есть ещё Крайняя, Конечная, Сквозная и четыре Продольных. Центральная улица — Первая Встречная. Второй нет.
    Откуда пошли эти названия — неизвестно. Говорят, что их придумал в своё время какой-то губернатор, любивший переименовывать всё, что попадалось ему на глаза. Так он себя и увековечил. Эти старые названия сохранились до сих пор, за исключением одного: Предпоследний переулок переименовали в «Улицу Кола, Пети и Дуси Ивановых»,
    Я поинтересовался в краеведческом музее, кто были Коля, Петя и Дуси. Мне сказали: видимо, пионеры. Но на вопрос, что они сделали, ответить не смогли.
    Первая Встречная своё название, пожалуй, оправдывает: на ней обычно назначаются свидания. Первая Встречная, как никакая другая улица, очень оживлена в вечерние часы. До поздней ночи, пока не погаснут последние огни, гремит тут джаз и слышится томный голос эстрадной певицы из ресторана «Северный»:
Я пойду на Первую Встречную
На свидание, на свидание.
Я найду любовь свою вечную,
Чтобы жить с нею без расставания.

    Герань цветёт во многих городах. И музеи типа лесогорского встречаются нередко. И улицы названы не везде удачно.
    Но в Лесогорске я столкнулся с некоторыми явлениями, коих в других культурных центрах не встречал.
    Прежде всего меня поразила пёстрая окраска домов и неисчислимое количество заборчиков, полузаборчиков, четвертьзаборчиков и прочих оградочек.
    Если одна половина дома окрашена в зелёный цвет, а другая в оранжевый, значит, дом принадлежит двум владельцам, и договориться об одной краске им. разумеется, трудно. Нелегко также заключить соглашение о совместном пользовании газоном, палисадником, равно как и территорией двора. Чтобы не было пограничных споров, хозяева старательно промерили окружающее пространство шпагатиком и на те деньги, на которые лучше бы приобрести путёвку в санаторий, закупили тёса на заборчики.
    Тесовые заборчики, конечно, не внушительны, не монументальны. Но я видел в Лесогорске и монументальные, каменные.
    Они окружают те угрюмые, молчаливые дома, которые выходят на улицу глухой кирпичной стекой. Окна, видимо, смотрят во внутренний дворик, как в старых мусульманских кварталах.
    В таких особняках обитает местное начальство, не очень охочее до того, чтобы ему смотрели в окна.
    Домики, заборчики, особняки, две мортиры у красно— кирпичного здания — всё это, безусловно, печати новизны не несёт. Современность в Лесогорске представлена главным образом торговыми автоматами, густо.
    Тут деятели торговли допустили явный перехлёст.
    Все деньги, что были ассигнованы на постройку новых магазинов, они израсходовали на автоматы для опрыскивания трудящихся цветочным одеколоном, продажи хлебного кваса и папирос. Мы, мол, передовые, мы за автоматику. А ей принадлежит будущее, — следовательно, и нам.
    По будущее торговым новаторам из Лесогорска не принадлежало. Кроме некоторых любознательных мальчишек, все остальные горожане упорно не желали опрыскиваться цветочным одеколоном.
    Квас они не пили потому, что не носили с собой стаканов. Папирос с помощью автоматов тоже не приобретали, поскольку это были очень скверные папиросы.
    Конечно, если час поздний, а папиросы кончились, закуришь и скверные. Но ведь автоматы стоят в магазинах, а не на улицах, а магазины вечером закрыты.
    В общем, с автоматами что-то недодумали. Надо сказать, в Лесогорске недодумывали и перегибали часто. Однажды начали борьбу против стильных причёсок. Подогреваемая местной газетой, она, как говорится, росла и крепла. А окончилось всё тем, что многие женщины Лесогорска целый месяц ходили непричёсанными: в парикмахерских было разрешено только стричь и брить.
    Здесь мне пора сознаться в маленьком обмане: я описал только одну часть города. А ведь в Лесогорске есть два района — Северный и Южный. Первый существует издавна, второму всего несколько лет от роду. Один расположен на северном склоне горы, другой — на южном. Одна сторона, как её иногда называют, Теневая, другая — Солнечная.
    Я описал только Теневую. Это, конечно, сатирику легче и профессионально ближе.
    А Солнечная?
    Чего только на Солнечной нет.
    Ну, прежде всего нет на ней всего того, о чём я только что рассказал.
    А что есть? Есть кварталы новых домов, получившие название «Новые Черёмушки». Есть завод электронных счётно-вычислительных машин, выпускающий чудо-технику с маркой «Глобус». Есть самодеятельный клуб того же названия.
    Клуб «Глобус» уже не первый год возглавляет инженер завода электронных машин Юрий Звонков. Тот самый Звонков, что адресовал меня в УКСУС.
    О «Глобусе» не раз писали в печати. И особенно в связи с одним крупным историческим событием.
    …7 апреля 1961 года глобусовцы расклеили по всему городу броские афиши: «Человек в космосе. Слушайте нашу лекцию. Она состоится 12 апреля в 18 часов»
    12 апреля зал «Глобуса» был полон, сидели даже на лестницах, в проходах: стало известно, что человек совершил полёт в космос. Перед началом лекции Юрий Звонков вышел на сцену с предисловием:
    — Товарищи, сегодня очень знаменательный день. Состоялся первый в истории космический полёт. Его осуществил гражданин Советского Союза лётчик майор Юрий Алексеевич Гагарин. Слушайте записанные на плёнку сообщения ТАСС…
    Зал слушал и громыхал аплодисментами, а потом посыпались вопросы:
    — Товарищ Звонков, вы ещё седьмого назначили лекцию на двенадцатое, значит, вы знали о Гагарине заранее? А парторг наш знал? Почему не предупредили? Мы бы все радио слушали…
    Звонков сказал:
    — Извините, мы тоже ничего не знали. Так уж получилось.
    То же самое произошло и во многих других клубах. На 12 апреля в стране была назначена 1321 лекция о полёте человека в космос.
    Так что не один «Глобус» попал в точку.
    Но подробнее о клубе «Глобус» читатель узнает в конце. Острой надобности рассказывать о глобусовцах пока ещё нет. Хочется вспомнить о том, что всего несколько лет назад на месте Солнечной стороны шумел лес, что к первым палаткам строителей подходили медведи.
    Очень любопытный зверь медведь! Станет за тонкой берёзкой, думает, что его не видно, — и смотрит часами за происходящим вокруг. Конечно, медведя влечёт к палаткам не только элементарная пытливость. Он знает, что где-то рядом хранятся банки со сгущённым молоком.
    Теперь медведи далеко. И в том месте, откуда они таскали сгущённое молоко из палаток строителей, находится кафе «Кибернетика». Сюда приходят молодые люди с завода электронных машин. Их очень много, потому что на этом заводе только директору и нескольким начальникам цехов но сорок лет. А все остальные — моложе. Даже главный конструктор. А если взять математическую группу, то там нет ни одного женатого, ни одной за мужней.
    — Ну вот, автор и перестраховался, — скажет в этом месте иной многоопытный читатель. — Для равновесия описал Солнечную сторону.
    — Нет, — ответил автор, — на заседаниях секции сатиры я никогда не голосовал за «процентовку» и не отвешивал положительное и отрицательное на провизорских весах.
    Дело не в процентовке, а в том, что Теневая и Солнечная стороны существуют реально. И граница между ними проходит не только и не столько по склону горы, на которой расположен Лесогорск.
    Но вернёмся в УКСУС.

III. «Сегодня будем спать на столах!»
Нолик пишет в «Угадайку»
Очертания великого торжества
Шейте вечернее платье!

    Ещё совсем недавно жизнь в УКСУСе была спокойной и размеренной. Единственно, что время от времени нарушало её монотонное течение, — это проводимые Груздевым реорганизации аппарата.
    Но сотрудники как-то уже привыкли к разным перестройкам и знали: в основном всё останется по-старому. Только столы придётся потаскать. Но это почти что производственная гимнастика.
    В 9.00 все обычно сидели на местах, и, начиная рабочий день, каждый отрывал или переворачивал листок календаря. Смотря по тому, какой у него календарь.
    У Груздева, например, он перекидной, напечатан на бумаге с водяными знаками, и листки его весьма живо напоминают старые червонцы.
    Календарь Чарушина почти такой же, только поменьше и похож на пачку рубликов.
    Гречишниковой, как заведующей отделом, календарь полагался настольный, но без валютно-финансовой отделки — гладенький, беленький. А у счетовода Нолика под стеклом стола — самый примитивный табель-календарь. Он напечатан на серой бумаге, и на нём даже не отмечены праздники.
    Кончали работу ровно в 17.00. Груздев выходил из подъезда и уезжал на «Волге», Чарушин — на «Победе», Гречишникова — на «Москвиче», завснабжением Ферзухин — на мотороллере. А Нолик шёл пешком.
    Ах, где та устоявшаяся жизнь! Теперь сотрудники УКСУСа приходили на работу до девяти. Они но могли усидеть дома утренним маем. Их манило к себе родное учреждение. Во-первых, каждому хотелось поболтать до работы и узнать кое-какие новости о юбилее, а во-вторых тот, кто пришёл раньше, видимо, самый прилежный.
    Возникло негласное соревнование за досрочный приход на службу: один явился без пятнадцати девять, а другой в половине девятого. Назавтра оба приходят к восьми, по выясняется, что кое-кто прибыл к семи…
    То же самое происходило и вечером: уксусовцы но торопились домой. Они деловито хлопали ящиками столов, озабоченно грызли карандаши и занимались неотложными занятиями — скажем, переписывали свои телефонные книжки.
    Дошло до того, что инструктор общего отдела Костя Ромашкин сказал как-то по без иронии:
    — Сегодня будем спать на столах.
    Что— ж, и к этому готовы! Только вот позволит ли здоровье?
    Несколько дней назад сотрудники УКСУСа бегом поднимались по лестнице на свой этаж, а теперь это им трудно. И пока они степенно шагают наверх, то и дело слышится:
    — Что, брат, тяжеловато вверх идти?
    — Не без того. Пятнадцать лет по этой лестнице топаю… Вот так…
    — Ну, ты ещё молодёжь: я — двадцать…
    — Я всего десять, — вмешивается в разговор Нолик, — но и это кое-что значит…
    — Значит, дорогой Нолик. Непременно значит! — кричит, обгоняя счетовода, Костя Ромашкин. — Тебе год за два засчитывают. Памятник тебе полагается. Из пластмассы.
    — Вам только шутить, Ромашкин, — обиженно отвечает Нолик.
    Ох, Ромашкин, зачем ты так зло смеёшься над Ноликом? У него ещё и сейчас не прошла на тебя обида.
    Нолик — маленький человек, винтик. Он отказался от должности бухгалтера и даже дал самоотвод при выборе в местком. Этот невысокий, худощавый мужчина с большими тонкими, почти прозрачными ушами навечно присвоил себе звание рядового. Но он тоже не лишён самолюбия и стремления к славе.
    Нолик очень любит, например, писать отклики в газеты и на радио. Но он посылает их только на те статьи, которые оканчиваются вопросом: «А как бы ты поступил, дорогой читатель?» или «Твоё мнение, товарищ?»
    И как приятно видеть ему, Нолику, газетный обзор, где упоминается его имя! Он, простой советский человек, прислал совершенно правильный, морально обоснованный отклик. Правда, сделать это совсем не трудно: ответ был ясен из самой статьи и ошибиться просто невозможно.
    А ты, Ромашкин, решил поиздеваться над этой благородной страстью и отправил на радио, в «Угадайку», ответы на загадки для дошкольников, подписав письмо фамилией Нолика.
    Через неделю Всесоюзное радио объявило:
    — Первым правильный ответ прислал Толя Нолик из Лесогорска, с Поперечной улицы…
    Нолику жали руку сослуживцы и соседи по квартире, и он не мог не видеть их торжественно-озорную улыбку. После этого Нолик кое-что затаил против Ромашкина. Достоверно он не знал, что письмо на радио отправил Ромашкин, но был уверен, что это именно так.
    Однако поднимемся по лестнице, выйдем в коридор и свернём в комнату направо. Там уже открылось заседание юбилейной комиссии.
    Штаб празднества был создан вчера вечером но предложению Петра Филипповича Груздева. Себя Груздев в комиссию, как ни странно, не включил. Впрочем, из дальнейшего будет ясно, почему он так сделал.
    Председателем утвердили Чарушина, членами — Гречишникову, Свиицовского, Ферзухина и Ромашкина.
    Из-за последней кандидатуры возник спор.
    Гречишникова поднялась со стула, выставив вперёд и без того выразительный бюст, и холодно сказала:
    — Я против Ромашкина. Местком это не поддержит…
    Чарушин улыбнулся, по тут же спрятал неожиданно прорвавшуюся улыбку. Он вообще очень редко улыбался. Его худое лицо со следами бритвенных порезов всегда было пасмурным. Казалось, от самого рождения на нём запечатлено этакое ненастное выражение.
    Порою лучик улыбки всё же пробивался сквозь эго ненастье, но казался очень уж одиноким и каким-то неуместным.
    Сейчас он появился потому, что Чарушин догадался о причине протеста Гречишниковой.
    Да, у Гречишниковой были основания высказаться против Ромашкина. Этот молодой рыжеволосый парень с подмигивающими глазами ещё не расстался с детством. Несерьёзный, в общем. И всегда разыгрывает Гречишникову.
    Поэтому она не хотела, чтобы Ромашкин был в юбилейной комиссии. Но настоящую причину Гречишникова, конечно, назвать не могла. И только сказала:
    — Не будет он работать…
    Груздев не согласился:
    — Учти, Ксения Петровна, он молодой, расторопный, сообразительный… Давай всё-таки включим его. Молодёжь надо поддерживать.
    И вот — первое заседание юбилейной комиссии.
    Члены комиссии сидят за большим столом, в сторонке — машинистка-стенографистка Люся-Мила. Это очень хорошо, что она вела стенограмму. Воспользуемся её записью.
    Гречишникова. Я так и знала, Ромашкин не захочет работать в комиссии.
    Ромашкин. Я просто не понимаю, к чему всё это.
    Чарушин. Как вы, Ромашкин, не поймёте, что такое мероприятие имеет политическое, я бы сказал, значение. В смысле мобилизации и вообще…
    Гречишникова. Вы только вдумайтесь как комсомолец. Мы отмечаем юбилей коллектива, который воспитал сотни замечательных служащих, которые самоотверженно выполняют задачи в деле борьбы за подъём, который…
    Свинцовский. Да-да… э-э-э… которые… который.
    Ферзухин. Есть решение, подписанное товарищем Шиловым. Значит, этому делу придаётся что? Смысл. Значит, наше учреждение — какое? Передовое.
    Ромашкин. Понимаю. Я, знаете ли, поначалу действительно как-то не разобрался. Недооценил.
    Чарушин. Вот так сразу бы. Давайте составим планчик.
    Гречишникова. Торжественное собрание.
    Свинцовский. Стенгазету выпустить. В красках, понимаешь. С передовой.
    Ферзухин. Насчёт премий не забыть…
    Свинцовский. Доску надо… э-э-э… Почёта.
    Чарушин. А ваше мнение, Ромашкин? Вы что-то молчите.
    Ромашкин. Не пойму, товарищ Чарушин, что мы планируем — юбилей или поминки? Всё как-то уныло. Судя по тому, как это мне разъяснили, я настроился на большее. Размах нужен!
    Чарушин. Правильно, размах!
    Ферзухин. И в смысле банкета тоже. Ромашкин. Банкет будет. Но главное — политическая сторона. Какой зал под собрание ангажируем? Клуб на Первой Встречной? Разве это зал? Всего двести мест. А я бы взял клуб «Глобус» завода вычислительных машин. Тысяча мест. И то мало.
    Ферзухин. А наберётся столько?
    Ромашкин. Вы, товарищ Ферзухин, по-моему, не верите в то, в чём меня только что убеждали. Сами себе противоречите. Как это не наберётся тысяча человек? Наши сотрудники — так? Жены — так? Представители общественности города — так? Бывшие служащие УКСУСа, ныне пенсионеры, — так? Гости из соседних совнархозов…
    Ферзухин. А гости откуда возьмутся?
    Ромашкин. Как откуда? Пригласим. Разве не интересно будет им приехать? Послушать доклад товарища Груздева, концерт лучших мастеров. Да-да, лучших, а не самодеятельность.
    Свинцовский. А это… достанем?
    Гречишникова. Достать просто. Приедут как миленькие. Из Москвы. На общественных началах. Разве они могут отказаться? Этим же они продемонстрируют свой отрыв…
    Ромашкин. Вот-вот!
    Гречишникова. Кроме того, наше радио пусть даст концерт по заявкам.
    Ромашкин. Какое «наше»? Местное?
    Гречишникова. Я разве сказала местное? Нет. Центральное. «Говорит Москва!»
    Свинцовский. Правильно! Надо… э-э-э… отметить юбилей так, чтобы товарищ Шилов сказал: «Отлично, товарищи. На вашей Поперечной улице — праздник!»
    Ромашкин. А кстати, она будет и дальше называться Поперечной?
    Гречишникова. Нет!
    Ферзухин. Не будет!
    Свинцовский. А как?
    Чарушин. Она будет называться улицей товарища Груздева!
    Ромашкин. Вот это размах!
    Чарушин. Да, если хотите! По достоинству!
    Ромашкин. Но чего-то всё-таки не хватает…
    Гречишникова. Про женщин забыли. Женщинам — цветы.
    Ромашкин. Почему только женщинам?
    Ферзухин. Цветы прежде всего — президиуму! На сцену собрания выбегают пионеры и преподносят букеты живых цветов товарищу Груздеву и другим…
    Свинцовский. По утверждённому списку.
    Ферзухин. Они читают стихи об УКСУСе, дудят трубы, и в зале…
    Ромашкин….плачут.
    Чарушин. Да, плачут. А дальше ещё трогательней: читают приказ о награждении грамотами, часами…
    Ромашкин….юбилейными значками.
    Гречишникова. Значками? Про значки мы забыли. Но я бы пошла дальше: выбить на монетном дворе памятную медаль! Местком это поддержит!
    Свинцовский. И канцелярия.
    Ферзухин. И отдел снабжения.
    Чарушин. И администрация. Но — пошли дальше. Мы вручаем гостям памятные медали, они нам — сувениры, вымпелы, подарки, — словом, это уже их дело.
    Свинцовский. Не их, а наше. Это мы должны предусмотреть, что они нам должны привезти. На самотёк — нельзя.
    Ромашкин. Свинцовский прав. Что принесут нам, например, спортсмены? Коленкоровую папку? Кубок из магазина культтоваров? Нет, пусть уж они ознаменуют этот праздник…
    Ферзухин….спортивными соревнованиями.
    Чарушин. Вот-вот! Футбол пусть будет в этот день!
    Гречишникова. Теннис! Бадминтон! Пинг-понг!
    Ферзухин. Заплыв байдарок в честь…
    Чару шин. Кросс на приз двадцатипятилетия УКСУСа! Представляете, по кольцевому маршруту вокруг города бегут несколько десятков физкультурников…
    Свинцовский. Впереди — милицейский мотоцикл с сиреной…
    Ромашкин. Сколько бежит физкультурников? Несколько десятков? И это массовость?
    Ферзухин. Человек сто, не меньше.
    Гречишникова. Триста!
    Свинцовский. Массовость — это пятьсот!
    Чарушин. И бегут эти… две тысячи…
    Свинцовский. А впереди — мотоцикл…
    Чарушин. Да, да, мотоцикл, кинохроника, корреспонденты, спортивные комиссары. И народ приветствует их. Люди снимают шапки, машут флажками, поднимают детей. А эти… пять тысяч, которые бегут, уже приближаются к клубу «Глобус», и самый быстрый из них появляется на сцене и вручает товарищу Груздеву горящий факел эстафеты.
    Ромашкин. И с этим факелом Груздев бежит в Москву получать орден!
    Чарушин. Проведём юбилей, а там — за работу.
    Ромашкин. Нет, проведём юбилей, а там — письмо в газету: «Администрация и местком УКСУСа приносят благодарность учерждениям и лицам, поздравившим коллектив УКСУСа с двадцатипятилетием» и так далее. Такое письмо надо обязательно, чтобы лишний раз подчеркнуть… Одному композитору исполнилось тридцать лет, его никто не поздравил, а он всё-таки через газету принёс благодарность организациям и лицам…
    Свинцовский. Письмо лучше написать заранее.
    Чарушин. Да, кстати насчёт газеты. Статью туда надо подготовить за подписью Груздева. Поручим Ромашкину. Он к этому ближе. Что, Ромашкин, не согласен?
    Ромашкин. Согласен. Я о другом хотел. Нас будут отмечать, а достойны ли мы?
    Гречишникова. Достойны?!
    Свинцовский. Как это понять?
    Ромашкин. Очень просто. Вот свежая газета. Читайте, Ксения Петровна, подчёркнутое.
    Гречишникова. «Лицо современного предприятия или учреждения определяет то, сколь быстро воспринимает коллектив всё новое, что рождается сегодня…»
    Ферзухин. А мы что — не современное? УКСУС работает как надо. Мы — межведомственное управление. Собираем заявки отправляем выше, получаем указания сверху — передаём ниже…
    Гречишникова. Подождите, Ферзухин. «Выше — ниже»… Тут сказано: «что рождается».
    Свинцовский. А что… э-ээ… рождается?
    Ромашкин. Наверное, имеются в виду начинания разные…
    Гречишникова. Стойте! Мысль! Зарплата без кассира! Приходят и сами берут…
    Чарушин. Это очень трогательно!
    Ферзухин. Людям надо доверять. Приносить радость. Вот вчера я был на одной комсомольской свадьбе…
    Гречишникова. Подождите, Ферзухин! Идея! Комсомольская свадьба! Разве ото не то, что рождается? Нам обязательно надо провести такое мероприятие! В ногу со временем!
    Чарушин. Люся, записывайте!
    Гречишникова. А бригада коммунистического труда? Это ли…
    Ферзухин. Коммунистическая канцелярия Свинцовского!
    Гречишникова. Нет, это как-то не звучит.
    Ферзухин. А почему не звучит? Я вчера пришёл в Гастроном, смотрю — табличка: «Отдел обслуживает бригада коммунистического труда».
    Чарушин. Насчёт бригад надо подумать. А свадьбу — обязательно. Вот так, вроде всё. Будем закругляться?
    Гречишникова. Ой-ей, давно пора. Тороплюсь, бегу, спешу. В отделе запарка, готовлюсь к семинару, на носу актив!..
* * *
    Когда заседание комиссии окончилось, в коридоре Ферзухина остановили референт по входящим Шалый и референт по исходящим Малый.
    — Ну как? — спросили они хором.
    Ферзухин, как человек, посвящённый в великие тайны, гордо вытянул и без того длинную шею. На его узком, с тонким длинным носом лице (за что в УКСУСе он получил кличку «Топорик») появилась ободряющая улыбка.
    — Будьте уверены, каждый получит своё.
    А Нолик допрашивал Ромашкина. В том же плане: кому что?
    — Груздеву орден дадут, а ты, сам понимаешь, больше чем на грамоту от месткома рассчитывать не можешь, ответил Ромашкин.
    Нолик тяжело и грустно вздохнул.
    — Мне всю жизнь не везёт, наверно потому, что я был у мамы девятым…
    — Девятым? — переспросил Ромашкин. — Это здорово! Последними рождаются обычно гении. Мечников был шестнадцатым, Шуберт — тринадцатым, а Сара Бернар — одиннадцатой…
    — Ну, я не Шуберт, — тихо сказал Нолик.
    — Тем не менее слух у тебя отличный! Ты можешь слышать всё даже через бетонную стену.
    Нолик стал красным, как корпус пожарного сигнала «Разбей стекло. Нажми кнопку».
    Пока шло заседание комиссии, он ходил около дверей и его большие уши шевелились, как локаторы.
    Да, Ромашкин угадал, и ему, Нолику, было стыдно.
    Но что поделаешь: зайца спасают ноги, ящерицу — хвост, а Нолика — уши. Он человек маленький и хочет точно знать, что с ним будет и как упредить события.
    Едва от Ромашкина отошёл Нолик, как его атаковала Оглоблина из отдела координации. Меркантильные вопросы её не интересовали. Она спросила лишь одно:
    — Когда?
    — Двадцатого июля.
    — Кошмар! Моё платье не будет готово…
    И тут же кинулась к телефону:
    — Ателье? Софью Абрамовну., Софочка, милая, отложите мой сарафан и займитесь вечерним платьем. У нас тут юбилей… Разные представители приедут. Времени — в обрез… Что? Билет? Вам? Конечно, достану…

IV. Смейся, паяц!
Что означает слово «целесообразно»?
Некоторые подробности биографий Груздева и Чарушина
Таинственный звонок
История великого гидростроительства
Дипломатия Оглоблиной

    Трое веселились — Груздев, Шалый и Малый.
    Им было очень смешно.
    — Ха-ха-ха! Ххх-ах! — закатывался Пётр Филиппович. — Ну-ка, Шалый, повтори. Значит, так: в палате лежали инфарктники…
    — Да-да, — продолжал Шалый, — Лежат, смотрят в потолок, шевелиться им нельзя, друг друга не видят. Знакомятся заочно. Директор промтоварного магазина поведал, как он обкрутил ревизора. А когда им разрешили поворачиваться, то он увидел, что его сосед по койке и есть этот ревизор. И тот его узнал. У обоих сразу — бах! — и по второму инфаркту! Ха-ха-ха!
    — А вот тоже абсолютный факт, — перенимает эстафету Малый. — В нашем универмаге есть сберкасса. Кто— то получил выигрыш пятьдесят рублей. И вдруг по радио объявляют; «Товарища, которому только что оплачен выигрыш по трёхпроцентному займу, просят подойти к окошку сберкассы». Товарищ, конечно, не подошёл, дал дёру. А оказывается, ошибка получилась ему пятьсот рублей полагалось. Вот дурак!
    — Ну, ребята, теперь за дело, — призвал Груздев.
    Шалый и Малый умолкли.
    — За дело, — повторил глава УКСУСа. Вы не так схему начертили в прошлый раз. Ты, Шалый, напутал с кружочками, а ты, Малый, с усиками. Но ладно, оставим: у меня есть новый проект. Что мы в прошлый раз решили сделать с отделом координации?
    Шалый и Малый заглянули в бумагу и ответили:
    — Слить с транспортизацией.
    — Не надо. Разбить!
    — Почему?
    — Целесообразно.
    Могучее это слово — «целесообразно»! Если ответить «так будет правильно», «так неправильно», «хуже», «лучше», опять могут спросить: «Почему?» После ответа «целесообразно» или «нецелесообразно» вопросов не бывает.
    Груздев сделал паузу, подумал.
    — Куда дели архив?
    — Отобрали у хозчасти и передали канцелярии…
    — Опять не то: архив отдать общему отделу, а хозчасть подчинить канцелярии. Понимаете почему?
    — Нет.
    — Эх вы, деятели! Будет укрупнённая единица. Вовремя укрупнить — большое дело.
    — Пётр Филиппович, а как с экспедицией? Мы её влили в отдел корреспонденции…
    — Не надо.
    — Почему?
    — Пусть отдел корреспонденции будет разукрупненной единицей. Своевременно разукрупнить это много значит. Опять же целесообразно!
    Я хочу воспользоваться этим словечком и сказать читателю: а теперь, видимо, целесообразно поближе познакомиться с товарищем Груздевым, а заодно и с его боевым заместителем Чарушиным. Заодно потому, что они олицетворяют собой едииство противоположностей.
    Груздев тёмноволос, чуть полноват и жизнерадостен. Очень любит посмеяться; любит перестраивать аппарат своего учреждения.
    И ещё Груздев любит мечтать.
    Но это далеко не всё. Пётр Филиппович но такой простои сатирический персонаж, который можно изобразить двумя-тремя красками.
    Разве полон будет его портрет, если не сказать, что ему весьма симпатизируют женщины?
    И вообще с первого взгляда он нравится всем, особенно в компаниях. Пётр Филиппович и выпить в меру может хотя для него мера эта немалая, и разговор поддержать про то про сё. Особенно на экономические темы. Тут ему и карты в руки: ведь он кандидат экономических наук.
    Груздев мягок в поведении и часто обращается к своим собеседникам в подчёркнуто предупредительной манере: «позвольте вам заметить», «смею вас уверить».
    И если он скажет: «смею вас уверить, вы ни черта не понимаете в этом вопросе», то это уже не звучит грубо.
    Конечно, бывает Пётр Филиппович даже несправедливым, даже жестоким, но подобные качества его опять— таки не бросаются в глаза.
    В глаза бросаются эти качества у другого человека — у Чарушина.
    Уезжая в отпуск, Пётр Филиппович имеет обыкновение решать вопросы об увольнениях. Едет Груздев в поезде Лесогорск — Гагра, любуется пирамидальными тополями из окна вагона, а Чарушин тем временем вызывает уволенных: так, мол, и так, оформляйте «бегунок»…
    Обиды обрушивались на Чарушина.
    После схватки с Чарушиным пострадавшие шли, как и полагается, к Гречишниковой: «А знал ли местком?»
    Но местком всегда знал. Разве допустит Груздев такую оплошность, чтобы не посоветоваться с месткомом?
    Груздев был удачником, счастливчиком.
    Сколько учреждений он возглавлял! На каких только капитанских мостиках не стоял! И никогда не попадал в шторм, грозивший выбросить на рифы. Так что на служебном удостоверении Петра Филипповича Груздева в графу «действительно по…» смело можно вписать: «жизненно». Действительно пожизненно!
    На долгие годы — высокий пост, до конца жизни спецбифштексы из спецстоловой и спецвнимание спецтераповтов из спецполиклиники.
    Штат УКСУСа Пётр Филиппович подбирал сам, лично, и многие из сотрудников были ему обязаны регулярной зарплатой, непротекающей крышей и добротным канцелярским столом. Он умел находить на редкость преданных людей. Но главной его находкой был, конечно, Чарушин.
    Биография Чарушина трагична.
    Когда-то в молодые годы он с отличием окончил рыбный институт. Но всем данным, из него Вышел бы хороший мастер но выращиванию молоди частиковых пород.
    Но по специальности Чарушину работать не дали. Его выдвинули в райком комсомола, потом — в райисполком. К рыбам он так и не вернулся, а имел дело с людьми. И не очень ладилось у него это дело,
    Ах, зачем он вышел на номенклатурную орбиту! Его старались держать на этой орбите, как маленькую руководящую плакетку, а он неизменно сгорал, как метеорит.
    Злой рок не отставал от него ни на шаг. И странная вещь: что бы Чарушин ни задумал — все его действия обращались в конце концов против него самого. Даже побриться захочет — порежется.
    Когда Чарушина перевели в «Гортоп», дровяное царство ему пришлось по душе. Он решил надолго утвердить здесь свою власть, а для этого добился, чтобы парторганизацию «Гортопа» выделили из исполкомовской, сделав самостоятельной. Так удобнее. В большой парторганизации его и прижать могут. Кто он там для всех прочих? А здесь он — начальник. Если и случится что — сора из избы не вынесут…
    И вдруг вынесли. На отчётно-выборном собрании несколько человек внятно и убедительно сказали, что товарищ Чарушин успел нарубить дров. Правда, кандидатуру Чарушина единодушно выдвинули в списки членов партбюро. Но при тайном голосовании столь же единодушно провалили.
    После этого Чарушин был снят как лишённый доверия партийной организации. Опять всё повернулось против него.
    Нет, лидера из Чарушина не вышло. По причине нервной впечатлительности ему еженощно стали сниться путаные многометражные сны. Он поблек и завял. И от всей прошлой его деятельности остались только выговоры, которые висели на нём гроздьями, как виноград.
    Тогда-то и пригласил его к себе Пётр Филиппович.
    Груздеву нужен был такой заместитель, которому деться больше некуда. Этот «зам» будет кротким и послушным. Он никуда не станет рваться и не попытается подсидеть начальника. Он покорно и безропотно понесёт свой заместительский крест.
    Груздев в Чарушине не ошибся.
    Когда в УКСУСе случалась какая-либо неприятность, Пётр Филиппович сокрушённо мотал головой:
    — Ай-яй-яй… Просмотрел это дело Чарушин. Я ведь ему поручил. И как можно было такую бумагу подписывать?
    Справедливости ради надо сказать, что все бумаги в УКСУСе подписывал обычно не начальник, а зам. Так что неправильного документа, даже по теории вероятности, Груздев завизировать не мог никак.
    Чарушин был для начальника громоотводом и на собраниях. Груздев публично стегал его перед массами, и в такие минуты курьер Полина, сидевшая обычно в заднем ряду, говорила сама с собой:
    — Начальник у нас хороший, только заместитель плохой.
    Но Чарушин критики Груздева не боялся, он к ней привык и знал: попробуй кто-нибудь другой его обидеть — Пётр Филиппович станет на защиту.
    И вот УКСУС, возглавляемый двумя бесстрашными капитанами, идёт к своему юбилею.
    Председатель юбилейной комиссии Чарушин, а по Груздев. Из вышеизложенного вполне понятно почему.
    — Ну, как вы там двигаете работу? — интересуется Груздев.
    — Двигаем, — отвечает Чарушин. — Ромашкин наводил сегодня справки, где наши бывшие трудятся. Чтобы на юбилей пригласить.
    — Зови его ко мне, а сам иди приказ дописывать.

    … Груздев встретил Ромашкина широкой улыбкой и крепким отеческим рукопожатием.
    — Привет члену юбилейной комиссии! Как дела, молодёжь?
    — Да вот сидел на телефоне. Потом в адресном столе был. Разыскивал бывших сотрудников…
    — Ну, и где нашёл?
    — Один в Казахстане, на хлебе, другой — в Бодайбо на золоте, третий — в Кузбассе, на угле…
    — Да, да, любопытно, — улыбнулся Груздев. — Каких людей воспитал УКСУС! Смею вас заверить…
    В чём собирался заверить Груздев Ромашкина, осталось неизвестным: в кабинет вбежала Люся Мила и сказала, что Петра Филипповича просит срочно выйти к подъезду супруга. Она ожидает а машине.
    Супруга по любила подниматься по лестнице, и когда приезжала я УКСУС, то звонила наверх из подъезда.
    Груздев вышел. Ромашкин остался одни. Он сидел в глубоком кожаном кресле и, апатично зевая, рассматривал стены.
    Зазвонил телефон.
    — Это сельхозотдел? Скажите, кого вы посылаете на работу в колхозы и совхозы? — спросил незнакомый женский голос.
    — Бы ошиблись, — ответил Ромашкин и положил трубку.
    Звонок повторился. Голос настойчиво требовал назвать фамилии.
    — Кого мы посылаем в колхоз? — переспросил Ромашкин, и на лице его появилась озорная улыбка. — Записывайте. Для работы в колхозе мы откомандируем, во-первых, товарища Оглоблину. У неё высшее образование, у нас она работает не по специальности, — Ромашкин говорил, как Груздев, — начальственно и басовито. Во-вторых, товарища Ферзухина, это очень энергичный товарищ, его лучше использовать в районе, на снабжении, и, в-третьих, товарища Шалого…
    Мог ли подумать Ромашкин, какие последствия будет иметь эта невинная шутка?
    Она немедленно отравила приятное субботнее настроение многим сотрудникам УКСУСа, и прежде всего — Оглоблиной и Ферзухину: Нолик, конечно, был на вахте и лично слышал, как товарищ Груздев назвал три фамилии… Правда, третьей Нолик не разобрал: вблизи показался Свинцовский — и пришлось ретироваться.
    — Нет, неужели это так? — разводит своими широкими плечами Оглоблииа.
    — Стало быть, так, — стараясь сохранить мужество, отвечает Ферзухин. — Но кто же третий?
    — Третий меня не интересует. Меня интересую я. Сельское хозяйство и я! Ха! Нарочно не придумаешь!
    — А может, это так — недоразумение?
    — Какое недоразумение, когда все говорят.
    — Тогда пойдём к Груздеву. Хотя нет: сегодня суббота. Он давно уже умчал… Ай-яй-яй! Так поступить! Но и ему тоже могу устроить небо в алмазах. Пётр Филиппович фитильком вспыхнет, если я пойду в газету и расскажу всю историю дома отдыха «Залесье»…
    На первый взгляд упомянутая Ферзухиным история криминальной не выглядела: УКСУС построил небольшой дом отдыха, просуществовала эта местная кузница здоровья очень недолго и была прикрыта по причине нерентабельности.
    Что о том скажешь? Просчитались, не заглянули вперёд.
    Но на самом деле просчёта не было: имелся весьма точный прицел, Пётр Филиппович далеко глядел с высоты своего капитанского мостика.
    И картина ему открывалась лучезарная: над речкой Сошицей, рядом с дачами Груздева и некоторых других товарищей, возникнет белоснежный коттедж дома отдыха «Залесье». Едва столяры привинтят к дверям последние ручки, как коттедж заполнят радостные отпускники. Оставив в комнатах чемоданы и бадминтонные ракетки, они побегут к речке.
    Но увы, Сошица не столь многоводна, чтобы предоставить обладателям путёвок радость купания, ловли ершей или катания на лодке.
    Тогда встанет вопрос о сооружении плотины. И начнётся великое гидростроительство, на которое бросят 50 тысяч рублей. Чего не сделаешь ради трудящихся!
    Пройдёт несколько месяцев — и образуется «Залесское море». Потом пройдёт ещё несколько месяцев — и дом закроют или сдадут в аренду. А «море», в водах которого будут отражаться весёленькие домики руководителей УКСУСа, останется…
    Ах, какое раздолье будет дачникам! Прыгай с вышки, ныряй с аквалангом, садись на несла!
    Так всё и произошло.
    Сооружением плотины ведал Ферзухин, и, конечно, ему больше всего известна её история. И вот теперь прообразователя природы и покорителя Сошицы отсылают в колхоз.
    Оглоблина выслушала рассказ Ферзухииа и заключила:
    — От нас хотят избавиться. И перед самым юбилеем. Другие будут танцевать «тип-топ», а мы с вами, товарищ Ферзухин…
    Ферзухин перебил свою собеседницу:
    — Не заходите далеко. Официально ещё ничего не известно. Надо проверить. Допустим, у Чарушина или у Гречишниковой…
    — А если они спросят: откуда мы это узнали?
    Может и так выйти, — неопределённо ответил Ферзухин.
    — Вы, мужчины, тряпки, — сказала Оглоблина. — «Может», «не может, а я хочу наверняка! И у меня есть идея: завтра мой день рождения, пригласим на него кое-кого. Гречишникову, например, Свинцовского с супругой, а для разнообразия — Ромашкина и его Люсю-Милу… У них, кажется, роман…
    — Вы молодец, — подчеркнул Ферзухин. — Это дипломатия.
    Ферзухин ушёл, а его собеседница кинулась к телефону:
    — Ателье? Софью Абрамовну… Софочка, милая, возможно, вечернее платье мне не пригодится. Шейте скорей сарафан!.. Что? Билет? Вам? Конечно, достану. Но мне, возможно, придётся отлучиться…
    И ещё звонок — домой:
    — Аллочка, я скоро приду. А что делает бабушка? Скажи ей, пусть идёт в магазин и кое-что купит: у нас завтра будут гости… Аллочка, а ты кушала кукурузные хлопья? По голосу чувствую, что обманываешь. А мы с тобой как условились? Говорить друг другу только правду…

V. В субботу после работы
Линейное измерение любви
Ещё один удар по Евгению Онегину

    Костя Ромашкин провожал Люсю-Милу.
    Они шли от УКСУСа до Люсиного дома всегда одним и том же маршрутом, и, если бы Косте сейчас завязали глаза, он бы всё равно ни на метр не отклонился от конечной точки маршрута — кнопки звонка на Люсиной калитке.
    Светило солнце. Пахло жасмином. У автоматов для продажи газированной воды бродили скучные, одичавшие от жажды лесогорцы. Автоматы, как обычно, торговать не хотели.
    — Моя мама сварила сегодня чудный клюквенный морс, — сказала Люся-Мила, заметив, что Костя тоже бросил грустный взгляд на один из автоматов. — Вот сейчас попробуешь. Достану прямо из холодильника.
    — Морс — это, конечно, мечта, — ответил Костя, — но главное угощение будет завтра.
    — Представляю. И ещё будет скука. Не понимаю, зачем ты согласился идти к Оглоблиной. Неужели все они тебе не надоели? Честное слово, довольно пошло сидеть на оглобли неких именинах. Впрочем, догадываюсь: ты не хотел обидеть её, она и так расстроена…
    — С чего бы это?
    — Как? — удивилась Люся-Мила. — Ты не знаешь, что Оглоблину посылают в колхоз?
    — Первый раз слышу…
    — Эх ты, рыжий, ты всегда обо всём узнаёшь последним.
    — Оглоблину в колхоз? Ай-яй-яй! Почему же именно её?
    — Не только её. Ферзухина тоже и ещё кого-то…
    — А кто же этот «космонавт-три»?
    — Никому не известно.
    — Тем более будет интересно завтра. Соберутся Ферзухин, Гречишникова, Свинцовский, причём не один с супругой. Тебе известно, кто она? Директор «Фивопроса»… Фигура! В общем, люди будут любопытные. Для полноты компании только Нолика не хватает…
    — Не говори про Нолика. Это больной вопрос в нашей семье: его жена учит литературе моего младшего братца. Федька больше тройки у неё никогда не получает.
    — Не в сестру, значит, пошёл, — заключил Костя. — Сестра — отличница-заочница. Экзамены сдаёт с ходу…
    — Костя, не делай мне комплиментов…
    — Милочка, не могу. Знаешь, что сказал на этот счёт один великий француз? «Комплимент — это поцелуй через вуаль».
    — Без вуали у тебя лучше получается.
    Ромашкин притих. После Люсиной реплики лучше всего было помолчать. В такие многозначительные паузы влюблённые всегда что-то вспоминают, прямом мысль их работает абсолютно синхронно.
    … Вот газетный киоск на Поперечной: около него про изошло их первое свидание. Костя пришёл на пятнадцать минут раньше, а Люся-Мила на сорок пять позже. Надо же такому случиться: на середине пути она попала под дождь — и причёска, на которую было убито столько времени и стараний, рухнула. Пришлось возвращаться до мой.
    А вот телефонная будка, отсюда Костя звонил однажды Люсе-Миле домой. Аппарат был неисправен, договаривающиеся стороны друг друга но поняли и явились в разные пункты: Люся-Мила к театру, а Костя к краеведческому музею. Так и простоял он около мортир царя Гороха битый час.
    По вине нерадивых работников связи встреча не произошла. Но эта тяжёлая потеря в последующее время была энергично наверстана. И по времени, и по километрам. Да, по километрам! Любовь имеет и линейное измерение. Если влюблённые много раз исколесили город и окраины при лунном освещении, если в лирических беседах и томном молчании они преодолели несметное количество километров парковых аллей — можно сказать в прямом и фигуральном смысле: они прошли большой путь.
    Финиш наступает в загсе.
    Заявку на финиш Костя и Люся-Мила уже сделали, так что километров осталось не много. Может быть, сто, а может, и меньше.
    — Ну, вот мы и дома, — сказала Люся-Мила.
    — До скорого!
    Костя обнял Люсю-Милу, но она осторожно отвела его руки.
    — Ты не спешишь? Тогда заходи. Должна же я угостить тебя морсом.
    Люсиной мамы дома не было, у окна спиной к двери сидел Федя. Услышав голоса вошедших, он даже не обернулся.
    — Федя, скажи хоть «здрасьте»!
    — Здрасьте, — механически повторил Федя, по-прежнему глядя в окно.
    — У тебя неприятности?
    — Вроде.
    — Вроде или точно?
    — Точно.
    — С литературой?
    — Допустим.
    — Допустим или на самом деле?
    Федя резко повернулся и, сильно жестикулируя, как это делают вспыльчивые подростки, сказал:
    — Ну что вы все ко мне пристали? В школе допрашивают, дома допрашивают…
    — Умерь пыл. студент. Возьми себя в руки и скажи, что произошло.
    Федя фыркнул и снова стал смотреть в окно. Но после некоторой паузы всё же ответил:
    — Что произошло? Что произошло? А то, что Нолик сегодня мне двойку закатила. За Онегина.
    В разговор вмешался Костя:
    — Двойка за Онегина — это, конечно, нехорошо. А ты, Федя, по-честному, читал?
    — Что?
    — «Евгения Онегина»…
    Федя снова вспыхнул:
    — Конечно, читал. Но лучше бы, если бы не читал. Тогда бы я не стал с ней сморить.
    — А ты любишь литературу?
    — Книги — да, литературу — нет…
    — Это какую же литературу?
    — Школьный предмет.
    — Ага, понятно, — сказал Костя. — А о чём же ты спорил с учительницей?
    — Я сказал, что Онегин человек исключительный, а она говорит: «Неправильно, — типичный. Типичный русский дворянин!» Я сказал, что Онегин был образованный человек, а она отвечает: «Нет, его обучали всему шутя»… Тогда я говорю, что если так, то и сам Пушкин был малообразованный: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Кто — мы? Значит, и себя Пушкин причислял ко всем?
    — Ну, и что Нолик сказала?
    — Нолик? Она стучала карандашом по столу, требовала, чтобы я всегда говорил только то, что она на уроке рассказывает…
    Сестре стало жаль брата, и она попыталась его успокоить:
    — Хватит расстраиваться. Дело не поправишь. Лучше отдохни.
    — А как и отдохну, если завтра у нас сочинение будет? И опять об Онегине…
    — Об Онегине? — оживился Костя. — И думал, о ком-нибудь ещё. А об Онегине, Федя, я тебе написать могу. Прямо сейчас, а ты заучишь. Верная пятёрка будет, Вера, Федя, ручку и бумагу.
    Федя неуверенно шил ручку и стал ждать, но совсем понимая предложение Ромашкина. А тот сосредоточенно уставился в потолок и начал диктовать:
    — Онегин — это типичный тип русского дворянина начала XIX века. Его ярко описал А. С. Пушкин, который был типичным писателем того же времени. Онегин вёл жизнь, типичную для своего круга, к которому принадлежали дворяне, которые были против народа, который их ненавидел за эксплуатацию, против которой всегда выступал А. С. Пушкин…
    Костя перевёл дух. Люся Мила сказала:
    — К чему эта дикость?
    Костя развёл руками:
    — Какая дикость? Здесь всё насмерть правильно, Федя, я продолжаю… Онегина учили гувернёры, так что серьёзного образования он не имел (не говоря о политехническом), образование в то время не было поставлено так, как сейчас, а совсем по-другому. Пушкин писал: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», Ах, если бы он учился в наше время!
    Костя остановился, подумал и сказал сам себе:
    — Вроде всё как надо… И ни к чему не придерёшься… Диктую дальше: в лице Онегина Пушкин развенчал русское бытовое проявление байронизма, который был тогда в моде, которую придумал Байрон, который всем известен как поэт, который… Пушкин показал всю внутреннюю пустоту и несостоятельность образа Онегина.
    Когда Костя закончил диктовать сочинение, Люся Мила снова возмутилась:
    — Но ведь это же всё-таки, извини меня…
    — …глупость, — заранее согласился Костя.
    — Тогда для чего она?
    — Для пользы дела, Люсенька.
    Люся пожала плечами.
    — Эксперимент, дорогая. Посмотрим, как всё это поймёт Нолик…
    Люся-Мила проводила Костю до дверей.
    — Завтра зайдёшь за мной? Отсюда поедем?
    — Да, — сказал Костя, но тут же спохватился: — Совсем забыл. Завтра же воскресенье, я в «Глобусе». Придумываем новую программу.
    — Какую?
    — Милочка, это секрет. Клубная тайна. Решим так: если я в «Глобусе» задержусь, то ты приезжай к шести на угол Первой Встречной.

VI. В царстве крахмальных накидок
Менделеев и менделисты
Что такое «термоизолировать ноги»?

    Дом Оглоблиной находился в тихом зелёном переулке, недалеко от Первой Встречной.
    От калитки через небольшой садик к крыльцу шла дорожка, обрамлённая пионами.
    На крыльце справа и слева от дверей, как львы у дворцовых подъездов, лежали два рыжих кота.
    Хозяйка встретила гостей традиционным торжественным визгом:
    — А-а-а-а! Проходите!
    Костя и Люся-Мила сделали несколько шагов и оказались в царстве фикусов, крахмальных накидок, ковриков и настенных фотографий. Посредине комнаты хрусталём и винными бутылками мерцал праздничный стол.
    — Садитесь, отдыхайте, — пригласила Оглоблина. — Могу дать посмотреть альбом. Тут некоторые товарищи запаздывают. Пришли пока только Свинцовские.
    Из соседней комнаты послышался густой баритон:
    — Да-да… э-э-э… Мы здесь. — И вслед за тем, слегка пригнувшись навстречу Люсе-Миле и Косте, вышел Свинцовский в неизменном белом кителе. — Доброго здоровья, — пророкотал он.
    Потом показалась его жена Милица Георгиевна — высокая, худая, черноусая женщина.
    Свинцовский попал в УКСУС, как и Чарушин, потому, что больше ему попадать было некуда. Но пришли они сюда разными путями. Чарушина Груздев взял сам по своей воле, а Свинцовского сюда направили сверху. С ним постунили так, как поступают с шахматной фигурой, которая на доске оказалась вдруг лишней, только мешает. Снять её нельзя, остаётся один выход — задвинуть на спокойную клетку. Такой клеткой и оказалась канцелярия УКСУСа.
    А до неё? О, до неё Свинцовский занимал очень важные клетки.
    Жизнь его — это феерический излёт и катастрофическое падение.
    Взлёт начался в первые послевоенные годы, когда он работал председателем мосткома небольшой фабрики Случилось так, что Свинцовский выступал однажды на митинге, на котором присутствовал человек высокого положения.
    Человек высокого положении ростом был тоже высок и любил себе подобных. Он обожал солидность. А Свинцовский был её воплощением: высокий, прямой, чуть лы соватый, нос горбинкой, выражение лица серьёзное и в голосе — легированная сталь.
    Когда Свинцовский, заканчивая чтение речи, перешёл на «Да здравствует!», человек высокого положения легонько толкнул председательствующего и, кивнув в сторону оратора, спросил:
    — Кем он работает?
    — Предместкома мебельной фабрики…
    — Поручите ему в конце зачитать приветствие, — сказал гость.
    Свинцовский прочитал приветствие блестяще как диктор первой категории. Поэтому, уезжая, гость бросил вскользь:
    — Этот человек с перспективой. Его надо выдвигать.
    Старт был дан! Через месяц Свинцовский — секретарь парткома, потом предрайисполкома, затем он кричит «ура!» в качестве предгорсовета, а дальше провозглашает здравицы уже одним из руководителей области.
    Хорошо, если в руках бумажка! Тогда можно делать всё: приветствовать спортсменов, выигравших кубок, открывать заседания, произносить тосты.
    Хуже чувствовал себя Свинцовский, когда пальцы его не осязали никакого папируса. Например, при вручении грамот. Надо было сказать: «По поручению Исполнительного комитета городского Совета депутатов трудящихся вручаю вам грамоту, поздравляю и надеюсь…»
    Но эта фраза у Свинцовского как-то не получалась. Все слова он знал, а вместе их сложить не мог. И выходило бог знает что: «По поручению горсовета… э-э-э… комитета депутатов… исполкома…»
    Поэтому грамоты вручал обычно не Свинцовский, а его заместитель.
    В беседах Свинцовский был всегда немногословен и на вопросы типа «почему?» и «отчего?» отвечал кратко и убедительно: «Положено» или «Не положено». Иногда ещё говорил: «Есть такое мнение».
    Разговорчивым он становился только после принятия горячительного. Однажды, находясь в таком приподнятом состоянии, он позвонил в редакцию городской газеты.
    — Зачем вы напечатали статью о Менделееве? Или вы ничего не знаете о менделистах? Они плохие люди.
    В редакции согласились, что менделисты — плохие люди, но сказали, что Менделеев к ним никакого отношения не имеет. Этот разговор распространился по городу как анекдот и доставил Свинцовскому немалые неприятности. Своего потолка Свинцовский достиг в начале 1953 года, а потом пришло другое время, и он начал терять высоту, спускался всё ниже, пока наконец не приземлился в УКСУСе начканцем.
    Конечно, пост начканца не очень гармонирует с монументальной внешностью Свинцовского. Но где знают об этой скромной должности? Только в УКСУСе.
    В остальных местах Свинцовского по-прежнему принимают за высокого начальника, и швейцары почтительно распахивают перед ним стеклянные двери.
    О своей канцелярии и УКСУСе Свинцовский предпочитает нигде не упоминать. Если незнакомые люди, — например, отдыхающие в санатории — любопытствуют: «Где вы работаете?» — Свинцовский отвечает: «В почтовом ящике…»
    Вопросов, разумеется, больше не бывает.
    Зато жена Свинцовского никогда не делает тайны из своей работы. Она говорит:
    — Я — директор «Фивопроса». Филиала Академии воспитания и просвещения.
    … Когда пришли Гречишникова и Ферзухин, к потолку взлетела пробка от шампанского. Торжество началось.
    Гости стали энергично уничтожать салат и атлантическую селёдку.
    — Люблю салат, — сказал Свинцовский.
    — Витамин, — уточнил Ферзухин.
    — Травка, — добавила Гречишникова.
    — Мы, городские жители, так мало едим витаминов, — заметила Свинцовская.
    — И даже не знаем, как они растут, — продолжила Оглоблина.
    Эта мысль Оглоблиной понравилась, и она решила её развить:
    — Вот я, например, попроси меня рассказать, как растёт, допустим, гречиха, — убей, не скажу.
    Костя Ромашкин сокрушённо покачал головой:
    — Ай-яй-яй. А как это совместить с дипломом сельхозинститута?
    — Очень свободно, — сказала Оглоблина. — Во-первых, институт я закончила двенадцать лет назад, а во— вторых, уклон у меня экономический…
    В комнату вбежала девочка лет пяти дочка Оглоблиной. Внимание взрослых мгновенно переключилось на ребёнка, и неприятный разговор угас.
    — Аллочка, садись за стол, — сказала Оглоблина.
    — А я недавно кушала. Когда ты уходила.
    — Не обманываешь? Как мы условились с тобой?
    Аллочка забралась на диван и стала листать журнал. Взрослые продолжили разговор.
    — Вы много времени отдаёте воспитанию дочки? — спросила Люся-Мила Оглоблину.
    — Да, я очень люблю воспитывать.
    — Воспитание — это главное, — бесстрастно произнесла Свинцовская. — Это краеугольный камень, который призван служить инструментом формирования подрастающего поколения.
    — Камень… э-э-э… инструмент, понимаете ли… — гудел вслед за супругой Свинцовский.
    — Милица Георгиевна, а чем занимается сейчас «Фивопрос», если, конечно, это не секрет? — спросил Костя.
    Свинцовская стала ещё серьёзнее.
    — Наш филиал, — начала она с расстановкой, не спеша, — решил уже много проблем. Несколько работ подготовил кабинет по изучению творчества Макаренко.
    — Есть такой? — спросил Ромашкин.
    — Да. Там четыре сотрудника…
    — И что же они делают?
    — Они читают Макаренко и пишут о его методе…
    — Но, по-моему, Макаренко всё сам за себя написал, — возразил Ромашкин. — Он, в общем, владел пером…
    — Но он был писатель, следовательно, писал не по-научному.
    — Да-да, — согласился Ромашкин. — Очень правильно!
    Окрылённая участием, Свинцовская продолжала:
    — Недавно один наш сотрудник защитил кандидатскую диссертацию. Он взял такую тему, которой до него никто не касался: как одевать детей, которые занимаются зимой в лесных школах на открытых верандах…
    Сидящие за столом перестали хрустеть огурцами, повернулись к Милице Георгиевне.
    — … Так этот сотрудник посадил на веранде сорок мальчиков и девочек и в течение двух часов измерял им температуру лба и пяток. Диаграммы показали, что пятки на морозе охлаждаются быстрее, чем лоб, значит, ноги в таких случаях следует термоизолировать…
    — Какой любопытный вывод! — искренне сказала Гречишникова.
    — Очень! — поддержал Ромашкин. — Моя бабушка была неграмотной, но у неё были совершенно явные задатки научного работника! Когда я зимой шёл гулять, она всегда говорила: «Костик, надень валенки».
    Гречишникова неодобрительно посмотрела на Ромашкина. Милица Георгиевна, глядя куда-то в стену, продолжала свой рассказ. Неизвестно, сколько бы ещё она держала речь, если бы её не перебил Ферзухин.
    Ферзухина прорвало. Он поднял стопку и, чуть покачиваясь, торжественно произнёс:
    — Выпьем за наш УКСУС, который мы так любим, с которым связана вся наша судьба, так сказать, и без которого мы не можем жить!
    Оглоблина и Ферзухин так энергично стали чокаться с другими гостями, что первая разлила половину бокала, а у второго на стопке появилась трещина.
    Ни к кому не обращаясь, Ферзухин сказал:
    — Жизнь дала трещину…
    — Не вижу оснований для такого заключения, — заметила Гречишникова.
    Ферзухин и Оглоблина многозначительно переглянулись. Наступил самый удобный момент говорить но существу.
    — Вы не видите оснований, — сказал Ферзухин, — а другие видят… Говорят, кое-кого будут откомандировывать…
    Гречишникова, собиравшаяся было произнести тост, отставила рюмку в сторону.
    — Что за ерунда! Мне эти слухи тоже известны. По я не думаю, чтобы обошли местком…
    — Местком обойти… з-з-э… не могут, — заверил Свинцовский.
    Оглоблина просияла:
    — Да-да, конечно… Товарищи, вы что-то загрустили а у меня есть тост. Я сегодня говорила со своей портнихой Софьей Абрамовной, и она мне знаете что сказала?
    Выдержав паузу, достаточную для того, чтобы все притихли, Оглоблина торжественно воскликнула:
    — Ко-стя и Лю-ся же-нят-ся!..
    Люся опустила глаза, Костя стал внимательно смотреть в потолок.
    Гости захлопали в ладоши.
    — Ну-с, будущие молодожёны, — продолжила Оглоблина, — надеюсь, вы не будете отрицать? Софья Абрамовна сказала точно: платье для невесты должно быть готово в субботу…
    — Ваши сведения верные, — сказал Ромашкин. — Как в телеграфном агентстве.
    — Выпьем, раз так! — воскликнул Ферзухин и неловко покачнулся на стуле.
    — Очень приятная пара, — бесстрастно резюмировала Милица Георгиевна.
    — Вот каких людей… э-э-э… воспитал, так сказать… э-э-э… — прогудел Свинцовский, но дальше у него произошёл запор мысли, и он замолчал.
    — Воспитал наш славный, сплочённый коллектив, — закончила его мысль Гречишникова, — который под руководством руководства смело осуществляет задачи, которые поставлены перед ним руководством.
    — Это наше счастье, что УКСУС возглавляют такие замечательные люди, — растроганно произнесла Оглоблина. — Вчера я встретила в коридоре товарища Чарушина, и мне показалось, что он снова сильно похудел. Прямо жаль! Горит человек на работе, думает о ней днём и ночью!
    — Вот именно! Он даже во сне мыслит, — поддержал Ферзухин. — А мне, например, сны никогда не снятся…
    Свинцовский несколько раз попытался воткнуть вилку в маслину, но маслина не давалась. Убедившись в бесполезности этого занятия, он сказал, тупо глядя в тарелку:
    — Это как-то не того… странно… э-э-э… во сне мыслить.
    Ну и что ж, что странно, — возразил Ромашкин. — Чарушин — великий человек, а всем великим людям присущи странности: химик Менделеев на досуге любил делать чемоданы, Аристотель — охотиться за бабочками, Шуберт — играть на гребёнке, а Чарушин любит мыслить во сне…
    Свинцовский ошалело посмотрел на Ромашкина.
    — Э-э-э… Чемоданы… Бабочки, говоришь?… Гребёнки? Что-то я ничего не понимаю…
    Он утратил монументальность и стал похож не на памятник, а на мешок.
    — Что-то у нас стало совсем тихо, — заметила Гречишннкова, — а мы ещё не выпили за товарища Груздева.
    — А мама его хочет утопить… — донёсся из угла голос Аллочки.
    Все повернули головы к дивану, на котором дочь Оглоблиной листала иллюстрированный журнал.
    — Дочка, не говори глупостей, — сказала Оглоблина, пристукнув рукой по столу.
    — А я и не говорю, — ответила Аллочка.
    — Постой-постой, детка, — вмешалась Милица Георгиевна. — Что ты говоришь? Утопить? Откуда ты слыхала это слово?…
    Никто уже ничего не жевал, все челюсти остановились, и в комнате стало зловеще тихо, как в рентгеновском кабинете.
    — А мама по телефону говорила. Она сказала: «Груздева могу всегда утопить, я про него такое знаю…»
    — Что ты говоришь, Аллочка? Скажи, что это неправда!
    — Нет, мамочка, зачем же я так скажу? Мы как с тобой условились? Говорить только правду.
    Оглоблина привстала, но, почувствовав, что силы ей изменяют, откинулась к стене и застыла в позе княжны Таракановой.
    Гости поднялись со стульев. Свинцовский, с которого хмель слетел мгновенно, стал снова монументален.
    — Что я слышу? — зарокотал он. — Покушение на руководство?
    — … Под руководством которого, — добавила Гречишникова.
    — Нам пора! — объявила Милица Георгиевна.
    — Нам тоже! — присоединился Ферзухин и резво вышел из комнаты. Через секунду с крыльца послышался кошачий визг. Должно быть, в темноте Ферзухин наступил сапогом на хвост одного из «львов», охранявших благополучие оглоблинского дома.

VII. Новый сон Чарушина
Вздыхать или радоваться Оглоблиной!
День неожиданностей
Ромашкина женят

    — Товарищи, нашему учреждению двадцать пять лет и сегодня с этой высокой трибуны…
    Нет, Груздев стоил не на трибуне, а перед собственным столом, репетируя юбилейную речь.
    — Гм, гм… Ох, Чарушин, сегодня у меня голос не тот. Не пойдёт. Отложу. Ты бы рассказал мне что-нибудь Чарушин. Опять, наверно, сон видел?
    Видел, вздохнул Чарушин. — Замучили меня эти сны. И надо же, чтобы такое в голову пришло! Будто стоит Свинцовский на пьедестале в парке. Полый китель, белые брюки… Руку вперёд протянул. Стоит и не шевелится, как статуя. Ему кричат: «Свинцовский, сойдите!» Он — неподвижен, как парализованный. Но тут подъезжает трактор, статую обвязывают тросом, тракторист включает мотор, дёргает, и она падает…
    — Да, — неопределённо произносит Груздев. — Что бы всё это могло означать?
    Разговор о необыкновенных сновидениях Чарушина был прерван появлением Ферзухина. Но взволнованному лицу заведующего снабжением можно было догадаться, что в УКСУСе что-то произошло.
    — Докладывай! — сказал Груздев.
    Ферзухин как-то сразу обмяк и начал лепетать:
    — Так я не пойму… Мне что — дела сдавать? Посылают меня куда-то…
    — Посылают? — удивлённо переспросил Груздев. — Куда же, интересно?
    — В колхоз вроде бы как, — смущённо пояснил Ферзухин. — Или в совхоз. И не только меня — Оглоблину например. Слухи такие. Вот я и пришёл…
    Гладкие щёки Груздева задрожали, потом заколебалось всё его тело. Груздев смеялся так, что если бы он сидел не в кресле с подлокотниками, а на обычном стуле, то определённо скатился бы на пол.
    Наконец сквозь затихающие стоны Пётр Филиппович произнёс:
    — Ох и ущекотал ты меня! Ох и анекдот!
    Потом вытер платком глаза, подтянул галстук, положил руки на стол и продолжил уже серьёзно, без улыбки.
    — А ты не слушай всякие глупости! Смею тебя заверить, никого мы никуда не посылаем и не собираемся. Наоборот: мы будем расширяться.
    — Я тоже так думал, — подобострастно сказал завснаб.
    — Вот-вот. А что касается тебя, Ферзухин, то позволь заметить, ты — растущий товарищ, и в этом сам скоро убедишься… Правильно я говорю, Чарушин?
    Чарушин, в течение всей беседы безучастно глядевший в окно, повернул своё пасмурное лицо и кивнул.
    Ферзухин улыбнулся такой широкой улыбкой, какая только могла уместиться на его узком лице.
    — Ну, за дело! — призвал Груздев. Он любил прерывать беседы на неожиданных местах, чуть-чуть недоговорив. Это всегда производило нужный эффект. Начальство должно недоговаривать, оно всегда знает «что-то такое ещё».
    Чарушин с Ферзухиным вышли, но в тот же момент на пороге груздевского кабинета возник Свинцовский. Он плотно прикрыл дверь, оглядел кабинет (нет ли посторонних?) и только тогда спросил:
    — Можно?
    — Пожалуйста, заходи.
    — Я к вам, Пётр Филиппович, э-э-э… с одной неприятной, так сказать, информацией. Я бы не стал беспокоить… Я бы не стал нарушать… Но мой долг…
    — Случилось что-нибудь?
    — Видите ли, я вчера был в одном доме, и хозяйка сказала — со слов ребёнка, — что она располагает кое— какими данными на вас… — Свинцовский пытался говорить шёпотом, но голос его не поддавался регулировке и звучал, как всегда, громко. — И якобы в любой момент может вас… э-э-э… утопить, как она выразилась, со слов ребёнка…
    — Кто же эта хозяйка?
    — Оглоблина!
    Глава УКСУСа снисходительно усмехнулся:
    — Да? Смешно. Сегодня день неожиданностей. — И уже совсем в шутливой форме добавил: — Ну, а как ты думаешь, Свинцовский, может, за мною что-нибудь действительно такое есть?
    — Как же в мыслях… э-э-э… допустить? Шутите, Пётр Филиппович?
    — А насчёт Оглоблиной какие соображения?
    — Допросить… э-э-э… то есть побеседовать… по-товарищески… А вообще лучше сразу уволить… Под реорганизацию.
    Груздев брезгливо поморщился.
    — Какие нехорошие вещи ты предлагаешь, Свинцовский! Сейчас время не то.
    На лицо Свинцовского отразилась чуть заметная работа мысли.
    — Понимаю, — сказал он, подумав. — Накануне юбилея и так далее… Неприятности.
    — Ну, хотя бы, — неопределённо произнёс Груздев.
    … А у Оглоблиной в это время было самое лучезарное настроение: Ферзухин только что сообщил ей груздовское опровержение насчёт отправки в колхоз.
    Оглоблина, конечно, немедля кинулась к телефону:
    — Ателье? Софья Абрамовна? Милочка, отложите сарафан, вернитесь к вечернему платью.
    День неожиданностей! Он был именно таким. Груздеву не давали покоя: каждым приходил со своими новостями.
    От Гречишниковой Пётр Филиппович узнал о предстоящей свадьбе Ромашкина и Люси-Милы.
    — Мостком всё продумал, — решительно сказала Гречишникова. — Это дело политическое. Оно у нас в плане. Надо устроить комсомольскую свадьбу. Судите сами, Пётр Филиппович, коммунистических бригад у пас пока нет, других новых начинаний тоже. Пусть хоть комсомольская свадьба будет. Это тоже имеет резонанс. УКСУС не должен отставать от времени! Репортёров позовём, в газетах напишут…
    — Да, — согласился Груздев, — мероприятие громкое. А как оно будет выглядеть, вы не подработали?
    — Местком имеет набросок. Пригласительный билет сформулирован так: «Уважаемый товарищ… Приглашаем вас на комсомольскую свадьбу, которая имеет быть там-то Повестка дня: 1. Вступительное слово секретаря комсомольской организации…»
    — Но у нас в УКСУСе такой организации нет.
    — Неважно, из райкома комсомола кого-нибудь позовём. Дальше: «2… Доклад о значении семьи и брака (лектор из общества «Знание»); 3. Напутственное слово начальника УКСУСа тов. Груздева; 4. Регистрация бракосочетания; 5. Заключительное слово представителя загса». — Гречишникова перевела дух. — Вот так, Пётр Филиппович! Оркестр будет. Танцы. Всё как полагается: невеста в белом, жених — в чёрном. Шампанское за счёт месткома.
    Это был, конечно, выдающийся план. Надо учитывать, что в мире существуют сотни различных свадебных обрядов и придумать что-нибудь новое крайне трудно.
    Итальянцы, например, избрали такой вариант: из мэрии свадебный кортеж направляется в кафе, жених и невеста — впереди, в руках у невесты букет цветов апельсинового дерева.
    Темпераментные бразильцы придерживаются иного ритуала: там прямо из церкви свадьба переносится в какое-нибудь живописное место, где можно жечь костры и плясать. Туда все мчатся со свистом и гиканьем, кто на чём может — на лошадях, на быках, на мулах.
    В Индии на скрещённые руки жениха и невесты льют воду, а приглашённый на свадьбу «понна» — астролог — произносит взволнованную речь, призывая молодых рука об руку дружно пройти вместе всю жизнь.
    Вот до чего додумались люди — на быках скачки устраивают, воду на руки льют, кольца обручальные надевают. Впрочем, кольца — это что! Примитив. В Японии молодые вместо обручальных колец обмениваются водорослями и рыбой.
    Что после всего этого оставалось делать Ксении Петровне Гречишниковой? Другой растерялся бы на её месте: всё уже придумано, всё было. Но она, как видно, нашла своё, родное.
    Груздев слушал Гречишникову и кивал. А потом спросил между прочим:
    — Ну, а с будущими молодожёнами вы говорили? Они согласны?
    — Нет, мы только со Свинцовским обменивались, — сказала Гречишникова. — Но Ромашкин согласится: участникам комсомольской свадьбы обычно дают квартиру. Сейчас я с ним поговорю.
    Разговор с Костей протекал на месткомовской территории в задушевно-ласковом плане.
    — Изобретательно составлено, заметил Ромашкин, прочитав программу свадьбы. — Ритуал очень торжественный.
    — Вы не против?
    — Нет. Можно было бы даже что-нибудь добавить…
    — Ну, это в рабочем порядке.
    Эх, Ромашкин, Ромашкин, будет тебе сцена у фонтана за то, что ты пошёл на такую свадьбу. Но ты, конечно успокоишь Люсю-Милу. Ты скажешь: «Не волнуйся. Без приключении жить нельзя. Ну пусть они пока побегают Посмотрим, во что это выльется. А потом что-нибудь придумаем».
    … Ксения Петровна беспокойно взглянула на часы
    — Ай-яй-яй. Уже три! Как время идёт! Ничего не успеваю.
    В общий отдел она вернулась вместе в Ромашкиным.
    Сотрудники оживлённо беседовали, обсуждая, как оформить юбилейную выставку.
    — Тихо! — скомандовала Гречишникова и, достав книгу, вложенную в капроновые корочки, углубилась в чтение.
    Минут пятнадцать стояла тишина. Потом Ромашкин спросил:
    — Что читаете?
    Гречишникова ответила:
    — «Исторический материализм»… Здорово этот самый Кант… И Фейхтвангер тоже вообще, то есть Фейербах…
    Тут появилась курьерша Полина и сказала, что Гречишникову вызывает Груздев.
    Едва Ксения Петровна закрыла за собой дверь, как Ромашкин был уже у её стола. Заглянув в книгу, он вслух прочитал:
    — «В эту минуту вошла Валентина, и приветствия возобновились.
    — Дорогой друг, — сказала баронесса, меж тем как девушки взялись за руки, — я приехала к вам вместе с Эжени, чтобы первой сообщить вам о предстоящей в ближайшем будущем свадьбе моей дочери с князем Кавальканти»…
    — Если это «Исторический материализм», то что же тогда «Монте-Кристо»? — прокомментировал Ромашкин.
    Сотрудники общего отдела, рыдая, упали на столы.
    — Спокойно, — сказал Костя и, взяв председательский колокольчик, которым Гречишникова пользовалась на собраниях, позвонил.
    Отдел затих. Ромашкин, подмигнув товарищам, исчез из комнаты. Через несколько минут он уже снова был у того же стола. С книжкой в руках. С «Историческим материализмом». Вслед за тем «Монте-Кристо» перекочевал в шкаф, а в капроновые корочки Кости вложил книгу только что принесённую из библиотеки.
    Когда Гречишникова возвратилась от Груздева, подчинённые уткнулись в свои столы, осторожно кося глазами в её сторону.
    Ксения Петровна попыталась было продолжить чтение, но вдруг вся побагровела.
    — Кто взял книгу? — задыхаясь спросила она.
    Какую? — с наивной улыбкой спросил Ромашкин.-
    «Исторический материализм»?
    Гречишникова шумно прошла по комнате и резко хлопнула дверью.
    А через несколько секунд она уже была в кабинете Груздева. Голос её сбивался на визг:
    — Пётр Филиппович, эти мальчишки… эти мальчишки… Так шутить со мной, женщиной, с председателем месткома!
    — Успокойтесь, Ксения Петровна, успокойтесь, — мяско сказал Груздев. — Что-нибудь случилось? Ох! Я же говорил: сегодня какой-то странный день. Ну, рассказывайте…
    — А, ладно! — махнула рукой Гречишникова.
    — Ну, если ладно, тогда и разговора нет, — быстро согласился Груздев. — Тогда у меня к вам, Ксения Петровна, есть вопрос: что, если тарификацию подчинить транспортизации?

VIII. Маховик набирает обороты
«Дайте мне штаты!»
В чём успех юбилея!
Трон для товарища Груздева

    А тем временем юбилейный маховик набирал обороты; в воздухе всё явственнее пахло наступающим праздником, премиями, дерматиновыми папками, в которых обычно преподносят поздравительные адреса.
    Чарушин не отходил от аппарата.
    — Что в детском саду?
    Порядок, товарищ Чарушин. Малыши под руководством педагога разучивают приветствие.
    — А хорошо выходит?
    — Честно говоря, не очень. В фамилии товарища Груздева «эр» не получается.
    Снова звонок.
    — Ферзухин? Что с асфальтом?
    — Договорился с райсоветом. К юбилею все дырки на нашей улице залатают. Обещали,
    Чарушин опустил трубку на рычаг и вздохнул:
    — Пообедать бы сейчас! Окрошки бы холодной!
    Но до окрошки было ещё очень далеко: звонков пятьдесят, а может, и больше.
    Груздев предупредил:
    — Ты, Чарушин, безраздельно и персонально отвечаешь за юбилеи. Все свои постоянные обязанности передай Гречишниковой.
    — Но она тоже в юбилейной комиссии.
    — Пусть другому передаст. Шалому, например.
    — Шалый реорганизацией занят и от других работ освобождён.
    — В общем, разберитесь.
    Задача была, безусловно, сложной. В конце концов вышло так: Чарушин передал свои обязанности Гречишниковой, Гречишникова — Шалому, Шалый — Малому. А дальше пошло вообще чёрт знает что: Малый — Огурцевичу из тарификации, Огурцевич — Малярикову из транспортизации, Маляриков — Буланой из регистрации, Буланая — курьерше Полине, а Полина взяла бюллетень, закрыла окошко курьерской и ушла домой.
    УКСУС как учреждение перестал функционировать. Впрочем, он и до этого не особенно функционировал, как нетрудно было заметить.
    Недоверчивый читатель может возразить: как, мол, так — существует учреждение и работает на холостом ходу? Что же тогда делают его сотрудники? Нет, это фантазия какая-то.
    Ах, дорогой читатель! Не заблуждайтесь! Дайте автору этих строк тысячу штатных единиц. Дайте фонд зарплаты и дом в пять-шесть этажей, и я организую учреждение, которое ничем не будет ведать, ни за что не отвечать — и тем не менее в нём будет кипеть дьявольская, титаническая работа.
    Как это сделать? А очень просто. Скажите, для того чтобы возглавить такой аппарат, начальство нужно? Вне сомнений! А секретарши? А бухгалтерия, чтобы зарплату платить и алименты своевременно удерживать? А отдел кадров, чтобы случайные проходимцы в это учреждение не проникли?
    Итак, человек сто уже занято. Но ведь это только начало. Можно ли обойтись, например, без хозяйственного отдела? Нельзя. Кто должен отделать под орех директорский кабинет? Кто будет беспрестанно менять внутреннюю планировку комнат — ломать стенки и пробивать новые двери? Ведь во всяком порядочном учреждении эта работа идёт круглый год.
    Нет, лишних штатных единиц вы здесь не найдёте. Скажите, является ли, например, штатным излишеством комендант здания — батька всех вахтёров и лицо, ответственное за противопожарные мероприятия?
    Без многочисленного машинописного бюро тоже полный зарез: между отделами завяжется переписка, появятся входящие и исходящие, потребуется снимать копии, печатать проекты новых штатных расписаний. До шести вечера машинистки, конечно, никак не управятся с перепиской всех бумаг. Придётся их задерживать, платить сверхурочные.
    Телефонисткам на коммутаторе — тоже. Раз сотрудники остаются после рабочего дня, узел связи должен действовать. Посмотрите: мелочь вроде — узел связи, а на тысячу человек хотя бы пятьсот телефонных номеров надо? Надо. Сколько же тогда потребуется иметь телефонисток? А мастеров по ремонту аппаратов? Ведь сотрудники, особенно начальники отделов, — люди нервные и, поговорив с нижестоящими, любят бросить трубку на рычаг.
    Несколько слов о месткоме. Прежде всего, возглавлять его должен освобождённый работник и, желательно, не один. Иначе со своими задачами он не справится. Иначе местком не сможет оперативно рассмотреть многочисленные конфликты с администрацией, организовать экскурсии и массовки, создать бесплатные курсы английского языка и лыжную базу, обеспечить сотрудников учреждении театральными билетами и осуществить бдительный контроль за работой кассы взаимопомощи.
    Говорят, что общественной работой следует заниматься во внеурочное время. Но так только говорят. Во внеурочное время все нужные учреждения уже закрыты, а в театральную кассу активист культсектора должен вообще ехать с утра, пока не расхватали хорошие билеты.
    Общественные институты будут отрывать от работы массу людей, посылая их на разные задания, а иногда — даже сказать страшно! — на двухнедельные семинары. Нет, тысячи человек мало, дайте две! Для учреждении, которое практически ничем не занимается, тысяча человек — просто мизерный штат.
    А вы говорите — УКСУС! Разве там не работают? Посмотрите на часы. Сейчас уже десять вечера, то есть двадцать два часа. А в УКСУСе всё ещё хлопают двери заливаются телефонные звонки.
    — Москва? Алло! Это Москва? Квартиру товарища Козловского… Товарищ Козловский, это из Лесогорске у трудящихся есть пожелания, чтобы вы в порядке шефства…
    — Почему отключили Москву? Дайте Академию наук! Что? Кончила работать? Ну какой-нибудь дежурный там есть? Выясните телефон космонавта Гагарина, нужно организовать от него телеграмму…
    — Каунас? Алло! От Ферзухина говорят. Как у вас там насчёт голубеньких стульчиков? Да, деньги перечислены.
    А в дымной комнате отдела координации всё ещё заседает юбилейная комиссия.
    Сейчас держит речь Свинцовский:
    — Самое главное… э-э-э… обеспечить успех юбилейного собрания. Чтобы солидно всё было: когда надо — «Ура!», и аплодисменты чтобы не запаздывали.
    — Ну, всякое там «ура», аплодисменты — это уж сама публика, — устало бурчит Ферзухин. — Так сказать, волеизъявление чувств…
    — Ха-ха! — смеётся металлическим смехом Свинцовский. — Волеизъявление, оно, конечно, понятно. Но на самотёк пускать нельзя. Отдайте мне весь шестой ряд, и я там посажу участников самодеятельности. Будьте здоровы, срепетируют и прокричат!..
    — Свинцовский, вы — режиссёр! — умиляется Гречишникова.
    — Прирождённый, — подтверждает Ромашкин. — Станиславский и Немирович вместе взятые.
    — Товарищи, к порядку! — призывает Чарушин. — Вернёмся к премиям. Итак, двадцать часов, тридцать сервизов, сорок подстаканников, остальное — грамоты. Уборщицам и курьерам — деньги. По десятке.
    — А как же быть с товарищем Груздевым? — задаёт вопрос Гречишникова. — Его администрация не может отметить: он сам администрация. И местком не может: он выше месткома. Складчину устроить? Неудобно.
    Чарушин озабоченно теребит марлевую наклейку на щеке.
    — Товарищу Груздеву — орден… э-э-э… Раз юбилей положен, то и орден положен.
    — А если не дадут? Я думаю, что мы со своей стороны что-то должны предусмотреть. Подчеркнуть уважение к человеку, который ведёт наш УКСУС…
    — Стойте, Ксения Петровна! — неожиданно восклицает Ферзухин. — Есть мысль.
    Юбилейная комиссия оцепенела от неожиданности: мыслей от Ферзухина она не ждала.
    — Есть мысль! Сегодня пришло очень необычное письмо. Вот, читайте.
    Письмо, извлечённое из конверта, выглядело так:

    «Управление радиотехнической и металлообрабатывающей промышленности
    Фабрика «Сантехмедтруд»
    исх. № 1272
    СКБК
    Фабрика «Сантехмедтруд» разработала модель рабочего кабинетного кресла «ДБ-1».
    Кресло изготовлено из дерева, металла и полимеров.
    В правом подлокотнике расположена кнопочная клавиатура, которая даёт возможность устанавливать связь с любым сотрудником, не отрывая его от рабочего места. В левый подлокотник вмонтирована телефонная трубка.
    Кроме того, в подлокотниках находятся также пепельница, электрическая зажигалка и портативный откидной столик для рабочего завтрака.
    В спинке кресла расположены: а) озонатор-кондиционер (устройство, улучшающее состав воздуха и очищающее его от дыма); б) звукозаписывающий механизм, которым обычно пользуются, когда разговор ведётся но двум телефонам (в этом случае руководитель учреждения говорит с одним абонентом, а другого — записывает на плёнку).
    Около правой ножки кресла находится специальная педаль для изменения положения спинки кресла и фиксации наклона в зависимости от необходимости.
    В гребень спинки кресла вмонтирован малогабаритный репродуктор, позволяющий в откинутом положении прослушивать сообщения по радио. По желанию слушателя репродуктор переключается на телефон.
    Кабинетное кресло «ДБ-1» апробировано и рекомендовано к производству.
    Заявки следует направлять по адресу: г. Магнитный, ул. Радонежского, 27.
    Оплата но безналичному расчёту, текущий счёт № 0012213 в Радонежском отделении облбанка.
    Заказ выполняется в месячный срок. Стоимость кресла «ДБ-1» 225 руб. 37 коп.
    Дирекция фабрики «Сантехмедтруд».

    Когда чтение письма закончилось, Свинцовский воскликнул:
    — Очень солидно!
    — Вы за кресло? — спросил Ромашкин.
    — А разве это плохо? И может ли быть плохо? Проспект напечатан. Раз напечатан, значит, одобрен. Без одобрения ничего не печатается. А вы против?
    — Нет-нет. Я — за! — уточнил свою позицию Ромашкин.
    — Ну, наконец к чему-то пришли — резюмировал Чарушин. — Конкретно — к креслу. Это своевременно. О чём сейчас повсеместно стоит вопрос? Об улучшении руководства. А для чего создано кресло? Для этой самой цеди. И кнопки все рядом, и магнитофон, и чайку можно выпить, и радио тут тебе. Вот техника! Как обрадуется наш Пётр Филиппович! Это не кресло, а, я бы сказал, трон…
    — Всё правильно, но насчёт трона — лишнее, — оборвала оратора Гречишникова. — Не звучит политически… У нас принято говорить: рабочее место.

IX. Ромашкин творит
Бдительность Свинцовского
Кто такие тунеядцы?

    Ромашкин сидел за пишущей машинкой и двумя пальцами отстукивал юбилейную груздевскую статью для городской газеты.
    Сочинять — дело нелёгкое, особенно за кого-то. Если же за начальство, то трудности по вполне понятным причинам возрастают.
    Прежде чем написать каждую новую фразу, Ромашкин подолгу смотрел в потолок и озадаченно чесал затылок.
    Когда в отделе становилось шумно, он стучал карандашом по столу и умоляюще произносил:
    — Тише, товарищи: Ромашкин творит!
    На исходе пятой страницы была поставлена последняя точка и ниже — подпись: «П. Груздев, управляющий УКСУСом».
    Соединив листочки скрепкой, Ромашкин отправился к Чарушину.
    Заместитель управляющего посмотрел на Ромашкина затравленным взором и глухо спросил:
    — Ко мне? Зачем?
    Все три телефона трещали беспрерывно. Чарушин поочерёдно снимал трубки и без конца увязывал, утрясал и регулировал вопросы предстоящего празднества.
    Улучив момент, когда усталые телефоны чуть приумолкли, Ромашкин положил на чарушинский стол свой труд, вернее — труд П. Груздева.
    — Статья вот. Для «Лесогорской правды».
    — Всё правильно?
    — Абсолютно.
    — Так-так. «УКСУСу исполнилось 25 лет. За это время учреждение провело огромную работу», — прочитал вслух Чарушин и отложил рукопись в сторону. — Давай, Ромашкин, неси Груздеву.
    Груздева Ромашкин застал за его любимым занятием: вместе с Шалым и Малым он чертил схемы. Лицо управляющего светилось весёлым азартом игрока, который нашёл хитроумное решение и стопроцентно уверен в своей победе.
    — Что? Статья? — спросил Груздев, не отрывая глаз от схемы. — Чарушину показывали?
    — Да.
    — Давай подпишу. Всё правильно?
    — Абсолютно…
    — Заклейте в конверт и отдайте в канцелярию.
    Но занятие черчением Груздеву всё же пришлось оставить: через несколько минут в кабинет управляющего вбежала Гречишникова. Щёки её покрыты пятнами. Гречишникова размахивала пакетом.
    — Пётр Филиппович, прошу разговора тет-а-тет… Между месткомом и администрацией…
    Когда Шалый и Малый вышли из кабинета, Ксения Петровна бросила конверт на стол Груздева.
    — Читайте статью, которую вы подписали. Скажите спасибо Свинцовскому: вовремя перехватил… Поинтересовался… Позор! Какой позор! Вот оно — ваше заигрывание с молодёжью!
    — Спокойно, Ксения Петровна, спокойно. Я читаю, Та-ак. «УКСУСу исполнилось 25 лет. За и то время учреждение провело огромную работу, которая никому не нужна, кроме тех, которые в нём получают зарплату.
    Что делает наше учреждение? Оно собирает заявки на различные материалы и оборудование от заводов и фабрик и посылает эти заявки выше. Выше заявки рассматривают, и решения, полученные свыше, УКСУС спускает ниже. Таким образом, управление координации снабжения является передаточной инстанцией, лишним межведомственным звеном, которое никому но помогает, а вернее — всем мешает.
    Сегодня общественность города с большим энтузиазмом чествует коллектив нашего управления. А спрашивается: за что?…»
    Груздев прервал чтение и кисло посмотрел в окно.
    — Да, — после паузы выдавил он. Это что то вроде хулиганства. По ведь Чарушин смотрел… Я же доверяю…
    — И вот вам плата за доверие, злорадно подхватила Гречишникова… — Я же всегда говорила: Ромашкин несерьёзный человек. Всё ясно: комсомольской свадьбы не будет!
    — После всего такого, разумеется… А как другие мероприятия?
    — Всё в порядке. План выполнялся. Даже диспут о тунеядцах провели…

    Описывать «диспут» не имеет смысла. Пришёл лектор, говорил ровно академический час, потом Ксения Петровна предложила присутствующим товарищам высказаться. Но товарищи не высказались. Не созрели в их утомлённых головах более или менее значительные мысли. Разговор не состоялся. Очень нужный в стенах УКСУСа разговор.
    Придётся восполнить этот пробел здесь, на страницах повести.
    Кто такие тунеядцы?
    На первый взгляд ответ аксиоматично прост.
    При упоминании слова «тунеядец» перед нашим мысленным взором проходит небогатая галерея отпетых бездельников. В ней всего несколько экспонатов.
    … Томная девица возлежит на тахте, лениво листая журнал мод. Она бережёт свои зубы и грызть гранит науки решительно отказывается. Не устраивает её и здоровый физический труд за токарным станком или у молотилки.
    Девица, безусловно, живёт за счёт папы, потребляя большое количество нейлона и губной помады. Обществу она не даёт ничего.
    … У подъезда гостиницы шныряет юнец. У него просящие глаза кота, прокравшегося к пиршественному столу. Юнец шевелит усами, пытаясь учуять, какой из заморских туристов может презентовать ему техасские подтяжки, бывшие в употреблении носки или экзотическую зажигалку. Всё, что ему перепадает, молодой негоциант реализует за определённую цену среди сверстников-единомышленников. У него есть своя клиентура.
    Юнец живёт за счёт спекуляции, потребляет много коньяка и шашлыка. Обществу не даёт ничего.
    … В тамбур электрички уверенным шагом входит мужчина неопределённого возраста. На плечи накинута ватная телогрейка, в руках — клюка. Приблизившись к пассажирам, обладатель телогрейки начинает усиленно хромать. Дальше всё понятно: «Дорогие братья и сёстры…»
    Лжеинвалид живёт за счёт доброты «братьев и сестёр», потребляет много воблы, пива и перцовки. Обществу он не даёт ничего.
    Но всё это лишь простейшие, донельзя примитивные представители тунеядцев. Их сразу видно, их не надо изучать под микроскопом. Такого вульгарного тунеядца дружинники и милиционеры распознают за версту невооружённым глазом.
    Есть среди тунеядцев и более сложные организмы.
    Однажды мне пришлось участвовать в погоне за тунеядцем — «патриотом». Он не уставал откликаться на призывы осваивать Восток. И он его освоил: был в Караганде и Братске, Оренбурге и Барнауле.
    Оркестранты натужно дули в трубы, исполняя в честь «новосёла» туш, милиционеры брали под козырёк, а «патриот» брал подъёмные и мчался на следующую стройку
    Существует разновидность тунеядцев, действия которых весьма определённо подпадают под статьи Уголовного кодекса. Но есть и другая, которой кодекс не угрожает никогда. Всё, что они делают, законно. Это добропорядочные тунеядцы.
    Сколько, например, говорили и писали о тех тружениках науки, которые до сих нор изобретают самовар или бьются над проблемой психологии домашнего клопа. И вроде невдомёк им, что человеческим гением самовар уже давно создан, а что касается клопов, то существует устоявшееся мнение, что их надо давить.
    А вот факт, который на первый взгляд отношения к предмету нашего разговора вроде бы и не имеет. Впрочем, судите сами.
    Живёт на белом свете семья матери героини Степчуковой. Старший сын уже давно бреет усы и бесповоротно вступил на стезю самостоятельной жизни. Его младшие братья и сёстры уже не первый год как бросили соски и оставили детские коляски — дар завкома. Они учатся,
    В семье полное благополучие. Но папе и маме очень хочется большего достатка и большего комфорта.
    И Степчукова идёт в райсовет:
    — Дайте новую квартиру.
    Квартира у Стеичуковых вполне приличная, в новом доме и метража хватает. По им кажется, что он недостаточен. Почему бы не иметь больше?
    В райсовете поначалу заколебались: нужно ли идти навстречу? Но потом отступили: всё-таки мать героиня, всё-таки многодетная семья.
    Получив квартиру, Степчуковы идут в новую атаку:
    — Устройте всех детей в интернат.
    Устроили. Всё-таки мать-героиня, всё-таки семья многодетная.
    Но Степчуковы не дремлют и бегут в завком:
    — Помогите материально.
    Так, мол, и так, терпит бедствие семья, ячейка общества. И не обыкновенная, а многоступенчатая.
    Помогли? Конечно.
    Папа-герой и мама-героиня живут как в закрытом санатории повышенного тина. От всех забот, хлопот и тягот они избавлены. Дети зимой в интернате, летом все три срока в лагере. Папа с мамой получают пенсию, вспомоществования от разных организаций и по 35 рублей чистой прибыли за каждую комнату: три комнаты они сдают студентам и аспирантам, а в четвёртой — расположились сами. Однажды Степчуковых кто-то обидел, сказал им нелицеприятное критическое слово. И старший сын немедленно сочинил жалобу, адресовав её областной газете. Подписался он не только фамилией, но и титулом «сын матери-героини Степчуков».
    Наивные персонажи «Золотого телёнка» выдавали себя за сыновей лейтенанта Шмидта. Они грубо врали.
    Степчуков говорит чистую правду. Его с крылечка не сбросят. Наоборот, к нему будут чутки, и он везде выбьет всё, что ему требуется. Выбьет, конечно, в ущерб другим, менее потомственным гражданам. Он своё урвёт, у него есть козырь.
    Таковы туники добропорядочные. Их не всегда распознаешь.

X. Что будем заказывать?
Ферзухина повышают
Предпраздничная гроза

    В зале ресторана плавал слоистый табачный дым. В дыму слабо мерцали огни люстр. Люди, сидевшие за столиками, отчаянно жестикулировали. Изъясняться можно было только жестами: всё заглушалось джазом и голосом молодой, полной нерастраченных сил певицы:
Я пойду на Первую Встречную
На свидание, на свидание.
Я найду любовь свою вечную…

    Когда оркестр удалился на перекур, к столику, который занимали Ферзухин, референт но входящим Шалый и референт но исходящим Малый, подошёл официант.
    — Ну-с? Что будем заказывать? — спросил своих коллег Ферзухин,
    Шалый и Малый скромно пожали плечами.
    — Ты, Ферзухин, угощаешь нас, ты и выбирай: мы на всё согласны.
    Ферзухин давал ужин в честь своего повышения.
    Едва только Груздев сказал Ферзухину: «Ты — растущий товарищ и в этом сам скоро убедишься», как высказывание начальства стало известно всему УКСУСу. Погоди разговоры о том, что Ферзухина вот-вот повысят и сделают начальником группы или нескольких объединённых отделов.
    Когда этот слух дошёл до Шалого и Малого они расхохотались гак, что на чернильницах подпрыгнули бронзовые крышечки.
    — Ох и врёт же этот Ферзухин! Вот хвастун!
    — Ну, допустим, мог сказать Пётр Филиппович пяток хороших слов. А кому он их не говорил?
    — Да что там, бред всё это, — махнул рукой Шалый и вдруг поднял указательный палец кверху — в знак внимания. — Слушай, Малый, выпить хочешь?
    Малый побренчал мелочью в кармане.
    — Я всегда готов. Только минфин на сегодня меня не обеспечил.
    — Платить тебе не придётся. Платить будет Ферзухин…
    И Шалый развернул перед коллегой свой стратегический план. Он был прост, тонок и обеспечивал быстрый бросок в ресторан.
    Шалый и Малый печатают фиктивный приказ о новом назначении Ферзухина, далее идут к Свинцовскому и просят его поставить на приказ круглую печать. Свинцовский, конечно, отказывается, но Шалый уверяет его, что приказ нужен только для того, чтобы показать его Ферзухину, на пять минут. После этого приказ возвращают Свинцовскому и он собственноручно уничтожает его.
    Ферзухин сияет, но Шалый и Малый предупреждают: никому ни гугу, даже жене. Приказ подписан, но оглашён будет только в день юбилея… А пока за это дело надо выпить. Ферзухин обязан «поставить» Шалому и Малому как людям, принёсшим ему столь радостную весть.
    И вот — план осуществлён.
    — Что будем заказывать? — снова спросил Ферзухин. — Коньячку выпьем? Три звёздочки?
    — А не мало ли? — усомнился Шалый. — Пять — вот это подходяще.
    — Лучше «КС», — сказал Малый. — Такое повышение!
    — «КС» так «КС», — согласился Ферзухин. — для вас, ребята, не жалко. Ну, а на закуску что? Сёмга?
    — Давай.
    — Осетрина?
    — Давай.
    — Теперь горячее: шашлык, шницель, бефстроганов…
    — Конечно, шашлык, — ответил Малый. — Это вещь! Один мой знакомый говорил, что шашлык — древняя еда, он был изобретён человеком в тот день, когда на земном шаре появился первый баран.
    — Значит, всё? — спросил Ферзухин. — Больше ничего не хотите?
    Малый подумал и ответил:
    — Для начала, думаю, хватит…
    Он оказался прав: за первой бутылкой коньяка последовала вторая, шашлык пришлось тоже повторить.
    Так они и пили.
    Если джаз делал перерывы, то беседовали. А болтать ужасно хотелось.
    — Ты молодец, Топорик, — сказал Малый. — Оперативный снабженец. Только пришло письмо насчёт этого руководящего кресла, а ты уже и заявочку оформил.
    — Не зря Груздев тебя любит. А ты всё-таки испугался, что он в деревню тебя пошлёт…
    — Я? — Ферзухин легонько ударил себя в грудь. — Я? Нисколько. Пётр Филиппович меня давно знает и ценит. Мы с ним познакомились в войну ещё, в Грозном. Груздев тогда автохозяйством управлял. Пришёл я к нему, а у него все машины на чурочках стоят: ни резины, ни запчастей. Я ему говорю: «Так, мол, и так, за две недели подниму ваше автохозяйство. Дайте только наличные, сколько есть. На время, верну всё до копеечки».
    У него — глаза на лоб. А я говорю: «Не бойтесь, не убегу с вашими деньгами…» Поверил, дал из кассы десять тысяч. Я на двух уцелевших машинах — в деревню, километров за двести. Купил там картошечки, а оттуда — в сторону, на нефтеперегонный завод. На заводе — голодуха, в столовой картошке рады. Отдал им картошку — получил бензин. С бензином поехал на авторемонтный: «Так, мол, и так, я вам горючее, вы мне — запчасти, а хотите — и картошечкой поддержу». Починил я так несколько машин — и снова в деревню. Дал им два мотора, а они мне — снова картошку… Вот так. В две недели я и поднял автохозяйство: все машины — на ходу, бензину — полны баки, и десять тысяч в кассу отдал. Пётр Филиппович на руках меня носил. На доску Почёта собственноручно повесил!
    Шалый и Малый слушали Ферзухина раскрыв рты.
    — Ну и лекция! Ты, Ферзухин, — профессор!
    Заиграл джаз. На этот раз тихо: музыканты, видимо, выдохлись. Или от жары скисли. Несколько пар пошло танцевать. Шалый впился маслеными глазами в молоденькую блондинку и провожал её взглядом по всему залу. Потом подмигнул Малому и философически заметил:
    — А жизнь проходит мимо.
    — Брось ты про это. Давай тяпнем.
    Ляпнем, — поддержал Ферзухин.
    — Может, ещё что заказать? — спросил Малый.
    Шалый отрицательно помотал головой.
    И вправду хватит, согласился Ферзухин. — Я только на минутку выйду. Где тут это самое?
    Когда друзья остались одни, Малый довольно загоготал:
    — А сильно Топорик раскошелился!
    — Здорово, Малый. Я, кажется, даже немного перебрал.
    Пока Ферзухин ходил в «это самое», они продолжали беседу. Говорили о том, что Нолик совсем обалдел от старания и заявился сегодня на работу чуть ли не в пять утра; что Чарушин опять видел какой-то дурацкий сон; что Оглоблина, конечно, погорит, потому что Груздев в последнее время Оглоблину очень хвалит. Не иначе как Пётр Филиппович задумал её с почётом выставить.
    Друзья коснулись бы, вероятно, и других важных вопросов, если бы не подошёл официант со счётом. И тут они остро почувствовали отсутствие Ферзухина. Куда же Топорик запропастился?
    Решили подождать. Но тщетно вглядывались они в голубую туманную даль ресторана. Ферзухин не появлялся.
    — А может, ему плохо? — высказал догадку Малый. Пойду-ка туда же.
    Едва он вышел из зала, как к нему, приложив руку к фуражке, обратился швейцар:
    Позвольте спросить, вы будете товарищ Малый? А откуда вы меня знаете? Отдыхали вместе?
    — Мне вас некоторым образом описали: клетчатая рубашка, кудрявый, невысокого роста, золотой зуб…
    Малый потрогал пальцем свой зуб и сказал:
    — Да, я — Малый.
    — Вот, позвольте, вам записка…
    Записка была написана отвратительным косым почерком, буквы налезали одна на другую. К тому же в глазах Малого они прыгали, раздваивались и свободно менялись местами.
    — Милейший, вы хорошо разбираете почерки? — спросил он швейцара. — А то я привык как-то к машинописным текстам…
    Старик сочувственно кивнул и, надев на переносицу пенсне, таинственным полушёпотом огласил содержание записки:
    — «Я ушёл. Меня не ждите. Спасибо за угощение. В другой раз со мной не шутите. Ферзухин»
    Малый мгновенно отрезвел
    То же произошло через несколько минут и с его приятелем.
    — Нас предали, — сказал Шалый.
    — Всё ясно. Это Свинцовский, — уточнил Малый — Он предупредил Топорика. Но Ферзухин хорош, сволочь. Разве можно так шутить? У тебя сколько?
    — Два рубля.
    — У меня три. Бросить нас с пятёркой в кармане! Официант, дайте счёт.
    Счёт был жесток: 49 рублей 27 копеек. Малый пошарил в карманах и нашёл ещё полтинник. До сорока девяти было всё равно безнадёжно далеко. Официант позвал метрдотеля. Метр смерил гуляк презрительно-уничтожающим взглядом.
    — Ну как, будем платить или нет?
    — Товарищ главный, мы… — начал объясняться Шалый, но метр выразился в том смысле, что он таким типам не товарищ, и потребовал документы.
    Оставив свои автографы на обратной стороне счёта и приложив к ним служебные удостоверения, Шалый и Малый вышли на Первую Встречную.
    … Утром в УКСУСе разразилась гроза: она началась со звонка из ресторана и продолжалась весь день.
    — Какой позор! — возмущался Груздев. — И главное — накануне такого события! А вдруг об этом в газете напишут? Пятно на весь коллектив!
    Нашкодившим референтам всыпали по первое число. Когда же их выставили из кабинета и в нём остались только Груздев и Гречишникова, руководители УКСУСа обменялись мнениями о происшедшем. Груздев видел причину вчерашнего скандала в неправильной структуре учреждения. Она, то есть нынешняя структура, порождает бесконтрольность и безответственность. А Гречишникова половину вины взяла на себя: недостаточно ещё ведётся профсоюзная работа. Ведётся, но недостаточно.

XI. «Сегодня исполняется…»
Груздев демонстрирует
«ДБ-1». УКСУС ликует
Банкет на «Поплавке»
Июль полыхал жарою

    Сообщая сводки погоды, лесогорское радио по нескольку раз в день подчёркивало, что старожилы таких высоких температур припомнить не могут. Старожилов приглашали к микрофону, и они действительно припомнить ничего не могли.
    Жара угнетала лесогорцев. Радовались ей, по непонятной причине, только работники радио. В один из таких раскалённых дней они с неподкупным детским восторгом поведали горожанам: «Двадцать пять лет в витрине кондитерского магазина на Первой Встречной стоял шоколадный человечек. Вчера к шестнадцати часам дня он растаял!»
    Поговорив о погоде, диктор обычно призывал владельцев собак сделать своим четвероногим друзьям прививки против бешенства, после чего передавалась лёгкая музыка.
    20 июля традиция была нарушена. Вместо лёгкой музыки стали передавать статью об УКСУСе. Статья начиналась словами: «Сегодня исполняется…»
    А в это время Пётр Филиппович Груздев стоял у подъезда УКСУСа и встречал своих сотрудников. Глава учреждения пожимал каждому руку и прикалывал на грудь юбилейный значок. Нечего и говорить, какая это была трогательная неожиданность.
    Несколько человек, среди которых оказались Оглоблина и Нолик, пришли на службу до девяти часов, когда Груздева в дверях ещё не было. Они с завистью смотрели в окно на первую юбилейную церемонию у подъезда и ругали себя нехорошими словами за то, что явились на работу так рано и остались без торжественных рукопожатий и юбилейных значков.
    Правда, эта группа довольно быстро исправила свою ошибку. Нолик, Оглоблина и другие чёрным ходом выбежали во двор, потом через дырку в заборе проникли на улицу, отряхнулись, приосанились и зашагали к парадному подъезду. Таким образом, и они смогли почувствовать отеческое тепло груздевской руки.
    Сияя улыбками и юбилейными значками, скромные труженики координации и утряски проследовали в вестибюль.
    Вестибюль походил на коктейль-холл: он был уставлен жёлтенькими и голубенькими столиками и стульчиками в стиле «модерн». Ферзухин ночью успел поменять мебель.
    Правда, с этой весёлой, жизнерадостной мебелью не очень гармонировала стоявшая тут же доска Почёта. Это крупногабаритное сооружение, выкрашенное под серый мрамор и увенчанное звёздочкой, напоминало монумент на братской могиле. С монумента смотрели строгие, решительные лица уксусовцев, заслуживших вечную славу и гражданский почёт. Чтобы не было несправедливых обид и ненужных кривотолков, местком и администрация распорядились повесить на доску всех без исключения сотрудников. Почёт — каждому!
    Но тонкий умиротворительный ход не мог усыпить вполне понятного беспокойства сотрудников.
    «На доске быть, конечно, хорошо. А что кроме этого? Медаль мне, понятно, не дадут, но на премию имею право. Или на часы. А вдруг часы дадут не мне, а соседу? А чем он лучше меня? С бюллетенем на работу ходил? А что в этом хорошего? Только других гриппом заражал. И вообще он на службу рвался не из. геройства. Честно сказать, он забыл в столе купленные в буфете яйца. Боялся, что протухнут и тогда начальник отдела прикажет взломать стол».
    … Пётр Филиппович приколол последний значок к груди замыкавшего и направился к себе в кабинет. Сотрудники, что курили в коридоре, побросали папиросы и проследовали за начальником.
    То, что через несколько секунд открылось из взору, не могло не вызвать неподдельного изумления и самого искреннего восторга.
    Пётр Филиппович испытывал только что установленное на его рабочем месте кресло «ДБ-1». Оно несколько походило на зубоврачебное, но в то же время резко отличалось от него.
    Канцелярский стол с чернильным прибором и лампой, а также круглый столик для телефонов были вынесены. Они теперь попросту не нужны. Всё это заменяет чудо техники — «ДБ-1» с множеством кнопок, рычажков, сигнальных глазков, а также с педалями, рефлектором, селектором, озонатором, магнитофоном и даже телеэкраном, позволяющим видеть, что делается в приёмной.
    Сидя в кресле «ДБ-1», можно всё знать, видеть, слышать, всем управлять и даже ставить на бумаги резолюции, не дотрагиваясь до авторучки, для этого есть специальное приспособление — «электрокомпостер».
    Сотрудники УКСУСа не могли насмотреться на диво, на этот совмещённый узел управления, они стояли молча, не находя слов. Наконец кто-то выразил общее мнение умилённой репликой:
    — Фантастика!
    В приёмную вошла старушка.
    — Мне товарища Груздева. Лично, — сказала она первому повстречавшемуся ей человеку. Им оказался Ферзухин.
    Ферзухин просиял: сейчас можно будет наглядно продемонстрировать ещё одно достоинство системы «ДБ-1»
    Он подвёл старушку к секретарскому столику, на котором стоял магнитофон, нажал кнопку и предложил ей:
    — Беседуйте с Груздевым.
    — А где же он? Я его но вижу,
    — Зато он вас видит. Он всё видит!!
    И действительно — старушка в тот же миг появилась на телеэкране.
    — По какому вопросу? — спросил Груздев.
    — С конвертом я. От товарища Шилова.
    — Давайте, давайте. Проходите сюда.
    Над креслом вспыхнули плафоны, и озарённый матовоголубым светом глава УКСУСа огласил поздравительное послание товарища Шилова. Его слушали по только те, кто был в кабинете, но и остальные сотрудники, на всех этажах, но радио.
    Вслед за старушкой, удостоившейся чести первой попасть на телеэкран, пришло ещё несколько посыльных. Потом ещё. От них не было отбоя.
    Чтобы не допустить сутолоки внутри здания, начальник канцелярии Свинцовский спустился вниз и там, прямо у дверей, стал отбирать у курьеров и почтальонов поздравительные послания, складывая их в месткомовскую урну для голосования.
    Потом к УКСУСу стали подъезжать «Волги», «Чайки», автобусы. Это прибыли гости из других, родственных УКСУСу контор и управлений. По полосатым халатам нетрудно было узнать представителей солнечной Средней Азии, а в черноусых поджарых мужчинах легко угадывались посланцы Кавказских гор.
    Ох, каким суматошным был этот день в УКСУСе!
    — Остались какие-нибудь билеты? — нервничала Гречишникова. — Беда, Свинцовский, облсовпроф пропустили!
    — У меня билеты только для ансамбля. На шестой ряд. Остальные — личный резерв Груздева.
    — Но я не могу к нему пробиться: он принимает делегации.
    — Ромашкин, где Люся-Мила? Она же должна регистрировать при бывших!
    — Товарищ Чарушин, что делать с вином, которое привезли товарищи с Кавказа?
    А вечером счастливые обладатели пригласительных билетов устремились к клубу завода электронных машин. «Глобус» сиял огнями. Из раскрытых окон на улицу вырывалась музыка. Духовой оркестр лесогорского пароходства играл «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг». У подъезда клуба слышалось жужжание толпы и неуверенные мольбы оставшихся за бортом празднества: «Нет ли лишнего билетика?»
    Но о билетах хлопотать было уже поздно. Тысяча человек заняла тысячу мест и устремила свой взор на сцену, где появились Шилов, Груздев, Гречишникова и ещё сорок человек в одинаковых костюмах и с одинаковыми дерматиновыми папками. Исключение составляли представители Средней Азии в полосатых халатах и посланцы гор в черкесках. Но и они держали в руках то же папки.
    Груздев сделал доклад — не очень короткий и не очень длинный. Он начинался со «славного пути», который прошёл УКСУС, и заканчивался патриотическими здравицами. В нём были цифры, призванные «говорить сами за себя», фамилии передовиков, «которые, не щадя сил», две цитаты: одна, касающаяся внутреннего положения, другая — международного, и две русские народные пословицы, после которых в напечатанном тексте доклада в скобках заранее стояло слово «смех».
    Вслед за Груздевым несколько прочувствованных слов сказал товарищ Шилов. Когда он стал обнимать и целовать Груздева, в шестом ряду рявкнули: «Ура!»
    Сразу же после этого под сводами клуба раздалась барабанная дробь и звуки горна. Между рядов прошли пионеры в белых рубашках, за ними нестройно двигался детский сад.
    Уксусовцы растрогались, полезли в карманы и сумочки за носовыми платками, когда маленькая девочка, стоя на табуретке перед микрофоном, продекламировала:
Наш районный детский сад
Вас приветствовать рад!

    Ей вторил хор голосистых сверстников:
Товарищ Груздок, детвора
Сегодня вам кричит «ура»!

    Детский сад двинулся в обратный путь, а один мальчонка, специально задержавшийся на сцене, подошёл к микрофону и бойко выкрикнул:
Простите нас:
Нам спать пора.

    Зал бурно аплодировал. Товарищ Шилов улыбался, Детская программа, видимо, ему понравилась: неплохо составлена и с юмором.
    Вслед за детьми выступали гости. Они читали адреса «от имени и по поручению» и складывали на стол дерматиновые папки. Однообразный ритуал был нарушен посланцами гор, которые вместе с поздравительным адресом вручили Груздеву кавказскую бурку.
    Потом трибуну предоставили Свинцовскому. Давно не стоял он вот так перед тысячью слушателей, почти десять лет… Свинцовский огласил приветственные телеграммы, и это очень здорово у него получилось. Он читал их с такой патетической дрожью в голосе, что у сидевших в зале мурашки по коже бегали.
    Тем, кто знал Свинцовского много лет, казалось, что вот-вот он поднимет руку и, обращаясь к залу, выкрикнет: «Да здравствует лучший друг снабженцев…»
    Торжество достигло своей высшей точки, когда товарищ Шилов огласил указ о награждении начальника УКСУСа Петра Филипповича Груздева орденом. Зал снова дрогнул от аплодисментов. Кто-то выражал свои искренние чувства не только руками, но и ногами. Кажется, Ферзухип. Потом награждали других, однако аплодисменты с каждым разом становились жиже. Чарушину — часы от совнархоза. Гречишниковой — часы от дирекции. Нолику — грамоту от месткома, Полине — 10 рублей. А Оглоблиной в знак поощрения доверили вести концерт.
    И она не обиделась. Что ей грамота? Не дали — и ладно. Зато она, одинокая женщина, весь вечер на сцене в новом вечернем платье, сшитом Софьей Абрамовной. Озарённая огнями рампы, она представляет публике заслуженных и народных.
    Гости спрашивают: «Кто это такая? Тоже из Москвы?» А уксусовцы отвечают: «Нет, это наша Оглоблина».
    … Был концерт. И была ночь. А может, ночи и не было. Она в июле коротка. Едва возбуждённые уксусовцы отошли ко сну, как начало светать, а утром надо было собираться на пикник-банкет.
    Юбилейный банкет устроили в загородном ресторане «Поплавок». У него существовало и другое название, неофициальное, — «Незнакомка». Расположенный километрах в десяти от города, на реке Лесогорке, «Поплавок» представлял собой идеальное место для интимных встреч. Пары, не афиширующие своих отношений, предпочитали отправиться в «Незнакомку», а не торчать у всех на виду в ресторане на Первой Встречной. Неписаный закон «Незнакомки» гласил: если ты повстречал здесь соседа по квартире с чужой женой, то сосед не узнал тебя, а ты — соседа.
    Руководство УКСУСа выбрало «Незнакомку» местом банкета не случайно: причина та же — подальше от любопытных. глаз. Мало ли что бывает на банкетах, лучше не рисковать, а предусмотрительно уединиться, наслаждаясь полной свободой.
    … Качался на волнах быстрой Лесогорки «Поплавок». Качались на палубах под тентами участники банкета. Зве нел хрусталь бокалов и звучали тосты. После десятого тоста Ферзухин пустился в пляс с Оглоблиной, Гречишникова спела под гитару «Шаланды, полные кефали», а Шалый и Малый подсели к Груздеву.
    — Прольём бальзам на раны! — Воскликнул Груздев, но Шалый и Малый пролили его уже достаточно и пить не хотели.
    — Обошли нас, обидели, премии не дали, — пожаловался Шалый. — В душу плюнули!
    — Ну, и нам плевать в таком случае, — продолжил Малый.
    … Очередную здравицу произносил Свинцовский. Он встал, одёрнул китель, поднял бокал вина и, перекрывая своим мощным голосом все шумы, начал:
    — Товарищи, позвольте мне… э-э-э… — но больше он ничего не сказал. В глазах у него появилось выражение испуга, и он бросился к перилам. — Стойте, Малый, прекратите! крикнул он, глядя вниз. — Что вы делаете?!
    Столики мгновенно опустели: все были уже у перил. Раздались нестройные крики, женский визг, и снова голос Свинцовского:
    — Держите его!
    Малый стоял на берегу и, высоко взмахивая топором, рубил трос, которым «Поплавок» был привязан к суше На трап выбежал Ферзухин, намеревавшийся, видимо совершить героический поступок — вырвать топор из рук злоумышленника, но через секунду трап вместе с заведующим снабжением шлёпнулся в воду: трос оборвался, и «Поплавок» отошёл от берега.
    Ресторан неуклюже развернулся боком и, подхваченный течением, поплыл на стрежень, на простор речной волны. Спасать его было некому: поблизости ни одного буксира, ни одного катера. Стремительная Лесогорка несла несамоходное судно на пороги… «Поплавок» плыл послушно, как бумажный кораблик, в ту сторону, откуда на много километров разносился шум разбиваемой в пыль воды.
    Судно терпели бедствие.
    Пассажиры в панике бегали по палубе. Многие бросились в воду. Первыми это сделали официанты: они были трезвыми и вполне рассчитывали, зажав в зубах выручку и чаевые, достигнуть берега.
    У спасательных кругов завязалась драка. Свинцовский вырывал крут у Гречишниковой. Ксения Петровна истошно кричала:
    — Я женщина, председатель месткома!
    Но это в столь опасной ситуации, видимо, уже не имело решающего значения.
    Оглоблина бросила в воду деревянный стол, пыталась на нём добраться до берега, но стол понесло к порогам ещё быстрее, чем «Поплавок».
    И только один человек не испытывал страданий и страха. Им был Груздев. Он спокойно, как посуху, шагал по воде, блестя свежевычищенными штиблетами…
    … Чарушин вскрикнул и проснулся.
    Да, всё описанное в этой главе было его сном. А в действительности в день юбилея произошло другое.

XII. Новый сюрприз в рыжем портфеле
Что услышал Нолик
Стоит ли недоумевать?

    Пётр Филиппович Груздев стоял у подъезда УКСУСа, встречая своих сотрудников. Глава учреждения пожимал каждому руку и прикалывал на грудь юбилейный значок.
    Эта трогательная церемония была заранее предусмотрепа планом торжества. Окончив её, Груздев вместе с Чарушиным прошёл в свой кабинет.
    Кабинет выглядел так, как и раньше: фабрика «Сантехмедтруд» с выполнением заказа на кресло «ДБ-1» почему-то медлила.
    По это Петра Филипповича не огорчало. У него было отличное праздничное настроение, и он мурлыкал себе под нос весёлые марши.
    Потом закурил. Посмотрел в окно. В окне была видна фабричная труба. Из трубы шёл дым.
    — Вот так, Чарушин, проведём юбилей, а там, как говорится…
    Но фразу он не докончил: в кабинет вошла пожилая женщина с рыжим потасканным портфелем.
    — Товарищ Груздев? Примите, пожалуйста, пакет.
    — Это, наверно, от Шилова! — ликующе воскликнул Пётр Филиппович. — Давайте, давайте.
    Курьерша ушла, Груздев распечатал конверт и, пробежав глазами ио строчкам шиловского послания, выронил изо рта папиросу. Розовое лицо его мгновенно стало пепельно-бледным.
    — Какой кошмар, Чарушин! Ты слушай!
    То, что сказал дальше Груздев, слушал не только Чарушин: за дверью топтался Нолик.
    Нолик тоже мгновенно побледнел.
    Когда Груздев закончил пересказ письма, Нолик кинулся в коридор и побежал по нему с такой скоростью, словно сдавал норму на значок спортсмена-разрядника.
    Через несколько секунд он уже крутил диск телефона.
    — Афанасий Петрович? Афанасий Петрович, это Нолик говорит. Помните?… Да, да. Нет ли у вас для меня местечка? Сколько я здесь получаю? Семьдесят. А у вас? Шестьдесят пять? И ничего другого? Только одна вакансия? Так вы оставьте её за мной… Да, да, очень прошу. Сейчас же…
    Нолик положил трубку, и ушастая голова его упала на стол.
    Соседи Нолика по комнате недоуменно переглянулись:
    — Нолик, что с тобой?
    — Ты с ума сошёл! В день юбилея…
    — Ему, наверно, премии не дали…
    — Стоит из-за этого переживать?
    — Нет, объясни, Нолик.
    Говорить Нолик не мог: несколько раз он пытался открыть рот, но звуков за этим не последовало.
    — Воды ему, дайте воды.
    Наконец голос прорезался, и Нолик объяснил:
    — Закрывают нас… Не будет больше УКСУСа…
    — Как закрывают? А юбилей?
    — И юбилея не будет. Ничего не будет.
    — Но ведь разрешили же юбилей? Товарищ Шилов…
    — Ага, разрешили. Только не нам. В канцелярии товарища Шилова произошла ошибка. При рассылке. И кого-то там наказали.
    — А при чём мы?
    Нет, сотрудники УКСУСа не были жертвой нелепого случая.
    Получив разрешение на празднование 25-летия, они так увлеклись юбилейной кампанией, что оставили свою прямую работу. УКСУС как учреждение функционировать перестал. Так продолжалось два месяца. И за это время ровно ничего не случилось. Без УКСУСа спокойно обошлись. Оказалось, что УКСУС — вовсе не нужен. И вот теперь его ликвидируют как липшее межведомственное звено.
    Почтим его память. Прольём, как говорит Груздев, бальзам на раны.

XIII. Ещё о «Евгении Онегине»
Свадьба или пародия на неё?
Где находится фабрика «Сантехмедтруд»?

    Труженики УКСУСа хотели славы. Они жаждали, чтобы их воспела «Лесогорская правда». С другой стороны, они всегда боялись, как бы не проникло на страницы этой газеты что-нибудь обидное, критическое. А оно как раз и проникло.
    Неприятные строчки были напечатаны 22 июля, через день как УКСУС лопнул.
    То, что опубликовала газета, не походило на обычную критическую статью. Скорее это была рецензия на некоторые выступления в клубе «Глобус». Впрочем, вот она сама, эта рецензия.
    «Вчера в самодеятельном клубе «Глобус» зрителям была показана неожиданная сатирическая программа. Авторы её Юрий Звонков и Константин Ромашкин не использовали ни одного рассказа, стихотворения или фельетона. Они только комментировали некоторые документы выхваченные из живой жизни. Так, К. Ромашкин под хохот зала прочитал сочинение ученика восьмилетней школы Феди Л. на тему «Образ Евгения Онегина».
    Сочинение состояло сплошь из казённых фраз и вульгарно-социологических формулировок. Но зачем же смеяться взрослым людям над отстающим учеником? Смеялись, однако, не над ним. Оказалось, что сочинение было написано самим Ромашкиным как пародия, но, попав в школу, куда отнёс его Федя, получило у преподавательницы литературы тов. Нолик высшую оценку — «5». Более того, «Фивопрос» отобрал эту работу как лучшую для специальной выставки. Вот над чем смеялся «Глобус»! Полагаем, что этот смех докатится и до Министерства просвещения, так как чтение сочинения и реакция зала были записаны на плёнку.
    Удачно выступил К. Ромашкин и со вторым своим номером. Он решил познакомить слушателей с проектом ритуала комсомольской свадьбы. Зрители поначалу восприняли услышанное как пародию. Но увы, оказалось, что это не пародия, а живое творчество тт. Гречишниковой и Свинцовского. Если на вечере в «Глобусе» присутствовали отдельные любители подобных «обрядов», то они, видимо, кое-что поняли.
    Но, пожалуй, самым интересным номером был тот, который носил странное название «ДБ-1». На экране возникло изображение кресла, несколько похожего на зубоврачебное.
    — Что это такое? — спросил Юрий Звонков.
    Ответить никто не мог.
    Тогда Звонков зачитал описание кресла, сделанное фабрикой «Сантехмедтруд».
    Зрители начали было выкрикивать иронические реплики по адресу малоизвестной фабрики, но Звонков поднял руку.
    — Это кресло не только спроектировано. Оно заказано УКСУСом для товарища Груздева.
    — А что такое «ДБ-1»? — спросили из зала. — Как это расшифровывается?
    Звонков ответил:
    — «Для бюрократов»… Кстати, фабрики «Сантехмедтруд» не существует. Её выдумала редколлегия «Глобуса». Мы разослали описания кресла в несколько учреждений, но желание приобрести его проявил только УКСУС…»

Эпилог

    Вот и вся история, которая произошла в Лесогорске.
    А что стало с её героями?
    Ромашкин и Люся-Мила поженились. Уборщица Полина быстро нашла себе работу и городской поликлинике. Нолик тоже работает, но получает на пять рублей меньше. Поэтому он частенько с сожалением вспоминает об УКСУСе. Оглоблина неожиданно вышла замуж и целиком посвятила себя воспитанию дочери. Ушёл на заслуженный отдых Свинцовский, получив пенсию в 120 рублей. Неплохо перенесла кораблекрушение и Гречишникова: для неё нашлось приличное место в «Фивопросе». Хуже стало Чарушину. За юбилеи, как председатель комиссии, он получил ещё один выговор, и ему предложили: либо идти на рыбозавод, либо в канализационный трест. Он выбрал последнее: Её Величество Зарплата в тресте выше.
    А Груздев? Где миловидный, весёлый Груздев? Курит ли он и теперь «Казбек», поглядывая в окошко? Курит. И поглядывает. Его устроил Гаврилюк, бывший заместитель товарища Шилова. Гаврилюк уехал в другую область, а вслед за ним и Груздев.
    Правда, перед этим у Петра Филипповича возникли некоторые неприятности: в общественные организации поступило письмо Свиицовского. Отставной начканц писал, что Груздев «морально неустойчивый человек, любит слушать анекдоты» и что «некоторым сотрудникам (Оглоблиной) известны компрометирующие его факты».
    Но письмо хода не получило. Видимо, потому, что не было подкреплено примерами. А может, и другие причины были: это же всё-таки Груздев.
    Через две недели после того, как Груздев возглавил новый трест, он телеграммой вызвал к себе Ферзухииа: гроссмейстер межведомственных комбинаций всегда нужен.
    УКСУС лопнул, УКСУСа нет. Но, как видите, некоторые его ветераны благополучно процветают. И по-прежнему квадратное окошечко кассира светит им ласковым жёлтым светом.

ПИРАМИДА ХЕОПСА

Предисловие

    Предыдущую повесть я начал с рассуждения о первой фразе.
    Первую фразу трудно написать потому, что она первая.
    Чтобы облегчить страдания писателей, я предлагал стандартное начало: «Дело было так». И дальше рассказывай, как оно было. Конкретно. По существу.
    Но некоторые критики встретили моё предложение в штыки. Заявляли, что я культивирую упрощенчество, проповедую примитивизм.
    Повесть, запальчиво утверждали они, должна начинаться с эффектной, динамической сцены, которая с ходу «заворачивала» бы сюжет.
    Воспользуюсь их советом и на этот раз начну так:
    «Ромашкин спрыгнул с подножки пассажирского экспресса «Восток — Запад» и, едва очутившись на платформе, воскликнул:
    — К нам едет комиссия!
    Буквально через час эта весть стала известна во. всем городке Однотрубном и заставила многих людей схватиться за голову. А схватившись, они натворили такого…»
    Но что это за городок — Однотрубный? Как в нём оказался Костя Ромашкин? Откуда пришёл экспресс? Почему отдельные граждане Однотрубного пребывали в состоянии тревоги и о какой комиссии идёт речь?
    Хотите узнать об этом? Тогда слушайте мой рассказ.
    Дело было так…

1. Чем знаменит городок Однотрубный. Успокоительное облачко
Жизнь Аппендиксова тупика

    Городок Однотрубный оправдывал своё название. В нём была только одна труба. Она поднималась над пекарней.
    К промышленному сектору ещё принадлежал и дне мастерские. В одной шили пиджаки и брюки, в другой чинили замки и кастрюли.
    Город примыкал к железнодорожной станции. На станции была касса и столовая. В столовой пахло паровозным шлаком и пережаренными котлетами.
    Так, может быть, и дальше жил бы этот далёкий город, так и дымил бы безмятежно одной трубой, если бы неподалёку от пего не началась большая стройка.
    Старую, слежавшуюся пыль подняли в воздух колёса самосвалов. По улицам и переулкам засновали юркие вездеходы— «козлики».
    На домах появились лаконичные фанерные вывески, смысла которых старожилы понять не могли: ПАХ, ЛТК, АТУ, СМУ, МУ, ЭУ, АУ.
    В городке возник квартирный кризис.
    Вот сюда и приехали молодожёны Костя Ромашкин и Люся-Мила.
    — Да, это, конечно, не Лесогорск, — заключил Костя. — Тут Солнечной стороны ещё нет. Но и УКСУСа, кажется, нет тоже. Ты скучаешь по УКСУСу?
    — Конечно, — с плохо наигранным сожалением ответила Люся-Мила. — Жить без Груздева, без Гречишниковой, без Нолика…
    — …и без юбилеев, конечно, тяжело. Но ты это перенесёшь и, надеюсь, не будешь пилить меня, что я затащил тебя сюда?
    — Всё впереди. Без конфликта жизнь неинтересна.
    — Ах вот как! Между прочим, в Америке продаётся прибор для ликвидации семейных сцен. Этакая колба и пульверизатор. Как чуть что: пшш, пшш… В воздухе образуется успокоительное облачко — и порядок. Мир и тишина.
    — Боюсь, что здесь таких пульверизаторов в продаже нет, — скептически улыбнувшись, сказала Люся-Мила,
    Молодожёны поселились в одноэтажном деревянном домике в тупике, на окраине. Имени тупик не имел. Ромашкин назвал его Аппендиксовым.
    Кроме Ромашкиных у хозяйки дома — вдовы Актинии — был ещё один жилец: странный парень по фамилии Орликов. Он исчезал из дому с самого раннего утра и появлялся поздно вечером. Проходил в свой закуток или одиноко гремел на кухне чайником. Как выяснилось позже, в полночные часы Орликов занимался рисованием и писал дневник.
    Актиния была женщиной суетливой и юркой.
    Соседи дали ей кличку «Вертолёт». Жила она с дочерью — двадцатилетней русокосой Настей, которая торговала на станции домашними пирожками.
    — Жизнью довольны? — поинтересовался Костя у Актинии.
    — Довольны, довольны, — быстро отвечала она.
    — И всё есть? Всего хватает?
    — Нам хватает.
    — Но у вас дочка не работает…
    — Что ж, что не работает… Девушка. Пусть погуляет. Нам много не надо. Дровишек Типчак подвезёт.
    — А откуда дровишки?
    — Со склада. Он шофёр. Только не простой, а начальник. Вроде бригадира. Едет куда-нибудь, ну и завернёт… То ко мне, то к Петровичу, напротив. Ему жаль, что ли, сбросить, коли при дровах?
    — А Петрович где работает?
    — На холодильнике. Хороший человек — всегда выручит, поможет…
    — Так вы и помогаете друг другу?
    — Так и помогаем… И друг у друга не в долгу. Вы ещё молодой, не знаете, каково оно, житьё-то. А сюда приехали сами или вас послали?
    — Сами, Актиния Никаноровна, сами.
    Актиния понятливо кивнула:
    — Ясное дело. Значит, за рублём.
    — Зачем нам деньги? — простецки отвечал Костя. — Мы и так богаты.
    — Где же оно, ваше богатство? — полюбопытствовала Актиния.
    Ромашкин показал рукой в сторону чемодана, к которому была привязана гитара, и скромно повторил фразу Актинии:
    — Нам много не надо.

2. Встреча в бане, на огороде
Человек, пьющий только по праздникам
Где находится Индия?
Ромашкин даёт интервью

    Начальник отдела кадров строительства Однотрубненского рудника Юрий Иванович Тюриков помещался на огороде, в бывшей бане. Обосновался он здесь прочно: дверь обил клеёнкой, окошко закрыл решёткой. У входа в баню стоял внушительный сейф; в дверь он не пролезал.
    Когда Костя и Люся Мила перешагнули порог отдела кадров, они увидели немолодого человека с желтоватым квадратным лицом.
    — Садитесь, — сказал Тюриков, не глядя в их сторону. — И подождите. Я вот тут беседую.
    Начальник отдела беседовал с мужчиной, одетым по по-летнему тепло — в ватную телогрейку.
    — Когда же, Петрович, наконец вы сдадите нам свою карточку?
    — Никак в фотографию не соберусь: встану утром, погляжусь в зеркало — физиономия несоответствующая.
    — Пить надо меньше. Почему вы так часто пьёте? Пили хотя бы но праздникам.
    — А я только по праздникам, — скромно пояснил Петрович. — Ну, январь, например: Новый год, старый Новый год, татьянин день, четыре выходных, две получки. В феврале — День Советской Армии, «Проводы русской зимы» — целая неделя. А тут уж и Восьмое марта близко, потом майские дни.
    — Так оно и идёт?
    — Так и идёт. Дальше День печати, радио, Победы, День защиты детей, праздник пограничника, металлурга, физкультурника, строителя, железнодорожника, шахтёра, артиллериста, танкиста, авиационный день, николин, петров, ильин, спас, покров, Вера — Надежда Любовь — София и, обратно, две получки и четыре воскресенья.
    — Значит, что же, я так и не получу вашей карточки?
    — А можпо, я, старенькую принесу?
    — Вы, Петрович, дурака не валяйте. Мы вас держим как старого, опытного работника. Но и у нас, понимаете, терпение тоже есть.
    Когда Петрович ушёл, Ромашкин спросил Тюрикова:
    — А где этот товарищ работает?
    — На холодильнике. Но вот выпить любит, имеет слабость. А дело знает крепко. По всем видам отчётности холодильник на высоте… И вообще холодильник у нас передовой. Техника какая! Полупроводники, электроника! Взяли обязательство — замораживать в счёт восьмидесятого года! — сообщил Тюриков. — Ну, теперь давайте с вами… По оргнабору или с путёвкой?
    — С путёвкой.
    — Ясно. Куда приехали — знаете. Строим рудник, руду будем добывать в карьерах, открытым способом. Очень мощное создаём хозяйство. В день даст столько руды, сколько Тралия, Валия, Трындия и Брындия, вместе взятые! Если собрать всю землю, которую мы вывезли в отвалы, получится пирамида этого — как его? — Хеопеса.
    — Хеопса, — поправил Ромашкин. Но Тюриков реплику пропустил мимо ушей и продолжал:
    — Рядом с рудником — горно-обогатительная фабрика. Начальник строительства… то есть директор товарищ Росомахин, заместитель по быту товарищ Чаевых, выше подчиняемся непосредственно товарищу Кристальному, моя фамилия — Тюриков, Юрий Иванович. Вопросов нет? Дайте путёвочку, фотокарточку, дипломник. Так, так, Ромашкин, значит? Будете в техническом отделе. Есть оттуда заявочка. А вы, следовательно, Ромашкина? Образование какое?
    — Среднее. В этом году готовлюсь поступить в Лесогорский заочный институт…
    — Трудовую книжечку! Так. Будете машинисткой у товарища Росомахина. Работу представляете? Документы наверх — на мелованной бумаге через два интервала без единой ошибочки, скалывать скрепкой, под скрепку — аккуратненькую розовую подкладку. Документы для управления — на газетном срыве, полтора интервала, скрепка без подкладки. Документы вниз — на папиросной бумаге, один интервал, скрепляются клеем. Частные бумаги не печатать. Халтуры не брать. Лишние экземпляры не закладывать. Машинку после работы — под колпак и на ключ: материально ответственны.
    Тюриков так щедро нашпиговал Люсю-Милу инструкциями, что, когда она выходила от него, её слегка покачивало и она едва не стукнулась о сейф.
    А в общем ничего плохого не произошло. Товарищ Тюриков, видимо, давно работал на кадрах и поэтому вёл себя, как священник, в тысячный раз отправлявший надоевшую ему требу. А отправлять надо: полагается.
    Ромашкины шагали по Однотрубному.
    Навстречу им мчались тяжело гружённые самосвалы. Тарахтели мотоциклы. Шли весёлые девчата в синих комбинезонах, перепачканных извёсткой. Рослые, широкоплечие ребята тащили из магазина детские стульчики. Значит, появились в этом городе новые граждане. Ведь рудник приехала строить молодёжь — парни и девчата, многие из которых, как и Ромашкин, недавно поженились.
    — А ты знаешь, Милочка, я всё думаю про этого человека, который пьёт только но праздникам, сказал вдруг Костя, — Как его зовут, красноглазого?
    — Петрович. С холодильника.
    — Так он живёт в нашем Аппендиксе. Про него бабки Актиния сказала: «Хороший человек, всегда поможет». Чем он ей помогает? Тащит что-нибудь со своего холодильника?
    — Ох, Костя, всегда ты любишь критиковать!
    — Между прочим, лозунг критики и самокритики никто не отменял…
    — Давай лучше пока осмотрим город.
    С Однотрубным Костя и Люся-Мила знакомы были мало. Сейчас они делали для себя географические открытия. Оказывается, не весь Однотрубный старый. За пекарней на берегу Каменки стояли свежевыкрашенные сборные двухэтажные дома. На одном из них виднелась стеклянная табличка: «Школа». Около школы, сбросив кителя, ученики отчаянно рубились в волейбол.
    Густо пыля, проехал мимо новосёлов автобус. Люся — Мила прочитала на белом щитке надпись: «Первый карьер — Индия».
    — Костя, или я совсем обалдела после беседы с Тюриковым, или у меня галлюцинации. Ты видел, по какому маршруту идёт автобус?
    — Нет, ты совсем нормальная. Только невнимательная и ненаблюдательная. Помнишь, когда мы ехали в поезде, рядом с нами сидели два парня? Они говорили об Индии. Здешняя Индия — это посёлок индивидуальных домов. Но длинных скучных названий люди не любят.
    И они придумали короткое и красивое. Так оно и пошло в обращение.
    После новых двухэтажных домов снова пошли допотопные развалюхи. Чуть дальше, на пригорке в лесу, стояла высокая ажурная мачта.
    — Это, Люсик, местное телевидение. Актиния сказала, что на днях покупает телевизор…
    — А ты говорил, что здесь культура хромает.
    Новосёлы свернули влево, к главному шоссе, где началась Инженерная улица. Она состояла из добротных кирпичных коттеджей с гаражами. Коттеджи и гаражи были обнесены надёжной металлической изгородью.
    К изгороди был прикреплён большой красный щит: «Товарищи строители, экономьте материалы!»
    — Красиво! — восхитилась Люся-Мила. — Это, наверно, ясли или детские сады.
    — Нет, Милочка, ты ошибаешься. Здесь наверняка живут товарищи Росомахин, Чаевых, Тюриков и некоторые другие
    — Откуда ты знаешь?
    — Невелика мудрость, — сказал Костя. — Я о таких Инженерных улицах сто раз фельетоны читал.
    Около главного шоссе, у автобусной остановки, на двух столбиках стояла доска объявлений.
    — Почитаем! — предложил Костя. — Я очень люблю объявления.
    На доску были налеплены листочки разносортной бумаги: «Меняю место в детском саду первого карьера на место в детском саду второго карьера», «Сниму комнату, одинокий…», «Пропала корова чёрной масти, обращаться…», «Продаётся аквариум с рибками…»
    — С «рибками» — это здорово! То, чего не хватает для полного счастья, — заметил Костя, и в это время за спинами новосёлов прозвучал приятный женский голос.
    — Новенькие? Интересуетесь объявлениями? Здравствуйте!
    Перед Костей и Люсей Милой стояла женщина средних лет, очень миловидная, в квадратных очках без оправы, с фотоаппаратом через плечо.
    — Можно с вами познакомиться? — мягко спросила она и представилась: — Специальный корреспондент газеты «Слово за слово» Сусанна Сударченко.
    — Очень, очень рад, — подчёркнуто приветливо ответил Ромашкин. — Я ещё никогда не беседовал со специальными корреспондентами.
    Сусанна достала из кармашка автоматическую ручку блокнотик и спросила:
    — Кем вы были до сих пор?
    — Тунеядцами, — не раздумывая, ответил Ромашкин
    — Тунеядцами? Интересно. Миленько.
    — Да, да. Тунеядцами, — подтвердил Костя.
    — То есть как? Вас выслали, потому что вы нигде не работали? Вели праздный образ жизни? А теперь взялись за общественно полезный труд?…
    — Нет, мы работали в УКСУСе. Существовало такое никому не нужное учреждение, — пояснила Люся-Мила.
    — И решили оттуда сбежать, — добавил Костя.
    — Так, так, хорошо! — подхватила Сусанна Сударченко. — Патриотический почин! Интеллигенция едет на стройки! Туда, где она нужна! По чьему призыву вы приехали?
    — Это Костя меня позвал, — ответила Люся-Мила.
    Сделав несколько заметок в блокноте, корреспондентка спросила:
    — Вы муж и жена?
    — Да.
    — Кто по национальности?
    — Я — русский. Жена — украинка.
    — Прекрасно! — восхитилась Сударченко. — Дружба народов! Где вы жили?
    — В Лесогорске.
    — У вас была хорошая квартира?
    — Нам давали, но мы не взяли.
    — Тем более прелестно! Это же зримые черты коммунизма.
    — Если бы в Лесогорске у нас была интересная работа, мы бы остались там, — сказал Ромашкин.
    — Костя, ты, кажется, сегодня очень болтлив и говоришь лишнее.
    — Лишнего не скажу. У среднего человека язык работает безостановочно тринадцатую часть жизни. Лимита не превышу.
    — Откуда у вас такие оригинальные знания? — спросила Сударченко.
    Ромашкин скромно, почти застенчиво ответил:
    — Пополняю недостаток своего образования чтением отдела «Знаете ли вы?» в популярных журналах.
    — Очень миленько! Растущий уровень! А всё-таки скажите, что вас привлекло на эту стройку? Романтика? Масштабы? Вы знаете, я вычислила, что со времени её начала самосвалы вывезли столько земли, что из неё можно было бы насыпать пирамиду Хеопса. А когда рудник вступит в строй, то он даст руды больше, чем…
    Ромашкин перебил:
    — Тралия, Валия, Трындия и Брындия, вместе взятые.
    — Совершенно верно. Вы, вероятно, читали мои корреспонденции.
    — Читал. Но прежде чем так многократно унижать Тралию и Валию, надо построить рудник. Тут работы, работы…
    — Бесспорно! Но под руководством товарища Росомахина…
    — Вы его хорошо знаете?
    — Разумеется, — Сусанна Сударченко вдохновенно сверкнула стёклами очков. — Это руководитель высшего типа! И очень любит нас, журналистов.

3. «Жизнь, Вася, ничего!»
Когда собаки роют землю!
«Чуден Днепр…»

    К Актинии пришёл Василий Типчак.
    Широко раскрыл дверь, степенно шагнул сапогом через порог, рывком снял кепочку, остановился, сказал басовито:
    — Здравствуйте, Актиния Никаноровна! Принимайте гостя!
    Это был рослый чубатый парень с детским плутовским лицом.
    Поздоровавшись, он прошёл к столу, достал из одного кармана вельветовой куртки «пузырёк беленького», из другого — «флакон красненького», спросил:
    — А Настя дома?
    — Сейчас придёт.
    Костя и Люся-Мила сидели в своём закутке, отгороженном от общей комнаты матерчатой ширмой — «простынёй на верёвочке», как говорил Ромашкин.
    Типчак скинул куртку, повесил её на, спинку стула.
    — Уф, жара! Как жизнь, Акгиния Никаноровна?
    Актиния, сухонькая бабка в платочке горошком, за суетилась, собирая на стол. Она бегала по комнате, приговаривая скрипучим голосом:
    — Жизнь, Вася? Ничего, ничего, ничего,
    — А вы не бегайте, Актиния Никаноровна.
    — Так уж привыкла, успевать надо. Вот и приходится всё делать лётом, лётом…
    Типчак был для неё желанным гостем. Актиния видела в нём будущего зятя. Молодой, весёлый, в жизни опытный, хозяин отменный. И рука у него во всём мужская. Рано оставшись вдовой, Актиния всегда мечтала о мужской руке в своём доме. Баба ведь и гвоздь не так забьёт, не говоря уже о том, что она ничего не понимает в перегоревших электрических пробках. А у настоящего мужчины, вроде Типчака, всё ладится. За пять минут починил керогаз!
    А Настя к Типчаку равнодушна. Так, может, раз когда улыбнётся, слушая его необыкновенные рассказы о том, где он жил и что видел. Глупая она ещё, Настя. За такого крепкого мужика только держаться. С ним нигде не пропадёшь. Надо дровишек — привезёт, крышу покрыть — толя раздобудет. И денег много не спросит. Не то что Петрович. Тот притащит с холодильника мясо или рыбу — всё цену набить старается. А ей-то, Актинии, от продажи мяса и пирожков тоже что-то должно остаться… Вроде Петровича и другой сосед Актинии — Михаев. Скареда. И куда ему столько денег! Каждый день из пекарни полные карманы муки уносит. И какие карманы! В них по три кило входит… Жена ему специальную куртку сшила.
    В свои коммерческие дела с Типчаком, Петровичем и Михаевым Актиния Настю не посвящала. Спросит иногда дочь, откуда, мол, у нас мясо, Актиния скажет:
    — А помнишь, телёночка прирезали? Вот мясо до сих пор и тянется. Уметь надо, Настенька, домашнее хозяйство вести.
    … — Так хорошо, значит, живём, Актиния Никаноровна? — в который раз спрашивал Типчак.
    — Хорошо, хорошо. Кости только болят. К непогоде, наверно.
    — Дождь будет?
    — Конечно, дождь. Всё про то говорит. И собаки землю роют, и куры ощипываются, и воробьи в песке валяются.
    — Интересно. Не знал, ежели воробьи валяются… Давайте-ка по рюмочке, Актиния Никаноровна!
    — Что-то вы торопитесь, Вася. Я уж вижу: пили сегодня.
    — Петровича встретил. Кстати, он говорит: за мясо Актиния задолжала.
    — Тсс! — просвистела Актиния, указав на ширму. — Там квартиранты.
    Захмелевший Типчак на её слова внимания не обратил и продолжал говорить о Петровиче. Так Ромашкин и Люся-Мила стали невольными свидетелями весьма познавательной для них беседы.
    «Полупроводники! Электроника! — думал Ромашкин. — А воруют по-старому, самым примитивным образом… И что они только там морозят в счёт восьмидесятого года?!»
    Потом пришла Настя. Типчак поднялся из-за стола и, стараясь быть галантным, подал ей стул.
    — Как жизнь, Настенька?
    — Ничего.
    — Что вы с мамой всё отвечаете: «ничего, ничего»? Ничего — пустое место. Жизнь должна быть полной чашей! Эх, Нина, то есть Настя, мало ты видела. Вот на Севере я был. Это жизнь! Нанялся в геологическую партию рабочим. Ничего не делать — только ломом во льду лунки долбить. Где укажут — там и долбишь. А за это и одевают, и обувают, и поят: двести граммов спирта в день бесплатно! И помидоры свежие круглый год! Выл у меня один кореш, лет на десять постарше. Решил он осесть в Москве, жениться. Пошёл в милицию, а там очередь на прописку; сунулся в магазин — очередь за колбасой; костюм хотел справить — обратно очередь… Плюнул и опять уехал лунки долбить. Там ни очередей, ни прописки. Сегодня под Мурманском, завтра на Чукотке. А костюм нужен только, если пролётом в Москве или Ленинграде в ресторан зайти, погулять. Вот так, Валя, то есть Настя! Ну, развернулись мы исключительно. Денег — вагон! Пульман! И девать их некуда! Сидим в ресторане «Якорь», пьём, заказываем разные шницеля уже который час, и вдруг подходит к столику администратор нашей геологической партии: «Где же вы, ребята, пропали? Вас самолёт ждёт. Я вас везде ищу, все московские рестораны объездил». Что дальше получилось — не помню. Только проснулись мы на другой день уже на Таймыре… Вот какая жизнь была! А потом подался в Красноводск к рыбакам. Ну их, думаю, эти лунки, к чёртовой матери! А в Красноводске чёрную икру ложками ели! Ещё по рюмочке? А?
    — Может, хватит вам, Василий Николаевич? — робко спросила Настя.
    — А чего? Пьём на свои. Как положено. Чего я только не пил, Актиния Никаноровна! — чуть выпятив грудь, сказал Типчак. — В Одессе я потреблял даже ректификат и запивал минеральной водой под названием «Куяльник».
    — А что это такое — рикти… фик…
    — Спирт. Только он был технический. Взяли мы из лаборатории две бутылки с приятелем. Пошли к нему домой. Сели, пропустили по стакану, а потом думаем: может, отравленный? Как бы проверить? И тут к столу подходит кот. Я говорю: «Давай-ка угостим кота, вольём ему в пасть. Если кот окочурится, значит, отравленный». Влили. Кот — его, как и меня, Васькой звали — сразу кверху лапками… Издох, и всё! Кореш мой перепугался и в поликлинику побежал — желудок и кишки промывать. А я к врачам вообще не хожу: пренебрегаю. Лёг, значит, поспал, поднимаюсь, вижу: кот как ни в чём не бывало ходит, протрезвел. А тут под окном сирена гудит санитарная. Это приятеля моего с промывания привезли…
    — Ох, умора! — воскликнула Актиния, хлопнув себя ладошками по щекам.
    Настя тихо смеялась. Типчак протянул к ней руку, положил на плечо.
    — Выходи за меня замуж, Настя. Хочешь — тут будем жить, хочешь — поедем куда-нибудь. Я хоть сейчас готов. Давай к маме моей под Киев махнём. На Днепр. Красота исключительная! Житуха! Как сказал великий украинский писатель Тарас Шевченко, чуден Днепр при тихой погоде!
    — Это сказал не Шевченко, а Гоголь, — поправил из-за ширмы Ромашкин.
    Гость удивлённо поднял брови, чуть стукнул рукой по столу.
    — Актиния Никаноровна, что ж мы про ваших квартирантов позабыли?
    Типчак поднялся со стула и нетвёрдым шагом направился к тому углу, где висела «простыня на верёвочке».
    — Товарищи дорогие, приглашаю вас!
    — Пет, нет, — отказалась Люся-Мила, — мы только из буфета. Спасибо.
    — Я очень прошу, — повторил Типчак. — Надо же и познакомиться. Или брезгуете? Пренебрегаете?
    — Надо, надо познакомиться, — согласился Ромашкин.
    Через несколько минут Костя и Люся-Мила уже сидели за столом. Костя выпил штрафную.
    — Сразу вижу, хороший парень, — одобрительно сказал Типчак. — Новенький? Кем работать нанимаешься?
    Ромашкин лукаво подмигнул Люсе-Миле, сказал:
    — Могу шофёром…
    Типчак протянул Ромашкину свою огромную ручищу.
    — Слушай, браток, приходи в мою пятую автоколонну!
    — А что вы делаете? Землю возите? Пирамиду Хеопса насыпаете?
    — Хеопса? — переспросил Типчак, на минутку задумавшись. — А-а, ты про этого египетского царя… У нас про него много газета писала. Все знают. На бумаге-то, может, и пирамида…
    Актиния и Настя уже давно встали из-за стола, мыли на кухне посуду. Ушла за ширму Люся-Мила. А Ромашкин и Типчак всё ещё продолжали разговор.
    — Нет, мы не землю возим. Это работа для сумасшедших. У нас тише, спокойнее. Обслуживаем разные стройуправления. День работаем — два загораем, газеты читаем.
    — Отчего же загораете?
    — А оттого. Есть у нас АТК — автотранспортная контора. И каждый начальник даёт заявку на завтра, сколько ему каких машин потребуется. Заказывают побольше, чтобы случаем без транспорта но оказаться. Назавтра мы приезжаем. Десять или пятнадцать машин. А возить нечего. Не готово ещё для нас. Сидим в кабинках, занимаемся политическим самообразованием. А тонно-километры идут. К вечеру нам эти заказчики подписывают нарядик: перевезено того-то и столько-то тонн на такое-то расстояние. Если они не подпишут, им по шее дадут, нахлобучка будет: «Почему допустили простой?» А тут, стало быть, все работали… И они и мы. Так что, браток, иди к нам. А землю возить — ни-ни! Там экскаваторы её кидают по машинам, а эти «МАЗы» как угорелые носятся. — Типчак посмотрел на часы, устало потёр руками лицо. — Ну, что? Поздно уже? Настя, Настенька, куда ты ушла? Выходи за меня замуж, Настенька! На Днепр поедем! Житуха исключительная! Как этот сказал? Чуден Днепр при тихой погоде!

4. «У меня асе получится!»
Что означает слово «директор»
Росомахин «крутит воронку»
Существует ли волшебная палочка?

    Строительство Однотрубненского рудника началась «задом наперёд». Не было ни жилья, ни дорог, ни ремонтных мастерских — всё находилось ещё только в проектах, — а и степь выгнали экскаваторы срывать земляную корку, чтобы скорее дойти до руды.
    Руда залегает не близко. Надо вывезти в отвал тысячи автомашин земли. Надо снять толстый, глубокий слой на широком пространстве. Тогда откроется фронт рудной добычи. Надо… Очень многое ещё надо! А директор стройки Михаил Сидорович Росомахин выступил на высоком совещании и дал слово, что скоро пойдёт однотрубненская руда…
    Кое-кто из инженеров предупреждал его, сомневался, получится ли так.
    Росомахин, улыбаясь, отвечал:
    — У меня всё получится!
    Официально Росомахин именовался начальником строительства, но называл себя директором. Видимо, мягковатое и расплывчатое слово «начальник» ему нравилось меньше. А «директор» благодаря двум «эр» звучит гордо, твёрдо, решительно, непререкаемо, это слово вызывает преклонение, трепет, порою даже дрожь, требует строго проводить принципы субординации, подчёркивает ранг и говорит о том, что этот работник на руководящей вершине, он — первый, и все сотрудники призваны реализовывать его приказы, распоряжения, поручения, циркуляры, рекомендации, прожекты, не располагая нравом возражать, спорить, раздумывать. Таков был порядок в любом вверенном директору тресте или управлении. Все здесь матросы, а у штурвала, у руля корабля — он, прошедший пожары и штормы, старый, проверенный инженер, администратор и организатор — директоррр Ррросомахин!
    — У меня всё получится!
    Спит и видит Росомахин: лист газеты, а на немкорреспонденция Сусанны Сударченко иод огромным заголовком: «Есть однотрубненская руда!»
    И её, правда, скоро достанут: Росомахин распорядился сузить фронт работ и, как говорят на стройке, «пойти на руду воронкой» — чтобы хоть в одной точке достичь рудного тела, чтобы хоть чайной ложкой кусочек зацепить. И тогда можно рапортовать, давать интервью, фотографироваться, выступать по однотрубненскому телевидению.
    Впрочем, по телевидению он и так выступает часто.
    Поговорит полчасика об «имеющихся достижениях», кого-то пожурит за «имеющиеся недостатки», «выразит уверенность», скажет «спасибо за внимание» и уйдёт.
    Это ему заменяет живое общение с людьми. А по телевидению общаться удобнее всего: говоришь только сам, никого не слушаешь и вопросов никто не задаёт.
    Время от времени Росомахин произносит фразу: «Надо посоветоваться с народом». Но советуется он обычно только со своими помощниками. Вот и весь «народ». В результате верх всегда берёт его собственная точка зрения. Если же помощники сомневаются или робко возражают, Росомахин идёт на испытанный ход:
    — Или я дурак, или вы ничего не понимаете. Допустим первое. Тогда я ухожу, выбирайте себе нового директора.
    Помощники, которым выбирать не дано, поспешно ретируются и свои сомнения снимают.
    Так произошло, например, когда решался вопрос о постройке телевизионной студии.
    Строители рудника жили тесно — кто ютился на частных квартирах, кто в палатках, некуда было пристроить детей, а Росомахин предложил чуть ли не в первую очередь воздвигнуть телестудию.
    — В палатках, говорите, живут? — возражал он оппонентам. — Я всю жизнь тоже в палатках…
    Да, время от времени Росомахину приходилось жить в палатке — до тех пор, пока ему не построят коттедж с горячей водой. А для него на каждом новом месте строили, не очень мешкая. Излишних проволочек не возникало. Во всяком случае, выпускать подстегивающие сатирические листки («Горит объект, срываются сроки!») необходимости не было…
    — Телестудия! Вы понимаете, какое она значение имеет? Или, может быть, я преувеличиваю по своей глупости?
    Никто, конечно, не скажет, что Росомахин глуп. Он много сделал, много построил за свои век. Был руководителем очень энергичным, трезвым, а потом зарвался. То ли потому, что считал: ему, человеку, имеющему немалые заслуги, уже всё можно. То ли потому, что наверху его ценили и прощали ему ошибки. То ли потому, что новой славы хотелось. И как можно скорее!
    Зарвался… Если это слово звучит очень грубо и резко, я назову другое, сказанное о Росомахине одним старым рабочим, — «заторопился».
    И это верно. Заторопился Росомахин, Не хочет замечать старых, покосившихся домишек Однотрубного. Перед его взором маячит телевизионная вышка, хотя строителям рудника телепередачи смотреть просто негде. Не в палатках же…
    Зато в газете «Слово за слово» напечатана заметка Сусанны Сударченко о том, что «в далёком городке Однотрубном, где вчера ещё не во всех домах было электричество, сегодня взметнулась ввысь ажурная мачта телестудии».
    Телестудия, конечно, нужна. Но кто согласится с Росомахиным, что надо было так спешить и расходовать на телестудию деньги, отпущенные на обыкновенные сборные деревянные дома?
    А больше всего заторопился Росомахин, «пойдя на руду воронкой». Вот она, пирамида Хеопса, только перевёрнутая вверх основанием!
    Велик соблазн видеть несделанное сделанным! Велико искушение чувствовать и думать, что у тебя в руках волшебная палочка, по взмаху которой всё меняется и преображается мгновенно! Там, где другим— горы труда, обладателю волшебной палочки — раз плюнуть. С любой работой он справляется в сто раз быстрее, чем те, которым волшебной палочки не дано. Так же, как не дано им и уверенности в своём исключительном превосходстве.
    — У меня всё получится…

5. Старожил Однотрубного Орликов,
«Не проходите мимо?»
Стихотворец Билли Коленкоров

    Ромашкину не спалось.
    На кухне гремел чайником Орликов.
    Костя вышел, сказал:
    — Давайте знакомиться. Мы ведь соседи.
    Знакомство состоялось быстро, Ромашкин поведал о недавней работе в УКСУСе, Орликов — о своём житье-бытье.
    Он в Однотрубном уже старожил: приехал больше года назад. Работает техником в управлении капитального строительства, дежурит в комсомольском штабе, участвует в выпуске сатирических окон «Не проходите мимо!». Немного рисует. Переживает, что его карикатуры в «окнах» далеко не совершенны. А карикатурист на стройке очень нужен!
    Чтобы не мешать разговором спящим, Ромашкин и Орликов вышли на крылечко.
    Была тёмная августовская ночь.
    Вдали светились огни на шагающих экскаваторах.
    Вблизи, по соседству, лаяли собаки Аппендиксова тупика.
    — Ну, как вам хозяйка? — спросил Ромашкин.
    — Актиния? Вертолёт? Она — кулачка! — темпераментно сказал Орликов.
    — Знаете, как назвал я наш тупик? Аппендиксов!
    — Аппендиксов? — рассмеялся Орликов. — Вот вырезать бы этот аппендикс!
    — Вырезать? Благородная мысль, — одобрительно заметил Ромашкин. — Первая в мире операция аппендицита была сделана английскому королю Георгу Второму в тысяча семьсот каком-то году. Это вошло в календари. Если бы удалить наш Аппендикс, то случилось бы событие, тоже достойное календарей.
    — По-моему, паша хозяйка вместе с некоторыми соседями занимается нечистыми махинациями, — сказал Орликов. — Что они делают — не знаю. Но вообще стоило бы отвести их к прокурору…
    Ромашкин с дружественной снисходительностью похлопал своего собеседника но плечу.
    — Ценю в вас, Орликов, высокий гражданский пафос. Но так, как вы думаете, не поступают. К прокурору за ручку не водят. К прокурору они должны пойти сами.
    — Ну да! Что, сознательность в них появится?
    — Нет, сознательность не появится, но пойдут.
    — Как?
    — А так, очень просто. Ножками. Актиния, например, пойдёт.
    — Я вас что-то, Ромашкин, не понимаю. Каким образом это случится?
    — Так устроим. Но пока о деталях говорить не стану. Маленькая тайна. Потом узнаете. Будет вам материал для весёлой карикатуры. Впрочем, материала у вас, наверно, хватает.
    — Хватает. И производственные темы, и бытовые.
    — А какие производственные?
    — Ну, знаешь… Извините, я сказал «ты».
    — Будем на «ты». У древних римлян обращения на «вы» не было. Это придумали потом. Так какие производственные?
    Орликов рассказал о проектных институтах, которые ежедневно присылают новые поправки к первоначальным проектам; о том, как одна строительная организация утром штукатурит или красит стенку, а другая днём ломает её отбойными молотками. О том, что Гидромонтаж не торопится проложить водопровод к железной дороге — и котлы паровозов заправляют жёлто-бурой водой из рудничных луж. Паровозы выходят из строя.
    — Вы об этих паровозах писали? — спросил Ромашкин.
    — Была у меня карикатура: стоят паровозы, гудят: «Без воды-ы ни туды-ы, ни сюды-ы…» Рядом с ней прилепили фотографию смеющегося прораба водопроводчиков. Его мы незаметно на праздничном вечере сфотографировали. Под фотографией написали: «А ему ещё смешно». Подействовало, стал прораб расторопнее.
    Орликов помолчал, потом добавил:
    — А больше но бытовой теме шпарим, потому что с яслями плохо, с баней, со столовыми. Ну и, конечно, хулиганам даём по шапке, летунам, прогульщикам.
    Ромашкин узнал, что кроме Орликова над «окнами» работает редактор, он же и директор местного телевидения — Боярский, темы «подбрасывают» бригадир штукатуров донская казачка Валя Ткаченко и её муж экскаваторщик Сергей Щербаков. Собираются сатирики обычно в студии телевидения: там не тесно, никто не мешает, можно поспорить в полный голос. Но не хватает в этой компании одного человека, который бы стихи писал. Пытались привлечь Вильгельма Сапрыкина, но он отказался. Заявил: я, мол, поэт серьёзный.
    — А кто этот Вильгельм? — спросил Ромашкин.
    — Да есть тут один стихотворец. На метеостанции работает.
    … Метеостанция находилась неподалёку от барака технического отдела, и в обеденный перерыв Ромашкин встретился с Вильгельмом Сапрыкиным. Молодой, долговязый и на вид очень тщедушный парень в огромных светофильтрах — «консервах» ходил по лужайке, на которой были расставлены приборы, делал записи в журнале.
    Узнав о цели прихода Ромашкина, Сапрыкин не очень радушно сказал:
    — Ну ладно, пройдёмте в мою конуру.
    «Конура» представляла собой небольшую комнату. Войдя в неё, Костя увидел карты и графики на стенах, обшарпанный канцелярский стол, книжную полку, железную койку с наброшенным на неё серым солдатским одеялом. Видимо, для Сапрыкина «конура» была и местом работы и местом жительства.
    На столе лежали несколько фирменных редакционных конвертов и листок бумаги со стихами. Под стихами стояла подпись: «Вилли Коленкоров».
    — Это ваш псевдоним — Коленкоров? — почтительно спросил Ромашкин.
    — Да, — почему-то вздохнув, ответил поэт. — Фамилия у меня не очень благозвучная… А вы любите стихи?
    — Люблю, — убеждённо сказал Ромашкин. — Даже пытался писать в детстве. Бальзаку помогал творить кофе. Диккенс после каждых пятидесяти строк выпивал стакан горячей воды. Брамс для вдохновения чистил обувь. Бетховен отпускал бороду. Я делал и то, и другое, и третье, но… не помогло. Интеллигента творческого труда из меня не вышло. Но стихи очень люблю! Однажды даже выучил наизусть стихотворение, которое, как казалось, запомнить вообще невозможно.
    — Разве такие стихи есть?
    — Есть! Стихотворение старинного английского поэта Роберта Саути «Лодорский водопад». Оно написано в форме треугольника и состоит в основном из пятидесяти трёх деепричастий.
    Следов нерадушия, с которым Вилли встретил Ромашкина, уже не осталось. Он смотрел на Костю по-детски доверчиво и влюблённо.
    — А вы, наверное, тонкий ценитель поэзии! Их, к сожалению, немного. Даже в редакциях.
    — Вас в редакциях обижают?
    — Угу, — горестно подтвердил поэт. — Пишут: хорошо, мол, что я, работник стройки, сочиняю стихи. Советуют читать классиков. Но не печатают. У меня пет маститого поэта-покровителя, который предпослал бы моим стихам двадцать строк текста: «В добрый путь!» Кроме того, нынче печатают тех, кто пишет непонятно. И рифма неясная, и смысл недосягаем. Раньше некоторые поэты писали о том, что с ними станется после смерти, в загробном мире. Теперь пишут о том, что с ними было, пока они ещё не родились. И всё-таки я себе дорогу найду!
    — Хотите, Вилли, мы будем вашими покровителями?
    — Вы опять про то же? — с горькой усмешкой произнёс Сапрыкин-Коленкоров. — Чтобы я писал стихи под карикатурами, частушки? Помните, было однажды сочинено такое четверостишие:
Александр Сергеич Пушкин,
Что ж ты с нами не живёшь?
Ты писал бы нам частушки,
Веселил бы молодёжь…

    — Вы же, Вилли, не Пушкин.
    — Но я лирик!
    — Маяковский тоже был лириком, а стихи к плакатам писал. Слушайте, Вилли, прочтите мне что-нибудь ваше.
    Сапрыкин-Коленкоров поднялся, одёрнул тужурку и начал читать, глядя в стенку, поверх Ромашкина, о том, как уходят в плаванье пароходы и как грустно их провожать.
    — Ну, ничего? — спросил Сапрыкин-Коленкоров, окончив чтение.
    — Ничего, — ответил Ромашкин. — В общем талантливо. Но не всё логично. Как у вас начинается: «Жаркий день клонится к вечеру, тают в небе облака…» Отчего они тают? От жары? Тогда бы они таяли в середине дня.
    — Вы не понимаете стихов!
    — Как же не понимаю? Вы же сказали, что я тонкий ценитель. Позвольте мне, как ценителю…
    — Не могу, — перебил Сапрыкин-Коленкоров. — Разве можно так разбирать стихи? Вы возьмите популярную песню, где есть слова: «Соберём, и посеем, и вспашем» Сначала пашут, потом сеют, дальше убирают. А в песне всё наоборот: посеяли, а потом пашут. Или: «Долетайте до самого Солнца и домой возвращайтесь скорей». А на Солнце шесть миллионов градусов…
    — Прекрасно, Вилли! — воскликнул Ромашкин. — Значит, вы умеете мыслить критически! Попробуйте себя в новом жанре. Мы будем вас печатать каждый день. Выйдите за забор своей метеостанции и будьте поэтом Однотрубного. Лучше быть первым поэтом в городе, чем последним в автономной республике. Бросьте грустить об уплывающем пароходе. Будьте сами пароходом. Пусть сначала однотрубным, потом станете двухтрубным и трёхпалубным. Наберётесь опыта, почувствуете уверенность в руке, а дальше решите, кем вам быть — лириком, трагиком или сатириком. Умоляю, берите стило и пишите стихи к плакатам! Вы нужный человек! И оставайтесь самим собой — Сапрыкиным. Вас полюбят без псевдонима. Благодарные девушки преподнесут вам цветы.
    Пылкая тирада Ромашкина явно произвела впечатление. Сапрыкин встал и сказал:
    — Ну хорошо, если меня так просят…

6. Какой он — директор Росомахи»!
Крутой разговор
Росомахин «перестраивается»
Ромашкина командируют в УКСУС

    Росомахина Костя ещё не видел. Он знал о нём только по рассказам Орликова, Боярского и Люси-Милы.
    Люся-Мила сидела в приёмной Росомахина и печатала бумаги. Те, которые наверх, — на мелованной бумаге через, два интервала, сколоты скрепкой, под скрепкой — розовая подкладка. Те, которые для управления, — на газетном срыве, полтора интервала, скрепка без подкладки. Те, которые вниз, — на папиросной бумаге, один интервал, скрепляются клеем. Всё, как учил товарищ Тюриков.
    Однако Люся-Мила недоумевала, что порою в одно и то же время приходится печатать документы, друг другу противоречащие. На мелованной бумаге — рапорт о производственном достижении строителей второго карьера. На папиросной — выговор начальнику строительства второго карьера за срыв графика.
    Выслушав Люсино сообщение, Костя сказал:
    — Ты аккуратно выполняешь наставления, которые дал тебе Тюриков. И никогда не забываешь после работы как материально ответственное лицо — запирать машинку на ключ. Но одну заповедь тебе придётся нарушить — закладывай лишний экземпляр. Такие исторические документы надо коллекционировать.
    О внешности Росомахина Люся-Мила сказала: «Коренастый, мужикастый, ходит в очень дорогом, но всегда помятом костюме». Так, по рассказам очевидцев, представлял себе Костя Росомахина.
    И вот в технический отдел прибегает посыльный:
    — Инжепера Ромашкина — срочно к директору!
    Он оказался точно таким, каким описывала его Люся — Мила, — коренастым, мужикастым, в дорогом, но помятом костюме. Наверно, от долгого сидения в кресле.
    Когда Костя вошёл, директор говорил по телефону:
    — Да, да. Живёшь и только успеваешь оглядываться на пройденный путь… Угу, нам хотя бы в одной точке дорваться… Ну что ты! У меня всё получится! Да, Росомахин знает, что делает.
    Какой эффект от того, что Росомахин дорвётся к руде в одной точке? Можно рапортовать, можно получить премию. А дальше что? Ведь из воронки, из перевёрнутой вверх основанием пирамиды Хеопса, промышленную руду добывать нельзя. Тогда Росомахин выступит по телевидению, призовёт «не уронить чести и оправдать оказанное доверие», объявит вахту, штурм, аврал, даст в Москву телеграмму: «Мы в невиданно короткие сроки осуществили… по просим помощи… шлите технику… помогите передовой стройке».
    А если не всё получится гладко. Росомахин кого-то снимет с работы, кому-то объявит выговор на папиросной бумаге и снова отрапортует на мелованной: виновные наказаны, создавшееся положение выправляю…
    — Присаживайся, присаживайся, — пригласил Росомахин Костю, бросив на рычаг телефона трубку. — Недавно, значит, приехал? Давай знакомиться. У меня такое правило — знать всех в лицо и по именам.
    — Очень хорошее правило, — сказал Ромашкин. — Персидский царь Кир знал по именам всех солдат своей армии, а Фемпстокл — каждого из двадцати тысяч жителей Афин.
    — Ты что, в университете учился?
    — Учился.
    — Ну, здесь у нас пройдёшь ещё один университет.
    — О руднике представление имеешь?
    — Когда он вступит в строй, — тоном старательного ученика начал Ромашкин, — то даст руды больше, чем Тралия, Валия…
    — Трындня и Брындия, вместо взятие. Совершенно верно!
    — О пирамиде тоже знаю, — доложил Ромашкин.
    Росомахин недовольно насупил брови — видимо, ему не понравилось, что Ромашкин его опередил.
    — Ты в УКСУСе работал? — неожиданно спросил директор.
    — Да.
    — У Груздева?
    — У него.
    — И в каких ты с ним отношениях?
    — В хороших, — сказал Костя, — основанных на деловой принципиальности…
    — Так вот я тебя зачем вызвал, — с расстановкой произнёс Росомахин, по фразы окончить не успел: дверь раскрылась — и в кабинет вбежала невысокая крупноглазая девушка в синем комбинезоне и пёстрой косынке. Из-под косынки выбивалась густая прядь чёрных волос.
    — Здравствуйте, товарищ Росомахин!
    — Постой, постой! — раздражённо произнёс директор. Не видишь — занят?
    Девушка продолжала, не обращая внимания на его слова:
    — Я Валентина Ткаченко. Бригадир штукатуров. Приходила к вам три раза — не заставала. Понимаете, дальше терпеть нельзя!
    — Что терпеть? Куда дальше?
    — Да уж дальше некуда! — запальчиво сказала Ткаченко. — Построили ясли. Мы там три месяца назад всю отделку закончили. А до сих пор не открывают: воду не подвели.
    — Подожди. Ты кто? Местком? Партком?
    — Ни местком и ни партком. А наша бригада над яслями шефство взяла.
    — Так это надо было у Чаевых спросить.
    — Спрашивали — не отвечает.
    — Как не отвечает?
    Так. Пожимает плечами. Разводит руками.
    — Рано, стало быть. Не готово.
    — Как не готово?! — всплеснула руками Ткаченко. — В новый дом Тюрикова тёплую воду провели? Провели. А он ещё дальше, чем ясли, от котельной…
    Валя остановилась, чтобы перевести дух. Ромашкин подмигнул ей: так, мол, правильно, режь!
    — Никакого внимания к быту людей на стройке! — заключила вдруг Ткаченко.
    — Но это уж слишком! — вскипел Росомахин. — Посмотри кругом! Что мы понастроили!. Ну, бывают временные трудности. Но надо преодолевать. Мы авангард…
    Ткаченко не дала ему договорить:
    — Авангард? Настоящие авангардисты тёплую воду сначала в ясли проводят, а потом уже дальше — в свой персональный дом!
    Росомахин тяжело встал из-за стола и, сопя, произнёс:
    — Это дерзость! Со мной ещё никто никогда так не разговаривал. Ты знаешь, что несёшь? Хныкать на стройку приехала? Нам таких людей не надо! Подавай заявление и уезжай.
    Ткаченко повернулась и выбежала из кабинета.
    Росомахин опустился в кресло, хотел закурить, но вдруг раздавил в руке спичечный коробок, отбросил его в сторону. Сказал:
    — Какова девка, а?
    — Настоящая казачка! — пояснил Ромашкин. — Характер!
    — Казачка? Откуда она?
    — Донская. Работала бригадиром на рыбоконсервном комбинате. Жила с матерью. Потом решила, ехать на вашу стройку. Мать — ни в какую! Bce ee вещи в шкаф заперла. Так и уехала налегке. А с ней вся её бригада — одиннадцать комсомолок.
    — А ты про это откуда знаешь? Сам здесь без году неделю…
    — Разведка доложила. Есть и более подробные сведения. Она на втором курсе института учится, заочно. Учебники её дома остались: мать и их заперла. Писала ей дочь — не отвечает. И книг не высылает. И вот одиннадцать девчат, не сговариваясь, каждая в отдельности написали своим родителям письма: пришлите такие-то книги. И почти в один и тот же день в город пришло одиннадцать одинаковых посылок с книгами…
    Росомахин слушал Костю не очень внимательно, но слова «казачка» и «характер», видимо, произвели на директора определённое впечатление. Такие, как Росомахин, сами с «характером» и порою способны уважать других, которые тоже с «характером».
    — Так вот зачем я позвал тебя… — рассеянно продолжил Росомахин начатый разговор, но за дверью послышался нарастающий шум, и вслед за тем в кабинет ворвалась целая группа чернобровых девчат в синих комбинезонах и в таких же, как у Вали, пёстрых косынках.
    — Казачки! — предупредил Росомахина Костя.
    Одиннадцать девчат сгрудились вокруг директорского стола и стали говорить все сразу. Из общего гвалта можно было разобрать только отдельные слова:
    — …увольнять?
    — …мы тоже!
    — …заявления…
    — …уйдём!
    — …все вместе.
    — …требуем!
    Росомахину пришлось несколько раз шлёпнуть ладонью по столу и прокричать, словно на школьном уроке:
    — «Ти-ше! Ти-ше!»
    Девчата стихли.
    — Скажите, это правильно, да? — спросила директора Аня-большая.
    — …не по нраву пришлись Валины слова? — продолжила Светлана.
    — …и за это «с приветом»? Скатертью дорога? — добавила Вера-чёрненькая.
    — А мы сейчас все одиннадцать подадим заявления! — пригрозила Аня-маленькая. — И в заявлениях напишем, почему уходим со стройки…
    — Правильно! И — на вокзал! С песней. Не испугаемся, — заключила Глаша.
    Росомахин снова постучал но столу.
    — Стойте, девчата, давайте разберёмся. Ох, и трудный это народ — женщины!
    — С женщинами лучше не воевать, — солидно сказала Аня-маленькая. — Мы вредные.
    — Вот что, вредные, садитесь. Чего вы так распалились? Ну, получился крутой разговор… Бригадирша ваша погорячилась. И я, понимаете, не сдержался. Я не какой— то особенный… Такой же человек, как и все. Все ходят ко мне, просят. Один — одно, другой — другое. А я что, из кармана достану? Что я могу без вас, без коллектива? Конечно, Росомахина критиковать легче всего. Но я мужик простой. Критики не боюсь. Скажут мне в глаза: «Ты, Сидорыч, не туда хватанул», — учту, поправлюсь…»
    «Артист, — подумал Ромашкин. — Мхатовец старшего поколения!»
    — Ну, вы, девчата, продолжайте, а я пойду Валю успокоить, — сказала Аня-большая.
    — Да, да, успокой-ка её! — посоветовал Росомахин. — Что там расстраиваться?
    В дверях Аня столкнулась со специальным корреспондентом. газеты «Слово за слово» Сусанной Сударченко. Она, как всегда, была с блокнотом и фотоаппаратом. Быстро обведя глазами сидящих, спросила:
    — Здесь что-то происходит?
    — Да вот советуюсь с девчатами, — благодушно ответил Росомахин. Затем представил её присутствующим: — А это наша, так сказать, пресс-группа — товарищ Сударченко.
    — Восхитительно! — оживилась Сударченко, расчехляя фотоаппарат. — Новое в управлении производством! Директор советуется с девчатами! Об этом можно рассказать на весь Советский Союз!
    — Вот так мы и беседуем, — довольно улыбаясь, продолжал Росомахин. — Я им говорю: что я один, без вас, без коллектива? А они — спасибо им! — инициативу проявляют: шефство над яслями взяли… Женщины — великая сила! Женщины — это…
    — А воду-то всё-таки подведут? — не удержалась Аня— маленькая.
    — Воду? Какую воду? — переспросил Росомахин. — Ах, да! Три дня мне, девчата, даёте? Через три дня водопровод проложим и ясли торжественно откроем! Моё слово! Как там с мебелью? Может, картины надо купить? А, девчата? Или музыкальные инструменты нужны — дудочки какие-нибудь? Вы предлагайте. Чтобы ясли были, как говорится, первого класса! Митинг родителей соберём, корреспондентов пригласим!
    Росомахин перевёл дух, озабоченно посмотрел на часы.
    — Ну, договорились, девчата? Всё! Тогда идите работать. Желаю вам трудовых успехов. А если я что не так сказал, извините меня, старого дурака.
    — Самокритика! — восторженно воскликнула Сударченко, но, мгновенно поняв крайнюю неуместность своей реплики, прикрыла рот рукой.
    У двери Вера-чёрненькая задержалась, потянула за рукав Светлану.
    — Стой, Светка, стой! Мы не решили один вопрос. Когда парикмахерскую откроют? Дамский зал?
    — Да, да! — подхватила Светлана. — Почему парикмахерская только для мужиков?
    — А нам косматыми ходить? — укоризненно сказала Аня-маленькая и в подтверждение сдёрнула с головы косынку. — Знаете что, товарищ директор, мы работать работаем, но и красивыми хотим быть! Это для нас, может, вопрос номер один…
    — Верно, Анька! — поддержала Светлана.
    Росомахин попытался их унять, сказал, что «со временем», «потерпите» и т. д., но это только подлило масла в огонь.
    — Почему со временем? Почему терпеть? — упорствовала Аня-маленькая. — Вам, конечно, нас не понять: у вас личный парикмахер есть…
    — Хорошо, хорошо, девчата, вот я записал, — сдался Росомахин.
    Когда девчата ушли, Росомахин устало сказал:
    — Ты, Сусанна, подожди. Я тут с товарищем закончу. Так вот, Ромашкин, зачем я тебя позвал… Поезжай-ка в УКСУС, к Груздеву… И твоя задача — выбить пять насосов. Вода карьеры заливает.
    — К-к-какой УКСУС? — спросил Ромашкин, заикаясь. — У-У-У-УКСУС закрыли…
    — Это в Лесогорске закрыли. А в нашем крайцентре он остался. И так же называется: Управление координации снабжения.
    — …и урегулирования сбыта, — добавил Ромашкин.
    — Вот-вот. Урегулирования. И возглавляет урегулирование твой бывший директор Груздев. Они уже давно должны были дать нам эти насосы. Без них зарез. Понял? Оформляй командировку. Одна нога — здесь, другая — там!
    Уходя, Ромашкин услышал за спиной, как Сусанна Сударченко торжественно произнесла:
    — Вашу биографию, Михаил Сидорович, я писать начала! Надо уточнить некоторые подробности.

7. Люсю ждёт Лесогорск
Счастливый лотерейный билет
Костя собирается снимать местный «Фитиль»
Почему посёлок называется Нахаловка

    Домой Костя и Люся-Мила шли вместе.
    — Расскажи толком, Костя, зачем то б и вызывал директор?
    — Я же сказал: еду в командировку.
    — А я тебя в сотый раз спрашиваю: куда?
    — Угадай. Если угадаешь, исполню любое твоё желание. Но, увы, не отгадаешь. Еду в УКСУС…
    — Может быть, ещё скажешь, что отправляешься к Петру Филипповичу?
    — Точно. К Груздеву.
    — Эх, Рыжий, ты хоть меня-то но разыгрывай. Оставь свою привычку для других.
    — Честное слово, не разыгрываю.
    — Но ведь нет же теперь УКСУСов!
    — Представь, тут сохранился. И сидит в нём он же, Груздев.
    — Костя, хватит болтать!
    — Ну вот, не веришь! Давай поспорим. В случае проигрыша ты покупаешь мне…
    — …галстук.
    — Дёшево хочешь отделаться. Ну ладно, согласен.
    Костя достал из кармана командировочное удостоверение, из которого явствовало, что «инженер т. Ромашкин направляется в крайцентр сроком на семь дней. Цель поездки — переговоры с т. Груздевым, начальником УКСУС а».
    — Ну что? Давай галстук.
    — Галстук ты получишь, но я что-то ничего не понимаю.
    — Я тоже. Однако жизнь — ото, чёрт возьми, процесс познания!
    Потом шли молча. Думали об одном и том же: теперь они долго не увидятся. Сегодня уезжает Костя, через три дня уедет Люся — сдавать экзамены в Лесогорский заочный механический институт.
    Первым паузу прервал Костя:
    — Не грусти, Люсик. Время пройдёт быстро.
    — Как сказать. Это очень неожиданно что ты уезжаешь… Плюс ещё три дня разлуки! А я ведь не скоро приеду: сначала лекции, консультации, потом экзамены…
    — Тогда оставайся.
    Люся отрицательно покачала головой.
    — Что ж, поезжай… Тебя ждёт Лесогорск. Поживёшь немножко у мамы. Повоюешь со своим братцем Федей. Помнишь за сочинение о «Евгении Онегине» Нолик поставила ему пятёрку? А ты говорила, что я продиктовал ему бред.
    — И я помню, как вы высмеяли Нолик в «Глобусе».
    — Что поделаешь, Нолик есть Нолик, и палочки к этому нолику не дано. Я даже немножко тебе завидую. Приедешь в Лесогорск, пойдёшь по Крайней улице, но Сквозной, Продольной, Поперечной, по улице имени Коли, Пети и Дуси Ивановых, выйдешь на Первую Встречную. Как поётся тамошний романс?
Я пойду на Первую Встречную
На свидание, на свидание.
Я найду любовь свою вечную…

    Мимо Кости и Люси, как и в первый день, промчался автобус: «Первый карьер — Индия». Так же, как и тогда, навстречу им шли весёлые девчонки в комбинезонах. И незнакомые рослые ребята тащили из магазина детские стульчики.
    Только, теперь Однотрубный был уже для Люси и Кости совсем не чужим городом, всё в нём было близко и привычно.
    У доски объявлений Костя замедлил шаг, остановился.
    — А знаешь, Люсик, «аквариум с рибками» всё ещё продаётся!
    — Как тебе всё надо!
    — Люсенька, любопытство — это здоровая черта человека. По-моему, именно она приносит счастье… Постой, я сейчас…
    Костя легко перемахнул через газон и подбежал к хилому деревянному забору, на котором висела витрина газеты «Слово за слово».
    Потоптавшись у витрины, он вернулся к Люсе, сияющий каскадом счастливых улыбок.
    — Есть сообщение о первой руде? — удивлённо спросила Люся-Мила.
    — В скором времени, по-моему, не ожидается.
    — Или о тебе Сударченко написала?
    — Она занята: пишет биографию Росомахина.
    — Почему же ты тогда сияешь, как новый рублик?
    — Нет, нет, рубликом не пахнет. Тут пахнет большим. В газете напечатана таблица выигрышей лотереи. Мне досталась любительская кинокамера. Нот, Милочка, к чему приводит любопытство. А то бы мимо прошли!
    — Костик, Рыжий, поздравляю! По выигрыш мы, конечно, возьмём деньгами.
    — Ни в коем случае!
    — Тебе нужен киноаппарат? Что ты с ним будешь делать?
    — Что делать? Пока я перепрыгивал через газон — уже придумал. Буду снимать «Фитиль». Есть «Фитиль» всесоюзный, а это будет местный.
    Люся похлопала Костю но плечу:
    — Ну и фантазия у тебя работает!
    Когда подходили к Анпендиксову тупику, он вдруг вспомнил:
    — Люсенька, а где третьи экземпляры росомахинских приказов и рапортов?
    — Я их откладываю в стол.
    — И по-прежнему на мелованной бумаге — во здравие, на папиросной — за упокой?
    — Бывает. Но только выносить их из управления я не хочу. Если узнают — меня и погнать могут.
    — Перейдёшь на моё иждивение. И вообще место под солнцем всегда найдётся. Кроме того, ничего секретного в твоих бумагах нет: приказы клеят на стенках. А я просто собираю коллекцию. Между прочим, интересный факт: итальянский кинодеятель по фамилии Козелли собрал огромную коллекцию самых скучных книг. Когда один французский поэт узнал, что все одиннадцать томов его собрания сочинений попали в эту коллекцию, он пытался покончить с собой… А как, интересно, поступит Росомахин?
    … Типчак, Актиния и Настя играли в карты — в дурака. Увидев Костю, Типчак радостно загудел:
    — Браток! Приветик! А в шофёры всё же не пошёл? Куда-то ещё подался? Ну, ходи, ходи, Валя, то есть Настя.
    — С вами, Василий, просто трудно играть. И где вы так научились?
    — Где научился? — с довольной ухмылкой переспросил Типчак. — А без карт, Тонечка, то есть Настенька, пропадёшь. В общежитии или в экспедиции кто в карты умеет, тот ни дрова не рубит, ни комнаты не убирает и воду не таскает… А кто не умеет, тот завсегда с тряпкой да с ведром… Убирать да носить воду — занятие для дураков. Очень люблю эту игру. Один тут в Нахаловке живёт, он мне так продулся — ходит за мной, плачет.
    — Это кто же такой, который плачет? — полюбопытствовала Актиния.
    — Фомка Скипидаров.
    Актиния хихикнула.
    — Фомка? Знаю, знаю.
    — А что вы смеётесь, Актиния Никаноровна?
    — Больно за девками бегает.
    — Не он за ними, а они за ним. В карты ему не везёт, а в любви — исключительно.
    — Да уж, везёт, — согласилась Актиния. — Пятая жена небось. Недавно встречаю его мать, спрашиваю: «Ваш сын снова женился?» А она мне: «Не пойму, говорит, даже. Но думаю, что и эта надолго у него не задержится. А может, на зиму всё-таки оставит…»
    — Ха-ха! — блудливо усмехнулся Типчак. — Сердцеед! Ходи, Ниночка, то есть Настенька. Уф, жарко! Что-то вы, Актиния Никаноровна, ошиблись со своими прогнозами. Воробьи, говорили, валяются в пыли — к непогоде. А тут так шпарит!
    — Будет непогода, будет, — быстро проговорила Актиния.
    — Что будет, это я знаю. Осень уже фактически. Раз осень — дождь. А дальше, как по расписанию, зимушка-зима.
    — Знаете, Вася, какая она у нас? До-о-лгая, до-о — ол-гая. Холодно и темно. Зима вся в ночах проходит.
    Типчак лихо шлёпнул картой по столу.
    — Всё, Варенька, то есть Настенька! Конец!
    Потом, тряхнув головой, откинул свисавший до бровей чуб, засмеялся громко и довольно.
    — Жить надо, Актиния Никаноровна, широко! А иначе вся жизнь в ночах пройдёт! — Он повернулся в сторону «простыни на верёвочке» и крикнул: — А ты, браток, зря ко мне в пятую автоколонну не пошёл. Характер у тебя, вижу нашенский.
    — Я в другой колонне, — ответил Ромашкин.
    Люся спросила:
    — Костя, а что такое Нахаловка? Старый какой-то посёлок?
    — Нет, новый, — опередил Ромашкина Типчак. — Только там строились без разрешения архитектурного управления. Самовольные. И бы себе такой домишко не стал строить. Вот выйдет за меня замуж, Настенька — ух, отгрохаю!
    Актиния посмотрела на часы, юркнула на кухню, вернулась, шепнула Насте:
    — Бери корзину, пора на станцию. Сейчас скорый придёт.
    Перед тем как расстаться, Костя и Люси Мила сидели на табуретках друг против друга. На Костиных коленях лежал его старый студенческий портфель. В портфеле были полотенце, зубная щётка, бритва, удостоверение и счастливый лотерейный билет.

8. Кое-что о толкачах
Справа — Эльбрус, слева — Казбек
Пассажиры — новаторы и консерваторы
«Васька, жми до отвала!»

    Каждый день великое множество людей отправляется в дорогу.
    Едут поездами, летят самолётами, плывут пароходами. Мчатся по шоссейкам, грейдерам и бетонкам в пыльных туристских автобусах.
    Едут новосёлы, отпускники, командированные, едут бывалые толкачи.
    О толкачах написано много обидного. Вот и Костя Ромашкин стал толкачом. Как видите, не по своей воле, не потому, что им овладела неуёмная жажда странствий.
    В жизни толкачей завидного мало. Их не любят. Их не уважают. Надменные швейцары гостиниц и отелей но пускают их через парадный вход, торопливо запирая при виде толкачей сверкающие стеклянные двери. А официантки ресторанов подают им шницель позже, чем другим, в последнюю очередь.
    Два рубля шестьдесят копеек суточных, булыжножесткий портфель под головой, холодный шницель и ежедневные скандалы с поставщиками. Вот и весь удел толкача. И он бы не появился на свет, не стал бы носителем этой презрительной клички, он вёл бы вполне оседлый образ жизни, а по вечерам ласкал жену и детей, если бы планирующие организации точно и реально планировали, а снабжающие — в сроки, без проволочек снабжали.
    Но вернёмся к размышлениям о дороге.
    Раньше, в старые времена, в путешествие отправлялись на буланых, вороных, каурых, чагравых и прочих саврасых. Символом скорости была птица-тройка. Да, птицей летела тройка и всё же больших расстояний быстро поглотить не могла.
    Нынешний век другой. И иные птицы владеют нашими умами.
    … Я приезжаю в аэропорт. Меня окружают заботой расторопные носильщики и милые девушки — дежурные по залу.
    Перед глазами мелькают предупредительные таблички: «Пользуйтесь услугами носильщиков бесплатно!», «С вопросами обращайтесь в телевизионное справочное бюро!»
    И я пользуюсь. И я обращаюсь. На телеэкране возникают девушки, красота которых порою далеко превосходит сказочных принцесс, и отвечают, что вылет ни в коем случае не задерживается.
    Багаж обработан. Я зарегистрирован. Я уже расправил крылья.
    А лететь — одно удовольствие. Ну, например, рейс в Тбилиси.
    Только сел в самолет «Ту-104», пососал конфетку, выпил стакан лимонада, почитал газету, и уже стюардесса объявляет:
    — Справа вы видите Эльбрус.
    Потом:
    — Слева вы видите Казбек.
    А дальше в салоне зажигается табло: «Не курить!» Это значит — самолёт идёт на посадку. И через считанные минуты он касается колёсами раскалённых плит тбилисского аэродрома.
    Аэрофлот с каждым годом приобретает всё большее количество ревностных ценителей его услуг. Это пассажиры-новаторы.
    Существуют, однако, пассажиры-консерваторы. Они цепко держатся за купированный железнодорожный вагон. И не потому, что страшатся лететь на самолёте. Нет. Это люди степенные, неторопливые, исповедующие проверенный принцип «тише едешь — дальше будешь». Они отличаются от суетливых, всегда спешащих авиапассажиров более крепкими нервами и более закалённым здоровьем. Их не сломит застойная духота нагретого жарким солнцем цельнометаллического вагона. Они спокойно спят, лёжа на жёсткой полке. Они могут спать сидя и даже стоя, прислонившись к стенке.
    Но главное их достоинство в том, что это люди очень любопытные, и в споре с поклонниками Аэрофлота они всегда выставляют неотразимый довод:
    — Что с самолёта разглядеть можно? Только облака. А мы любим посмотреть, где едем, природой полюбоваться.
    Этот довод действительно нельзя не принять в расчёт.
    Железнодорожный пассажир, если только он не спит, обязательно стоит у окна, и глаза его жадно рассматривают всё: ползущий по полю трактор, курящиеся терриконы, мелькающие в окнах скромные полустанки «и на холме средь жёлтой нивы чету белеющих берёз»
    Я не принадлежу к числу тех, кто считает себя приверженцем МПС, но не могу забыть, как ехал прошлой весной из Москвы в Симферополь. Буйно цвела сирень по краям железнодорожного полотна, всю дорогу поезд мчался сиреневым коридором. А когда он останавливался на маленьких станциях, мы слушали, как пели жаворонки
    Нет, можно понять лирическую, созерцательную натуру железнодорожного пассажира, пассажира-консерватора.
    Много дорог есть на свете. Одной из них едет Костя Ромашкин. Сейчас ночь. Он сидит на скамейке в общем вагоне, положив на колени портфель, и дремлет. Пассажир как пассажир. Дорога как дорога.
    А я хочу рассказать вам о дороге, о какой вы не знаете. И она меня очень волнует, она не может не волновать, не натолкнуть на размышления, порою очень грустные.
    Протяжённость этой дороги небольшая. Дорога начинается там, где самосвалы — «МАЗы» Однотрубненского рудника — становятся под экскаватор, чтобы взять в свой кузов землю, и оканчивается там, где эту землю сбрасывают, — в отвале. Официально дорога называется «Карьер — отвал», неофициально шофёры именуют её «Васька, жми до отвала!»
    Вот как описала её Сусанна Сударченко: «По неоглядной степи ровной широкой лентой пролегла дорога. По ней от карьера до отвала с утра до ночи, обгоняя друг друга, с грохотом и рёвом, с парующими радиаторами мчатся тяжёлые «МАЗы». Шофёры соревнуются за право сверхплановой ездки. Тот, кто сделал лишнюю ездку, получает красный вымпел. За следующую — второй. Здесь новая жизнь, здесь новые скорости. Люди берут у техники больше, чем она может дать. Дорога… Её просто невозможно перейти. Если вы на горизонте заметили самосвал — стойте! Через мгновение он метеором пролетит мимо вас. Это дорога без орудовцев, без регулировщиков. Регулирует здесь всё только одно — трудовое вдохновение!»
    Да, действительно, самосвалы обгоняют друг друга — и перейти дорогу почти невозможно. Они и впрямь проносятся с грохотом и рёвом. И радиаторы паруют. Таких автомобильных гонок до этого никто не лицезрел. Только чем тут восторгаться?
    В стороне от большой шумной дороги, где проходят гонки на красный вымпел, за леском — чтобы подальше от посторонних, случайных глаз — стоят двести разбитых, загнанных на ухабах «МАЗов»: отъездились, отвоевались, отсоревновались.
    Росомахин назвал это место «складом временной консервации». На самом деле это кладбище. Здесь и тишина стоит, как на сельском погосте. Только шмели жужжат.
    Погост обнесён колючей проволокой, вдоль которой ходит с двустволкой сторож дед Пантелей. Охраняет машины, чтобы их не раскулачили. А что в них «кулачить»? Винтика живого у этих существ не осталось, и впереди их ждёт мартеновская печь.
    Ходит дед Пантелей днём, ходит ночью. Как ему только ночью не страшно: если отойти в сторону, то при тусклом лунном свете накренившиеся кузова машин напоминают старые огромные гробницы…
    А Васьки тем временем жмут до отвала.
    Стой, Васька, не жми, дай тормоз! Кому нужно это соревнование? За лишнюю ездку ты получишь лишний рубль и вымпел на радиатор?
    Но ведь машина-то стоит дороже! Её вынянчили, дали ей путёвку в жизнь тысячи рабочих рук. И вовсе не для того, чтобы трескались оси, плавились подшипники и паровали радиаторы.
    Росомахину твоей машины не жаль. Он говорит:
    — Наша стройка великая. Москва новые пришлёт.
    Так хоть ты пожалей машину. Подожди, пусть остынет мотор. Он ведь как сердце: и его инфаркт хватить может, хотя он и железный.
    Я спрашиваю: кому нужно такое соревнование? И думаю но только о Росомахино, об автомобильных гонках тяжёлых самосвалов» о «ведомство» деда Пателея.
    Но крикуны кричат: «Мы отличились!» Ах, как любит они кричать! Из одного сельского района, судя по газетам, каждый год приходят триумфальные реляции: «Отсеялись на неделю раньше прошлогоднего». Каждый год на неделю раньше, чем в предыдущий… Когда же они теперь сеют в январе, что ли?
    Крикун любит ходить в именинниках, и, вместо того, чтобы засучить рукава и добросовестно работать, он придумывает почины. Почин почину рознь. Советские рабочие и инженеры прославились многими хорошими починами. Но от крикуна хорошего не жди. Он сидит за канцелярским столом, и в его худосочном мозгу рождаются идеи, которые, по его расчёту, должны принести ему лавры: «каждый бережёт свой станок», «движение за ритмичную работу», «мастер помогает рабочему». А между прочим, помогать рабочим — первая обязанность мастера. Ритмичная работа — это обыкновенный закон производства. Что же касается станков, то до сих пор честные рабочие их всегда берегли, а не ломали Исключение составляют лишь растяпы, невежды и лоботрясы.
    Крикун обожает декорум. Он вешает таблички, плакаты, ставит вымпелы, где надо и где не надо.
    Вспоминаю большой гастроном, где на всех прилавках алели вымпелы: «Вас обслуживает бригада коммунистического труда».
    Благодушно улыбаясь, директор гастронома сказал мне:
    — Так что у нас все бригады коммунистические. Мы уже всего достигли. Даже не знаем, куда дальше идти…
    Вымпел стоял и на прилавке, где юркий человечек торговал водкой и селёдкой. Ему присудили высокое звание за то, что при проверке селёдочных чеков обнаружили исключительную честность продавца и точность его вычислений. Чеки были такие: рубль двадцать девять, рубль тридцать семь, рубль сорок одна, девяносто восемь копеек.
    А зря присудили этому самородку-вычислителю столь высокое звание. Он жестоко обсчитывал покупателей, и
    ОБХСС вскоре раскрыл его манипуляции. Он совсем не был сродни тем феноменам, которые мгновенно множат в уме пятизначные цифры. Бросив селёдку на весы, он восклицал: «рубль сорок девять», «рубль семнадцать». Если бы он называл только круглые цифры, допустим рубль пятьдесят, то у покупателей могла возникнуть мысль, что их обсчитывают… Жуликоватый продавец называл бессомненные магические числа.
    Войдя в азарт, любители поскорее отчитаться и прослыть передовиками могут нарубить столько дров!
    Для чего? Для того чтобы не подкачать в соревновании по сбору металлолома, получить знамя и премии.
    Соревнование вошло в нашу плоть и кровь. Дух соревнования, дух беспредельной увлечённости трудом, стремление сделать лучше и больше движет миллионами. По великов и святое надо всегда ограждать от выскочек, авантюристов и пошляков.
    Я рассказал о дороге «Карьер — отвал». И не хочу, чтобы у читателей сложилось впечатление, что я не люблю эту дорогу.
    Нет, я люблю её. И когда я на неё смотрел, то она вызывала у меня живую ассоциацию дороги в будущее. По ней, по этой дороге, перевезены тысячи и тысячи кубометров земли. Здесь работает множество людей — экскаваторщиков, механиков, водителей, которые приверженностью родному делу, упорством и бескорыстным служением Родине заслуживают самого высокого уважения. Но есть люди, которые на это уважение рассчитывать не могут — ни на моё, Ни на твоё, дорогой читатель.
    И я говорю о них, потому что по дороге будущего путнику легче, шире и свободнее шагать, если он выбросит в канаву всё то, что ему мешает, и не возьмёт с собою сомнительных попутчиков. Неприятное это слово — попутчик. У нас есть другое — спутник. Все мы спутники, и цель у нас одна. Она близка сердцу каждого, она рождает высокие порывы. И мы должны хранить её в чистоте, оберегая от любителей дешёвой подделки.
    Ну что, Васька, остыл мотор? Поезжай. Желаю тебе счастья я дороге!

9. Ромашкин штурмует УКСУС
Весёлая игра «Где ключи!»
Кинооператор-самозванец
Что может дать одна буква «Г»

    С портфелем в одной руке и с киноаппаратом — в другой Ромашкин поднялся по высоким ступенькам УКСУСа.
    Около сверкающей кабины лифта ему преградил дорогу строгий усатый старичок в чёрном костюме и зелёной фуражке пограничных войск. Где достал старичок этот головной убор? Может, сын его служил когда-то в погранвойсках? Или соседи в качестве подарка преподнесли? Но без форменной фуражки старичок в пышном подъезде УКСУСа не выглядел бы столь внушительно.
    — Вы куда, молодой человек? — предупредительно спросил он Ромашкина.
    — В УКСУС…
    — Пропуск, конечно, заказан?
    Это было произнесено тем недоверчиво-лукавым тоном, каким железнодорожный контролёр, обращаясь к пассажиру, говорит: «Билетик у вас, конечно, есть…» заранее подозревая в пассажире безбилетника.
    — Нет у меня пропуска, — ответил Ромашкин.
    — Тогда, дорогой, стало быть, пройдите вон в ту телефонную будочку и позвоните.
    — А куда звонить?
    — Уж это я, уважаемый, не знаю. Смотря, стало быть, по какому вопросу вы приехали и к кому. У нас они тут все очень занятые и лишнего народа не переносют.
    — Хорошо, — сказал Ромашкин. — Я позвоню, а дальше что?
    — Они знают. Они мне позвонют.
    — А вы кто, лифтёр?
    — Лифтёров теперь нет, — строго произнёс старичок. — Лифтёром раньше называли. А теперь я старший диспетчер лифта.
    Ромашкин понятливо покивал и бросился в телефонную будку. Но Груздева — увы! — в кабинете не оказалось, и его секретарша посоветовала по вопросу насосов позвонить товарищу Резеде. Его телефон — 01.
    Быстро набрав этот пожарный номер, Ромашкин соединился с Резедой. Выслушав излияния посланца Однотрубного, Резеда ответил, что по этому делу надо обратиться к товарищу Кошкису. Его телефон — 02.
    Кошкис отослал Ромашкина к Мышкису — 03, Мышкис — к Желтухину — 04, Желтухин — к Покусаеву — 05, Покусаев — к Воблой — 06, Воблая к Жонскому — 07, Жонской — к Раскладушкииу — 08, Раскладушкин — к Безразмерному-Носкевичу — 09, Безразмерный-Носкевич — к товарищу Красавицыной.
    Красавицына звонком Ромашкина была возмущена и сказала:
    — Костя, вы мне звоните уже десятый раз. Если вы мне хотите назначить свидание — так и говорите. Нечего разыгрывать, если вам действительно нужны насосы, то обращайтесь с этими проклятыми насосами к товарищу Резеде. Я к ним касательства не имею.
    Ромашкина «пустили на карусель».
    Это напоминало забавную детскую игру «Где ключи?» «Где ключи?» — спрашивает тот, который «водит». Ему отвечают: «Пойди у Коли постучи». «Водила» подходит к Коле: «Где ключи?» — «Пойди у Нади постучи»…
    Мокрый от духоты и волнения, Ромашкин вырвался из телефонной будки и снова подошёл к старичку.
    — Ну, дозвонились? — спросил старший диспетчер лифта, глядя на Ромашки на поверх очков.
    — Нет, не дозвонился, — ответил Костя. — Но, понимаете, мне очень срочно нужно к товарищу Груздеву. Я кинооператор и снимаю фильм о Петре Филипповиче, — При этом Ромашкин показал на свой киноаппарат и спросил:
    — Вы кино, конечно, любите?
    — Люблю, люблю, — сказал старичок, расплывшись в доброй улыбке. — «Римские каникулы» пять раз смотрел. Как она там гуляла! Может, вы и меня заснимете?
    — И вас сниму, — решительно произнёс Ромашкин, наводя аппарат на старшего диспетчера лифта.
    — А что же вы сразу-то не сказали, что из кино? — извиняющимся тоном сказал старичок. Я думал, что вы, уважаемый, трубы приехали вышибать или моторы. Толкач, словом. А из кино мы и без пропусков — пожалуйста!
    — Я и так знал, что вы меня пропустите. Ох, какой лифт! Давно на таком не поднимался.
    — А вы не хвалите зараньше, — назидательно сказал старичок. — Так можно сглазить рейс и между этажами остановиться. Один тут у нас застрял, на собрание ехал, в президиум. Так во время собрания к нему всё начальство бегало: советовалось через дверцу. Это новые лифты. Недавно поставили. Вид хороший, а толку мало. Вот старенькие работали! А эти? Днём стоят, а по ночам сами ходют… Посидите на моём месте. Дежуришь ночью, а лифты ходют. Пустые. Словно в них привидения.
    — Мистика! — воскликнул Ромашкин. — Гофман!
    — А если вы к товарищу Гофману, то он на пятом этаже, — сказал старичок и услужливо распахнул перед Ромашкиным дверцу лифта. — Я задержал вас малость. Что же вы сразу-то не сказали, что вы из кино?
    Выйдя из лифта на четвёртом этаже, Ромашкин сразу очутился в бурлящей атмосфере большого делового учреждения. Все куда-то бежали и отчаянно хлопали дубовыми дверями. Бежали златокудрые машинистки, роняя на ходу бумаги, часто семенили старушки курьерши, тяжело отдуваясь, совершали марафон по коридорам солидные мужчины со сбитыми набок галстуками и пудовыми портфелями.
    Тщетно Ромашкин взывал к каждому пробегавшему: «Товарищ!.. Товарищ!..» Безуспешно пытался хватать бегунов за рукава: они отбивались и продолжали исступлённо топтать ковровые дорожки.
    Наконец одного тщедушного всё же удалось прижать к стенке. Он вздрогнул, как кролик, несколько раз и, убедившись в превосходящих силах противника, пропищал только:
    — Вы не имеете права!
    — Ну, отдохните секундочку, — спокойно произнёс Ромашкин, гипнотически глядя в расширившиеся зрачки собеседника. — Все там будем! Помогите приезжему кинооператору найти кабинет Груздева.
    — Кино? — переспросил тщедушный уже своим родным голосом. — А какой фильм — документальный или художественный?
    — Хроникально-документальный, научно-популярный, широкоэкранно-панорамный, музыкально-цветной, телевизионно-стереофонический, мультипликационно-феерический, полифоническо-политехнический, фантастическо-дидактический, мемориально-исторический, литературно-художественный и общественно-политический иллюстрированный, — почти без передышки выпалил Ромашкин.
    — Гы! Такого не бывает…
    — Я пошутил, — сознался Ромашкин и, нагнувшись к уху своей жертвы, доверительно спросил: — «Фитиль» знаешь?
    — «Фитиль»? — обрадовался тщедушный. — Как же! Этот самый пшшш-бах! Пойдёмте, я вас провожу. Кого же вы протаскивать собираетесь?
    — Рабочий секрет, — ответил Ромашкин, выдержав паузу, необходимую для столь многозначительного ответа.
    В кабинете начальника УКСУСа Ромашкин увидел знакомую картину. Словно ничего не произошло и ничего не изменилось.
    Пётр Филиппович сидел за большим столом и, как обычно, курил «Казбек». Кроме него, в кабинете были двое сотрудников. Один — беленький, другой — чёрненький. Больше они ничем друг от друга не отличались и были даже одинаково одеты.
    Все трое смеялись счастливым беззаботным смехом.
    «Анекдотики рассказывают, — догадался Ромашкин. — Я-то Петра Филипповича знаю!»
    Как не знать Ромашкину Груздева! Бывало, приходит в старом УКСУСе к Петру Филипповичу, а у него сидят референты Шалый и Малый, тоже вот так заливаются.
    Груздев приветствовал Ромашкина широким жестом. Руки развёл в стороны, воскликнул:
    — Ба! Знакомые лица! Какими судьбами! Не работать ли ко мне приехал?
    — Нет, Пётр Филиппович, не работать. Чрезвычайным и, можно сказать, полномочным послом от товарища Росомахина, — ответил Костя и вкратце изложил цель своего приезда.
    — Понятно, — сказал Пётр Филиппович. — Все эти Кошкисы, Мышкисы и Покусаевы — Ферзухина епархия. Он скоро подойдёт. А пока посиди. У нас тут маленький антракт, перерыв. Как на производственную гимнастику.
    — Что-нибудь весёлое рассказываете? Очень люблю посмеяться, — откликнулся Ромашкин.
    — Вот именно, весёлое! — подтвердил Пётр Филиппович Груздев и, обращаясь к Беленькому, сказал: — Ну, ну, что ты начал?
    Я начал про милиционера. Это уже не анекдот, а жизнь. Понимаете, какая история? Стоял со своим мотоциклетом милиционер орудовец на дороге. Это на той, которая из крайцентра ведёт к нам. И стоял всегда на одном и том же месте — у пивной. Все машины, которые идут, останавливал. «Товарищ, вы нарушили скорость». А этого милиционера водители знали: ему сто граммов поставь — и отпустит. И дошло всё до руководителей краевой милиции. Тогда поручили одному майору, чтобы тот переоделся в штатское и поехал по этой дороге. Конечно, не на милицейской машине, а на частной. Мало ли автомобилей частников-нарушителей стоит на милицейском дворе! Поехал этот майор, и, разумеется, орудовец его задержал. «Штраф, — говорит, — пожалуйста. И талон ваш проколю». Ну, туда-сюда, нарушитель предложил ему не сто, а даже сто пятьдесят… Выпили, и тут оштрафованный предъявляет удостоверение майора милиции. «Приглашаю вас в отделение: вы берёте взятки водкой и пьёте её на посту, во время работы. Актик составим». А тот ему: «Пожалуйста». Ну и отправились они в отделение. И там мотоциклист заявляет: «Никакой водки я не пил». — «Как так? — удивляется майор. — Вы пили, и на моих глазах». — «Не пил, — отвечает, — проверьте». Проверили этим самым медицинским аппаратом, в который по резиновой трубочке дуют, — действительно, никаких паров… У майора — глаза на лоб. А мотоциклист ещё извинения требует: оклеветали, мол, меня. Так эта ревизия и не дала ничего. Только месяц спустя секрет выяснился: у мотоциклиста с буфетчицей договорённость была. Она вместо водки наливала ему в стакан простую крановую воду. А водку аккуратно отливала в бутыль. И вечером он брал её домой…
    — Ну и ну! — восхитился Пётр Филиппович. — Это, смею вас заверить, целый роман.
    — А вот ещё… — продолжал Беленький. — Ах ты, чёрт, только начало забыл.
    Пётр Филиппович блаженно затянулся «Казбеком», сказал:
    — Ну ладно, пока ты вспомнишь, я нашему гостю про УКСУС рассказать хочу. Помнишь, Ромашкин, ты критиковал лесогорский УКСУС?
    — Критиковал, — согласился Костя.
    — Изволю тебе заметить, что в этой критике правда, конечно, была. Но вы, молодые, всегда немножко перехватываете. Что поделаешь — возраст! В чём беда того УКСУСа заключалась? Народу было мало. С таким ограниченным штатом работу не поставишь. А здесь штат в пять раз больше! Тут, понимаешь, настоящий боевой размах!
    — Я заметил, что у вас все бегают, — поддержал Груздева Ромашкин.
    — Действительно, бегают! — обрадованно сказал Пётр Филиппович. — Раньше мы что делали? Собирали заявки снизу — посылали наверх, получали развёрстку сверху — рассылали по низам. Теперь масштаб шире! Дыхнуть некогда!
    — А что вы делаете с поступающими документами?
    — О! С каждой бумагой несколько дней работы. Мы протоколируем, регистрируем, инвентаризуем, визируем, ротапринтируем, конвертуем, экспедируем! Так что, братец мой, это уже настоящий обработанный документ, а не какая-нибудь макулатура!
    — Ой! — взвизгнул Чёрненький. — Я знаю одну такую историю про макулатуру! Значит, так. Муж отсутствует, к жене пришёл любовник. Стук в дверь. Потом ещё, только громче. Жена и любовник в панике. Любовник, как полагается, лезет в шкаф. Перепуганная жена открывает дверь. На пороге — незнакомая девочка, спрашивает: «Макулатура есть?»
    Кабинет снова огласился дружным смехом. Не смеялся только Ромашкин. Он думал о том, что лесогорский УКСУС был тунеядческим учреждением. Люди получали зарплату и ничего не делали. Но тот УКСУС никому не мешал, а этот — вредный. Люди придумывают себе работу, во всё вмешиваются и всё путают.
    Тот УКСУС бездействовал, сам доказал, что он никому не нужен, и его прикрыли как лишнее межведомственное звено. А этот, к сожалению, не прикроют: он всячески цепляется за жизнь, старается доказать необходимость своего существования. Без меня, мол, всё погибнет… А ведь это та же передаточная инстанция. Вот, поди же, выбей у них эти насосы! Проще было бы взять их прямо с завода. Нет, пожалте в Управление координации снабжения и урегулирования сбыта!..
    — Так о чём мы говорили? — спохватился Груздев, ещё не перестав радостно стонать. — Ах, да! Вот, значит, так мы и работаем. Я ведь тут, Ромашкин, недавно, но уже успел провести три реорганизации…
    С этими словами Пётр Филиппович поднялся с кресла, подошёл к стенду, откинул прикрывавшую его шёлковую шторку, и глазам Ромашкина предстала раскрашенная полным набором акварели схема.
    — Вот видите, розовый кружочек? Это я! От кружочка идут пять усиков. Это мои заместители.
    «В старом УКСУСе был только один зам — Чарушин», — вспомнил Ромашкин.
    — А этот усик идёт к канцелярии. Тут красненький ромбик — бухгалтерия, дальше отдел руководящих кадров, тут отдел рабочих кадров… Вот эти голубенькие прямоугольнички — управления: управление инвентаризации, управление транспортизации, управление тарификации, управление корреспонденции, управление координации, управление экспедиции. Дальше ещё три управления: реализации, интенсификации и спецификации. Это новые, раньше их не было.
    — А почему они называются управлениями? — недоуменно спросил Ромашкин. — Получается: управлении в управлении. Ведь УКСУС — это тоже управление.
    — Э-э, дорогой, — сияя счастливой улыбкой мудреца, произнёс Груздев, — э-э-э, вот тут в чём вся тайна: в лесогорском УКСУСе были отделы, были группы маломощные единицы. Управление — крупнее, солиднее! А УКСУС будет называться главным управлением. Мы уже послали прошение. И чтобы ГУКСУС к республиканскому министерству приравняли. По зарплате и вообще. Одна только буква «Г» добавляется, а сколько она значит! И почему мы всё это делаем? Смею тебя заверить, потому, что целесообразно!
    Ромашкин разглядывал стенд — квадратики, ромбики, прямоугольнички, треугольнички. Да, широко раскинул свои усики УКСУС. Это даже но усики, а настоящие, хваткие, все опутывающие щупальца.
    Чёрненький с Беленьким ушли, и, наконец, объявился Ферзухин — Топорик, как его называли в лесогорском УКСУСе за узкое вытянутое вперёд лицо с длинным тонким носом.
    — Ха-ха! Пламенный привет ветеранам! — тоном весельчака-бодрячка сказал он, пожимал руку Ромашкину. — Не ко мне ли в гости?
    — К тебе, угадал, — ответил за Ромашкина Пётр Филиппович. — Где насосы для Однотрубненского рудника? Мы с этим делом что-то затянули…
    Гроссмейстер межведомственных комбинаций помрачнел и вполголоса пролопотал:
    — Насосы? Да были они, насосы.
    — И куда делись?
    — Да вот, делись…
    — Куда, Ферзухин?
    Топорик растерянно топтался на месте. Присутствие Ромашкина, видимо, мешало Ферзухину ответить на груздевский вопрос.
    Выяснилось, что дефицитные насосы он отдал Каналстрою, тот за них «подкинул» несколько вагонов леса, лес Ферзухин «сплавил» заводу стройматериалов и получил от него, минуя планирующие организации, кирпич, и шифер для строительства жилого дома работников УКСУСа.
    «Старые ферзухинские штучки! — подумал Ромашкин. — Я — тебе, ты — мне. А что же всё-таки делать? Нельзя же возвращаться в Однотрубный с пустыми руками. Надо как-то надавить на этих координаторов-экспедиторов».
    И тут Ромашкина осенила мысль, показавшаяся ему спасительной.
    — Видите ли, если бы не одно очень важное обстоятельство, мы, возможно, подождали бы… — сказал он подчёркнуто многозначительно. — Это такое обстоятельство. К нам через полмесяца, максимум недели через три, приедет государственная комиссия… Возможно, даже сам…
    — Товарищ Кристальный? — насторожённо спросил Груздев.
    — …и он тоже. Вот так. Это уже известно, хотя они стараются сделать приезд неожиданным… И представляете, что получится? Не только мы, но и вы окажетесь в деликатном положении. Стройка, сами знаете, первостепенная. Приедут, начнут головы рубить!
    Пётр Филиппович озабоченно затянулся «Казбеком», побарабанил пальцами по столу.
    — Да-а-а… Тут мы, Ферзухин, смею вас заверить, можем сесть в калошу. Что же это, скажут, пришёл в УКСУС Груздев и начал дело заваливать? Этак и влепить что-нибудь могут. И не разрешат нам тогда приставить «Г» к названию… Давай-ка дуй на этот насосный завод и вышибай там. Чёрт с ним, пойдём на то, чтобы этому заводу что-нибудь подкинуть сверх фондов и лимитов, если он в чём нуждается.
    Топорик щёлкнул каблуками и сказал:
    — Будет сделано, Пётр Филиппович!

10. «Прибавочной вам стоимости!»
Вилли делает успехи
«Какой нынче праздник?»
Гром с ясного неба

    Ромашкин вступил на однотрубненскую землю с гарантийным письмом, что насосы будут отгружены в течение недели: гроссмейстер межведомственных комбинаций Ферзухин слово сдержал.
    Едва спрыгнув с подножии пассажирского экспресса «Восток — Запад», Ромашкин увидел Настю. Настя в белом кружевном кокошнике торговала пирожками.
    — Торгуете, Настенька? — спросил Костя. — Сбываете домашнюю продукцию?
    Настя зарделась, сказала смущённо:
    — Мамка заставляет. Телёночка зарезали. Хотите пирожок? Вы ведь с дороги.
    — Нет, спасибо, Настя. Не надо мне этого пирожка. Не та в нём начинка!
    — Что нового в центре?
    — Что нового? — с беспечной весёлостью переспросил Ромашкин. — Много нового. Едет к нам в Однотрубный большая государственная комиссии… Человек тридцать или сорок.
    — Что же она — с проверкой?
    — С проверкой, Настя. Всё будет смотреть: и город, и стройку, и как живём, и как работаем.
    — А это у вас что? — спросила Настя, указывая рукой на киноаппарат.
    — Кино будем снимать, Настенька. Хотите, вас запечатлею?
    — Ой, нет, ни в коем случае!
    — Моё дело — предложить. Ну, привет! Желаю дохода с оборота! Прибавочной вам стоимости!
    По обочинам дороги, идущей со станции, стояли новые фанерные щиты, взывающие: «Не проходите мимо!»
    Рисунки Орликова сопровождались стихами Вилли Сапрыкина.
    Часть из них посвящалась текучке кадров. Новых людей на стройке не всегда встречают радушно: не сразу устроят, не торопятся обеспечить крышей над головой. Заместитель Росомахина по быту Чаевых отдал только что выстроенное двухэтажное, общежитие иод показательный Дом техники. Понаставили там стендов с фотографиями, завели «учёного секретаря совета дома». Учёный пребывает в одиночестве, дичает оттого, что нет собеседников, грызёт ногти от скуки, бьёт хлопушкой мух, чтобы не засидели стенды… А жилья недостаёт. Со столовыми по-прежнему малоблагополучно. И люди уходят со стройки. Вот и возникает текучка.
    Стихи были такие:
Получил едва получку —
И со стройки стрекача.
За такую за текучку
Дать пора бы нахлобучку.

    На рисунке был изображён человек, весьма похожий на Чаевых: нос лепёшкой, лысина обрамлена подковкой уцелевших волос, узкие глазки. Такие узкие, словно их прорезали лезвием безопасной бритвы.
    Человек с безмятежным полусонным лицом сидит за канцелярским столом и не видит, как люди с чемоданами и узлами бегут на станцию, к поезду.
    Другой рисунок весьма выразительно воспроизводил автогонки на дороге «Карьер — отвал». Стихи назывались «Васька, жми до отвала?»
Ну и спешка! Ну и гонки!
Надорвались многотонки,
На дороге до отвала
Их погробили немало.
Гонки есть, а нет рембазы,
И лежат в кюветах «МАЗы».

    «Ого, Вилли, ты делаешь успехи! — подумал Ромашкин. — А то прокисал бы на своей метеостанции, писал жалобные вирши об уходящих пароходах… Быть тебе, Вилли, первым поэтом в Однотрубном!»
    Навстречу Косте шёл Петрович. На нём, как всегда, была телогрейка. И как всегда, он был под градусом. Что поделаешь? Специфика работы на холодильнике! Петрович шагал к станции, наверное, в пивную.
    — Какой нынче праздник? — озорно подмигнув Петровичу, спросил Костя. — День защиты детей? Шахтерово воскресенье? Спас?
    — Не. Получка вчера была. Сегодня опохмеляемся.
    — А вы знаете, Петрович, один великий человек сказал: нельзя превращать опохмелку в пьянку самостоятельного значения.
    — Да? Какие умные все стали! Ты поработай с моё на холодильнике!
    Я но хочу работать на холодильнике. Тем более что там скоро будет работать комиссия.
    — К-какая комиссия?
    — Такая. Обыкновенная. По проверке. То да сё. Ну, вам-то что волноваться? У вас лучшие отпеты…
    — Комиссия? На холодильнике? — переспросил Петрович, трезвея на глазах.
    — Но только на холодильнике. Во всём городе, на стройке. Человек… пятьдесят или шестьдесят из центра. Но об этом — никому! Секрет.
    — Сам знаешь: гроб-могила, — прошамкал Петрович.
    По дороге до Апиендиксова тупика Ромашкии успел в доверительном порядке поделиться «секретом» ещё с несколькими людьми.
    Дома, за «простынёй на верёвочке», Костя нашёл записку Люси: «Милый Костик! Я уехала. Если провалюсь, вернусь быстро. Бумаги для твоей коллекции лежат к условленном месте. Целую тебя, Рыжий!»
    В избе никого по было. Костя побренчал на гитаре, сел разгадывать кроссворд. В управление к Росомахину он но спешил.
    Вскоре прибежала Актиния.
    — Здравствуй, здравствуй, Костя! — прямо с порога начала она. — Приехал, значит. А у пас тут такие дела! Комиссия, говорят, едет большая! Или ревизия. И сам вроде даже приедет. И с ним человек… сто. К чему бы так много?
    — К чему? Обыкновенное дело, — простецки сказал Ромашкин. — Ну, по партийной линии представители, по комсомольской контролёры, следователи, прокуроры, ревизоры, ОБХСС…
    Актиния всплеснула руками:
    — Поди ж ты! А я — то гадала, что это последние дни вороны всё каркают?
    — У кого вы про комиссию узнали?
    — Шурка-кривая сказала. Которая из буфета. Я её около сберкассы встретила. Идёт, наверное, деньги со своей книжки снимать. Недостачу небось чует…..
    — А откуда Шурке известно?
    — Телефонистка, подружка её, сказала. Она же все разговоры слышит…
    — Ай-яй-яй! Такой шум будет, какого не слыхали в Тралии, Валии, Трындии и Брындии, взятых вместе! Вот, значит, к чему вороны каркали, — заключил Ромашкин.
    От любопытных вскоре пришлось отбиваться: «Ну, скажи, Ромашкин, правда это, что комиссия?… Ты же только из центра. Слыхал что-нибудь?»
    Примерно так сформулировал свой вопрос и директор Росомахин.
    — Слыхал, слыхал кое-что… Говорят вообще… — подтвердил Ромашкин.
    — Насосы привёз?
    — Отгружают.
    — Так, так. Отгружают, стало быть. А что же ты всё-таки слыхал?
    — Что комиссия приедет… или делегация. Может быть, сам будет, а кто сам — не знаю… — уклончиво ответил Ромашкин. — И с ним, как водится, писатели, журналисты.
    — Ну что же? С тем, что мне тут доложили, совпадает…
    Росомахин заказал междугородный разговор и в присутствии Ромашкина говорил с товарищем Кристальным. Начал Росомахин беседу издали. Делился мыслями на общие темы и только в конце поинтересовался, не намерен ли Кристальный заглянуть на стройку. Кристальный, как видно, сказал, что намерен… После этого снова толковали о том о сём.
    — Что же вы его прямо не спросили? — с лёгкой наивностью спросил Костя Росомахина.
    — А я не хочу ставить вопрос в лоб, чтобы он не подумал, что мы тут боимся этого приезда. И готовиться специально будем,
    — А чего бояться? Что сделали, то и увидят. За хорошее похвалят, за плохое побранят. Вся наша жизнь состоит из взлётов и падений, — простодушно сказал Ромашкин.
    Росомахин насупил брови.
    — Как ты говоришь? Из взлётов и падений? У меня падений не бывает! Вот сейчас посоветуюсь с народом…
    Он нажал рычажок настольного коммутатора.
    — Чаевых? Зайди ко мне. А ты, Ромашкин, свободен.
    Не успел Костя подняться с кресла, как в росомахинском кабинете появился человек в чёрном официантском костюме. Его глянцевую лысину обрамляли остатки чёрных волос. В руках человек держал толстую тетрадочку, вложенную в кожаные корочки.

11. Человек при тетрадочке
Некоторые подробности жизни Чаевых

    Чаевых всю жизнь ходил с тетрадочкой.
    В детстве и отрочестве он ходил с тоненькой, а потом заменил её на толстую. В школе он записывал то, что скажет педагог. Став взрослым, он заносит туда то, что скажет начальник. Чтобы всё исполнить в точности! Тетрадочка сыграла в жизни Чаевых огромную роль,
    Не располагая полным образованием, скорее даже обладая весьма частичным, он вступил на трудовой путь, став инструктором в райисполкоме. Его вызывали, ему говорили, что надо сделать. Он аккуратно записывал в тетрадочку. Записывал и никогда не думал о том, что, может быть, диктующий ошибается.
    Так просидел он несколько лет за столиком, на котором были только телефон и тетрадочка, а потом его повысили: надо же выдвигать молодёжь!
    Чаевых стал управляющим трестом «Индпошин» большого областного города. В кройке и шитье, но говоря уже о моде — всяких там регланах, японках и прочих плиссе-гофре, он не понимал ничего. И вообще туманно представлял себе, что это такое — индпоншв. Хотя последнее ему можно простить: в русском языке слова «пошив» не существует, его изобрели канцеляристы, и вот повелось: «Где вы пошили пальто?», «Я решил пошить костюм».
    Чаевых сначала не знал и что такое «инд». Но вскоре твёрдо уяснил, что:
    «Инд» — это работники горкома.
    «Инд» — это сотрудники исполкома.
    «Инд» — это крупные военные, начиная с полковника.
    «Инд» — это прокуроры, депутаты и лауреаты.
    «Инд» — это их жёны.
    Для «инд» надо «пошить» качественно. Для всех остальных стараться сверх сил не обязательно. Тем более остальных очень много: не менее девяноста пяти процентов заказчиков.
    И среди них люди находились весьма привередливые, хотя это были обыкновенные рядовые советские люди.
    Они строчили жестокие и обидные записи в книгу жалоб по поводу того, что в брюках перекошен «бант». Они бесконечно нудили, оставаясь недовольными тем, что швы идут зигзагом. По своей капризности они устраивали в ателье скандалы, требуя уравнения рукавов в длине. Они «сигналили» в газеты о «горбатых спинах» и о «незастегивающихся воротничках». И газеты печатали фельетоны о чудесах «Индпошива».
    Порою даже ходили слухи о том, что Чаевых вот-вот снимут.
    Но эти слухи не оправдались. Да и как могли Чаевых снять, если при нём всегда была тетрадочка?
    Ему звонили люди класса категории «инд» и просили срочно сшить костюм, пальто или платье. Они спрашивали, в какое ателье лучше всего обратиться.
    — Зачем в ателье? Приезжайте прямо ко мне, — приглашал Чаевых.
    Из своего служебного кабинета он сделал образцовую примерочную, и всегда под рукой у него были два закройщика, которые справлялись с работой безупречно. Третьего и тем более четвёртого такого мастера Чаевых не имел. Но для «инд» хватало и двух. Их специально выписали то ли из Прибалтики, то ли из Львова.
    Позвонят Чаевых особо важные заказчики, запишет он в тетрадочку и скажет ласково: «Приходите в двенадцать пятнадцать».
    Расторопные львовско-прибалтийские закройщики обмеривали руководящие габариты и назначали примерку на следующий день.
    Заказчики поражались:
    — Какая необыкновенная быстрота!
    А Чаевых, скромно потупив очи, отвечал:
    — Вот так мы и работаем. Только не ценят нас. Газеты обижают, и слухи разные-всякие доносятся, что Чаевых-де снять хотят…
    Привилегированные заказчики похлопывали Чаевых по плечу и заверяли в своей высокой поддержке: «Как же можно уволить управляющего, у которого примерку назначают на второй день?»
    И Чаевых, конечно, не трогали. Больше того, он всё чаще стал расписываться в премиальных ведомостях.
    Сидя в «Индпошиве», Чаевых приобрёл весьма широкие знакомства. В тетрадочке появилось много почтенных имён. И нет ничего удивительного, что его снова повысили.
    Чаевых — управляющий трестом гостиниц (под рукой тетрадочка: «Какой вам номерочек, с супругой приедете или один?»). Чаевых — начальник управления санаториев, домов отдыха и турбаз (под рукой тетрадочка: «В каком месяце отдохнуть желаете? С семьёй прибудете? Вас не очень раздражает запах магнолий? Тогда лучше окнами не в парк, а на море. Машину подам. Встречу лично»).
    Потом Чаевых становится председателем облсовпрофа, и почти вслед за тем его посылают заместителем начальника-однотрубненской стройки по быту. Кто же лучше знает вопросы быта, чем Чаевых! А ему очень неплохо: поработает на такой стройке — дальше хоть в замминистры метить можно. Ко всем былым доблестям прибавится ещё одна: «Человек знает жизнь… Он был на переднем крае… Под его руководством…» Росомахин, разумеется, даст ему превосходную характеристику.
    А с такой характеристикой — хоть куда! И не обязательно по линии быта. Чаевых — генерал, так сказать, общевойсковой. При нём тетрадочка, и он может всё: потребуется — и кинофикацию возглавит, пошлют — и филармонией руководить будет. Главное, чтобы над ним был человек, заказывающий музыку.
    Итак, Чаевых читателю известен. Можно ещё добавить, что Чаевых не курит, не пьёт, осторожен в суждениях. Он умеет быть услужливым, преданным, но меняющимся в зависимости от обстоятельств, и кто-то не без основания сказал о нём: «Эластичный человек».

12. «К нам едет большая комиссия…»
Сударченко развёртывает план встречи
Не зазнавайся, князь Потёмкин!

    — Слушаю вас! — сказал Чаевых в том услужливопредупредительном тоне, в каком официанты ресторанов «Интуриста» беседуют с посетителями.
    — Так вот, Чаевых, к нам едет большая комиссия.
    — Что… что вы хотите сказать? — переспросил Чаевых, доставая из карма на авторучку.
    — Комиссия, говорю, едет. Да ты подожди записывать. Посоветуемся сейчас. Сударченко с минуты на минуту подойдёт.
    Сусанна Сударченко ждать себя не заставила.
    Быстро введя собеседников в курс дела, Росомахин спросил:
    — Что будем делать? Надо показать имеющиеся достижения.
    — Надо! И как можно шире! — с фанатической убеждённостью сказала Сусанна Сударченко. — Я уверена, Михаил Сидорович, что этот визит на нашу стройку войдёт новой главой в вашу биографию.
    — Войдёт, — согласился Росомахин. — У меня всё войдет. А всё-таки как же лучше сделать, чтобы показать имеющиеся?
    — О! Я это отлично представляю! — воскликнула Сударченко. — Я вижу свой будущий репортаж: «Высокие гости сходят со ступенек вагонов на перрон… Здесь их встречают руководители стройки, персональные пенсионеры, представители общественности. Передовые труженицы города преподносят цветы в целлофане. После этого гости садятся в машины и следуют в свою резиденцию, на отдых…» Трехколенное фото! Шрифт — цицеро!
    — Постой, Сусанна, — перебил Росомахин. — А что будет резиденцией? Чаевых, ведь у нас только одна гостиница… Гостиница — это не резиденция. Резиденция — это особняк… Знаешь что? Неделю сроку. Бросить все силы! Построить особняк у берёзовой рощи и проложить дорогу — асфальт, с белыми столбиками по краям…
    — Я записал, — коротко ответил Чаевых. — Особняк будет, но позвольте мне взять с основных работ бульдозеры, самосвалы и так далее…
    — Бери, Чаевых. А как же у нас с основными? Тут, пожалуй, тоже что-то надо сделать.
    — Я уже вижу, как это надо сделать, — сказала Сударченко. — Первый ковш однотрубненской руды должен достать лично товарищ Кристальный, управляя стрелой экскаватора! И потом на историческом экскаваторе будет укреплена табличка: «Ковшом этой машины были добыты первые кубометры однотрубненской руды. Машиной управлял почётный рудокоп товарищ Кристальный».
    — Здорово ты, Сусанна, завернула! Это действительно на всю страну! — поддержал спецкора газеты «Слово за слово» Росомахин. — Только вдруг за это время мы ещё не доберёмся до руды: сорок метров глубина!
    Сударченко, будучи человеком очень находчивым, ответила:
    — Не важно, руда или порода. Главное, что к концу пребывания на стройке товарищу Кристальному будет преподнесена скульптура рудокопа, вылитая из однотрубненской руды!
    — Развивай, развивай свою мысль…
    — Нужно торопиться, чтобы не опоздать! вдохновенно продолжала Сударченко. — Поэтому скульптуру лучше заказать заранее, например на Магнитогорском комбинате. Нашей однотрубненской руды ждать не обязательно.
    — Ты занёс в тетрадку? — спросил у Чаевых Росомахин.
    — Записал, — ответил Чаевых. — Скульптура будет! И раньше, чем достанут руду!
    — Молодец ты, Сусанна! — восторженно сказал Росомахин. — Умеешь красиво преподнести имеющиеся…
    По поводу того, как надо встретить комиссию, у совещающихся разногласий не было.
    Разве только об одном можно сказать: Росомахин дружески упрекнул Сусанну за то, что она увлеклась цветами в целлофане и забыла про хлеб-соль. Но она тут же поправилась:
    — О да! Да! Хлеб-соль товарищу Кристальному на перроне стихийно преподносят девушки в расшитых национальных костюмах.
    Чаевых записал у себя в тетрадочке: «Пекарня. Поручить т. Михаеву испечь хлеб-соль».
    Когда комиссия отдохнёт после дороги, она, видимо, пожелает посмотреть город. Однотрубный — город, конечно, старенький, и за короткое время вид его не изменишь, хотя новых домов и кварталов появилось немало. И всё-таки Однотрубный должен произвести впечатление лучше, чем он есть. У въезда в Аппендиксов тупик решили повесить запретный «кирпич». Нечего туда заезжать гостям. «Кирпич» наметили повесить и на повороте к Нахаловке…
    Росомахин припомнил вдруг, что на рейсовых автобусах написано: «Карьер — Индия». Индию он предложил переименовать, назвать посёлок индивидуальных застройщиков Молодёжным или Спортивным. Но Сударченко запротестовала.
    — Как же можно переименовывать Индию? Это же дружба народов! У меня в репортаже про Индию целых три страницы. Хождения Афанасия Никитина… Школьники обмениваются марками с Калькуттой!
    Росомахин всегда прислушивался к «пресс-группе»
    Возможно, Сударченко была единственным человеком, с которым он соглашался. Индию оставили.
    Но кое-что в городе переименовали. Так, на серенькой будке обыкновенного справочного бюро должна появиться вывеска: «Бюро добрых услуг». Гастроном № 1 принял название «Радость» (при этом Чаевых записал в тетрадочку указание Росомахина, чтобы на протяжении двух недель в гастрономе всё было). Пивную, которая располагалась на дороге к станции и где пива никогда не имелось, а буфетчица предлагала лишь «Перцовку», — пивную срочно переименовали в «Бригантину». Приняли решение — просить милицию временно прикрыть вытрезвитель и укрепить на нём вывеску: «Кафе «Романтики».
    Осмотрев город, гости, возможно, пожелают посетить простого строителя-новосёла. Квартира будет подготовлена, и обед жена новосёла приготовит на средства, выделенные из директорского фонда. Индейки лежат в холодильнике у Петровича…
    О техническом прогрессе гостям расскажет выставка в Доме техники. Фотографии, засиженные мухами, надо, конечно, подновить и золотые рамочки подреставрировать.
    Вспомнили о доске объявлений. «Продаётся аквариум с рибками» — это неплохо. Но вызывает недоумение: «Меняю место в детском саду первого карьера на место в детском саду второго карьера». Лучше подобные вещи убрать и вместо них повесить: «Меняю отличное место в детском саду № 1 на более прекрасное в детском саду № 2».
    Специальное решение приняли о яслях — о тех, за которые воевала Валя Ткаченко. Торжественное открытие яслей будет приурочено к приезду высоких гостей. Речь о внимании к детям произнесёт Чаевых, от имени младенцев выступит… А умеют говорить эти младенцы, что в яслях? Или пока но могут? На всякий случай надо проверить… По окончании церемонии мамам и деткам будут вручены памятные подарки. Вот вроде и всё. Впрочем, нет. Про рыбу забыли.
    — Что же ты, Чаевых, упустил такое дело? Приезжие гости любят поудить рыбу… Возьми-ка ещё один экскаватор и около берёзовой рощи пруд расширь, напусти в него всяких пескарей, карасей. Самолётом доставь.
    Чаевых мягко и осторожно спросил:
    — А как народ на это посмотрит?
    — Народ? А мы что, не народ? Вышли мы все из народа. Правда, Сусанна?
    — А я в вашей биографии так и пишу: руководитель высшего типа из низов…
    О сиятельный князь Потёмкин! Давно ты умер, но последователи твои ещё не перевелись. Двести лет назад ты построил фанерные фасады несуществующих деревень, дабы услаждать самодержавный взор путешествующей императрицы. Проплывая мимо этих искусных театральных декораций, высокая путешественница должна была понять: не зря ты живёшь на свете, недаром доверена тебе власть. Вон какое кругом процветание!
    Ты основал незатухающее движение очковтирателей, мастеров морочить вышестоящие мозги, пускать в глаза сахарную пудру. И многие ученики твои давно тебя переплюнули. Ты бы, наверно, не мог дать и в год четыре годовых плана по мясу, а они «давали». Да мало ли что они делали!
    Обладая богатыми режиссёрскими способностями, они собирали баранов с пяти-шести районов и в одном, заранее определённом месте перегоняли их через дорогу — в том месте, где должен был проехать совершавший вояж Сам.
    Едет Сам из центра, а рядом с ним сидит местный Сам. Вдруг — стоп: бараны идут через дорогу. Идут и идут. Местный Сам делает вид, что нервничает, властно кричит чабану:
    — Эй, нам проехать надо!
    А Сам из центра успокаивает его:
    — Не надо, не горячись. Постоим, посмотрим, приятно посмотреть…
    Вот так-то, князь! Не зазнавайся!
    А теперь ещё и Росомахин в твои приспешники записался. Серьёзный конкурент!
    … Совещание продолжалось.
    Дошли до телепередачи. Мысль организовать специальную телепередачу подсказала Сусанна Сударченко.
    Вечером, когда гости захотят отдохнуть в особняке, они увидят документальный фильм об Однотрубном. Он совсем недавно отснят по Сусанниному сценарию, и вот— вот его привезут со студии.
    После фильма выступит директор Росомахин или, если пожелает, Кристальный. Дальше — концерт самодеятельности.
    — Ну, раз до самодеятельности дошли, — хватит. Остальное придумаем мотом. Спасибо тебе, Сусанна.
    Когда Сударченко ушла, Росомахин сказал Чаевых:
    — Есть ещё одно дело. Не хотел при пей говорить. Хоть и наш человек, а всё-таки представитель печати. Вот что, запиши-ка: этих самых щитков сатирических много расплодилось. Поснимать с них карикатурки надо. Не время сейчас для сатиры, когда мы, понимаешь, показываем имеющиеся достижения. Ты вызови этих ребят и объясни им про сатиру. А вместо карикатурок, чтобы щиты не пустовали, плакатов понаклей. Ну, знаешь, мужчины, женщины, дети, старики — и все с поднятыми руками: «Давай!», «Даёшь!», «Дадим!»
    — Записано, — ответил Чаевых, закрывая тетрадочку, — замётано.
    — Вижу, что замётано, знаю, что сделаешь. Эх, Чаевых, если бы все были как ты! А то вот выдвину тебя — кто заменит?
    Чаевых благодарственно улыбнулся, потёр нос-лепёшку рукой, сказал:
    — Так что, думаю, всё получится хорошо.
    Директор рассмеялся. Это был смех усталого, но очень преуспевающего человека.
    — У меня всё подучится!

13. Пресса всё знает
Рождение «Фитиля»

    В студии однотрубненского телецентра, которая была постоянным «штабом сатириков», собрались Ромашкин, Орликов, Сапрыкин и редактор-диктор Боярский.
    На этот раз Вилли не сочинял стихи, а Орликов отложил в сторону кисти и карандаши.
    Костя рассказывал, как готовится руководство стройки встретить высокую комиссию. В подробности плана встречи начальства его посвятила Сусанна Сударченко.
    Решив, видимо, похвастаться, она сказала Ромашкину, что скоро появится документальный фильм «В хозяйстве Росомахина», снятый но её сценарию.
    — Где? Когда? Куда бежать за билетами? — всполошился Костя.
    Сусанна ответила, что фильм будет передаваться по местному телевидению в день приезда гостей.
    — У вас всегда интересные сведения, — льстиво заметил Ромашкин.
    — Пресса всё знает, — с достоинством ответила Сударченко.
    — Ну, уж всё…
    Ромашкин сделал вид, что он не очень верит её словам, и этот несколько провокационный ход ему удался. Чтобы доказать свою осведомлённость, Сусанна сообщила ему обо всём, что ей известно.
    — Итак, друзья, вы скоро увидите фильм под титлом «В хозяйстве Росомахииа», — сказал Костя. — Что ж, в Однотрубном можно снять много интересного: и стройку рудника, и парией симпатичных, да и в самом городе, чёрт возьми, появилось много нового и хорошего. Только по названию фильма вижу, что он будет с некоторым креном… Разные штучки-мучки, инсценировочки, подтасовочки. Но дело совсем не в том, что сочинила Сусанна. Приедет комиссия — ей, конечно, постараются пустить пыль в глаза, не всё покажут, не обо всём расскажут. И вот тут мы дорасскажем с помощью этой штучки, — Ромашкин указал на свою любительскую кинокамеру.
    — Фильм будем снимать? — обрадованно спросил Орликов. — Это идея! Наш однотрубненский «Фитиль»!
    — Совершенно верно, «Фитиль»! Но постои, я окончу
    Однако темпераментного, быстро заводящегося Орликова остановить уже было нельзя. Он ходил из угла в угол, размахивал руками, мысли осеняли его одна за другой.
    — Ты представляешь, Костя, снимаем дорогу «Васька, жми до отвала!», а потом — кладбище самосвалов… Снимаем дом главного инженера вместе с оградой. А на ограде видел фанерный щит? «Товарищи, экономьте строительные материалы!» Как видно, материалов инженер «сэкономил» много: такой домина для трёх человек! А столовую достроить не могут…
    — И столовую, Орликов, снимем!
    — … И как но упрямству Росомахнна узкоколейную дорогу спрямили. А теперь эту ветку забросили. Низкое место, болото, шпалы вязнут. Говорили ему инженеры: дорога должна обогнуть низину, а он настоял на своём, сказал: «Или я дурак, или вы ничего не понимаете. Беру на себя!» — взял линейку и прочертил по ней карандашом через болото… Во сколько рубликов эта дорога влетела? Вот её показать! И так, чтобы все видели цену росомахинского упрямства!
    — Стой, Орликов, регламент! — закричал Костя. — Я всегда говорил, что ценю в тебе гражданскую непримиримость. Ты говоришь так пылко, как оратор Мирабо. План сценария составим чуть позже. Но вернёмся к общим вопросам. Что мы будем делать с нашим фильмом? Не знаете? А я знаю. Сидят высокие гости в креслах, смотрят но телевизору киноочерк «В хозяйстве Росомахина». После этого должен быть концерт самодеятельности. Боярский объявляет: «По техническим причинам концерт задерживается, смотрите ещё один фильм: местный «Фитиль». Да, да, Боярский, придётся тебе пойти на это, не уволят. И пустим «Фитиль» для комиссии… Пусть знают правду, пусть примут меры. Не карасей же они ловить сюда приедут!
    — Росомахина приструнят или вообще уберут. И ещё кое-кого. Для пользы деда! — вставил Орликов.
    — Вот-вот! Кстати, в фильм вмонтируем отдельные исторические документы. Они у меня в руках. Люся притащила. Рапорт Росомахина от 20 августа товарищу Кристальному: «Строители второго, карьера досрочно выполнили полумесячный план!» А вот росомахинский приказ от того же 20 августа: «За срыв графика и провал плана начальнику строительства второго карьера Веретенникову объявить выговор…» А? Каково?
    — Жаль, что фильм не звуковой, — заметил Боярский.
    Не беда, что не звуковой. Ты, Боярский, будешь сопровождать его чтением текста, — сказал Костя. — Итак, договорились. Фильм «Фитиль». Пшш-бах! Автор сценария — Вилли Сапрыкин, операторы Орликов и Ромашкин, постановщик Росомахии, ассистент постановщика Сударченко, текст читает Боярский, музыка народная.
    Орликов продолжал возбуждённо шагать по комнате. Боярский задумчиво дымил трубкой, сидя в кресле. Долговязый Вилли стоял в углу, глаза его светились лихорадочным блеском. Он беззвучно шевелил губами, наверно, уже сочинял стихи для «Фитиля».

14. Удобный момент
Актиния идёт сдаваться в плен местным властям

    Ромашкин подошёл к окну и вдруг всплеснул руками.
    — Орликов! Иди сюда. Видишь, кто подходит к гастроному?
    — Актиния. Вертолёт.
    — Ты, кажется, хотел отвести её за руку к прокурору. Помнишь, что я на это ответил?
    — Ты сказал: «Она сама пойдёт».
    — Вот сейчас, дорогой друг, это и состоится. Очень удобный момент.
    Боярский перестал дымить трубкой, прислушиваясь к разговору. Вилли всё ещё что-то шептал. Орликов смотрел на Костю с насторожённым выжиданием.
    Ромашкин полистал справочник — маленькую, как блокнотик, книжечку «Телефоны Однотрубного», потом набрал номер.
    — Это гастроном? Из милиции говорят. Здравствуйте, — произнёс он густым и важным басом, — Майор Елизаров, ОБХСС. С кем разговариваю?
    — За-за-за-заместитель директора Буханкина, — ответила трубка. — А ч-что?
    — Вот что… У вас там в магазине…
    — По-по-полный порядок…
    — Знаю, что порядок. Я не о том, У вас сейчас в магазине находится гражданка Требухова Актиния Никано— ровна. Срочно позовите её к аппарату. Объявите по магазину.
    Через минуту в трубке проскрипел испуганный голос Актинии:
    — Слушает Требухова. У телефона.
    — Гражданка Требухова? Актиния Никаяоровна? сурово переспросил Ромашкин. — С вами говорит майор Елизаров из гормилиции. Срочно зайдите к нам, комната номер семь, второй этаж.
    — Зачем же мне в милицию? — еле выговорила Актиния. — Паспорт не теряла. С дочкой что случилось?
    — Нет, с дочкой ничего не произошло. Я приглашаю вас по поводу ваших дел с Петровичем, Типчаком и Михаевым. Вам известно, что я имею в виду…
    Трубка долго молчала.
    — Понятно… Только Петрович-то мне совсем мало знаком. Так, здравствуй-прощай!.. Что я скажу о нём? Ишь беда какая! Может, вы ошиблись?
    — Если вы, гражданка Требухова, будете упорствовать, вам же хуже будет. Нам известно, откуда у вас мука, мясо, дрова, как торговлю ведёте на станции, куда вы на грузовике ездили, который вам Типчак дал… Ну как, хватит? Ошибки, как видите, нет. Если вы сами придёте к нам и чистосердечно всё расскажете, это смягчит вашу участь. И ещё подумайте о дочери. С ней ничего не случилось, но случиться может.
    — Господи! — всхлипнула Актиния. — А когда приходить-то к вам? Я тут с покупками. Вот домой зайду… А может, завтра?
    — Я вас жду. Сами придёте или за вами «раковую шейку» прислать?
    — Сама, сама, сама, — пролопотала Актиния. — Что же мне с позором по городу ехать!
    — Ещё раз повторяю: майор Елизаров, комната номер семь.
    Положив трубку на рычаг, Ромашкин расчехлил кинокамеру и навёл объектив на выход из гастронома.
    — Внимание, товарищи! Снимаю редкий кадр: «Актиния идёт сдаваться в плен местным властям. Начало конца Аппендиксова тупика». Не забудь, Орликов, отразить это в твоём дневнике.
    Актиния вылетела из магазина и помчалась по улице.
    А в милиции произошло вот что.
    … Найдя комнату номер семь, Актиния открыла дверь и увидела молодого мужчину в синем мундире.
    — Мне майора Елизарова. Здравствуйте.
    — Я майор Елизаров, — произнёс мужчина неожиданно тонким, почти ребячьим голосом. — Здравствуйте.
    — Я…
    — Садитесь.
    — … Требухова Актиния Никаноровна. Так что я могу вам рассказать? Было, конечно, грех попутал. Но я, как честный советский человек…
    Майор молчал, изучающе глядя на неожиданную гостью. Он не понимал, что происходит.
    Актиния говорила, опустив голову, нервно теребя дрожащей рукой кончик платка.
    — Как честный советский человек, я расскажу всё, — продолжала Актиния. — Только сразу учтите, дочь моя, Настенька, тут ни при чём. Она ничего не знала…
    — Не знала, говорите? — спросил майор, доставая из стола стоику бумаги. Ну, давайте, только по порядку, Фамилия, имя, отчество, год и место рождения? Точный адрес? Род занятий? Я буду записывать всё, что вы говорите, потом вам прочту, а вы распишетесь на каждой страничке внизу. И предупреждаю, что за ложные показания…
    — Ложных не будет, заверила Актиния. Значит, так. Настенька ничего не знала. Что Петрович мясо или рыбу с холодильника мне приносил — ото верно. Но та кой, скажу я вам, жмот и скупердяи всё цену набивал. А ведь и я заработать что-то на атом должна…
    — Как это — заработать?
    — Ну, так. Вы ведь сами знаете…
    — Да, да. Знаю, — неопределённо сказал майор Ели заров.
    — И Михаев, скажу я вам как честный советский человек, тоже жулик. Каждый день что-нибудь тащит из пекарни. Жена ему сшила такую тужурку, что в каждый карман по три кило муки входит. Но тоже скареда!
    — И он цену набивает?
    — Набивает. Типчак — тот добрее. Дров привезёт с левой поездки — берёт за них самую малость. Ну, толя на крышу тоже достал. А что вы говорили про грузовик — брала грузовик. Типчак дал. Мясо продавать в райцентр ездила.
    — Мясо, которое Петрович вам с холодильника тащил? — уточнил майор милиции, уже входя в роль. — Следовательно, вы спекулировали крадеными продуктами…
    — Торговала… — уклончиво сказала Актиния. — А этого слова, которое я сейчас от вас услышала… как оно…
    — Спекуляция…
    — Нет, я, как честный советский человек, этого слова даже не знаю.
    — А что вы делали с мукой, которую Михаев приносил?
    — Пирожки пекла. Настя их на станции продавала. Пассажиры ведь голодные. Им и пирожок в радость.
    — Так вы и жили на этой радости?
    — Ага, — просветлённо сказала Актиния, — для людей ведь всё…
    — Понятно. Тогда подпишите эти бумаги. И опять предупреждаю: за ложные показания…
    — Вот те крест! Всё как есть подпишу. Только домой скорей отпустите.
    — Домой? Это не сразу…
    — Ещё будете спрашивать?
    — Не только я. Следователи будут спрашивать, прокурор поинтересуется.
    При слове «прокурор» Актиния, вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и спросила невинно-простецки:
    — Значит, домой не скоро?
    — Задержаться, видимо, придётся, гражданка Требухова. Может, на год, а может, на три. Как суд решит…
    — А я думала, на часок или до вечера в крайнем случае… А то и молоко, которое купила, скиснет.
    — Молоко пейте сразу, — убеждённо сказал майор Елизаров.
    Актиния спросила с робкой надеждой:
    — А не предвидится амнистия?
    Ответ её разочаровал. Майор популярно разъяснил, что времена необдуманных амнистий для уголовников прошли. Потом в свою очередь спросил:
    — У вас ко мне есть ещё вопросы, гражданка Требухова?
    — Какие же вопросы? Вы меня вызвали, вы и спрашивайте.
    И тут Актиния услышала слова, от которых чуть не свалилась со стула.
    Майор сказал:
    — А знаете, Требухова, я ведь вас не вызывал…
    Чуть позже «раковая шейка» милиции — крытая синяя автомашина с красной полоской — промчалась под «кирпичом», запрещающим въезд в Аппендиксов тупик, и остановилась возле дома Петровича. Петрович безмятежно спал на кровати в сапогах и телогрейке.
    Кроме Петровича, пассажирами «раковой шейки» в этот вечер оказались Михаев и Настенька. Типчак встречи с людьми в синих мундирах избежал. Он зашёл поболтать к соседу и увидел из окна, как милиция подъехала к дому Актинии. Прямо от соседа, никому ничего не сказав, тяжёлым галопом он помчался на станцию. Дежурный по станции видел, как большой, широкоплечий парень в кепочке и Вельветовой куртке прыгнул на подножку чуть приубавившего ход курьерского поезда…
    Перекати-поле Васька Типчак скрылся, оставив Настю, распростившись с мечтами о женитьбе. Куда помчал его курьерский поезд? До первой крупной станции? А дальше — под Киев, к маме? «Чуден Днепр при тихой погоде!» Нет, у мамы его быстро найдут, у мамки прописка нужна и прочие формальности. Очень возможно, что Типчак снова устремился долбить лунки где-то на Таймыре. «Двести граммов спирта в день и круглый год свежие помидоры. Житуха — исключительная!»

15. Когда можно смеяться!
Очернение трубочистов
Ромашкин впервые видит глаза Чаевых

    В кабинете, кроме гладкого канцелярского стола, ничего не было.
    На столе, кроме телефона и тетрадочки в кожаных корочках, ничего не было.
    По ту сторону стола, где говорят, указывают и диктуют, сидел Чаевых.
    Но ту сторону, где слушают и соглашаются, Ромашкин.
    — Так вот, товарищ Ромашкин, мне поручено заняться вопросом сатиры. Курировать, иначе говоря. Понимаете, такие дни настают праздничные, а тут по всему городу — карикатуры на имеющиеся безобразии. Уточню: кое— где имеющиеся, в отдельных случаях. И это вместо того, чтобы демонстрировать достигнутые достижения…
    Чаевых говорил спокойным, ровным голосом, не повышая его и не понижая. Ромашкин, чуть улыбаясь, смотрел на него. Лицо Чаевых ничего не выражало, глаз, как всегда, видно не было. На их месте располагались две узенькие щёлки, словно прорезанные безопасной бритвой.
    — А что, разве по праздникам сатира неуместна? — удивлённо спросил Костя. — Что же тогда получается? Первый праздник — Новый год. Мы подводим итоги года минувшего, демонстрируя достигнутые достижения — и смеяться нельзя. Потом другие праздники: День Советской Армии, Восьмое марта, Парижская коммуна, Первое мая, День печати, радио, Победы, защиты детей, праздники милиции, пограничника, танкиста, авиации, физкультурника, строителя, металлурга, железнодорожника, шахтёра, артиллериста, Седьмое ноября, День Конституции. Если сюда прибавить ещё татьянин день, николин, петров, ильин, спас, троицу, покров, Веру, Надежду, Любовь,
    Бориса и Глеба, то для сатиры места вообще не останется…
    — Ну, насчёт Веры и Надежды — это религиозное… Мы же атеисты…
    — Уже легче! — обрадовался Костя. — Вы знаете, я всегда за то, чтобы показывать достижения. Но и без юмора, без сатиры не обойтись. Все здоровые люди смеются, не смеются только нездоровые или те, кто боится смеха…
    Чаевых предупреждающе постучал карандашом по столу.
    — Так вот: листочки ваши с карикатурками всё равно надо будет снять, иначе не то представление у гостей получится. В чёрном свете увидят… А очернение — знаете что такое?
    Итак, Чаевых поручено «заняться вопросом сатиры», «курировать юмор».
    Ох, сколько до него кураторов было! С Чаевых их роднит то, что у них на столе тоже лежала тетрадочка и против сатиры они всегда имели тот же неотразимый аргумент: «очернение». Стоило написать сатирику рассказ о нехорошем трубочисте, как они гневались: «Очернил всех советских трубочистов!» И на рассказ о халтурщике сапожнике они набрасывались: «Загуталинил славных тружеников обувной промышленности». И мимо выступления о нечестном милиционере не проходили: «Освистал всю милицию».
    Либеральнее они относились к юмору. Но смеха как такового не любили. Они были за улыбку, причём не за какую-нибудь такую беспочвенную улыбку, а за «улыбку с нагрузкой».
    Чаевых же и улыбаться не умеет. Впрочем, если бы и умел — ему сейчас не до этого.
    … Заместитель директора звонил по телефону:
    — Отдел снабжения? Иванцова! Иванцов, на Магнитогорский поехали отливать скульптуру? Что? Ждёте одно— трубненской руды? Да вы дети. Не наивничайте. Неважно, из какой руды: важен символ!
    — Механика мне! Синицын? Сними экскаватор с карьера и пошли к берёзовой роще — пруд копать.
    — Пекарня? Передайте Михаеву, чтобы завтра к утру испекли экспериментальный образец хлеба-соли. Что? Арестовали Михаева? Проворовался, говорите? Ай-яй-яй!
    Ромашкин покидать кабинет заместителя директора не торопился.
    — Ну, что? — спросил Чаевых. — Разве вам но ясно? Карикатурки надо снять! А вместо них поносим плакатики. Знаете, такие: мужчины, женщины, дети, старики и все с поднятыми руками: «Давай!», «Даёшь!», «Дадим!»
    — Эго хорошо, согласился Ромашкин. Давая! Валяй! Карикатуры-снимайте. Посылайте люден я снимайте, раз такое указание. Мы этого делать по будем.
    — Добро, — сказал Чаевых. Пошлю, снимут. Только вы ничего нового не вешайте. Есть у вас новое?
    — Разумеется. Рисунки Орликова, стихи Сапрыкина.
    — Так вы принесите эту карикатурку мне, пусть у меня пока полежит… Кстати, про что она?
    — Всё про то же, товарищ Чаевых. Про общежития. Пятьдесят человек умываются из-под одного крана. А всем на работу в одно время. Собирались поставить ещё несколько раковин, но так ничего и не сделали. Это правильное отношение к народу?
    — Гм-гм… Как сказал товарищ Росомахин, вышли мы все из народа…
    — Совершенно справедливо, — подтвердил Ромашкин. — У нас не из народа вышли только двое: граф Алексей Толстой и граф Игнатьев. Первый — писатель, второй — военный. Но выйти из народа — это ещё не всё. Надо в народ вернуться.
    — Что-о-о? — переспросил Чаевых. Рука ого схватилась за тетрадочку. Видимо, он хотел что-то записать. — Вы, знаете, тако-ое говорите…
    Ромашкин беспечно ответил:
    — Что слышал, то и говорю. Пойдёшь в карьер или на стройку — всего наслушаешься…
    Чаевых насторожился:
    — И про меня что-нибудь говорят?
    — Говорят.
    — А конкретно — что?
    — Говорят, например, что ваша линия расходится с линией партии…
    — Как расходится? Кто сказал?
    — Все говорят, многие.
    — А вы можете объяснить, почему говорят? — с тревогой в голосе спросил Чаевых.
    — Может быть, и смогу. Я подробно но выспрашивал, но догадываюсь. Линия партии: «Всё для человека!»
    Партия и о жилищном строительство заботится, и о яслях, и о школах, и о детских садах. И средства на всё это даются. А у нас на руднике денег на строительство домов освоили мало. Построили общежитие, а открыли в нём Дом техники. А сколько людям воевать пришлось, чтобы воду в новые ясли дали? Воду дали, а ясли но открывают — хотят к приезду комиссии приурочить. А папаши и мамаши раздражаются. И со столовыми беда. Был бы один случай — туда-сюда. По их много. Вот и выходит вроде — линия. А кто ад весь быт отвечает, кто, как вы говорите, курирует этот вопрос? Чаевых. Стало быть, его линия расходится. Может быть, я не так объяснил, но я могу только догадываться, — скромно закончил Ромашкин.
    Тетрадочка в кожаных корочках выпала из рук Чаевых. Лысина его покрылась испариной. И вдруг Ромашкин увидел тлаза Чаевых, он не видел их никогда: щёлочки раздвинулись — и из них выглянули два мутных дрожащих шарика.

16. «Бригантина» поднимает паруса
Пантелей стреляет в Орликова
«Похитители музейных экспонатов»

Из дневника Орликова
    28 августа. Итак, — пш-ш-ш-бах! — однотрубненский «Фитиль» в работе. Автор сценария — Вилли Сапрыкин, операторы Ромашкин и самодеятельный карикатурист в отставке Орликов, постановщик — Росомахин, ассистент постановщика Сусанна Сударченко, текст читает Боярский, музыка — народная. Фильм — служебного назначения.
    У нас «кармане уже несколько кадров: «Актиния идёт добровольно сдаваться местным властям», «Бригантина» поднимает паруса» (переименование пивной в «Бригантину». Всё, что в ней сделали нового, — это повесили матерчатые «паруса», которые надуваются от ветра. Буфетчица доверительно сказала, что к прибытию комиссии завезут раков).
    Отсняли также заброшенную узкоколейную дорогу на болоте.
    29 августа. Отныне я инвалид «Фитиля». Произошло то, что сценарием совсем не предусмотрено.
    Работал во вторую смену, с утра был свободен. Пошёл снимать дорогу «Васька, жми до отвала!», а потом автомобильное кладбище.
    Сторожа Пантелея поначалу не было видно, но вдруг он вырос словно из земли.
    «Стой, — говорит, — зачем пришёл? Аккумуляторы спереть решил? Или рессоры?»
    Я: «Водил, мол, раньше самосвал минского завода. Пришёл посмотреть, как он, мой сердешный, выглядит».
    А Пантелей: «Хватит дурака валять. Если что взять хочешь, так не охмуряй старика, Честно скажи. И отблагодари, если разрешу. А то иди отседова».
    Я: «А как отблагодарить? Спасибо сказать?»
    Пантелей пощёлкал пальцами но своему кадыку и разъяснил: «Чекушку поставить можешь, ежели не жадный? А ежели добрый, то и больше. Тут один на днях приходил… какой-то аксельратор или генератор нужен ему был. Так знаешь, что поставил? На свет посмотришь — как чай, а выпьешь — вроде водка. И на бутылке — три звезды, как у старшего лейтенанта…»
    «Чая» у меня с собой не было, и за колючую проволоку к машинам я не полез. Просто пошёл вдоль изгороди, и всё. А Пантелей увидел у меня киноаппарат да как заорёт: «Ты, наверно, шпион заграничный! Стой! Стрелять буду!» И шарахнул по мне солью из своего ружья. Ох, и жжёт!
    Хорошо, что собака пантелеевская была привязана.
    Утёк я вовремя. Услышав выстрелы и свистки, вскоре приехал на мотоцикле старший лейтенант милиции.
    5 сентября. Костя взял в своём отделе отпуск на два дня. Написал: «По семейным обстоятельствам: вернулась жена, которую долго не видел».
    Это правда, Люся вернулась, экзамены сдала, н в нашем доме был маленький праздник.
    Утром мы с Костей поехали встретить её на станции. Накануне Ромашкин обошёл весь Однотрубный в поисках цветов. С трудом, но раздобыл. Так что к поезду мы явились с букетом.
    Но торжественная встреча Люси не произошла. Получилось всё по-другому.
    Люсии поезд запаздывал, а в это время подоспел магнитогорский, и на перроне появились двое взлохмаченных мужчин, которые несли ящик. Ящик был не очень большой, но тащили они его так тяжело, словно в нём лежали свинцовые чушки.
    Потом они поставили ящик на скамейку, и один из них пошёл к телефонной будке.
    — А тебе не кажется, Орликов, что они похожи на похитителей ценностей из подвалов Госбанка? — сказал Костя,
    Боковое стекло у будки было разбито, и мы услышали, как приехавший разговаривал с диспетчером автобазы, просил прислать на станцию машину. Диспетчер отказывала, ссылаясь на то, что сегодня воскресенье и свободных машин нет. Небритый снова умолял её, говорил, что привёз из Магнитогорска скульптуру, сделанную по заказу самого товарища Росомахина. То ли слышно было плохо, то ли слово «скульптура» диспетчеру было не знакомо, поэтому приехавшему из Магнитогорска пришлось несколько раз пояснять: «Скульптура, понимаете? Ну, статуя. Из чугуна. Из нашей руды. Мы уже намаялись таскать её, треклятую… Товарищ Росомахи и приказал, чтобы кровь из носу к приезду гостей она была!»
    Диспетчер, наверное, пообещала машину прислать, потому что командированный, перед тем как повесить трубку, сказал: «Хорошо, позвоню ещё раз, назовите тогда номер машины».
    Ромашкин поманил меня в сторону и, как «главный оператор», дал распоряжение, которое для меня было и неожиданно: «Найди дежурного милиционера, покажи ему удостоверение дружинника и объясни, что эти люди утянули из музея художественную статую».
    Через несколько минут к приехавшим подошёл старшина железнодорожной милиции.
    — Оперативный дежурный Морковкин, — представился он. Ваши документы… Так так… В Однотрубном проживаете? Командированы в Магнитогорск с целью обеспечения поставок материалов? Так. А что везёте?
    — Материалы везём, — растерянно ответил один из обладателей груза.
    Старшина ухватился за ящик, пытаясь его приподнять, но, несмотря на все усилия, оторвать ящик от скамьи ему не удалось.
    — Та-а-к… Материалы, говорите? многозначительно произнёс: он. — Документик на материалы есть?
    — Нет.
    — Тогда ящичек придётся открыть. По сведениям милиции, вы везёте скульптуру, художественную ценность, У нас тут сигнал был: в одном музее пропала…
    Обладатели ящика опешили, вопросительно посмотрели друг на друга.
    — Ну, ну, быстрей, — поторопил старшина. — Если я ошибаюсь, то отпущу вас немедленно, если скульптура — актик составим…
    — Нам актик не страшен, — ответил один из приехавших, беспечно сплюнув и сторону. — Но товарищ Росомахин будет этим очень недоволен…
    — Не берите меня на пушку, — предупредил старшина. — У нас своё линейное начальство! Ну-ка, отодвиньте эти зажимы по краям!
    Когда отвинтили зажимы и сняли с ящика крышку, старшина и любопытные, что стояли рядом с ним, увидели статую рабочего в комбинезоне и шахтёрской каске.
    В руках Кости застрекотала кинокамера, старшина обернулся, недовольно спросил:
    — По какому праву снимаете?
    — Это мы для вас, — пояснил Ромашкин.
    — Ага, понятно: дружинники,
    А лесогорский поезд тем временем уже пришёл и ушёл, и Люся, оказывается, сидела и привокзальном скверике, ожидая попутную машину.
    — Так, скульптура, выходит? — строго спросил старшина «похитителей музейных экспонатов». — Значит, моя сведения были точными? Зачем пытались ввести в заблуждение представителя власти? Откуда взяли? Если купили — предъявите чек… Чека, конечно, нет… Тогда что ж? Стянули из музея художественную ценность? Вы считаете, если я милиционер, то ничего в этом не понимаю? Факт. Ценность! Да ещё какая: её одному и не поднять. Что молчите? Давайте пройдёмте в дежурку.
    Севшие в калошу росомахинские гонцы начали объяснять, что скульптура отлита на Магнитогорском металлургическом комбинате из первой однотрубненекой руды. Но старшина перебил их:
    — Постойте крутить. Однотрубненекой руды ещё нет. Не дошли до неё. Вы что думаете? Я местных газет не читаю? Или радио не слушаю? Вот он, репродуктор! Целый день над головой висит. Отвечайте!
    Ромашкин кивнул: «Уходим». Мы быстро протолкались через толпу, свернули в сквер и увидели, как Люся Мила пытается перекинуть свой чемодан через борт грузовика.
    — А цветы мы забыли на платформе, — спохватился Ромашкин. — Но возвращаться нельзя.
    Мы побежали к машине.
    6 сентября. Были с Костей в третьем квартале.
    Третий квартал — это район общежитий. Если пройти по нему вечером, то по песням, которые доносятся из окон, можно безошибочно определить, откуда приехали сюда люди.
    Слышатся раздумчивые украинские песни, протяжные волжские страдания и игривые валдайские напевы. Поют и невесть откуда привезённую чувствительную балладу о безвременной трагической гибели тракториста Коли:
Не хватило Коле керосину,
Он поехал в город по бензин.

    А из окна дома, где живёт бригада Вали Ткаченко, без конца доносятся частушки. Недавно эту бригаду перебросили с отделки школы на работы в особняке «Берёзовая роща». И вот сегодня, слышу, девчата поют:
Не пошли ребята в школу —
Ударяют по футболу.
Школы нету. Как же так?
Вместо школы,
Вместо школы
Надо строить особняк.

    Много частушек девчата сложили о своём бывшем прорабе Алексее Дементьеве. Дементьев на работе не надрывался, больше грелся на солнышке, дремал или смотрел, как штукатуры трудятся.
На досточках спит Алёша.
Может, жёстко, душечка?
Я тебе, милёнок мой,
Принесу подушечку.

    В бригаде были частые простои. Однажды целую неделю почти ничего не делали, а пришли деньги получать — вроде всё в порядке.
    Валя, стоявшая у окошка кассы первой, потребовала наряды и, едва увидев их, убедилась: кругом приписки. Прораб «выполнял» план. Тогда Валя сказала: «Я этих денег брать не хочу!» И одиннадцать девчат вслед за ней отказались получать зарплату, потребовали, перерасчёта. На руки получили крохи. Еле на простоквашу хватило.
    Но носы но повесили. Светлана, одна из солисток бригады, вечером бойко голосила:
Мы работали с Алёшей,
Песни пели — веселились.
А пришли к окошку кассы,
Подсчитали — прослезились.

    Потом прораба за приписки судили, и Надина бригада взяла его на поруки. Так он временно стал в ней тринадцатым.
    Теперь в бригаде Ткаченко опять тринадцать, Тринадцатая — Настенька, дочь Актинии. Девчата взяли её тоже на поруки.
    А Петровича, Михаева и Актинию после суда «раковая шейка» доставила к специальному бесплацкартному, очень жёсткому железнодорожному вагону…
    Но возвращаюсь к «Фитилю».
    Сняли на плёнку очередь у крана для умывания (обещал начальник ЖКО поставить дополнительные краны не сдержал слова), сняли, как сушат ребята после дожди спецовки на спинках кроватей: нет сушилок, не соорудили. А ведь дело это несложное: комната с вешалками и в ней электрическая печка.
    После третьего квартала пошли делать положительные кадры. Ими, по сценарию Вилли Сапрыкина, начнётся наш «Фитиль».
    Панорама карьеров… Шагающие экскаваторы… Новые дома… Телевизионная вышка… Детский сад, играют ребята на площадке… Молодёжь своими силами строит стадион…
    А вслед за этими кадрами на экране появится текст, что, мол, всё это хорошо, всё это наша гордость, по, чтобы люди жили лучше и стройка быстрее завершилась, надо стереть тёмные пятна.
    Дальше идут разные тяпы и прочие ляпы. Это то, что никакой комиссии Росомахин и росомахинцы не покажут.
    Фильм окончится сценами подготовки к приезду комиссии, гостей. Самой последней из них будет, кажется, та, что произошла на вокзале: ящик и в нём подарок гостям — статуя рудокопа, отлитая из руды, которую ещё не добыли.
    7 сентября. «Хозяйство» Пантелея тоже на плёнке. На этот раз бдительного сторожа удалось обмануть. На
    съёмку дошли двое: Костя и Боярский. Боярский снимал, хотя камеру держал первый раз в жизни, а Костя отвлекал старика. Для Пантелеевой собаки у Кости был припасён сахар.
    В общем, Ромашкин и Боярский избежали моей незавидной участи: у них сзади от соли не чешется…
    Со съёмки Костя пришёл довольный, даже восторженный. Сказал мне:
    — Всё идёт отлично, Орликов!
    8 сентября. Случилось непоправимое, даже ужасное!
    Узнав через Люсю-Милу, когда будут «удалять» сатирические щиты, я вышел на съёмку. И точно: именно сегодня сдирали карикатуры. Сбивали слова «Не проходите мимо!» и вместо них укрепляли: «За тридцать копеек ты можешь выиграть «Москвич»!»
    На других щитах расторопные мужички вешали плакаты: «Дадим сегодня больше, чем накануне!»
    Я снимал для нашего «Фитиля» сцену устранения сатиры. И думал о том, как нехорошо потом обернётся всё это для устранителей.
    Но тут на моё плечо легла чья-то тяжёлая рука. Обернувшись, я увидел прокуренные усы, строгие глаза и серую шляпу. Шляпа показала мне удостоверение члена административной комиссии горисполкома, выхватила из моих рук киноаппарат и предложила «следовать».
    В нескольких шагах от меня я увидел Чаевых. Это, конечно, он подсказал члену административной комиссии отобрать у меня аппарат.
    «Следовать» я отказался, так как ничего плохого не сделал. Заявил, что приду в горсозет, когда посчитаю нужным. Записал фамилию блюстителя порядка и как оплёванный пошёл в технический отдел к Ромашкину.
    Я бы скандалил и аппарат этому типу не уступил, но помнил совет Кости: «На абордаж никогда не лезь, в скандалы не ввязывайся, это выгодно противнику, а не тебе…»
    Я рассказал Косте, что у меня отобрали аппарат, что я полный идиот, потому что съёмку вёл слишком открыто. В общем пшш-бах! — «Фитиль» срывается.
    Костя сначала очень огорчился, а потом, сказал:
    — Всё очень здорово, Орликов! Не предвиденный сценарием эпизод! А то, что в горсовет не пошёл, — правильно! Что там объясняться? Лучше посидим и что-нибудь придумаем. А мы обязательно придумаем!

17. Гроссмейстер межведомственных комбинаций в Однотрубном,
Где остановиться Ферзухину?

    Начальник технического отдела послал Ромашкина на станцию принимать новое оборудование.
    Пока отцепляли вагоны и загоняли их в тупик, Костя сидел и буфете, пил пиво.
    И здесь, в буфете, произошла неожиданная встреча. Дверь раскрылась, и чорез порог перешагнул гроссмейстер межведомственных комбинаций Ферзухин. У Ромашкина чуть кружка из руки не выпала.
    Топорик был в бежевом костюме, белой нейлоновой сорочке и при галстуке. На его длинном, топком носу си дели зеркальные светофильтры. Через левую руку небрежно перекинут плащ «болонья».
    — Откуда ты, прелестное дитя?! воскликнул Костя.
    — В командировку, — не сразу ответил Ферзухин. — А что, незаметно?
    — Абсолютно. Я думал, что ты остановился здесь проездом. на курорт Сочи Мацеста. Ну и денежки платят вам в новом УКСУСе, если по командировкам разъезжаете вот так разодетые!
    — А что особенного? — скромно спросил Ферзухин. — Костюм, плащ. Тебя шокирует галстук?
    — Шокирует, — согласился Ромашкин. — Ты знаешь, Ферзухин, во Франции при Луи Филиппе галстук был признаком политической ориентации. Республиканцы носили красные галстуки. Члены тайных обществ умели читать галстуки и узнавали друг друга по их цвету. Но, убей меня, но твоему галстуку я прочитать ничего не могу. Садись. Зачем приехал?
    Выяснилось, что Топорик приехал просто так. В УКСУСе много неизрасходованных денег на командировки. Если эти деньги не «освоить» — их срежут и на будущий год смету уменьшат. Пётр Филиппович Груздев в этом, разумеется, не заинтересован, потому принял решение разогнать дюжину сотрудников по разным городам. Хорошо, если у кого-то в Астрахани живёт дядя или кто-то имеет тётю под Баку! Отдыхай, купайся, запасайся витаминами и ультрафиолетовыми лучами!
    У Ферзухина нигде никого нет.
    — Тогда ты скатал бы в Ялту, — высказал предположение Ромашкин. — Ну, не в самую Ялту. Туда командировок умные люди не берут. Едут в промышленный и административный центр Крыма — Симферополь, отмечают там свои удостоверения, а дальше отправляются троллейбусом на Южный берег.
    — На курорт — это безыдейно, — отметил Ферзухин. — А здесь стройка. То да сё. Можно подышать, так сказать, воздухом созидания. И в отчёте не какой-то подозрительный Симферополь.
    — Всё равно безыдейно! — возразил Ромашкин, — Хотя, в общем, конечно, научно познавательная экскурсия. Где жить думаешь, Ферзухин?
    Топорик неторопливо отхлебнул из кружки пиво, сказал:
    — А об этом я хочу спросить тебя. Как старого друга.
    — Ну что ж! У меня есть хата. Живём с Люсей, отгородившись от хозяйки простынёй на верёвочке. Тебя, дорогой, подобный сервис не устроит. Я тебя знаю. Ты старый пижон. Но есть идея!
    Ромашкин помолчал, обдумывая внезапно появившуюся мысль, потом повторил:
    — Есть идеи! Хочешь жить, как на курорте? Комната с балконом, ванна, душ, телефон и чёрный кофе прямо в номер…
    — Хочу! — пылко согласился гроссмейстер межведомственных комбинаций. — Ты меня разыгрываешь?
    — Тебя разыграешь! Помнишь, как пытались тебя Шалый и Малый в Лесогорске разыграть? А что из этого вышло?
    Ферзухин громко расхохотался.
    — Да, пострадали тогда ребята. Я такой со мной шутки плохи: где влезешь, там и слезешь.
    — Абсолютно! — горячо подтвердил Ромашкин, — Никаких шуток с тобой учинять не собираюсь. Так как? Хочешь чёрный кофе в номер?
    — Не верится, — неопределённо ответил посланец УКСУСа. — Здесь, при такой тесноте… на стройке… Тут места свободного нет.
    — Как сказал великий классик, «в церкви не было ни одного свободного места, но пришёл городничий, и место нашлось».
    Ферзухин приосанился, вытянул шею.
    — Но я же не городничий.
    — Хорошо. Будешь ревизором. Какая разница? В берёзовой роще выстроили особняк, ждут комиссию, высоких гостей. Пока гости не приехали, в особняке решили сделать гостиницу для важных людей. Вот ты и есть важный!
    — А что от меня требуется?
    — Ничего от тебя не требуется. Быть очень солидным, говорить неясно, туманно, но в основном многозначительно. И главное — слушать меня.
    — А кто командировку отметит?
    — Не волнуйся. На удостоверение шлёпнет печать Люся. А моя задача — чтобы из твоей безыдейной командировки сделать идейную! Посиди.
    С этими словами Кости решительно поднялся и пошёл к телефонной будке.
    Он позвонил директору гостиницы, в ведение которого передали особняк в берёзовой роще.
    Директор сначала ничего не понял и гнусаво твердил привычное «мест нет».
    — Да не надо ваших мест! — оборвал его Ромашкин. — Я просто хотел вас предупредить, что к вам, возможно, обратится один человек. Пятнадцать минут назад он сошёл с поезда. Лицо его мне знакомо. Я его видел то ли в Москве, в министерстве, то ли в секретариате Кристального… Как его фамилия? Не знаю. У таких людей фамилию не спрашивают… Могу описать внешность: худощавый, высокий, с тонким длинным носом. Бежевый костюм, тёмные очки…
    — Кто бы это мог быть? — спросил директор,
    — Сам не знаю, — ответил Ромашкин. — А не приехал ли этот человек на разведку от комиссии? Может быть, он подослан, чтобы застать нас врасплох?
    Директор гостиницы был настолько растерян, что даже не поинтересовался, кто с ним говорит. Он горячо заверил Ромашкина, что всё будет в порядке.
    Окончив разговор, Ромашкин подошёл к Ферзухину.
    — Ну, ты будешь жить, как жили бароны. Фон Ферзухин унд Шпацирен въезжает в особняк! Ты отлично проведёшь свой отпуск, то есть командировку. Только слушай меня. Ну, привет, фон Ферзухин! Встречаемся вечером.
    … Высокий худощавый человек в зеркальных светофильтрах на длинном носу, с плащом «болонья» на руке вошёл в тесный домик однотрубненекой гостиницы.
    — Нельзя ли у вас остановиться? — спросил он дежурного администратора.
    Сидевшая в окошке женщина облучила его доброй улыбкой.
    — Ну конечно же можно!
    — Мне что, листок заполнить? — небрежно произнёс он. — Откуда прибыл, зачем и почему?
    — Листка не надо. У нас этого бюрократизма нет. Подождите секундочку.
    Администратор положила руку на трубку телефона, намереваясь, видимо, кому-то сообщить о прибытии гостя, но в это время раздался звонок.
    — Слушаю, — отозвалась дежурная. — Командированный? Товарищ, вы звоните уже десятый раз. Я же вам человеческим языком сказала: мест нет и по будет. — Потом, не выпуская трубки из руки, нажала на рычаг, набрала номер: — Виктор Афанасьевич? Мина Валентиновна, Посоветоваться хочу… Хорошо!
    Не прошло и минуты, как к Ферзухииу подошёл маленький лысенький человечек.
    — Новоприбывший? — обрадованно спросил он. — Давайте знакомиться. Лопатин Виктор Афанасьевич, директор гостиницы.
    — Юрий Иванович, — осклабившись, представился Ферзухин.
    — Так вот, дорогой Юрий Иванович, — продолжил директор. — У нас в гостинице пока ещё тесненько. Мы поместим вас в филиал. Там спокойнее, просторнее, воздух, берёзы…
    Ферзухин недовольно поморщился.
    — А далеко это?
    — Нет, нет. Расстояние пусть вас не смущает. Для постояльцев, которые в филиале, всегда есть дежурная машина. Позвоните Мине Валентиновне, и она за вами всегда пришлёт. Прямо к подъезду!
    — А какая машина? — нагловато спросил Ферзухин.
    — Конечно «Волга». Чёрная! Голубая или там кофейная для таких гостей, как вы, не подходит… У нас всё по высшему классу!
    Чёрная «Волга» доставила Ферзухина в особняк. Ему отвели три комнаты. В одной стояла кровать, в другой — диван, радиоприёмник и телевизор, третья была столовой. Добрую половину столовой занимал большой тяжёлый стол. На столе стояли бокалы и несколько бутылок «Боржоми».
    Ферзухин прошёлся по комнатам, нажал клавиши радиоприёмника.
    Из приёмника донеслось: «Внимание, товарищи! Начинаем передачу для тех, у кого не все дома…»
    Выключив радио, Ферзухин снял трубку телефона, послушал гудок. Раскрыл окно. Проверил, идёт ли из крана вода.
    Увидев около входной двери кнопку, он машинально надавил на неё. В дверь тотчас же постучали.
    — Войдите, — сказал Ферзухин.
    На пороге стоял толстощёкий добродушный повар в белом колпаке.
    — Желаете кушать? — спросил повар. — Или кофе сварить? По-турецки? Или как в Буде? Или как в Пеште?
    Ферзухин, раздумывая, посмотрел на часы.
    — Кушать ещё рано. Сообразите кофейку. Как в Пеште. Или лучше как в Буде…
    Когда повар ушёл, Ферзухин довольно потянулся.

18. Портвейн «Три семёрки»
«Тетрадочка при тебе! Отлично!»
Обстановка изменилась

    Вечером, после работы, к Ферзухину зашёл Ромашкин.
    — Как чувствует себя чрезвычайный и полномочный посол УКСУСа?
    Посол энергично, щёлкнул пальцами и заверил, что чувствует себя превосходно.
    — Ну, Ферзухин, рассказывай новости. Как Пётр Филиппович живёт?
    Старые сослуживцы сидели друг против друга в мягких удобных креслах.
    — Пётр Филиппович? — переспросил Ферзухин. — Отлично! Собирается новую реорганизацию провести п штат расширить. Кажется его план приравнять УКСУС к республиканскому министерству пройдёт! Обещал добавить в мой отдел ещё пять человек!
    — Какие анекдоты в УКСУСе рассказывают?
    Ферзухин оживился, загоготал:
    — Ха-ха! Значит, так. Едет в поезде Вольф Мессинг. Который мысли угадывает. Поезд Москва — Одесса. Напротив Мессинта сидит…
    Кто сидел напротив Мессинга, Ромашкин так и не узнал.
    В дверь постучали. Ферзухин мгновенно сделал строгое, озабоченное лицо, небрежно бросил:
    — Войдите.
    В комнату вошёл… Чаевых.
    Почтительно поклонившись, он спросил:
    — Я вас не побеспокоил?
    — А вы кто? — спросил Ферзухин, смерив вошедшего взглядом.
    — Чаевых, заместитель начальника стройки по быту.
    — Очень приятно. Присаживайтесь.
    — Мне подождать? Вы с товарищем беседуете?
    — Да, беседуем. Ну что же, дела и заботы у нас всегда… Но этот товарищ, — Ферзухин кивнул в сторону Ромашкина, — этот товарищ нам но помешает. При нём можно всё…
    Слова «при нём можно всё», видимо, произвели на Чаевых сильное впечатление. Его глазки-щёлки удивлённо расширились.
    Он присел на краешек кресла и положил перед собой тетрадочку.
    — Вы здесь всем довольны, Юрий Иванович?
    — В общем доволен, — ответил Ферзухин, откидываясь на спинку кресла. — Не зовите меня Юрием Ивановичем. Зовите просто, по-партийному, товарищ Ферзухин.
    «Ну, Топорик вжился в образ, — подумал Ромашкин. — Здорово, чертяка, играет!»
    — А что там наверху слышно? — поинтересовался Чаевых.
    — Разное… — неопределённо ответил Ферзухин. — Проекты всякие… Постановления… Бюджет… Голова пухнет!
    — Да, да, — посочувствовал высокопоставленному гостю Чаевых. — А у нас вы и отдохнёте.
    — Отдохнуть? Хорошо бы. Только в моём положении никогда не отдохнёшь. Сидишь, пьёшь чай, а тут вдруг звонит эта…
    — Вертушка? — подсказал Чаевых.
    И она тоже… Все звонят. Вопросы… Согласования… И так далее. И тому подобное. И вообще. Ах!
    Чаевых продолжал вести «подводную» разведку.
    — А как товарищ Кристальный себя чувствует?
    — Кристальный? Кристальный, как всегда, на посту…
    — К нам, говорят, собирается?
    — Он на месте не сидит, — уклончиво ответил Ферзухин. — Он всегда с народом.
    — А у нас тут стройка в самом разгаре, — радостно сообщил Чаевых. — Жмём вовсю!
    — Знаю. Докладывали.
    — И как вы это оцениваете?
    — Двояко… Есть плюсы, есть минусы…
    На усталом лице Ферзухина было написано утомление от больших дел, и высокая государственная озабоченность, и ещё что-то невыразимо руководящее.
    — Да, между прочим, тут у товарища киноаппарат отобрали, так распорядитесь, чтобы его немедленно вернули, — неожиданно сказал Ферзухин. — Что за порядки у вас? Люди снимают фильм о родном городе, а у них отбирают аппарат.
    Чаевых удивился:
    — Аппарат отобрали? Ай-яй-яй! По какому же такому праву? Нарушение… Конечно, нарушение. Не надо вам этим заниматься, товарищ Ферзухин. Я сейчас позвоню.
    Чаевых сделал запись в тетрадочке, потом поднялся и подошёл к телефону.
    Ромашкин ободряюще подмигнул Ферзухину: «Молодец, Топорик, продолжай в том же духе!»
    Отойдя от телефона, Чаевых заверил Ферзухина, что ошибка будет исправлена и киноаппарат сейчас принесут.
    — Может быть, поужинаем вместе? Выпьем что-нибудь, закусим, а? — предложил заместитель директора.
    Ферзухин вопросительно посмотрел на Ромашкина. Тот кивнул: «Соглашайся».
    — Поужинать — недурно, — сказал Ферзухин.
    — Что будете пить — водку, коньяк? — спросил Чаевых.
    — Ни то, ни другое, — ответил Ферзухин. — Слишком крепко. Я пью портвейн. У нас теперь так заведено. Если есть — «Три семерочки».
    «Ферзухин, ты гений! — подумал Ромашкин. — Отказаться от коньяка — это для тебя высший подвиг!»
    — А что на закуску возьмём? — спросил Чаевых. — Салатик? Паштетик? Заливное? Из горячего — рыбу или цыплёночка?
    — Что-нибудь полегче, — ответил Ферзухин. — В последнее время ответственные работники ввели для себя суровые ограничения. Творог, рыбное, растительное…
    Чаевых, извинившись, удалился. Ферзухин вытер платком нот со лба, сказал Ромашкину:
    — Ну и в историю ты меня втравил, чёрт возьми! Аж устал! Кажется, мне надо отсюда смываться. Потом позора не оберёшься.
    — Какого позора? Ты никому ничего не врал. Ты не выдавал себя за иранского шаха, но преследовал личных целей. Ты, фон Ферзухин унд Шпацирен, на этот раз морально абсолютно чист.
    — А если меня завтра позовёт Росомахин?
    — Во-первых, Росомахин завтра не позовёт, потому что он на три дня уехал. Во-вторых, если будет необходимость, покажешь своё командировочное уд