Скачать fb2
Прирожденные лжецы. Мы не можем жить без обмана

Прирожденные лжецы. Мы не можем жить без обмана

Аннотация

    Книга Иэна Лесли «Прирожденные лжецы» раскрывает нам все тайны обыкновенного обмана — той случайной или хорошо продуманной, невинной или коварной, жестокой или вполне безобидной лжи, с которой мы, сами того не подозревая, постоянно сталкиваемся в нашей повседневности.
    Лесли доказывает, что ложь играет весьма важную роль в нашей жизни. А самое главное (о чем мы с вами вообще никогда не задумывались!), автор обращает наше внимание на тот неоспоримый факт, что ложь является уникальной человеческой способностью.
    Благодаря этому революционному исследованию вы узнаете все о предмете, начнете разбираться во всех нюансах лжи, поймете, почему мы просто не смогли бы жить и комфортно существовать в социуме без обмана. А главное, вы научитесь легко распознавать любую, даже самую изощренную ложь и противостоять ей.


И. Лесли Прирожденные лжецы. Мы не можем жить без обмана

    Посвящается Эллис
    Из-за лжи человек, каким он был, исчезает, уничтожая свою гордость и свое достоинство.
Иммануил Кант, «Основы метафизики нравственности»
    Без лжи человечество погибнет от отчаяния и скуки.
Анатоль Франс, «Жизнь в цвету»
    То, во что ты веришь, не может быть ложью.
Джордж Констанца, герой сериала «Сайнфелд»

Предисловие

    Змей соблазнил меня, и я вкусила запретный плод.
Ева
    Библия учит нас тому, что именно она привела человека к грехопадению. Многие, начиная с Канта и кончая Опрой, недвусмысленно порицают ее. Мы учим своих детей никогда не пользоваться ею. Она — искажение фактов, заблуждение и бич человечества. Есть лишь немногое, что мы ненавидим больше нее — ЛЖИ.
    Хотя, конечно, лжецы — это всегда другие люди, то есть не мы сами. Бывшие любовники, разочаровавшиеся в своих чувствах, обвиняют друг друга в изменах и обмане; избиратели уверены в том, что политики говорят больше, чем делают; верующие винят безбожников, что те ненавидят правду, в то время как атеисты утверждают, что церковники увековечили самую большую ложь в истории человечества. И не важно, какую сторону вы занимаете в этих спорах, потому что главное правило этой игры таково: Я говорю правду, ТЫ своими домыслами сбиваешь меня с толку.
    Если отставить в стороне воровство, изнасилования или убийства, ложь, не менее противная людям, — это именно то преступление против морали и нравственности, которое регулярно совершает каждый из нас. Американский психолог Белла де Пауло провела эксперимент, в ходе которого попросила 147 человек в течение одной недели вести своеобразный дневник общения с другими людьми и записывать каждый случай, когда им приходилось вводить кого-то в заблуждение. Результаты эксперимента показали, что, по самым скромным подсчетам, принявшие участие в эксперименте отклонялись от истины в среднем 1,5 раза в день. Другой исследователь, Роберт Фельдман[1], подсчитал, что люди, которые только что познакомились, успевают приукрасить что-то в своей речи около трех раз в течение десяти минут.
    Мы, несомненно, грешим против истины, отвечая «Все в порядке» на вопрос «Как дела?», когда на самом деле нам грустно или плохо. Мы привираем, говоря «Какой прекрасный ребенок!», хотя в душе удивляемся его сходству с каким-нибудь инопланетным пришельцем. Мы готовимся солгать, еще даже не сорвав оберточную бумагу со статуэтки принцессы Дианы (которая, конечно, была сделана в Китае), преподнесенной в подарок нашей тетушкой. Многим из нас приходилось симулировать гнев, печаль, возбуждение и даже говорить «Я тебя люблю», когда на самом деле это было далеко не так. Более того, большинству из нас хотя бы раз в жизни приходилось с энтузиазмом хвалить чьи-нибудь кулинарные «таланты». Мы просим наших детей, чтобы они с улыбкой поблагодарили бабушку за то, что она подарит им на день рождения мыло на веревочке, а иногда даже добавляем строго, что, если они этого не сделают, Дед Мороз ни за что не принесет им подарков на Новый год. «Лгут все, — говорит нам Марк Твен. — Каждый день, каждый час, во сне и наяву, в своих мечтах, в момент радости и даже в момент скорби».
    Но мало того что мы допускаем такие вот небольшие исключения из правила о том, что ложь это плохо, подчас мы всецело одобряем ее. Когда врач сообщает овдовевшему мужчине, что его жена сразу погибла на месте аварии, вместо того чтобы сказать правду о том, что последние минуты ее жизни были наполнены мучениями, мы восхищаемся его деликатностью и умением сострадать. Когда тренер футбольной команды в перерыве говорит игрокам, что он верит, что они еще могут отыграться за два забитые в их ворота мяча, даже если он сам уже потерял всякую надежду, мы говорим, что он — несомненный лидер, способный воодушевить кого угодно (по крайней мере, если его команда все-таки одержит победу).
    Так же одобряем мы и ту ложь, которая помогает нам стать ближе друг другу. Когда мы говорим «спасибо» кому-то, к кому мы и правда питаем искреннюю благодарность, то это не столько правило хорошего поведения, сколько душевный порыв. Хорошие манеры нужны именно в тех случаях, когда нам приходится сказать что-то, к чему на самом деле мы не очень-то расположены. Мы называем это «белой ложью», ложью хорошего тона; но если бы нас попросили сказать, что именно обеляет ложь, мы очень скоро запутаемся в определениях и противопоставлениях.
* * *
    Ложь — явление, которое не стоит на месте, и в последние годы многие ученые, специализирующиеся в различных областях знаний, увлеклись исследованиями ее сложной и неоднозначной роли в нашей жизни. Одни из них наблюдали за поведением детей, пытающихся кого-то обмануть, другие занимались исследованием процессов, происходящих внутри человеческого мозга в минуты, когда человек говорит неправду, третьи сравнивали наше хитроумное поведение с повадками наших ближайших родственников среди млекопитающих. И то, что им удалось узнать, может сильно поколебать наши обыденные представления о неправде. Когда я начал изучать это тему, мне казалось, что человеческая склонность к искажению фактов — не что иное, как небольшая слабость характера, который когда-нибудь должен укрепиться, но оказалось, что именно ложь во многом продвигала вперед эволюцию нашего вида. Я думал, что знаю, как распознать лжеца, но и в этом я ошибался. Я предполагал, что потребность в отклонении от истины — это признак психического расстройства, но обнаружил, что некоторые люди, умеющие хорошо врать, гораздо более уравновешены, чем многие из нас. Я искренне верил в то, что всегда был предельно честен с самим собой, но понял, что это никому не по силам. Я усвоил, что самообман иногда необходим даже более, чем мы привыкли думать, и что он ведет к успеху на работе, хорошему самочувствию и прекрасным отношениям с окружающими. Я понял, что без наших уловок, а то и прямого обмана мы становимся больными, впадаем в депрессию и даже можем сойти с ума.
    Проще говоря, ложь не так уж противна нашей природе, а скорее является ее неотъемлемой частью. Способность намеренно вводить кого-либо в заблуждение и распознавать обман — исключительно человеческое свойство, которое играет роль абсолютно во всех наших отношениях. И наверное, невозможно представить человеческое общество или понять самого себя без понимания того, что такое ложь.
    В качестве эпиграфа я процитировал Еву, впервые поднявшую перст осуждения в садах Эдема. Но кто же лжец в этой ситуации? Это не Змей. Он всего лишь вдохновляет молодую пару вкусить от запретного плода. И если в этой ситуации кто-то и лжет, то это… Он. Именно Бог говорит Адаму и Еве, что они умрут в тот день, когда нарушат запрет и попробуют яблоко. И однажды они действительно пренебрегли этим запретом, но не упали замертво. Возможно, такая ложь — лицемерный поступок. А если сам Бог не может обойтись без того, чтобы порой отклониться от истины, то способны ли на это мы?

Глава 1
Хитроумное животное
Чем наш интеллект обязан обману

    Огромное значение имеет не только мораль, но и борьба за выживание.
Георг Штайнер, «После Вавилонского столпотворения»
    В романе Даниэля Дефо «Робинзон Крузо», написанном в 1719 году, главный герой оказывается в одиночестве на необитаемом острове. Выживет ли он, напрямую зависит от его способности к быстрому освоению некоторых технологических навыков, ведь ему необходимо было позаботиться об укрытии, добыче еды и защитить себя от множества внешних опасностей. Крузо вырыл себе пещеру и смастерил примитивные инструменты из камня и дерева. Он охотился, пас диких коз, выращивал кукурузу и даже освоил гончарное дело. В течение первых лет, проведенных на острове, его единственным компаньоном был попугай. Только лишь через пятнадцать лет после кораблекрушения Крузо встретил дикаря Пятницу, которому он помог скрыться от аборигенов с другого острова. Вскоре он научил Пятницу говорить по-английски и обратил его в христианство. Вместе они спасли от дикарей других пленников и начали строить небольшое общество.
    Чуть позже историю, в чем-то схожую с историей Робинзона Крузо, изложили ученые, занимающиеся вопросом развития человеческого разума. По их версии, люди развили свою силу и разум в процессе приспособления к окружающей среде, а именно, когда начали использовать привычные для них объекты окружающего мира — камни, например, — в совершенно новых целях, в частности для изготовления орудий труда. Тогда же они научились по-новому владеть своим телом. Со временем путем естественного отбора природа выбрала тех, кто был наиболее приспособлен для выживания, и человеческий мозг начал интенсивно развиваться.
    Вполне понятно, почему эта версия нашла горячих сторонников: она представляет нас, людей, как благородный, многоопытный и сильный вид, и мы просто не можем не гордиться этим. Но тем не менее такое положение вещей не дает сколько-нибудь внятного объяснения тому, откуда у нас такие неординарные психические возможности.
    Безусловно, человеческий мозг — самое восхитительное творение эволюции, но вместе с тем и самое загадочное. Между полутора- и двумя миллионами лет назад мозг наших предков начал увеличиваться с довольно приличной скоростью. Размер мозга у гоминидов составлял примерно одну треть от размера мозга современного человека. Ученые никогда до конца не были уверены — почему. Мозг поглощает пятую часть всей потребляемой организмом энергии, несмотря на то что его масса сравнительно невелика. Большому мозгу требуется больше пищи, а больше пищи означает больше риска, так что наш разум — довольно опасная роскошь.
    Сложно объяснить, почему наш мозг стал больше мозга обезьян. Люди жили с обезьянами в одной и той же окружающей среде, и наши ДНК схожи на 98 процентов, но, тем не менее, в развитии мы оставили приматов далеко позади. Это все равно что наблюдать за близнецами Тоби и Сарой, наделенными абсолютно одинаковыми способностями, и особое внимание уделять их успеваемости в школе. И вот вдруг выясняется, что Тоби ушел далеко вперед: он без запинки отвечает на самые сложные вопросы и блестяще сдает каждый экзамен. Если парень при этом не жульничает, остается только удивляться.
    В последние десятилетия появилось новое объяснение происхождения нашего высокого интеллекта — объяснение, в основе которого лежит предрасположенность к обману. Семя этой теории было посеяно ученым, который пришел к выводу, что рассказ о Робинзоне Крузо не принимает во внимание крайне важный момент: наличие других людей.

    Николас Хамфри[2] — довольно редкий представитель современного научного сообщества: он один из тех, кого называют универсалами. Несмотря на то что его интерес в основном направлен на изучение функций человеческого мозга, он сознательно не ставит четких границ между различными научными дисциплинами и не имеет склонности проводить мучительную и кропотливую работу в эмпирических исследованиях одной-единственной темы. Его modus operandi[3] — совершить вмешательство в определенную область знаний, перефразировать вопрос, который ставили перед собой исследователи данной темы, и предложить смелый ответ на него. Затем он двигается дальше, а его коллеги могут рассматривать гипотезу и подбирать доказательства — что обычно и происходит, — прежде чем прийти к заключению, что Хамфри был прав.
    В 1976 году Хамфри, в свойственной ему манере, вмешался в дебаты об эволюции человечества. В статье «Социальная функция интеллекта» он подверг сомнению традиционные представления о том, что человеческий интеллект начал развиваться во время схватки наших предков с природой. По словам Хамфри, мы неправильно поняли историю о Робинзоне Крузо. Мы полагали, что самым сложным испытанием для него было многолетнее одиночество. Но вполне вероятно, что именно появление в его жизни Пятницы сыграло роль спускового крючка для дальнейшего развития его интеллекта. Крузо пришлось научиться (а точнее, переучиться) жить бок о бок с другим человеком: общаться и помогать равному существу. Пятница был невероятно предан и верен ему, но что, если сам Робинзон не был готов доверять своему компаньону? А что, если бы рядом с ним в то же самое время появились дикари Понедельник, Вторник и Среда, не говоря уже о прекрасной дикарке Четверг?
    По мнению Хамфри, сложно поверить, что наши предки развили свой интеллект только потому, что им приходилось справляться с проблемами выживания в окружающей среде. Несомненно, изготовление примитивных орудий труда требует определенного уровня развития, равно как и привычка залезать на дерево при появлении хищника, но ни то, ни другое не требует особой изобретательности. Не исключено, что отдельные представители вида могли додуматься до этого случайно, в то время как остальным оставалось всего лишь копировать их действия или поведение. Однако некоторые виды, включая наш собственный, обрели способность предвидеть события и рационализировать свои рассуждения — то есть развили в себе то, что Хамфри назвал «творческим интеллектом». Мы можем «увидеть» события до того, как они произойдут, а потом, если повезет, воплотить их в жизнь. Откуда взялась эта способность к предвидению? Вероятно, говорит Хамфри, она произрастает из проблем, связанных с общественной жизнью в период палеолита.
    Группы, в которых жили люди и их непосредственные прародители, в отличие от групп обыкновенных приматов, были гораздо больше и сложнее по своей структуре. Это обеспечивало большую безопасность и сплоченность, но вместе с тем и рождало дух состязательности. Каждый член первобытной общины в целях выживания и процветания полагался на своих соплеменников. Вместе с тем он должен был знать, как перехитрить их, — или, по крайней мере, избежать того, чтобы кто-то перехитрил его самого в борьбе за пропитание или обладание самкой (самцом). В такой ситуации выживание стало сродни соревнованию тактик, в котором приходилось думать на два шага вперед и при этом помнить обо всем, что уже случилось. Это значит, что нужно было иметь неплохую память на лица, чтобы помнить, кто и как поступил с тобой этим утром или на прошлой неделе, кто твой друг, а кто твой враг. В свою очередь, это подразумевало необходимость думать о последствиях своего поведения с другими и о возможном отсроченном влиянии этих последствий. И все это нужно было делать в неоднозначной, непрерывно меняющейся ситуации.
    Предположение Хамфри заключается в том, что общественная жизнь требует гораздо большей изощренности, чем обыкновенное приспособление к окружающей среде. В самом деле, ведь деревья не двигаются, а скалы не плетут заговор с целью отнять у тебя пропитание. Когда наши предки вышли из лесов на открытую равнину, навыки их социальной жизни объединились со сложными задачами, поставленными перед ними новой средой обитания, а потому оставалось рассчитывать только на дальнейшее интеллектуальное развитие. Таким образом на свет появился Homo Sapiens.
    Именно этой точки зрения и придерживается Хамфри.
* * *
    Годами гипотеза «социального интеллекта» была всего лишь противоречивой теорией, для которой многие пытались отыскать доказательства. Статья Хамфри была перчаткой, брошенной биологам, но эта перчатка пролежала на полу нетронутой до 1980 года. Именно тогда Ричард Бёрн и Эндрю Вайтен решили принять вызов. В то время они были молодыми приматологами из шотландского Университета Святого Эндрюса, пытающимися завоевать себе доброе имя в научном сообществе. Поставив перед собой цель подтвердить или опровергнуть смелую гипотезу Хамфри, они сосредоточились на определенном аспекте социального поведения — обмане.
    Бёрн и Вайтен изучали различные проявления хитрости в повадках шимпанзе по работам Джейн Гудолл[4]. Во время полевых исследований в Драконовых горах Южной Африки они обратили внимание на наглядные примеры обмана среди павианов. Когда они начали расспрашивать об этом вовлеченных в исследования коллег, то те угостили их порцией схожих между собой историй.
    Молодой павиан попадает в опасную ситуацию, вызвав неодобрение нескольких старших особей, в том числе собственной матери, за то, что подрался с другим представителем своей группы. Чувствуя приближение агрессивно настроенных сородичей, он становится на задние лапы и начинает пристально вглядываться вдаль, изучая саванну. Его преследователи думают, что приближается хищник или член другой стаи, и останавливаются посмотреть в том же направлении. Опасности нет, но преследователи слишком сбиты с толку, чтобы вспомнить, зачем они на самом деле пришли.
    Две молодые обезьяны активно копают землю, чтобы достать припрятанную ими еду. Когда они слышат, что вожак стаи рядом, то отходят от ямы, почесывая головы и изображая, будто всего лишь слоняются тут без особой цели. Как только вожак уходит, они возвращаются к своему занятию.
    Взрослый самец пытается отогнать самку от еды. Вместо того чтобы возмутиться или отступить, самка указывает ему на молодого павиана, безобидно обедающего неподалеку. Самец нападает на юного сородича и, когда тот пытается убежать, начинает его преследовать, в то время как самка возвращается к прерванной трапезе.
    Бёрн и Вайтен начали подозревать, что все эти истории — нечто большее, чем просто забавные анекдоты, как полагали их коллеги. Они выдвинули гипотезу, что приматы, в особенности крупные — шимпанзе, гориллы и орангутанги, — великолепные обманщики. Это, в свою очередь, навело их на мысль об эволюции Homo Sapiens. В условиях первобытно-общинного строя чем лучше ты сумеешь предугадать последствия своего поведения, тем больше шансов у тебя на выживание. Следовательно, те, кто неплохо научился вводить в заблуждение своих сородичей, определенно имели репродуктивное преимущество, так как они были первыми во всем, в том числе и в борьбе за пропитание (основное условие выживания).
    Это в равной степени относится и к тем, кто научился распознавать ложь, потому что они были готовы к тому, чтобы не быть обманутыми. Эволюционный психолог Дэвид Ливингстон Смит пишет об этом: «…в мире, полном обмана, неплохо бы иметь детектор лжи».
    Эволюционная «гонка вооружений» будет развиваться и дальше, потому как вместе с развитием рода людского мы становимся более искушенными и в способах обмана, и в распознавании лжи. Человечество будет эволюционировать в сторону улучшения памяти и тщательного планирования всех своих шагов. Возможно, мы также преуспеем и в утонченной игре размышлений над тем, кто, что и по каким причинам совершит в дальнейшем.

    Поначалу Бёрн и Вайтен встретили некоторые трудности с публикацией своих идей. Роль обмана в человеческой эволюции тогда еще не воспринималась как нечто серьезное. Ученые, как и все мы, имеют собственные суеверия, в которых довольно сложно разобраться. Неудивительно, что столь нелестная для имиджа человека разумного теория встретила горячее сопротивление. Если вы верите в то, что наш вид развивался за счет своей технической изобретательности и тяжелого труда, вам будет сложно принять, что эволюция, возможно, основывается на двурушничестве и обмане.
    Но естественный отбор не обязательно вознаграждает по заслугам — в качестве стратегии для выживания обман практикуют довольно многие виды. Широконосая восточная змея в случае опасности инсценирует собственную смерть, переворачиваясь на спину и источая зловоние, высунув из пасти кончик языка. Индонезийский мимический осьминог (или осьминог-имитатор) может замаскировать себя под пятнадцать различных морских обитателей, для того чтобы привлечь к себе добычу или защититься от нападения. Самки зуйков при приближении хищников вылетают из гнезда, изображая перелом крыла, для того чтобы отвлечь незваного гостя от своих птенцов. Даже растения умеют обманывать. Зеркальная орхидея, произрастающая в некоторых областях Северной Африки, распускается маленькими цветками, привлекающими потенциальных опылителей. В этих цветках нет нектара, но у орхидеи есть небольшая уловка для соблазнения неосторожных насекомых: она пользуется схожестью с самками ос, опыляющих их. Фиолетово-голубая сердцевина цветка напоминает осиные крылья, а густая полоска длинных красноватых волосков имитирует пух на осином брюшке. Это служит превосходной приманкой для похотливых ос-самцов.

    Идеи Бёрна и Вайтена получили новое развитие после выхода книги, которая захватила воображение исследователей не только в области приматологии, но и многих других ученых. Это была книга голландского приматолога Франца Де Вааля «Шимпанзе как политики», впервые опубликованная в 1982 году. В ней дается захватывающее описание меняющихся властных отношений в колонии шимпанзе, содержащихся в датском зоопарке. Сюжет книги можно сравнить со сценарием остросюжетного фильма о гангстерах. Альянсы формируются, распадаются и образуются вновь, отдельные особи подпадают под их влияние, насилие широко применимо, а за соблазнительных самок идет ожесточенная борьба. Де Вааль писал свою книгу как отражение человеческой политической жизни и снабдил ее рядом отсылок к «Государю» Никколо Макиавелли, утверждая, что, «так как люди — лишь твари презренные, не способные удержать свой мир», настоящий политик должен знать, «как быть великим лжецом и обманщиком».
    Бёрн и Вайтен были очарованы работой Де Вааля, и в особенности теми сценами, где описываются способы обмана. К примеру, шимпанзе по имени Пьюаст преследует одну из своих соперниц и, когда наконец-то обгоняет ее, делает вид, что сдается. Несколько минут спустя она издалека протягивает руку, будто бы желая предложить дружбу. Обескураженная таким поведением молодая самка приближается к ней, двигаясь нерешительно и озираясь по сторонам с нервной гримасой. Но Пьюаст все-таки настойчиво протягивает ей руку, начиная при этом мягко пыхтеть, — такое поведение у шимпанзе обычно является прелюдией к нежному поцелую. Когда соперница подходит ближе, Пьюаст внезапно делает выпад, хватает ее и начинает неистово избивать. Де Вааль назвал эту сцену «обманчивым предложением мира», и каждый, кто смотрел сериал «Клан Сопрано», поймет, о чем идет речь.

    Успех книги «Шимпанзе как политики» дал новый толчок развитию исследований хитрости у приматов, и в 1988 году Бёрну и Вайтену все-таки удалось напечатать свой труд «Макиавеллианский интеллект» (к слову, название им подсказал сам Де Вааль). Они собрали все примеры обмана, которые смогли найти, и разделили их на передразнивание, притворство, утайку и отвлечение внимания.
    Основная мысль книги, взволновавшей многих, заключается в том, что разум у людей развился за счет «социальных интриг, обмана и коварного сотрудничества». Наконец настал тот момент, которого Бёрн и Вайтен так долго ждали. Их идеи получили широкое признание не только в области теории эволюции, но и во многих других социальных науках, от психологии до экономики.
    Но этого было мало. Хотя Бёрн и Вайтен привели убедительные аргументы в подтверждение тому, что существует связь между разумом и склонностью к обману, подкрепив их примерами из реальной жизни, серьезных доказательств у них не было. Преодолеть этот недостаток помог антрополог из Ливерпульского университета Робин Данбар.

    Данбар, так же вдохновленный теорией социального интеллекта по Хамфри, обратил внимание на то, что, хотя у всех приматов довольно крупный мозг по отношению к размерам тела, мозг павианов, живущих в больших группах, развит гораздо лучше, чем мозг мартышек, живущих группами поменьше. Он задумался о возможной взаимосвязи размера мозга и сложности отношений в группе. Если группа состоит из пяти особей, то для того, чтобы успешно существовать в ней, необходимо удерживать в памяти десять различных взаимодействий (внутригрупповых отношений), то есть важно знать, кто с кем состоит в родстве, кто достоин вашего внимания, а кто нет. Это довольно сложно. Но если группа разрастается до двадцати членов, то приходится следить за ста девяноста двумя взаимодействиями: девятнадцать из них будут касаться непосредственно одного члена группы и еще сто семьдесят три — остальных. Как видите, размер группы увеличился всего в четыре раза, в то время как количество отношений, а вместе с ними и интеллектуальный уровень — в двадцать раз.
    Для наглядного сопоставления размера мозга животного с размером группы, в которой оно обитает, Данбар начал собирать информацию о приматах по всему миру. В качестве основы для своего исследования он взял размер неокортекса — внешнего слоя головного мозга. Этот слой иногда относят к «мыслительной» части мозга, потому как он отвечает за абстрактное мышление, рефлексию и долгосрочное планирование. Именно такие качества, по мнению Хамфри, были необходимы для того, чтобы справиться с головокружительным круговоротом событий социальной жизни, и именно эта область головного мозга наиболее активно развивалась у приматов — и в особенности у первобытных людей — два миллиона лет назад.
    Обнаруженная Данбаром взаимосвязь оказалась настолько прочной, что он с поразительной точностью мог определить размер группы (стаи, колонии) животных, обладая только информацией о типичном для них объеме неокортекса. Он даже пытался подсчитать это значение для людей. По его словам, размер человеческого мозга вполне позволяет определиться с приемлемой для нас социальной группой, то есть с теми людьми, с которыми нам было бы приятно встретиться за чашечкой кофе. Такая группа может достигать примерно ста пятидесяти человек. Вскоре после того, как Данбар получил этот результат, в книгах по антропологии и социологии он вычитал, что средним арифметическим для многих социальных групп (со времен общества, основанного на собирательстве, и до подразделений в современной армии или, например, максимального количества сотрудников в отделе в крупной кампании) является как раз число 150.
    Вдохновленный открытием Данбара, Ричард Бёрн, работавший в то время с молодым исследователем Надей Корп, в свою очередь попытался доказать связь между склонностью к обману и размером мозга. Бёрн и Корп изучили описания множества наблюдений за способами обмана диких приматов (стоит отметить, что такие наблюдения стали широко распространены с момента публикации революционной теории Бёрна и Вайтена). Они обнаружили, что частота применения обмана среди представителей вида прямо пропорциональна размеру неокортекса. Разумеется, наиболее хитрые приматы, в том числе и человекообразные обезьяны, обладают самым большим неокортексом, в то время как галаго и лемуры, у которых неокортекс сравнительно небольшой, оказались в самом конце списка. Это подтвердило первоначальную теорию: чем искуснее лжец, тем больше его мозг.
    Тем не менее Бёрн даже не пытался измерить влечение к обману у животного, обладающего самым большим неокортексом, то есть у Homo Sapiens. Видимо потому, что нет ни малейших сомнений в том, что этот вид занимает первое место в конкурсе прирожденных обманщиков.
* * *
    В середине XIX века Американский музей Барнума в Нью-Йорке устроил необычный аттракцион, на котором были представлены люди и животные с физиологическими отклонениями, в том числе легендарная женщина с бородой, чучело внушительных размеров белого кита и два сиамских близнеца, вызвавшие немало споров. Естественно, выставка стала невероятно популярной; но ее организация и проведение повлекли за собой множество трудностей. Вскоре после открытия выставки Барнум понял, что столкнулся с проблемой, которую современные сплетники окрестили «столпотворением»: выставка постоянно была переполнена из-за неподдельного интереса к представленным диковинкам. Барнум решил не ограничивать время посещения — по залам можно было ходить до самого закрытия, — но распорядился расставить таблички с указанием «Продолжение осмотра». Вдохновленные надеждой на то, что в следующем зале их ждет самое интересное, люди придерживались заданного направления и… оказывались на улице.
    Ложь есть неверное утверждение, сделанное с намерением ввести кого-то в заблуждение, — это определение является общепринятым. Если я скажу вам, что Париж — столица Бельгии, то вы вряд ли поверите мне, но и не обвините во лжи. Скорее всего, вы подумаете, что я просто ошибся или подшучиваю над вами. В то же время сказать кому-то нечто противоречащее истине вовсе не является ложью, если сам говорящий думает, что его слова — правда. А потому, если вы уверены в том, что я знаю, что Париж никак не может быть столицей Бельгии, а также в том, что у меня нет желания убеждать вас в обратном (может, я просто пытаюсь засыпать вас на какой-нибудь викторине), то вы точно будете знать, что я лгу.
    Как показывает пример Барнума, вы можете солгать и с помощью правды. Более того, человек может солгать даже без намерения обмануть кого-либо. В рассказе Жана Поля Сартра «Стена» действие разворачивается во время Гражданской войны в Испании. Заключенного по имени Пабло Иббиета, приговоренного фашистами к расстрелу, допрашивают о его товарище Рамоне Грисе. Ошибочно полагая, что Грис скрывается у своих двоюродных братьев, Пабло пытается спасти Гриса и говорит, что тот скрывается на кладбище. Ночью Пабло думает о том, что его казнят раньше, чем враги поймут, что он обвел их вокруг пальца. Но с восходом солнца он, к своему ужасу, узнает, что Грис укрывался именно в указанном им месте. Рамон схвачен, а Пабло отпущен на свободу. Уверенный в том, что его ожидает смерть, он попытался обмануть врагов, но невольно сказал им правду.
    Ложь — крайне скользкая вещь. Существует бесчисленное множество способов обмануть человека. Мы можем чуть-чуть приврать для того, чтобы немного упростить сложную для восприятия историю, ради защиты какой-нибудь личной информации или чтобы выкрутиться из неприятной жизненной ситуации («В четверг? Нет, в четверг я не могу, у меня вечером занятие по музыке»). Далее следует более серьезная ложь: та, которую мы используем, чтобы скрыть свои проступки или добиться того, чего хотим, — ложь о противозаконных действиях или интригах вокруг высокого поста. Мы используем полную, абсолютную ложь (я говорю вам, что я — полицейский) и неполную, с недомолвками (вы рассказываете мне о своей страстной интимной жизни без упоминания о том, что ваш партнер по акробатическим трюкам — моя жена). Есть ложь, цель которой — вызвать восхищение (например, байки про огромную рыбину, которую вы поймали, но пожалели и отпустили; или чрезвычайно высокое мнение курсанта о своей отваге), и ложь, предназначенная для того, чтобы уберечь кого-то от морального или вполне реального вреда.
    Иногда ложь используется даже для развлечения: все мы встречали людей, которые художественно приукрашивают свои рассказы просто потому, что так интереснее слушать. «Я самый страшный лжец, которого вы только встречали в своей жизни. Это ужасно, — говорит Холден Колфилд, четырнадцатилетний герой романа Джерома Сэлинджера „Над пропастью во ржи“. — Если я иду в магазин, чтобы купить там журнал, кто бы ни спросил меня, куда я направляюсь, я всегда отвечаю, что в оперу. Это просто ужасно!»
    В этой книге я использую слова «ложь» и «обман» как синонимы, но, тем не менее, между ними есть разница. Джерри Эндрюс, эксцентричный американский иллюзионист, в своей карьере руководствуется принципом никогда не лгать, и это при том, что все фокусы основаны на обмане. Но Эндрюс сумел срежиссировать свои трюки так, что, исполняя их, он всегда говорит правду, даже если при этом пользуется ловкостью рук. То есть он скажет: «Может показаться, что я кладу карту в центр стола», вместо того чтобы заявить просто: «Я помещаю карту в центр стола», перед тем как вытащить эту самую карту из-под шляпы. Такой подход делает исполнение даже самых элементарных трюков довольно сложным, ведь зрители и без того готовы к тому, что будут обмануты, но Эндрюс сознательно ставит перед собой такую задачу, и она окупается успехом.

    Обман включает множество способов, с помощью которых легко сбить с толку: это может быть и тембр голоса, и улыбка, и поддельная подпись или даже белый флаг. А вот ложь состоит исключительно из слов и представляет собой особую, вербальную форму обмана.
    Действительно, умение людей вводить друг друга в заблуждение, произрастающее, как было сказано выше, из потребностей социальной жизни времен палеолита, было во сто крат улучшено с появлением языка. Предположения о том, когда это могло произойти, разнятся — ученые называют период от пятидесяти тысяч до полумиллиона лет назад, но одно остается бесспорным — с отделением действий от общения для лжи и обмана был сделан колоссальный шаг вперед. Когда не приходится прибегать к действиям (например, чтобы организовать охоту на мамонта), а достаточно просто сказать что-то, что потом другой человек может проверить, а может и не проверить, возможности для обмана не только возрастают, но и становятся… изящнее[5].
* * *
    Чтение историй о том, как приматы обманывают друг друга, вызывает смешанные чувства: с одной стороны — дискомфорт, потому что они наводят на мысль о том, что такое поведение заложено в нас с самого рождения; с другой — изумление изощренным коварством и разумностью этих существ. Подобные чувства в равной степени присущи всем известным откликам о лжи. Мы одновременно шокированы нашей готовностью к искажению истины и впечатлены собственной изобретательностью; пребывая в смятении из-за того, что ложь дается нам слишком легко, мы, тем не менее, понимаем ее необходимость в нашей жизни.
    «Ложь — безусловное зло и наше проклятие, — пишет философ XVI века Мишель де Монтень. — Если только мы сможем оценить всю ее тяжесть и опасность, то наверняка поймем, что обманщик заслуживает сожжения на костре более, чем человек, совершивший другое преступление». Еще со времен Августина теологи безапелляционно утверждали, что ложь — страшный грех. Иммануил Кант был просто уверен в том, что нет большей глупости, чем так называемая «белая ложь», поскольку никакая ложь не может быть оправдана ни при каких обстоятельствах.
    В свою очередь другие мыслители могли бы поспорить с абсурдным, по их мнению, предположением, что люди могут или должны жить без обмана. «Мир всего один, — говорил Ницше, — и мир этот полон фальши, жестокости, противоречий, лжи и бесчувственности… Обман нужен людям для покорения этой реальности, а потому правда в том, что ложь необходима для выживания».
    Оскар Уайльд шутливо предположил, что ложь — неплохой способ преодолеть непроходимую тупость нашей жизни, но и предупреждал, что для этих целей она должна быть изящной и талантливой; в связи с этим он часто сокрушался над тем, что «ложь как искусство, наука и общедоступное удовольствие пришла в упадок».
    Кант и Монтень могли бы согласиться с Ахиллесом, героем «Илиады», который говорил: «Ибо я как врата смерти презираю того, кто думает одно, а говорит совсем другое». В «Одиссее» Гомер противопоставляет Ахиллесу героя, который является, по его словам, «лучшим хитрецом среди живых», человека, который умело и горделиво орудует обманом и в битве, и в любви. Согласитесь, его Одиссей более привлекательный и гораздо более живой персонаж.
    Спорам о лжи не видно конца. Содержание этих споров может быть абсолютно любым: это и размышления о том, что же мы за существа, и раздумья над тем, что значит быть хорошим человеком, и даже пустая болтовня о всяких слухах. Одно можно сказать с уверенностью: наша способность к искажению действительности врожденная. Ложь сама собой срывается с наших губ. «Пристрастие людей ко лжи, — говорит литературный критик и философ Георг Штайнер, — обязательно для равновесия человеческого сознания и развития общества». Мы все прирожденные лжецы.

Глава 2
Первая ложь
Как наши дети учатся врать и почему мы должны радоваться этому

    Подлинная история вашего сознания начинается с первой лжи.
Иосиф Бродский
    Четырехлетний сын Шарлотты, Том, довольно небрежно относится к правде. Во всех «случайностях» он обвиняет свою годовалую сестренку Эллу, и при этом его ничуть не мучат угрызения совести, особенно в том случае, если он сам виноват в чем-то. Когда Шарлотта слышит из кухни звук бьющегося в гостиной стекла, она точно знает, что увидит, когда подойдет посмотреть, что случилось. На полу, конечно, будут лежать осколки настольной лампы, рядом с которыми будет стоять Том, осуждающе указывающий на Эллу и предлагающий маме разделить с ним свой гнев. И конечно же Элла в это время будет сидеть в другом конце комнаты, не обращая никакого внимания на суету. Тем не менее Том твердо будет настаивать, что именно Элла опрокинула лампу, когда искала свою любимую куклу. Если бы Элла действительно могла ползать с такой скоростью, чтобы успеть скрыться с места преступления, то Шарлотта, может быть, и поверила сыну. «Он так хорошо умеет убеждать, — говорит она мне. — Он поразительно талантливый обманщик».
    Должна ли Шарлотта обеспокоиться поведением сына? Пролистывая многотомную литературу по воспитанию детей, вы бы, наверное, пришли к выводу, что должна. Авторы этих произведений призывают родителей к бдительности в этом вопросе. Вот типичный пример, взятый с одного из многочисленных интернет-сайтов, посвященных этой тематике.
    «Прежде чем мы обсудим причины, по которым дети начинают врать, необходимо понять, что ложь может быть первым признаком более серьезных трудностей. Влечение к неправде обычно наблюдается на ранних стадиях психических расстройств, связанных с адаптацией ребенка к жизни в обществе, преимущественно таких, как синдром дефицита внимания (СДВ) и кондуктивное расстройство».
    В дальнейшем автор тщательно описывает отличия обыкновенного безобидного обмана от более серьезного, вызывающего влечение, при котором ребенок врет «часто и без очевидной причины». В связи с этим Шарлотта действительно могла бы серьезно задуматься: ведь Том обманывает ее почти каждый день. Но когда я спросил, хочет ли она проконсультироваться по поводу этой проблемы со специалистом, она только рассмеялась: «Да он такой же, как я сама».
    Весьма лояльное отношение Шарлотты к обманам сына разделяет и автор, написавший эти строки:
    «Немного позже (в возрасте двух лет и семи с половиной месяцев) я встретил его в дверях столовой. Глаза его подозрительно сияли, и вел он себя крайне неестественно от волнения. Я вошел в комнату, чтобы узнать, что случилось, и обнаружил, что он пытается достать сахар, что ему делать категорически запрещалось.
    Так как его никогда не наказывали, такое поведение определенно не было связано со страхом наказания, и я полагаю, оно было вызвано приятным волнением, сопряженным, правда, с угрызениями совести. Немногим позже я застал его на выходе из той же комнаты с аккуратно сложенным джемпером в руках, и снова его поведение показалось мне странным; особенно это чувство усилилось, когда я, вопреки его заявлению, что все в порядке, и повторяющемуся „Уходи!“, попытался узнать, что же случилось с джемпером. Оказалось, джемпер был испачкан рассолом, а поведение мальчика было самым настоящим, тщательно спланированным обманом. Но так как этот ребенок был воспитан исключительно с упором на его лучшие качества, вскоре он стал правдивым, открытым и отзывчивым — таким, о котором родители могут только мечтать».
    Этот отрывок взят из небольшого эссе Чарлза Дарвина, опубликованного в 1877 году под названием «Биографический очерк одного ребенка». История появления этого эссе примечательна. Дарвин, которому было уже под семьдесят, прочитал статью французского натуралиста Ипполита Тэна об этапах психического развития ребенка. Именно она вдохновила его на поиски записок, сделанных в молодости, после рождения первенца Уильяма Эразма, или просто Додди, как его называли домашние. Восхищенный опытом отцовства, Дарвин чрезвычайно интересовался всем, что было связано с его малышом. Сын был ему важен не меньше, чем весь остальной естественный мир. Он конечно же был очень наблюдателен, а потому эссе наполнено любовно подмеченными подробностями, такими как «сияющие глаза» Додди, отбегающего от буфета, в котором спрятан сахар. Дарвин также обращает внимание на первые признаки проявления чувства морали у своего ребенка (малыш все-таки испытывает «угрызения совести»). Но он не судит сына по моральным устоям и не выражает ни малейшего возмущения или гнева из-за того, что тот «тщательно спланировал обман».
    Эссе Дарвина было почти полностью проигнорировано исследователями той области, которая в дальнейшем стала называться психологией. Что же касается психологии развития, изучающей стадии эволюции детской психики, то она была плохо разработана вплоть до XX века. Когда и почему ребенок начинает обманывать — этим вопросам почти не уделялось внимание. Во время редких обсуждений этой темы о подобном поведении говорили исключительно как о расстройстве — признаке проявления склонности к чему-то, противоречащему морали. В повседневной жизни мы все еще думаем примерно в том же ключе, и родители редко спокойно относятся к тому, что их сын или дочь начинают врать.
    Но если вы вдруг замечаете, что ваш трехлетний ребенок обманывает вас, это не значит, что вы должны погрузиться в неоправданные переживания. Не исключено, что вам следует даже порадоваться этому, как вы радовались первым шагам своего малыша.
Как мы учимся обманывать
    Мы начинаем проявлять свою склонность к обману фактически с самого рождения: даже самые маленькие дети активно пользуются чем-то вроде довербальной формы плутовства. В ходе своего исследования Васудеви Редди из университета Портсмута работала с родителями очень маленьких детей. Она обнаружила примеры детского поведения, дополняющие систему, составленную Бёрном и Вайтеном, в соответствии с которой, напомню, ложь делится на передразнивание, притворство, утайку и отвлечение внимания.
    Маленькая девочка протягивает руки к своей матери, чтобы та обняла ее, но вдруг резко отдергивает их, смеясь.
    Девятимесячный младенец пытается изобразить смех, с тем чтобы окружающие поняли его желание присоединиться к общему веселью.
    Одиннадцатимесячный ребенок, которого безуспешно пытаются покормить, внимательно следит за мамой и, как только она отворачивается, сбрасывает со стола недоеденный кусочек тоста.
    Самая примитивная форма обмана «имеет место, очевидно, почти одновременно с первой попыткой общения с окружающими», утверждает Редди.
    Дети начинают говорить неправду приблизительно с того же времени, как более-менее сносно освоят речь. В период между вторым и четвертым годами жизни их ложь обычно очень проста и служит в корыстных целях: например, для того, чтобы избежать наказания или скрыть какой-нибудь незначительный проступок, как в случае с сыном Дарвина.
    Самые маленькие дети, вне всякого сомнения, плохие обманщики. Трехлетний ребенок может сказать «Я ее не трогал» сразу после того, как отец застанет его за шлепаньем сестры. Родитель, который входит на кухню и видит, что его дочь стоит на стуле и пытается дотянуться до полки, на которой лежит шоколад, с удивлением может столкнуться с тем, что ребенок начнет все отрицать. Спросив, зачем она залезла на стул, он услышит в ответ что-то вроде: «Мне надо было достать…» Психолог Джозеф Пернер со смехом вспоминает, как его сын Джейкоб пытался избежать вечернего укладывания в кровать с помощью своего излюбленного приема, который он успешно применял ранее, — он говорил, что очень устал. При этом мальчик не до конца понимал, что в данном контексте его уловка совсем неуместна.
    Маленькие обманы маленьких детей существуют для того, чтобы ребенок смог достичь самых простых целей. Такой обман очень быстро вызывает раскаяние. Ложь трехлетнего малыша инстинктивна и спонтанна; она почти бессистемна.
    Примерно на пятом году жизни ситуация меняется.
    В работе, проведенной исследователями из Университета Питсбурга, родителям и педагогам предложили ответить на вопрос, когда, по их мнению, дети начинают использовать хорошо продуманную ложь — то есть такую, при которой ребенок точно знает, что он обманывает. Ответы были самыми разными. Некоторые матери утверждали, что дети в возрасте пяти с половиной лет еще не способны на такого рода ложь (но при этом никто не стал отрицать, что они вполне могут обмануть и в этом возраста). Как бы там ни было, в основном опрошенные сошлись во мнении, что дети начинают обманывать чаще и делают это лучше примерно в четыре года.
    То, что родители чувствуют интуитивно, психологи установили в ходе множества исследований: приблизительно в возрасте от трех с половиной до четырех с половиной лет дети начинают врать с большим энтузиазмом и становятся гораздо более опытными в этом плане. Будучи застигнутым в поисках шоколада, как это описывалось в примере выше, тот же ребенок начнет утверждать, что стоит на стуле для того, чтобы убрать на место коробку с хлопьями. Более того, эта версия хорошо закрепится в детской памяти, и маленький врунишка будет невозмутимо придерживаться ее в схожих случаях.

    Виктория Талвар посвятила долгие годы своей профессиональной деятельности наблюдению за тем, как маленькие дети пытаются обманывать. Как ассистирующий профессор детской психологии (Университет Макгилла, Монреаль, Канада), она интересуется тем, когда и как дети вырабатывают в себе чувство хорошего и плохого, и особенно тем, как они учатся пользоваться обманом. Для того чтобы проверить пристрастие к обману, а также готовность ребенка действовать убедительно, она часто прибегала к широко распространенному эксперименту, известному как искушение сопротивления обману, или, менее формально, игра в подглядывание.
    Этот эксперимент проводится следующим образом. После того как ребенок знакомится с исследователем и немного поиграет с ним (для установления контакта), ему предлагается игра на угадывание. Его усаживают лицом к стене, исследователь достает какую-нибудь игрушку и просит по звуку догадаться, что у него в руках. Если ребенок угадывает три раза подряд, он получает маленький приз. После простейших звуков (таких, как сирена полицейской машинки или «у-а» «говорящей» куклы) следует звук, трудный для угадывания. Чтобы сбить ребенка с толку, Талвар обычно доставала игрушку, которая не могла издавать никаких звуков, например плюшевого котенка, и при этом открывала музыкальную открытку, воспроизводящую какую-нибудь забавную мелодию. Естественно, ребенок на этом срезается.
    И здесь начинается самое интересное. Перед тем как ребенок выскажет свое предположение, исследователь говорит, что ему нужно на минутку выйти из комнаты, прося при этом не подглядывать. Все дети неизменно находят это указание совершенно невыполнимым и, как только исследователь закрывает за собой дверь, оборачиваются, даже не подозревая о том, что их снимает скрытая камера. Когда исследователь возвращается, он специально издает как можно больше громких звуков, чтобы ребенок вовремя успел отвернуться обратно к стене. Конечно же при продолжении игры он с триумфом дает правильный ответ, после чего исследователь спрашивает, подглядывал ли он. Скажет ли ребенок правду или нет?
    В большинстве случаев трехлетние малыши сознаются сразу же, в то время как старшие дети отрицают, что подглядывали. Шестилетние игроки используют эту ложь в 95 процентах случаев. Этот своеобразный Рубикон, пролегающий между третьим и пятым годами жизни, можно считать универсальным: похожая модель поведения наблюдалась у американских, английских, китайских и японских детей.
    Что же случается с детьми в четырехлетнем возрасте? По словам Талвар, это именно то время, когда они понимают, что другого человека очень просто обмануть. Еще приближаясь к своему первому дню рождения, дети улавливают взаимосвязь между своим поведением и теми действиями, которые оно вызывает. Иногда эта взаимосвязь подтверждается, а иногда нет. Например, по результатам некоторых исследований, девятимесячные младенцы знают, что взрослые, скорее всего, дадут им тот предмет, на который они (младенцы) только что посмотрели и улыбнулись. Ребенок, начинающий ходить, может почувствовать преграду между своими желаниями (хочу пройти в тот угол) и реальной ситуацией (пройти туда мешает большой стул) — и он совершенно точно знает, каким именно возгласом сообщить об этом окружающим. Двухлетние начинают догадываться о том, что у их родителей есть свои чувства и что они, дети, своими действиями могут на эти чувства повлиять. К слову, потом они продолжают использовать эту очаровательную догадку до зрелых лет…
    Но то, к чему дети не способны в свои первые годы, то, что им пока не под силу понять, — это конечно же разница между их собственными мыслями и мыслями других людей. Трехлетний ребенок может думать, что шоколад всегда хранится в буфете, но не может догадаться, что это лишь предубеждение, — иными словами, он не понимает, что окружающие могут иметь свою точку зрения на сей счет и положить шоколад в другое место. По мнению маленького ребенка, его собственные мысли аналогичны мыслям окружающих; именно поэтому малыши иногда подходят к родителям и пытаются детально обсудить какое-нибудь телешоу, о котором взрослые даже не слышали. Но примерно в три-четыре года ребенок понимает, что окружающие могут думать независимо от них.
    В сказке про Белоснежку злая мачеха одурачивает героиню, прикинувшись безобидной старушкой. Принимая из ее рук наливное яблочко, Белоснежка подвергает себя смертельной опасности. С того момента, как девушка впускает мачеху в чужом обличье на порог, у нее складывается ложное представление о действительности — ведь она не знает, кто на самом деле эта милая бабушка. Причина такого поведения вполне понятна нам, но не трехлетнему ребенку. Мы знаем, что Белоснежке не известно то, что известно нам, взрослым, о коварстве мачехи, и это самая драматическая часть произведения. Тем не менее детям трех лет, как правило, не нравится эта сказка, даже если им нравятся другие истории, которые им читают вслух родители. Им непонятно, почему же Белоснежка разрешает этой коварной женщине войти в дом, когда известно, что она — переодетая мачеха. Они не могут догадаться, что Белоснежка была обманута, потому что пока не видят разницы между своими мыслями и мыслями других людей.
    Ученые, занимающиеся психологией развития, используют более формальные методы для изучения человеческих возможностей, в том числе так называемый тест Салли — Энни, разработанный для выявления ошибочных представлений. (Для его проведения, как правило, используют двух кукол.) У Салли есть корзинка, а у Энни коробочка. Помимо корзинки у Салли также имеется небольшой мячик, который она для сохранности кладет в свою корзинку, перед тем как пойти на прогулку. Пока она гуляет, Энни достает мячик из корзинки и прячет в свою коробочку. Где же Салли станет искать его, когда вернется домой? Взрослые конечно же знают, что она прежде всего заглянет в корзинку. Пятилетние дети тоже догадываются об этом. Но вот трехлетний ребенок будет думать несколько иначе. Он укажет на коробочку Энни, в которой на самом деле находится мячик, и совершенно не подумает о том, что у Салли вполне может сложиться ложное представление о ситуации. Этот тест только подтверждает, что до тех пор, пока ребенок не поймет, что окружающие его люди думают независимо, у него и в мыслях не возникнет попробовать их провести. Ведь совершенно нет смысла лгать, когда все вокруг думают о том же, о чем и ты сам.
    Большинство детей приобретают то, что психологи называют теорией разума, приблизительно в возрасте от трех до четырех лет. Проще говоря, они учатся угадывать (или «читать») мысли окружающих. Мы пользуемся этим умением каждый день, даже не задумываясь о том, что делаем. Мы оценивающе смотрим на продавца, предлагающего товар, думая, стоит ли ему доверять или нет. Беспокоимся, прикидывая, понравится ли сделанная нами работа начальнику. Когда в кино нам встречается сцена, в которой героиня навсегда уходит от своего возлюбленного, но на мгновение оборачивается, чтобы бросить на него последний взгляд, мы приходим к утешительному выводу о том, что на самом деле она не готова расстаться с ним. Угадывание чужих мыслей стало настолько закоренелой привычкой, что мы наделяем домашних животных разумом, приписывая им исключительно человеческие чувства и переживания. Иногда мы даже одушевляем неодушевленное, называя море коварным или обвиняя солнце в том, что оно совсем не хочет выходить из-за туч.
    Важность этой способности станет понятней, если мы попытаемся представить нашу жизнь без нее. В этом нам поможет американский психолог Элисон Гопник.
    «Я сижу за обеденным столом. Передо мной маячит кончик запачканного носа, перед которым беспрестанно мельтешат руки… Вокруг меня на стульях расположились непонятные кожаные мешки, укутанные в одежду; они постоянно перемещаются, меняют положение и неожиданно возникают рядом… Наверху у них два темных пятна, беспокойно вертящихся туда-сюда. Большая дырка под этими пятнами наполняется едой, а иногда из нее льется поток звуков. Представьте, что эти мешки внезапно стали надвигаться на вас, звуки, которые они издают, становятся громче, и вы совершенно не понимаете, почему это происходит, не имея возможности ни объяснить их действий, ни тем более предвидеть их».
    Само по себе описание, составленное Гопник, — впечатляющий образец того, как человек может «прочитать» мысли. Дело в том, что, работая над этим описанием, она попробовала поставить себя — а заодно нас с вами — на место человека с тяжелой формой аутизма. Людям, страдающим этим расстройством (или его более серьезной формой — синдромом Аспергера) довольно сложно понять то, что мы с легкостью понимаем еще в первые годы жизни: у других людей есть свои мысли и чувства, и каждый из нас обладает собственным взглядом на реальность. По этой же причине аутистам почти невозможно ввести кого-то в заблуждение.
    Саймон Барон-Коэн, профессор психологии развития Университета Кембриджа, — один из ведущих мировых специалистов в области изучения аутизма. Он первым обнаружил недостаток способности к «чтению мыслей» у детей, страдающих аутизмом, описав его как «ключевой познавательный дефицит». В ходе обучения в докторантуре он играл с детьми в игру «спрячь монетку», цель которой — выявить симптомы аутизма.
    Барон-Коэн садился напротив ребенка и показывал, что у него есть монетка, после чего убирал руки за спину, чтобы малыш не догадался, в какую руку он ее спрятал. Ребенок должен был угадать, в какой руке находится монетка. Затем они менялись ролями.
    Большинству детей в возрасте от четырех лет и старше играть было легко и весело. Но только дети с аутизмом никак не могли понять правила игры. Они перекладывали монетку из руки в руку на виду или же предлагали исследователю отгадать, где монетка, совсем не сжимая кулаков, а просто протягивая ему открытые ладошки. Совершение таких простых ошибок объясняется тем, что аутисты не могут уследить за ходом мыслей другого человека. Сама идея того, что кто-то пробует обмануть их, скрыть от них что-то, приводит их в изумление.
    Такая невинность оставляет детей-аутистов незащищенными. Барон-Коэн описал случай, произошедший с мальчиком, страдающим синдромом Аспергера. Ребята, с которыми он играл во дворе, попросили его показать им свой кошелек. Мальчик без колебаний достал его и был шокирован тем, что дети убежали, прихватив кошелек с собой.
    Отсутствие склонности к обману подчас вызывает некоторые проблемы, связные с этикетом: например, аутист может сказать вам, что ему противна ваша футболка. «При этом он совершенно не хочет обидеть вас, — говорит Барон-Коэн. — Он просто говорит то, что думает, и для него было бы новостью узнать, что кто-то поступает по-другому».
    Несмотря на то что с возрастом аутисты начинают лучше разбираться в людях, они на всю жизнь сохраняют своеобразный взгляд на мир. Барон-Коэн вспоминает случай, когда студентка-выпускница с синдромом Аспергера подошла к нему и сказала: «Я только что узнала, что люди не всегда говорят то, что думают. Как же вы тогда определяете, верить их словам или нет?» Открытие, к которому пришла эта девушка, маленькие дети обычно делают в возрасте четырех лет, дразня друг друга на игровой площадке.
    Безусловно, любое «чтение мыслей» не всегда точно, и именно поэтому люди не всегда успешно обманывают друг друга. Никто из нас и близко не подобрался к разгадке того феномена, который американский писатель Филип Рот назвал «ужасно важные дела „других людей“». Феномен этот заключается в следующем: мы достаточно хорошо научились выстраивать сложные умозаключения о мотивах действий тех, кто нас окружает, но мы делаем это неумело, а потому и допускаем ошибки.
    Большинство смешных и неловких ситуаций в жизни случается именно из-за того, что мы неверно истолковываем поступки других людей. Главная героиня романа Джейн Остин «Эмма» неправильно воспринимает повышенное внимание мистера Элтона к своей подруге Хэрриэт, в то время как самое простое объяснение его действий оказывается самым верным: он имеет на нее виды.
    Но такого рода ошибки могут привести и к трагедии: король Лир не видит ни искренней любви в словах Корделии, ни холодного расчета в признаниях других дочерей. Подобные ситуации — не редкость в нашей жизни. В связи с этим вспоминаются слова все того же Рота: «Факт остается фактом: если ты всегда правильно понимаешь других людей, то это не значит, что ты живешь полной жизнью. А если иногда ошибаешься — то уж точно не заскучаешь. Ошибка за ошибкой, и после долгих рассуждений — еще одна ошибка. Именно это дает нам полное право говорить, что мы живы».
    Несмотря на то что никто из нас не достиг совершенства в умении угадывать мысли окружающих, некоторым людям это дается гораздо легче, чем остальным. И чем больше они преуспевают в этом мастерстве, тем более опытными обманщиками становятся. Когда Том видит, что Шарлотта идет в комнату, он уверен, что она спросит, не он ли разбил лампу. У него почти нет сомнений, что, указав на свою сестру, он отведет от себя подозрение. Если вы хотите убедить меня, что вы — Мария Румынская, то вам прежде всего придется подумать о том, как, по моему мнению, она должна себя вести. Если пятнадцатилетняя девушка захочет убедить родителей, что она не курит травку, то ей придется придумать очень веский аргумент, способный их успокоить. Поэтому можно сказать, что плохой обманщик — тот, кто плохо угадывает мысли других людей. (Представьте ситуацию, в которой человек говорит вам до смешного очевидную ложь, и вы поймете, о чем я.)
    А вот превосходные обманщики умеют потрясающе точно чувствовать характер человека. Вспомните Яго, постепенно усиливающего гнев Отелло, или Билла Клинтона, известного в качестве крайне убедительного лжеца и вместе с тем невероятно тонкого политика, которому не было чуждо чувство сострадания.
    Помимо угадывания мыслей, составляющими зрелого обмана являются еще две ключевые умственные способности. Одна из них — то, что психологи называют «исполнительной функцией», то есть речь идет о ступени интеллектуального развития, включающей в себя обдумывание дальнейших шагов, составление стратегии и поиск мотивации для своих действий. Несмотря на то что термин «исполнительный» имеет в психологии свое значение, отличное от обычного понимания этого слова, это именно те способности, которые дают людям возможность активно развиваться, делать успешную карьеру, управлять большой организацией или решать сложные инженерные проблемы. Четырехлетний ребенок, делающий первые шаги в мире обмана, должен следить за двумя параллельно протекающими психическими процессами: он должен поставить перед собой цель и продумать, как можно ее достичь с помощью обмана, но в то же время до конца придерживаться разработанной версии, чтобы ни словом, ни делом не выдать себя, то есть не допустить того, чтобы что-то отразилось на лице, во взгляде или в разговоре. Иными словами, ему приходится совмещать живость ума и быстроту реакции с физическим и эмоциональным самоконтролем.
    Стоит отметить, что ребенок, успешно вводящий окружающих в заблуждение, как правило, демонстрирует креативность интеллекта — в первую очередь своим умением придумывать альтернативные версии развития событий. Даже самая простая ложь нуждается в воображении. Том должен представить, как Элла ползала по комнате и нечаянно задела лампу, даже если на самом деле она все время тихонько сидела на диване. Во время игры в подглядывание наиболее продвинутые дети с легкостью находят объяснение своей прозорливости. Виктория Талвар вспоминает, как мальчик из Канады попытался рационально объяснить свою догадку. Он заявил, что понял, что за его спиной мячик, только по мелодии музыкальной открытки, потому что «она звучала скрипуче, как футбольные мячи в спортзале». Потрясающая попытка увести мысли исследователя в сторону!
    Обманывать сложно. Дети, которые только-только начинают осваивать это искусство, должны, во-первых, ясно представлять, что произошло на самом деле, а во-вторых, придумать другую, достаточно правдивую версию события. Мысленно сравнивая обе версии, ребенок излагает одну из них — лживую, — заранее просчитывая возможную реакцию со стороны слушателей. Поразительно, что четырехлетние дети справляются с этим. Так что если вы поймаете вашего ребенка на том, что он попытался обмануть вас, то вполне можете быть в восхищении.
Как мы учимся не обманывать
    Вы, конечно, можете восторгаться хитростью трехлетнего малыша, но это не значит, что вы должны поздравить его с тем, что он научился врать. В таком возрасте ребенок может обманывать довольно часто, проверяя на практике свои изумительные новые способности. Позже, в течение первых школьных лет, когда дети ежедневно сталкиваются с тем, что Талвар называет социальным откликом, число обманов, как правило, снижается. В классе или на игровой площадке они начинают понимать, что, несмотря на все свои преимущества, ложь дается довольно большой ценой, ведь если врать часто, то можно потерять доверие со стороны учителей или друзей или, что еще страшнее, стать непопулярным.
    Несомненно, это крайне важно понять, и, думаю, это актуально не только для детей, но и для взрослых. Всегда говорить правду — эффективная политика, и в большинстве случаев она работает. Конечно, для биосоциальных существ, коими мы с вами являемся, это довольно сложная задача, но, по точному замечанию Авраама Линкольна, «мы не можем обманывать всех и вся постоянно».
    Сэр Томас Браун, английский мыслитель XVII века, предложил сравнить правду и ложь, неизменно контрастирующие друг с другом. В качестве примера он привел цитату из Макиавелли:
    «…И настолько сильна Империя Истины, что имеет власть и в аду, где черти ежедневно вынуждены вкушать ее дары. Правда в Морали, ибо, невзирая на все их уловки, они не лгут друг другу, понимая, что всякое общество держится на истине, и даже в адском пекле без нее не обойтись».
    Если итальянец хотел напомнить нам, что обман вездесущ, а потому властителям просто необходимо его использовать время от времени, то Браун посмотрел на его слова с другой стороны. Неужели не поразителен тот факт, что истина настолько могущественна? Даже черти в общении между собой полагаются на нее, так как «всякое общество держится на истине». Основная мысль Брауна заключается в том, что наша антипатия к обману происходит не от Богом данной морали и не от прирожденной тяги к истине, а скорее от необходимости в общественном развитии. При совершении выбора соврать или нет почти не имеет значения то, откуда человек черпает свои силы — от Бога или от дьявола. Мы говорим правду потому, что она устраивает нас. Но в то же время, когда мы говорим, что она нас устраивает, мы лжем.
    Большинство детей и дома и в школе инстинктивно усваивают то, что мы можем назвать «законом Брауна». Лишь немногие остаются глухи к нему, и, вероятно, они движутся в неверном направлении. Если ребенок упорно продолжает обманывать и делает это все чаще и чаще, то такое поведение может послужить признаком более глубокого недомогания: не исключено, что таким образом он пытается преодолеть чувство разочарования, привлечь к себе внимание или справиться со сложной жизненной ситуацией. «Частая ложь сродни симптомам болезни», — утверждает Виктория Талвар. К примеру, дети, родители которых разводятся, могут использовать ложь для установления контроля над ситуацией, без которого они чувствуют себя потерянными и беспомощными.
    Если ложь стала вредной привычкой у семилетнего ребенка, то, как правило, она остается у него и на протяжении последующих лет, перерастая уже в привычку зрелого человека. По словам доктора Нэнси Дарлинг из Университета Оберлин (штат Огайо, США), специализирующейся на моральном развитии детей среднего школьного возраста, ложь делает ребенка более стойким в некоторых ситуациях. Но ложь порождает ложь. Если она помогает ребенку выпутаться из сложной жизненной ситуации, то он наверняка захочет еще раз прибегнуть к ее помощи. Но в то же время потом ему понадобится очередная ложь, цель которой на этот раз — скрыть или по крайней мере загладить последствия своих предыдущих обманов. Ведь не секрет, что одна-единственная неправда дает огромный импульс для дальнейшего искажения действительности.
    Когда вы по колени увязли во лжи, самый простой выход — попытаться преодолеть свою пагубную страсть, вместо того чтобы пробовать выйти сухим из воды. До тех пор пока вы это не поймете, ложь, конечно, поможет вам держаться на плаву, но не более того. Таким образом, если ребенок полностью полагается на ложь, ему сложно будет поменять свое отношение к жизни. «Самое время поймать лжеца — до достижения ребенком восьмилетнего возраста», — говорит Канг Ли, профессор Университета Торонто и директор Института детских исследований.

    Чем раньше ребенок поймет ту опасность, которую несет в себе ложь, тем лучше. Вопрос о том, как дети учатся не врать, заслуживает не меньшего внимания, чем вопрос об их первых шагах в мире обмана. Более того, он вызывает не меньше споров. Нуждаются ли дети в строгих моральных наставлениях и серьезных наказаниях за ложь или же родителям стоит дать им шанс разобраться самим в себе?
    В 2009 году Виктория Талвар изучала развитие морально-этического поведения детей по всему миру. После поездки в Китай и Таиланд она по совету приятеля своего друга посетила несколько школ в Западной Африке, администрация которых была рада тому, что их ученики примут участие в ее исследованиях. В первой школе — назовем ее школа А — придерживались правил, хорошо известных всем, кто учился в общеобразовательных учреждениях Великобритании или Канады: за дисциплиной строго следят, но у этой строгости есть разумные пределы; в качестве наказания за проступок ученику объявляется выговор, или же его лишают каких-либо привилегий, или просто оставляют после уроков; телесные наказания не применяются ни в коем случае.
    Когда Талвар посетила вторую школу, находящуюся неподалеку, она, к своему удивлению, столкнулась с совершенно противоположными методами. В этой школе — школе В — применяли драконовские меры по поддержанию дисциплины, неотступно следуя традициям, заложенным французскими колонизаторами еще в первой половине XX века. Детям приходилось подстраиваться под строгий поведенческий кодекс, в соответствии с которым за проступки назначались суровые, иногда даже жестокие наказания. В частности, неправильный ответ на уроке карался подзатыльником. Телесные наказания входили в обязанности одного из школьных служащих, которого Талвар про себя назвала «приставом». Он постоянно ходил из класса в класс, спрашивая учителей о поведении учеников. Дважды в день тех, чьи имена называл учитель, «пристав» выводил на школьный двор и на глазах у других детей колотил деревянной дубинкой. В ряду наказуемых деяний были несданная домашняя работа, забытый дома карандаш и — наиболее серьезный проступок — ложь. Учителя этой школы пренебрежительно отзывались о подходе к дисциплине в школе А, который они называли безнадежно слабым. Они искренне верили в то, что именно их методика благоприятно сказывается на воспитании честности в детях.
    Важно отметить, что в школах, исповедующих разное отношение к дисциплине, учились дети из одной социальной среды. Иными словами, Талвар очутилась в почти идеальных условиях для изучения того, как различные моральные требования сказываются на склонности детей к обману.
    Обе школы с радостью приняли ее; и каждая была в высшей степени уверена в моральной стойкости своих учеников.
    Вместе со своим частым соавтором, Кангом Ли, Талвар начала работать с детьми в возрасте от трех до шести лет, учениками обеих школ. Она провела игру в подглядывание, используя как легкие для угадывания предметы, так и мягкие игрушки в комплекте с музыкальной открыткой. В своем номере в отеле она прослушивала записи, сделанные ею по ходу игры, и вскоре заметила кое-что поразительное. В отличие от всех детей, с которыми она когда-либо работала раньше, дети из школы В обманывали более последовательно и убедительно.
    Заинтересованная, Талвар решила еще раз провести игру в подглядывание и на сей раз проанализировать каждую мелочь. Первой сногсшибательной новостью стало то, что дети из школы В очень долго не решались подсмотреть, что за игрушка лежит у них за спиной, когда она выходила из комнаты. Как правило, ребенок выжидает не более десяти секунд, и дети из школы А вели себя именно так. Но дети из школы В ждали гораздо дольше — почти целую минуту — и только потом нерешительно оборачивались. Возможно, их учителя могли бы гордиться таким результатом как доказательством действенности их метода, если бы не одно «но». Самым удивительным открытием Талвар стало то, что абсолютно все дети из школы В, независимо от возраста, прибегали к обману. Готовность, с которой они это делали, никак не связана с социальной средой, из которой они вышли, и это косвенно подтверждается тем, что дети из школы А показали результаты, идентичные результатам исследований в школах Северной Америки и Европы.
    Маленькие дети, как правило, очень быстро сознаются в том, что подглядывали, или же придумывают настолько неправдоподобные отговорки, что их ничего не стоит раскусить. (Талвар рассказывала мне: «Когда я спрашиваю у трехлетнего ребенка, как он узнал о том, что у него за спиной лежит мячик, то обычный ответ: „Я его видел“».) Помимо хитрости, хорошая ложь нуждается в превосходной физической и эмоциональной организации. Ребенок должен контролировать свои эмоции и действия, чтобы не выдать себя глупой улыбкой, блеском глаз или дрожащим голосом. Как вы понимаете, эти навыки улучшаются с возрастом. Трехлетние малыши начинают путаться в своих рассказах и иногда даже смеются над собственными выдумками, в отличие от пятилетних детей, способных невозмутимо изложить более-менее правдоподобную историю (лживую, конечно).
    Такая модель поведения прослеживалась у учеников из школы А, в то время как ученики школы В оказались на удивление талантливыми обманщиками. Все — и трехлетние, и шестилетние дети — с возмущением отрицали, что подглядывали, уверенно придерживаясь стройной линии доказательств. Более того, старшие дети поначалу выдавали неверный ответ, дабы создать ощущение того, что их догадка — результат сложных последовательных размышлений и отчасти интуитивен: «Сначала я подумал, что это напоминает мобильный телефон. Но я точно знаю, что в школе ими пользоваться строго запрещено. Поэтому это должно быть что-то другое… наверное, какое-нибудь животное…» Согласитесь — очень искусное представление. Без определенного уровня смекалки, креативного мышления и актерского мастерства обмануть так вряд ли возможно.
    В начале девяностых Талвар под руководством Эндрю Вайтена училась в шотландском Университете Святого Эндрюса. Главное, что она поняла из работ своего учителя и его коллеги Ричарда Бёрна, — это то, что ложь является неизбежной частью общественной жизни и что дети считают обман лучшей стратегией, способной помочь им в адаптации к социальной среде. Бёрн и Вайтен, основываясь на своих наблюдениях, утверждали, что именно самые молодые или самые одинокие обезьяны чаще всего используют тактику обмана. Современный философ Сиселла Бок предположила, что дети привыкают врать ради защиты от множества не самых приятных факторов, играющих роль в жизни взрослых. «Слабый не может быть искренним», — говорит французский писатель и философ-моралист XVII века Франсуа де Ларошфуко. Постоянно напоминая о наказании за ложь, родители и учителя могут вынудить детей к активному сопротивлению, способному привести к различным непреднамеренным последствиям.
    Дети из школы А хорошо понимали, что в их случае наилучшая тактика — почаще говорить правду и лишь изредка прибегать к обману. Они знали, что неправда может доставить им неприятности, но не очень значительные. А дети из школы В, напротив, выстраивали свое поведение в соответствии с тем, что Талвар описала как «карательную обстановку», в которой самозащита находится в приоритете. У них не было сомнений в том, что именно правда зачастую приводит к наказанию. Однако они не упускали из виду и то, что даже самая маленькая ложь может повлечь за собой болезненные меры. Поэтому они привыкли, даже в трехлетнем возрасте, делать ставку на обман, руководствуясь такой логикой: «Если лучше соврать, чем попасть в неприятную ситуацию, то обман надо сделать правдоподобным». К этому Талвар добавила: «Если у тебя неприятности из-за мелочей, то эти мелочи вполне могут привести и к более серьезным последствиям».
    В школе В строгий, но эффективный подход к воспитанию, основанный на порядках, заложенных еще католическими миссионерами, предполагал привитие детям честности. Исследование Талвар показало, что такой порядок не смог избавить школу от лжи. Скорее наоборот: он помог воспитывать умелых маленьких обманщиков.
Как мы узнаем, когда нам необходим обман
    Дети получают от родителей довольно противоречивые сведения о лжи. С одной стороны, их учат, что ложь — это плохо, с другой — просят не говорить бабушке правду о том, что шарфик, который она подарила на Рождество, так и остался ненадеванным. Дети видят, что в таких случаях родители всецело одобряют их обман, и, соответственно, стараются придерживаться именно такой линии поведения. Будучи очень наблюдательными, они также замечают и особенности поведения родителей, когда те разговаривают по телефону с работником социологической службы, проводящим опрос, или со знакомым, задающим неуместные вопросы. Когда дети вырастают, они начинают понимать, что ложь одновременно и неправильна, и необходима.
    В одном из экспериментов Виктории Талвар ребенок получает подарок, который поначалу кажется какой-нибудь игрушкой, но на деле, после снятия красивой обертки, оказывается кусочком мыла. Подавляющее большинство семилетних детей открыто выражают свое неудовольствие по этому поводу. Но если повторить этот же эксперимент с одиннадцатилетним ребенком, то он, скорее всего, обманет, сказав, что подарок ему очень нравится[6]. Поэтому справедливо утверждать, что в контексте взросления ребенка большее значение приобретает вопрос не как обмануть, а когда обмануть.
    Нэнси Дарлинг на протяжении двадцати лет наблюдала за подростками во многих странах, в том числе на Филиппинах, в Чили, Италии и США. В любом обществе практически все подростки во время интервью признавались в том, что обманывают дома. Их ложь, как правило, распространяется на такие темы, как романтические отношения, алкоголь, вредные привычки либо нарушение правил о том, когда и с кем им позволяется гулять. В то же время большинство подростков не отрицали важность и необходимость честности и говорили, что у них установились доверительные отношения с родителями. Однако истинные границы доверия они смогли оценить лишь в ходе беседы с исследовательницей. «Многие были удивлены, — рассказывает Дарлинг, — потому что не думали о себе как об обманщиках».
    Как и у большинства из нас, у подростков весьма неоднозначное отношение ко лжи и обману. С одной стороны, они обманывают исключительно в личных интересах — чтобы избежать наказания или укрепить свою репутацию в глазах окружающих, с другой — оберегая родителей, ведь правда может их лишний раз расстроить. Родители в свою очередь понимают причину обмана и тактично стараются не вмешиваться в ту или иную область жизни своих детей, о которой им не стоит слишком много знать. Дарлинг приводит в пример собственного сына: «Он не врет мне о своей половой жизни, хотя бы потому, что я о ней не спрашиваю».
    В школе, как и дома, в некоторых ситуациях ложь является наиболее приемлемой политикой. К примеру, клеймо ябеды и стукача — довольно распространенное явление, способное поставить детей в нелегкое положение, когда они пытаются балансировать между конфликтующими обязательствами перед учителями, родителями и сверстниками. Классический эксперимент, проведенный в 1969 году в одной из старших школ Америки, описывает всю тонкость неоднозначного поведения в подобной ситуации. Во время урока истории учителя просят выйти из класса, чтобы ответить на некий крайне важный телефонный звонок. Один из учеников поднимается со своего места, подбегает к учительскому столу и хватает горстку мелочи, лежащую на видном месте. «Как вам это?» — с вызовом говорит он, возвращаясь на место. Другие ученики не знают, что воришка играет роль, заранее согласованную с исследователями.
    Этот сценарий повторили в двух разных классах, и оба раза роль возмутителя спокойствия играли совершенно разные ученики. В первом случае это был подросток-лидер, которого одноклассники не раз выбирали в школьный совет. В другом классе главная роль досталась школяру, не пользующемуся доверием. После того как произошли оба инцидента, подростков-свидетелей опрашивали психологи, вызывая к себе как группами, так и по отдельности. Им задавали три вопроса: «Знаете ли вы, что с учительского стола украли деньги? Видели ли вы, кто это сделал? Если видели, то кто это?» Все ученики, которых опрашивали поодиночке, сказали правду, независимо от того, каким статусом в школьной иерархии обладал воришка. Но когда ребят опрашивали группами, положение изменилось. Никто не хотел «заложить» лидера. Более того, подростки отрицали, что вообще слышали о краже. Парню-аутсайдеру повезло меньше — опять-таки все сказали правду, назвав его имя.
    Причина, по которой ложь не относится к числу серьезных проблем детского возраста, кроется не в воспитании, а скорее в усвоении неписаных социальных правил, дающих понять, когда врать можно, а когда — нет. Родители могут помочь детям подстроиться под эти правила, но только в том случае, если между ними действительно существуют доверие и взаимопонимание.
    Большинство детских обманов имеют своей целью скорее попытку избежать трудной ситуации или проблемы, чем попытку манипулирования другими людьми. Поэтому слишком серьезное наказание за всевозможные уловки может привести детей к осознанной нечестности. «Если вы заходите в комнату и видите, что ваша пятилетняя дочь разбрызгала молоко, любой вопрос типа „Что ты делаешь?“ словно намекает на то, что вас следует обвести вокруг пальца, — говорит Дарлинг. — Но если вы скажете что-то вроде „Ах, ты разлила молоко. Давай-ка приберемся тут“, — она вряд ли захочет вас обмануть. А если все-таки попробует, то лучше обратить ситуацию в шутку — чтобы дать ребенку понять, что вы распознали обман. Нет смысла говорить, что она плохая девочка». Если ребенок чувствует постоянный контроль со стороны родителей, то он наверняка выстроит вокруг себя прочный щит из обмана, поскольку такой контроль зачастую грозит наказанием. Еще раз повторю эту мысль — если дети живут под страхом быть наказанными, то они очень скоро становятся отменными лжецами.
    Существует точка зрения, что родителям лучше всего отпустить ситуацию и подождать, пока дети вырастут из своих маленьких обманов. Но Дарлинг считает это предательством по отношению к ребенку: «Если ложь слишком просто будет сходить детям с рук, то они без конца будут обманывать». По ее словам, лучшие качества родителей — одновременно и теплота и строгость. Вспоминая собственное детство, Дарлинг рассказывает, как ее отец говорил, что может вычислить обман, всего лишь почуяв запах ее локтей. «Прошли годы, прежде чем я поняла, что на самом деле это неправда, — смеется она. — С высоты прожитых лет я восхищаюсь его прозорливостью; выдуманный детектор лжи сам по себе был не более чем обыкновенным обманом, призванным обнаружить неправду без использования пугающей угрозы наказания».

    В своих исследованиях Виктория Талвар использовала еще одну вариацию игры в подглядывание. Непосредственно перед началом игры она читала детям короткую историю: либо «Мальчик, который кричал „Волк!“», либо «Джордж Вашингтон и вишня». Ей хотелось проверить, повлияют ли эти истории на поведение детей во время игры или нет, а если повлияют, то каким образом.
    В первой истории волк съедает главного героя — из-за того, что тот слишком часто вводил других в заблуждение. Во второй юный Вашингтон признается отцу в том, что срубил дерево своим новеньким блестящим топором. Рассказ кончается словами Вашингтона-старшего: «Я даже рад, что ты срубил его, сынок. Слышать, что ты говоришь правду, гораздо приятнее, чем иметь целую тысячу вишен».
    Скорее всего, вы подумаете, что должный эффект произведет рассказ о мальчике, съеденном волком, — вот она, расплата за ложь. Но на деле дети, прослушавшие именно эту историю, гораздо более виртуозно обманывали исследовательницу. А вот рассказ о честности Джорджа Вашингтона вдохновлял детей на искренность, даже если имя первого президента Соединенных Штатов заменяли на какое-нибудь другое (для того чтобы избежать влияния известного имени). По словам Талвар, это связано с тем, что сама по себе вторая история учит детей наслаждаться честностью, а не бояться быть пойманными на лжи.

    Результаты исследований Дарлинг, Талвар и других ученых указывают на то, что лучший способ воспитать честность в ребенке — всего-навсего доверять ему; полагаться исключительно на его хорошие качества, вместо того чтобы пытаться искоренить плохие. Иными словами, создать атмосферу, в которой ребенок будет считать честность наилучшей политикой.
    И несмотря на то, что Чарлз Дарвин писал свое эссе в эпоху строгого воспитания, поддерживаемого не менее строгими мерами наказания за аморальные проступки, он, как уже говорилось ранее, пришел к тому же выводу:
    «Но так как этот ребенок был воспитан исключительно с упором на его лучшие качества, вскоре он стал правдивым, открытым и отзывчивым — таким, о котором родители могут только мечтать».

Глава 3
Великие выдумщики
Мошенники, актеры, сумасшедшие

    Писатели по природе своей неспособны говорить только правду, и именно поэтому мы называем их работы художественной литературой.
Уильям Фолкнер
    В 2004 году спутниковая телекомпания Sky подала в суд иск против Electronic Data Systems — крупнейшей фирмы, занимающейся предоставлением услуг в области информационных технологий (далее EDS). Sky обвинила EDS в том, что ее сотрудники сознательно ввели компанию в заблуждение по поводу стоимости и длительности разработки одного из IT проектов, и потребовала миллионы фунтов компенсации. Эксперты весьма скептически отнеслись к возможности победы телевизионщиков, ссылаясь на то, что дела подобного рода еще никогда не выигрывались ранее, и утверждая, что факт наличия в действиях EDS мошенничества, а не простого непонимания условий контракта невероятно сложно доказать в суде.
    На тридцать седьмой день разбирательства исполнительный директор EDS Джо Галлоуэй, порядочность которого подпала под подозрение, встретился в зале судебного заседания с Марком Говардом, адвокатом Sky. Слегка отклонившись в сторону от приведения содержательных доказательств вины ответчика, Говард поинтересовался у Галлоуэя о степени магистра делового администрирования, присвоенной ему колледжем Конкордии американских Виргинских островов, упомянутой ответчиком в своих показаниях. Галлоуэй тут же принялся рассказывать о своей жизни на чудесном острове Сент-Джон. По его словам, он оказался там по поручению своего предыдущего техасского работодателя, который назначил его наблюдателем за разработкой проекта нескольких дистрибьюторских отделов компании Coca-Cola, а учеба в колледже была вызвана желанием повысить свою квалификацию. Для того чтобы добраться до острова или улететь с него, Галлоуэю приходилось пользоваться услугами «маленького четырех- шестиместного пассажирского самолета». В своем рассказе он в мельчайших деталях описал все три основные здания колледжа, которые очень хорошо знал. Учебный процесс проходил в виде вечерних занятий, по три часа в день, несколько дней в неделю. Галлоуэй даже обещал предоставить суду свои учебные материалы и в итоге действительно принес курс лекций, страницы которого пестрели многочисленными пометками.
    Галлоуэй говорил напористо и уверенно, впрочем, как и все время в ходе судебного разбирательства. Он, казалось, даже наслаждался моментом, и никакой сторонний наблюдатель (посвященный или непосвященный во все подробности дела) никогда бы не заподозрил, что Галлоуэй придумывает все это на ходу.
* * *
    Психиатрическое исследование, опубликованное в 1985 году практикующим неврологом Антонио Дамасио, передает историю женщины среднего возраста с повреждением мозга, при котором у нее сохранилось большинство когнитивных (познавательных) способностей, в том числе связная речь. Тем не менее то, о чем она говорила, всегда было неожиданностью. Проверяя осведомленность пациентки о текущих событиях, доктор спрашивал ее о событиях фолклендской войны. Внимательно выслушав вопрос, она спонтанно начала описывать счастливый отпуск, проведенный ею на островах: свои долгие прогулки с мужем и покупку всяких безделушек в местных магазинчиках. На вопрос врача о языке, на котором там говорят, она тут же ответила: «На фолклендском, на каком же еще?»
    Выражаясь языком психиатрии, у этой женщины наблюдался хронический конфабулез — довольно редкий синдром, проявляющийся, как правило, у людей, получивших повреждение мозга вследствие сильного удара (например, в автомобильной аварии). В медицинской литературе хронический конфабулез определяется как «формирование у больного вымышленных, искаженных или неверно истолкованных воспоминаний о каком-либо конкретном событии либо о всей предыдущей жизни, не основывающееся на сознательном желании обмануть»[7]. Подобное фантазирование — необычная форма проблем с памятью. В отличие от амнезии, при которой констатируются провалы в памяти, которые очень сложно восстановить, при конфабулезе происходит нечто другое: больные начинают придумывать свое прошлое. Но при этом они не забывают о настоящем мире — они изобретают альтернативную реальность.
    Пациенты с подобным расстройством почти никогда не замечают свое болезненное состояние, настойчиво выдвигая самые невероятные объяснения происходящему — почему они находятся в больнице и почему беседуют с врачом. «Оправдывающая» деталь может быть, например, такой: «Моя работа — разговаривать, и я охотно отвечу на все ваши вопросы».
    Один пациент, отвечая на вопрос о происхождении небольшого шрама (результат хирургического вмешательства), объяснил, что во время Второй мировой войны нечаянно напугал девушку, которая, защищаясь, трижды выстрелила ему в голову; к счастью, рядом оказался врач, вернувший его к жизни. Когда у того же пациента спрашивали о судьбе его семьи, то он начинал в подробностях рассказывать, как все ее члены умирали у него на руках, а иногда говорил, что они были убиты на его глазах. Другие пациенты выдают еще более неправдоподобные истории, например, о своих путешествиях на Луну, участии в походе Александра Македонского в Индию или о личном присутствии на Голгофе во время распятия Иисуса. Однако люди с хроническим конфабулезом вовсе не желают никого обманывать — просто они с головой погружены в то, что нейропсихолог Моррис Москович называет «правдивым обманом». Пребывая в неизменной неопределенности, от которой, к слову, они и сами страдают, пациенты вынуждены рассказывать свои истории окружающим, чтобы более-менее сформировать, выстроить и объяснить то, что в силу своей болезни понять не могут.
    Хронический конфабулез, как правило, ассоциируется с повреждениями, затрагивающими лобную долю головного мозга, а особенно те ее участки, функции которых — саморегуляция и самоконтроль человека. Когда пациент слышит вопрос, адресованный ему, то отдельные слова инициируют в его сознании целый ряд ассоциаций. Это вполне естественно для любого человека — слово «шрам» точно так же может навести нас на мысль о боевом ранении, старых фильмах или историях, вечный спутник которых — смертельная опасность. Но вы не позволяете этим случайным мыслям проникнуть в свое сознание, а если и позволяете, то не будете открыто выражать их. Здравый смысл подсказывает вам, что вы не участвовали во Второй мировой войне и что нельзя быть одновременно и убитым и спасенным. В случае с конфабулезом этого не происходит, и пациенты наугад совмещают свои реальные воспоминания с вымыслом, сокровенными желаниями и надеждами, в результате чего рождаются сложные и запутанные истории.
    Изучение хронического конфабулеза дает нам некоторые сведения, на основании которых мы можем судить о человеческом разуме: в частности, оно обнажает наше сентиментальное пристрастие к изобретательности. Мы от природы склонны к фантазированию и придумыванию историй, в которых сочетаются наш личный опыт и воображение. Но мы держим себя в определенных рамках, не позволяющих оторваться от реальности. В некотором смысле в большинстве случаев мы просто-напросто используем наши мозговые сенсоры. Все люди выдумщики, но только одни из нас прикладывают немного больше усилий к самоконтролю, а другие, как люди с хроническим конфабулезом, — чуть меньше. Мы понимаем, кому и какие истории можем рассказывать, если хотим, чтобы слушатели нам верили.
* * *
    Марк Говард, вероятно, был удивлен продолжительностью и детальностью импровизации Галлоуэя. Но он казался довольным и не собирался прерывать рассказ, потому что точно знал, что Галлоуэй врет. В ходе подготовки к судебному разбирательству адвокаты Sky досконально изучили прошлое ответчика. В частности, они узнали, что на острове Сент-Джон нет и никогда не было никакого колледжа Конкордии и иных высших учебных заведений, равно как не было и отделов компании Coca-Cola. Не было там и аэропорта, а потому прилететь на остров было бы весьма затруднительно. Что касается курса лекций, предоставленных для рассмотрения, то по штрихкоду и маркировке было определено, что брошюра является собственностью библиотеки Миссури, которая, как можно было догадаться, находилась неподалеку от дома Галлоуэя.
    Через несколько дней после выступления Галлоуэя Говард предоставил суду сертификат о присвоении степени магистра делового администрирования, выданный колледжем Конкордии — «неаккредитованным институтом, присваивающим различные научные степени», основываясь лишь на «жизненном опыте», — на имя… его собаки Лулу. Адвокат не отказал себе в удовольствии обратить внимание суда на то, что Лулу получила более высокие выпускные баллы, чем Джо Галлоуэй. Более того, к свидетельству было приложено и рекомендательное письмо, выданное Лулу за подписью ректора и первого проректора колледжа.
    Пожалуй, наиболее примечательная сторона в обмане Галлоуэя — его поразительное тщание. Как только Говард начал спрашивать его о полученной степени, наиболее верным решением было бы просто указать на ее происхождение и прибавить, что к рассматриваемому делу это не имеет непосредственного отношения. Он мог бы отклонить большую часть вопросов Говарда, ссылаясь на то, что не помнит подробностей своих студенческих лет, но вместо этого придумал длинную и детально проработанную историю о своей жизни на острове. То есть Галлоуэй продемонстрировал что-то вроде того, что эксперты в области обмана назвали бы «сомнительным удовольствием», так как это удовольствие явилось результатом его глупости, а не плодом воображения.
    Объясняя решение, вынесенное в пользу Sky, судья сказал, что та видимая легкость и уверенность, с какой Галлоуэй врал о своем образовании, полностью разрушила доверие к его показаниям и разъяснениям, в том числе и в вопросах бизнеса. Ложь о получении степени магистра, по словам судьи, — это одно, но Галлоуэй продемонстрировал кое-что другое: «Изумительную предрасположенность к нечестности». В соответствии с постановлением суда, EDS предстояло выплатить Sky более двухсот миллионов фунтов компенсации.
* * *
    В фильме Брайна Сингера «Обычные подозреваемые»[8] полицейские безнадежно пытаются выйти на след Кайзера Созе, жесткого и неуловимого преступника, имеющего вес в криминальном мире. Несмотря на то что Созе приписывали множество кровавых дел (все его жертвы погибали при ужасных обстоятельствах), о нем ничего не было известно, даже о его внешности полицейские имели весьма смутное представление. В своем расследовании полиция полагалась на показания Роджера Кинта по прозвищу Болтун (в фильме эту роль сыграл Кевин Спейси), неприметного хромого человека, которому была обещана защита и неприкосновенность в обмен на любую информацию о Созе.
    На одном из допросов Болтун сообщил следователю, что группа профессиональных налетчиков, в которую он входил, стала жертвой шантажа со стороны адвоката Кобаяши, который действовал от имени Кайзера Созе. Кобаяши принудил группу к уничтожению крупной партии наркотиков, принадлежащей конкурентам Созе. В ходе операции погибли все, кроме Болтуна и еще одного налетчика. Болтун сказал также, что кое-что знает о прошлом неуловимого преступника. Выяснилось, что Созе начинал как мелкий наркоторговец, работавший исключительно в своей родной Турции. Но после того как венгерская мафия убила его ребенка, он, желая отомстить, стал профессиональным убийцей. Показания Болтуна вывели полицию на след человека по имени Дин Китон (Гэбриэл Бирн), который, по-видимому, и был Кайзером Созе.
    Однако в последней сцене фильма следователю, работающему с Болтуном (а заодно и нам), становится ясно, что Кайзер Созе — не кто иной, как сам Болтун. С одной стороны, его «откровения» были тщательно продуманной ложью, а с другой — импровизацией, полной мелких деталей, подхваченных на лету. В частности, разглядывая доску объявлений, висящую в кабинете, где проходил допрос, следователь узнавал не только отдельные слова, но даже целые фразы, звучавшие из уст Болтуна. В полной прострации (Болтун уже отпущен) следователь роняет чашку, из которой потягивал кофе во время допроса. В режиме замедленной съемки мы видим, как чашка падает на пол и разбивается. На печати производителя, проставленной на дне, отчетливо читается: КОБАЯШИ.

    Как и Болтун (обратите внимание, как просто и точно подобрано прозвище для этого персонажа), люди с хроническим конфабулезом складывают свои рассказы из всего, что попадается им на глаза или вливается в уши. Фолклендские острова? — и вот уже готова история о незабываемом отдыхе. Абсолютно все истории страдающих конфабулезом образуются спонтанно — собеседнику достаточно спросить о чем-то или просто сказать какое-нибудь слово, и человека уже не остановить. Это как в джазе — саксофонист, поймавший музыкальную фразу пианиста, может развивать ее до бесконечности. К примеру, пациентка с указанным расстройством может сказать своей подруге, пришедшей навестить ее, что находится в госпитале потому, что работает психиатром, и что человек, стоящий неподалеку (настоящий доктор), — ее ассистент, с которым они совершают обход больных. Более того, люди с конфабулезом, как правило, крайне изобретательны. Об этом можно судить по тому, с какой легкостью они придумывают согласованные с общим контекстом слова. В частности, один пациент, размышляя над тем, какая участь постигла Марию Антуанетту, пришел к выводу, что ее «суицидировала» собственная семья. В этом плане они чем-то похожи на писателей, которых Генри Джеймс однажды описал как людей, живущих в мире собственных произведений.

    И Болтун Кинт, и женщина, взахлеб рассказывавшая историю отдыха на Фолклендских островах, используют один из основных процессов творческого мышления. В «Трактате о человеческой природе» философ Дейвид Юм пишет:
    «Создание монстров и совмещение несовместимого не доставляет нашему воображению проблем больших, чем постижение знакомых нам естественных объектов… Несмотря на кажущуюся независимость мыслей, при ближайшем рассмотрении мы обнаружим, что наша фантазия существует в довольно узких рамках и что вся творческая сила сознания — не более чем возможность смешать, переместить, увеличить или уменьшить давно знакомую нам материю. Стоит подумать о золотой горе, как в нашем сознании соединяются два явления: гора и золото, с которыми мы, безусловно, давно знакомы… Проще говоря, все материалы для созидательного мышления извлекаются из наших внешних и внутренних ощущений: смешивание и упорядочивание которых относятся к области действия нашей воли и разума».
    Уильям Джеймс (брат Генри) называл способность создать в романе внутренние связи между идеями «многополярным мышлением», то есть таким образом мышления, при котором «только неожиданность ограничена правилами».
    Когда я спросил писателя Уилла Селфа о его творческом процессе, то он ответил примерно в том же ключе, описав созидательное мышление как постоянную готовность обращать внимание на малейшие объекты окружающего мира и аспекты их чувственного восприятия; для создания образного сопоставления они мысленно «складываются» вместе с другими наблюдениями.

    Давайте рассмотрим замечательный пример творческого взгляда на процесс фантазирования, представленный в документальном фильме Мартина Скорсезе «Нет пути назад», посвященном самому началу карьеры Боба Дилана.
    На дворе 1966 год, Дилан стоит на углу улицы в Кенсингтоне (Лондон). На нем синий замшевый жакет, модные солнечные очки «Ray Ban» и узкие штаны. Он впервые в Великобритании, и у него приподнятое настроение (которое могло, а может, и не могло быть вызвано использованием «особых» средств). Дилан идет вдоль трех небольших магазинчиков, вслух читая вывески:
МЫ ЗАБЕРЕМ, ПОСТРИЖЕМ, ПОМОЕМ И ВЕРНЕМ ВАМ ВАШУ СОБАКУ
ТАБАК И СИГАРЕТЫ
ЖИВОТНЫЕ И ПТИЦЫ,
ПОКУПКА И ПРОДАЖА
    Прочитанное он использует как материал для целого ряда фраз, частично основывающихся на детской рифме, частично на поэзии битников. Пританцовывая и размахивая сигаретой, смеясь над собственной изобретательностью, Дилан на ходу начинает что-то вроде игры в ассоциации, делая это поразительно быстро:
    Я хочу найти собаку, что отчистит мою ванну, возвратит мне сигарету и отдаст табак животным, заплатив при этом птице…
    Где б найти такое место, что отмоет мою птицу, даст мне денег за собаку, заберет мою сережку, где куплю я сигареты и продам свою же ванну…
    Я ищу такое место, где душа моя свободна, где мою отмоют птицу и возьмут мою собаку…
    Наверное, эта сцена из фильма кажется не только забавной, но и в какой-то степени захватывающей, потому что она буквально обнажает ключевую операцию импровизационного творчества: всем известные словесные элементы меняются местами до тех пор, пока не получится что-то новое. Конечно, мы можем назвать такую импровизацию бессмысленным и малоинтересным стишком, но именно с этого зачастую начинается искусство: с силы неожиданных словесных комбинаций[9].
* * *
    В 1996 году в ходе довольно известного судебного дела о клевете член кабинета министров Великобритании Джонатан Айткен подробно изложил историю, ярко иллюстрирующую весь тот ужас, который ему пришлось пережить после того, как его имя было опорочено одной из газет. Он рассказал, как однажды утром вышел вместе с дочерью Александрой из своего дома на улице Лорд Норс в Вестминстере и оказался в толпе журналистов. Напуганная агрессивным поведением представителей прессы, Александра расплакалась, и Айткен быстро посадил ее в свою служебную машину. Вскоре после того, как они отъехали, за ними помчалась машина с папарацци. В итоге получилась настоящая погоня, проходившая в самом центре Лондона. Айткену удалось оторваться от преследователей только благодаря небольшой хитрости: он заехал в испанское посольство, где пересел в другой автомобиль.
    Джонатан Айткен, богатый, респектабельный и четко выражающий свои мысли человек, определенно имел склонность к мелодраме. За год до описываемых событий во время пресс-конференции он заявил, что собирается подать в суд на газету «Guardian», добавив: «Если мне придется бороться с раковой опухолью подкупленной и прогнившей журналистики нашей страны, вооружившись острым мечом правды и верным щитом британской Честной игры, то так тому и быть. Я готов принять бой. Бой против лжи и тех, кто ее распространяет».
    Дело, растянувшееся более чем на два года, сопровождалось рядом встречных исков со стороны «Guardian», представители которой утверждали, что Айткен напрямую связан с торговцами оружием из Саудовской Аравии и, более того, встречался с ними в отеле «Ritz» в Париже, еще когда занимал должность правительственного министра. Выдвигая свой боевой лозунг, Айткен прекрасно знал, что информация, предоставленная газетой, правдива, и семимильными шагами шел к тому, чтобы проиграть судебное дело, которое, забегая вперед, раз и навсегда поставит крест на его репутации и карьере.
    Начнем с того, что Айткен необдуманно смело начал процесс, упустив тем самым ряд неплохих возможностей урегулировать назревающий конфликт с минимальным уроном для репутации; вместо этого он предпочел сделать ставку на то, что ему, возможно, удастся победить своих врагов. Журналистов «Guardian», с самого начала знавших, что Айткен врет, а вместе с ними и общественность (уже по завершению дела) изумило то, с какой экзальтацией высокопоставленный политик пытался ввести суд в заблуждение. Конечно, чередой «маленьких» обманов он стремился укрыть большую ложь, связанную с оружием, но детали, казалось, порождали возбужденные чувства Айткена. Так же как и Галлоуэй, он все дальше и дальше забирался в опасные дебри, потакая собственной склонности к фантазированию, которая, как ему казалось, может спасти его.
    В показаниях Айткена присутствовал специфический, отчасти даже изысканный элемент: он, как настоящий писатель-романист, использовал ложь для того, чтобы представить все свои действия в выгодном свете. Напыщенный тон пресс-конференции однозначно повлиял на его дальнейшее поведение в ходе судебного разбирательства, во время которого Айткен позиционировал себя как истинного патриота, со всех сторон окруженного безосновательной, пагубной и горькой критикой. Рассказ о том, как его преследовали журналисты, не имел прямого отношения к делу, но у него было особое драматическое предназначение: представить политика в качестве великолепного энергичного героя.
    Дело Айткена было закрыто 17 июня 1997 года, когда адвокаты «Guardian» представили неопровержимые доказательства того, что истец пытался ввести суд в заблуждение в отношении истинных целей своей парижской поездки. До этого момента создавалось ощущение, что актерский талант Айткена вполне может привести к победе в суде. Тем не менее сторона обвинения шаг за шагом разрушала видимую непоколебимость его честности. Первая брешь была пробита, когда суду предоставили неотредактированную пленку, на которой была запечатлена та самая встреча Айткена с журналистами на Лорд Норс. Оказалось, что события разворачивались несколько иначе, чем их описывал истец. Его действительно застигли на пороге собственного дома, но дочери Александры в тот момент с ним не было. Министр в одиночестве сел в машину и уехал без какого-либо преследования со стороны журналистов.
    Истории, рассказываемые пациентами с хроническим конфабулезом, не являются абсолютно непредсказуемыми, как и рассказ Айткена. Эти люди скорее стремятся идеализировать события, обычно помещая себя в самый центр героической драмы. Они не готовы к тому, чтобы принять правду о своем состоянии и его причинах, и поэтому их рассказы являются чем-то вроде метафорического объяснения собственного затруднительного положения.

    Айкатерини Фотопулу, психиатр из Королевского колледжа Лондона, специализируется на теории и практике лечения конфабулеза. Она рассказала мне об одном из своих пациентов, очень ярком молодом человеке, оконщике, которого она назвала РМ. Парень, летевший на большой скорости, попал в автомобильную аварию, в результате которой получил повреждение головного мозга. РМ очень быстро пошел на поправку и восстановил большинство своих когнитивных способностей, но, тем не менее, у него развился хронический конфабулез, именно поэтому он стал пациентом Фотопулу.
    Незадолго до аварии он тяжело переживал развод родителей и, видимо, поэтому в ходе своей болезни неоднократно пересказывал, как убеждал их остаться вместе, добавляя красок.
    Желание пациента переписать свою историю не всегда является очевидным. Тот же РМ любил щегольнуть своей отчаянной храбростью. Многие из его историй заканчивались жестокой и кровавой развязкой: например, он объяснял, что ехал на огромной скорости потому, что ему нужно было спасти свою девушку (иногда сестру) от разбойного нападения. Он конечно же успел приехать вовремя и убил преступника, посмевшего поднять руку на дорогого для него человека. Полиция прибывшая на место происшествия чуть позже, оценив ситуацию, поблагодарила героя…
    Со временем Фотопулу поняла, что РМ рассказывал подобное потому, что чувствовал свою вину в аварии и придумывал для себя героическое оправдание — такое, как спасение сестры или девушки, во время которого он якобы и получил серьезную травму. Таким образом парень просто пытался «переписать» собственную память.
    Как врач, Фотопулу научилась читать рассказы своих пациентов между строк, ведь только так она могла найти ключ к разгадке их стремления придать значимость тем вещам, о которых они сами догадывались очень слабо, но которые, тем не менее, волновали их. К примеру, еще один ее пациент, богатый итальянский бизнесмен, также получивший повреждение головного мозга, постоянно нервничал из-за того, что якобы потерял коробки с очень важными документами. Фотопулу расценила это как его попытку метафорически описать свои проблемы с памятью.
    Зигмунд Фрейд с легкостью распознал бы в подобных рассказах стремление пациентов к исполнению собственных желаний, с которым большинство из нас сталкивается во время сновидений. Фрейд искал скрытый психологический смысл не только в речи и сновидениях своих пациентов, но и в их творчестве. В частности, он отмечал, что в большинстве романов, авторами которых являются мужчины, преобладает «герой, находящийся в центре внимания, к которому автор всеми способами пытается привлечь нашу симпатию» — например, спасением попавшей в беду женщины. Для Фрейда сновидения, сочинение неправдоподобных историй и ложь неразрывно связаны, так как многим из нас не под силу раскрыть настоящие желания нашего бессознательного.
* * *
    Незадолго до смерти Марлон Брандо работал над рядом учебных фильмов об актерском мастерстве под общим названием «Обман во имя правдоподобия» (которые, к сожалению, так и не были выпущены). На отснятых материалах Брандо дает важные практические советы группе голливудских звезд, среди которых можно увидеть Леонардо Ди Каприо и Шона Пенна. В своих фильмах Брандо снял и совершенно случайных людей, встреченных им в Лос-Анджелесе. Он попросил их сымпровизировать что-нибудь перед камерой (так появилась во всех отношениях замечательная сцена, главные герои которой — два карлика и огромный самоанец). «Если вы умеете обманывать, то вы можете стать неплохим актером», — ответил Брандо писателю Джоду Кафтану на вопрос о том, что именно послужило причиной дать этим учебным фильмам такое название. «А Вы сами умеете обманывать?» — спросил Кафтан. «Господи, — воскликнул Брандо, — да я потрясающе это делаю!»
    Актеры, сценаристы и писатели вовсе не ставят перед собой задачу обмануть нас, так как существует негласное правило: вы идете в театр, где лицедеи покажут то, чего не было на самом деле. Брандо, как и многие до него, подметил, что сочинительство и ложь невероятно близки друг к другу: и то и другое подразумевает создание вымышленных историй и попытку заставить окружающих поверить в них. Психические процессы, сопутствующие лжи и сочинительству, практически идентичны. Но даже если это так, согласитесь, что разница между, скажем, актерами и лжецами или людьми с хроническим конфабулезом так же очевидна, как и схожесть между ними.
    В отличие от актеров, пациенты с описываемым расстройством не могут перестать «обманывать» окружающих. Конечно, в некотором смысле это в равной степени относится и к людям искусства, которые время от времени утверждают, что творческий процесс выходит далеко за рамки их сознания — будто с ними случается что-то невероятное, неподвластное контролю. Вспомните Дилана, проходящего мимо зоомагазина. Слова рождались у него сами по себе, и он наспех записал то, что впоследствии ляжет в основу огромного стихотворения «Like a Rolling Stone» (позднее Дилан нежно назвал свой черновик «двадцатистраничная тошнотина»). Как бы там ни было, в отличие от страдающего хроническим конфабулезом, человек искусства, как истинный прирожденный лжец, в конечном счете понимает, что создает нечто вымышленное, и готов воплотить свои подсознательные ощущения в художественных произведениях. Роберт Льюис Стивенсон в творчестве полагался на свои невероятно яркие сны, закладывая их в основу своих произведений; «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» началась именно с ночного кошмара, увидев который Стивенсон с криком проснулся. Позднее, вспоминая об этом, он придумал сцену, в которой «Хайд, преследуемый за свои преступления, перенес превращение прямо на глазах у своих преследователей»[10].
    Если люди с хроническим конфабулезом постоянно пребывают в состоянии, которое Фотопулу называет «сном наяву», то артисты погружаются в глубины своей фантазии преднамеренно. Доктор Чарлз Лимб, ассистирующий профессор медицины в Университете Джонса Хопкинса, отоларинголог и шейный хирург, — преданный фанат музыки в любом ее проявлении (как он сам мне однажды признался, музыка везде преследует его). Лимб — превосходный саксофонист, композитор и знаток в области истории музыки, и из всех существующих музыкальных стилей для него на первом месте всегда находился джаз. Как врач и музыкант, он был очарован психическими процессами, вдохновляющими джазменов на создание импровизационных композиций (которые, например, помогали обожаемому им Джону Колтрейну творить музыкальные шедевры прямо на сцене). Лимб загорелся желанием проверить, есть ли способ, с помощью которого можно проследить нервную активность у музыкантов, исполняющих импровизацию, и даст ли это ключ к пониманию творческого процесса в действии. Вместе со своим коллегой Алленом Брауном он провел эксперимент, способный проверить это.
    Лимб и Браун, пригласив четырех джазменов, попросили их для начала исполнить небольшие композиции, не требующие особого воображения, специально для этого случая написанные Лимбом. Это нужно было проделать лежа в специальном аппарате, сканирующем мозг. Затем им предложили сыграть какую-нибудь импровизацию на фоне включенной аудиозаписи с музыкой джазового квартета. И тут началась самая интересная часть эксперимента. Во время исполнения импровизаций музыканты показали разный уровень активности мозга, но во всех четырех случаях наибольшая активность наблюдалась в предлобной доле коры головного мозга, ответственной за самосознание и самоанализ, то есть за наше чувство самих себя. В то же время создавалось полное ощущение, будто музыканты «отключили» активность в тех частях головного мозга, которые ответственны за самоконтроль и самовосприятие, а это именно те области мозга, которые чаще всего повреждены у людей с хроническим конфабулезом. Лимб объясняет это тем, что импровизирующие музыканты «действительно отключают свое восприятие реальности и позволяют своему внутреннему голосу вырваться наружу».
    Парадокс заключается в том, что артисты способны держать под контролем тот момент, после которого они, как кажется, перестают себя контролировать. Когда я спросил Уилла Селфа, есть ли что-либо, что отличает человека искусства от обывателя, он ответил мне, припомнив замечание американской писательницы Фланнери О’Коннор о том, что настоящий артист должен быть «несколько глуповат»:
    «Я могу назвать множество людей, гораздо более проницательных, чем я сам, более образованных и приспособленных к жизни. Но в том-то и дело, что они не обладают этим замечательным качеством, в том плане, что совершенно не готовы хоть как-то проявить свою возможность вызывать недоверие. Они не способны играть, как играют дети, делая себе убежище из диванных подушек и называя его своим замком. А вот писатели, как, впрочем, и остальные люди искусства, способны. Творческий процесс — всего лишь особая разновидность подобной игры, в которой привычные правила места и времени свободно нарушаются».
    Фрейд также отмечал, что неудержимое желание детей получать удовольствие от всевозможных игр уменьшается с возрастом, превращается в личные мечты взрослых людей или просто становится чем-то вроде иллюзий. Дети — «волшебные реалисты»; они прекрасно ощущают грань между реальностью и фантазией, но вместе с тем всегда готовы получить удовольствие от последней. Для лучшего понимания это можно объяснить через наше неврологическое развитие: области мозга, ответственные за наслаждение и фантазию, развиваются раньше, чем ответственные за самовосприятие и саморегуляцию. Взрослея, мы все еще имеем возможность услышать отзвуки того, что Уильям Джеймс[11] назвал «кипением котла идей», но они становятся все тише и тише по мере того, как повседневная жизнь затягивает нас все глубже, ежедневно подбрасывая очередную задачу вроде поиска работы или получения ипотеки. «Каждый ребенок — художник, — говорил Пабло Пикассо. — Вопрос лишь в том, как сохранить этого художника во взрослом человеке».
* * *
    В 1962 году проводилось небезынтересное исследование, направленное на изучение творческого процесса. Его участниками стали ученики старшей школы в возрасте от 11 до 18 лет, которым предлагали выполнить различные задания, как устные, так и письменные. Эксперимент проводился с целью выяснить, какие черты отличают творческого человека от человека с большим умственным потенциалом и есть ли вообще эти отличительные черты. (Результаты заданий исследователи сравнивали с результатами IQ тестов испытуемых.)
    В одном из заданий школьникам показали картинку с изображением хорошо одетого человека, сидящего в салоне бизнес-класса авиалайнера, и попросили описать, какие ассоциации она вызывает. Ученик с самым высоким уровнем IQ предположил:
    «Мистер Смит возвращается домой из удачной деловой поездки. Он доволен собой и в этот момент думает о своей семье. Он уже предвкушает встречу, которая состоится через какой-то час. Самолет приземлится в аэропорту, и его встретят жена и трое детей, которые будут очень рады видеть папу».
    В то же время ученик, у которого определенно были творческие задатки, рассказал совершенно иную историю:
    «Этот человек летит из Рино[12], где только что развелся со своей женой. Он больше не мог выносить их совместную жизнь, потому что, как он сказал судье на бракоразводном процессе, перед сном его жена наносила на лицо настолько густой слой крема, что ее голова начинала скользить по подушке. А теперь он обдумывает план по созданию такого крема для лица, который не будет настолько скользким».
    Нам остается только догадываться, кем стал юноша, предложивший такую версию происходящего: писателем, сценаристом или комиком. В любом случае, его описание демонстрирует потрясающую способность подбирать неожиданные ассоциации: вид самого обыкновенного путешественника натолкнул его на мысль о Рино, разводе и креме для лица. Более того, ученик настолько был увлечен своей выдумкой, что изложил ее комично, представив, как чье-то лицо может скользить по подушке. Всего в трех предложениях рассказана целая история, в центре которой находится незадачливый путешественник, преодолевающий внутренний конфликт и, возможно, неуверенный в правильности своих действий. Волей автора он мгновенно приобрел уникальный характер, собственные мысли, чувства и особую окружающую среду.

    Ключевое отличие «художественной» (писательской) лжи от «обыкновенной» (или «невинной», в случае с людьми, страдающими хроническим конфабулезом) заключается в том, что «художественная» ложь имеет особое значение для читателей и, как правило, находит живой отклик в сознании людей, даже не знакомых с автором сюжета. Уилл Селф, например, стал известен после того, как вышла его книга «Кок’н’Булл», повествующая о том, как одна женщина вырастила себе пенис и занималась сексом со своим беспечным, постоянно пьяным мужем, который, казалось, даже и не заметил особых перемен в своей жизни. Эта неординарная история родилась из совмещения двух несовместимых понятий: «женщина» и «пенис», эдакого представления Селфа о «горе» и «золоте» или «плате» и «мытье». Мы с полной уверенностью можем сказать, что в объединении этих понятий в воображении Селфа сыграло свою роль бессознательное, особенно если учесть, что идея пришла ему в голову во время отдыха с друзьями в пабе. В результате получилась не просто забавная история, но скорее рассказ о несчастливом браке двух несчастных людей.
    Фрейд довольно неудачно пытался проводить психоанализ писателей через их произведения, так как пренебрег тем, что авторы художественных произведений, в сущности, могут придать своему вымыслу стройный образ, совершенно независимо от его источника. Ночной кошмар Стивенсона был всего лишь семенем; сама история о Джекиле и Хайде выросла и была обработана «во время бодрствования и в полном сознании». Если писатель чувствует нужду рассказать о чем-то, то он заставляет себя найти что-то особенное, значимое не только для него самого, но и для других людей.
    Рядом с зоомагазином Боб Дилан практиковался в том, что в дальнейшем все чаще и чаще использовал при создании своих песен, таких как «Mr Tambourine Man»; в этих песнях он переносит слушателя в особую атмосферу особенного места, где «память и судьба загнанны в глубины волн».
    Писатель Марио Варгас Льоса утверждает, что литература «выражает необыкновенную правду, рассказать о которой можно только в скрытом и завуалированном виде, замаскированном подо что-то другое». Так что искусство — это ложь с секретным ингредиентом — правдой.
Ложь как патология
    Люди, которые не могут перестать обманывать окружающих и которые прекрасно знают о том, что их слова — вымысел, относятся к категории патологических лжецов, а патология — это болезнь, не всегда поддающаяся лечению.
    В медицинском плане Джо Галлоуэя и Джонатана Айткена сложно назвать патологическими лжецами. Несмотря на то что их ложь порождала недоверие со стороны судьи, они явно не заботились о том, что рассказанные им подробности могут вызвать сомнения. Вместо этого они предпочли прикладывать наибольшие усилия к тому, чтобы контролировать свое поведение в момент введения суда в заблуждение (что в итоге вызвало еще большее недоверие к ним).
    Есть также вынужденные обманщики. Испытывая неуверенность в завтрашнем дне, они становятся зависимыми от постоянной самовозвеличивающей лжи. Однако обман такого рода не причиняет вреда никому, кроме них самих.
    Патологические лжецы — совершенно особая категория людей. Будучи склонными к тому, чтобы манипулировать другими, коварные и эгоистичные, они врут постоянно, преследуя исключительно корыстные цели. Патологические лжецы могут очаровать окружающих, но в то же время и сильно навредить тем, кто встает у них на пути (к слову, после столкновения с ними довольно сложно восстановить доверие к людям). Они остаются глухи к тому, что их действия — серьезная преграда на пути к взаимопониманию; жертвуя теплыми и доверительными отношениями с окружающими, люди подобного рода, как им кажется, «платят» за свою «будущую высокую репутацию»… Часто такое поведение может быть связано со специфическим дефицитом эмоциональных способностей.
    Адриан Рэйн, криминалист из Университета Пенсильвании, занимается изучением отличий мозга профессионального преступника от мозга обычного человека. Вместе с коллегами он проводил сканирование мозга тех людей, которые показывали склонность к психопатии. (Здесь стоит отметить, что не все патологические лжецы склонны к психопатии — сложному и содержательному комплексу психических расстройств, — тем не менее существует определенная связь между этими состояниями.) Испытуемым дали задание сформировать собственное мнение по одному довольно сложному вопросу, который был разыгран в последнем эпизоде сериала M*A*S*H*[13]. (Похожие сценарии давным-давно облюбовали философы, размышляющие о морали.) Одновременно производилась процедура сканирования.
    Суть такова: идет война. Вы прячетесь в подвале дома с несколькими соседями по деревне. Вы слышите, как на улице ходят вражеские солдаты, и точно знаете, что у них приказ убивать всех местных жителей. У вас на руках младенец, который, как на беду, простудился. Вы понимаете: если ребенок закашляет или просто заплачет, солдаты услышат это, найдут укрытие и убьют всех — и вас, и вашего ребенка, и ваших соседей. Так вот: задушите ли вы своего ребенка ради спасения деревни? Или же позволите ему кашлянуть, зная, к чему это приведет?
    Не переживайте, на этот вопрос нет однозначного ответа. В сущности, исследователей интересовало не столько решение, к которому придут участники эксперимента, сколько процессы, протекающие у них в мозгу во время размышлений. Когда в исследовании участвовали обычные люди, не имеющие каких-либо психических отклонений, сканер показывал большую активность в тех частях мозга, которые отвечают за управление эмоциями. Если вы потратите пару минут на поиск ответа на этот вопрос, то наверняка почувствуете некоторый дискомфорт, связанный с принятием нелегкого решения, ведь любое решение будет нелегким. Тем не менее, когда в исследовании участвовала группа людей, склонных к психопатии, выяснилось, что они почти не испытывают подобных чувств. Сканер показал: чем серьезнее психическое отклонение у человека, тем меньшая активность наблюдается в областях мозга, ответственных за регуляцию эмоций. Иными словами, у таких людей наблюдается недостаток эмоциональной составляющей в процессе принятия решений. В то же время существует множество подтверждений тому, что многие из нас слишком сильно полагаются на свои эмоции и интуицию в сложных ситуациях. Довольно часто можно услышать, что человек, склонный к психопатии, — тот, кто не может отличить правильное от неправильного. Но это не так — психопаты могут пройти тест на моральную мотивацию точно так же, как вы или я. Их проблема в другом — они не могут почувствовать разницу между моральными категориями.
    Такая же проблема связана и с отношением к искренности и неискренности. Причина, по которой большинство из нас старается как можно чаще быть честными с окружающими, кроется в том, что мы испытываем дискомфорт, говоря неправду. Как и дети, слушающие историю про Джорджа Вашингтона, мы привыкли наслаждаться честностью и корить себя за обман (даже в том случае, если мы преодолеваем неприятные чувства и все-таки начинаем хитрить). Патологические лжецы не испытывают таких ощущений. Максимум, на что они способны, — имитация искренности, которая между тем может быть выполнена на самом высоком уровне, с применением недюжинного актерского таланта.
    Херви Клекли, автор классического исследования психопатии, изложенного в книге «Маска здравомыслия», писал: «Чрезмерность, легкомыслие и прочие признаки лжи умный обманщик запросто исключит из своей речи и жестикуляции… Они [патологические лжецы] настолько хорошо владеют собой, что, даже замыслив недоброе и преступая данную ранее клятву, будут спокойно смотреть вам прямо в глаза». Наиболее искушенные обманщики пользуются этим умением, словно оно — волшебное заклинание, сопротивляться которому им не под силу. Клекли признает, что даже после долгих лет работы с людьми, склонными к психопатии, некоторым из них все-таки удается обвести его вокруг пальца. Множество раз, признался он, его обманывали собственные пациенты, одалживая немного денег, но никогда не возвращая долг.
    Можно выделить еще одну характерную черту, присущую многим патологическим лжецам. Адриан Рэйн совместно с Ялингом Янгом проводил исследования в Университете Южной Калифорнии. Прежде всего они поставили перед собой довольно интересный вопрос: как определить и как организовать свое исследование? Ведь согласитесь: стоит спросить кого-то, лжец ли он, и вам грозит быть затянутым в водоворот стройных логических умозаключений. Но благодаря своей изобретательности ученые смогли найти выход из ситуации, обратившись в агентства по трудоустройству, находящиеся в Лос-Анджелесе, с тем, чтобы проинтервьюировать их клиентов. Рэйн и Янг прекрасно понимали, что патологическим лжецам крайне сложно поддерживать долгие отношения любого типа, а значит, и удерживаться на одном и том же месте работы. Рано или поздно все тайное становится явным, и им не остается ничего другого, кроме как подыскивать себе другую работу (тем самым они уподобляются паразиту, ищущему для себя новую жертву).
    Начав исследование с проведения опроса среди временных работников, Рэйн и Янг вскоре поняли, что обнаружили свою целевую аудиторию даже раньше, чем надеялись. На участие в социологическом опросе согласились 108 человек. «В их рассказах о своих занятиях, образовании, проступках и семейной жизни мы искали такие зацепки, как конечно же несоответствие их слов объективной реальности», — говорил Рэйн.
    После этого были проведены дополнительные опросы среди тех, кого заподозрили в привычке особенно часто приукрашивать что-то в своей речи. «Патологические лжецы не всегда могут признать правду о своих обманах, между тем в своих интервью они часто противопоставляют такие понятия, как ложь и истина», — объяснил Рэйн. Не то чтобы они считали себя честными людьми — одна из наиболее распространенных характеристик патологических лжецов как раз и заключается в том, что им плевать на то, как их воспринимают окружающие, и это грандиозное чувство позволяет им превосходно себя чувствовать. Более того, некоторые опрошенные утверждали, что они «потребительски» относятся к людям: награждая обманутых весьма красноречивыми эпитетами, они с удовольствием рассказывали о том, какую выгоду смогли получить от них.
    Вдохновленные первыми результатами, исследователи пригласили 12 из опрошенных для участия в дальнейших экспериментах, в частности для того, чтобы провести сканирование мозга и сравнить полученные результаты с показателями подавляющего большинства людей.
    Рэйн и Янг выстроили гипотезу, что патологические лжецы испытывают некоторого рода неврологический дефицит в лобной доле головного мозга. Результаты сканирования подтвердили их догадки: у патологических обманщиков вещество, образующее кору головного мозга, в этом месте оказалось значительно тоньше, чем у основной массы людей. С другой стороны, ученых поразило, что у лжецов оказалось гораздо больше так называемого «белого вещества» — волокон головного мозга, ответственных за образование причинно-следственных связей. Выходит, чем лучше развито у человека умение лгать, тем более оригинальны и разнообразны будут его мысли, а соответственно, и вербальные способности.
    Конечно, это исследование еще далеко от завершения, но, тем не менее, мы уже с полной уверенностью можем сказать, что патологические лжецы прекрасно приспособлены к тому, чтобы обманывать окружающих, что, в общем, неудивительно. Более интересен тот факт, что они подавляют в себе чувства, которые зачастую заставляют нас хорошенько подумать, прежде чем кого-то обмануть. Несмотря на то что лжецы в значительной степени испытывают недостаток во «внутреннем цензоре» (а отчасти и в моральном саморегулировании), они изо дня в день пользуются своей изощренной хитростью. Будучи не готовыми к тому, чтобы обнаружить иное значение своих способностей, в том числе и творческих, они запросто могут заблудиться в мире собственных обманов.

Глава 4
Обнаружение тайны
Что выдает лжеца?

    «Где же золотые монетки?» — спросил Сверчок.
    «Я их потерял», — ответил Пиноккио, но соврал, потому что на самом деле они были у него в кармане.
    Как только он сказал это, его нос, и без того длинный, вырос по меньшей мере на два дюйма.
Карло Коллоди, «Приключения Пиноккио»
    Чарльз Бонд, психолог из техасского Христианского университета, провел опрос на тему «Как распознать лжеца?», в котором приняли участие 2520 человек из шестидесяти трех стран мира. Более семидесяти процентов опрошенных сказали, что тот, кто хочет кого-то обмануть, как правило, не смотрит собеседнику прямо в глаза, уклоняется от прямых вопросов, говорит медленно и с запинками, часто дотрагивается до своего лица или машинально почесывает голову. Бонд утверждает, что такой стереотип распространен повсеместно, но он, к сожалению, не подтверждается прямыми доказательствами, и именно их отсутствие зачастую сбивает людей с толку. Бонд и его коллега Белла де Пауло провели тщательный анализ более ста научных работ, посвященных поведению обманщиков. Они выяснили, что, руководствуясь вышеперечисленными признаками, человек может распознать ложь в сорока семи процентах случаев. Иными словами, такой результат — все равно что подкинуть монетку и угадать, что выпадет: орел или решка.
    Между тем внимательное наблюдение за собеседником помогает лишь в том случае, если человек действительно хочет распознать ложь. В повседневной жизни мы предвзято относимся к обману, считая, что он возможен только в исключительных случаях. До тех пор пока мы не видим прямых причин, по которым кто-то хочет нас обмануть, мы даже не задумываемся об этом. Зачем? Мир был бы гораздо более неприятен, если бы мы уверовали в то, что всё, что мы слышим, может оказаться неправдой. Чье-либо общество стало бы просто невыносимым. Но такая позиция конечно же дает солидную фору любому потенциальному обманщику.
    Итак, на что же нам стоит обратить внимание? На эту тему было проведено множество исследований, но точного ответа так и не найдено. Не исключено, что для кого-то ответ довольно прост — если человек часто моргает, значит, он не до конца искренен. Но что делать, если человек не моргает вообще? Как определить, что он обманывает?
    Признаки обмана зачастую зависят от того, какую именно ложь нам пытаются преподнести. Например, в том случае, если ложь сложна по своей структуре, обманщик, как правило, часто прерывается или надолго умолкает, даже если и так говорит слишком медленно. Но если обман прост или хорошо подготовлен, ситуация прямо противоположна. Плохие обманщики (к нашей радости) иногда открыто демонстрируют признаки замешательства, но, тем не менее, большинство из них редко выдают себя частым морганием или нервными движениями рук и ног.
    Вполне понятно, если вас попросят угадать, кто же является обманщиком среди тех, кто находится в комнате, вы вряд ли заподозрите самого харизматичного и дружелюбного из присутствующих и укажете на того, кто будет странно бормотать что-то в углу. Однако ложь требует активизации всех познавательных, эмоциональных и социальных навыков, и именно поэтому лучшими обманщиками являются обаятельные, чуткие, способные думать на несколько шагов вперед люди. И их речь очень часто оказывается гораздо более связной, чем речь обыкновенных честных людей, так как она более продуманна. В отличие от честных людей, спонтанно рассказывающих что-либо, обманщики излагают свои мысли четко и последовательно, что, конечно, вызывает больше доверия. Если кто-то скажет, что не может вспомнить подробности какого-либо случая, мы, скорее всего, начнем подозревать его во лжи, хотя те, кто спонтанно поправляет себя, оправдываясь, что детали не сохранились в памяти, более склонны говорить правду, в отличие от тех, в чьих рассказах прослеживается четкая и последовательная линия. Но, согласитесь, можно предположить, что обманщики, зная об этом, будут делать тщательно спланированные ошибки, призванные изображать спонтанность повествования.
    Раскусить хорошего лжеца невероятно сложно. Они неплохо умеют чувствовать то, что может их выдать, и стараются этого избежать. Более того, они понимают, чего от них ждут окружающие. Поэтому обманщикам гораздо важнее знать не то, что на самом деле отличает их от честных людей, а то, как эти отличия представляют окружающие.
    То, что нет точных критериев, по которым мы можем распознать лжеца, совершенно не значит, что наш внутренний детектор лжи не может быть острым, как лезвие ножа. Существует две знаменитые школы, в соответствии с которыми мы пытаемся судить о честности людей. Одна из них берет за основу лицо обманщика, другая — его речь.
Лживый взгляд
    Спрятать лживый взгляд невозможно.
The Eagles
    В 1967 году выдающийся американский психолог Пол Экман сотрудничал с группой психиатров из Калифорнийского госпиталя, где он работал в качестве консультанта по вопросу, как распознать ложь пациентов, склонных к суициду. Экман не был до конца уверен, что сможет найти ответ на этот вопрос, но у него была пленка с записью, способной дать ключ к разгадке. За несколько лет до этого он снимал интервью с сорока пациентами психиатрического отделения. Одна из них, Мэри, сорокадвухлетняя домохозяйка, была снята в момент попытки обмануть врача.
    Мэри трижды пыталась покончить жизнь самоубийством. Очередная попытка была прервана только потому, что ее вовремя смогли остановить служащие больницы, в которой она лежала. В конце трехнедельного пребывания на лечении психическое состояние Мэри несколько улучшилось, и ее готовы были отпустить домой на выходные, чтобы она могла побыть с семьей. После небольшого разговора с пациенткой лечащий врач был уверен, что с ней все в порядке. Но перед отъездом из больницы Мэри призналась, что хотела уехать лишь для того, чтобы раз и навсегда свести счеты с жизнью.
    В поисках скрытых признаков обмана Экман со своим коллегой Уоллесом Фризеном много раз просматривали запись бесед с Мэри. Чтобы тщательно изучить мимику пациентки в тот момент, когда она говорила врачу о своем самочувствии, они поставили режим замедленного воспроизведения и в конце концов нашли то, что искали: когда Мэри задали вопрос о ее планах на будущее, по ее лицу пробежал проблеск отчаяния, но произошло это настолько быстро, что заметить его было почти невозможно даже при том, что воспроизведение было замедлено в четыре раза. Лицо Мэри выдало ее чувства еще до того, как она смогла это почувствовать и взять себя в руки.
    Психиатры обратились к Экману в первую очередь потому, что он обладал репутацией эксперта по вопросам экспрессивных особенностей человеческого лица. Еще будучи молодым психологом, в 1960 году он пытался найти доказательства для широко распространенной в ученых кругах того времени теории о том, что универсальное выражение лица — всего лишь культурная «маска», не связанная напрямую с человеческими эмоциями. Иными словами, изучение нашей физиономии в психологическом плане не является чем-то, стоящим глубокого осмысления.
    Экман совершил поездку в отдаленные районы Папуа — Новой Гвинеи, чтобы встретиться с представителями народа форе. Эти племена почти не имели контакта ни с людьми, ни с культурой Запада. С помощью переводчика он рассказывал жителям деревень простейшие истории, которые заканчивались тем, что герои радовались, расстраивались или злились, и просил выбрать из двух-трех картинок ту, на которой выражение лица героя наиболее соответствовало его переживаниям. Ученый хотел найти достойное эмпирическое подтверждение существующей теории. Ведь если форе далеки от культуры Запада, то выбрать нужную картинку для них будет затруднительно, да и реагировать они будут совершенно по-другому.
    Однако ожидания Экмана не оправдались. Аборигены не хуже американцев или немцев узнавали эмоции, изображенные на картинках. Слушая забавную историю, они начинали улыбаться, а когда дело доходило до страшных охотничьих рассказов, принимали чуть ли ни хичкоковские позы. Представления Экмана перевернулись с ног на голову. Как он сам признался сорок лет спустя: «Я был до безобразия неправ, и это было самым ярким откровением моей жизни».
    По возвращении на родину открытия молодого ученого не возымели успеха в научном сообществе. Он же, неожиданно для самого себя, почувствовал, что ему нужно проконсультироваться с Сильваном Томкинсом.
    Томкинс, сын русского дантиста, родился в 1911 году в Пенсильвании и был невероятно образованным человеком. Будучи студентом отделения сценаристов Пенсильванского университета, он почувствовал страсть к психологии (как наука она в то время еще делала первые шаги). В 1943 году он покинул Филадельфию и, отчаявшись найти работу по специальности, стал служащим тотализатора, принимающим ставки на скачках. Постепенно ему удалось выстроить целую систему, основанную на эмоциональных отношениях между лошадьми. Например, лошадь, оторванная от матери на первом-втором году жизни, будет нервничать, если ее выведут на стартовую позицию вместе с другой кобылой из состава участников. Никто до конца не понимал, как работает эта система, но она и в самом деле работала.
    В отличие от своих современников, Томкинс интересовался и человеческими эмоциями. Во время преподавания психологии в Принстоне и Рутгерсе он детально изложил свою теорию в четырехтомном труде «Эмоции, образы, сознание». Его главной целью было определить, каким образом человеческое лицо отображает спектр эмоций. К слову, эта же тема немало интересовала и Чарлза Дарвина, который в 1872 году опубликовал труд «Выражение эмоций у человека и животных», где отметил, что «одно и то же эмоциональное состояние отражается на лицах людей всего мира с заметным единообразием». Дарвин первый задался вопросом, является ли отражение эмоций на лице врожденным признаком, обусловленным природой, или же приобретенным, то есть культурно обусловленном. Ученые ХХ века имели смутное, но более-менее сформированное мнение на эту тему (см. выше), но Томкинса, а за ним и Экмана не устраивала эта неопределенность.
    В конце шестидесятых годов в руках у Экмана оказалось настоящее сокровище: многометровая пленка с фильмом, снятым в джунглях Папуа — Новой Гвинеи. Одна часть материала была посвящена уже знакомому Экману племени народа форе, другая — народу кукукуку. Форе были миролюбивыми и дружелюбными, в то время как кукукуку имели репутацию враждебно настроенных, безжалостных людей. Экман работал над этой пленкой на протяжении шести месяцев. Сфокусировав внимание исключительно на крупных планах представителей обоих племен, он вырезал все ненужные, по его мнению, сцены. Когда все было готово, он пригласил к себе Томкинса. Ученые смотрели фильм в молчании.
    Экман специально не сказал Томкинсу ни слова о том, что за люди сняты в этом фильме, и, как нам уже известно, удалил из него детали, способные идентифицировать то или иное племя. После просмотра Томкинс подошел к экрану и указал на лица форе: «Это очень мягкие, добродушные и терпимые люди. А вот эта группа, — добавил он, кивая на кукукуку, — очень жестокая». Экман был потрясен. «Как, как вы об этом узнали?» — воскликнул он. Просматривая фильм во второй раз, теперь уже в замедленном темпе, Томкинс указывал на определенные морщины и выступы на лицах дикарей, которые, по его словам, позволяли судить о характере.
    С тех пор Экман считал лицо кладезем бесценной информации о внутреннем состоянии человека. Вместе с Уоллесом Фризеном они занялись масштабным, а по мнению многих, и вовсе невыполнимым исследованием: разработкой полной систематики выражений лица человека. Для начала они досконально изучили множество книг по анатомии, по отдельности рассматривая каждую из сорока трех лицевых мышц и определяя любое движение, на которое способно человеческое лицо. После этого они начали строить друг другу рожицы, системно управляя лицевыми мышцами и выстраивая движения в различные комбинации. Затем они проверяли эти комбинации в зеркале, чтобы понять, какое именно выражение лица им удалось изобразить, и снимали результат на камеру. Если создавалось ощущение, что какое-либо движение не получается, они обращались к добродушному хирургу, кабинет которого находился по соседству, и он с радостью запускал дремлющую мышцу при помощи иголки. Каждое движение той или иной лицевой мышцы исследователи назвали единицей действия.
    Со временем Экман и Фризен кодифицировали более десяти тысяч различных выражений лица, каждое из которых было составлено при помощи комбинации ряда единиц действия. Конечно, большая часть получившихся рожиц не имела никакого смысла, разве что дети используют их во время игры. Но около трех тысяч из них действительно что-то значили.
    После семи лет подробного изучения проблемы Экман и Фризен составили каталог «эмоционального репертуара» человеческого лица, который они опубликовали в работе, названной «Система кодирования лицевых движений», или просто FACS (от английского названия Facial Action Coding System). В этом каталоге, который до сих пор используется психологами, каждому выражению, на которое способно человеческое лицо, присвоен свой номер, более того, появление каждого отдельно взятого выражения описано, мышца за мышцей. И естественно, каждому выражению присвоено свое значение.
    Единица действия № 12 (AU 12)[14], которая активизирует скуловое напряжение, — не что иное, как обыкновенная улыбка. Совместите ее с AU 6, которая создается движением мышц, приподнимающих щеки, и вы получите выражение счастья. Огорчение определено как AU 1+4+6 + 11, что означает «внутренние углы бровей приближены друг к другу и приподняты; щеки подтянуты; в носогубной складке наблюдается небольшое углубление; края губ слегка напряжены». Экман отмечает, что если Вуди Аллен слегка приподнимет внутренние углы бровей и немного опустит их, сведя вместе (AU 1+4), то получится трагическое выражение, которое, возможно, сделает концовку его фильма более острой.
    Гийом Дюшенн, невропатолог XIX века, первым обратил внимание на то, насколько сложно симулировать выражение лица. Настоящая улыбка, по его словам, «не подчиняется посторонней воле», а ее отсутствие «разоблачает ложного друга». Сложный отбор «лицевого репертуара» лишил Экмана времени точно определить причину, по которой мы не можем ввести в заблуждение наблюдательного собеседника, даже если всеми силами пытаемся изобразить на своем лице то или иное выражение. Если мы активизируем скуловое напряжение совместно с задействованием мышц щек, но при этом не будем прищуривать глаза, то улыбка получится безжизненной. Типичной особенностью «счастливой улыбки» является «высшая координация движений», так как для ее выражения мы прищуриваем глаза с максимальной интенсивностью и опять-таки максимально поднимаем края губ. Настоящие улыбки короче и ровнее по сравнению с неестественными и поддельными.
    В свою очередь, симулировать гнев еще сложнее (хотя, например, Адольфу Гитлеру это удавалось на удивление хорошо), так как все негативные эмоции изобразить труднее, чем позитивные. Мы можем скалиться, но редко вспоминаем о том, что необходимо сузить края губ, чтобы изобразить гнев. Но мы делаем это автоматически, если и в самом деле злимся.

    После очередного просмотра интервью с Мэри Экман обратил внимание на еще одну небезынтересную особенность: эмоциональное выражение не только сложно имитировать — его не менее сложно утаить. Это открытие дало мощный стимул развитию его интереса ко лжи и ее вычислению. Лжецам приходится примерять на себя то, что Макбет называет «фальшивой личиной», неотделимой от любой лжи, и самые опытные обманщики конечно же не испытывают ни малейших трудностей с этим. Но даже самые изощренные лжецы, по мнению Экмана, могут проколоться на том, что их выдадут эмоции. Это может произойти, например, если обманщик состроит мину, совершенно не соответствующую тому, что он говорит. За долю секунды настоящее лицо разоблачит фальшивое.
    Экман назвал эти мимолетные проблески непреднамеренных, но истинных эмоций микроэкспрессией. Тем не менее он настаивает на том, что микроэкспрессия, в какой бы ситуации она ни была замечена, совершенно не является точным и универсальным признаком того, что человек хочет кого-то обмануть. Ведь само по себе это явление всего лишь говорит о некотором эмоциональном дискомфорте, и всякому, кто пытается применить метод Экмана, прежде всего придется подумать, что стало причиной этого дискомфорта и является ли эта причина значимой.

    Благодаря исследованиям Экмана теория универсальности эмоциональных выражений человеческого лица сегодня поддерживается большинством ученых. Она получила широкую известность и далеко за пределами научного мира. Среди обывателей Экман известен в первую очередь благодаря своей методике разоблачения лжи (ее блестяще описал Малкольм Гладуэлл в еженедельнике «New Yorker»). Более того, Экман выступил в роли консультанта для американского сериала «Обмани меня». Он также обучает полицейских инспекторов, глав дипломатических миссий и офицеров разведки. Свои тренинги ученый обычно начинает с демонстрации на компьютере совершенно спокойного лица, на котором на долю секунды отображается микроэкспрессия. Ученики должны ее идентифицировать, выбрав единственно правильный ответ из таких вариантов, как гнев, страх, счастье, расстройство, презрение или отвращение. Поначалу микроэкспрессия кажется почти что незаметной, но, по утверждению Экмана, по окончанию тренинга люди запросто начинают распознавать эмоции.
    Конечно, наша мышечная система почти полностью подчиняется нам. Именно поэтому мы не испытываем особых трудностей с изображением фальшивой улыбки. Но чем сильнее наши эмоциональные переживания, связанные с обманом, и чем выше ставка (скажем, чем хуже для нас могут быть последствия лжи), тем, к сожалению, больше вероятность того, что наша физиономия выдаст нас хорошо натренированному наблюдателю.
    Не случайно ведь Сильван Томкинс обычно открывает свои лекции коротким замечанием: «Вы знаете, в сущности, лицо чем-то похоже на пенис…»
Лживые слова
    Мы уже разобрались с тем, что большинство из нас не так сильны, как казалось, в решении вопроса о том, что ложь, а что — правда. Теперь вы, наверное, думаете, что те люди, работа которых напрямую связана с разоблачением лжи, смыслят в этом вопросе несколько больше. Тем не менее, в соответствии с результатами исследований, проведенных Бондом и де Пауло, психологи, судьи, таможенные инспекторы и полицейские отличают правду от обмана ничуть не лучше, чем самые неприметные обыватели.
    Алдерт Вридж, профессор Портсмутского университета и автор книги «Распознавая ложь и обман», великолепного исследования различных форм лжи, верит в то, что «охотники на обманщиков», равно как и все остальные люди, слишком много внимания уделяют физиологическим проявлениям, сопутствующим обману, почти забывая о том, что есть и другие — вербальные. В качестве примера он приводит реальное судебное дело, фигурантом которого выступил некий житель Флориды, которого считали главным обвиняемым по делу об убийстве. Следователи указали, что подозреваемый, когда давал показания, сильно потел и все время затруднялся с ответом на поставленный вопрос. Именно это наводило на мысль, что он лжет. Тем не менее суд признал его невиновным в связи с непричастностью к преступлению.
    Дело в том, что некоторые люди, по словам Вриджа, отличаются «врожденным нечестным поведением», которое демонстрируется, даже когда человек искренне говорит правду. В то же время есть и другие люди, с «врожденным честным поведением», способным сбить с толку кого угодно, особенно в том случае, когда человек осознанно хочет прикрыть свой обман.
    Исследование Экмана концентрируется на признаках эмоционального дискомфорта, испытываемого лжецом, в то время как Вридж заинтересовался последствиями психического перенапряжения обманщика, когнитивном грузе, давящем на него.
    Вридж твердо убежден в том, что метод кнута и пряника, используемый полицейскими в ходе допроса подозреваемых (мы знаем о нем благодаря голливудским фильмам, в которых представлены «хороший коп» и «плохой коп»), совершенно неэффективен. Полицейские, по словам ученого, считают, что если человек грубит в ходе допроса либо всеми доступными способами демонстрирует полное нежелание идти на контакт, то он, скорее всего, что-то скрывает. Но результаты исследований говорят о другом. Так как обманщики понимают, что к ним относятся предвзято, они более склонны к тому, чтобы сотрудничать со следствием, в отличие от тех, кому скрывать, собственно, нечего.
    Другая проблема заключается в том, что сами следователи, соблюдая традицию, заложенную еще Джином Хантом в романе «Жизнь на Марсе», ведут себя агрессивно по отношению к подозреваемым, безапелляционно настаивая на их виновности. Вирдж предположил, что такая тактика подавления подозреваемых совершенно неприемлема. Она не только не оправдывает себя, но и уводит следствие в сторону. В случае подобного отношения подозреваемые просто отказываются идти на диалог. Будучи напуганными и озлобленными, они начинают давать короткие, почти ничего не значащие ответы.
    Однако перед следователями должна стоять совсем другая задача: наладить контакт с подозреваемыми. Чем больше подозреваемый будет говорить, тем большее давление это окажет на его психологическое состояние. В том случае, если ему действительно есть что умалчивать, он, при таком подходе, может случайно проболтаться о чем-либо. По мнению Вриджа, именно этот способ (наладить контакт, дать подозреваемому выговориться) наиболее приемлем для того, чтобы вывести обманщика на чистую воду.
    Полицейские рекомендации по проведению допроса практически бесполезны. Официальные руководства на эту тему предлагают несколько стратегий определения истинности показаний. Одна из них, описанная в учебной литературе, предлагает уделять внимание тому, смотрит ли допрашиваемый в глаза следователю и выказывает ли какие-либо признаки беспокойства. Между тем нет никаких прямых доказательств, что это является действенным.
    Другая техника советует перед началом допроса проводить небольшую отвлеченную беседу с подозреваемым. Цель — сравнивать поведение во время этой беседы с поведением непосредственно во время допроса. Но Вридж совершенно справедливо заметил, что люди, в зависимости от темы разговора, используют различные стили общения, независимо от того, лгут или нет.
    Третья техника — «поведенческий анализ» — содержит целый список вопросов, на которые предполагаемые обманщики и те, кто говорит правду, якобы отвечают по-разному. Опять же, по утверждению Вриджа, убедительных доказательств эффективности этой техники нет.
    Более того, такие рекомендации совершенно упускают из виду тот факт, что полицейские, как и все мы, могут руководствоваться неосознанными суевериями. В частности, не являются редкостью случаи, когда человек, говорящий с акцентом, не вызывает особого доверия со стороны дознавателей. Напротив, если допрашивают привлекательного, яркого и невероятно легкого в общении человека, то ему, что не удивительно, верят, как говорится, с пол-оборота. И это несмотря на то, что именно такие черты присущи самым опытным обманщикам.
    Что же действительно заслуживает пристального внимания полиции? Как мы уже решили, ложь требует определенных усилий: обманщики должны продумать ответ, который устроит слушателя (в случае допроса ответы продумываются особенно тщательно); следить за тем, чтобы не говорить ничего противоречащего уже сказанному; стараться не выдать себя интонацией; прекрасно помнить все свои показания, чтобы в случае необходимости их повторить. Помимо этого, обманщикам необходимо держать под контролем свою речь и избегать неоправданных нервных телодвижений, так как все это может навести слушателя на подозрения. Пытаясь неукоснительно следовать всем этим требованиям, обманщики зачастую начинают демонстрировать то, что Белла де Пауло называет сверхконтролем, то есть такое поведение, при котором все действия лжеца кажутся продуманными, точными, хорошо отрепетированными, но… напрочь лишенными естественной спонтанности.
    Вридж уверен, что лучший способ подловить обманщика — повысить его когнитивную нагрузку до такого уровня, при котором он просто не сможет четко управлять своими мыслями и излагать события связно. Кстати, одна из техник, рекомендуемых для проведения допроса Вриджем, основывается на том, чтобы заставить подозреваемого излагать события в обратном порядке. Это создает ощутимое давление на сознание, и даже самый подготовленный обманщик начинает путаться и допускать ошибки.
    В 2007 году Алдерт Вридж совместно со своими коллегами опубликовал результаты исследования, в ходе которого были испытаны основные техники ведения допроса. (В их числе апробировали и метод самого Вриджа.) В исследовании участвовали более двухсот пятидесяти студентов, выступивших в роли допрашиваемых, и двести девяносто офицеров полиции. На допросе студенты должны были говорить или правду, или ложь (в зависимости от того, какая роль им достанется) о ряде ситуаций. А задачей полицейских было выяснить, используя предложенные техники, кто из «подозреваемых» говорит правду, а кто — лжет. В итоге те полицейские, которые больше внимания уделяли внешним факторам, идентифицирующим лжеца, показали довольно слабые результаты по сравнению с теми, кто внимательно следил за речью допрашиваемых.
    Более того, обманщики во время допроса вели себя намного спокойнее, чем те, кто говорил правду, и были предрасположены к диалогу с полицией. И конечно же, как и ожидал Вридж, наиболее прогрессивной техникой допроса оказалась именно его техника.

    Вридж разработал еще один способ, основанный на описании событий.
    Суть этого метода состоит в следующем. Допрашиваемого просят описать ситуацию, в которой он оказался, или событие, которому он был свидетелем. По мнению Вриджа, это тоже оказывает значительное давление на когнитивные способности потенциального обманщика.
    В эксперименте, проведенном им, приняли участие около тридцати человек — все они являлись сотрудниками полиции или военизированных подразделений. Перед ними была поставлена задача захватить находящийся у некоего «спецагента» ноутбук с важными сведениями, составляющими государственную тайну.
    После проведения операции всех ее участников попросили детально описать то место, в котором произошел захват объекта. Одной половине дали указание рассказать правду, другой — умолчать о некоторых подробностях. (Естественно, те, кто заслушивал показания, были не в курсе, кому какая роль досталась.) Вридж предположил, что «обманщики» постараются сделать свои показания более правдоподобными, тщательно описывая обстановку, но снабжая описание деталями, которые, как правило, наталкивают внимательного слушателя на подозрения. Он также предположил, что они очень скупо опишут поведение удерживающего ноутбук агента, а вот те, кому дали указание говорить правду, в первую очередь начнут рассказывать именно об этом и только потом в двух словах обрисуют условия, в которых приходилось действовать.
    Все его предположения оказались верными. Следовательно, основываясь исключительно на методе Вриджа, можно вычислить обманщиков с точностью до девяноста процентов?
* * *
    Экман и Вридж имеют разные точки зрения насчет того, что при определении честности человека заслуживает внимания в первую очередь. Но оба уверены, что к этому вопросу нужен системный подход. При попытке обнаружить обманщика все имеет значение: и тембр голоса, и движения рук, и осанка, и сама речь. Но все это нужно оценивать со скидкой на конкретную ситуацию: как соотносятся действия человека с его повседневным поведением, как эти действия можно рассматривать в сложившейся обстановке, и т. д., и т. п. Субъективность суждений зачастую приводит к ошибкам и недоразумениям, ведь мы не можем обнаружить универсальный признак лжи. Увы, нос Пиноккио — всего лишь сказка.
Высокомерие, или
Почему мы хорошо умеем врать, но плохо распознаем ложь
    В 2008 году норвежские ученые провели эксперимент, призванный улучшить понимание того, каким образом полиция приходит к выводу о правдивости показаний об изнасиловании. Шестидесяти девяти следователям предложили просмотреть видеозаписи с показаниями женщин, заявивших о том, что они стали жертвами этого гнусного преступления. Роль одной из жертв досталась профессиональной актрисе, и конечно же ее задачей было убедить полицейских в искренности своих показаний. Все женщины говорили примерно одно и то же, но актриса рассказала о неприятном инциденте несколько более экспрессивно, чем реальные жертвы. Следователи, в своих суждениях привыкшие полагаться на поведение потерпевших, сочли, что наиболее убедительна плачущая женщина, выставляющая на показ свое отчаяние. Но, как вы уже догадались, они ошиблись.
    На самом деле жертвы насилия по-разному реагируют на случившееся: кто-то заметно выбит из колеи, кто-то старается скрыть эмоции. Это значит, что какой-то универсальной модели поведения, общей для всех, нет. Полицейские из нашего примера полагались исключительно на свои инстинкты, и их подозрения были сформированы совершенно ненадежными, предвзятыми представлениями о том, как женщины переносят горе.

    Несмотря на предупреждение, сформулированное еще Шекспиром, о том, что угадать ход мыслей другого человека невероятно сложно, даже при наличии множества кажущихся надежными внешних доказательств, следователи упрямо верят в то, что безошибочно могут определить, врет человек или нет, только лишь наблюдая за его реакцией и полагаясь на свою интуицию. Роберт Хантер, юрист и специалист по работе с мошенниками, называет это ошибочное представление поведенческой презумпцией. В качестве примера он приводит дело американской студентки Аманды Кнокс, осужденной в 2007 году за убийство Мередит Керхер. Полиция Италии пришла к выводу о ее виновности, основываясь исключительно на оценке поведения подозреваемой во время допроса. «Мы были готовы к тому, чтобы установить факт виновности, — заявил Эдгардо Гиобби, главный следователь по этому делу, — руководствуясь своими наблюдениями за психологической и поведенческой реакцией подозреваемой во время допросов. Мы не видим необходимости в применении других способов ведения расследования, так как именно этот считаем испытанным и надежным — он позволяет нам довольно быстро добиться признаний от подозреваемых». Думаю, логика Гиобби пагубна, потому что во время допроса (а затем и в суде) люди ведут себя совершенно не так, как в повседневной жизни, и не важно, виновны ли они или просто привлечены в качестве свидетеля. Естественно, поведение некоторых людей в психологически сложной ситуации может показаться подозрительным.
    Справедливости ради стоит отметить, что такого рода предубеждениями обладают не только полицейские. Очень многие люди зачастую делают поспешные выводы о честности человека, руководствуясь своими представлениями о «нормальном» поведении. Власти Италии неосторожно допустили утечку информации о поведении подсудимой, и скоро всему миру стало известно, что Аманда во время заключения беззаботно оттачивала свои акробатические навыки. А когда пресса опубликовала фотографию, на которой девушка жизнерадостно улыбается, это вызвало негодование, и люди стали говорить, что человек, на которого «повесили» чужое преступление, не может вести себя подобным образом. Да, такая реакция вполне предсказуема, но одна-единственная фотография не может стать надежным источником информации о внутреннем состоянии человека и тем более о его мыслях. В связи с этим согласитесь, что поведенческая презумпция играет значительную роль в нашей жизни, хотя и является абсолютно ненаучной. Хантер особо подчеркивает, что, как бы там ни было, она поддерживает представления об объективности устных доказательств в суде и оправданность привлечения присяжных к разбирательству. Тот, кто видит, как свидетель дает показания, может лучше судить о достоверности сведений[15].

    Что же является внутренним стержнем нашей уверенности в точности интуитивных догадок? Вероятно, это связано с нашей склонностью к некоторому психологическому эгоизму. Мы не можем до конца понять, что другие люди настолько же сложны и независимы, насколько и мы сами. Эмили Пронин, психолог из Принстонского университета, напоминает нам, что существует фундаментальная асимметрия в межличностных отношениях между людьми в различных социальных группах. Когда вы встречаете кого-то, в вашем сознании преобладают по меньшей мере два основополагающих образа: собственно ваши мысли и облик (лицо) собеседников. В результате мы склонны судить окружающих по тому, что видим (по одежке), а самих себя — по собственным же ощущениям.
    Мы знаем, когда нужно спрятать свои мысли от окружающих. Наверняка вам приходилось изображать на лице хоть какое-то подобие интереса в тот момент, когда босс, будучи в шутливом расположении духа, в сто тринадцатый раз рассказывает бесконечный анекдот. Но, тем не менее, мы почему-то считаем искренними невербальные эмоции другого человека. Если красивая девушка улыбается, значит ли это, что ей приятно ваше общество? На вашем месте я бы не был так уверен. Сами посудите: иногда мы считаем, что можем узнать все о человеке, прочитав по диагонали его резюме. Но когда кто-то пытается сформировать свою точку зрения, читая уже наше резюме, мы, безусловно, думаем, что это бесполезная затея: «В этих бестолковых бумажках так мало информации, что понять по ним, что я на самом деле из себя представляю, очень сложно». То же самое происходит и с эмоциями — одного-единственного жеста или выражения лица недостаточно, чтобы объективно судить о чувствах человека. Эту модель поведения можно описать примерно следующим образом: «Я — человек невероятно тонкий, и не совсем тот, за кого меня принимают окружающие, такие предсказуемые и прозрачные…» Фернандо Пессоа очень точно описал эти ощущения в своей «Книге беспокойства», заметив, что «на самом деле никто не может допустить факт существования другого человека».
    Но парадокс заключается в том, что, несмотря ни на что, эта асимметрия зачастую мешает нам кое-что приукрасить в своей речи. Это связано с подсознательной уверенностью в способности окружающих нас людей заметить что-то, что выдаст нас (видимо, потому, что мы не перестаем об этом думать во время обмана). В рассказе «Сердце-обличитель» Алана Эдгара По человека, совершившего преступление, допрашивают остолопы-следователи. Несмотря на выгодность ситуации, ему начинает казаться, что следователи просто так могут сказать, что он виновен. Эта навязчивая мысль не дает ему покоя и в конце концов приводит к признанию. Это яркий пример того, что психолог Томас Гилович называет «иллюзией предсказуемости» — иррациональным, но зачастую непреодолимым подозрением, что окружающие способны читать наши мысли. Девушка, пришедшая в гости к своей подруге, будет переживать из-за того, что подруга может догадаться, что ее стряпня просто ужасна на вкус. Молодого менеджера может не покидать ощущение, что все в переговорной чувствуют его волнение во время презентации. У каждого из нас есть замечательный дар стократ преувеличивать свои страхи. А потому, наверное, все-таки стоит прийти к очевидному выводу: все-таки мы можем прочитать свои мысли лучше, чем сторонние люди.
    Гилович провел ряд экспериментов, целью которых было продемонстрировать, что разгадать наши мысли гораздо сложнее, чем кажется. В одном из таких экспериментов участники играли в незамысловатую игру на определение обмана. Каждый игрок говорил либо правду, либо ложь о чем-либо, а задача остальных заключалась в том, чтобы угадать, насколько он искренен. Как оказалось, «обманщики» значительно переоценивали ту степень легкости, с которой другие игроки смогут их раскусить. Наибольшее количество баллов набрали те игроки, которые, обманывая, не были настолько погружены в себя, чтобы думать еще и о том, правдоподобно ли выглядит их ложь.
Странное дело майора Инграма
    Честно миллион долларов не заработаешь.
Уильям Дженнингс Брайан
    10 сентября 2001 года перед майором британской армии Чарльзом Инграмом поставили следующий вопрос:
    Как в десятичной системе счисления называется единица со ста нулями?
    Это был последний, пятнадцатый, вопрос, заданный ему на одном из самых популярных британских (и мировых) телешоу «Кто хочет стать миллионером?». Инграм смог правильно ответить на первые четырнадцать вопросов, использовав все подсказки. В тот момент он был невероятно близок к тому, чтобы стать третьим за всю историю телешоу участником, выигравшим миллион фунтов.
    На протяжении двух вечеров, занятых съемками, зрители, присутствующие в студии, не переставали поражаться продвижению Инграма. И дело не только в его успехах — он разительно отличался от двух своих предшественников. Джудит Кеппел (в 2000 году она стала первой победительницей шоу) на протяжении всей игры вела себя сдержанно, полностью концентрируясь на вопросе; казалось, она была ярким примером моральной непоколебимости, характерной для представителей среднего класса Великобритании. Даже будучи не до конца уверенной в правильности ответа, она не теряла уверенности в себе. Дэвид Эдвардс, второй победитель, выиграл заветный миллион всего за пять месяцев до того, как в студии появился Инграм. Он также демонстрировал убежденность в принятии решений, но она была иного рода: Дэвид был заядлым любителем шоу, для участия в которых необходим багаж общих знаний. Словно книга, собирающая пыль, он впитывал в себя всевозможные, казалось бы, бесполезные сведения.
    Чарльз Инграм в отличие от них постоянно сомневался в себе. Он подолгу думал над каждым вопросом, перебирая по очереди предложенные варианты ответа, противопоставляя их, склоняясь то к одному, то к другому. Иногда он останавливался на ответе, который всего несколько минут назад считал неверным. При этом, казалось, он совершенно не полагался на внутренние инстинкты, способные помочь участнику выбрать правильный ответ. Тем не менее четырнадцать раз подряд он отвечал правильно. И вот, услышав пятнадцатый вопрос, Инграм стал на ощупь подбираться к ответу, который мог осчастливить его на миллион фунтов (в случае неудачи он терял больше половины этой суммы).
    После того как на табло появились четыре варианта ответа, Инграм честно признался, что не знает, какой из них выбрать.
    — Чарльз, вы не были уверены в своих ответах, начиная со второго вопроса! — простонал Крис Тарант, ведущий.
    — Я думаю, это наномол, — наконец-то решился майор, нервно пощупывая собственное лицо. — Но это может быть и гигабит…
    Таррант в очередной раз многозначительно намекнул, что сейчас — самый подходящий момент забрать уже выигранные деньги и уйти со спокойной душой, — стоит ли рисковать, если ответ можно только угадать?
    На какое-то мгновение показалось, что Инграм согласился с ним.
    — Да, я, наверное, не смогу справиться с вопросом, — бодро произнес он. И тут же продолжил: — Не думаю, что это мегатрон. А про гугол я вообще никогда не слышал.
    Он несколько раз прошептал незнакомое слово и наконец сказал:
    — Действуя методом исключения, я пришел к тому, что это все-таки гугол.
    Камеры дали крупный план жены Инграма — Дианы. Она была шокирована ответом мужа.
    — Насколько я понимаю, вы, уже имея полмиллиона в своих руках, собираетесь ответить словом, которое сейчас впервые слышите… — недоверчиво заметил Таррант.
    Это вызвало у игрока новый приступ сомнений, но спустя некоторое время он нерешительно кивнул:
    — Да, я все-таки продолжу игру.
    По залу пронесся вздох изумления. Инграм вздрогнул:
    — Хотя нет, постойте…
    Прошло еще какое-то время, прежде чем он заявил, что гугол — его окончательный ответ.
    После мучительно долгой рекламной паузы Таррант попросил у Инграма чек на полмиллиона фунтов, который уже был у того на руках.
    — Он вам больше не понадобится, — сказал он, разрывая чек на мелкие кусочки. Пауза. — Потому что вы выиграли один миллион фунтов!
    Зал взорвался аплодисментами.

    Этот выпуск так и не вышел в эфир. Неделю спустя Чарльз Инграм, находясь у себя дома в Уилтшире, вместе со всем миром следил за новостями из Америки, в которых сообщались все новые факты о террористическом акте 11 сентября. Вдруг раздался телефонный звонок. Ему звонил Пол Смитт, исполнительный директор шоу и представитель кампании Celador Productions.
    — Довожу до вашего сведения, — сказал он, — что чек, выданный Таррантом после записи шоу, аннулирован.
    Смитт также добавил, что показ шоу с участием Инграма отменен. Директор сослался на какие-то «неполадки», никак не связанные с самим игроком.
    В голосе Инграма, когда он разговаривал со Смиттом, звучало удивление, но не расстройство.
    Пять дней спустя, ровно в семь часов утра, в дверь к Инграму постучали. Это были полицейские, приехавшие с тем, чтобы арестовать хозяина дома и его жену. В то же самое время в восьмидесяти милях от Кардиффа был задержан Теквен Уайтток, непосредственно присутствовавший в студии во время записи передачи и, более того, представленный Таррантом как потенциальный игрок.
    Полтора года спустя, 7 апреля 2003 года, присяжные признали всех троих виновными в том, что они, вступив в предварительный сговор, обманным путем пытались заполучить главный приз шоу. В связи с этим Чарльз Инграм уволился из армии. А девятнадцать месяцев спустя он был признан полным банкротом.
* * *
    Попытаться обманным путем заполучить огромную сумму — одно, а вот сделать это на глазах у многомиллионной аудитории — совсем другое. Но не нахальная смелость троицы «миллионеров» потрясла общественность, а скорее их безрассудство. Вся эта история, окончившаяся судебным разбирательством, напоминает типично английскую драму, в которой встречаются элементы трагедии и комедии, хитрости и самообмана. Разыгранный спектакль можно описать следующим образом: глуповатый майор, за плечами у которого среднее образование, полученное в весьма посредственной частной школе, стал жертвой амбиций собственной жены, подговорившей его на то, чтобы по мошеннической схеме быстренько «срубить деньги» в одном из самых популярных в стране телешоу, используя кашель, наводящий игрока на правильный ответ. Довольно избитый способ. И ведь у этой троицы почти получилось провернуть эту схему. Пока однажды утром не зазвонил телефон.
    В суде (и после него) все трое заявляли о своей невиновности, свирепо протестуя против обвинения. Они делали это, даже несмотря на то, что им поступило несколько высокооплачиваемых предложений «поведать миру свою историю».
    После вынесения приговора телекомпания ITV представила документальный фильм об этих событиях. Его посмотрели более семидесяти миллионов человек — рейтинг гораздо более высокий, чем у самого телешоу. Особое внимание в этом фильме уделялось мучительному закадровому кашлю, появлявшемуся каждый раз, когда Инграм, перебирая варианты, называл правильный ответ. Для наглядности в фильм включили инсценировку того, как игрок пытается обмануть зрителей, будучи уже пойманным на лжи. Получилось смешно, как в комиксе.
    — Кажется, я никогда не слышал про гугол. — Кхе-кхе. — Вообще-то я думаю, что это гугол.
    В доказательствах стороны обвинения имелась довольно серьезная брешь: прямых подтверждений тому, что майор Инграм и Теквен Уайтток когда-либо встречались или хотя бы переписывались посредством электронной почты, не было. Удалось установить только то, что Уайтток несколько раз разговаривал с Дианой по телефону, но в этом не было ничего странного. Не будем забывать, что он сам был потенциальным игроком, да и Диана однажды участвовала в шоу и даже выиграла 32 тысячи фунтов. Более того, после своего дебюта в «Миллионере» она стала соавтором книги о шоу. Люди, приглашенные принять участие в шоу (в данном случае Уайтток), одержимые идеей заработать, часто стараются наладить связь с теми, кто уже выигрывал в нем, чтобы по возможности получить несколько дельных советов.
    Полиции также не удалось установить факт связи между подозреваемыми после шоу. Инграмы не встречались и не перезванивались с Уайттоком. (Вы, скорее всего, подумали, что трое заговорщиков должны были обсуждать, по крайней мере, как они поделят между собой деньги.) Даже после того, как лучшие следователи Скотленд-Ярда провели восемнадцать недель в поисках хоть каких-нибудь доказательств, главным аргументом, на котором основывалась позиция обвинения, все еще была пленка с записью шоу, на которой было запечатлено странное поведение Инграма и отчетливо слышался подозрительный кашель.
    Строго говоря, при ближайшем рассмотрении все подозрения в этом деле казались на удивление хрупкими. В частности, представители продюсерского центра заявили в суде, что заподозрили недоброе, еще когда Инграм использовал все три подсказки на более-менее легких первых вопросах. Тем не менее после исследования поведения предыдущих участников, дошедших до последних вопросов, выяснилось, что в этом нет ничего необычного.
    Вина Уайттока, по мнению юристов, подтверждалась тем, что во время шоу он спросил у своего соседа, знает ли тот правильный ответ на вопрос (видимо, с тем, чтобы кашлянуть вовремя и нужное количество раз, утверждали они). Но и это обстоятельство было подвергнуто сомнению, когда один из ветеранов шоу смог доказать, что это вполне нормальная ситуация (а ее подоплека — всего лишь выдумка).
    Производственный продюсер шоу предположил, что высказанное в ходе игры заявление Инграма о том, что он лучше пойдет на работу следующим утром, чем будет иметь миллион фунтов в кармане, является подозрительным. Но и это было опровергнуто, так как предыдущий участник — скромный учитель Дэвид Эдвардс, — выигравший миллион всего двадцать недель назад, говорил то же самое.
    Иными словами, свидетельские показания стороны обвинения были ярким примером того, что психологи называют «ретроспективной предвзятостью» — тенденцией к толкованию мыслей и чувств людей, основанной на своем собственном представлении о ситуации.
    Так или иначе, ни у кого не было ни малейших сомнений в том, что запись игры и есть самое сильное доказательство. Кашель раздавался сто девяносто два раза, и юристы настаивали на том, что по меньшей мере девятнадцать раз (наиболее громкие звуки) он оказал Инграму помощь в выборе правильного ответа. Оставалась одна проблема — как это подтвердить? Теквен Уайтток не отрицал, что во время записи передачи его мучил кашель. Он объяснял это аллергией на пыль. Независимые эксперты подтвердили, что в студии, где проходили съемки — душной и с сухим воздухом, — это расстройство вполне могло проявить себя. Как бы там ни было, один из юристов телекомпании пренебрежительно заметил:
    — Да, это так, у нас душно. Но я не могу представить обстановку, в которой человек начинает кашлять после того, как его сообщник дает правильный ответ.
    Возможно, он был прав, возможно — нет.
    На протяжении двадцати двух дней слушаний в зале суда было много кашля. Запись программы с участием майора Инграма несколько раз просмотрели полностью, а отдельные ее эпизоды и вовсе пересматривались постоянно. Специально для судебного разбирательства техники Celador не стали глушить посторонние звуки, чтобы кашель был отчетливо слышен. Но если бы он звучал только в записи!
    Журналист, находившийся в зале суда, заметил, что каждый раз, когда адвокат произносил слово «кашель» — естественно, это происходило довольно часто, — присутствующие начинали покашливать и прочищать горло. А во время выступления главного специалиста по респираторным условиям заседание и вовсе пришлось прервать, так как одна из присяжных начала буквально задыхаться от кашля. То же самое повторилось с двумя присяжными во время произнесения обвинительной речи, и судье не осталось ничего иного, кроме как объявить перерыв до тех пор, пока те не придут в себя.
    Конечно, кашель присутствующих не был сознательной реакцией на слова, звучащие в зале, — он возник сам собой, против воли кашляющих. Если бы им сказали, что между кашлем и словом «кашель» существует определенная связь, они бы, наверное, насторожились. Потому что если признать, что словесный стимул может вызвать приступ кашля, то почему бы не принять эту версию и в отношении Уайттока? По крайней мере часть его кашля перестанет казаться подозрительной и может быть оценена в качестве неосознанной реакции на правильный ответ. Более того, полной уверенности в том, что все подозрительные покашливания принадлежат именно Уайттоку, не было.
    Серьезный анализ по делу Инграма провел Джеймс Пласкетт, один из предыдущих участников шоу. Его волновал следующий вопрос: что, если зрители действительно склонны к тому, чтобы кашлянуть, когда слышат правильный, по их мнению, ответ? Пласкетт просмотрел запись призовой игры Джудит Кеппел и отчетливо различил кашель, появлявшийся в промежутке между первым случайным произнесением вслух правильного ответа и ее дальнейшими размышлениями. Кашель раздавался, когда она боролась за 2, 4, 8, 64, 500 тысяч фунтов и, конечно, за последний вопрос, цена которому — миллион. Иными словами, ситуация была практически идентичной той, что сложилась вокруг Инграма.

    Это дело оставляет «белые пятна» даже в понимании тех, кто имел к нему непосредственное отношение. Крис Таррант позднее заметил, что «ни сам Скотленд-Ярд, ни отдел по борьбе с мошенничеством так и не смогли понять, что же на самом деле случилось». Полиция в интервью газете «Daily Telegraph» официально признала: «Мы так и не смогли представить себе картину преступления. До мельчайших подробностей докопаться не удалось».
    Как бы там ни было, целью этой книги не является размышление о справедливости вынесенного судом приговора. Для нас наиболее важным является вопрос: почему все были готовы поверить в виновность Инграма?
    Когда кому-либо удается выиграть довольно большую сумму денег в шоу, которое смотрит вся страна, естественно, сам собой напрашивается вопрос о честности игрока. В поведении Инграма что-то позволило этому вопросу перерасти в подозрение. Даже сотрудники Celador инстинктивно почувствовали, что что-то идет не так, как обычно. Конечно, их подозрения (как и в случае с полицейскими, которых попросили определить настоящую жертву изнасилования) были продиктованы скорее не столько прямыми доказательствами, сколько внутренними ощущениями. Инграм, офицер среднего звена, неуклюжий обладатель красивого голоса, пришел на шоу с довольно скудным багажом знаний. «В тихом омуте черти водятся», — заметил Таррант, рассказывая о своих ощущениях от встречи с майором. По его словам, Инграм совершенно не производил впечатления человека, способного выиграть миллион фунтов.
    То, что убедило присяжных (а вместе с ними и английскую общественность) в виновности Инграма, — это его манера поведения во время игры: странноватый, неуверенный в себе и постоянно меняющий точку зрения человек вполне естественно вызвал подозрения. Сидя в кресле игрока, он выглядел растерянным, беспокоился и давал совершенно невразумительные ответы. Проще говоря, Инграм демонстрировал все признаки, которые мы интуитивно ассоциируем с ложью.
«Доверчивые» и «циники»
    В фильме Романа Полански «Китайский квартал» Джек Николсон сыграл роль частного детектива Джейка Гиттса.
    Гиттс с подозрением, если не сказать с маниакальной осторожностью, относится к каждому, с кем сталкивает его жизнь. По роду своей деятельности он насмотрелся на жуликов всех мастей и привык к тому, что его все время кто-то хочет обмануть. Но ввести его в заблуждение невероятно трудно, почти невозможно. Так было до тех пор, пока к Гиттсу не обратилась молодая женщина, попросившая сначала проследить за ее мужем (банальный, как ей кажется, адюльтер), а затем разобраться в обстоятельствах его смерти. Занимаясь расследованием, Гиттс обнаруживает, что на каком-то этапе его безошибочное чутье сыщика встречает мощное противодействие, наталкиваясь на стену коррупции, пронизывающей в том числе и полицию. Правда Джейка Гиттса никому не нужна. Он терпит сокрушительное фиаско от лжецов, потому что именно они задают тон, а по большому счету и правят миром. «Не надо, Джейк, это же Китайский квартал», — утешает его напарник в конце фильма, и мы понимаем, что Китайский квартал — это метафора. В каком-то смысле мы все живем в Китайском квартале.
* * *
    Некоторые люди лучше умеют распознавать ложь, чем другие. Но образ таких людей зачастую не совпадает с нашими представлениями о них. Нэнси Картер и Марк Уэбер, психологи из Университета Торонто, предложили сорока шести студентам, готовящимся получить степень магистра делового администрирования и уже имеющим некоторый опыт работы по специальности, решить практический вопрос, довольно простой на первый взгляд. Не секрет, что ложь — главная проблема сегодняшнего рынка труда: соискатели все чаще и чаще пытаются обмануть работодателей, предоставляя ложные сведения о своей квалификации и опыте трудовой деятельности для того, чтобы «занять свое место под солнцем». С этой проблемой столкнулся и сам университет, и даже более того — дорого заплатил своим имиджем научно-образовательного учреждения.
    Студентам предстояло выбрать, какому из двух менеджеров доверить проведение собеседований с потенциальными работниками. У обоих менеджеров был одинаковый опыт работы и набор специальных знаний. Единственным отличием их друг от друга было то, что они по-разному оценивали тех, кто приходил на собеседование.
    Колин относилась к людям очень позитивно и считала, что им можно доверять (по крайней мере до тех пор, пока они не докажут обратное). А Сью, напротив, от природы была слишком подозрительна. Она считала, что люди всегда стараются выйти сухими из воды, в какой бы ситуации ни оказались. То есть ее особенность — подспудное недоверие по отношению к потенциальным работникам.
    Вполне понятно, что большинство студентов выбрали именно Сью, полагая, что она лучше справится с проведением собеседования. Они опасались, что, пользуясь легковерностью Колин, ушлые бездельники, пытающиеся занять вакантное место, запросто смогут обвести ее вокруг пальца. Прозвучало также мнение, что доверчивая девушка не слишком-то сообразительна по сравнению со своей подругой.
    Многие из нас склонились бы к такому же решению, хотя в личном общении скорее предпочли бы Колин, а не Сью. Но если речь идет о собеседовании при приеме на работу, то лучше, чтобы его проводил специалист, тщательно следящий за тем, чтобы работник предоставил достоверные данные о себе.
    Широко распространено мнение, что доверчивый человек — легкая добыча для хищников социальных джунглей. Доверие ассоциируется с доверчивостью, особенно если речь идет о человеке, проводящем собеседование, или наивном любителе интернет-знакомств. Большинство моделей, связанных с принятием ответственных решений, предлагают нам вести себя как Сью, в каком бы социальном взаимодействии мы ни находились. Недоверчивые люди, вполне обоснованно полагая, что окружающие выстраивают свое поведение в соответствии со своими потребностями и интересами, гораздо более приспособлены к тому, чтобы защитить себя от использования со стороны других. Но значит ли это, что доверчивый человек — обыкновенный простофиля?
    Картер и Уэбер развили свой эксперимент, стараясь понять, действительно ли недоверчивые люди лучше распознают обман. Группе студентов предложили стать участниками ролевой игры по приему на работу. Традиционно часть из них попросили врать о довольно важных вещах (образование, квалификация, стаж) во время имитации собеседования. Иными словами, их попросили делать что угодно, лишь бы «получить работу». Другие должны были говорить о себе исключительно правду. Оставшимся, прошедшим перед экспериментом стандартный психологический тест и по его результатам условно разделенным на «доверчивых» и «циников», показывали видеозаписи «собеседования», и они должны были угадать, кто из студентов говорит правду, а кто — лжет. Результат получился неожиданный: «доверчивые» значительно чаще угадывали, что их пытаются обмануть.
    Результаты исследования Картер и Уэбера полностью подтвердили информацию, полученную в других научных центрах. Как ни парадоксально, «доверчивые» менее легковерны, чем «циники». Скорее всего, причина этого явления кроется в том, что «циники» (подозрительные от природы люди) стараются свести свои социальные взаимодействия с окружающими к минимуму, особенно за пределами небольшого круга близких, удостоенных их доверия. По словам социолога Тошио Ямагиши, они стараются избежать так называемого социального риска. Это значит, что они просто-напросто менее опытны в общении с другими людьми, по крайней мере с теми, кого не знают достаточно хорошо. Иными словами, «циники» испытывают трудности с оценкой намерений и мотивации в действиях окружающих.
    Если вы понимаете, что практически любой человек так или иначе может вас обмануть, то провести вас довольно сложно. Но вместе с тем вы не чувствуете нюансов — ведь это так сложно определить, кто перед вами — патологический лжец или честный человек.
    Доверчивых людей мы воспринимаем как наивных и легковерных, и на это есть основания — ведь они так часто вступают в рискованные, порой даже опасные отношения. В первую очередь это касается тех, кто назначает так называемые «свидания вслепую» или покупает «антиквариат» в самых обычных ларьках. Но такие люди не легковерны, они именно доверчивы. А это совсем не одно и то же.
«Старый» обман и его определение
    В январе 2007 года отставной полицейский инспектор по имени Гарри Уэддел удушил свою жену Сандру, работавшую медсестрой. Это произошло в их доме в Бедфордшире, через несколько недель после того, как Сандра призналась мужу в измене и попросила развод. Он накинул ей на шею моток кабеля и повесил в гараже, пытаясь инсценировать самоубийство. Рядом он положил листок формата А4, на котором напечатал «предсмертную записку». Он проделал все это в резиновых перчатках, чтобы не оставить «пальчиков». Уэддел двадцать пять лет служил в полиции и имел представление о том, что именно будут искать его коллеги, когда приедут на место происшествия.
    Никто из друзей и знакомых этой пары не мог поверить в то, что Сандра, счастливая мать троих детей, действительно могла покончить с собой. Тем не менее Гарри сначала был вне подозрений. В ходе расследования появилось несколько версий случившегося, но они не объясняли, что же произошло в тот день. Полиция подняла все старые дела. Три из них так или иначе были связаны с использованием кабеля, и все три — убийства, хотя изначально рассматривались как суицид. На теле женщины были обнаружены синяки и ссадины, свидетельствовавшие о том, что к ней непосредственно перед смертью применялось насилие. Но кто был источником этого насилия? Кто убил Сандру?
    В конце концов следователи пришли к выводу, что ключ к разгадке — предсмертная записка: настоящая ли она (если это все-таки самоубийство) и каким образом оказалась на месте преступления?
    Полиция передала записку Джону Олссону, эксперту в области судебной лингвистики.
    В 1994 году Олссон был обычным аспирантом лингвистического отделения Бирмингемского университета. Однажды он задумался о том, можно ли применить полученные знания в области судебной экспертизы. Опыт его коллеги Малкольма Култхарда показал, что лингвисты нужны полиции. Култхард провел анализ письменного признания Дерека Бентли, повешенного в 1953 году за убийство полицейского (этот случай считается классическим примером судебной ошибки). Анализ показал, что нет никаких сомнений в том, что признание написано не Дереком, а кем-либо из полиции, скорее всего следователем. Шокирующее известие помогло посмертно реабилитировать мистера Бентли. Вдохновленный успехом коллеги, Олссон стал сотрудничать с полицией. К моменту поступления дела Сандры Уэддел он оказал помощь в раскрытии трехсот с лишним дел, от вымогательства до убийства.
    Олссон знал, что поддельные предсмертные записки можно распознать по чрезмерному использованию эмоционально окрашенных самоуничижительных слов, таких как «сумасшествие», «трусость», «эгоистичность». Подобные слова почти никогда не встречаются в настоящих записках. Если следовать этой логике, записка Сандры выглядела подлинной, так как в ней не было ничего подобного, но Уэдделл, муж Сандры, был опытным полицейским и обладал достаточно развитым чутьем на такие вещи. Олссон продолжил свои исследования. В предыдущих делах он довольно часто мог составить мнение об авторстве того или иного письма, основываясь на индивидуальной стилистике написания. Но он не нашел чего-то более-менее заслуживающего внимания в этой записке. В итоге он углубился в изучение пунктуационных особенностей и неожиданно для самого себя совершил настоящий прорыв.
    Олссон обратил свое внимание на длину предложений, в частности на индивидуальные особенности размещения точек, первая из которых появилась сразу после того, как Сандра (предположительно Сандра) написала имя мужа:
    «Гарри. Я решила напечатать это письмо, потому что знаю, если я напишу его от руки и оставлю для тебя, ты точно не станешь читать. Прости меня за ту душевную боль, которую ты испытывал из-за меня, Гарри. Я никогда не хотела тебя ранить или причинить тебе боль…»
    Сама по себе записка была не очень большой, но в ней было превеликое множество точек, что понятно даже по приведенному маленькому отрывку. Сандра не могла написать это письмо. Она любила длинные, сложные предложения, наполненные запятыми, тире и точками с запятой. В ее записях обнаружилась фраза, состоявшая из более чем ста тридцати слов, в то время как средняя длина предложений из записки не превышала двенадцати слов. По стилю предсмертная записка больше напоминала манеру Гарри, так как он обычно писал короткими, рваными предложениями, примерно по девять слов. Именно этот факт, в числе ряда других доказательств, натолкнул полицию на мысль о том, кто на самом деле был убийцей. Уэддел был задержан[16].
* * *
    До сих пор я преимущественно рассматривал такой обман, который совершается, как говорится, глаза в глаза, то есть когда лжецы сплетают историю, тесно увязанную с конкретной ситуацией и при этом неплохо сочетающуюся с их личными качествами. Чем больше ложь соответствует образу человека, тем лучше. Тем не менее есть и другая разновидность лжи, при которой обманщик остается за кадром. Пример такого обмана относится совсем к другой области судебного расследования. Я имею в виду проверку результатов выборов. После скандальных президентских выборов в США в 2000 году это направление более чем актуально[17]. Реалии политической борьбы таковы, что специалисты вынуждены все чаще проводить статистический анализ результатов на предмет обнаружения признаков фальсификации.
    Казалось бы, нет ничего проще, чем подделать результаты выборов. Нужно всего-навсего придумать цифру, более-менее приемлемую, и, естественно, засчитать самый большой результат тому участнику, который должен победить. Правильно?
    На самом деле это гораздо сложнее, чем вы полагаете. Проблема в том, что люди на удивление плохо придумывают «случайные» числа. Когда участников эксперимента просят написать первое, что придет им в голову, они, как правило, чаще всего выбирают вполне определенные цифры. Задача судебных экспертов — проверить, являются ли результаты действительно случайными, какими они и должны быть, или же у них есть вполне конкретный автор.
    Бернд Бебер и Александра Скакко, политологи из Университета штата Колумбии, взялись проанализировать спорные результаты выборов в Иране в 2009 году, впоследствии породившие иранское «Зеленое движение». Они внимательно просмотрели официальные данные о количестве голосов, полученных каждым кандидатом в каждой провинции, концентрируя внимание на последней и предпоследней цифрах. То есть если кандидат получил 14 579 голосов в той или иной провинции, исследователи в первую очередь обращали внимание на цифры 7 и 9. Эти цифры, при условии, что выборы честные, ничего не могут нам рассказать ни о самом кандидате, ни о его электорате, ни о процессе выборов. То есть они, по словам статистиков, не более чем произвольная погрешность. Однако именно эти цифры могут лечь в основу проверки на фальсификацию. Например, если во время выборов почти все результаты будут оканчиваться на 5, то это, скорее всего, вызовет серьезные подозрения.
    Когда Бебер и Скакко просмотрели результаты, опубликованные Министерством внутренних дел Ирана, они обнаружили небольшую странность. Цифра 7 фигурировала в них неестественно часто для случайных чисел, в то время как пятерка почти ни разу не появилась. Такие результаты дали бы менее четырех из сотни не фальсифицированных выборов. Но и это еще не все. Хорошо известно, что люди с трудом придумывают не смежные цифры (такие, как 64 или 17, например). По крайней мере, это происходит не так часто, как можно было бы ожидать от ряда случайных чисел. Именно для того, чтобы проверить результаты на предмет такого отклонения, ученые стали сравнивать последнее и предпоследнее значение каждого результата. В среднем, если бы результаты были честными, около семидесяти процентов цифр в этих парах были бы непоследовательными. В случае с Ираном только шестьдесят два процента пар показали такой результат. Конечно, с одной стороны, шестьдесят два — это довольно много, почти что семьдесят, однако вероятность того, что честные выборы дадут такой результат, равна примерно 4,2 процента.
    Ученые дважды проверили данные и каждый раз исследования показывали, что результаты выборов, скорее всего, были кем-то продиктованы. Тем не менее осталась самая маленькая крупица сомнения в этом. Хотите знать какая? В соответствии с проведенным анализом, вероятность того, что иранские выборы были честными, равна примерно одному к двумстам.

Глава 5
Мечта о «машине правды»
Прошлое, настоящее и будущее детектора лжи

    Девятнадцатого апреля 1921 года молодой полицейский из Беркли пригласил восемнадцатилетнюю девушку по имени Маргарет Тэйлор пройти в небольшую комнатку, в которой находился стол со странной аппаратурой.
    Тэйлор, голубоглазая блондинка из Калифорнии, не имела ни малейшего представления, о том, что ее ждет. За несколько недель до этого она сообщила в полицию, что из ее комнаты в общежитии было похищено кольцо за четыреста долларов. Теперь же девушку попросили изложить эту историю еще раз, но при условии, что ее подключат к этому непонятному приспособлению, которое, по словам полицейского — какая чушь! — может читать мысли.
    Маргарет была не единственной, кто заметил пропажу принадлежавшей ей вещи. В течение последних месяцев студентки из того же кампуса — юные леди из благополучных семей — стали часто жаловаться, что в их отсутствие в комнатах бывает кто-то посторонний. К примеру, они находили свои ночные сорочки, обычно хранившиеся под подушками, на полу и в таком состоянии, будто их кто-то примерял. Одна второкурсница сказала, что из ее книги исчезли сорок пять долларов. Прочие жалобы были во многом схожи: пропадали украшения, личных вещи и даже шелковое белье. Отчаявшись добиться добровольного признания от живущих в кампусе студенток, заведующая общежитием обратилась в полицию. После краткосрочного и совершенно невразумительного расследования дело передали Джону Ларсону, тому самому полицейскому, который попросил Маргарет Тэйлор пройти в странную комнату.
    Мисс Тэйлор не относилась к числу подозреваемых, но Ларсону не терпелось проверить изобретение в действии. (В коридорчике возле комнаты ждали своей очереди еще несколько студенток.) Прежде всего Ларсон надел на руку девушки что-то напоминающее манжетку для измерения давления. Затем тугими резиновыми жгутами перетянул ей грудь, объяснив, что это поможет измерить глубину дыхания. Также он попросил девушку по возможности не шевелиться, поскольку малейшее движение могло привести к ошибке. И только после этого он включил свой аппарат.
    Завращались катушки с темной бумагой, пара иголок неспешно рисовала ломаные линии на бумаге. Убедившись, что аппарат функционирует нормально, Ларсон монотонным голосом начал задавать следующие вопросы.

    1. Тебе нравится колледж?
    2. Тебе интересно, как работает этот аппарат?
    3. Сколько будет 30 умножить на 40?
    4. Тебе страшно?
    5. Ты выпускаешься в этом году?
    6. Ты любишь танцевать?
    7. Тебе нравится математика?
    8. Это ты украла деньги?
    9. Тест показывает, что это ты. Ты их потратила?

    Процедура заняла всего шесть минут. Отпустив Тэйлор, Ларсон принялся опрашивать остальных студенток. Одна из них, Хелен Грэм, в первую очередь была на подозрении у следователя. Высокая, заметная девушка с глубоко посаженными глазами и несколько грубоватыми манерами, на несколько лет старше своих сокурсниц, Хелен почти не имела подруг. Студентки, пренебрежительно относившиеся к ее скромному канзасскому происхождению, избегали ее общества. Во время опросов полиции многие многозначительно намекали на то, что Грэм живет не по средствам. Вполне понятно, что, когда Ларсон задал вопрос о краже: «Тест показывает, что это ты. Ты их потратила?», аппарат зафиксировал резкий скачок давления. Девушка в ярости сорвала с себя жгуты, вскочила и выбежала из комнаты.
    На следующий день ее пригласили на допрос в полицию, где она во всем созналась. После этого все газеты Беркли писали о первом успехе нового полицейского приспособления — детекторе лжи.
* * *
    В 1858 году французский психолог Этьен-Жюль Маре сконструировал устройство, которое отмечало изменения в кровяном давлении человека и одновременно замеряло глубину дыхания и частоту пульса на фоне провоцируемого стрессового состояния (резкие звуки, пульсирующий свет и т. д.).
    В 1895 году итальянский судебный психиатр Чезаре Ломброзо разработал один из первых детекторов лжи, принцип работы которого основывался на обыкновенной физиологии. Подозреваемого просили поместить руку в специальный резервуар с водой. Уровень жидкости начинал подниматься и опускаться в такт с пульсом. Чем сильнее были колебания жидкости, тем менее искренним считали человека.
    Работы Маре и Ломброзо проводились в русле одной из центральных научных проблем того времени. Многие ученые пытались проследить взаимосвязь между эмоциями и состоянием нервной системы. В частности, Уильям Джеймс, основоположник прагматизма, утверждал, что именно психологическое состояние определяет чувства, а не наоборот (его классический пример: человек испытывает страх потому, что бежит от медведя).
    В 1901 году Фрейд написал:
    «Человек, от ужаса близкий к смерти, не может сдержать секрет. Даже если рот у него на замке, его выдают нервное постукивание кончиков пальцев о первую попавшуюся под руку вещь, равно как предательские выделения пота практически из каждой поры на теле».
    Вполне естественно, что, когда человеческие эмоции на пределе, они «включаются» одновременно, и это может стать прекрасным основанием для разоблачения лжеца.
    Новые исследования личности и ее сознания в течение первых десятилетий ХХ века обещали привнести ясность и объективность в вопросы изучения человеческого поведения. Надежды на создание настоящей «машины правды» породили оптимистический взгляд на то, что с ее появлением мир изменится до неузнаваемости. В 1911 году в «New York Times» была опубликована статья, автор которой с восторгом обозревал картины недалекого будущего, в котором «не будет никаких присяжных, исчезнет целая армия детективов и всевозможных свидетелей. Канут в Лету иски и встречные иски вместе с армией адвокатов. Отпадет надобность в существующей ныне сложной судебной системе. Государство будет принуждать всех подозреваемых проходить испытания на специально для этого разработанных научных приспособлениях».
    Колыбелью подобных воззрений был относительно молодой городок Беркли, быстро разрастающийся вокруг нового учебного заведения — Калифорнийского университета, который, по замыслу создателей, должен был затмить многие научно-образовательные центры восточной части страны. Энтузиасты надеялись, что университет, окруженный холмами Контра-Коста с одной стороны и безграничным океаном — с другой, получит известность как «Афины Тихоокеанского побережья». И вот, в самом начале ХХ века, реализация этой мечты стала вполне достижимой. Беркли как магнит притягивал лучшие умы Америки, интеллектуалов и людей искусства. Городок был славен еще и тем, что в нем моментально приживались все новшества той эпохи — от телефона до трамвая.
    Полицейский участок в Беркли считался одним из лучших в Америке. Он находился под руководством Августа Воллмера, считающегося сегодня родоначальником современной американской системы обеспечения правопорядка. Воллмер был стройным, властным человеком со строгим и проницательным взглядом голубых глаз. Он обладал непомерной любознательностью и свято верил в то, что у новейших технологий есть все шансы революционным образом повлиять на его ведомство. Он просто горел желанием если не заменить, то хотя бы дополнить расследования по-старинке научно оправданными методами.
    Как шеф полиции Беркли Воллмер нанимал на работу умных, высокообразованных людей, которые совсем недавно и представить не могли, что смогут сделать безупречную карьеру в системе обеспечения правопорядка. Однако Воллмер вдохновлял их на внедрение инноваций в работу, что делало службу в полиции чрезвычайно привлекательной. И одним из первых его помощников стал Джон Ларсон.
    Усердный, старательный, возможно, излишне самокритичный, Ларсон поначалу считался неперспективным полицейским. Он приехал в Калифорнийский университет, чтобы получить докторскую степень по психологии и судебной экспертизе. Его магистерская диссертация была посвящена современной технике идентификации отпечатков пальцев. Ларсон глубоко уважал Воллмера и разделял его точку зрения о необходимости внедрения в работу полиции современных и эффективных методов. В 1920 году он получил приглашение от Воллмера поработать в Беркли и, по стечению обстоятельств, оказался первым в стране полицейским с ученой степенью.
    За несколько недель до допроса Маргарет Тэйлор Ларсон прочитал статью под названием «Физиологические возможности теста на определение лжи», написанную студентом Гарварда Уильямом Моултоном Марстоном. В ней автор прослеживал взаимосвязь между кровяным давлением человека и вероятностью того, что он говорит правду. Вдохновленный возможностью применения этого открытия в работе полиции, Ларсон, следуя указаниям Марстона, попробовал разработать сложный аппарат, названный им кардиопневмопсихограф. Дело о краже в общежитии стало первым, в расследовании которого он мог применить свое детище. Вне всякого сомнения, аппарат действовал неплохо. После ареста Хелен Грэм все местные газеты пестрели заголовками вроде «Достижение науки помогло задержать вора из женского общежития». Ларсон был окрылен внезапным успехом[18].
    Август Воллмер был крайне доволен работой своего подчиненного и одобрил дальнейшее усовершенствование машины. Более того, вскоре он привел к Ларсону нового сотрудника.
    Леонард Килер родился в 1903 году в семье Чарльза Килера, поэта и натуралиста, яркого представителя богемной среды. Своего сына Чарльз назвал в честь Леонардо да Винчи. Юноша не проявлял особого интереса к образованию, но, тем не менее, был одарен в области техники.
    Однажды, когда он только-только окончил школу, на глаза ему попалась статья о том, что полиция Беркли использует в работе что-то вроде детектора лжи. Леонарда увлекла эта тема. Воллмер был близким другом Чарльза, а потому, будучи наслышанным о технических пристрастиях его сына, согласился взять младшего Килера на службу, определив юношу под начало Ларсона. Очень скоро сотрудничество начало приносить первые плоды. Килер расширил ряд физиологических показателей, измеряемых аппаратом. К тому же он сделал устройство более компактным, таким, что оно могло поместиться в специальный футляр. Новый аппарат, который теперь можно было носить с собой, замерял давление, пульс, глубину дыхания и так называемое «электрическое сопротивление кожи» (или, проще говоря, определял, потные ли у человека ладони). В сущности, современный полиграф (так Килер назвал усовершенствованный детектор лжи) — то же самое устройство.
    В период между 1921 и 1923 годами Ларсон и Килер проверили на полиграфе 861 человека, имевших отношение к 313 делам. Было вычислено 218 преступников, а 310 человек — оправдано. Конечно, большинство преступлений были незначительными. Чего стоит, например, семейная ссора, о которой Ларсон в своем ежедневнике написал следующее: «Муж обвиняет миссис Симонс в том, что она мастурбирует, и потому потащил ее в полицейский участок, чтобы проверить истинность своего заключения». Как бы то ни было, детектор лжи зарекомендовал себя превосходным устройством, помогающим практически сразу получать признания виновных. Умная машина бросила вызов всем преступникам.
    Шеф-повар был обвинен в том, что украл из ресторана столовое серебро, смотритель антитринитарной церкви вытащил из кармана одного из прихожан кошелек и часы… Можно привести массу примеров, в которых полиграф помог отыскать истину.
    И это было только самое начало его применения. Мечты Воллмера о более точных и эффективных методах допроса как никогда были близки к тому, чтобы стать повседневной реальностью. Полицейские со всех штатов начали съезжаться в Беркли, для того чтобы посмотреть на изобретение в действии и, возможно, приобрести его для своего участка.
    Полиграф становился все более популярен, а Ларсон все чаще задумывался о достоверности сведений, получаемых с его помощью. Он обратил внимание, что при повторном допросе подозреваемых, уже признавших свою вину, показатели были точно такими же, как и у людей, которым нечего скрывать. Чтобы найти объяснение этому эффекту, ему пришлось вступить в мучительную для его совести переписку с Хелен Грэм, вернувшейся в Канзас после унижения в Беркли. Грэм, от природы беспокойная и мнительная, страдающая от детских комплексов (детство, к слову, было не самым приятным периодом в ее жизни), и теперь не переставала твердить о своей невиновности. Ларсон поверил ей и извинился за то, что случилось. Он знал, что кражи в общежитии продолжались, но о них почему-то никто не хотел докладывать в полицию…
    Ларсона все больше и больше тревожила эта тема: может ли полиграф ошибиться? — ведь изменение физиологических показателей иногда происходит и по другим причинам, не обязательно связанным с изобличением обмана. Но, к сожалению, его коллег совершенно не заботило, как работает эта машина. Их интересовал только результат.
    Несмотря на то что сотрудничество Ларсона и Килера было крайне плодотворным, оно давалось им с трудом. Со временем они даже стали заклятыми врагами. Каждый по-своему представлял будущее аппарата и стремился любой ценой завоевать отеческую любовь Воллмера, чтобы воплотить свои мечты в жизнь. Ларсон относился к своему детищу довольно скептически, считая, что в будущем детектор сможет оказать неоценимую помощь в различных научных исследованиях и, возможно, в проведении судебной реформы. Но он сильно сомневался в том, что подобный аппарат должен играть ключевую роль в отправлении правосудия.
    У Килера же, напротив, были самые радужные ожидания, и он хотел, чтобы о полиграфе знали как можно больше. С его помощью он надеялся раскрыть несколько громких дел, не идущих ни в какое сравнение с мелкими бытовыми ссорами, а затем выгодно продать свои бесценные наработки крупным корпорациям с серьезными деньгами на банковских счетах.
    Ларсон стал презирать своего коллегу. «Торгаш» и «проститутка» — самые мягкие из прозвищ, которыми он его награждал. Как бы ни старался Килер приблизиться к осуществлению своей мечты — получить финансовую выгоду от совместного изобретения, — какие бы шаги ни предпринимал, все время на его пути оказывался «ненавистный Джон», который всем и каждому рассказывал о его, Килера, потребительском отношении к полиграфу.
    Килер постепенно начал спиваться, и это привело к расставанию с женой Катрин, обаятельной и утонченной женщиной. Она работала судебным экспертом и даже открыла свое детективное агентство в Чикаго. Именно после этого Катрин бросила пьющего мужа и ушла к Рене Дюссаку, кубинцу со степенью доктора философских наук, полученной в Женеве. Дюссак был неординарной личностью: пробовал себя как матадор, великолепно играл в поло, участвовал в кубке Дэвиса по теннису, серьезно занимался фехтованием. Одним словом, герой. Конечно, жизнь с таким человеком привлекала Катрин.
    Эта яркая женщина погибла в 1944 году в авиакатастрофе — самолет, которым она сама управляла, разбился в полях Огайо. Килера же несколькими годами позже хватил удар, вызванный чрезмерным употреблением алкоголя, и вскоре он умер. Ему было всего сорок шесть.
    Джон Ларсон всю жизнь работал в различных государственных структурах, из года в год собирая отзывы о своей машине. Он написал книгу по психологии, объем которой превышал девять тысяч страниц. Но для нее так и не нашелся издатель. Он умер в 1965 году в возрасте 73 лет.
* * *
    В 1986 году американский шпион Олдрич Эймс был уведомлен начальством о том, что ему нужно пройти тест на полиграфе.
    В этом не было ничего удивительного: все сотрудники ЦРУ должны проходить такой тест каждые пять лет. По стечению обстоятельств, от него не зависящих, Эймс тестировался лишь однажды, десять лет назад. Единственное воспоминание, которое у него осталось после первого прохождения теста, было негативным. Но теперь он был по-настоящему напуган.
    Дело в том, что годом ранее, испытывая острую нехватку денег, он начал понемногу продавать информацию внешней разведке СССР. Вполне понятно, что он боялся: вдруг проклятая машина обнаружит его предательство? Связавшись с КГБ, он попросил совета, как лучше поступить.
    Ответ пришел за несколько дней до проведения неприятной процедуры. Эймс вскрывал конверт в предвкушении, что сейчас узнает о каком-нибудь чертовски хитром способе обмануть полиграф. Может быть, надо как-то по-особому прикусить язык? А может, дышать чаще или, наоборот, реже? Эймс и так все это знал, но ему хотелось большего.
    Но совет КГБ заключался в том, что ему следует хорошенько выспаться и попробовать расслабиться во время проведения теста. Олдрич был разочарован. Тем не менее ему не оставалось ничего другого, как последовать совету Москвы. И он… блестяще прошел испытание! В 1991 году это удалось ему еще раз, даже несмотря на то что ЦРУ, взволнованное утечками информации, усиленно искало двойных агентов.
    Измена Олдрича Эймса была обнаружена только в 1994-м, и то только после того, как он слил имена почти всех американских шпионов, многие из которых впоследствии были устранены. Понятно, что он всю жизнь с презрением относился к полиграфу.
    В 2000 году американский ученый Стивен Афтергуд написал для журнала «Sciense» статью, в которой подверг технологию применения детектора лжи жесткой критике. В ноябре того же года он получил письмо — четыре рукописные странички с обратным адресом Алленвудской федеральной тюрьмы, где Эймс содержится и поныне. В письме заключенный поздравил Афтергуда с выходом «во всех смыслах замечательной статьи, содержащей остроумную и точную критику бестолковой машины». Это письмо тем более ценно, что его автор — человек, несколько раз обманувший детектор. Вот отрывок из письма:
    «В сущности, как и любая другая пыльная наука, эта тоже никуда не денется (в голову сразу приходят графология, астрология и гомеопатия), потому что те, кто пользуется полиграфом, судя по всему, получают от процесса неописуемое удовольствие и некоторую прибыль. Так что полиграф еще надолго останется с нами. Самая очевидная цель его применения — удивительно полезная помощь следователям, сравнимая разве что с резиновой дубинкой или дипломом в красивой рамочке, висящим не стене. Хотя, конечно, это зависит от того, кто его использует. Тебя уволят, не будут брать на работу, тебя казнят или отправят в тюрьму — именно эти страхи может внушить полиграф почти любому доверчивому человеку».
    Справедливости ради стоит отметить, что полиграф не совсем уж бесполезный прибор, поскольку частота сердцебиения и в самом деле может свидетельствовать о том, что подозреваемому есть что скрывать. Важно, чтобы за датчиками следил опытный оператор, это во многом облегчает расшифровку.
    Но и Эймс в чем-то прав. Эффективность использования полиграфа объясняется тем, что это устройство «заточено» под определение лжи, а абсолютно непогрешимых людей не существует. Однако люди, работающие с этим устройством, как правило, забывают, что более-менее надежного способа распознать ложь не существует. Все признаки «лжеца», которые фиксирует полиграф, могут иметь совершенно другие причины, в том числе вполне понятное волнение при прохождении теста.
    В Европе детектор лжи никогда не пользовался особой популярностью, да и в США он так и не стал основным орудием правосудия. Тем не менее детектор лжи прочно вошел в арсенал полиции[19]. Следователей мало заботили научные споры, разгоравшиеся вокруг этого устройства. Главным был результат, а на результат во многом работал миф о полиграфе — легендарном, чуть ли не волшебном устройстве, способном вытянуть признание в самых безнадежных случаях; на войне, как говорится, все средства хороши. (В одной из серий «Прослушки»[20] есть сцена, основанная на реальных событиях. Офицеры полиции пытаются добиться признания от подозреваемого при помощи копировальной машины, в которую изначально была заложена бумага с надписью «ЛОЖЬ».)

    В различных целях полиграфом долгие годы пользовались армия и разведка Соединенных Штатов (в частности, для проверки преданности союзников, для допросов лиц, подозреваемых в шпионаже и терроризме, для подтверждения точности полученных сведений или, как это было в случае с Эймсом, для проверки собственных сотрудников).
    Со временем полиграф проник во многие сферы жизни американцев. Еще в 1930-х и 1940-х годах он, не без помощи Килера, стал доступен банкам, промышленным предприятиям и даже государственным департаментам, жаждущим убедиться в честности и надежности своих служащих. В каком-то смысле это устройство стало политическим символом: с тех пор как выросла потребность в личной проверке прямоты и лояльности граждан, что стало особенно актуальным в эпоху «холодной войны». В феврале 1950 года Джо Маккарти, выступая в сенате, призвал пройти испытание на детекторе лжи 205 человек, подозреваемых в сочувствии коммунистам. Еще раньше, в 1949 году, во время судебного разбирательства по делу Элджера Хисса[21], конгрессмен Ричард Никсон (президентом США он станет гораздо позже) призвал подозреваемого в шпионаже Уиттекера Чамберса пройти тест на детекторе лжи. Это было необходимо не только для проверки показаний Чамберса, который честно признался в том, что работает на советскую разведку, но и полностью соответствовало духу эпохи маккартизма. Сам Никсон в разговоре с другом как-то заметил: «Я ничего не знаю о полиграфах и тем более не имею представления о том, какие сведения они дают — точные или нет. Но в одном я уверен полностью: люди их боятся».
* * *
    В пятидесятые годы полиграф стал иконой масскультуры. Он мелькал в рекламе, о нем писали, в том числе в глянцевых журналах, герои сериалов и фильмов либо сами проверялись на полиграфе либо проверяли других. Культурную ценность этого приспособления, как никто другой, понимал один человек, о котором мы с вами сейчас поговорим.
    Уильям Моултон Марстон родился в 1893 году в Бостоне. Этот полноватый человек всегда был энергичен и оптимистично настроен. Еще будучи студентом Гарварда, Марстон работал в престижной «лаборатории эмоций» Гюго Мюнстерберга, немецкого психолога. В этой лаборатории Мюнстерберг и его ученики с помощью специальных приборов фиксировали физиологические реакции испытуемых на разного рода эмоции (например, когда человек испытывал страх или нежность к кому-либо). Одной из испытуемых была Гертруда Штейн; впоследствии она описала свои ощущения так:
    «Я смотрела, как из аппарата выползает бумага с диаграммой моих сердечных сокращений. Она скапливалась на полу, как грозовые тучи. Казалось, что иголка бесконечно будет выводить на бумаге ломаные линии…»
    Марстон, единственный из троих, приложивших руку к созданию полиграфа, не имел никакого отношения к полиции. Он стал первым в Америке поп-психологом.
    В 1930-х годах статьи Марстона периодически появлялись на страницах таких журналов, как «Esquire» и «Family Circle». Он писал о своем «тесте на выявление обмана», который, к слову, проводился преимущественно среди юных девушек. Кроме того, он был довольно частым гостем различных шоу на телевидении. Студия «Universal» пригласила Марстона поработать экспертом по «эмоциональной составляющей» сценариев и платила ему за это огромные гонорары. Обращались к Марстону и рекламные компании — с тем, чтобы с помощью полиграфа он помог провести им исследования потребительского рынка.
    Вообще, Марстон довольно часто сотрудничал с рекламодателями, в том числе и как исполнитель главных ролей. В рекламе продукции компании «Gillette» он, к примеру, с помощью полиграфа проверяет реакцию мужчин на бритье. Текст рекламы был примерно таким:
    «Перед вами настоящий детектор лжи. Да-да, это то самое устройство, которое используют Джимены[22] и полиция! В исследовании, которое призвано обнажить всю правду об использовании бритвенных принадлежностей, приняли участие несколько сотен мужчин. Их попросили побриться под присмотром доктора Уильяма Моултона Марстона, выдающегося психолога, одного из разработчиков знаменитого детектора лжи. Наши участники знают, что обмануть детектор нельзя, и поэтому мы попросили их побрить правую щеку с помощью бритвы „Gillette“, а левую — с помощью бритвы другого производителя. Как вы думаете, какая из бритв им понравилась больше? „Gillette“ справится с любой щетиной, это правда, доктор Марстон?»
    Весельчак Марстон горячо приветствовал всякого рода развлекательные мероприятия. Как психолог, он был уверен в том, что они помогают людям преодолеть уныние. Был у него и свой конек. Он считал, что причины многих проблем кроются в том, что женщины, к превеликому сожалению, не занимают доминирующего положения в обществе. По мнению Марстона, женщины дадут фору мужчинам в любых начинаниях. Ведь мужчины слишком зациклены на своих сексуальных потребностях и жажде власти, в то время как женщины исповедуют «любовь ко всему живому». Рано или поздно это приведет к тому, что у женщин появится полное право взять управление обществом в свои руки. «Через сотню лет, — говорил Марстон, — страна увидит возрождение матриархата. Миром будут править амазонки».
    В мечтах Марстона детектор лжи занимал особое место. Как он считал, с его помощью грядущие поколения смогут точно выявить эмоциональную составляющую культуры и, соответственно, общество определится с выбором набора необходимых благ.
    Личная жизнь Марстона была не совсем обычной. С одной стороны, полная гармония с женой Элизабет, а с другой — не менее тесная связь с ассистентом в исследованиях Оливией Берн. От каждой женщины у него было по два сына. Удивительно, Элизабет и Оливия не только знали о существовании друг друга, но и жили под одной крышей. (Вместе с детьми и Марстоном, разумеется.) Элизабет, юрист по профессии, содержала за свой счет всю семью. Оливия же присматривала за детьми, так как имела больше свободного времени. Семья была дружной: повзрослевшие дети со смехом рассказывали, что по вечерам их любимым развлечением было подключить случайного гостя к детектору лжи… После смерти Марстона Оливия и Элизабет не захотели расставаться и поддерживали друг друга до глубокой старости.
    Как видите, судьба Марстона, единственного из создателей детектора лжи, оказалась вполне благополучной. По видимости, это объясняется тем, что он избрал для себя более легкую стезю. Я имею в виду, что масскультура все-таки отличается от работы в полиции.
    Однажды Марстон получил приглашение о сотрудничестве с «DC Comics», популярным издательством комиксов. Владельцы «DC» с его помощью хотели поумерить пыл скептиков, ставящих под сомнение влияние комиксов на сознание детей. Ученый с радостью принял предложение.
    На каком-то этапе работы он поинтересовался у своих новых коллег, почему в мире комиксов до сих пор нет женщины-супергероя, своеобразного антипода Супермена. Ответ его удивил: оказывается, такие персонажи были, но они не пользовались особой популярностью. Марстон предположил, что, в женских персонажах, скорее всего, подчеркивались гендерные черты, в то время как разумнее всего совместить в них силу и женственность. «А вы попробуйте сами разработать такого персонажа», — не без иронии порекомендовали ему.
    Вопреки всем ожиданиям Марстону удалось это сделать: он придумал образ Суперженщины, владеющей золотым лассо, способным заставить говорить правду любого, кто попадется в него.
Современные «машины правды»
    К сожалению, полиграф ошибается гораздо чаще, чем «лассо правды». В 2001 году Пентагон в своем заключении для конгресса отметил, что «национальная безопасность слишком ценна, а потому ради ее соблюдения нельзя полагаться на столь грубый инструмент». Национальная академия наук США пришла к тому же выводу, утверждая, что результаты, полученные с помощью полиграфа, «скорее случайны, даже несмотря на то, что иногда правдивы». Как бы то ни было, аппарат все еще используется и федеральным правительством, и вооруженными силами Соединенных Штатов.
    В наши дни большие надежды возлагают на технологии, сканирующие мозг. Считается, что им под силу преодолеть те трудности, с которыми столкнулся полиграф. Основанные на изучении нейронной активности головного мозга, эти технологии дают возможность проникнуть в самую суть лжи, ведь отвлекающие внешние факторы при исследовании отсекаются.
    Современная наука советует полагаться на технологии ЭЭГ (электроэнцефалография) и функциональной МРТ (магнитнорезонансной томографии)[23].
    ЭЭГ измеряет электрическую активность мозга, вызываемую функционированием нервной системы. В ходе исследования на голову испытуемого (пусть это будет человек, подозреваемый в совершении преступления) надевают шапочку с электродами и начинают показывать ему картинки, как относящиеся, так и не относящиеся к преступлению. По словам Питера Розенфельда, профессора Северо-Западного университета, вложившего немало усилий в разработку данной технологии, когда испытуемый видит «стимул», то есть картинку, имеющую отношение к преступлению, в его мозге возникает определенный импульс (так называемый Р300). Этот импульс тут же замечает человек, проводящий исследование. При этом совершенно неважно, насколько интенсивно испытуемый отрицает, что узнал лицо своей жертвы или напарника, — Р300 выдает его тайны. Примечательно, что ЭЭГ-тестирование иногда называют «тестом на проверку сведений о преступлении».
    Сегодня во многих журналах можно встретить статьи, авторы которых восторженно утверждают, что эпоха обмана близится к концу. Надежды исследователей связаны с технологиями МРТ, подающими большие надежды (впрочем, так же говорили и о полиграфе восемьдесят лет назад).
    Функциональная магнитно-резонансная томография, изобретенная на заре 1990-х, поначалу использовалась для детального изучения процессов, происходящих в человеческом мозге. Томограф позволяет заглянуть в мозг и выделить его активно функционирующие участки. Исследования, проведенные при помощи МРТ, крайне интересны. Но самое главное, томограф, в отличие от полиграфа, — поистине революционное изобретение, во многом преобразившее нейробиологию.
    Для того чтобы провести МРТ-исследование, человека помещают в большую трубу (по крайней мере, так это выглядит), которая, упрощенно, является очень мощным магнитом. Испытуемого могут попросить выполнить ряд простейших заданий: ответить на несколько вопросов, нажать на кнопки (как правило, связанные с демонстрируемыми картинками) или же просто послушать музыку. По ходу выполнения этих заданий томограф фиксирует области мозга, наиболее активно задействованные в той или иной умственной деятельности.
    Когда нейроны «включаются», мозгу требуется большое количество насыщенной кислородом крови. Повышенный кровоток в активных зонах вызывает искажение локальных магнетических полей, что моментально улавливается аппаратом. При помощи сложного и довольно противоречивого статистического метода создаются соответствующие изображения, которые передаются на экран. Конечный результат прост и нагляден: мы получаем картинки с изображением мозга, на которых активные области выделены цветными пятнами.
    Ученые, предложившие использовать МРТ для изобличения лжи, утверждают, что когнитивные усилия, прилагаемые человеком для того, чтобы сделать свой обман правдоподобным, могут быть отслежены томографом точно так же, как и любая другая мозговая активность. Иными словами, если человек при ответе на вопрос пытается соврать, его ложь — а точнее, момент ее появления — можно не только зафиксировать, но и увидеть на экране (красные и синие пятна).
    В Америке, ведущей беспрерывную борьбу с терроризмом, главным идейным вдохновителем проведения исследований в области идентификации лжи является Академия защиты и оценки достоверности сведений при Пентагоне. Но это вовсе не значит, что в применении данных технологий заинтересованы исключительно федеральные службы США. Они широко применяются и в повседневной жизни. В частности, многие учебные заведения используют такие технологии при определении объема плагиата в студенческих исследованиях; службам безопасности международных аэропортов рекомендовано проводить сканирование мозга пассажиров, вызывающих подозрение (по мнению некоторых энтузиастов, очень скоро это станет такой же нормой, как и повсеместное сканирование багажа). Более того, многие считают, что применение ЭЭГ и МРТ — отличный способ для работодателей проверить уровень знаний и квалификацию новых сотрудников. Применение этим технологиям можно также найти и в области иммиграционной политики — например для того, чтобы проверять чистоту помыслов иммигрантов наряду с проверкой их паспортов.
    Активным внедрением МРТ в повседневную жизнь занимаются по меньшей мере две американские компании, «Cephos» и «No Lie MRI». К их услугам прибегают частные лица, желающие так или иначе доказать свою невиновность перед кем-либо. Бывает, что МРТ помогает найти делового партнера или даже достойного спутника жизни.
    Вполне понятно, что, как и в случае с полиграфом, серьезные споры ведутся вокруг того, можно ли использовать сведения, получаемые с помощью МРТ, в полицейской и судебной практике. Разрешением некоторых сложных вопросов, связанных с применением новых технологий в этих областях, уже занимаются правоведы и сторонники этических воззрений. В частности, немаловажным представляется вопрос о том, не противоречит ли использование МРТ основным принципам правоприменительной деятельности. А если сведения, добытые с помощью ЭЭГ или МРТ, все же могут использоваться, то в каком качестве: в качестве физиологического подтверждения (такого, как экспертиза ДНК) или же в качестве свидетельского показания?
    Тесты на определение лжи, разработанные на основе ЭЭГ и МРТ, в ходе проведения лабораторных исследований дали более чем оптимистичные результаты. Рубен Гур, профессор Пенсильванского университета, связавший свою профессиональную деятельность с изучением лжи при помощи МРТ, показывал мне результаты своих исследований. На МРТ-снимках невооруженным взглядом можно заметить значительную разницу в мозговой активности человека в тот момент, когда он говорит правду и когда лжет. Тем не менее, думаю, пройдет еще много времени, прежде чем люди поверят в достоверность сведений, получаемых с помощью томографа, так же твердо, как и в собственную правоту.
    Ни ЭЭГ ни МРТ до сих пор не были должным образом проверены вне лабораторных исследований. Обе технологии широко применяются в области медицины, но можно ли положиться на них при вычислении лжи и обмана? В реальном мире на точность результатов могут повлиять тысячи факторов, предвидеть которые зачастую не так легко. Например, техника может ошибиться в том случае, если человек во время совершения преступления находился в состоянии алкогольного или наркотического опьянения и, соответственно, не может точно восстановить в памяти картину произошедшего. К тому же следователю, прежде чем использовать в работе новые технологии, в любом случае придется определиться с тем, какие именно сведения он хочет получить от подозреваемого. Я говорю о том, что необходимо конкретизировать вопросы, ведь техника применения ЭЭГ и МРТ в работе полиции пока что далека от совершенства — обыкновенное цветное пятно на картинке с изображением мозга ни в коем случае не может являться полным доказательством вины человека.
    Есть и еще одна трудность: надежность полученных сведений напрямую зависит от самого испытуемого. Достаточно небрежного поворота головы, и результаты исследования будут неточными. (Это, по крайней мере, откладывает решение морально-этического вопроса о том, может ли подозреваемый вообще подвергаться подобным исследованиям против своей воли.)
    К тому же у ученых пока нет полной уверенности в том, что МРТ способно отличить ложь от неприятных для человека воспоминаний. Бывает и так, что человек и сам точно не знает, правду он говорит или нет.
* * *
    Восьмого июля 1997 года офицер военно-морского флота США Билл Боско вернулся к себе домой в Норфолк, штат Виржиния, после недельного пребывания в море. В спальне он обнаружил тело своей жены. Впоследствии было установлено, что она была жестоко избита и изнасилована. Мишель Мур-Боско было всего девятнадцать. Девушка убежала из родительского дома, чтобы тайно выйти замуж за любимого человека, свадьбу они сыграли совсем недавно.
    Вскоре полиция арестовала некоего Дэниэла Уиллиамса, коллегу и соседа Билла. После мучительного восьмичасового допроса он во всем сознался, подробно описав, как избивал несчастную Мишель перед тем, как изнасиловать. Признание Уиллиамса спровоцировало целый ряд арестов, поскольку полиция пришла к выводу, что он действовал не один, а в сговоре с другими лицами. В камеру попали Джозеф Дик, сосед Уиллиамса, а также еще двое моряков — Дерек Тис и Эрик Уилсон. В ходе допроса они тоже признали свою вину, да и вообще старались идти навстречу полиции, чтобы избежать смертной казни. Дик публично извинился перед семьей жертвы. «Я знаю, что не должен был делать этого, — сказал он в своем последнем слове, после которого судья назначил ему пожизненное заключение. — И я понятия не имею, что случилось со мной той ночью, — со мной и с моей душой».
    Дело оказалось весьма неоднозначным. Следователям так и не удалось обнаружить на месте преступления ни образцов тканей (для проведения ДНК-экспертизы), ни даже отпечатков пальцев кого-либо из четырех подозреваемых. Более того, пока шло судебное разбирательство, серийный маньяк по имени Омар Баллард заявил, что это убийство — дело его рук. Полиция проверила ДНК Балларда, и оказалось, что он действительно побывал на месте преступления. Но в отличие от основных подозреваемых Баллард утверждал, что действовал в одиночку.
    Как бы то ни было, полиция Норфолка продолжала развивать версию в отношении Тиса, Дика, Уилсона и Уиллиамса. (Баллард также попал за решетку, но по другому делу.)
    После того как все четверо были осуждены, в обществе зародилось и стало крепнуть подозрение, что произошла чудовищная судебная ошибка. В 2005 году «Проект „Невиновность“», некоммерческая организация, занимающаяся реабилитацией незаконно осужденных людей, решила поднять дело «норфолкской четверки» из архивов. Для участия в разбирательстве собралась опытная команда юристов и специалистов по судебной экспертизе. Все они были убеждены в том, что парни, отбывающие наказание, не причастны к совершению преступления.
    Одним из экспертов был Ларри Смит, ветеран службы в ФБР. Поначалу он скептически относился к тому, что полиция могла допустить ошибку, — ведь как-никак все четверо дали признательные показания. Зачем невиновному человеку заявлять о том, что это он совершил преступление, да еще и такое отвратительное? Но чем больше Смит вчитывался в материалы дела, тем сильнее становились его сомнения. Никаких реальных доказательств того, что осужденные вообще когда-либо находились на месте преступления, так и не было обнаружено. Более того, ни один из них никогда ранее не выказывал ни малейшей склонности к столь неудержимой жестокости, с какой было совершено убийство. Все доводы сводились к тому, что подозреваемые сами во всем признались. Но даже их показания вызывали немалые сомнения — уж слишком много в них было противоречий и недостоверной информации; тем более, кто знает, каким образом удалось добиться признаний: не исключено, что с применением морального давления и запугивания подозреваемых с помощью лжи[24].
    «Признание не является главной целью допроса, — заявил Смит в интервью газете „Times“. — Гораздо важнее понимать, что любое признание должно подтверждаться реальными фактами с места происшествия». Однако на деле получалось, что отсутствие таких фактов не состыковывалось с решением, вынесенным присяжными. А потому Смит и еще двадцать пять бывших сотрудников ФБР написали письмо Тиму Кейну, губернатору штата Вирджиния, в котором попросили его принести публичные извинения незаконно осужденным. В этом письме они настаивали на том, что, «хотя такие дела — редкость, на практике еще встречаются случаи, когда некорректно проведенный допрос приводит к тому, что подозреваемые начинают давать ложные признания».
    После некоторых размышлений Кейн все-таки согласился с доводами независимых экспертов и принес публичные извинения перед тремя из осужденных (Эрика Уилсона, осужденного за причастность к изнасилованию, на тот момент уже выпустили из тюрьмы, где он провел более восьми лет; перед ним Кейн извиняться не стал). Мужчинам было разрешено покинуть тюрьму, но судимость, тем не менее, осталась непогашенной. Так что, как бы ни сложилась их жизнь в дальнейшем, на них все равно будет висеть клеймо преступников, совершивших покушение на половую неприкосновенность личности[25]. (Главным условием освобождения был длительный контроль над каждым из них — кажется, в двадцать лет.)
    В 2008 году Кейн в радиоинтервью признался, что его действия — скорее уступка, а если точнее — вынужденная мера. «Некоторые так называемые правозащитники просят, чтобы суд не принимал во внимание все признания, полученные в ходе слишком долгих и слишком упорных допросов… Но это абсурдное требование. Я не верю, что человек признается в том, чего он не совершал», — заявил он.
    Кейн не одинок в своих утверждениях. Соул Кассин, профессор нью-йоркского Колледжа уголовного правосудия им. Джона Джея, — эксперт в области психологии ложных признаний. Где бы он ни выступал с лекциями, аудитория всегда одинаково реагирует на поставленный им вопрос: «А как бы поступили вы в таком случае?» — «Ну, я бы так никогда не сделал. Ни за что не признался бы в том, чего не совершал. Это же очевидно!» — говорят люди. По словам ученого, присяжные заседатели, вынося вердикт, руководствуются той же логикой. Действительно, раскаяние — чрезвычайно сильное доказательство вины. Судебная практика однозначно указывает на то, что человека, сознавшегося в совершении преступления, наверняка ждет суровая участь, — даже в том случае, если присяжные заподозрят, что признание было получено нелегитимным путем, под угрозой применения насилия. Кстати, иногда присяжные настаивают на том, что признание подсудимого — решающий фактор, повлиявший на их решение. «Не думаю, что судьи долго думают над приговором, если в протоколе зафиксировано признание, — говорит Кассин. — В этом случае они считают, что просто обязаны вынести соответствующий приговор — обвинительный, разумеется».
    Так или иначе, признание (или раскаяние) формирует отношение к человеку, который по известным только ему причинам возлагает на себя вину в совершении преступления, и это может повлиять на исход дела задолго до судебного разбирательства.
    Соул Кассин вместе со своей коллегой Лизой Хэйзэл провели эксперимент, в котором, не зная об этом, участвовали студенты колледжа. На одном из занятий Лиза растерянно сказала, что забыла кое-что важное у себя в кабинете и что ей нужно ненадолго отойти. «Кто хочет, может пока перекусить в столовой», — сказала она.
    Через пару минут после того, как она покинула аудиторию, с преподавательского стола исчез ноутбук. По просьбе Лизы и Соула его взял человек, заглянувший в аудиторию, якобы привлеченный шумом.
    Когда Лиза вернулась, она талантливо изобразила шок, вызванный пропажей дорогой вещи. Получалось, что студенты были единственными свидетелями преступления. Чуть позже им показали фотографии «подозреваемых» и попросили сказать, кто именно украл ноутбук. Фотографии настоящего «вора» среди них не было. Тем не менее кто-то из студентов опознал «преступника», а далее сработало «сарафанное радио» — все стали говорить о том, что ноутбук стащил именно этот человек.
    Два дня спустя группу снова собрали, чтобы «кое-что уточнить». Предварительно студентам сообщили, что такой-то и такой-то из числа «подозреваемых» признался в краже. Как и следовало ожидать, это коренным образом изменило мнение свидетелей. Около шестидесяти процентов студентов, ранее опознавших «преступника», готовы были согласиться, что ноутбук украл другой человек. Половина из тех, кто ранее не пришел к определенному выводу, узнав о признании «вора», после некоторого замешательства все-таки сказали, что видели его у преподавательского стола. Объяснение было примерно таким: мы просто не смогли хорошо запомнить «вора», а потому и не узнали его в первый раз, ну а если он сам признался…
    С провокационной целью Соул сказал кое-кому из студентов, что их подозрения (ошибочные в действительности) оправдались. Они ничуть не были удивлены, так как, по их словам, «прекрасно запомнили преступника». То есть, как только прошла информация, что человек сознался, память свидетелей становилась кристально чистой и они начинали припомнить мельчайшие детали произошедшего.
    А теперь посудите сами — даже если свидетелей того или иного преступления ничего не стоит ввести в заблуждение, то что уж говорить о тех, кто выносит суждения о случившемся только по протоколам и вещественным доказательствам?
    В 2006 году психолог лондонского Университетского колледжа Хайшол Дрор в рамках эксперимента пригласил к себе шестерых специалистов по дактилоскопии. Он показал им образцы отпечатков пальцев и попросил определить, какие из них остались на изъятых с места преступления вещах. После того как специалисты сделали заключение, им была предложена новая информация: одним сказали, что человек, которому принадлежат отпечатки, признался в совершении преступления, а другим — что подозреваемый в момент совершения преступления находился в руках полиции. В результате четверо из шести экспертов усомнились в своих выводах и приняли совершенно новое решение.
    Признание — настоящее ядерное оружие в ряду доказательств по делу. Но, к сожалению, мы не можем с полной уверенностью сказать, насколько оно искренно. Как известно, индивидуальные особенности человека заложены в молекулах ДНК, и если следов ДНК конкретного человека на месте преступления не обнаруживается, говорить о том, что он виновен, преждевременно. ДНК-экспертиза не раз помогала «Проекту „Невиновность“» реабилитировать в глазах правосудия незаконно осужденных. Более двухсот пятидесяти человек были оправданы — и при этом четверть из них во время расследования сознавалась в совершении преступления. Для кого-то «повесить» на себя чужую вину — способ самовыражения, попытка привлечь к себе внимание и даже заработать своего рода славу. (В 1932 году сотни людей признавались в том, что это они похитили полуторагодовалого сына американского летчика Чарльза Линдберга, известного тем, что он первым совершил трансатлантический перелет.) Однако ни для кого не секрет, что признание может быть сделано и по другим причинам. В частности, некоторые подозреваемые сознаются в совершении преступления под грубым напором следователей, проводящих допрос. Полицейские, работающие над сложным делом (особенно если оно привлекает к себе внимание общественности), сами находятся в затруднительном положении — их задача наиболее эффективно провести расследование. А потому они — настоящие мастера создавать у допрашиваемых впечатление, что в их положении лучше всего сознаться, даже в том, чего на самом деле не совершали. Например, опытному следователю ничего не стоит убедить подозреваемого в том, что ему грозит смертная казнь, если он не сознается (именно так было в случае с «норфолкской четверкой»). Когда у подозреваемого не остается сомнений, что ему никто не собирается верить, он все больше склоняется к мысли, что придется взвалить на свои плечи вину, пусть и чужую. Ведь именно это может стать последней соломинкой, ухватившись за которую удастся избежать электрического стула.
    Сторонники применения МРТ в качестве детектора лжи утверждают, что, пока еще несовершенная технология со временем будет развиваться, дело за практикой. Что ж, вполне возможно, когда-нибудь МРТ позволит нам преодолеть изворотливость преступников. Но если бы Джозефа Дика протестировали на всех аппаратах, распознающих ложь, то они, скорее всего, однозначно свидетельствовали бы о его виновности. Почему? Для того чтобы понять это, давайте подумаем, насколько лживыми могут быть наши собственные мысли.
* * *
    В 1980-х годах психолога Элизабет Лофтус не раз вызывали в суд в качестве эксперта. Эта милейшая дама не уставала повторять: если умный, образованный и совершенно нормальный человек помнит что-то определенное, то это вовсе не значит, что его воспоминания точны.
    Одна из первых научных работ Лофтус была посвящена дорожно-транспортным происшествиям. Спонсором ее исследований выступило Министерство транспорта США. В ходе эксперимента Элизабет показывала испытуемым видеозаписи мелких дорожных аварий, затем просила описать увиденное. Чтобы «помочь» испытуемому, она задавала одни и те же наводящие вопросы, но каждый раз с использованием разных слов и интонаций. Когда она интересовалась, на какой скорости двигались машины, прежде чем вмазаться друг в друга, испытуемые называли совсем другие цифры, чем когда звучало корректное соприкоснулись. Как видите, в самих вопросах может содержаться намек на ответ.
    В своей дальнейшей исследовательской деятельности Элизабет была полна решимости доказать, что полагаться на память как на источник информации не всегда возможно, потому что память может извратить наши воспоминания. Она считала необходимым найти практическое подтверждение этой теории, так как последняя может в корне изменить традиционные представления о свидетельских показаниях и тем самым повысить эффективность применения законодательства.
    В ходе одного из экспериментов участникам было показано видео с инсценировкой убийства на многолюдной городской площади (что называется, средь бела дня). После просмотра видео участникам эксперимента роздали письменную информацию об убийстве, в которой некоторые факты были намеренно изменены. Так, темно-синяя машина превратилась в белую, а у гладко выбритого мужчины вдруг «выросли» усы. Как и предполагалось, изучив эти материалы, некоторые стали утверждать, что машина и в самом деле была белой и что отличительной чертой «убийцы» были иссиня-черные усы.
    Вскоре исследованиями Лофтус заинтересовались адвокаты. Ее стали приглашать в качестве эксперта в суд, для того чтобы она дала свое заключение о надежности свидетельских показаний (ведь это заключение, так или иначе, можно было обратить в пользу подзащитного). Выводы психолога (часто неожиданные для присутствующих) заставляли присяжных задуматься о том, насколько точны представленные им доказательства. Опираясь на заключение эксперта, можно попросить свидетелей еще раз подумать, могут ли они поручиться за непогрешимость своей памяти. Апеллируя к следователям, можно подчеркнуть, что они, пусть неосознанно, могли убедить свидетеля в чем-то, что он потом начал воспринимать как действительность. Была ли та машина синей? На том мужчине был серый пиджак? Это вообще был мужчина?
* * *
    В конце 1980-х годов суды Северной Америки были завалены делами, связанными с жестоким отношением к детям; в качестве истцов обычно выступали взрослые люди, сохранившие в памяти прежние обиды.
    Многие психологи называют детские обиды причиной всевозможных психических расстройств. В психологии широко распространена точка зрения о том, что наш разум стремится выместить травмирующие воспоминания из области сознательного в область бессознательного. Иными словами, человек стремится изгнать из памяти неприятные для него события, но так или иначе они сохраняются и однажды могут напомнить о себе. Для того чтобы избавиться от расстройства, вызванного реальной или придуманной детской обидой (так называемый синдром фальсифицированной памяти, или склонность к ложным воспоминаниям), необходимо установить первопричину расстройства. Это можно сделать либо путем гипноза, либо в ходе длительной психоаналитической терапии.
    Такая позиция была и остается чрезвычайно популярной в научном сообществе, более того, многие психоаналитики с завидным рвением стремятся внушить своим пациентам, что многие их проблемы «вырастают» из раннего возраста и связаны с травмирующими психику эпизодами.
    Однако Элизабет Лофтус убеждена в том, что очень часто «восстановленные» (с помощью психоаналитиков) воспоминания — всего лишь плод фантазии пациента. К сожалению, пока она не смогла стопроцентно доказать это. Но по крайней мере, она подтвердила, что выдумка запросто может стать «воспоминанием», и это происходит гораздо чаще, чем мы представляем.
    В 1995 году Элизабет провела интересный эксперимент. Для участия в нем она пригласила 25 человек, но еще до этого поговорила с их родственниками, чтобы узнать некоторые подробности о раннем детстве испытуемых. Затем она составила короткие истории, смешав реальные и вымышленные факты. Родственники были предупреждены об этом и, по просьбе Лофтус, могли подтвердить, что такая-то и такая-то ситуация (вымышленная) действительно имела место.
    Наиболее правдоподобно выглядела история о том, что ребенок, отбившись от родителей, потерялся в торговом центре и был найден только благодаря доброте случайного встречного.
    Возьмем пример двадцатилетней девушки-вьетнамки, выросшей в Вашингтоне. Ей «напомнили» о том, как она вместе со своей матерью, братом и сестрой ходила в местный супермаркет.
    «Вам было около пяти лет. Мать дала всем троим денег на черничное мороженое, и вы с радостью побежали покупать его. Так получилось, что, отстав от старших, вы затерялись в толпе. К счастью, вскоре вас нашел брат. По его словам, вы громко плакали, а рядом стояла добродушная старушка, которая пыталась успокоить вас и разузнать, что случилось. При появлении брата страх отступил, и вы спокойно пошли за мороженым».
    Всем участникам эксперимента были розданы описания четырех подобных случаев. От них требовалось припомнить эти случаи и по возможности дополнить их деталями (либо опровергнуть, что они были). Дважды в неделю Лофтус беседовала со своими подопечными и деликатно просила рассказать о давних событиях (в том числе и о вымышленных). Естественно, участники эксперимента не подозревали, что что-то в этих историях может быть плодом фантазии исследовательницы.
    На следующем этапе эксперимента Элизабет сообщила, что среди описанных случаев один на самом деле является выдумкой, и участники должны были угадать какой именно.
    Пятеро из них сказали, что эпизод в супермаркете — правда, и даже были готовы дополнить рассказ некоторыми подробностями. К примеру, один юноша «вспомнил», кто его спас:
    — Это был мужчина в синеватом фланелевом костюме… да… он был немного лысоват. Точно, у него на голове были редкие серые волосы. А еще он был в очках.
    Девушка-вьетнамка подробно рассказала, как она бежала по скользкому полу супермаркета, пугаясь яркого освещения. Другая участница, узнав по завершении эксперимента о том, что ничего подобного в ее жизни не было, не поверила этому и даже обратилась за помощью к родителям, которые со смехом сознались в заговоре с исследовательницей.
    В том, что описано выше, нет ничего удивительного: когда нам рассказывают о чем-то, чего мы на самом деле не помним, мы с готовностью дополняем рассказ «полузабытыми», а точнее, просто выдуманными деталями.
    Элизабет Лофтус и ее последователи смогли найти множество способов продемонстрировать податливость наших воспоминаний[26]. В ряде экспериментов они добились того, чтобы испытуемые «вспомнили» еще более невероятные истории. В частности, один мужчина сказал, что на свадьбе, куда он был приглашен вместе с родителями в весьма юном возрасте, пролил на кого-то огромную чашу с пуншем, другой — что он путешествовал на воздушном шаре, третий якобы подвергся нападению животных в зоопарке, а четвертый будто бы стал случайным свидетелем сатанинского жертвоприношения.
    Строгие критики не раз упрекали Лиз Лофтус в том, что она так и не смогла должным образом доказать свои предположения, на что она однажды отреагировала публикацией о результатах исследования, в котором ей удалось спровоцировать у испытуемого воспоминание о встрече с Кроликом Бани (вернее, со статистом в Диснейленде, одетым в его костюм). Восприняв это как шутку, противники Элизабет выдвинули новые аргументы: ей ни разу не удалось убедить человека в том, что он стал жертвой жестокого обращения или сексуального домогательства. «Я могу это сделать, — ответила привыкшая к скептицизму Лофтус. — И я даже сделала это. Тот же человек, который якобы встретился с Кроликом Бани, говорил мне, что другой статист, в костюме Плуто, был в наркотическом опьянении и пытался облизать детей огромным плюшевым языком. Разве это не сексуальное домогательство?»
    Как сама Лофтус, так и ее единомышленники использовали очень простую технику для того, чтобы заставить человека поверить в то, чего на самом деле никогда не было. Никто из участников экспериментов не подвергался непомерно долгим расспросам или гипнозу и уж тем более не встречал агрессии или серьезного психологического давления, как это бывает в полицейских допросах. Согласитесь, что в непринужденной обстановке человеческая память становится, как никогда, податлива для любых, даже самых экстравагантных манипуляций.
* * *
    Одним из экспертов, изучавших дело «норфолкской четверки», был доктор Ричард Офши, социолог из университета Калифорнии и близкий друг Элизабет Лофтус. Однажды ему пришлось провести очень непростой эксперимент с памятью. Это случилось, когда он был консультантом стороны обвинения по делу о мужчине, обвиняемом в сексуальном домогательстве собственных дочерей.

    О Поле Ингрэме, жителе Олимпии, столицы штата Вашингтон, никто и слова дурного не мог бы сказать. В свои сорок два этот высокий человек с пышными усами, носивший очки в толстой роговой оправе, был счастливым отцом двух дочерей и троих сыновей и имел хорошую работу — помощник шерифа округа Турстон. На работе мистера Ингрэма знали только с лучшей стороны: он всегда был вежлив и справедлив. Более того, он возглавлял местное отделение Республиканской партии. И сам Пол, и все члены его семьи были прихожанами Церкви Живой воды. Эта протестантская конгрегация известна тем, что верующие во время богослужений хором произносят слова молитвы, взявшись за руки.
    В 1988 году Эрика, старшая дочь Ингрэма, которой на тот момент исполнился двадцать один год (а она все еще жила с родителями), отправилась отдохнуть в лагерь, организованный активистами церкви. Сопровождала девушек женщина из Калифорнии по имени Карла Франко, в недавнем прошлом актриса, ярко проявившая себя в жанре стэнд-апа. Привлекательная и харизматичная, она была популярна среди своих подопечных, которые к тому же часто видели ее в телевизионных шоу.
    Карла была уверена в том, что Господь наградил ее даром прозорливости и исцеления. В лагере она проводила с девушками особые занятия, во время которых, пользуясь своей «богоизбранностью», взывала к их памяти. Ей хотелось вытащить на свет потаенные страхи, отвлекающие от праведных мыслей. Неудивительно, что на таких занятиях слезы и истерики были привычным явлением.
    В последний день смены, когда почти все девушки собрались возле автобусов, готовые отправиться домой, вдруг обнаружилось, что Эрика Ингрэм куда-то пропала. Карла обнаружила Эрику за сценой в конференц-зале. По всей видимости, та сидела там довольно давно. Щеки девушки были мокрыми от слез. Испуганные подружки даже предположить не могли, что с ней.
    Прежде всего Карла вознесла молитву Господу:
    — Господь Всемогущий, помоги нам понять, чем вызвано такое состоянии мисс Ингрэм.
    Выдержав поистине театральную паузу, она вдруг трагически прошептала:
    — В детстве ты стала жертвой сексуального домогательства…
    Эрика продолжала плакать, не сказав ни «да», ни «нет».
    Тогда Карла решила помолиться еще раз и вскоре добавила, что насильником был… отец девушки. Несчастная Эрика была настолько поглощена своими переживаниями, что не опровергла ее слова.
    Через несколько дней после возвращения из лагеря девушка съехала от родителей, прихватив с собой свою восемнадцатилетнюю сестру Джулию. А еще через шесть недель призналась матери, что отец несколько раз грязно домогался ее.
    Сэнди, мать Эрики, немедленно потребовала объяснений от мужа.
    — Дорогая, о чем ты? — попытался образумить жену Пол.
    Но Джулия полностью подтвердила слова сестры, сказав, что и она подвергалась домогательствам со стороны отца. Пол был немедленно арестован.
* * *
    Здесь стоит сказать об атмосфере, царившей в Америке восьмидесятых. В то время концептуальные научные представления о синдроме фальсифицированной памяти часто смешивались с христианскими доктринами, в которых говорилось, что вскоре на землю явится Сатана, который уже сейчас начинает собирать могущественную армию приверженцев. Неотъемлемой частью новостных блоков были репортажи о судебных делах, связанных с разного рода мистическими происшествиями. Бóльшая часть из них так или иначе имела отношение к сатанинским ритуалам. В это трудно поверить, но многие люди, в особенности жители глухой провинции, действительно волновались из-за того, что «темные силы», о которых говорят «даже по телевизору», представляют угрозу их безмятежному существованию.
    К слову, такая ситуация вовсе не являлась исключительно американским феноменом. В 1990 году девять детей с шотландских Оркнейских островов прямо посреди ночи были подняты с постелей, в спешке посажены в самолет и отправлены подальше от того места, где жили. Это случилось после того, как социальные службы получили информацию о том, что дети случайно стали свидетелями дьяволопоклоннического ритуала с элементами педофилии. Единственным доказательством по этому делу были признания детей полицейским. Однако судья занял твердую позицию: признания нельзя считать доказательством, так как детей могли подвергнуть напористому и даже агрессивному допросу.
    Подобные истории происходили в Кливленде, Ноттингемшире, Рошдейле, Бишоп-Аукленде и Эршире. При этом «сценарии» походили как две капли воды: социальные работники «возбуждали» в памяти детей неприятные «воспоминания» о том, как им приходилось поедать экскременты, пить кровь или терпеть сексуальные домогательства со стороны взрослых людей. Но прямых доказательств тому, что подобное действительно имело место, не было найдено ни в одном деле.
* * *
    В полиции сестры Ингрэм давали крайне путаные, непоследовательные показания. В частности, Джулия рассказала матери, что в последний раз отец «приставал» к ней пять лет назад, но потом, узнав от полицейских о сроках давности преступления, по истечении которых человека нельзя осудить, девушка «припомнила», что на самом деле в последний раз «это было» три года назад. В течение нескольких месяцев с сестрами беседовали не только детективы, но и психологи. После встреч с ними в памяти юных особ «всплывали» все более шокирующие подробности (которые иногда были просто кричаще нелепы). Так, Эрика в красках описала сборища сатанистов, на которых присутствовали многие представители высших слоев общества и… Пол Ингрэм. По ее словам, сборища проходили в заброшенных церквях или амбарах; сатанисты, одетые в темно-зеленые робы, разжигали ритуальные костры, собирались в круг и произносили заклинания; апофеозом действа было убийство младенцев, совершаемое верховной жрицей, — это называлось «великим жертвоприношением». Девушка призналась, что была не только свидетельницей, но и непосредственной участницей этих сборищ, как и ее младшая сестра. И ее, и Джулию якобы истязали, приковав к полу. Эрика рассказала также, что, когда ей исполнилось шестнадцать, она была на пятом месяце беременности. Так вот, по ее словам, сатанисты устроили ей аборт! Плод был удален, изрезан на мелкие кусочки и съеден. «Он был еще живой, пока они резали его», — добавила она в слезах.
    Понятно, что следователи, занимавшиеся этим делом, не могли не заметить растущую абсурдность показаний. Как бы ни старалась полиция, ни одного реального доказательства тому, о чем рассказывала девушка, найдено не было[27]. И вполне возможно, что дело благополучно отправилось бы в архив, если бы не одно «но». Пол Ингрэм признался в том, что действительно домогался собственных дочерей.

    После ареста на Ингрэма оказывалось сильное давление. Следователи пытались добиться от него признания. Поначалу Пол все отрицал, но полицейские — его же коллеги, люди, которым он полностью доверял, — задавали один и тот же вопрос:
    — Как ты думаешь, Пол, что выглядит более правдоподобным: отрицание вины с твоей стороны или же показания сразу двух твоих дочерей?
    Со временем мистер Ингрэм начал сомневаться в непогрешимости собственной памяти. Несчастный отец все еще не мог вспомнить, чтобы он хоть раз прикоснулся к своим дорогим девочкам с грязными намерениями. Но давление на него усиливалось, и вскоре он начал подозревать, что просто… забыл о том, что происходило. Не в силах поверить, что его собственные дети способны соврать о таких вещах (в этом он, кстати, не отличался от следователей), Пол потому решил, что лучше усомниться в себе, нежели в них.
    — Кто знает, может быть, это просто темная сторона моей натуры, о которой я раньше и не догадывался, — говорил он, всерьез (!) задумываясь о том, мог ли дьявол завладеть его душой и втайне управлять ею.
    Целых шесть месяцев Пол Ингрэм не имел возможности общаться с теми, кто скептически относился к обвинениям против него. Что там, он даже не верил, что таких вообще можно найти. К тому же его держали в одиночной камере, где практически круглые сутки горел свет (полицейские опасались, что он может совершить попытку суицида и постоянно следили за ним). Изо дня в день его водили на допросы, которые проводили его бывшие напарники. Ингрэм не сомневался, что все они верят в то, о чем так упорно твердили его дочери. Его «преступления» уже давно были детально описаны в материалах дела.
    Психолог-криминалист, постоянно общавшийся с Полом, говорил ему, что он, возможно, прячет воспоминания о своих тайных пороках где-то в глубинах сознания, и предложил пройти сеанс гипноза, чтобы «освежить память».
    Ингрэм чувствовал давление даже со стороны полицейского капеллана, настаивавшего на том, чтобы покаяться в содеянных грехах.
    — Пойми, если тебе когда-либо и предлагали совершить выбор между Богом и дьяволом — то сейчас ты и делаешь такой выбор, — таковы были слова священника.
    И в конечном счете Пол пришел к выводу, что виновен. Процесс, запущенный в его подсознании, уже невозможно было остановить. Во время долгих допросов ему в деталях рассказывали о его гнусных действиях и намекали, что самое лучшее — начать замаливать грехи. Мол, ничто другое уже не спасет его от Страшного суда. Все это привело к тому, что Пол, не без помощи вышеупомянутого психолога — сторонника гипноза, погрузился в состояние, близкое к трансу (на свою беду, он, по совету психолога, попытался мысленно визуализировать свои «преступления»).
    В результате на одном из допросов Пол спокойно, хотя и немного неуверенно заговорил:
    — Да, я… я снял с нее трусики и оставил в одной лишь ночной рубашке…
    И чем больше он рассказывал, тем более детальными становились описания. Бедняга Ингрэм «вспомнил» и сатанинские ритуалы, и даже то, что собственными руками вырезал сердце бездомной кошки, принесенной в жертву. Более того, он сознался, что именно он в 1983 году убил проститутку в Сиэтле, тем самым позиционируя себя как члена криминальной группы, совершившей серийные преступления (полиция Сиэтла проверила эту информацию и пришла к выводу, что показания Ингрэма не стоят дальнейшего расследования, по крайней мере, по этому делу — точно). Единственной проблемой было то, что многие рассказы подозреваемого никак не вязались ни с показаниями девушек, ни с какими-либо другими доказательствами (которых по большому счету и не было).
    Чтобы разобраться в этом неоднозначном деле, юристы, представлявшие сторону обвинения, пригласили в качестве консультанта Ричарда Офши — известного эксперта по определению ложных показаний и способам контроля над сознанием. (Этот во всех смыслах яркий и интересный человек с роскошной серебристой бородкой обладает превосходной репутацией в научном сообществе. Он своенравен и в каком-то смысле даже заносчив, но его друзья и коллеги однозначно признают его блестящим специалистом.)
    Полицейские Олимпии, встретившие ученого в аэропорту, сразу ввели его в курс запутанного дела. Они рассказали всё: и о том, что реальных (вещественных) доказательств найти так и не удалось, и о том, что сестры в своих показаниях были крайне непоследовательны, и, самое главное, о том, что на допросах Пол Ингрэм подбрасывал следователям шокирующие подробности, которые ну никак не вязались с куда более прозаичными фактами, находившимися в распоряжении полиции.
    Все это не могло не заинтересовать профессора, в активе которого были солидные наработки о влиянии насильственных допросов на показания невинных людей. После первого же разговора с Ингрэмом он начал подозревать, что бывший полицейский просто не знает, что еще можно придумать, дабы оградить своих дочерей от дальнейших унижений. Если ему не верят, что он не виноват, не проще ли согласиться с выдвинутыми простив него обвинениями? Офши все больше и больше укреплялся в мысли, что признания Пола — не более чем плод его воображения. Чтобы окончательно убедиться в этом, он решился на довольно смелый эксперимент.
    Беседуя с Ингрэмом, ученый вскользь заметил:
    — Я поговорил с вашими детьми, и они рассказали мне кое-что…
    Присутствующие при этом полицейские были удивлены: ведь Офши еще ни разу не встречался с родственниками подследственного. Между тем ученый на полном серьезе сообщил Ингрэму, что против него выдвинуто новое обвинение. Якобы одна из девушек призналась, что отец (то есть Ингрэм) насильно принуждал ее вступить в половой контакт с собственным братом (на самом деле дети Ингрэма ничего подобного не говорили). Более того, Офши рассказал Ингрэму некоторые подробности вымышленного инцеста. Иными словами, он действовал точно так же, как и полицейские в ходе допросов: силой убеждения. В конце концов ученый поинтересовался, что Пол думает по этому поводу.
    Поначалу Ингрэм все отрицал, твердя, что «этого просто не могло быть». Но Офши настойчиво попросил его визуализировать факты. Пол на некоторое время закрыл глаза. Затем он неуверенно произнес, что в его памяти, кажется, «что-то щелкнуло». Тогда Офши сказал, что сейчас самое лучшее вернуться в камеру и подумать — может, всплывут еще какие-то воспоминания?
    На следующий день Ингрэм положил на стол перед ученым пространное письменное признание. Он детально описал и само гнусное действо, и даже то, какими словами пользовался, заставляя своих детей вступить в половой контакт.
* * *
    Теоретическая сторона синдрома фальсифицированной памяти основана на работах Фрейда. Зигмунд Фрейд утверждал, что наш разум способен вымещать из своей сознательной области неприятные воспоминания. Это вовсе не значит, что человек просто забывает о чем-то. В непостижимых глубинах разума память о неприятных событиях все равно сохраняется, но человек, тем не менее, просто не вспоминает о них.
    Впоследствии, однако, австрийский психолог немного откорректировал свои взгляды. Подобные вымещения, по его мысли, чаще всего связаны не с воспоминаниями как таковыми, а со скрытыми желаниями и побуждениями личности. В одной из работ, посвященных этой теме, он писал:
    «На самом деле, можно подвергнуть большому сомнению тот вопрос, остаются ли у нас вообще какие-либо воспоминания о раннем детстве. Вполне возможно, что мы располагаем всего лишь представлением о том, что и когда с нами происходило. Наши детские воспоминания показывают нам события не такими, какими они были на самом деле, а такими, как мы их себе представили в более сознательном возрасте. То есть мы не восстанавливаем свою память, а скорее формируем представление о том, как те или иные события должны были происходить».
    Такая точка зрения полностью совпадает и с информацией, полученной Элизабет Лофтус в ходе многочисленных экспериментов, и с современными открытиями в области нейропсихологии. Почти каждый раз, когда мы вспоминаем о чем-либо, наши воспоминания выглядят по-новому. Они начинают смешиваться с рассказами других людей, нашими страхами, скрытыми желаниями и побуждениями. И конечно же практически ни одно воспоминание не обходится без определенной доли воображения. Известный невролог Антонио Дамасио очень точно сказал об этом: «У нашего мозга просто нет точных копий произошедших событий».
* * *
    Ричард Офши признался Ингрэму, что на самом деле ничего подобного не было, он выдумал историю о кровосмесительстве детей. Но Пол не поверил ему. Тогда эксперт написал заключение для суда, в котором изложил подробности эксперимента и, ссылаясь на это, сделал заключение, что все «признания» Ингрэма не стоят и выеденного яйца. Но ему не удалось переубедить суд. Несмотря на то что все больше и больше людей склонялись к мысли, что обвинения, предъявленные Ингрэму, беспочвенны, его признали виновным.
    Еще до вынесения приговора Офши неоднократно связывался с подсудимым, убеждая отозвать свои показания, но тот ничего не предпринял. Лишь спустя несколько месяцев, когда мучительные для Ингрэма допросы наконец-то закончились и его перевели в другую тюрьму, он согласился, что его признания, возможно, были плодом его фантазии. Но уже было поздно что-либо менять. Ингрэма приговорили к двадцати годам лишения свободы. Пока Офши и Лофтус пытались добиться отмены несправедливого приговора или, по крайней мере, пересмотра дела, Пол провел в тюрьме уже большую часть отведенного ему срока. Признания, какими бы они ни были — истинными или вымышленными, — уже не изменить.
* * *
    Наверное, люди всегда мечтали о технологии, с помощью которой можно было бы пробиться в самые глубины подсознания и разгадать чужую хитрость, какой бы изощренной она ни была. Согласитесь, если бы подобная технология существовала, она бы давала нам безграничные возможности, среди которых на первом месте я назову прямой доступ к надежному источнику правды. Если раньше ученые умы соотносили обнаружение признаков лжи с физиологией человека, то теперь они обратились к исследованиям мозга. Установить границы правды очень трудно, почти невозможно. (Об этом, в частности, говорится в пьесе Сартра «Мертвые без погребения», герои которой — попавшие в плен бойцы французского Сопротивления, — хотя и пытаются действовать «по правде», неоднократно корректируют ее сообразно ситуации.) Человек склонен ошибаться, а потому истины можно добиться только путем долгого сбора доказательств, подтверждений и фактов. Любой человек — крайне ненадежный свидетель, притом даже для самого себя.
    Некоторые ученые полагают, что сведения, получаемые с помощью МРТ, можно и нужно применять в качестве доказательств в суде, пусть даже их и нельзя назвать стопроцентно точными. Ведь среди свидетельских показаний, на основании которых строится обвинение, тоже бывают ложные. По словам одного исследователя, «самое маленькое доказательство, совершенно неприемлемое для науки, может сыграть ключевую роль в юриспруденции». Однако нельзя сбрасывать со счетов и следующий факт: вполне вероятно, результаты МРТ будут вызывать больше доверия, чем они того заслуживают. По словам Соула Кассина, присяжный, которому придется рассматривать подобное доказательство, окажется в безвыходном положении: «Он просто обязан будет осудить». Кто знает, может быть, идея о создании непогрешимой «машины правды» слишком хороша для того, чтобы стать реальностью…
    «Врал ли я, когда сознавался в изнасиловании Мишель? — сказал как-то Джозеф Дик. — Сложно сказать… Наверное, я просто очень сильно поверил в то, что говорю».
    Прочитав эту главу, вы, возможно, все еще не верите, что нормальный человек может сознаться в том, чего никогда не совершал? Что ж, наша склонность к самообману гораздо сильнее, чем мы обычно представляем.

Глава 6
Я и моя ложь
Почему мы так любим обманывать самих себя

    Совершенно неожиданно я пришел к пониманию такой простой истины, с открытием которой, тем не менее, я был просто обречен на ужасающий крах всех своих представлений: человек никогда не может быть один, сам по себе. Нас всегда двое. Я говорю двое потому, что не берусь судить о большем, да и мои собственные знания и опыт подсказывают мне именно эту цифру. На жизненной дороге кто-то идет со мной нога в ногу, кто-то отстал, а кто-то ушел далеко вперед. Что ж, таков наш жребий. Но человек не может быть совершенно один. Я даже рискну предположить, что практически о любом из нас можно судить как об уникальном, совершенно независимом попутчике огромного государственного строя…
Генри Джекил,
«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».
Роберт Льюис Стивенсон, 1886.
    Представьте, что я плотно завязываю вам глаза, беру за руку и веду куда-то. Как только я сниму повязку, вы тут же поймете, что находитесь в странной комнате, в которой, кроме ламы, зонтика и кактуса, ничего нет. Прежде всего вы оцените масштабы и очертания комнаты. Потом обратите самое пристальное внимание на предметы, в ней находящиеся. Конечно, поначалу бедная лама может показаться всего лишь козой, но пусть это будет единственным вашим разочарованием. Зонтик и кактус сомнений не вызовут. Затем, не исключено, вы подумаете о том, почему оказались здесь, но, как ни странно, не приложите ни малейшего усилия для того, чтобы понять, а где, собственно, находится это здесь. Вы просто осмотритесь по сторонам.
    Но если бы вам каким-то непостижимым образом удалось посмотреть запись того, что на самом деле видели ваши глаза в тот момент, когда я снял повязку, вы были бы шокированы. Вы бы подумали, что это пиратская версия фильма, записанного на видавшем виды диске (который, судя по внешнему виду, побывал в бокале с пивом, после чего его заботливо высушили в тостере). Изображение нечеткое, грязноватое и практически лишено оттенков… В довершение всего одна часть экрана была бы и вовсе темной.
    Но вообще-то стоило бы говорить о двух дисках, на каждом из которых была бы значительно отличающаяся от другой запись. Почему? Если вы по очереди закроете каждый глаз, то с легкостью заметите, что у каждого из них своя область обзора. Если же вы самонадеянно считаете, что у вас превосходное зрение, то я поспешу вас разочаровать: на самом деле единственная область, которую вы можете рассмотреть детально, — всего лишь небольшая точка в самом центре вашего обзора, на которой, собственно, и фокусируется взгляд. Объекты, находящиеся по обе стороны от этой точки (которые мы видим при помощи так называемого бокового зрения), на условном DVD будут размытыми и неточными.
    Принято считать, что наше сознание, подобно зеркалу, отражает внешний мир, который мы воспринимаем объективно, таким, какой он есть на самом деле. Долгое время различные философы поддерживали эту точку зрения. Но в конце XVIII века Иммануил Кант предположил, что существует некоторая пауза между тем моментом, когда наши глаза «схватывают» предметы, и тем, когда эти предметы отражаются в нашем сознании; а так как в процессе познания мы в первую очередь опираемся на ощущения, то «сигналы», поступающие из глаз, могут быть несколько искажены.
    Прошло довольно много времени, прежде чем ученые смогли найти научное подтверждение философской теории Канта — в классической физиологии это произошло только в начале ХХ века. Фрейд, даже несмотря на нехватку доказательств, утверждал, что получение сенсорного сигнала и его регистрирование в сознании — это две совершенно разные функции нашего организма, а значит, они «работают» не совсем одновременно. Сегодня мы точно знаем, что мозг и в самом деле затрачивает достаточно много усилий на то, чтобы сделать воспринимаемую нами реальность понятной, и зрение играет в этом процессе ключевую роль. Более того, совершенно очевидно, что тот мир, который «сканируют» наши глаза, отличается от того мира, который мы видим. По словам известного невролога Дэвида Иглмэна, наш мозг «преподносит нам реальность». Но если это так, то мы вполне можем сказать, что обман окружает нас с того самого момента, как мы впервые открыли глаза.
    Чтобы лучше понять это, давайте вернемся к примеру с повязкой. Как только вы снимите ее, в ваше сознание хлынет огромный поток информации. Мозг плавно совместит изображения, полученные от обоих глаз. При этом следует иметь в виду, что первоначальное изображение, улавливаемое сетчаткой, всего лишь двухмерное; третье измерение добавляется немного позже. Дело в том, что в каждом глазу есть «слепая» зона (то место сетчатки, где зрительный нерв входит в глаз, не содержит светопринимающих элементов, отсюда и появляется то, что офтальмологи называют слепым пятном). Человек этого не замечает, так как наш мозг заботливо заполняет «слепую» зону (это во многом напоминает процесс расстановки мебели в квартире: на слепом пятне собираются все нервные волокна, идущие от палочек и колбочек — фоторецепторов глаза, преобразующих и передающих световые раздражения в нервное возбуждение; далее, уже в мозге, происходит расшифровка зрительных впечатлений). Для того чтобы собрать полную картину, у наших глаз просто недостаточно светочувствительных рецепторов. Недостаточно их и для того, чтобы отразить все, что мы видим, в мельчайших подробностях (не будем забывать, что детали доступны лишь небольшой области, на которой сфокусирован взгляд). Так что если вы — преподаватель скучнейшего предмета, то вам придется постоянно вертеть глазами, чтобы хоть как-то контролировать студентов, которым совсем не интересно на занятиях. Однако вы сами не будете замечать непрерывных метаний своих глаз, поскольку мозг создаст для вас полную иллюзию того, что вы охватываете взглядом сразу всю аудиторию (ученые называют этот эффект, открытый относительно недавно, с оттенком лирики: «фантазия, созданная постоянным движением глаз»).

    Но мозг не просто сглаживает информацию, которую мы получаем с помощью органов зрения. Его возможности значительно шире.
    Регбист Ларри Фицжеральд, играющий в составе команды «Arizona Cardinals», — один из лучших игроков в Американской национальной футбольной лиге. Он известен тем, что, как никто другой, умеет ловить мяч. Ларри делает это с невероятной быстротой и акробатической точностью. Но что еще более интересно — он делает это с закрытыми глазами, и это подтверждается множеством фотографий и видеозаписей. Огромная армия поклонников Ларри просто в восторге от его таланта. Но вместе с тем этот факт не может не озадачить. Как ему удается с такой точностью ловить мяч, не видя его? Ведь всем известно, что в любых играх с мячом игрок должен видеть, где в данный момент находится мяч. Но даже сам Ларри не может толком объяснить, почему он закрывает глаза.
    Джоан Викирс, ученый, занимающийся изучением особенностей зрения спортсменов, предположил, что Ларри использует так называемый предиктивный контроль, то есть то умение, которым, собственно, все мы время от времени пользуемся. За долгие годы Фицжеральд довел это умение до совершенства. Когда мяч приближается к нему, он мысленно анализирует происходящее, мгновенно подбирая в памяти аналогичные броски, коих он навидался в своей жизни великое множество. Еще будучи тинейджером Ларри в течение шести сезонов был «мальчиком на подхвате» в команде профессиональных регбистов. Викирс предположил, что с того самого времени Фицжеральд неосознанно начал создавать у себя в памяти каталог пасов, к которому теперь, во время игры, обращается каждый раз, когда видит летящий в его направлении мяч. Согласитесь, многим профессиональным спортсменам могут потребоваться годы, даже десятилетия, чтобы создать подобный каталог! Ларри сопоставляет броски, сделанные во время матча, с теми, что «хранятся» в его каталоге, и мгновенно определяет траекторию полета мяча. Естественно, он мгновенно просчитывает, что ему необходимо предпринять, чтобы первым поймать этот мяч, и… закрывает глаза[28].
    Безусловно, у Ларри просто фантастическая скорость реакции, но он все-таки пользуется тем же умением, которым обладают абсолютно все люди. По словам знаменитого нейробиолога Криса Фрита, мозг «активно дорабатывает картину окружающего мира». Вместо того чтобы по-новому интерпретировать любой предмет, случайно попавший в наше поле зрения, мы обращаемся к памяти о подобных вещах, и память подсказывает нам, что перед нами стул, лама или человек; она даже дает нам возможность предположить — а точнее угадать, — куда полетит мяч. Наши воспоминания и предположения смешиваются с конкретной ситуацией (с той, в которой мы находимся), и мы мгновенно улавливаем все ее особенности и несоответствия. Результатом является то, что Фрит называет «столкновением реальности и воображения».
    Подобная система мысленного предупреждения большую часть времени функционирует просто отменно. Другого и ожидать не стоило — откажи она хоть на какое-то время, человечество оказалось бы под угрозой.

    Психолог Густав Кун записывал на видео движения глаз зрителей, наблюдающих за тем, как иллюзионист показывает трюк, в ходе которого якобы исчезает подброшенный в воздух мячик. Суть в том, что фокусник несколько раз подбрасывает мячик и ловит его. Однако на последнем броске он всего лишь изображает бросок. Мячик на самом деле остается у него в кулаке. Когда фокусник делает это, он смотрит в воздух, будто бы наблюдая за полетом мячика. Это и есть главная часть трюка.
    Половине зрителей Кун продемонстрировал черновую версию фокуса, когда исполнитель смотрит на свою руку, вместо того чтобы восторженно устремить взгляд в пустое пространство над собой. Естественно, зрители (та самая половина) практически сразу разгадали секрет фокусника. В то же время остальные (не смотревшие запись) с восторгом говорили, что видели, как мячик летит и внезапно исчезает (их сбивало с толку поведение фокусника). Более того, некоторые даже не поднимали голову в последний раз, — так велико было ожидание внезапного исчезновения.
    На протяжении всей истории человечества не только фокусники, но и художники пользовались индивидуальными особенностями нашей системы восприятия окружающего мира. Платформа, на которой располагаются могучие колонны Парфенона, на самом деле неровная — она находится под наклоном. Архитекторы древности прекрасно знали, что это лучший способ добиться того, чтобы здание эффектно смотрелось со стороны, восхищая своими пропорциями. Фокусники, как зеницу ока берегущие секреты своих трюков, на самом деле манипулируют не столько нашим пристальным наблюдением, сколько… вниманием к мелочам.
    Но все это может привести к настоящей катастрофе. Наш мозг в нужный момент может просто не обратить должного внимания на те или иные факты. Снова и снова мы слышим сообщения о том, что опытные водители — да что там, даже пилоты авиалайнеров! — без видимых на то причин, при идеальной работе всей аппаратуры, сталкиваются с проблемами, о которых в новостях сухо говорится: «человеческий фактор». Чтобы изучить эту тему, был проведен эксперимент. Исследователи попросили пилота небольшой частной компании произвести посадку «Боинга 727» на авиатренажере. В ходе эксперимента на посадочной полосе неожиданно появлялся маленький самолет. Только двое из восьми пилотов спокойно продолжили посадку — так, будто бы неожиданной помехи и не было вовсе.
* * *
    Выше мы говорили исключительно о зрении, но подобные механизмы самообмана точно так же работают практически во всем организме. Даже наше тело способно ввести нас в заблуждение. Незаметно для самих себя мы постоянно следим за положением частей собственного тела относительно друг друга и подсознательно регулируем их. Поднимите левую руку — и вы заметите, что правое плечо немного опустилось. Вы опустили плечо неосознанно, чтобы сохранить баланс и не завалиться в сторону. Подобная чувствительность наших мышц, суставов и кожи называется проприоцепцией. Обычным людям этот термин конечно же неизвестен, да и сами движения, как я уже сказал, нам почти не заметны. Это объясняется тем, что мозг привык совершать их без малейших усилий[29]. Согласитесь, мы совершенно не задумываемся о движениях, совершаемых нашими мышцами, когда, например, берем вилку, стоим прямо и даже когда идем по многолюдной улице, стараясь не сталкиваться с другими пешеходами.
    Наше временное восприятие также отчасти иллюзорно. Если вы одновременно дотронетесь до кончика носа и пальца на ноге, то сигнал о прикосновении к пальцу достигнет мозга на десятую долю секунды позже, чем сигнал о прикосновении к носу. Все дело в том, что нервному импульсу, вызванному прикосновением к пальцу, приходится преодолевать значительно большее расстояние до мозга. Тем не менее вам покажется, что прикосновения произошли одновременно. Мозг на мгновение «поставит» ощущение, вызванное прикосновением к носу в «ждущий режим», ожидая возможного поступления новых сигналов. Как только импульс от пальца достигнет мозга, у вас создастся ощущение, что оба прикосновения произошли именно «сейчас». Таким образом, все мы живем в некотором отставании от реальности. У высоких людей это отставание чуть больше, чем у низких, просто потому, что их нервным импульсам приходится преодолевать большие расстояния.
    Дэвид Иглмэн рассказывал, что на заре разработки телекоммуникационных технологий многие инженеры долгое время ломали голову над тем, как синхронизировать аудио- и видеосигналы. В конце концов разработчики пришли к выводу, что, если учитывать отставание в поступлении импульсов в мозг, человек будет воспринимать сигналы одновременно, не обращая внимания на то, что фактически они поступают в разное время. То есть наш мозг автоматически синхронизирует оба сигнала.
    Не меньшую роль в восприятии действительности играют и наши ожидания. В 1947 году Джером Брунер и Сесиль Гудман установили, что почти все дети, которым предлагали определить, что больше — монетка или точно такой же по размеру картонный кружок, — отвечали, что монетка все-таки больше. На их выбор влиял и номинал монетки. К слову, дети из бедных семей гораздо чаще утверждали, что монетка больше картонного кружка, чем их сверстники из благополучных семей.
    В более поздних исследованиях психологи из Нью-Йоркского университета предложили студентам определить, на каком расстоянии от них находится бутылка с водой. Для этого их сажали за стол и в некотором отдалении ставили означенную бутылку. Накануне эксперимента часть студентов по просьбе исследователей придерживалась особой диеты с малым количеством воды. Целью такой драконовской меры (питаться приходилось практически всухомятку) было заставить их испытывать сильную жажду. Как и следовало ожидать, ответы тех, кто хотел пить, и тех, кто не хотел, значительно отличались. Первые утверждали, что бутылка совсем близко, вторые — что вдвое дальше.
    В другом исследовании людей просили оценить высоту горы. Все участники эксперимента прибавили к реальной высоте несколько метров. Чем старше был человек, тем большую высоту он называл. Те, кто плохо себя чувствовал, и те, у кого по условиям эксперимента за плечами висел тяжелый рюкзак с альпинистским снаряжением, добавляли горе еще метров сто.
    Подобная реакция — скорее самообман, чем просто недооценка (или переоценка) реальности. Когда в одном из подобных исследований участникам предложили с закрытыми глазами оценить крутизну наклонной поверхности, используя при этом маленькую пластинку на колесиках, управляемую рукой, они, как правило, безошибочно справлялись с заданием. Таким образом, получается, что наше зрение и физическое состояние могут сбить нас с толку. Психологи называют это явление «жаждущим взглядом».
    Воображение, по словам Сэмюэла Кольриджа, «есть живительная сила и первейший элемент любого восприятия». Так же считал и Чарлз Дарвин, утверждая, что настоящее наблюдение невозможно без определенных спекуляций. Мы, можно сказать, вовлечены в постоянные переговоры между нашими ожиданиями и желаниями и окружающим миром, между воображением и реальностью. Но почему наш мозг так часто вводит нас в заблуждение? Отчасти потому, что ему постоянно приходится оптимально регулировать функционирование наших органов чувств. Также это связано с тем, что без врожденной способности к мгновенной систематизации и интерпретации поступающей в мозг информации мы бы стали рабами импульсов. Некоторые люди, страдающие от повреждений мозга, своеобразно реагируют на любые предметы, которые попадаются им на глаза. Если они видят стакан, то им необходимо из него выпить; если они случайно заметят ручку, то им нужно что-нибудь ей написать — пересилить себя они не могут.
    Определиться, какие именно предметы необходимы нам в данный момент, помогает та функция мозга, которую Фрич называет «контролируемой фантазией». Иными словами, чтобы окружающий мир стал понятен и доступен для адекватного восприятия, наш мозг берет на себя заботу автоматически корректировать реальность.
    «Корректирующие» функции мозга необходимы нам для выживания, даже несмотря на обманчивость или неточность наших представлений и ощущений. Подобный самообман далеко не всегда так значителен, как могло бы показаться. Ведь не будем же мы огорчаться, если гора, на которую мы взбираемся, окажется ниже, чем мы думали. Более того, иногда некоторая неточность в восприятии оказывается нам только на руку и служит превосходным стимулом. Особенно в том случае, если мы думаем, что что-то нужное (например, бутылка со спасительной водой) находится к нам гораздо ближе, чем есть на самом деле.
Иллюзия выбора
    В 1893 году Бенджамин Либет, профессор Калифорнийского университета, проводил исследование, от участников которого практически ничего не требовалось. Ученый всего-навсего попросил их свободно согнуть руку в запястье, как будто для того, чтобы посмотреть время на часах. Пока они делали это, Либет исследовал активность их мозга. Он обнаружил, что мозг готовит тело к движению за несколько сотых миллисекунд до того, как человек сознательно решает пошевелиться. То есть сознательное желание проявилось несколько позже, чем стоило ожидать[30].
    Мы привыкли считать, что сначала обдумываем свои действия (пусть это и происходит крайне быстро и зачастую неосознанно), а только потом переходим к их осуществлению. Но эксперименты Либета и его последователей показывают, что в большинстве случаев мы сначала делаем что-то и только потом осознанно даем команду к действию.
    Другое исследование, более захватывающее, было разработано психологом Дэниелом Вегнером. Представьте, что вы приглашены поучаствовать в эксперименте. Вас знакомят с напарником, который на самом деле является ассистентом исследователя (но вы конечно же даже не догадываетесь об этом). Вас обоих сажают перед компьютером и просят положить руку на специально разработанные «мышки». На экране появляется множество изображений, и исследователь просит выбрать любое из них и навести на него курсор. Конечно, сначала вы мысленно выбираете изображение и только потом двигаете «мышкой». Казалось бы, что может быть проще? Но если ваш напарник двинет «мышку» до того, как вы выбрали изображение и пошевелили рукой, у вас создастся полное ощущение, что это вы начали двигать курсор. То есть вы будете в полной уверенности, что это вы сделали выбор, хотя выбирал за вас совершенно другой человек (эта иллюзия работает только в том случае, если интервал между принятием решения и движением второй «мышки» не превышает одной секунды).
    Вегнер убежден, что наше чувство свободного волеизъявления — не более чем перспективная иллюзия, обман, повседневно практикуемый нашим мозгом. По его мнению, сознательное решение — всего лишь сказка, которой мы успокаиваем себя, чтобы хоть как-то объяснить, что с нами происходит. Эта точка зрения, естественно, является спорной, но многие ученые согласны с ней. Различные эксперименты подтверждают, что наш мозг неосознанно направляет и предопределяет значительное количество решений, которые мы привыкли считать осознанными. При выборе марки зубной пасты или отказывая кому-нибудь в работе, вы, вполне вероятно, руководствуетесь причинами, о которых даже не подозреваете. Такой причиной может быть обыкновенная ассоциация, возникающая с названием марки пасты или возрастом работника. Но, тем не менее, какое бы решение вы ни приняли, вы объясните его по-другому, например, подумаете, что паста хорошо защищает от кариеса или что работнику не хватает опыта.
    Шведские ученые Ларс Холл и Петер Йохансон проводили эксперимент, основанный на карточном трюке. Представим, что для эксперимента приглашена девушка. Исследователь демонстрирует ей две фотографии, на каждой их которых запечатлен привлекательный мужчина. Девушку просят выбрать того, кто ей больше нравится. Потом исследователь кладет обе фотографии изображением вниз и пододвигает к ней ту, которую она только что выбрала. Все бы ничего, но это другая фотография. Действуя как карточный шулер, исследователь предлагает взять фотографию, которую девушка не выбирала[31].
    Вы, наверное, думаете, что девушка, взглянув на фотографию, со смехом отвергнет ее и скажет, что ей понравился совсем другой мужчина. Действительно, в некоторых случаях все именно так и происходит. Но зачастую участницы не замечают, что фотография была подменена. Согласитесь, один этот факт делает эксперимент (который проще показать, чем описать) крайне интересным. Но самый интересный момент наступает, когда невнимательных девушек, согласившихся с «неправильной» фотографией, просят объяснить, что повлияло на их «выбор». Участницы бойко начинают объяснять, что их внимание привлекли глаза, прическа или фигура мужчины.
* * *
    Такого рода самообман может затрагивать даже наши интимные предпочтения. В частности, он способен повлиять на сексуальное влечение. Доказать это очень просто. Классический эксперимент по изучению данной темы проводился в одном из многолюдных парков Британской Колумбии. Симпатичная молодая ассистентка гуляла по парку с планшетом в руках, делая вид, что проводит социологический опрос. В основном она подходила к одиноким мужчинам и предлагала пройти тест на креативность. Задав несколько вопросов и тщательно записав ответы, девушка протягивала мужчинам бумажку с номером своего телефона и предлагала встретиться через несколько дней, чтобы обсудить результаты теста.
    Главное, что интересовало исследователей, — сколько мужчин перезвонят симпатичной ассистентке просто так, чтобы познакомиться поближе. Тут стоит сказать, что в основе эксперимента лежала небольшая хитрость. Ученые хотели проследить реакцию, отталкиваясь от того, в каком месте проходила беседа.
    Часть мужчин девушка интервьюировала на шатком пешеходном мостике, перекинутом через небольшой, но довольно глубокий пруд. Отвечая на вопросы, мужчинам приходилось крепко держаться за перила, так как мостик начинал подрагивать от малейшего дуновения ветерка. Остальные проходили тест сидя на уютной лавочке в глубине парка. Поясню: организаторов эксперимента интересовало, в какой из этих двух групп девушка будет пользоваться большей популярностью.
    Вы, наверное, ломаете голову, зачем ученым потребовалось настолько радикально менять обстановку, в которой проходил эксперимент. Какая, в сущности, разница, если это одна и та же девушка? Все, однако, не так просто, как кажется. Вот результат: из тех, кто беседовал с девушкой посреди шаткого мостика, шестьдесят пять процентов перезвонили ей уже на следующей день. А вот из тех, кто сидел на лавочке, — только тридцать процентов.
    Удивлены? Такой результат можно объяснить нашей склонностью объяснять все происходящее. Но мы можем и заблуждаться, а если точнее — неправильно считывать информацию, поступающую из мозга. Когда мужчины на мостике брали бумажку с номером телефона, их пульс был учащен, кое-кто обильно потел, а кто-то прерывисто дышал. Если вы еще не поняли, они приняли свое волнение, вызванное неустойчивым положением на мостике, за возбуждение, связанное с привлекательностью девушки. В каком-то смысле можно сказать, что мозг обманул их, выдав банальное объяснение ситуации. К слову, гораздо легче признаться самому себе в том, что тебе понравилась девушка, чем в нежелании свалиться в воду. Именно потому мужчины, поверив в более благородную и романтичную версию, перезванивали молодой привлекательной особе. Так что вот вам хороший совет, девушки: если вы хотите обратить на себя внимание какого-то конкретного человека, просто дождитесь, пока он окажется в неловком положении, и действуйте!
    Так же как и в случае с физическим восприятием окружающего мира, наши представления о причинах, по которым мы совершаем те или иные действия, — это всего лишь фантазии, откликающиеся на реальность. Кстати, все это могло бы очень серьезно заинтересовать Зигмунда Фрейда, полагавшего, что мы не в состоянии адекватно и абсолютно точно воспринимать реальность хотя бы потому, что обманываем себя даже в том, кто мы есть на самом деле. Нам кажется, что мы — существа, действующие сознательно, хотя на самом деле нам не чужды и инстинкты. К сожалению, после смерти Фрейда (сентябрь 1939 г.) его идеи на какое-то время утратили популярность. Наверное потому, что аргументы в пользу его теорий были скорее интуитивны, чем научно доказаны, по крайней мере на тот период. Такие представления, как, например, о бессознательном — царстве подавленных сексуальных побуждений, — долгое время вызывали к себе весьма скептическое отношение.
    Однако затем ситуация изменилась. Современные неврологи пришли к выводу, что Фрейд оказался прав, самое меньшее, по двум вопросам: во-первых, наше сознание на самом деле разделено на две части и, во-вторых, в своих действиях мы руководствуемся побуждениями, природа которых нам не известна. Иными словами, все мы имеем склонность к самообману, абсолютно необходимому для познания окружающего мира.
Ложь «Я»
    В 1960 году молодой студент-выпускник Майкл Газзанига стал сотрудником лаборатории знаменитого на весь мир невролога Роджера Сперри. Майкл был рад работать под началом этого великого человека, которому принадлежит открытие о том, что каждое полушарие мозга по-разному обрабатывает поступающую информацию и отвечает за различные функции организма.
    Если вы будете не отрываясь смотреть в одну точку, например на небольшое пятнышко на стене, все предметы, находящиеся слева от этой точки, будут восприниматься правым полушарием вашего мозга, и наоборот. Точно так же каждое полушарие «откликается» на информацию, поступающую от других органов. Правое полушарие обрабатывает сигналы от левой ноги или левого уха, а левое — от правой ноги и правого уха. Более-менее вразумительного научного объяснения данного феномена нет — ученые говорят, что просто таким образом устроен наш организм. Более того, некоторые утверждают, что особой разницы в том, куда поступает информация, по большому счету нет — ведь в любом случае оба полушария связаны между собой[32].
    В 1961 году Сперри позвонил его бывший коллега, невролог Джо Боген. Он рассказал ученому, что собирается применить радикально новый метод при оперировании пациента, страдающего эпилепсией. Здесь стоит сказать, что эпилептический очаг (импульсные разряды) всегда возникает в одной части мозга и очень быстро распространяется на все другие его отделы. Даже самый незначительный импульс вполне может распространиться на весь мозг. В этом случае человек теряет сознание, падет и начинает биться в страшных конвульсиях. Чтобы избежать подобного, Боген предложил разделить толстый узел нервных тканей, соединяющих оба полушария. В науке этот узел называется corpus callosum, или мозолистое тело. Заинтересовавшись идеей своего коллеги, Сперри, послал своего протеже Гиззанигу в лабораторию Богена, дав указание провести наблюдения за состоянием пациента до и после операции.
    Боген знал, что операция будет сложной и крайне рискованной. Науке не было до конца известно, ни за что именно отвечает corpus callosum, ни как, в сущности, оба полушария взаимодействуют между собой. Но его успокаивало то, что Сперри уже пытался проводить подобные операции на мозге животных, при этом после операций никаких серьезных проблем не наблюдалось. К тому же, рассуждал Боген, если новый метод оправдает себя, он поможет многим пациентам, страдающим от эпилепсии и уже потерявшим всякую надежду на исцеление.
    Теперь пора познакомиться с Уильямом Дженкинсом, добродушным мужчиной сорока девяти лет. Он сам вызвался быть первым человеком, которого прооперируют по новой методике. Боген познакомился с Дженкинсом, когда того доставили в больницу после сильнейшего приступа эпилепсии. У Уильяма часто случались судорожные припадки, сопровождавшиеся полной потерей двигательного контроля. Это лишало его возможности жить нормальной, спокойной жизнью. Врачи ставили на нем крест, единодушно заявляя, что, к сожалению, лечения от этого ужасного заболевания пока еще не придумали. Пациент Богена прекрасно понимал, что предстоящая ему операция — скачок в неизвестность. Но и он, и его жена решили: стоит попробовать. «Знаете, — говорил Дженкинс, — даже если эта операция не избавит меня от приступов, ученым, по крайней мере, удастся выяснить что-нибудь значимое, и, возможно, когда-нибудь они найдут средство от эпилепсии. Надеюсь, этот маленький вклад в науку будет гораздо важнее и нужнее, чем любое другое мое достижение».
    Итак, в феврале 1962 года, после серии пробных манипуляций в морге, Боген решился прооперировать Дженкинса.
    Несмотря на все опасения, операция прошла успешно. Дженкинс быстро пошел на поправку и вскоре смог вздохнуть спокойно: приступы прекратились. Но все ли было безупречно? Думаю, вас интересует, проявились ли какие-нибудь побочные эффекты, ведь все-таки это операция на мозге, а такие операции не всегда проходят бесследно.
    Газзанига, тщательно наблюдавший за состоянием пациента, однажды провел небольшой эксперимент. Посадив Дженкинса перед экраном, он попросил его не отрываясь смотреть на точку в центре. Время от времени на экране, поочередно то с левой, то с правой стороны от точки, появлялись примитивные изображения. Картинки задерживались не более чем на доли секунды — с тем расчетом, чтобы Дженкинс не успевал переводить на них взгляд. Тем не менее, когда справа появлялась картинка с изображением шляпы, левое полушарие мозга испытуемого успевало адекватно оценить изображение. Когда Газзанига спрашивал, что Дженкинс видел на экране, тот, естественно, отвечал, что заметил шляпу. Но, как ни странно, когда та же картинка появлялась слева от точки, Уильям терялся, не зная, что сказать. Конечно, его правое полушарие успело воспринять информацию (заметить шляпу), но испытуемый никак не мог объяснить, что видел: его правое полушарие как будто… онемело, но не перестало адекватно воспринимать информацию. Когда Газзанига показал Дженкинсу распечатки с картинками и попросил его левой рукой показать, какую из них он только что видел, Уильям всё сделал правильно. Правое полушарие точно знало ответ на поставленный вопрос, но оно не было готово к вербальной коммуникации. У обычного человека подобных проблем не возникает, так как в аналогичном случае правое полушарие обратилось бы к своему брату-близнецу, чтобы найти верное слово и назвать предмет, и сделало бы это посредством corpus callosum. Но, поскольку подобная связь у Дженкинса отсутствовала, он просто не имел такой возможности и не мог сказать, что видел.
    В другом эксперименте заинтригованный Газзанига завязывал Уильяму Дженкинсу глаза и просил подержать в руках какой-нибудь легкоузнаваемый предмет (например, кофейную чашку или расческу). Когда Дженкинс держал этот предмет в правой руке, для него не составляло большой трудности определить, что он держит. Но стоило перенести чашку или расческу в другую руку, он тут же терял дар речи.
    Именно тогда Газзанига пришел к теме, которую ему предстояло исследовать и разрабатывать на протяжении всей своей жизни: человек не один, их всегда «двое». И левое и правое полушария нашего мозга функционируют как две независимые друг от друга системы, словно бы они — два человека, заключенных в одно тело. Левая сторона мозга ответственна за логическое и аналитическое мышление, в нем рождаются процессы, руководящие речью и письмом. Правая сторона, в свою очередь, нема и неграмотна, но именно она обладает невероятными возможностями[33]. Именно правое полушарие лучше воспринимает материальные и нематериальные объекты (например, лица и понятия), оно же вдохновляет нас восхищаться музыкой или произведениями искусства. Безусловно, обе эти системы взаимосвязаны между собой. Но, тем не менее, они независимы. Разрыв связующего звена между ними обнаружил разделение сознания на две составляющие. Доктор Генри Джекил чувствовал это.
    Газзанига долгое время изучал, могут ли части разделенного мозга каким-то образом связываться между собой. И в результате пришел к выводу, что, даже если между полушариями отсутствует непосредственная связь, они способны найти иные способы взаимодействия друг с другом.
    В одном из экспериментов, разработанных Газзанигой, пациента с разделенным мозгом просят левой рукой залезть в плотную сумку и на ощупь определить, что в ней находится. Как правило, там лежит самый обыкновенный предмет, например карандаш. Но не все так просто: несмотря на примитивность задания, испытуемый, а точнее его правое полушарие, не может быстро дать правильный ответ. Тем не менее «немая» часть нашего мозга не сдается, она ищет хоть сколько-нибудь подходящий способ связаться со своим соседом слева. Мы уже знаем, что большая часть осязательных ощущений воспринимается полушариями по отдельности. Но и в этом правиле есть свое исключение: болевой импульс достигает обоих полушарий сразу. Смутно догадывающийся об этом пациент надавливает ладонью на заостренный кончик карандаша. Боль тут же достигает обеих полушарий мозга, так что теперь он, по крайней мере, знает, что в сумке находится что-то острое. Отталкиваясь от этого, мозг начинает угадывать, чем же этот предмет может оказаться. Пациент говорит: «Это булавка… или иголка… а может быть, это карандаш…» Вскоре он уже точно называет предмет, находящийся в сумке.
    Согласитесь, этот эксперимент демонстрирует изумительный пример хитрости нашего мозга и нервной системы в целом. Даже если полушария не имеют возможности связаться между собой напрямую, они начинают искать пути к взаимодействию, используя особенности организма и внешние факторы окружающей среды.
* * *
    Возможна, однако, и противоположная ситуация, когда полушария отказываются взаимодействовать между собой. Некоторые пациенты с разделенным мозгом начинают страдать от так называемого эффекта «чужой руки». При данном расстройстве одна рука, как правило левая, начинает жить своей собственной «независимой» жизнью. Виктор Марк, невролог из Университета Северной Дакоты, беседовал с пациенткой, у которой наблюдался подобный синдром. Когда он спросил, сколько приступов у нее было в последнее время, женщина неуверенно показала правой рукой два пальца. Но потом ее левая рука стала загибать показанные пальцы и разгибать остальные — создавалось впечатление, что она «хочет» показать другое число. После некоторого затруднения, вызванного стремлением пациентки справиться с этим неприятным казусом, она поняла, что сопротивляться бесполезно, и сдалась, позволяя пальцам действовать самостоятельно. В итоге на правой руке вверх были подняты три пальца, и еще один — на левой. Когда Марк мягко и тактично заметил, что этот результат не сходится с первоначальным, женщина в отчаянии призналась, что ее левая рука «довольно часто перестает слушаться и делает все что ей заблагорассудится». Пока она говорила, битва между пальцами продолжалась, и это привело к тому, что несчастная женщина расплакалась.
    На практике зафиксировано множество подобных случаев. «Чужая рука» запросто может схватить телефонную трубку, а потом решительно «откажется» переложить ее в другую руку, или же вытащит из шкафа кофту, но аккуратно положить кофту на место вам ни за что ее не уговорить. Создается ощущение, что «чужая рука» постоянно хочет вмешаться во все сознательные действия человека, выливая воду из стакана в тарелку с хлопьями, расстегивая только что застегнутые пуговицы на рубашке или убирая сигарету изо рта, хотя правая рука только что поместила ее туда. Один мужчина рассказал даже о приступе, во время которого он левой рукой резко схватил свою жену, а правой потянулся к ее горлу. Но и это еще не предел — известны случаи, когда «чужая рука» пыталась задушить собственного хозяина… В это сложно поверить, но это так.
    Современные ученые укрепились в мнении, что полушария нашего мозга в каком-то смысле — две независимые личности, существующие в одном теле. Обе сознательны, и у каждой есть свои собственные мысли и настроения[34]. Однако и это деление не является окончательным.
    В каждом полушарии находится множество зон, функционирующих независимо друг от друга и в равной степени способных так или иначе повлиять на поведение или эмоции человека. Далеко не все они связаны между собой. Было бы ошибкой утверждать, что мозг создан по какому-то изначально определенному плану. За миллионы лет эволюции он усвоил множество функций, которые постепенно сформировали совершенно уникальную структуру. Этот процесс чем-то напоминает постоянное расширение старинного королевского замка, к которому каждое поколение пристраивает все новые и новые комнаты, залы и галереи. В итоге получается огромное, немного неуклюжее строение, которое, тем не менее, функционирует как единое целое. Неудивительно, что некоторые области мозга являются многозадачными и очень часто связанными напрямую. В любом случае, даже если нормально функционирующий мозг прекрасно справляется со своими обязанностями, заключающимися в поддержании внутренних потоков информации и управлении нашим телом, над ним все равно нет всевластного и всевидящего правителя, управляющего, по выражению доктора Джекила, «уникальными, совершенно независимыми попутчиками огромного государственного строя».
    Всем нам хорошо знакомо чувство внутреннего конфликта — каждый человек хоть раз да сталкивался с противоречиями между своими непреодолимыми желаниями и совестью. Медея, персонаж «Метаморфоз» Овидия, говорит, что ее разрывают на части «желания и благоразумие». В романе «Solar» Ян Мак-Эван сравнивает человеческий разум в процессе принятия решения с парламентом, в котором идут ожесточенные дебаты на крайне важную тему. «Всевозможные фракции, ненавидящие оппонентов, яростно отстаивают свои интересы — как долгосрочные, важные, так и краткосрочные, способные принести мелкую выгоду в ближайшее время. Парламентеры предлагают законопроекты и планы развития, дискутируя о каждой статье, выставляют на обсуждения вопросы, связанные с принятием решения, и пытаются замаскировать истинные причины проявляемого интереса. В зависимости от важности вопроса заседания проходят или вяло и долго, или бурно и быстротечно». Но по крайней мере большую часть времени мы не чувствуем, что в нас сосуществуют две личности. У меня не получилось бы это почувствовать, даже если бы я очень захотел. Я чувствую себя как Я, но не как МЫ. То же самое вы можете сказать и о себе. Пациенты с заболеваниями, требующими таких радикальных мер, как разделение мозга, также ощущают себя как единое целое. Даже те, у кого наблюдается синдром «чужой руки», обращают внимание только на производимый эффект, последствия, но не на причину.
    Но если наш разум разделен на две части, то почему мы не чувствуем этого? Почему мы ощущаем себя как единое целое? Более чем через десять лет после встречи с Уильямом Дженкинсом Майкл Газзанига сделал открытие, способное дать ключ к пониманию этой проблемы.
* * *
    Газзанига постоянно совершенствовал свой эксперимент. А что, если показать испытуемому сразу две картинки, по обе стороны от точки? Какой эффект это произведет на разделенный мозг?
    Одному из своих пациентов, пятнадцатилетнему мальчику, слева от точки на экране он показал куриную ножку, а справа — заснеженный домик, рядом с которым стоит машина. После этого, как и в предыдущих экспериментах, он предложил выбрать картинки, которые только что были представлены на экране, из ряда карточек.
    Руки мальчика указали на разные картинки — это произошло настолько стремительно, что Газзаниге на мгновение показалось, будто полушария мозга испытуемого устроили что-то вроде соревнования между собой. Левая рука указала на лопату для расчистки снега (что конечно же имеет самое прямое отношение к зимнему пейзажу), в то время как правая потянулась в сторону картинки, на которой была нарисована нахохлившаяся курица (вне всякого сомнения, вызывавшая ассоциацию с куриной ножкой). Майкл поинтересовался у мальчика, что повлияло на его выбор. Естественно, он ожидал самой обыкновенной в таких случаях реакции: то есть был готов услышать взволнованное признание в том, что левая рука «не слушается». Строго говоря, подобную реакцию Газзанига считал единственно возможной. Ведь только левое полушарие способно к вербальной форме общения, а правому, управляющему левой стороной тела, оставались другие доступные формы проявления выбора. В данном случае это выразилось в выборе подходящей картинки.
    Но ничего подобного не произошло. Мальчик не стал говорить что-то вроде: «Я понятия не имею, почему левая рука не слушается меня!» Напротив, он тут же ответил:
    — Все очень просто. Куриная ножка напоминает о курице, а курица о курятнике. Ну а лопата нужна, чтобы почистить курятник…
    Газзанига был в шоке. Он внезапно понял, что все, собственно, шло как обычно. За одним лишь исключением. Левое полушарие, управляющее речью, придумало подходящее объяснение тому, что произошло.
    Это дало ему плодородную почву для дальнейших исследований. Стоило ученому показать другому пациенту с разделенным мозгом слово «ИДИ» — так, чтобы его заметило только правое полушарие, — пациент тут же вставал и уходил из комнаты. На вопрос, почему он это делает, Газзанига слышал:
    — Что-то пить захотелось. Пойду куплю себе баночку колы…
    Еще одному пациенту, а если точнее, его правому полушарию, Газзанига показал слово «СМЕХ». Парень сразу же засмеялся:
    — Ну вы, ребята, даете… приходите к нам каждый месяц, проверяете что-то, тестируете. И не лень вам этим заниматься?
* * *
    Конечно, эти примеры относятся к людям с редко встречающимися расстройствами мозга и нервной системы. Но именно опираясь на них, Газзанига пришел к выводу, что наш мозг способен очень быстро придумывать всевозможные истории, целью которых является объяснение происходящего. Эти истории он назвал конфабуляцией.
    Много страниц назад вы уже познакомились с пациентами, у которых наблюдается хронический конфабулез. Безусловно, проводя параллель между этим расстройством и описываемой способностью человеческого мозга, Газзанига выбрал весьма условное название. Ведь, несмотря на свою схожесть, эти явления отличаются друг от друга. Но, тем не менее, они действуют по одному и тому же принципу. Подобные «конфабуляции» (по выражению Газзаниги) зарождаются в той области мозга, которая ответственна за язык. Ученый смело называет описываемую функцию этой области «режимом мгновенной интерпретации», так как видит в ней исключительно способность к объяснению (интерпретации) действий и эмоций, зарождающихся в совершенно других областях мозга. Этот режим — не менее важный, чем сознательное мышление, — на скорую руку стряпает объяснения для всего, что нас окружает, в том числе для всех наших действий, даже бессознательных. Вспомните мужчин на шатком пешеходном мостике. На самом деле они просто боялись оказаться в воде, но убеждали себя, что им нравится девушка.
    Фрейд, предвидевший современный неврологический подход к оценке мозга как источника сложного физиологического самообмана, был, в свою очередь, под влиянием поэтов-романтиков, увлеченных постоянной борьбой разума с холодным и жестоким внешним миром. Ранее я уже приводил слова Сэмюэла Кольриджа, но лишь частично. Вот его полное утверждение:
    «Воображение — есть живительная сила и первейший элемент любого восприятия. В центре ограниченного сознания, где непрестанно идет вечный акт творения, находится безграничное Я».
    Работы знаменитого философа Артура Шопенгауэра, современника Кольриджа, также оказали значительное влияние на взгляды Фрейда. Мыслитель утверждал, что наше ощущение самих себя — всего лишь искусная выдумка:
    «Конечно, о себе и своей жизни мы можем рассказать больше, чем о событиях какого-нибудь романа. Но лишь немногим больше. Мы способны припомнить главные события или интересные моменты, глубоко запавшие нам в память. Но в то же время множество мелких происшествий со временем стираются из памяти.
    В отношениях с внешним миром мы привыкли обращать самое пристальное внимание на субъект знания — Я, то есть на наше ощущения самих себя. Но это, тем не менее, не более чем функция нашего мозга. Настоящее Я, ядро нашей внутренней природы, находится вне подобных пределов, и ему известно лишь желаемое и не желаемое».
    Современный философ Дэниел Деннет, многие идеи которого были частично подтверждены открытиями когнитивной неврологии, является продолжателем идей Шопенгауэра. Так же, как и его духовный наставник, он утверждает, что мы сознательно думаем о себе и о событиях, происходящих с нами, подобно виртуозному писателю, постоянно переписывающему историю, в которой мы сами являемся протагонистами, то есть ключевыми персонажами.
    «Роман», который мы пишем о самих себе, непременно содержит драматический конфликт. Ведь наша задача часто заключается в том, чтобы прийти к одной точке зрения по вопросу, вокруг которого в нашем умственном «парламенте» (точно описанном Мак-Эваном) идут самые горячие споры. Боюсь, это не так-то легко. Но самые сильные эмоции рождаются именно на основе таких противоречий, поскольку они заставляют нас переживать, делая выбор между «желаниями» и «благоразумием». Кстати, и Фрейд видел драму нашей души в постоянной работе эго, связанной с подавлением желаний и воспоминаний бессознательного.
    Качественно новую теорию о границах человеческого самообмана (во второй половине ХХ века она стала настолько же влиятельной, насколько влиятельными были теории Фрейда в начале века) разработал американский психолог Леон Фестингер. Ключевым элементом нашей внутренней драмы он назвал постоянное самоубеждение в собственной правоте и непогрешимости.
Когнитивный диссонанс и бесконечное Я
    Леону Фестингеру иногда приходилось платить людям за ложь. В одном из своих экспериментов он просил участников потратить примерно час на выполнение скучнейших заданий, например таких: последовательно, в очень точном порядке переставлять шашки на шахматной доске (согласитесь, это даже звучит скучно). Вполне понятно, что среди испытуемых не нашлось ни одного человека, которому понравилось бы заниматься подобной бесцельной и, главное, совершенно бессмысленной чепухой. По истечении часа каждому из них было заплачено. Кто-то получил один доллар, а кто-то двадцать. Но эта плата была не за выполнение задания, как вы могли бы подумать. Фестингер платил за вранье: участники эксперимента должны были рассказать, каким интересным и захватывающим было то, что они выполняли.
    Изначально практически все испытуемые согласились соврать. Удивительно, но во время интервью те, кому пообещали заплатить доллар (плата заранее оговаривалась), говорили гораздо более убедительно! Складывалось впечатление, что они наслаждаются собственной выдумкой и даже более того — чуть ли ни поверили в увлекательность тупого переставления шашек.
    Фестингер объяснил это тем, что за двадцать долларов гораздо проще найти оправдание собственной лжи, чем всего за один. Любой человек, кого ни возьми, любит думать о себе как о честном и скромном гражданине. Именно поэтому у испытуемых, знавших, что им заплатят за ложь один доллар, после разговора с исследователем остался неприятный осадок. С одной стороны, они думали «Ведь я — хороший человек», а с другой — их грызла мысль о том, что они по дешевке продают свою честность. Такую мысль уж точно никак нельзя назвать приятной! Вот почему они начали «маневрировать» своими воспоминаниями, приводя их в соответствие со сложившейся ситуацией. Иными словами, они просто заставили себя поверить, что задание им понравилось. Иначе совесть не дала бы им покоя.
    Те же, кому светило двадцать долларов, влияние так называемого когнитивного диссонанса ощутили в меньшей степени. Почему их не мучила совесть? Все просто. Они смогли оправдать себя, мысленно повторяя: «Ну хорошо, я соврал. И что с того? Это же всего лишь эксперимент. К тому же теперь у меня есть двадцатка. Так что ничего страшного».
* * *
    Леон Фестингер родился в 1919 году в Нью-Йорке. Его родители за несколько лет до этого эмигрировали в Америку из России, опасаясь стать жертвами еврейских погромов. Он был невысокого роста и, сколько себя помнил, носил очки. Знакомые Фестингера особо отмечали стойкий характер ученого и его довольно пессимистичный взгляд на человеческую натуру. Он восхищался работами Жана Поля Сартра и Альбера Камю, которые тонко подмечали стремление человека постичь порядок и конечный метафизический смысл бытия и, отталкиваясь от этого, продолжать жить вопреки абсурдности собственного существования. В конце 1950-х Фестингер разработал теорию, в которой изложил свое понимание подобных умственных процессов, широко известных под названием «когнитивный диссонанс».
    Бенджамин Франклин любил рассказывать, как однажды он подружился с одним из своих политических оппонентов. Франклин знал, что в библиотеке его соперника находится чрезвычайно редкая книга. Он написал ему письмо с просьбой одолжить ее на время. Посыльный немедленно доставил книгу. Выждав неделю, Франклин отправил книгу обратно, приложив письмо с теплыми словами благодарности. На следующий день произошла встреча. Оппонента Франклина сложно было узнать: он был вежлив, излучал дружелюбие и выражал самое искреннее желание оказать в дальнейшем любую помощь, какая только может понадобиться. С тех пор и до конца жизни они сохранили хорошие отношения.
    Вспоминая этот случай, Франклин говорил:
    «Человек, однажды оказавший вам услугу, окажет вам ее еще раз с большим удовольствием, чем тот, кто обязан чем-то вам».
    Переложим эту ситуацию на терминологию Фестингера. Соперник Франклина, решая, одолжить книгу или нет, оказался перед когнитивным выбором. Да, между ними существовали серьезные политические разногласия, но, тем не менее, этот человек откликнулся на просьбу. То есть при разрешении внутреннего когнитивного конфликта он сделал выбор в сторону улучшения отношений и в итоге даже пришел к выводу, что на самом деле Франклин ему нравится.
    Фестингер уверен, что у нас в душе ни на минуту не утихает внутренний конфликт. Однако мы стремимся избежать когнитивного диссонанса хотя бы для того, чтобы сохранить самих себя. Стоит ненадолго задуматься о противоречивости, лживости или просто безграничной несправедливости нашего мира, как в душе появляются смутные мысли о том, что, наверное, стоит изменить что-то в своем характере, своих представлениях и убеждениях — изменить, чтобы избежать глупой ситуации, когда одновременно приходится думать «за двоих».
    Казалось бы, изменить свои представления — проще всего. Но как только мы встречаемся с информацией, противоречащей нашей точке зрения (и уж тем более предполагающей, что мы не правы), мы немедленно начинаем придумывать аргументы в свою защиту, злиться на тех, кто нас не понимает и не поддерживает, кричать, что подобная тема слишком очевидна, чтобы ее обсуждать… и только потом меняем свою точку зрения. Если заядлый курильщик хочет избавиться от вредной привычки, но не может, он быстро найдет себе оправдание: не так уж это и вредно, даже врачи курят, я проживу меньше, но моя жизнь будет насыщеннее и т. д. Если вы купили очень дорогие билеты в театр или на концерт, то после представления вы будете убеждать себя в том, что это того стоило, даже если на самом деле вам было скучно и хотелось уйти с середины. А ваша привязанность к университетским товарищам? Чем сильнее она была, тем более преданными вы будете им на протяжении многих лет. Можно привести еще множество подобных примеров.
* * *
    Фестингер проявлял особый интерес к истории мировых религий. Больше всего его интересовали конфессии, культы и секты, предсказывающие крушение мира вследствие страшного катаклизма и даже называющие конкретную дату Судного дня. Строго говоря, практически все религии утверждают, что рано или поздно наступит день, когда известный нам мир кончится. Естественно, в связи с этим каждая религия выдвигает свои представления о спасении. Католицизм, например, обещает спасение только истинно верующим. И этот частный пример — далеко не исключение. При некотором обобщении мы увидим, что на спасение в Судный день может рассчитывать лишь небольшая группка людей, исповедующая «правильную» религию. Только им будет даровано избавление от всех грехов и вечное счастье.
    Изучая эту тему, Фестингер заметил, что если предсказания о конкретной дате конца света до сих пор не оправдывали себя (а конкретные даты называются каждое столетие), то сообщества недоумевающих «грешников» или, наоборот, «праведников» — то есть тех, кто уже готовился к самому худшему (лучшему), — не распадаются, как следовало бы ожидать. Напротив, эти люди продолжают тесно общаться, а если и теряют связь друг с другом, то это происходит очень не скоро. Когда испуг, вызванный ожиданием конца, спадает, они только укрепляются в своей вере и бросают вызов осуждению и презрению со стороны «неверующих». Они все более и более пылко начинают утверждать, что мир был спасен по воле Господа, и эта мысль укрепляет их веру.
    В 1953 году Фестингеру было тридцать четыре. Он работал в университете Миннесоты. Однажды ему на глаза попалась газетная статья, в которой сообщалось, что некая группа возвещает скорый конец света. Мир, по мнению ее членов, падет под натиском инопланетной расы. Штаб-квартира последователей культа располагалась неподалеку — в Лейк-Сити, на окраинах Чикаго. Фестингер понял, что перед ним открывается отличный шанс провести исследование. С группой своих единомышленников он направился в Чикаго и инкогнито присоединился к оккультистам, выдав себя за сторонников их идей. Позже он написал обширную статью о том, что увидел. Эта статья стала переломным моментом в его изучении апокалипсических движений. В том числе он по-новому взглянул на один из самых странных культов в истории — культ Шабатая Цви.
* * *
    Тридцать первого мая 1665 года человек, которому на вид было тридцать девять — сорок лет, постучал в дверь одного из домов Газы. Он нуждался в помощи. Хозяином дома был Авраам Натан Биньямин бен Элиша ха-Леви Ашкенази, более известный под именем Натан из Газы. Натан был молодым еврейским мистиком — каббалистом. Всего в двадцать два года он заработал известность благодаря своему умению принимать и излагать в виде пророчеств Божественные послания. И — исцелять больных.
    Когда усталый странник назвал свое имя, Натан, должно быть, не смог скрыть удивления, и вот почему. Шабатай Цви был третьим сыном богатого купца из Смирны; его братья стали такими же успешными торговцами, как и их отец, но Шабатай не пошел по проторенной тропе, хотя отличался и хитростью, и сообразительностью, необходимыми в этом деле. Шабатай собирался стать раввином и увлекался изучением каббалы. Но при этом ни один приход, ни одна религиозная школа не пустили бы его на порог. Одно его имя вызывало у многих кислую гримасу. Дело в том, что у этого человека было очень неровное поведение. Сегодня такое поведение назвали бы, наверное, маниакально-депрессивным или биполярным. После непродолжительных периодов благочестия Шабатай погружался в пучину греховности. С возрастом подобные перепады становились все более ощутимыми. Еще подростком он частенько проявлял богохульство, да и потом продолжал в том же духе. Например, он свободно произносил запрещенное к поминанию имя Господа, заявлял, что «женат» на свитке с Торой, и не раз подвергался осуждению за невероятно легкое отношение к половой жизни (которая, надо полагать, была у него весьма бурной). Но самое возмутительное — он несколько раз провозглашал себя мессией! За это его с позором изгоняли из многих городов, в том числе из Смирны, Салоников и Константинополя, куда ему в обозримом будущем путь был заказан.
    Однако бывали дни, когда Шабатай если и не раскаивался, то, по крайней мере, задумывался над тем, почему с ним обошлись столь сурово в том или ином месте. Но какое это имело значение, если слава о «подвигах» Шабатая росла изо дня в день, передавалась из города в город, обгоняя его.
    Весной 1665 года Шабатай Цви пришел в Газу, где и разыскал Натана. Он надеялся, что Натан сможет изгнать демонов из его души и тем самым даст ему шанс вернуться к нормальной жизни.
    Натан уже встречался с Цви в Иерусалиме, когда тот в очередной раз провозгласил себя мессией. Но тогда он не придал никакого значения словам заносчивого самодура. Теперь же все изменилось. За несколько дней до встречи в Газе (которая, к слову, произошла во время поста) Натан резко изменил свое мнение о Шабатае. Это произошло потому, что ему было видение, длившееся почти сутки (!), из которого следовало, что Цви — на самом деле мессия. И вот этот самый человек покорно стоит у его дверей и просит о помощи. Уж не знак ли это свыше?
* * *
    В чикагской группе, предсказывавшей близкий конец света, было два лидера. Доктор Томас Армстронг, врач и педагог, занимал высокий пост в одном из колледжей. У него было своеобразное хобби: сбор любой информации, связанной с НЛО; к тому же он давно интересовался различными оккультными течениями. Этот человек считался духовным наставником группы. А Марион Кич, обыкновенная домохозяйка, была ее организатором и главным активистом.
    …Осенью 1954 года Марион — в тот день она была одна — впервые получила сообщение от инопланетян. Как она сама об этом рассказывала, ее рука внезапно затряслась и потянулась к листку бумаги, лежащему на столе. Известие, записанное наспех, нельзя было назвать приятным:
    «Дно Атлантического океана скоро поднимется, и из-за этого все побережье уйдет под воду. Всю Францию затопит… на месте России будет огромное море».
    Марион с ужасом узнала, что Америку тоже невозможно будет спасти. Да что там Америку — большая часть мира окажется под водой, потому что «земляне должны уступить место другим существам, более развитым, и эти существа установят на планете новый порядок».
    За этим сообщением вскоре стали поступать и другие, подобного рода. Существа, вступившие в контакт с Марион, называли себя Стражами. Их повелителем был бог, которого Стражи именовали Синандером. Они указали точную дату конца света: полночь 21 декабря 1954 года. Спастись могли только те, кто признает Синандера единственным богом.
    Марион не сомневалась, кому рассказать о посланиях. Вы думаете, она пошла в газету? Нет! Она отправилась на встречу с доктором Армстронгом, членом местного клуба НЛО, где люди встречались, чтобы обсудить вероятность инопланетного вторжения. Армстронг тут же оценил всю серьезность сложившейся ситуации. Вместе они сообщили об этом членам клуба и призвали их готовиться к скорому появлению пришельцев, а вместе с ними и конца света. Через пару недель в эту группу под видом оккультистов сумели войти и психологи, в том числе доктор Фестингер.
    В течение многих недель Фестингер и его коллеги наблюдали за невероятным уровнем сплоченности необычного коллектива. Чем больше идеи почитателей Синандера подвергались осмеянию со стороны общественности, тем крепче становилась группа. Члены группы стоически переносили скандалы в своих семьях и игнорировали угрозы соседей, твердо решивших, что «новоявленных мракобесов» стоит признать невменяемыми. Доктор Армстронг потерял работу, а его родная сестра наняла лучших юристов, чтобы оградить от него его же детей и взять их на воспитание в свою семью. Но тех, кто хотел спастись, когда конец света грядет, ничто не останавливало. Одна женщина даже продала свой дом и вместе с полугодовалым ребенком переехала к миссис Кич. Практически все члены группы ушли с работы и в спешном порядке стали распродавать свое имущество. В сущности, им было наплевать на мнение общественности, да и какой смысл выслушивать его? Стоит ли лишний раз трепать себе нервы, если скоро весь мир уйдет под воду, а для них — избранных — начнется новая жизнь?
    Здесь следует оговорить, что члены группы не пытались обратить кого-нибудь в свою веру, — все приходили к ним сами. Пространная статья о грядущем апокалипсисе появилась в местной газете один-единственный раз. В остальном же ни доктор Армстронг, ни миссис Кич ничего не делали для того, чтобы увеличить число новообращенных, и это не могло не удивлять.
    Чем ближе был день «великой катастрофы», тем чаще к оккультистам поступали предложения выступить на телевидении или дать газетное интервью. Но Армстронг строго наказал своим подопечным игнорировать средства массовой информации. Впоследствии исследователи описали поведение группы как «беззаботное и потому странное».
* * *
    Натан из Газы был сыном выдающегося раввина и каббалиста из Иерусалима. Получив ортодоксальное иудейское воспитание он отправился в Газу, чтобы посвятить себя изучению Лурианской каббалы[35]. В Газе он женился и постепенно приобрел известность, как человек способный вылечить душевные недуги — с помощью медитаций.
    Один из современников писал о нем: «Натан очень умен и не раз демонстрировал способность глубоко мыслить. Его воображение безгранично, а разум — эмоционален и щепетилен». Вместо того чтобы неотступно придерживаться строгих правил, как принято у иудеев, Натан активно разрабатывал свою собственную идеологию. К весне 1665 года он был близок к тому, чтобы завершить свою радикальную, всеохватывающую систему мироздания, основы которой были заложены в каббале, но переосмыслены по-новому. Как казалось самому Натану, созданная им философская система объясняла практически все явления нашего мира.
    Терпеливо выслушав Шабатая, Натан заверил его, что в какой-либо помощи нет необходимости и что вовсе не демоны туманят душу гостя греховными мыслями, так как он — на самом деле мессия. «Твой приход в этот мир, — заключил Натан, — означает, что в скором времени наступит конец старой эпохи».
    Привыкший к насмешкам Цви поначалу не поверил сказанному, но вскоре понял, что в словах Натана нет издевки — он говорил серьезно. После нескольких часов сложной теологической дискуссии Шабатай согласился с тем, что у него особая миссия на этой земле. Впервые в жизни его убедили в том, что он кое-чего стоит, и стоит многого.
    Цви был счастлив. Он ездил по Газе верхом на коне и торжественно провозглашал, что люди видят перед собой Избранного. Конечно, ему уже приходилось делать так в других городах, и всюду его с позором изгоняли. Но тогда он был один, а теперь рядом с ним находился Натан, всем и каждому терпеливо объяснявший, почему именно Бог выбрал это время для того, чтобы послать на землю своего пророка, и почему именно Шабатай стал им.
    За короткое время поведение Цви изменилось — он обрел уверенность в себе и стал по-царски снисходительным по отношению к сомневающимся. Из своих верных сторонников он выбрал несколько человек, назначил их послами и направил в Иерусалим, чтобы те возвестили о его скором появлении в городе.
    В течение последующих шести месяцев Натан писал длинные и подробные письма всем еврейским общинам мира. В них он сообщал, что в наш мир пришел мессия, предвещающий наступление новой эры в истории человечества. Зная о недоброй славе Цви, в своих посланиях Натан давал рациональное обоснование всем прежним поступкам «пророка», оправдывая их и заявляя, что «так было необходимо».
    Цви отправился в долгий путь на север. Впереди у него были Иерусалим, Смирна и Алеппо. И везде его встречали как великого героя.
    Стоит сказать, что то далекое время было непростым для евреев. За несколько лет до прихода Цви они претерпели одно из самых серьезных гонений в истории. Именно поэтому появление спасителя давало им надежды на то, что вскоре мир изменится и наступят лучшие времена. На Шабатая, переезжавшего из города в город, приходили посмотреть многотысячные толпы народу. Но среди раввинов к нему было весьма неоднозначное отношение. Те, что помоложе, с энтузиазмом воспринимали идеи Цви и Натана, а вот почтенные старцы старались оградить людей от их радикального влияния.
    Чувствуя это, Шабатай начал действовать в своей излюбленной манере: поносил старцев-раввинов, прилюдно поедал свинину, призывал людей к несоблюдению законов и т. п. Молодежь заражалась его энергией и бесстрашием. Доходило до того, что если какой-нибудь непокорный раввин осмеливался усомниться в новом «пророке», мессии ничего не стоило отправить к его дому разгневанную толпу, выкрикивающую страшные угрозы в адрес «консерватора». В Смирне он даже изрубил топором дверь синагоги, раввины которой решительно отказывались признавать его авторитет. Когда дверь разлетелась в щепки, Шабатай вошел в храм и провозгласил дату Судного дня: 18 июня 1666 года.
* * *
    В Лейк-Сити наступил долгожданный день Великого пришествия. Все члены группы собрались дома у Марион Кич. Среди них были домохозяйки, студенты колледжей, владелец небольшого издательского дома, клерк из магазина технического обеспечения со своей матерью и конечно же доктор Армстронг. Расположившись в гостиной, оккультисты стали ждать новых посланий от Синандера и его верных слуг. Разумеется, никто не мог сказать точно, ни в какой форме будет сообщение, ни что, собственно, должно произойти в роковой час, — Стражи не потрудились объяснить детали своего пришествия.
    Все члены группы вели себя так, будто стали участниками какой-то очень важной церемонии. За несколько часов до полуночи внезапно зазвонил телефон. Ехидный голос в трубке сказал:
    — Эй, ребята, у меня тут потоп в ванной, не хотите прийти и отпраздновать это дело?
    Удивительно, но собравшихся звонок ничуть не огорчил. Они и не подумали, что над ними просто решили поиздеваться. Вовсе нет — это скрытый знак от Стражей! Возможно, Стражи хотят проверить, нет ли среди них чужих, непосвященных!
    Мужчины и женщины поспешно стали произносить заученные наизусть секретные пароли, которые организаторы группы раздали заранее. «Я забыл шляпу дома»; «А я сама себе служанка», — доносилось со всех сторон.
    Вскоре был обнаружен следующий знак: маленький кусочек олова, неизвестно как оказавшийся в гостиной. Кто-то выразил предположение: так Стражи дают понять, что перед началом конца нужно снять с себя все металлические предметы. Поднялась суматоха: на пол полетели пуговицы и цепочки, а потом женщины принялись ожесточенно срывать металлические крючки своих лифчиков. Одному молодому человеку (ассистенту Фестингера) в тот момент приспичило сходить в туалет, и, к своему удивлению, он застал там доктора Армстронга, срезающего молнию с брюк при помощи опасной бритвы[36].
    Когда до конца света оставались считаные секунды, члены группы в молчании расселись в гостиной, на всякий случай накинув одеяла на плечи. Всё было готово, оставалось только ждать. Фестингер, непосредственный участник событий, описал обстановку следующим образом:
    «В натянутой тишине тиканье часов казалось настоящим колокольным звоном. В комнате было двое часов, и одни из них спешили на десять минут. Когда на них было пять минут первого, какой-то мужчина тихонько сообщил об этом. Ему тут же ответил хор возмущенных голосов: „Что вы, полночь еще не наступила!“ Боб Истмэн, сидевший рядом со мной, заверил всех, что вторые часы показывают точное время, так как он лично проверил это еще днем. До полуночи осталось всего четыре минуты.
    Эти четыре минуты прошли в гробовой тишине. Лишь за несколько секунд до полуночи не выдержавшая напряжение Марион нервно воскликнула: „Скорее бы! Только не сбейтесь с пути!“
    И вот наконец наступила полночь. Каждый удар часов резко врывался в сознание всех сидящих в комнате. Никто не осмелился шелохнуться…»
    Но… ровным счетом ничего не изменилось. Все молчали, да и говорить не было сил. Прошла минута, две, три, затем счет пошел уже на часы. И — ничего! Атмосфера отчаяния ощущалась почти физически. Доктор Армстронг и миссис Кич уговаривали всех спокойно ждать, но их слова, похоже, остались не услышанными. Люди, потупившись, сидели на своих местах. Тогда организаторы принялись на ходу придумывать множество объяснений тому, что могло пойти не так. Но это вскоре начало раздражать. Присутствующие теряли терпение. По словам Фестингера, «в тот момент группа была, как никогда, близка к распаду».
    Когда на часах было четыре сорок пять, рука Марион затряслась и потянулась к карандашу. На листке бумаги появилось «послание свыше»:
    «Небольшая группка истинно верующих, просидевших вместе всю ночь напролет, распространила вокруг себя тепло, свет и благодать, а потому Синандер помиловал этот мир».
    Элегантное объяснение… Один мужчина молча поднялся, надел пальто и шляпу и пошел домой. Наверное, спать.
* * *
    Зимой 1665/66 года иудейский мир одновременно был охвачен и радостью, и смятением. От Франкфурта до Амстердама, от Праги до Константинополя евреи денно и нощно молились, соблюдали особый пост и постоянно совершали ритуальные омовения. Все это было частью подготовки к Концу дней. Многие спешно продавали свое имущество и отправлялись в паломничество в Святую землю, где надеялись на встречу с Цви. В тот период было создано множество литературных произведений на религиозные темы. Общество пришло в движение; в Польше, например, во всех крупных городах наблюдались массовые беспорядки.
    Именно тогда Шаботай Цви решился на следующий шаг — он отправился в Турцию, где, по предсказанию Натана, его слово должно было дойти до людей и где он станет вседержавным правителем, которому сам султан будет поклоняться, как посланнику Божьему.
    Корабль, на котором он отправился в это рискованное путешествие, достиг берегов Турции в феврале 1666 года. Турецкие власти, узнав об этом, тут же приказали арестовать возмутителя спокойствия, дабы не допустить развития событий по европейскому сценарию. Цви был задержан на палубе. На него надели кандалы и отправили на берег, в тюрьму.
    Надо сказать, что заключение Цви в тюрьме Галлиполи нельзя назвать суровым — его содержали как знатного вельможу, к нему даже допускали посетителей.
    Натан, отслеживавший каждый шаг мессии, очень скоро нашел объяснение этой все же неприятной ситуации. Он объявил, что пленение символизирует внутреннюю борьбу Шабатая с силами губительного мрака. Цви понравилась такая мысль, и он развил ее в своем письме, адресованном иудеям Константинополя; в этом же письме он в очередной раз напомнил о скором приближении конца.
    Восемнадцатое июня наступило. А за ним последовало девятнадцатое. Ничего не случилось. Мир остался таким, каким и был прежде.
    В сентябре судьбу Цви должен был решить консул Константинополя. На суде присутствовал султан, который незаметно наблюдал за происходящим из полутемного алькова. Перед Цви поставили простой выбор: принять ислам (и тем самым покориться султану) либо умереть. На этом история собственно Шабатая Цви закончилась. Пророк покорно, даже с радостью, надел тюбетейку, приняв имя Азиз Мехмед Эффенди. Новоявленному слуге султана была присвоена почетная должность смотрителя Дворцовых ворот и назначена мизерная пенсия, которой ему, однако, вполне хватало.
* * *
    Марион вскоре получила еще одно послание. В нем Стражи просили ее поведать миру о случившемся. Она начала обзванивать редакции местных газет, сообщая, что имеет актуальную информацию, связанную с концом света. Спустя пару дней все члены группы, оправившиеся от потрясения, присоединились к ней. Они стали активно налаживать связи с издательствами, редакциями газет и журналов, радиостанциями — то есть со всеми доступными СМИ — и всюду излагать свою версию о том, почему обещанной катастрофы так и не произошло. Изменилось и отношение к тем, кто приходил в группу просто так — из любопытства. Если раньше такие получали от ворот поворот (группа принимала только тех, кто без лишних вопросов вступал в ее ряды, поверив в Синандера), то теперь каждого встречали как почетного гостя. Более того, любой желающий мог прийти и подискутировать на религиозные темы. Конспираторы стали миссионерами.
    Разве не парадокс? — скажете вы. Группа активизировалась только тогда, когда была подвергнута жестокому осмеянию со стороны общественности. Почувствовав иллюзорность своих представлений, она вдруг решила заявить миру о себе. Скажем больше — члены группы захотели отстоять свою веру, когда все доказательства с их стороны были неоспоримо опровергнуты. Но так ли странно это на самом деле? Леон Фестингер не считал оккультистов из Лейк-Сити сумасшедшими. Напротив, он видел в них нормальных и даже прозорливых людей.
    Все эти события Фестингер описал в книге под названием «Когда не сбылось пророчество»[37], в которой утверждал, что люди, вместе прошедшие через серьезные трудности, неодобрение и непонимание окружающих, все равно продолжают добиваться своей цели. Чем больше трудностей на пути, тем крепче становится их решимость довести дело до конца. Члены группы из Лейк-Сити зашли слишком далеко. Слишком много переживаний и слишком много презрения оказалось на их пути. К тому же им и отступать было некуда — многие друзья отвернулись, работы не было, а жилье почти все продали в ожидании потопа.
    Через четыре часа после того, как должен был наступить конец света, доктор Армстронг сказал:
    — И ведь ради этого мне пришлось пройти долгий путь. Я отказался от прежней жизни. Бросил все свои дела. Потерял все связи. Обрушил все мосты. Я повернулся спиной к миру, понимаете? И знаете что? Я не в состоянии найти повод к сомнениям. Не могу. Я не могу не верить…
    Конечно, и он, и другие члены группы (надо полагать, полностью разделявшие его точку зрения) понимали, что их вере можно найти вполне земное и даже приземленное объяснение. Но они нашли другую причину сохранить верность Синандеру — причину, которая оправдывала всё: им понадобилось подтверждение, что и другие люди могут разделять их веру, несмотря на то что конец света так и не наступил.
    В конце книги Фестингер делает вывод: когда взгляды и представления той или иной социальной группы находятся под угрозой, ее членам просто необходимо держаться вместе, а чтобы достичь психологической стабильности, они призывают окружающих присоединиться к ним в их воззрениях.
    За примером он обратился к истории христианства. Предполагалось, что Спаситель не может чувствовать физической боли. Если это действительно так, то верным ученикам Христа было тяжело слышать Его крики в момент распятия. Вполне вероятно, на какое-то мгновение они усомнились и в себе и в своей вере. Но потом это разочарование прошло, и апостолы стали нести миру слово Божье.
    В полночь 21 декабря 1954 года летающая тарелка так и не приземлилась ни в Лейк-Сити, ни где-либо в другом месте. Дно Атлантического океана не стало подниматься. Врата блаженной земли Синандера не разверзлись. Когда суровая реальность опровергла все доводы и предположения членов группы, они почувствовали неодолимое желание самоутвердиться за счет привлечения в свои ряды новых адептов.
    Если дословно перевести слово «конфабуляция» с латыни, то получится «составлять (или совмещать) истории» (от лат. con — «вместе» и fable — «рассказ, история»). Фестингер в своей работе явно подразумевает, что все религии, в сущности, как раз и есть эти самые конфабуляции, строящиеся от самого серьезного и значительного диссонанса в истории человечества: люди хотят верить в то, что наш мир полон скрытого смысла, хотя на самом деле это не так. Действительно, всю человеческую культуру, все символы, мифы, легенды и ритуалы можно рассматривать через призму нашей внутренней склонности искать смысл своего существования в конкретном качестве и в конкретное время.
    Логика Фестингера, безусловно, сильна. Но в конечном счете его доказательства все равно вызывают некоторые сомнения. Если в наших представлениях на самом деле нет никакого смысла, то как же тогда объяснить грандиозность, красоту и очарование искусства? Искусство просто не может быть плодом рационального сознания. «Маленькая религия» группы из Лейк-Сити не идет ни в какое сравнение с той «большой религией», что вдохновила архитекторов на строительство Шартрского собора, а Баха на написание его бессмертных полифонических произведений. Не меньшее сомнение вызывает и определение мотива поведения. Фестингер утверждает, что мотив — это желание людей укрепить свои хрупкие представления об окружающем мире. Но только ли этот мотив заставляет нас придумывать (составлять, если хотите) истории? Что, если наша ложь — на самом деле способ привлечь к себе внимание другого человека?
    Что, если наша ложь является самой первой и мельчайшей частичкой на пути к любви? Вот этого Фестингер не предусмотрел.
* * *
    Весть о том, что Шабатай Цви принял ислам, сильно расстроила его последователей. Но это было далеко не единственным разочарованием, ведь пророк говорил о конце света, который так и не наступил. Куда-то исчезли все свитки, письма и книги, в которых содержались подтверждения словам мессии, люди старались избегать этой темы в разговорах. Многие раввины и вовсе делали вид, будто ничего и не было. Лишь Натан из Газы нашел еще одно, последнее объяснение действиям Цви: он надеялся, что тот лишь изображает покорность султану, а на самом деле решил на время затаиться и изучить царство тьмы изнутри, чтобы однажды свергнуть «узурпаторов» и, как и было предначертано, взойти на престол Великим спасителем. Уверенный в этом, Натан всех убеждал, что отступничество — последняя и величайшая жертва Цви.
    Шабатай Цви умер в 1676 году. До самой смерти он был слугой султана. Натан, не терявший веры в мессию, решил, что на самом деле он не умер, а просто «скрылся из виду». Он пережил Шабатая всего на четыре года. Но долгие годы после смерти обоих самые верные последователи (такие еще оставались, несмотря ни на что) не теряли веры в Цви. Они просто не могли допустить, что их гуру был обыкновенным жуликом, а идеи, в которые они так страстно верили, оказались лживыми. Поэтому они очень крепко ухватились за фигуру Шабатая, а также и друг за друга.
    Последователи Цви даже разработали новую форму поклонения, основанную на принципе псевдоотступничества. В Турции их секта получила название Дёнме. Она оставалась активной и сохраняла влиятельность вплоть до ХХ века. На людях приверженцы Дёнме заявляли, что исповедуют ислам, но дома праздновали Пейсах.

Глава 7
Я — очень хороший человек
Плюсы и минусы самообмана

    Дар самообмана необходим каждому, кто желает управлять другими.
Джузеппе Томази, князь ди Лампедуза
    Даже совершая самые безобразные поступки, люди могут убеждать себя в том, что они очень хорошие. Например, когда террорист-смертник взрывает себя в толпе ни в чем не повинных людей, далеких от политики, он твердо уверен, что совершает благое дело и за это отправится в рай. Члены сицилийской мафии традиционно почитают себя добрыми католиками; по будням они убивают, а по воскресным дням замаливают грехи. (Кстати, глава криминального мира Катаньи Бенедетто «Нитто» Сантапаола был настолько религиозен, что имел небольшую капеллу прямо у себя на вилле; к сожалению, это ничуть не помешало ему отдать приказ удушить четырех детей и избавиться от их тел.) Даже врачи, наблюдавшие за газовыми камерами в Освенциме, убеждали себя, что они остаются верны Клятве Гиппократа: по