Скачать fb2
Глоток страха

Глоток страха

Аннотация

    Никогда еще Вере Лученко нe снились такие жуткие кошмары, как теперь во Львове, никогда еще ей не приходилось расследовать столько преступлении. Город захлебнулся от ужаса: милиция уже сбилась со счета зверски убитых жертв. Сначала при загадочных обстоятельствах погиб знаменитый московский режиссер Ветров! Следующей в списке смерти стала жена миллионера — бывшего боксера-тяжеловеса Черного Абдуллы. Лученко видела эту трагедию во сне! Интуиция подсказывает Вере, что единственный способ поймать маньяка — ловля на живца! Но кто рискнет стать приманкой для убийцы, которому нечего терять?


Анна и Петр Владимирские Глоток страха

    Дорогой читатель!
    Перед вами наша очередная книга о приключениях психотерапевта Веры Лученко. Как понятно из заголовка, речь пойдет о страхе. Великий Шиллер в конце XVIII века изрек, что любовь и голод правят миром. Это, конечно, верно, но мы позволили себе переформулировать известную сентенцию: страх остаться без любви и без еды правит миром… Казалось бы, игра слов, но все на самом деле очень серьезно. Наши страхи — наиглавнейшие из манипуляторов, которым трудно сопротивляться.
    Зачастую страх, начавшись с небольшого и локального, ширится и разрастается, подпитываясь непониманием. Вот почему страхов так много: ведь мы, люди, способны не понять друг друга сотней различных способов. Взаимопонимание — невероятно труднодостижимая вещь. И, читая наш роман, вы в этом убедитесь в очередной раз. Одно маленькое непонимание повлекло за собой другое, потом еще и еще… Цепочка непониманий протянулась от человека к человеку, стена разобщения выросла до гигантских размеров, и людей охватил неуправляемый страх. А способствовали передаче страха на расстояние обыкновенные слухи. Каждый горожанин, напуганный слухами о внезапном появлении вампира-убийцы во Львове, вместо того чтобы попытаться понять, что происходит и откуда что берется, передавал этот слух дальше и заражал страхом других. Так и возникла эпидемия страха, охватившая город.
    Но массовая истерия — вещь крайне опасная. Достаточно нескольких панических заголовков в Интернете и печатных средствах информации, чтобы перепугать мирных обывателей. А взаимозаражение людей страхом порождает цепную реакцию агрессии. Это все уже бывало, и не раз! Вспомните охоту на ведьм и якобы одержимых бесами в Средние века, истерические всплески на почве идеологии и религии. А вампиробоязнь! В Сербии и Австрии в XVIII веке даже распространяли правила-рекомендации по мерам безопасности при встрече с вампиром. Своеобразные инструкции, так сказать, памятка пользователя…
    Итак, наша героиня Вера оказывается в очень трудных обстоятельствах. Она отпускает любимого в далекую командировку с неясной тревогой за него, из-за чего между ними даже случается размолвка, а сама уезжает с подругой во Львов на международный фестиваль анимационных фильмов. Проводник вагона рассказывает, что в городе орудует маньяк, причем милиция уверена в том, что это вампир. И еще одна деталь — рядом с жертвами находят книги… Город полнится слухами о новых убийствах, да и на фестивале происходят странные события. А когда пропадает связь с Андреем, Вера в состоянии стресса лишается сверхчувствительности, своих уникальных способностей. Вдобавок и милиция не помогает ей, а мешает… Но Вера — одна из немногих, кто твердо знает, что страхам можно и нужно противопоставить глубокое понимание причинно- следственных связей происходящего. Она пытается разобраться, какое отношение к убийствам имеют книги, случаен ли бунт заключенных в колонии, отчего люди на улицах так легко становятся неуправляемо агрессивны. Когда же ответы на эти вопросы будут найдены, окажется, что тот, кого она ищет, пострашнее вампира. И ни чесноком, ни солнечным светом с ним не справиться…
    На страницах романа вас ждет много не только интересного, но и страшного. Однако бояться не следует: нам, авторам, важно было показать, что нужно идти навстречу своему страху, пытаться понять его. Тогда он становится дрессированным и ходит на поводке.
    Анна и Петр Владимирские

1

   
    Им было тесно в этой маленькой подсобке, пятерым мрачным мужчинам. Форменные тулупы делали их еще крупнее и неповоротливее. Лежащий на замшевых плечах, на сапогах и шапках снег еще не успел растаять.
    — Это? — спросил старший группы, оглянувшись к полуоткрытой хлипкой двери.
    Бледная официантка кивнула.
    Хотя чего там спрашивать. Ясно ведь, что именно «это». «Это» лежит на полу в луже крови. «Это» вызовет кучу вопросов, требующих ответа: что да как, да почему умер.
    Хорошо бы несчастный случай…
    В полутемном углу помещения возле картонных ящиков и мешков лежал лицом вниз парень в джинсовой куртке. Бармен кофейни, как сообщила официантка. Хорошо, что она не визжит, не болтает без умолку в истерике. Правда, истерика у свидетелей выражается порой и так, как у нее сейчас: молчит и тупо кивает. Ну, молчи-молчи, потом все расскажешь.
    — Гляди, Михалыч, — обратился к старшему один из приехавших. — Видишь? Сколько стекла на полу.
    — Разбил бутылку? — тут же включился еще один.
    Они присмотрелись. Везде на полу были осколки, особенно много возле трупа. Посверкивало стекло и из черной лужи.
    — Да тут не одну бутылку раскоцали, — сказал Михалыч. Он вздохнул с облегчением. — Наверное, взял пару ликеров с полки, поскользнулся и…
    Мужчины зашевелились, затоптались на месте. Кто-то подхватил намек старшего: ну да! Конечно, поскользнулся и грохнулся, осколками стекла перерезал какую-то важную артерию… Бывает, случается, осторожнее надо быть, спаси нас всех и сохрани Матерь Божья!..
    — Значит, не криминальный, — подвел черту кто-то.
    — Ага, видно же, — кивнул самый молодой мент, усатый, с сумкой на плече.
    Только один из них ничего не говорил — пожилой, с седоватой щетиной на небритых щеках. Он стоял и спокойно, даже равнодушно ждал, когда его коллеги закончат обычную трепотню. «Казалось бы, — думал он, — столько всего уже навидались, и грязи и крови, а вот ведь… Всегда они, приезжая на место происшествия, начинают с разговоров. Защитная реакция психики, знакомое дело. Пусть болтают, но я-то вижу — все тут у нас совсем не так. Не мог погибший так порезаться осколками стекла. Опыт подсказывает — не мог. Но если ребята настроены спихнуть это дело со своей шеи как несчастный случай, не буду я им мешать. Себе дороже. Устали бойцы, замерзли, хотят скорее до- дежурить — и домой. Не буду лезть и вызывать огонь на себя. А там пусть оно само как-нибудь… Не в первый раз…»
    — Пойдем покурим? — Двое ментов протиснулись в дверь подсобки и вышли.
    Старший группы сказал, обращаясь к пожилому:
    — Давай, Вадимыч, как всегда. Порядок есть порядок. — И он тоже вышел.
    В помещении остались только двое: небритый эксперт и молодой. Усач снял с плеча сумку и поставил на пол, из нее достал резиновые перчатки, бумажные конвертики, полиэтиленовые мешочки и папку с бумажными листами для протокола.
    Кряхтя, пожилой Вадимыч опустился на корточки и принялся осматривать труп. Он мычал себе под нос и покашливал:
    — Ага… Кхм… Угу… Кхе-кхе… Ткани восковые… Полная обескровленность, так… Вся кровь, что на полу, из сонной артерии. Пишешь?..
    — Ага, — вздохнул молодой помощник, черкая ручкой по бумаге. — Разрезал стеклом, такая уж у него судьба.
    Эксперт покосился на него. Помолчал.
    — Нет, — произнес он, поколебавшись. Говорить или нет? Надо… — Может, и судьба. Но не стеклом.
    — А? Что ты сказал, Вадимыч?
    — Я говорю, не стеклом это.
    Наступило молчание. Сквозь небольшое пыльное окно с заклеенными бумагой рамами слышалось завывание ветра. Снег шелестел, натыкаясь на стекло. Будто крупу сыпали и сыпали на расстеленную газету.
    — То есть как? — спросил молодой, качнув обвисшими усами а-ля запорожец с картины Репина. — Как не стеклом? А чем?
    Снова тишина, только снежная крупа шуршала по стеклу и слышны были негромкие голоса курящих милиционеров.
    — А вот так, — вздохнул эксперт. — Чем… Не знаю чем. Сонная артерия у нашего бывшего бармена, а сейчас трупа, разорвана.
    — То есть как? — тупо повторил усатый.
    Эксперт пожал плечом:
    — Стась, дружок, ты мне на слово не веришь? Ну подойди, полюбуйся лоскутами кожи. Вот, приподнимаю специально для тебя.
    — Не надо, верю, — торопливо сказал Стась. — Это я так…
    — Ну а если так, то молчи и записывай.
    — Но как же, ведь стеклом артерию не разорвешь… Или можно?
    — Не встречал такого, — хмуро ответил пожилой Валимым. — Вернее, видел, но не в подобных случаях. В автокатастрофах, дорожно-транспортных происшествиях всяких… Ткани рвутся как угодно. Но не здесь и не так. Не в тихой кладовке на полу. Ладно, давай пиши. Диктую: смерть наступила примерно тринадцать часов назад…
    И они занялись своей обычной работой. Никто им не мешал, только снег время от времени очень уж сильными пригоршнями сыпал свою крупу в барабан стекла, и тогда оба милиционера косились вверх — на метель, на ночь, на зимнюю погоду в ноябре… И вновь эксперт продолжал диктовать, а молодой записывать.
    — Ну что, закончили? — спросил старший группы, заглядывая в подсобку. За ним стояли остальные двое. — Едем? Официантку позже допросим. Поздно уже.
    Эксперт молча кивнул на протокол в руках у Стася. Не хотелось ему ничего говорить вслух. Молодой милиционер протянул старшему листки.
    — Что еще… — сказал тот и принялся читать, поднеся бумагу поближе к лампочке на стене. — Так… Совокупность свойств… местоположение… замкнутость пространства… Ага! Надо допросить официантку, почему вызвала милицию лишь поздно вечером. Парень-то, получается, утром помер? Во время открытия заведения, выходит… И весь день пролежал.
    — Ты дальше читай, — сказал эксперт.
    — Что?! — Старший наконец дочитал до нужного места, нахмурился, глянул на эксперта, потом снова в записи. — Хрень какая-то! — Он протянул листки назад, остальным. — Вы такое видели?
    — То есть как? — спросили они одновременно, едва лишь пробежали глазами первый листок.
    — Спросите у него, — с досадой кивнул старший на эксперта.
    — А что я? — повысил голос Вадимыч. — Мое дело дать криминалистическую характеристику, будто ты этого не знаешь. А уж выводы, прошу панство, извольте делать сами.
    Он почесал небритый седой подбородок и с неохотой принялся им объяснять. Про лохмотья кожи, каких не бывает при порезах стеклом. Про специфические повреждения подкожных тканей. Про то, что бутылки разбиты при падении, причем пустые бутылки: никаких других жидкостей, кроме крови, на полу нет.
    Его слушали в тяжелом мрачном молчании, осмысливая, как им не повезло. Три первые типовые версии, которые сразу рассматриваются при обнаружении трупа, версии, на которые они так надеялись, — смерть от естественных причин, несчастный случай, самоубийство — сюда не подходили. Оставалась четвертая: убийство. Неужели придется это признать?
    — Ну, не знаю, не знаю, — процедил старший. — В конце концов, чем же так можно разодрать шею?
    Эксперт отвернулся. Вот оно, самое непонятное.
    — Инструментик странный, — вполголоса сказал он. — Похоже на зубы…
    — Мать Пресвятая Богородица… — перекрестился молодой Стась.
    А старший грубо рявкнул:
    — Ты что, старый, очумел?
    — Так иди сам и смотри! — Эксперт пальцами в резиновых хирургических перчатках раскрыл края раны. — Вот. Две четкие борозды, как от клыков.
    Старший сделал шаг вперед. Остальные, следуя примеру молодого, перекрестились.
    — Кроме того, по следовой картине, — сказал эксперт. — С потеками на полу потом подробнее разберусь. Но смотри: книга. Не знаю, может, она тут оказалась не случайно и пригодится вам для дальнейшей работы. Лежала на трупе, видимо, соскользнула сюда, в сторону. Край обложки в крови.
    «Еще и книга, — подумали сотрудники милиции. — При чем тут книга?»
    — Ну и что означает эта книга? — спросил как бы в пространство Михалыч, озвучивая повисший вопрос.
    — А хрен его знает, — грубо плюнул один из ментов.
    Капитан, старший группы, и без того был раздражен, видя, что никак не удается повернуть гибель бармена в сторону несчастного случая. Поэтому он коротко приказал грубияну:
    — Вот ты и будешь выяснять про книгу.
    Тот снова плюнул, на этот раз молча. Черт за язык дернул!.. Теперь рой землю понапрасну. Мало ли почему на трупе книга? Да может, и не его это книга вовсе, не трупа. Может, упала откуда-нибудь… Он посмотрел вверх, на полки, заставленные бутылками и разрисованными рекламой коробками. Ну да, поставили книгу среди вон тех пакетов с кофейными зернами, оттуда она и свалилась… Тут у него захрипело, неразборчиво загундосило в груди, он расстегнул толстый тулуп и вытащил рацию. Отошел в сторону и принялся там с ней разговаривать, поминутно вскрикивая: «Повторите, не понял!»
    Старший осмотрел обложку книги, на ней значилось «Кожевин В. А. Искусство видеосмерти от Запада до Востока», пожал плечами в недоумении, сунул книгу Стасю, буркнул: «Запиши и приобщи». Вдруг у него тоже запищало в кармане. Он достал трубку мобильного телефона, сказал «слушаю» и застыл.
    Опытным ментам было все ясно и без слов. Как говорится, беда никогда не приходит одна. И когда Михалыч отключил связь, они уже знали: новый труп.
    — Ты, — сказал он Стасю, потом кивнул грубияну: — И ты. Остаетесь здесь. Заканчиваете описание. И тщательнее… Может, все-таки несчастный случай. А ты, — он взглянул на другого мента, — и эксперт со мной. Едем на труп.
    Он повернулся, вышел из подсобки, прошел быстрым шагом между столиками кафе и открыл входную дверь. Его сразу окутало белым, и было неясно, что это: пар от разницы температур или снежная пыль. Двое коллег подняли воротники, эксперт взял свою сумку, и они вышли в метель следом за командиром.
    Снаружи их ждал водитель в заметаемом белой крупой служебном «опеле». Автомобиль отъехал от кофейни, и она сразу пропала сзади, растворилась в белесоватой мгле.
    Снежинки метались сразу во все стороны, словно не знали, куда им лететь. Мотор гудел, по лобовому стеклу шаркали «дворники», сгребая в сторону белую кашу и открывая взгляду мчащуюся навстречу узкую улицу. Снег упорно засыпал стекло. Бесконечная борьба снега и едва слышно гудящих «дворников» завораживала.
    — Хорошо, что резина зимняя, — деловито сказал водитель. Он не любил тишины.
    Ему никто не ответил. Пассажиры мрачно молчали. Два трупа подряд. Не каждое дежурство так бывает… Хоть бы второй труп оказался не криминальным!
    Вновь общую мысль озвучил капитан:
    — Сказали, вроде с высоты упала и разбилась. Девушка, студентка, наверное. Так что это… не будем нагнетать заранее. Может, там всех дел на пять минут.
    — Не будем, — согласился со вздохом эксперт. Но не выдержал все же, буркнул: — Ох, не нравится мне эта рана. И книжка у трупа не нравится.
    Капитан покосился на него.
    — Можно подумать, мне оно нравится… А что такое?
    — А то, — понизил голос эксперт, — что мой давний знакомый, доктор, вчера звонил. И рассказал про смерть своего коллеги. Врача городской станции «скорой помощи». Убийство. Двадцать второе отделение занимается…
    — Мало ли, — с привычным равнодушием сказал капитан. — Сам знаешь, бывает. Даже у нас, во Львове.
    — Нет, Михалыч, — совсем тихо произнес эксперт. — Не мало ли. У убитого, врача между прочим, была разорвана сонная артерия…
    — Хватит, — резко приказал капитан. — Дальше не надо. После поговорим.
    Они замолчали, но думали об одном и том же. Если признаки выстраиваются в серию, это совсем плохо. И лучше бы они не выстраивались. А сами мы не будем их выстраивать!..
    В небольшом дворике, окруженном высокими домами, не было даже любопытных. Да и откуда им взяться в такую погоду? Лишь посреди двора топтался кто-то с деловым видом, подняв воротник и стряхивая снег с шапки и плеч. Наверное, участковый или дворник. Когда подъехала оперативная группа, из парадного вышел еще один человек, потом оказалось — житель дома, обнаруживший труп. Оба с готовностью подошли к машине, начали рассказывать, показывать.
    — Минутку, осмотримся, — сказал старший, и они замолчали.
    Посреди двора лежало тело. Вначале показалось: просто маленький холмик, рядом с ним холмик поменьше. Все было покрыто слоем снега. Когда подошли ближе, увидели лежащий около трупа рюкзак. Такой, с каким школьники и студенты ходят. Возле большого холмика темнела вроде бы тень. Только не тень это была, а проступающая кровь. На рюкзаке явственно выделялся прямоугольник. Неужели книга? Опять?!
    Капитан велел своим коллегам все осматривать и записывать, сам остался переговорить со свидетелем. Выяснилось вот что: девушка жила в этом доме, на девятом этаже. Шла, видимо, домой после занятий. Снимает квартиру, учится, больше ничего не известно. Как имя? Да это надо у соседей по этажу спросить…
    Тем временем эксперт делал свое дело, опустившись на корточки рядом с трупом. Второй милиционер держал над ним зонт и светил мощным фонарем. Водитель дежурной машины включил фары, в их лучах косо пролетали белые точки и исчезали.
    Наконец, эксперт содрал с рук перчатки и уложил их в полиэтиленовый мешок. Старший закурил, дал прикурить подошедшему коллеге. На их лицах читалось отчаянное желание, чтобы этот труп оказался не криминальным, и в то же время тупая покорность судьбе.
    Эксперт не курил.
    — Увы, хлопцы, не могу порадовать, — сказал он, поплотнее укутывая шарфом щетинистый подбородок.
    «Хлопцы» молча слушали.
    — Ее сперва убили, а после сбросили с высоты. Характер смертельной раны такой же, как у бармена, рваная, будто зубами. Ну ладно, ладно, не надо на меня так смотреть!.. Пусть будет так: чем-то, похожим на зубы. На рюкзаке — книжка.
    Он не договорил, — но подумал: «Все совпадает. Серия».
    — Никакая не серия, — упрямо сказал старший. Закашлялся табачным дымом. — Это еще надо доказать.
    — Да-да, — с готовностью подхватил второй курящий мент. — Это случайное совпадение.
    — А ты… — повернулся к нему капитан. — Хорош курить, поднимись пешком по лестнице, ищи следы, кровь, что угодно! Бегом! Книгу, Вадимыч. — Он протянул руку в кожаной перчатке.
    Ему достали из полиэтиленового мешка книгу, вручили. Книга оказалась обернутой в серый чехол, на нем неразборчиво желтело пятнышко какой-то эмблемы.
    — Там внутри записка, — сказал эксперт. — Почитай, любопытно.
    Капитан открыл книгу, прочитал на форзаце «Парис Якубич. Философия несвободы», расправил вложенный листок.
    «Дорогой друг! Это не письмо счастья. Ты нашел необычную книгу — часть всемирной библиотеки "Бук-кроссинг". Она даст тебе дельные советы, поможет разобраться с трудными вопросами жизни. Точно так же, как помогла другим своим читателям. Книга — не материальная, а духовная ценность! Люди по всему миру оставляют свои книги в общественных местах, чтобы и другие, совсем незнакомые им люди тоже смогли их прочитать. Прочти ее и отпусти».
    — Ничего не понимаю, — пробормотал начальник оперативной группы. Сердито захлопнул книгу. — Отпустить книгу? Что за бред!
    Подошел отправленный в дом милиционер.
    — Есть, — выдохнул он. — Между восьмым и девятым. Маленькая лужица, в ладонь величиной. Там грязно, сразу и не поймешь, что кровь.
    — Вадимыч, сходи глянь, — велел капитан. — Подожди… Иди сюда. — И шепотом произнес: — Завтра с утра зайдешь сразу ко мне, расскажешь все про своего знакомого доктора. Что он тебе сказал, что ты ему, фамилия-адрес… Чую, пригодится. Ну, давай… А ты, — он повернулся к менту, — возьми водилу. Иди в дом. Всех опросить, не видел ли кто чего. Узнать, кто родители этой девушки, имя и фамилию, где училась и работала, круг знакомых и прочее — досконально. Что читала — обязательно. Работать хоть до утра, но раскопать мне свидетелей! Погоди, постой минутку…
    Он вытащил из кармана свой мобильник и позвонил оставшимся двоим в кафе, где был обнаружен труп бармена. Приказал узнать о нем то же: круг знакомых, были ли враги. «Да — и что читал, тоже узнать! Может, в библиотеку был записан. Раскопайте мне, при чем тут книги!»
    — И еще, — свирепо сказал он в трубку, но посмотрел на стоящих рядом с ним коллег. — Если услышу, что разболтали про зубы на шее убитых, — не просто уволю, а посажу за разглашение оперативной информации! Никому. Ни мамам, ни подругам! И сами прямо сейчас забудьте. Никаких журналистов чтобы за километр не было! Протоколы по обоим… ммм… случаям — сразу в сейф. С прокуратурой сам свяжусь.
    Он сел в машину, со злостью хлопнул дверцей и уехал. «Опель» сразу пропал в метели, и звук мотора исчез.
    — К начальству поехал, — спокойно сказал один из ментов, не спеша закуривая. — Правильно.
    — Ага, — ответил водитель. — Ему же надо подстраховаться. А то не миновать скандала на весь Львов. Да, Вадимыч? Эх, «опель» забрал…
    Эксперт помедлил.
    — М-да, — бросил он. — Не переживай, машину он за нами пришлет, не впервой. А вот серийные трупы в старом городе — хороший подарочек к фестивалю.'
    — Какому такому фестивалю?
    — На днях фестиваль анимации открывается, народу понаедет, иностранцы всякие. Не слышали? Темнота вы некультурная.
    — Сам ты темнота. И погоди про серию… Еще ничего не ясно. Не спеши свинью подкладывать.
    — Ну да, ну да, — издевательски закивал пожилой Вадимыч. — Сами они себе горло перегрызли, сами на себя книжки положили.
    — Тьфу на тебя!.. А ведь точно: тот еще сюрприз к массовому мероприятию культуры. Обескровленные трупы с рваными ранами на шее… Упаси нас от нечисти, Матерь Божья!..
    Другой милиционер тоже с тоской и страхом принялся крестить грудь:
    — Матка боска… Свят-свят… Это ж точно вампир!.. Укусы за шею, разорванные артерии… А может, Господь отведет? И все это случайные совпадения?..
    Милиционеры, оставив эксперта во дворе рядом с телом, и вместе с ним молоденького лейтенанта на всякий случай — для сдерживания любопытных, если они появятся, — медленно и обреченно направились к подъезду. Эксперт позвонил, вызвал «труповозку» и тоже ушел в дом, греться и ожидать. Снег все падал и падал, засыпая маленькие холмики. Вот уже и кровь не видна. И вообще уже ничего не было видно под милосердным мягким одеялом.
    Ветер утих, снег падал ровно, спокойно. Пряча все уродливое. Закрывая неправильное. Укутывая прошедшее. Заштриховывая все опечатки.
    Оставляя только белизну и красоту.

2

   
    Чаще всего люди предсказуемы. Но изредка встречаются такие, чьи поступки предсказать трудно. А если честно — невозможно. И уж если встретили такого, можете не сомневаться: в самый неожиданный момент что-нибудь возьмет да и отчебучит. Например, вдруг без всякого предупреждения оторвется, как кленовый лист по осени, и улетит.
    Вот и Андрей Двинятин, человек и ветеринар… Решил, видите ли, умчаться неведомо куда и неведомо на кой. Ну ладно, даже если ведомо куда: на борьбу с птичьим гриппом. И если говорить точнее, то и место, куда он решил нестись, спасая человечество от эпидемии, было известно. И значилось оно на карте под названием полуостров Крым. Именно там произошла вспышка болезни, туда и направлялся доктор Айболит… Но зачем? Еще можно было бы понять, если б тебя начальство посылало. Но самому вызываться, засовывать голову в пасть опасной эпидемии? С точки зрения обывателя, сидящего на теплом диване в теплых тапочках и халате, такое героическое поведение интересно наблюдать только по телевизору. А в жизни — бр-р! Кому оно нужно?!
    На ветеринара укоризненно смотрели две пары глаз. Женские, серо-голубые и грустные, делали вид, будто они все понимают. И где-то даже мысленно присоединяются к великой мужской идее спасения человечества. Но сквозь понимание все же промелькивала легкая укоризна. Нарастала досада.
    Другие глаза — умные, замечательного рисунка и янтарного цвета — принадлежали белоснежному спаниелю по имени Пай. Ушастый и хвостатый домашний любимец вовсе не скрывал своего скептического отношения к намерениям Двинятина. «Ну почему так бывает? Живут два хороших человека, любят друг друга, и все у них, как и положено в стае. А потом одному из них попадает поводок по спине или, как они говорят, вожжа под мантию. И он мчится спасать человечество от птичьего гриппа. Как будто других спасателей мало. В то время как второй (тоже, между прочим, очень даже хороший человек, любимая хозяйка, мама Вера) остается дома. И настроение у нее совсем никуда. Кажется, будто все у нее в полном порядке и ничуть она даже не расстроена. Но и глупой пинчеретке Тяпе из соседнего подъезда понятно, как мама Вера переживает. А вот люди, человеки — ничего не замечают. Почему они такие глупые?»
    Так, наверное, думал Пай, неотрывно глядя на хозяев и склоняя свою красивую голову то к одному плечу, то к другому.
    — Андрюша! Я тебе положила сменной одежды побольше, чтобы ты не заморачивался стиркой. Неизвестно, в каких условиях вы будете там жить. Может, без горячей воды, — говорила небольшая и с виду хрупкая женщина ветеринару Двинятину.
    Ни по ровному голосу, ни по безмятежному миловидному лицу не было заметно, что в глубине ее души накапливается небольшой ураган с ласковым именем «Вера». И это было естественно, поскольку доктор-психотерапевт Лученко умела владеть собой вполне профессионально. Так она считала.
    — В нормальных условиях. В гостинице. Горячей воды там сроду не бывало. Это ж Крым! Зачем им теплая вода? И так жарко, — пытался шутить отъезжающий.
    — Ну да, жарко, — сдерживалась Вера. — Зимой особенно.
    Сумка была уже почти собрана. Вместительная, в крупную зелено-коричневую клетку, купленная Андреем во время его стажировки в Великобритании, она стояла посреди комнаты, приветливо разинув пасть. Словно радуясь предстоящему путешествию.
    Вера стремительно двигалась, бросая в эту ненавистную пасть-разлучницу необходимые в командировке вещи.
    — Слушай, Веруня, где моя бритва? — спросил мужчина.
    — Бритва? — усмехнулась Вера…
    …И тут притаившийся до времени ураган взял и выпрыгнул наружу. А психотерапевту надоело сдерживаться. Да, случаются порой в жизни мужчин стихийные бедствия по имени «любимая женщина». И всегда внезапно для всех, даже для самой стихии. Отчего зарождается ветер? Вот так же зарождается стихийное бедствие — практически ни от чего. И сбивает с ног. Кто спорит с ветром? Противостоит урагану?
    Но все же ветер, говорят, возникает от разницы каких- то там температур. Для катаклизма по имени «любимая женщина» тоже есть скрытые причины. Дело в том, что Верина клиника неожиданно закрылась на ремонт. Странно, конечно, что поздней осенью, в ноябре, а не тогда, когда делаются обычные ремонты, — летом. Но впрочем, все как всегда упиралось в деньги: их на ремонт выделили именно на зиму глядя. Между нами говоря, не обошлось без коварства строителей, которые зимой получают надбавку. Правда, они обещали за месяц справиться. Однако больничку закрыли, всех врачей и медсестер «попросили» в неоплачиваемый месячный отпуск. Персоналу оставалось только ворчать и ломать голову, чем себя на это время занять.
    Так что Вера, оставаясь теперь одна, не имела привычной возможности утопить свою тревогу в работе.
    — Я тут подумала, — сказала женщина, и ее глаза из серо-синих, прозрачных сделались темными, ночными, точно лиловый бархат. — А зачем тебе возвращаться сюда?
    — Как это? — опешил борец с эпидемиями.
    — Ну, ты вполне можешь вернуться в мамину квартиру.
    — Что?
    — Дело в том, что здесь теперь будут жить Ольга с Кириллом.
    Речь шла о дочери и зяте хозяйки дома. О переселении молодых она подумала только что. Когда ураган еще зарождался.
    — А где будешь ты?
    — Ах, это тебя интересует? — иронично усмехнулась Лученко. — Ты ведь едешь спасать человечество! При чем тут моя скромная персона?
    Андрей отвел взгляд от Веры и принялся рыться в своем ветеринарном чемоданчике с лекарствами и инструментами, не замечая, что запихивает в него носки.
    — Зачем ты так? Мы же с тобой все обсуждали. Ты все знаешь, — растерянно сказал он.
    Вера Лученко, стихийное бедствие ветеринара Двинятина, уселась в кресло, взяла в руки пульт от телевизора и принялась переключать программы, глядя на экран с выключенным звуком.
    — «Мы»?! Разве ты знаешь такое слово? Ты явно прогуливал уроки языка, когда изучалось это местоимение. Тебе известно только «Я»! Это слово твое любимое. Вспомни, что ты сказал: «Я поеду с экспедицией на эпидемию птичьего гриппа». Все. Просто поставил меня в известность. Моего мнения не спрашивал.
    — Погоди! Но ведь ты же сама врач, а не простой обыватель. И не хуже меня понимаешь опасность птичьего гриппа. — Андрей вышвырнул из ветеринарной сумки носки и положил туда обнаруженную в кроссовке бритву.
    — А в личной жизни я, представь, обыватель, — сказала Вера, обращаясь к телеведущему на экране. — Обычная простая женщина. И мне нужны какие-то разъяснения, какие-то, я не знаю, успокоения.
    Андрей прошелся вдоль подоконника, что-то ища и сметая на пол листки бумаги.
    — Хорошо, — сказал он. — Вот тебе мои объяснения и утешения: я еду не один, а с целой группой специалистов. Если хочешь знать, кроме меня едут: санитарный врач, инфекционист, чиновники МЧС и еще вирусолог с целой лабораторией. И даже лаборантки. Это официальная экспедиция. И ничего опасного в ней…
    — Ах, с вами едут еще и лаборантки!!! Это очень удобно! — Голос Веры зазвенел.
    Она перевела гневный взгляд на стоявший на гладильной доске стакан с водой. Стекло треснуло и развалилось на несколько крупных осколков. Разлилась лужица.
    Андрей повернул голову на треск, подскочил, схватил свою ревнивую возлюбленную в охапку и принялся целовать.
    — Тише, колдунья! Ведьмочка моя ненаглядная. Всю посуду перебьешь!
    Двинятин всегда отличался быстротой реакции. Сознание еще не успевало понять происшедшее, а тело уже реагировало. Причем всегда так, как надо, не то что глупое медленное сознание… Ведь самое трудное — это вовремя понять, что делать. Тайфун по имени «любимая женщина» надо любить. Цунами по имени Вера Лучен- ко нужно развлекать. Если забываешь включить соображалку, сказать несколько слов, напряжение накапливается — и…
    Пай запрыгал вокруг них, бешено виляя хвостом. Он терпеть не мог, когда Вера с Андреем ссорились, и обычно забивался под диван. Хотя, к песьему счастью, такое случалось крайне редко. Зато минуты примирения белый спаниель обожал, всем своим видом показывая, как он рад. Хорошо, когда вожаки стаи ладят между собой!..
    — Ты поступаешь прямо как в анекдоте, — сказал Двинятин.
    — В каком еще анекдоте? — Вера подняла бровь, делая вид, что продолжает сердиться. Прикосновения Андрея ее всегда усмиряли.
    — В суде слушается дело об убийстве. «Гражданка Сидорова, объясните: за что вы ударили своего мужа утюгом по голове?» — «За то, — говорит Сидорова, — что я раз сто повторяла ему, какой у меня мягкий и уступчивый характер, а он все не соглашался».
    Андрей, поглядывая на свою разгневанную возлюбленную, не знал в точности, как ему быть. Он вообще-то привык, что Вера — женщина с необычными способностями. Но раскалывание взглядом стекла, согласитесь, явление все же нерядовое. И потому он немного растерялся.
    Вера и сама растерялась. Она чувствовала опасность, могла предвидеть некоторые события, но разбивания посуды в гневе не ожидала… Надо как-то себя контролировать.
    — Если ты так не хочешь, чтобы я ехал, давай все отменим, — серьезно сказал Андрей. — Не поеду я ни на какую эпидемию. Найдут другого ветеринара. Если из- за этого паршивого гриппа ты выгоняешь меня из дома…
    — Двинятин, ты манипулятор.
    — В каком смысле? — принят самый невинный вид мужчина.
    — Во всех, — вздохнула его подруга. — Я же не могу… Послушай, у меня есть отличная идея! Давай я поеду вместе с тобой! Я же врач или кто?
    — Ты не просто врач, ты потрясающий психотерапевт, — поднял руки вверх Двинятин. — Но с кем ты будешь работать на птичьем гриппе? Гипнотизировать уток и кур перед тем, как их уничтожат?
    Вера снова нахмурилась. Вот упрямец!..
    — Не смешно. Черный юмор — не твой цвет… В районах заражения ведь живут люди. И они нуждаются в психологической поддержке, — не сдавалась она. — Ты же не станешь этого отрицать?
    Двинятин не любил ссор. И вообще не выносил никаких конфликтов. Ему казалось, что если вовремя поменять тему неприятного разговора, то можно обезвредить надвигающийся вал эмоций. Вал наткнется на другую тему и разобьется на маленькие безобидные ручейки. Правда, менять тему не всегда получалось. Он на мгновение задумался.
    — Слушай, совсем забыл! Я же сварил борщ. Настоящий, украинский. Мама рецепт продиктовала по телефону. Значит, так: две мозговые косточки, картошечка, сваренная до воздушной мягкости, лучок и натертая морковка, слегка прижаренная на сковороде, красный и желтый сладкий перец, помидоры (никакой томатной пасты, долой химию!), капусточка, свеколка…
    — Вкуснотища, наверное, — сказала Вера. — Жаль, я не голодна.
    — Ничего, это ненадолго, — обрадовался потеплению Андрей.
    …Вот стихийное бедствие по имени «любимая женщина» уже улыбается. Выглянул лучик солнца. Шторм утих? Теперь будет тепло, хорошо — тем, кто уцелел… Но главное, если постоянно находиться где-то далеко от землетрясения по имени «любимая женщина», будет беда. Надо быть рядом и не оставлять надолго извержение вулкана по имени «любимая женщина»… Так что мужчина, выходит, практический метеоролог. Даже если он ветеринар.
    Продолжая улыбаться, Вера сказала:
    — Ты настоящий кулинар. Бросай свою ветеринарию и открывай ресторан. К тебе очередь будет стоять.
    — А что! — забавлялся довольный Андрей, — Это мысль!
    — Тогда бросай прямо сейчас и оставайся дома. Или, еще лучше, я на время стану ветеринаром. Поедем вместе.
    «Не получилось», — вздохнул Андрей и жестко сказал:
    — Так! Ты никуда не поедешь.
    — Это откуда такие строгости?! — сузила глаза Вера, не терпевшая, когда ею командуют.
    — Пойми, Верунь. — Он понизил тон, желая примирения, а не новой вспышки гнева. — Там опасно! Мы практически ничего не знаем об этой эпидемии. И я не могу рисковать тобой. Ты — мое все!
    Она с досадой откинулась на спинку кресла. «Ладно, — думала Вера, — пусть ты уезжаешь, это твоя работа. Но мы и так почти не видимся! Каждый сутками торчит на своей работе, и я хочу ехать с тобой. Если я твое все, как ты можешь запретить мне?»
    — А я тобой, значит, могу рисковать, — сказала она тихо.
    «Ты мне дорога, — думал Андрей. — Ты моя самая главная ценность. И я никому не позволю подвергать тебя риску. Даже тебе самой. Хотя на моем месте ты точно также стремилась бы в очаг опасности…»
    «Но тогда и я не должна позволить тебе совать голову в пасть льва! Почему мужчины так любят уезжать? Рисковать? Есть упоение, видите ли, в бою!.. И на чего-то там краю. Не понимает, что я почувствую все его раны, ссадины, недомогания. Думает, что он все еще принадлежит сам себе. Что можно всех спасти. Но это иллюзия. Спасти всех невозможно. Все — это много, и это никто. "Всех" не существует, их не спасешь. Можно спасти только того, кто рядом».
    — Вера, я тебя очень люблю. Но мужчина из нас двоих все-таки я, — не выдержал затянувшегося молчания Андрей. Он мрачно сел на пол возле сумки и принялся изо всех сил затягивать ремни.
    — Заметно, — ответила Вера и, не глядя на Андрея, вышла из комнаты.
    «Не ожидала от него, — досадовала она. — Такой заботливый, но сейчас думает лишь о себе, о своем стремлении спасти человечество. Но для других ли это? Или для себя? Вот, дескать, какой я герой… Неужели жизнь не складывается?»
    «Не ожидал от нее, — думал Андрей. — Думает лишь о себе, чтобы ей было хорошо, когда я рядом. А люди и птицы страдают от эпидемии, кто им поможет? Сама вечно кидается на помощь каждому незнакомому, любому страдальцу, однако меня упрекает. Как она не понимает, что если не поеду — перестану себя уважать!»
    Вера вдруг появилась в дверном проеме и сказала:
    — Ладно. Отлично. Собрался? Тогда посидим на дорожку, и ты уже поедешь. Я же все понимаю. Ты весь там, тебе уже тесно в этой квартире рядом со мной…
    — Ты что?! — в который раз за сегодня опешил Андрей. — Разве ты не знаешь, что мне без тебя…
    — Да-да. Знаю. Без меня тебе плохо. Но без себя еще хуже, — чеканила Лученко. — Давай, бери сумки и езжай. Я не могу больше. У меня достаточно сил, чтобы расколоть взглядом стакан, но слишком мало, чтобы тебя удержать. Только учти: я тоже куда-нибудь уеду. И буду кого-нибудь спасать!
    Вот правду говорят, хоть и в шутку: если вам хочется кого-то задушить, дать по голове, уничтожить и больше никогда не видеть — то, скорее всего, перед вами близкий, горячо любимый человек. Мы всегда сильнее злимся на близких, чем на посторонних. Они, близкие и любимые, вызывают большее раздражение. Ясно почему: от постороннего мы спокойно можем отвернуться. Можем не общаться больше никогда, если он нам чем-то неудобен. А от близкого нам не избавиться. Какой бы он ни был — это наш близкий человек. Мы внутренне зависим от него, вот и злимся на эту зависимость.
    Да и как не злиться? Куда деваться? Как быть? Отпустишь близкого — будешь беспокоиться за него, переживать постоянно. Не отпустишь — уподобишь песику на поводке, лишишь свободы.
    Все это Вера понимала. Но разве могла она знать, что выйдет точь-в-точь по сказанному ею самой — именно уедет и именно спасать?!
    Что ей придется защищать людей от эпидемии по- страшнее птичьего гриппа.
    И никто, кроме нее, не справится.

3

   
    Если уехал милый. Если на работу не пойдешь — ремонт. И если вообще осень кончилась, скоро зима и на душе паршиво — надо звать закадычных подруг. Только где их взять? Одна закадычная, Дашка Сотникова, уже неделю не отвечает ни по какому телефону: ни по рабочему, ни по мобильному, ни по домашнему. А секретарша рекламного агентства, принадлежащего подруге, на все вопросы знай тараторит: ой, Верочка Алексеевна, вы себе не представляете, что происходит, Дарья Николаевна поехала к самому Мишелю Ру… Будто все обязаны знать, что это один из самых известных маркетологов мира и легенда, видите ли, рекламного бизнеса.
    Одно ясно — улетевшая в Нью-Йорк подруга раньше чем через две недели не появится. После рекламного своего мэтра непременно поедет повидаться с сыном и мужем. Они уже несколько лет жили в США, муж работал по контракту, а сын учился в колледже. И понятно, почему суеверная Дарья ничего не сообщила о своих планах, а просто тихо отправилась в Америку. Чтобы не сглазить. Ну и правильно.
    А закадычная подруга номер два, Лидия Завьялова, актриса театра и кино? Ее беспокоить нельзя. Она еще месяц назад предупреждала, что едет на какой-то там фестиваль, а перед этим чего-то там озвучивает../Ох, как жаль, но не стоит эмоциональную подругу нагружать своей тоской зеленой. Выйдет из образа, и будешь ты, доктор Лученко, виновата в срыве каких-нибудь съемок.
    Она вывела на прогулку Пая, накормила его, села на диван. И поняла, что делать ей совершенно нечего. Да и не хочется. А хочется ей изо всех сил забыть о том, что она одна. Уехать куда-нибудь очень хочется доктору Лученко. До боли в стиснутых челюстях. До ногтей в ладони. Чтобы не видеть пустой комнаты. Не видеть молчащий телефон…
    Телефон зазвонил.
    — Привет, Верунчик! — бодро прозвучал в трубке голос Лидии Завьяловой.
    — О… Привет, Лидуша, — сказала Вера. И не сдержалась, добавила: — Как хорошо, что ты позвонила! Я как раз сидела тут и думала, набрать твой номер или нет.
    — Да? — удивилась подруга. Такое признание Завьялова слышала от Веры впервые. Она знала, что не в характере подруги звонить ради женской болтовни. — По какому поводу?
    Лученко рассказала Завьяловой все, что накипело на душе. Лида отреагировала на услышанное странно. Она радостно завопила:
    — Какая же я везучая!
    — Ты чего? — удивилась Вера.
    — А того, что все складывается удачнее некуда! — весело защебетала актриса. — Понимаешь, сегодня вечером я уматываю на фестиваль анимационных фильмов во Львов, но… Там… Ну, короче, хотела с тобой посоветоваться. — Лида, как всегда, была занята своими проблемами и готова этими проблемами Веру нагрузить. — А теперь, ура, ты поедешь со мной! Вот решение всех твоих душевных мучений. Верка, все складывается просто гениально!
    — Погоди, погоди… — пробормотала Лученко.
    — Ничего не погоди! Глупенькая. — Голос Лидии, опытной актрисы, зажурчал ручейком. — Вместо страданий по Двинятину и мучений от ревности я тебе предлагаю поездку со мной. В славный старый красивый город. Будешь жить в номере люкс, питаться в роскошных ресторанах, смотреть передовое анимационное кино и общаться с гениями! Разве плохо?
    Соблазнять актриса умела профессионально. Однако слишком хорошо развитый здравый смысл мешал Вере мгновенно соблазниться. Она засомневалась:
    — Но какое отношение я имею к этому празднику искусства? Да и нет у меня денег, чтобы вот так вдруг… Тем более жить в номере люкс.
    — Я же говорю — ты глупышка! О деньгах не думай. У фестиваля богатый грузинский спонсор. Он все проплатит. И номер в гостинице, и ресторан, и проезд туда- обратно. Я только мигну, и… И вообще, нас будут принимать по-королевски. А какая там соберется тусовка! Фестиваль-то международный. Кстати, я озвучивала фильм по заказу этого кавказского дядечки, и мы, скорее всего, получим за него Гран-при!
    — Тусовки мне без надобности, ты же знаешь… А в качестве кого доктор Лученко будет пользоваться спонсорскими благами? — Вера начала понемногу сдаваться под энергичным Лидиным напором.
    — В своем собственном! В качестве моего личного психотерапевта. Устраивает? По контракту я имею право брать с собой на все представительские мероприятия одного человека. Это может быть массажист или гримерша, портниха или охранник. Слушай, а может, ну ее на фиг, твою психотерапию? Иметь дело с психами — кому это надо! Тебе кем больше нравится? Хочешь, переквалифицируешься в секьюрити или массажистку? — захихикала Завьялова, чувствуя, что подруга колеблется и уже почти готова согласиться.
    — Профессию мы менять не будем, — строго парировала Вера. — Сексуальную ориентацию — тем более. Поэтому твоей массажисткой я не стану, перетопчешься. Но в целом что-то привлекательное в твоем предложении есть.
    Вера уже в принципе согласилась. Лида это сразу поняла и пустила в ход последний аргумент:
    — Слушай. А ты бывала когда-нибудь во Львове?
    — Не довелось.
    — Да ты что? Как это можно! Дожить до зрелого возраста и не побывать в самом красивом городе нашей Батькивщины?
    — Возраст не трогай, сама, небось, не девочка. А Львов посмотреть хотелось бы, да.
    — Тогда не морочь голову! Я заказываю тебе второй билет! — безапелляционно сообщила актриса.
    — Знаешь, кто ты? Наполеон в юбке. Скажи, сколько дней он продлится, этот твой фестиваль?
    — Неделю. Так как? Едем? — затаив дыхание, спросила Завьялова.
    Ей вдруг стало крайне важно, чтобы Лученко поехала с ней. Она боялась спугнуть внезапную возможность иметь рядом с собой подругу, способную распутать ее «сложные» житейские проблемы.
    — Где наша не пропадала, — вздохнула Вера. — Заказывай.
    — Ты прелесть, Верунчик! Я тебя обожаю! — Голос артистки источал мед.
    Вера положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Лида позвонила очень вовремя. Даже как-то слишком вовремя. Неужели и впрямь колдунья?.. Неужели, стоит мне очень сильно чего-то захотеть, и оно случается?
    Нет, отрицательно покачала головой Вера. Вряд ли.
    Тогда Андрей никуда бы не уехал…
* * *
    Хорошо ехать куда-нибудь в поезде. Еще лучше ехать не куда-нибудь, а в замечательный во всех отношениях город Львов. И совсем хорошо, если едешь в пустом купе только вдвоем с подругой и никто посторонний не мешает.
    Тепло, даже когда свирепствует неожиданная в ноябре вьюга и темное стекло окна показывает лишь тускловатый ультрамарин снежного одеяла, — это раз. Комфортно почти как дома: мягкий полусвет, стук колес едва слышен, приятно пахнет духами, Лида надушилась своими любимыми «Эскада» — это два. И в-третьих, вообще — очень удобно, посторонних никого, сидишь себе вдвоем. Можно расслабиться, делиться с ней чем угодно, да вот хоть, к примеру, вечной проблемой: какой мужчина лучше?
    Так что в удобнейшем спальном купе, едва лишь остались позади киевские пригороды, повисло множество расчерченных любвеобильной Лидией треугольников.
    — Знаешь, Веруня, — так она начала разговор. — Я, кажется, совсем запуталась в своих отношениях с мужиками.
    — Не может быть! — рассмеялась Вера. — Обычно мужчины запутываются в твоих сетях, рыбачка Лида ты моя. Это естественно. Но чтобы ты? Вряд ли.
    — Ну да! Художника обидеть может каждый! — наигранно надула губы актриса. — Ты послушай. У меня романтический треугольник, и я боюсь, что он может превратиться в Бермудский, откуда не возвращаются.
    — Страсти какие… Снова увела мужа у ревнивой жены? И она грозится сжечь тебя вместе с театром? — Вера выдвинула типичное для Завьяловских проблем предположение.
    — Нет. На этот раз мой любовный треугольник состоит только из мужчин. Мне нужно выбрать, с кем быть. А я не могу!
    Лученко посмотрела на подругу с насмешливой укоризной. Ей бы такие заботы! Но от психотерапевта, понятно, требуется не ирония и порой даже не совет. А просто участливое внимание. Поэтому она вздохнула и сказала:
    — Давай, изливай свою измученную взаимностью женскую душу.
    О сидящей напротив женской душе доктор Лученко знала все. Обитала она в ухоженном теле платиновой блондинки. Немногим в тридцать пять удается сохранить такую перламутровую кожу, такое фарфоровое личико. Красивая темпераментная актриса с голубыми порочными глазами была широко известна и любима, ее часто фотографировали для своих обложек гламурные журналы, она играла ведущие роли в кино и спектаклях своего театра. Не говоря уже о съемках в рекламных роликах и сериалах. Ей нравилось нравиться, своей популярностью Завьялова весьма дорожила. Конечно, приближенные к ней люди мгновенно наталкивались на капризность, высокомерие и злопамятность кинодивы. Но эти качества вполне уживались в ней с сентиментальностью и щедростью.
    А особенно талантливо она умела находить и использовать в своих интересах незаурядных людей. С полным отсутствием каких-либо принципов и прямолинейностью трамвая она выжимала каждую секунду жизни, как лимонный кружочек в чае. Использование людей, то есть мужчин, было налажено идеально. Некоторым из них даже нравилось Лидино потребительское отношение.
    Этих некоторых вокруг актрисы сейчас образовалось трое, и каждый был неповторим.
    Скажем, Мамсуров — спонсор фестиваля, он же его продюсер и создатель. Главное его достоинство — большое количество денег, о чем Лида сообщала не стесняясь. Возможно, у Мамсурова были и другие качества, достойные внимания, но за деньгами их было не разглядеть. Да и зачем? Лиде достаточно видимой верхушки айсберга: богат, по-кавказски щедр, увлечен ею и выполняет все ее желания.
    Во втором углу треугольника красовался швед Олаф Боссарт. Актриса положила на него глаз на каком-то международном фестивале. Теперь, когда он привозит во Львов свой мультфильм «Снежная королева», она уже ухитрилась застолбить за собой право дублирования его для украинского проката. Швед, по словам Лиды, чертовски красив, а что начинал свою карьеру как актер — тем лучше, найдется много точек соприкосновения. Словом, быть ему во время фестиваля неминуемо соблазненным и павшим к красивым Лидиным ногам.
    И наконец, третий мужчина нынешней ее мечты — московский режиссер Эдик Ветров. Ему она сразу дала одну лаконичную характеристику: он — гений. Сказала и зажмурилась, словно свет его безумного таланта даже на расстоянии ослеплял актрису.
    — Если хочешь знать, — серьезно проговорила Завьялова, — я, не задумываясь, бросила бы и Мамсурова с его деньгами, и Олафа с его красотой. Если б только предполагала, что Эдик может испытывать ко мне какие-то чувства.
    — Не вижу ничего невозможного. Ты красотка, почему бы ему не увлечься тобой? Что за новость — глубоко скрытый комплекс неполноценности у работника сцены?
    — Веруня, милый мой докторочек! Тебе все шуточки. В том-то и дело: всерьез Ветров предан только искусству. Хотя бабьё его просто боготворит. Женщины слетаются к нему, как пчелы на мед. Он ими пользуется, а назавтра забывает, словно ничего и не было. К женщинам он относится как потребитель.
    — Будто ты к мужчинам относишься иначе, — усмехнулась Лученко, оглядывая подругу с головы до ног.
    Посмотреть было на что. Претензия на завоевание мужского внимания сказывалась во всем. И в дорогом аромате сладкой пудры пополам с экзотическими цветами, и в темно-лиловом брючном костюме, и в тонком кашемировом гольфе лимонного цвета — как и духи, тоже от «Эскада». Потребительское отношение к мужчинам посверкивало в ушах маленькими алмазными капельками, а на руке сияло перстнем с крупным овальным аметистом в окружении мелких бриллиантов. На вешалке у двери длинная шуба из голубой норки переливалась меховыми бархатными волнами. Знаток сразу бы понял, что одна лишь шуба стоит столько же, сколько квартира в спальном районе.
    Вера Лученко была не похожа на подругу ни одеждой, ни характером. Она была совсем другая, но, как ни странно, их дружба от этого становилась только крепче. Почему? Обе женщины не раз спрашивали, что их привлекает друг в друге. И забавлялись, не находя ответа на этот вопрос.
    Начать с того, что Вера одевалась в сшитое ею самой. Причем шила она не по необходимости, а из любви к процессу и результату. И в вещах собственною производства она выглядела нисколько не хуже пафосно наряженной в известные бренды подруги. Например, сейчас на ней была многослойная композиция из блузы в мелкую серую полоску, велюровой черной жилетки и короткого шерстяного пиджака цвета мокрого асфальта. Укороченные узкие джинсовые брюки намеренно подчеркивали талию и округлые бедра. Черные замшевые сапожки украшали миниатюрные ступни. Со своим тридцать пятым размером обувь ей подобрать было непросто, и она шутила: «Ноги у меня уже не детские, но до взрослых не доросли». Сережки из горного хрусталя, оправленного в серебро, гармонировали с каштановыми волосами и серо-голубыми глазами Веры. На пальце тонкой руки устроилось такое же колечко, а на шее красовалась серебряная цепочка с кулоном в виде зеленого листика, на котором застыла капелька росы — шарик все того же горного хрусталя. Словом, выглядела Вера барышней трепетной, нежной, слегка богемной, способной на рискованные поступки и душевные порывы.
    Завьялова не успела ответить, как она относится к мужчинам. В дверь постучали, и вошел проводник. Наверное, это был напарник той тетки, которая у них проверяла билеты, — молодой парень в фуражке набекрень, в расхристанном кителе и тапочках на босу ногу. — Чайку кто жела… — Он намеревался задать свой стандартный вопрос со стандартными интонациями магнитофона, но окончание «записи» вдруг заклинило.
    Увидев Лидию Завьялову, заслуженную артистку страны, он замер и вытаращил глаза с выражением «Ой!». В горле у него что-то свистнуло, и в следующее мгновение проводник исчез из дверного проема. Женщины переглянулись, Лида пожала плечами и хмыкнула: подумаешь…
    Вскоре исчезнувший вновь возник перед глазами пассажирок. Но это был уже совсем другой парень, наряженный, словно для встречи лично их высокопревосходительства министра путей сообщения. Рубашка — белоснежная, на воротнике синеет идеальный галстук, фирменный пиджак застегнут на все сияющие пуговицы, железнодорожная фуражка сидит точно посредине круглой головы, тапки заменены элегантными узконосыми туфлями. Ну просто готовая модель для плаката «Добро пожаловать на наши железные дороги!».
    — Не могу поверить! И в сладких снах не мечтал лично… — с улыбкой шириной в дверной проем, с прижатой к груди рукой обратился он к Завьяловой. — Я — ваш кумир!.. — От волнения проводник запутался, и когда смысл последней фразы до него дошел, он густо покраснел. — То есть я хотел сказать…
    — Голубчик! Все правильно! — весело расхохоталась Лида, умело сглаживая неловкость. — Я же именно для вас работаю! Зритель — он и есть мой кумир.
    — Так это точно вы? — недоверчиво-восхищенно спросил проводник.
    — Я, я, — улыбнулась актриса.
    — Сама Завьялова Лидия Петровна?
    — Ну что поделаешь, так получилось, — забавлялась Завьялова.
    Вера тоже веселилась от души.
    — Лидия Петровна! Не желаете ли чай, настоящий цейлонский, листовой, не пакетный? И пирожные свеженькие из вагона-ресторана, я мигом! — Круглое лицо хозяина вагона пылало румянцем.
    — С удовольствием, — кивнула Лида.
    — Тогда обождите пару минут. Все будет в лучшем виде! — пообещал проводник и осторожно, чтобы не стукнуть, прикрыл дверь.
    Вскоре он вновь появился, сказал: «Я тут немного ништяков принес» и ловко накрыл «поляну». Удивительно, как маленький неудобный вагонный столик смог вместить не только чай, но и пирожки с пирожными, и армянский коньяк, и апельсины с бананами и ананасами!.. И даже рюмки принес, а не пластмассовые стаканчики. Мало того: на самом краю столика остался сантиметр пространства, и на него проводник ухитрился пристроить крохотный телевизор с антенной, куда-то его включив. Телевизор взвыл одной из многих концертных программ, показывая, как ни странно, хорошее цветное изображение.
    Лида подмигнула подруге: знай наших! Вот как относятся зрители к своим любимым актрисам!
    — Я ваш поклонник, Лидия Петровна! Разрешите тост! — поднял рюмку проводник. — За ваш талант!
    — Уважить поклонника — дело святое, — обворожительно улыбнулась Завьялова.
    Чокнулись, пригубили коньяк и принялись за вечернюю трапезу.
    — Как вас зовут? — спросила Вера. Лида с полным ртом что-то промычала и энергично закивала, дескать — да, как имя благодетеля?
    — Михаил. То есть для вас Миша. — Он помотал головой, крякнул. — Эх! Дома расскажу, кто у меня в вагоне ехал, — не поверят! У меня ж ваш плакат на кухне висит, ей-богу! А над Настей вашей я даже плакал… — И он горячо принялся излагать перипетии последнего телесериала, где снималась Завьялова.
    — Познакомьтесь, Миша, — прервала его Лида, не запоминавшая толком свои «мыльные» роли: текст заучила, отснялась — и, как говорится, до новых встреч. — Это моя подруга Вера Алексеевна. Мы вместе едем на международный фестиваль. В ваш замечательный Львов! — По выговору парня она сразу поняла, что он львовянин.
    Миша что-то с жаром, но слишком быстро говорил, делая руками приглашающие жесты. Когда подруги привыкли к его необычной украинской скороговорке, стало ясно: он всей душой рад, что Львов удостоился высокой чести принимать его любимую актрису и ее подругу.
    Не успели налить по второй (Вера отказалась), как в дверь заглянула квадратная тетка в форменной одежде и забрала с собой Михаила.
    — «Он улетел, но обещал вернуться», — дурашливо продекламировала Завьялова и сделала звук телевизора погромче.
    — Эй, ты, фрекен Бок, — сказала Вера. — К чему тебе ящик?
    — Новости показывают.
    — Ну, если хочешь испортить себе удовольствие, смотри новости. А я лучше витаминизируюсь.
    Лученко с аппетитом съела банан и пол-апельсина. На маленьком экранчике телевизора что-то вещала голова ведущего, потом показали толпу людей, «У здания Верховного Суда, — бубнила за кадром голова, — собрался митинг. Это проводят акцию протеста родственники и друзья трех десятков погибших. Тех, которые были зверски убиты "украинским Чикатило", год назад приговоренным к высшей мере наказания. Однако Украина, как и другие страны Европы, отменила смертную казнь, и преступнику ее заменили бессрочным заключением. Митингующие требуют казни для убийцы своих родных. На плакатах надписи "Чтоб ты сдох в мучениях, убийца наших детей!" и "Судьи, у вас есть родные?!"…А теперь новости спорта…»
    — Выключи, — поморщилась Вера. — Не люблю распаленную толпу. И вот этого — зуб за зуб, кровь за кровь… Варварство средневековое.
    Лида медленно выпила коньячку, промычала что-то неразборчивое, но удовлетворенное, закусила долькой апельсина.
    — А я, если хочешь знать, их поддерживаю, — заявила она. — Я их понимаю. Сама бы этого маньяка задушила, хоть и христианка. Это ж надо — стольких поубивал, просто больной какой-то!
    — Вот именно. Больной. Значит, изолировать. Я понимаю, если б не успела Украина присоединиться к конвенции за отмену смертной казни, тогда… Но сейчас-то зачем этот суд Линча? Закон есть закон.
    — Надо ему отомстить, вот как они думают! — убежденно провозгласила Лидия. — И я с ними согласна. Если б он тронул кого-то из моих, я б… не знаю что. Не успокоилась бы, пока он жив. Наняла бы для него киллера, жизнь бы на это положила. И чтобы в мучениях, а не просто так. Зубами бы…
    — Ух мы какие, — невесело усмехнулась Лученко. — Мстительные. Прям тебе граф Монте-Кристо. «За глубокое, долгое, беспредельное, вечное страдание я постарался бы отплатить точно такими же муками…» И как там дальше?.. «Недостаточно, чтобы нож гильотины в секунду отрубил голову тому, по чьей вине вы пережили ужасные мучения…» А, вспомнила: «Разве нет преступлений, достойных более страшных пыток, чем кол, на который сажают у турок, чем вытягивание жил, принятое у ирокезов, а между тем равнодушное общество оставляет их безнаказанными?»
    — Точно! Молодец граф! — воскликнула актриса.
    — Значит, тебе недостаточно остановить того, кто убивал. Нужно его тоже убить — чтобы доставить тебе удовольствие. Тебе и вот этой толпе несчастных. Да? И вам будет все равно, что вы наказываете не убийцу, а тварь дрожащую, больного безумца.
    Лида надулась.
    — А мне помнится, что его признали вменяемым, — сказала она. — Где-то писали… И — да, это толпа несчастных! У них этот придурок отнял самое дорогое! О чем ты говоришь?!
    — Тише, спокойно. Мне их тоже искренне жаль. Но можно ли так остервенело требовать казни, когда страна повернулась лицом к цивилизованному миру? Все давно живут по праву, только мы — по понятиям.
    — Ты идеалистка! — еще больше надулась Завьялова.
    — Да? — подняла бровь Лученко. — Ты уверена? Тогда лучше быть идеалисткой, а в циники я не тороплюсь. Тем не менее глаза у меня есть. Посмотри на них внимательно, на этих обездоленных. Ведь если б, допустим, я со своими миротворческими речами оказалась сейчас среди них, они б меня в куски разорвали. То есть совершили бы убийство. Сделали бы с инакомыслящим то, что делал маньяк с их родными. Так я идеалистка? Или ты сомневаешься?
    Лида молчала.
    — Я могла бы тебе сказать, что месть сжигает. И твой «молодец граф» остановился почти вовремя, спасся, если верить Дюма. Что месть как таковая вообще разрушает и того, кто мстит, и все кругом. Но ты не поймешь… Если уж ты христианка, то вспомни хотя бы, что сказано об отмщении, и успокойся. Ты, смертная, никогда не сможешь наказать так, как накажет тот, кому положено это делать. При всей своей актерской фантазии — не сможешь.
    Вера раскаивалась, что позволила втянуть себя в спор. И кто ее за язык тянет — постоянно открывать людям глаза? Пусть себе пребывают в заблуждении. Вон у Лидки уголки губ опустились, наверное, жалеет уже, что потащила подругу с собой.
    — Ничего. — Лиде хотелось все-таки оставить за собой последнее слово в этом внезапном споре. — Я бы придумала.
    Вера только вздохнула. Тут раздался осторожный стук: пришел Миша. Извиняясь, принялся что-то объяснять про плохо работающий титан, его прервали и предложили выпить, он с охотой согласился. Вера, хоть и не очень любила коньяк, тоже выпила. Чтобы избавиться от осадка, возникшего после спора с подругой, она начала с проводником разговор о Львове. Тот соглашался, что город уникальный. Однако умолял женщин быть поосторожнее, потому что в городе в последнее время происходят странные случаи. «Какие такие случаи?» — спросили его.
    Миша сделал таинственное выражение лица и посмотрел в угол купе. Там лежала взятая Лидой в дорогу книга. Эту книгу Михаил, когда сервировал стол, опасливо, двумя пальцами отложил в сторону. Лученко, заметив его взгляд, машинально взяла книгу в руки. Гусаков, «Игра в отрезанный волос». Она как-то пыталась читать детективы этого автора, но не смогла продраться через нудный канцелярский язык. Позже, увидев его на разных телевизионных каналах, она поняла, что ей не нравится и сам автор, который без конца пиарил себя на телевидении и мозолил глаза своим слишком частым присутствием в средствах массовой информации. И вот теперь, в ночном купе поезда Киев — Львов речь зашла о его книге и книгах вообще.
    — Не стоить брать эту книжку! — обратился проводник к актрисе.
    — Почему, Миша? Вам не нравятся триллеры Гусакова? — спросила из вежливости Завьялова, разомлевшая от ужина.
    — Не, дело не в том. Тут другое… — Он снял форменную фуражку, протер ее платком и опять надел на голову. Затем аккуратно отобрал у Лиды книгу, вновь двумя пальцами, как что-то опасное, запихнул ее в пакет и унес. — Оставил в соседнем пустом купе, — доложил он, вернувшись.
    И только теперь рассказал женщинам странную историю. Поверить в нее было сложно. Больше всего она напоминала байку, нарочно сочиненную для разговоров со случайными попутчиками. Это была история о «проклятых книжках».
    Во львовских кафе, ресторанах, поездах дальнего следования и городских маршрутках — словом, разных общественных местах — стали появляться забытые книжки. Кто-то их оставляет, а люди берут почитать. Михаил сам не видел, но говорили, что на этих книгах даже есть специальная эмблема, что их оставляют нарочно, как бы передавая для следующего чтения незнакомым будущим читателям. И представьте, записки вкладывают между страниц… Ну, это игра, наверное, такая. Мало ли придумано игр, может, это всего лишь вид знакомства, ничего особенного. Но буквально в последние дни, как круги по воде, пошли слухи: с тем, кто берет забытую книжку, обязательно случается несчастье.
    Михаил сказал: «Мало того…», намекая, что он еще смягчил свой вывод. На самом деле дело обстоит гораздо хуже. Он достал из кармана сложенную львовскую газету, передал подругам и налил всем еще по рюмке.
    — Смерть, — шепнул Миша, тараща глаза. — Говорят, кто-то специально подбрасывает книжки своим будущим жертвам. Как приманку. И если человек берет книжку, то… Усе. Гаплык!
    Лида небрежно пробежала статью глазами и передала Вере. Ее это мало взволновало. Мальчик хочет обратить на себя внимание, вот и рассказывает страшненькое. Как дети в садике: в черном-черном доме есть черная- черная комната…
    Вера прочитала заметку внимательно. Начиналась она описанием буккроссинга. Оказывается, есть такое молодежное движение. Возникло, как всегда, за океаном и в этом году докатилось до нас. Так что нынче во многих городах Украины буккроссеры целенаправленно оставляют книги в общественных местах: скверах, магазинах, кафе, пабах, поездах. Есть у движения собственная эмблема: книга на ножках скачет по желтому полю. И даже чехлы соорудили для книг, чтобы и в дождь, и в снег книге было сухо и тепло.
    Журналист, как водится, поиграл немного словами, называя приверженцев нового движения то книгоискателями, то охотниками за книгами. Припомнил к месту и не к месту известных в истории библиофилов, притянув за уши библиоманию как диагноз. Заметил, что буккроссеров в читающем городе Львове возникло невероятное множество. Книгу здесь уважали всегда, чтение любили исстари. Во Львове и традиционные сентябрьские книжные выставки проходят как самое главное событие в жизни города. «Поэтому не случайно, — писалось в заметке, — буккросинг (погоня за книгой) оказался для тысяч юных львовян благороднее и притягательнее множества молодежных игр и прочих современных прибамбасов. Забавы и пользы ради молодые люди умышленно стали оставлять книги в общественных местах, превращая город в большую библиотеку».
    Затем журналист перешел от простой информации к «жареным» фактам.
    Первым пострадавшим из-за книг оказался бармен одного кафе. Он был найден совершенно обескровленным, с перекушенной сонной артерией, а рядом с ним лежала книга Кожевина «Искусство видеосмерти от Запада до Востока». Затем нашли девушку-студентку, у которой сначала выпили всю кровь, после чего выбросили с девятого этажа. А на ее теле лежала книга Якубича «Философия несвободы». Журналист утверждал, что налицо случаи вампиризма, и даже окрестил преступника «львовским вампиром». А то, что эти убийства были как-то связаны с забытыми книгами, дало возможность бойкому газетчику добавить в свой репортаж жуткие истории о трансильванском Дракуле как о якобы большом любителе чтения…
    Заканчивалась заметка традиционными вопросами в пространство: как жить в таком страшном мире и вздохнем ли мы спокойно, даже если вампира изловят и пронзят осиновым колом?
    Едва лишь Вера дочитала и подняла взгляд от газеты, Михаил сразу заговорил: и запугали-де эти события горожан, и милиция-де с ног сбилась в поисках вампира. Словом, спасайся кто может.
    — Не так, Миша, — мягко улыбнулась Вера вспотевшему от возбуждения проводнику. — Милиция утверждает, что никакого вампира не существует, и наоборот, советует не создавать панику на пустом месте. А события пугают лишь самых суеверных. Ведь так?
    — Ну да, ну да, — зачастил немного смущенный Миша. — Только вы все равно осторожненько там…
    По его лицу было явственно видно, что в существование вампиров вообще и в частности львовского вампира — он, несмотря ни на какую милицию, все равно верит. С некоторым сомнением проводник искоса посмотрел на роскошную открытую Лидину шею, точно боялся вампирского нападения именно на любимую актрису. Потом стукнул себя ладонью по лбу:
    — Как же так! Совсем забыл… — И выскочил вихрем из купе.
    Не успели подруги переглянуться и в очередной раз похихикать над манерой Миши внезапно срываться с места, как он появился с газетным свертком в руке.
    — Вот. — Он торжественно положил сверток на стол. — Вам. От меня. Теперь можно не бояться.
    — А что там? — лениво спросила Завьялова.
    — Чеснок, — сморщила нос Лученко.
    — Точно, — немного удивленно глянул на докторшу Михаил. — Почуяли? А я три слоя газеты навертел, чтобы не пахло… Это, значит, для защиты от… От вампира. Вампиры боятся запаха чеснока.
    — Я тоже не выношу запаха чеснока, — высокомерно заявила Лида. — Так что теперь, вампиром меня считать будем?
    Вера расхохоталась, глядя на растерянного парня.
    — Ничего, — сказала она, — спасибо, Миша, не беспокойтесь. Убережемся. Ведь, кроме чеснока, вампирам не по нраву еще яркий свет, зеркала… И, кажется, текущая вода.
    — Тогда я не вампир точно, — потягиваясь, сообщила Завьялова. — Зеркала — мой самый нужный инструмент, без них я никуда!..
    Качая головой, в том смысле, что его дело — предупредить, проводник вышел. Когда за ним закрылась дверь, Лида заявила:
    — Не знаю, как ты, доктор Холмс, а лично я уверена, что это явно хитрый пиар, продуманный и выполненный какой-то книготорговой сетью.
    — Ты имеешь в виду… То есть слухи распускаются нарочно? Чтобы покупали книги? — недоверчиво спросила Лученко.
    Поскольку Лида много снималась в рекламе, она полагала себя знатоком всей подноготной разнообразных пиар-ходов.
    — Милая моя! Сейчас ради рекламы такие вещи делаются — ой-ой! Самое верное средство продажи — это сплетня, а лучше какой-нибудь леденящий кровь ужастик. Можешь спросить у Дашки-рекламистки. Эти «забытые» книжки — не что иное, как приманка. Да при этом еще вампир! Конечно, таинственно и страшно — значит, привлекательно. Знаешь, работает такая информация, как жирный червячок у рыбака! Вот на этого червячка и клюют любители чтения. Тем более когда речь идет о вампире! О! Это так возбуждает! Убеждена, продажи книг во Львове сейчас выросли во много раз! Можешь мне поверить.
    — Полагаешь, «Львовского вампира» выдумали?
    — А то! Небось целый отдел маркетинга сочинял.
    — Тебе видней, — согласилась с подругой Вера.
    Но подумала, что дыма без огня не бывает.

4

   
    Парень в джинсовой куртке стоял за барной стойкой и клевал носом. Посетителей никого. Конечно, такая стужа… Да и рано еще, кнайпа только открылась. Вот и хорошо. Софийка звонила, что не выйдет сегодня на работу, а может, только к вечеру появится. Ребенок заболел у официантки. Что ж, заведение у нас тихое, маленькое, сам справлюсь. А пока можно почитать в тишине. Вот и книга есть, лежит на обычном месте, в схованке, за фикусом на подоконнике. Аккуратные ребята эти буккроссеры, в одно и то же место кладут. Что вчера оставили? «Искусство видеосмерти»… Хм, странное словосочетание. А-а, так это же о том, какие ужасы показывает телевидение!.. Ну да, таки правда…
    Бармен полистал книгу, с удовольствием пошуршал плотными бумажными страницами. Вот как… Все-таки книжка немного преувеличивает влияние фильмов и сериалов на нас, простых обывателей. Смерть на видео — всего лишь игра, постановка понарошку. Краски, грим, актеры…
    Надо сбросить сонную одурь… Он отложил чтение и принялся готовить для себя первую порцию крепкого кофе. По-восточному, в медной джезве, в раскаленном песке. Кофе немного, но зато настоящий. Бодрящий у нас будет кофе.
    Он привычно обвел взглядом помещение и вздрогнул, увидев за угловым столиком одинокую фигуру. Как он там оказался? Когда успел? Странно.
    Человек сидел ссутулившись, надвинув на лицо капюшон разрисованной защитными пятнами ветровки. Виден был только подбородок. Сильно озяб, наверное. Да, курточка у него не по погоде…
    Бармен протер чашку, потом еще одну, поглядывая на посетителя. Ничего не заказывает. Что ж… Он поставил на стойку две черные керамические чашки, налил в них кофе. Как раз на двоих хватит. Парень решил разделить свой первый утренний кофе с незнакомцем: все-таки холод, человек замерз. Понравится — закажет еще.
    Глаз незнакомца не было видно под капюшоном. Однако в какой-то момент бармен решил, что посетитель смотрит в сторону барной стойки, и знаком показал — «ваш кофе». Незнакомец не спеша поднялся, подошел. Не присаживаясь на высокий табурет и не снимая капюшона, взял филижанку, выпил горячий ароматный напиток. Затем, не произнеся ни слова, направился к служебному входу.
    — Эй! Ты куда? — поспешил за ним бармен, машинально сжимая в руке недочитанную книгу.
    В тесной подсобке, перед запертой дверью в винный погреб незнакомец резко обернулся, края его капюшона раздались вширь — на долю секунды бармену показалось, что на него напала гигантская летучая мышь. Что-то блеснуло и схватило его за шею, тупо клацнуло.
    Боль вспыхнула ярким светом и тут же стала гаснуть, гаснуть, утекать горячим водопадом по груди.
    Он падал в черную дыру винного погреба бесконечно долго. А когда упал, то увидел, что мать Иисуса накрывает его своим белым покрывалом. И успокоился.
    …
    но надо же поднять упавшего…
    не может быть, чтобы…
    и воздуха, воздуха…
    Нет!..
    …Вера Лученко ахнула, открыла глаза и села на кровати. Сердце колотилось как сумасшедшее, перед глазами прыгали картинки — падающий бармен, полутемная кофейня, человек в капюшоне… Фу, это же сон!.. Слава богу, всего лишь сон. Но откуда такие страсти, интересно знать? Конечно, виноват проводник с его газетами и рассказами про вампира. Наслушалась…
    Она огляделась. Зрение, видимо, еще не проснулось — глаза не могли сфокусироваться. Показалось, что в темном углу притаилась летучая мышь. Снова бешено заколотилось сердце и вдруг замерло в спазме, кожа покрылась противными пупырышками. Гнетущий животный страх перехватил дыхание… Но со страхом Вера справляться умела. Решительно спрыгнула с кровати, резко вдохнула воздух, медленно выдохнула и пошла в угол, который ее так напугал. Дверь, стул, телевизор… На стуле брошена Верина серая полудубленка, отороченная серебристой лисой.
    Страх сжался и обиженно спрятался куда-то за затылок. Так ему и надо, нечего пугать… Смотрим дальше: задернутые шторы, незнакомая уютная обстановка. Широкая кровать, слева шкаф… Тумбочка с настольной лампой. Ага, это же гостиничный номер. На часах половина первого… Дня? Ночи?
    Память потихоньку включалась, показывая вначале маленькие и тусклые, затем все более яркие картинки. Рано утром они с Лидой приехали во Львов. Туман, сыро, холодно… Вдобавок еще темно. Сонная Лученко была уверена, что они прокатятся на симпатичном трамвайчике, но Завьялова только рассмеялась — «Ты что?» — вытащила мобильный телефон и набрала номер. Через минуту откуда-то вынырнул мужчина, что-то заговорил, отнял у них все сумки и потащил на привокзальную площадь, потом усадил в машину — Вера не разглядела, в какую именно, — и повез по узким, почти пустым на рассвете улочкам. Казалось, они едут медленно, но минут через пять водитель высадил их у цирковой гостиницы «Арена»,
    Там уже было шумно, несмотря на раннее утро. Весело и с гвалтом вселялись в номера участники фестиваля. Все бурно обнимались, целовались, хлопали друг друга по плечам, курили, шутили. Актриса на минуту оставила Веру на диванчике и ушла «выяснять», как она загадочно сообщила. «Пойдешь искать своих мужчин из "треугольника"»? — спросила Вера. «Посмотрим, — бросила Лида. — Мамсуров все равно будет жить не здесь, а в "Гранд-отеле". Он же спонсор». «Ага, почти небожитель», — усмехнулась Лученко и устроилась поудобнее. Из дальнего угла холла было удобно наблюдать за гостиничной суетой.
    Между приезжими металась молоденькая девушка, администратор фестиваля. Какой-то толстый господин в коричневой шубе подошел к ресепшену с паспортом и заполненной карточкой гостя. Ему протянули ключ от номера, и он громогласно произнес:
    «Номел — глиста глидцать гли!»
    На него оглянулись, кто-то хихикнул. Толстяк остановил пробегавшую мимо распорядительницу. Грозно насупив брови, он навис над ней, мрачно допытываясь:
    «Вы налочно поселили меня в номел, котолый я не могу выговолигть?»
    Девушка оторопело уставилась на него.
    «В какой номер? Что вы не можете?»
    «В глиста глидцать глетий!» — багровея, ответил постоялец.
    «Я не понимаю, какие глисты?» — изумилась администратор.
    «Вы с ума сошли! Я вам говолю, мне дали номел, котолый я не состоянии плоизнести! Понимаеге, как можно с моей дикцией поселять меня в глиста глидцагть глетий номел?!»
    Лученко сочувственно, но с невольной усмешкой наблюдала за картавым гостем и распорядительницей фестиваля. Все свидетели этой сцены тоже не сдержали веселья. Девушка, надо отдать ей должное, быстро успокоила толстяка и вернулась к другим участникам фестиваля.
    У столика с табличкой «Аккредитация» толпились аниматоры, Завьялова внезапно возникла внутри этой группы. Она с кем-то здоровалась, кому-то улыбалась, пожимала руки, целовалась — словом, находилась в своей стихии.
    Вера вспомнила, что в этот момент ей отчего-то стало тяжело. Может, она почувствовала себя чужой на празднике кинематографистов? А может, это из-за группы людей, с виду командировочных — они торопливо спускались по лестнице с чемоданами и сумками, были чем-то озабочены и переговаривались. Донеслись обрывки фраз: «Я в этот город больше ни ногой!» — «Да, теперь охотников не найдется…» — «Позор, почему милиция бездействует?» — «Если пришли вампиры, то милиция не поможет!..» Вокруг них на мгновение образовалась тишина, но девушка-администратор громко заговорила, отвлекая внимание фестивалыциков, и шум вновь заполнил уши.
    «Андрей сейчас успокоил бы меня, — подумала Вера. — Поиздевался бы над глупыми слухами о вампире. А может, увез бы меня из Львова на всякий случай, хотя и не суеверен. Постарался бы уберечь».
    Вера нахмурилась. «Он и в Крым меня с собой не взял, оберегал, понимаете ли. А всегда ли это нужно — беречь? Вот прямо от всего и ото всех закрывать? Тьфу!.. Опять об одном и том же».
    Мысли об Андрее не давали покоя. Царапал рассказ проводника о странных случаях в городе. Слабая с утра воля не могла отодвинуть эти мысли и защититься от царапин… Вера совсем скисла. Поэтому, когда ей вручили ключ от номера, она сказала Лиде, что хочет отдохнуть, что не может в такую рань быть коммуникабельной. Поднялась на свой этаж, бросила вещи и провалилась в сон.
    Выходит, она проспала часа три? М-да… И сон плохой. «Не к добру этот сон с убийством, — подумала Вера. — Не припомню, чтобы мне снились подобные сны». Она хмыкнула: «Надо сходить к самой себе на прием. А для начала займем мозги и руки обыденными, привычными движениями».
    Она умылась, разложила вещи по местам, переоделась. Посмотрела в окно. Оно выходило во двор гостиницы. Вверх поднимался холм, весь укрытый седой бородой замерзшей травы. Внизу, во дворе виднелись какие-то гаражи и подсобные помещения. Все острые углы были скрыты плавными овалами и дугами снежного покрова.
    «Зачем я здесь? — подумала вдруг Вера. — Я так же нужна этому фестивалю, как рыбке джакузи. Ей и так хорошо… Здесь ведь все свои. Кино, вино, домино… Ну, не домино, конечно. И все же… Встречи, речи. Хлеб- соль, наверное, или как это у них бывает. Кинотеатры. Счастливые зрители. Автографы. Фотографы. Цветы. Интервью. Поклонники. Журналисты… Короче говоря, лучи славы. При чем здесь я? Тьфу!.. Начинается "перепиливание опилок". Срочно чем-то себя занять! А, вот: организую-ка я завтрак, плавно переходящий в обед. И потом прогулку. Мы с Лидой не позавтракали в поезде, несмотря на настойчивые уговоры проводника. Лидка, понятно, непременно хотела завтракать с фестивальщиками. Но я-то совсем не обязана сковывать себя обязательными ритуалами среди чужих людей».
    Через полчаса Лученко, подкрепившись в кафетерии на первом этаже и с теплом вспоминая пахучие сдобные рогалики, вышла на улицу. Вдыхая львовский морозный воздух, она с интересом вертела головой. И, как всегда, пыталась почувствовать город, прислушаться к нему. Как ко всякому новому знакомому. Улицы, перекрестки, скверы… Дома, дворы, неожиданные переулки… Все это казалось странно родственным. Будто она тут уже была. Так возникает мгновенная симпатия при знакомстве с человеком располагающим, приятным в общении, не напрягающим — через минуту разговора кажется, что вы знакомы много лет. А город? Он напоминал Вере какие-то уголки старого Киева, где причудливая смесь готики и барокко, рококо и ампира образует непередаваемый коктейль, атмосферу музея под открытым небом, ощущение театра прошедших времен.
    Ты думаешь, это ты его рассматриваешь, глазея по сторонам? Как же! Это он прищурился на тебя, гостью, своим не допускающим фамильярности шляхетским взглядом. Оценивающе смотрит сквозь узкие фасады и готический рисунок средневековых улиц. Раздумывает, достойна ли ты того, чтобы подпускать так близко. И постепенно — так и быть! — решает раскрыться. Львов открывается тебе, как и подобает многоопытному соблазнителю, неспешно и постепенно. И возникает странное ощущение: этот город все про тебя знает. Может быть, знает недолго — всего несколько часов. Может быть, он тебя обманул, показал себя с наилучшей своей стороны, а недостатки тщательно спрятал. Но все равно вы уже не чужие…
    Прохожих было немного. Вера залюбовалась галичанками. Как женщина, она сразу же заметила: здесь девушки, дамы и даже старушки носят шляпки. Прохладный город, укрытый вуалью легкой изморози, украшен шляпками на женских головках, как занавес аппликациями. В невесомом тумане плыли строгие фетровые «ракушки» и кокетливые крохотные «таблетки» с вуальками, кланялись бархатные чалмы всевозможных оттенков и велюровые колпачки без полей. Пушистыми шариками перекатывались норковые береты и песцовые боярки, гордо несли себя каракулевые папахи. Озорные модные разноцветные ушанки хлопали мохнатыми ушками. Весь этот цветник был щедро сдобрен пряжками, брошами, стразами, помпонами.
    Вера шла по узкому тротуару, невольно улыбаясь. Вдруг улыбка на ее губах сама собой погасла. Что такое? Не хочется дальше идти. Она прислушалась к улице, к себе. Внутри правого уха, где-то глубоко в черепной коробке комариным писком звучали сердитые голоса, а один голос медленно пульсировал: «Нет!.. Нет… Не надо!.. Страшно… Страшно…»
    Лученко давным-давно знала одну свою особенность: если ей куда-то не хочется идти, то лучше не ходить. Любопытство тут неуместно. Однажды вот так она не пошла к киевскому главпочтамту, а потом арка здания обрушилась. Погибли люди… Десятки киевлян назначали встречи у входа на главпочтамт, это ведь так удобно… Часто опасность оказывалась не столь сильной, а просто где-то собирались митинги противоборствующих партий, происходили столкновения с милицией. Вера чувствовала дискомфорт за несколько кварталов, ничего о столкновениях заранее не зная. Многократно убедившись, что интуиция ее не обманывает, она привыкла доверять своим ощущениям, даже мимолетным. И никогда не шла туда, где ей становилось не по себе, либо уходила из мест, где предощущалось что-то негативное.
    Но сейчас, неожиданно для самой себя… Она еще ничего не поняла — а ноги уже сами повернули в узкую стрельчатую арку двора. Внутри него оказался еще один двор и тоже арка, уводящая вдаль, и за ней арка… Да что ж такое, что это за анфилада бесконечная?! И людей нет, только снег, снег, и в снежных прогалинах виднеется булыжник, только старинные прутья каких-то решеток, лепнина вокруг узких окон… Вера проскочила арки и оказалась в последнем дворе. К ее удивлению, он широко распахнулся сквериком и видом на дальнюю улицу. А слева, у глухой кирпичной стены высокою здания, столпились люди.
    Люди?..
    Увы, да. Черные на белом снегу, как вороны. Несколько человек прижали к стене одного. Они не решались подойти к нему близко, но шаг за шагом приближались, размахивая руками и выкрикивая что-то. И была неумолимо ясна их враждебность.
    Люди… Они собираются в стаи, подчиняясь древнему инстинкту. Когда им страшно. Когда им непонятно. В надежде на соседа: может, ему понятно. И тогда не так страшно.
    Люди собираются в стаи очень быстро. Только что было несколько человек, а через мгновение глядишь — стая. Даже один человек может быть стаей…
    Но сейчас их было несколько. Какие-то строители в бушлатах и касках, несколько теток и пара подростков, старик с собакой. Собака не переставая лаяла, но не заглушала выкриков:
    — Это ж точно он! Вампир!
    — Смотри, какой бледный, и когти!..
    — Кровь нашу прилетел попить!
    — Копати його… Копати! — с ударением на «О» сказал кто-то.
    Прижавшись спиной к темному кирпичу, у стены стоял молодой человек. Действительно мертвенно-бледный, без шапки, с черными волосами до плеч. За плечами у него висел удлиненный, выше головы рюкзак. Он испуган, но больше удивлен. Определенно не понимает, чего от него хотят эти, минуту назад мирные горожане.
    А горожанам, похоже, только осинового кола не хватало для решительных действий. Уже поднялись руки. Уже исказились лица.
    Вера мимолетно подумала: в рюкзаке у него гитара. Но отмахнулась от лишней мысли, сосредоточилась. Одно мгновение, как всегда, просчитывала: что делать? — как именно? — не просчитала и положилась на импровизацию.
    — Это что ж такое делается, а!!! — закричала она.
    Готовые к самосуду граждане подпрыгнули от неожиданности. Даже собака замолчала и удивленно склонила голову набок. А Лученко, ни мгновения не теряя, протиснулась вперед, к окруженному парню, на ходу доставая пудреницу из сумочки.
    Сзади заговорили, опомнившись:
    — Гражданочка, вы того… Осторожнее…
    — Это же вампир! Он по городу ходит.
    — Копати його тре…
    Тронул и плечо, потянули за полу дубленки. Скорее. Вера резко обернулась к этим вытаращенным глазам, исказившимся лицам. И ткнула в их сторону раскрытой пудреницей.
    — Смотрите! Вы!!!
    Поднесла зеркальце к лицу окруженного парня.
    — Ну?! Видите? Смотрите. Подойдите ближе! — Повелительной интонацией, натренированной мощностью голоса. — Вампиры не отражаются в зеркалах! Он — отражается?!
    Неожиданное вмешательство постороннего сорвало наметившийся сценарий уличного самосуда. В округлившихся глазах группы испуганных людей появилось что-то осмысленное.
    — Подойдите вы, — велела Лученко старичку с собакой. — Да, вы! Посмотрите, скажите громко — он отражается?
    Старик послушно подошел, таща на поводке свою собаку, посмотрел. Кивнул и ответил хрипло:
    — Отражается. — И закашлялся.
    — Ну и шо… — сказал было подросток, но продолжить не успел. Вера громко спросила:
    — У кого есть крест? Вампиры не могут прикасаться к священным предметам. Есть крест? Что молчите? Как не стыдно!!!
    Последние слова прозвучали как пощечина. Все попятились назад, кроме одной тетки, явно жительницы этого двора. Она достала из-за пазухи крест на цепочке. Одновременно подростки потихоньку, прячась за широкие спины двух строителей, улизнули, один говорил другому: «Тре було його копати…» За ними отошел старик.
    — Дотронься, быстро. — Вера сосредоточилась на парне.
    Только сейчас до него стало что-то доходить, и, похоже, он совсем остолбенел. Однако, повинуясь громкому приказу, протянул руку и дотронулся до креста. На правой руке у него были отросшие ногти.
    — Это студент. — Вера объясняла оставшимся, как малым детям. — Он учится играть на гитаре. Поэтому на
    правой руке отрастил ногти. Чтобы струны громче звучали. Что, первый раз в жизни музыканта увидели? А?
    Тетки отошли, поминутно оглядываясь и крестись. Один строитель в бушлате двинул локтем в бок другого.
    — Это… мы тут… того… прощения просим, — сказал он и утащил приятеля в сторону.
    Двор опустел.
    Вера перевела дух, спрятала пудреницу.
    — Что же вы, дружочек, — сказала она студенту. — Быстрее реагировать надо. Как чувствуем себя?
    — Спасибо… Великое спасибо. — У парня появился легкий румянец, но губы дрожали. — Нормально…
    — Так, — сказала Лученко. — Тут за углом должно быть кафе. Есть? В вашем замечательном городе всегда есть кафе за углом. Ведите. Ну, шагаем, не стоим на месте.
    Черноволосый студент, немного все-таки заторможенный и замороженный, послушно вывел неожиданную спасительницу со двора.
    — Что значит «копати»? — спросила его Вера.
    — Пинать ногами, — ответил парень и передернул плечами — видимо, от озноба.
    Вера успокаивающе сжала его локоть: «Все уже позади». Они свернули в узкий проход между домами, вышли в какое-то непонятное место: то ли двор, то ли аллея. На доме висела табличка: «пров. Крива Липа». Увидев вывеску «Бар "Пес», они спустились в полуподвал. Спасенный парень, потирая дрожащие ладони, сел на высокий табурет у стойки.
    — Чаю, будьте так любезны…
    Бармен взглянул на него искоса, буркнул:
    — Тут такой фигни не наливают! — и налил студенту грамм пятьдесят коньяку из плоской бутылки. Дождался, пока тот выпьет, и тогда уже налил чаю.
    Вера усмехнулась. Ну, тут он придет в себя!.. Надо оставить парня, он стесняется меня, не знает, как благодарить… Тем более что мне действительно не помешает выпить где-нибудь кофейку.
    Она поднялась по истертым ступеням вверх, на морозный воздух. Город уже не казался таким дружелюбным. Массовая истерия — неприятная штука. Неужели достаточно парочки идиотских статей в газетах, чтобы так перепугать мирных обывателей? Значит, достаточно. Знакомо, известно издавна. Психологические эпидемии. Кроме влияния статеек происходит взаимозаражение людей страхом, взаимоиндукция и цепная реакция агрессии. Все это уже было, и не раз. Ведьмомании, охота на якобы одержимых бесом… Всякие идеологические и религиозные всплески с оттенком истерии. Тот же фашизм… И прочие, менее агрессивные психологические эпидемии вроде внезапного увлечения чем-то модным, разных суеверий. А вампиробоязнь, кстати, в Средние века возникала регулярно. В Сербии, кажется, или в Австрии в восемнадцатом веке даже распространяли правила-рекомендации по мерам безопасности при встрече с вампиром. Своеобразные инструкции, так сказать, памятка пользователя…
    И ведь главное, что попавшие под влияние массового страха, как вот сейчас вампиробоязни, совершенно не понимают, что происходит. Не способны отдавать себе отчет, что заражены психологической инфекцией, индуцированы кем-то — соседями, средствами массовой информации. И свято уверены в правоте своего поведения. А у некоторых потом наступает мучительное, стыдное прозрение…

5

   
    Вера миновала два узких сумрачных квартала, зажатых между высокими старыми домами, и увидела долгожданное кафе. Вошла в дверь, откуда в зимнюю стужу просачивались бодрящие кофейные ароматы. Уютно, полутемный маленький зальчик, посетителей всего три- четыре человека, остальные столики пустуют — то, что надо. Взяла у подошедшей девушки книжечку-меню, задумалась. Как всегда, экспрессо? Или капучино?.. Так, что тут у них… Ага, вот что я хочу сегодня; кофе по- восточному. Кажется, его готовят на раскаленном песке. И профитроли.
    Едва лишь ей принесли заказ, подошел мужчина профессорского вида.
    — Чи нэ мае пани запалкив? — обратился он к Вере. Седоусый, с курительной трубкой в руке.
    Вера застыла, не зная, что ответить. Что еще за «запалки»?
    — Выдко, не мае, — вздохнул галичанин с неподражаемой бархатной интонацией. Забавно, но кажется, «профессор» явно намеревался познакомиться с приятной панянкой!.. Он неторопливо вернулся к своему столику.
    До Лученко донеслись обрывки столь же непонятных слов: «Мы выкладатымем се…» «Такым побытом…» «Боны допомынаються одного…» Вдруг послышалось: «Вампиров в наш просвещенный век существовать не может. Разве что в налоговой инспекции». Собеседник говорившего тихонько рассмеялся и ответил: «Я тоже удивляюсь, как легко наши добрые сограждане поддаются панике…» Вера насторожилась и прислушалась. Но ей помешали: к ее столику подсел мужчина. Положил на скатерть небольшой блокнот и тщательно отточенный карандаш.
    — Вы пейте кофе, а я вас порисую, — предложил незнакомец. — Да? Пока вы будете смотреть в окно. У вас лицо примечательное.
    Сказано это было с таким обаянием, что Вера не стала возражать.
    — Что такое «запалки»? — спросила она, с наслаждением отпивая кофе из тяжелой керамической чашки.
    — Спички. Здесь так знакомятся.
    Вера улыбнулась краешком губ. «А ты знакомишься, рисуя женские профили. И хочешь подловить меня на вопросе "Чем же мое лицо примечательно?" Нет, этот номер у тебя не пройдет. Такой метод знакомства стар как мир…»
    — А вот у вас самое обычное лицо. Лицо пирата, — обозначила Лученко.
    — Как вы сказали? — удивился рисовальщик. И вдруг рассмеялся, весело прихлопывая в ладоши. — Вы не поверите, но в кругу друзей меня так и называют — Пират!
    Он действительно напоминал матроса, сошедшего наконец на берег после долгого плавания. Коренастый, небольшой, лицо самое обыкновенное, нос пуговкой, глаза лукавые, зеленоватые, седеющие на висках волосы торчат густым ежиком. Круглая голова на широкой шее, в вороте клетчатой рубашки виднеется полосатая тельняшка. Усат и бородат. Детская улыбка выскакивает из бороды внезапно, как котенок из клубка шерсти. Наверняка нравится женщинам, особенно вот этой гремучей смесью пирата и ребенка. Из зеленой безрукавки с кучей карманов торчат карандаши, фломастеры, блокноты, ручки. «В общем — канцтоварищ», — подумала Вера и улыбнулась только что придуманному слову.
    — Вы тоже на фестиваль? Я вас с Лидушей видел, когда вы поселялись, — заметил Пират.
    —А я на вас не обратила внимания.
    —Это естественно, — ничуть не тушуясь, сказал незнакомец. — Чтобы обратить на меня внимание, со мной надо пообщаться. Хотя бы полчаса. Тогда вам станет интересно и вы заметите, какой я обаятельный и привлекательный. — Он помедлил в ожидании ответа, но женщина промолчала. — А теперь вы должны сказать, что я от скромности не умру. — И снова детская улыбка вынырнула из пушистой бороды.
    —Банальностей я стараюсь не говорить… Почему вы не со всеми, не на фестивальной тусовке?
    — Они поехали на неправильную экскурсию. Мне это неинтересно. И я решил пойти своим путем, — лукаво подмигнул зеленый глаз.
    —Да? А что же такое «неправильная экскурсия»? — Все-таки ему удалось ее удивить.
    — Неправильная — это такая, когда после завтрака тебя запихивают в туристический автобус и навязывают экскурсию по городу. Ты усаживаешься с покорностью пациента, ждущего обязательной прививки. В воздухе сразу повисает что-то монотонное о XIII веке, о галицком князе Даниле и его сыне, в чью честь и назван город… Шведский король Карл… Захвачено… разрушено и восстановлено… Нет, это неправильная экскурсия.
    — Какая же, по-вашему, правильная?
    — Когда ногами. В вашем случае — ножками, — не удержался Пират от лукавого комплимента. — Нельзя город рассматривать из окна автобуса, так он ничего не расскажет. Его нужно обойти, неторопливо всматриваясь. Для экскурсий, что ли, мы бросаем все свои дела и трясемся в поезде, несемся в самолете? Не могли мы дома, что ли, справочники почитать? Нет! Мы едем в другие места на свидание с Городом. Чтобы узнать его лицо и понять характер. Чтобы наполниться им. Чтобы потом, спустя много времени, доставать свои воспоминания, как драгоценности из сундука, и любоваться ими, и переживать их снова…
    — Вы бывали раньше во Львове? — спросила она Пирата.
    —Лет сто назад. Хотите, побродим?
    —Почему бы нет?
    Львов укрыл их черепицей уютных домов, башнями, рельефными фасадами, увитыми чугунной вязью балконов. Он запутал двух гостей кажущейся бессистемностью переулков и улиц. Старая брусчатая мостовая в ледяной крошке была совсем не удобна для транспорта и пешеходов, зато придавала городу еще одну краску давнего прошлого. Когда они пересекали очередную улицу, Пират крепко придержал Веру за локоток. И она почувствовала себя надежно.
    Пожилая дама в какой-то сложной шляпке опознала в них приезжих и решила осчастливить рассказом о месте, где они с кощунственной беззаботностью все разглядывали. Пришлось внимать. Не все слова Вере были понятны, но общий смысл она уловила. Оказывается, улицу эту, как водится, несколько раз переименовывали. Она известна с XVIII века как улица Святого Яна, а позже Академическая. Сто с лишним лет назад здесь протекала река Плотва, затем ее зачем-то упрятали под землю…
    Вера и Пират поблагодарили неожиданного гида и пошли дальше. Он предложил взглянуть на город с самой высокой точки — от Высокого замка. Ну, с высокой так с высокой. Они прошли мимо Арсенала и памятника первопечатнику Ивану Федорову, по скользкой дороге забрались куда-то вверх и оказались на Замковой улице. Вера любовалась открывшимся видом на центр города. Соборы, башни, костелы… Красночерепичные крыши, припорошенные снегом, — точно брусника во льду…
    Пирату, пыхтящему после крутого подъема, почему- то сделалось ужасно весело. Он принялся лепить снежки и кидаться ими, как ребенок. Вера охотно поддержала забаву: прочь, грустные мысли, до свидания, меланхолия!..
    Посмотрели на Львов сверху? Посмотрели. Теперь вниз, в старый город! Пробовать многослойный пирог истории на взгляд, запах, цвет. Словно ты пробуешь на вкус само время. Оно, время, дано и человеку, и городу от рождения, а прошлое наращивается культурными слоями, приобретается трудным опытом. Но лишь человек не хранит, что имеет. Город же тщательно сохраняет, сгущает все накопленное. Одни только названия улиц — словно театр времени: Галицкая, Ставропигийская, Друкарская, Подвальная…
    Уже ждешь маленького чуда от каждого перекрестка, от любого поворота. Вот оно и появляется — настенная скульптурка над входом в заведение «Пьяный кентавр». До чего же хорош! На веселом личике с круглыми глазками выражение «веселья сердечного». Похоже, он не просыхал с рыцарских времен. В руках у кентаврика кружка, на голове корона — ну просто маленький королек средневековья. Вот как надо отдыхать!
    —Обратите внимание, — заметил Пират, — мы до сих пор не познакомились, но это нам вовсе не мешает замечательно общаться. Спросите меня — почему?
    Его лукавая физиономия светилась пушистым обаянием сквозь бороду и усы. Озорные зеленые глаза посверкивали, как у кота.
    —Почему?
    — Потому что там… — он посерьезнел и указал ладонью в перчатке вверх, — ни у кого из нас не будет имен. А только крылья.
    В разгар беседы зажурчал звонок мобильного телефона в Вериной сумочке. Неужели Андрей наконец?! Нет, Лидка… «Ты куда пропала, бессовестная? У нас обед, пора подкрепиться!» — «А где вы, фестивальщики, устраиваете групповую обжираловку?» — «В кофейне "Смачна филижанка", давай сюда».
    — Ладно, постараюсь найти вашу «Смачну филижанку», — согласилась Вера.
    — Я вам покажу, — предложил Пират. — Мне ведь туда же. Пора воссоединиться с остальной фестивальной братией.
    Разгоряченные крепкими напитками братья-аниматоры, по всему видать, уже успели познакомиться с местным диалектом: над составленными вместе тремя столиками звучало сыто-довольное «Як мае буты». Лида Завьялова налетела на Веру, затормошила, удивилась Пирату, ревниво спросила: «Когда это ты успела с Ветровым познакомиться?»
    —Очень приятно, — склонил круглую голову Пират. — Эдуард Ветров.
    —Вера Лученко, — назвалась она. — Я давно поняла, что вы и есть тот самый Ветров.
    —Тот самый? — Он с улыбкой взглянул на Завьялову. — Понятно.
    — Что тебе понятно? Кроме своих рисунков и мультиков, ты ничего знать не знаешь, — поддела его Лида.
    — Зато я знаю, что дам нужно кормить. Прошу к столу, — пригласил Ветров.
    Вера сказала, что ей все равно, что заказывать. И по выбору Ветрова ей принесли курицу, фаршированную апельсинами. Румяная корочка, аромат и вкус… Лученко оценила новое для нее блюдо и произнесла «Як мае буты!» с видом заправской галичанки.
    Неподалеку послышались шумные возгласы. В кафе зашел мужчина в дорогой мохнатой шубе, многие бросились к нему. Подошедшим он говорил «дай Боже здоровья», обнимал и целовал. Вера сразу узнала это круглое улыбчивое белоснежное лицо, умные плотоядные глазки, которые много раз видела по телевизору. Батюк, известный театральный режиссер со склонностью к эпатажу, неуемный говорун и эпикуреец, находка для различных ток-шоу и телепередач.
    Увидев Завьялову, он просиял, театрально воскликнул «Лидуша!» и направился к ней с распростертыми объятиями.
    —Дай Боже здоровья, дытынко!
    — Рада вас видеть, Роман Григорьевич!
    Они смачно поцеловались. Лида представила Лученко:
    —Познакомьтесь: Верочка, моя подруга и личный психотерапевт. Ну, Романа Григорьича представлять не надо.
    — Ныне я почетный сопредседатель жюри анимационного конкурса, — галантно наклонился Батюк и поцеловал Верину руку. От него пахло дорогим мужским парфюмом. — Используют. Забивают микроскопом гвозди. А от этого микроскоп может превратиться в молоток! — Он дурашливо погрозил Лиде пальцем с золотым перстнем.
    —Как же, превратишься ты, — улыбнулся Ветров. — Сам кого хочешь превратишь в выжатый лимон.
    —Эдичка! Дай тебе Боже здоровья, дорогой. — Батюк глянул в Верину тарелку и громко, с пафосом заявил: — Предаетесь разврату! Я тоже хочу!
    —Присоединяйтесь, — предложила Лученко, указывая на стул рядом с собой.
    —Лида! Ты только в меню взгляни, тут прямо эротическая пища! Слушай! — Мэтр с выражением продекламировал: — «Печеное яблоко с миндалем», «Груша с карамелью и миндалем со сливками». Это же настоящий пищевой оргазм!
    Он заказал шницель по-венски, с драматическими театральными паузами стал рассказывать Вере, как купил очочки от «Версаче» в Милане, а пиджачок в Нью- Йорке тоже от него же, а туфельки от «Прада». А парфюм «Хайер энерджи» снова-таки от «Версаче» нашего благословенного… Трепотня театральной знаменитости убаюкивала, но Вера понимала, что надолго он тут не засидится. Действительно, ровно через пять минут его позвали и Батюк ушел к другому столику, увлекая за собой Завьялову.
    Когда они отошли, Пират-Ветров вдруг без всякого перехода сказал:
    —Знаете, как я лечусь от плохих мыслей?
    — Как? — Ей нравилось говорить с этим странным человеком.
    — Если меня что-то раздражает или огорчает, я добавляю уменьшительное окончание и успокаиваюсь. Например: человечек — это звучит горденько. Или, скажем, человечек — мерочка всех вещичек. Мы наведем порядочек в экономичке новеньким составчиком кабинетика министриков. Это не ваше дельце, соседушка, вы хамчик, жлобик и дурачок. Идите в жопку.
    Вера смотрела на него несколько секунд, стараясь сдержать смех. Но смеяться хотелось неудержимо. И она начала хохотать. А он, глядя на нее, тоже засмеялся. Его смех на низких частотах напоминал то ли хрюканье, то ли всхрапывание.
    —Прекрасная донна, вы знаете, что юмор — самый верный путь к сердцу женщины?
    — Даже более верный, чем путь через желудок к сердцу мужчины.
    — Вы не боитесь? — В его проницательных глазах замелькали бенгальские искорки.
    -Кого? Вас?
    —Меня и себя. Если хотите знать — лучший секс наступает после пятидесяти лет.
    — Глупости. Гораздо более опасен для женщины мужчина талантливый, необычный. Этот путь к сердцу еще короче юмора.
    —О, в этом смысле я опаснее любых маньяков!..
    Ветров трепался и рисовал в блокноте шаржи на окружающих, еда была вкусной, кофе крепок и ароматен. Все вроде хорошо. Почему же стало вдруг так тревожно? Почему в уголке правого глаза что-то мешает, беспокоит? Не соринка, нет — что-то мелькающее, странное.
    Вера повернула голову вправо, внимательно всмотрелась. Кто там? Люди на высоких стульях у стойки? Пьют ликер… Обыкновенные посетители. Бармен? Двигает джезвами в лотке с раскаленным песком… Обычный парень. Девушка-официантка? И с ней вроде все в порядке, нормальная девушка. Только лицо уж больно серьезное. Мечется от барной стойки к столикам, ныряет за дверь в подсобку. Наверное, моет там посуду…
    Официантка в очередной раз зашла в подсобное помещение. И в мгновение, пока она открывала и закрывала дверь, Вера через узкую щель увидела на полу меловые полосы. Жирно нарисованный на крашеных досках силуэт человека.
    Беспомощно упавшего, разбросавшего руки и ноги.
    О господи!..
    Сердце бешено заколотилось. Она с обостренным вниманием осмотрела полутемный пустой зал кофейни. Неужели это было здесь?
    — Что с вами, уважаемая? — заметил перемену в собеседнице Пират.
    Она приложила палец к губам: тихо.
    Да, та же самая стойка. Та, что ей приснилась. И вон в том углу сидел кто-то в капюшоне. Потом он вошел в эту дверь. За ним устремился бармен. И…
    М-м-м, как закружилась голова!
    Как же это? Зачем?
    За что?!
    Привычная чувствительность дарит ее новым симптомом? Мало, значит, ей предощущать опасность. Чуять, что с человеком может случиться нехорошее. Реагировать головной болью на проблемы близких людей. Теперь вот, пожалуйста, — вещие сны. Или вещий сон — это другое? Э, какая разница. Дело не в четких формулировках. Убийство произошло именно здесь. Точно. Можно никого и не спрашивать.
    Так что поздравляю вас, психотерапевт Вера Лученко, Шэ Холмс в белом халате!.. Доморощенный, блин, следователь, мастер попадания в криминальные ситуации. Чемпионка по вытаскиванию ближних из дерьма. Опять во что-то втягиваешься. Что же тебя ждет в этом городе? Не случайно так все сошлось. Ох, не случайно!.. Словно котенка, тычут тебя носом, предупреждают: готовься, детка, вот чем ты будешь в ближайшее время заниматься.
    Почему организаторы фестиваля выбрали для посиделок именно это кафе? Судьба у нее, что ли, такая? Постоянно сгущаются вокруг Веры Лученко странные истории. Загадки, требующие ответа…
    Лученко встряхнула головой, привычным усилием воли сосредоточилась, разгладила помрачневшее лицо. Ладно. Проехали. Надо переключиться. Подумать… Что недавно так удивило ее? Рассказы проводника Михаила о «проклятых книжках». Да-да, тут есть бросающееся в глаза несоответствие. А именно: для человека мало-мальски грамотного книга никогда не может быть носителем опасности, зла. А если поиграть в сравнение книг и людей? Вера ведь умеет «читать» людей. Хотя книги читать легче. Можно ли себе представить книгу, которая сопротивляется чтению, не хочет, чтобы ее открывали и листали?
    —Ты, Ветров, не умрешь своей смертью! — громко сказали над ухом у Веры. — Ты умрешь от того, что я тебя убью, скотина!
    — Знакомьтесь, моя жена, Кармен, — невозмутимо произнес Пират.
    У столика стояла женщина маленького роста с очень сердитым лицом.
    — Это кто еще такая? — усаживаясь на третий стул к столику и бесцеремонно разглядывая Веру, спросила ревнивица. — Очередная любовница? Ты точно сексуальный маньяк. — Похоже, она слышала последнюю реплику мужа.
    — Ваш муж еще не успел со мной познакомиться. — Лученко спокойно позволила осмотреть себя с ног до головы. Потом повторно заказала кофе с маленькими ореховыми печеньями и, в свою очередь, принялась рассматривать Кармен.
    Острижена почти под корень, лишь над лбом торчат несколько длинных острых прядей. От этого похожа на кактус. Скорее всего, и характер колючий. Без головного убора в мороз, но зато укутала шею длинным малиновым шарфом. Дутая болотного цвета куртка и черные джинсы — стандартное безликое облачение.
    — Значит, я вовремя! — По-хозяйски расположившись за столом, Ветровская жена обратилась к официантке: — Мне чашку эспрессо и то самое печенье, какое заказала эта пани.
    Ветров отошел к барной стойке и заказал себе коньяк. Там он перевернул страницу своего альбома для эскизов и стал рисовать бармена.
    — Вы думаете, я ненормальная, — сказала Кармен с утвердительной интонацией. — Гоняюсь за собственным мужем и устраиваю ему сцены у фонтана. Так вот, милая моя, у меня есть на то веские причины!
    —По-моему, вы абсолютно нормальны. Это я вам говорю как специалист.
    —Да? — оскалилась Кармен. — А когда я зарежу своего гениального кобеля, а потом вас, вы тоже скажете, что я нормальная?
    Вера улыбнулась.
    —Стараетесь соответствовать своему имени?
    —Да, ведь Кармен — синоним ревности.
    — Вы что-то перепутали. Кармен — синоним свободы, желания любить кого хочется. Она как раз жертва ревности. Она никого не трогала, это ее зарезал ревнивый Хосе.
    Ветрова пожала плечами и стала пить кофе, держа чашку двумя руками. Она не знала, что сказать, и выглядела озадаченной.
    Тут к ним подошла Лидия Завьялова. Ее перемещение по кафе сопровождал шум — словно громче звучала музыка в колонках, и посетители как будто говорили на повышенных тонах вслед актрисе.
    — Вот ты куда спряталась! — обратилась она к Вере. Кивнула ревнивице: — Привет, Кармен! Где твой благоневерный? — Но тут же сама увидела Ветрова у стойки бара и устремилась туда с объятиями и поцелуями.
    — Можете сами убедиться! — Кармен призывала Веру в свидетели. — Стоит только отвернуться, как его уже кто ни попадя целует! Нет, вы только посмотрите!
    На ее круглом личике, обрамленном остренькими лакированными прядями, читалось: «Оставь, оставь в покое моего Ветрова, оставь его мне, ну что тебе, трудно?! У тебя же мужиков грузовик с прицепом! С твоей красотой, Завьялова, ты себе еще кого хочешь найдешь! Ты это умеешь, это у тебя лучше всего получается! А я не умею. Как я его на себе женила, сама не пойму! Ну не трогайте вы его все!!! Пусть он хоть немножечко будет моим, а?»
    Какая же ты книга, Кармен Ветрова? Малозаметна, теряется на полке среди других, оформление тускловатое. Начнешь читать — страсти-мордасти, а вникнешь и поймешь: обычное естественное желание любви. Такое же, как у всех. Сентиментальный роман ты у нас будешь, жена Пирата-Ветрова…
    —Э, да успокойся ты, Кармен! Не съем я твоего Эдика! Ну, может, откушу маленький кусочек. — Лида уже присаживалась к столику.
    —С огнем играешь, Завьялова! — нахмурилась ревнивица.
    — Здравствуйте, панянки, — прозвучал приятный баритон.
    Над столом навис блондин в синей спортивной куртке. Высокий рост, широкие плечи, светлые серо-желтые глаза напоминают взгляд молодого волка.
    —О! Как ты нас нашел? — просияла Лида. — Олаф! Познакомься, это Вера, моя лучшая подруга. А это… — Она на секунду задумалась, как представить жену Ветрова. — Это просто Кармен. Знаешь, из оперы Визе.
    —Для кого просто Кармен, а для кого Кармен Рустамовна Ветрова, — надменно подняла бровь женщина и протянула блондину руку, которую тот и пожал.
    — Можно к вам? — тактично спросил он, с любопытством присматриваясь к женщинам, словно решая, какая из них могла бы стать его подругой.
    —Ты еще спрашиваешь?! — Завьялова засуетилась, пододвигая для него свободный стул рядом с собой. — Вчера приехал? До открытия фестиваля?
    — От тебя невозможно ничего утаить, Лидия, — широко улыбнулся швед.
    —Ну? Зачем же ты так торопился? — требовательно спросила актриса.
    — Каюсь, грешен. — Олаф театрально приложил руку к сердцу и склонил голову с обширной копной прямых соломенных волос. — Но зато я искал и раздобыл потрясающую вещь. Вот!
    Он выставил на стол длинную коробку. Открыл крышку. На белом атласе лежал кинжал, украшенный серебром и золотом, драгоценными камнями и перламутром. Даже в приглушенном свете кофейни кинжал сверкал холодным азартным светом.
    —Что скажете? — обратился гордый владелец антиквариата к слабому полу.
    —Красивенький ножик, — обронила Кармен.
    — Это не ножик! Это казацкий кинжал! — возмутился Олаф Боссарт. — Называется домаха. Чудо как хорош!
    — Чудо чудное! Диво дивное! — захлопала в ладоши Лида. — Он восхитителен! Такой старинный, антикварный! — На них стали оборачиваться с соседних столов. Официантки и бармен тоже с интересом наблюдали за киношниками.
    —А вам, Вера, нравится? — спросил Олаф у молчавшей женщины.
    — Я не люблю оружие, — сказала она.
    — Ты с ума сошла! Даже такое красивое? — Лиде хотелось сгладить неловкое замечание подруги.
    Она посмотрела недовольно на Веру. Дескать, ты, подруга, не всегда и не всем режь правду-матку. Могла бы сказать красавцу Олафу что-то приятное и не выпендриваться.
    — Как можно не любить оружие? — удивился Олаф. — Оно же такое…
    Внезапно Верину сторону приняла Кармен.
    — Ваши мужские игрушки красивы, но опасны. А если этим казацким кинжалом кого-нибудь убьют?
    Швед расплылся в улыбке.
    — Зачем убивать? Это атавизм. Нет, от оружия только польза. Меньше страха, когда есть оружие. Тут вот ходят слухи про львовского вампира, так у меня есть чем защититься и вас защитить. — Он хохотнул, чтобы все поняли, что это шутка. Но шутка не удалась, при слове «вампир» в кофейне стало тихо. Тогда блондинистый швед пожал могучими плечами и добавил: — Ну хорошо, у меня в коллекции есть также пистолет. Можно зарядить его серебряными пулями. А чего они еще боятся? Света?
    От стойки ответили, что да, солнечного света, но где его возьмешь зимой. Кто-то перекрестился: «На все воля Божья». Кто-то заявил, что не верит в вампира и что никакие на свете вампиры и прочая нечисть не помешают кое-кому завоевать Гран-При. При этом несколько человек искоса посмотрели на Ветрова. Тот не слышал и все рисовал в своем блокноте.
    Лученко в это время постановила, что Боссарт — исторический роман. Неторопливость, плавность, большие объемы, любовь к прошлому, дотошность в деталях… Тут его позвали фестивальщики, ввалившиеся в теплую кофейню с мороза. И он отошел к ним вместе со своей коробкой, чтобы в мужской компании просмаковать свое приобретение.
    Одного из вошедших, лысоватого господина в дорогом черном кашемировом пальто, сразу обступили. «Дай Боже здоровья», — послышались традиционные приветствия. Ему задавали вопросы, ему улыбались, его приглашали присесть за стол. Подошел Батюк, обнял лысоватого, заговорил, начал опутывать своей декламацией. Однако, увидев Завьялову, вновь прибывший направился к ней.
    —А вот и герой наших мультиков! — завопила Лида, обнимая и целуя его.
    — Почему это? — поднял брови смуглый «герой», приятно улыбаясь.
    — Потому что главный герой всех мультфильмов и вообще любых фильмов — это продюсер, — торжественно продекламировал неудержимый Батюк. — Он даже главнее нас, бедных зависимых театральных режиссеров. Да, Авраамушка?
    —Шутишь, — улыбнулся кашемировый, — кто может быть главнее народных артистов страны?
    —Знакомься, — сказала Лида. — Моя подруга Вера Алексеевна Лученко. Я тебе о ней рассказывала. Мам- суров Авраам Тембулатович, наш главный герой и спонсор фестиваля!
    Тот наклонился и галантно поцеловал Верину руку. Широкоплечий крепыш выделялся среди остальных, как породистый пес среди дворняжек. Под распахнутым пальто — классическая темная «тройка», белоснежная сорочка, в манжетах сверкают золотые запонки, широкий песочного цвета галстук с бриллиантовой заколкой, вывязанный мягким узлом по последней моде… «Он похож на антикварный энциклопедический словарь, — подумала Вера, — добротный переплет, толщина, основательность, знает себе цену. И немалую…»
    Казалось, своим появлением Мамсуров затмил всех мужчин. Но когда к столику вернулся Ветров, то вновь непонятным образом завладел вниманием окружающих.
    — Представляете, здесь моют заварочный чайник. А это неправильно!
    —Почему? — удивилась Лида.
    — Вот японцы заваривают чай в посуде из необожженной глины. Его пористые стенки впитывают летучие эфирные масла и придают чаю ту тонкость аромата, которую на Востоке ценят даже выше вкуса. Авраам подтвердит.
    — Подтверждаю. — Спонсор рассеянно кивнул лысеющей макушкой, окруженной блестящими от геля каштановыми волнами. Его, судя по всему, несколько обескуражила способность Ветрова становиться центром любой компании.
    — С каждой заваркой запах становится богаче, а чайник дороже. Накапливается история… У японских чайников есть родословная. — Пират серьезно оглядел своих собеседников.
    «Конечно же, — подумала Лученко, — Ветров — это детская книга. Простой понятный язык, крупный шрифт, веселые картинки, легкость чтения. Радует и развлекает».
    Несмотря на затеянную с самой собой игру в людей- книг, она почувствовала усталость. Наливалась тяжестью голова, непрекращающийся гомон начал раздражать… В кафе было шумно и тесно. Вера отправилась к себе, сказав подруге, что вечернюю фестивальную программу пропустит, что у нее разболелась голова и она хочет отдохнуть.
    В номере она легла на широкую кровать, привычно расслабилась, отпустила все мысли и заботы. Засыпая, заказала себе сон про Андрея. Так уже бывало — что закажет перед сном, то и приснится. Или ничего не снится, что чаще. Но сейчас вместо Двинятина она увидела худенькую девушку с коротко стриженными рыжими волосами. Похожая на подростка, та сидела в кофейне и читала листок, вложенный в книгу в сером чехле с желтым пятном какой-то эмблемы… Девушка раскрыла книгу и, прихлебывая кофе из толстой керамической чашки, — пробежала глазами несколько страниц. Допила, спрятала книгу в рюкзачок, набросила на себя серый кроличий полушубок, натянула вязаную шапочку с красным помпоном и поспешила в сумеречный вечерний город. Вот и маршрутка. Салон вечером наполовину пуст. Почему она все время оглядывается? Почему ей чудится чей-то упорный взгляд? Никто на нее не смотрит, вокруг равнодушные усталые лица. Каждый погружен в собственные мысли.
    Ты правильно делаешь, детка, что никому не доверяешь. Беги к своему дому, оглядывайся, ускользай. Только почему ты стесняешься своего страха? Страх — вещь полезная. А ты-то думаешь, что дрожишь от холода и сырости, что твоя шубка старенькая и не греет, что надо меньше ужастиков смотреть. Нет, ты дрожишь от страха. Не заходи в лифт! Зашла. Вслед за ней зашел мужчина в пятнистой куртке с капюшоном и сразу отвернулся. Поздний гость к соседям… Девушка нажала кнопку, со вздохом облегчения вышла на своем девятом этаже. Лампочка на площадке, как всегда, не горела…
    Вера во сне изо всех сил напряглась, сжала зубы и отвернулась. Но куда бы она ни поворачивалась, всюду видела: тело девушки летит вниз из открытого окна площадки между восьмым и девятым этажом. Падает и падает, без звука, как падает снег. И можно разжать зубы, можно уже не корчиться от сострадания — девушка ничего не почувствует от удара о землю. Потому что перед тем, как выбросить из окна, ей разорвали сонную артерию.
    И кровь вытекла на снег.

6

   
    Никто не ожидал, что Эльза закатит истерику. Хотя многие были знакомы с ее привычкой превращать все вокруг себя в театр абсурда. Но на этот раз экзальтированная дизайнерша, похоже, перестаралась.
    А как славно начиналось! Отдельным фестивальным мероприятием проходил показ сумок дизайнерши Эльзы. Просто Эльзы, без фамилии — так модно. Казалось бы, что общего между женскими сумками и мультипликацией? Это смотря какие сумки. Ведь у Эльзы не вещи, а перформансы. В банальном сумочном формате она умудрилась создать свой отдельный мир.
    Можете себе представить сумочку в виде домика из сказки Андерсена, с островерхой крышей и готическими оконцами? Нет? А сумку — чашку кофе, с ручкой в виде ложки, да еще с привязанными на веревочке кусками рафинада? И кубики-то будто настоящие, сахарные. Или недавняя коллекция. Открываешь сумочку, а это нарядная квартирка со спаленками, гостиной, кабинетиком и даже каминчиком. На диванах и в креслах гости сидят. Другую сумку-квартирку откроешь — перед тобой горничная. Убирает хозяйское платье в шкаф, а сама хозяйка тут же, в розовом будуаре. И сжимает ее в объятиях страстный мужчина, и явно не муж. Вот так посмотришь и подумаешь, что у всякой вещи есть своя собственная личная жизнь, и не стоит в нее вторгаться…
    Короче говоря, забавные сумки сотворяла Эльза, заставляя модниц покупать свежий шедевр по немаленькой цене. В рекламе такие вещи, понятно, не нуждались, однако Эдуард Ветров однажды сделал с Эльзиной сумкой крохотный мультик, очень смешной. Его крутили по всем каналам, и многие думали, что это рекламный ролик.
    Вот почему никого не удивил показ-аукцион сумок от Эльзы на фестивале мультфильмов. Удивила сама Эльза: едва закончилось мероприятие, она принялась метаться, театрально подвывая и заламывая руки: «Погубили! Погубили бедя!» Срывала с вешалок платья и швыряла их в ошеломленных зрителей. Сдергивала с навесных карнизов роскошные ткани, драпирующие подиум в глубине зала, и резала их ножницами. Искусственные цветы и плетеные корзины топтала ногами. Даже для такой нервной особы это было уже слишком!
    Правда, когда помощники дизайнерши увидели Лученко, они вздохнули с облегчением: Вера Алексеевна, психотерапевт и давняя знакомая Эльзы, справится. И действительно, она умудрилась буквально за пару минут утихомирить истерику дизайнерши…
    Весьма немногие, в том числе Лученко, знали историю известной сумочницы. Это теперь показаться в обществе без Эльзиной сумки стыдно, словно без одежды вовсе. А несколько лет назад о ее существовании никто и не догадывался. Один из глянцевых журналов сообщал по секрету, что дизайнерша — якобы жена какого- то невозможно богатого итальянского графа. И граф этот, дескать, женившись на Эльзе и увезя ее в Италию, взял и запер ее дома со всей своей многочисленной итальянской родней. От скуки и гама запертая Эльза сделала свою первую сумочку.
    Надо заметить, добрая Эльза в начале своей сумочной карьеры раздаривала свои маленькие шедевры направо и налево. Но однажды в доме графа кончились деньги. С графьями это бывает. Толи в карты итальянский муж проигрался, то ли еще что, но только пришлось графине заняться дизайном сумок для пополнения истончившегося семейного бюджета. Так женское рукоделие превратилось в прибыльный бизнес.
    Если называть вещи своими именами, то Эльза привела бомонд к некоему сумочному помешательству. Все возжелали ее сумок. Обычно, купив одну, тут же требовали других на все сезоны. Получив четыре разные сумки, просили еще для вечеринок и всяческих «пати». И так далее, пока не подбиралась своя сумочка к каждому туалету, к каждой паре обуви, шубке или брючкам. Благодаря феноменальному спросу Эльза процветала. Существовал ли на самом деле граф и процветал ли он, известно было только В. А. Лученко, а она никому не расскажет…
    Итак, зал был декорирован под салон начала века. Там и тут стояли ширмы и деревянные зеркала с пуфами, обслуживающий персонал красовался в коротких черных платьицах а-ля Шанель. Нитки искусственного жемчуга украшали юные шейки девушек-моделей, которые дефилировали с изящными сумочками среди гостей. На аукцион-показ знаменитых сумок прибыли самые богатые и известные дамы города. Еще бы, сумки от Эльзы — это было настоящее событие даже для искушенного европейскими изысками Львова! И фестивалю мультфильмов от этого только польза. Ну, если не фестивалю, то его спонсору…
    Для разогрева публики сначала предложили смешные и трогательные сумки-губы, сумочки-бабочки, сумки- животные. Они ушли с молотка в первые же минуты. А затем, под восторженный гул зала, вынесли перформансы. За них дамы уже были готовы заплатить настоящие деньги.
    Певица Вожена сражалась с тремя дамами за обладание сумкой в виде японского домика для чаепитий. Вещь досталась ей, и Вожена не скрывала своей радости. Политик Инга Веселовская купила сумку-сад, похожую на альпийскую горку. Они с Боженой радостно демонстрировали друг дружке содержимое сумок. У певицы внутри чайного домика гейша угощала чаем самурая. А в недрах альпийской горки у Веселовской сидел очаровательный бархатный крот. И все внутренние отделения напоминали прорытые кротовые ходы.
    Наконец, вынесли ту самую сумку, внутри которой разыгрывались сценки из личной жизни. За нее пошло настоящее сражение между условно слабым, но финансово сильным полом. Победу одержала жена очень богатого бумажного магната Вероника Абдулова. Другого исхода никто и не ожидал: денег у Абдуловой хватило бы на все сумки от Эльзы.
    В конце шоу-показа-аукциона покупательниц пригласили на подиум. Креативная идея принадлежала Рудольфу Миркину, арт-директору Эльзы. То есть женская половина столичного бомонда должна пройтись со своими приобретениями перед многочисленными телекамерами. Диктат модельерши Эльзы и ее креатора Рудика почему- то всем понравился. Жены дипломатов, бизнес-леди и любовницы политиков сновали по подиуму, воображая себя этакими штучками, вроде топ-моделей. С улицы это выглядело неправдоподобно. Но кто создает вещи «от кутюр» в расчете на улицу? Самые диковинные и смелые предложения Эльзиного творческого гения не имели бы ни малейшего шанса на выживание без спроса этих богатых дам.
    Когда почти все дамы, кроме госпожи Абдуловой, отправились по домам, разразился скандал.
    — Оспади! Спаси и помилуй! — истерически вскрикивала Эльза, закрывая длинными бледными пальцами личико.
    —Эльзочка, миленькая, что с тобой? — суетился вокруг нее арт-директор Миркин.
    — Куда вы дели мою вещь? — надменно наседала на дизайнершу бизнес-леди.
    — Подозревать бедя? Бедя, итальянскую графиню, как какую-то шпану?! — Эльза сморкалась в носовой платок. Слезы бурными потоками текли из ее накрашенных глаз. Ручьи прорезали в розовых румянах черные коридорчики. — Я этого де переживу! Я погибла! — Вдруг дизайнер- ша отняла руки от лица и повела себя совсем не по-дворянски, — Я ничего не брала, твою мать!!! — И взвыла на такой высокой ноте, что у всех заложило уши.
    Звуковые эффекты она сопровождала вырыванием из головы своих выбеленных волос. Лишь когда в ее маленьких кулачках собралось уже приличное количество прядей, помощники графини начали хватать ее за руки и обмахивать программками аукциона.
    —По-моему, нужно вызвать врача, — сказал кто-то.
    Вот тут-то Вера и вмешалась.
    — Врач уже на месте! Расступитесь! — громко и уверенно сказала она, проходя между людьми и склоняясь к сумочнице.
    — Верочка! Какое счастье! Вы пришли! — Эльза, хватая доктора за руки, горячо зашептала что-то ей на ухо.
    Случилась, оказывается, ужасная неприятность. Украли последний шедевр дизайнерши: сумку-книгу в нежной кожаной обложке из молодого теленка, с позолоченной застежкой-пряжкой и угловыми декоративными нашлепками, украшенную стразами. Внутри сумки-книги размещались бесконечные страницы-карманы, выполненные с присущей дизайнерше изобретательностью. Казалось, весь мир женских мелочей способен поместиться в эту сумочку.
    Сумка не была выставлена на аукцион, хотя лежала среди остальных в специальной коробке. Дело в том, что Вероника Абдулова уговорила Эльзу продать ей сумку после показа. Потихоньку. Все эти страшные события последнего времени, убийства, как-то связанные с книгами… Они, бесспорно, щекотали нервы избалованным дамочкам, клиенткам дизайнерши. И конечно, появление такой сумки в конце аукциона вызвало бы просто невероятный ажиотаж. Так Рудик и задумал: появление книги-сумки, усыпанной стразами Сваровски, должно было стать кульминацией вечера. Однако хитрая Абдулова приехала за час до начала аукциона, углядела в новой коллекции самые яркие вещи и сумела уговорить Эльзу, чтобы та не выставляла свой последний шедевр для всех. Ясное дело, Эльза сдалась не сразу. Поныла. Поканючила, поотнекивалась. Но когда Вероника предложила за сумку баснословную цену, то… само собой, сдалась.
    И вот теперь сумка исчезла! И Абдулова, самая выгодная клиентка Эльзы, может стать врагом. Кошмар! В глазах Эльзы этот кошмар был виден ясно и отчетливо.
    В глазах Абдуловой было видно только одно: «Отдайте мне мою собственность, низкие люди, не уважающие чужого». Она не успела подумать, что сумку мог украсть кто-то посторонний, и наседала на Эльзу. А скорее всего, думать она и не собиралась.
    Лученко же поступила очень просто, как всегда поступала в таких случаях: вначале отвлечь и успокоить, потом начать выяснения. Абдуловой она велела отойти в сторонку и подождать. Дескать, либо это недоразумение и сумочка найдется, просто поискать надо спокойно. Либо, если налицо действительно кража, пусть разбираются те, кому надлежит разбираться по закону.
    Уверенность Веры подействовала, и Вероника Абдулова отошла.
    Затем Вера переключилась на Эльзу. С ней проще всего — нужно поговорить несколько минут на знакомые ей темы, и она начнет соображать. Не клиническая дура все-таки.
    Гостиничный зал для проведения конференций тем временем уже наполовину опустел. Остались самые любопытные из приглашенных и основные участники фестиваля. Ветров, чувствуя почему-то свою ответственность за сумочный показ, не уходил, и не уходили его ближайшие друзья. Батюк стоял, как всегда, окруженный группой собеседников, и что-то громко декламировал.
    Лученко, поглаживая Эльзу по руке, завела с ней разговор о клиентах, о работе, о собственных сотрудниках, о фасонах сумок.
    —Вы знаете, Верочка, стоит мне увидеть женщину, и я сразу понимаю, какой фасон сумки ей подойдет.
    Вера это понимает. Похоже на ее подход к шитью, когда она смотрит на ткань и сразу же видит себя в готовой вещи…
    — Вот смотрите, — тараторила почти успокоившаяся дизайнерша, — я предлагаю женщине несколько моделей, среди которых и та единственная, какую я с первого взгляда ей мысленно предназначаю. Просто, если я предложу только одну, правильную, она мне не поверит. Решит, что я недостаточно внимательна к ней. Вы, как психиатр, понимаете меня, Верочка, правда? Ах, у большинства людей отсутствует культура выбора и ношения сумок. Поэтому необходимо провести хотя бы некоторое время среди них, померить, почувствовать, что это такое…,
    Лученко вполуха слушала, а сама думала: кто мог похитить сумку? И главное, зачем? Ведь сумка — вещь, которую нужно носить! Какой смысл в краже, если потом ее нельзя продемонстрировать? Хотя кто знает. Здесь было полно народу, полсотни человек, наверное, не считая девушек-моделей и Эльзиных сотрудников: администратора, менеджера, двух швей и арт-директора…
    Вера вглядывалась в лица, сканируя чувства, вникая в эмоции, погружаясь в привычные переплетения человеческих реакций. Из-за театральности Эльзиных слов и жестов трагедия больше смахивает на фарс. А может, это тот самый, модный сейчас пиар-ход? И не было никакой кражи, а есть лишь нарочно созданный повод для раздувания имиджа? Что сильнее преступления может возбудить интерес клиентов?
    Лученко внимательно вгляделась в удлиненное бледное лицо своей бывшей пациентки. Тогда, после возвращения из Италии, депрессия сделала из энергичной веселой Эльзы почти бестелесную тень, печальным взглядом и вечным укором в глазах похожую на спаниеля. Тогда потребовалось около месяца работы… А теперь она опять выглядит несчастной брошенной собачкой: длинные белые волосы висят, как ушки у длинноухих пород, грустные карие глаза покраснели — словно весь мир обижает несчастное существо.
    Продолжая быстро прочитывать психологические портреты окружающих, Вера Алексеевна посмотрела на столпившихся вокруг девушек, на озабоченного арт-директора Рудольфа Миркина, на Абдулову. Совсем другой женский тип. Вероника напоминает какой-то плодово-ягодный сбор: персиковая нежность кожи, роскошный цвет здоровья и достатка. Носик немножко длинноват, но это ее не портит, он смотрится изящной уточкой, тонким перышком, каким писали во времена деревянных ручек. От нервного напряжения он слегка подрагивает. По бокам от носика высокие, несколько слишком выпуклые нежно-розовые щечки. Небольшие выразительные глаза в пушистых ресницах — будто вишенки проглядывают сквозь листву. Такое лицо очень хорошо смотрелось бы на фарфоре…
    Вера не успела додумать свою мысль до конца. В зале появились трое мужчин. Один вышагивал впереди, огромный, смуглый до черноты и насупленный. За ним маячили двое, по виду охранники. Абдулова сразу кинулась к черному, зашептала что-то. «Муж, — поняла Вера. — Тот самый "бумажный король"».
    —Я погибла, — обреченно и даже почти спокойно сказала Эльза.
    — Ничего, не бойтесь, — машинально ответила Лученко.
    Дизайнерша сжала ладони.
    — У нее не просто муж, а настоящий крестный отец. Мафиози! Ему стоит только глазом моргнуть, и меня не будет! Причем и искать никто не станет. Вся прокуратура и ментура города подтвердят: не было. Абсолютно всевластен. Его все боятся… А вы говорите: не бойтесь! Да я с ума сойду! Он просто раздавит меня.
    —Значит, он такой свирепый?
    — О чем вы говорите?! Любой тигр по сравнению с Абдуловым просто невинный ягненок. Знаете, какое у него прозвище? Черный Абдулла. Это чудовище — бывший боксер. Его однажды в какой-то газете назвали «королем туалетной бумаги», он пришел в редакцию и все там растрощил голыми кулаками! Их главный редактор в этот момент лежал в больнице с аппендицитом. Так чудовище заявило, что это его счастье, а то лежал бы с черепно-мозговой травмой! Вот так вот!
    —Да уж, милашка, — сказала Вера, рассматривая Черного Абдуллу как диковинку.
    Если бы знаменитый Ломброзо увидел бизнесмена Абдулова, то, бесспорно, приказал бы его расстрелять без всякого суда и следствия. По крайней мере приговорил бы к пожизненному заключению. Внешность у бумажного короля была самая что ни есть разбойничья. Бритый череп, мощные надбровные дуги, сидящие глубоко под ними маленькие глазки, небритая выпирающая черная челюсть. Расплющенный нос делал лицо каким-то смазанным и оттого особенно угрожающим. И еще кулачищи, каждый величиной с дыню. «Н-да, — подумала Вера, — такого вечером в темном переулке увидишь и будешь заикаться всю оставшуюся жизнь».
    В это время Вероника, закончив шептать мужу на ухо, оглянулась на публику в зале, будто призывая людей в свидетели. Какой-то молодой человек решил, что она смотрит на него, и улыбнулся. Абдулов заметил эту улыбку, шагнул вперед и влепил парню рукой по физиономии. Не кулаком, а раскрытой ладонью. Причем один из охранников бизнесмена успел вцепиться в бицепс хозяина, ослабив удар. Но парень все равно рухнул на колени сидящих позади него как подкошенный. Несколько женщин дружно ахнули. Из носа молодого человека показался ручеек крови, он сидел на полу и тупо смотрел перед собой, ничего не соображая. Охранник Черного Абдуллы поднял его, усадил и сунул в нагрудный карман стодолларовую купюру.
    В тишине прошелестело сдавленное: «Безобразие… Какой стыд… В общественном месте… Безнаказанность… Возмутительно!» Застучали откидные кресла, несколько человек поспешили выйти из зала. Первым гордо вышагивал Батюк, повторяя: «Возмутительно!» — впрочем, не очень громко. Среди них был и Мамсуров, он сделал озабоченный вид, разговаривая по мобильнику. Фестивальные охранники отвернулись, будто ничего не заметили.
    Абдулов подошел к женщинам, выбрал взглядом Веру, нацелился в нее пристальной чернотой зрачков, как из танкового ствола, перевел прицел на Эльзу (у той задрожал подбородок) и буркнул:
    — Если сумка сегодня же не найдется, вам и вашему бизнесу финиш. — Он сделал движение правым плечом, поднеся его к своему подбородку. «Рефлекторный жест», — мимолетно пронеслось в Вериной голове.
    — Какое вы имеете право… так разговаривать?! — послышался голос Эдуарда Ветрова.
    Он подошел к Абдулову, таща за собой маленькую Кармен, вцепившуюся в его безрукавку в тщетной попытке остановить.
    — Вы… вы… — заикался покрасневший Ветров. — Немедленно прекратите!..
    Черный Абдулла повернулся к нему, снова непроизвольно дернул правым плечом. Вновь пронеслось сдавленное «Ах!», кто-то закрыл глаза, кто-то отвернулся, девушки из Эльзиной свиты застыли с полуоткрытыми ртами, а Рудольф Миркин побледнел. Шведский гигант Олаф замер, шевеля губами, но не делая ни малейшей попытки вступиться. Было очевидно, что ни коренастая фигура, ни матросское прошлое Ветрова не спасут. Уже ясно представлялось, как гениальный Эдик лежит со сломанной челюстью, уже безнадежно поднял взгляд к потолку один из сопровождающих Абдулова молодчиков, а второй пожал плечами: кто станет останавливать стихию, цунами, лавину, землетрясение? Себе дороже.
    Всего секунда прошла…
    — Господин Абдулов! — громко и сердито крикнула Лученко. И еще раз послала мощный звуковой залп в эту черную спину: — Остановитесь!!!
    Она действительно очень рассердилась. Конечно; не каждый раз Вера вот так вмешивалась в происходящее, даже когда ей хотелось восстановить справедливость. Но сейчас она испугалась за симпатичного ей Ветрова. И вообще, что за бандитизм?!
    Черный Абдулла полуобернулся к женщине, которая посмела на него кричать, кивнул подбородком:
    —Убрать ее за канаты. — И снова обернулся к красному, как свекла, Ветрову.
    Охранники решительно взяли Лученко под локти и потащили к выходу. Хватка у ребят была стальная, как у бультерьеров: не освободишься. Но прошли они всего шаг. Почему-то у них онемели руки, бессильно упали вдоль туловища. Ну никак не пошевелить рукой!.. Парни растерялись. А Вера уже стояла между Абдуловым и Ветровым.
    — Ваша Вероничка не получит свою сумочку… Если вы немедленно не перестанете изображать из себя взбесившегося гамадрила, — сказала она, глядя в переносицу Черного Абдуллы.
    Из того будто воздух выпустили.
    —Вероничка, — нежно повторил он. — А что? Где сумочка?..
    Никто ничего не понял. Только что на их глазах два здоровенных мужика схватили маленькую хрупкую женщину, но утащить почему-то не смогли. А она, как сумасшедшая, лезет тигру в пасть. То есть разговаривает с Черным Абдуллой так, как даже с нормальными, не такими опасными, но влиятельными людьми в этом городе не разговаривают: повелительно и уверенно.
    —Я обещаю, — громко заявила Лученко, — что мы поищем сумку и через полчаса найдем. Только вы выйдите, пожалуйста. От греха. И подождите снаружи.
    Абдулов двинул плечом к подбородку.
    —Хорошо, — сказал он. — Лишь бы у Веронички была ее сумочка.
    Это ласковое «Вероничка» в устах бывшего боксера и всемогущего бумажного магната изумило окружающих. Оно резало слух. Как если бы тигр, вырвавшийся на волю, вдруг принялся собирать цветочки и преподносить их прохожим, помахивая хвостом.
    Абдулов на прощанье послал Ветрову свирепый взгляд исподлобья, кивнул Веронике, жестом показывая «жди», и пошел к двери. На мгновение лишь замедлил шаг, проходя мимо своих охранников.
    — Уволены, — коротко бросил он им. — Пшли вон, тухляки.
    И вышел.
    Все дальнейшее немного смешалось. Визг Кармен: «Ты гений, но придурок! Ты же мог умереть!» — наложился, как в плохой фонограмме, на вскрик Завьяловой: «Верка, ты ненормальная! С ним даже Мамсуров ничего не может поделать!» Ветров сердито выкрикнул в ответ своей супруге: «Гений тоже мужчина! Вы все стояли и смотрели, и мне одному пришлось вмешаться!». Запоздало восклицал Рудольф Миркин: «Да как он смеет, негодяй…» Еще громче завопила Кармен: «Кому на фиг нужно твое благородство! Всем нужны твои фильмы, а не высокие моральные качества!!!»
    Ветров побагровел. Только Олаф молчал, стараясь стать как можно незаметнее, и это у него плохо получалось.
    В общую какофонию врезался высокий дискант Эльзы:
    — Господи, Верочка Алексеевна! Как же вы его укротили? И где вы возьмете пропавшую сумку?
    После этого вопроса стало тихо. Все посмотрели на Веронику Абдулову. Та спокойно сидела неподалеку на откидном кресле и подкрашивала губы, глядя в зеркало пудреницы. Муж ей сказал сидеть и ждать, и она ждала.
    —Да, действительно, — сказала Лида ревниво. Она прекрасно заметила, как подруга кинулась защищать ее гениального Эдика. — Драку ты остановила, но зато навлекла на нас неудовольствие сильных мира сего.
    Ее поддержала Кармен:
    — Что скажет Мамсуров? А если ему придется теперь из-за конфликта с Абдуловым свернуть фестиваль?! — Она темпераментно топнула ногой. — И мы уедем без приза!
    — Дура ты, — буднично сказал жене Ветров. — Спасибо, Вера… Но я бы и сам справился.
    Лученко не стала никому ничего отвечать. Какой смысл? Что им объяснишь? Что она не стала бы так уверенно обещать найти сумку, если бы не знала уже, где искать? Зачем, если даже Лида не верит и не понимает. Подруга, много раз видевшая извлечение кролика из психологической шляпы фокусника. Они все даже не осознают, что просто озадачены и немного боятся. Среди них вдруг оказался странный человек. Не такой, как они. Который не боится и противостоит. На которого нельзя даже силой воздействовать. Который может что- то загадочное. Это раздражает. Изволь быть как все и не выделяться, тогда мы тебя примем. А иначе мы даже твою помощь станем отвергать.
    Эх, вы, люди… Только Ветров нормально реагирует, но это понятно. Он и сам не такой, как все.
    Вера молча прошла между людьми, тронула за локоть Миркина.
    — Рудольф! Можно мне поискать сумочку вместе с вами?
    — Со мной? — Секундное замешательство. Затем он снисходительно улыбнулся и сделал приглашающий жест. — Прошу!
    Они прошли в отдельную комнату за кулисами конференц-зала, где было сложено все добро дизайнерши Эльзы.
    Вера в комнате, набитой коробками, ничего искать не стала. Она сняла со стула какие-то разноцветные тряпки, удобно села и спросила:
    — Зачем вы спрятали сумку-книжку?
    —Да как вы смеете! — Миркину стало жарко в своем изысканном джемпере травяного цвета, надетом поверх белой рубашки. Он покраснел. — Никуда я ее не прятал!
    — Я же не спрашиваю куда, — миролюбиво сказала Вера. — Сами извлечете. Я спрашиваю: зачем? Хотя это всего лишь для начала разговора… Я и так догадываюсь. Вот, возьмите. — Она протянула Рудольфу свою визитную карточку.
    Миркин играл возмущение не очень убедительно. Плохой он актер. Любопытство пересилило наигранный протест, хотя он еще тянул, изучал надпись «психотерапевт», смотрел на странную женщину, чей бархатный взгляд, кажется, обволакивал не только тело, но и душу. Кто знает, на что она способна? Вон как ловко ускользнула от охранников этого бандита… И говорит так уверенно.
    — Ну и что дальше? — Наигранное возмущение сменяется наигранной бравадой. — Расстрел с конфискацией?
    — Нет, даже не позор с увольнением, — сказала Вера совсем не строго. — Ведь вы же не собирались подставлять
    Эльзу, свою кормилицу. Хотя в бизнесе такой ход используют довольно часто.
    —А вам-то какая разница?! — сорвался арт-директор, переходя на крик. — Можете взять!
    Он отпер ключом нижний ящик гримировального столика, вытащил сумку-книжку и бросил Вере на колени.
    — Не нужно кричать. Я просто помогаю, — спокойно сказала Лученко. — Между прочим, и вам.
    Открылась дверь, в комнату впорхнула нетерпеливая Эльза.
    —Вот, — протянула ей сумку Вера. — В суете вы засунули ее в дальний угол. Мы с Рудольфом поискали- поискали, да и нашли.
    Забавная получилась сцена, словно из «Ревизора». Эльза не могла оторвать взгляд от своего изделия. В дверях виднелись любопытные лица: Лида с округлившимися глазами, Вероника Абдулова, закусившая губу от нетерпения, сотрудники дизайнерского дома Эльзы. Они загалдели, шумно выражая свое удивление и радость. Еще бы! Все так быстро и просто разрешилось! Счастливая Эльза передала не менее счастливой жене бумажного короля желанную сумку-книгу.
    Все разошлись по своим делам: команда Эльзы собирать свои вещи, фестивальщики — продолжать мероприятия. Никто из них, похоже, отдыхать не собирался.
    Завьялова робко придвинулась к подруге.
    —Ты не пойдешь с нами на ночной показ? Эротическая анимация…
    Вера усмехнулась краешком губ. Вот неугомонная секс-бомба! Но и она заробела, вон как формулирует: «Ты не пойдешь…»
    —Не пойду.
    Вера сильно устала. Просто как-то неоправданно сильно. И самочувствие препаскудное.
    —Ты в своем репертуаре…
    Лида знала, что у подруги иногда падает давление, и без того низкое, ничего особенного в этом не находила. Да и Вера сама посмеивалась: «Вегетососудистая дистония — это не болезнь, это состояние». На самом деле такие самочувствия, с разными вариациями в виде то головной боли, то головокружений или прочих «прелестей» нервной системы и сосудов часто посещали ее, и Вера всегда знала почему. Гиперчувствительность, расплата за природные способности.
    —А ты в чьем? Спать хочу, устала. Тяжело с вами.
    Да, сейчас что-то совсем плохо. Давит тяжесть, черные птицы мелькают в краях глаз, голова наливается болью, и жизнь кажется адом. Что-то будет еще. Что-то случится здесь, что-то очень плохое, и оно стучится ко мне, единственной, кто его чувствует. Не хочу знать. Не хочу чувствовать. Все равно оно случится, и никого не предупредишь, не спасешь, даже если сосредоточишься и увидишь будущее.
    — Ну и глупышка! — не очень уверенно произнесла актриса в удаляющуюся Верину спину.

7

   
    Вера шла по узкому длинному ковру гостиничного коридора. Шагала и сердилась на себя. Дернула же ее нелегкая поддаться на Лидкины уговоры и приехать во Львов!.. Развлеклась, называется. Ведь вокруг нее опять что-то происходит нехорошее. И опять она одна это чувствует, а все на нее смотрят как на ненормальную.
    И с сумочкой этой… Сунула голову в осиное гнездо, действительно. На кой было вмешиваться? Зачем восстанавливать гармонию? А если бы она не присутствовала на этом сумочном показе? Ну не приехала во Львов, и все. Тогда с Эльзой случилось бы то, чему положено было случиться. Жаль, конечно, но ведь психотерапевт Лученко, по совместительству мать Тереза, не может присутствовать везде. И там, где ее нет, события идут своим чередом…
    А сны? Ведь ей снятся убийства — уж перед самой собой можно не притворяться. В вампиров она не верит, а что преступность в крупных городах существует — то дело давно известное. Но этот вампир, наводящий на суеверных людей ужас, явно как-то где-то с Верой пересекается. Иначе к чему бы такие сны?
    Главное, что теперь делать? Как ложиться спать? Ведь будешь ожидать нового убийства, и ничего не поделать… Придется включать специальную защиту, аутотренинг проводить. Не принимать же снотворное психотерапевту, в самом деле…
    Она подошла к двери своего номера. Дверь была полуоткрыта. Вера остановилась. В боевиках в таких случаях главный герой всегда вытаскивает пистолет и, держа его стволом вверх, осторожно входит в номер. У Веры не было пистолета, и не была она героем боевиков. Поэтому она вошла в номер, напряженно огляделась и с облегчением увидела отраженную в зеркальной дверце шкафа горничную — та раскладывала свежие полотенца в ванной.
    Девушка мило извинилась и пообещала через минуту закончить. Вера устроилась ждать в мягком глубоком кресле, потому что ей нужна была ванная комната перед сном. И залюбовалась ловкими движениями и симпатичным лицом горничной. Молодая, свежая, розовые щеки, гладкие черные, собранные сзади в узел волосы. Только вот глаза почему-то красные. Плакала…
    Ну вот, опять. Можно спросить, в чем дело, поговорить. Но это значит снова вмешаться. Нарушить естественный ход событий. Не слишком ли часто вы это делаете, а, доктор Лученко? Да мало ли отчего девушки плачут, тем более в таком возрасте. Перипетии любви, конечно, что же еще. Навидалась страдальцев любви у себя в кабинете. Косяками идут, причем обоего пола и почти всех возрастов. Нет, не надо спрашивать…
    А с другой стороны, если не поговорить, не попытаться помочь — будешь потом ругать себя. Вспоминать будешь ее, горничную эту и ее заплаканные глаза. И тогда тем более не уснешь.
    Вера вздохнула, немного посидела с закрытыми глазами, потом встала и решительно подошла к горничной.
    —У вас что-то случилось?
    — Та ничого! То я так. — Та попыталась сделать равнодушное лицо.
    —Как вас зовут, милая моя? — спросила Лученко.
    —Романа…
    —Послушайте, Романа, я же вижу, у вас что-то стряслось. Серьезное? Может, я смогу вам чем-то помочь. Или хотя бы выслушать могу. Это тоже помогает, когда невмоготу, поверьте. Тем более ведь я чужой человек, временный собеседник. Уеду и увезу все ваши секреты с собой. Так что вас беспокоит?
    Романа взглянула на собеседницу несчастными заплаканными глазами. Вера всмотрелась внимательнее и увидела: она считает, что горе ее велико, и действительно требуется, чтобы хоть кто-то разделил его с ней. А приезжая непонятно почему вызывает доверие. У нее такой странный взгляд, словно внутри него горит теплый огонек. И голос ласковый.
    Горничная вытерла уголки глаз платком и рассказала свою историю незнакомке.
    Оказалось, как ни странно, не любовь. Ее брат Ярослав, или Славко по-домашнему, сидит во львовской Загорской колонии. За воровство. Славко не злодей, но безвольный хлопец. Его дружки уговорили. В колонии творятся очень плохие дела… О них Романа подробно ничего не знает. Но от людей слышала много такого, что и сказать страшно. Например, что среди заключенных много больных туберкулезом, и больных содержат вместе со здоровыми. Здоровые заражаются и гниют заживо. И еще начальство всячески унижает заключенных, и даже… страшно сказать, подвергает пыткам.
    Но самое плохое — во время свидания, три месяца назад, Славко рассказал сестре… Только никому-никому, ладно? Так вот, он рассказал о том, что в колонии содержится тот самый маньяк-убийца. Ну, тот, о котором еще недавно шумели все газеты и все каналы телевидения и радио. Тот, кто убил то ли двадцать, то ли сорок человек. Помните? Его посадили в тюрьму еще при предыдущем президенте. И приговорили к смертной казни. Он сидел в одиночке, в камере смертников, ждал приведения приговора в исполнение и писал прошения о помиловании. Его не помиловали, но не казнили — ведь Украина, как и другие страны Европы, отменила смертную казнь!.. Вот тюремное начальство и решило, что содержать его в камере-одиночке слишком большая роскошь. Короче говоря, теперь он в общей камере. Как раз в той, где сидит Ярослав.
    Заключенные решили, что начальство их совсем за людей не считает, раз поместили к ним этого нечеловека. И недавно в колонии случился бунт. Два десятка заключенных в знак протеста против невыносимых условий содержания решили наложить на себя руки. Слава богу, не у всех это получилось, шестеро умерли, спаси их Матерь Божья, а остальные покалечились. В том числе и брат Романы Славко. Теперь они в тюремном лазарете. Но что с ними будет, выживут ли? Жив ли все еще ее родной Славко? Романа не знает, потому что свидания отменены, передачи не берут, тюрьма на осадном положении. Она ничего не знает, не понимает и боится, что брата уже нет на свете…
    Лученко слушала, сочувственно кивая головой. Да, ситуация… Она сказала, что Романа должна верить. Прежде всего — верить.
    — Я не люблю, — сказала Лученко, — слов «обязаны», «должны». Но в этом случае вы именно обязаны верить и должны ждать. И твердо знать, что он жив, что вы ему нужны. Безо всяких оснований и доказательств, именно так…
    Она помолчала, не решаясь продолжить. Стоит ли демонстрировать расстроенной Романе «фокусы»? Так Вера называла специальную демонстрацию своих необычных способностей. Когда нужно было людям напомнить, что они живут в неоднозначном, не расписанном на твердые законы мире. Что все возможно. Что и чудеса случаются, каждый способен на чудеса, только у каждого они свои. Всех нас природа снабдила избыточным запасом возможностей для выживания. Правда, не сообщила, какими именно. Вот они и проявляются в ком-то так или иначе, напоминая чудо. Один чувствителен к электрическим полям, а ему кажется, что он видит свечение вокруг голов. Другая предчувствует катастрофы. Третий не может есть какую-то пищу, для всех она нормальная, а для него — несвежая, пролежала на час дольше положенного. Четвертая чует запахи за километры, любая охотничья собака позавидует…
    —Романа, — сказала Вера, пристально глядя на нее. — У вас есть фотография брата?
    —А як же! Вот. — Молодая женщина достала из передника портмоне, показала фото, где она была запечатлена с молодым парнем, таким же черноволосым, розовощеким и очень похожим на свою сестру.
    Вера еще мгновение колебалась. Станет ли прислуга держать язык за зубами? По гостинице слухи разлетятся мгновенно. И начнутся сумасшедшие дни и бессонные ночи…
    Она строго посмотрела на горничную.
    —Поклянитесь и перекреститесь, что никому не расскажете того, что сейчас произойдет.
    Романа вздрогнула. Глаза незнакомки, еще недавно светившиеся добротой, стали точно два замерзших озера. Но она, уже немного успокоенная разговором и напутствием верить, чувствовала силу этой женщины и хотела ей подчиниться.
    —Клянусь! — сказала она и поцеловала свой нательный крестик. Губы ее задрожали.
    —Так вот. Я могу по фотографии определить, жив ваш брат или нет.
    Вера внимательно посмотрела на фотографию Ярослава… секунду подождала… Да. Уже и так ясно, но она сделала дополнительное уточнение: протянула ладонь к снимку и подержала над ним. Так девушка сильнее поверит.
    Лученко посмотрела в темно-шоколадные глаза Романы своими — светлыми, оттаявшими, серыми — и улыбнулась.
    — Ваш Славко жив. С ним все в порядке. Но если об этом узнает хоть одна живая душа…
    —Боже збав! — Возбужденная Романа прижала к открытому рту край передника и выбежала из номера.
    Вера долго не решалась ложиться, пыталась не думать ни о чем, смотрела в окно, на синие снежные сумерки, теплые огни города посреди зимнего ультрамарина. Наконец легла. Ей приснилась Эльза, сумочная презентация, девочки-модельки, словно выпускницы элитного интерната в одинаковых коротких черных платьицах… Только все сумки были одинаковы — сумка-книга. Та самая, которую Вера вычислила спрятанной у Мирки — на. И возле каждой сумки стояли одинаковые красотки. Потом они слились в одну сумку и одну красотку. Ухоженная, с сытым белым телом и гладкой кожей, она казалась жительницей другого мира. Стоп… Кому казалась? Ведь Вера и сама жительница этого мира…
    И тогда Вера во сне увидела его, человека с капюшоном. И обреченно застонала.
    Зачем он наблюдает за женой этого всесильного воротилы? Почему его так привлекает это сочетание — книга и женщина? Ведь он уверен, что такая книг не читает. Что ей книга с непонятными буковками? Такой бабе только глянцевые журналы с картинками листать, а не книги. Книги ей ни к чему. И она книгам не нужна. Эта мысль защелкнулась в его мозгу, как дверной замок в комнате ужасов.
    Это ничего, что охраняют ее получше, чем итальянскую мафию. Возят в белом лимузине, как какую-то знаменитость. Он способен следить долго, весь вечер. Он может не пить и не есть, как хищный зверь. Он дождется, поняла Вера, но ничего не могла поделать — она, как зритель в кино, могла лишь смотреть. И даже пошевелиться была не в силах.
    Вот он и дождался. Она входит в солярий. Его удивило, что есть желающие загорать среди зимы. Его разозлило, что и в бьюги-салон она тоже пришла с той самой книгой под мышкой. Ну что ж, сама виновата.
    — В чем виновата?! — молча кричит Вера…
    Она видит происходящее с нескольких точек. Охранники разделились: один остался в машине, другой встал снаружи у входа в солярий, третий расположился внутри. Сел на диванчик, взял журнал и принялся листать.
    Он вошел через служебный вход. Не замеченный никем, проник в небольшую комнату, где загорала обнаженная «королева бумаги». Открыл бокс, наклонился над ней и…
    Вера хотела зажмуриться во сне. Но не смогла.
    А картинка приблизилась, будто нарочно.
    Только ничего нельзя понять.
    Вот он, как вампир, молниеносно наклонился над жертвой.
    Клац!.. Кровь залила пластиковую поверхность.
    Теперь надо положить на жертву книгу.
    Но что это? Что за издевательство?! Ведь это не книга, а сумка! Женская сумочка…
    Он растерялся. В бешенстве отшвырнул сумку-книгу. Включил солярий на полную мощность. И исчез.
    А Вера растворилась в молочном тумане, словно кто- то милосердный облил ее целебным парным молоком. Высохли слезы, расслабилось тело, разгладилась память. Послышалась далекая музыка и щелчки метронома. Цок-цок-цок-цок. На четыре счета.
    Вера начала просыпаться, гадать, что бы это могло быть.
    Цок-цок-цок-цок!.. Ритмично и звонко кто-то заколачивал гвозди. Гулкий звук поднимался, словно со дна колодца. Окончательное пробуждение все не наступало, полудрема навевала догадки. Городские башенные часы? Странный у них бой… Нет, пожалуй, это моют посуду в ресторане на первом этаже. Просыпающееся любопытное сознание уже включало всевидение. Окна просторного номера выходят во двор гостиницы. Там густой молочный туман, а внизу, по кругу двора, служитель водит в тумане белую лошадь. Может, именно здесь Норштейн задумал свой гениальный мультфильм «Ежик в тумане»? Она тоже возникала там, белая — из белого… Цирковая ли это лошадь, или та, Норштейновская? Ее забыли, и она ходит кругами, ищет ежика…
    Лошадь действительно совершала променад в круглом дворе «Арены», внизу, в пролитом на город молоке зимнего тумана. А выше, над двором, лошадью и гостиницей — на холме бестелесно парил собор Святого Юра, первое рассветное приветствие города Льва.
    И вдруг утренний молочный покой прорезал душераздирающий женский крик.
    «Началось», — подумала Вера почти спокойно и проснулась окончательно. Деловито натянула джинсы, свитер. Под нарастающий топот в коридоре обулась. А когда вышла из номера, гостиница уже вся гудела. Шум доносился из правого крыла. Туда бежали работники гостиницы, другие в форменной одежде бежали обратно. Словно в замедленной съемке, открывались двери номеров, в коридор выползали заспанные киношники.
    Вера краем глаза увидела знакомое лицо и поймала за локоток пробегающую мимо Роману.
    —Вероника Абдулова? — коротко спросила Лученко.
    —Что? Кто это? — удивилась Романа. — Простите, мне надо… Там мертвый мужчина… Сказать, чтобы вызвали милицию. Простите…
    Вера отпустила ее. Странно. Что за мужчина? Посмотрим.
    Дверь одного из номеров была распахнута. На полу виднелось распростертое тело. Люди растерянно толпились в дверном проеме, самые смелые окружили лежащего.
    Минуточку!.. Это же Лидкин номер. Ну да, точно…
    Открывшаяся взгляду картина казалась нереальной, дикой. В груди у человека торчал кинжал. А он смотрел на потолок. Режиссер Эдуард Николаевич Ветров. Посреди чужого номера. В люксе у актрисы Завьяловой.
    Над ним застыла Кармен. Она смотрела на столпившихся отчаянным взглядом, словно умоляла их забрать от нее этот кошмар. Она повторяла одну и ту же фразу: «Этого не может быть! Этого не может быть! Этого просто не может быть!» Опустилась на колени, но кто-то ее оттащил за руку. Она покорно отошла.
    Аниматоры, не выспавшиеся, наспех одетые, молча окружили мертвого. Немногие из них в своей жизни вот так, лицом к лицу, сталкивались со смертью. Тем более с насильственной. Шокированные люди застыли плотной толпой над Ветровым и его женой. Первым из ступора вышел Батюк.
    — Вызовите милицию! Срочно! — скомандовал он.
    —«Скорую», вызовите «скорую»! — очнулась Кармен. Она умоляюще протянула руки в сторону Веры.
    «Никакая "скорая" уже не поможет», — подумала Лученко, а вслух сказала:
    — Пожалуйста, выйдите все из номера.
    И хотя она не повышала голос, киношники стали медленно выходить из номера. Остались Вера, Завьялова, Батюк и Кармен.
    —Я сказала — все, — повторила Вера.
    Батюк, непривычно серьезный, пробормотал: «Идемте, дети мои, мы здесь уже ничем не поможем», — и увел остальных за собой.
    Вошла девушка, администратор гостиницы, тихонько шепнула, что милиция скоро приедет, и присела в сторонке.
    Неожиданно в люксе Завьяловой появился Олаф Боссарт, позже всех вышедший из своего номера. Увидев распростертого на полу Ветрова, он изумился:
    —Это же мой кинжал!
    Не сводя взгляда со своего оружия, он чуть было не кинулся вытаскивать его из груди убитого. Лученко остановила Боссарта и выпроводила его наружу. Попросила администратора запереть номер и вышла в холл, где уже перешептывались участники фестиваля. Все ждали приезда милиции.
    Лученко не стала утешать заслуженную артистку и свою подругу Завьялову, с которой случилась истерика. И не стала слушать объяснения шведа о кинжале. Оказывается, вернувшись с фестивальной тусовки под утро, он обнаружил его пропажу. Вера подошла к Кармен и молча положила руку ей на плечо. Этот незначительный жест помог Ветровой выйти из шокового состояния. Она разрыдалась.
    Появилась милиция. Одни сотрудники опрашивали свидетелей, другие быстро и уверенно занимались своим делом в Завьяловском люксе. Вера сидела в коридоре на диванчике и фиксировала краями глаз вспышки фотоаппарата. Какой-то эксперт, открыв аккуратный чемоданчик с набором принадлежностей, примостился на журнальном столике и кисточкой методично обрабатывал бутылку из-под Мартеля и два фужера. Затем, сосредоточенный и внимательный, опустился на колени возле тела, ущипнул кожу Ветрова, точно надеялся пробудить умершего к жизни. Руководитель следственной бригады склонился к медику, и они тихонько переговаривались.
    Вера думала о своем, и ее мысли метались, как птицы. Она, кажется, находилась в еще большем шоке, чем остальные. Почему Ветров? Зачем? Ведь он ей не снился, снилась жена этого бизнесмена, Черного Абдуллы. Почему кинжалом? Она уже давно поняла, что убивает одним и тем же способом какой-то маньяк. А тут совсем другое… От этой неожиданности Вера совсем растерялась и трагедии пока не осознавала.
    —Слава богу, не серийное. Удар кинжалом, а не разрыв артерии, — донесся до нее приглушенный шепот.
    Она насторожилась.
    —Ф-фух, полегчало. На бытовой почве, должно быть? Что еще?
    — Причина смерти вполне очевидна. Похоже, ему нанесли только один удар, и он скончался на месте, там же, где упал. Удивительно мало крови.
    —Да, это не тот. Другой кто-то. Там крови было море… Свои, наверное.
    Они еще что-то бубнили про фактический разрыв тканей грудины и что кинжал перекрывает ток крови… Повеселели оттого, что вампиром тут и не пахнет. А Вера, наоборот, помрачнела.
    Ушибленная душа наконец заныла…
    Сколько раз она сама успокаивала людей, пораженных внезапной смертью близких, знакомых. Ведь только что ты с человеком разговаривал. Ты его еще видишь и слышишь в своем воображении. И вдруг — его нет. Совсем. Нигде. Странно, больно, несправедливо. Оборвалась нить. Хотя познакомиться по-настоящему вы еще не успели. А близким всегда больнее. У них рвутся не нити, а канаты.
    Да, успокаивала. Говорила, что к смерти привыкнуть нельзя, и никакие доктора, никакие даже вроде равнодушные к ней санитары не привыкают. Они просто переключаются, и все. Напоминала, что не боль страшна, а ее ожидание, и не смерть, а лишь мысль о ней. Советовала практически: мысли о вечном — мыслями, проблемы — проблемами, а жизнь — жизнью… Но сейчас эти советы самой себе не помогали. Не помогало ни переключение, ни вытеснение. Жгла почему-то страшная мысль; что если бы она не приехала во Львов, то с Ветровым ничего бы не случилось. И он продолжал бы снимать свои мультфильмы.
    Тем временем львовская милиция привычно делала свое дело. Несколько часов оперативники опрашивали всех, кто так или иначе имел отношение к убитому. Милиционеры, вначале повеселевшие оттого, что убийство не вписывается в серию, снова помрачнели. Работать с полусотней человек из разных стран — спасибо большое! И фестиваль скоро кончится, дня четыре — и поминай творческих деятелей как звали. К тому же хозяин фестиваля — не просто абы кто, а очень влиятельный и известный в городе человек: Авраам Тембулатович Мамсуров.
    Но деваться им было некуда, надо работать. Они ухватились за версию «самоубийство», ее высказал первоначально один из следственной бригады. Но ее нужно подкрепить фактами, а как? Тут еще эта докторша, некстати приткнувшаяся к фестивальной тусовке. Она категорически утверждает, что, общаясь с Ветровым накануне несчастья, не заметила ни малейших признаков склонности к суициду. Ну, это еще ничего не значит. Доктора часто ошибаются.
    Однако порядок есть порядок. Протокол надо составить, показания зафиксировать. Убитого увезли в морг, место преступления осмотрели и описали, образцы для лаборатории взяли. Проведя тщательный обыск Завьяловского номера, милиция обнаружила недалеко от руки убитого (контур упавшего тела обвели жирной меловой чертой) его блокнот с рисунками. Оказалось, что, умирая, гений анимации послал живым свой последний рисунок. Милиционеры передавали друг другу тот самый блокнот с эскизами, с которым Ветров не расставался. Следователь молча пожал плечами, рассматривая изображение, сделанное кровью. На странице была нарисована чашка кофе…
    Однако загадки загадками, а дело у работников правоохранительных органов шло своим медленным порядком. Итак, большая часть участников фестиваля почти всю ночь находилась на просмотре программы «Фильмы-Эро». То есть смотрели эротическую анимацию. Что это значит? Это значит, что теоретически любой из них мог подняться и в темноте зала выйти незамеченным. А потом точно так же незаметно вернуться. Следовательно, надо опросить дежурных по этажу. Кого видели, кто проходил и куда.
    Теперь оружие. Кинжал у нас чей? Он у нас принадлежит некоему Олафу Боссарту, гражданину иностранного государства. Что, кстати, не освобождает его от подозрений и тщательного допроса. Тот дал исчерпывающие показания о своем оружии. Как далекий потомок шведов, попавших в Россию еще при Петре, он сильно интересуется оружием. В частности тем, какое по времени могло быть использовано в Полтавской битве. Оружие швед коллекционирует.
    Рассказывая о своей коллекции, молодой аниматор счел нужным объявить правоохранительным органам, какова стоимость купленного им во Львове драгоценного казацкого кинжала.
    — Я заплатил за него семнадцать тысяч пятьсот евро! В долларах это больше двадцати тысяч.
    —Это хорошо, что так много, — не удержался от иронии милиционер. — Но почему такое сокровище вы хранили так небрежно, что его у вас украли?
    Олаф покраснел.
    — Э-э… Я хорошо хранил… Но мы с ребятами немного выпили, знаете ли… Наверное, оставили футляр открытым… И вообще, — встрепенулся он, — в вашу гостиницу любой прохожий, что ли, может войти?!
    — Вопросы задаю я. Именно поэтому вы приехали во Львов раньше остальных участников? Чтобы приобрести оружие?
    — Конечно… Здесь есть редчайшие экземпляры холодного и огнестрельного оружия, принадлежавшего во времена Мазепы представителям украинской казацкой старшины. Мне показывали многие раритеты: холодное и огнестрельное оружие, украшенное серебром и золотом, полудрагоценными камнями… Но я выбрал именно этот.
    — Почему? — спросил следователь.
    — Почему? — удивился вопросу Олаф.
    Ему казалось очевидным: каждый мужчина должен разбираться в оружии, особенно милиционер. Но он решил не высказывать своего недоумения, а объяснить. Старательный рассказ о новом приобретении помогал Олафу успокоиться, он цитировал по памяти строки из каталога.
    — Секрет казацкого ременного кинжала до сих пор не разгадан. Лезвие его, как и рукоятка, бесспорно, дело рук восточных мастеров, чьи имена знал тогда весь мир. Мой кинжал изготовлен из дамасской стали, секрет литья которой до наших дней не сохранился. Благодаря чудесным свойствам этой стали оружие, изготовленное в Дамаске, пользовалось…
    — Кхм… Да, слышали про дамасскую сталь. Что вы еще можете сообщить?
    — …особым почетом… И… э-э… состояло на вооружении лучших армий Востока и Европы. К примеру, название кинжала звучит как женское имя: домаха. Что еще сообщить?.. А когда вы сможете вернуть мне кинжал?
    — К сожалению, пока идет следствие, мы вынуждены забрать вашу домаху.
    — Как это забрать? — растерялся Олаф.
    — Господин Боссарт, напоминаю вам — именно этим кинжалом был убит Эдуард Ветров.
    В разговор вклинился президент фестиваля Батюк.
    — Слышал я, что при изготовлении мечей из настоящей дамасской стали клинки закаляли… Представьте себе! В человеческих телах, пронзая ими несчастных.
    — Роман Григорьевич, ну зачем вы так? Вы что? На что вы намекаете? — Скулы Олафа покрыл густой румянец.
    —Я ни на что не намекаю. Я прямо говорю. У наших богатеньких появилось новое увлечение — они покупают латы, шлемы и мечи. И ты, дорогой мой, тоже слишком увлекся доспехами древних воинов.
    — Вы ошибаетесь! Мое хобби не имеет никакого отношения к случившемуся! — оправдывался Боссарт.
    — Оружие и эти жуткие легенды… — как бы в задумчивости проронил театральный режиссер. — Но, собственно говоря, за легенду и согласны платить те, кто сегодня заказывает реконструкцию старинных военных доспехов, оружия и хотя бы мысленно перевоплощается в римского легионера, казацкого полковника или воина Преображенского полка. Конечно, цель у всех разная. Кто-то просто хочет похвастаться перед друзьями, кто-то — украсить интерьер. Кто-то таким образом изучает историю войн и оружия, а кто-то — убивает!
    — Да не убивал я никого! — сорвался на крик Олаф.
    Милиционеры с многозначительным любопытством
    наблюдали за внезапной перепалкой.
    —Где твоя хваленая шведская сдержанность? — поддел его Батюк. — Я и не утверждаю, что ты его убил… — Он понизил голос до пафосного шепота. — Я знаю, кто это сделал!..
    — Вы знаете, кто это сделал? — всем торсом повернулся к режиссеру представитель правоохранительных органов.
    — Да. И могу сделать официальное заявление. — Батюк несколько секунд получал удовольствие от полученного эффекта и, после долгой напряженной паузы, наконец объявил: — Тизифона, одна из трех фурий! Она отвечает за месть и убийство. Я имею в виду трех женщин, с которыми покойный Эдик находился в близких отношениях. Это сделала одна из троих: либо Лида Завьялова… Пусть простит меня Лидочка, хоть она мне друг, но истина дороже! Либо Кармен — всем известен ее безумный ревнивый характер. Либо тогда уж наша акула пера, Риночка Ересь, какой бы ересью не казались мои слова! Да, это известно всем, она боготворила Эдю и готова была ради обладания им на что угодно! Тут нет ни малейших сомнений! Это типично женское преступление. Кинжал в грудь в припадке ревности — и готово!
    Заявления президента фестиваля тщательно запротоколировали, дали расписаться и поблагодарили за помощь следствию.
    Психотерапевта Лученко расспрашивали меньше других, ведь она не имела к фестивальной тусовке никакого отношения. И с убитым познакомилась накануне трагедии. Ее отпустили, но она не спешила уйти из гостиницы. Хотя вместо завтрака всем участникам фестиваля пришлось отвечать на вопросы милиции и хотелось утолить голод… Правда, не столько поесть, сколько собраться с мыслями. Однако что-то подсказывало Вере: не все закончено. Почему-то хотелось оставаться поблизости от оперативников и места преступления.
    И точно: послышался шум отодвигаемых стульев, возгласы. Из номера один за другим выскочили работники следственной бригады. На ходу засовывая бумаги и ручки в свои пухлые папки, они пробежали по коридору к выходу. Прозвучал сдавленный мат. Ясно было: что- то случилось.
    Из номера вышла Романа. Вера кинулась к ней.
    —Вас последней допрашивали?
    —Да… — растерянно ответила та. И, не дожидаясь вопросов, рассказала: — Им позвонили… Кричали в трубку так, что я хорошо слышала… Кого-то убили, кого-то очень важного.
    —Господи, кого? Вы не слышали фамилию?
    — Сейчас, сейчас… Я так разволновалась, что тут же забыла!.. Минуточку… Вспомнила!
    —Ну? — нетерпеливо спросила Лученко. — Кого?
    — Веронику Абдулову.

8

   
    Значит, сон подтвердился… Уже третий сон. И третье убийство. Как теперь ложиться спать, доктор Лученко? Кто следующий? Почему в этом городе, где происходят странные и такие ужасные преступления, ей стали сниться эти сны? Хотя пока неизвестно, как убили Абдулову… Может?.. Э, доктор, не обманывай себя. Известно. Надо сосредоточиться и подумать о том, что случилось с Ветровым. Потому что он мне не снился, и тогда есть надежда, что тут нечто иное.
    Так думала Вера, вышагивая по заснеженным улицам старого города. На площади Рынок, расположенные по ее углам, сиротливо мерзли четыре фонтана со статуями Нептуна, Амфитриты, Дианы и Адониса. Изваяния, даже укрытые снегом, были величественны и хороши, напоминая о мифах Древней Греции. Диана охотится на дичь, а убивает своего возлюбленного… Убийства, всегда убийства. О господи…
    Наблюдая пейзаж западного города, она не спеша обдумывала события последнего времени. Пыталась вчувствоваться, вжиться в незнакомую обстановку.
    Режиссеры, операторы, продюсеры, актеры и сценаристы из разных стран казались ей яркими бабочками, слетевшимися на свой праздник. Их мир кардинально отличался от ее собственного, где нечему было порадоваться. Там преобладали боль и страдания. Люди не приносят в ее кабинет ни лучика счастья. Они приходят показать осколки разбитой судьбы. А еще чаще они вытряхивают перед ней свои измученные души. В них, как в старых коврах, накопилось столько пыли… Но такова ее работа, и не на что тут жаловаться.
    Попав на фестиваль, она очутилась в пространстве, наполненном творчеством и всевозможными идеями. Аниматоры — это же создатели новых вселенных. Среди них Вера казалась себе маленькой девочкой, случайно оказавшейся на слете волшебников.
    И самым интересным человеком этой магической тусовки был московский режиссер Эдуард Ветров. Лученко сейчас припомнила, что где-то слышала разговоры о последней Ветровской работе. Об этой картине шло столько толков, споров и сплетен, что даже ее, далекую от анимации, эти пересуды заинтриговали. Эдуард Ветров привез на фестиваль фильм под рабочим названием «История дуба». О нем говорили, что он не только блестяще нарисован, но по всему своему строю, безусловно, — великий прорыв в анимационном кино. Еще судачили, что этот фильм получит Гран-при фестиваля.
    Коллеги же Ветрова на подобные предположения реагировали неоднозначно. Даже Лида, влюбленная в Эдуарда по уши, почему-то возмущалась. Впрочем, если вдуматься, то приз и есть главная интрига фестиваля. Ведь еще в поезде Лида проговорилась, что Гран-при должен получить фильм «Ручей», своеобразная легенда о минеральной воде, сделанная по заказу Мамсурова. Ведь анимация — не главный бизнес Авраама Тембулатовича. Минеральные воды как раз и есть основной источник его доходов. Так что анимационным фильмом «Ручей» он убивал сразу двух зайцев, сообразила Вера. С одной стороны получал рекламную агитку в художественной упаковке. С другой — его «Ручей», получи он главный приз фестиваля, стал бы визитной карточкой спонсора как художественного руководителя. Дескать, одной рукой умею деньги делать, а другой творю. А тут этот гений Ветров со своим дубом…
    Незаметно Вера вышла к Бернардинскому монастырю. Словно живая иллюстрация романов Дюма, стоял он тихий и загадочный. В Верином воображении тут же ожили персонажи, переросшие и само произведение, и своего создателя. Вот сейчас сюда выйдут четыре мушкетера: Боярский, Смехов, Смирнитский и Старыгин, после фильма «Три мушкетера» навсегда оставшиеся д'Артаньяном, Атосом, Портосом и Арамисом. А вот тут коварная миледи укокошила бедняжку Констанцию…
    Кстати, о коварной миледи. Под впечатлением «французского» подворья Вера вспомнила поговорку «шерше ля фам». Может, не так уж не прав Батюк? И Эдика могла убить ревнивая женщина? Одна из трех, которой оказалось не под силу делить его с другими. Тогда самая очевидная подозреваемая из троих — жена. Еще вчера в кофейне Кармен заявила, что Ветров не умрет своей смертью и что она его убьет. Тогда ею милиционеры и займутся в первую очередь. Им, конечно же, кто-нибудь уже рассказал о том, как вела себя ревнивая женщина.
    Но если уж говорить о миледи, то так ли невероятна причастность к этому Лиды Завьяловой? Темперамент актрисы порой проделывал с ней странные фокусы. Мужчины были смыслом Лидиной жизни. Нередко она слышала только зов своего роскошного тела, мозг в эти минуты отключался. Сама Завьялова, бывало, смеялась над этой своей особенностью. Делясь с Верой очередным сексуальным приключением, она полушутя требовала: «Веруня! Ну-ка, скажи! Чего у меня в крови бурлит, какой- такой гормон?»
    Подруга-доктор не без иронии просвещала актрису:
    — У тебя полным-полно копулинов, чтоб ты знала, невежественная моя. Это такие женские феромоны, посылающие сигнал «Иди ко мне!». Копулины, да будет тебе известно, присутствуют и в поте. Особенно интенсивно выделяются блондинками и рыжеволосыми.
    — Ну вот, а что я тебе говорю! Я не эротоманка, это мои копюшоны виноваты! А сама я девочка скромная, прям как монашка какая-нибудь! — говорила артистка словно бы вполне вдумчиво, но ноздри ее подрагивали от едва сдерживаемого смеха. — Ой, Верунчик… А у мужиков есть что-то навроде этих… капуцинов?
    —Копулинов? Навалом. Только они у них по-другому называются: андростероны.
    — И что они делают, эти андростероны?
    — Ишь, как мужские феромоны — так сразу запомнила, мордашка ты сексуальная. А свои собственные копулины перевираешь!
    —А зачем мне знать свое собственное? Оно и так мое, как ни назови. Логично? А вот ихнее, мужчинское, это интересно. Так чего там, с андростеронами? И где конкретно, в каких местах они наблюдаются?
    —Ох, нет на тебя сексопатолога! Они содержатся в поте, коже и волосах. Распространяясь в воздухе, они посылают женщинам сигнал — «хочу тебя». Чем больше андростеронов выделяет мужчина, тем он привлекательнее для противоположного пола.
    — Вот! Я всегда чувствовала, что моя тяга к мужикам — вовсе никакое не извращение, а просто химические реакции в организме. Самцы выделяют феромоны, и мы на них летим, как бабочки на цветки. Очень просто.
    — Ты еще пестики и тычинки сюда приплети, «учительница первая моя»…
    Вспоминая такие задушевные беседы, Вера колебалась. Хотя она знает свою подругу не один год… Можно ли сбрасывать со счетов возможность Лидиного участия в этом деле? Вряд ли.
    С Риной Ересь, журналисткой, освещающей фестиваль в одном из печатных изданий, Лученко не была лично знакома. Но ей хватило одного беглого взгляда в кафе, в первый день, когда та стояла возле их стола и с обожанием смотрела на Ветрова. Рина напомнила Вере актера японского театра кабуки. Лицо, отбеленное кремом и белой пудрой. Вместо своих естественных бровей — татуаж черными ниточками сантиметром выше надбровных дуг. Волосы, ногти и губы ярко-красные. На даме возрастом за сорок все это смотрелось довольно нелепо. Однако на детских анимационных сеансах, по словам Лиды, Рина со своей внешностью имела успех. Когда она выходила на сцену и наукообразно, с басистыми интонациями рассказывала малышам о последних тенденциях и достижениях кинематографа, дети начинали хохотать. Они не понимали ни одного слова из монолога красной тетки, зато воспринимали ее как клоунессу.
    И Кармен, третья влюбленная в Ветрова женщина. Точнее, первая — жена все-таки. Ревность… Да, это проблема. Не болезнь, но к ревнующему следует относиться серьезно. Осторожно. Потому что это невыносимая душевная боль. Основа ее — комплекс ущербности, неполноценности физической, интеллектуальной, социальной, финансовой. И низкая самооценка. В основе ревности — страх сравнения. Так что с ревностью шутки плохи.
    Вера остановилась у часовни Боимов. Фасадная стена ее напоминала ажурную ювелирную работу. Резьба по камню была настолько филигранна, что скорее походила на иконостас, прихотью архитектора вынесенный почему-то на внешнюю стену часовни. Мелкие детали были покрыты снежинками. Красиво… Вера вспомнила сказку «Снежная королева», поток ее мыслей плавно и логично свернул на шведского режиссера Олафа Боссарта — он привез на фестиваль фильм именно с таким названием. Наверняка был уверен, что получит главный приз фестиваля.
    Лученко вспомнила, как описывала Олафа ее влюбчивая подруга. Описание соответствовало оригиналу. Он классно смотрелся бы на рекламе сигарет или туалетной воды. Этакий красавчик из волшебного мира рекламы. А внешность — последний истошный писк метросексуальной моды: кашемировый свитер цвета кофейной пенки, рыжие замшевые ботинки, серые джинсы — все от Хельмута Ланга. Такой себе европейский парнишка, получающий от жизни самое лучшее. И вдруг облом — главный приз уплывает к Ветрову… Вера просто физически ощущала, как маленький кораблик фестиваля захлестывают волны черной зависти.
    Мимо прошла компания оживленно галдящих галицких студентов. «Львивська кава — цэ кава з шоколадным пляцком», — донеслось до Веры. Услышанная случайно фраза сделала свое коричневое дело. Вера принялась блуждать по улицам в поисках очередной кнайпы. Поворот… Еще поворот… Маленькие магазинчики, дворы, усыпанные снегом домики — елочные игрушки, но ничего похожего на кофейню. Город словно решил ее немного покружить. Наконец какое-то заведение! Не вглядываясь в название, она нырнула в теплый полумрак зала.
    Погода к этому времени сделалась до того мерзкая — ветер с колючими снежинками, терзавший путешественницу будто со всех сторон сразу, — что ей захотелось пренебречь правилами приличия. И она еще с порога заказала большой бокал глинтвейна, горячего и пряного, несущего в себе виноградный вкус, легкую горечь цедры и нездешние мотивы экзотических специй.
    Вера уселась за столик, оглянулась и вздрогнула, узнав место, куда пришла. Она была снова в том самом кафе, где убили бармена. Там, где ей стало не по себе. И ведь как совпало, что аниматоры выбрали для своих сборищ именно «Смачну филижанку»! Хотя сейчас никого из знакомых не было, никто ее сюда специально не звал, силой не затаскивал. Просто, видимо, она уже как-то привыкла здесь пить кофе. Иначе почему ноги сами ее сюда приводят?
    С первым глотком глинтвейна проснулся и аппетит. Лакомка решила не ограничивать себя одним кофе. Названия разных блюд в меню звучали довольно заманчиво, ну, например, телятина с луковым конфитюром и картофелем. Она сделала заказ и дождалась благоухающего блюда: кусков телятины, прожаренных до коричневой корочки и нежно-розовых внутри. При надкусывании из них брызгал ароматный мясной сок. Острый, сладковато-кислый луковый конфитюр, пожалуй, служил этому блюду хорошим обрамлением. А фоном — нежнейший картофель.
    Зябкие руки мороза отпустили разомлевшую Верину душу. Включилось чувство, которое она сама для себя называла «ощущалка», не особенно вдаваясь в природу этого явления. Залезать в сложности паранормальных особенностей своего организма ей не хотелось. Просто она иногда знала наперед, и все. Например, ожидая кофе «з шоколадным пляцком», доктор Лученко уже чувствовала, что в ближайшие несколько минут в кнайпу войдет ее закадычная подруга Лида Завьялова вместе со своим покровителем Мамсуровым.
    Когда они появились на пороге, она приветливо помахала им рукой, приглашая к своему столику.
    — Тебя-то нам и надо! — не поздоровавшись, заявила Лида. — Слушай, Веруня! Что ты думаешь о несчастье? Бедный Эдик!..
    — Здравствуйте, Вера Алексеевна. Лидия, ты декламируешь, словно Гамлет. Бедный Эдик, бедный Йорик, — невесело пошутил Мамсуров. Он сбросил пальто на соседний стул и уселся, вглядываясь в женщин проницательными темными глазами. Потом взял карту вин. — Что здесь можно выпить?
    — Здравствуйте, Авраам Тембулатович. Вы устали? Вас, наверное, совсем измотали представители внутренних органов. Рекомендую выпить глинтвейну, лично мне полегчало, — любезно посоветовала Лученко.
    — Это меня измотали! Это я устала! Ты меня, бедненькую, пожалей! — завопила Завьялова. — Представляешь, эти гады меня совсем замордовали вопросами: почему, видите ли, Ветрова убили именно в моем номере! А я откуда знаю?! Это не мой номер, а гостиницы. Я с Авраамчиком в это время была на просмотре эротических мультиков. У меня куча свидетелей. А эти представители… Я б тебе сказала, из каких именно внутренних органов они повылазили… Но это будет неприлично!
    —Они делают свое дело, как умеют. А тебе как доктор советую: отдохни, переключись, выпей чего-нибудь крепкого и горячительного.
    —Теперь ясно, почему ты такая румяненькая, хорошенькая! Сидишь тут и глинтвейном наслаждаешься, пьянчужка, — ласково замурчала Лида. Это был верный признак: сейчас начнутся уговоры. Актриса всегда начинала потчевать комплиментами и подмурлыкивать, как кошка, перед тем как попросить о чем-то.
    — Валяй, говори, — разрешила Вера. — Ты ведь хочешь попрошайничать?
    — Нет, это невозможно! — театрально возмутилась Завьялова. — Авраамчик, ты только посмотри на эту страшную эскулапиху! С ней же нельзя общаться как с нормальным человеком. Она все знает наперед. Ужас какой-то!
    —Лидия! Держи себя в руках, ты привлекаешь внимание, — урезонил актрису спонсор.
    Как ни странно, громогласная артистка стихла. Разговор свелся к тому, что Лида «вспомнила»: ее подруга — Шерлок Холмс в юбке. Вот ведь и сумочку, пропавшую на показе, нашла!.. Кстати, как нашла, а? Не хочешь говорить?.. Ну ладно, таинственная ты наша. Короче, почему бы Вере не попытаться расследовать убийство Ветрова? Ну, как бы в приватном порядке… «А может, и не совсем в приватном», — подключился к разговору Мам- суров. Ведь трагедия ужасна не только сама по себе. Случившееся может поставить под угрозу фестиваль. А впереди еще несколько дней показов анимационных лент, встреч со зрителями, круглых столов с журналистами… Но если найти убийцу… в кратчайшие сроки… Он не обещал прямо золотых гор, но рассуждал цветисто и многословно о своей безмерной благодарности. Словом, Мамсуров и Завьялова в два голоса исполнили для Веры арию «Спасите фестиваль».
    Лученко не торопилась соглашаться. Туманные посулы спонсора она пропустила мимо ушей. Если уж действительно пытаться помочь, то лишь из сожаления, что еще одним талантливым человеком на свете стало меньше…
    В это время работа милиции шла своим чередом. Начальник отдела особо тяжких преступлений полковник Бабий Орест Иванович, сердитый и озабоченный, собирал у себя всю поступающую информацию. Три дела были на контроле у высшего начальства, и по всем трем его обязали докладывать два раза в день. Оперативники же звонили ему каждый час.
    Не успел Бабий опомниться от втыков руководства по «львовскому вампиру», как здрасьте пожалуйста: срочно заниматься убийством Вероники Абдуловой. Орест Иванович тут же доложил правдоподобную версию: так, дескать, отомстили Дмитрию Абдулову его конкуренты в бизнесе. Это было первое, что пришло в голову ему и его помощникам на очередном совещании. Не говорить же сразу, что это тоже маньяк-вампир. В лаборатории подтвердили наличие у убитой разорванной артерии, хотя вообще-то ее сожгли в солярии… Начальство временно успокоилось, но тут же попросило расследовать эту линию параллельно с командой Черного Абдуллы. Они предоставят и недостающий транспорт, и технику, и… Полковник только кряхтел. Он оказался меж двух огней: начальству с Абдуловым не откажешь, но оперативники возмутятся и будут саботировать сотрудничество. Абдуловские молодчики ведь не рассуждают: они сразу бьют, хватают, крушат — не дай боже, еще стрелять начнут… В общем, Бабий мудро рассудил, что надо тянуть время. Оно покажет.
    Зато по убийству московского режиссера проглядывается какая-то ниточка. И тянется она к вдове убитого, Кармен Рустамовне Ветровой. Как выяснилось в ходе предварительного следствия, Ветрова в недалеком прошлом работала администратором в театре у Батюка. Во время гастролей по Америке многочисленные поклонники, эмигранты, буквально завалили Батю подарками. Есть информация, что Ветровская жена завидовала этому факту и в конце концов не удержалась. Как говорится, бес попутал. Она стащила у режиссера коробку с фирменной косметикой «Шисейдо».
    Очень скоро кража раскрылась. Ей бы повиниться, поплакаться — может, Батя и простил бы. Возможно, что-то даже и подарил бы, как уже бывало с его артистами и командой. В удачный момент, в хорошем настроении он мог подарить не то что косметику, но и пиджак от «Версаче» или платьице от «Армани». Но не тот характер у Кармен, чтобы признаваться. Ветрова уперлась, дескать, не брала. А когда на таможне из ее вещей извлекли косметику, Батя рассвирепел и уволил ее из театра.
    Казалось бы, при чем тут это? Возможно, кроме ревности, еще и на этой почве между нею и Ветровым произошла ссора накануне убийства. Это слышала дежурная по этажу гостиницы «Арена», а также кое-кто из участников фестиваля. Свидетели показали: Кармен вопила, что если застукает мужа с очередной бабой, то убьет. Режиссер же говорил своей жене, что ей следовало оставаться работать в театре Батюка и продолжать тырить косметику, а не таскаться за ним как рыба- прилипала.
    Угроза, прозвучавшая дважды, и отсутствие алиби склоняли милицию к железобетонной версии: убийство на почве ревности.
    Теперь о «львовском вампире». Генеральское начальство дергало полковника ежечасно, кричало: «Это уж совсем позор, катастрофа для города!» Бабий был в курсе, что среди городского населения усиливается массовый психоз на почве вампиризма. Убийства свели вместе по внешним признакам и выделили в одно дело. Ясно, что убивает маньяк. Наличие на местах преступления книг заставило оперативников искать подоплеку среди книжников. Однако это направление оказалось бесперспективным. Следствие зашло в тупик, правда, Орест Петрович этого не признавал, а бодро докладывал наверх собранную его подчиненными информацию. Дескать, стали прорисовываться новые версии.
    Когда было неопровержимо доказано, что все три жертвы не были знакомы друг с другом и никогда даже случайно не пересекались, стали искать в других направлениях, цепляясь за малейшие намеки. Одна из убитых, студентка университета Богдана Мичковская, вращалась в компании молодых экстремалов, которые нынче стали имитировать попытки хулиганского вампиризма. За что и были задержаны. Теперь милициянты тщательно опрашивали знакомых девушки. Они были убеждены, что смерть Богданы на совести какого-то слишком заигравшегося парня из студенческой тусовки. Вполне перспективная версия.
    Что же касается первого убитого, найденного в кафе бармена, то выяснилось, что он бывший официант торгового флота. Стали тянуть за связи и контакты. Оказалось, что Зиновий Козюба не просто так ушел с корабля — у него был серьезный конфликт с помощником капитана. Оба они были влюблены в заведующую производством, молодую разведенную женщину. И хотя коллеги отзывались о помощнике как о верующем и очень совестливом человеке, стоило бы потянуть за ниточку старых ссор…
    — Петрович, можно? — заглянул в кабинет старший оперативной бригады капитан Птах.
    —Заходи. Что нового?
    — Ничего хорошего, — вздохнул капитан, присаживаясь.
    Бабий сплюнул в сторону, тоже вздохнул.
    —Не тяни, докладывай.
    — Ну короче, когда мы еще были на первом трупе, бармена, мой эксперт вспомнил. У него есть знакомый доктор на станции «скорой помощи». Так вот, накануне одного из докторов нашли убитым.
    — Ну и что? — раздраженно буркнул полковник. — Куда дело пошло?
    —В двадцать второе городское отделение.
    —Вот пусть они и занимаются.
    — Петрович, все дело в том, что доктор был убит таким же варварским способом. У него разорвана сонная артерия.
    — Что?! — Бабий вскочил, пнул ногой стул.
    — В общем, ты понял, — сказал Птах. — Они тянули. А потом, когда укокошили бармена и студентку, — тут они уже совсем тихонько сидели. На наш отдел эта серия и свалилась. А ведь это было первое убийство в серии.
    — Вот черти! Ну ничего, я с ними еще разберусь… Ведь теперь и доктора, блин, на нас повесят! Генералу доложу… Что там за обстоятельства?
    Капитан покрутил в руках свои записи.
    — В том-то и дело, что обстоятельства мне сильно не нравятся. Значит, бригада, где работал убитый, накануне выезжала в Загорскую колонию строгого режима. Во время бунта, когда заключенные нанесли себе увечья. Помнишь? — Он положил на стол газетную вырезку и еще какие-то бумаги.
    Полковник Бабий пожал плечами.
    —Ну, допустим.
    «Попытка массового суицида во львовской колонии!» — кричал заголовок. И дальше: причиной протеста заключенных является нарушение их прав. Нечеловеческое содержание… Администрация применяет силу… унижает честь… Тьфу, можно подумать, что у осужденных имеется честь!.. Арестанты порезали себе вены на руках. Волнения произошли также из-за того, что убийце- маньяку Самохвалову смертная казнь была заменена на бессрочное заключение и его перевели в общую камеру. Никто не хотел находиться рядом с ним… «По словам начальника управления Департамента по вопросам исполнения наказаний во Львовской области, на данный момент в колонии работают представители уполномоченного по вопросам прав человека, а также представители Департамента проводят служебное расследование. Прокуратура даст свою оценку…» «Конфликт уже практически решен и локализирован…» «Медицинскую помощь раненым предоставили сотрудники станции "скорой помощи", оставшиеся в живых все здоровы, и их жизням ничего не угрожает», — передает «Интерфакс- Украина». Чиновник отметил, что вызывать «скорую помощь» не было причин, потому что… Так, сплошная демагогия… Если бы порезали вены, то надо было вызвать хирургов, или мы отвезли бы их в СИЗО, где есть больница, но такой необходимости не было… Кроме того, чиновник опроверг информацию о том, что заключенные порезали себя в знак протеста против плохого питания: «Люди в зоне обеспечены всеми продуктами питания…»
    —Ну и что? — спросил Орест Петрович.
    — Не понял? Смотри: «скорая» выезжает в колонию. Там содержится Самохвалов, этот придурок, который укокошил сорок, кажется, человек. После того как бригада медиков возвращается на свою станцию, доктора находят мертвым с разорванной шеей. А в городе начинаются убийства с перегрызанием сонной артерии. Кроме того, книги…
    —Да погоди ты с книгами! Ты хочешь сказать…
    Оба милиционера уставились друг на друга, не решаясь произнести вслух очевидное.
    —Я ничего не хочу сказать, — мрачно заметил капитан Птах. — Факты сами говорят.
    Они помолчали. Полковник, как старший и по званию, и по должности, все-таки должен был принять какое-то решение. Он сказал:
    — Ну ладно. Ты же понимаешь, что в колонию посылать официальный запрос — мол, как там Самохвалов, не сбежал ли — не имеет смысла. Официально чего-нибудь отпишут, правды не скажут, побоятся. Михалыч, не в службу, а в дружбу: подскочи туда сам, поговори неофициально, лично пообещай не трезвонить… Но выяснить надо. Если вампир — это Самохвалов, работать будет намного легче. Приметы, привычки известны… Кстати, попроси, чтобы мне занесли все материалы по нему.
    — Все не занесут, — усмехнулся Михалыч. — У тебя шкафов не хватит, там томов пятьдесят.
    — Ччерт!.. — Бабий схватился за голову.

9

   
    Завьялова и Мамсуров ушли на свои очередные мероприятия. Вера одна осталась сидеть за столиком у окна, посматривая на занесенную снегом улицу. Снаружи продолжалась метель. Хорошо сидеть в тепле, вдыхать наполненный ароматами воздух! За лидерство в кофейном пространстве успешно боролись ароматы кофе и дразнящие запахи десертов с ванилью и корицей. Формула кислорода в этой кофейне, таким образом, была улучшена.
    А вот улучшить хороший кофе уже невозможно. Ничего нет лучше правильно приготовленного эспрессо. Густой напиток с легкой кислинкой, никакой горечи — настоящий кофе не горчит. Его подают вместе с негазированной минеральной водой. Контраст горячего пахучего кофе и прозрачно-чистой воды создает во рту ту необходимую гармонию, о которой всегда мечтаешь.
    Интересно, что во львовском неподражаемом лексиконе, который Лученко уже немного начала понимать, существует слово особое: оно легко полощется во рту, наполненном кофе. Здесь не говорят «чашечка кофе». «Филижанка»… Во Львове «запрошують на кавусю» или приглашают «зайты до кнайпы на гальбу пыва». Как хорошо, что быстрое питание, покрывшее весь мир уравнительно-пластмассовым удобным сервисом, не сумело пока что поймать в свою сеть львовские кнайпы! Есть в «филижанке» эспрессо торжество вкуса жизни, дух интимного застолья, когда кажется, что «кавусю» готовит какой-то древний кофейный бог, и при этом «пры- шиптуе шэпты та баи»…
    Правда, теперь в этом старом добром городе у чашки эспрессо появился привкус страха. Пусть вампир — это пугало для суеверных старушек, но ведь кто-то убивает, да еще таким жутким способом. И действительно, всякий раз убийца норовит положить на жертву книгу. Что он этим хочет сказать? Впору и впрямь подумать, что книги прокляты…
    Погиб Ветров. Его смерть болезненно щемит, причем Вера и сама не понимает почему. Вероника Абдулова… Ее она видела совсем мельком, но ведь любого живого человека жаль. А тут еще ее муж… то есть теперь вдовец.
    Вера вновь взглянула на лежащую на столе газету. На первой странице крупным шрифтом было набрано: «На Черного Абдуллу работает вся городская милиция. Бумажный король буйствует».
    Она поморщилась: ох уж эти хлесткие заголовки. В статье, занявшей всю первую полосу, сообщалось, что Дмитрий Абдулов, известный бизнесмен, сошел с ума от горя. Убили его жену, Веронику Абдулову. Зажарили в солярии, в аппарате для искусственного загара. Хотя красотку тщательно охраняли и сопровождали везде, чуть ли не в туалет — особенно после этих убийств и слухов про вампира. Денег на охрану Черный Абдулла не жалел. И теперь он взбесился: избил охранников, сопровождавших его жену. Еще бы, бывший боксер-тяжеловес, местный Тай- сон. В результате трое здоровенных парней в больнице с переломами разной степени тяжести, а тот, что дежурил внутри салона, — в реанимации в тяжелом состоянии. И что же, кто-нибудь предъявил Абдулле обвинение в нанесении тяжких побоев? Или хоть в «умышленном причинении вреда здоровью, вызвавшем длительное расстройство здоровья или значительную стойкую утрату общей трудоспособности», как сказано в уголовном кодексе? Ничуть. «Наоборот, — писал журналист, — помощники бумажного короля поставили на уши всю Львовскую милицию. Все милициянты занимаются убийством Абдуловой. Правоохранительные силы задействованы снизу доверху. При этом никто не расследует не менее зверское убийство известного аниматора Эдуарда Ветрова, найденного в номере гостиницы с кинжалом в груди. Причем в номере не менее известной актрисы, что наводит на разные размышления. Проще говоря, ясно как день: это ревность направляла руку с кинжалом…»
    Ну и дальше в том же духе. Ересь какая-то, Лученко мельком глянула на фамилию автора материала. Рина Ересь… Так она, оказывается, и сюда пишет. Вездесущая. И фамилия подходящая в данном случае.
    Вера отодвинула от себя газету и в очередной раз принялась сражаться с мобильным телефоном, нажимая кнопки и не понимая, почему он не реагирует. Техники не любит ее, это давно известно. И пылесос норовит подставить ей подножку, и с компьютером у нее сложные взаимоотношения. Он постоянно спрашивает про какой- то буфер обмена, а она не понимает, чего он хочет… Да заработаешь ли ты наконец, железяка? Она пыталась дозвониться до Андрея, но у нее ничего не получалось.
    Этот день отличался от других львовских дней еще и тем, что Вера чувствовала нарастающую тревогу. Вначале не конкретную, просто странное чувство. Будто она бежала изо всех сил, и вдруг — остановка, препятствие.
    Сердце принялось учащенно биться, точно стараясь выпрыгнуть из груди. Потом она внезапно почувствовала себя так, словно превратилась в ледяную скульптуру. Замерзла. По позвоночнику прошла холодная волна. И тут же ее бросило в жар. Вера называла это ощущение «тринадцатым» чувством. Оно никогда ее не обманывало. И значило это только одно: с кем-то из близких людей что-то должно случиться или уже случилось. В голове пульсировало: «Андрей… Андрей! Что с тобой стряслось?!»
    Она снова и снова нажимала кнопки мобильника, набирая номер Двинятина, но безуспешно. Равнодушный робот женским голосом сообщал: «Абонент вне зоны досягаемости». И так с самого утра, час за часом… Вера отбросила бесполезную трубку и прижалась разгоряченным лбом к холодным рукам.
    В разлуке с Андреем она всегда чувствовала, что с ним происходит. Как будто в ее голове шла безостановочная трансляция. Или как будто ее руки и ноги — это его руки и ноги. Он был не столь чувствителен, но все же ощущал эту связь. Частенько во время рабочего дня он звонил ей и говорил: «Ну что, чайку?» Она у себя, он — у себя в клинике. Хотелось, чтобы вместе.
    Еще недавно они были отдельными частицами. Делали что хотели. Недавно он предпочитал беззаботность и риск. Любил скорость. А она смело бралась за трудную помощь ближним. Порой попадала в очень непростые ситуации с сильными мира сего. Каждый отвечал только за себя.
    А теперь… К примеру, расстроилась она отчего-то. Сидела надувшись. Вдруг Андрей звонит: «Милая, как там у тебя? Что-то в воздухе печальное носится…»
    Или он. Разозлился, накричался, рассорился, разнервничался. Она говорит по телефону: «Что-то мне грустно, придавливает как-то чем-то. Накрывает тяжестью. С тобой там все в порядке, дорогой?» Ну ничего себе!
    А потом — вообще. Он шел торопливо, споткнулся, ободрал коленку. Хромает, морщась. Вдруг Вера звонит: «Мне что-то неспокойно, хороший, что с тобой случилось? А я тут захромала чего-то…»
    Да что ж такое! Шагу теперь не ступишь в рассеянности? Руки, ноги, голова… Кому это все принадлежит? И тогда жизнь — чья она?
    Общая…
    И вот теперь ее часть оторвалась, уехала. А она уверена — с ним что-то случилось. Что-то плохое. Возможно, он болен… Вера застонала. Какая пытка — знать, что с любимым что-то произошло, и не иметь возможности помочь! Несмотря на вкусный кофе, у Веры внезапно разболелась голова, подкатила тошнота. Самочувствие приближалось к гриппозному с температурой.
    Это уже совсем плохо. Надо что-то делать, надо действовать!.. Куда-то бежать! Решено: она сейчас же купит билеты на самолет до Симферополя. Полетит в Крым. Единственно возможное решение. Конечно же! Она на месте сможет вытащить Андрея из любой беды. Ее силы словно удесятерились. Вера даже зажмурилась от такого простого и ясного выхода. Если она будет рядом с Андреем, ничто и никто не сможет причинить ему вред. Немедленно за билетом и лететь.
    Она выскочила из кофейни, узнала, как пройти на улицу, где находились билетные кассы, и заторопилась туда. Навстречу мело, снег сыпался за шиворот, но Вера упрямо шагала, наклонив голову. Вот и авиакассы. Подошла к окошку, доставая из сумочки паспорт и деньги. И только когда кассирша спросила: «Куда?» — Вера очнулась. Вышла на улицу и, тяжело дыша, оперлась спиной о холодную стеклянную стену.
    А правда, куда?! Ну, прилетит она в Симферополь. Что дальше? Крым большой. Ведь Андрей, уезжая, сам точно не знал и не мог сказать, в какое место полуострова едет. Расспрашивать у всех, где киевская экспедиция? Какая глупость!
    Стало быть, уехать ей некуда. Искать Андрея негде. На деревню дедушке — адрес, известный в классической литературе, но не подходящий для поисков. Остается самое тяжелое — ждать. Она сейчас не помнила свои собственные умные советы про безосновательную веру в лучшее…
    Шла, не зная куда, совсем потерянная. Потускнело все, что еще вчера казалось таким интересным, ярким, новым. И фестиваль, и фильмы, и богемная тусовка, и Лида с ее вечными сексуальными проблемами, и смерть режиссера. В горле стоял комок.
    …Наверное, рано или поздно это должно было случиться…
    —Вам нехорошо? — Горничная Романа участливо посмотрела на постоялицу.
    — Нормально, — тускло ответила Вера. — Я хочу отдохнуть.
    Горничная вышла и осторожно прикрыла дверь.
    Вера лежала, отвернувшись к стене. Все было совсем ненормально. По-прежнему болела голова. Принятая таблетка лишь ослабила остроту. И самое скверное — она чувствовала себя сдувшимся воздушным шариком. Из нее выпустили весь воздух. Свет померк. Музыка ушла. Силы кончились. Все.
    Недавно… когда же — полчаса назад? — час? — она не знала… Ну неважно когда, в общем, у нее в номере сидела Лида. Что-то говорила… Ах да, рассказывала, что милиционеры готовы задержать Кармен Ветрову. По подозрению в убийстве мужа на почве ревности. По словам
    Лиды, разговор происходил при ней. Эти служаки почти уверены, что она сама зарезала Эдика. Грозят, что скоро в лаборатории будет готово заключение по отпечаткам пальцев, и пусть лучше она сама признается. Но мало того, по некоторым их вопросам Завьялова поняла, что они и убийство Вероники Абдуловой сильно хотят повесить на Кармен. Дескать, тоже приревновала на презентации сумок. Причем это второе обвинение интересует их гораздо больше! Конечно! Они же трепещут перед Черным Абдуллой, точнее, им начальство приказало землю рыть. Такое впечатление, что если что-то у них не сложится с отпечатками, то они и не станут искать убийцу Эдика. Напишут — самоубийство, с них станется.
    Потом Лида вкрадчиво и в который раз намекала, что неплохо бы Верунчику подключить к этому делу свои гениальные способности. Потому что ее друзья-аниматоры в тревоге за Кармен, за судьбу фестиваля. И Ветрова жалко (актриса всхлипнула, поднесла платочек к глазам).
    Что ей сказать? Что ничего не хочется? Если что-то случилось с Андреем и Вера не может его спасти, почему она должна спасать кого-то постороннего? Не может помочь любимому человеку — значит, не может помочь никому. Это с ней, между прочим, впервые. Она всегда всем помогала, несмотря ни на какие нелады в своей жизни. Так было. Значит, сейчас не так…
    Она не стала Лиде ничего этого говорить. И не стала признаваться в том, в чем даже себе самой не хотела признаться. Она вдруг перестала «чувствовать». Много лет, с юности изучая свое слуховидение и свои неординарные способности, Лученко постепенно пришла к выводу, что пять известных чувств — это пять радиостанций. Однако окружающий мир транслирует нам себя не на пяти, а на ста пятидесяти пяти волнах, просто мы не умеем «ловить» остальные. Не настроены на них. Изредка встречаются особенные люди, которые настроены и умеют ловить некоторые удивительные станции. Вера освоила свои. Всегда, сколько себя помнила, могла «прочитать» болезни по лицу и телу, да и не только болезни, умела предсказать, что случится с человеком завтра, через год. Во время обострений своего предзнания могла даже сказать, кто сейчас позвонит, кто войдет. Просто видела. Сверхразвитая интуиция…
    А сейчас лица плоские, как бумага. Люди — словно черный экран. И глухота. Ничего, ноль. Наступило «радиомолчание». Мир продолжал жить, транслировать в пространство свои боли и проблемы, радости и заботы. Продолжал тянуть тончайшие связи всего со всем, паутинные струны, звучавшие для настроенного уха пониманием закрытого. Поток всебытия продолжал струиться. Но не для Веры Лученко.
    Она сказала Лиде, что плохо себя чувствует, и та ушла…
    Глухо стукнула дверь. Опять?
    — Простите, Вера Алексеевна…
    Это "Мамсуров. Что ему надо? Лидка прислала? Вот неугомонная эгоистка. Сказано же: плохо…
    —Дитинко, дай Боже здоровья! — прозвучал еще один мужской голос. — Вторгаемся к вам, в святая святых…
    Батюк. Человек-театр. Сейчас он полчаса будет с эффектными оборотами и долгими паузами рассказывать о том, как неловко им было решиться побеспокоить. Хм… Нет, не стал. Странно. Вот и ошиблась ты, милая. В такой простой вещи ошиблась…
    Она не извинилась за свой вид. Не села на кровати. Вообще ничего не сделала, никак не реагировала. Просто смотрела в стену и слушала.
    Высокие гости, почетный президент анимационного фестиваля и его спонсор, сообщили: у них серьезные проблемы. Рассматривается вопрос о досрочном прекращении мероприятия. Давят власти города, на которые давит верхушка министерства внутренних дел. Оказывается, в городе опасная обстановка. И принимать здесь иностранных гостей весьма затруднительно. И пока что главным организаторам предложено самим, по-хорошему сворачиваться. Но это же безобразие! Позор на весь мир! Никогда такого не было, чтобы главная премия никому не была вручена, чтобы не состоялось голосование, торжественное закрытие… Возмутительно! Доброму имени анимационного фестиваля будет нанесен непоправимый ущерб. И вы же понимаете, Верочка Алексеевна, что — да, и материальные убытки мы, устроители фестиваля, тоже понесем.
    Молчание. Требуется подыгрывающий вопрос? Остатки вежливости заставили Веру выдавить из себя:
    — И чем же я могу вам помочь?
    Перебивая друг друга, Батюк и Мамсуров принялись осыпать Веру комплиментами. О, в том-то и дело, что только вы и можете, уважаемая. Мы ведь наслышаны о ваших способностях. О вас с оттенком чуть ли не мистическим говорят не только как о докторе, психотерапевте и психоаналитике. Вы столько раз распутывали такие истории, которые никто, казалось бы, не в состоянии был распутать… Мы понимаем… вознаграждение… Со своей стороны можем гарантировать…
    Голова разболелась сильнее. Заныли виски, скулы. Доигралась со своей вежливостью.
    — Пожалуйста, оставьте меня, — тихо, с трудом сказала Лученко.
    -Что?!
    — Выйдите. Закройте дверь. Оставьте меня в покое.
    — Как же… Но… — удивленно сказал Мамсуров.
    А Роман Батюк громогласно продекламировал:
    — Нас не хотят! Мы здесь лишние! Пойдемте, Авраам Тембулатович, будем погибать вместе!
    Вера болезненно поморщилась от громких звуков.
    Едва они вышли, она села, нащупала ногой остывшие тапки, прошаркала ногами в ванную и умылась холодной водой. Лицо горело и болело. И сильно почему-то разнылся левый глаз. Вера посмотрела в зеркало: нормальный глаз, ничего в нем нет, никакой соринки. Не покраснел. Почему же так ноет глазное яблоко и левая надбровная дуга? Наверное, это иррадиация тройничного нерва. Плохо… Обычно она умела справляться не только с различными перепадами настроения, но и с физическими своими недомоганиями. Могла «побеседовать» с головой или любым другим органом, уговорить его не болеть, успокоить. А сейчас не хотела. Зачем? Кому это нужно? Для чего ей здоровье?
    Загудел, завибрировал и заиграл мобильный телефон на тумбочке. Со всех ног (откуда силы взялись?) Вера бросилась к нему — наконец Андрей!!! — нажала кнопку, крикнула:
    —Слушаю!
    —Лученко Вера Алексеевна? — спросил незнакомый мужчина низким голосом, с уверенными начальственными интонациями.
    — Да… — Она опустилась на кровать. Ноги ослабели.
    — Буланов Игорь Вячеславович, помощник Дмитрия Петровича Абдулова. Есть к вам разговор. Можете приехать?
    Вера разозлилась.
    —А ресничками под коленками вам не пощекотать?
    В трубке ошарашенно замолчали.
    —Говорите, что нужно, — отчеканила Вера. От ярости у нее даже как будто сил прибавилось. — Сейчас. У вас ровно минута.
    —Хорошо, — торопливо сказал Буланов. Начальственных обертонов в его голосе поубавилось. — У нас серьезная проблема, очень серьезная. И помочь, судя по всему, можете только вы.
    Ого! И эти туда же. Ну-ну, рассказывай, крутой ты мой. Излагай.
    И он изложил. Подготовленная газетной статьей Лученко не удивилась. После вспышки ярости Абдулов впал в депрессию. И теперь весь его бизнес, вся бумажная империя под угрозой. Большинство дел было замкнуто на хозяина. Срываются поставки, рушатся сделки, конкуренты поднимают голову и перехватывают инициативу. Убытку каждый день на сотни тысяч долларов. А Дмитрий Петрович сидит у себя, молчит и пьет. Он очень любил Веронику, и мы ему сочувствуем… сожалеем… Но жизнь продолжается и требует своего. Мы, помощники Абдулова, то есть его команда… То есть… Мы очень обеспокоены («Ну да. В панике вы, а не в беспокойстве. В полной вы… мммм… яме».) Словом, просим вас, Вера Алексеевна, помочь. Ведь вы столько раз распутывали такие истории, которые… Дальше шел текст, удивительно похожий на недавно услышанный. Как будто они с Мамсуровым между собой договорились.
    —Все? — спросила Лученко.
    —Все…
    —Будьте здоровы. — И она отключилась.
    Он, видите ли, сидит, пьет и молчит, этот ваш Черный Абдулла. Очень хорошо. Молодец, умница. Правильно делает. Я тоже хочу сидеть у себя и молчать. И оставьте вы меня все в покое!..
    Однако покой, как точно заметил поэт, нам только снится. Вихрем влетела в номер Завьялова:
    — Ты что, подруга?! С ума сошла!
    —Тише… — Вера закрыла уши ладонями, прислонилась к спинке широкой кровати.
    Актриса в бешенстве заметалась по просторному номеру.
    — Что же ты, Верка, так меня подводишь? Я только что выслушала от Батюка и Мамсурова черт-те что. И остальные ребята недовольны. Дескать, твоя подруга совсем не такая всемогущая! А я-то им наобещала. И гербарий Гончаровой Вера Лученко спасла, и в городском музее убийцу вычислила… Не смотри на меня так, я помню!.. В том самом музее, где меня саму, между прочим, чуть не убили. И распутала нити семейного преступления, происшедшего пятнадцать лет назад… Мол, не выдумки ли все это?
    —Андрей пропал, — тихо сказала Вера. — Не отвечает по мобильному. Нет с ним связи…
    —Ну и что?!
    —Тихо, я же тебя прошу…
    —Никуда он не денется! Подумаешь, связи нет! В первый раз, что ли? А что же мне теперь делать, какими глазами на людей смотреть?! А Кармен? А я? Между прочим, меня, твою подругу, тоже могут задержать по подозрению в убийстве! Ведь Эдика зарезали в моем номере. Мы с ним договорились вечером пожурчать, я его пригласила к себе, а потом забыла, пошла на просмотр… Короче, такие проблемы — и знаменитая Лученко отказывается помочь. Ты что, а? Больше никого никогда спасать не собираешься?
    — Не знаю… Я плохо себя чувствую…
    —А как я себя чувствую, это тебя интересует?! Какая же ты все-таки эгоистка, думаешь только о себе и своем Андрее. Бросаешь подругу в беде!
    —Ты же только что сама вспомнила, как тебя чуть не убили. И я помогла.
    — Так, значит, это я плохая, а ты хорошая?! Я тебя травмирую своей неблагодарностью, да?! Хорошо. Тогда ты мне больше не подруга. Все. Расстанемся… И зачем только я тебя с собой потащила!.. Не буду тебя больше нагружать своей неразборчивостью в связях, своими проблемами. Живи спокойно. Прощай! — пафосно воскликнула Лидия, оставаясь сидеть на месте.
    Она еще долго и много говорила. Задавала вопросы и не дожидалась ответов. А когда Лидия ненадолго замолкала, Вера тоже молчала. Нечего было ей сказать. Она уже и не слушала, думала лишь о своем решении немедленно уезжать из Львова. Только не знала пока, возвращаться ли домой, в Киев, или ехать в Крым. Чтобы перерыть его сверху донизу. Без помощи интуиции, на одной силе воли.
    А здесь ей ничего не хочется. Никого спасать нет желания. Пусть накроется бизнес Черного Абдуллы. Пусть посадят в тюрьму Кармен. Пусть посадят Лидию. Пусть закроют фестиваль.
    Завьялова вышла наконец, изо всех сил хлопнув дверью. Но Вера не обратила на это внимания. Она потеряла свой дар, она не знает, что с Андреем, не ощущает больше свою связь с ним…
    И теперь ей все равно.

10

     
    Тем временем в разных местах города продолжали происходить странные, нелепые, а порой и страшные происшествия, на первый взгляд никак не связанные между собой. Но от этого еще более пугающие.
    В одной из жилищных контор Львова случилась драка. Пенсионеры избили начальника, нанеся ему, как записали потом в протоколе, «увечья средней тяжести». Группа пожилых львовян утверждала, что сам он вампир, а ЖЭК и вовсе — вотчина вампиров. Поскольку самому молодому из дебоширов было семьдесят два года, их отпустили без всяких санкций. Пресс-служба МВД поспешила сообщить по городскому каналу, что постоянные отключения отопления и горячей воды спровоцировали людей на неадекватные действия. Так что, дескать, не там ищете виноватых, граждане, и вампиры тут ни при чем.
    Однако разговоры о разнообразных признаках вампиризма кипели во всех общественных местах города. В офисах и конторах, в транспорте и на презентациях, в кнайпах и саунах люди взволнованно обсуждали эту тему. Львовские интеллектуалы постоянно твердили об энергетических вампирах, высасывающих жизненное пространство. Причем термином «энергетический вампиризм» называли такие «неправильные взаимоотношения между людьми, когда один у другого забирает жизненную силу». Вот почему так напряженны и сложны отношения между людьми, вот что является причиной возникновения и обострения многих тяжелых заболеваний! Все из-за потери психической энергии…
    Всезнайки даже выделили два типа энерговампиров: солнечные и лунные. Солнечные провоцируют ссоры, скандалы — словом, любые взрывы вашего негодования и кормятся вашей энергией. Лунные же воруют энергию тихо, они просто жалуются, хнычут и нудят о своих проблемах. А люди по доброте душевной им пытаются помочь и теряют свой жизненный тонус.
    Журналисты, которые всегда держат нос по ветру, подхватили животрепещущую тему и принялись предупреждать о точках скопления этих существ: общественные места, те самые ЖЭКи, почты, различные приемные и службы сервиса.
    Это возымело свое действие. Слухи, шепот, пересуды взбудоражили людей.
    Рина Ересь, аккредитованная на фестивале столичная журналистка, быстро поняла: если сдобрить фестивальные новости вампирной «клубничкой», ее материалы станут настоящими хитами. Поэтому она решила скандализировать общественность, причем собственной персоной.
    Надо сказать, что состояла эта персона из многих странностей. Когда-то где-то прочла она про триады красоты, поверила бесповоротно и с тех пор красила в красный цвет волосы, ногти и губы. Однако триады не помогали. Выглядела она всегда так, словно не успела чего-то важного сделать: то ли нормально одеться, то ли подкраситься, то ли поесть, то ли попить… С постоянным кислым выражением лица истово учила жить окружающих. Говорила и писала наукообразно. Возможно, именно поэтому она слыла специалистом в сфере кино. Она являла собой странное сочетание старой девы, не умеющей получать от жизни и работы удовольствие, и неразборчивой потаскухи, которая всегда выбирает не того мужика: не с тем ложится в постель в надежде выйти замуж, не с тем встречается ради карьеры… С таким фатально глупым видом она разглагольствовала, когда лучше помолчать, или вдруг впадала в ступор, когда следовало бы сказать что-то умное.
    Итак, скандальный ход она сделала на очередной фестивальной пресс-конференции. После режиссера, который делился тонкостями своего творчества, она вдруг объявила: дескать, вот у вас в вашем старом добром Львове ходят слухи о вампирах. Так зачем же далеко ходить за примерами? В ближайшее время я намерена издать книгу под названием «Я — женщина-вампир!».
    Что тут началось! Посыпались вопросы от собравшихся представителей разных средств массовой информации: не родственница ли она графа Дракулы? Пьет ли она кровь? И в каком количестве? У кого она отсасывает энергию? И кого предпочитает в качестве донора — мужчин или женщин? Есть ли у нее клыки?
    Ирония редких журналистских вопросов потонула в общем жадном интересе и возмущении аниматоров, которым сорвали мероприятие. Кто-то вдруг заметил, что в ее внешности есть что-то «вампирское». Например, тонкое бледное лицо, обрамленное красными волосами, черная одежда и кроваво-красные губы. Видимо, заявление попало на хорошую почву. Такого Ересь сама не ожидала. В считанные минуты она превратилась в сенсацию, да как легко! Вот она, звездная популярность!
    Буквально на другой день Ересь пригласили на местное телевидение для интервью «Повседневная жизнь вампира». Телеведущий, комментируя выступление Рицы, старался быть в меру ироничным и в меру невозмутимым:
    — По словам пани Ересь, ей ежедневно необходим один-другой стаканчик крови. Свою потребность она удовлетворяет следующим образом: либо предлагает мужчинам секс в обмен на их кровь, либо обращается к местной молочнице, которая дает ей немного коровьей крови. Пани Ересь всегда стеснялась своего пристрастия и не рассказывала о нем никому, кроме ближайших друзей. Однако здесь, в нашем средневековом Львове, в дни фестиваля она не смогла больше держать язык за зубами, и тайна стала известна всем.
    — Я хочу пояснить людям, что мы, вампиры, — вовсе не убийцы, а просто любим кровь.
    — Нашим телезрителям было бы интересно узнать, пани Рина, как вы питаетесь? Чисто технологически, — состроил заинтересованное лицо ведущий.
    — Во время трапезы я слегка надрезаю руку донора с внутренней стороны и сосу кровь крайне осторожно, чтобы не купировать вену, — без тени смущения сообщила зрителям Ересь.
    —Что вы чувствуете во время «еды»?
    —Это намного приятнее секса и гораздо более интимно. Причем не только для меня. Люди, отдающие свою кровь, сильно привязываются ко мне, — призналась «вампирша».
    Интервью с Ересь проходило в прямом эфире. Три телефонные линии едва справлялись с потоком желающих задать вопрос. Среди звонивших были, как ни странно, добровольные доноры, предлагавшие Рине попробовать их кровь. Однако значительная часть зрителей была настроена крайне недоброжелательно. Один человек из Тернополя пообещал приехать и, как положено, воткнуть в вампиршу кол. Она коротко ответила ему: «Попробуйте!»
    После этого интервью все средства массовой информации точно заразились темой вампиризма. Молодежная редакция радио выпустила ночной спецпроект: «Вампиры рядом с нами». Корреспондент лазил по чердакам, пугая летучих мышей и наводя ужас на бездомных котов. А заодно и на радиослушателей — «страшными» описаниями вампиров и их трапез. Он умудрялся якобы скакать с крыши на крышу или падать с большой высоты, попутно описывая слушателям свое скольжение над городом так, будто заразился от летучих мышей левитацией…
    Похоже, здравый смысл навсегда покинул старинный Львов. На книжных прилавках появилась черно-красная брошюрка «Как стать вампиром». В ней абсолютно серьезно утверждалось, что заражение вирусом вампиризма якобы аналогично путям передачи СПИДа.
    Даже в консервативной городской газете под шумок напечатали большую статью. Профессор-невропатолог утверждал, ссылаясь на последние научные разработки: если ранее слухи о ночных существах, пьющих человеческую кровь, пытались объяснить шизофренией, то сейчас он пришел к выводу — вампирами были на самом деле люди, страдающие болезнью бешенства. Эта идея родилась у него во время изучения антропологических данных и старинных медицинских рукописей. По словам профессора, описания вампиров и больных бешенством людей удивительно похожи. К тому же эпидемия, вызванная этим заболеванием, разразилась в Венгрии именно там, где в это время появились и легенды о вампирах. Так, приблизительно половина страдающих бешенством кусает других людей, многие из них, как и вампиры, не выносят зеркал и сильно пахнущих веществ. Если больной почувствует запах чеснока, которым принято отпугивать вампиров, или увидит отражение в зеркале, то у него могут начаться спазмы горла и мышц лица. В результате этого, отмечал профессор, больной может начать издавать хриплые звуки, оскаливать зубы, а у рта появится кровавая пена. Невропатолог подметил, что большинство вампиров — мужчины, а бешенство среди них встречается в семь раз чаще, чем среди женщин. Вампиры, как известно профессору, не выносят дневного света, а страдающие бешенством также нередко бродят лишь по ночам. К тому же вампиры имеют ненормальную тягу к представителям противоположного пола, и бешеные из-за поражения болезнью мозговых центров, контролирующих эмоции и поведение, имеют повышенную сексуальную активность…
    На вопрос корреспондента о легендарной способности вампиров превращаться в животных профессор ответил уклончиво: люди и животные со схожим яростным и странным поведением могли восприниматься как одно и то же существо.
    Из реальных происшествий, как отмечалось в милицейских сводках, в среде впечатлительной молодежи было зарегистрировано несколько суицидов и около десятка хулиганских нападений, имитировавших поведение вампира…
* * *
    В кабинете начальника отдела особо тяжких преступлений Бабия шло совещание. В задымленном помещении сидела группа оперативников. Их лица были напряженными, а мысли невеселыми.
    —Так, хлопцы, давайте подводить итоги! — сказал полковник.
    — Неутешительные, — тихо заметил кто-то.
    Бабий хмуро глянул на говорившего, встал с кресла и открыл створку окна. В комнате стало больше свежего воздуха, но намного холоднее.
    —Орест Иваныч! Не лето! — поежился от холода заместитель Бабия, майор Поляков, высокий и на первый взгляд худой, но очень жилистый и сильный человек.
    —Ладно, меньше курить надо. — Хозяин кабинета чуть прикрыл окно. — Своди все до кучи!
    —До кучи так до кучи, — отозвался майор с готовностью. — Итак, имеем бунт в Загорской колонии. Выяснилось, что в результате переполоха, вызванного волнениями и попытками суицида, одному из заключенных удалось сбежать. Сбежавший — Вадим Самохвалов, маньяк-убийца. На его совести тридцать семь невинных душ…
    —Прервись на минуту. Где тут справка из института судебной медицины? Зачитай!
    Майор достал из папки документ.
    — Самохвалов Вадим Геннадиевич. Год рождения 1975-й, место рождения село Мга Вологодской области, Россия. Психологическая характеристика… Агрессивная страсть к насилию, убийству, разрушению и устрашению. Насилие — основной способ эмоционального удовлетворения, вызывающий даже сексуальные эмоции, до оргазма включительно.
    — Садист, одним словом, — пробормотал полковник. — Какие будут мысли?
    —Да он давно пересек границу и залег на дно где-нибудь у себя в Вологодской области, — высказал свои соображения один из сотрудников.
    — Мы дали ориентировки на все вокзалы, аэропорты, автобусные станции, в ГАИ, — добавил другой.
    —А толку? — фыркнул Бабий.
    —Толку пока нет, — подтвердил его заместитель.
    — Какой вывод?
    —Орест Иванович! Вывода два. Или успел проскользнуть в Россию, и тогда пусть его ищут соседи. Или остался у нас, но мотанулся в какой-то большой город, где затеряться проще.
    — Это вполне может быть, — протянул полковник милиции неторопливо. — Только вот что я вам скажу. Соседей-россиян он мало заинтересует. Поскольку этот душегуб не у них, а у нас зарезал почти сорок человек.
    — Н-да. Он теперь так нырнет, что его и не достанешь, — тяжко вздохнул майор. — Орест Иванович, вы же знаете, если сбежавшего заключенного не удается найти в первые дни, потом его можно подловить только на очередном преступлении. А тут садист, маньяк…
    — Ладно. Какой следующий вопрос? — после длинной паузы полковник взглянул на свою команду из-под насупленных бровей.
    —«Львовский вампир», как его окрестили в народе. Уже три трупа, с предельной жестокостью…
    —Четыре, по последним сведениям.
    — Да, верно. Врач «скорой», той самой, на которой ему удалось убежать.
    — Подробности побега нас в данном случае не касаются, — сказал полковник. — Убийство доктора мы сами у коллег не будем забирать, на свою шею, пока начальство не распорядится. А я постараюсь, чтобы не распорядилось.
    —Во всех случаях разрывается сонная артерия. А последнюю жертву он вообще сжег в солярии, — доложил один из оперативников.
    —Проверяли, связаны ли жертвы как-то между собой?
    — Никак не связаны. Бармен, бывший официант торгового флота Зиновий Козюба, работал в кафе год. Вторая жертва — студентка университета Богдана Мичковская, не знакома ни с барменом, ни с третьей жертвой.
    Отличница, была на четвертом курсе. Шла на красный диплом. Третья жертва — Вероника Абдулова. Домохозяйка. Муж — бизнесмен. Это ее садист сжег в солярии. Эксперт говорит: уже мертвую, истекшую кровью.
    — Знаю я этого Митю Абдулова. Теперь-то он, конечно, уже Дмитрий Петрович. Он известный боксер в прошлом. Газеты писали о нем: Абдулов — наш отечественный Тайсон. Знаете, почему он так успешен в своем бумажном бизнесе? С ним никто связываться не хочет. Он ведет себя и в бизнесе как на ринге! Просто тупо бьет морду.
    — Понятно. Кроме того что он давит на наш генералитет, он сейчас пытается поднять на ноги все частные сыскные конторы. Ищет эту тварь. Но нам от этого не легче, а сложнее. Какие будут предложения? — спросил своих подчиненных полковник.
    Опера изложили свои мысли по этому делу. Особый упор сделали на то, что преступник непременно оставлял на месте преступления книгу. Как подтвердили эксперты, в двух случаях жертвы читали именно эти книги перед смертью. В третьем случае «вампир» принял за книгу сумку убитой им женщины. Поиск решили вести по объединяющей всех троих детали — по книгам. Бабий поручил своим сотрудникам проверить все места продажи книг: лотки, книжные магазины, супермаркеты. Его зам Поляков предложил пройтись по книжным кофейням. Орест Иванович одобрил предложение майора. И еще полковник посоветовал подробнее поработать с кругом Абдуловых. Возможно, таким образом хотели остановить успешный бизнес «бумажного короля».
    Убийство московского режиссера обсуждали в последнюю очередь. Фестиваль вот-вот закончится, народу на нем из разных стран — тьма. Пока задержана вдова убитого, но уже понятно, что версия «убийство из ревности» сомнительна. Эксперты говорят, что удар кинжалом нанесен тренированной мужской рукой. У женщины, тем более такой тщедушной, как эта Кармен, не хватило, бы сил пронзить грудь жертвы. Оперативники понимали, что из трех дел, которые обсуждались на совещании, самое бесперспективное — убийство режиссера. Слишком мало времени, слишком много подозреваемых. И потом, проверить связи Ветрова, жившего в другом государстве, проверить всех этих аниматоров из разных концов мира, расследовать как положено — просто невозможно. А тут еще российский МИД проснулся со своими нотами протеста. Дескать, у вас в стране погиб наш гений анимации. Почему не приняты меры? И вообще, чем занимаются ваши органы? Все это обсуждалось уже не в первый раз, но ситуация выглядела безвыходной.
    Через несколько часов после совещания Бабий получил свежую информацию. Польские пограничники сообщили, что границу пересек автомобиль марки «шкода», а в нем человек, внешне как две капли воды похожий на Самохвалова. Внешне похож, а паспорт и водительское удостоверение на другую фамилию. Но это полковника не удивило. У матерого преступника должно быть несколько фальшивых паспортов. Может, это документы его очередной жертвы, с переклеенной фотографией. А труп несчастного владельца «шкоды» появится по весне, когда растает снег…
    Получив эту информацию, Бабий перекрестился на портрет президента, и настроение его улучшилось. «Пусть теперь у поляков голова болит», — подумал он, чувствуя, как с души свалился тяжелый камень.

11

   
    Лученко пересилила свое плохое самочувствие ровно настолько, насколько требовалось, чтобы собрать вещи. Все-таки надо отправляться в Крым, будь он неладен!.. Она встала посреди номера, оглядываясь. Так… Сумка собрана, кровать застелена, холодильник пуст. Позвонить горничной, потом вызвать такси — и в аэропорт.
    Зазвонил телефон. Вера недоверчиво посмотрела на монитор — нет, не Андрей.
    —Слушаю.
    — Пани Лученко, я уполномочен…
    — Опять вы? — Это звонил Буланов, помощник Абдулова. — Я же сказала: нет!
    —Секундочку. Послушайте, если деньги вам, как я понял, не нужны и вам все равно, что будет с нашим бизнесом, то наверняка вам небезразлично, что станет с вашими близкими.
    —Что?! — Она села в кресло.
    — Поймите, у нас нет другого выхода, и мы вынуждены использовать любые средства. Слишком многое поставлено на карту. А о вас наведены справки, вы ведь
    догадываетесь — сейчас о любом человеке можно получить полную информацию, тем более с нашими возможностями. Скажем, известно, что в вашей квартире в Киеве сейчас живет ваша дочь с мужем и собакой… Я отговаривал, но если вы будете упрямиться, я не смогу долго сдерживать…
    —Так, — сказала Лученко голосом, от которого у нее самой кожа покрылась гусиными пупырышками. — Наводили справки, значит. Тогда вы должны были узнать, что заставлять меня бесполезно, а угрожать — опасно.
    -Но…
    —Так получи!!! — рявкнула она.
    В трубке ойкнули, связь прервалась. Вера, тяжело дыша, положила телефон на гладкую кожу мягкого уголка. Оперлась локтями о стол, закрыла глаза ладонями. Она не знала, что случилось теперь с Булановым. Он сам напросился. Она не виновата. Нечего угрожать близким, это табу. Может, она и перестала слышать тонкие взаимосвязи, но если надо, защитит близких и на расстоянии!.. Особенно если разозлить.
    Очень редко случалось, чтобы она сердилась по-настоящему. Ну может, два-три раза за всю жизнь. Однажды у того, кто имел неосторожность ее рассердить, от Вериного взгляда покраснела кожа, образовалось раздражение типа крапивницы и долго не проходило. В другой раз вышло так, что вызвавший ее гнев человек несколько раз спотыкался и падал…
    Телефон зажужжал, завибрировал, пополз по дивану, как жук. Потом заиграла мелодия. Опять! Пусть провалится этот город вместе с его влиятельными людьми, вампирами и прочими стихийными бедствиями!.. Скрипнув зубами, она взяла телефон. Словно сжалившись, монитор показал: Андрей… Ура! Никогда еще фрагмент «Вальса цветов» Чайковского не звучал так упоительно.
    — Привет. Это я, — хрипловато сказал Двинятин.
    — Что с тобой случилось?! — Вера с такой силой сжала серебристую коробочку, что у нее пальцы свело судорогой, но она не обратила на это внимания.
    — Ничего. Со мной все в порядке! — бодренько соврал пропавший ветеринар. — Верочка, что ты себе вообразила?
    На расстоянии от своей подруги ветеринар забыл, с кем имеет дело.
    — Паразит! Почему пропал? Какого… не звонил?! Когда с тобой все в порядке, ты звонишь каждый день. Ладно, Андрюша. Перестань врать! Что с тобой стряслось?
    — О господи! Бесполезно тебя убеждать. Ничего страшного, ну, немного поранил глаз. Но мне уже наложили швы. Все в пределах нормы. Годен к строевой. Не волнуйся, пожалуйста…
    — Значит, у тебя травмирован левый глаз. — Вера почувствовала, как ноги становятся ватными. Она ясно увидела ярко-синие глаза своего любимого, и слезы потекли по ее щекам.
    — Эй, волшебница! Я уже не спрашиваю, откуда ты знаешь, что именно левый, а не правый. Хожу, как Билли Боне, с повязкой на глазу. Мне только попугая на плече не хватает. Чтобы он орал «Пиастры! Пиастры!» — Двинятин пытался свести все к шутке.
    —Я те дам попугая. Небось, птица поранила? Лучше я тебе сама все глаза повыцарапываю, — с облегчением сказала Вера. — А потом перецелую и вставлю обратно.
    — Согласен. Кстати, скоро предоставлю тебе свои глаза. И прочие части тела. Признайся, это ты меня через министра чрезвычайных ситуаций вычислила? Потому что я был за пределами связи, да?
    — Министра? — Вера искренне удивилась. — Ситуация была, может, и чрезвычайная, но при чем тут министр? Ничего не знаю. Ну-ка, быстро рассказывай.
    —Да ворвались к нам в лагерь, понимаешь, ребята эмчеэсники, всех перебудоражили. Где тут у вас, спрашивают, Двинятин, подайте нам его на блюдечке, министр требует. Я уж думал, перепутали меня с кем-то и прилетели хватать и сажать. Приготовился обороняться по всем правилам, каждого упаковать аккуратно в полиэтиленовый контейнер и министру лично отослать…
    —Кончай свои шутки! Серьезно, зачем искали?
    —Да я серьезно! У нас в экспедиции есть ребята из их министерства, только из другого отдела, пытались выяснить, те ни в какую — только меня, и норовят в вертолет посадить. Представляешь? Я им говорю, к министру не могу, хотите — давайте с ним связь, а не то… В общем, до драки не дошло, сообразительные оказались. Наладили быстро прямую связь, министр мне — почему, дескать, прячетесь, вас из Львова требуют, объявили чуть не все- украинский розыск… Так что не рассказывай мне, что ты ничего не знаешь, милая! — перешел в наступление Двинятин. — Только ты могла такое организовать. Ну не хочешь говорить, что это твои проделки, не говори… А телефон не работал, потому что я был в «яме», в зоне отсутствия сигнала. Там в Крыму горы есть, помнишь?
    —Честное слово, я не объявляла розыск. Я была в зоне отсутствия тебя, — сказала Вера, подумав с теплом: «Ну, Лидка! Во дает». — Просто собиралась уже лететь в Крым на деревню дедушке. И искать тебя наобум. Но от меня ты так легко не отделался бы, как от ребят-чрезвычайщиков. Погоди, я тебя еще проверю. Устрою аудит. Как там лаборантки поживают?
    Андрей весело рассмеялся. Льдина, засевшая у Веры в груди, начала подтаивать.
    — Кстати, я ведь тоже беспокоюсь, — заявил Двинятин. — У вас же там по улицам вампиры бродят. Поэтому моя проверка будет раньше твоей.
    —Ура! Андрюша, ты приезжаешь? Когда?
    —Да вот, хотел сделать тебе сюрприз и нагрянуть неожиданно. Но ты ведь не любишь сюрпризов…
    —Я их терпеть не выношу.
    —Прилечу на выходные. Потерпишь до выходных?
    — Потерплю. Нас поселили в гостинице «Арена».
    — Буду в субботу утром. Целую.
    —И я тебя…
    Вера Лученко, дипломированный психотерапевт и вполне взрослый человек, повела себя так, словно сама была своей пациенткой. Она радостно завизжала, потом закружилась по номеру, раскинув руки, точно маленький одноместный самолетик. «Как же я люблю пострадать! Как же мне нравится чувствовать себя слабой и беззащитной маленькой девочкой! Но с ним все в порядке — вот самое главное, самое-пресамое важное на свете!» На радостях она даже погладила ладошкой коробочку своего мобильника, еще несколько минут назад глубоко ненавидимого ею предмета.
    Что ж!.. Теперь, когда установилась гармония, можно и делом заняться. Ладно, попробую помочь друзьям-аниматорам. Тем более что заодно, возможно, помочь получится и его высочеству бумажному королю.
    Кровь бурлила, радость кипела в теле маленькими пузырьками, как в шампанском. После безвоздушной паузы хотелось бурной деятельности. Прежде всего — Оле домой позвонить. Не беспокоил ли их кто?.. Нет, дома порядок, Пай скучает, но исправно выгуливается и ест. Хорошо. Тогда она позвонила по номеру давешнего
    Буланова. Трубку взял кто-то другой, узнав, кто звонит, испугался и одновременно рассердился — это было слышно сразу. Не успела Лученко ничего сказать, как ее принялись стыдить — наверное, второй помощник, у Абдулова голос другой, — вот, из-за вас человек травмирован, оглох на правое ухо, сидит забинтованный, что за дела, с вами по-хорошему…
    — Молодой человек, — сказала Вера, и в трубке испуганно заткнулись на полуслове. — Ваш коллега сам виноват. Со мной нельзя так, как он разговаривал, и вам не советую, запомните на будущее. А звоню потому, что согласна помочь найти убийцу Вероники Абдуловой… Тихо, тихо. Помощь, если понадобится, приму. Сама скажу какую. Все.
    Так, теперь Лидка, подруга моя неугомонная. Надо же, до самого министра дошла артистка! Ну и связи, мне бы такие… Ты что же это, Завьялова? Решила мне любимого из-под земли достать? Откуда у тебя министры в знакомых? Ладно-ладно, прощаю. Знаю, ты же любя. Да, нашелся и позвонил, потом расскажу. Скажи своим боссам, что я теперь довольная и радостная и могу начать спасать их драгоценный фестиваль. Да-да, ты меня знаешь… И я тебя, между прочим, тоже. Но Мамсурову и Батюку скажи: пусть потом не жалуются, что втравили меня в это дело. Пусть не раскаиваются потом. Я же их вопросами замучаю, нос свой буду совать куда не надо… Веселись, дитя мое, веселись. Я тоже радостная. Спасибо тебе, Лидуша, серьезно. Оценила…
    Ну-с, продолжаем бурную деятельность. Лученко посмотрела на свои маленькие наручные часы. Удобно ли? Но, с другой стороны… Между ней и ее абонентом была давняя договоренность: в случае крайней необходимости звонить в любое время дня и ночи. Федор Афанасьевич Сердюк, генерал министерства внутренних дел, был давним другом Веры Алексеевны. Когда-то она вылечила от застарелого заикания его красавицу жену, и с тех пор они дружили. Генерал порой просил посодействовать, пользовался ее способностями. Она помогала, если эта помощь не шла вразрез с ее представлениями о справедливости. И сама иногда просила его о помощи.
    Вера набрала номер, который помнила наизусть.
    —Добрый вечер, Федор Афанасьевич! Извините за поздний звонок.
    — Рад слышать, Верочка! Добрый, добрый, — приветливо откликнулся генерал. Из-за разницы в возрасте он к ней обращался по имени, а она к нему уважительно по имени-отчеству. — Разве это поздно? Ты ж знаешь, я «сова». Что стряслось? Ты в порядке?
    —Спасибо. У меня все нормально. Нужно посоветоваться.
    —Слушаю тебя.
    Вера рассказала Сердюку об убийстве режиссера Эдуарда Николаевича Ветрова. Четко, без излишеств описала все, чему была свидетельницей сама, рассказала и о том, что милиция арестовала вдову покойного. Генерал задал несколько коротких вопросов.
    —Думаешь, не она? Зря ее прихватили? — Федор Афанасьевич высоко ценил Верину интуицию и профессионализм.
    —Пока не знаю. Мне нужно с ней поговорить.
    — Что требуется от меня? — Сердюк был по-военному прямолинеен. И это его качество Лученко очень нравилось. Общение с генералом было продуктивным и не требовало «китайских церемоний».
    —Федор Афанасьевич! Хочу попросить вас… — Она изложила ему суть просьбы коротко и ясно.
    —Ты в какой гостинице?
    —В «Арене».
    — В течение часа с тобой свяжутся.
    С ней связались через полчаса. Она договорилась с руководителем отдела, который занимается убийством. Ветрова, встретиться завтра.
    А пока ей хотелось побыть в покое, прислушаться к гармонии, возникшей после разговора с Андреем. Ходить по морозным улицам? Только не сейчас… Она зашла в картинную галерею неподалеку. Гулкий звук шагов по пустым залам успокаивал душу. Мифологические персонажи смотрели на нее со старых полотен.
    От радости все ее чувства обострились. Окружающее снова говорило с ней, сообщало свои секреты и выбалтывало тайны. А уж портреты людей — тем более. Ничего удивительного, если вспомнить, что еще древние врачеватели, египтяне и китайцы умели определять заболевания по лицу человека, формам тела, по цвету кожи и даже по выражению глаз. Старик, написанный Рембрандтом, страдал атеросклерозом: морщины под глазами и крошечная белая дужка в левом зрачке говорили о высоком содержании холестерина в крови. Мимолетно, не задумываясь даже, наоборот — думая о своем, Вера ставила старику диагноз. В ней работал свой автономный регистрирующий аппарат, сообщающий: припухлый нос, точки на щеках… явно кожное заболевание. Темные вены на лбу — пожалуй, ревматизм. Параллельно она просто любовалась темноватой старой живописью.
    «Да, — думала она, — мы, доктора, не способны полностью отрешиться от своей профессии и во время наслаждения искусством. Вот, пожалуйста, поставила диагноз старику Рембрандта… Но можно и о художнике многое почувствовать». Однажды ее учитель, замечательный психиатр, дал студентам задание: пойти в музей, посмотреть картины Михаила Врубеля и попытаться поставить ему диагноз. Некоторые, и Вера в том числе, угадали. Профессор в подтверждение эксперимента зачитал выдержку из медицинской карточки Врубеля. В ней значилось: «…состояние маниакальное, возбужденное. Идеи величия: он — император, пьет только шампанское, он — музыкант, его голос — хор голосов. Склеивает из бумаги платки, проводит штрихи — карандашами, углем. Собирает мусор, возится над ним. Говорит — выйдет Борис и Глеб».
    Чтобы понять произведение, не обязательно знакомиться с его автором. Порой даже противопоказано. Но чтобы понять художника, почувствовать его как человека, обязательно нужно изучить его произведения. Значит… Значит, нужно посмотреть мультфильм Ветрова, «История дуба». А вдруг тогда станет ясно, кто и почему его убил? Или хотя бы разгадка приблизится…
    Сказано — сделано. Она позвонила Лиде и попросила ее все устроить. И уже через час Мамсуров завел Лученко в просмотровый зал, чтобы дать ей возможность увидеть фильм в полном одиночестве.
    На экране короткими точными штрихами нарисовался дуб. Историю дерева, которому исполнилось около тысячи лет, рассказывали рисунки и мужской голос за кадром. Голос посетовал, что дуб не умеет разговаривать, а то бы он мог многое поведать. Вера узнала голос Эдуарда Ветрова, который своей обыденностью, антиартистичностью великолепно оттенял артистизм картины. Когда-то дуб был молодым хрупким дубком, и любая случайность могла пресечь его рост. Его гнули ураганы, бил град, жгло солнце… Мимо деревца быстро сновали ноги в старинной обуви, сами люди были размыты и нечетки. Они — лишь фон, задник сцены, декор истории, а главный герой — само дерево. Люди появлялись и исчезали, звенели оружием, убивали друг друга и погружались в землю, таяли в ней. А дубок креп, рос и становился все сильнее, весело помахивая молодыми листьями — ладошками в зеленых перчатках. Вот он уже могучий дуб-великан, людей почти не видно, они где- то внизу, уже не страшные, мелкие. А внимание дерева сосредоточено на листьях, ветвях, стволе. Он разговаривает с каждой букашкой и птицей, играет дождевыми каплями.
    Кожа-кора, сперва молодая, постепенно покрылась морщинами, как лицо старика. Штрихи коры образовали что-то похожее на лицо дуба: глазные впадины, нос, рот… И дерево уже напоминает какое-то странное существо — помесь растения и человека. Дендроид, дубочеловек, патриарх — от него шли волны мощной мужской плодоносной силы, гигантская раскидистая крона обещала покой и защиту. Будничный голос за кадром, делая ударения не всегда правильно, сообщил, что в середине семнадцатого века была страшная засуха, свирепствовала чума, дубу не повезло, часть его кроны буквально истлела на солнце, остались лишь иссушенные безжизненные ветви. Но рядом выросли другие руки-ветви, налились мускулатурой. На стволе появились наросты, огромные наплывы коры. Менялись времена года. Зимой опавшие коричневые листья покрывались причудливым узором изморози. Весной робкие салатовые листочки прорастали из толстых рукавов-веток, точно детские пальчики в шерстяных перчатках. Пичужка щебетала внутри зеленой муфточки, весеннее солнце проблескивало сквозь ветки. Неожиданные заморозки — и молодые листья погибли от холода, увяли, затем потемнели, почернели… Сердце Веры сжималось от жалости ко всему этому, едва рожденному и сразу погибающему от стужи.
    Вот благодатная осень. Дуб весь укрыт желудями, это удачный год. Экран закрывает зеленая туча новых молодых листьев и маленьких тугих желудят. А вокруг патриарха уже стоят окрепшие молодые дубы, рожденные из этих желудей, плоть от плоти его… Вот и они крепнут, наливаются мощью, матереют…
    Страшной силы буря потрясла дубовое племя. И многовековой вождь рухнул, расколотый молнией, приняв на себя основной удар стихии. Упал, вытянувшись между деревьями и кустами, никого не повредив. Грустно поникли остальные деревья, заиграла печальная музыка. А от могучего упавшего ствола отделился призрачный силуэт, он ушел под землю и тысячей рук обнял корни своих детей, поддерживая ладонями всю дубовую рощу. Голос за кадром тихо, запинаясь, но в то же время и уверенно говорил: если знаешь о бессмертии души, то принимаешь неизбежность смерти как продолжение целостности жизни. И тогда твой путь — не к концу, а дорога из вечности в вечность, к радости познания, к бесконечному обучению принятия мира…
    Если б кто-нибудь спросил у Веры, почему по ее щекам текут слезы и при этом она улыбается, она не смогла бы объяснить. Ей ведь просто показали жизнь одного дерева. Но показали так, что ее душа переполнилась одновременно счастьем и горем, увидела жизнь и смерть. Как будто не о дереве этот фильм, а обо всех на свете. Это было что-то совершенно новое, таких фильмов она никогда прежде в своей жизни не видела…
    Вернувшись в свой номер, она принялась анализировать. Почему эта «История дуба» так потрясла ее? Кроме непафосных мыслей о жизни и смерти — точной проработкой деталей. Здесь, в фильме Ветрова, они выступали как самостоятельный компонент. Деталь — это часть целого. Кино выделяет эту часть, ограничивает ее рамкой экрана, показывает как что-то художественно завершенное. Деталь работает как самостоятельный художественный образ. И потрясает… Лученко было ясно: фильм этот — не просто анимационное кино. Его будут смотреть и через десять лет с тем же чувством потрясения, что и сегодня. Значит, Ветров создал шедевр. Значит, ей повезло, и тот смешной Пират, с которым было так легко, так весело проводить свободные часы в незнакомом городе, — действительно гений. Она общалась с гением, как если бы ей вдруг удалось походить по Львову в обществе Моцарта или Гоголя…
    «Громко звучит», — подумала Вера. Странно звучит, но, в сущности, чем гений отличается от не гения? Может быть, гений — это человек, который не умеет впитывать стереотипы… Ошибка эволюции. Он антисоциален, мимо его сознания как-то пролетают такие всем понятные вещи, как дважды два — четыре, переходить только на зеленый, «е» равняется «эм цэ» в квадрате, при встрече надо здороваться, если яблоко подбросить, оно всегда упадет, и так далее. Вот почему гений делает свои гениальные открытия там, где никто не может: он видит своим чистым, незамусоренным шаблонами взглядом утраченную для обычных людей изначальность. Получается тогда, что гений — это дикарь? Может быть, но с невероятной тягой к созиданию, в отличие от настоящего дикаря.
    Вера вспомнила своих приятелей, семью Матюшко, живущих в пригороде. Люди заметили через пару лет азартного скашивания травы, что на зеленом газоне растут умные одуванчики. Они не вырастают выше двух- трех сантиметров, прижимаются к земле, спасаясь от косилки. И расцветают торопливо, в одну ночь, запуская свои парашюты с семенами. Одуванчики умные, они усвоили правила выживания: не высовываться, не выделяться, не рисковать. А гений — это одуванчик, не замечающий косилку. Он не умный, он — просто гений.
    И потому его часто скашивают. Его не любят. С ним трудно. Он другой.
    Вере показалось, что она нащупала часть ответа. Можно ли убить за такой фильм? Можно ли простить гениальность? М-да… Творение Ветрова-Моцарта она видела, теперь осталось выяснить, кто Сальери. Может, вампир-маньяк тут ни при чем и Ветрова убил кто- то другой?..
    Пора было ложиться спать. Она забыла на радостях о своих предсонных тревогах, что ей может присниться очередное убийство. Заснула быстро. Ей приснился Ветров, он держал в руке чашку кофе. Чашка, как в мультфильме, вдруг оживала и… хватала бородатого Пирата за горло. При чем тут горло, ведь он убит кинжалом?.. Черная жидкость из чашки лилась на пол, лужа становилась все больше, больше… Но Вера взмахнула ресницами, и лужа исчезла. Появился блокнот, рука Ветрова принялась рисовать карандашом что-то знакомое…
    Она не успела разглядеть, что рисовал художник: погрузилась в тихий, глубокий покой без снов.

12

   
    После завтрака анимационная программа продолжилась в кинотеатре «Кинопалац». Большинство участников туда и направились. О трагедии напоминала лишь траурная креповая лента в петлице Батюка. Вслед за ним черные ленты вдели в свои петлицы остальные аниматоры. В официальных пресс-релизах говорилось: «Фестиваль является смотром лучших работ киношкол мира и режиссеров- аниматоров. Он призван содействовать обмену опытом представителей различных киношкол, поискам новых идей, тенденций и путей развития мировой анимации».
    Зрители официальных релизов не читали, но зато они знали, что фестиваль — это очень интересно. Поэтому зал «Кинопалаца» был набит битком.
    Лученко сидела в седьмом ряду, в центре. В соседнем кресле девочка все время хихикала, и Вера ловила себя на том, что ей тоже хочется смеяться. На сцене выступал венгерский режиссер и художник Иштван Надь с уникальным сольным номером. Это было совершенно непривычное, невиданное для львовской публики анимационное шоу. В его умелых руках всего два материала — песок и стекло — превращались в маленький театр. С помощью этих нехитрых, простых составляющих он показывал историю сотворения мира. Иштван «рисовал» рукой по песчинкам, рассыпанным по стеклянному полю, и проецировал их изображение на большой экран. Получались настоящие сценки из Ветхого Завета. Когда Надь превратил песок в снег и вылепил из песчинок снеговика, зал взорвался бурным восторгом. Зрители не жалели ладоней.
    Затем они посмотрели «Ручей». На Верин вкус фильм был вполне симпатичным. Единственный недостаток — слишком явный упор делался на тему целебных свойств минеральной воды. Впрочем, львовяне, разогретые представлением венгерского режиссера, встретили «Ручей» достаточно тепло. После просмотра на сцену поднялись Мамсуров, Завьялова и молодой режиссер. Под поощрительные аплодисменты вынесли корзину розовых гвоздик. Создатели фильма с чувством раскланялись, и по ним было видно, что они совершенно счастливы.
    Вера смотрела на них и думала о странном устройстве человеческой психики, о спасительном ее свойстве — забывать плохое. Недавно был убит Ветров, а спустя некоторое время его коллеги уже радостно улыбаются, принимая цветы от публики… Ей захотелось уйти. Она тихонечко протиснулась мимо веселой девочки и ее мамы, своих соседей по ряду.
    Одевшись в фойе, она решила пройтись пешком до гостиницы. Хорошо, что она ушла. Ведь после презентации фильма непременно будет банкет с тостами и обязательными славословиями. А у нее было совсем не то настроение, чтобы праздновать. Вера задумалась. Вновь загрустила, Андрея вспомнила… Вспомнила их любимую с Андреем шутку: «Господи, сделай меня тем, кем я кажусь своей собаке»… Хочется домой, в Киев, к ласковому спаниелю Паю, она по нему соскучилась. Но больше всего по Андрею. Скорей бы уж с ней встретился полковник, знакомый Сердюка! Деятельность — это лекарство от тоски.
    Словно услышав ее, позвонил водитель полковника милиции и спросил, куда за ней прислать машину. Вера посмотрела название улицы и сказала. Через пять минут подъехала черная «Волга», ее привезли в городское управление МВД, провели по коридорам в кабинет. На двери она прочитала: «Начальник отдела по расследованию особо тяжких преступлений полковник Бабий О. И.»
    В кабинете навстречу ей энергично привстал мужчина лет пятидесяти, плотный, небольшого роста. Он сразу же взял инициативу разговора в свои руки.
    —Федор Афанасьевич очень тепло о вас отзывался. — Он рассматривал Веру с нескрываемым любопытством. Судя по взгляду, фамилия Бабий ему подходила как никакая другая.
    — Орест Иванович, я могу встретиться с Кармен Ветровой? — нетерпеливо встряхнула каштановыми кудрями Лученко.
    Бабий очень удивился.
    — О!.. Погодите, Вера Александровна, куда вы торопитесь? — ласково-настойчиво промурлыкал он. — Давайте сперва поговорим о том, как вы собираетесь оказывать услуги правоохранительным органам. Федор Афанасьевич мне так и сказал: «Вера Александровна может оказаться очень полезна следствию»…
    —Вера Алексеевна, — поправила она хозяина кабинета. Решительно сказала: — Вас просили оказывать мне всяческую помощь. Не так ли?
    —Так я ж не против. Кто бы спорил? Но у меня есть законные вопросы, Вера Алексеевна. Прежде чем допустить вас к… э… подследственной.
    —Хорошо, задавайте вопросы, — смирилась Вера с неизбежным, попутно рассматривая кабинет.
    Это был на первый взгляд типичный офис старшего офицера, обставленный в соответствии с правилами: казенной мебелью, приличествующей чину. Одну из стен полностью закрывали книжные полки. Там стояла профессиональная литература: принятые Верховной Радой законы, официальные отчеты, законопроекты, справочники, книги по истории, тома по криминологии и судебной медицине. Неожиданной деталью оформления кабинета служили литографии Львова. Выполнены они были, видимо, очень хорошим художником-графиком, поскольку давали ощущение приятного узнавания уголков старого города.
    — Как давно вы знакомы с Ветровой? Где и при каких обстоятельствах встречались с Кармен Рустамовной?
    —Знакома сутки. Встретилась здесь, на фестивале.
    — Ой ли? Зачем же обманывать? Мы ведь все проверим! — погрозил пальцем полковник.
    —Что? — теперь удивилась Лученко. — Так… Всякому терпению приходит конец. — Она поднялась со стула.
    —Вы какая-то чересчур строгая, — сказал Бабий. — Расслабьтесь, сядьте…
    — У меня мало времени, Орест Иванович. А у вас его и того меньше. До конца фестиваля осталось всего три дня. Вам же Сердюк объяснил, что я могу помочь в расследовании?
    —Да. Генерал Сердюк сказал, что вы можете… Но вы ведь психолог, а не сыщик. Так что я сомневаюсь… Вы, наверное, консультируете по проблемам семьи и всяким там фэн-шуй. Теперь это очень популярно. — Он смотрел на нее с ленинским прищуром, очень похожий сейчас на вождя мирового пролетариата своей сверкающей лысинкой и улыбкой всезнайки.
    — Во-первых, фэн-шуй, наука гармонии, которая помогает отыскать и правильно направить положительную энергию в доме, — очень увлекательное занятие. Но не мое. Кстати, не очень-то я верю в такие науки. Есть люди с собственной сильной энергетикой, они преодолевают неблагоприятные обстоятельства, мысли, слабость духа. В доме у таких людей устанавливаются собственные энергетические законы и правила, и если даже что-то не по правилам фэн-шуй, это не влияет отрицательно. Наоборот, все гармонично именно из-за сильной энергетики таких людей. Подозреваю, что придумал фэн-шуй именно такой человек, и годится эта наука только для тех, кто плывет по течению. Кто-то из великих сказал (кажется, Вольтер), что этикет — это ум для тех, у кого его нет. Так и фэн-шуй: по-моему, это наука о правильной энергетике для тех, у кого своей нет…
    —С вами очень интересно общаться, Вера Алексеевна, но…
    —А во-вторых, если вы так настроены, не будем отнимать время друг у друга. Я и без вашей помощи найду убийцу, только не так скоро.
    — Но я, ей-богу, не понимаю, чем вы можете быть нам полезны… Найдете убийцу? Хм, вы не имеете права вмешиваться в следствие. У вас же нет лицензии на частный сыск?