Скачать fb2
Юлов Юрий Фермер

Юлов Юрий Фермер



    ЮРИЙ ЮЛОВ
    ФЕРМЕР
    ЗООМОРФНАЯ ФАНТАЗИЯ
    Кто мы? Что и кто делает нас нами? Казалось бы, принадлежим самим себе и сами себя лепим. Но почему практически никто из толковых парней, взращенных в обыч­ных семьях, не может себя реализовать? Почему мы в своем круге зачастую встречаем людей, чье место на простой монотонной работе, качество выполнения которой на­прямую зависит от усвоения пяти-шести-десяти отработанных приемов? Не слишком ли сильно влияние воспитания? Оно не сильно - всеобъемлюще... Самохвальное выражение «Ген пальцем не раздавишь» применимо к потомкам, у которых не пре­рывался контакт с предыдущими поколениями и которым были даны (в мантрово- дидактической и эмоциональной формах) сведения о еще более ранних пращурах.
    Слоны, родившиеся в неволе, не имеют бивней, одомашненной кошке вместо двухкилометрового утреннего пробега достаточно пространства среднестатистиче­ской квартиры. Конечно, отбор-отбор. Который чуть ли не в шутку назван есте­ственным.
    Человека на протяжении всей жизни преследует дилемма: «Сдайся или изменись!» Состоявшаяся личность может делать выбор, лавировать, искать компромиссы. За ребенка делает выбор основной (без иносказаний) инстинкт.
    Автор
    Бывший врач Дмитрий Турчин, уволенный за взятки из поликлиники райцен­тра, находит работу в столичном агентстве «Incub». Работа представляет­ся непыльной и экзотической - Океания, отдаленный остров... Увиденное на острове Шонера (дети, воспитанные животными) не повергает Турчина в шок: врачи намного больше, чем обычные смертные, осведомлены об особенностях и загадках человеческой психики. К людям, волею судьбы живущим рядом с ним, он относится не по молодому возрасту философски.
    Внезапный перелом событий, к тому же в нескольких направлениях, застав­ляет покинуть остров. С некоторыми приключениями Турчин добирается до своей Родины. Дмитрий Викторович обособляется, грустит, мечется, но в конце концов возвращается в родной провинциальный городок. Пребывание на острове оставляет след в сознании бывшего врача. Устроившись в ветеринар­ную фирму и более-менее наладив жизнь, он обнаруживает в себе склонность к писательскому ремеслу. С помощью бывшего журналиста, а ныне бомжа Валер­ки Жеребцова, соратника по Ферме, подготавливает и дает материал в рас­хожую газету «Сенсация и обыденность». Гглавный редактор Чайкин не собира­ется публиковать откровения бывшего врача и нынешнего ветеринара, хотя его корреспондент Кирилл Гоадовский предъявляет факты, подтверждающие правдивость повести Турчина.
    Я - учредитель и главный редактор популярнейшей еженедельной га­зеты «Сенсация и обыденность» Владимир Чайкин.. Не сомневаюсь, что вы не только читали нашу газету, но и являетесь ее горячими поклонниками. Теперь, когда издание раскручено и поставлено на поток, проще. И порой меня охватывают чувства сродни тем, которые испытывает знаменитый артист во время концерта или же популист-оратор на митинге. Только подписчиков десять тысяч А в розницу уходит втрое больше. Есть, конечно, и возврат,, который тоже не пропадает: сеть распространителей сбывает (хотя и с некоторым опозданием) нераскупленные экземпляры томящейся в электричках публике. Однако расслабляться никогда не следует. Конеч­но, пятьдесят тысяч - это не миллионные тиражи застоя, а тем более начала перестройки, но все-таки, все-таки... По нынешним меркам, когда некоторые центральные литературные журналы с раскрученным лет пятьдесят назад брэндом не всегда могут превысить число читающих над числом пишущих...
    Но, собственно, речь не о деле, которому я посвящаю жизнь. Речь идет о некоторых а.вторах, с которыми воленс-ноленс приходится сталкиваться. В общем-то мои «коры» сами неплохо справляются со своими обязанностя­ми. Тут главное - не закармливать, а то станут жирными, заносчивыми и неповоротливыми.
    Или как Оксанка Бессмертнова.. Плачу-доплачиваю-подкидываю, а ей всё мало. Ты покажи, у кого много, - пусть поделится! И талантлива же! Правда., ее«сенсации» и «обыденности» все больше криминальный оттенок носили. Ну, я ей организовываю дочернюю газету«Криминальный вестник» (хоть учредитель - я, конечно). Покрутись с мое! А она - замуж за бизнес­мена с гуманитарным образованием. А он у меня - и Бесмертнову, и«Кри­минальный вестник». Оксану, как говорится, по любви, а уж «Вестник» - по полному со мной расчету. И держатся на плаву, черти! Порой сам сунусь в киоск номерок из любопытства купить. «Нету, - говорят - Вчера всё продали!» Работают приблизительно как мы: что у информаторов возь­мут, что сами напишут, что из Интернета скачают, глядишь - номер как картинка! Но до нашего размаха у бизнесмена-романтика деньжат не хватит...
    В общем я о Дмитрии Турчине. Заходит ко мне Градовский (мой корре­спондент; бойкий парень, но рогастый, временами увлекающийся) и пока­зывает папочку. Так и так,, говорит, материал, кажись, наш, но объем великоват. И без названия. Сами, мол, какое вам подойдет, поставите. Автор - дилетант в писательском деле, порой высокопарен, часом мелочен, однако показалось интересным, поэтому поработал. Подчистил то есть. Странички, естественно, красные от правок - порой целые абзацы пере­писаны. Но аккуратненько всё, как обычно Градовский делает.: ненужное до неосмысления - зачеркнуто, вставки отпечатаны и вклеены - читать можно. Наверное, порой такие ляпсусы встречались - хоть мусорку рядом с собой ставь! Я-то понимаю, что Кирилл просто так и трех букв на за­боре не прочитает, не то чтобы обрабатывать перед докладом главному. То есть, так мыслю, зацепило. Но виду, естественно, не подаю:
    - Не тем ты занимаешься, Кирилл! Ты от самотека отбиваться должен, а не время на него тратить! Всё, елки-палки, налажено, а тебе неймется... Попал в струю и не вихляй! И на авторских гонорарах - какая-никакая экономия.
    Короче, не стал я графомана-дилетанта читать: положил текст на полочку, а Градовского отправил в командировку к одному самородку по телекинезу; сосед его написал (кстати, член Союза кинематографистов): пустую рюмочку от себя отодвигает, а полную - притягивает. Самородок,, конечно, а не член. В смысле, что член писал, а самородок двигает.
    Да беда, что этим не кончается. Пожаловал ко мне через пару недель тот самый графоман - Дмитрий Турчин.. Докладывает, кепчонку снимая, залысинками подсвечивая. Так, мол, и так: Градовский говорит, что об­работал и вам для окончательного решения передал,, а дальше от него не зависит. Хотелось бы ваше решение услышать.
    Ну я, естественно, не глядя рукой - за спину, рукопись - на стол (мол, мы только и делаем, что о вас думаем) и эдак вежливо: давно ли, мол, в писательство ударились? Какое у вас образование? Чем по жизни занимае­тесь? Почему выбрали именно «Сенсацию и обыденность»? На чем основано ваше произведение?
    А он так очень даже конкретно: «Ранее не писал, не публиковался. Об­разование - медицинский институт. Пока устроился в частную ветери­нарную фирму в одном из районных центров. «Сенсация и обыденность» предпочтительна тем, что публикует сомнительные с точки зрения обывателя материалы, а в солидные издания с такой тематикой не до­пустят Произведение есть описание реальных событий, произошедших со мной, как бы анекдотично это ни выглядело».
    Так и сказал: «анекдотично»!
    Ну, я распространился, что среди врачей писателей немало, поздравил его со вступлением в эту славную плеяду, затем сослался на дефицит вре­мени, пообещал его опус тщательно рассмотреть, дал старую визитку с поменявшимся телефоном и попросил перезвонить через месяц.
    А этот писака разочарованно тянет: «Через месяц?»
    Тут уж я более жестко, хотя и с хмурой улыбкой: «Да, раньше не по­лучится!»
    Он за дверь, а я, поскольку время было - рабочий день к концу шел - и импульс появился (все ж общение с авторами напрягает), раскрыл руко­пись и стал читать.
    ПРЕДИСЛОВИЕ
    Знакомо ли вам чувство унылой повторяемости будней, которое начинает при­ходить, когда проживаешь первые три десятка лет из отмеренного тебе срока?
    Родители такие же заботливые и занудные, как и в шальную пору твоей юно­сти, только постарели и безнадежно отстали от бега реки времени. Ты, барахтаясь, плывешь, а они, не в силах помочь реально, посылают нравоучения с берега, по­лагая, что тем самым выполняют свой долг.
    Не так, как думалось, складывается и в собственной семье. Семь лет, прожи­тые под одной крышей и под одним одеялом с чужой в общем-то женщиной, без следа развеяли розовый туман влюбленности и окончательно убедили, что она так и останется чужой до конца дней. Жестокий Амур болезненно тащит стрелу из сердца зрелого мужчины, некогда так сладко вонзенную в сердце юноши.
    Работа, которой ты посвящаешь основные силы и лучшие годы, также не от­вечает взаимностью. Инициатива рубится на корню, уродуется или присваива­ется вышестоящими, которым наплевать, по большому счету, на всё, кроме соб­ственной должности. Оплата труда совершенно не связана ни с результатом, ни с затратами - она представляет форму пособия, размер которого не позволяет ни нормально жить, ни взбунтоваться.
    Что еще? Пожалуй, можно вспомнить пару-тройку друзей, которые встречают­ся с тобой, когда им тоскливо или весело, и со вкусом оформленное частное кафе «Кокос» Коваленко Кости, бывшего одноклассника. В «Кокосе» не запрещают приносить и распивать то, чего нет в ассортименте. Впрочем, посетители (в том числе и ты с друзьями) умудряются низвести кафе до помоечно-забегаловочного уровня, что и узаконили прыткие тинейджеры выразительным зеленым граффити на нежно-белой пластиковой облицовке: <^девь видят аікашы». А что делать, если кафе находится по дороге оттуда, где тебя не ценят, туда, где тебя не любят?
    Пожалуй, можно добавить, что прописка в задрипанном районном центре стальными цепями приковывает тебя ко всему вышеописанному.
    Хочется разорвать оковы обыденности и попытаться начать всё сначала. Но сдерживает уже появившийся в жизненном кредо консерватизм. И ты в очеред­ной раз покорно соглашаешься и робко оправдываешься в ответ на телефонные наказы-упреки: «Да, я знаю, что вы ждете внуков, но не всегда получается, как хочешь. Нет, ну какая пьянка? - просто посидел с друзьями.» Как всегда, ста­новишься к мойке и перемываешь груду посуды, потому что у твоей благоверной по отношению к домашним работам две постоянных бесспорных отговорки: или творческий взлет, или депрессия. Литинститут, он, знаете, мозги и психику кор­ректирует весьма своеобразно. Будь она в своей среде - проявилась бы. Отбро­шенная распределением и институтом прописки в районную газету - дурит и чах­нет. Снова, старательно кивая, выслушиваешь абсолютно неаргументированный и амбициозный разнос шефа, который панически боится, что ты его подсидишь. И, наконец, опять заходишь к друзьям в распивочную-кафе. И все это тянется, как тоскливый мелкий дождь, который промочит до нитки, даже если надеть высокие сапоги и раскрыть над головой зонт. Ибо он бесконечен.
    Не сомневаюсь, что любому мыслящему человеку, способному взглянуть на жизнь со стороны, все это в той или иной степени знакомо.
    Но вот парадокс: когда судьба, идя навстречу невнятным стенаниям души, без предупреждения и в короткий срок избавляет от рутины, приходит ощущение, что вся предыдущая жизнь была идиллией. Ты получаешь сильнейший удар, за которым наступает глубокий нокаут, когда не слышно даже счета рефери. Тебя уносят с ринга, и, придя в сознание, вдруг понимаешь, что все проиграно вчистую, а еще раз выйти на схватку нету сил. До тебя начинает доходить, что человеческое бытие как раз и держится на этих простых понятиях: семья, дом, работа. Грозовы­ми тучами идут мрачные мысли, - и только инстинктивная боязнь вечного мрака удерживает от того, чтобы поставить на себе крест.
    Особенно удручает то, что, когда ты слаб, от тебя отворачиваются все, кто тебя знал. Нет, с тобой разговаривают и даже внешне жалеют, но аллергично-плесенное амбре брезгливости напрочь перебивает бальзамный аромат сочувствия. Клеймо неудачника отталкивает людей, они боятся заразиться невезением и неуверен­ностью, которые ты излучаешь. Формальные подбадривания воспринимаются как мыльные пузыри, удел которых или лопнуть, или улететь вверх - и в конце концов тоже лопнуть. Расплывчатые обещания после обработки подсознанием принимают отчетливую форму кукиша. «Дельные» советы при скептическом рас­смотрении оказываются бредом, который можно породить и воспринять только в состоянии алкогольной эйфории, в лучшем случае - советами Кошки и Курицы Гадкому Утенку. Ну не могу я мурлыкать и нести яйца!
    И когда ты, ранее достаточно известный и уважаемый в городе человек, по направлению центра занятости в порядке отработки пособия отправляешься с ме­телкой на «благоустройство» улиц или с ведерком - на сбор картофеля в сельхоз­кооператив, твой социальный статус неизбежно падает до уровня заключенного- суточника или же бывшего тихого двоечника-дебила. Я уж не говорю о фразах, доносящихся вскользь: «Это же доктор из нашей поликлиники! Выгнали - значит, взятки брал! Или за политику.»
    А личные ощущения - постоянное ожидание запрограммированного неуспеха. Как после первой неудачной любви: настройка пропадает по мере приближения к объекту. В общем, кто был в шкуре безработного, тот меня понимает.
    Нет, время от времени ты встряхиваешься, заводишь себя, пытаешься отыскать в разрушенном бомбами злого рока мироощущении остатки чувства собственного достоинства. Грамотно и с долей юмора составляешь резюме и рассылаешь их туда, где бы тебе хотелось оказаться. И. упираешься в стену, состоящую из от­писок: «в настоящее время не требуются», «необходима прописка» и прочее. Го­раздо чаще не отвечают, а телефонная связь (зачастую сотовая, чуть не роуминг) с вожделенными работодателями цементирует осознание собственной ничтож­ности и несколько позднее повторно напоминает о себе счетами. Центр занятости предлагает переквалифицироваться на дефицитные специальности, которыми в силу непрестижности и мизерной оплаты брезгуют даже непритязательные жите­ли района. Работа риэлтером или менеджером по продажам совершенно противо­речит твоему характеру. Да и возраст уже несколько не тот, чтобы изображать восторженное существо, готовое осчастливить любого желающего за символи­ческую плату, или же делового авторитета, делающего вид, что всевозможные варианты и комбинации запросто укладываются в его тривиальном, как поддон с живым карпом, мозгу.
    Я не жалуюсь на жизнь и не ищу сочувствия. Поэтому и не собираюсь испове­доваться, при каких обстоятельствах лишился в одночасье обоих родителей, как во время очередного «творческого взлета», убежав с потенциальным спонсором, бросила жена и как, воспользовавшись подлой контрактной системой и очередной государственной кампанией «по борьбе с ...», выставил за дверь шеф.
    Сказать, что с потерей работы я впал в нищету, было бы неверным. Однако те полулегальные уроки английского, которые я давал желающим поступить в уни­верситет иностранных языков, - приработок сезонный и не очень прибыльный в провинции.
    Все предыдущее я сообщил только для того, чтобы было понятно, что пред­ставляло мое эго, когда, в очередной раз проглядев купленную за гроши пособия газету «Поиск работы. Контакты», я обратил внимание на рекламный модуль столичной фирмы «Incub»: «100% легальная работа за рубежом. Широкий спектр специальностей. Гарантированная оплата труда. Заключение рабочего контракта до пяти лет». В словах «поиск работы» мелькнула искра надежды, и я решил, что Судьба дает знак.
    «INCUB»
    Резюме, посланное в «Incub», возымело результат: спустя две недели я получил извещение, в котором фирмачи поздравляли меня с успешным прохождением первого этапа (анкетирования) и приглашали прибыть для участия во втором - собеседовании.
    .Я шел от вокзала по столице, дивясь тому, как она похорошела со времени учебы в родном мединституте, теперь преобразованном в университет. Треснутые квадраты старой советской плитки на тротуарах были почти повсеместно заме­нены на фигурную еврокладку, полосы проспекта разделяла объемная разметка, асфальт не имел выбоин, а дорожные знаки были исключительно светоотражаю­щими. Вдоль дороги, как офицеры в почетном карауле, выстроились пострижен­ные клены с оплетенными электрическими гирляндами кронами. Сияли чистотой разноцветные витрины супермаркетов и специализированных магазинов, люди были одеты ярко, броско и дорого. Все-таки, что бы ни говорили, революция произошла. И последний лидер большой страны, в которой я родился и достиг со­вершеннолетия, пусть не осознанно, а импульсивно, сделал гениальный ход. Об этом мне в юности говорил отец, и теперь я очередной раз убеждался, что он был не так уж и неправ.
    Но от обобщений неизбежно скатываешься к себе. Сначала пришло на ум, что мой лучший костюм, в котором я еще год назад был первым парнем на презента­циях и концертах в родном городке, выглядит невзрачно. Затем пришла обида на столицу за провинцию. Тем не менее настроение было замечательным и не поки­дала уверенность, что день будет успешным.
    .Внешне «Incub» выглядел менее претенциозно, чем даваемые им рекламные блоки, - было очевидно, что руководители фирмы предпочитали не раздражать внешним лоском паразитирующий класс вездесущих госпроверяющих, которые, конечно же, трясли их не меньше, чем иные подобные конторы.
    У входа, на твердой, обшитой красной винилискожей скамейке позевывал ле­нивый охранник, чем-то напоминавший сытого бульдога. Он демонстративно отстранился от тревожного звонка размером с пиалу, не желая, видимо, получать в закрученное, как рыжик, ухо акустическую пилюлю.
    В офисе меня встретила девушка, у которой передние зубы не умещались во рту, поэтому она предпочитала не улыбаться и вообще старалась широко его не открывать. Чем-то она напоминала двоюродную сестру рекламного «дружища бо­бра», в отличие от того - бесстрастную и деловую. Зато безошибочно определила, что я не за турпутевкой, а по трудоустройству, спросила фамилию и попросила обождать в небольшом уютном вестибюле.
    Я утонул в мягком кресле и взял со столика женский журнал «Люся». Волнения не было. Я сожалел, что раньше ограничивал круг поиска работы своим городом, максимум - областью.
    .- Итак, Турчин Дмитрий Викторович, - посматривая то на экран монитора, то на меня, проговорил лощеный, как попугайчик, служащий, в ведение которого попало мое резюме. - Семьдесят второго года рождения, образование высшее, профессиональный врач, знаком с сельскохозяйственными и строительными ра­ботами, физически крепок, владеет английским свободно, немецким - на бытовом уровне, польским. Ну, это не надо.
    Служащий был похож на ребенка, которого заставили играть роль взрослого. Возможно, потому, что он был серьезнее, чем того требовали его обязанности. Я представил, как он встречается со сверстниками: «Ну что, чуваки? Пивка для рыв­ка? Па-ба-бам, па-ра-па-ба-бам! Кто круче меня? Нет таких? Тогда я банкую!»
    - Все правильно, Дмитрий Викторович?
    Я кивнул.
    - Расскажите вкратце о себе. На английском языке, разумеется.
    В три минуты я довольно бойко изложил свою биографию, тему для начинаю­щих.
    - А теперь на немецком.
    Очевидно, клерка удовлетворил мой ответ и на немецком, хотя я успел заметить, что знание языков у него слабее, чем у меня. И вообще, когда вы чувствуете мане­ру, способ произношения, приемы построения предложений и знаете пару сотен слов, нетрудно произвести впечатление на тех, кто оценивает вас поверхностно.
    - Заполните анкету, а затем я дам вам сведения о тех работодателях, которых вы можете заинтересовать.
    Анкета состояла из пятидесяти вопросов, зачастую смыслово перекликающих­ся, начиная от стандартного «Что заставило вас обратиться в нашу организацию?» и заканчивая провокационным «Довольны ли вы работой агентства «Incub»?» Наряду с обычным сбором статистики анкета, видимо, выполняла функции пси­хологического, может быть, сотворенного по мотивам «комитетского», теста. На последний вопрос я ответил осторожным авансом: «Пока - да».
    После компьютерной обработки анкеты служащий вручил мне три листка:
    - Это ваши возможные работодатели. Ознакомьтесь и определитесь, с кем из них будем продолжать переговоры. Учтите, что у каждого из работодателей кон­курс кандидатур. Сколько вам понадобится времени?
    - Минут десять.
    Клерк удивленно двинул бровью.
    - Обычно просят пару дней. Посоветоваться с родственниками.
    - Нет, я всё решу сам.
    - Как знаете. Чтобы потом претензий не было. А пока уплатите за проделанную нами работу. Мы берем с наемных только за оформительские услуги, а рассчиты­ваются с нами работодатели. В случае положительного решения.
    Плата «за оформительские услуги» показалась завышенной, но терпимой.
    РАБОТОДАТЕЛИ
    Я снова вышел в вестибюль. Все три листка были написаны на английском и представляли собой объявления работодателей.
    «Строительная фирма «Риего» в городе Кньиса (Испания) приглашает спе­циалистов на работы по облицовке фасадов».
    «Фермеру, проживающему в Океании, требуется психологически устойчивый помощник на сезонные работы. Знание немецкого или английского языка. Виль­гельм Шонер».
    «Землевладелец В. Скалигер нуждается в исполнительных и заботливых руках по уходу за виноградниками. Чезена, Италия».
    Испанская «Риего» отпадала: еще со стройотряда, в который мне удалось-таки попасть перед развалом СССР, я неплохо работал топором и мастерком, однако до плитки там дело не доходило. Можно, конечно, устроиться на подсобку, но тогда вряд ли удастся прилично заработать.
    Немец Шонер с его Океанией - романтично, как реклама «Баунти», но чрезвы­чайно далеко: оттуда не сбежишь, если вдруг что-то не устроит. Билет, наверное, в штуку баксов выльется. Да и какая там скотина? Скорее всего, какие-нибудь местные свиньи или козы. Отсюда, видимо, и требования психологической устой­чивости. Или живет один на островке.
    А вот чезенский виноградарь - то, что нужно: и погреешься, и заработаешь. Пускай не много, но какой-то запас будет. Тем более «исполнительные и заботли­вые руки» явно говорили о том, что с работой справится любой, у кого есть хоть какие руки, лишь бы не ленился.
    Я еще раз просмотрел объявления - и выводы не изменились. Оставалось ждать, пока вызовут.
    ОКЕАНИЯ
    Двоюродная сестра рекламного грызуна успела приспособиться к моему об­лику и, по-свойски махнув рукой, пригласила зайти.
    - Анкета на восемьдесят процентов правдива. Это неплохо. - В голосе клерка чувствовалось торжество потомка чекистов: «Расколол!» - Вы определились?
    - Да, хотелось бы уточнить условия работы в Италии.
    - Проезд за ваш счет, оплата три евро в час. Завтраки-обеды за ними, выход­ной - воскресенье, сезон - два-три месяца. Но, если честно, там практически на­брана группа. Студенты. Может быть, кто-нибудь откажется. В Испании пока вакансии есть.
    - Испания отпадает - не потяну. А по основной профессии ничего нет?
    - Наши медицинские дипломы за границей не котируются. Есть предложения по уходу за престарелыми, но в вашей анкете не просматривается, что вы готовы к подобным работам.
    - Не готов. Сколько стоит проезд в Океанию?
    - В оба конца - тысяча двести долларов. Но в данном случае расходы берет на себя принимающая сторона, а затем вычитает из вашего заработка. Правда, я не совсем понял, чем там следует заниматься. То ли ферма какая-то, то ли клиника. У них есть представитель, он сам беседует с кандидатами.
    Возникло ощущение, что меня обманывают; как минимум - не доверяют.
    - Расскажите, пожалуйста, об Океании. Знаете, по этой части света из школь­ного курса - сплошные пробелы. Географица болела часто. Особенно когда Океанию проходили.
    Клерк-попугайчик проигнорировал ироничный алогизм последней фразы и на­чал говорить как по-писаному:
    - У меня сведения только из туристской рекламы по Новой Зеландии, Новой Гвинее, Таити: манго, кокосы, ананасы, виндсерфинг, каноэ, идолы острова Пас­хи, храм Змей на острове Пенанг, аборигены, исполняющие ритуальные спектак­ли для туристов. Рекламку могу дать для ознакомления.
    - Климат там какой?
    - Чуть теплее и чуть влажнее, чем у нас. А вообще-то Океания разбросана ши­роко - по обе стороны экватора: зима с летом сливается. Порядка двадцати тысяч островов - точно никто не подсчитал, около двенадцати миллионов населения.
    - Но точно тоже никто не подсчитал.
    Клерк вместо ожидаемой улыбки взглянул как-то обиженно, и его округлив­шиеся глаза усилили сходство с попугайчиком.
    - Вы еще что-то хотели спросить?
    - Почему остров Пасхи называется именно так?
    - Ну, наверное.
    В глазах клерка мелькнули удивление, испуг и мгновенно принятое стандарт­ное решение.
    Я понял, что он насторожился и готов разбудить «сытого бульдога», зеваю­щего у звонка-«пиалы», - и разговор в любом случае окончится не в мою пользу.
    Кисло-пресную компромиссность выражения моего лица понял и клерк:
    - Желаете встретиться с представителем?
    - С Шонером?
    - Нет, Шонер на месте, в Океании. Его представляет Йозеф Кречинский. Он сейчас находится в городе. С ним есть мобильная связь.
    - Да, конечно, и дайте рекламку этой. Зеландии. Извините.
    - У вас есть мобильный телефон?
    - Да как-то не обзавелся.
    - Понятно. Обождите в вестибюле.
    Я вновь вышел в вестибюль. На этот раз - со свернутыми мозгами. Наверное, если бы не привитая отцом привычка изначально не доверять рекламе, я бы все- таки затеял скандал. Радуга хорошего настроения потеряла цвета и стала делиться на темные и светлые полосы. Точнее, на темные и еще более темные, ибо светлые сливались с фоном и поэтому не существовали. Оставалось по сути единственное: для порядка встретиться с Кречинским и уезжать в родной городок. Но вспомни­лись обида и отчаяние, зловещей тенью сопровождавшие меня последние полго­да, - и я решил идти до конца.
    Лощеный клерк выскочил лично:
    - Йозеф Кречинский готов встретиться с вами завтра в полчетвертого возле «Макдональдса» на Бангалоре. У него синие брюки!
    КРЕЧИНСКИЙ
    «Бангалор» оказалась бывшей площадью Максима Горького, а Кречинский был сорокалетним мужчиной с бычьей шеей и несколько увеличенным (видимо, за счет печени) животом. Он весьма неплохо владел русским языком, хотя порой вставлял в речь немецкие и польские слова:
    - С деньгами всё будет в порядке. Пока никто не обижался. Туда довезем, об­ратно приблизительно через полгода, если остаться не захотите. Минск - Франк­фурт - Сингапур - Лангкави - остров Шонера. Работа непыльная, разнообразная и интересная.
    - Он так и называется - остров Шонера?
    - Да, фатер Вильгельм выкупил островок и переименовал его в свою честь. У него там клиника и ферма. В подробности не имею права вдаваться. Три человека уже завербованы, вы - четвертый. Через неделю - отлет. Сдавайте документы, я помогу оформиться. И поезжайте домой сказать «ауфвидерзеен» близким.
    - В чем будет состоять моя работа?
    - Не волнуйтесь - управитесь. Кроме всего, фатер Вильгельм пишет научную работу по психологии, и ему нужны помощники и ассистенты. Вам приходилось заниматься научной работой?
    - В институте.
    - Значит, всё тип-топ. Там был штат, но знаете - ротация кадров. Вы верую­щий?
    - Крещеный атеист.
    Кречинский засмеялся.
    - Вы способны жить в коллективе?
    - Я успел сформироваться как гомо советикус.
    Кречинский расцвел.
    - Вы мне нравитесь. Вшистко бендзе в пожондку. Райское место - остров Шо- нера. Вы читали фантастику?
    - Последние полгода я все больше читал объявления о возможной работе.
    - Логично. У вас есть еще вопросы ко мне?
    - Оплата, естественно.
    - Сколько вы получали на последнем месте работы?
    Я ответил.
    - Шонер будет платить больше раз в десять. Это как минимум. Продовольствие тоже его. Полуфабрикаты, монопродукты, концентраты. Правда, готовить вам придется самим. Но при современной кухонной технике это не проблема. Про­дукты европейские; фрукты - прямо на острове.
    - Обратная дорога?
    - Вы же еще туда не приехали. Конечно, оплатит!
    - Со мной будет заключен контракт?
    - Вы мне нравитесь меньше, чем в начале разговора. У вас контракт с «Ин­кубом», и у нас контракт с «Инкубом». Если какие-то формальности будут иметь для вас смысл, можно заключить контракт по прилете на остров. Если желаете, составим прямо здесь. Но поверьте, слово Шонера надежнее любых бумаг.
    Я понял, что мне лучше умолкнуть, и, мысленно каясь в том, что поддался раз­говорному очарованию Кречинского, несколько вымученно улыбнулся.
    «Синие» брюки Йозефа на деле оказались перламутрово-фиолетовыми «хаме­леонами» и при свете солнца имели цвет ближе к зеленому.
    ПОПУТЧИКИ
    Кречинский был неплохим вербовщиком и услужливым сопровождающим. Возможно, его имидж здорово вырос оттого, что он всем выдал карманные деньги на дорогу - одинаковые суммы. И тут же, в аэропорту, перед отлетом во Франк­фурт перезнакомил нас, наемных работников «фатера» Шонера. Билеты Йозеф брал на группу, поэтому приобрел их со скидкой.
    Марина Савич, дамочка с претензиями, была учительницей немецкого. Артур Рацин, долговязый флегматик с явными признаками язвенной болезни, бугристой кожей на щеках и в пятидиоптриевых очках, раньше работал на метеорологиче­ской станции. Валерка Жеребцов, душа-парень, невысокий, полуинтеллигентный балагур, юркий как уж, был старше нас лет на восемь, но тем не менее настоял, чтобы к нему обращались на «ты» и по имени. Он представился свободным жур­налистом и с ходу сообщил, что был везде, кроме «чрева Дьявола», хотя добавил, что ему уже несложно представить, что это такое. Родинку над бровью он объяс­нил прозаически: «Если харю напалмом не сожгут - отменный идентификатор». Узнав, откуда я, с вызовом сказал: «А я последние пять лет живу в Минске - кру­че, конечно, Омска, но. Дальше говорить не стану. Вы, бульбаши, молчаливые, но обидчивые.»
    На мой посторонне-отвлекающий вопрос, которым я собрался соскочить с колеи возможного конфликта: «Почему остров Пасхи так называется?», - Же­ребцов ответил без запинки: «Какой-то европейский плаватель с буквой «р» в фамилии - то ли в начале, то ли в конце, то ли в середине, - наткнулся на него.
    Как раз у христиан Пасха была. Тур Хейердал, что ли? Нет, тот, наверное, об этом рассказывал».
    Мои попутчики и будущие коллеги, как и я, не совсем отчетливо представ­ляли, чем придется заниматься в хозяйстве Шонера, но, похоже, им, как и мне, довелось пережить неприязнь фортуны, поэтому реакцией на неопределенность было здоровое безразличие. Марина нарочито отстраненно посматривала в иллю­минатор, Артур задремал сразу после взлета, а Валерка, сидевший рядом со мной, практически всю дорогу рассказывал интересные случаи из своей богатой проис­шествиями жизни. Почему-то сбиваясь на «феню». Наверное, представлял себя в роли эдакого разухабистого вольтижера.
    - .И, значит, подходят ко мне вокзальные менты. А у меня ни денег, ни доку­ментов, рожа битая и прикид мятый. Во рту после бурной ночи - как конница Бу­денного ночевала. А из понтов - только чувство собственного, здорово потоптан­ного, достоинства. Потянули к себе на разбор. Я им - про тех сучар, с которыми в вагоне в карты дулся. А они мне - свой беспредельный классификатор, по которо­му я вырисовываюсь как самый что ни на есть антисоциальный элемент, которого нужно перевоспитывать серьезнейшим образом. Бить, правда, не били. Видно, не решились грубо обращаться с гомо сапиенсом - представителем древнейшей про­фессии. Водички попить дали - и в клетку до утра, а там - до выяснения. А какое выяснение, если следующие три дня у ментов, как и у всей нации, - выходные?
    А знаешь, мне вспомнился слоган: «Немцы-гады убили брата Федьку. Теперь даже выпить не с кем!». Это я о Шонере. Веристдасы нас там душить будут! Они нас, русских, презирают и ненавидят!
    Потребовалось некоторое время на понимание, что «веристдасы» - от немец­кого «Вер ист дас?» («Кто это?»).
    - Ну я-то, допустим, не совсем русский.
    - В курсе, в курсе - Буферная республика, мать отсюда родом была! Вот все вы так: то свои, то не свои. Чуть что - в партизаны уходите.
    Мне не приходилось раньше встречаться с журналистами, и я предполагал, что основное в их профессии - умение разговорить собеседника и выслушать его, а не демонстрация себя. Впрочем, Валерка был неплохим психологом и знатоком жиз­ни. Из тех отрывочных сведений, которые он в потоке собственного трёпа выудил из меня, ему удалось, по всей видимости, если не составить полный портрет, то по меньшей мере подогнать мою судьбу под какой-то обобщенный трафарет.
    Наушно успел Валерка дать оценку и остальным попутчикам: Артура охарак­теризовал как шпиона-самоучку, про Марину заявил, что «ей бы ноги подлинь- ше - и на панель», Кречинский показался ему «жучком, способным снять пенку с кипятка и продать ее дороже кастрюли».
    От Йозефа удалось узнать, что он сопровождает нас только до Лангкави.
    ДОРОГА
    Кречинский предупреждал, что во Франкфурте придется пережидать из-за за­бастовки авиадиспетчеров, о которой он слышал по «Euronews», но всё обошлось лишь часовой задержкой, паспортным контролем и тщательным обыском с помощью собак. Искали наркотики. Всем пассажирам, прошедшим контроль, представители некоей организации (если не «Гринпис», то что-то типа охраны памятников) вручали небольшую открыточку с изображением клостера-монастыря на фоне взлетающего самолета с надписью на немецком: «Над храмом должны парить ангелы и птицы, а (или «но»?) не самолеты».
    На Сингапурской линии неплохо покормили, даже предложили на выбор мартини и коньяк. Метеоролог Артур отказался было от своей порции, но журналист Валерка уговорил его взять, «чтоб было что пить». Теперь, повеселевший после двойной дозы, переплетая трёп с анекдотами, он говорил, что Марине следует лететь авиакомпанией, а не в гордом одиночестве, и что тех, у которых билет в Океанию со скидкой, будут сбрасывать с борта, еще одна строка пролетая над океаном.
    Пассажирам была прочитана достаточно пространная лекция о возможности заражения в Сингапуре атипичной пневмонией и мелиоидозом, дано предупреждение, что по прибытии в аэропорт всем необходимо пройти медицинское обследование, и рекомендовано было сделать антивирусную прививку.
    По обе стороны взлетного поля росли пальмы, а аэропорт Чанги поражал своими размерами и дизайном. Марина от прививки отказалась. Валерка сходил в туалет аэропорта и вернулся с картой Всемирной ассоциации уборных, на которой были отмечены шестьсот лучших туалетов Сингапура, и с квитанцией на штраф за несанкционированное курение.
    К Лангкави мы были в летней одежде, полностью готовые к встрече с тропическим климатом. Кречинский сообщил, что вертолет, который доставит нас на остров Шонера, прибудет завтра, и поэтому одну ночь придется провести в отеле. Мы и сами были не прочь отдохнуть после утомительного перелета.
    В аэропорту не было камер хранения, поэтому пришлось взять багаж с собой.
    Таксист, больше похожий на француза или итальянца, чем на папуаса, взял за рейс десять долларов. Платил, естественно, Кречинский. По дороге я увидел не­сколько рекламных щитов, горделиво сообщающих, что скоро в Лангкави будет проходить Международная морская и авиакосмическая выставка «Лима». Минут через двадцать мы были у отеля «Масури», названного так в честь местной прин­цессы, казненной за супружескую измену. Пояснение это дал служащий отеля.
    Вечером, найдя в ночном небе Южный Крест вместо Большой Медведицы, я с балкона смотрел на вечернюю бухту и думал, что пока всё складывается неплохо. Из одежды на мне были только шорты, а теплый бриз Индийского океана рождал воспоминания о романтических временах юности.
    Утомленный спиртным из безакцизного магазина «дьюти фри», в номере хра­пел Валерка, с убийственным дыханием которого безуспешно пытался справиться мощный кондиционер.
    Йозеф Кречинский пригласил Марину скоротать вечерок в экзотическом ре­сторане «Барн Таи», пообещав угостить ее мозгами живой мартышки. Надменная Марина, к нашему удивлению, не отказалась. Артур пошел в бассейн, стоимость посещения которого входила в оплату гостиницы.
    Ну а я стоял на балконе возле столика, на котором стопкой лежали глянцевые журналы и высокомерно возвышалась мраморная пепельница со встроенной за­жигалкой. И не переставал удивляться, как на крохотном островке с населением в шестьдесят тысяч удалось создать цивилизованный рай, обойдясь при этом без «самоотверженного труда и твердой руководящей линии».
    ОСТРОВ ШОНЕРА
    Грузопассажирский вертолет приземлился на площадку на крыше отеля. От шасси до лопастей пропеллера он был окрашен в пятнистый маскировочный цвет и носил гордое название «Викинг». Возможно, так назвал его белобрысый пилот, накачанный и заносчивый, которого я мысленно обозвал Дольфом Лундгреном. Сходство с актером-физиком усиливало то, что пилот постоянно стискивал челю­сти, как будто хотел убедить присутствующих в том, что у него мертвая хватка. А возможно, страдал бруксизмом. Пилота оценил и Валерка: «Истинный ариец. Характер выдержанный, тропический».
    Йозеф Кречинский, проконтролировав погрузку ящиков с оборудованием и коробок с продуктами, пожелал всем удачной работы, попрощался, подняв скре­щенные ладони, и, не дожидаясь взлета, удалился.
    «Викинг» тяжело взлетел над гостеприимным островом Лангкави и направился в сторону взошедшего солнца.
    Артур сел рядом с пилотом. Через стеклянную перегородку было видно, как они переговаривались.
    - Похоже, в нашей группе появился старший, - отметил толком не проспав­шийся Валерка. - Немцы, гады.
    Высокомерная отстраненность Марины разбавилась некоторой теплотой. Ско­рее всего, это было следствием долгого совместного пути. Она даже соизволила поведать, что Кречинский вчера угостил ее «ласточкиным гнездом». На вопрос Валерки, как ей показались обезьяньи мозги, шутливо ответила: «Их не пропиты­вают алкоголем, как ты - свои». Затем сообщила, что мозгов в меню не было, зато мартышки чуть не набросились на них, когда они возвращались из «Барн Таи», а Кречинский - изрядный похабник, хотя и истинный джентльмен.
    Валерка, очевидно, задумавшись, как сочетаются понятия «похабник» и «джентльмен», задремал. Марина открыла иллюстрированный журнал, который, видимо, забрала из номера гостиницы. Я смотрел в окно на острова, над кото­рыми мы пролетали: они были то в густой растительности, то полуголые, то с выстроенными многоэтажками и шоссейными дорогами, то на первый взгляд необитаемые.
    Впрочем, несмотря на то что мы неплохо отдохнули в гостинице, через пару часов усталость сморила и нас с Мариной.
    Артур постучал в перегородку и указал рукой вперед. Я расшевелил Ва­лерку. Он, очнувшись, протер салфеткой глаза и перво-наперво приложился к бутылочке с джин-тоником. По очертаниям и рельефу остров Шонера напоминал голову чудища с раскрытой пастью. Сходство усиливали две полукруглые отмели, подобные выпученным глазам. Кроме узких полосок песка, остров был сплошь в растительности, что не преминул заметить Валерка: «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь.» Не было видно ни зданий, ни места, куда можно было бы по­садить вертолет. Белобрысый пилот, «Дольф», переговаривался с берегом. Через пару минут мы зависли над центральной частью и стали опускаться.
    «Викинг» приземлился на твердую ровную площадку, которая, возможно, об­разовалась из некогда застывшей лавы. Площадка была выкрашена в пятнисто­зеленый цвет, и это объясняло, почему ее не было видно с высоты. Когда винт вертолета успокоился, Артур подал знак выходить.
    ШОНЕР
    Вильгельм Шонер был подтянутым мужчиной шестидесяти лет. Волосы седые, залысины глубокие; нос с горбинкой пробудил в сознании расхожую фразу «ор­линый профиль». За ним стояло пятеро курчавых бородатых туземцев, одетых, вернее, раздетых соответственно тропическому климату. Шонер взмахом руки по­приветствовал нас, поздоровался с «Дольфом», назвав того Г юнтером, затем по­дошел к Артуру, пожал ему руку, приобнял и вполголоса заговорил по-немецки. Было очевидно, что «метеоролог» Артур знаком с Шонером. «Дольф»-Гюнтер открыл багажный отсек и скомандовал туземцам доставать коробки и ящики. Сам вытащил из багажного отсека трубчатые конструкции с колесами и начал монти­ровать тележки.
    Через некоторое время к нам троим подошел Артур и сообщил, что говорить между собой на острове следует на немецком языке. Английский использовать как вспомогательный. Русский - в крайнем случае. Необходимо также знать осно­вы местного наречия, чтобы общаться с прислугой из аутохтонов, туземцами. Словарик будет выдан сегодня же, его необходимо освоить в кратчайшие сроки.
    - Артур, ты случайно не граф Монте-Кристо? - отреагировал Валерка.
    - Ихь ферштее нихт, - ответил Артур уже по-немецки.
    - Темнила! Сразу нельзя было сказать, что ты при делах?
    Услышав русскую речь, к нам резко подошел Шонер и рублеными фразами со­общил, что если кто-то собирается менять установленные им порядки, то может сразу собираться в обратный путь.
    - Не обещаю, однако, что вы будете доставлены туда, где были завербованы. Документы, звукозаписывающую технику и мобильные средства связи, если тако­вые имеются, по прибытии в бункер сдать Гюнтеру для проверки и последующего хранения. Затем пообедайте и отдохните, а ближе к вечеру я ознакомлю вас со своей кунсткамерой и клиникой. Завтра - вводная лекция. А пока - никаких во­просов и разговоров, в том числе и между собой. Сейчас идем в «Хаймат»!
    .Видимо, дорогой с горы, где остался вертолет, в долину, где находился «бун­кер», пользовались нередко: тропинка утоптана и ближайшие лианы срублены. В одном месте почти вплотную к тропинке была установлена изгородь из колючей проволоки.
    - Это и есть ферма, гер Шонер? - спросил Артур на немецком.
    Шонер кивнул.
    Далее шли молча, если не считать, что через пять минут пути один из абориге­нов громко и испуганно вскрикнул: «Оронао!» Но Шонер резко сказал какую-то фразу на местном, очевидно, приказывая паникеру заткнуться.
    По дороге Жеребцов выдал мне свои впечатления о Шонере: «Рыжий мошен­ник. Если, конечно, не порыжел в этих прериях. А так - ужимками на Ленина по­хож, замашками - на Барбароссу».
    Я машинально обернулся и увидел, что волосы Шонера действительно были не только седые, но и рыжеватые. Может, от вечноиюньского солнца? Или от пере­несенной малярии.
    «ХАЙМАТ»
    «Бункер» и на самом деле оказался подземным бункером, вырубленным в ба­зальтовой скале. Похоже, работы по расширению бункера продолжались: ближе к песчаной косе лежали черные груды базальта и на них - двое перевернутых носи­лок. Верхнюю балку над входом в убежище фатера Шонера украшала надпись на немецком «Хаймат» («Родина»). Хозяин вытащил из нагрудного кармашка пульт и отщелкнул замки железной калитки. Гюнтер зашел внутрь, распахнул створки ворот, включил рубильником дежурное освещение и жестом предложил носиль­щикам следовать за ним.
    - Здесь находится офис, лекционный зал и комнаты для отдыха. Сейчас вами займется Артур, - обратился Шонер к нам. - Через тридцать минут - обед. За­тем можете отдохнуть или погулять по острову. Здесь нет ядовитых или опас­ных для человека животных, даже насекомых. В южной части острова проживает небольшое племя туземцев; некоторые из них иногда работают у меня. Они не воинственны, но не советую туда ходить ни сегодня, ни впоследствии: мы не по­являемся на территории друг друга без предварительного уведомления. Ровно в восемнадцать часов жду вас у себя: четвертая дверь по коридору справа. Сверьте часы, установите местное время.
    .После обеда Марина, сославшись на головную боль, осталась в отведенной ей комнате, а Валерка, допив остатки джин-тоника, предложил прогуляться по острову. Следом за нами увязался Артур. Выйдя из «Хаймат», Валерка облизнул и поднял вверх указательный палец, и мы пошли в направлении ветра, определен­ном таким детским способом.
    Первым сооружением, на которое мы наткнулись, был блиндаж - бетонная яма с наклонным въездом, в которой стоял американский танк «Стюарт», оставшийся невесть какими судьбами еще со времен второй мировой. Марку танка определил Валерка и дополнительно сообщил, что во время войны подобные танки десятка­ми налетали на «Тигра» и, пока тот уничтожал их по одному, наносили поврежде­ния, выводящие «германский сумрак» из боя. Стены блиндажа были испещрены иероглифами, видимо, японскими и, если исходить из истории, появившимися ранее «Стюарта». С виду танк был целым, даже гусеницы не проржавели, только с корпуса и башни краска давно слезла от жаркого солнца и дождей. Очевидно, во­енное руководство Штатов решило, что целесообразнее бросить устаревшую мо­дель на безымянном острове, чем перетаскивать ее через океан. Однако все люки были не только плотно закрыты, но и заварены, а в ствол загнана и тоже обварена металлическая пробка. Впрочем, Жеребцов определил, что и застывшая конси­стентная смазка на гусеницах, и защитная краска корпуса и башни «Стюарта», и даже иероглифы - реставрационные: им от силы десять, а в условиях тропиков - три-пять лет. Рацин пытался что-то возразить, но Жеребцов его прервал:
    - Артур, это так и надо, чтобы ты ходил за нами и объяснял что-чего-где- откуда?
    Около «Стюарта» из-за жары нельзя было долго стоять. Валерка через пару анекдотов, судя по их примитивности, рассчитанных на подслушивающих аген­тов, попросил Артура попариться в сторонке, а мы прошли дальше, присели в тени мангровых зарослей около высохшего русла ручья и обсудили ситуацию в теперешнем ее понимании.
    Затем я, как врач и человек, сталкивавшийся с самыми различными судьбами, обратился к Жеребцову:
    - Валерий, тебе скоро исполнится сорок лет. Это определенный геронтологи­ческий рубеж, но он же рубеж этапный: ты переходишь из молодых в зрелые.
    - Не понял, Димон, ты на меня наезжаешь? Тебе что-то не нравится?
    Но по тону было понятно: как умный человек, он осознал, что я не просто тре­плю языком, и был готов слушать.
    - Ты чересчур склонен ко всяким средствам взбадривания. Организм человека, в особенности его внутренние органы, в первую очередь - сердце, не могут пере­носить постоянных перегрузок.
    - Я понял тебя, Димон. Запомни: с возрастом становишься циником. В принци­пе нас никто не любит, на нас лишь претендуют. А впоследствии перестаешь лю­бить себя. И еще: любой жизненный импульс, искреннее рвение побуждают лишь питиё и соитие. Или подготовка к питию или к соитию. Остальное от скукоты. Жизненная программа выполнена. Или же срок ее выполнения закончился. К тому же мои предки (я имею в виду отца, деда и дядек - больше запомнить советская власть не дала) долго не жили: все в сорок - пятьдесят уходили.
    - Ясно, Валера. - Я позволил себе перебить старшего по возрасту и жизненно­му опыту, что со мной случалось единичные разы. - Тут дело в том, что в твоем роду давно не было прецедента преодоления критических лет. Пойми, это доста­точно просто. Мне кажется, что у тебя нет химической зависимости ни от чего, включая водку, которую ты, наверное, не меряя пил, еще когда учился. Ты на грани и сам должен решить: или жить дальше, или же уйти в мир, где тебя до­жидается вся мужская линия. Не лучше ли тебе явиться туда человеком, который преодолел проклятие рода?
    - Говори, доктор Херболит.
    - Покрути шариками - найдешь решение. Начни жить сначала. Твои сорок - половина человеческого века. Не больше.
    - Вот тебе и тихушник. Я так и думал, что с тобой надо быть осторожнее. А теперь послушай меня: еще Довлатов сетовал, что о водке (я склонен думать, он имел в виду любую гарь, освобождающую мысль) сказано много плохого и ничего хорошего. Посмотри на нас. Ты умный, тебе не надо объяснять - на кого. Вспом­ни историю страны и пространства. Поройся в энциклопедиях, проанализируй век исторически активных личностей. Регулярные войны истребляли поколения сорока-пятидесятилетних. Дети и женщины оставались дома - мужчины шли во­евать. Приходили враги - и они выходили вперед, выполняя долг перед семьей и Родиной. Они уже не были проворны и живучи, а смерть не оставалась в долгу.
    А теперь самое главное: войны тоже затевают не пацаны. Они могут только подраться - у них сильно жизнелюбие. Старики воюют в крайнем случае, предпо­читая худой мир. Я о лидерах государств - можешь проверить.
    И подвожу к выводу: мы - невостребованные воины, ни в грош не ставящие жизнь. И пьянство наше - альтернатива войне. Как это я так резко, а?
    Валерка победоносно-выжидательно улыбнулся.
    - Македонский, кажется, молодой был.
    Валерка вздохнул:
    - Дался тебе Македонский. Обезьяна, ничего не понял.
    КУНСТКАМЕРА
    - Первое, с чем я хотел бы вас ознакомить, - кунсткамера. По большому счету она не представляет собой ничего необычного. Скорее всего, вам приходилось встречать нечто подобное в музеях и охотничьих магазинах. - Шонер толкнул дверь и пригласил войти.
    Вспыхнули вертикальные лампы дневного света, установленные по стенам комнаты, но тут же исчезли из сознания, так как возникла картина тропических джунглей, освещаемых полуденным солнцем. Почти одновременно (после секунд­ного оцепенения) скептически настроенный мозг выдал оценку: даже если чучела и были сделаны талантливым таксидермистом, то решение расположить их и при­дать им соответствующие позы, наделить обличье такой свирепо-обыденной на­правленностью мог только художник - творец, живущий в отрыве от реальности и отчаянно пытающийся по зыбкому канату искусства перейти от возбужденного кошмарами сознания к умиротворенному восприятию действительности.
    Прямо у моего правого колена, разведя черные губы, оскалилась собака динго, казалось, уже вкусившая плоти, о чем свидетельствовала застывшая кровавая струйка из уголка ее рта. Хотя, возможно, именно она и была причиной смер­ти громадного сумчатого волка, лежащего на боку, вздернувшего, да так и не опустившего в смертельной агонии заднюю лапу. Я прошел в центр зала, чтобы дать возможность осмотреться остальным, и оказался под распущенным веером лирохвоста, который прихотью художника устроился на ветке пальмы. Прямо передо мной сидела сова (опять же капризом творца занесенная в кунсткамеру), повернутая. Короче, лапки ее обхватили сучок, но голова была развернута в противоположную сторону. Снизу шипели (нет, какое шипенье! - полумрак и тишь) какие-то крысообразные сумчатые. В верхнем углу, чмокая, жрал банан коала, а в нижнем самозабвенно оплодотворялись казуары.
    - А человек при чем? - вывел меня из полутранса Валерка.
    - Человек - неотъемлемая часть Природы. Именно так - «неотъемлемая»! Все­вышний подарил ему возможность быть любимым из ее детей, - ответил Шонер.
    Действительно, в левом углу, отделанном под каменный пригорок, скорчив­шись и закрыв лицо ладонями, сидела человеческая особь. Похоже, юноша. Вер­нее, подросток.
    - Развиваю вопрос, - с журналистским темпераментом продолжил Валерка: - Вы делаете чучела из людей?
    - Нет, мой молодой друг, - ответил Шонер и при этом поднял вверх почему-то не только указательный палец, как делают все преподаватели, но и находящийся рядом с ним средний. - Просто вы не знаете, что представляет собой человек. Но вопрос убеждает в частичной подготовленности к тому, что я собирался изложить. Давайте бегло осмотрим зал океанических рыб и комнату мозга. А после десяти­минутного перерыва, в течение которого можно будет обменяться впечатлениями и получить информацию по элементарным вопросам у Артура, я проведу вас в клинику.
    Наверное, зал океанических рыб неплохо бы воспринимался при одиночном обзоре, но когда в правое плечо дышала Марина, а в левое ухо - Валерка, осмотр был обречен на неуспех. Разве что запомнился вездесущий крокодил, челюсть синебрюхого кита и акуленок-зародыш.
    В комнате мозга наряду с заспиртованными образцами, добрых две трети из которых принадлежали видам животных, о чьем существовании мы никогда и не слышали, имелся и человеческий мозг, правда, несколько меньших размеров, чем должен был быть.
    ПЕРЕКУР
    Перекур, во время которого единственный курящий из нас Валерка высмолил две сигареты, был достаточно информативным. «Метеоролог» Артур на этот раз был вполне искренним и сообщил, что еще студентом работал в лаборатории Вильгельма Шонера в Лейпциге. Лаборатория, тогда будучи на взлете, прово­дила генетические исследования. Дерзкий Шонер, не согласовывая свои идеи с вышестоящими, занялся клонированием и за какие-то незаконно взятые про­бы с выкидыша-эмбриона был с позором изгнан из института. Мировая научная общественность на сей факт отреагировала вялым и неопределенным мычанием. Естественно, с увольнением Шонера был отправлен в Союз и его лаборант - Ар­тур Рацин. Они не виделись двенадцать лет. Шонер сначала показался Артуру здорово сдавшим, но крепкое рукопожатие убедило его в том, что шеф - в форме и не собирается сдаваться. А значит, предстоит работа, работа и еще раз работа. И прошедшие годы, восемь из которых Артур, по его словам, «отсидел» на станции прогноза погоды, были необходимым интервалом, чтобы настроиться на что-то «более настоящее».
    - Какая работа предстоит нам? - не выдержав, спросил я.
    - Фатер Вильгельм сообщил мне основные аспекты своей деятельности, - успо­коил Артур. - Вам придется столкнуться с тем, что вы в своей жизни и видеть не могли. В настоящее время на острове проводятся исследования человеческого мозга. Завершив определенный этап, Шонер рассчитывает выйти с результатами в мировую науку и впоследствии продолжить опыты, организовав легальную лабораторию на средства какого-нибудь крупного исследовательского института, тем самым не только реабилитировав свое имя в науке, но и обессмертив его. Пока Шонер расходует личные средства и средства спонсорской организации, название которой держится в секрете.
    - То есть остров Шонера - место нелегальное? - зацепился Валерка.
    - Остров Шонера - место никакое, оно неизвестно миру. Законы нынешних цивилизаций не определены в отношении эксперимента, который проводится здесь.
    - Какие функции отводятся нам?
    - Все вместе мы будем помогать ему. Шонер определит обязанности, исходя из личного потенциала каждого. Для этого, разумеется, всем нам, включая меня, придется доверить ему собственные головы для всестороннего изучения. Я про­ходил подобный тест, когда работал у Шонера студентом.
    - Слышишь, Артур? - насторожился Валерка (как мне показалось - притвор­но). - Меня пугает твоя откровенность. Может быть, не стоит говорить нам лиш­него?
    - Я не собираюсь рассказывать больше того, что мне поручено и дозволено. Вводить в курс дела вас будет сам фатер Вильгельм. И не сомневайтесь, он - дей­ствительно гений.
    - То есть мы полностью во власти человека, который имеет некоторый иде­фикс.
    - Не волнуйтесь. Он несомненно уникальный специалист в области изучения человеческого мозга. Он ничем не рискует.
    - А мы? - подала голос Марина.
    - И вы. Он в самом деле классный специалист. Принцип «Primum non noc- ere» Шонер соблюдает. К тому же вполне допускаю: через какое-то время вы поймете, что никуда уезжать не надо. И это не будет зависеть от того, чем вы будете заниматься.
    - Надеюсь, в его планы не входит извлечение мозгов из наших скромных черепушек и помещение их в кунсткамеру? - поинтересовался Валерка.
    Артур рассмеялся.
    - У Шонера достаточно материала и без вас! Неужели вы думаете, что он стал бы доставлять людей через полпланеты для того, чтобы убить их? Конечно, он будет наблюдать за вами и изучать вас. Поверьте, нарушение морали здесь не большее, чем при обычном устройстве на работу с испытательным сроком, хотя методы и не общепринятые.
    - А откуда в кунсткамере человеческий мозг?
    - Естественная смерть, издержки. К тому же они не совсем человеческие.
    КЛИНИКА
    Клиника находилась, как выяснилось, за танком «Стюарт» и даже за пересо­хшим ручьем, скрытая в мангровых зарослях. Над козырьком из железной арма­туры задорно помигивала сигнальная лампочка. Далее, как и «Хаймат», клиника уходила в скалу.
    - Давно хотел спросить: откуда электричество, Артур?
    - Отмель видишь? Дамбу на ней? Все просто - энергия никуда не пропадает, пока мы ее не израсходуем! Впрочем, это заслуга американцев, еще с войны, как и помещение для клиники. Шонер рассказывал, что ее четыре года назад пришлось реставрировать, очищать от раковин и тины. У него тогда работали румыны. Может быть, я неправильно понял фатера Вильгельма, но остров Шонера, как бы это объяснить. Поворачивается с боку на бок. Здесь (то ли он так обмолвился, то ли мне показалось) даже чуть ли не признанное государство между этими пере­кладываниями существовало.
    Дверь нам открыл туземец, который дежурил по клинике. В руке он держал ме­тровую палку с металлической ошиповкой на набалдашнике. Одет был в кожаные брюки и жилетку с заклепками. «Хэви металл жив!» - отметил Жеребцов.
    Шонер с дежурным обменялись приветствием на местном наречии, после чего мы были приглашены войти.
    - Это Туолини - мой постоянный помощник из островитян. Он неплохо справ­ляется с обязанностями надсмотрщика и кормителя животных, но интеллект дикаря-островитянина, вернее сказать, низкий уровень образования, не позволяет ему быть хотя бы лаборантом. Зато его психика совершенно естественно воспри­нимает все происходящее, и он беспрекословно послушен. Поэтому он является старшим санитаром.
    Основное назначение клиники - исследовательское, а не лечебное. А осмотр пациентов является частью вводного курса. Поэтому давайте договоримся: во время осмотра вы не задаете никаких вопросов. Чтобы это легче удалось, Артур сделает вам седативные уколы. Ему укол сделаю я сам.
    - Я против уколов! - заявила Марина.
    - Могу предложить аналогичную таблетку. Только после окончания действия у вас может болеть голова.
    - Нет, - решительно ответила Марина.
    - Мистер Турчин, - обратился Шонер ко мне, - надеюсь, ваши познания в фармакологии помогут убедить ваших коллег в безвредности применяемых пре­паратов.
    Ампулы, которые показал Шонер, оказались резерпином, а таблетки - адель- фаном.
    - Если содержимое препаратов соответствует их названиям - это обычные нейролептики.
    Марина все равно отказалась и от таблеток.
    Дальнейшее напоминало сон.
    Фатер Вильгельм подвел нас к помещению с надписью «Хунде» («Собаки») и отвел засов. Из полутемной комнаты пахнуло вонью и раздалось рычание.
    - Палата рассчитана на четырех псов. В настоящее время исследованию под­лежат две особи - самец и самка. Всего на острове восемь собак. Это самая рас­пространенная группа. э. - Шонер замялся. - Самая распространенная группа одновидовых особей. Преобладают, естественно, смешанные. Все остальные жи­вотные этой группы находятся на ферме, изгородь которой вы видели по дороге от вертолета в «Хаймат». Фермой я называю зону на острове, где животные суще­ствуют в природных условиях. Изгородь не является физически непреодолимым препятствием, но перебраться через нее они не способны психологически. Ну это, знаете, как красный цвет для волка. Только рефлекс боязни изгороди привитый. А теперь - внимание: я зажигаю свет.
    В палате стояли четыре клетки. Они были сделаны из дерева, но снаружи опле­тены колючей проволокой. Две ближайшие клетки были пусты, а в двух других находились голые худые подростки - заросший грязный мальчик-туземец лет семи и столь же неухоженная девочка лет пяти. Девочка, свернувшись калачиком, лежала тихо и только приподняла голову и облизнулась, а мальчик, стоявший на четвереньках, брызжа слюной, остервенело залаял. Санитар Туолини приподнял свою шипованную палку, и мальчик, жалобно заскулив, тоже забился в угол.
    - Не обращайте внимания на то, что они имеют человеческий облик. Это насто­ящие псы. Я даю им имена, потому что анатомия у них человеческая. Перед вами Эрнест и Амалия. Эрнеста собачье племя почитало за то, что он был способен разорять птичьи гнезда на деревьях. Амалия из-за собственной меланхоличности была на низшей ступени внутриплеменной иерархии - ей приходилось питаться остатками. Я поместил Эрнеста в клинику для того, чтобы посмотреть, насколько поменялись его инстинкты в условиях острова, где нет собак, но зато есть по­добные ему одичавшие особи. Амалии назначен курс реабилитации - ее здоровье необходимо укрепить, так как самостоятельно ей трудно будет выжить. Очевидно, в той среде, где она воспитывалась, у нее был покровитель и кормилец - вероятнее всего, приемная мать. Не будем больше их беспокоить и перейдем в следующую палату. Там у меня содержится казуар по имени Ричард. Он вырос среди птиц и, когда его рост превысил рост самого крупного самца, стал вожаком у казуаров. Сейчас я хочу проверить, благодаря какой области мозга у него развито инфра­красное зрение, свойственное всем птицам. А оно у него присутствует, в этом я уже убедился. Он абсолютно домашний, как курица.
    - Но это же люди! - вырвалось у Марины.
    - Это дети людей, фрау Савич! - несколько раздраженно ответил Шонер, выде­лив слово «дети» и произнося фамилию Марины как «Сэвич». - Рок распорядился так, что людьми им никогда не стать. «Обожженная глина не меняет свою фор­му» - запомните эту немецкую пословицу. А «глиной» человек является в чреве, пред тем в момент зачатия получив то, что определит его способности, - генети­ческий код. Обжиг - формирование индивидуума - начинается практически сразу после рождения. Раннее развитие ребенка в среде людей, как правило, проходит в комфортных условиях, не требующих борьбы за жизнь. У животных нет пороч­ной морали спасения неприспособленных. Время, отведенное на так называемое «детство», крайне ограниченно. Поэтому формирование психики человеческих детей в животной среде проходит настолько революционно, что мозг не успевает реализоваться до того, чтобы их хоть в какой-то степени можно было называть людьми. И попрошу впредь оставить реплики до тех пор, пока вам не будут из­вестны хотя бы общие аспекты экспериментов.
    .. .Казуар Ричард, такой же обнаженный и грязный, как и «хунде», мелко семе­ня на задних лапах, с дружелюбным воркованием подбежал к Туолини, который первым вошел в палату, и нерешительно приостановился, увидев за своим корми­телем нас.
    - Туолини, принеси крысу! - скомандовал Шонер.
    Крыса, выпущенная санитаром из пластиковой коробочки, понеслась в свобод­ный угол, но Ричард мгновенно настиг ее, ловко вонзил в спину ноготь большого пальца левой ноги и, столь же стремительно поднеся конвульсивно дергающегося грызуна этой же ногой ко рту, проглотил его.
    Марину вырвало.
    - Пойдем отсюда, господа! Убирать за Мариной не надо - это для казуара тоже еда. Туолини, подбрось ему зерен и песка. А затем закрой в клетку и подключи проволоку. Птицам необходим песок для пищеварения, а контакт с проволокой под напряжением дает тот самый условный рефлекс боязни изгороди. - Последнее было пояснением для нас.
    - Битте, гер Вильгельм, ерклэрен зи.- неожиданно встрял Валерка, сразу перейдя на жуткую смесь немецкого и русского: - Его фрау рожать будет или яйца нести?
    Шонер притворился, что не понял, ибо ответил: «Понимаю Ваше беспокой­ство, мой друг, но хотел бы вас предупредить, что забегать вперед - подставлять свою .»
    Жеребцов, похоже, понял только последнее слово. И, видимо, решил, что его элементарно послали, что полностью соответствовало действительности.
    - Пожалуй, чтобы клиника не показалась вам домом ужасов, я познакомлю вас с Генрихом-дельфиненком.
    Дельфиненок сидел в овальном бассейне. Увидев нас, он отвел руки за спину и нырнул, пытаясь уйти в глубину, но стукнулся головой о стенку и, вынырнув, фыркнул.
    - Генрих, малыш!
    Человек-дельфиненок уставился на Шонера живыми глазенками.
    - Обратите внимание, господа. Температура воды в бассейне шестнадцать гра­дусов. Не так уж мало, чтобы не искупаться, хотя и не очень комфортно. Но кто из вас сумеет провести в такой воде хотя бы сутки? Генрих может постоянно жить и в более холодной среде. Его гипоталамус способен выдерживать в воде более низкую, чем у обычного человека, температуру. Под водой может пробыть не ме­нее пяти минут. И при этом плыть. Да! И ему не нужны жабры: он стал амфибией в пределах человеческой анатомии.
    - Он способен жить на суше? - Вопрос задал Артур.
    - Несомненно. Но предпочитает не уходить далеко от воды и питается с моря. И еще: общение с дельфинами развило у Г енриха телепатические возможности. Поэтому он в какой-то степени умнее человека. Очевидно, что период осознания борьбы за существование совпал с приливами, во время которых дельфины под­плывали к отмелям и ловили летучих найменов. Скорее всего, ему доставались остатки - и дельфины стали ему попечителями. Ну, думаю, на сегодня натурных демонстраций достаточно. А еще я хотел бы показать вам процедурный кабинет.
    На прощанье Генрих проверещал что-то дружелюбное и, сложив руки за спи­ну, опять нырнул. Я обернулся, чтобы увидеть, не стукнется ли он на этот раз. Генрих только коснулся носом бортика бассейна и, перекинувшись через спину, пошевеливая ладошками, как ластами, снова ушел на дно и там замер.
    ПРОЦЕДУРНЫЙ КАБИНЕТ
    Процедурный кабинет находился в конце коридора напротив палаты с надпи­сью на латыни «Гомо веритас». Шонер пресек вопросы, подняв открытую ладонь и сообщив: «Люди истинные тоже иногда нуждаются во врачебном вмешатель­стве». Затем отвел ладонь в сторону двери, приглашая проходить. Внешне ка­бинет не произвел впечатления, по крайней мере на меня. Он напомнил кабинет магнитно-резонансной терапии, который мне довелось видеть, будучи на курсах повышения квалификации в областном центре. Это была последняя мысль, перед тем как я расстался с сознанием.
    .Первое, что довелось услышать после обморока, был голос вертолетчика Гюнтера:
    - Они приходят в себя, фатер Вильгельм!
    - Г еру Жеребцову (Шонеру не давался звук «ж» в начале слова в принципе) понадобится вколоть что-нибудь тонизирующее: алкоголь, содержащийся в его крови, усилил действие мескалина.
    Шонер подошел ко мне и пальцем приподнял веко.
    - Гер Турчин, поскольку вы первым пришли в себя и имеете к медицине более близкое отношение, чем остальные, я изложу вам суть происходящего. Вы на­ходитесь в палате для людей. Мне понадобилось на некоторое время лишить вас воли и памяти, чтобы провести обследование, о котором вас должен был преду­предить Артур. То, что я лично не спросил на то вашего соизволения, формально является нарушением врачебной этики, но фактически - неизбежное следствие вашего прибытия на остров. Я не хочу работать с темными лошадками.
    - И что же. - Голос появился не сразу, пришлось откашляться. - И что же особенного вам удалось узнать обо мне?
    - Детали, пожалуй, являются врачебной тайной, а выводы сообщу. Вы - врач средней руки с подавленными амбициями. В настоящее время несколько сму­щены тем, что узнали, но готовность к совместной работе у вас на достаточно высоком уровне. Ваше увольнение было не менее несправедливым, чем мое, но, в отличие от моего, не остановило движения науки. Должен сообщить, что цитаты «Если исцелившийся не вручит врачующему хотя бы пальмовой ветви - лечение будет бесполезным и для врача, и для больного», которую я снял с вашего созна­ния, в клятве Гиппократа нет. Кстати, я обнаружил у вас предсимптоматическую атрофию путамена. Я оформлю эпикриз, и, если вы дадите согласие, мы проведем курс лечения.
    Поскольку вы считаетесь принятым в штат в качестве моего ассистента, со­общаю о ваших товарищах.
    Марина Савич отрабатывала знание немецкого языка на туристах из Германии. Вы понимаете, о чем я? Шесть вакуумных аспираций. В настоящее время ее инте­ресуют только деньги, ради них она готова на всё. У нее есть внебрачный ребенок: все свои действия она оправдывает тем, что борется за его будущее. Возможно, мне даже придется снижать ее страсть к деньгам допамином. Она единственная из вас четверых, кто настоял, чтобы контракт с указанием суммы был заключен до отлета. И передала копию контракта доверенному лицу. Она вполне справится с работой на кухне, также я буду привлекать ее к оформлению отчетов - у нее есть опыт секретарской работы. Возможно, она применит свои педагогические навыки в очеловечивании зооморфов, хотя я и считаю это бесперспективным.
    Валера Жеребцов последние три года не был занят ничем, кроме прожигания жизни за счет старых связей, ибо больше двух недель нигде не работал. У него обнаружено значительное снижение плотности вещества мозга в медиальном таламусе. Догадываетесь, отчего? Готовность к работе - практически нулевая, знание языка - на критическом уровне. Максимум, на что он способен, - быть охотником: отлавливать, усыплять и доставлять интересующих меня особей с фермы в клинику. Сейчас этим занимаются аборигены, но, к сожалению, они не очень четко умеют обращаться с рацией поиска, из-за чего часто доставляют не тех, кто нужен.
    - А Артур?
    - Он еще не проходил обследование. Если вы достаточно хорошо себя чув­ствуете, мы можем провести его вместе. Мне нет необходимости тратить время на то, чтобы убеждать его или же прибегать к волевым методам, как в случае с вами и вашими коллегами.
    Артур, сделавший инъекцию Валерке, вызывающе взглянул на меня и под­мигнул.
    - Остальные придут в себя, и Гюнтер вкратце объяснит им, что делать дальше. А пока - никаких вопросов. Надеюсь, я хотя бы частично ослабил ваше недо­верие. После обследования Артура, а это займет не более получаса, вы, как и все остальные, можете быть свободны до утра. А через тридцать минут после завтрака я покажу вам накопленный видеоматериал, прочитаю лекцию и отвечу на любой вопрос, если таковые останутся. В вашей комнате, гер Турчин, будет аптечка с необходимыми медикаментами. Если понадобится, выдайте успокоительное же­лающим. Все-таки сегодняшний день достаточно стрессовый, поэтому отдохните. И. пожалуй, я проведу обследование Артура без вас. Вы мне представляетесь утомленным.
    ПОСЛЕ ОБСЛЕДОВАНИЯ
    Я вышел из клиники и стал дожидаться остальных. Обстоятельства, в которых я оказался волей судьбы, были, мягко говоря, несколько необычными. От Виль­гельма Шонера разительно веяло той сумасшедшинкой, которая отличает людей, поведенчески, психологически или интеллектуально перешагнувших за рамки повседневности.
    Внутри клиники послышалась какая-то возня, и через минуту из двери с руга­нью вылетел покрасневший Валерка:
    - Блин, абвер хренов!
    Оказалось, что Гюнтер, пытаясь ускорить пробуждение, отвесил пощечину экс-журналисту, на что тот отреагировал мгновенно: схватил вертолетчика обеи­ми руками за рубашку и притянул к себе на лоб его лицо. Гюнтер, моментально оправившись, схватил Валерку за глотку и сел ему на ноги.
    Впрочем, недоразумение быстро разрешилось: пока Валерка окончательно приходил в сознание, Гюнтер, ослабляя нажим, принес извинения и пояснил, что и почему произошло. Валерка, казалось, успокоился, и они направились к выходу. Но, как только Гюнтер зашел вперед, чтобы открыть дверь, Валерка не сдержался и полушутя-полусерьезно двинул того между лопаток. Гюнтер, не оборачиваясь, локтем ударил Валерку в солнечное сплетение и сразу же - тыльной стороной ладони по лицу. Затем взял ручищами за плечи и объяснил, что когда-то служил в спецподразделении.
    - Ты обратил внимание, что этот сучонок «дэшэбэшки» носит? И это в услови­ях тропического климата. Немцы-гады. Надо бы с этим тевтонским рыцарем сразиться в славянском стиле пьяного дембеля!
    Видя мое неполное понимание, пояснил: «Обувь десантно-штурмового ба­тальона. Легко идти по грязи, песку и снегу, только при жаре ноги потеют и на­тираются; спецноски не спасают - все равно растут грибы. Хотя, может быть, у них обувка получше нашей. Между прочим, во время второй мировой солдатам вермахта концлагерь разнашивал обувь. А мы Пандшер в японских кроссовках проходили».
    - Ты там был? - не удержавшись, спросил я.
    - В концлагере или в Афгане? Думай, Димон, думай!
    Я тактично покивал.
    Видимо, Валерка бывал не в таких переделках (или прочувствовал тех, что бывали), так как, еще щупая, не сломан ли нос, спросил:
    - Итак, на каком мы свете?
    - Судя по всему, на пути с этого на тот, - в тон ответил я. - Подождем Марин­ку. Артур, как пользующийся особым доверием папаши Шонера, будет обследо­ваться позже и добровольно.
    Марина появилась минут через десять. Гюнтер подвел ее к нам, поддерживая под руку. Марина, как мы успели заметить, держалась довольно бодро и даже как-то авансированно улыбнулась вертолетчику. Когда Гюнтер возвращался в клинику, Валерка не выдержал и, погрозив кулаком, пробурчал:
    - У, бля, фашист!
    На что бывший боец абвера, резко обернувшись, оскалил в улыбке белые зубы и приветливо помахал рукой.
    - Артура ждать будем? - для порядка спросил я.
    - Не знаю, как кто, а я здорово устала. - Марина была настолько бледной, что я удивился, как она могла несколько секунд назад чуть ли не флиртовать с Гюнтером.
    - Ну, тогда переодеваемся и - к океану! А по дорожке переговорим, кто что знает.
    Артур появился, когда мы, искупавшись, уже лежали на песке. Он практиче­ски ничего не добавил к известному нам. Только сообщил, что фатер Вильгельм всегда мечтал быть преподавателем и склонен к эффектному изложению темы. И поэтому приносит извинения за несколько экспрессивный ввод в курс дела.
    Дополнительно Артур пояснил Марине, каким образом будет осуществляться оплата: каждому индивидуально, но не менее пятисот евро в неделю при условии добросовестного выполнения обязанностей; деньги могут быть выплачены по окончании минимального срока, то есть через полгода. При особых обстоятель­ствах - по требованию. По всей видимости, условия были более благоприятные, чем в заключенном с Мариной контракте, так как она заметно повеселела.
    ЛЕКЦИЯ
    «Накопленный видеоматериал» представлял собой двухчасовой диск, демон­стрирующий людей с повадками животных в условиях клиники. Наверное, если бы не вчерашние экскурсии и последующее кулуарное обсуждение происшед­шего, этот материал был бы более шокирующим, чем все предыдущее. Правда, слегка смягчила впечатление демонстрация островного племени и толпы каких-то неистовых вояк, которые и в камеру-то не улыбались, а нечто хором ожесточенно орали, потрясая разнообразным оружием - от пик до чуть ли не гранатометов.
    Шонер заранее предупредил, что материал необходимо смотреть без каких- либо комментариев и вопросов. По окончании фильма извлек диск, поставил на полку рядом с двумя десятками других и приступил к лекции.
    - Океания - модель земной цивилизации. Как материки разбросаны и отлуче­ны друг от друга, так и острова Океании представляют собой фрагменты чело­вечества. Но вероятность сложить из шести материков какую-то поддающуюся обобщению картину несомненно выше, чем сделать то же с тысячами островов. Цивилизация Океании - осколки мозаики, которые можно собирать воедино многократно и каждый раз получать разный рисунок. Именно здесь мне пришла мысль, призванная перевернуть понятие человечества о себе. Существуют две основные точки зрения на происхождение человека: научная и религиозная. Со­гласно науке, существа, заселяющие Землю с момента ее сотворения, возникали, исчезая, менялись, приспосабливаясь, пока не дошли до нынешнего состояния. По религиозным воззрениям Всевышний сотворил все сущее на Земле, наделив каждый вид устойчивыми признаками и лишив их возможности смешиваться для создания новых видов.
    Моя концепция состоит в следующем: Всевышний создал единое Существо, заложив в нем возможности любого из живых существ. И это единое Существо, в котором некогда были заложены качества, пригодные для приспособления к меняющимся условиям, эволюционируя, дало и продолжает давать весь спектр существующей фауны, главенствующим в которой в данное время является Че­ловек Истинный - gomo veritas. Разумное человечество никогда не сомневалось в этом: религии, свидетельствующие о послежизненной реинкарнации людей, подтверждают мою теорию. Но это религии, а задача заключается в том, чтобы найти научные доказательства, дать логическую или какую-либо иную смысловую смычку между тем, что мы видим и ощущаем, и тем, что существует в реальности. Эта работа будет представлять собой философское осмысление научных наблюдений. Ваша задача - помогать мне в этом. А если проще - осуществлять возложенные на вас функции.
    В моей клинике и на ферме содержатся не душевнобольные люди. Это люди, считающие себя животными. Я разделил их на группы в соответствии с видами животных, к которым они себя относят. Основные виды - собаки и свиньи, хотя встречаются различные птицы, есть даже человек-ящерица и, как вы помните, дельфин Г енрих. Большая часть, разумеется, обладает инстинктами и рефлексами нескольких особей.
    Вы несомненно читали в детстве Редьярда Киплинга. Его история о Маугли бесспорно правдива в одном: стая животных может усыновить человеческое су­щество и, вырастив, передать ему свой жизненный опыт. Человеческого интеллек­та достаточно, чтобы быть низшим существом. Случаи, когда человек воспиты­вался среди дикой природы в отсутствие себе подобных, известны с тех времен, с которых человечество помнит себя. Древний Рим оставил нам легенду о Ромуле и Реме. Древняя Греция подарила нам обширные, хотя и недостаточно научные трактаты философа Плиния. В средние века прошло множество процессов над так называемыми «бесноватыми», о большинстве из которых не удалось установить элементарных сведений: кто они, откуда, где их родные? А значительная часть из них просто ничего не говорила и, очевидно, была к этому и не способна. Сюда же прекрасно вписываются легенды о вервольфах, людях-оборотнях.
    Естественно, у вас возникает вопрос: откуда такое количество зооморфов, лю­дей физиологически и животных психологически, в одном месте? И вы, наверное, решили, что папаша Шонер скупает по дешевке младенцев островитян и запуска­ет их в свой заповедник? Да, это отвергнутые потомки островитян, но достаются они мне уже животными.
    Эти существа - дети ореойев. Ор, могущественный бог Солнца и Войны, был верховным божеством в части религий Океании. На острове Тафаки, где, по мне­нию исследователей, еще пятьсот лет назад, во времена правления династии Дау- селеров, зародилась религия ореойев, существовала многоступенчатая градация общества - около тридцати каст. Ореойи не входили ни в одну из них, они изна­чально находились вне деления. Стать ореойем было достаточно просто - нужно было публично произнести обет и отрубить себе мизинцы на руках. Ореойи не подчинялись правилам и запретам, распространявшимся на всё остальное обще­ство, и не относились к какому-либо из племен. Суть их жизни состояла в по­стоянных путешествиях и празднествах, на которых восславлялся бог Ор. Они переплывали на кайаках с острова на остров и творили то, что считали желаемым и нужным. Естественно, порой они сталкивались с жестоким сопротивлением, поэтому были отличными воинами. Воинские занятия ореойи проводили с речев- ками, прославляющими Ора. Внутри организации существовало деление на семь ступеней - от вновь обращенного воина до Владыки. Каждую новую Луну один из пятидесяти воинов, определенный общим решением, должен был умереть, не­зависимо от того, были ли за ним какие-либо провинности. Право на «вечную» жизнь имел лишь Владыка. Одно из главных требований к ореойю - не иметь детей. Поэтому, вступая в связь, как правило - насильственную, с женщинами с различных островов, ореойи через год возвращались туда, где бесчинствовали, и уничтожали всех младенцев. Введение на островах христианства и смертной казни за убийство нарушило вековые традиции ореойев. Особенно жестоко пре­следовалось убийство новорожденных и младенцев. Нет, влияние Старого Света не было настолько сильным, чтобы ввести собственные законы. Но законодатели, ученики евро-американской цивилизации, запретили убивать «не детей» ореойев. Поскольку невольные матери, успев сродниться со своими младенцами и пытаясь их спасти, передавали их в другие семьи и хижины, у ореойев возникла проблема, ибо анализ генокода на островах неприменим по многим причинам, а также не­определенен, как и везде. Владыка, Хааканга Тиэрс, который здравствует и поны­не, нашел компромиссное решение, которое позволило не нарушить устав ореойев и отгородиться от евро-американского давления: он повелел младенцев, зачатых от воинов (или тех, кого воины посчитают таковыми), передавать в стаи живот­ных, тем самым давая им шанс на жизнь, но уничтожая в них gomo veritas.
    Человекоподобные существа, которые живут на ферме, не могут стать людьми, ибо первые годы жизни провели среди животных. И к тому же в роли неприспо­собленных уродов, так как анатомия их не соответствовала навыкам, которые, чтобы выжить, приходилось заимствовать у зверей-соплеменников. Несомненно это сильные особи, наделенные интеллектом более высоким, чем те, кто их вос­питал. Иные не выживают. Должен заметить, что даже полугодовое пребывание младенца среди дикой природы приводит к необратимости его развития. Всё дело в том, что человек воспитывает своих детей в комфорте, поэтому развитие мозга в этом случае происходит плавно и длится долго. В дикой природе таких условий нет, а для того чтобы выжить, более важна склонность к подражанию, чем полное использование потенциала интеллекта.
    Остров, на который чаще всего выбрасывают детей ореойи, называется Сатау Нихага, что в переводе означает что-то вроде «Вечного Проклятья». Сюда, на мой остров, оронао (детей ореойев) привозят представители племени таува нахау, которых применительно к западной терминологии я бы назвал прагматичными атеистами. Вам, европейцам, странно будет услышать, но иногда таува нахау пытаются подсунуть мне собственных детей, у которых есть определенные от­клонения в развитии. А иногда - абсолютно нормальных детей, содержание и воспитание которых они в силу разных причин считают обременительным. Есте­ственно, меня не интересуют нормальные дети - общего материала по развитию мозга достаточно. Но и обратно к себе, насколько я понимаю, таува нахау их не довозят. Возможно, убивают, сбрасывают в море или оставляют на Сатау Нихага, чтобы они погибали или дичали вместе с детьми ореойев.
    Все это я рассказываю вам не для того, чтобы запугать, а пытаюсь сделать подвижнее ваше представление о человеческой морали. Также хочу, чтобы вы понимали, что местные традиции и обычаи являются лишь особенностью, одной из модификаций человеческого развития. И, в конечном итоге, только отсутствие в Океании металлов поставило ее в аутсайдеры на последнем этапе гонки цивили­заций. Согласитесь, трудно представить качественный автомобиль из тростника, холодильник из соломы и в особенности пулемет из дерева. А это, в свою очередь, объясняется теорией вероятности: основная масса металлов Океании, естествен­но, в океане, площадь которого составляет девяносто восемь процентов. А что останется, если отбросить Новую Гвинею и Новую Зеландию? Последняя, кстати, сопротивлялась владычеству английской короны около тридцати лет.
    - Вспоминается анекдот о том, что графа Дракулу взрастила стая комаров. - жарко дохнул в ухо Жеребцов.
    - Комары не кусаются, Валера! Комары - просто мошкара. Комарихи - другое дело.
    - Значит, и тут имеет место быть некая половая дискриминация.
    Грозное «Швайген зи!» Шонера прекратило необязательную, по крайней мере для меня, дискуссию, а доктор продолжил:
    - Вас, видимо, одолевают вопросы: и куда же это забросила нас судьба? Как, если понадобится, отсюда можно выбраться? Возможно, вы даже обсуждали меж­ду собой некие экстремальные способы исправления ситуации, если она не устро­ит. Допускаю, что некоторые выводы сделаны практически правильно. Признаю правомерность ваших настроений и приношу извинения за то, что задержался с объяснениями. Уверяю, что все это я делал с целью предварительной подготовки к восприятию ситуации на острове.
    Сразу хочу сообщить, что связь с внешним миром для вас практически невоз­можна: мой остров не указан ни на одной из карт мира и не является территорией ни одного из государств. Возможно, он фигурирует где-нибудь в секретных кар­тах Пентагона и военного ведомства Японии как потенциальный военный объект под каким-нибудь кодовым номером. Но, пока нет полномасштабной мировой войны, он никому не нужен.
    Племя, которое заселяет остров на юге, относится к народности танайя. Они рыболовы и собиратели, но знакомы и с земледелием. По религии - анимисты. Это позволяет им довольно спокойно, хотя и благоговейно, относиться к оронао: они считают, что детей посетил дух животного. Тотемом у них является лету­чий леопард-вампир. Естественно, наименование научное, ведь местные народы не знают, что такое леопард. Летучие леопарды (macrochiroptera) от обычных летучих собак отличаются более крупными размерами, пятнистой окраской и всеядностью, хотя предпочитают растительную пищу. На острове их нет, и именно поэтому уже десятилетие, как племя обосновалось здесь. Во время второй мировой войны танайя жили у родственного племени на острове Дреноу, но вождистские амбиции оказались сильнее кровной привязанности - и танайя пришлось съехать на необитаемый островок Рамуш, откуда, по преданию, приплыли их предки. На Рамуше вампиры чуть не истребили всё племя: несколько урожайных сезонов подряд позволили размножиться и взрасти огромному количеству летучих леопардов, а последующий неурожай вынудил их использовать людей в качестве питания. Инстинкт подсказывает леопардам цель: единственную открытую артерию - сонную, при повреждении которой человек обречен. Даже если и удается перекрыть ток крови, то недостаток поступления ее к мозгу вызывает инсульт, последующее разрушение мозга и смерть. Такие единичные случаи бывали и ранее, но танайя смирялись с жертвой своему божеству. Однако на этот раз стало понятно, что неизбежно полное истребление племени. И поскольку на убийство летучих леопардов и даже на жесткую защиту от них существует табу, пришлось, укутавшись в циновки, снаряжать лодки и отправляться куда глаза глядят.
    У острова дурная слава еще со времен второй мировой войны - американские и японские войска изрядно побеспокоили местное население. Поэтому он был незаселенным, когда танайя достигли его берегов. Это довольно мирное племя, но отношение к белому человеку у них двойственное: почитание нашего могуще­ства сочетается с презрением к нашей расе. Они даже не желают совокупляться с белыми.
    Остров Шонера, естественно, знают соседи, но их группа островов, внутри ко­торой мы расположены, имеет собственный язык. Он является самостоятельным языком мира, но изрядно подпорчен многочисленными диалектами и общением с белыми. Так сложилось, что данная ойкумена воспринимается прочим чело­вечеством как опасная зона: чем-то вроде Бермудов в Саргассовом море, болот Амазонки или Сибирской тайги. И поскольку основные гости Океании - инвесто­ры и туристы, то никто не ищет себе дополнительных проблем. Здесь достаточ­но райских уголков, и нет необходимости соваться в сомнительные. К тому же островитяне, как я уже отметил, способны только терпеть белых. Все миссионе­ры, которые оказывались здесь с семнадцатого века по наши дни, или убивались местными племенами, или спивались, или были вынуждены мимикрировать под аборигенов.
    Догадываюсь, что у вас возникает естественное желание узнать, куда же все- таки вас доставил вертолет из Лангкави. Судите сами: пять часов лёта с семи до двенадцати часов местного времени в направлении Солнца - вы в Восточной Полинезии, господа! Я могу назвать широту и долготу, но что это изменит? Вас ведь никогда особо не интересовали географические координаты того места, где вы жили ранее!
    Теперь, когда вы в общих чертах представляете, где оказались, я хотел бы из­ложить ваши задачи и перспективы, какими они мне видятся.
    Вы можете покинуть остров, когда вам будет угодно, но не ранее, чем через полгода. Предполагаю, что через пару месяцев вы настолько вживетесь в его бла­годушную атмосферу, привыкнете к комфортному климату, оцените всю мас­штабность наших общих задач, что перестанете представлять себя вне острова. Пожалуй, только Кречинский свободно покидает остров и свободно на него воз­вращается. У него есть что-то от перелетной птицы, а? Да и он предпочитает лишний раз здесь не показываться, как вы заметили. Шучу. У него есть свой круг обязанностей, и он прекрасно с ним справляется.
    Шонер улыбнулся.
    - Хотите вы или нет, но вы сами оказались в положении подопытных существ: общение с людьми, которые только внешне выглядят как люди, не может не на­ложить отпечаток на психику. Но самое интересное то, что когда вы избавитесь от стереотипов, навязанных прошлым опытом, придет понимание сути жизни: вы - маленькая травинка на громадном поле. Есть земля, есть солнце, есть воздух, есть вода, есть интересная работа - и это всё, что требуется человеку, чтобы достичь состояния равновесия и натурализма. Не будет никакого насилия в распределении ролей: каждый займется тем, к чему более склонен, с учетом, разумеется, общих интересов и общего дела. Кречинский ведь спрашивал, способны ли вы жить в коллективе?
    Исходя из результатов обследования, предлагаю распределить обязанности следующим образом.
    Моим заместителем будет Артур Рацин. Мы знакомы с ним давно, и он до­статочно хорошо представляет общие требования и характер работы. У него есть определенные радикальные взгляды на ход исследований, но, я полагаю, что уче­ный победит в нем проходимца от науки.
    Непосредственно к исследованиям будет привлечен и Дмитрий Турчин. Его медицинское образование, знание анатомии человека и определенный опыт в обследовании и лечении будут способствовать тому, что он окажется хорошим ассистентом.
    Основными для Валерия Жеребцова (Шонер традиционно обозвал Валерку «Зеебцовым») будут обязанности егеря. Он некогда был неплохим стрелком, и этот навык пригодится при выслеживании и усыплении особей, которые должны быть доставлены в клинику для исследований. Предлагаю ему также возглавить бригаду туземцев-строителей, которая займется дальнейшим расширением «Хай- мат». Разумеется, для обустройства позднее будут приглашены профессионалы, однако подготовительные работы вполне по силам произвести самостоятельно. На определенном этапе понадобится его журналистский опыт. Возможно, он ста­нет моим мемуаристом.
    Марина Савич будет заниматься кухней. Я не хотел бы тратить собственное время, да и просто не всегда вспоминаю об этом. Она выразила желание пора­ботать с некоторыми зооморфами, которые покажутся ей перспективными. В общем-то весь накопленный мировой материал и мой личный опыт показывают, что поменять что-либо практически невозможно. Напомню, что «обожженная глина не меняет форму». Но отрицательный результат - также результат, как это принято в науке, если всё должным образом оформлено.
    Гюнтер Краузе, пилот вертолета, как вы заметили, поддерживает связь острова с остальным миром, а также является ответственным за безопасность. Разумеется, слово «опасность» звучит несколько гипотетично, однако Гюнтер единственный на острове будет иметь огнестрельное оружие: автомат-шмайсер и карабин.
    Йозеф Кречинский, как вы поняли, осуществляет функции вербовщика и экс­педитора. На остров он обычно приезжает только отдыхать.
    Я, Вильгельм Шонер, являюсь главным в группе, определяю общий ход дел и порядок исследований. Мои просьбы являются приказами, возможно их аргумен­тированное обжалование, но прежде всего - выполнение.
    Естественно, вас как последователей западной цивилизации интересует, каким образом будет производиться оплата. Но об этом, как и принято в западной ци­вилизации, будет отдельный разговор с каждым. Однако, поверьте мне, никакое вознаграждение не заменит тех впечатлений, которые подарит остров.
    А теперь, если никто не возражает, я дам краткие сведения об устройстве че­ловеческого мозга и несколько подробнее остановлюсь на особенностях развития мозга зооморфов.
    - Позвольте вопрос! - поднялся Жеребцов, который, казалось, перед этим уже давно подремывал.
    Шонер кивнул.
    Путая артикли, времена и спряжения, Валерка спросил, что значит «остров поворачивается с боку на бок». Шонером была дана отповедь на тему более тща­тельного изучения языков для правильного понимания произносимого.
    Жеребцов не сдался и в порядке сатисфакции спросил на искалеченном не­мецком: «А правда ли, что человеческие мозги на семьдесят процентов состоят из жира?»
    «В среднем - на шестьдесят три», - поправил Шонер и выразительно посмо­трел на Валерку.
    Однако ничего не добавил.
    Затем он еще добрых два часа читал лекцию, сопровождая словесное изложе­ние демонстрацией слайдов. Знакомые с института, но подзабытые за время тера­певтической практики наименования и термины приобретали зримое и конкрет­ное значение: гипофиз, эпифиз, базальные ганглии, зона Брока, афазия Вернике, энцефалография, стереотаксия, метод Вада.
    Жеребцов встряхнулся еще раз с провокационным вопросом: чем отличается соматическая диарея от вербальной? Шонер предупредил, что следующий по­добный вопрос повлечет за собой удаление. Поскольку доктор произнес только «безайтигунг», Валерка с моей помощью впал в размышления о своей судьбе, так как я дал три варианта перевода от жесткого к мягкому: уничтожение, устранение, изгнание с лекции.
    .Запомнилось, что развитие мозга продолжается до полового созревания, а далее возможно лишь усовершенствование полученных навыков, однако недо­развитие на любом этапе неисправимо; что у большей части зооморфов гортань не опускается ниже глотки, как у детей при нормальном развитии, поэтому даже неосмысленное произношение звуков человеческой речи для них затруднительно, зато они способны пить и дышать одновременно; что при воспитании в животной среде задействуются нейронные связи, которые не используются при воспитании в человеческом обществе, и в то же время из-за неиспользования распадаются иные.
    Некоторые термины приходилось переспрашивать и уточнять из-за языковых неувязок, поэтому доктор Шонер докладывал в основном мне и Артуру, так как Марина добросовестно, но отсутствующе смотрела на него, а Валерка откровенно дремал, в лучшем случае - зевал, вытаращив глаза.
    Гюнтер Краузе на лекции отсутствовал.
    БУДНИ
    Вильгельм Шонер был неплохим психологом. Открытостью и уверенностью он сумел преодолеть ту естественную опаску, которую мы испытывали вначале. Через пару месяцев все свыклись и с климатом, и с требованиями режима, и с опытами. Теперь уже не смущали испуганные или злобные взгляды зооморфов, не шокировал их способ питания, не вызывала отвращения животная чистоплот­ность. Сознание довольно быстро приспособилось к мысли, что оронао - не люди, а лишь человекообразные. Наверное, нечто подобное происходит с санитарами и врачами психоневрологических лечебниц: только четкое знание своей роли и выполнение определенных правил может спасти от того, чтобы не свихнуться самому.
    Марина попробовала работать с дельфиненком Генрихом, но он так тоскливо верещал, глядя пронзительными глазенками, что по настоянию Шонера был от­пущен к заливу. В дальнейшем мы его не встречали. Артур предположил, что он стал жертвой акул, которые изредка подплывали близко к острову. Ведь анатоми­чески он был всего лишь маленьким человеком. А вечноголодные акулы могли проигнорировать псевдодельфиньи предостережения Генриха.
    Фатер Вильгельм посоветовал Марине позаниматься с Клаусом, зооморфом смешанного типа, который претендовал ныне на лидерство в зарослях Фермы. Доктор утверждал, что Клауса сумели прятать от ореойев как минимум два года, поэтому его интеллект был несравненно выше, чем у остальных. Клаус умел строить из веток некое подобие жилья, не боялся огня и был полиглотом: мог на примитивном уровне общаться не только со всеми остальными зооморфами, но и подражать голосам многих животных. Однако, доставленный в Клинику, он вел себя агрессивно по отношению к бывшей училке немецкого или затравленно рычал, когда рядом находился Туолини с дубинкой. Из человеческой речи от него удалось услышать лишь одно отрывистое слово, переводимое с языка островитян как что-то типа «твари, сволочи, животные». Особую агрессию у него вызывало появление Артура. Он даже делал в его сторону хватательные жесты когтистой рукой. Замкнутое пространство приводило Клауса в отчаяние, и после дежурного обследования вождя зооморфов также довелось отпустить. Появление Марины вызывало у оронао эрекцию, но только до тех пор, пока Марина не стала появлять­ся, держа в руках дубинку Туолини.
    Доктор Шонер предупредил, что Клаус проходит период полового созревания (что, впрочем, было понятно и без него) и, возможно, вскоре мы станем свидетеля­ми создания на острове нового племени, где родители будут зверями, а дети - людь­ми. На эту тему была проведена пространная лекция, в которой Шонер сообщил, что попытается создать образец, который будет обладать интеллектом gomo veri­tas и звериной приспособляемостью к дикой природе. «Этот побочный результат позволит сделать мою работу достоянием широкой мировой общественности. Тарзаны и Маугли всегда интересовали публику. Я ставлю на Клауса. К тому же у него синусоида альфа имеет практически человеческую амплитуду».
    Малахольная Амалия осталась при Клинике - она не хотела уходить в лес, од­нако занятия с ней были безрезультатны. Марина попыталась научить ее ходить, но Амалия, как это свойственно детям-ползункам, ненадолго изобразив стара­тельность, вновь становилась на мозолистые коленки и, жалобно скуля, смотрела на свою мучительницу. Попытки приучить Амалию одеваться также ни к чему не привели: она терпеливо морщилась, пока Марина ее облачала, но как только оставалась одна, яростно срывала с себя ненавистные тряпки. Хотя при похолода­нии прикрывалась ими же. Ее удалось научить лишь простейшим командам типа «сидеть, лежать, еда».
    Мы с Артуром помогали фатеру Вильгельму, однако иногда проводились опе­рации, от которых Шонер меня освобождал или отводил роль неосведомленного помощника. Сам доктор объяснял это тем, что находится в поиске и поэтому не может достаточно четко сформулировать происходящее. Жеребцов иронически и отчасти завистливо называл нашу группу «конвульсиум», а нас «херурками», на что, кроме меня, внимания никто не обращал - остальные списывали на его косноязычность.
    Пожалуй, один Валерка проявил свойственную ему наплевательскую неза­висимость. Он согласился выслеживать оронао, но отказался стрелять в них усы­пляющими уколами: «Я, доктор, уже двадцать лет бью только по мишеням». При этом идиотски рассмеялся, чем вызвал полное непонимание Шонера, который распорядился, что заниматься отловом Жеребцов будет вместе с Гюнтером под руководством последнего.
    Зато Валерка подготовил несколько статей общего плана, которые в переводе Маринки были представлены фатеру Вильгельму. Шонер оценил профессиона­лизм Жеребцова и призвал его работать дальше, но тот неожиданно остыл к ин­теллектуальным занятиям и приступил к работе физической. Неплохо поладив с людьми из племени танайя, вместе с которыми расширял бункер, Валерка, несмот­ря на предостережения Шонера, частенько бывал на их территории и даже прини­мал участие в праздниках, сопровождавшихся обильными возлияниями местного напитка - кавы. Не гнушался и ритуальной раскраской, которую наносили ему туземцы. Вроде бы даже приженился. Впрочем, когда наступил сезон дождей, Валерка предпочел отсиживаться в «Хаймат», благо Кречинский через Гюнтера по общей просьбе доставил на остров телевизор со спутниковой антенной.
    Нежелание быть летописцем Шонера Жеребцов объяснил так: «Не стоит. Не вижу перспективы. Это не кончится ничем хорошим, в лучшем случае - просто ничем. Деньги мне на острове не нужны: даст Бог день, даст и пищу». Причем ударение в слове «стоит» сделал на втором слоге.
    Пересохший ручей был теперь бурной речкой, которая текла, даже когда дож­ди закончились: Шонер объяснил, что идет перелив из чаши кратера.
    Естественно, Марина как единственная женщина на острове не могла остаться без внимания. Валерка как-то поведал, что у нее не такие уж и короткие ноги и что он «готов ей отдаться практически бесплатно - за гроздь бананов». Но Марина, как и свойственно женщинам, начав авансы с Шонера, остановилась на Артуре. Однако и его она держала на определенной эмоциональной дистанции, время от времени прилюдно заигрывая с Гюнтером. А Гюнтеру, наверное, нравился другой тип женщин. Тем более благодаря вертолету-«Викингу» он имел возможность регулярно бывать вне острова.
    О себе скажу откровенно: после развода с моей благоверной сама мысль о бли­зости с женщиной вызывала у меня чувство униженности.
    БАЖЕНА И КРЕЧИНСКИЙ
    Йозеф Кречинский прилетел на остров, когда созрели бананы. Последний до­ставленный им груз включал не только продовольствие и медикаменты, но также установку «Церебрум идеа», с помощью которой Вильгельм Шонер рассчитывал досконально постичь движение мысли зооморфов. Дело в том, что подопытные, попадая в Клинику, постоянно находились в состоянии стресса, а антидепрессан­ты отправляли их мысли в свободное плавание, ограниченное едой, сном, желани­ем укрыться. «Церебрум идеа» позволяла следить за испытуемым на расстоянии. Микрочип-коагулянт гулял по сосудам, докладывая на компьютер всё, что твори­лось в мозгу. Правда, требовалась расшифровка. Забегая наперед, скажу, что Шо- нер достаточно в этом преуспел. Не раз приходилось видеть во время опытов, как спустя мгновение после созерцания диаграммы жуткой плотности, он сообщал: «Жажда» - и сознание усыпленного зооморфа достаточно узнаваемо рисовало пальмовый лист с утренней росой.
    .. .Кречинский прилетел не один, а с девчушкой-туристкой, которую подобрал в Лангкави. Даже после хорошей посиделки, на которую дал добро Шонер, так и не удалось понять: то ли Бажена - штатная проститутка, то ли ее в самом деле бросил без денег на курорте жених. Тем не менее она сносно говорила на русском, хотя была, кажется, чешкой. И это располагало. А Шонер к тому времени настоль­ко смирился с Валеркиными языковыми выбрыками, что вне науки был готов слушать любую речь, лишь бы ее в общих фразах переводили на немецкий.
    Вялотекущий конфликт Бажены с Мариной начался практически с ее приле­том. «Ой, мальчики, а мы вам шампанского привезли!» - заявила Бажена, еще не успев со всеми познакомиться. Нужно заметить, что вместе со своей пассией, обо­жавшей игристый напиток, Йозеф доставил для нее четыре ящика шампанского. За эту любовь Жеребцов шутливо назвал ее Шампанзе.
    Марина, ощущая себя дамой номер один на острове, не собиралась уступать этот титул. Но и Кречинский, обладая тактом, дал понять, что Бажена принадле­жит только ему. И самое главное - они временно. На неделю. Отдохнуть.
    Однако Бажена вела себя достаточно самостоятельно: живо всем инте­ресовалась, сумела всех к себе расположить. В том числе и папашу Шонера - непосредственно-восторженным восприятием его научной смелости. Когда Вильгельм распинался, развивая какую-либо из своих, зачастую парадоксальных, теорий, а Бажена, хлопая роскошными ресницами, не сводила с него изумленно­непонимающих глаз, даже невозмутимый Гюнтер с трудом мог спрятать улыбку.
    Возможно, умение вызывать симпатию было частью ее жизненного потенциа­ла, поэтому и интерес, и сочувствие, и удивление не казались неискренними. И несомненно, что Бажена была к тому же незаурядной артисткой. А талант всегда восхищает.
    ЛЕТУЧИЕ ЛЕОПАРДЫ
    Океан дарил чарующую свежесть; легкий плеск воды навевал ассоциации с тем самым озерцом, из которого испил Иван-царевич, перед тем как стать козлом.
    .Было тепло и туманно. Песчаная утренняя отмель лелеяла оттиски пяти без­мятежных европейских тел. Туман быстро доносит голоса.
    Мужчины очнулись оттого, что встревожились женщины. Плеск весел был явственен, и стало понятно, что приближаются гости. Три кайака плыли от солн­ца, поэтому мы их заметили не сразу. Кречинский, который только что пытался выровнять снабженческий загар на предплечьях с остальным телом, увидев, как на утлых суденышках приближаются островитяне, скомандовал: «Не суетитесь. Мы - белые люди. Они нас ненавидят, но и боятся».
    Рыжебородый главарь в набедренной повязке сразу затараторил. Из всего ска­занного удалось понять, что он представитель племени таува нахау и привез с собой оронао геру Шонеру.
    Дети-оронао лежали, уткнувшись лицом в дно лодки, поскольку руки их были связаны воедино с ногами за спиной. Рты их также пересекали волокнистые по­вязки. На всех зооморфах кровоточили ссадины. Точнее, раны. Но выглядели они не вялыми - скорее расслабленными.
    Артур отправился за Шонером.
    Шонер пришел не один, а с Гюнтером. Мало того, Гюнтер нес многозарядный карабин. Подумалось, что пугать дикарей бессмысленно: они могут и не знать, как выглядит современное оружие.
    Главарь, которого Шонер называл Рехони, что-то усердно объяснял, а Шонер снисходительно кивал, затем спорил. В конце концов они, казалось, на чем-то со­шлись: Рехони повелел соплеменникам-спутникам доставать оронао из кайаков и нести их в глубь острова. «Эуро-эуро!» - напоминал Рехони. Плененные молчали и не открывали глаза: похоже, спали. Казалось бы, как можно спать, когда тебя несут, постоянно дергая и раскачивая?
    Затем разошлись на две группы: одна тропинка вела к Клинике, вторая - к «Хаймат». В «Хаймат» отправились Шонер и главарь, а к Клинике - все осталь­ные: люди таува нахау, несущие оронао, я, Артур, Марина, Кречинский с Баженой и готовый ко всему Гюнтер. Валерка отсутствовал, «забив болт» на изначальные требования Вильгельма, - застрял в стойбище танайя.
    Островитяне положили пленников возле Клиники, один из них буркнул что-то типа «мы наше сделали, вы свое делайте», и стали поспешно уходить к развил­ке. Детей было четверо. Гюнтер вытащил из кармана на голени армейский нож и разрезал волокна, разрывавшие рот одной из пленниц. Она повела лицевыми мышцами, как бы радуясь свободе. Гюнтер разрезал, точнее, распилил, узы между руками и ногами. Пленница блеснула глазами, но, подумав, забилась в теневой угол входа и стала слизывать запекшуюся кровь со ссадины на плече.
    Артур открыл дверь Клиники. «Ну что, понесем или сами войдут? Сами вой­дут.»
    Нож Гюнтера освободил всех пленников, которые, пошатываясь и наклонясь вниз головой, стояли на коленях перед Клиникой. Глаза их были по-прежнему за­крыты. «Марш-марш!» - скомандовал Гюнтер и взмахнул рукой.
    - Стойте, не развязывайте их! - Шонер был перед ручьем. - Этого нельзя де­лать! Это леопарды!
    Возможно, крик доктора произвел провоцирующее действие на пленников. Внезапно один оронао, разведя руки, прыгнул на Кречинского. Голова его удари­ла в подбородок Йозефа, ноги обняли торс, пальцы вцепились в плечи, а клыки вонзились в шею. Бажена, которую секунду назад приобнимал Йозеф, с визгом отскочила. Второй бросился на Гюнтера, но тот легко отжал объятия и, как по­казалось, оскалился, словно собирался кусаться сам. Как в рапидной съемке, я увидел, что третий бросился ко мне. К сожалению, основным приемом моей са­мозащиты является пораженчество. Нет, умирать я вроде не собирался, но впал в ступор и смирился с тем, что ребенок весом до сорока килограммов вполне может меня одолеть, потому как у него острые зубы, щуплые мускулистые ручонки и резкое дыхание. Почувствовав хищное сопение и сопли, ударившие по щеке, я инстинктивно вжал шею в плечи и закрыл руками лицо, боясь открыться хотя бы на мгновение. Треск карабина Гюнтера вселил надежду на спасение. Впрочем, как выяснилось впоследствии, стрелял он в небо. А затем, заставив оцепенеть или разбежаться зооморфов, убил их. Своему он свернул шею; моему разбил ударом приклада верхние позвонки, из-за чего я получил предсмертный кровавый плевок, заливший грудь. Последний, тот, что бросился на Кречинского, пытался опроме­тью скрыться в зарослях, но Гюнтер просто швырнул карабин, перебив ему ноги, и штурмовыми ботинками-«дэшэбэшками», которые, очевидно, снимал только на ночь, прыгнул на голову.
    Все это произошло, если оценивать объективно, в течение четверти минуты. За это время Вильгельм Шонер и вождь Рехони сумели добежать до нас, а Артур, которого миновала участь подвергшегося нападению, пришел в себя.
    - Артур - щипцы! Турчин, вместе со мной - Йозефа в операционную! Г юнтер, стеречь оронао!
    Дальше была операция, во время которой Шонер, Артур и я сумели спасти Кречинского. Говорю это не без гордости: в провинциальной больнице такая опе­рация подарила бы чувство собственной значимости на всю жизнь. Уверенность Шонера, четкие действия Артура, открытая заинтересованность, с которой мы работали, полное доверие к моей квалификации. И, наконец, тот момент, когда мы все трое вышли из Клиники (Шонер, уже приглаживающий седую шевелюру; Артур, сбросивший окровавленные перчатки под ноги и положивший запотевшие очки в карман халата; и я, сполоснувший перчатки, но забывший их снять). Для чистой совести сообщаю: сонная артерия перерезана не была. Была задета яремная вена, однако пришлось вставить шунт и на рваный укус положить восемь швов. Санитар Туолини со своей палкой оставался внутри: Шонер, кажется, посоветовал ему проверить, все ли звери накормлены.
    Люди таува нахау были еще здесь. Рехони стоял рядом с человеком-скалой, Гюнтером-Дольфом, и говорил ему нечто достаточно льстивое, на что Гюнтер не поддавался и стискивал челюсти.
    Удивительнее всего были женщины: Бажена и Марина, усевшись под пальмой, говорили о своем, оставив это занятие лишь на секунду: когда мы вышли. Люди Рехони тоже сидели неподалеку, видимо, просто из любопытства; и я ясно раз­глядел бамбуковые трубки, которые находились у них под мышками.
    «.Это дети, воспитанные среди летучих леопардов. Ореойи высадили их на брошенном танайя острове Рамуш, так как считали, что шансов у них нет. Первая разведка таува нахау закончилась плачевно: разведчики не вернулись. Но, зная, что редкий оронао стоит больше, впоследствии рискнули наведаться за ними. Из восемнадцати человек, которые отправились на охоту, восемь погибло. Они шли днем, когда настоящие летучие леопарды спят. Оронао были ближе к входу в пе­щеру, но взять их живыми стоило большого труда. Дело в том, что при голоде и возможной опасности в организмах летучих леопардов и, как вы только что виде­ли, у их воспитанников-оронао происходит резкий всплеск фермента порфирина. Наверное, его действие подобно действию адреналина у человека. Но в данном случае одновременно с полной мобилизацией мышечных и нервных ресурсов резко обостряется жажда крови и фантастически повышается чувствительность к ней. Нечто подобное наблюдалось еще в средние века у ликантропов. И, по всей видимости, только то, что дети-нетопыри были здорово ослаблены после пере­езда, да еще присутствие Гюнтера помешали им перерезать вас всех. И отчасти - солнечный свет, при котором они практически не видят.
    Обратите внимание, что у таува нахау с собой бамбуковые палочки с ядови­тыми стрелами - при любом конфликте они могут нас если не убить, то надолго лишить сознания. Прискорбно, Гюнтер, что ты уничтожил троих. Я ведь за них уже уплатил. Мог бы работать аккуратнее.»
    После речи Шонера всё более или менее пришло в какой-то порядок: Кречин- ский пока будет в Клинике; троих зооморфов-леопардов, убитых Гюнтером, надо похоронить. Бажене то, что не объяснила Марина, должен объяснить Артур. По­следнему оставшемуся в живых животному, которое Шонер сходу назвал Матиль­дой, надлежало надеть намордник, препроводить его в одну из клеток Клиники и кормить только овощами и фруктами. И только через прутья.
    Матильда, уже в наморднике, больше напоминавшем противогаз, подгоняе­мая прикладом карабина, шла по коридору пружинящим шагом, семеня грязными ногами. Руки ее цепляли стену, оставляя на штукатурке царапины от когтей. Вре­мя от времени она оборачивалась на Гюнтера, скалилась и издавала предостере­гающее шипящее рычание, в котором было больше ужаса, чем угрозы. Туолини, вышедший из комнаты «Хунде», оцепенел, увидев ее. Глаза его раскрылись в благоговейном ужасе, он уронил дубинку, упал на колени, уткнувшись головой в пол, и закрыл шейные позвонки ладонями с дрожащими пальцами.
    - Санитар леса, похоже, оробел. - с ироничной разочарованностью протянул Артур. - Это ему не «хунде» палкой пугать. Какова все-таки сила веры!
    Стало понятно, что ухаживать за Матильдой-леопардом придется кому-то из нас. Впрочем, если не считать привитый навык неизбежно реализуемым, ее можно было и не бояться. По крайней мере Шонер, несколько раз тщательно обследовав Матильду на «Церебрум идеа», после режима релаксации позволил ей жить вме­сте с остальными зооморфами, то есть на Ферме.
    ВАЛЕРКА
    Жизнь потекла по обычному графику. По истечении трех недель Йозеф Кре- чинский был признан практически здоровым, а шрам не портил его, так как через небольшой срок просто обязан был спрятаться в складках широкой шеи. Баже- на, как по моим наблюдениям, так и по мнению Валерки, успела отблагодарить Гюнтера за спасение. «Шкурка она и есть шкурка. Только у нас она из белки, а у них - из банана».
    О скандале между Кречинским и Шонером поведал Артур: Кречинский тре­бовал полного расчета и собирался прервать все отношения с островом. Шонер полностью рассчитался (опять же по сведениям от Артура), но уговаривал Йозефа подумать.
    ...Появился Валерка. Племя танайя переживало период какого-то местного поста-рамазана, и белого гостя попросили удалиться, чтобы он своим расхле- байством не нарушал устоев. Вильгельм Шонер принял блудного Валерку в со­ответствии с христианскими традициями: угостил шнапсом и принял исповедь. Скорее всего, недостаточно искреннюю, так как, оставшись один на один со мной, Валерка раскрылся:
    - Не могу я, Димон, все эти его шуры-муры переносить! До фонаря мне экспе­рименты во имя человечества! Куда оно, человечество, денется? Живу я здесь, на острове, и мне нравится! И вы, и танайцы, а главное - климат! Не станет вас - по фигу. Не станет танайцев - тоже по фигу. Туповатые. А ты что, к этому не при­вык? Дикари-дикари. Живут они, как наши колхозники - с утра до вечера. Ты вот знаешь, что у танайя восемнадцать способов выхватить рыбу из затоки? А то, что у них восемь названий коры одного только фикуса, тебе ни о чем не говорит? И зооморфов ваших не боюсь: по сути - пацаны и девчонки! Между прочим, на Гавайских островах электричество появилось раньше, чем в Вашингтоне!
    Как бы промеж делом Валерка начал переключаться на то, что в данный мо­мент волновало его значительно больше.
    - Ну, снял меня папаша с довольствия! И что ты думаешь: загнусь от этого? Вы еще и сами от ежа ушки получите.
    И нетерпеливо вздохнул:
    - Поищи что-нибудь. Может, у доктора попроси. Скажи, что для себя. Мало­вато налил, фашист! И шнапсик их слабенький. Да, Димон, ты сколько рас зна­ешь?
    - Меня учили, что основных - три: европеоидная, монголоидная и негроид­ная.
    - Да ты расист, Димон! От белого до черного раскидываешь, а не наоборот. Слушай сюда. Только в Океании двенадцать рас. Вернее, тех народов, которые имеют признаки расы. .Это я к чему?
    Валерка несколько замешкался, ибо желание «добавить» разгоняло все осталь­ные мысли, как летний ветер - тополиный пух.
    - Да, о высшей расе. Немцы в следующей войне будут уничтожать нас, недоче­ловеков, в микроволновых камерах. Кстати, наш папаша сам тирозином форму поддерживает. Уронил как-то обертку. Не помнишь, что это такое?
    - Аминокислота. В его возрасте и при его работе с утра полезно.
    - Ладно, Димон, кончай кролика доить. Так на чем мы остановились? Ты идешь искать бухло?
    У меня имелся свой запас. Валерка был угощен и препровожден в комнату, которая все это время числилась за ним. Я, пока Валерка накачивался, выслушал его не очень внятный, но детальный рассказ о пребывании на узбекско-афганской границе.
    КЛАУС
    В общении с зооморфами возникли определенные затруднения. Даже те из них, которые были почти ручными и не имели особо негативного опыта общения с людьми, избегали встреч. Созревший Клаус организовал в заповеднике что- то типа прайда, сумев подчинить большую часть вновь образованного племени. Очевидно, он взял от людей даже больше, чем думал Шонер. Когда двухнедель­ный муссон высушил остров, он в одиночку пришел к «Хаймат» и попросил еды. Его накормили, после чего он увлек Шонера за собой, давая понять, что нужно кормить остальных. Папаша Вильгельм был в восторге, так как происходящее прекрасно вписывалось в романтическую легенду о Тарзане-Маугли и в версию о возможном создании человеческого общества от потомков зооморфов. Но особо его восхитила смелость Клауса: «Он пересек изгородь! Пересек так, как это сде­лали бы мы с вами! Очень даже неплохо для имбецила!»
    Артур высказал интересную, но бесполезную и недоказуемую мысль, что Кла­ус, возможно, - сын самого Хааканга Тиэрса.
    Шонер распорядился поставить по периметру несколько кормушек и прино­сить в них еду. Однако наши запасы не были рассчитаны на три десятка полузве- рей. К тому же есть они могли далеко не всё. Поэтому Гюнтер и Кречинский были отправлены за монопродуктами, полуфабрикатами и концентратами на цивили­зованные острова.
    У ТАНАЙЯ
    Кречинский уехал. Бажена осталась, прилипнув к Артуру. Марина, по ее прось­бе, отправилась на Родину. Я, поддавшись уговорам Валерки, пошел в стойбище танайя отведать кавы. В качестве закуски предполагались «блюдо от невесты» и рыба лацан «в собственном сакэ», как выразился Валерка.
    Необходимо отвлечься, чтоб пояснить, что он, достаточно грамотный человек, зачастую пренебрегал нормами языка, видя в этом некую разновидность юмора. Выражения типа «меню это радует», «поиграть на гормоне», «каждой твари - по харе» и тому подобные он частенько и не всегда к месту вкручивал в речь. Но, к сожалению, его способность к другим языкам кроме родного, по моему мнению, была невысокой. Поэтому при разговоре на любом иностранном языке, включая танайя, он ненамеренно продуцировал подобные хохмы, которые пролетали в неуклюже слепленных предложениях, как вспугнутые стрижи-саланганы. Воз­никал эффект так называемого «одесского» юмора.
    В «Хаймат» оставались Бажена, Артур и папа Шонер. Да еще, пожалуй, «са­нитар леса» Туолини, как обычно, реализовывал свой вождизм на запуганных подопытных зооморфах. Он жил, ел и спал в Клинике - было непонятно, откуда у человека, выросшего на природе, такая склонность к затворничеству.
    .Свежеприготовленная кава вызвала ностальгические воспоминания о хозяй­ственном мыле за девятнадцать копеек, которое мама скупала в любых возмож­ных количествах, когда я учился в восьмом классе. Впрочем, после нескольких полупротивных глотков эффект был очевиден: мозг работал на взлете, а ноги отказали, что вызывало аналогии с родимой брагой. Валерка познакомил с не­вестой, которую ему предложили танайя. «По их меркам - полукровка, поэтому и свободной осталась. Трахнул ее бабушку какой-то англиец-освободитель. А мне нравится, что у нее есть европейские черты. Только нам вместе жить не положе­но - испытательный срок. Поэтому она здесь будет, пока не прогоню, но не позд­нее заката». На протяжении всего вечера «невеста», которую Валерка сокращенно называл Си, не вымолвила ни одного слова, если не считать однообразного ответа на распоряжения Валерки: «Е, ма хе» («Да, мой повелитель»). «Все они так, козы, пока не женишься», - вяло реагировал на угодливость Жеребцов.
    Валера, отметив, что данная встреча должна отложиться в памяти, вручил мне шкатулочку-портсигар «зоновской» работы. «Эти изделия обходятся практически бесплатно, но выглядят чрезвычайно дорого - ручная работа. На зоне интервью брал - подарили; тебе передариваю». На вопрос, зачем он столько времени таскал шкатулочку с собой, ответил: «Чтоб тебе подарить. А если честно, предполагал у местных на что-то более существенное выменять, но они не придумали, как ее использовать, а до эстетического восприятия не доросли. Впрочем, как и ты».
    «Блюдом от невесты» была местная сумчатая зайчатина - валлаби, тушенный в морской капусте, вместо хлеба - лепешки из аланг-аланга. Все это заблаговре­менно приготовила Си. «А вдруг вырвешься отсюда когда-нибудь! Хоть с чистой совестью сможешь рассказать, что пробовал в Океании что-то, кроме бульона «Кнорр» и кофе «Нескафе»!
    Хижина Валерки была довольно ветхая. «Дед Загиа помер - вот мне и вы­делили за то, что я их хауду курить научил. Это у них мох такой. Но какой-то галлюциноген в основе имеет, а они и не догадывались. Правда, тут одна тетка меня чуть ли не посланцем злых духов объявила, но вождь - чувак продвинутый, отмазывает. Но беспредельничать не дает. Хочешь попробовать?»
    Я тактично отказался, ссылаясь на мощный эффект от кавы.
    - Ты, Димон, как и все, наверное, думаешь, что я - неудачник. Фиг ты угадал! Мы все неудачники, включая ретивого, но тем не менее уволенного со службы Гюнтера Краузе и изгнанного из университета доктора Вильгельма Шонера. Кста­ти, Гюнтер страдает эпилепсией. Поимела она его во время какого-то служебного напряга. Правда, ничего серьезного. И приступы не очень глубокие. Но ты сам по­нимаешь, что любой полет на «Викинге», в течение которого он отключится хотя бы на три минуты, закончится в царстве римского водолея и водохлеба Нептуна. Марина, как ты понял, пыталась заработать проституцией - типичное для жертв перестройки увлечение! Только внебрачно-случайное дитя да амнистия по случаю халявного референдума спасли ее от зоны за умышленное заражение весьма по­чтенного человека - клиента из властных сфер. Артур был метеорологом всего полгода. Чем занимался остальное время?. Кречинский - такой же поляк, как я татарин, хотя и из Польши. О тебе не рассказываю - ты сам о себе всё знаешь. Подобьем итоги: может быть, правильнее жить не трепыхаясь, не пытаться зара­ботать лишний балл в надежде, что твои потуги оценит Всевышний. Возможно, и мы сотворены им для какого-то опыта.
    А знаешь, как у танайя хоронят? Не просто, как у мусульман, в углублении сбоку, а еще и лицом вниз. И руки за спиной завязывают. Лицом вниз - мол, Бог придет не с неба, а из недр земных. А руки заневолить - так как среди усопших немало недовольных предыдущей жизнью. Чтоб обидчиков не искал.
    - Откуда ты всё знаешь, Валера?
    - Вы говорите, я слушаю. И, между прочим, стараюсь записывать. Не знаю за­чем. Привычка сексотская. Мы, «журики», такие.
    Си интимно простилась с Жеребцовым, коснувшись изящным носиком его плеча.
    - Это у них типа поцелуя в щеку.
    Валерка продолжал хлестать каву и покуривать мох-хауду до тех пор, пока его не одолела прогрессирующая усталость в сочетании со всесторонним охмурени- ем.
    Последняя фраза экс-корреспондента, перед тем как он отключился, показа­лась загадочной, но, как вскоре выяснилось, была почти пророческой:
    - Это они. Я их ждал. Воины стихии. Они разорвут, как тузик грелку, и твоего Гюнтера, и Шонера с Артуром. И тебя, Димон, за между прочим как нечего де­лать, если не сачканешь. А мне пофиг: я - легкий. Только злить меня не надо. Ложись на диване.
    Я собирался по привычке лечь спать, сняв верхнюю одежду, но вовремя понял, что моя кожа несомненно испытает изрядный дискомфорт от контакта с дерюгой, которая покрывала «диван».
    С УТРА
    Заботливый Валерка, дежурно поругиваясь, преподнес утреннюю кружку кавы. Впрочем, чувство юмора если и покинуло его, то совсем ненадолго. Бук­вально, через минуту он устроил концерт-попурри из самопальных однострочий на известные песни разных времен и различного статуса: от трагичной «там в степи бухой помирал мужик» до лирической «без нее я, как без секса, жить не в состоянии». Завершил концерт практически неперевраным фрагментом арии, вы­сунувшись из хижины: «Приди скорей ко мне, мой друг! Я - твой супруг!» При­зыв, если и был услышан Си, то, естественно, понят ею и остальным племенем как странности белого прихлебателя и дуралея.
    Но ему так и не удалось убедить меня «выбить клин клином»: куда милее сей­час казалась чашка «Нескафе голд», которую с утра подавали в «Хаймат». К тому же я обещал фатеру Шонеру наутро вернуться, а кава, как стало понятно еще вче­ра, здорово притупляет чувство долга. «Дерюга» оказалась не из местного льна, как я предположил, а из древесной коры. «Они называют эту ткань «тапа». Да и у них это сейчас редкость - предпочитают пользоваться достижениями китайской и европейской цивилизаций. Я же говорю: здесь дед Загиа жил. А вождь у танайя - с высшим математическим образованием. Хотя с логикой у местных - напряг. Не нужна им логика».
    Я шел по островку, на котором казалось маловероятным заблудиться, но кото­рый нес в себе столько своеобразия и нюансов, что мог бы сравниться со средне­европейским государством. Проходя мимо изгороди, я небрежно и механически постукивал по ней бамбуковой палочкой, пока из зарослей неожиданно не по­казалось чье-то лицо с высунутым на подбородок языком (кажется, пса Эрнеста). Смесь ужаса и отвращения заставила прекратить легкомысленное постукивание, отойти на открытое место и ускорить шаг, так как фантазия неуспокоившегося после кавы мозга легко дорисовывала молниеносный бросок пса или леопарда, вполне, кстати, вероятный, так как я мог являться возмутителем спокойствия и едой одновременно.
    В довершение всего из-под самых ног юркнуло что-то шустрое и пушистое - наподобие хорька или куницы, но с коротким облезлым хвостом. Чувство омер­зения и страха ассоциативно извлекло из памяти давнее утро, когда я, добира­ясь поутру со студенческой вечеринки в общежитие, наткнулся на раздавленную ночным лихачом беременную кошку. Все признаки посталкогольного синдрома были налицо. Вспомнилось и легко расшифровалось Валеркино «Я - пас», после которого он сразу выпил: ПАС - посталкогольный синдром. Подумалось, что если Жеребцов регулярно испытывает подобные ощущения, то его стремление к обяза­тельному подшофе вполне объяснимо и в какой-то мере простительно.
    ОРЕОЙИ
    Уставшим от вчерашнего возлияния кавы сознанием я не сразу воспринял то, что говорил Артур:
    - Их было семеро. Они приплыли на рассвете, вызвали Вильгельма, забрали его и Бажену, а мне велели всё рассказать остальным.
    - Кто приехал, Артур, откуда? Где Шонер? Где Бажена?
    По словам Артура выходило, что приезжали ореойи. Сам Артур проснулся до рассвета и пошел прогуляться к океану. Затем услышал плеск весел, который его не насторожил. Возможно, потому, что в тумане всё слышится издалека. Поэтому он посчитал, что плещутся дельфины или звук доносится из затоки, находящейся в полутора километрах, в которой любят порыбачить танайя.
    Когда близорукий Артур увидел перед собой загорелого крепыша в джинсовой безрукавке и шортах и с автоматом Брюсснера наперевес, бежать было поздно.
    - Нам нужен сэр Вильгельм Шонер, - чистой английской речью вымолвил ореой. - Он крадет наших детей и пытается сделать их людьми. А дети ореойев должны умирать! У ореойев не должно быть детей!
    Артур не смог сделать ничего иного, кроме как отвести этих джинсовых пар­ней в «Хаймат», где отдыхала Бажена и уже бодрствовал Шонер.
    - Ты не можешь быть Хааканга Тиэрсом! - фатер Вильгельм довольно быстро осознал ситуацию. - Он старше тебя!
    - Хааканга Тиэрс умер. Полная луна забрала его. Я новый Владыка - Туэве Могуна. Ты воруешь наших детей, которые должны умирать. Ты лишаешь их права на смерть.
    - Это не большая провинность, чем лишать их права на жизнь, - саркастически отпарировал Шонер. - А смерть любого из живущих неизбежна, Туэве Могуна. Она заложена в генетическом коде.
    - Ты уплывешь с нами. И еще мы заберем вот ее.
    Новый Владыка указал на Бажену, которую выволокли из комнаты двое оре- ойев.
    - Оставь девчонку. Она здесь случайно и не имеет никакого отношения к моей научной работе.
    - Нас не интересует твоя работа. Ореойям нужны женщины и не нужны дети. Мы торопимся. Сегодня, когда солнце оставит тень меньше роста, мы казним тебя по древнему обычаю на острове Шингао. Это честь, оказанная тебе, - там мы казним только отступников из своих. Обычных врагов мы убиваем там, где встречаем. А в первую четверть луны мы вернемся сюда и уничтожим всех наших детей и тех, кто посмеет здесь остаться.
    Рассказ Артура был ошеломляющим, и поверить ему было настолько же аб­сурдно, как и легкомысленно - не поверить. Настораживало то, что Артур не вы­глядел взволнованным - скорее уставшим, выдохшимся. Впрочем, после стресса это вполне допустимо. Позднее я вспомнил, что не обратил внимания на то, оста­лись ли на острове какие-либо следы пребывания ореойев. А через пару часов полил долгожданный дождь.
    Я, помнится, еще спросил Артура:
    - Были ли у ореойев мизинцы на руках?
    - Да! То есть нет, конечно. У Туэве Могуны и на ногах не было.
    Туолини не смог ничего поведать, поскольку не выходил из Клиники, однако
    при упоминании об ореойях запаниковал.
    На Валерку надежда была слабая. Оставалось одно: ждать возвращения Кре- чинского и Гюнтера.
    ГЮНТЕР
    Гюнтер и Кречинский появились послезавтра утром. Мы с Артуром встрети­ли их на плато, где садился вертолет. На этот раз «Викинг» сел в лужу, если не озерцо, закрывшее его на половину высоты кронштейнов колес. Гюнтер Краузе впервые за то время, которое мы его знали, удивился, хотя внешне остался спо­койным. Он не мог понять, почему нет Шонера и помощников-туземцев. Задав несколько вопросов Артуру, молча смонтировал тележки и сообщил, что про­дукты придется перевезти за три раза. Кречинский, напротив, ударился в панику: стучал кулаком по надписи «Викинг» на борту вертолета и требовал доставить его в Лангкави. Бывший абверовец двумя пощечинами наотмашь прекратил ис­терику, чем заявил о том, что с этого момента до возвращения Шонера главный на острове - он.
    К полудню был доставлен Валерка. Гюнтер угловатыми, но однозначно трак­тующимися фразами обрисовал обстановку: 1. Вильгельм Шонер, скорее всего, уже казнен, если ореойи были и если это настоящие ореойи; 2. Если принять за истину предыдущее, то через восемь-одиннадцать дней воины Солнца вернутся на остров, чтобы уничтожить оставшихся, в том числе зооморфов и танайя; 3. Марина Савич должна быть в отеле «Масури» через неделю, ее необходимо встре­тить и отправить обратно.
    На вопрос Кречинского «А что же с Баженой?» был получен неутешительный ответ: «Ее не спасешь в любом случае».
    После короткого обсуждения Гюнтером был предложен план действий: 1. Пер­вые пять дней отводятся на подготовку нового пилота; 2. Валерка предупреждает танайя, чтобы они уехали с острова, хотя бы временно; 3. Отлет через шесть дней: улетают Кречинский, Рацин, Турчин и Жеребцов; 4. Он, Гюнтер Краузе, остается, чтобы встретить ореойев и защитить зооморфов; 5. Деньги, которые могут пона­добиться, будут взяты из сейфа Шонера. Сам Гюнтер не имеет права покидать остров из-за неясности ситуации.
    Артур, наверное, попытался отвоевать утерянное лидерство, которое должно было бы, как по наследству, перейти к нему от Шонера. Он громко и напористо стал говорить что-то полусвязное об использовании зооморфов в качестве транс­плантантов органов.
    - Поймите, они ведь не являются людьми, это научный факт. Подумайте, сколько реципиентов ждут от наших зооморфов помощи! Леопольд Хейли делал это весьма успешно. Ну хорошо, ну оставим, спрячем Клауса, сделаем исклю­чение. У нас полторы недели, мы их всех детально прооперируем, а в Клинике есть холодильники. Мы успеем всё перевезти вертолетом. Кречинский должен организовать холодильные камеры в Сингапуре. А там - уже цивилизация. Дети ореойев убиты, что еще надо Туэве Могуне? Они ведь все равно будут убиты! Мы сможем договориться, и ореойи уйдут. Они сами будут привозить к нам детены­шей, нам не нужны даже таува нахау! Это ведь не просто бизнес, это переворот в медицине! Сколько клиник ждут подобный товар. Не бойтесь за законы - они сдвинутся в нашу пользу. Ведь и у законодателей, и у их лоббистов есть больные дети. Трудно с точки зрения современного человека понять, что аморальнее: да­вать жизнь последствию насилия в виде дикого животного или использовать его органы на то, чтобы истинный человек смог выжить! Это ведь практически - ксе- нотрансплантация.
    - Ферштюм! - взбешенно заорал Гюнтер.
    И его слово можно было перевести и как «заткнись», и как «убью», и как «ты неправ».
    Когда красно-фиолетовая краска сошла с лица Гюнтера, он приказал Туолини всех зооморфов, включая Матильду и Амалию, переправить за изгородь Фермы, а самому убираться к танайя. Санитар не двигался с места, пока Гюнтер при всех не дал ему двести евро компенсации за увольнение без предупреждения. Поло­жив деньги в нагрудный кармашек и щелкнув кнопочной пуговицей, Туолини, поигрывая дубинкой, вразвалочку пошел к Клинике.
    ЖЕРЕБЦОВ-ВЕРТОЛЕТЧИК
    В ученики пилота был выбран Валерка. Впрочем, сначала были забракованы все: Артур - из-за концептуального недоверия, я - из-за весьма приблизительного знакомства с техникой, Валерка - по понятным соображениям.
    Но спецкор Жеребцов все же прошел тест, предложенный Гюнтером, когда тот усомнился в его способностях. И даже стрелял из карабина, сбив при этом пять пустых банок «Пепси» из восьми возможных. В кресло пилота «Викинга» сел со словами «славный корабль - омулёвая бочка», амбициозно понажимал всякие кнопочки с быстрыми вопросами: «А это что? А это зачем?» Гюнтер небрежно хлопнул его по руке - и учеба пошла.
    Запомнился разговор Жеребцова с Гюнтером.
    - Ты мне с собой карабин дашь?
    - Он тебе не понадобится.
    - Я должен быть при оружии, я отвечаю за людей.
    - Подумаю.
    - Ты знаешь, что гласит русская народная мудрость? Один в поле не воин. Я вернусь, и мы вместе защитим детей от отцов.
    Гюнтер после непонимания, вызванного произношением Жеребцова, отчека­нил:
    - Один - это боевая единица, а не ноль. А ты мне можешь помешать.
    Предупредить танайя вместе с Валеркой пошел я. Валерка не совсем хорошо
    натаскался в общении на местном наречии, потому что вождь, внимательно вы­слушав эмоционально-артикуляционное сообщение, дал отмашку, после чего все начали собираться. Пришлось уточнить временной интервал, указывая на луну. Танайя приуспокоились и, называя Валерку «Валеум», стали куда-то завлекать. Я не позволил им этого.
    Привести в форму Валерку Гюнтер поручил мне. Запоями как таковыми Жеребцов не страдал, однако полежать под капельницей в Клинике ему все же пришлось. Непосредственно перед полетом я дал ему таблетку содафинила, а остальную упаковку - с собой, порекомендовав принимать при проявлении явных признаков устойчивой усталости или рассеянности.
    Мы погрузились в вертолет и под мрачное сопенье Валеры Жеребцова, кото­рому Гюнтер так и не доверил карабин, взлетели над островом Шонера. Снизу приветственно поднял в правой руке шмайсер Гюнтер Краузе.
    ПРИЗЕМЛЕНИЕ
    Аэропорт Лангкави должен был принять нас по заявке. Но Валерка не полетел туда. Он приземлился приблизительно за семьсот километров, отыскав с моей по­мощью цивилизованный островок.
    Сели, слава Богу, не в море. «Слава Богу», потому что «Викинг» вихлял, как старческий тазобедренный сустав. «Вынужденная посадка, я должен отдохнуть. Что-то со стабилизатором системы рысканья». Подумалось, что это какая-то же- ребцовская хохма, но, возможно, незнакомый полупровинциальный городок при нашем статусе был надежнее, чем Лангкави.
    «Всё, браты, - прокричал Валерка при высадке, в качестве аргумента для по­следнего слова показав нам фигу. - Я лечу обратно. Гюнтеру надо помочь. Ты, Димон, бабки оторви у Йозефа, иначе забодаешься до дому добираться. Марину не фиг встречать, а с Лангкави до острова Шонера ее никто не довезет. Ибо им секретные карты Пентагона неведомы. А тебя, Артур, правильно папа Вильгельм расколол: проходимец от науки! С твоими задатками - да в фотопедофилы! По­лисмены будут цепляться - посылайте на. Но по-русски и вежливо. Ибо мент - это не профессия, а образ жизни. Ни пуха, ни хера вам!»
    В чем несомненно был прав Валера Жеребцов: сейф Шонера действительно по­трошили без меня и без него. Это делали Гюнтер, Йозеф и примазавшийся к ним Артур. Личные документы, извлеченные из архивов папаши Вильгельма, правда, раздали.
    «Викинг» взлетел, поводя хвостом, а нам осталось ждать прибытия местной полиции, которая, заметив несанкционированное приземление и почесав мо­бильниками за ухом, решила выяснить: кто, зачем и откуда. Полицианты шли вразвалочку, чтобы впоследствии на несколько суток растянуть протокольно­бюрократическое общение с нами. А Жеребцов улетал, собираясь, без сомнения, километров через тридцать поменять направление полета на девяносто градусов, чтоб не догнали. Ведь он был все-таки военным корреспондентом. И стрелять ему приходилось не только по мишеням. В Афгане он служил салагой, сорванным с военной кафедры второго курса журфака.
    ВОЗВРАЩЕНИЕ
    Кречинский дал мне деньги - семьсот евро - прямо в тюрьме, сославшись на форс-мажор. Йозеф ухитрился заставить уважать себя на малознакомой плане­те - островной республике Тенга. Даже тюремщики, обращаясь с ним, научились говорить «Пэнь Гречиньскь».
    Слегка просроченный советский паспорт, по которому я беспрепятственно проник в Океанию, не произвел впечатления на силовые структуры независимой республики. Но после достаточно долгого пребывания в изоляторе меня все-таки выслали на родину. Правда, почему-то через посольство Филиппин и только до России. Это говорило о том, что «независимость» была в «составе». Помог какой- то словак, возглавлявший строительство больницы и заодно бывший хорошим знакомым начальника тюрьмы. Еще, кажется, повлияло на факт освобождения наводнение, вынудившее местные власти снять больше половины ментов с охра­няемой коробки, которая при желании расковыривалась хорошим тесаком. Но на Тенга считается неприличным бежать на волю: заперли - сиди. Здесь тюрьма вос­принимается, как и все европейские достижения: формально всё делается похо­жим, но своим не считается. Да и сам остров, вчетверо больший острова Шонера, был практически идеальной тюрьмой - вокруг океан. Идеальнее только планета Земля - вокруг безжизненный космос.
    Евро, изъятые полициантами Тенга, при освобождении выданы не были. Без объяснений. Так я достаточно емко перевел фразу туземцев: «Геу нехт!». Не по­могли и ссылки на «пэнь Гречиньскь» и Рацина, которых, освободив через сутки после задержания, денег не лишили. Очевидно, по законам острова, средства, изъятые у отъявленных арестантов, шли или в бюджет, или на оплату труда тю­ремщиков. Возможно, я оплатил собственное заточение и доставку до Дальне­Восточной границы.
    Я безбарышно отправился на историческую родину через бурлящую, как плохо работающий желудок, Россию. Добираться пришлось, естественно, на электрич­ках и попутках. Люди встречались все больше приветливые: видят, что свой, но нет вариантов выпить - отходят. Более всего я благодарен теще некоего Алексея Кузнецова. Она так часто повторяла имя нелюбимого зятя, что впоследствии от­чество ее самой стерлось из памяти. Но зеленый свитерок тети Нюры, в который чуть ли не насильно заставила облачиться эта добрая женщина, наверняка уберег меня от ангины.
    Счет, выставленный моей родной стране за репатриацию, так и не оплачен до сих пор: моя страна «забивает болт» на международные требования, предпочитая не играть по чужим правилам. По возвращении я сразу уехал в дебри Черной Зоны, считая, что нужно побыть самим собой и, желательно, нигде. Зона разоча­ровала обитаемостью и наличием беспредельно контролирующих организаций. Я пробыл там около месяца: октябрьские холода и вышеуказанные причины до­статочно скоро уничтожили рьяное желание уйти от цивилизации. К тому же не хватало элементарного человеческого общения. А эти полупьяные чмошники из официальных структур на мощно ревущих вездеходах больше напрягали, чем рас­слабляли. Кстати, зверья там действительно стало побольше, но сказать, что они «оборзели», как выразился бы Жеребцов, или мутировали, как сказали бы Шонер или Артур, - нет оснований.
    Несмотря на дефицит общения, мне по-прежнему не очень хотелось встречать­ся с людьми. И тех, кого порой встречал в Зоне, я не мог воспринимать без содро­гания: слишком четко просматривались в них привитые повадки. Существование мое, как и всего человечества, ранее не имевшее четкого смысла, обрело черты истины: сама жизнь и ее поддержание. Я не только напрочь не верю в бессмертие души, но и сомневаюсь в обязательности ее существования. То, что люди привык­ли называть душой, - лишь комплекс, хотя и достаточно сложный, но созданный природными наклонностями, воспитанием и жизненными обстоятельствами. Бог не создавал Человеку душу. Он просто дал ему возможность ее иметь и способ­ность ощущать ее присутствие.
    КОНКЛЮЗИЯ
    Можно было бы назвать главу «финалом», но это звучит несколько театрально и к тому же совершенно не соответствует значению слова «финал», ибо пред­ставляется маловероятным, что когда-либо все будет ясно. Приблизительно то же относится и к высокопарному слову «эпилог». «Послесловие» выглядело бы логичным, ибо начиналось повествование с предисловия. Но так как предисловие рисовало некую ситуацию, давало завязку, логично было бы ожидать, что послес­ловие расставит (по устойчивому выражению Жеребцова) точки над «ё». Скажу честно: этого, увы, не произойдет. Поэтому последняя глава повествования на­зывается чопорной иноязычной лексемой, так как русский аналог «заключение» в силу сложившейся традиции употребления имеет равноценный омоним.
    Итак, через год после возвращения из Черной Зоны я совершенно случайно встретил Валерку Жеребцова на улицах своего городка. Выглядел он не ахти, но держался бодро. После настороженного вопроса «Вы случайно не Дмитрий Тур- чин?» и моего кивково-утвердительного ответа его понесло:
    - А я запомнил название твоего города чисто профессионально. Найти челове­ка среди пятнадцати тысяч - не проблема. Сунулся в «Кокос» и сразу всё узнал от твоего кореша Кости Коваленко. Хотя, если честно, я уже в прошлом году сюда приезжал. О тебе никто ничего толком не знал, а особо светиться в официальных учреждениях мне ни к чему. Поначалу хотел развернуться и в столицу уехать, а потом подумал: «Кому я там нужен?» Поболтался пару недель. Правда, зимой легче в большом городе. У вас народец попроще - отмандячат и выкинут. Или ментам сдадут. Затем поболтался по республике и опять к тебе заглянул.
    - Стоп, Валерка. Ты бомжуешь?
    - Круче. Я теперь вместо статуса без вести пропавшего признан умершим. Прошло, правда, всего полтора года. Забашляли, наверное, кому надо, чтоб комна­ту мою присоединить к своей. Доказывать, что вот он я, не хочу. И сил не хватит. К тому же я соквартирникам в свое время насолил самым антиобщественным образом.
    - Минуту, Валера! А работа?
    - Видишь ли, Димон, чтобы существовать, не обязательно работать. Подой­дешь на вокзал перед отправлением поезда, пообщаешься с интеллигентом типа нас с тобой, даст он что-нибудь для поддержания бренного тела. Я ведь журна­лист, а значит - психолог. Моя профессия - уметь людей разговорить. Обломы, конечно, бывают, но по собственной глупости, жадности и нечасто. .А ты зна­ешь, почему охранники порой беспредельничают? Потому что «охрана» палин- дромно читается «анархо». А сам-то как?
    - Ветеринар у частника.
    - Ну, это я в курсе. Значит, чему-то на Ферме научился?
    - Просто других вакансий пока нет.
    По дороге домой мы подобрали серенького котенка. Вернее, Жеребцов подо­брал: «Слышь, Димон, у Шонера котяр не было! Возьмем моего брата по судьбе хотя бы на время?»
    Котенок внимательно смотрел на меня и, главное, не мяукал. Я согласился.
    Валерка, всегда склонный к парадоксальным вопросам, не удержался и вопре­ки своему неопределенному статусу спросил в лоб:
    - Чем ты убиваешь животных? Вводишь в кровь нашатырь?
    - В принципе нам эвтаназию проводить не положено. Но вообще-то - Т-61.
    - Красиво звучит. Почти как танк Т-62, на военной кафедре изучали. - Валер­ка как-то ностальгически хмыкнул и задал еще один вопрос:
    - Димка, а ты формулу крысиного яда знаешь?
    - Фосфид цинка.
    - Блин, и это красиво звучит! А то, знаешь, устал от этих эмоциональных пере­дергиваний.
    Через пятнадцать минут мы сидели у меня в квартире. Он, предварительно угостившись пивом, принял ванну и переоделся в мои старые вещи. Его одежду я отнес к мусорному контейнеру. Все-таки есть люди, для которых изношенное, потертое и давно не стиранное шмотье экс-корреспондента является вполне при­емлемым одеянием.
    Между делом Жеребцов осведомился, кто есть «ху» в моей фирме. Услышав, что коммерческий директор - жена генерального, рассказал очень даже иллюстра­тивный, но абсолютно нецензурный анекдот о семейной паре, купившей Камасу- тру и пригласившей для освоения Книги Любви соседа.
    Валерка, психолог чертов, ни слова не говорил об острове Шонера, прекрасно понимая, что меня не может не интересовать эта информация и, видимо, считая ее единственным надежным капиталом, который можно обменять на дружеское отношение.
    Однако, когда была распита первая бутылка, сдался он:
    - Понимаешь, Димон, ничего не было: ни острова Шонера, ни самого Шонера, ни ореойев, ни зооморфов! Нам все это привиделось.
    - Гюнтер выжил? - я игнорировал категоричность, противоречившую действи­тельности.
    - Бывают такие дичайшие накладки: ты ведь помнишь то цунами? Волна сли­зала всю нижнюю часть острова. «Стюарт» ушел под воду. Погибли и те из пле­мени танайя, которые не захотели уплывать, и зооморфы. Скорее всего, погиб и Гюнтер. Без вопросов погибли ореойи в своих моторках, так и не успев добраться до острова.
    - Аккурат как в «Таинственном острове». - иронией я продемонстрировал недоверие к рассказу Жеребцова. - А как же ты?
    - Наверное, Бог меня оставил, потому что считает, что я еще недостаточно помучился. Или не сделал то, что надлежит. Самое смешное: очнулся я оттого, что затекла рука, на которую напетлил ремень шмайсера. И страшно болел за­тылок.
    - Постой, Валера! Ты же претендовал на карабин!
    - Мы потом с Гюнтером поменялись. А нет, в самом деле - карабин!
    - Ты сказал, что ореойи были на моторках? Артур Рацин, помнится, говорил, что кайаки были парусные.
    - Ну, не знаю, что он тебе говорил, - я слышал шум моторов. Да и кто мешает иметь и то, и другое? Выключил мотор - и иди под парусами!
    - Как ты слышал, если цунами шло?
    - Не цепляйся к мелочам и не перебивай. У меня самого, честно сказать, каша в голове. Если не сдвиг по фазе. Возможно, это все - только мои замуты. Кстати, ты помнишь затопление Братска Леной?
    Несомненно Валерка учел мое критическое отношение к тому, чем пытался по­разить. Но, возможно, он и вправду мало чего знал. Я решил «не гнать жеребцов». В конце концов, экс-корреспондент, а ныне бомжующий бич - один из немногих дорогих мне в этом мире людей. И он у меня в гостях. А затопление Братска Леной я вспомнил только с помощью Валерки.
    - Как ты выбирался?
    - Клаус остался на острове. Он, не желая покидать его вместе с волной, за­цепился за куст, другой рукой удерживая за волосы свою последнюю подружку, судя по поджатым кистям - из «хунде». Правда, у Клауса было две дырки «пять шестьдесят пять» - в животе и в груди, а у Амалии одна - слева к виску. Да еще в ноге, кажется. Или о сук царапнулась.
    Из танайя уцелела женщина. (как «уцелела»? - осталась лежать на остро­ве!), которая мне выговаривала за неправильный образ жизни. За курение хауду в основном. Мол, предки об этом знали, но предостерегали, что придет светлый че­ловек и вскроет старинный рецепт. Ее нога попала между ритуальными кольями, вокруг которых плясали в новолуние танайя. Правда, голова размозжена.
    Я - к «Хаймат». Общий вход - нараспашку, воды по пояс, двери заблокиро­ваны. Знаю, что там как минимум консервы есть, а добраться не могу. А тут еще одна волна. Шарахнулся башкой о дверь, но сознание не потерял. Или потерял, не помню. Удалось как-то выплыть. А весь «Хаймат» - в воду и с концами. Короче, жил в согласии с природой недели две. А потом подъехали какие-то местные эм- чээсники, посигналили, без особых проблем по заявлению отправили куда надо. Да, кстати, кажется, наводнение было после того, как Гюнтер всех зооморфов порешил.
    - Гюнтер?
    - Ну, не знаю! Потопли-пострелялись. Какая разница?
    - Валера, ты писал обо всем этом куда-нибудь?
    - Глохни, Димон! Такой материал нигде не прокатит.
    - У тебя были дневники.
    - У меня нет протежеров - в лучшем случае опубликовали бы после смерти. Давай, наливай, Димка. И - по полной.
    Видя, что Валера не хочет или не может рассказать ничего конкретного, я по­просил обождать пару минут. Сходил в туалет, затем постирал в ванной носки, вышел на балкон, чтобы со своего второго этажа найти Большую Медведицу и Полярную Звезду.
    Когда вернулся на кухню, Валерка спал, уронив голову на руки, предупре­дительно раздвинув посуду и демонстративно положив на скатерть обе бутылки «Беловежской».
    В процессе перемещения в более комфортные условия для отдыха он невнятно поведал о том, как в составе Юго-Западного фронта мочил немцев под Сталин­градом:
    - Ну, я там по-скромному: в Чертково отсиделся. Несытно было - с ополчен­цами пайку делили. Больше хлопот с пленными фрицами. Холодрыга! Но немцы, даже пленные, подисциплинированнее наших салаг!
    - Когда это было, Валера? - спросил я, перетаскивая бренное тело на свежую кровать.
    - Не помню точно. Где-то перед Новым годом. Ах да, ты же про остров Шо- нера спрашивал! Завтра доскажу, устал я что-то. Молодец, что не бросаешь товарища в биде.
    Последним словом он, естественно, обозначил не свое состояние, а туалетную раковину для подмывания. Я понял намек и не поленился сводить его в туалет, не посчитав помощь в выполнении сей процедуры унизительной.
    Сам я лег на диван, укрывшись туристическим спальным мешком, доставшим­ся от родителей.
    .Валерка не просто храпел, что присуще его возрасту и пьяному состоянию, но и иногда что-то угрожающе выкрикивал.
    Впрочем, назавтра вечером, когда мы снова сидели за бутылкой (причем я пил номинально, а Жеребцов не только отсыпался и отъедался за день), была пред­ложена иная версия:
    - Ореойи приплыли на два дня раньше, чем обещали. Поэтому танайя не все и выехали: у них три нормальных шестиместных кайака и тридцать восемь чело­век. А еще и скарб погрузить нужно! Естественно, Гюнтер был готов к схватке и обстрелял ореойев до того, как они ступили на берег. Но Туэве Могуна, новый Владыка, был неплохим тактиком: вторая группа, состоящая из лучших воинов, зашла со спины, высадившись, скорее всего, за пределами видимости - в дальней лагуне. После этого они пошли в племя танайя, но там остались в основном толь­ко немощные. Остальные успели переплыть за сорок километров на восток - на остров Дреноу к родственному племени.
    Потом устроили настоящую охоту на оронао. Бедные дети привыкли отно­ситься ко взрослым как к извергам, но не как к убийцам. Пожалуй, только Клаус сообразил что к чему. Я встретил его назавтра. Ему удалось вместе с собой спасти собаку Амалию.
    - Не понял. А ты сам-то как?
    - А что тут непонятного? Поскольку ничего не ожидалось, то послал Гюнтера с его дисциплиной, набухался кавы да спал поближе к «Викингу». А как сушить стало - сполз вниз и весь этот беспредел увидел. А Туэве Могуна к тому времени съехал со своими гавриками. А через пару часов или там дней - цунами. Мне эти сцепленные руки Клауса и Амалии нормальные сны портят.
    - Так Клаус и Амалия живы или утопли?
    - Только что были живы, а теперь - утопли.
    - Ты сказал, что встретил Клауса и Амалию.
    - Да? Вроде я сказал «увидел».
    - Ты сказал: «Клаус спас Амалию!»
    - «Пытался спасти», наверное, Димон, а?
    - Откуда ты взял каву, если танайя уже уплыли?
    Понятно, что разговор был длиннее - я излагаю только суть и характер Валер­киных «замутов». При всей моей благорасположенности к ближним, захотелось попытаться получить какой-либо конструктивный результат:
    - Валера, давай попробуем написать об острове Шонера. У тебя ведь были дневники.
    - Ничего писать не буду. Дневники остались, спрятал в столице на одной «ма­лине» за батареей. И писал я там о жизни как прибежище бомжей - вообще. Но, если хочешь, что-то и тебе пришлю, как там окажусь. Если бомжи истинные не сдадут в макулатуру.
    - Так, может, я напишу, а ты подправишь?
    - Моя правка даст мой текст. А если я возьмусь за перо, то ты должен будешь тихо умереть. В хорошем смысле этого слова.
    Затем Валерка рассказал анекдот о мальчике, который лепил из подручных материалов то милиционера, то пожарника.
    Я вновь отлучился якобы за пивом, которое, правда, и принес. На этот раз Жеребцов меня дождался. Пришлось выслушать, как он в начале августа сорок четвертого в составе ошметков батальона немецкой армии «Центр» героически защищал Брестскую крепость от превосходящих сил Первого Белорусского фрон­та.
    Полночи у Валерки шел сплошной мат, затем он начал хныкать. Меня это удивило, так как за весь срок нашего общения он ни разу не обозначил никакой слабины. Еще более меня удивило, когда он поднялся и, попинав стены и двери, сходив в туалет, улегся и снова захныкал.
    Назавтра последовала еще одна история (пил только Валерка и при этом до­зировал):
    - Я высадил вас на острове, сделал обманный финт для береговой охраны, если таковая имелась, и взял курс на Лангкави: все-таки Гюнтер велел встретить Марину, а у меня армейская привычка выполнять приказы. Кстати, стабилизатор угла рысканья действительно вышел из строя. После приземления меня начала дрючить полиция аэродрома, так как предварительная заявка на посадку то ли была передана неправильно, то ли ее вообще не было. Наконец полисмены, дав мне тридцать минут на заправку и взлет, убрались.
    Тут я увидел Марину Савич с двумя европейцами, на которых, кроме типич­ных для курорта светлых брюк, были еще и сиреневые пиджаки. Из внутренних карманов у «сиреневых пиджаков» выпирало, похоже, оружие.
    Я сделал то, что часто описывается и показывается в сериалах: «Всё понял, ребята, я - за документами». Изображая, что вошкаюсь, снял с предохранителя карабин и уложил обоих. Затем (а куда было деваться?) - и тех самых местных полисменов, которые, как сейчас вспоминается, не были вооружены. По крайней мере ничего на меня не наставляли и ни за чем таким не лазили. Так чего бежите, если слышите, что стрельба началась?! Навел ствол на Маринку и крикнул: «И тебе конец, сучка! Продалась бэшникам за пайку мороженого!» Маринка ойкнула, выронила сумочку. «Пятьдесят шагов назад! Считать вслух! Держу тебя на при­целе». Влез в кабину и спокойно взлетел - нужно было Гюнтеру помочь.
    - Валера, у тебя не было карабина. Гюнтер решил, что он в полете ни к чему.
    - Я сам взял, он и не заметил, - выкрутился Валерка. - Есть такой древний спо­соб приобретения нужных вещей. «Кража» называется. А спрашивал перед самым отлетом, уже имея карабин, чтоб ему не вздумалось обыскать вертолет.
    - Хорошо. Ты из кабины стрелял через стекло? А как потом летел?
    В ответ я услышал старый грузинский анекдот, который завершался словами: «Слушай, дорогой! Кто тебе друг: я или медведь?»
    - Да, кстати, Димон, по-моему, я тебе наврал: это была не Марина, а Бажена. Красивая девушка, правда? Хитрая и умная - мой идеал. Но если ты восхищен человеком - значит, ему удалось тебя обмануть. То есть, я имею в виду, он за пределами твоей шкалы оценки. Человечество порой выдает таких особей - целые народы обманывают. И это, к сожалению, относится и к нам, журналистам. Но обман раскрывается при очередном вдохе-выдохе цивилизации, - и имя псевдо­гения предается забвению или же на нем ставится клеймо. Но мы не об этом, да, Димон? Давай я тебе про войну.
    Сдаваясь в очередной раз расслабляющему действию алкоголя, Валерка, по традиции, рассказал, что был советником в Белграде во время югославского кон­фликта. О белградских наводчиках из «пятой колонны» и точечном бомбомета­нии, рассчитанном не только на уничтожение структуры сопротивления и жиз­необеспечения, но и на психологический слом населения. Из оружия у него тогда имелся только пистолет Макарова, и то не настоящий - камуфляжный.
    .Спал Жеребцов практически спокойно. Хотя, может быть, усталость при­тупила мои чувства. Однако с утра он пожелал принять ванну (горячей воды не было, пришлось зарядить пару чайников), жалуясь на то, что «пот гнало, как с хижины дяди Тома во время ливня».
    Следующим днем было воскресенье - единственный выходной (всего два экс­тренных вызова). Жеребцов, который в самом деле стал для меня превращаться в Зеебцова, как было написано в его загранпаспорте (через «зет») и как произносил Шонер, попытался поразить еще одним бредом, хоть пил номинально уже и он, хотя ел как не в себя:
    - А еще слушай: Гюнтер напрягся - океан пасет. А вокруг то птичка пискнет, то оронао хрямкнет. Короче, припадок у него случился. От волнения, наверное. Ты же помнишь: он - эпилепсор. Те, которые без нервов, они тоже по-своему волнуются. А безмизинцевые бойцы Туэве Могуны со спины зашли - взяли как младенца. Тряхнули за шкуру (а он через пару минут в сознании был), нож из голенного кармашка прибрали, обезоружили:
    - Ты, мускулистый, беги к оронао - там тебе место! Сумеешь добежать до вон той пальмы - нам в тебя и не попасть. Охота начнется - тут как карта ляжет. А оружие тебе не положено: ты - животное.
    Гюнтер, в очередной раз скрипнув зубами, не имея в этот раз оружия, совер­шил на Владыку бросок, который под силу только офигенным профессионалам или обреченным.
    И был подстрелен одним из ореойев. Пуля, похоже, попала ему в легкое, так как Гюнтер пытался вымолвить что-то типа Родина - «хаймат», и поэтому хри­пел: «Хай-хай-хай.» А Туэве Могуна не шелохнулся, настолько доверял сво­им нукерам. Руки Гюнтера, или, как ты его любил называть, Дольфа, захватили бронзовую шею Владыки, сжали, разжались и, сползая, разорвали тесемки чер­ной майки Могуны. Тот, по-моему, даже как-то по-своему перекрестил павшего воина. Правда, перед этим на всякий случай постоял с минуту полиуретановым сандалетом на его горле.
    .Слушай, Димон, меня это все не слишком интересует, а тебе наводку - в одно слово - дам: на остров я прилетел на вертолете, но потом нашел только его взорванные обломки, но не с южной стороны кальдеры, куда ему логично было упасть. К тому же топлива было недостаточно (я ведь так и не заправился в Ланг- кави), чтобы разнести «Викинг» на такое расстояние. По башке меня шарахнули, что ли. И вообще не помню даже, как сел на площадку. Видел, что подлетаю, а дальше - ноль.
    Валерка жил у меня еще с неделю, каждый вечер выдавая неправдоподобные версии. Затем, видимо, почувствовав, что надоел, пропал, оставив записку, напи­санную нарочито аккуратно, почти каллиграфически: «Димон, я у тебя немного одолжусь и съеду. А то у меня на твоих харчах уже и жирок появляться стал, а серый алкогольный загар стал вытесняться номенклатурным румянцем. Если что - жди как снег среди лета». Я был не в обиде на Валерку, хотя и голодал по­том почти две недели: Жеребцов выгреб остатки аванса, просить еще было бы неосмотрительным нарушением служебной этики, одолжаться не привык. Да и не у кого особо: получают, как правило, меньше, и с семьями.
    Было заметно, что Валерка, ощутив силу пушкинских «слуг проворных», хо­чет избавиться от меня, чтобы снова спрятаться в виртуальный мир, в котором не существовало ни Турчина, ни Шонера, ни Кречинского, ни Гюнтера, ни Клауса. И где он сам обретался как субстанция, нуждающаяся в постоянной подпитке, призванной его погубить.
    Дневники от Валерки пришли через полгода с письмом, в котором он благо­дарил за приют и сообщал, что встретил Судьбу двадцати восьми лет (не хуже Си, но трындит больше) и собирается прожить следующую жизнь, как я ему когда-то советовал. Дополнительно сообщил, что о нашем общем прошлом вспоминать не хочет, поэтому обратного адреса не сообщает и, в полной уверенности в моей порядочности, ненужные остатки дневников просит уничтожить после исполь­зования материалов, хотя искренне не верит, что так будет. А Судьбу зовут На­стя, если мне это что-то напоминает. Имя «Настя» ничего не напоминало, кроме одноклассницы, которую я даже не любил. Впрочем, через две строки Жеребцов милостиво пояснил, что предпочитает называть ее официально и полным име­нем - «Анестезия».
    Общий оптимизм нарушало повествование о «черных» снах. «Представь, Ди- мон. Вижу нормальный человеческий сон. Затем картинка застывает и на нее, светлую и жизнерадостную, начинает сверху течь какая-то черная гуашь, пока не зальет всё. А я остаток ночи любуюсь этой чернотой. Во сне, разумеется. И утром помню. Несколько раз было».
    В конце Валерка желал мне достичь «наиболее высоких ступеней общества».
    Я поступил с дневниками, как и советовал Жеребцов. Переписал от руки то, что счел нужным, как материал для работы, а выбросил только полную ерунду, которая не перестанет быть ерундой по крайней мере до конца жизни - моей и Жеребцова.
    С того времени прошел еще год. Я по-прежнему живу один, если не считать нескольких - молчаливых и не очень - котов, которых подобрал на улице.
    КОНЕЦ
    Я дочитал рукопись, закрыл папку, завязал тесемочки и определил на стеллаж за спиной. Достал чистый лист бумаги, но всё, что пытался сформулировать, зачеркнул,, а затем на новом листе написал: «Автору: никаких «конклюзий»! Конец должен быть конкретным».
    Правильное решение выкристаллизовалось само собой: через день Гра­довский был направлен в райцентр к Турчину. Вернулся Кирилл необычайно воодушевленным (для меня до сих пор загадка, как он сохранил бодрое со­стояние духа после трехчасового переезда на маршрутке).
    Понимаете, Владимир Алексеевич, у Турчина дома живет не меньше десяти котов. Ну, как в той рекламе прошлых лет: «И за ней бежали тридцать три ее кошки». Он всех их называет по именам своих героев, только себя и Валерку не включил. Самый толстый у него - Йозеф, старый с рыжими подпалинами - Вильгельм, черная короткошерстная кошечка - Бажена, и так далее. Остальных - просто немецкими именами: при мне один с прогулки вернулся - Людвиг.
    Получает в ветеринарной клинике около пятисот американских уёв. По ихним меркам - нехило. Правда, жаловался, что в последнее время за­держивают - задолбали проверки, власти затеяли перелицензирование, ограничивают ассортимент продаваемых препаратов и оказываемых услуг и предлагают контрольный пакет акций передать государству.
    А вот еще! Бывшая жена Турчина теперь редактор газеты «Любовь и Надежда», которую ей подарил спонсор и по совместительству - новый муж. Вы ведь Любовь Сереброву знаете? Бывшая Турчина! А Надежда - это мать спонсора. Как вам расклад?
    ...Ну, еще бы я Любу не знал! Она ведь у меня еще студенткой подраба­тывала года два, когда Кирилла и близко не было, а потом... Да-да, вышла замуж и съехала в провинцию: мол, надо быть ближе к народу и всё такое прочее. Правда, Сереброва - тоже псевдоним, но это неважно.
    Еще больше я обалдел, когда через неделю Градовский за кофейком в по­рядке обмена житейскими новостями положил на стол книгу В. Жрецова «Жизнь-бомжарня» и зачитал резюме: «Автор книги, член Союзов журна­листов Белоруссии и России, бывший выпускник Омского университета, человек с богатым жизненным опытом, описывает ту сторону жизни общества, от которой мы стыдливо, с брезгливостью, неприязнью и стра­хом отводим глаза.. Нет сомнения в том, что книга вызовет не меньший резонанс, чем в свое время «Трущобные люди» В. Гиляровского и позднее «Москва - Петушки» В. Ерофеева».
    Градовский протянул книгу и изрёк эдак обрадованно:
    - Встряхнулся наш Жеребцов! Семью завел, умеренно в религию ударил­ся, по утрам зарядку делает.
    - С чего ты взял?
    - Он в предисловии пишет А самое главное - демонстративно отказался от мяса животных, мотивируя свое вегетарианство тем, что у людей и животных слишком много общего.
    - С чего ты взял, что это Жеребцов, спрашиваю? Я вижу только некоего Жрецова, в том числе и в выходных данных!
    - В предисловии написано, что раньше у автора была другая фамилия, от которой он отказался, как и от прошлой жизни.
    - Какая другая, на хрен!? - Меня уже и терпение покидать стало.
    Кирилл постукал себя пальцем по лбу (я уж подумал, что он показыва.ет,
    что один из нас дурак. Я б тебе, блин, постукал!) и ткнул в фотографию автора на обложке:
    - Родинка у него над левой бровью - помните, в начале повести... А еще, если обратили внимание, на вкладыше анонсируются книги «За что сидим?» - интервью с заключенными с учетом их статуса до ареста, и «Люди - зверье», о том, что.
    ...А я его озадачивал темой о воздействии удара молнии на человека. Он отбрехался - мол, козе понятно: как карта ляжет, какую зону заряд пробьет. Уничтожит человека или возбудит дремавшие в нем качества И занимаются этим сейчас те, кому делать не фиг. А он вот над чем не­делю мудохался: над Турчиным, Жеребцовым да Шонером с его Дольфами и Кречинскими...
    Дальше еще веселей. Через пару дней сообщает Градовский, что нашел Артура Рацина. Фамилия, говорит, редкая, параславянская, имя - тоже не каждый второй: по телефонному справочнику вычислил. Работает ин­спектором Проматомнадзора. Но насчет острова Шонера идет в отказ. Да, говорит, отдыхал года три назад в Лангкави, но не больше того. Улы­бается, очечки поправляя. Обучение в Лейпцигском университете, куда был послан в рамках программы по обмену студентами, подтверждает. Мол, учился два года., а затем перестройка грянула - отправили доучиваться в Минск. Признает, что был кандидатом в члены СЕПГ, но Шонера якобы не помнит. Только в конце разговора подмигнул, ладошку к уголку рта при­ставил и заговорщицким шепотом: «Подписка у меня». И дверью хлопнул.
    Не поленился Кирилл сходить в «Incub», но оказалось, что агентство ли­шили лицензии на трудоустройство, оставив лишь туристические услуги, включив в обязательную квоту отечественный туризм. На директора две недели назад надели наручники: в бдительные органы поступил сигнал, что некоторых молодых девушек, отправляемых на работу в буржуй­ский общепит, по дороге перевербовывают для обслуживания неуемных посетителей борделей. С директором, пока суд да дело, разбираются, а «Incub» сведений ни о клиентах, ни о работодателях прессе, по крайней мере негосударственной, не дает.
    Вижу, вразнос Кирилл идет С ним это бывает: увлекается.. Подкидываю классную тему: «Цыгане как индийская каста». К концу недели доклады­вает, что с бароном Максимом из сельхозпоселка Шмелевка корешкует, психологию осознал («Гитара, скрипка, нож. На расстоянии - пистолет. Золото настоящее и фальшивое, наркота конкретная и фуфловая. С Ин­дией увязать - нет проблем, раз татарское иго от венгерских Арпадов пришло»).
    Казалось бы - вот тебе тема! Нет, через пару недель опять за свое:
    - Пробил я по Нету остров Дреноу, на который, согласно Валеркиному бреду, танайя съехали с острова Шонера Кстати, Турчин еще с пяток жеребцовских (Градовский сказал так, как говорил Шонер) версий изложил и дневники его показал.. Не уничтожал он их, естественно, подчистую! В дневниках, на мой взгляд, больше индивидуалистического пофигизма, чем реальных наблюдений, хотя порой встречаются шикарнейшие идиомы! Представляю, что было в той части, которую даже скромняга Турчин от­браковал! Наверное, все его войны, начиная с Грюнвальдской битвы.
    Тут я Градовского прерываю:
    - По делу, Кирилл Игоревич, по делу!
    - По делу, Владимир Алексеевич: нашел в «Google» космический снимок той части Океании, отодвинулся сорок километров на запад - вот он, остров Шонера!
    Градовский положил листок с распечатанным контуром острова., дей­ствительно похожим на голову чудища с выпученными глазами, и продол­жил чуть ли не по фене, что позволяло бренди «Кандагар», нами в процессе беседы употребляемое, которое Кирилл прикупил по поводу опубликования им же «Альгемонов» (нашел, понимаешь ли, чудика-сантехника, который вбил ему в мозги, что в системах водоснабжения налажена разумная жизнь!):
    - Я - в Национальную библиотеку, чтоб вопрос добить. На самом деле остров называется Суам. Не путать с Гуамом, на котором генерал Эй­зенхауэр пересел на крейсер «Хелена», возвращаясь из Кореи в Штаты! Но и Суаму досталось: во время второй мировой войны был занят япоха- ми, которых выбили америкосы. В сорок восьмом танк «Стюарт» ушел в воду - остров кульнулся от наводнения. Он, остров то есть, как тот по­плавок. При любом офигенном тайфуне - то на запад, то на восток: на тектонической плите стоит.. Как пресс-папье, по-вашему. И наклончик-то небольшой - с полградуса, но это же в высоту метров двадцать! Триста метров берега заливает. Поэтому там то танк «Стюарт» всплывет, то печатные станки.
    Да, о станках, тут вы не в курсе. В шестьдесят восьмом после от­ставки де Голля франы своих революшнов в эту зону выслали. А там уже ирландские мэны-экстремисты ка.ву пьют и местных телок дрючат. Интеллигентные франы предложили объединиться и объявить о себе. До восемьдесят пятого года Суам был отдельным микрогосударством- колонией: население из ссыльных боевиков-ирландцев, французов шестой республики и местных женщин. Двести тридцать жителей; управлялся президентом совета острова., избираемым эксклюзивно мужчинами; основной доход - экспорт выпускаемых на острове открыток с экзотиче­скими видами местной флоры и фауны.. Что случилось с жителями Суама позже - понятно по логике: опять кульнулся островок. Печатный цех - в воду; «Стюарт» снова всплыл.. Бродяги-революшны, которые не утопли, разбрелись и мимикрировали под местных; возможно, один из них и был необъявленным тестем Валеры Жеребцова.. Буйным (которые способны государством себя объявить), наверное, - хана. И не надо забывать, что все это время бесчинствовали ореойи. Двенадцать лет остров мертв. Безмолвие полное. В девяносто седьмом появляется папа Шонер (на самом деле - Хаммер, от Нобелевки в миллиметре стоял, с кем-то сдвоился: не поделилась Нобелевка). Инвесторов своего сумасшедшего проекта находит, башляет местной крыше в лице ореойев (или принимает секретный за­каз от какого-то мощного государства - уж чего не знаю, того не знаю!) и занимает остров. Вождь танайя с негостеприимного острова летучих леопардов Рамуша (обнаружить на картах не удалось) приезжает с уни­женным поклоном, папа дает ему восточную часть взамен на помощь аутохтонов в восстановлении всплывшей из глубин американской турби­ны и расчистке «Хаймат». Ну, последнее я домыслил. Да, кстати, остров Шингао, на который, по словам Артура, ореойи увезли Шонера и Бажену, тоже (в различных вариациях пробовал) нигде пробить не удалось. Похоже, он из островов-призраков: то поднимется над океаном на пару метров, то опустится.
    ...А цунами у них пожизненно не было, и быть им здесь не положено: климат не тот - почти экватор. Здесь вселенские вихри только зарож­даются. Кориолисовой силы в зоне экватора практически нет. У них даже вода в умывальник без завихрений стекает.
    Тут я опять Градовского прерываю, читаю небольшую лекцию о бес­толковых головах, нафаршированных ненужными фактами, о слэнге, в котором от русского языка скоро останется лишь нецензурщина, и снова призываю говорить по делу. Не потому, что сильно достают его россказ­ни. Просто Градовский из таких, которых если не прерывать, так они с этими речами и на броневик залезут. А потом поздно снимать будет. Поуспокоился Кирилл, продолжает:
    - Валерка Жеребцов с бодуна тайфун с цунами отождествил. Да и как ему, почти сухопутному, их различить? Но серьезные тайфуны в тех местах тоже раз в тридцать-сорок лет бывают... Есть еще одна версия: что-то типа ядерных испытаний. Я разговаривал вчера со знакомым ко­митетчиком., он недавно в Штатах стажировался. Правда., по хакерским технологиям, но это неважно: у них общий круг друзей и особая информаци­онная сфера. Так вот, он сообщил, что в той зоне пересекаются интересы четырех мировых держав, поэтому она как бы и нейтральная.
    А Жеребцову, по-моему, кто-то по затылку врезал, как только он из вертолета выбрался. Поэтому и не помнит, как посадил «Викинг». Есть такая область в мозге: при сотрясении возникает амнезия не только на время отключки, но и на предшествующие удару пятнадцать-тридцать минут. А уж почему Турчину плел что ни попадя? То ли от фантазий в его нетрезвой башке, пораженной вирусом логики, то ли просто отсидеться- пожировать хотел.. А возможно, путал только последовательность со­бытий и некоторые детали, которые касались лично его.
    Градовский помолчал и, убедившись, что я пока не прерываю, продол­жил:
    - Но настоящей разгадки того, что произошло после отъезда Турчина с острова Шонера, пока не вижу. Жеребцов - не пацан: он почувствовал, что Бажена - не случайный человек на острове. Понятно одно: Шонер (он же Хаммер) - жив и никуда не делся. Нутром чую: такие люди от бандит­ских разборок не умирают! Наезжал ли на остров Владыка ореойев Туэве Могуна - вопрос тоже открытый. Тем более: оба раза или только первый? В Нете дополнительно никаких новых сведений о Хаммере не содержит­ся: три часа вчера сидел. Вот только как про кандидата на Нобелевку в области медицины. То ли фуку ему объявлено, то ли просто никому не интересен. А, да еще шесть румынов, которые пропали семь лет назад, как утверждается, в Филиппинской республике! А на самом деле, похоже, они работали у Шонера на Суаме.
    Может быть, Бажена подставой была и приехала на остров для того, чтобы увезти Шонера от греха подальше. И никакие ореойи в тот раз не приплывали. Тогда все логично: убирают с острова людей, решив, что зооморфами можно пренебречь; высадившиеся морпехи, уж не знаю какой принадлежности, но точно без знаков отличия и в полупляжной форме, за­чищают остров, убивают Гюнтера, оказавшего сопротивление, по приказу и беспределу охотятся за зооморфами; вырубают Валерку, пощадив белого невооруженного соплеменника или решив, что сам дойдет; уничтожают вертолет.. Так что опять на неопределенный срок остров Шонера стано­вится юдолью скорби.
    Ясен хрен, что лет через тридцать все будет понятно как Божий день. Мне бы еще одну жизнь...
    Градовский почти демонстративно сгрыз ноготь большого пальца, хотя закусывать явно было чем.
    Тут уже и я по-отцовски взбеленился, видя, что он впал в типичную для себя «закольцовку» темой Обругал Кирилла: мол, я не Господь Бог, чтоб жизни выдавать. «Ты зарплату получаешь вовремя? Я тебе о своих труд­ностях не рассказываю?! Гонорары я тебе отстегиваю как положено? Так и в какой-нибудь объединенной с Европой Литве-Румынии далеко не всем платят!»
    И велел больше об острове Шонера-Хаммера-Херанера-Буянера не за­икаться, если не хочет в какой-нибудь «Домохозяйке и имеющих ее семи гномах» писать статьи о том, как правильно вязать носки, замачивать рейтузы без стирального порошка, лечиться без докторов и лекарств, варить высококалорийный суп из топора и удовлетворять всех трех (вир­туальных) мужей без секса. Или вон пусть к Любе Серебровой в «Любовь и Надежду» переходит - я слышал, она своих девочек вообще на хлеб с водой посадила. Чтобы жаждали настоящей любви и не теряли надежду!
    За «мудака», который проскочил в процессе идейно-воспитательной беседы, я, правда, извинился. Вернее, рассказал студенческую хохмочку- аббревиатуру: «Мыслящий, удачливый, дальновидный, активный корреспон­дент». А Кирилл ведь такой и есть. Мудак полный.
    Тем более такие сведения, что Градовский сообщил, в Нете появиться не могут, если это не деза, что обычно. Наши бойцы невидимого фронта в Штатах стажируются.... Это не те хлопцы, которые командировоч­ные прожирают или на них экономят! Хотя Кирилл Игоревич если по- настоящему включится, то и Штирлица раскрутит.
    Успокоился малец, слава Богу, притих. Видно, чувствует мою мощь, и уважает за то, что я его слабину только обозначил. Всерьез взялся за тему о молниях: подключил ученого-биолога с нереализованными амбициями и студента-математика. Выдали они статью со схемами-таблицами.: две­надцать основных путей прохождения молнии через человека, их вероят­ность и возможные последствия. Практической пользы от таких сведений, конечно, не больше, чем от тестера беременности мух. Но потенциал аналитического мышления продемонстрировали, и читается интересно.
    И даже когда Дмитрий Турчин перезвонил ему, Градовский абсолютно спокойно сообщил (пра.вда, возможно, из-за того, что был увлечен очередной, чуть ли не жеребцовской, темой: социальный статус бомжей до бомже- вания), что окончательное решение принимает главный редактор. И тут же прибежал ко мне в кабинет: мол, автор «Фермера» сейчас позвонит, а то у него почему-то телефон неправильный - на приемную прокуратуры нарывается.
    Это минуту назад было. Сейчас мне звякнет.. А я недавно разорился на новый телефончик: красивый такой,, перламутровый, и кнопочки светятся.. Смотрю - и душа радуется.
    А с зооморфами и их а.втором - ветбратом частной провинциальной клиники - особо крутить не собираюсь. Мутноватый он какой-то, неполно- ценный, как операция под общим наркозом, но без клизмы. И не подходит его чухня моей «Сенсации и обыденности». Что такое интрига без концов­ки - пусть любая женщина объяснит. Можно было бы привлечь одного таланта-бессребреника, чтоб сделал классно. А мне это надо? Тем более и бессребренику хотя бы на харчи башлять придется. А харчи сейчас немало стоят - деньги из дела вырывать не хочется. К тому же объем - номеров на пять, даже если профессионально сократить. О читателях тоже ду­мать приходится - у них мозги короткие и рыхлые.
    А возможно, противление мое турчинской повести растет от авторско­го умиления (как минимум - презентации) жеребцовскими анекдотиками, хохмочками и лексическими примочками. «Ветеран перестройки, инвалид умственного труда, участник мирового кризиса..» Прохохотали, просрали всё, что можно! И царизм, и коммунизм., и капитализм - по большому счету. Накуражились? Человечество, смеясь, расстается с прошлым, а «прикалы­ваясь» - еще и с будущим. Мне и от фени-жаргона-слэнга-новояза Кирилла часом муторно. Но Градовский все же мой работник и - поколение-некст, приходится терпеть и считаться, блин! И учиться-учиться-учиться, как завещал великий. Вот то-то и оно-то: обязан - значит, обвязан.
    В общем отмазочку сочинить надо. Но Кириллу лучше этого не поручать: проникся парень, переживает. Он же и сам в разводе, как Турчин, - ушла его Ольга три года назад к какому-то оптовику с Муховского рынка.
    Гонорары наши в сравнении с турчинскими пятьюстами баксольдами невелики - с голоду Димон не сдохнет. «Фрукт и овощ - ему в помощь!» - как Градовский выражается. А то, вишь, котов бездомных собирает! Я и то своих тружениц подвесил почти на госзарплаты, одному Градовскому изыскиваю. От себя, можно сказать, отрываю.
    И самое главное: Турчин мое издание при первом знакомстве чуть ли не открытым текстом несолидным обозвал! А я его - публикуй? Вот уж..! Нет, я хотел сказать. Потому как информационный повод не наличеству­ет и протежеров у тебя нет!
    Звони-звони, Димон-чехонте-без селезенки!
    - Трлинь-трлинь!
    Нежный звоночек, не зря полтинник за аппарат отслюнил.
Top.Mail.Ru