Скачать fb2
Под парусом вокруг Старого Света: Записки мечтательной вороны

Под парусом вокруг Старого Света: Записки мечтательной вороны

Аннотация

    Захватывающий экстрим, невероятные приключения, комедия, фарс и драма — все это происходит, когда двое повернутых на море джентльмена из Петербурга решаются на яхте покорить пять морей и один океан. И это им удалось!!!
    Известный сценарист, актер и режиссер Аркадий Тигай (фильмы «Окно в Париж», «Поцелуй бабочки», «Лох — победитель воды», «Качели», «Любовь без правил» и многие другие) рассказывает о реальном событии — морском путешествии вокруг Европы, предпринятом им несколько лет назад.
    Можно ли стать опытным мореходом, не бороздя всю жизнь просторы океана? Оказывается, да! Для этого нужны страстное желание, нахальство (в хорошем смысле), любопытство, доля авантюризма, некоторые знания, верный соратник, яхта «Дафния» и… любовь к свободе.
    Несколько тысяч миль прошел автор под парусом через восемнадцать стран, пять морей и Атлантический океан.
    Вместе с героями повествования вы будете восторгаться некоторыми особенностями характера жителей страны Суоми, удивляться деловой хитрости немцев и бескорыстности голландцев, испытывать шок разочарования от некоторых испанских идальго, любоваться сицилийской красоткой… В общем, будет не скучно!


Аркадий Тигай Под парусом вокруг Старого Света: Записки мечтательной вороны

    Мечтательная ворона напросилась в стаю лебедей.
    — Хочу быть как вы — красивой и сильной птицей! — заявила она лебедям.
    — Зачем?
    — Чтобы уважали, — сказала ворона и полетела с ними через море в теплые края. Но по дороге отстала.
    — Погибла, — решили лебеди, закончив перелет. — Потому что не всем дано…
    Но прошло несколько дней, и ворона прилетела. Из последних сил дотянула до берега, касаясь крыльями верхушек волн, и упала бездыханная.
    — Уважаем, — сказали лебеди, окружая едва живую ворону. — Ты, ворона, действительно сильная и красивая птица.
    — Красивая… — простонала мечтательная ворона. — И больная на всю голову!.. — Вздохнула и умерла.

    Этот анекдот мне рассказали, когда все уже кончилось, мечты осуществились и я с грустью обнаружил, что вчерашнее счастье, увы, не смягчает сегодняшних переживаний.
Счастье — это предвкушение завтрашнего дня
    А когда он пришел, этот вожделенный «завтрашний день», оказалось, что он холоден и дождлив. С утра дует противный северо-западный ветер, одновременно болят зуб, спина и нога. В голове — тысяча неразрешимых проблем, в душе — страх и сомнение, но счастье уже объявлено. Несколько провожающих и несколько зевак на пирсе ждут. Я загнан в угол. Остается отдать швартовы и по команде капитана…
    «Спокойно, — говорю себе. — Ты и есть капитан. Другого нет. Отвяжи веревочки, помаши платочком и отваливай, не морочь людям голову. Счастливо оставаться, друзья!»
    Невская губа, Петровский фарватер. Впереди несколько месяцев плавания длиной в тысячи миль. Зачем, почему и с какой целью — понять невозможно, если не знать, что было до того.
Что было до того
    История болезни под названием «хочу ходить под парусом» корнями своими уходит в профессиональную инфантильность. Работая в кино, я до сорока лет не имел отчества, до пятидесяти отзывался на обращение «молодой человек», костюм с галстуком не завел до сих пор — таковы демократические традиции профессии. Никакой регулярности, никакой системы, никакой стабильности… Привычки приобрел только вредные. О режиме или диете не может быть и речи. За сорок лет беспорочной службы не помню двух похожих друг на друга дней, но это не всё.
Об «активных» и «пассивных» в области, далекой от проблем сексуальных меньшинств
    Кто помнит хрестоматийное словосочетание из служебной характеристики советских времен — «общественно активный»? Стало быть, наш — надежный, инициативный, всей душой радеющий за коллектив, готовый откликнуться на призыв, подхватить лозунг, а то и па́дающее знамя.
    Но были и пассивные. В этом безнравственном племени я и отсиживаюсь долгие годы. Вспоминаете бессмертное: «…разве с этим народом что-нибудь построишь, ведь его даже на собрание не загонишь!» — это про нас, про пассивных. Правда и то, что, когда активные вопили «Распни его!», мы, пассивные, из своих задних рядов кричали: «Кончай заседать, кино давай!» Тоже виноваты, конечно, но согласитесь — инициатива все-таки была не наша.
    Каюсь, каюсь: не сиживал я на собраниях и конференциях. Не произносил речей на активах, симпозиумах и редколлегиях и, дотянув до преклонных лет, ухитрился не состоять ни в партиях, ни в советах, ни в союзах, включая комиссии и остромодные сегодня фонды. Каюсь и молча принимаю упреки. Ведь это мы, «пассивные индивидуалисты», не обеспечили кворума, и, кто знает, не по нашей ли вине сорвалось строительство коммунального счастья, так славно придуманного общественно активными харизматиками.
    В итоге же всей этой бессистемной и общественно бесполезной жизни я до старости не потерял щенячьего любопытства, из-за которого, будучи уже в немалых годах, попал на крейсерскую яхту. Попал, огляделся и быстро сообразил: вот она, независимость, законная, легальная, обществом не порицаемая. Вот он, путь к свободе! А на берегу в это время бушевал махровый застой…
О свободе
    На берегу — исторические решения съезда, очередная «новая жизнь», а в море все помыслы сосредоточены вокруг простых и естественных вещей — сохранение лодки, спасение жизни, погода, море, навигация, паруса. Замечено, что от такого рода деятельности улучшается характер. Позерство исключается — зрителей нет. Хвастать не перед кем и нечем. Врать можешь только самому себе. Через несколько суток плавания уже многое понимаешь о бренности.
    А какое блаженство — яхтинг в условиях демократии! В то время когда в стране разворачивается нешуточная борьба за власть между подлыми и глупыми и возбужденный электорат, не отходя от телеэкрана, пытается угадать, какому вруну отдать голос, ты озабочен циклонической деятельностью у берегов Исландии. Атмосферное давление падает, и надо угадать, куда дунет: «в морду» или «в задницу», — как тут не стать философом? Волей-неволей приходится мудреть. А еще через некоторое время открываются небеса — и приходит высшее знание: свобода — это когда все, что с тобой происходит, зависит только от тебя и стихии (читай — Бога). А это уже религия.
В начале было слово…
    Слово звучало так: «Отдать швартов!» — и яхта отошла от бона.
    Хорошо помню впечатление от первого хождения под парусом. Это была легкая прогулка по Маркизовой луже на десятитонном краснодеревом польском иоле. Дул ровный ветерок, метров на десять, соответственно, небольшая волна. Прекрасная погода, но это я понял позже. А тогда мне казалось, что ветер ревет, а волны грохочут. Водяная пыль, время от времени летящая с бака, представлялась мне девятым валом. Когда же поставили паруса, яхта наклонилась и задрожали ванты, мне стало ясно: сейчас мы перевернемся и пойдем ко дну. Стараясь не показать испуга, я придвинулся ближе к спасательному кругу и приготовился к худшему. Дальнейшие события в моем воображении должны были развиваться следующим образом: яхта ложится парусами на воду, вода хлещет в открытые люки, мы камнем идем на дно… Пристально вглядываюсь в лица яхтсменов — никто не волнуется. Странно. Особенно беспечным показался мне матрос по имени Алик, лежащий на корме и с видимым удовольствием курящий беломор. Вне яхты матрос Алик был преподавателем академии и носил звание капитана первого ранга. Лежал он почему-то в полном обмундировании, при золоченых погонах и кортике. Поймав мой взгляд, Алик ободряюще кивнул, произнес с наслаждением: «Кайф!», выплюнул папиросу под ветер и уснул мертвым сном.
    Не знаю, то ли я в детстве на скрипочке переиграл, то ли это природная трусоватость, но спящий на палубе морской офицер в парадном мундире на многие годы запечатлелся в моем сознании как образец матросской доблести и отваги, для меня недостижимой.
    Так я стал матросить на яхте. Обращаю внимание читателя — ни яхтсменом, ни моряком себя не считаю до сих пор, поэтому, выходя в одиночное плавание, я на всякий случай прихватил товарища.
О товарищах
    Товарища звали Володя, и состоял он практически из одних достоинств.
    Единственным недостатком Володи было то, что он являлся настоящим, дипломированным, старым яхтенным капитаном, а надо бы знать, что такое в советские годы был институт яхтенных капитанов! Это нынче: купил яхту — капитан. А в те благословенные времена все яхты были государственными, а капитаны, считай, — номенклатура.
    Сегодня-то мы знаем, что номенклатурщик — звание пожизненное, избавиться от него невозможно, как от лысины. Какая же ломка предстояла семидесятитрехлетнему морскому волку, вынужденному идти под командой «чайника», я понял, лишь когда прочитал кру лист, составленный и отпечатанный Володей для нашего путешествия. В графе «Rank or rating», что означает «должность», против своей фамилии он напечатал непонятное для меня, невежды, звание — «cheif». Я заглянул в электронный словарь, отстроенный, вероятно, для пользователя-бизнесмена — компьютер выдал замысловатое словосочетание — «Chief financial officer» — и перевод: «Вице-президент по финансам».
    «Странная должность», — подумал я, но уточнять не стал, понимая, что капитанить придется в атмосфере политкорректности, а предложенная компьютером Володина должность мне даже понравилась. Так что про себя весь поход я называл его Президентом.
    Видит бог, Президент старательно гасил в себе капитанские амбиции, но не все оказалось так просто, ибо хорошим тоном среди старых номенклатурных капитанов всегда считалось поругивать команду за лень и нерадивость, а также жаловаться на судьбу, возложившую ответственность за несмышленый экипаж на бедную капитанскую голову. В нашем же случае ни ответственности, ни экипажа в распоряжении Президента не было. Ситуация предполагала дружеские отношения, не предусмотренные многолетним опытом старого капитана, но об этом позже.
    Пока же моя договоренность с Президентом была следующая: «Я иду в одиночное плавание, поэтому он может делать все, что хочет, или ничего до форс-мажора, если таковой случится, либо до ситуации, когда я сам попрошу о помощи». Не раньше, поскольку свою вахту я считал круглосуточной. Несмотря на мои самонадеянные уверения в том, что я «практически не сплю», Президент назначил себе вахту и еще две обязанности: ведение навигационного журнала и ехидничанье в адрес моей нерадивости. На том и порешили, после чего Президент стал за штурвал и моя возлюбленная, красавица «Дафния», пошла через Маркизову лужу к форту «Константин», прямо в лапы таможенников и пограничников.
    Пишу «возлюбленная», ни на грамм не преувеличивая. Да, любил и люблю, как можно любить только живое существо, и готов отвечать за свою извращенную страсть на Страшном суде.
Любовь
    Попроси восторженного влюбленного описать предмет любви — в ответ услышишь много невнятных восклицаний и пышных эпитетов: сильные чувства плохо переводятся на слова, но я попробую.
    Во-первых, она шведка. Во-вторых, она прекрасна — многовековой опыт шведских корабелов в строительстве маленьких парусников воплощен в моей «Дафнии». Как породистая красавица, она слишком совершенна, чтобы привлекать внимание многих — все в ней неброско и немодно. Ничего для тщеславия. Даже среди яхтсменов по-настоящему оценить ее может лишь тот, кто мечтает о путешествиях, а не о прогулках по воде или гонках под парусом. Таких ценителей немного, и для них следующий рассказ.
Для тех, кто понимает
    Первый раз я увидел ее на зимней стоянке в Хельсинки. Она располагалась на берегу, в кильблоке, утопая в снегу. Из-под тента выглядывала только корма (но какая!) — транцевая, широкая!.. Опускаясь к ватерлинии, она сужалась в форме сердечка, как у старинных пакетботов. А главное — иллюминаторы: два на транце и два по борту, в корме.
    «Стало быть, ахтерпик обитаемый», — сразу понял я.
    Между иллюминаторами — стальной трапик. Продавец, мистер Карлсон, откинул его, и мы полезли на борт.
    Что это было! В центре — огромный кокпит, наполовину закрытый стационарным остекленным козырьком. Под козырьком слева — камбуз, справа — штурвал и штурманский стол с приборами. Из кокпита — вход в кормовую каюту на двух человек. И в нос имеется полноценная дверь, в которую можно входить не сгибаясь. Дверь ведет в кают-компанию, мимо гальюна — слева и зашторенной выгородки — справа. Отодвигаю штору — двухместный диван, бра, окошко, вытяжной вентилятор, вешалка — в сущности, крошечная каюта на двоих. В сухом остатке получилось, что на двадцати шести футах, в трех отдельных каютах, разместилось шесть полноценных спальных мест, и вся эта красота, от пайолов до подволока, обшита тиковым массивом. Под сиденьем рулевого находился неработающий холодильник, под кокпитом — двадцатипятисильный «вольво-пента», по восемь лошадей на тонну водоизмещения. А в самом кокпите, на зависть врагам, — мягкие диваны! Да, господа, немного видел я семиметровых парусников с мягкими диванами в кокпите! А мачта! А паруса! А дельные вещи! И в каком все это состоянии! От волнения на морозе из меня пошел пар, как из кипящего чайника.
    Потом по пояс в снегу я долго ползал вокруг корпуса, зачем-то заглядывал в шпигаты, стучал по чугунному килю, пробовал двинуть перо руля — руль повернулся. Господин Карлсон с нордической невозмутимостью наблюдал за моей бессмысленной возней.
    — Ну что ж, — сказал я. — Будем думать.
    Группа поддержки — два товарища, приехавшие со мной на смотрины, — дипломатично промолчала.
«Тот самый богатый, чьи удовольствия самые дешевые…» —
    многозначительно изрек один мудрец, не знавший любви к морю.
    Денег хватало лишь на половину «Дафнии», но меня уже несло. Бессонными ночами я придумывал планы стремительного обогащения, один фантастичнее другого. Перебирал варианты, считал и пересчитывал наличность и думал, думал… Жена с тревогой смотрела на меня, ничего хорошего от такой задумчивости не ожидая.
    Однажды я проснулся в холодном поту: мне приснилось, что «Дафнию» уже продали. С трудом дотянув до утра, я начал «бомбить» Хельсинки звонками. В офисе сказали, что мистера Карлсона нет на месте, будет через три дня. Что это были за три дня! Меня трясло, ломало и корежило, как алкаша на похмелье. Позже я узнал, что по-научному это называется неврозом навязчивых состояний, иначе говоря, — психическим расстройством, спровоцированным страстной, навязчивой идеей, в народе называемым любовной лихорадкой.
    Соглашаюсь без оговорок: да, страсть, да, непреодолимое, безрассудное желание. Тот, кому удается совмещать страсть и разум, — посмеется, а я слабоват, видимо… либо страсти великоваты.
    Через три дня я узнал, что «Дафния» на месте, но у меня появился счастливый соперник… До окончательного решения оставалось несколько дней. Я собрался с мыслями, пошел к богатому товарищу Саше, выложил фотографии «Дафнии» и начал врать про то, как мы с ним будем путешествовать на нашей шикарной яхте, какие страны посещать и как все это будет круто.
    Неправда заключалась в том, что ни опыта, необходимого для подобных мероприятий, ни капитанского диплома, ни соответствующего здоровья у меня не было. Ничего, кроме страсти…
    Как всякий богач, Саша ежедневно выслушивает нескольких сумасшедших просителей с «грандиозными идеями». Не думаю, что я выглядел убедительнее других, но мне он почему-то поверил.
Три напасти…
    …посылает Бог на человека, чтобы испортить ему характер: красоту, деньги и власть. Саша держит оборону на всех трех направлениях — богатый, розовощекий красавец управляет угодьями и заводами. Товарищи по бизнесу называют его фартожопым, но не это главное. Больше других Саше повезло в том, что у него умная жена и редкий тип характера под названием «жизнь удалась». Как бы ни складывались обстоятельства, он постоянно ощущает себя на гребне успеха. На вопрос: «Как дела?» — неизменно отвечает: «Отлично!» После того как обворовали его загородный дом и я позвонил, чтобы посочувствовать, в ответ на постные соболезнования услышал радостный голос — Саша был в экстазе. Самым большим везением находил то, что похитители не просто обчистили дачу до стерильной пустоты, но и сняли всю фирменную сантехнику — краны, смесители, унитазы.
    — Как будто знали, что я ремонт затеваю! — с восторгом сообщил Саша.
    Малейшая попытка посочувствовать вызывает у него бурный протест. За много лет товарищеских отношений я лишь раз слышал вздох из Сашиных уст, но об этом отдельный рассказ, а пока что Саша дал деньги, и через пять месяцев «Дафния» уже украшала стоянку Речного яхт-клуба в Питере. До путешествия вокруг Европы оставался год. Возможно, это был лучший год моей жизни — год предвкушений и надежд.
«За» и «против»
    Помышляя о дальнем путешествии, я вынужден был признаться себе, что стать морским волком на шестом десятке нереально. Тем более если речь идет не об экстремале-супермене, а о кабинетной крысе вроде меня. Да, хиловат, да, опыта маловато, но набираться опыта, качаться и учиться уже некогда — «…уж воды Леты плещутся у ног». Увы, физическую слабость я мог компенсировать лишь страстью, невежество — любопытством.
    Между тем опрос опытных моряков выявил массу противоречий.
    Одни отмахивались, не принимая всерьез мои планы. Другие не отмахивались, но говорили, что идти в океан на семиметровой лодке — чистая авантюра. Третьи уверяли, что мореходность не зависит от размеров яхты, — иди и не думай.
    Пессимисты пророчествовали, что в соленой океанской воде двигатель за пару месяцев проржавеет до дыр. Оптимисты советовали поставить второй контур охлаждения и спать спокойно. Были мнения, что мачта слишком слаба для серьезного плавания. Сомневались, выдержат ли паруса и ванты…
    Ночами я взвешивал все «за» и «против», а утром ехал на верфь, где в цеху зимовала «Дафния», и готовил ее к походу. Так прошел год. Восемнадцатилетняя «Дафния» окрепла и помолодела.
Для тех, кто понимает
    Для понимающих предлагаю краткий список произведенных на яхте работ. Установка сети берегового питания (220 вольт). Монтаж новой сантехники плюс бойлер — водогрей с душем. Новая помпа унитаза. Кардан для спиртовой плиты. Новая генуя из тяжелого дакрона и штормовые паруса. Закрутка стакселя. Ящик для сорока килограммов морских карт. Металлические поручни по периметру кокпита, чтобы было за что хвататься на качке. Замена гребного винта и установка второго контура охлаждения на двигатель.
    Кроме перечисленного на яхте появился замечательный нержавеющий фордек с роликом для подъема якоря — вещь совершенно необходимая, учитывая мой больной позвоночник. По этой же причине я поставил дополнительный блок на мачту, чтобы набивать грота-фал в направлении сверху вниз, используя собственный вес, а не наоборот. С учетом моего диагноза была решена и проблема кормового якоря. Для него я соорудил на релинге удобное седло из нержавейки.
«Здоровье — это когда каждый день болит в другом месте», —
    говорила легендарная актриса Фаина Георгиевна Раневская.
    По этой формуле я вполне здоров.

    Проведав о моем намерении идти вокруг Европы, лечащий врач Марк задумчиво почесал небритую щеку.
    — А если получится, как в тот раз? — спросил он.
    «Тот раз» был несколько лет назад в Рижском заливе. Тогда меня сняли с яхты с отнявшимися ногами. Потом — костыли, палка… «Приведение в чувство» длилось почти два года.
    — Я, конечно, напишу списочек лекарств… — неуверенно сказал Марик.
    Список лекарств, составленный им, занял две страницы убористого текста.
Неприятности…
    …начались сразу. На первом же переходе в Кронштадт обнаружился перегрев двигателя. Не работал второй контур охлаждения, недавно поставленный официальным представителем питерской «Вольво Пента» — фирмой под мелодичным названием «Дуэт». Пришлось останавливаться в таможенном терминале, вызывать мастеров-установщиков.
    Мастера — Толя и Коля — добросовестно явились по звонку, как всегда на автомобиле, увешенном фирменными знаками, и в хрустящих «вольвовских» комбинезонах. Разложили инструмент и при ступили к работе. «Схватка» с двигателем длилась трое суток. Три дня и три ночи Толя и Коля разбирали и собирали помпу, переставляли расширительный бачок, меняли трубки, по которым не желал циркулировать тосол. Я с тоской смотрел на далекий силуэт Питера на горизонте, полоскал больной зуб и поддакивал гневным речам, которые посылали Толя и Коля в адрес несовершенной шведской техники. На третьи сутки был вынесен окончательный вердикт: не работает помпа второго контура.
    — Кто же знал, что у нее пластиковая крыльчатка! — сокрушались мастера. — Вот если бы металлическая…
    Паршивую шведскую помпу заглушили и рекомендовали пробираться в Хельсинки под одними парусами.
    — Там разберутся, — заверили Толя и Коля.
    Делать нечего, вышли в Хельсинки практически без двигателя, то есть двигатель запускался, но всего на несколько минут. Глубокий вздох, прощальное «пока» Толе и Коле…

    Финский залив. Восьмиметровый зюйд-вест. У нас пять узлов — отличный ход! Первый раз поставили стаксель на закрутке, не выходя из кокпита, и подняли грот — неплохо. Задраили наветренную сторону тряпочного домика, закрывающего кокпит, наладили авторулевого — совсем хорошо.
    А когда закипел чайник и мы попили кофе со сгущенкой, то поняли, что жизнь удалась и… не тут-то было! Ведомый каким-то шестым чувством, зачем-то открываю машинное отделение и… что же я вижу? Весь тосол плещется в трюме, а дренажная трубка злополучного второго контура, которую только что поставили Толя и Коля, прорвана. Делать нечего, закатывай рукава, Аркашка, полезай в трюм… Два часа в позе молящегося мусульманина и по уши в тосоле.
    В четыре утра Президент сменил меня у штурвала, и я удалился в «ящик».
Мысли из «ящика»
    «Ящик», назначенный мною каютой капитана, находился в корме и имел размеры два метра в длину, метр в ширину и метр двадцать в высоту. То есть, сидя на койке, которая занимала практически всю площадь апартаментов, можно было еще и спустить ноги. Сходство с жилым помещением «ящику» добавляли иллюминаторы, плафон, вытяжной вентилятор и полка, идущая вдоль борта.
    На этой территории я спал, размышлял о смысле жизни и работал, то есть писал заказной сценарий дурацкого сериала из жизни фотомоделей, спортсменов, бизнесменов, имиджмейкеров, бандитов, а также рекламных агентств, бизнес-элит и прочих элит, в одночасье неизвестно откуда свалившихся на наши бедные головы. Под гомон персонажей, музыку, крики и шорох лимузинов я заснул мертвым сном.
«Свирь»
    Проснулся от грохота заведенного двигателя, и тотчас же свет за иллюминатором перекрыла движущаяся стена. В метре от нас пропыхтел чей-то стальной борт. Когда я выполз из «ящика», Президент уже вовсю отчитывал по рации вахтенного на теплоходе «Свирь», проспавшего штилевшую яхту прямо по курсу. «Свирь» неуверенно отнекивалась, но с нами не забалуешь! «…Не принял никаких мер для расхождения», — грозно начертал в вахтенном журнале Президент. Для незнакомых с правилами движения судов поясняю: по морю — это вам не по Невскому на «шестисотом» с мигалкой. Нет тут ни богатых, ни бедных, «ни эллина, ни иудея». Океанский лайнер обязан сменить курс и уступить дорогу крошечной парусной лодочке, при известных обстоятельствах. Обстоятельства как раз были «известными» — ветер выключился в тот момент, когда «Дафния» пересекала курс «Свири». К счастью, подраненный двигатель все-таки завелся, и Президент буквально вынырнул из-под носа теплохода, идущего на автомате.
    «Не многовато ли приключений для первого дня?» — подумал я и тут же получил от Боженьки втык за пессимизм — точно «в морду» подул штормовой ветер.
Для тех, кто понимает
    Как всякая красавица, «Дафния» — дама несуетливая: крейсерский ход пять узлов. А куда, собственно, торопиться комфортабельной красотке? Лавировочный угол и вовсе сто градусов, ведь «Дафния» — мотор-сейлер. На тонну водоизмещения у нее, повторюсь, по восемь лошадиных сил в моторном отделении и солидный винт, благодаря которому она выгребает практически против любого ветра без парусов. Но это когда работает двигатель, а когда нет?
    От шторма в финские шхеры уходили под рифлеными парусами. На штормовой волне «Дафния» показала себя превосходно. Тряпочный домик тоже устоял против двадцатиметрового ветра, хоть и добавлял дрейф. Зато какая сухая и комфортная рулежка в закрытой рубке! Ветер воет, по баку гуляют волны, а рулевой в мягком кресле, как в «мерседесе», — крутит себе баранку, прихлебывая кофеек, что и делал безответственный счастливчик Президент с видимым удовольствием. А в моей беспокойной башке роились сомнения.
    «Ведь это только первые сутки похода, а как прикладывает, — нашептывал тревожный голос. — Что-то еще будет впереди?..»
    Через шесть часов пути — от Гогланда до острова Оррегрунд — мы уже стояли у причала финского пограничного контроля, имея одну визу на двоих (у Президента в паспорте был только шенген, непригодный для Финляндии того времени).
О гармонии
    Сказано: все в природе находится в гармоничном равновесии, и на двух питерских горе-путешественников без визы всегда найдется один смышленый финский пограничник. Звали его Петер, и был он полной противоположностью того, каким мы представляем себе педантичного и невозмутимого финского чиновника. Очень молодой, очень живой и подвижный. Короткое знакомство, преодоление языкового барьера… Петер предложил финский, английский, немецкий и шведский. Мы ответили на английском, через два десятка слов исчерпав словарный запас. Но сообразительный пограничник понял всё — и про сломанный двигатель, и про невозможность лавировки, и про то, что всё, как назло, «вэри бед»!
    Попросил показать неработающий двигатель.
    «Ну вот, началось, — подумал я. — Сейчас учинят экспертизу, следствие и… дальше пирса не выпустят».
    Но Петер лишь проверил маркировку нашей «вольвы». Затем куда-то позвонил по мобильнику, после чего сказал, что все «о’кей» и что нам не требуется идти на ремонт в Хельсинки, поскольку в десяти милях от Оррегрунда, в городе Ловиса, есть сервисный центр «Вольво», куда он уже позвонил и где нас завтра ждут. И на карте показал.
    — А виза? — несмело спросил я.
    Петер сделал успокаивающий жест, еще раз сказал «о’кей» и испарился до утра. Чудеса!..
Национальный характер — это что?
    Что за невезенье! Всю жизнь общаюсь с иностранцами, отработал несколько совместных проектов, побывал в двух десятках стран, знаком, дружен и даже пребываю в родстве с иностранными гражданами, при этом не встретил среди них ни одного типичного носителя национальных черт.
    Где эти чопорные англичане? Из «болтливого» итальянца, с которым мне довелось играть в карты в городе Ливорно, слово не выдавишь. Готов свидетельствовать под присягой, что «скупые, прижимистые» немцы осыпали меня подарками. А кто видел девственно-нравственного француза — однолюба и семьянина? — я других не встречал. Скажу больше: я коротко знаком с молодым американцем, который регулярно ходит в филармонию, — хотите верьте, хотите нет.
    Не встречал, не видел, не знаю… Или мне как-то особенно везет, но с моей колокольни земля видится заселенной прекрасными, радушными, добрыми и милыми людьми. Подозреваю, что на самом деле это не так, и тем не менее… И вот еще — с возрастом дрянные людишки встречаются все реже. Объяснить эту аномалию не берусь — то ли сам становлюсь невзыскательным, то ли качество населения растет, однако все меньше повода для нелюбви, все больше — для жалости.
Братья-разбойники из Ловисы
    На следующий день под рифленой генуей перешли в Ловису и ошвартовались у пирса с надписью «Вольво Пента». Хозяева станции — два брата. Внешне ничем не примечательные, если не считать рук, размер которых превосходил все мыслимые представления о пропорциях. Ладонь такой величины свободно покрывает три октавы на фортепиано, им бы музицировать, но судьба распорядилась иначе — братья заправляли большой ремонтной базой с подъемниками, станками, электронной диагностикой, а также магазином запчастей. В роли переводчика выступала жена старшего, она же мойщик, бухгалтер и кассир. И всё.
    Началось с того, что «старшой» запустил двигатель и стал ощупывать его своими нечеловеческими клешнями. Понимая, что именно сейчас решается судьба путешествия, я с замиранием сердца заглядывал в глаза финского Голиафа, пытаясь прочесть в них хоть какую-нибудь мысль, но глаза не выражали ничего, кроме сосредоточенности.
    «Господи! — думал я. — Неужели этот туповатый с виду финн, ни слова не понимающий по-русски, способен разобраться в двигателе, с которым не смогли справиться продвинутые „дуэтовцы“ Толя и Коля в фирменных комбинезонах?»
    «Старшой» размышлял не больше минуты, потом через жену сообщил, что помпа в порядке, двигатель тоже. Просто надо его помыть.
    — То есть как «помыть»? — не понял я.
    — Изнутри помыть, — объяснили мне и назвали цену, немалую, с учетом срочности. Я согласился, и тогда за дело взялся «младший». Он разложил инструмент, склонился над «вольвой» и выпрямился лишь через час, когда, разобрав половину двигателя, снял головку блока. Ничего особенного, но как он это делал! Ни одного слова, ни одного лишнего движения… Я внимательно наблюдал и точно видел: «младший» даже на секунду не приостанавливался, переходя от одной операции к другой. Потрясало именно это отсутствие остановок в работе, во время которых мастер говорит себе: «Это я сделал, теперь возьмусь за это…» Ничего подобного. Казалось, что действует робот, которому вместо манипуляторов приделали живые человеческие руки. Мы с Президентом глазели на работу «младшего», как змеи на дудочку заклинателя, не в силах оторваться от потрясающего аттракциона. Так и просидели весь час, даже в город не пошли.
    Потом братья водой под давлением промывали каналы охлаждения, вытряхнув большое количество ржавчины и грязи. А через день, когда привезли новую прокладку головки блока, операция повторилась в обратном порядке с той же виртуозностью. Двигатель собрали, и я счастливый помчался в город за продуктами для перехода в Таллин.
О планах на следующую жизнь
    На яхту возвращался груженный рюкзаком, полиэтиленовыми пакетами и неподъемной сумкой с продуктами, но все равно в отличном настроении. Город — картинка, магазин отличный, продавщица приветливая, продукты — супер, Финляндия — восторг! И автобус подошел точно по расписанию. Расплатившись с водителем, я принялся устраиваться на задней площадке, но раздутая сумка никак не влезала под сиденье.
    «Спереди лучше», — решил я и начал переселяться вперед.
    Рюкзак долго не хотел влезать между спинками сидений. С трудом устроил сумку и полиэтиленовые пакеты вначале внизу, потом переложил на верхнюю полку. Наконец сел, вытянул гудящие от усталости ноги, разогнул спину, перевел дыхание, и… автобус тронулся. И только теперь я сообразил, что водитель не начинал движение из-за меня. Чтобы не причинить неудобство, терпеливо ждал, пока я растрясу свои манатки и усядусь. И пассажиры по моей милости безропотно ждали минут десять, не меньше! И никто не вякнул! И не возмутился! И не пробурчал: «Понаехало тут».
    Бросаю взгляд на попутчиков: «Как же они должны были возненавидеть меня?!»
    Однако чухонцы невозмутимо сидели, уставившись в пространство безучастными взглядами, — ни тени раздражения или недовольства. Какой-то дед приветливо оскалился в мою сторону. И тут со мной случилась безмолвная истерика — комок в горле, защипало в глазах. Я вспомнил и услышал все гневные окрики и обличения, причитающиеся по такому случаю рассеянным недотепам, которых «все должны ждать», потому что они «совсем обнаглели», «только о себе думают», и по чьей вине, как известно, в России всегда терпят притеснение «простые люди». Финны же молчали, потому, видимо, что не было среди них «простых людей».
    «Милые! Хорошие! Чухна моя ненаглядная! — зарыдала во мне европейская душа, сентиментальная и чувствительная, как стареющая девственница. — Я ваш на вечные времена, возьмите меня, не пожалеете! Я буду таким же честным, деликатным, незлобивым чудиком, как и вы! Никогда-никогда не буду залезать с ногами на унитаз! Не посмею топтаться по велосипедным дорожкам. Ни в коем случае не стану вытирать шторами ботинки и оставлять жвачку под столешницей. А каким я буду гражданином! О-о-о, я первым побегу на митинг в защиту гражданских прав тасманийских аборигенов!..»
    Пока я таким образом клялся и рыдал, автобус подкатил к конечной остановке, и пассажиры потянулись к выходу. Вышел и я, без суеты, не теряя достоинства. В приступе европейства даже подал руку какой-то старушенции, сказал водителю «китос» и, вполне довольный собой, под усиливающимся дождем поспешил к станции «Вольво Пента», одиноко стоящей между лесом и заливом, на котором меня ждала готовая к отходу «Дафния».
    Застрял у пешеходного перехода, совсем рядом со станцией. Милые моему сердцу попутчики в ожидании зеленого сигнала мокли тут же, при этом абсолютно пустая дорога уходила за горизонт, так что любому здравомыслящему человеку было ясно: никакой неожиданной опасности на проезжей части нет и быть не может. Финны между тем тупо стояли, уткнувшись взглядами в светофор.
    Стою и я под струями дождя, накапливая раздражение: «Какого черта, из-за идиотского педантизма мокнуть на пустом перекрестке? А кто меня потом будет лечить, если рассопливлюсь? И где на яхте сушить шмотки?»
    Упертые финны между тем, стоят как пришитые. Наконец, не выдержав, совершаю воображаемый плевок и решительно иду через дорогу.
    «Куда?! — заверещала в душе европейская барышня. — Ты же только что обещал соответствовать!» — «Без фанатизма, девушка». — «Рыдал от умиления!» — «Ханжа! Целка-мазурка!» — «Клялся в законопослушании! — Клялся… Я и не отказываюсь, только не сейчас, потом, когда не будет дождя и тяжелых сумок, и вообще: потом, потом, потом, черт побери!»
    Невозмутимые чухонцы провожали меня индифферентными взглядами.
    «В следующий раз обязательно, друзья мои, — мысленно пообещал я финнам. — В следующей жизни!»
О везении
    Во время перехода в Таллин я подсчитал собственный «коэффициент везучести»: двигатель вышел из строя, но не безнадежно. Трубка порвалась, но вовремя обнаружена. Пароход наехал, но мы увернулись. Шторм загнал в шхеры, но именно в то место, где можно отремонтировать двигатель… В процентах получалось пятьдесят на пятьдесят.
    В Таллине, куда мы, как и в Финляндию, зашли без визы, коэффициент подтвердился — нас впустили без паспортов, но не дальше ближайшего магазина и не больше чем на час. Те же пятьдесят на пятьдесят. Для такой затеи, как путешествие вокруг Европы, процент невелик. Следовало, как в картах, «ломать игру»: в тот же день мы ушли в Дирхами, где без виз и паспортов благополучно отшвартовались у пустынного пирса — бдительные эстонские пограничники и таможенники до этой рыбацкой деревушки, видимо, еще не добрались. Увы, одно из величайших наслаждений, а именно удовольствие от безнаказанного нарушения закона, омрачилось нестерпимой болью в зубе.
Эффект «Дуэта» — «Ренуара»
    Напоминаю, что питерские «специалисты» по судовым дизелям именовались фирмой «Дуэт». Стоматологическая клиника, которую я посетил за две недели до похода, тоже тяготела к искусству — название ее было «Ренуар», и так же, как «Дуэт», она выступала на гребне моды и передовых технологий.
    У входа в клинику меня встретил человек с лицом раскаявшегося убийцы, у которого на лацкане безупречного пиджака красовался жетон со странной надписью: «Даун-менеджер». Заботливо облачив мои ноги в полиэтиленовые бахилы, «убийца» передал меня девушке, чья должность значилась уже как «секонд-менеджер». Девица проводила меня в обширный вестибюль, сладчайшим голосом сказала: «Соблаговолите подождать одну минуту» — и испарилась.
    Нет нужды описывать интерьер вестибюля с расписными потолками, кожаными диванами и грудами глянцевых журналов, рассыпанных по столам. Журналы призывали покупать эксклюзивные «бентли» и недорогие средневековые замки в Калабрии и французской Ривьере. Сидящие в креслах клиенты «Ренуара» чинно листали журналы, очевидно прицениваясь к средневековым замкам.
    — Господин Тигай, вас ждут в приемной номер два, — сказал по трансляции медоточивый голос, после чего уже в сопровождении «фест-менеджера» я был препровожден в кабинет.
    Тут меня положили в кресло, по всей видимости снятое с космического корабля, о чем свидетельствовало бесчисленное количество рычагов и манипуляторов. Сверху запеленали салфеткой. Затем раздался мелодичный звон, кресло приняло горизонтальное положение, и надо мной склонилось лицо, закрытое маской. Запахло тонкими духами.
    — Добрый день, — произнесла маска. — Меня зовут Раиса Валентиновна. Откройте рот.
    Осмотрев подозрительный зуб, Раиса Валентиновна сказала, что надо лечить, и назвала цену. Я бы упал, но космическое кресло не позволило. Улизнуть же из-под Раисы Валентиновны не было никакой возможности — мне уже протягивали договор с подробным описанием прав и обязанностей сторон: «Стоматологическая помощь на возмездной основе…», и так на четырех страницах. Сумма «возмездной основы» значилась в долларах. Отступать было поздно и некуда — космический трон мягко обволакивал тело.
    «Черт с ними, с деньгами! — подумал я. — Зато не буду о зубах волноваться, одной проблемой меньше».
    Подмахнул бумаги, и Раиса Валентиновна приступила.
    Она с двумя ассистентами больше часа хлопотала вокруг моего зуба.
    Мягко гудела машина, шипел слюноотсос. Раиса Валентиновна обменивалась с ассистентами таинственными репликами: «Дайкал… септонес… геркулайт». Особенно запомнилось мне слово «пьезон».
    Потом, с толстой папкой истории моей болезни, я был представлен менеджеру по финансам. Потом платил деньги в расчетном узле, уставленном компьютерами…
    Описывать дальнейшие подробности нет нужды — побывать на подобном спектакле может любой гражданин, имеющий в кармане три-четыре сотни долларов.
    Вылеченный зуб заболел ровно через десять дней, за три дня до начала путешествия.
    Потрясая договором, я помчался в «Ренуар», где меня встретили с удивлением.
    — Во-первых, мы вас первый раз видим! — сказали мне.
    — Что?
    — А во-вторых, мы вам все сделали первоклассно. Вот и рентген подтверждает. — Раиса Валентиновна показала на экране монитора черно-белые разводы. — Видите, как прекрасно пройдены корневые каналы, до самого верха. И переодонт в норме, и корень чистый.
    — Какой, к черту, корень! — завопил я. — Болит, а мне на полгода в море уходить.
    — Плывите на здоровье!
    — Так ведь болит!
    — Просто после лечения у зуба повышенная чувствительность, — объяснила Раиса Валентиновна и сняла маску. Под маской оказалась прелестная молодая ведьма. — Не паникуйте, — нежно сказала она. — Надо полоскать, и все пройдет… — и проворковала еще несколько научных терминов типа «пьезон».
    Дал себя уговорить, старый дурак.
    И вот теперь, с бесполезным полосканием за щекой, с головой, раскалывающейся от боли, я спрашиваю себя: каким образом я, прожженный старый бобер, которого ни обмануть, ни объехать, не узнал во всех этих передовых «дуэтах» и «ренуарах» самодовольную ухмылку бессмертного Женьки Редькова? Тут тебе и «даун-менеджеры», и «геркулайты», и «полный пьезон»!
Синдром Редькова
    Давным-давно в наших кинематографических палестинах служил администратором некто Женя Редьков, и слыл он человеком прогрессивных взглядов, по сегодняшней терминологии — «продвинутым». Себя продвинутый Женя называл почему-то Юджином, курил сигары, прикуривая от газовой зажигалки, что по тем временам считалось «круто», но администратором был, сказать по правде, никудышным: за какое бы дело ни брался, заваливал непременно по причине бездарности. Отличался, кроме прочего, вороватостью и брехливостью, но был на редкость деятелен, не ленив, бойкоязычен и весьма информирован, то есть производил впечатление не просто прогрессивного человека, но и допущенного к информации, остальным прочим смертным недоступной. Создавалось это впечатление при помощи двух десятков иностранных слов, которыми Женька густо сдабривал свою трескотню, и респектабельности вида — галстук-бабочка, неизменный портфель и шляпа. Приглядевшись внимательней, правда, можно было заметить, что бабочку Юджин соорудил из куска подкладочной тряпки, а шляпа «стетсон» произведена в городе Великие Луки. По этому самопалу ложная респектабельность и деловитость Редькова легко распознавались, и герой представал во всей своей никчемности, не вводя в заблуждение окружающих дешевым понтом. Потому-то кинематографическая карьера Юджина закончилась довольно быстро — со студии его поперли, после чего неунывающий Редьков благополучно перескочил вместе с бабочкой, сигарой и беглым английским куда-то на тарную базу. Но так было когда-то. Ныне же, когда эпоха тотального дефицита канула в Лету, узнать разодетых по фирме Редьковых, сидящих за компьютерами в евростандартных офисах, практически невозможно. Тут-то для них и начался настоящий ренессанс, и синдром Редькова накрыл страну, как пандемия гриппа.
    Сегодня, пыля иностранными терминами, криворукие, бездарные Редьковы не только лечат зубы и ремонтируют двигатели, но и благополучно вредят во всех остальных областях человеческой деятельности. В последние годы Женькину фамилию я встречаю то в списке лиц, представленных к правительственным наградам, то вдруг физиономия Редькова мелькает на экране телевизора среди высокого начальства.
    Последний раз я столкнулся с Юджином в самолете. Выступая уже в ранге академика, Редьков летел в Страсбург на какой-то симпозиум. Правда, что академия, действительным членом которой заделался Редьков, была сродни его прежней самопальной бабочке — что-то вроде «Академия общественных движений». Тем не менее звание свое продвинутый Женька-Юджин носил с достоинством.
    — Занимаюсь консалтингом, — сообщил он мне.
    — Батюшки, — охнул я. — Кого же ты консультируешь?
    Юджин загадочно улыбнулся, намекая на неделикатность моего вопроса, и закурил сигару.
    И так всю жизнь: Редьковы загадочно улыбаются, а я загибаюсь от боли. На переходе из Хапсалу в Роомассааре стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Я поставил перед собой зеркало, прокалил на огне лезвие для художественных работ, прицелился, зажмурился и резанул поперек десны… Потом выполаскивал гной. Почти сразу же стало легко и хорошо, боль прошла, и наступило счастье. Но ненадолго — на следующий день у Президента начались головокружения.
Головокружение
    — Как она кружится? — мучил я его вопросами.
    — Так… — Президент покрутил рукой вокруг головы. Зрачки за стеклами его очков сделались неподвижными.
    — Я спрашиваю, головокружение от чего — от напряжения или вообще?
    — От успеха, — пошутил Президент.
    Хотя здоровьем он не обделен, несмотря на восьмой десяток и чрезвычайную худобу, впереди еще несколько месяцев похода по заграницам и, разумеется, никакой медицинской страховки. Я расстроился, кажется, больше, чем от собственного зуба, но виду не подал, понаслышке зная, что главное в подобных ситуациях — не сеять панику.
    В списке лекарств, составленном врачом, головокружение не значилось. Я перебрал бесполезные ампулы и таблетки с надписями: «голова», «понос», «ангина»… и решил, что нош-па точно не навредит. Что-то наплел товарищу о спазмах сосудов, про себя решив, что, если до Киля не рассосется, будем что-то решать. Рассосалось.
Роомассааре
    …потрясли новой шикарной мариной, на уровне международных стандартов.
    В том месте, где в недалекие застойные времена шумели камышовые заросли, теперь красовались новенькие тиковые ризалиты со всеми прибабахами — швартовные утки, вода, электричество… Офис харбор-мастера — аккуратный домик-пряник.
    — Чистая Европа, — вздохнули мы с Президентом. — Как будто и не бывало тут советской власти никогда.
    Под стать марине молодой бравый эстонский пограничник в новой хрустящей форме. В сопровождении двух таможенных девушек он пожаловал к нам на борт, чтобы отметить «убытие», но тут случился облом — отмечать «убытие» из страны оказалось невозможным, поскольку в документах отсутствовало «прибытие».
    Уяснив, что яхта «Дафния» давно и безнаказанно бороздит территориальные воды суверенной Эстонии, не имея на то никаких прав, щеголеватый пограничник задумался.
    Я с любопытством наблюдал за тем, как добросовестный страж закона преодолеет абсурдную ситуацию. От напряжения он покраснел и принялся куда-то названивать. Выход задерживался, и тогда в помощь бедолаге-пограничнику из стратегических запасов «Дафнии» была извлечена бутылка водки.
    После третьей «за прекрасных дам» в голове пограничника наконец произошло ожидаемое просветление: он рубанул рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, сказал непонятно кому: «Да пошли они все!..», ляпнул печатью в кру листе, и мы благополучно отвалили.
    Ну вот, а то: «Европа, Европа». Велико и безбрежно отечество наше и кончается лишь там, где кончается магическое действие… бутылки водки.
Осколок империи
    К латышам в Венспилс зашли ночью. Пустая марина и склочный старик-охранник, поведавший нам о нарушениях и произволе, чинимом местным клубным начальством. Сутяжный старик по старой памяти к России относился как к руководящему центру, меня с Президентом, соответственно, принимая за лиц, приближенных к власть имущим. Очень просил принять меры и радовался, что своими разоблачениями насолил руководству марины. Мы записали показания и обещали содействие.
    Рядом с «Дафнией» стояла пятидесятифутовая «Бавария», забитая немецкими туристами, истинными хозяевами Латвии, но объяснить это диссиденту-охраннику не представлялось возможным.
    В город вышли буквально на полчаса, затоварились продуктами в ближайшем магазине и в тот же день ушли на Готланд. Ближнее зарубежье кончилось, впереди — Швеция.
Смерть матроса
    Честное слово, я относился к нему как к живому существу. Нарек именем Федор, холил и лелеял. На вахту выносил буквально на руках, а отдыхал матрос Федя в отдельном рундуке, и был это очень старый и громоздкий авторулевой фирмы «Аутохелм», какие давно уже не встречаются в современных каталогах. Достался мне Федя от прежнего хозяина «Дафнии», был размером с хорошее полено и почему-то розового цвета. Впрочем, несмотря на старость, службу Федя нес исправно, рулил безупречно, что в условиях малого экипажа имело огромное значение. Пока Федя рулил, можно было заниматься парусами, навигацией, есть, пить и обмениваться колкостями с Президентом.
    На переходе к Готланду Федя скончался. Тихо, без стона и жалоб: в одну прекрасную минуту перестал поворачивать румпель — и всё. Попытки реанимировать лучшего матроса увенчались полным провалом. Мы остались без рулевого. Следовало что-то делать. Я позвонил в Питер товарищу Мишке, у которого был подобный прибор.
Спонсор Мишка
    Мишка — очаровательный раздолбай. Весельчак и балагур… С него свободно можно писать портрет мифологического персонажа — какого-нибудь Сатира, тем более что с головы до пят Мишка покрыт рыжим пухом. Живет пушистый Мишка в условиях постоянного дефицита времени и денег, поэтому всегда опаздывает и зашивается в долгах. Главное занятие — борьба за благосостояние всеми доступными способами. Корабел по образованию, он работал всем на свете: краснодеревщиком, портным, строителем. Торговал недвижимостью, металлом, продуктами, транспортными услугами… Несколько раз прогорал и снова поднимался. Ездит исключительно на «мерседесах», женится на длинноногих красавицах. В один прекрасный день, при значительном стечении друзей, весельчак Мишка вдруг объявил:
    — Я был агентом КГБ.
    Точно помню, что в тот момент мне стоило усилий сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего в его сообщении я не услышал. Дескать, «был и был — не о чем особенно говорить». Но Мишка настаивал именно на том, чтобы «говорить», — хотел выговориться и закрыть тему. Рассказал, как прихватили, угрожая изгнанием из института. Какую кличку дали, как он уклонялся от доносов и как свалил…
    — Как это «свалил»? — спросил я Мишку. — Разве оттуда можно свалить?
    — Нельзя, — подтвердил Мишка. — Но я сказал, что не буду отчитываться, звонить и вообще… расскажу всем.
    — А они?
    — Им это не понравилось.
    Я полюбил Мишку еще больше. Подлая советская система, заточенная на то, чтобы сделать негодяями как можно большее число людей, с весельчаком Мишкой не справилась.
    «Соскочил, гад!..» — вероятно, негодуют на Мишку его бывшие «разработчики» в Большом доме.
    Как же скверно, должно быть, чувствует себя совестливый человек в роли доносчика! Как мучился Мишка, прежде чем решил обрубить эту удавку! А сколько еще таких Мишек?! Я знаю нескольких, но они молчат, и я молчу, понимая, что они не подлецы, оттого что «состоят в агентах», ибо никто из них добровольно в доносчики не пошел. И я не герой, оттого что «не состою», — повезло, что не наехали по-настоящему. А как бы я себя повел, окажись под угрозой судьба детей или родителей?.. А если иголки под ногти? А если в лагерь на всю жизнь, со всеми твоими благими помыслами, высокими принципами и идеалами? Хочешь в парашный угол, к «петухам»? А если твою дочь?.. И так далее.
    История помнит образцы сверхчеловеческого стоицизма, даже ценой жизни… Потому, может, и помнит, что «сверхчеловеки» наперечет, а просто «человеки» слабы, боятся смерти и боли и мечтают о счастье. Кто за это бросит в них камень? Больше, чем агентов КГБ, сторонюсь я этих камнеметателей. А совестливый грешник Мишка опоздает на два часа, потом приедет не в то место, о котором договорились, долг отдаст через месяц после назначенного срока, но и выручит в тяжелую минуту.
    — Как я тебя выручу? — трещал в телефоне его голос. — Сам подумай, каким образом я тебе передам эту чертову рулилку за тысячу километров?
    — Не знаю…
    Мишка думал не больше минуты.
    — Хорошо, — сказал он. — Я пришлю на твой счет деньги. Устраивает? Когда до Киля дойдешь, деньги будут на месте, — пообещал он. — В Киле купишь рулевого и считай, что это мой спонсорский вклад в твое мероприятие.
    Я прослезился. Так у меня, как у всякого нормального путешественника, появился спонсор. Президент тоже одобрил Мишкин план, уверяя, что в Киле всё есть.
    — А когда мы там будем?
    — Этот вопрос не ко мне, — философски заметил Президент, показывая на небо, покрытое тяжелыми тучами.
О горькой судьбе начальников
    Кстати, о небе. Европейское лето 2000 года, по свидетельству синоптиков, было на редкость холодным и дождливым. Два первых месяца похода мы не открывали тряпочный тент-«домик» и не снимали теплые куртки. Солярная печь, отремонтированная накануне отплытия очередным Редьковым, отказала на вторые сутки плавания, поэтому на стоянках я первым делом отправлялся на поиски розетки, чтобы включить электропечь. Но подключиться к берегу удавалось далеко не всегда, и тогда особенно страдал Президент, поскольку спал в шикарной, но холодной кают-компании. В моей же конуре под диваном находился водогрей, работающий от дизеля и сохранявший тепло почти сутки. Теплый диван и сухая постель — такова была компенсация за тесноту жизни в ахтерпике.
    Страдающий от холода и сырости Президент несколько раз подъезжал ко мне с предложением обогреть кают-компанию спиртовой печью, на которой мы готовили еду, но я отказывал, не будучи уверен, что спирт можно будет свободно купить в южных странах. Впоследствии оказалось, что мои опасения были напрасны: технический спирт продавался везде в изобилии.
    Описываю эти подробности для того, чтобы поделиться наблюдениями за самим собой в роли начальника, в чьей зависимости, хоть и в малой, оказался другой человек. Как незаметно и совершенно естественно у меня, спящего в тепле, появились «высшие соображения», младшему товарищу недоступные. Он-де «легкомысленно печется лишь о том, как согреть собственную задницу, в то время как неизвестно, что еще нас ждет впереди».
    Если развить эту начальственную логику, то следующий текст выглядит так: «Дай волю этому легкомысленному человеку, он весь спирт изведет, не думая о последствиях, а что потом? Увы, ни на кого нельзя положиться…» Таким естественным образом, мы плавно подходим к мысли о полной неспособности народа обходиться без нас, поводырей. Вот они, страдания руководителя, вот оно, бремя ответственности!
    Нет-нет, никогда больше не брошу я косой взгляд в сторону этих черных лимузинов, несущихся с бешеной скоростью по осевой. Теперь-то я знаю, каково это — решать чужие судьбы, лежа на теплой койке.
    Восьмиметровый встречный ветер, температура одиннадцать градусов, мелкий дождь, ночь. Печь сломана, авторулевой умер, глючит GPS. В трюме постоянно плещется лужа забортной воды, причина попадания которой в яхту остается загадкой. Курс на Готланд.
Бардак на Готланде
    Утром швартуемся в гавани Вендбург. С документами под мышкой долго бродил по безлюдному берегу в поисках конторы или офиса — безуспешно. Ни охраны, ни представителей администрации, ни полиции, ни пограничников или таможенников найти не удалось. К воде и свету подключились без руководящих указаний — бардак.
    Через пару часов к яхте на велосипеде подкатила девушка с косичками, похожая на пионервожатую. «Вожатая» представилась харбор-мастером, поинтересовалась, не нужно ли чего. Узнав, что необходим соляр, по телефону заказала заправщика и укатила, не поинтересовавшись даже нашими документами. О деньгах ни слова. Перед отъездом сообщила, правда, что брошенные на берегу велосипеды можно взять напрокат. Как взять? У кого? Каким образом? Где прокатная контора? Мы долго ходили вокруг велосипедов, не понимая, что делать, пока в пустой гавани не появился рыбак.
    — Бери и езжай, — объяснил рыбак.
    — А деньги?
    — Деньги — в ящик.
    Рядом с велосипедами действительно обнаружился деревянный ящик со шведскими медяками на дне.
    Оформление сделки заняло секунду — два доллара в ящик, — и мы покатили по шведскому проселку, мимо редко стоящих домиков. В стране, где на улицах свободно валяются велосипеды, никакие ограды, разумеется, не предусмотрены.
    — Дикие люди, — констатировал Президент.
    Через несколько километров прочитали указатель: «Музеум». Большой поклонник искусств, Президент оживился. Подъехали — точно, надпись: «Эксгебишн». Зашли — выставка-продажа керамической миниатюры. Полки уставлены работами, и опять никого не докричишься — ни продавца, ни охраны.
    Живую человеческую душу — заспанного официанта-латыша — нашли на противоположной стороне проселка в придорожном ресторанчике, принадлежащем вышедшему на пенсию рок-гитаристу. (Кто-нибудь видел рок-гитариста — пенсионера?)
    — Вечером приезжайте, — посоветовал официант. — Тут концерт будет халявный.
    — Да тут все у вас халявное, на выставке продавца не найти…
    — Хочешь что-то купить? — поинтересовался официант.
    — Нет.
    — Тогда зачем тебе продавец?
    Что тут возразишь?
Гриша
    Еще один русский приблудился к нам в этой шведской глубинке — харьковский фотограф Гриша. За бугром уже десять лет, женат на шведке. Встретившись с нами в гавани, стал зазывать в гости, обещая познакомить с женой и детьми.
    Жена — скрипачка и по совместительству руководит шведским профсоюзом музыкантов, то есть крупный общественный деятель, со слов Гриши.
    — Прямо-таки, «крупный», — усомнились мы с Президентом.
    Но Гриша настаивал, что «крупный».
    — Вроде вашего министра культуры. Пошли, увидите.
    Президент отказался:
    — Что, я чужих жен не видел?
    — Так ведь министр культуры! Их Фурцева, можно сказать.
    — Что мне Фурцева, — отмахнулся Президент. — Я с Окуджавой тридцать лет дружил. — И остался на яхте.
    А я пошел. Интересно посмотреть, как живут крутые шведы.
    Дом у шведского министра оказался немного меньше предбанника в сауне одного моего знакомого оптового торговца макаронами. А в остальном симпатично, хоть и бедно — не в пример моему макаронщику. Ни тебе оленьих рогов, ни фонтана… Вместо рогов дом набит детьми — союз харьковского фотографа и шведской Фурцевой оказался весьма плодовит.
    Засидевшись в гостях, опоздал к назначенному времени для заправки соляром, за что Президент навтыкал мне: «Приперся в цивилизованную страну со своими совковыми привычками!»
    Повинно молчал: не капитанское это дело, отвечать на упреки команды, тем более перед выходом. Вперед, на Эланд и Борнхольм!
Бессонные ночи на Борнхольме
    Со времен Гамлета Дания сильно изменилась в лучшую сторону — уют и благодать. Вылизанные до блеска дома и улицы городка Аллинге — будто иллюстрация к сказкам Андерсена.
    Аккуратная бухточка — главное украшение города. В бухточке яхты, такие же аккуратные и вылизанные, как дома. На яхтах добропорядочные, аккуратные датчане. Тишина и покой. Дети, разумеется, не плачут, собаки не лают. Мурлындия!
    По соседству с нами, в кокпите выскобленной до блеска яхты под немецким флагом, — пожилая чета. Сидя по стойке «смирно», уставились в книжки.
    — Гутен таг.
    — Гутен таг.

    Шумная молодая компания всю ночь галдела и безобразничала на набережной. Шипение открываемых пивных банок, звон бутылок, огоньки сигарет в темноте, визг девиц, крики, гогот, топот и пение…
    Добропочтенные датские предки недорослей небось переворачивались в своих полированных гробах, глядя на то, как внуки уродуют и загаживают буквально вылизанную их вековыми стараниями страну.
    Под утро, когда затихло, я вышел на пустынную набережную и в розовых лучах восходящего солнца пошел вдоль берега. Проходя мимо места ночной тусовки, остановился, пораженный: ни одного окурка, ни пивной банки, ни бутылки — стерильная чистота. Камни набережной, казалось, стали только чище, отполированные задницами юных обормотов. Остатки ночной «оргии» я обнаружил метрах в тридцати: пластиковые бутылки — в одном мусорном контейнере, пивные банки — в другом, окурки — в урне.
    Я вернулся на яхту и заснул. И вы спите спокойно, почтенные предки молодых датских разгильдяев, — авторитетно свидетельствую: дело вашей жизни в надежных руках. Все путем…
Для тех, кто понимает
    По дороге на остров Рюген обнаружился источник поступления воды в трюм. На кренах вода затекала через шпигаты кокпита по причине того, что перегруженная яхта сидела сантиметров на пятнадцать ниже ватерлинии. То есть уровень сливных отверстий, шпигатов, оказался всего в пяти сантиметрах над уровнем воды. Малейшая качка, и, вместо того чтобы уходить через шпигаты за борт, вода через них же беспрепятственно заходила в кокпит и дальше — в трюм. Фактически оказалось, что мы вышли в море на лодке с высотой борта пять сантиметров.
    Я забеспокоился, надо было что-то решать.
Женский бюст как пособие для эмпирического способа познания законов природы
    У Президента мои волнения вызвали лишь кривую ухмылку:
    — Идем, и слава Богу…
    — Не идем, а тонем, — втолковывал я.
    — Где?
    — Да вот же! — кипятился я, показывая на лужу, плещущуюся в углу кокпита.
    — Этот стакан воды?! — рассмеялся Президент.
    — Закон Архимеда знаешь? О водоизмещении имеешь представление?
    — «Водоизмещение»! Что ты в нем смыслишь, двоечник? Тебя же из школы выгнали за неуспеваемость!
    Президент знал, что говорил, — учился я плохо, за что и вылетел из школы, оказавшись на заводе. Но именно по этой причине с законом Архимеда у меня все было в порядке, ибо я не формулы зубрил за школьной партой, а познавал жизнь на собственном опыте во всем ее многообразии. Эмпирическим путем, научно выражаясь. И на этом научном пути мои заводские подружки из электроцеха в вечном женском соперничестве многократно выясняли, чья грудь больше, делая это следующим способом: десятилитровый тазик до краев наполнялся водой, и девчонки по очереди опускали в него свои бюсты.
    — Интересно, — хмыкнул Президент. — А дальше что?
    — А дальше грудь вынималась и измерялось количество перелившейся воды — вот тебе и точный объем бюста, в литрах.
    Выступая в роли судьи на этих соревнованиях, я на всю жизнь усвоил закон Архимеда, твердо зная, что количество вытесняемой из тазика воды равно водоизмещению бюста. Хорошо помню абсолютную чемпионку — Веронику.
    — Какой же, интересно, у чемпионки был объем? — поинтересовался Президент. — В литрах?
    — В литрах неизвестно, чемпионский бюст в таз не помещался. А на вид могу показать — вот такой…
    Президент промолчал, но было видно, что тема его глубоко задела. А может быть, молчание Президента следовало понимать как безмолвное осуждение моих глупых страхов по поводу живучести яхты?
    — Не вижу проблемы, — индифферентно сказал он.
Для тех, кто понимает
    Сказано: если проблему нельзя решить, с ней надо научиться жить.
    Под неодобрительное молчание «команды» я полез в трюм и перекрыл вентили шпигатов кокпита. С этой минуты и до конца похода мы шли без самоотливного кокпита, практически в режиме открытой лодки. Учитывая, что объем кокпита «Дафнии» равнялся примерно двум кубометрам, в случае, если бы нас накрыла волна, яхта приняла бы до двух тонн воды… Такие невеселые подсчеты я производил в уме, пока мы шли к немецкому берегу.
    Швартоваться было решено в гавани Витте на островке Хидензее, буквально в паре миль западней острова Рюген. Но за ночь западный ветер сдрейфовал нас так, что к четырем утра, когда я приступил к рулежке, «Дафния» оказалась не у западного, а у восточного берега острова Рюген. Делать нечего, сделали поворот и пошли объезжать остров в лавировку. Утро светлое, солнышко пробивается сквозь неплотный слой высоких облаков… В это время затрещал «навтекс», и из него полезла бумажная полоса распечатки. Перед тем как уйти спать, Президент оторвал ленту «навтекса» и углубился в чтение. До того момента, когда я по-настоящему осознал, что есть главное для хождения по морю, оставалось три часа.
Для «чайников»: что такое «навтекс»
    «Навтекс» — глобальная сеть службы погоды на море, очень удобная для малых судов, не оснащенных мощными радиостанциями. Установленный на «Дафнии» приемник «навтекс» каждые шесть часов выдавал прогноз погоды в виде бумажной ленты с напечатанными на ней данными. Прогноз включал в себя атмосферное давление, силу и направление ветра, осадки и штормовое предупреждение, если таковое объявлялось по данному району. И так по всему европейскому побережью, исключая Россию.
Вопросы и ответы
    Почему в системе «навтекс» не участвует Россия — тайна, покрытая мраком.
    — «Почему, почему!» По кочану! — прокомментировал мой вопрос Президент. — Кому это надо?
    — Мне, например.
    — А кто ты такой, чтобы ради тебя организовывать целую службу: ставить передатчики, чиновников от дела отрывать в такой исторический период?
    Весомей аргумента не придумаешь. На вопрос: «Кто ты такой, чтобы нас от дела отрывать?» — отвечаю сразу, без запинки и колебаний: «Никто. Не извольте беспокоиться». Потому, видимо, что принадлежу к «несерьезным» и «несолидным», ничего общественно полезного не производящим. Признаюсь, что и сценарии пишу, сомневаясь, что подобная чепуха может быть кому-то интересна.
    Каждый раз, сдавая рукопись, ожидаю разоблачения.
    — Эй, смотрите на него, господа! — заулюлюкают вокруг. — Да ведь это и не сценарист вовсе никакой! А мы-то думали!..
    И каждый раз удивляюсь, что не разоблачают. И радуюсь, что и на этот раз удалось обмануть общественность.
Умный и глупый
    Итак, Президент читает прогноз погоды, а я, радуясь нечастому в нашем походе солнышку, рулю. Бутерброды приготовлены, чайник уже стоит на плите и вот-вот засвистит. В уме подсчитываю, что оставшиеся до Хидензее тридцать миль пройдем часов за шесть, стало быть, швартоваться будем засветло.
    — Штормовое предупреждение, — говорит Президент и кладет передо мной распечатку «навтекса».
    Черт!.. На бумажке черным по белому значится: «warning». Досадуя на невезение, заглядываю в кар ту: в десяти милях по ветру гавань Засниц, на карте обозначен город с собором. Полтора часа ходу, и мы в защищенной марине, но это, во-первых, в стороне от генерального курса, а во-вторых… Еще раз бросаю взгляд на море — ни малейшего признака неприятностей.
    — Пошли они все в задницу, — говорю я. — Идем в Хидензее.
    — А штормовое?
    — Ну что ж, «будет буря, мы поспорим, и поборемся мы с ней», — удачно, как мне кажется, вворачиваю цитату из классики.
    Президент молча пожимает плечами, уходит в каюту и через пять минут уже спит.
    Я остаюсь на руле и, бросив взгляд на показания анемометра, отмечаю усиление ветра до двенадцати метров, с заходом на норд, естественно, точно «в морду». На «Дафнии» в такой ситуации стратегия одна — паруса, оставленные для стабилизации бортовой качки, закатываются до размера носового платка и включается двигатель. Что и было сделано. Трудяга «Дафния» своим неторопливым, но верным ходом пошла против ветра.
    А волна все круче, и ветер все крепче… Не прошло и часа, как все вокруг уже свистит, завывает и грохочет. А у меня начинается, обычное в таких случаях, раздвоение личности: душа распадается на двух Аркашек — умного и глупого. В комплект дурака, как это обычно бывает, входят самоуверенность и трусоватость. А умный за все отвечает и безропотно несет свой крест.
    — Ну что? — спрашивает умный. — Ты этого хотел?
    — Нет! — бормочет дурак, вцепившись руками в стол, чтобы не упасть во время очередного удара волны. — Я думал, пронесет.
    — Думал он!.. — ворчит умный, поворачивая штурвал, чтобы избежать еще одного броска. — А зачем тогда трепался: «будет буря, мы поспорим…» Ты с кем это спорить вознамерился? Кого побеждать? Посмотри вокруг… Нет, ты прочувствуй, что такое стихия. Смотри на эти горы темной студеной воды, кипящей до горизонта. Послушай, как свистит ветер, бьет волна. Как скрипит и стонет яхта, зарываясь в волну… А теперь на себя посмотри, недоумок.
    Глупый виновато молчит: возразить нечего.
    — А ведь тебя предупреждали, — вздыхает умный. — Тебя, дурака, учили! Помнишь Старкова?
    — Помню, — хлопает глазами глупый.
Дурака учить — только член тупить
    Вскоре после того, как я пригнал «Дафнию» из Хельсинки в Питер, на борт зашел Леша Старков. Спортивный журналист и яхтсмен, он обшарил все углы и осмотрел комфортабельные примочки, одобрительно кивая. Потом сказал, что уважает мой выбор и что за это следует выпить.
    Когда же узнал о моем намерении идти вокруг Европы, отставил рюмку.
    — Ты серьезно?