Скачать fb2
Легенда об учителе

Легенда об учителе

Аннотация

    Повесть о школе 30-х годов, о старшеклассниках, о любви, о молодой семье. В центре повести — учитель, мужественный, благородный человек, оказавший огромное влияние на своих учеников и жизнью своей подтвердивший высоту своих нравственных принципов. Прообразом его был учитель московской школы, ушедший в первые дни Великой Отечественной войны на фронт вместе со своими учениками.





Г. Северина
ЛЕГЕНДА ОБ УЧИТЕЛЕ

    Памяти учителя 127-й московской школы Я. Е. Северина и его учеников, погибших на фронтах Великой Отечественной войны, посвящается

«КТО УВИДЕЛ ДЫМ ГОЛУБОВАТЫЙ…»

    Поэт сидел на тахте, в такой же восточной позе, скрестив ноги, и так же тяжело, с шумом дышал. Над тахтой висела та же сабля, в светящихся аквариумах так же плавали фантастические рыбы. Только это уже было не в Кунцеве на Пионерской улице, куда я прибегала босоногой девчонкой, а в Москве, в самом центре — в проезде Художественного театра. Будто взяли все прежнее и бережно перенесли в другое место.
    — Как хорошо, что все по-старому! — говорю я, не решаясь оторваться от дверей.
    — Да. Постоянство, верность… — начал он и закашлялся.
    Узнал ли он меня? Мы не виделись с тех пор, как умерла пионерка Валя, моя двоюродная сестренка, отказавшаяся перед смертью надеть церковный крест. Я выросла на целую голову. Но на мне по-прежнему пионерский галстук — символ той верности, о которой он говорит.
    — Иди сюда! — передохнув, позвал он, и я поняла, что узнал. — Читала? — кивнул он на развернутую «Пионерскую правду». Там было напечатано длинное стихотворение под названием «Смерть пионерки».
    — Да. Стихи о Вале, — ответила я и прочла вполголоса: —
Валя, Валентина,
Что с тобой теперь…

    — Видишь: песня о ней будет жить!
    — Но ее все равно нет!
    — Придут другие, такие же, как она.
    — А пока все мои одноклассники, друзья разъезжаются. Чего-то ищут.
    — Приложения сил.
    — А верность родным местам?
    — Они верны своим убеждениям.
    Я подумала, что так же говорила наша вожатая Юля Кряжина перед отъездом на строительство Комсомольска-на-Амуре. А моя отчаянная подружка Женька Кулыгина ничего не говорила: уехала на Север учить маленьких чукчей и эвенков, прибавив себе в паспорте лишних два года. Вот кто давно уже взрослый.
    — На их место пришли люди помельче и похуже, — хмуро сказала я, вспомнив пошляка Родьку, сменившего Юлю.
    — Долго они не продержатся. Память же останется о лучших!
    — Да, но сейчас их нет.
    — Будут! Обязательно! А я… — Он снова мучительно закашлялся.
    Нужно скорее уходить. Я и сама не знала, зачем пришла сюда. В погоне за ускользающим детством? Оно осталось в Кунцеве, на заболоченном пруду, где когда-то ловили тритонов и веселый, забавный Поэт заставлял нас, детей, стоять по стойке «смирно» перед заходящим солнцем.
    И вспомнилось мне Кунцево. Дом под зеленой крышей. Тихая, полутемная комната. Мерцающие аквариумы. Рыбы, похожие на сказочных жар-птиц, чуть шевелили огненными хвостами. В зеленой водной глубине возникали легкие, как облака, дворцы. Глуховатый, напевный голос падал откуда-то сверху. Так мне казалось тогда.
Кто услышал раковины пенье,
Бросит берег — и уйдет в туман;
Даст ему покой и вдохновенье
Окруженный ветром океан…

    Я как сейчас вижу эту раковину. Большую, желто-розовую, с загнутыми внутрь потемневшими краями. Она стояла на столике рядом с аквариумом. Я хотела взять ее в руки, послушать: правда ли, в ней шумит море? Но не решалась. Только с восторгом смотрела в смуглое, мужественное, как у капитана Гаттераса, лицо Поэта, на его крупные шевелящиеся губы…
    Сейчас он очень болен, и я со страхом понимаю это. Поседел, пожелтел, постарел…
    — «Кто услышал раковины пенье», — продекламировала я любимую строчку.
    Он грустно улыбнулся:
    — Нет. Лучше следующую: «Кто увидел дым голубоватый», дым, в котором скрывается наше прошлое.
    В душе у меня что-то шевельнулось: может быть, это и есть ответ на мучивший вопрос, почему все предметы, знакомые с детства, вдруг повернулись другой стороной? А я и не заметила, когда это произошло! Куда девалась долговязая, упрямая девчонка Натка, с такой отвагой боровшаяся за свое право шагать в тесном строю пионерского отряда? Из зеркала больше не смотрит на меня смешная курносая девчонка, готовая на любой безрассудный поступок. Ее нет. Чужие тревожные глаза. Вытянувшееся лицо. Привычка часто задумываться.
    «Ну, чего уставилась?» — говорят мне часто посторонние.
    В самом деле — чего? И что меня привело сюда, в дом больного Поэта?
    …В июне мы закончили семилетку в маленьком подмосковном поселке Немчиновке. Нам выдали синенькие книжечки-удостоверения и пожелали доброго пути. Больше нам в школе делать было нечего. Другие ребята становились ее хозяевами.
    Мы сошли со старого школьного крыльца и враз рассеялись. Поразило то, что мы уже не были вместе. По двое, по трое, а кто и в одиночку уходили мы от родного порога.
    — Постойте, ребята! Куда же вы? — испуганно закричала я, вдруг остро ощутив необратимость этой минуты. Вот сейчас все разойдутся, и захлопнется накрепко дверь в прошлое. Но ведь оно было, это прошлое, хотя нам всего по пятнадцать лет. Его нельзя зачеркнуть. — Ребята-а!
    Кое-кто обернулся на мой голос, прощально махнул рукой. Но многие уже ничего не слышали или не хотели слышать, вроде Тоськи Петреева, моей первой детской привязанности. Он шел с хорошенькой Женей Барановской из 7-го «Б» и заливался счастливым смехом. Сильный, загорелый парень в щегольских серых брюках, давно сменивший короткие пионерские штаны. Да Тоська ли это?
    Я закрываю глаза и ясно вижу другого Тоську — озорного мальчишку в красном галстуке. Вижу наше боевое звено ровесников, с песней шагающих по поселку, нашу любимую вожатую Юлю Кряжину в неизменной юнгштурмовке, с портупеей через плечо. Где все это? Рядом со мной только Жорка Астахов, бывший неустанный барабанщик. Мы стоим посреди улицы и считаем по пальцам, кто куда делся. В сущности, наше пионерское звено распалось уже после шестого класса, когда уехала Юля. Седьмой мы начали фактически вчетвером: Тоська, Гришка, Жорка и я. Что мы могли сделать? Правда, меня выбрали председателем учкома. Ребята помнили последний разговор с Юлей и хором кричали: «Натку-у! Дичкову-у!» Вошли в состав учкома и Тоська с Жоркой — остатки старой гвардии. Жорка стал моим помощником по учебной работе. Тоська занялся, как и хотел, стенной газетой. Гриша, передав свой горн кому-то из младших мальчишек, стал делать доклады о международном положении. Иначе как обложенного газетами мы его не видели. Позже, когда нас приняли в комсомол, Гриша стал секретарем ячейки.
    Все мы были очень заняты этот год. Прямо с ног сбивались, носясь до позднего вечера по школе. Но полной безраздельной радости не испытывали. Что-то ушло от нас, и мы знали, что именно: пионерская жизнь. Больше всех грустил Жорка. Он упорно не снимал пионерский галстук, сердился на нашу беспомощность.
    Дело в том, что мы совершенно не сошлись с новым вожатым Родионом Губановым.
    Его прислали к нам из райкома комсомола в первые дни занятий. Щуплый, курносый, белобрысый, с глазами как буравчики. Но суть не в этом, как говорил Жорка, хотя мы ждали, конечно, более представительную фигуру. А в том, что на первом же сборе нашего отряда он энергично объявил, становясь на цыпочки:
    — Я сказал — и баста! Выполняй! Мало ли что у вас при какой-то Юле было. При мне по-другому повернется!
    Может, он хотел таким путем завоевать авторитет, заставить считаться с ним? Напрасные старания: Юля никогда не пыталась возвышаться, а любили мы ее без памяти.
    Тонкий голос Губанова скрипел, как песок на зубах. Мы подавленно молчали. Выручил Тоська. Он хлопнул себя по коленкам и восторженно завопил:
    — Ай да Родька! И откуда такого взяли?
    Зал грохнул от хохота. Нас будто прорвало. Смеялись, не в силах остановиться. Не ожидавший такого исхода Родька — с тех пор его иначе не звали — напрасно требовал тишины, грозил исключить зачинщиков из отряда. После каждого его слова хохот только усиливался. Тогда он самовластно объявил сбор закрытым и выскочил за дверь.
    Со сбора мы возвращались со смутным чувством.
    — Ну и что будем делать? — вопрошал Жорка.
    — Это с Родькой-то? Да плюнуть на него! — на всю улицу заорал Тоська, не смущаясь прохожих.
    И он действительно плюнул. С уходом Юли для него кончилось пионерство. В школе он занялся любимым делом — рисованием карикатур для стенгазеты. Показывал их в первую очередь Жене Барановской из 7-го «Б», та прыскала со смеху.
    И вообще все перемены Тоська проводил у дверей этого класса. К нам он влетал уже после звонка, вызывая недовольство учителей. В такие минуты мне не хотелось смотреть в его оживленное, счастливое лицо. Где-то внутри грыз ревнивый червячок. Хмурилась и глядела в парту.
    Детство в те дни легонько отступало от нас. Может, поэтому и был так тревожен и труден последний, седьмой год в Немчиновской школе?
    Если в пятом и шестом классах мы жили узкими интересами своего звена, не обращая внимания на других, то сейчас поняли, что без них не обойтись.
    Рядом с нами существовал 7-й «Б». Он был полон хорошенькими девчонками, будто их собрали там нарочно. И все они очень следили за своей внешностью: красиво изогнутые челки, раскинутые по плечам кудри, узкие пояски на талиях! Уж эти талии! Лилька Рубцова, моя соседка по Немчиновке, прибегала ко мне с сантиметром показать, до чего она стройна и изящна. Улучив момент, измеряла меня и удовлетворенно хохотала: моя талия была на три сантиметра шире.
    — Отстань, Лилька! Какое это имеет значение! — сердилась я.
    Вот уж никогда ничего подобного не сделала бы Женька Кулыгина, уехавшая учительствовать на Север. Она гордилась отвагой, смекалкой. А тут талия…
    — Для девушки это очень важно! — отвечала Лилька.
    Вот как! Она уже в девушки записалась! То-то по дороге в школу она кидает взгляды из-под ресниц на встречных парней и кокетливо поправляет рукой густые волны рыжих волос. Что мои мальчишеские вихры перед ними!
    А всего год назад Лилька бегала со смешной круглой гребенкой, гладко собиравшей к макушке будущие локоны. Перемена разительная.
    В школу мы тогда ходили вместе. Теперь — иначе. Жорке удобнее идти другой дорогой. А Тоська… Тоська делал большой круг, чтобы зайти за Женей Барановской.
    Ах, Тоська… Первое разочарование и первая боль. Сидели на одной парте, катались на пруду на коньках, крепко держась за руки. На дне моего книжного ящика я все еще храню посвященные мне неуклюжие детские стихи Тоськи. Но стоило появиться в этом году гибкой, тоненькой, похожей на черкешенку Жене Барановской, как все изменилось. Будто и не было между нами ничего. С этого момента и начали поворачиваться ко мне вещи другой стороной, даже наш поселковый Совет, куда мы любили заходить к председателю Ивану Артемьевичу. «А! Пионерия! Что нового?» — бывало, встречал он нас. Теперь там сидела некая Чернова, умная, образованная женщина, одинаково вежливо слушающая всех. Сунулись мы как-то к ней, встретили недоуменный взгляд — и больше не хочется.
    Но хуже всего получилось с новым вожатым Родькой. Рушилось наше высокое представление о пионерстве, внушенное Юлей. Подтянутая, в юнгштурмовке, в галстуке, она всегда приветствовала нас салютом. При Родьке эта традиция отпала. Галстука он нарочно не носил и все свободное время проводил с девочками 7-го «Б».
    А дела стояли. У нас с Жоркой не ладилось с учкомом. Будь с нами Юля, она бы подсказала, подбодрила. Родька только отмахивался.
    Однажды я не выдержала, выкрикнула ему в лицо:
    — Никакой ты не вожатый! Младшие ребята забыли, когда у них сбор был. Тебе бы только с девчонками хихикать!
    — Ага! Завидно стало? Я бы и с тобой посмеялся, если б ты покрасивей была! — с издевкой ответил Родька.
    Не знаю, что со мной случилось. Такой ненависти я еще никогда не испытывала. Размахнувшись, как меня когда-то учила Женька, я ударила Родьку по ухмыляющейся белесой физиономии, с наслаждением ударила.
    — Ах, драться! — по-поросячьи завизжал он и схватил меня за галстук. — Снимай!
    — Не имеешь права без совета отряда! — возмутилась я, но он сорвал с меня галстук и, сказав, что не считает меня пионеркой, выбежал из раздевалки, где разыгралась эта сцена.
    В голове у меня гудело. Несправедливость больше всего поразила меня. Значит, может быть и такое, да еще от вожатого, кто должен помогать, защищать от несправедливости! Рассказать обо всем я могла только Жорке.
    — Надо идти в райком! — решил он.
    — А как же я о «таком» расскажу? — струхнула я. — Дело было какое-то стыдное. Я и сама виновата: ударила вожатого!
    — Ничего! Там поймут! — уверил Жорка, но все же мы решили подождать три дня: может, Родька сам опомнится?
    Но прошло пять дней, а Родька и не думал возвращать галстук. На меня с недоумением смотрели ребята. И я решила: будь что будет!
    Мы уже вышли из школы, как вдруг Жорка хлопнул себя по лбу и помчался обратно, попросив меня подождать у калитки. Вернулся он минут через десять, и мы пошли вдоль железнодорожного полотна в Кунцево. Приятный осенний ветер дул нам в лицо. Я вспомнила, как ходила по этой тропе раньше. Тогда в Кунцеве жила пионерка Валя и наш общий друг Поэт. Вот кого мне надо повидать. Как же я не вспомнила о нем раньше? Обязательно съезжу в Москву. Я немного успокоилась и устремилась вперед. Жорка едва успевал за мной.
    — Стойте! Стойте! — несся за нами чей-то осипший крик.
    Мы оглянулись. Работая локтями, как мальчишка, нас догонял Родька.
    — Вот тебе галстук! — запыхавшись, сказал он, встряхивая красными концами перед моим носом. — И давай закончим миром. Нечего по пустякам райком беспокоить…
    Он еще что-то бормотал в этом роде, но я не слушала. Я надевала галстук, хоть и помятый, но мой собственный, с маленьким чернильным пятнышком, выгоревший, как флаг над поселковым Советом. Но его я ни за что на свете не променяла бы на самый новый.
    Родька ушел, взяв с нас слово, что мы не пойдем в райком.
    — А как он узнал? — удивилась я.
    — Я сказал… Нечестно от него тайком делать. Я предложил ему отдать галстук по-хорошему и извиниться… А он только хмыкнул. «Пусть, — говорит, — сама попросит». Тогда я потребовал собрать совет отряда. «Не твое дело», — отвечает. «Ах, не мое? Пусть райком разберется!» — говорю я. Наверное, он не поверил, думал, не решимся, а когда увидел нас, топающих в Кунцево, — живо опомнился! — объяснял Жорка.
    Так закончилось столкновение с Родькой. И хоть мы и не довели дело до конца, все равно почувствовали свою силу: с Родькой можно бороться, не такой уж он страшный.
    В 14-ю годовщину Октября нас приняли в комсомол. Мы росли. Это понял даже Жорка — самый истовый пионер.
    Его вызвали первым.
    — Год рождения? — спросил секретарь райкома Ваня Кузнецов.
    — 1917-й! — отчеканил Жорка.
    — Какой, какой? Повтори! — изумленно проговорил Ваня, поднимаясь из-за стола.
    Жорка с удовольствием повторил.
    — Ребята, дорогие мои ребята! — закричал Ваня. — Да понимаете ли вы, что это такое? Эй, кто там есть? Все сюда!
    Из всех дверей появились райкомовские работники.
    — В комсомол вступают ровесники Октября! — торжественно возвестил Ваня и, повернувшись к нам, добавил: — Чувствуете, какой взрослой становится наша страна? На всю жизнь запомните этот день!
    Мы стояли по стойке «смирно», хотя такой команды нам никто не давал. Стояли счастливые, гордые, в одном ряду со своей юной страной, которой, как и нам, исполнилось четырнадцать лет.
    Тогда мы в последний раз были по-настоящему вместе. Будто снова вернулось время нашего боевого звена ровесников. Мы шли по Можайскому шоссе и пели. Мы великодушно приняли в свой ряд и Родьку. Он шел рядом с Лилькой и был счастлив, что ему все сошло. А он так боялся и все поглядывал на меня и Жорку. Но мы были радостны и не злопамятны.
    Но потом снова начались будни, а к весне, что бы мы ни делали, все было окрашено близким окончанием семилетки. Гриша, наш комсомольский вожак, злился, что мы не ходим на его беседы, Лилька бросила вожатство в четвертом классе. Дремал и мой учком. Устав один за все беспокоиться, Жорка тоже охладел. Часами решал задачи со стареньким учителем математики, это поглощало его целиком, как раньше сборка детекторного приемника.
    «Неужели все кончается и уходит без следа? — с грустью думала я. — Настанет день, когда мы разойдемся и ничего не будем знать друг о друге, как сейчас не знаем о тех, кто ушел раньше нас?»
    Иногда я пыталась что-то удержать.
    — Гриша, давай лучше вместо твоего доклада обсудим, что мы дальше будем делать, — предлагала я.
    — Что обсуждать-то? Каждый о себе думает.
    — Ну, не обсуждать. Просто поделимся, — не унималась я.
    — Пожалуйста! — снисходительно соглашался Гриша. Он лучше меня понимал, что детство уходит, а нового еще ничего не пришло.
    Ничего не вышло из моей затеи ни тогда, ни сейчас…
    Стоим мы с Жоркой на нашем Советском проспекте, который еще недавно казался нам таким большим и просторным, и смотрим вслед уходящим ребятам. Мимо, не удостоив нас взглядом, гордо прошел Родька в обществе девочек из 7-го «Б».
    «Как странно, — подумала я. — Мы уходим, а он остается. Хорошенькое наследство младшим ребятам».
    Я хотела поговорить об этом с Жоркой, но к нам подбежала Лилька. Отделилась-таки от своей компании. Но только для того, чтобы похвастаться:
    — Разве в вашем «А» ничего не устраивается? А мы собираемся сегодня на вечер у Мили Якубович. Надо же отметить!
    При этом Лилька раскрыла и поднесла к нашим глазам удостоверение об окончании школы, будто у нас таких не было. Елизавета Рубцова! Я и не знала, что у Лильки такое пышное имя. А какова фотография! Белый беретик, челочка, губки бантиком! Из-за фотографии Лилька и устроила это представление.
    Ну что ж! Хорошенькая. Не мне чета. Смотрю я со своего удостоверения исподлобья, стрижка мальчишеская. И конечно, пионерский галстук. Кажется, мы с Жоркой единственные, снявшиеся в галстуках. Все уже взрослые. И Лилька — первая.
    Она удовлетворена произведенным впечатлением и, чтобы добить окончательно, ядовито произносит:
    — Между прочим, ваш Тоська тоже придет с Женей Барановской!
    — А Родька? — насмешливо спрашиваю я, не желая попадаться на удочку.
    — Так он и предложил устроить этот вечер. Ох и повеселимся!
    Лилька убежала, высоко поднимая длинные ноги. А мы с Жоркой по-настоящему растеряны: Родька снова обставил нас. Вот уж кто совершенно не чувствовал себя взрослыми в этот день, так это мы.
    И все-таки надо было что-то делать. Закрылась последняя страница нашего детства, заволоклась голубым дымом…
    …Мы простились и с ним — прекрасным человеком моего детства. Поэт остался в своей тесной комнате, по-прежнему волшебной, но в ней было мало воздуха и света. Она не могла заменить мир. Я вышла на раскаленную солнцем московскую улицу, и ноги сами понесли меня в сторону вокзала.

«ЗВЕЗДА СТОИТ НА ПОРОГЕ…»

    Нет, я не думала, что ему оставалось мало жить и что я вижу его последний раз. В пятнадцать лет такие мысли не приходят в голову. Но в словах Поэта, таких ласковых и проникновенных, было что-то такое, отчего сердце мое наполнилось смутной тревогой.
    Я шагала по мягкому асфальту с отпечатком острых женских каблуков и не могла освободиться от хрипловато-низких, бередящих звуков его голоса:
    «Одни уходят. На их место приходят новые, может быть, лучшие люди. Да, да. Иначе быть не может. Жизнь неиссякаема. У тебя будет много встреч, и плохих и хороших. А разобраться в них тебе помогут те, кто ушел. Помогут тем, что они в тебе оставили…»
    «Оставили, оставили…» — мысленно твердила я, силясь понять, что же во мне оставили пионервожатая Юля, председатель поссовета Иван Артемьевич, учительница Наталья Ивановна, доктор Гиль, моя стойкая, воспетая Поэтом пионерка Валя и, наконец, смешная, отважная Женька? А Родька? Нет-нет! Тут как раз наоборот! Всем лучшим, что оставили во мне и Юля, и Валя, и Женька, я смогла противостоять Родьке. Вот как получается! Это, наверное, имел в виду Поэт!..
    Пораженная этой мыслью, отчаянно расталкивая прохожих, я помчалась к вокзалу. Струйки пота стекали со лба. Шею нестерпимо жгли солнечные лучи. Скорее домой! Растянуться под любимой двойняшкой-березой и еще раз не спеша во всем разобраться…
Звезда стоит на пороге —
Не испугай ее!
Овраги, леса, дороги:
Неведомое житье!
Звезда стоит на пороге,
Смотри не вспугни ее!

    Это стихи Поэта. Когда-то он считывал их с коробка из-под астматоловых папирос, сидя на крыльце кунцевского дома. Мы с Валей слушали и смотрели в ясное вечернее небо с загоревшейся одинокой звездой. Последнее лето Валиной жизни…
    А сейчас стучали колеса старого парового поезда. «Звезда стоит на пороге…» Звезда новой жизни с новыми людьми. Какими они будут?
    Сначала я решила попытать счастья в труде. Целую неделю ездила по окрестным предприятиям: Кунцево, Сетунь, Одинцово, — спрашивая, не нужны ли ученики. В проходных на меня смотрели с удивлением, а иногда и со смешком и неизменно отвечали: «Не нужны!» По неопытности мне не приходило в голову, что так нанимаются только сезонники-мужики: «Эй, баба! Не надо ли сено скосить? Дров нарубить?» Так мне объяснил потом Жорка.
    Но я продолжала бесплодное хождение. Уж очень захотелось, как Женька Кулыгина, стать самостоятельной. Меня горячо поддерживала мама. Ей, работавшей с десяти лет, казалось, что дочери в пятнадцать нужно трудиться. Семье нашей не очень-то вольно жилось на единственную зарплату отца. Правда, у нас своя корова, огород — они выручали. Но мама через силу справлялась с хозяйством. Мне больно было смотреть на ее потрескавшиеся руки. Освободиться бы от коровы… Но тогда надо мне зарабатывать.
    — Много ли заработает, ничего не умея? — сомневался отец. Ему хотелось для меня чего-то лучшего, а чего — он и сам толком не знал.
    Лил сильный грозовой дождь, когда я вернулась, вымокшая, как кошка, после очередного неудачного похода.
    — Ну что? — спросила с надеждой мама.
    Я мыла в корыте у крыльца заляпанные грязью ноги и смотрела на разбегающиеся по двору мутные ручьи. Неожиданно через весь наш участок по верхушкам старых берез протянулась многоцветная двойная радуга. И так запели птицы, будто только и ждали этого чуда.
    — Тебя спрашиваю. Оглохла, что ль? — рассердилась мама.
    — Да все то же. «Подрасти, — говорят, — да поучись!»
    — Господи! Мало ты училась? Целых семь лет!
    — Значит, мало! — буркнула я, а радуга так же внезапно исчезла, как и появилась.
    И наверное, стало бы очень темно у меня на душе, если б вдруг не появился Жорка в отцовском брезентовом плаще.
    — А знаешь, дорогая Наточка, какое сейчас вышло постановление насчет нас с тобой? — строгим голосом начал он и поверг мою маму в необычайный ужас. — Да нет, Марья Петровна, успокойтесь, никуда нас не сгоняют: я сегодня слышал по радио, что в Москве и других городах создаются школы-десятилетки; и тех, кто окончил семь классов, приглашают поступать в восьмой. За городом пока еще таких школ нет, но тоже будут! — сбросив напускную строгость, ликующе сообщил Жорка.
    — Это мы, что ли, будем поступать? — удивилась я.
    — А то кто же? Как раз для нас, не знающих, куда себя деть.
    — Снова школа, — вздохнула я. — А когда же самостоятельность?
    — Нет, — подхватила мама. — Нам другое нужно!
    — Как хотите, — огорчился Жорка. — А я пойду в восьмой класс. В ту школу, где Борька Симакин с Витькой Корзунковым. Я их видел. Говорят, недалеко от вокзала, в переулке. Пока есть места. Завтра же поеду!
    Жорка ушел, размахивая мокрым плащом. Успокоенная мама скрылась на кухне. А я села на сырую ступеньку крыльца и задумалась. Все определились, кроме меня. Вот и Жорка, самый верный друг, нашел путь. Он хочет стать математиком, поступить в университет. А я? Ведь с пятого класса мечтала стать учительницей литературы, как Наталья Ивановна! Чего же мечусь? Ох, дура!
    — Мама! Я передумала: пойду в восьмой! — закричала я.
    И снова грянули птицы, будто одобряя меня.
    — Ну вот! — вспылила мама. — Головы у тебя своей нет на плечах! Всегда кто-нибудь своротит с пути истинного. То Женька — слава богу, нет ее близко! Теперь этот парень… Нету моего разрешения — и весь сказ!
    Но меня неожиданно поддержал отец, узнав, в чем дело:
    — Поступай! Правильно! Ты что, мать? По своей дороге хочешь дочь пустить? Она ученой должна быть! Иди, Натуся, не прозевай!
    «При жизни встретишь мою поддержку…» — вспомнила я неумелые папкины стихи, написанные мне в день пятнадцатилетия. Как же я забыла об этом? Вот и поддержал! А мое дело — учиться!
    В порыве благодарности расцеловала своего доброго отца в небритые щеки и кинулась догонять Жорку. А на другой день мы уже стояли на широкой пыльной площади Белорусского вокзала и крутили головами во все стороны: где тут школа в переулке? Спросили у двух-трех прохожих — не знают. Наконец догадались обратиться к ребятам.
    — Идите вперед, потом направо, а потом налево! — быстро пояснил паренек в полосатой майке. Сообщил, что он из Кунцева и только что сам записался в восьмой класс.
    Пошли по его указке и действительно увидели школу, белокаменную, трехэтажную, в переулке, выходящем к рынку. И так здорово все получилось: приветливая тетя приняла от нас документы, сказала, чтобы зашли в конце августа проверить списки.
    — Ну, дело сделано! — довольно потер руки Жорка и предложил пойти в зоопарк.
    Мы вышли на рыночную площадь и прыгнули в трамвай, да на радостях не в ту сторону: приехали снова на вокзал. Ух и жарища! А пыль, духота…
    — Может, лучше домой поедем, на лодке покатаемся, искупаемся? — робко предложила я.
    — Ну нет, — запротестовал Жорка. — В кои-то веки в Москве…
    — Ребята! Вы откуда? — слышим голос Гриши и видим его со Светой Воротниковой и Ванькой Барабошевым. Все из нашего бывшего 7-го «А».
    — Мы в восьмой класс поступили, — гордо сообщаю я.
    — И мы. Только что записались!
    — Значит, опять вместе? Ура! — кричит Жорка.
    — Постойте, а вы в какую школу? Что-то мы ваших фамилий там не заметили! — говорит Гриша.
    — Как в какую? Здесь одна, вон там в переулке.
    — Тут переулков тьма, и в каждом школа. Это тебе не Немчиновка! — смеется Гриша.
    И мы поняли, что попали совсем не в ту школу. Оторвались от всех своих!
    — Айда обратно за документами! — командует Жорка, и мы впятером, забыв о жаре, помчались по мостовой, как на состязаниях. Застать бы эту тетю!
    — Мы передумали. Это не та школа. Понимаете? — переведя дух, начал объяснение Жорка.
    Еще полчаса назад такая приветливая, ласковая, тетя сейчас расшумелась не хуже Родьки. Даже кулаком по столу застучала.
    — Я из-за вас книгу записей портить не желаю! Все школы одинаковые. А к вашему вокзалу и та и другая близко.
    — Для нас не одинаковы. Там наши товарищи, — стоял на своем Жорка.
    А я, смекнув, что с этой тетей мы вряд ли сладим по-хорошему, схватила со стола наши удостоверения и выбежала вон. По-ребячески, конечно, но другого выхода не было. Света, Гриша и Ванька вылетели за мной. Жорка все еще пытался один на один объясниться с тетей. Но вскоре показался и он, сопровождаемый криком:
    — Хулиганы! Такие нам даром не нужны!
    — За мной! — бросает клич Гриша, и мы бежим так, будто за нами погоня.
    Я толком и не заметила, в какой переулок свернули, опомнилась перед двухэтажным особняком в тополях.
    — Пришли! Вот она! — сообщил Гриша, и мы открыли высокую двустворчатую дверь…
    «Звезда стоит на пороге…» Но как по-иному потекла бы жизнь, не повстречай мы наших ребят на площади!
    Все зависит от того, с кем у тебя намечается общая дорога. Остаток лета мы провели со Светой Воротниковой. Иногда мы заходили к Жорке на волейбольную площадку, он мастерил серсо, и эта игра ненадолго увлекала нас. Но в основном мы были вдвоем со Светой. Ложась вечером спать, я каждый раз удивлялась: с первого класса учились вместе, а подружились только сейчас! Наверное, потому, что Света никогда не была пионеркой. Ее строгий отец, старый инженер, запретил ей вступать в отряд.
    — Почему же ты его слушалась? — недоумевала я.
    — Как можно?! — ужаснулась Света, расширяя и без того большие синие глаза. Такая бунтарская мысль никогда не приходила ей в голову. Власть отца для нее неоспорима.
    «Эх, не было около нее Женьки!» — пожалела я. А впрочем, стала бы Женька возиться с такой, как Света? Наверное, нет. По себе знаю, как презирала она безволие и слюнтяйство. Хотя именно это презрение и заставило меня бороться, отстаивать свое решение. Прозевали мы Свету, не подали руки вовремя.
    Меня удивляло, сколько в ней мягкости, чуткости и какой-то всеобъемлющей доброты. Она никогда не забывала взять на прогулку вкусных пирожков, испеченных ее мамой, и угостить меня.
    — Ешь, ешь. У нас много. Ты не беспокойся, — уговаривала она меня и совала пирожки прямо в рот.
    Ну, раз много — я поедала их с легкой душой. Позже узнала я, что никакого изобилия в их доме не было. Света приносила только собственный завтрак. Пирожки пеклись из картошки с луком. В то время ни у кого не было излишков. Шла первая пятилетка. Полуголодные, мы радовались гигантским стройкам вокруг нас. Недаром мы прошлую зиму ходили на Сетунский завод. Он возник в пустом поле, на месте полигона. Никто, даже всемогущая Женька Кулыгина, не смог бы определить, где же кусты, в которых мы прятались от дозора конного объездчика! Мощные корпуса, высокие трубы поднимались там. Они виднелись с пригорка, на котором мы любили сидеть со Светой. Лес как бы отодвинулся в сторону, и бродить по нему было все равно чудесно. Отдаленный гул стройки и пахучая лесная тишь сливались в наших мечтах о будущем.
    Я с аппетитом поедала Светины пирожки и без умолку рассказывала о себе. Просто выворачивалась наизнанку. Такого со мной еще никогда не было. И о своей семье, и о непонятных отношениях с Тоськой, и о столкновении с Родькой. Готовность, с которой Света слушала, еще более распаляла меня.
    Помню, Женька Кулыгина признавала только короткие сообщения. Долгие излияния она безжалостно прерывала, называла их бабьим нытьем. Лилька не слушала, потому что сама любила поговорить и похвастаться. В те редкие моменты, когда я хотела поделиться сокровенным, она напевала мотивчики без слов и уверяла, что это не мешает ей слушать. В то же самое время смотрела по сторонам: не слышит ли кто-нибудь ее голосочка?
    С Жоркой мы больше спорили и размышляли о разных явлениях жизни. Но он мальчишка. С ним не обо всем поговоришь.
    — А знаешь, я тебя раньше боялась. Ох и суровая ты была! — призналась как-то Света. — И Женьки твоей боялась. Даже пряталась, когда вы воинственно шагали по улице!
    — Ну, Женька — понятно. Она спуску никому не давала. А меня — это ты зря!
    Свете невдомек, что я сама многого боялась, только делала вид храбрецкий.
    — Честное слово, боялась! — уверяла Света, по привычке расширяя глаза. Какая она беленькая, нежная — настоящая Светлана. А глаза? Не глаза — озера!
    — Слушай, Светка! — вдруг осеняет меня мысль. — Почему тебя не зачислили в разряд хорошеньких?
    — Но я же не училась в 7-м «Б»! — серьезно отвечает Света, и тут мы вместе хохочем.
    Да, быть хорошенькой — привилегия девочек из 7-го «Б». В нашем классе девчонки ходили в бумазейных кофточках, с гребенками в гладких волосах. Я же не расставалась с пионерской блузой. Кто нас мог заметить? Даже Светины синие глаза не помогли.
    За несколько дней до занятий, не выдержав, мы поехали в московскую школу. В коридоре, пахнущем свежей краской, нас встретила веселая, кудрявая девочка лет тринадцати, в пионерском галстуке. Мы отдали друг другу салют.
    — Вы, наверное, новенькие? В восьмой? Значит, вместе будем! — бойко заговорила она.
    Вот это да! А я-то собиралась обратиться к ней, как к шестикласснице. Наверное, она поняла мое удивление, потому что рассмеялась, откинув кудрявую голову:
    — Да, да! Вместе! Меня зовут Ира Ханина. Можно просто Ирка. А вас я знаю: Наташа и Света!
    — Откуда? — ничего не понимая, заморгала я глазами.
    — Секрет, секрет! — воскликнула Ира. — Мы ваши удостоверения видели в канцелярии. Интересно же знать, кто к нам пришел. Ну, что молчишь? Правильно же: Наташа? — протянула она мне руку. И в этом жесте было столько открытой сердечности, что губы мои сами раздвинулись до ушей.
    — Нет, неправильно, — все же попыталась я ее сбить. — Наткой меня зовут.
    — Так это одно и то же. В удостоверении написано: «Наталья». А хочешь, чтобы звали Наткой, — пожалуйста!
    У Иры прямой, открытый взгляд, умное, подвижное лицо и уверенные движения. Но ничего деланного, наигранного. Она не стремилась, как Лилька, произвести хорошее впечатление. Просто другой быть она и не могла. Света тихонько шепнула мне на ухо:
    — А нам повезло!
    — Ну чего шепчетесь? Пойдемте, я вам школу покажу! — все так же весело предложила Ира и направилась по лестнице на второй этаж.
    «Вот уже и появилась первая „новая“ взамен ушедших, как предсказывал Поэт», — думала я. Что Ира из лагеря лучших, я не сомневалась. А ее маленький рост, поразивший меня вначале, даже показался преимуществом. Как у Женьки Кулыгиной — ловкой, сильной, отважной пионерки!
    От Иры мы узнали, что до революции в здании помещалось духовное училище. Высокие лепные потолки, белые колонны в зале — не сравнишь с нашей немчиновской! Тут даже отдельная пионерская комната, уставленная горнами, барабанами, флажками. А Ира сказала:
    — Школа невелика. Есть больше. Но мы ее очень любим. В прошлом году наш седьмой класс получил знамя за хорошую учебу и общественную работу. Правда, сейчас многие ушли в техникумы, на разные курсы. Не знаю, удержим ли первое место? — вздохнула она и испытующе посмотрела на нас: не подведем ли?
    — А Ната была у нас председателем учкома, — вдруг сказала Света. В голосе ее прозвучало: знай наших!
    — Ну вот… — смутилась я. И было отчего, но Ира обрадовалась:
    — Как здорово! И у нас им будешь. Комсомолка?
    Я кивнула, все еще полная внутренней смуты.
    — Я тоже. Была секретарем ячейки, — призналась Ира.
    — И опять будешь! — отомстила я, но легче от этого не стало.
    На обратном пути, стараясь не замечать моего неизвестно отчего испортившегося настроения, Света не умолкала.
    — Меня сейчас больше страшат учителя, чем ученики, — тихо отвечала я. — Слышала, Ира рассказывала об одном, который и замечательный классный руководитель, и прекрасный физик, и вообще все на свете знает, какой-то Андрей Михайлович…
    — Сербин. Запомни: ударение на последнем слоге, — подсказала Света, обрадованная тем, что я снова заговорила.
    — Из сербов, что ли? Странная фамилия! — Я вздрогнула как от холода, хотя пекло солнце.
    — Ты что? — удивилась Света.
    — Ты знаешь физику, Светка?
    — Н-не очень… А что?
    — А я так совсем не знаю. Как же мы будем учиться у такого замечательного учителя? А ты — «председатель учкома»! Нашла время хвастать! — совсем расстроилась я.
    — Э, как-нибудь! Жорка поможет! — беспечно махнула рукой Света. — Побежали. Опоздаем!
    «В самом деле, что это на меня нашло? Побежали!» И ринулась за Светкой.
    От бега кипит кровь, в ушах свистит ветер и хочется петь. Ведь ничего еще плохого не случилось. «Звезда стоит на пороге…»
    В Немчиновке, сойдя с поезда, мы походили вокруг своей старой школы. Тихая, потемневшая от дождя и ветра, с ветхим мезонином, она показалась совсем крошечной. Как только мы умещались в ней?
    На крыльце среди старых деревянных ступеней сверкала одна новая, свежевыструганная.
    — Не будем наступать на нее. Она не для нас, — прошептала Света.
    — Не для нас, — повторила я, и мне снова стало не по себе.
    Через два дня придут сюда младшие ребята. Что мы оставили им? Глупого Родьку? Будет он ходить победителем, грозно приказывать, с хорошенькими девочками хихикать…
    — Ах, это вы, оказывается? А я иду со станции и вижу — вроде кто-то знакомый у школы топчется! — раздался голос Жорки. Он шел к нам, размахивая сумкой с хлебом.
    Ах, как вовремя появился Жорка! Хорошо со Светой. Но Жоркиной спокойной твердости мне не хватает!
    — А у меня новости. Ты, Наточка, довольна будешь!
    — Чем? — оторопела я.
    — Нашего дорогого Родьку, то бишь Родиона Губанова, поперли-таки из вожатых…
    Я не дала ему договорить, завертелась и в восторге влепила ему в ухо поцелуй.
    — С ума сошла! — по-собачьи замотал головой Жорка, но не рассердился. Покраснел только.
    — Как же это случилось? Говори! — требовала я, не переставая подпрыгивать.
    Света стояла молча, округлив глаза.
    — А вот как. Гриша был в райкоме, и там ему сказали. Все началось с того вечера, который устроили девочки из 7-го «Б» у Мили Якубович. Родька пришел туда с каким-то приятелем и принес несколько бутылок вина. Тоська с Женей Барановской подошли позже, когда Родька уже еле стоял на ногах. Он сразу предложил обрезать у Жени косы, кричал, что они не в моде теперь. Возмущенная Женя ушла. Тоська, конечно, с нею. А в доме Якубовичей поднялся такой визг, что соседи позвали поселковых комсомольцев. Тут-то они увидели Родьку во всей красе. Его не только вытурили из вожатых, но и поставили вопрос об исключении из комсомола!
    Ох, как мы были довольны! Хотя и не наша это заслуга, но не все ли равно? Важно, что в нашей старой школе не будет больше Родьки. Немчиновских пионеров ждет новый вожатый! Уж сейчас-то должны прислать настоящего!
    Теперь я понимаю, почему ко мне давно не прибегала Лилька Рубцова. Если бы тот вечер удался, обязательно пришла бы похвастать.
    И странно, стоило мне подумать о Лильке, как она явилась в тот же вечер ко мне домой. Счастливая, с уложенной челкой. Поступила в медицинский техникум.
    — Что же раньше ничего не говорила? Ох и любишь ты секреты! — беззлобно буркнула я.
    — Нет, просто я сразу хотела показать студенческий билет! — бьет главным козырем Лилька.
    Студенческий! Звучит громко. Нечего и говорить, как здорово она меня обставила. Я-то ничего. А вот мама! Она открыто завидовала Лильке, называя меня простофилей, и даже поплакала.
    Маму жалко. Но медицина меня никогда не интересовала. Поэтому мне хорошо и спокойно. А последняя новость, сообщенная Лилькой, заставила забыть все остальное: Женя Барановская поступила в химический техникум, а вот Тоська… Тоська в архитектурный! Нет, недаром он из боевого звена ровесников.
    Я не спрашиваю Лильку о злополучном вечере, не рассказываю о Родьке. Мы с нею расстаемся навсегда. Пусть ей будет хорошо. И мне хорошо.
    Я смотрю в окно, полное ночных августовских звезд, и думаю: какая же из них моя? Не та ли, что вдруг сорвалась и покатилась? Нет, нет. Моя звезда стоит на пороге… И еще долго будет стоять, если я не вспугну ее…

В ПЛЕНУ СИНЕЙ БОРОДЫ

    И снова первое сентября. Восьмой раз оно в моей жизни. Но в школу торопиться не надо: у нас вторая смена. Я решила проводить сестренку Нинку и заодно посмотреть нового вожатого. Родька исчез в начале лета, и никакой работы с ребятами не велось. Совсем они одичали.
    — У вас теперь будет новый вожатый! — сказала я Нинке.
    Думала, обрадуется. Ничуть. Вертится перед зеркалом, примеряет, на какую сторону лучше зачесать волосы. Нинка идет в пятый. Три года назад, тоже пятиклассницей, я с ожесточением отрезала косу. Мне здорово попало тогда от мамы. Я зажимала тряпкой порезанный палец и молчала.
    У Нинки кос никогда не было. Ходит она с самого начала стриженая, без всяких переживаний. Как первопроходец, я иду впереди. Все шишки валятся на меня. Нинке удается жить без хлопот. Устав воевать со мной, родители на нее не обращают внимания.
    — Не тащись со мной. Сама пойду. Не маленькая, — сердито шипит Нинка, стараясь отделиться от меня.
    Будем ли мы когда-нибудь вместе? Вряд ли. Уж очень разные у нас стремления. С третьего класса я не вылезаю из библиотеки. Нинки, по-моему, там не было ни разу. Когда я по вечерам читаю, она визгливо жалуется:
    — Мам! Натка опять зря жгет электричество!
    У нее нет близких подруг, как у меня. Домашние дела интересуют ее больше школьных.
    — Не все же такие ненормальные, как ты с твоей Женькой! — часто поучает она меня по-взрослому.
    И откуда это?
    Я вздыхаю, но все же иду рядом с нею. Хочу вспомнить себя пятиклассницей. Нинка с фырканьем исчезает.
    На праздничном школьном дворе, где я всегда была своей, нужной, теперь посторонние ребята. Нерешительно останавливаюсь у забора. Сказали бы мне год назад, что так будет, не поверила бы.
    — Ната! Вот здорово! — вдруг слышу голос Оли Лоховой, моей заместительницы по учкому. Она пробирается ко мне сквозь толпу.
    — У вас новый вожатый? — почему-то шепотом спрашиваю я.
    — Да. Только не он, а она! Видишь — на площадке?
    Вижу. Девушка лет девятнадцати в белой кофточке и красном галстуке что-то негромко объясняет ребятам.
    — Тоня. Меня зовут Тоней! — наконец долетает до меня.
    — Успехов тебе, Тоня! — кричу я.
    Оля смеется и тянет меня за собой. Но зачем? У них и без меня все хорошо.
    — Счастья вам всем! — машу я рукой и мчусь домой. С какой-то удвоенной энергией выметаю двор, ношу воду из колодца и пою, как на демонстрации, во все горло.
    — В школу новую не опоздаешь, певица? — насмешливо спрашивает мама. Она все еще сердится на меня за то, что я не пошла работать.
    Я распрямляюсь и с ужасом вижу по старым кухонным часам, что поезд мой в этот момент отходит от станции.
    Представляю, как металась по платформе Света и как хмурился и сердился Жорка. Они, конечно, уехали без меня. Не опаздывать же всем! И надо же такое в первый день…
    В школе уже был звонок, хотя в классах стоял шум. Не все еще учителя вошли в них. Я поднимаюсь на второй этаж, прыгая через две ступени, гулко стуча по каменным плитам.
    — Где тут восьмой класс? — задыхаясь, спросила я худенькую нянечку в белой косынке.
    — Все еще лето празднуешь? — покачала она головой и указала на плотно закрытую дверь.
    Я приложилась к замочной скважине и совсем близко увидела Свету. Я смело распахнула дверь и шлепнулась на парту рядом с нею. Совсем как в Немчиновке, где я часто опаздывала из-за общественных дел. Вожусь, устраиваюсь и не замечаю, какая мертвая тишина стоит вокруг. Света испуганно толкает меня в бок и что-то произносит одними губами.
    — Чего ты? — не понимаю я и тут же вздрагиваю от спокойного, ясного, но полного странной силы голоса:
    — Девочка, которая только что вошла, встань, пожалуйста!
    Я встаю и недоуменно смотрю на худощавого, среднего роста человека с густой черной бородой и очень бледным лицом. Глаза тоже черные. Прожигают насквозь. «Кто это? — не сразу соображаю я. — Ах, да! Наверное, тот самый учитель с сербской фамилией…»
    — Теперь выйди и попроси разрешения снова войти, — звучит тот же чистый голос, и так же чисто смотрят глаза.
    Как загипнотизированная, я проделываю все, что требует этот человек. Наконец я снова сижу рядом со Светой, но уже не вожусь, а застыла, как статуя. Чернобородый одобрительно наклонил голову и стал продолжать объяснение.
    Но какая стоит тишина! Ничего подобного не было в Немчиновской школе. Там всегда крутили головами, заглядывали друг к другу в тетради, переглядывались и перешептывались даже у таких строгих учителей, как Наталья Ивановна. А тут мне даже страшно скосить глаза, чтобы увидеть, кто сидит на соседней парте, тут ли Жорка с Гришей и новая знакомая Ира? И на меня никто не смотрит. В классе царит негромкий, волевой голос. Я вижу только затылки ребят. Господи, живые здесь люди или мумии?
    Живые, потому что зашелестели тетрадями, начали что-то писать. По доске знакомо застучал мел. Непонятный человек что-то чертил и обозначал буквами.
    Света снова толкнула меня, указывая глазами на пустую парту передо мной. Но я так боялась опоздать на следующий поезд, что помчалась безо всего. «Первый день можно и так провести», — почему-то легкомысленно решила я. Вот так начало новой жизни!
    Я прикрываю ладонью глаза и хочу осознать, что же произошло, но мне мешает резкий электрический звонок. В Немчиновке тетя Стеша звонила веселым медным колокольчиком — и все как оглашенные срывались с мест. Звонок был для нас. По привычке я приподымаюсь, но Света сердито держит меня за юбку. В самом деле, никто не шелохнулся.
    Бородатый «серб» неторопливо кладет мел и произносит своим четким, твердым голосом:
    — Все это вы, конечно, знаете, но освежить в памяти не мешает. В следующий раз перейдем к курсу восьмого класса. Вы свободны, товарищи.
    И первый раз улыбнулся. Да так, будто озарил всех. В черни бороды мелькнули меловой белизны отличные зубы, какие изображают на коробке с пастой «Хлородонт». Все зашевелились и ответно заулыбались.
    — Никогда бы не подумала, что эта Синяя борода может улыбаться! — сердито фыркнула я и почувствовала что-то вроде неприязни к невозмутимому «сербу».
    — У него не синяя борода, а черная, бархатная, — мурлыкающим голосом произнесла Света и окончательно вывела меня из себя.
    Перенесенное унижение давило на сердце.
    — Все равно. Семь жен у него наверняка томится в подвале, а то и больше.
    — Ого, а ты, оказывается, злая, уважаемый председатель учкома! — услышала я чуть насмешливый голос Иры Ханиной. Она подходила ко мне сияющая, праздничная, как и полагается в этот первый сентябрьский день.
    — И вовсе не злая, — буркнула я, едва сдерживая слезы. — А он, по-твоему, добрый? Здорово он тут вас всех выдрессировал. Пикнуть не смеете!
    — Что с тобой? Не с той ноги встала? — пробует отшутиться Ира, но веселый блеск в ее глазах меркнет.
    — Что, Наточка, получила урок светского воспитания? Это тебе не наш милый дядя Костя, у которого во время объяснений можно было в окно вылезать. Туда и обратно! Нет, существует дверь, да еще не в любую минуту ее можно открыть. На все свое время! — заговорил подошедший Жорка, потирая, по обыкновению, руки.
    Как, и он? Мой верный, всегда поддерживающий меня Жорка против меня? Мою руку успокаивающе гладит Света, и я чувствую, что и она не за меня. Чем же их всех пленил Синяя борода?
    Я оглядываю незнакомых ребят. Они увлечены разговорами, смеются. До меня им нет никакого дела. Я чужая. Чувство незаслуженной обиды охватывает меня. Еще никогда так не было. В самые трудные минуты жизни всегда кто-нибудь был за меня, поэтому я никогда не падала духом. А теперь?
    — Ты предал меня! Да, предал! — кричу я в лицо Жорке.
    Он медленно краснеет до кончиков больших ушей и по-собачьи трясет головой, будто отряхиваясь.
    — Ты не права. Ох, как ты не права! Подумай! — говорит он и уходит на первую парту, где они обосновались с Гришей.
    — Что там у вас? — слышу я Гришин голос и шелест сворачиваемой газеты.
    — Так, ничего, — мычит Жорка и смотрит на доску, где еще не стерты написанные четким почерком формулы.
    Девчонки молча смотрят на меня. Они ничего не могут понять. Звонок заставляет Иру уйти на место, а Света ободряюще шепчет:
    — Литература сейчас. Твоя любимая.
    У меня сейчас нет ничего любимого. Мне нехорошо до тошноты. И мыслей никаких нет. Пусто.
    Так началась моя, как мне казалось, вечная ненависть к учителю, которого все глубоко уважали, о котором рассказывали необыкновенные вещи и крепко верили в них.
    — Откуда ты взяла, что он серб? — недоумевала Ира, когда мы со Светой однажды зашли к ней домой перед уроками. — Фамилия ни о чем не говорит. Он самый настоящий русский — Андрей Михайлович! Ну а если б и серб — какое это имеет значение?
    — Помнишь, у нас был венгр Тóни? — с удовольствием подхватывает Света, лишь бы свести разговор к миру.
    Но я и не собираюсь ссориться с Ирой. Мне нужно обосновать свое отношение к Синей бороде, как я неизменно зову нашего учителя и классного руководителя.
    — Ах, Андрей Михайлович! Тогда он из царей!
    — Царя звали Алексеем Михайловичем, — поправляет Ира и заливается смехом. — Тоже придумала: из царей! Тот царь ему в подметки не годится. Да и нет сейчас никаких царей. В революцию последнего скинули! Дуришь ты, Натка!
    Я и сама чувствовала, что позиция моя слаба, но незабытая обида заставляет искать повода для отплаты.
    — А что он делал до революции? — наступала я.
    — В гимназии учился.
    — Ага! В гимназии! Барский сынок! — обрадовалась я. Таким путем шла бы Женька, и это меня поддерживало.
    — А после революции учился в трудовой советской школе. Чего ты пристала? — сердилась Ира.
    — В школе? Он же старый! — не сдавалась я.
    — Нет, молодой. Двадцать пять лет всего. Это он за лето бороду отрастил. Вот посмотри нашу прошлогоднюю фотографию.
    Я смотрю и своим глазам не верю: наголо стриженный, гладко выбритый, только с узкой полоской усов.
    — Ну и артист! — неодобрительно хмыкаю я.
    Ира осуждающе молчит. Действительно, о чем спор? Чего я добиваюсь? Оправдания своему поведению? Больше всего мучит разрыв с Жоркой. Нет, не дала мне радости новая школа.
    Хорошо было только у Иры, в ее комнате, заставленной книжными шкафами. С такой обстановкой мне еще не приходилось сталкиваться, у нас не было дома ни книг, ни пианино, ни картин на стенах. Наверное, так было в доме Жени Барановской, но к ней я никогда не ходила. Впервые атмосфера интеллигентной, гостеприимной семьи коснулась меня. Мама у Иры была зубным врачом, папа инженером. И хотя тут ничего не было общего, все же мне вспомнилась семья Женьки Кулыгиной, с ее добрым отцом-сапожником. Как и там, к Ире можно было ходить гурьбой, располагаться на широкой тахте, как на печке, и говорить о чем угодно. Никто не запрещал, не останавливал. Ни в моей, ни в Светиной семьях ничего подобного и вообразить нельзя. Если и приходили друг к другу, то осторожно, тихонечко шептались. Чаще вообще бегали по улице. Иру окружали книги, музыка, и в то же время она была настоящая убежденная пионерка. Что-то Валино было в ее характере. Такая не свернет в сторону ни при каких обстоятельствах!
    В общем, мне было бы совсем неплохо, если бы не появившееся странное чувство неполноценности. Мне хотелось, чтобы я из униженной, изничтоженной вновь стала радостной, сильной и чтобы никто не портил мне жизнь. Я была искренне уверена, что все мои несчастья начались из-за этого учителя, то бородатого, то бритого, то усатого. Мало того, что он выставил меня в первый день на посмешище, он еще усомнился при всех: а училась ли я в седьмом классе? Может, я из начальной школы пришла? Это когда я, как пешка, молчала у доски и не могла решить простейшей задачи.
    Жорка сидел на первой парте кумачово-красный от стыда за меня. И это было хуже всего. Я положила мел и, как лунатик, пошла на место. Учитель не остановил меня, только быстро стер с доски написанную мною ерунду и что-то отметил в журнале.
    «Вот и первый „неуд“», — решила я. Но Ира потом мне сказала, что поставлена точка, как у других слабых ребят.
    — У вас был плохой учитель физики? — сочувственно спросила она. Странно, но Ира не переставала верить в меня.
    Нет, у нас не было плохого учителя. Старый добрый дядя Костя — в нашем классе училась его племянница, и мы звали его за глаза так же, как она, — вел у нас физику и математику. Он много знал, но был слаб характером, и слушал его один Жорка. Иной раз они вдвоем исписывали всю доску при полном равнодушии класса. Все занимались своим делом. Тоська лазил в окно, Гриша читал газеты, а я и вовсе не бывала на уроках из-за общественных дел. Они мне казались куда важнее. Если б мы слушали на уроках дядю Костю, как Жорка, то и знали бы хорошо.
    Но нас никто на это не настраивал. Наоборот. Среди урока часто влетал Родька и, не обращая внимания на растерявшегося старика учителя, забирал активистов на срочное совещание. Я всегда была в их числе. И не только как председатель учкома. Родька знал, что я могу организовать любое мероприятие, будь то агитпоход в колхоз или выступление на районной конференции. Хорошеньких девочек из 7-го «Б» он брал для представительства, меня — для дела.
    «Ученье не убежит. Тут дело поважней!» — говорил в таких случаях Родька. Воображаю, как полетел бы он при одном взгляде Андрея Михайловича, если б вздумал снять ребят с его урока! При этой мысли меня разбирал смех, и Света радовалась:
    — Ну, слава богу, повеселела!
    Ей тоже нелегко. Правда, она была не в числе активистов, уводимых Родькой, а в числе тех, кто мог вылезти в окно. Но сейчас Света старалась крепиться и ободрить меня. Ей почему-то казалось, что все само собой образуется. Не имели же мы «неудов» в Немчиновской школе! Бог даст, и здесь пронесет!
    Но почему же я, несмотря ни на что, считалась хорошей ученицей? Я грамотно писала, потому что этому научила меня Елена Георгиевна в начальной школе, я с увлечением читала стихи и писала прочувствованные сочинения по литературе. Этот огонек зажгла во мне Наталья Ивановна. Но никакого особого труда я в это не вкладывала. Это были мои природные склонности. Благодаря умению хорошо говорить у меня легко сходили многие предметы. Но физикой и математикой, где нужен большой труд, я никогда по-настоящему не занималась. Снисходительный дядя Костя, слыша обо мне хорошие отзывы своих коллег, авансом ставил «уды».
    И я считала это нормальным, совесть меня не мучила. Даже больше: как и Света, я надеялась, что так пойдет и в новой школе, тем более что по литературе, истории, географии я уже получила хорошие оценки. Учительница литературы, шумная, восторженная Валентина Максимовна, прочитав мое сочинение по Мольеру, громко объявила:
    — Эта девочка не испортит мне класс!
    А учитель истории Антон Васильевич слушал мой ответ о Французской революции, покачиваясь на каблуках от удовольствия.
    — Вот ведь ничего за лето не забыла! — обратился он с назиданием к классу.
    Да, но я все лето читала Гюго и Анатоля Франса. Все довольно просто объясняется. Это не физика. В ней на красивых словах не выедешь.
    Поздним вечером я бежала по сонной Немчиновке, спотыкаясь о корни берез, и голова моя шла кругом, как говорит мама, когда у нее много дел и она не знает, за какое взяться раньше. Вот и я не знаю. А еще и двух недель не прошло с тех пор, как я, счастливая и спокойная, слушала Лилькины новости. Вот кто, наверное, сейчас блаженствует в студенческой атмосфере. Там нет беспощадной Синей бороды с пронзительными глазами.

ТИК-ТАК, СТАРЫЙ МАЯТНИК…

    Я все чаще вспоминаю стихи Поэта. По утрам для бодрости читаю их наизусть:
Буду скучным я или не буду —
Все равно!
               Отныне я — другой…
Мне матросская запела удаль,
Мне трещал костер береговой…

Не уйти от берега родного…

    Нет, он никогда не будет скучным, мой Поэт, хотя и заключен в четыре стены своей комнаты на шестом этаже. А вот я становлюсь скучной.
    Мне порой кажется, что жизнь моя не движется, как наши старые стенные часы. Мама без конца толкает маятник, а он снова останавливается.
    Сегодня нет физики, а старая математичка больна. Мы со Светой откровенно счастливы и с задором обгоняем возле школы наших мальчишек. Гриша пытается подставить ножку, а Жорка демонстративно смотрит в сторону. Он все еще не может простить мне моего выпада против него, а я никак не соберусь с духом просто подойти к нему и сказать, что я не права. Так и ходим, не замечая друг друга. Но сейчас даже это не портит моего настроения.
    — Ната! Ты нам очень нужна! — крикнула Ира из зала, когда я пробегала мимо.
    Она стояла у окна и разговаривала со старшим вожатым Толей Жигаревым, подвижным, веселым парнем с умной смешинкой в глазах. Сам он вполне серьезен, а глаза выдают. Так и ждешь, что подденет. По-доброму, с ласковой ноткой в голосе. Поэтому ребята нисколько не обижались. Наоборот, еще больше липли к нему. Я это уже не раз замечала.
    — Это ее-то в председатели учкома? А не забодает? — с тревогой проговорил он, когда я настороженно подошла к ним. И тут же в глазах его засветились веселые искры.
    Я ничего не поняла, а Ира расхохоталась:
    — Да гляди ты прямо, расправь брови!
    Ах, вот что! Последнее время я ходила насупив брови. Обороняюсь от окружающих. Не всякий решится подойти.
    А Толя одним словом поставил все на место. И так просто. Словно с меня, как с часов снял гирьку.
    — Через неделю выборы нового учкома. Готовься! — сказала Ира.
    Неужели жизнь снова повернулась ко мне светлой стороной? Даже не верится. Я теперь только поняла, чего мне не хватает: общественной работы! Вертеться с утра до вечера в гуще пионерских и комсомольских дел стало для меня необходимостью. Тем более, если рядом такой настоящий ребячий вожак, как Толя. Это тебе не Родька!
    Забыв все невзгоды, ринулась я в свой класс. В дверях стоял Жорка. Он улыбнулся, увидев радость на моем лице, и протянул руку.
    — Не сердись, милый Жорик! Ты же знаешь меня! — порывисто проговорила я.
    — Знаю, — кивнул он. — А теперь загляни в класс!
    Я заглянула. И мне захотелось, как умеет это Жорка, по-собачьи затрясти головой, отряхнуться: на моей парте рядом со Светой сидела Лилька!
    — В гости? — спросила я, не скрывая удивления.
    — Нет, совсем. Я зачислена в этот класс! — хитро улыбнулась Лилька.
    Все хлопоты ее шли по такому строжайшему секрету, что мы ни о чем не догадывались.
    — «Не уйти от берега родного», — пропела я на самодельный мотив, не зная, радоваться или грустить.
    Дружить мы с нею все равно никогда не будем, а дороги наши почему-то переплетаются. Не к добру это. Впрочем, Лилька очень переменилась. Бледная, с подколотой челкой, отчего лоб ее неприятно оголился, она не выглядела хорошенькой, скорее наоборот. Что-то неладное приключилось с ней в ее медицинском заведении. А что именно — покрыто тайной. Разве Лилька может по-человечески рассказать? Ни за что!
    Я взглянула на Жорку. Он улыбнулся и недоуменно дернул плечом.
    — Ладно! — вырвалось у меня более резко, чем хотела. — Только с моего места — долой!
    — Ну зачем ты? Она так несчастна! — зашептала Света, когда Лилька, поджав губы, пересела на заднюю парту в нашем ряду. Глаза Светы влажно блестели.
    Я оглянулась. Лилька уже успела опустить челку и кокетливо косила глаз на соседний ряд, где, прислонившись затылком к стене, сидел высокий, кудластый парень Кирилл Сазанов. Он тоже с любопытством оглядел ее.
    «Вот так несчастная!» — подумала я, вновь приходя в хорошее настроение. Ни я, ни Света, ни Лилька понятия не имели, какой в этот момент завязывался узелок в нашей жизни.
    И весь день мне было хорошо — и оттого, что помирилась с Жоркой, и оттого, что жизнь сейчас пойдет полнее, и оттого, что шли интересные для меня уроки. На литературе я все время отвечала с места, а на биологии с удовольствием рисовала простейших одноклеточных.
    Так бы вот и закончиться этому дню! Из-за того, что не было математики, нас обещали отпустить раньше, и мы со Светой мечтали пойти к Ире и смотреть новые журналы и слушать музыку.
    Но не успел умолкнуть звонок с последнего, как мы считали, урока, как в класс вошел Андрей Михайлович.
    — Его же сегодня не должно быть в школе? — холодея, прошептала я.
    Света в ответ тяжело вздохнула. И никто ничего не выразил вслух, как это обычно бывает в таких случаях: «У нас кончились уроки! Директор отпустил домой!» Другим учителям такие вещи говорят запросто. А ему нет. Ни у кого и мысли такой не появилось — вот что для меня странно! Мы стояли, как солдаты, ожидающие приказа командира.
    — Мне придется вас огорчить, — твердо, упирая на каждое слово, сказал он и понимающе улыбнулся.
    И снова странно: суровый, бородатый, а как улыбнется — словно прожектором осветит все уголки класса. Ира говорила, что в прошлом году они из-за этой улыбки выиграли соревнование. Нелегко было, выдыхались, но стоило ему улыбнуться — и трудности как бы отступали. Сказки какие-то! Для меня лично с этой улыбки трудности только начинались. Выяснилось это через минуту.
    — Учительница математики Анна Константиновна серьезно больна. На скорое возвращение рассчитывать не приходится. Пока не найдут нового преподавателя, замещать буду я.
    Он снова улыбнулся, но класс молчал. Даже «старенькие» не подняли новость на «ура». А что делать мне? Анна Константиновна своей снисходительностью напоминала дядю Костю. У нее я вполне могла получать «уды». Сейчас эта надежда рухнула. И наверное, не только у меня, раз никто не выразил восторга.
    — Но я заранее прошу прощения: физику преподаю пять лет, а математика — увы! — первая проба! Надеюсь, вы будете мне подсказывать? — Он оглядел класс смеющимися глазами: берет или не берет его шутка?
    Конечно, все оживились, засмеялись, стали переговариваться: вот хитрый какой! Так мы и поверили! Но как бы там ни было, разрядка наступила, многие стали доставать учебники.
    — Алгебра или геометрия? — деловито спросила Аня Сорокина.
    Он был доволен произведенным впечатлением и только, наткнувшись взглядом на мою хмурую физиономию, слегка поднял бровь. Но ничего не сказал. Отпустил всех домой, чтобы (тут он опять хитро улыбнулся) и нам и ему серьезно подготовиться к завтрашнему дню.
    К Ире мы все-таки зашли, но совсем с другим настроением. Одна плохая отметка среди многих хороших не привлекла бы особого внимания, но если их будет три, включая математику, а это так и будет, я не сомневалась, то какой из меня председатель учкома? Даже самой маленькой работы мне не доверят, в стенгазету не возьмут. «А как, — спросят, — ты сама учишься?» Вот так-то! Протекали часики. Маятник замер.
    — Напускаешь ты на себя, Натка! Не верю я, что ты с математикой не можешь справиться. Ты же хорошо отвечаешь по другим предметам, логически, с выводами! А то, что математику взялся вести Андрей Михайлович, нам всем на пользу. Знать лучше будем! — горячо убеждает Ира. У нее другой взгляд на вещи, пожалуй, идеальный: прочный сплав учебы и общественной работы.
    Но последний год семилетки под руководством Родьки… Правильно сказал Поэт: мы оцениваем ушедших людей по тому, что они в нас оставили. Плохое наследство досталось мне от Родьки. А я-то думала, что победила его, сумела противостоять…
    Жорка тоже рад перемене. Я видела, как они с Гришей обменялись рукопожатием. Но Жорка сам хочет стать математиком, решает задачи для собственного удовольствия, если они даже не заданы. Прочно, одинаково хорошо идут все предметы у Иры. И никто не может понять, что я совершенно не знаю программы седьмого класса, а шестого начисто забыла. Все смеются, как веселой шутке, когда я говорю об этом.
    — Ну, ладно, ладно! Сменим тему. Вот увидишь, все обойдется! — утешает меня Света, у которой дела немногим лучше, но у нее неиссякаемая вера в счастливый случай.
    Не может человек зря пропасть. В трудный момент кто-нибудь выручит. Физические и химические формулы были написаны у Светы чернилами на левой руке до самого локтя. На правой красовались математические равенства.
    — Это помогает психологически, подстраховывает, как канатоходца в цирке. Совсем не обязательно смотреть! — всерьез уверяла Света и предлагала свои услуги.
    Бедная Светка! На следующий день, когда она решала у доски уравнение, широкий манжет кофточки пополз вверх, обнажив лиловые иероглифы.
    — Что это? Татуировка? — неподдельно удивился Андрей Михайлович, но, поняв, в чем дело, быстро прикрыл рот рукой.
    Он прилагал все усилия, чтобы не рассмеяться. Густая борода его мелко тряслась. А какое веселье поднялось в классе! Я думала, что урока больше не будет. Сорван начисто. Света стояла у всех на виду красная, с глазами, полными слез. Хоть бы шла на место. Но она не двигалась. И тут меня что-то подтолкнуло изнутри, как год назад с Родькой.
    — Ну что нашли смешного? Дураки! — закричала я, вскакивая, как отпущенная пружина.
    И смех пошел на нет. Все тише, тише… Но не потому, что я закричала. Смех стихал, потому что перестал смеяться Андрей Михайлович.
    Он стоял на своем обычном месте у стола и медленно переводил взгляд с одной парты на другую. Будто и не смеялся никогда, и борода его не тряслась.
    — Садись, — тихо сказал он Свете и так же, как у меня на физике, быстро стер с доски написанную несуразицу.
    Психологической поддержки не получилось. Канатоходец сорвался. До конца урока мы с ней что-то бессмысленно чертили в своих тетрадях.
    После звонка Андрей Михайлович подошел к нашей парте.
    — Извини меня, пожалуйста, — обратился он к Свете, — но это ты все-таки смой! — Он указал глазами на ее руки.
    А мне ничего не сказал, только посмотрел так, что у меня сердце екнуло: нет, это мне даром не пройдет!..
    — Нехорошо получилось. И зачем ты «дураков» пустила? — говорила на перемене Аня Сорокина, Ирина соседка по парте.
    — Ничего, он все понял. Не такой человек! — успокоила Ира, но на Свету не могла смотреть без смеха. Обняв ее за плечи, прижала к себе, и Света затихла в ее маленьких, добрых руках.
    «Понял он или не понял?» — гадала я. Не хотела же я его дураком назвать. К ребятам относилось… А как сверкнул он глазами! Ну не Синяя ли борода! Плохо приходится его семерым женам!
    — А знаешь, Натка, — сказала мне Света, когда я поделилась с нею своими мыслями, — у него только одна жена, и с той разошелся!
    — Кто сказал? — не поверила я. В конце концов, это была моя фантазия. Кому пришло в голову проверять ее?
    — Аня Сорокина. Она все о нем знает. Влюблена с шестого класса.
    — Не представляю, как можно влюбиться в Синюю бороду, хоть и с одной женой. Видишь, замучил он ее! Разошлись!
    — Он к дочке в гости ходит. Хорошенькая, трехлетняя!
    — И об этом Аня знает?
    — Я же говорю: она все знает! Я бы тоже в такого влюбилась. Но он был тогда без бороды. Моложе. Отрастил, когда жена от него ушла…
    Мы первый раз говорили со Светой о любви. До сих пор в моей жизни ничего еще не было. Не считать же детского катания с Тоськой на коньках! Но он так быстро переключился на Женю Барановскую, что все маленькие ростки зачахли в моем сердце. Лилькины же влюбленности меня только смешили. Вот и сейчас она не сводит глаз с Кирилла Сазанова. Но у Ани, наверное, что-то другое. Не в мальчишку же она влюбилась! Только зачем она выслеживает его?
    — А ты еще ни в кого…
    — Фу, чушь какая! — не дав мне договорить, замахала руками Света, а сама покраснела, и на глазах ее выступили слезы.
    Что-то странное. Неужели скрывает? Кто же это может быть?
    Но долго думать над этим не пришлось, потому что дальше все пошло, как в плохом сне. На первой же контрольной по математике мы со Светой схватили «неуды». Списать было, конечно, немыслимо под таким взглядом! Света что-то пыталась решать, а я просто подала чистый листок. Андрей Михайлович задумчиво повертел его в руках и отложил в сторону.
    — По крайней мере, честно, — пробормотал он, но его услышал только Жорка на первой парте.
    — Неужели ничего не могла сделать? — с недоумением спрашивал он меня. — Может, из гордости? С тебя станет!
    Было бы чем гордиться… Андрей Михайлович, прочитав результаты контрольной перед классом, объявил:
    — Работать придется всем много, ну а этим (он назвал несколько фамилий, в том числе мою и Светину) предлагается месячный срок для исправления. Если положение не изменится, переведем на класс ниже. С такими пробелами в знаниях сидеть в восьмом — зря терять время!
    Странное у меня было ощущение. Будто бы не обо мне шла речь. Я сидела, откинувшись на спинку парты, и глупо улыбалась. Ира в отчаянии твердила:
    — Ну как ты могла? Кого же теперь в учком?
    — Кого в учком, не знаю, а вот кто в дураках остался — понятно! — ткнул в меня пальцем долговязый Генька Башмаков и захихикал.
    Выборы в учком прошли без меня. Председателем стала худенькая, раздражительная Аня Сорокина, та самая, что всё знала о личной жизни Андрея Михайловича и чуть ли не была причастна к ней: поговаривали, что она писала ему письма, на которые он не отвечал. Все это отталкивало меня от Ани, и я была даже рада, что не вошла вместе с ней в учком. Из наших выбрали Гришу. Впрочем, о чем я думаю? Какой здесь учком! Жить в этой школе мне осталось один месяц. Господи, что же будет со мной дальше?
    Ложась спать, я посчитала по пальцам, когда окончится испытательный срок. Вышло, к 15-ой годовщине Октября. Хороший же подарок получит от меня самый дорогой, любимый мой праздник-ровесник! Вот когда я, наконец, заплакала. Неудержимо, плотно накрывшись подушкой, чтобы не услышала Нинка.
    И вспомнилось, как ходили на демонстрацию в Кунцево всем боевым звеном. Мы выпускали галстуки поверх пальто, и нас распирало от гордости и счастья! А год назад с комсомольскими билетами в нагрудных карманах крепко печатали мы шаг на старом Можайском шоссе, о котором так хорошо писал мой Поэт:
Все открыто и промыто,
Камни в звездах и росе;
Извиваясь, в тучи влито
Дыбом вставшее шоссе.

    Мы шли по мокрому булыжнику, блестевшему в вечернем свете, верили в будущее, жаждали подвига, большого дела… Куда же все пропало? Не только Родька оставил во мне след. Были же и другие! Их больше!
    «Распустить себя легко, а вот собраться снова — потруднее!» — эти слова говорила нам в Немчиновке вожатая Юля.
    Я перестала плакать. Тяжелый комок в груди сам по себе растаял. Я зажгла свет и накрыла лампочку жестянкой из-под столярного клея. В ящике под столом отыскала старые учебники математики. Шестой, седьмой класс. Многовато, конечно. Но надо, надо! Две недели на шестой, нет, хватит и одной! И три на седьмой… Я суетилась, шелестела страницами, пока в перегородку не постучала мама.
    — Ты что, с ума сошла?
    — Нет, нет, как раз наоборот! — радостно шепнула я и щелкнула выключателем.
    В темноте раздалось мирное тиканье старых часов. Неужели маме удалось их наладить?..

Я — ЧЕЛОВЕК

    Никогда за всю свою пятнадцатилетнюю жизнь я не жила так напряженно. С точки зрения многих, я делала одну глупость за другой.
    Был в нашем классе смешной коренастый мальчишка в больших круглых очках, Игорь Баринов. Он даже на переменах не оставлял занятий. Что-то писал, чертил, заглядывал в толстую книгу-справочник, которую постоянно носил в портфеле вместе с учебниками.
    — Это наш профессор! — с гордостью говорила Ира.
    «Профессор» все знал. Когда никто в классе, даже Жорка, которого я считала гигантом математической мысли, не мог ответить на сложный вопрос, Андрей Михайлович легким движением брови поднимал Игоря с места. Тот отвечал медленно, будто думая над каждым словом, но всегда верно. Андрей Михайлович уважительно наклонял голову, а класс облегченно вздыхал. «Профессору» никто не завидовал. Считали недосягаемым.
    И вот его-то и назначил Андрей Михайлович нашим опекуном.
    — Прошу любить и жаловать. Без него вы не справитесь!
    — Ой, здорово! — просияла Света.
    Это был, конечно, выход. Согласились и другие. А в меня словно бес вселился.
    — Не буду! — буркнула и набычилась, как говорил Толя Жигарев.
    Андрей Михайлович вопросительно поднял бровь и посмотрел на меня с боку, не захотел сразить прямым взглядом.
    — Не буду, — упрямо повторила я, краснея до макушки. Во всяком случае, волосам моим было жарко.
    — Что именно? — поинтересовался он, не меняя позы.
    — С «профессором» заниматься не буду. Сама справлюсь.
    Я насупилась еще больше. И напрасно Света щипала меня, заставляя одуматься, а Ира издали делала какие-то знаки. Я стояла на своем, не понимая, откуда взялась такая уверенность. Осилить курс двух классов в одиночку трудно и более подготовленному человеку, но что-то внутри меня наперекор всему не переставало твердить: «Правильно, правильно! Не робей! Не нужны тебе ничьи благодеяния!»
    — Хорошо! — вдруг согласился Андрей Михайлович и, поглаживая бороду, звучно продекламировал:
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я бог!

    Я не знала, откуда эти строки. Не знали и другие, но тишина стояла фантастическая. Андрей Михайлович некоторое время как бы слушал ее. Потом резко взмахнул рукой:
    — Откройте книги. Раздел механики…
    На перемене ко мне подошел Кирилл Сазанов с вздыбленной кудрявой шевелюрой.
    — Ты — червь, я — царь, он — бог! — произнес Кирилл, поочередно указывая пальцем на меня, себя и на склонившуюся над столом темную, с ровным пробором голову Андрея Михайловича.
    — Пропустил «раба», — пискнула Света и, как мышка, юркнула за мою спину.
    Но Кирилл победно смотрел на Лильку, поправлявшую свои густые рыжие локоны.
    — Услышал поповскую притчу и рад, — огрызнулась я.
    — Так это ж Державин! Великий поэт восемнадцатого века. Ода «Бог»! — презрительно фыркнул Кирилл и снова посмотрел на Лильку.
    Наверное, они не раз обсуждали мою эрудицию. И вот как я опозорилась. О Державине я слышала. Но ода «Бог» не попадалась.
    — Откуда знаешь? — пробовала защищаться я.
    — Занимаюсь философией. Это ода философская. Вот и знаю! — не без гордости сообщил Кирилл и, прищурившись, добавил: — Как видишь, не все здесь дураки.
    Камень в мой огород. А невдомек, что не о такой дурости говорила. Однако сколько же в нашем классе собралось великих людей: «профессор», теперь этот «философ», считающий себя царем, а всех остальных червями. Не слишком ли? Я покраснела и запальчиво крикнула:
    — Не червь я тебе, не надейся!
    — Кто же ты? — усмехнулся Кирилл.
    — Человек — вот кто! И ни с царями, ни с богами не хочу иметь ничего общего!
    — Это еще надо доказать! — презрительно хмыкнул Кирилл и подмигнул ожидающей его в дверях Лильке.
    — Знаешь, у них далеко зашло. Они целовались вчера за дверью в зале. Аня видела! — быстрым шепотом сообщила Света, провожая взглядом статную фигуру Кирилла.
    «Аня почему-то всегда все видит и знает. Но Светке-то какое дело? У нас, можно сказать, будущее на карту поставлено, а она о поцелуйчиках!» — сердито думала я.
    Ко мне подошла Ира и крепко пожала руку.
    — Молодец! Отбрила «философа». Но теперь держись! Надо доказать, что ты человек с силой и волей! Не жалеешь, что отказалась заниматься с Игорем?
    — Нет, Ирок! Если уж доказывать, то без «профессорской» помощи!
    — Тоже верно!
    Она крепче сжала мою руку и испытующе посмотрела в глаза, как когда-то Женька Кулыгина. Не подведу ли? Я была слишком распалена, чтобы серьезно задуматься:
    — Честное комсомольское!
    — Идет. Давай вместе. Заодно и я повторю! — предложила Ира.
    Значит, не поверила. Я выдернула руку.
    — Может, я смогу помочь? — неуверенно предложил Жорка. Он впервые подошел к моей парте после той ссоры.
    — А что? — ухватилась Ира. — Вы дружите, рядом живете!
    Уж очень ей хотелось, чтобы я победила. И не только из-за спора с Кириллом. Председателем учкома Аня оказалась слабым. Жаловалась, ныла, грозила все бросить. Получалось, что Ира занималась и комсомольскими делами, и учкомовскими. А тут еще новость: Толя Жигарев предложил ей путевку в Артек как премию за отличную прошлогоднюю работу. Ира была в смятении: и ехать хотелось, и дела не на кого оставить. Я чувствовала себя виноватой перед ней, обманула надежды… Но заниматься я все-таки должна одна. Иначе не вылезу из «червей». Не хочу, чтобы лохматый «царь-философ» торжествовал!
    — Не уговаривай ее, Ира! Все равно по-своему сделает, — безнадежно махнул рукой Жорка. Но в его голосе звучала нотка одобрения, и я не стала возражать.
    «Кажется, все!» — подумала я, но откуда-то налетел Генька Башмаков. Он раскачивался на тощих ногах и злорадно предсказывал:
    — Вылетишь! Вот посмотришь, «умная»!
    Есть люди, которые чуть ли не от рождения злы на целый свет. По-моему, Генька Башмаков из них. Я знаю, он живет в Ромашкове, по соседству с нами, но ездит по другой ветке. Он комсомолец, как ни странно. Впрочем, после семилетки он где-то работал — кажется, счетоводом в колхозе. Генька года на два старше нас. Может быть, поэтому он невероятно высокого мнения о себе, ходит, откинув назад маленькую голову, похожую на вытянутую дыньку, и считает нас мелюзгой? На Иру смотрит с высоты чуть ли не двухметрового роста и презрительно цедит:
    — Что это за секретарь ячейки? Ей бы в куклы играть! Не такой здесь нужен!
    А какой нужен, совершенно ясно: он сам, Геннадий Башмаков, несправедливо, по его мнению, оцененный человечеством.
    Обо всем этом я узнала от Лильки. Иногда мы случайно встречались по дороге на станцию, и она хвасталась своей осведомленностью о жизни класса. Лильке удалось проскользнуть в успевающие, чем она тоже немало гордилась. Света думает, что ей помог Кирилл в той решающей контрольной, на которой мы с ней погорели. Возможно, и так. Лилька снова расцвела и похорошела. Она снова напевает мелодии без слов. Я не всегда их выдерживаю:
    — Ну, а слова-то есть у твоих рулад?
    — Знаешь, — с важностью отвечала она, — Кирилл считает тебя ограниченной. Ты тонкостей не понимаешь. Если тебя пересадят в седьмой класс…
    — Не бывать этому! Не надейся. И передай это своему косматому «философу», — взорвалась я и больше с ней не встречалась.
    Лилька не обиделась. Она стояла выше и упивалась своей неповторимостью: недаром же ею заинтересовался самый красивый и, наверное, умный парень из класса!
    Да, внешне я, конечно, могла держаться независимо и препираться с Лилькой. Сочувствующие от меня отскакивали. Но на душе было муторно, самостоятельные занятия ничего не проясняли в моей голове.
    — Опять бодаешься? — шутил Толя Жигарев, когда я заходила к нему в пионерскую.
    Теперь это было единственное место, где мне легко дышалось, тут никто не донимал меня вопросами, как идут занятия и не надо ли помочь. Ох уж эти помощники! Толя, простой рабочий парень с завода, с фабзавучским образованием, лучше всех понимал, что зря к человеку приставать нельзя. Пусть сам в себе разберется.
    Я смотрела, как просто разговаривает Толя с ребятами. Иногда он поглядывал на меня понимающими глазами, и на душе у меня теплело.
    После глупого, самодовольного Родьки я считала, что хорошим вожатым может быть только девушка. Толя перевернул мои представления. Дело все-таки в самом человеке, в его преданности большой идее и любви к детям.
    Пионерская комната на переменах гудела, как пчелиный улей. Я любила врезаться в самую середину, послушать болтовню ребят, попеть с ними песни, посмеяться.
    — Может, пойдешь вожатой к пятиклассникам? — спросил как-то Толя.
    — Не знаю… Подожди немного…
    Веселье мое слетело. Толя ободряюще хлопнул меня по плечу.
    — Ничего, мать! Не вешай носа. Вот я тебя как-нибудь на свой завод возьму. Там никто не унывает, даже когда прорыв! Вкалывают — и все тут!
    Вкалывают! Счастливые. А я со своими занятиями тяну волынку. Никак не могу по-настоящему углубиться. Вечерами, накрыв лампу жестянкой, я с отвращением зубрила наизусть теоремы седьмого класса, но задачи по-прежнему не выходили. Я чувствовала полное отупение, не видела никакого смысла во всех этих углах, линиях и градусах. Зачем они нужны?
    Андрей Михайлович меня не трогал. Решил предоставить самой себе. Раз девчонка так дерзка и самоуверенна, наверное, думал он, пусть и стукается лбом! Эх, знал бы он, как я на самом деле растерянна!
    Он заглядывал в тетрадь к Свете и еще к двум-трем, походя объяснял непонятное, а мимо меня проходил, отвернув голову. Я была и рада и не рада. Сидела в каком-то полусне, ни во что не вникая.
    В один из самых мрачных дней ко мне с хитренькой улыбочкой подошла на перемене Лилька:
    — Уж не влюбилась ли ты?
    У нее только одно на уме.
    — В кого же? — фыркнула я, а сердце тревожно екнуло: мало ли что Лилька выдумает!
    — В Толю. Вожатого. Ты же все перемены у него пропадаешь!
    — Иди ты! — рассердилась я, но вместе с тем и облегченно вздохнула. Сама не пойму, чего боялась я услышать.
    — А правда, Ната, я тоже заметила! А уж он глаз с тебя не сводит, — поддержала Лильку Света, и они засмеялись.
    Лилька, напевая, убежала в зал, где ее ждал Кирилл. Дела ее, и сердечные и учебные, шли нормально. Перевод в седьмой класс не грозил.
    «А все-таки почему им пришла в голову такая нелепица?» — думала я, спускаясь на первый этаж в пионерскую комнату.
    — А вот Ната, легка на помине! — громко обрадовался Толя и крепко пожал мне руку. Глаза его блестели ярче обычного. Он действительно не сводил их с меня. — Завтра идем на завод! Договорился! — кричал он мне в самое ухо. — Ну, чего опять набычилась?
    Я смотрела на него исподлобья и думала: нравится он мне или нет? Милый девятнадцатилетний парень. На такого во всем можно положиться, не подведет!
    Но когда влюбляешься, то относишься совсем иначе. И волнуешься, и думаешь о нем беспрестанно, даже тогда, когда не видишь. Так было с Тоськой. Думаю ли я о Толе? Нет, не думаю. Но с ним так хорошо и просто чувствуешь себя, как ни с кем. И главное, ничего не надо объяснять!
    — Хорошо! Идем на завод! — соглашаюсь я.
    Семь бед — один ответ. До назначенного срока осталось десять дней… Кто знает, может быть, придется устраиваться на этот завод работать. Жалко, что мне нет еще шестнадцати!
    При выходе из пионерской я столкнулась с Ирой.
    — Натка, а я уезжаю! — оживленно сообщила она.
    — В Артек? — упавшим голосом спросила я.
    Есть же счастливые люди! Мне-то уж никогда…
    — Да. Понимаешь, это не только мне нужно, а всей школе. Райком премировал наш класс за полученное знамя. Нельзя же отказаться!
    Ира, наверное, повторяла слова, сказанные ей в райкоме. Убедили-таки. Правильно. Кто, кроме Иры, более достоин такой поездки? Она привезет много нового из опыта пионерской работы, поделится с другими. Толя тоже рад. Он обнимает нас с Ирой за плечи, и мы втроем идем по коридору. На нас во все глаза смотрит Лилька. Понимает: влюбленные так открыто не ходят. Она со своим Кириллом в темном уголке, за дверью зала прячется или тайком записочкой обменивается.
    Перед Ириным отъездом мы зашли к ней со Светой.
    — Всё, девчонки! Через месяц ждите! — раскрасневшись, говорила Ира.
    Только сейчас я поняла, какое место заняла в моей жизни Ира. Наверное, я уж так устроена, что не могу жить без идеалов. В детстве — Женька Кулыгина. Но отчаянное мальчишеское меня уже не привлекает. В Ире Ханиной я чувствовала что-то большее. Гармоничный сплав того, что Поэт назвал в своих стихах рьяным пионерством, с высоким стремлением к знаниям, к красоте.
    — Слушай! Разве это не волнует? — говорила Ира, наигрывая на пианино баркароллу Чайковского. Женька бы только фыркнула. Она признавала музыку революционных маршей.
    Меня смущали нежные звуки. Я поддавалась им и вместе с тем боролась: а не предаю ли я свои убеждения? Но тогда как же стихи? Они тоже певучи и нежны:
И пред ним, зеленый снизу,
Голубой и синий сверху,
Мир встает огромной птицей,
Свищет, щелкает, звенит…

    — До свидания, девчонки! Салют! — кричит Ира с подножки трамвая, едущего на Курский вокзал.
    — Прощай! Может быть, не встретимся! — мрачно отвечаю я, и сердце нехорошо замирает.
    Прозрения бывают всякие. У Ньютона оно наступило, когда на него упало с ветки яблоко, у Архимеда во время купания в ванне. У меня это случилось, когда Толя Жигарев привел меня на завод.
    От Иры я много слышала о тамошних замечательных людях. Завод шефствовал над школой несколько лет. Все вожатые были оттуда. Кроме Толи, освобожденного, к нам приходили веселые заводские парни и девушки — Леша Карабанов, Маруся Зинченко, Миша Логунов, Тоня Маркова. Летом они ездили с ребятами в пионерский лагерь. Счастливые! Мне ни разу не пришлось пожить в лагере, а вот Ира ни одного лета не пропустила.
    На заводе мы зашли в техотдел, где работал Леша Карабанов. Он что-то выводил на чертеже. Чертеж был странный: белые линии на синей бумаге. Линии соединялись в геометрические фигуры. И вдруг я увидела треугольник точно такой, какой чертил недавно на доске Андрей Михайлович. И обозначен теми же буквами!
    — Что это? Зачем? — удивилась я.
    — То есть как зачем? — Леша даже слегка присвистнул. — Без знания математики ни одной машины не сделаешь, детали не отточишь!
    Я покраснела за свое невежество и, не отрывая глаз, следила за Лешиными расчетами. Математика вставала передо мной не со страниц учебника, а из шумного заводского цеха. Мертвый груз выученных наизусть теорем и формул ожил, наконец, и приобрел реальный смысл.

СИНЯЯ БОРОДА МЕНЯЕТ ЦВЕТ

    Говорят, что счастливый человек чувствует крылья за спиной. Так оно и есть. Я слетаю с горки в овраг, устланный мягким ковром березовых листьев, и у меня полная убежденность, что я это сделала при помощи крыльев. Тугой, настоявшийся на прели осенний воздух крепко держит меня в своих объятиях. Я счастлива. И даже позволяю черно-пегой Дианке, дочке пропавшей любимицы Дези, лизнуть меня в щеку. В Дианке ничего нет от умной, деликатной Дези. Она глупа и нахальна. Поэтому я держу ее в строгости. Но сегодня можно. Пусть.
    Нагулявшись вдоволь, я бегу домой и пишу Ире письмо в Артек. Должна же она знать, как это было!
    …Шесть притихших в ожидании подростков, в том числе и мы со Светой Воротниковой, сидели в опустевшем классе. Слышно было, как на руке толстого Пети Сладкевича тикали часы. Наконец из лабораторной, находящейся позади класса, вышел Андрей Михайлович. Он подергал свою бороду и одобряюще улыбнулся. Но нам не стало от этого лучше.
    — Улыбается! А нам каково? — прошептала Света.
    — Так это же Синяя борода! Он наслаждается мучением своих жертв! — ответно процедила я.
    И он будто понял, посерьезнел, торопливо роздал листки с личным заданием каждому. У нас вытянулись физиономии: не подскажешь, не спишешь! Вот хитрец!
    Как ни готовилась я к этому дню, а, взяв листок, написанный твердым косым почерком, потеряла всякую способность соображать. Цифры и буквы слились в мутные серые круги. Уж не плачу ли я? Вот не хватало! Я по-детски шмыгаю носом и отодвигаю листок. Надо прийти в себя…
    — Неясно написано? К сожалению, всю жизнь страдаю плохим почерком! — вдруг раздался над ухом негромкий голос Андрея Михайловича.
    Сердце у меня сильно заколотилось. Синяя борода навис над моим плечом, и смуглый палец с красиво остриженным ногтем указал, что к чему относится.
    Но я все равно ничего не понимаю и хочу только, чтобы он поскорее ушел.
    — Поняла? — Он заглянул в мое, наверное, очень бледное лицо и отошел, не дожидаясь ответа.
    Сначала он что-то писал за столом, потом кто-то позвал его из-за двери, и он вышел в коридор. Слышны были его быстрые шаги по паркету. Мы остались одни. Кажется, он решил не возвращаться до конца.
    Света быстро чертит какие-то углы и шепчет под нос не то формулы, не то заклинания. Ее присутствие успокаивает меня. Мало-помалу туман перед глазами рассеивается, и я уясняю, что от меня требуется. Как огонек, острым язычком вспыхнула радость: знаю! А когда по всем правилам доказала теорему, то задача сама по себе раскрылась.
    Я забыла о времени, о ребятах, не заметила, как вернулся Андрей Михайлович и снова встал за моей спиной. Меня толкнула локтем Света. Я подняла голову и встретилась с теплыми серыми глазами. Кто это? Не сразу поняла я, и первым чувством было удивление: глаза-то у него не черные вовсе! Я чуть было не сказала это вслух.
    — Все! Время истекло! — предупредил он и потянул листок с моей работой.
    Я скользнула взглядом по письменному объяснению к задаче и поставила жирную точку. Проверять было некогда.
    — Спаси меня, господи! — вдруг воскликнула Света.
    Андрей Михайлович повернулся на каблуках и произнес сдержанно:
    — Человек! Помоги себе сам!
    «Наверное, из того же Державина?» — подумала я. О том, что эти слова принадлежат Бетховену, я узнала гораздо позже. Но интересно, откуда он все знает? Преподает физику, математику, а залезает в литературу, историю, философию.
    Когда Кирилл Сазанов хвастливо подошел к нему с томиком Канта, Андрей Михайлович только усмехнулся:
    — Льва Толстого уже всего прочитал?
    — Н-нет… — удивленно протянул Кирилл.
    — А Достоевского?
    Кирилл потерянно молчал.
    — Вижу, что тоже нет! — с улыбкой произнес Андрей Михайлович.
    Мы тоже все заулыбались, хотя многие читали куда меньше Кирилла.
    — Ну да! — вспыхнул Кирилл. — А при чем тут они?
    — А при том, — посерьезнел учитель, — что прежде чем взяться за Канта, надо создать прочный фундамент знаний, общей культуры.
    — А вы…
    — Я потому и говорю, что сам это испытал!
    Кирилл отошел, теребя свою дремучую шевелюру. Мы молча сели за парты. Как много нам предстояло узнать. Мне даже страшно стало от этой мысли. Но знает же наш учитель…

    Из шестерки неудачников оставили только нас со Светой. Остальных, подавших чистые листки, перевели в седьмой класс. Но все они забрали документы. Наверное, на их месте так же поступила бы и я. К счастью, все обернулось иначе.
    Возвращая мою работу с хорошей оценкой, Андрей Михайлович сказал, улыбаясь в бороду:
    — Теперь я знаю, почему так страдала о тебе Валентина Максимовна: в объяснении не сделано ни одной грамматической ошибки!
    — А запятые? — осмелев, поинтересовалась я. — Запятые я не всегда ставлю…
    — На запятые я не обратил внимания, а точка поставлена совершенно правильно! — с ударением произнес он, очевидно имея в виду законченное решение.
    Мне стало жарко от непривычного разговора и от смотревших на меня во все глаза ребят. Жорка приветственно поднял руку. Кирилл Сазанов смотрел с непонятным прищуром, Генька Башмаков делал вид, что занят задачей и ни до чего другого ему нет дела. Лилька строчила очередную любовную записку. Все это я видела сразу, как в большом зеркале, и удивлялась про себя четкости изображения. Борода Андрея Михайловича в этом зеркале была вовсе не синяя, а мягкокаштановая, вьющаяся, и это тоже меня удивляло.
    — Света, — спросила я на перемене свою не менее счастливую подругу, — ты обратила внимание, что Синяя борода перекрасился?
    — Конечно, заметила! — подхватила она на лету. — Говорят, он и жен своих из подвала выпустил!
    Мы присели от смеха на корточки и в избытке счастья стали выдумывать диковинные небылицы.
    Ни математика, ни физика, конечно, не стали моими любимыми предметами, но теперь я не боялась их так панически, как раньше. Под ногами была твердая почва, а не проваливающееся болото. Но самое главное — я могла теперь с легкой душой заниматься общественной работой.
    Я с нетерпением ждала Иру из Артека, а пока рассматривала класс и делала выводы.
    Он был пестрым. От прошлогоднего краснознаменного осталось только одиннадцать человек. Две трети поступили вновь. Кажется, здесь собрались все неудачники, либо провалившиеся на экзаменах в техникумы, либо не знающие, куда себя деть, вроде нас со Светой. Многие ездили из Кунцева, Баковки, даже из Жаворонков, не говоря уж о нашей Немчиновке. В этих местах десятилеток еще не было.
    Старенькие держались вместе, смотрели на нас свысока, кроме Иры, разумеется. Пренебрежительно называли нас загородниками. Они любили рассказывать о своем прошлом, когда были разболтанным отстающим классом. Но их отдали в руки Андрею Михайловичу, и все волшебно изменилось. Год закончили победителями соревнования.
    — Теперь вряд ли что получится из-за этих загородников! — морщилась староста Люся Кошкина.
    Ей вторила Аня Сорокина. Обе они обожали Андрея Михайловича и враждовали между собой. Но были времена, когда сидели вместе, тихо шептались и вздыхали.
    «Но если ваш Андрей Михайлович такой необыкновенный, то пусть и из нас сделает отличников!» — неприязненно думала я. Высокомерные девчонки раздражали меня, напоминали хорошеньких из немчиновского 7-го «Б». Я удивлялась: почему с ними до сих пор не сошлась Лилька? Наверное, дело было в Кирилле. Он хотя и не наш брат загородник, но приехал в Москву к тетке чуть ли не с Алтая. Он ни с кем из ребят не дружил, гордился своими занятиями философией и кружил голову бедной Лильке. Но Андрея Михайловича он принял сразу, громко восторгался его умением владеть классом.
    — Величие человека выражено в его глазах! — напыщенно произнес как-то Кирилл после урока физики, на котором мы все сидели так, будто ждали чуда.
    — Это ты здорово сказал! — одобрил Генька.
    — Не я: Вольтер!
    Насмешливый тон Кирилла вывел Геньку из себя.
    — Ну и воображала же ты! — крикнул он.
    Как истый философ, Кирилл не реагировал. Но я подумала, что он прав.
    Сначала мы у всех учителей сидели тихо, присматривались и приценивались к каждому. Но, разгадав слабые стороны, начали вести себя свободнее. Особенно доставалось немке Нине Гавриловне Рудецкой. Перед тем как войти в класс, она спрашивала по-немецки, закрыто ли окно. Она дико боялась сквозняков. Бывали случаи, когда она простаивала в коридоре минут десять. Никто не шевелился. Тогда она кричала в щель:
    — Астахов! Вы слышите меня?
    Тут ее расчет был верен. Жоркина совесть не позволяла притворяться глухим. Окно он закрывал.
    А какой гвалт стоял на химии! Но худая, длинноносая, громкогласная Надежда Петровна ничуть не смущалась. Высоко поднимая пробирку с чем-то красным, кричала на всю школу:
    — Реакция! Смотрите, товарищи, ре-ак-ция!
    Сидели развалясь и говорили все, что приходит в голову, увлекающейся Валентине Максимовне, хотя уроки ее любили. Она входила в класс с перекинутой через плечо шалью и стаканом чая в руке.
    — Спектакль! — фыркал Кирилл и тут же затевал отнимавший пол-урока спор о Шекспире.
    Ничего подобного не было и не могло быть на уроках Андрея Михайловича. У него словно не было слабостей. Или он их так глубоко прятал, что самые доки по этой части, вроде Геньки Башмакова, терялись.
    — А мы что говорили! — ликовали старенькие.
    Он был неразгадан. Его прямой смелый взгляд сбивал с толку. Прав Вольтер. Но глаза, как известно, выражают суть человека. Этой сути мы не понимали и приписывали своему учителю такое, чего он сам, наверное, за собой не знал, вплоть до гипноза.
    Обычно мы занимались в своем классе, он был кабинетом физики. Уходили только на химию и тогда, когда в других классах — шестом или седьмом — была физика. В задней стене класса белела дверь в лаборантскую. Свободное время Андрей Михайлович проводил там.
    Шел урок немецкого языка. Все смеялись, разговаривали по-русски, учительницу никто не слушал.
    — А знаете, — вдруг таинственно сказала Нина Гавриловна, — Андрей Михайлович тут, в лаборантской.
    Шум смолк моментально. До конца урока наслаждалась Нина Гавриловна тишиной и порядком.
    На перемене староста Люся Кошкина толкнулась в лаборантскую с каким-то делом. Дверь была крепко заперта.
    Только тогда мы сообразили, что у Андрея Михайловича в этот день не было уроков. Кирилл Сазанов, бледный, всклокоченный, потрясая в воздухе какой-то философской книжкой, выкрикнул:
    — Кто сомневается, что это не гипноз?
    — А ну покажи! — попросил Гриша и, посмотрев на заголовок книжки, брезгливо процедил: — Все тот же Кант, а не Гипноз! Смотри, доведет он тебя до ручки!
    Кирилл рассердился, обозвал Гришу ходячей политграмотой, а мы рассмеялись, восхищенные ловкой проделкой немки. Смеялся с нами и наш историк Антон Васильевич, пришедший на следующий урок. С ним мы вполне ладили, уважали. Но до Андрея Михайловича ему было, конечно, далеко.
    А класс наш, как ни странно, все еще пополнялся. Откуда-то прибывали новые «неудачники», как я их называла. В один прекрасный день появилась Соня Ланская. Мне она чем-то напоминала Женю Барановскую. Длинными косами, что ли? Говорили, что ее отец, военнослужащий, переведен в Москву из Мурманска.
    — Ну, вроде бы все. Два месяца прошло. Должен же наконец установиться твердый список, — деловито говорил Жорка и был доволен, когда его мысль подтвердил Андрей Михайлович.
    — Хватит, — сказал он однажды. — Тридцать три человека. Магическое число. Больше не принимаем!
    И вдруг сам же через день привел в класс чернявого, кудрявого мальчишку с большими испуганными глазами.
    — Рафаил Гринько! — представил его Андрей Михайлович и указал место рядом с Лилькой. Она торопливо сдвинулась в сторону Кирилла.
    — А говорили, больше никого не примем! — капризно протянула Люся Кошкина.
    — Как не стыдно! — возмутилась Соня Ланская.
    Андрей Михайлович жестко оглядел класс и в тишине отчеканил три слова:
    — Этот случай особый!
    А было вот что. Рафаил, или Рафик, как сразу окрестила его Света, учился в восьмом классе той школы, куда мы сначала подали документы. Один из парней, вроде нашего Геньки Башмакова, стал его изводить. Дергал за волосы, щипал до синяков. Первое время Рафик терпел, не жаловался. Но однажды, когда здоровый верзила загнал маленького Рафика в угол и стал выламывать руки, с Рафиком что-то случилось. Он и сам потом удивлялся: как он, такой маленький, щуплый, смог ударом головы в живот свалить на пол верзилу. Мало того. Он сел на него верхом и стал молотить кулаками по чем попало. В ярости кричал на всю школу: «Проси пощады!»
    Прибежавшие учителя насилу его угомонили. Кто виноват в драке — разбираться не стали. И без суда было ясно, что Рафик!
    «Исключить за хулиганство!» — решил директор и выдал, как говорится, «волчий билет».
    По многим школам ходил больной отец Рафика с просьбой взять сына. Все шарахались от «хулигана», как от чумы. Наконец пришли в нашу школу. Чопорная директорша Анна Павловна, преподававшая некогда в женской гимназии, тут же отказала.
    «Что? Такого хулигана?» — ужаснулась она.
    «Никакой он не хулиган. Посмотрите на него!» — умолял отец Рафика.
    «И смотреть не хочу!»
    Рафику было четырнадцать лет. На работу таких не берут. Не бегать же по улицам, в самом деле!
    — И тут, — рассказывал Рафик, — откуда-то появился бородатый человек с хмурыми глазами. Оказывается, он в уголке сидел и все слышал. «А может быть, — говорит, — мы его все-таки примем?» — «Ни в коем случае», — отвечает сердитая директриса. А бородатый смотрит на нее пристально и снова говорит: «Давайте рискнем! Я беру это дело на себя». — «Ну, если на себя, — мямлит директриса, — только смотрите, как бы он вас не поколотил. Были такие случаи с учителями». А бородатый как расхохочется, и глаза у него сразу посветлели. «Ничего, — говорит, — отобьемся!» И привел меня сюда.
    — Ого! — крякнул от удовольствия Жорка и потер руки.
    «Старенькие» значительно переглянулись.
    — Это что за «бородатый»? — возмутилась Аня Сорокина, близко подойдя к Рафику. — Андрей Михайлович наш классный руководитель! Запомни!
    — Да, да… конечно… я не знал! — залопотал в испуге Рафик и попятился к двери.
    — Не трогайте его, не трогайте! — закричала Света, почему-то принявшая покровительство над Рафиком.
    — Кто его посмеет тронуть? Он сам всякого разорвет! — пробасил Кирилл.
    Взрыв хохота ободрил Рафика. Он заморгал глазами и, вполне счастливый, сел рядом с Лилькой.
    «Нет, каков Андрей Михайлович! Это уже не Синяя борода… Робин Гуд из Шервудского леса!» — думала я, перебирая в памяти благородных героев из прочитанных в детстве книг. Более подходящего не нашлось, разве еще Дубровский?
    — Ты все еще ненавидишь его? — тихо спросила Света.
    — Да! — не задумываясь, отчеканила я.
    — Врешь! Все прошло!
    — Не вру! Не прошло!
    — Прошло, прошло, прошло!
    — Нет, нет, нет! А ты, я вижу, влюблена в него!
    Фу, какой дурацкий разговор. В духе Лильки. Я не выдержала и громко прыснула. Света, закусив губу, косо посмотрела на меня синим глазом.
    — Влюблена, но не в него. В него страшно, Аня второй год мучается.
    — Анька дура. А ты в кого?
    — Не скажу. Даже тебе. Никогда!
    На глазах Светы блеснули слезы.
    Ох, все с ума посходили с этой любовью! Надо же — и Светка тоже! А я и не замечаю ничего. Толстокожая, наверно.
    После удачного экзамена по математике у меня было так хорошо и ясно на душе, что я считала себя на всю жизнь застрахованной от всяких волнений, в том числе и любовных, тем более я не из красавиц. Нос не греческий, как у Сони Ланской, талия не в рюмочку, как у Лильки. И глаз таких прекрасных, как у Светы, мне от природы не досталось. А по уму Кирилл считал меня ограниченной. Ну и пусть. Каждому свое…
    Приближалась 15-я годовщина Октября. Не посрамила я свой любимый праздник, и гордое ликование по этому поводу пронизывало все мое существо. Вечером шестого ноября Жорка, Гриша, Света и я вышли из школы и ахнули: вся Москва была залита огнями иллюминации. Такой красоты мы еще не видели и, вместо того чтобы ехать домой, помчались к Красной площади.
    — Подождите! Меня забыли! — раздался позади громкий крик. Нас догоняла Ира. Она только что приехала и, не утерпев, побежала в школу.
    Смеясь, толкаясь, рассказывая наперебой новости, мы шли по самой середине улицы и наконец запели. Пели многие вокруг нас, и это было естественно в канун большого праздника.
    Я смотрела на мигающие разноцветные огни, на развевающиеся в темном небе подсвеченные прожектором флаги и всей душой верила, что ничего плохого в нашей жизни не будет.
    Вдруг Светина рука дрогнула у меня под локтем. Я взглянула вбок и увидела Кирилла и Лильку. Они шли нам навстречу. Но лица у них были хмурые, как у ссорящихся людей. Тоже мне, нашли время! Я отвернулась, потому что в этот момент была очень счастлива и видеть мне хотелось только таких же счастливых, как я.
    — Дураки! — беззлобно буркнула я.
    Света молчала.
    «Ой! — внезапно догадалась я. — Так это Кирилл — ее тайная любовь, о которой она никогда никому не скажет! Вот так дела!»
    Я снова посмотрела вбок, но Кирилл с Лилькой давно прошли. Вокруг кипела веселая толпа.
    — Пойте! Почему замолчали? — крикнула Ира и затянула: —
Низвергнута ночь, поднимается солнце…

    Я с вызовом подхватила:
На гребне великих веков!

    — Пой, Света! Пой! — затормошила я приунывшую Свету. Она снова крепко взяла меня под руку.

ПОДСПУДНЫЕ ТЕЧЕНИЯ

    После праздников неожиданно завернула зима. Выпал снег, и на станцию приходилось идти в обход, мимо Лилькиного дома. Поневоле виделась с нею, но разговора откровенного не получалось. Про уроки да про учителей. Возможно, потому, что с Кириллом у нее что-то не ладилось. Один раз она сказала, что жить стало неинтересно.
    — Чушь! — отрезала я. — Ты комсомолка. Займись работой. Хоть вожатой иди в младшие классы!
    Лилька посмотрела на меня с сожалением:
    — Ничего ты не понимаешь! Правильно Кирилл сказал…
    Я недослушала, что сказал Кирилл. Побежала вперед, упала и ввалилась в школу вся засыпанная снегом.
    — Ната! Дело есть! — встретила меня в раздевалке Ира, и по ее серьезному лицу я поняла, что случилось что-то важное.
    — Понимаешь, — заговорила она снова, когда мы уселись в уголке пионерской комнаты, — Аня уходит из школы…
    — Ну и что? — глупо спросила я.
    Ира осуждающе покачала головой:
    — Во-первых, ее жалко. Мы с нею семь лет вместе учились, общественную работу делали. Характер у нее нелегкий, но в деле никогда не подводила. Сейчас у нее со здоровьем неважно. Поэтому слабее работает.
    — И безответная любовь к тому же!
    — Глупости! Наговаривают на нее. Еще и поэтому хочет уйти. Злая ты все-таки. Не пойму я тебя! — рассердилась Ира.
    Мне и самой стало неловко. Лильке я совсем другое проповедую. А тут…
    — Ладно, — примирительно сказала Ира. — Главное не в этом: учком оголяется. Мы с Толей хотим довыборы сделать…
    — Но ведь Гриша там! Чем не председатель? — разгадала я ее план. — Меня Толя в вожатые зовет!
    — Гриша будет готовить ребят в комсомол. Лучше его политически никто не подкован. В классе у нас тридцать четыре человека, а комсомольцев семь! С уходом Ани остается шесть. Поняла? А вожатых без тебя найдем.
    К нам подошел Толя и, наклонившись, зашептал:
    — Хочу вам сказать по секрету, что большая заваруха у нас начинается: присылают нового директора!
    — А как же Анна Павловна? — пожалели мы, хотя никогда с ней никакого дела не имели, а после истории с Рафиком и вовсе стало неприятно с нею встречаться.
    — Да она из прежних классных дам. Для нее тут все чужое. Пионерской работы совсем не понимает. Я ни о чем не могу с ней договориться. Заглянешь в кабинет, а она там кофе пьет с Ниной Гавриловной или Раисой Львовной и возмущается: «Теперь не ученики, а хулиганы! Разве их можно обучать!»
    Толя писклявым голосом передразнил директрису. Получилось очень похоже. Мы посмеялись и чуть было не прозевали звонок на урок.
    На второй этаж мы поднимались, взявшись за руки, взволнованные готовящимися переменами. У дверей класса нас вежливо пропустил вперед Андрей Михайлович, будто мы светские дамы. Не знаю, как Ира, а я здорово смутилась, стала неуклюжей и, садясь за парту, свалила на пол учебник. Из знакомых мужчин никто так не поступал. Разве что доктор Гиль. Отец мой всегда шел впереди матери. Да и другие. Антон Васильевич, например, считал предрассудком особое внимание к женщинам. «Равноправие так равноправие!» — говорил он. Почему же не придерживается такого равноправия Андрей Михайлович?
    Конечно, ребята с интересом наблюдали церемонию в дверях. У Кирилла заблестели глаза и слегка приоткрылся рот. Философ делал какие-то выводы. Генька Башмаков злобно прошипел:
    — Было бы перед кем расшаркиваться!
    Мы с Ирой не нравились ему. Он очень хотел стать комсомольским секретарем и даже ходил в райком жаловаться, что у нас плохо идет работа. Ира, по его мнению, была не на месте. Он бы даже охотно начал свою карьеру с председателя учкома, но тут вставала на пути я по вине той же Иры. А вот Андрей Михайлович с нами цацкался!
    Несмотря на то что Андрей Михайлович давно вошел в класс, урока он не начинал. Неподвижно стоял у окна и смотрел на падающие снежинки. Три, четыре минуты… Впрочем, он мог смотреть так сколько угодно. Тишина в классе не нарушалась, хотя поведение учителя вызывало недоумение. Такое было впервые. Аня Сорокина, пришедшая в школу последний раз, шумно вздохнула. Люся Кошкина укоризненно посмотрела в ее сторону, и в это время, полуоткрыв дверь, протиснулся завуч Сергей Леонидович, самая незаметная фигура в школе. Он по-чиновничьи кланялся и говорил с прибавлением буквы «с»: «Нет-с, да-с, пожалуйте-с».
    — Вас просят к Анне Павловне в кабинет-с! — обратился он к Андрею Михайловичу, наклонив старую лысеющую голову. Лет семьдесят ему, наверное, было, а то и больше.
    — У меня урок! — оторвался от окна Андрей Михайлович и неприязненно, как мне показалось, посмотрел на Сергея Леонидовича.
    — Очень просят-с! — повторил старик, чихнул в платок и смущенно попятился.
    — Извините, я вас оставлю на несколько минут, — повернулся к нам Андрей Михайлович. — Надеюсь, вы будете спокойно работать над следующим параграфом!
    Этого он мог и не говорить. До конца урока никто не произнес ни звука.
    На перемене мы шумно обсуждали случившееся. Андрей Михайлович больше не появился. Урока немецкого языка и вовсе не было. Нине Гавриловне стало дурно. Ее отпаивали валерьянкой в кабинете директора.
    — Это все связано с тем, что сказал нам Толя! — шепнула мне Ира, проходя мимо.
    На другой день по школе ходил высокий худощавый мужчина в кирзовых сапогах и серой фуфайке, без пиджака. Он с любопытством заглядывал в классы. В кабинете химии долго рассматривал приборы.
    — Нам нужен вытяжной шкаф. Задыхаемся! — громогласно заявила Надежда Петровна.
    Человек застенчиво улыбнулся, одернул фуфайку, по-солдатски ответил:
    — Сделаем, факт! Не беспокойтесь!
    Это и был новый директор Николай Иванович Котов.
    — Старшие? — спросил он, зайдя к нам. — Ну-ну! Комсомольцы есть? Шесть человек? Маловато. Но дело поправимое. А теперь вот что: крыша прохудилась в одном месте, надо временно досками заколотить. Помогите-ка мне вы, трое! — Он показал пальцем на Кирилла, Геньку и Ваньку Барабошева, самых крупных в классе. И пошел, не оборачиваясь.
    За ним двинулся один Ванька. Генька и Кирилл выразили протест каждый по-своему.
    — Надо обладать большой стойкостью характера, чтобы перенести неожиданно свалившееся счастье! — с иронией проговорил Кирилл, лениво потягиваясь.
    — Сейчас Вольтер не поможет! Полезешь на крышу как миленький! — взорвался Генька.
    — На сей раз это Ларошфуко. А на крышу тебе тоже надо лезть!
    — Нет уж! Я не кровельщик. И вообще они не имеют права! — кричал Генька, и его голова-дынька мелко тряслась.
    — Что же вы не идете? — крикнул Ванька, появляясь в дверях с куском фанеры.
    Сзади мелькнула черная борода Андрея Михайловича.
    — Что случилось? — спросил он, останавливая взгляд на Геньке.
    — Да вот новый директор заставляет крышу чинить! — с новой силой возмутился Генька, топчась, как петух.
    — А если надо? Кстати, дыра прямо над нашим классом. Весной растает снег, и потолок протечет. Впрочем, это дело добровольное. Кто хочет? Я тоже иду!
    Андрей Михайлович решительно положил на стол портфель и двинулся к выходу. Такого исхода Генька не ожидал. Застыл с открытым ртом. А Жорка, Гришка и еще двое с криком бросились наперерез Андрею Михайловичу:
    — Не надо! Мы сами! Начинайте урок!
    Работы оказалось на десять минут. Мальчишки поддерживали щиты, которые ловко прибивал новый директор. На чердаке было таинственно, полутемно, путь освещали фонарем. В конце концов все остались довольны. Кирилл слушал и задумчиво грыз ногти. Генька делал вид, что занят чертежом. Мы с Ирой радовались. Новый директор пришелся нам по душе.
    Уроки у нас шли теперь бесперебойно. Андрей Михайлович не задумывался больше у окна. Он создал кружок любителей физики, в который вошли Жорка и Гриша, и доверил ребятам ремонт приборов. Надо было видеть, с какой гордостью они скрывались в святая святых — лаборантской. Оттуда часто слышалась музыка: смонтировали приемник.
    Мы заметили, что Андрей Михайлович почти никогда не бывал в учительской. За ним часто приходили либо Нина Гавриловна с закутанным горлом и страдальческим лицом, либо географичка Раиса Львовна, разрумяненная и взволнованная. Обе приверженки Анны Павловны.
    — Вы нам очень нужны! Должны же мы, интеллигентные люди, восстановить справедливость! — не сдерживаясь, громко говорила Раиса Львовна.
    Андрей Михайлович поспешно уводил ее из класса, объясняя что-то на ходу. И снова возвращался. Глаза его после таких разговоров были темнее ночи.
    Мы чувствовали, что внешнее благополучие в школе обманчиво. На самом деле ее волнуют подспудные течения, разрывают непонятные нам страсти. Анна Павловна ушла со своим верным Сергеем Леонидовичем, но дух ее все еще не выветрился. Она стояла как призрак над новым директором.
    В своей неизменной фуфайке с оттянутым воротом и с молотком в руках, он встречался нам в самых разных местах, чаще всего в столярной мастерской. Со спущенным на лоб русым чубом, он что-то строгал и выпиливал.
    — Полку хочу себе в кабинет сделать, учебники класть! — пояснил он нам с веселой улыбкой.
    — А вы разве учитесь? — удивилась Ира.
    — Да. Заочно. Педагогического образования у меня пока еще нет. Но будет, факт!
    Сравнивать его с Анной Павловной, владевшей тремя иностранными языками, конечно, не приходилось. Но он нравился нам своей простотой, откровенностью, тем, что не боялся показать себя таким, какой есть. По школе он ходил как заботливый хозяин, замечая все прорехи. У нас на глазах она подновлялась, становилась уютнее. Прежняя директриса почти никогда не выходила из своего кабинета. Там был ее собственный узкий мирок с цветами и столиком для кофе. Николай Иванович подарил столик нянечке Марии Никитичне. Она ставила на него запасные чернильницы. Цветы перенес в пионерскую. Плюшевый диван — в учительскую. По освободившейся стене выстроил стулья и однажды пригласил к себе всех комсомольцев.
    — Садись, братва!
    Так мог поступить только очень свой человек. Мы с Ирой поняли это сразу. И в самом деле: Николай Иванович вступил в комсомол в 20-м году. Много ездил по стройкам, работал пропагандистом. Сейчас, как выдвиженец, по заданию партии, послан в школу. Кое-где надо было сменить старые кадры. Требовалось свежее дыхание. Он рассказал о себе просто, нисколько не рисуясь, видя в нас, комсомольцах, своих первых помощников.
    — Ничего парень, только на директора не тянет. В избу-читальню! Не больше! — самоуверенно определил Генька Башмаков, когда мы вышли из директорского кабинета.
    — Уж не хочешь ли ты сесть в его кресло? — съязвила я.
    — Настанет время — сяду! — не растерялся Генька.
    — И сядет. Помяните мое слово! — пророчески сказал Жорка, когда Генька отделился от нас. Мы ему представлялись мелюзгой…
    О собрании у Николая Ивановича мы рассказали Толе.
    — Человек-то он хороший, но трудно ему. Почти все учителя против него: неинтеллигентен, видите ли, необразован, невоспитан, шаркать ножкой не умеет! В знак протеста пишут письмо в Наркомпрос. Подписи собирают. Анну Павловну требуют обратно! — сердито проговорил Толя, в сердцах забыв, что мы всего лишь ученики восьмого класса.
    — И получится? — испугалась я.
    — Думаю, что нет. А нервы ему здорово попортят эти утонченные гувернантки!
    — Неужели все против? — усомнилась Ира.
    — Кроме Андрея Михайловича. Этот пока держится.
    «Так вот почему они его таскают за собой!» — подумала я, вспомнив истерические вскрики Раисы Львовны.
    — И будет держаться! Не таковский! — засмеялась Ира.
    — Не знаю, — покачал головой Толя. — Он, кажется, из бывших дворян. Слышали, как он по-немецки с Ниной Гавриловной шпарит?
    — Ну и что же? — не унималась Ира. — Моя мама тоже хорошо знает немецкий язык. Дело в убеждениях!
    — Может быть, — согласился Толя. — Николаю Ивановичу нужен хороший завуч. Сам-то он не очень разбирается в учебной работе. А где его взять? Да еще среди года?
    В пионерскую ворвались пятиклассники. Шумные, веселые, они бесцеремонно оттеснили от нас Толю. Мы поднялись к себе на этаж. Уроки второй смены еще не начинались. В зале маленькие девочки играли в салки. Люся Кошкина наигрывала на рояле песенку из кинофильма «Под крышами Парижа». Ванька Барабошев и Борька Симакин подпевали. Лилька разговаривала у окна с Кириллом. Все было как всегда, но мы знали, что школу трясло изнутри. Шла извечная борьба нового со старым. И мы не могли оставаться в стороне.

АДРИАТИЧЕСКИЕ ВОЛНЫ…

    — Знаешь, Ната, а она своими записочками скоро ему надоест! — шепнула мне Света на уроке географии, кося глазом на задние парты, где Лилька что-то писала, а Кирилл равнодушно смотрел в потолок.
    Красивая, скучающая поза. Новоявленный Онегин. Недаром мы сейчас изучали Пушкина. Валентина Максимовна задала учить наизусть отрывок из романа «В красавиц он уж не влюблялся…».
    — Ну что ж, тем лучше для тебя! — буркнула я Свете.
    — Как не стыдно! Как ты можешь обо мне так думать?!
    Света резко отодвинулась от меня и закрыла лицо ладонью.
    Господи, ничего «такого» я и не сказала! Просто меня нисколечко не интересуют ничьи любовные отношения. Будто бы ничего другого не существует на свете, кроме этих переглядываний, воздыханий, записочек…
    — Стоит он того, чтобы о нем ревели? — рассердилась я.
    — Ничего ты не понимаешь. Ни-че-го! — всхлипнула Света.
    Странно, то же самое мне недавно говорила Лилька. И это тоже было связано с Кириллом. Я собиралась съязвить по этому поводу, но выведенная из себя географичка изо всех сил стукнула указкой по столу. Хрупкая ореховая палочка разлетелась на три части. Меня тут же разобрал смех. Сзади, еще громче, захохотал Кирилл. За ним остальные. Мальчишки басом. Девчонки — слегка повизгивая.
    — Сейчас же прекратить смех! Сазанов, Дичкова, вон из класса! — закричала Раиса Львовна, продолжая стучать обломком указки. Лицо ее покрылось лиловыми пятнами.
    — Пошли, пошли! — обрадовался Кирилл, срываясь с места.
    По дороге он схватил меня за рукав, и я вылетела вместе с ним в коридор.
    — Куда теперь? — блестя глазами, спросил он, наполненный внезапной радостью жизни, такой далекой и от его мудреной философии, и от скучного урока, и, может быть, от надоевшей Лильки.
    — Куда хочешь! — насмешливо ответила я, направляясь в любимую пионерскую, к Толе. Не хватало еще мне делить изгнание с этим пожирателем сердец! Лилька с ума сойдет от ревности, а Светка еще пуще разревется…
    — Стой! — вдруг зашипел Кирилл, снова хватая меня за рукав.
    Мы остановились возле учительской. Оттуда доносились возбужденные голоса.
    — Предательства мы ожидали от кого угодно, только не от вас, потомственного русского интеллигента! — скрипела Нина Гавриловна своим простуженным голосом.
    — Оздоровить обстановку, дать школе крепкого руководителя — это не предательство, а нравственный долг каждого из нас! — прозвучал вежливый, твердый ответ Андрея Михайловича.
    — Ну хорошо, я согласна с вами, что Анна Павловна несколько слабовата, но она глубоко образованный, воспитанный человек! А этот? Он плюет на пол. Одевается, как грузчик!
    — Ну, это вы слишком! — резко оборвал Андрей Михайлович, но тут же спохватился и уже мягче, преодолевая всхлипывания Нины Гавриловны, пояснил: — Какой толк от образования, если оно не приносит пользы? Наоборот — тянет людей назад, к какой-то мертвой классической форме? Как вы не поймете, что жизнь не повернется вспять!
    Он помолчал в ожидании ответа. Нина Гавриловна всхлипнула громче. Мы услышали звук наливаемой воды и легкое поскрипывание ботинок Андрея Михайловича.
    — Заметили, что новый директор плюнул на пол, — снова заговорил он. — А вспомните-ка басню Крылова о том, как некий дотошный человек в зверинце увидел крохотную букашку, а слона пропустил! В нашем Николае Ивановиче энергия, увлеченность делом бьет через край. Слоновая сила жизни — вот что главное!
    — Сила без ума? — ядовито произнесла Нина Гавриловна.
    — Если вам не изменяет память, слон — умнейшее животное! — сухо ответил Андрей Михайлович, и шаги его зазвучали по направлению к дверям.
    Мы отскочили в сторону.
    — Значит, вы окончательно не подпишете письмо в Наркомпрос? — расслабленным голосом спросила Нина Гавриловна. Кажется, она еще на что-то надеялась.
    — Нет! И прошу вас не говорить со мной больше об этом!
    В голосе Андрея Михайловича послышалось непривычное раздражение. Он резко открыл дверь. Мы поскакали по лестнице вниз, стремясь опередить его. Велико же было внутреннее волнение нашего учителя, если он не обратил внимания ни на поднятый нами шум, ни на нас самих, прижавшихся к дверям раздевалки…
    — О том, что слышали, никому ни слова! — шепотом сказал Кирилл. Глаза его восторженно блестели.
    — Почему? — удивилась я, так как жаждала поскорее обо всем рассказать Ире.
    — Во-первых, потому, что мы подслушали не касающийся нас разговор. Во-вторых, и без нас скоро будет все известно. Ты же не Генька, чтобы себе цену набивать?
    Убежденная его логикой, я согласилась. Все-таки в Кирилле есть что-то отличающее его от остальных ребят. И понятно, что девочки сохнут по нем. По ком же еще? Не по Геньке же!
    — Да, — сказал Кирилл. — Здорово Сербин отделал эту хныкалку! Не поддался на кошачьи слезы!
    Кирилл любил за глаза называть Андрея Михайловича по фамилии. Но у него это получалось уважительно-восхищенно и не резало слух.
    Мы вернулись в класс с разным отношением к происшедшему. Кирилла занимала внешняя сторона разговора. Меня мучило, кто же победит? Двое против двадцати! Всегда ли побеждает большинство?
    Письмо в Наркомпрос, кроме Андрея Михайловича, не подписали Надежда Петровна и Валентина Максимовна. Для первой главным был вытяжной шкаф, который начали делать присланные с завода по просьбе Николая Ивановича рабочие, а Валентина Максимовна вся была в поэзии Пушкина. Бурление среди коллег не затрагивало ее.
    Она входила в класс каждый раз с новыми строками, начиная читать их с порога. И шум постепенно стихал, как успокоившийся морской прибой.
    Совместное изгнание из класса и подслушивание возле учительской не сблизили нас с Кириллом. Я по-прежнему избегала разговоров с ним. Он делал вид, что не замечает меня. Но когда через несколько дней к нам вбежала после второго урока Надежда Петровна и объявила, что мы можем идти домой, занятий больше не будет, созван срочный педсовет с представителем из Наркомпроса, — мы с Кириллом, как по команде, повернулись друг к другу.
    «Да! — сказали его глаза. — Без нас все проясняется!»
    «Только тебе все равно, а мне нет!» — ответила я взглядом. На нас с двух сторон смотрели Лилька и Света. Они, конечно, поняли наши переглядки по-своему…
    «Неужели большинство победит там, на педсовете?» — с тревогой думала я, спускаясь в раздевалку. Там шел ожесточенный спор.
    — Я за старого. По крайней мере, мы знали только учебу. А новый что делает? Сегодня гонит крышу чинить, завтра — дрова колоть, скоро заставит полы мыть. Сунет в руки тряпку — и не пикни! — насмешливо говорил Генька Башмаков, нахлобучивая меховую шапку на свою голову-дыню.
    — Вот и хорошо! Потрудимся на общую пользу! — весело выкрикнул Жорка.
    — А по мне, что ни поп — то батька! — лениво пробасил Кирилл.
    — Новый директор — коммунист. А нам, комсомольцам, очень нужно, чтобы с нами был коммунист! — вмешалась в спор Ира, гневно глядя на Геньку Башмакова.
    — Не всякий коммунист…
    — Он не всякий. Настоящий! — перебила Ира и решительно пошла к выходу.
    «Верно, — подумала я. — Настоящий. И Андрей Михайлович видит в нем настоящего, хоть сам и не коммунист…»
    Все-таки я рассказала Ире о том, что мы слышали с Кириллом возле учительской. Меня сжигало беспокойство, и понять его могла только Ира.
    — Знаешь, Ната, о чем я думаю? — со счастливой улыбкой сказала она, выслушав меня.
    — Что большинство не победит?
    — Конечно, нет! Но я не об этом, а о том, что Андрей Михайлович обязательно станет коммунистом. Вот увидишь!
    На другой день мы узнали, что Николай Иванович остается директором, а большинство к концу педсовета стало меньшинством. Оказывается, многие подписали это дурацкое письмо под нажимом бывшей директрисы и ее главных помощниц Нины Гавриловны и Раисы Львовны. Антон Васильевич горько раскаивался, что пошел у них на поводу, да и другие тоже. Горячее выступление Андрея Михайловича на педсовете помогло многим разобраться.
    Толя торжествовал. Он передал нам в лицах, как произошло полное поражение Раисы Львовны и Нины Гавриловны. По-моему, из Толи вышел бы великолепный артист. Жаль, пропадет талант! Мы с Ирой прыгали от счастья, что так хорошо все обошлось. Но это было еще не все: Андрея Михайловича назначили завучем! Николай Иванович давно его уговаривал. Он отказывался из-за перегрузки, но теперь уже вмешалось высшее начальство. Срочно подыскивают математика. Андрею Михайловичу оставляют физику и должность завуча.
    Радостные, бежали мы по коридору. В классах смеялись ребята. Из огромного окна над лестницей било в глаза веселое солнце.
    — Подожди! — вдруг остановилась Ира и посмотрела из-под руки. — Снова кто-то посторонний ходит в школе. Из МОНО, что ли?
    Высокий, плечистый мужчина в темно-синем костюме торопливо прошел в зал. Мы на цыпочках последовали за ним, воровато заглянули в дверную щель… Да это же наш Николай Иванович! В новых штиблетах. Рубашка с галстуком. Фуфайки и в помине нет. Где тут узнаешь его!
    — Вот. Сегодня, наконец, выдали костюм из мастерской. Два месяца, бездельники, шили. Хорошо? Как по-вашему? — с довольной улыбкой обратился он к нам, слегка поворачиваясь.
    По-нашему? Мы были смущены и горды небывалым доверием. Мы одобрили все. Это был наш, комсомольский, директор!
____
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог…

    — Хорошо, но смелее! Не бормочи под нос! — со слабой улыбкой говорит Валентина Максимовна Жорке, ставит оценку в журнал и вызывает Ваньку Барабошева.
    — «Мой дядя самых честных правил…»
    — Так, так, — устало кивает расстроенная учительница и долго смотрит в журнал.
    — Башмаков!
    — «Мой дядя…» — с пафосом начинает Генька, будто это его собственный дядя, работающий в Совнаркоме.
    Кирилл громко хмыкает.
    — Пусть не мешает! — обиженно требует Генька.
    — Послушайте, ребятушки! Неужели никто не выучил ничего другого? И это из всего «Евгения Онегина»? — взывает чуть ли не со слезами Валентина Максимовна.
    Есть отчего заплакать: все мальчишки выучили начало романа, а девчонки — письмо Татьяны. Кроме Иры, которая тоже выучила начало с пресловутым дядей. Урок подходит к концу, а все одно и то же…
    — Поднимите руку, кто выучил другое?
    Подняли я и Кирилл.
    — Начнем с девочки! — решает Валентина Максимовна.
    Я знала «Евгения Онегина» чуть ли не целиком. Для меня не было большего наслаждения, чем твердить оттуда целые строфы. Начнешь одну, а за нее цепляется другая, третья, как жемчужное ожерелье. Сойдя с поезда и взглянув на звездное небо, я тут же вспоминала:
Морозна ночь. Все небо ясно:
Светил небесных дивный хор
Течет так тихо, так согласно…

    Отправляясь зимним утром на колодец, гремя ведрами, зычно оглашала воздух:
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов…

    Что же мне выбрать сейчас? Может быть:
Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови отвела?

    Нет, это, наверное, выучил Кирилл, он как-то говорил, что ему тут нравится философская мысль.
    — Быстрее, десять минут осталось до звонка! — подгоняет Валентина Максимовна.
    Я вздыхаю и погружаюсь в пушкинские стихи, как в чистое, глубокое озеро:
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум…

    Все дальше, дальше… остановиться нет сил. Колдовские строки властно тянут за собой. Я перешагнула положенные по норме три строфы, но меня никто не остановил. Ох, какая стоит тишина! А может быть, все давно ушли и я одна в пустом классе?
Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас…

    Я, кажется, тону в этих волнах. Теплые, ласковые, они накрывают меня с головой. Теперь уж точно ничего не слышно и все ушли.
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора…

    Я выныриваю, наконец, на поверхность и заканчиваю так, словно действительно была под водой и мне не хватает воздуха, на полушепоте:
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил…

    Я со страхом оглядываюсь и вижу, что все сидят на своих местах. Валентина Максимовна смотрит на меня благодарными глазами. С последней парты во весь рост поднимается Кирилл и начинает громко аплодировать.
    — Хорошо, хорошо! Но здесь не театр, — останавливает его разнеженная Валентина Максимовна. — Еще есть время — послушаем тебя!
    — Я выучил то же самое! — говорит Кирилл.
    — Ничего! Это так прекрасно!
    «То же самое? Зачем же я? Могла бы другое!» — мысленно упрекаю я себя, а Кирилл в это время отказывается:
    — Не могу… Завтра я выучу другой отрывок…
    — Ладно, — лукаво соглашается Валентина Максимовна, — а пока — условный «неуд»!
    Звенит задержавшийся на две минуты звонок. Я бегу в зал и останавливаюсь у окна. Какой-то внутренний голос говорит мне, что я именно так должна сделать. Мне странно это, но я повинуюсь. Щеки пылают не меньше, чем у Татьяны. «Минуты две они молчали, но к ней Онегин подошел…»
    — Как хорошо ты читала! — говорит Кирилл и смотрит мне в глаза. — Никак не ожидал, что ты этот кусок выберешь!
    — Я могла прочитать другой. Я не знала…
    — Ты выучила что-то еще?
    — Почти все!
    Он смотрит восторженно и недоверчиво.
    — Честное слово, — уверяю я. — А как же ты теперь с «неудом»?
    — Ерунда. Завтра исправлю. Он же условный!
    — Нас видит Лилька, — говорю я.
    — Пусть видит!
    — А ты, оказывается, ловелас!
    Теперь я знаю: мне нужно уйти. И я ухожу. Улетаю. Так невесомо мое тело и так радостно поет в нем душа!
    — Что он тебе сказал? — не стесняясь Светы, спрашивает меня Лилька в классе.
    — «Я негой наслажусь на воле», — нараспев говорю я.
    — Нет. Обо мне! Что он сказал обо мне? — требует Лилька.
…Ее портрет: он очень мил,
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно… —

    не унимаюсь я.
    Когда Лилька бледнеет, на носу у нее появляются веснушки. Сейчас они выступили особенно резко.
    — Лилька! Это же Пушкин! — кричу я, но она исчезает за дверью, и на следующем уроке — физике — ее место пустует. Рафик удивленно моргает ресницами, глядя на брошенный Лилькой портфель.
    — Ната, а когда ты читала стихи, дверь в лаборантскую была открыта. Андрей Михайлович, наверное, слышал, — говорит Света.
    Но меня это сейчас не интересует. Настроение скисло. Зря я Лильке так ответила. И вообще в жизни многое делается зря!
    Мои мысли прервал вызов к доске. Андрей Михайлович с полуулыбкой смотрел на меня, будто припоминал что-то.
    Я добросовестно готовила урок, но сейчас все начисто вылетело из головы. Законы механики, хоть умри, не вспоминались.
    — Я не смогу вам ответить, — уныло говорю я.
    — Я знал, что не сможешь. Где уж после волшебной пушкинской музы найти место каким-то рычагам! Но послушайте, что сказал Архимед, — обратился он к классу. — «Дайте мне точку опоры — и я переверну мир!» Разве здесь нет поэзии? Еще какая! А вы: «Адриатические волны, о Брента!..»
    О, какой поднялся веселый шум! Все были просто счастливы таким поворотом Архимедова рычага! А как мечтательно, с какой грустью произнес он лирические строки из «Онегина»! Наверное, вспомнил, как сам был захлестнут этими волнами. Они прошли над его головой и теперь уж больше не обманут, не завлекут… На нем парадный черный костюм. Значит, сегодня он идет навещать маленькую дочку…
    На мою парту шлепнулась записка и перебила мои мысли.
Наша жизнь — это сказка для нас,
Это наша морская стихия,
И, как волны, в назначенный час
Разбиваются жизни людские!
                          Ты веришь в судьбу?

    — Натка! Андрей Михайлович смотрит! — в испуге прошептала Света.
    Я подняла глаза, а он тотчас же отвел свои. Он понял, что это все еще бушуют «адриатические волны». Их нельзя унять сразу: пусть постепенно улягутся сами. И не стал мешать.
    Я не ответила на записку Кирилла. У меня еще не было никакой судьбы, а если и была, то она шла пока неведомыми мне путями. До конца урока я прилежно вникала в поэзию законов механики.
    — Теперь он влюбится в тебя, — вздохнула Света, когда я показала ей записку Кирилла.
    А в коридоре что-то писала и рвала Лилька.
    — Письмо Татьяны к Онегину! — захохотал Генька и вышиб из ее руки карандаш.
    — Но-но! Подними, а то получишь! — грозно прорычал Кирилл, поднося к Генькиному носу крепко сжатый кулак.
    «Адриатические волны…»

БОРОДИНО

    Все проходит, оставляя свой след в жизни. Мы судим об ушедших по тому, что они в нас оставили.
И Пушкин падает в голубоватый
Колючий снег. Он знает — здесь конец…
Недаром в кровь его влетел крылатый,
Безжалостный и жалящий свинец…

    Глуховатый голос Поэта звучит в моей душе светлым воспоминанием, он очень уместен сейчас.
Я мстил за Пушкина под Перекопом…

    За Пушкина мы мстим всегда. Пройдут тысячелетия, но за Пушкина по-прежнему будут мстить!
    Мы не могли расстаться с Пушкиным просто так. Валентина Максимовна прочитала нам «Памятник» и вытерла глаза своим длинным шарфом. С места поднялась взволнованная Соня Ланская:
    — На каникулах мы проведем вечер памяти Пушкина! Кто хочет участвовать, записывайтесь у меня!
    Записалось полкласса. Кирилл забрал себе роль летописца Пимена из «Бориса Годунова». Самозванцем был Жорка.
    Кроме того, Кирилла привлекал Алеко из «Цыган», и он подошел ко мне посоветоваться.
    — Бери и то и другое! — милостиво разрешила я.
    — А ты что?
    — Прочту из «Евгения Онегина», хотя бы это:
Татьяна верила преданьям
Простонародной старины…

    — Зачем? Ты же ничему этому не веришь? — усмехнулся Кирилл, вспомнив, наверное, свою записку.
    — Так я и не Татьяна!
    Татьяной была Соня. Ей достался самый большой успех на этом вечере. В длинном белом платье в полутьме сцены, с распущенными по плечам волосами, она писала свое письмо Онегину с истинной страстью:
Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!..

    «Да. Только так. Я не Татьяна. Кирилл не Онегин. Мой герой впереди, а может быть, его не будет и вообще!» — думала я, стоя в дверях зала и не сводя глаз с Сони. Кто-то за моей спиной первый зааплодировал. Я оглянулась. Андрей Михайлович, не переставая хлопать, что-то говорил стоящему рядом Николаю Ивановичу. Они смотрели из коридора. В зале, набитом родителями и ребятами, негде было упасть яблоку.
    Потом Соня была Земфирой, а Кирилл — Алеко. С ней же у фонтана, в образе гордой полячки, объяснялся Жорка-самозванец. В перерыве, когда менялись декорации, я по просьбе Валентины Максимовны читала «К Чаадаеву», «К Пущину», а в конце — «Памятник». Я гожусь только на это. Артистка из меня плохая. Я и не лезу. Лилька пела под аккомпанемент Люси Кошкиной «Буря мглою» и «Я помню чудное мгновенье».
    Успех вечера был необыкновенный. Валентина Максимовна целовала и обнимала каждого. В нашем классе горой лежали костюмы, взятые Соней напрокат в каком-то театре. Артисты смывали грим и возбужденно обменивались впечатлениями. Соня, все еще в костюме Земфиры, звеня монистами в черных косах, со счастливой улыбкой принимала поздравления. Красавица! Теперь в нее влюбятся все наши мальчишки…
    Я выдернула из-под пименовской рясы свой портфель и, позвав Свету, двинулась к выходу. В закутке между нашим классом и учительской стояли Ира и Лилька. Лицо Лильки было заплакано. Ира совала ей носовой платок. Мне махнула рукой, чтобы я не подходила. У меня неприятно защемило сердце. От кого-кого, а от Лильки я не жду ничего хорошего.
    — Влезает в доверие, — шепнула мне Света и остановилась: из опустевшего зала донеслись певучие звуки рояля. Играли серенаду Шуберта. Мы недавно смотрели фильм с этой мелодией и напевали ее на всех переменах. И вдруг…
    Мы бросились в зал и замерли у входа. На рояле играл Андрей Михайлович. Неподалеку, поставив ногу на стул и опершись на колено рукой, слушал Николай Иванович.
    Весь год наш учитель физики не переставал удивлять нас. Уже было известно, что он хорошо знает литературу, говорит по-немецки и по-французски, разбирается в латыни — переводил недавно Кириллу какие-то изречения. Сейчас новое — играет на рояле. И как играет! Наша учительница пения, кроме песен, ничего не знает, а музыкантши из класса Ира и Люся то и дело спотыкаются на своих этюдах. Настоящей музыки мы не слышали, может быть, поэтому воспринимаем ее как чудо?
    У дверей собрался чуть ли не весь класс. Кое-кто еще в театральных костюмах, с вымазанными вазелином лицами.
    — Ну вот! Я для себя просил сыграть, а тут — публика! — усмехнулся Николай Иванович.
    «И звуки те полны печали…» — пел во мне чей-то мягкий голос. Но печаль была светлая, пушкинская…
    — Он тоскует о своей жене, которая ушла от него, — вздохнула Света.
    — От такого человека уйти могла только дура, — пробасил рядом Кирилл.
    Света вздрогнула и покраснела.
    О, странная взрослая жизнь! А между тем мы одной ногой уже вступали в нее. От Андрея Михайловича непонятно почему ушла жена. А вот Кирилл отшатнулся от льнувшей к нему Лильки. Света же, зная, что никогда не получит ответа, любит его. А я каждый день и час жду чего-то с замиранием сердца, и боюсь, и не знаю, как поступить, если это «что-то» случится со мной… Разве не странно?

    — Девчата! Мы едем в Бородино! — радостно сообщил нам Толя на другой день после каникул.
    Его давно не было видно. Пропустил он и пушкинский вечер. Оказывается, ездил с ребятами из седьмого класса выбирать место для пионерского лагеря. От него пахло лесом, березовым дымом и крепким морозом.
    — От Можайска до места шли на лыжах. Двадцать пять километров! Костры жгли. Три дня в сельской школе жили! — торопливо рассказывал он нам.
    Из мира пушкинских стихов и серенад Шуберта я с не меньшим наслаждением переходила в милую сердцу пионерскую жизнь. Ира ездила в лагерь каждое лето. Я никогда еще не была. Поехать туда — заветная моя мечта. Но мы уже выросли. Комсомольцы. Завод отправляет в лагерь только октябрят и пионеров. Правда, Толя обещал похлопотать…
    — Все улажено! — обрадовал он нас. — Вы же еще школьники. Значит, имеете право ехать на общих основаниях. Создадим пионерско-комсомольское звено. Будете мне помогать в работе!
    Толя счастлив. Он едет в лагерь старшим вожатым. Это его стихия. Когда-то Юля поражала меня преданностью пионерскому делу. В Толе ее еще больше. Недаром он всю жизнь потом посвятил ребятам.
    О Бородине семиклассники рассказывали чудеса. Огромное поле. Памятники войны 1812 года. И монастырь, построенный генеральшей Тучковой на месте сражения. В нем-то нам и предстояло жить летом. Странно. Пионерский лагерь и монастырь никак не сочетались. Почему Толя выбрал это место?
    — Да нет же, там здорово! — уверяли ребята.
    Лета я ждала с особым нетерпением. Вот уже март. Солнце. Капели. Ну быстрее же, быстрей!..
    После зимних каникул были довыборы учкома, и я стала председателем. Моим заместителем назначили Ивана Барабошева, человека, на которого можно положиться. Сильный, коренастый, с круглым, улыбающимся лицом и светлыми волосами, он был похож на молодца из сказки. Если ему что-то не удавалось, почешет затылок, крякнет и начнет сначала. Он не философствовал, как Кирилл, не стремился к власти, как Генька, но каждый, глядя на Ивана, понимал: такой не подведет. Когда много лет спустя я узнала, что он вел героическую подпольную работу в фашистском концлагере Бухенвальде, я не очень удивилась: а кто же мог это сделать, если не он?
    Ваня приглашал на особо важные заседания учкома завуча Андрея Михайловича. Сама я не решалась. Занят он был невероятно.
    Мы не совсем представляли, хотя и чувствовали, какую ношу взвалил на себя этот невысокий, худощавый и не слишком крепкого здоровья человек. Он заведовал учебной частью, вел уроки физики и математики, шефствовал над новым директором, вводя его в курс новой жизни. И наверное, не только школьной. На переменах мы часто видели их вдвоем, прохаживающихся по залу и оживленно разговаривающих. Они хорошо сочетались. Высокая культура одного жадно впитывалась другим.
    Атмосфера в школе стала чище. Нам дышалось легко. Но не хватало учителей, до сих пор не было математика. Кроме того, среди года ушли обиженные Нина Гавриловна и Раиса Львовна. Географию взял по совместительству Антон Васильевич, на немецкий пригласили какую-то грибоедовскую старушку с седыми буклями и черной наколкой. Она плохо слышала и требовала громких ответов, а сама еле шелестела. На ее уроках занимались чем угодно. Не помог и непоколебимый авторитет Андрея Михайловича. Иногда ему удавалось самому попасть к нам на немецкий. Тогда мы сидели как мыши. Но это было крайне редко. Наконец старушка сама поняла, что ее усилия бесполезны. Мы остались ни с чем.
    При таком положении приглашать Андрея Михайловича на учкомовские заседания было сложно, хотя он никогда не отказывал. Просил только предупреждать за два-три дня, и Ваня никогда не забывал этого условия.
    С таким прекрасным заместителем можно было не разрываться на части. У меня оставалось время для работы в литературном кружке. Там я читала стихи собственного сочинения. Валентина Максимовна похваливала, а Кирилл возмущался:
    — Пушкина всего наизусть знаешь, а сама ерунду пишешь!
    — По-твоему, некие вирши «наша жизнь — это сказка для нас» лучше? — ехидно спрашивала я.
    Он с негодованием отворачивался. Отношения были по меньшей мере странные. Лилька сидела теперь с Ирой и пользовалась ее полным покровительством. Мне Ира ничего не говорила, но я чувствовала: за что-то она меня осуждает. И виною тому Лилька. Один раз я не вытерпела:
    — Неужели Лилька с нами в лагерь поедет?
    — А почему бы ей не поехать? — Ира строго на меня посмотрела.
    Я пожала плечами. В самом деле, что возразишь? Но в то же время я была убеждена, что жизнь в лагере из-за этого осложнится. Мы несовместимы с Лилькой, факт, как говорит Николай Иванович. Но я не могу объяснить это Ире. Лилька опередила меня. Она всю жизнь опережала меня в некоторых вещах, и ей верили, тем более что слезы у нее лились легко.
    — Я тебе советую переменить к ней отношение. Ей сейчас несладко! — значительно проговорила Ира, не спуская с меня осуждающего взгляда.
    Вот так раз! Уж не считает ли Лилька, что я разбила ее любовь с Кириллом? С нее станет. Но Ира! Неужели она не видит!
    Поделиться обидой было не с кем. Света жила сейчас своей жизнью: ее приняли в комсомол, она готовилась ехать с нами в лагерь, кроме того, взяла шефство над Рафиком, которого от нечего делать донимали мальчишки. Один раз они заперли его в шкафу с историческими картами.
    На уроке Антон Васильевич отпер дверцу и обнаружил красного, смущенного Рафика.
    — Это они, большие болваны! — смело закричала Света. — Если вы еще раз пристанете к нему, я вас сама поколочу!
    «Большие болваны» — Генька Башмаков и Борис Блинов — рассмеялись. Но, как ни странно, шутки с Рафиком прекратились. Света теперь часто садилась к Рафику на парту, и они о чем-то болтали.
    Уф, все-таки кончился учебный год! За окнами трепетали свежие тополиные листочки, в палисаднике гудели неизвестно откуда залетевшие пчелы. Толя вернулся из очередной поездки в Бородино черный от загара и пыли, с черемуховой веткой в руке.
    — Готовьтесь! Через неделю посылаю ударку! — оповестил он.
    Ударка — бригада, на обязанности которой лежала подготовка помещения к приезду всего лагеря. Это я узнала от Иры. Она была весела, задорна и старалась примирить нас всех.
    В последний день занятий было торжественное собрание. Лучших учеников и общественников наградили подарками. Под туш заводского оркестра я получила из рук Андрея Михайловича томик стихов Пушкина. Он энергично пожал мне руку и, обдав смеющимся взглядом, проговорил:
    — «Адриатические волны»?.. «Напев торкватовых октав»?..
    Я пробиралась в свой ряд пылающая, как факел. Если бы кто-нибудь поднес к моим щекам спичку, она тут же вспыхнула бы. Не забыл! И я не забыла, хотя после этого с головой была увлечена лермонтовским «Валериком», читала его наизусть от первой до последней строчки, а отрывки из «Демона» мрачно изрекала, сидя над разлившейся весной Чаченкой: «Надежд погибших и страстей несокрушимый мавзолей…»
    Иру, как отличницу, наградили двухтомником «Войны и мира».
    — Будем читать в Бородине! — объявила она нам.
    И вот мы едем. Четыре вагона выделили для нашей галдящей оравы. Остались позади шумные проводы, громкие марши духового оркестра. У выходов, чтобы никто не выскакивал, дежурят вожатые: Леша, Миша, Тоня и Маруся. Все с завода. Начальник лагеря Паша Климов, солидный, как Пьер Безухов, то и дело проходит по вагонам. Нас берегут. Как хорошо, когда кто-то бережет и любит нас!
    Наше комсомольское звено заняло отдельное купе. Все веселятся, поют, а я взяла у Иры первый том «Войны и мира» и залезла на верхнюю полку.
    «Войну и мир» я читала прошлым летом, когда подружилась со Светкой.
    «Очень интересно», — сказала она, снимая толстый том с отцовской полки. А мне не понравилось. Раздражал французский текст, приходилось лазать в конец книги за переводом, надоедали светские разговоры и вся «ненашенская» жизнь. Более близким показался Пьер Безухов, а большеротая, кривляющаяся девчонка Наташа Ростова вывела из себя: миндальное пирожное, кружевные панталончики… Я бросила, не дочитав.
    Сейчас я начала заново. Русский текст помещался в Ириной книге сразу после французского, это было удобнее. Кроме того, он не вызывал былого раздражения. Я жалела, что не знаю этого языка. Ведь знает же его Андрей Михайлович! Я углубилась в чтение. Меня звали, тащили за ноги, предлагали то играть, то петь вместе. Я отбрыкивалась, сердилась, но с полки не слезала. Передо мной разворачивалась жизнь далекая, чуждая, но я понимала ее. Нравилась и девчонка в смешных панталончиках, с голыми плечиками. Выросла я, что ли? Не знаю, но, подъезжая к Бородину, я дочитала до Аустерлицкого сражения.
    Мы шли растянутым строем по полевой дороге. С двух сторон, зеленея, колыхалась рожь. Июньское солнце стояло над головой, в поле гулял ветер, и нам не было жарко.
    — Смотри! — толкнула меня Света. Облитый солнцем гранитный обелиск поднимался прямо изо ржи. — А вот еще!
    Теперь уже все видели среди мирного поля высокие памятники. До самого леса стояли они, как солдаты в строю. В конце поля, обнесенный кирпичной оградой, показался монастырь. В зеленой гуще деревьев блестел купол храма.
    По тропинке навстречу нам шагала ударка с улыбающимся Толей впереди. Загорелые, в трусах и майках, они бодро отдали нам рапорт. Лагерь был готов принять своих обитателей. Красногалстучная голоногая армия вошла в древние монастырские ворота и рассыпалась по сиреневым аллеям. Церкви, часовни, старые склепы, настоятельские покои, трапезные — и веселые песни, хохот, барабанная дробь, звонкие трели пионерского горна, играющего сбор… Как это совместить? Да никак! Мы и не думали об этом. По-хозяйски заняли территорию. Она наша! Разве кто-нибудь посмеет отнять? Ни в жизнь! Конечно, никто не предполагал, что через несколько лет рядом со старыми обелисками, увенчанными орлами, встанут новые, с советскими звездами, и веселый пионерский горнист, хозяином вошедший сейчас в ворота, ляжет под одной из них…
    Девочки расположились в бывшей монастырской гостинице. Наша комната на четверых была внизу. Ира — вожатая пионерско-комсомольского звена, я — председатель совета лагеря. Толя не мог обойтись без меня. В последнюю минуту предложил мою кандидатуру. Пришлось согласиться. Ведь нас взяли с условием, что мы будем помогать.
    В первые дни я ничего не могла с собой поделать. Внешне мы жили вполне современной, пионерской жизнью. Нас будил горн, мы выбегали в трусах и майках на спортивную площадку. По дороге в столовую пели нашу любимую «Вперед же по солнечным реям». И все же необычность обстановки всех нас сильно волновала. Мы бродили от памятника к памятнику, читали названия полков, сражавшихся и погибших в этих местах. И о чем бы ни говорили, имена Кутузова, Багратиона, Раевского появлялись сами собой.
    Один из местных старожилов рассказал нам легенду о создании монастыря. Не знаю, как другие, а я с содроганием представила темную августовскую ночь, огромное поле, устланное трупами русских воинов, и молодую жену генерала Тучкова, ищущую своего мужа. Она шла с фонарем, сопровождаемая верными солдатами. Мужа своего она узнала по кольцу на пальце. На этом месте и был построен монастырь, в котором молодая женщина стала настоятельницей. Вот это любовь! После этого я вполне примирилась с генеральшей Тучковой. В самом деле, как иначе могла она выразить свою верность? Ведь это давно было! Тогда в бога верили. Осуждать нельзя. Я смотрела на высокий купол храма, и он мне представлялся скорбным мавзолеем любви, как в лермонтовском «Демоне».
    — Выдумки! — сказала Ира.
    — Правда! Правда! — запротестовала Света.
    Лилька молчала. Она вообще больше молчит, особенно при мне.
    — Если у меня будет муж и он погибнет на войне, я поступлю так же! — торжественно сказала я.
    — Построишь монастырь? — расхохоталась Ира.
    — Нет. Но я буду помнить его до могилы!
    — О, как печально! — Ира воздела руки кверху. — Успокойся: войны больше не будет! Побежали! Раз, два, три!
    Мы сорвались с пригорка и пустились в лагерь на вечернюю линейку.
    Днем мы делали свои дела по подготовке к открытию лагеря, но открытие почему-то задерживалось. Из-за этого Толя ссорился с Пашей Климовым. Начальнику хотелось сделать все как можно лучше. Ожидалось много гостей.
    — Подумаешь, гости! А ребята больше недели живут без подъема флага! — возмущался Толя.
    Мы ему сочувствовали, помогали и в то же время подводили. Жизнь полна противоречий, сказал бы Кирилл.
    Однажды в лунную ночь мы завернулись в простыни и пошли по сиреневой аллее к бывшей часовне. Ее использовали теперь как кладовую.
    Мы хихикали от удовольствия, изображая привидения. В окно второго этажа нас увидели маленькие девчонки и подняли визг. Во двор выскочили вожатые и Паша Климов с фонарем. Толя догадался забежать к нам, увидел пустые кровати и все понял.
    — Вы что, с ума сошли? — разозлился он, когда мы, сбросив простыни, явились к нему с покаянием.
    В другой раз было хуже. Во время мертвого часа, устав от шума девчат, я вышла в коридор с томиком «Войны и мира». Думала примоститься где-нибудь в саду, но у выхода из корпуса стояли Паша Климов и вожатая Маруся. Я кинулась назад, а Лилька дверь заперла и не пускает. Мой громкий стук привлек внимание Паши. Он заглянул в коридор. Я едва успела спрятаться под лестницу, ведущую на второй этаж. Паша в это время подошел к нашей двери и рванул ее. На него посыпались старые коробки, ботинки, свернутые в трубку плакаты.
    — Вон отсюда! В Москву! Это Жигарев вас сюда привез. Я был против великовозрастных оболтусов в лагере! — яростно кричал Паша, барахтаясь в этом хламе.
    Я стояла рядом и ничего не понимала. Мне объяснила потом Света, что Лилька устроила эту баррикаду для меня. Я войду — а на меня все свалится! Сам того не зная, неуклюжий Паша Климов пострадал за меня.
    Огорченный Толя не стал за нас заступаться. Махнул рукой и мрачно пошутил:
    — В крайнем случае придется переселить вас в курятник!
    Курятник, полуразвалившийся сарай на окраине деревни, мы видели во время похода по окрестностям. Дело оборачивалось скверно, и мы пошли к Паше просить прощения. После долгой нотации он смилостивился. На наш взгляд, Паша хоть и напоминает внешне Пьера Безухова, на самом деле он настоящий Берг! Совсем другое дело наш Толя. Посмотрел на наши вытянутые физиономии и расхохотался. И мы поняли, что все забыто.
    Так сочетались в нас высокие мечты о верной любви и детские проказы.
    Настал день открытия. Утром со станции пришел автобус с гостями. Их встречали Ира, Лилька и Света. Я была по горло в делах. Толя то и дело гонял меня проверять, оформлен ли клуб в старой церкви, готова ли стенная газета, на месте ли горнисты и барабанщики. Время подходило к назначенному сроку, а я еще бегала в старом платье.
    — Живо переодеваться! И назад! Не забудь, что ты выносишь мачтовый флаг! — приказал взмыленный Толя.
    Я побежала к нашему корпусу. Девчата в полном параде ждали сигнала к построению.
    — Ната, знаешь, кто приехал? Ни за что не догадаешься! — оживленно говорила Света, подавая мне пионерскую форму.
    — Кто же? Кутузов, Багратион, Денис Давыдов? — перечисляла я, заправляя белую кофту в синие трусы.
    — Этих нет, а вот князь Андрей здесь.
    — Прекрасно! А Анатоль Курагин?
    — Тоже нет! Приехали Николай Иванович, Надежда Петровна и с ними князь Андрей!
    Я не слушала Свету, торопилась. Иру кто-то отозвал, Лилька стояла у окна, очень изящная, с необычайно тонкой талией и отливающими золотом волосами. Она снисходительно взглянула на мои растрепанные вихры и подала расческу.
    — Ната-а! — донеслось издалека.
    Я выбежала, завязывая на ходу галстук.
    Чтобы сократить путь, я свернула на сиреневую аллею возле стены храма и остановилась как вкопанная. Передо мной в белоснежном кителе с фуражкой в опущенной руке стоял князь Андрей. «…Невысокий, очень красивый брюнет в белом мундире…» Да, да. Так! Он был чисто выбрит, и на крутом подбородке играло солнце.
    — Это вы?! — ахнула я.
    — Я. Здравствуй.
    — Князь Андрей?
    — Нет. Просто Андрей, по батюшке Михайлович.
    — Мне сказали, что приехал князь Андрей!
    — Ах, да! — Он охотно принял игру, отступил назад и учтиво поклонился, смеясь глазами.
    На соседней аллее зашуршали шаги, и нетерпеливый голос Толи позвал:
    — Натка! И куда она задевалась?
    Я стояла не шевелясь.
    — Вас, кажется, ищут, графиня?
    «Графиня» посмотрела на свои голые, исцарапанные от лазанья в подземный ход под часовней коленки и по-заячьи прыгнула в кусты.
    — Наконец-то! — облегченно вздохнул Толя, передавая мне мачтовый флаг.
    Я приложилась горячим лицом к блестящему, прохладному кумачу.
    Толя, в белом костюме с ярко алеющим на груди галстуком, сдал рапорт начальнику лагеря. Сопровождаемая ассистентами под звуки марша, я вышла из ворот с развевающимся флагом в руках. От волнения ничего и никого не видела. Все слилось в один большой, разноцветный, сияющий круг. Но ноги мои твердо ступали по земле, а руки четко делали свое дело. Я прицепила флаг к шнуру и посмотрела на Пашу Климова.
    — Флаг поднять! — скомандовал он.
    Оркестр густо, торжественно заиграл «Интернационал». Три сотни рук взметнулись в пионерском салюте. Я потянула шнур, и алое полотнище сказочной жар-птицей медленно поползло вверх. При последних звуках гимна оно развернулось на острие мачты и заплескалось в синеве неба. Я закрепила шнур. Все было сделано. Теперь я могла вместе со всеми спокойно слушать приветствия гостей. Но первый момент был так хорош, что я мысленно все время возвращалась к нему.
    Андрея Михайловича я больше не видела, да и не хотелось. Пусть он останется в моей душе на некоторое время пригрезившимся князем Андреем. Света правильно заметила сходство. Да его и действительно трудно узнать без бороды. Помолодел, похорошел. Ребята повели его осматривать местность. Рассказывали, что он долго стоял на бугре, откуда Пьер Безухов наблюдал ход Бородинского сражения, — знаменитой батарее Раевского. Волнистые дали, озаренные солнцем памятники, начиная от наполеоновского в Шевардине и кончая кутузовским в Горках, привели его в восторженное состояние. Он, к удовольствию ребят, прочел наизусть лермонтовское «Бородино», нигде не запнувшись. И очень хотел найти деревню Князьково, где смертельно ранили Андрея Болконского. Но это было невозможно. Да и времени не оставалось. Автобус с гостями отходил сразу после обеда.
    Я должна была участвовать в спортивном празднике на Багратионовых флешах. Состязались по прыжкам в длину. Толя велел мне не очень наедаться за обедом, а я и вовсе не пошла в столовую. Села в тени памятника возле леса и стала думать, что такое счастье. В голову пришла странная мысль: а вдруг это и есть самое лучшее в моей жизни? И больше никогда-никогда ничего подобного не будет? Ни подъема флага, ни радостных ребячьих лиц, ни сиреневой аллеи с «князем Андреем», будто сошедшим со страниц «Войны и мира»…
    …Свое первенство по прыжкам я проиграла Лильке. Она откровенно радовалась, а я так была полна своими новыми мыслями, что и не заметила провала. Толя удивленно пожал плечами: на тренировках я прыгала чуть ли не на метр дальше! Но разве в этом дело? Мне все равно было хорошо. Я смотрела в постепенно темнеющее небо и ждала появления звезд. Июньские дни очень длинные. Звезды загораются уже после отбоя. Но сегодня особый день. Отбой будет в двенадцать часов, когда потухнет праздничный костер.
    На костровой площадке вожатые Леша и Миша навалили хворосту целую гору. Он вспыхнул таким гигантским столбом, что младшие ребята в восторге подняли визг. Счастье на земле продолжалось. Пришли жители села Семеновского с гармошкой. Началась самодеятельность.
    Когда совсем стемнело, я тихонько встала и, повинуясь какому-то неясному желанию, пошла к воротам. На них смутно светилось название лагеря. Я шагнула в темный провал и окунулась в тишину, как в воду. Над пустой сиреневой аллеей сияла чистейшая, без единого пятнышка, луна. Белый свет струился по листьям.
    «Князь Андрей, это вы?» — шепотом начала я повторять утренний диалог. «Вас, кажется, ищут, графиня?»
    Меня снова искал Толя. Он бежал сюда от нашего корпуса.
    — Ты расстроилась из-за прыжка? Брось, дело поправимое.
    — Поправимое! — с готовностью согласилась я.
    — Но остальное все хорошо? — уже менее уверенно спросил он.
    — Очень хорошо, милый Толя! Просто отлично! — воскликнула я и побежала к костру.
    Он еще пылал. Я протиснулась между Ирой и Светой и запела со всеми вместе.

О ЧЕМ ПЕЛА РАКОВИНА

    Как сильно дуют в этом году февральские ветры! Высокими скалистыми гребнями уложили они снега на полях и вдоль дорог. Ткнешь палкой в острую верхушку такого гребешка, и осыплется он, как сухой песок.
    Мы взяли со Светой за правило кататься по утрам на лыжах. Я с грохотом съезжала с крыльца к Чаченке и встречалась со Светой возле дачи доктора Гиля. Отсюда мы вместе ехали по розовой от солнца, крепкой целине к ромашкинскому лесу. Ветер кидал в лицо режущую снеговую пыль, больно сек щеки, и выдержать долго такую пытку было невозможно. Со смехом возвращались домой и ехали в школу.
    А в школе скука. Уже началась вторая половина девятого класса, а мы все никак не раскачаемся. Не могу понять, отчего это происходит. Я с таким нетерпением ждала осени. После пионерского лагеря в Бородине с его праздничной жизнью, возвышенными впечатлениями казалось, что и в школе начнется что-то особенное. Не началось. Андрей Михайлович был строг, сух и говорил с нами только по делу. Будто не приезжал он к нам в тот незабываемый июньский день, не стоял, как Пьер Безухов, на батарее Раевского, не являлся в образе князя Андрея в сиреневой аллее и никогда не говорил других слов, кроме: «Классное собрание будет на шестом уроке», «Срок сдачи тетрадей истекает завтра». Правда, на переменах он часто вел особый разговор с Кириллом Сазановым и Борисом Блиновым, но мы не прислушивались. Перед уроком иногда он улыбался, отвечая на вопросы Сони Ланской или Люси Кошкиной. Но с нами — ни о чем. Будто не было в классе ни меня, ни Светы, ни Иры, никого из тех, кто ездил в лагерь. Однажды мы втроем — я, Ира, Света — стояли в закутке возле учительской и вспоминали что-то лагерное.
    — Помнишь Багратионовы флеши? — громко спросила Света, скосив глаза в сторону.
    Мимо нас деловитой походкой прошел Андрей Михайлович. Он, конечно, слышал, но не задержался, не вступил в разговор.
    «Не хочет — не надо! — сердито думала я. — Вот Николай Иванович любит вспоминать свою поездку в лагерь, не гордится!»
    И правда. Николаю Ивановичу мы все свои летние проказы раскрыли, и он трясся от смеха, слушая, как Паша Климов барахтался в хламе.
    — Это ему на пользу. Спеси поубавится! — говорил он, вытирая глаза платком.
    А школьная жизнь шла своим чередом. На уроке литературы я сделала доклад об изображении светского общества в романе «Война и мир». Разнесла это общество с необыкновенным удовольствием и даже положительным дворянам Ростовым и Болконским с князем Андреем во главе здорово досталось. Пусть не зазнается!
    — Ну, это ты слишком! Нельзя валить всех в одну кучу! — возмутилась Валентина Максимовна.
    — А что? Чуждый классовый элемент! Правильно! — вдруг поддержал меня Генька Башмаков.
    Но остальные не согласились. Соня Ланская горячо доказывала передовую сущность князя Андрея.
    — Андрей Болконский и сейчас может служить нам примером честности, принципиальности, силы духа! — восторженно говорила она. — И такие люди есть!
    — Кто же? — поинтересовалась Валентина Максимовна.
    — Андрей Михайлович, например. Разве он не такой? — покраснев, но твердо произнесла Соня.
    Все зашумели, начали сопоставлять. Выходило много схожего, вплоть до внешности. Но я это и без них знаю. Никто ведь не видел его в белом френче, задумчиво стоявшего на сиреневой аллее. Только об этом я никогда никому не скажу. Пусть думают, что я прямолинейная, ограниченная… Что хотят!
    Урока не было. Кричали ребята. Кричала Валентина Максимовна, доказывая что-то свое. На стол мне шлепнулась записка: «Поздравляю с приобретением ценного союзника — комсомольского вождя Геннадия Башмакова!»
    Я посмотрела на ухмыляющегося Кирилла и вздрогнула, как от удара. В начале этого года действительно произошло что-то непонятное: Генька Башмаков, зазнайка и себялюбец, стал секретарем комсомольской организации.
    К концу прошлого года в нашем классе было девять комсомольцев и четыре в седьмом. Всего тринадцать. И жизнь у нас шла вполне сносно. После лагеря мне захотелось работать пионервожатой в шестом классе. Там у меня много маленьких приятелей. Толя, конечно, ухватился за это обеими руками. Председателем учкома после перевыборов стал Ваня Барабошев, и я с легкой душой занялась пионерами.
    — А я думала, ты меня сменишь! — расстроилась Ира, узнав об этом.
    Ей тоже хотелось перейти в отряд. Чтобы ее утешить, я предложила сделать комсомольским вожаком Гришу. Был же он у нас в Немчиновке отличным секретарем. На том и порешили. Но мы не знали всех козней Геньки. Он жаждал власти. Не раз ходил в райком жаловаться на Иру. А на перевыборном собрании выступил с такой критикой ее работы, что ее кандидатура сама собой отпала. Ира потом плакала не от того, что ее не выбрали, а от обиды, что несправедливо оговорили. Правда, в ее защиту сказал несколько слов Николай Иванович, но это не решило дела. Выборы-то проводили комсомольцы! Против Геньки голосовали только четверо, в том числе я и Ира. Восемь человек голосовали за него. О Грише впопыхах никто не вспомнил. Представитель райкома комсомола тоже поддержал Геньку. Все-таки умеет Генька втирать очки.
    — Что же мы наделали? Он теперь задерет нос выше кремлевской башни! Карьерист он самый настоящий! — сказала я Николаю Ивановичу после собрания.
    — Ничего! Пусть поработает! Увидим! — неопределенно ответил директор.
    Да и в самом деле, что теперь делать?
    Первое, о чем сказал нам Генька на другой день, — это о своей власти над нами:
    — Вы за меня не голосовали — хорошего от меня не ждите!
    — Прекрасное начало! — съязвила Ира.
    — Завидуешь? — хмыкнул Генька, удаляясь от нас.
    Мы не были высокого мнения о Башмакове, но такого все-таки не ожидали. Важная гусиная поступь, закинутая голова-дынька.
    — Постой, кого же он мне напоминает? — схватила я Жорку за рукав, когда Генька проходил мимо, делая вид, что занят глубокими мыслями.
    — Родька номер два, — отчеканил Жорка.
    Вот это да! Боролись против Родьки, свалили его, а он снова возродился! Значит, пока еще нет этим родькам конца. Немножко другая внешность, а все остальное такое же. И та же самоуверенность: «У меня будете по-другому поворачиваться!» Это же Родькина фраза. И тот же самолюбивый до тупости вид: начальник!
    — Обидно, что ему в райкоме поверили, — сказала Ира.
    Толя тоже был удивлен, даже присвистнул:
    — Чего вы этого гусака выбрали?
    Нам это так понравилось, что с этих пор иначе как гусаком Геньку не называли.
    Мы с Ирой занялись своими отрядами, много бывали с Толей в пионерской комнате и понемногу забыли, что у нас вообще есть комсомольский секретарь. Дальше важной походки, гордого гусаковского вида Генька не шел. Он упивался собственным величием.
    — Я хотел в комсомол вступить, но, пока у вас такой «умный» шеф, этого, конечно, не будет! — с кривой улыбкой сказал Кирилл.
    Но Кирилл — ладно. Он такой еще путаник, что ему не мешает и подождать. Но к нам и хорошие ребята из восьмого класса не шли, смеялись над Генькой. Вот так вожак!
    Кроме того, у меня появилось еще одно осложнение: новая учительница математики Вера Петровна, родная сестра Надежды Петровны. Но разница между ними была потрясающая. Крикливая, добрая, влюбленная в свой вытяжной шкаф Надежда Петровна ничем не напоминала своей подтянутой, стройной и строгой сестры. Вера Петровна вся была как логарифмическая линейка — гладкая, узкая, точная. Знала она свой предмет досконально. Андрей Михайлович не мог с нею соперничать да и не пытался.
    — Я любитель, а она специалист! — с улыбкой сказал он нам. — Кесарю — кесарево, богу — богово!
    — Зато вы такой же специалист в физике! Однако вам не мешает это быть человеком! — смело выкрикнул Кирилл.
    Андрей Михайлович с удивлением посмотрел на него, слегка покраснел, что с ним редко бывало, быстро ответил:
    — Все, что мы делаем, не должно нам мешать быть вежливыми, особенно по отношению к женщинам!
    После этого класс почтительно встал при входе Веры Петровны и долго выжидал, пока она вынимала что-то из портфеля.
    — Не теряйте времени! — тонким, стеклянным голосом прокричала она.
    Мальчишки скептически переглянулись: не оценила учительница их вежливости. Стоит ли стараться в следующий раз?
    Да, время у нее было рассчитано до секунды. Притом она пребывала в непоколебимом убеждении, что ее объяснение всем должно быть понятно с первого раза. Тому, кто не понимал, она откровенно говорила в глаза:
    — Тогда вам нечего делать в девятом классе!
    Когда таких, кому «нечего делать», накопилось довольно много, она со вздохом сказала:
    — Прискорбно, что у вас не было в восьмом классе настоящего математика. Придется все грехи брать на свои плечи!
    Помня слова Андрея Михайловича о вежливости, ей никто не возразил, но за классного руководителя обиделись. Кто же тогда настоящий, если не он?
    Справлялись с требованиями Веры Петровны полностью только Игорь Баринов, Жорка и, как ни странно, Рафик.
    Остальные кряхтели. Света тут же возобновила занятия с Игорем. А я попала в тиски между собственной гордостью и презрением учительницы, сразу поставившей меня на низшую ступень:
    — Я знаю, вы проявляете большие способности по литературе, но у меня вы нуль!
    Вера Петровна единственная из педагогов называла нас на «вы».
    Нулевое состояние. Его трудно определить. Возможно, оно повлияло на мое настроение вообще. Я снова начала в себе сомневаться. Может быть, уйти из школы, как Аня Сорокина?
    — Брось! — протестовал Жорка. Он теперь был старостой класса и горячо болел за каждого. Я же была как-никак давним другом. — Давай вместе готовить уроки. Приходи по утрам ко мне. Или я к тебе. Ты же можешь! Вспомни прошлый год!
    Ира и вовсе подскочила от такого моего решения:
    — Да ты что! Одну меня на съедение «гусаку» оставляешь? Мы еще должны с ним рассчитаться! Не смей никуда уходить. Ты пожалеешь. Не распускай нюни!
    А февральские ветры все дуют, завивают в тонкие крутящиеся столбики снег на крыше… По алгебре я кое-как вылезла, а по геометрии и тригонометрии торчат крупные «неуды» в журнале.
    — Странное сочетание? — с недоумением сказал Андрей Михайлович на классном собрании, рассматривая мои четвертные отметки. — Восемь «отлично», два «уда» и два «неуда»! Такое может быть только у эмоционально неустойчивого человека. Для него главное не сам предмет, а тот, кто его ведет. Нравится учитель — прекрасно! Не нравится — все кувырком! Так, по-моему, обстоит дело с математикой.
    — С физикой у нее тоже не лучше! — дерзко заметил Кирилл и сверкнул в мою сторону насмешливыми глазами.
    В наступившей тишине было слышно, как гыкнул Генька Башмаков и тут же испуганно затих.
    — Ну что ж! — помолчав, ответил Андрей Михайлович. — Замечание, как говорится, не в бровь, а в глаз!
    Он прошелся вдоль доски, покачал головой, улыбнулся чему-то своему и что-то записал на ходу в маленькую книжечку. Собрание повел Жорка.
    «Эмоционально неустойчива! — с досадой думала я. — Значит, сегодня люблю — завтра ненавижу! Так, что ли? Нет уж, Веру Петровну никогда не полюблю. Тут я устойчива!»
    Бывают люди несовместимые друг с другом. В таком случае даже учитель может ненавидеть ученика, хотя по своему положению не имеет права этого делать. Вера Петровна любила все стройное, четкое, аккуратное и легко поддающееся влиянию. Я была несобранна, ершиста и непокорна.
    «Самая некрасивая девушка в классе!» — сказала она про меня. Удивилась и не поверила, когда Валентина Максимовна сообщила, что этой дурнушкой интересуется самый красивый юноша. «Чушь», — сказала она.
    Меня раздражал ее тренькающий, стеклянный голос и то, что она воспринимала людей только по способности к математике. Знает математику — хороший человек. Не знает — плохой.
    Почти у половины «неуды»! Вера Петровна считала главным педагогическим методом беспощадную требовательность и жесткость.
    — Поменьше нянчитесь с ними! — советовала она Андрею Михайловичу.
    Странный упрек. Строгости и суровости достаточно у него было и так. Но и человечности много. Кирилл правильно заметил. Как он смеялся с нами! Вера Петровна считала это недопустимым. Тяжелая, железная тишина стояла на ее уроках.
    Нет, о математике как о предмете я, конечно, не думала. Андрей Михайлович прав. Я сражалась с преподавателем, вся внутренне щетинилась против него. Быстрый, стеклянный голос Веры Петровны рассыпался в прах, не достигая моего мозга.
    Другое дело было с физикой. Ее я учила, хотела показать себя с лучшей стороны, но по дороге к доске у меня все вылетало из головы. Если еще учитель не смотрел на меня, дело кое-как шло. Но стоило ему быстро поднять на меня глаза, как всякое соображение кончалось.
    Контрольные работы писала спокойнее и поэтому гораздо лучше.

    — Ой, как метет! — жаловалась Света, кутаясь в поднятый воротник.
    Мы бежали домой со станции поздним вечером. Было трудно говорить от залетавшего в рот снега. Неожиданно припомнились давние стихи Поэта:
Гудела земля от мороза и вьюг,
Корявые сосны скрипели,
По мерзлым окопам с востока на юг
Косматые мчались метели…
И шла кавалерия, сбруей звеня…

    Мужественная кавалерия! Какие времена были! А тут математика, каменно-бездушная Вера Петровна и слабенький ветерок, который мы не в состоянии перенести!
    Надо обязательно навестить Поэта. Как он там в своей комнате со светящимися аквариумами и поющей раковиной? Я живо представила его раковину, буровато-розовую, с загнутыми внутрь зубчатыми краями. Когда-то мы с Валей по очереди прикладывали ее к пылающим от волнения ушам и слушали глухие всплески моря. Во всяком случае, мы были уверены в этом.
    «Пойду в первый же свободный день! Вот кто скажет нужное бодрое слово!» — подумала я, а вслух спросила:
    — На лыжах пойдем завтра?
    — Что ты! — испугалась Света. — Завтра контрольная по тригонометрии. Поеду заниматься с Игорем!
    Да. Контрольная. От нее не уйдешь. Я просмотрела вечером синусы, косинусы, тангенсы, котангенсы и безнадежно закрыла тетрадь.
    — Папа, научи меня столярничать! — крикнула я отцу, строгавшему что-то в комнате при кухне.
    — Была бы парнем — научил! — весело отозвался отец и вошел ко мне в комнату с сидящей на плече кошкой.
    От него шел густой смешанный запах сосновой стружки и столярного клея. Есть же на свете простая хорошая жизнь! Почему я не парень?
    Я поехала в школу на час раньше. Все-таки что-то грызло душу. Ветер стал тише. По высоким сугробам скользило солнце. Февраль. Последний месяц зимы. Я села в теплый вагон и с любопытством заглянула в развернутую газету, которую читал мужчина в шинели.
    Большое тяжелое лицо с ястребиным взглядом занимало четверть страницы. Поэт! Это его фотография! В его доме она висела над постелью сына. «Наверное, написал новое стихотворение», — подумала я.
    — Умер! — тихо сказал мужчина в шинели, и только тут я обратила внимание на черную рамку.
    — Умер? — шепотом спросила я.
    Как же так? Еще вчера мне вспомнились его стихи, и я собиралась пойти к нему. Значит, теперь этого никогда не будет? К кому же идти?..
    Я бежала к школе, дыша открытым ртом. Почему-то казалось, что вокруг солнца плавают темные круги. Из второй смены еще никого не было. Не вбежала, влетела в физический кабинет. Пусто. Только в углу, у окна, возле Игоря Баринова сидели Света, Лилька и еще кто-то. Все враз недоуменно подняли головы. А я — сама не могу понять, как это случилось, — кинулась к лаборантской и рывком открыла дверь. Андрей Михайлович тут же поднялся из-за стола.
    — Умер! — сказала я, останавливаясь перед ним.
    — Кто? — с тревогой произнес он и пододвинул стул, на котором только что сидел сам.
    — Умер, умер… — бессмысленно повторяла я.
    Он торопливо налил в стакан воды из какой-то колбы и, расплескивая, поднес мне.
    — Не надо. После. Понимаете, умер Поэт! А я к нему хотела пойти… И не успела. Полтора года не была…
    — Ах, вот что! — Он наклонил голову, стараясь переключиться на мою волну. — Да… Я видел сегодняшние газеты… Так ты хорошо знала его? — Он приблизился ко мне, лицо его приняло сочувственное выражение. — Вот ты какая, оказывается, впечатлительная!
    И все-таки он был растерян, не сразу решил, как поступить дальше. Пододвинул стул.
    — Сядь. Расскажи!
    Я рассказывала какими-то отрывками, страшно неровно. Мелькали пионерские галстуки, салюты, пруды с тритонами, аквариумы — строчки стихов…
    — Нет, нет, это не то! Вы не поймете! Я плохо рассказываю… — бормотала я.
    — Нет, отчего же? — тихо ответил он и о чем-то задумался.
    В наступившей тишине стали слышны возня и смех ребят за стеной. С неожиданной резкостью прозвенел первый звонок на урок. Жизнь настойчиво напоминала о себе. Ее ничто не могло остановить.
    — Контрольная по тригонометрии! — с ужасом проговорила я и, схватив с пола портфель, выскочила из лаборантской.
    В классе все стояли ко мне спиной, приветствуя Веру Петровну. Я скользнула на заднюю парту рядом с Рафиком, будто всю жизнь здесь сидела, и уставилась на доску.
    Вера Петровна всегда давала только один вариант. Она гордилась своей зоркостью и уверяла, что у нее никто не посмеет списать. Малейшую попытку заглянуть в тетрадь к соседу она отмечала галочкой на полях. Две такие галочки — и «неуд» обеспечен!
    Она, конечно, заметила, что я не на своем месте. Я объяснила это сломанной крышкой на своей парте. Это была правда. Крышка все время отскакивала. Но ведь не мешала же она мне раньше! Вера Петровна пожала плечами, но оставила меня в покое.
    Взволнованная всем происшедшим, я смотрела на написанные на доске примеры и ничего не соображала… Лицо Поэта в черной рамке… Лицо Андрея Михайловича с задумчивыми глазами… Поющая морская раковина, побуревшая от времени…
    — Решай! Не сиди! — шевелит губами Рафик и с тревогой косит на меня добрый черный глаз.
    Тетрадь моя чиста. Даже не переписаны задачи.
    — Списывай! — опять шепчет Рафик — и снова в свою тетрадь.
    К нам медленно, как кошка к воробьям, подходила Вера Петровна. Но не дошла. Кто-то заинтересовал ее в другом ряду.
    Чтобы не привлекать внимания, я переписала задание с доски. Но что толку? Вдруг Рафик сталкивает мою тетрадь и лезет за ней под парту.
    — Что такое? — дрожит стеклянный голос Веры Петровны.
    — Нечаянно уронил! — лопочет Рафик, что-то быстро перекладывает, и в результате передо мной лежит его работа с полным решением, а моя тетрадь у него.
    «Эх, в конце концов, Вера Петровна не Андрей Михайлович! Можно и надуть разок. „Неуд“ мне сейчас никак нельзя получить!» — лихорадочно думаю я и делаю отчаянную попытку разобраться в записях Рафика. Вроде даже что-то ясно. Ну, а дальше что делать? Краем глаза вижу, что Рафик пишет заново решение в моей тетради, стараясь подгонять почерк под мой.
    Со звонком все работы сданы и уложены аккуратной стопочкой на учительском столе. Вера Петровна не терпит промедлений. На чем остановилась, на том и сдавай! Хоть лопни!
    — Ну и скандал будет! — говорю я Рафику.
    — Не будет. Я нарочно сделал две ошибочки небольшие, чтобы не было подозрений. «Удик» обеспечен! — искренне радуется Рафик. — Только не понимаю, чего ты дрейфишь? Все так просто. Давай объясню!
    И действительно не очень сложно. По крайней мере, у Рафика я все поняла. Не потому ли, что очень уж доброжелательно были устремлены на меня его большие детские глаза? Ничего не поделаешь. От отношения к учителю многое зависит, если не все! Теперь бы я эту несчастную контрольную решила запросто одна.
    А может быть, милый добрый Рафик прав? Чего я, в самом деле, дрейфлю перед этой стеклянной, оловянной, деревянной Верой Петровной, да еще и узкой, как логарифмическая линейка!
Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед…
Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.

    Да, так было! Только сейчас он не откроет их. Приходит все же момент, когда человек не может открыть глаза. Но тогда вступает в силу то, что называется эстафетой поколений:
Чтобы в этом крохотном
Теле — навсегда
Пела наша молодость,
Как весной вода.

    Мы идем по чисто выметенной московской улице, крепко сцепив руки, и видим, как далеко впереди вслед за высоко поднятым красным гробом гарцует эскадрон молодых кавалеристов. И: «Трубы. Трубы. Трубы. Поднимают вой!..»
    Ушедших оценивают по тому, что они оставили в сердцах живых. Так сказал он сам. Не зря же я знала его с детских лет!
    — Ира! Даем бой Башмакову. Дальше терпеть нельзя! — решительно говорю я.
    — Есть! Только надо хорошо подготовиться. Провала не должно быть! — с готовностью откликается Ира, и мы крепко сжимаем друг другу руки.
    …За контрольную по тригонометрии я получила «уд». Но не тот человек Вера Петровна, чтобы поверить в ученика. Вызвала к доске и гоняла пол-урока. Сначала потребовала объяснить, как я решила контрольную. Потом дала новые задачи. Я вытерпела только потому, что собиралась давать бой Геньке Башмакову. Накануне он величественным жестом остановил меня и сказал, что на комсомольском собрании будет обсуждаться моя неуспеваемость и что выговор мне обеспечен с занесением в личное дело. Генька любил строгие меры и высокие слова.
    — Обсуждай! Только имей в виду: и мы тебя обсудим, еще покрепче! — с вызовом сказала я.
    Ира меня здорово ругала за этот срыв. Сами ему даем карты в руки. Генька, конечно, не поверил. Заносчиво расхохотался. В роли секретаря он считал себя неуязвимым. Сейчас он был раздосадован моим удачным ответом по математике. Зато Рафик ликовал. Он был моложе нас всех, небольшого роста, как шестиклассник. Над ним часто потешались большие парни. А на самом деле оказалось, что он лучше многих. Обращаться к Рафику за помощью было легко и просто.
    Мы долго думали с Ирой, как взяться за Башмакова. Фактов было сколько хочешь: полгода ничего не делает, ни одного собрания толком не провел, страдает зазнайством, манией величия. Оскорбляет комсомольцев на каждом шагу. Недавно обозвал Иру выскочкой, меня — еще хуже. Ни о какой дружбе в организации и говорить не приходится. И не шел к нам никто. Кажется, дальше ехать некуда. Но Генька повадился каждую неделю ходить в райком, и там его почему-то ценили. Вот он ничего и не боялся.
    — Я вам вот что советую, — сказал нам Толя, — сходите в заводское бюро комсомола, поговорите с Сашей Шафрановым.
    Мы с Ирой обрадовались: в самом деле, на заводе нас знают по прошлогоднему лагерю и уж в добром совете не откажут.
    С Сашей Шафрановым, секретарем заводского бюро комсомола, мы столкнулись у самой проходной.
    — Уходишь? А мы к тебе! — разочарованно протянули мы.
    — Надолго? — поинтересовался Саша и, взглянув на ручные часы, жестко определил: — Десять минут — и не секунды больше!
    Нам казалось, что этого совершенно достаточно, и мы обрадованно закивали. А вышло — больше часа. Саша забыл, куда ему надо идти, а мы не напоминали.
    — Интересное дело! — возбужденно говорил Саша, поправляя большие роговые очки, сползавшие на нос. — О пионерах мы постоянно ведем разговор, вожатых в школу посылаем, отчеты их слушаем, а о том, что там есть комсомольцы, не подумали! Позовите Марусю Шехтер! — крикнул он кому-то.
    Вошла высокая кудрявая девушка.
    — Знакомься, Маруся, со школьным комсомолом! — представил нас Саша.
    А мы эту Марусю давно знаем. Она и в лагерь приезжала, и в школу не раз приходила на праздничные вечера. Она детским сектором на заводе заведовала.
    — Отлично я знаю этих пионерочек! — сказала Маруся.
    — Отстала от жизни! — усмехнулся Саша. — Комсомолки они. Сядь и послушай. Там помощь нужна!
    Срочно собрали бюро, и оно решило взять шефство над нашей ячейкой; к нам прикрепили Марусю Шехтер, а на собрание, которое будет по поводу Башмакова, придет сам Саша.
    — Готовьтесь! Но чтобы все обоснованно было! — сказал он нам.
    В школу мы примчались окрыленные. По дороге нам пришла в голову еще одна мысль.
    — Когда, ты говоришь, будет комсомольское собрание? — спросили мы у Геньки.
    — Скоро! Вот в райком схожу! — важно ответил он.
    Мы обратили внимание, что Генька стал носить синие галифе и сапоги. Совсем как ответственный работник.
    — А он, пожалуй, пошел дальше Родьки! — сказал Жорка.
    Ира не знала, кто такой Родька, пришлось вкратце рассказать.
    — Как портят такие люди жизнь! — возмутилась Ира. — Нечего их терпеть! Начнем со стенгазеты!
    Это и была наша мысль: прохватить до собрания Геньку в нашей газете «Красный факел». Редактором был Гриша. Он тут же согласился поместить фельетон в очередном выпуске. Писать поручили мне.
    — Газета должна выйти через три дня! Срочное дело! — сказала Ира.
    Фельетонов я никогда не писала, и пришлось здорово попотеть. Но получилось. Я обыграла прозвище «гусак», которое дал Геньке Толя. Настоящего имени не указала. Просто «одного гусака» избрали на ответственный пост. А дальше рассказывалось все, как на самом деле.
    Около газеты собрались почти все ребята старших классов. И хотя фельетон без подписи, все догадались, что это я. Даже обидно: неужели так прозрачно? И Геньку, конечно, все узнали. Хохот стоял громовой. Кто-то позвал его самого. Не знаю, но, будь на месте Геньки, я бы прочла и молча отошла, задумавшись над выводами. Генька же раскричался:
    — Кто позволил?
    — А что? Особая цензура должна быть? — спросил Гриша.
    — Со мной, во всяком случае, надо было согласовать!
    — Много ты с нами согласовываешь!
    — Я это вырву! Перечеркну! — завопил Генька.
    — А в чем, собственно, дело? Какое ты имеешь отношение к этому «гусаку», о котором написано? — пожал плечами Кирилл.
    — Я знаю, что это за «гусак»! — потеряв себя, орал Генька.
    — Ах, это твой личный друг? Извини, я не знал! — с усмешкой сказал Кирилл и окончательно вывел из себя Геньку.
    Тот со злобой схватил газету и разорвал ее на куски. Нам грозно сказал:
    — Завтра назначено комсомольское собрание с обсуждением вашего поведения! А о тебе, — ткнул он в меня пальцем, — будет специальный разговор! И в райком сообщу. Так и знайте!
    Генька помчался в райком, а мы позвонили на завод.

    Такого собрания у нас еще не было. Кроме нас, тринадцати подростков, в пионерской комнате сидел Саша Шафранов, Маруся Шехтер, Леша Карабанов — члены заводского бюро комсомола, Николай Иванович, Толя и, наконец, инструктор райкома комсомола, молоденький восемнадцатилетний парень, очень удивившийся присутствию заводских комсомольцев.
    Генька стоял за столом красный, вспотевший и никак не мог начать говорить. Нашего стратегического хода он не ожидал и при всей своей гусаковской гордости растерялся.
    — Может быть, пора? — спросил Саша.
    — Да, — кивнул Генька и, напыжившись, громко, как, наверное, и готовился, сообщил об открытии собрания.
    Но повестка прозвучала неожиданно бедно: обсуждение плохой успеваемости комсомолки Дичковой и потом «разное». Мы с удивлением переглянулись: где же инцидент со стенной газетой?
    Мою успеваемость обсудили в пять минут. Я честно сказала, что запуталась в математике и в ближайшее время догоню. По тригонометрии уже исправила. Остался один «неуд» по геометрии.
    — Предлагаю комсомолке Дичковой вынести выговор! Кто «за» — поднимите руки! — вдруг решительно сказал Генька.
    Я опешила, растерянно посмотрела на Иру.
    — Если мы за каждый «неуд» будем выносить выговор, то что же делать с серьезными проступками? — спросила она.
    — У нее и серьезное есть! — вспылил Генька. — Подрыв авторитета секретаря ячейки, по-твоему, пустяк?
    — А об этом еще не было разговора! — отрезала Ира.
    Об истории с газетой заводские комсомольцы ничего не знали. Пришлось рассказать, как было, вплоть до печального конца: уничтожения Генькой газеты на глазах у всех!
    — Дело действительно серьезное. Его и обсудим. А комсомолке Дичковой дадим неделю на исправление плохой отметки! — решительно сказал Шафранов, пересевший к инструктору райкома и о чем-то с ним поговоривший.
    Если б Генька хоть немного подумал над случившимся, осознал свою неправоту, наверное, все могло кончиться и не так плохо для него. Но он был слишком высокого мнения о своей персоне, считал других ничтожными, не имеющими права даже самую малость покритиковать его.
    — Ты считаешь, что в фельетоне не было ни капли правды? — спросила Маруся Шехтер разбушевавшегося Геньку.
    — Ни капли! Это происки моих врагов — Дичковой и Ханиной!
    — А как же с фактами? Собраний не было ни одного, политбеседы не велись, новых комсомольцев не принимали в свои ряды. Я уж не говорю о твоем зазнайстве, оскорблении товарищей, — мягко убеждала Маруся.
    — Вранье! Ничего этого не было! — яростно отрицал Генька.
    — Вранье? — вскричал справедливый Иван Барабошев. — Не знаю точно, как остальное, а уж зазнайство из тебя так и лезет!
    — Ага! Я теперь понимаю, в чем дело: меня хотят спихнуть и сесть на мое место! Ира Ханина старается! Ну что ж! Пожалуйста! Ешьте! — по-бабьи всхлипнул Генька и кинулся было вон.
    Его крепко схватил за руку Николай Иванович, усадил рядом с собой. Но все было бесполезно. Никакие добрые слова убеждения не доходили до Генькиной дынеобразной головы. Устали все. И представители, и ребята. Инструктор райкома сам предложил переизбрать Геннадия, хотя посреди учебного года такого делать не полагалось. Но тут случай особый. Выбрали Иру. Причем единогласно. Получилось и в самом деле, будто она для себя старалась, и она отказывалась. Но ребята уперлись на своем. Поддержали ее кандидатуру и Шафранов с Марусей Шехтер.
    — Так надо! — сказал Саша. — У тебя есть опыт. Ребята тебе помогут, а с Марусей вы и вовсе подружитесь!
    — Главное, чтобы совесть была чиста! — улыбнулась Маруся.
    Совесть у Иры была чистой. О своем благополучии она никогда не беспокоилась. Быть хорошим комсомольским вожаком, а потом партийным руководителем ей предстояло всю жизнь.
    Андрей Михайлович…
    Вот с ним что-то разладилось. И я не могу понять почему. Где-то в глубине души мне стыдно за свой необдуманный порыв. Ворвалась, как буря, к занятому человеку, наговорила бог весть чего.
    Николай Иванович сразу сказал бы: «Короче. Через десять минут иду в райком!» Безукоризненно вежливый Андрей Михайлович не прервал меня ни разу. Но с тех пор прошел почти месяц, а он так и не спросил меня ни о чем. Опять наглядный урок «светского» воспитания?
    «Разладилось? Ну и пусть! Зато „гусака“-Геньку мы победили!» — утешала я себя и честно старалась забыть обо всем остальном.
    Давно прошли февральские метели. Влажный, сероватый март сгонял с полей снег, обнажал знакомые пригорки.

«И ВЕЧНЫЙ БОЙ…»

    Лето мы снова провели в Бородине. Но на сей раз не пионерами — куда уж семнадцатилетним! — а помощниками вожатых. Такую должность придумал для нас Толя. Заводское начальство пошло навстречу, разрешило бесплатное питание. Что-то вроде первого заработка. Дома были довольны и с радостью нас отпустили.
    Но напрасно искала я в милых местах повторения прошлого. Оно безвозвратно ушло. Потускнел купол монастырского храма. Сиреневые кусты казались поредевшими, и ничей призрак больше не появлялся в аллеях. Только памятники бессмертной славы по-прежнему вздымались ввысь и сверкали на солнце. Мы располагались под ними со своими пионерами и рассказывали им то, что еще совсем недавно слышали сами.
    По вечерам, когда ребята засыпали, мы ходили гулять при луне. Но уже не было прошлогодних шалостей. Разговоры в основном велись о будущем. В одну из прогулок мы с Ирой твердо решили, что станем педагогами.
    — Как Валентина Максимовна или как Вера Петровна? — шутя спросила Ира.
    — Не той и не другой. Мы их смешаем вместе и разделим пополам! — ответила я.
    — И прибавим немножко Андрея Михайловича!
    — Почему же немножко?
    — Много не осилим! — засмеялась Ира.
    — Жорка тоже хочет преподавать! — вспомнила я.
    — Вот он пусть возьмет от него все! — сказала Ира, и мы бегом помчались в лагерь.
    Начинало светать….
    …Толя по-прежнему оставался старшим вожатым в школе. Ни о какой другой профессии он не помышлял.
    — Не надейтесь! — смеялся он. — Вы еще своих детей приведете ко мне в отряд!
    Каждую осень он придумывал что-нибудь новое. В прошлом году создал духовой оркестр из самых озорных мальчишек и назвал его музвзводом. У музыкантов была форма цвета хаки, как у военных.
    В этом году он носился с идеей пионерского театра. И чтобы все было как в настоящем, вплоть до костюмов и декораций.
    Самое неожиданное то, что в театр записались наши десятиклассники: Жорка, Кирилл, Ваня Барабошев и Соня Ланская.
    — Теперь вам осталось только надеть короткие штаны и пионерские галстуки, — съязвил Генька Башмаков. Он ходил с видом несправедливо пострадавшего и ни в чем не участвовал.
    — А ты чего отстаешь? Будем «Отелло» ставить, некому подлеца Яго играть! — отплатил Кирилл.
    Генька промолчал. Кирилла он побаивался.
    Я смотрела на наших парней и не могла понять, какая произошла в них перемена. И свои, и не свои! Ходят солидные, разговоры ведут тихие, в основном о научных открытиях. Сразу видно: выпускники! Но в чем-то и прежние. Кирилл ничего не сказал мне при встрече. Но на первом же уроке — причем физике! — кинул записку: «Очень рад тебя видеть. А ты?»
    Я ответила на литературе: «Как поживает твоя философия?»
    Он долго грыз ноготь, что-то сочинял. Наконец прислал через Рафика бумагу:
Оставь хвалебный гимн, не порти лиру,
Когда поешь о жизни, о любви!
Не погружайся в философические бредни,
Когда ты истину стараешься найти!

    Вот так поворот! Неужели покончено с Кантом, Спинозой и прочими? Удивлению моему не было границ. Я взглянула на великолепную, хорошо причесанную шевелюру Кирилла и еще больше удивилась: таким франтом он раньше не был!
    — Ната Дичкова! Ты долго еще будешь смотреть на своего любезного? — вдруг раздался над моим ухом голос Валентины Максимовны.
    Все прыснули, обрадовались случаю позубоскалить.
    — А чем не Ромео? — выкрикнул кто-то. — Красив, кудряв!
    — Джульетта хоть и комсомольская, но сойдет! — пискнула Люся.
    — Главное — взаимность! — протрубил в сложенные ладони Генька.
    Довольный Кирилл улыбался во весь рот. Я с досадой отвернулась. Очень люблю Валентину Максимовну, но… Сама себе урок испортила! Среди непрекращавшегося смеха с трудом можно было уловить ее голос. Наконец она в сердцах стукнула толстой книгой по столу:
    — Маяковского читайте! Он идет сразу за Горьким!
    До звонка так порядка и не было. Но на перемене все занялись своим, будто и не было бузы на уроке. На меня никто не обращал внимания. Проходя с Ирой мимо группы ребят, я услышала негодующий голос Кирилла:
    — Что там читать-то у этого Маяковского? Поэзия должна звучать, как музыка в консерватории, а не как стук молотка по железу.
    — Надо спросить у Андрея Михайловича, принимает ли он Маяковского. Уверен, что нет! — сказал Блинов.
    — Знаешь, Ната, мне почему-то кажется, что из-за Маяковского будет буча! — прошептала Ира, прислушиваясь к репликам ребят.
    — Ну да! Отличный поэт! — уверенно ответила я, хотя, к стыду своему, очень немного знала о нем. Просто вспомнились рассказы Гриши о том, как его старший брат слушал Маяковского в Политехническом музее.
    Но Ира оказалась права. Вокруг Маяковского тогда не утихали горячие споры. У него было много противников. Прошло всего четыре года со дня его трагической смерти. Ее объясняли по-разному. Кирилл и Борис Блинов попали как-то на лекцию одного из яростных противников поэта. Вернулись оттуда в полном убеждении, что Маяковского забудут через пять лет.
    — Блок — это другое дело! — восторженно говорил Кирилл, по-прежнему теребя свою шевелюру.
Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд,
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцанье красных лампад…

    Последние строки он почти шептал. Бальмонт, Северянин, Брюсов, Блок — все смешалось в его мохнатой голове. Его покоряло звучание: «Кто-то шепчет и смеется сквозь лазоревый туман…»
    — Но у Блока есть «Двенадцать»! — напоминала Ира.
    — Это не характерно! — отмахнулся Кирилл.
    Мне он написал:
    «Если тебя пленили „адриатические волны“, то пленят и „темные храмы“. И еще: „Одинокий, к тебе прихожу, околдован огнями любви…“»
    Ничего не пойму! Я и Прекрасная Дама — смешно! Мне у Блока нравится другое: «И вечный бой… Покой нам только снится!» Или: «О, весна без конца и без краю…»
    К уроку Маяковского мы готовились, как к бою. Из парней можно было надеяться только на Гришу. Ваня Барабошев и Жорка были равнодушны к поэзии. Жоркины сочинения умещались на одной страничке. Ни в какие диспуты он не вступал. Я с грустью вздыхала: не получится из него педагога, как Андрей Михайлович!
    Но где был он сам в это время? Занятая разбором противоречивых отношений с Кириллом, спорами о поэзии, я забыла о нем. Что-то разладилось в прошлом году да так и осталось. Может быть, поэтому я и не замечала его внимательных, изучающих глаз, перебегающих с меня на Кирилла. Иногда меня толкала в бок Света, но я отмахивалась. Все мои силы уходили сейчас на литературную борьбу, как я про себя называла свои стычки с Сазановым и Блиновым.
    И вот этот день настал.
    — Владимир Владимирович Маяковский! — торжественно возвестила Валентина Максимовна и повесила на доске портрет.
    Большеглазый, нахмуренный, с волевым, крепко сжатым ртом, пролетарский поэт с презрением смотрел на нас, как бы спрашивая: «А ну, кто тут против меня? Выходи!»
    На задних партах раздалось хлопанье крышками. Кирилл, Борис Блинов и еще трое с гордым видом, нарочно тяжело топая, ушли с урока. Ну и откололи! Такого поворота мы не ожидали. С кем же бороться? Все остальные притихли, как мыши.
    — Наплевать! — вдруг разъярилась Валентина Максимовна, но почва из-под ног у нее все-таки была выбита.
    Вводную лекцию прочла сумбурно, неуверенно, постоянно оглядывалась на дверь. Мы с Ирой разочаровались. На парте у нас лежали томики с закладками. Открыть их так и не пришлось.
    Но Валентина Максимовна не пошла жаловаться на бунтарей. Решила сама справиться, и мы оценили ее мужество. Вот вам и мягкая учительница! Нет, отступать мы не собираемся. План Валентины Максимовны одобрили: она раздала темы для самостоятельных докладов мне, Ире, Грише.
    — Слово сверстников, — сказала она, — прозвучит для них более убедительно. А я вас поддержу!
    Да, но будет ли нас слушать эта самоуверенная пятерка?..
    Я сидела два дня в читальне Исторического музея, стараясь проследить путь Маяковского. Дома у меня библиотеки не было, а Ире ее книги нужны были самой.
    Читала подряд, без разбора, и перед глазами почему-то начал вырисовываться прежде всего человек, с его сомнениями, любовью, страданиями и — крепкими убеждениями.
    — Ну вот, вам не понравился мой рассказ о Маяковском — послушайте своих товарищей! — сказала Валентина Максимовна на следующем уроке, но она еще и рта не успела закрыть, как на задних партах выстрелами хлопнули крышки.
    Пятеро во главе с Кириллом, решив до конца бойкотировать Маяковского, гуськом тронулись к выходу. А вслед за ними встал весь класс, будто ветром подняло. Это уже было страшно. Валентина Максимовна вскрикнула жалобно, по-птичьи и умоляюще подняла руки, но в следующую секунду она уже радостно размахивала ими: в дверях, обводя класс спокойным взглядом, стоял Андрей Михайлович.
    — Разрешите присутствовать? — обратился он к Валентине Максимовне и, услышав ее поспешное «да-да», прошел в конец класса, где сидел Рафик. У этого мальчишки почему-то никогда не было соседей.
    Ясно, что уйти теперь никто не мог, и бунтующая пятерка села на место. А я уже была у стола: мне предстояло первое слово. Не могу сказать, чтобы я оказалась на высоте. Пропали куда-то уверенность и задор. Звуки выходили из горла хриплые и невнятные. «Но это же провал! Для чего же я сидела не разгибаясь в Историческом музее?!» — с ужасом подумала я, взглянула на волновавшуюся за меня Свету и, сделав усилие, постепенно разошлась. В конце вообще все было на высшей ноте:
Сочтемся славою —
                          ведь мы свои же люди, —
пускай нам
                общим памятником будет
построенный
                   в боях
                             социализм.

    Я замолчала, а строки Маяковского, казалось, звенели в воздухе. Никто не шевельнулся, но и не захлопал, как в восьмом классе. Кирилл хмуро смотрел поверх меня на доску и что-то соображал.
    — Можно задать вопрос? — спросил он.
    Я приготовилась, но вопрос был не ко мне.
    — Андрей Михайлович! Мы привыкли вам верить: как вы относитесь к Маяковскому?
    — С восхищением. Студентом бывал не раз на его выступлениях!
    Это было неожиданностью, и Кирилл поперхнулся.
    Андрей Михайлович понял его.
Иль вам, фантастам, иль вам, эстетам,
Мечта была мила, как дальность,
Иль только в книгах да в лад с поэтом
Любили вы оригинальность? —

    с улыбкой прочитал он Брюсова, недавно пройденного нами.
    Вот тут раздались хлопки. Начала Соня Ланская, восторженно вскочившая с места, подхватили все. Кирилл был сражен.
    Доклады затянулись на два урока. Потом все хором попросили Андрея Михайловича рассказать о выступлениях Маяковского, которые он слышал. Впервые после уроков задержались все без исключения.
    Слух о всезнании Андрея Михайловича с новой силой распространился по школе. К нам приходили девятиклассники и выспрашивали подробности. Мой внутренний разлад, возникший в метельный февральский день почти год назад, как-то сам собой кончился. Меня переполняла гордость, радость и еще что-то непонятное, большое, отчего я не могла глубоко вздохнуть. Воздух останавливался где-то в середине груди.

    Декабрьская поземка неслась по улице, обвивала колени, забивалась в ботики. До уроков мне нужно было поговорить с Толей о работе моего отряда, и я торопилась, весело обгоняя прохожих. Но что это! Над входом в школу висит флаг с траурным бантом на древке. Странно! Вчера был выходной. Сегодня третье декабря. Дома я ничего не слышала. Радио у нас нет. Отец лежал больным… Всего один день, как оторвалась от жизни, и вот уже…
    — Ната! — Бледная Ира ждала меня у раздевалки.
    — Что такое? Почему флаг? — затрещала я.
    — Киров убит… В ночь с первого на второе…
    — Кто?..
    — Неизвестно. Вражеская вылазка!
    Господи, сколько уже было этих вылазок! Стреляли в Ленина, убили Воровского, Урицкого, еще раньше Баумана. Семнадцать лет всего Советской власти. Еще очень мало, чтобы враги могли успокоиться. Среди трудных и радостных будней до нас то и дело доходили слухи о возможной войне, о нападении на нас. Мы знали о приходе фашистов к власти в Германии, в Италии. Мы должны быть бдительными и стойкими. Враг может ходить среди нас, подосланный контрразведкой.
    В зале был большой траурный митинг. На уроки расходились тихо. Никто не вспоминал о сражении за Маяковского. Кирилл молча грыз ногти.
    Через два дня железной колонной мы шли на Красную площадь. Мы были полны негодования, ненависти и готовности немедленно начать бой с врагом. Но наше время еще не наступило. До боев оставалось почти семь лет.
    …О бунте «пятерки» против Маяковского задним числом узнал Николай Иванович и вызвал нас с Ирой для объяснения.
    — Да ничего, все успокоилось, — сказала Ира.
    — Понимаете, не такое время, чтобы относиться безмятежно даже к маленькому проступку. Через полгода вы понесете в жизнь то, чему вас учила школа! — волновался Николай Иванович. — Сколько комсомольцев в вашем классе?
    — Четырнадцать!
    — Меньше половины? Вот что: надо поставить крепкого старосту из комсомольцев!
    У нас снова была Люся Кошкина. Жорка заделался директором пионерского театра и с увлечением репетировал роль Фурманова в пьесе «Чапаев». Ира осталась секретарем ячейки, я возилась с пионерами, Ваня с учкомом, Гриша с газетой…
    — Может быть, Лилю Рубцову? — перебирала Ира.
    — Не потянет! Твое это дело, Ната! — твердо сказал Николай Иванович.
    — А отряд? Нет. Не хочу! — решительно восстала я.
    Работать в своем классе и постоянно воевать с Блиновым, Сазановым и прочими мне не улыбалось. Тем более что пришлось бы тесно соприкасаться с Андреем Михайловичем. Меня это больше всего страшило… Пионеры — самое милое дело!
    — В отряд может пойти Рубцова. Дело не сложное. Здесь важнее!
    — Но меня могут не выбрать! — высказала я последнюю надежду.
    — А комсомольцы на что?
    — Башмаков, например, будет против, сама за себя я тоже говорить не могу, — цеплялась я за любые возможности.
    — Брось, Ната, — вмешалась Ира. — Многие некомсомольцы тоже будут за тебя, я знаю!
    — Идите! А я еще поговорю с Андреем Михайловичем! — отпустил нас Николай Иванович.
    Старостой меня выбрали почти единогласно. Против были только Башмаков и Блинов. Наверное, в душе была против и Лилька, но виду не показала, подняла «за». Люся Кошкина с удовольствием сдала мне дела. Она с первого класса занимала эту должность, если не считать прошлого года, когда ее сменил Жорка, что ей здорово надоело. Кроме того, у нее возникли какие-то таинственные отношения с Блиновым, которые интересовали ее куда больше.
    После собрания я робко подошла к Андрею Михайловичу. До сих пор по общественной работе я имела дела с Толей. Тут, конечно, сложнее.
    — На мой взгляд, времени до выпуска не так уж много. Наша задача — вовремя каждому помочь. Ну а относительно всего остального — твоя инициатива, — деловито сказал мне Андрей Михайлович, поглаживая чисто выбритый подбородок. Глаза его блуждали где-то поверху и ни разу не остановились на мне.
    «Ну и ладно!» — с непонятной обидой подумала я и села разлиновывать тетрадь.
    Полугодие мы закончили неплохо. Еще висело над всеми недавнее трагическое событие — убийство Кирова. Это же событие послужило поводом для открытия пионерского театра. Толя выбрал для начала пьесу «Чапаев» по роману Фурманова. Для этого пришлось отправиться в Театр им. Моссовета и переписать пьесу от руки. Репетиции шли в школе с утра до вечера. Толя хотел показать революционный пафос и героику гражданской войны.
    — Сейчас это самое важное! А ваш Кирилл со своим «Отелло» пристает! К месту ли в эти дни? Да и не пионерская это тема! — объяснял нам Толя.
    Мы были согласны и с нетерпением ждали открытия. Кроме того, интересно посмотреть Толю в роли Чапаева. Этой роли он никому не доверил. И как мы потом увидели, был совершенно прав.
    Постановка пьесы «Чапаев» состоялась незадолго до Нового года. Все сделали сами: костюмы, декорации, световое оформление. Жорка — Фурманов — в солдатской гимнастерке и с наганом в кобуре то и дело появлялся в зале: заодно отвечает за осветительные приборы. Волнение неописуемое. Нетерпеливая ребятня шумит, требует! Наконец раздвигается занавес. Появляется Толя — Чапаев — в папахе и бурке, встреченный аплодисментами. Похож! Как он это сделал? Ребята радостно переглядываются. Постепенно все затихают, и спектакль идет при напряженном внимании. Хоровая песня «На диком бреге Иртыша» прозвучала так, что у нас мороз по коже пробежал. А Толя? Мы не узнавали его. Вдохновенное лицо Чапаева глядело на нас. Он вел свою конницу в бой так, будто это был настоящий, самый что ни на есть необходимейший бой, вслед за которым наступит такая прекрасная жизнь и такая тишина, какой не было со дня сотворения мира!
    — Ира, что же это такое, Ира?! — страстным шепотом без конца повторяю я, и что-то большое, сильное поднимается внутри, чего нельзя да и не надо останавливать. Я оглядываюсь назад и вижу, что все чувствуют то же самое. Ах, Толя, Толя! Какой же ты волшебник! Правильно, что ты никогда не уйдешь от ребят.
    После спектакля Андрей Михайлович пришел к нему сам, крепко пожал руку:
    — А вы ведь артист! И артист истинный, Анатолий Сергеевич!
    — Нет, куда уж там! Я — вожатый! — слабо улыбнулся Толя. Но видно было, что он счастлив.
    Успех достался и на долю Жорки. Он шел домой, не снимая комиссарской формы.
    — Давно это было, а такое впечатление, что сейчас! — удивленно говорил он.
    — Потому что бой продолжается и сейчас! — убежденно сказала Ира.
    — И будет всю жизнь! — подхватила я. — «Покой нам только снится»…

    Слова Андрея Михайловича о том, что он с удовольствием примкнет, если я предложу что-то интересное, не давали мне покоя. Думала я об этом и после знаменитого чапаевского спектакля. Самое время сделать что-то особенное, запоминающееся. Но что? Поход в театр? Литературный вечер вроде того, пушкинского? Политбой с десятиклассниками соседней школы?.. Все это не годилось, потому что не раз было.
    Выручил Николай Иванович, сам того не подозревая.
    — Вот, полюбуйтесь! — с возмущением сказал он, когда мы с Ирой зашли по какому-то делу к нему в кабинет.
    — На что? — спросила я, оглядываясь.
    Николай Иванович молча ткнул пальцем в пункт отчета, лежавшего у него на столе.
    — «Какая работа ведется в подшефной сельской школе?» — прочла Ира и удивилась: — А разве у нас есть такая школа?
    — Ха! — насмешливо произнес директор. — И вы не знаете? Я тем более. До меня еще прикрепили к нам Голицынскую школу. Прежняя начальница (Николай Иванович всегда иронически вспоминал свою предшественницу) ничего мне об этом не сказала. Да и в роно только вчера вспомнили. В общем, прошляпили мы, факт!
    — Ох, и здорово! — закричала я.
    Меня словно обожгло: вот оно, интересное дело! К такому Андрей Михайлович обязательно примкнет! От восторга я перекрутилась на одной ноге.
    — Что с тобой?
    Ира постучала пальцем по своему лбу, а Николай Иванович недоуменно пыхнул папироской.
    — Нет-нет, я не сошла с ума. Но через два дня каникулы, и мы поедем в эту школу всем классом!
    — Думаешь, согласятся? — усомнилась Ира.
    — Обязательно согласятся, потому что с нами поедет Андрей Михайлович. Он сам сказал, если что…
    — В таком случае все в порядке. И меня выручите. Сам бы поехал, да зачеты в институте начинаются! — подвел итог директор и бесцеремонно выставил нас за дверь.
    Это было по-товарищески, и мы не обиделись.
    Сначала, как и думала Ира, мое предложение встретили в классе унылым завыванием, кто-то даже свистнул.
    — Хотели в театр… — недовольно начала Люся Кошкина.
    — А вместо этого поедешь «в деревню… в глушь, в Саратов»! — насмешливо продекламировал Борис Блинов.
    — На меня не надейтесь. Я сам в деревне живу! — важно объявил Генька.
    Но на него мы меньше всего надеялись, даже лучше, если его не будет с нами.
    — Одни поедем? — вдруг спросил Кирилл.
    Вот как! Он согласен. Это уже кое-что значило.
    — С Андреем Михайловичем! — поспешила заверить я, хотя он еще и понятия не имел о нашей затее.
    — Но, ребята! — взяла слово Ира. — Это дело добровольное. Обязательно должны ехать только комсомольцы. Голицынская школа у нас на совести!
    Генька сделал вид, что это его не касается, а на остальных имя Андрея Михайловича, как всегда, произвело свое действие. Девчонки стали обсуждать, в чем поедут, где достать валенки. Борис Блинов пересел к Кириллу, дав этим понять, что он «за».
    Оставалось получить согласие самого Андрея Михайловича. Вот опозорюсь, если откажется.
    Я сунулась в лаборантскую — заперто. В учительскую — пусто. Где же он? В тревоге сбежала по лестнице вниз, обжигая руку о гладкие перила. И как раз вовремя: в пальто и черной каракулевой шапке-пирожке, он быстро шел к выходу. Тут уж не до раздумий. Поспеть бы! Я галопом забежала вперед и, сама не могу понять, как это получилось, произнесла его имя наоборот:
    — Михаил Андреевич…
    Язык у меня прилип к нёбу, и все заготовленные слова куда-то испарились.
    — Уж лучше «Юрьевич»! Почетнее! — серьезно возразил он, но со дна его глаз поднималась и разрасталась лукавая смешинка. Не выдержав, он искренне рассмеялся! И все вдруг стало простым и легким.
    Оказывается, он уже знал обо всем от Николая Ивановича. На завтрашнем классном собрании установим день выезда.
    Странно, но казавшаяся поначалу малопривлекательной поездка в деревню всех воодушевила. Составили список вещей, назначили завхозом Свету, а Соню — массовиком. Мальчишки избрали командиром похода Жорку. Он начертил карту маршрута, определил порядок выезда: москвичи садились в поезд 3 января в 9 часов 3 минуты, в третий вагон. Цифра «3» была объявлена магической. По пути следования в третий вагон подсаживались группы из разных населенных пунктов: Кунцева, Немчиновки, Баковки вплоть до Одинцова. Каждую группу встречали громовым «ура!». Наша, немчиновская, была самая многочисленная. Мы ворвались в вагон с песней, оглушив дремлющих пассажиров. Москвичи подхватили. Даже презиравший «пионерскую шумиху» Кирилл, наш философ, что-то басил себе под нос.
    Я взглянула на Андрея Михайловича. Его, казалось, забавляло все происходящее перед ним. Он сидел на тесной скамейке между Соней и Люсей, раскрасневшимися от счастья, и улыбался, когда мальчишки сталкивали друг друга с места, падали в проход между скамьями. Наверное, считал, что молодым, здоровым, засидевшимся в душном классе парням следует немного размять кости.
    — Представь, если бы на его месте была Вера Петровна! — шепнула мне Ира, но это было настолько нелепо, что мне не захотелось представлять.
    И все-таки Кирилл не был бы Кириллом, если б упустил момент поговорить на «умные» темы.
    — Как вы определяете, что такое жизнь? — обратился он в минуту затишья к Андрею Михайловичу.
    — Фонтан! — не задумываясь ответил тот.
    Все переглянулись, не зная, смеяться или принять глубокомысленный вид. Кирилл покраснел:
    — Почему фонтан?
    — Ну, не фонтан, — легко согласился учитель, но я уже видела знакомые лукавые искорки в его глазах и первая засмеялась.
    Обрадованные ребята присоединились. Борис Блинов дернул Кирилла за рукав, чтобы он сел. Так и не получилось серьезного философского разговора, который, как мы понимали, сейчас был не к месту.
    Поезд подошел к нашей конечной остановке. Тишина заваленного снегом поселка, блестящая, накатанная санями дорога привели всех в размягченное состояние, и в то же время мы не забывали, что сейчас явимся в сельскую школу в роли благодетелей, и немножко важничали. С собой мы взяли плакаты, книжки, кое-что из старого спортивного инвентаря для подарков, а для себя — запас продуктов. Тяжелые рюкзаки еле-еле тащили Ваня с Жоркой.
    Мы уже порядочно отошли от станции, а школа не показывалась.
    — Наверное, такая развалюха, что и не приметишь сразу! — сказал Кирилл и промчался мимо меня вперед.
    — А не она ли? — кивнул Андрей Михайлович на белое двухэтажное здание, похожее на больницу. Низенький, крепкий забор, просторный, чисто выметенный двор.
    — Слишком шикарно для села! — хмыкнул Борис Блинов.
    Почему-то подшефная школа представлялась нам вроде нашей немчиновской, деревянной, только без мезонина и обязательно по уши в сугробах.
    Но это была именно она, наша подшефная, о которой мы не имели понятия, хоть и числилась она за нами уже три года.
    Смущенные, вошли мы на крыльцо, застланное новыми рогожами. Стряхнули снег специальными веничками. Кто-то заботливо следил за всеми этими удобствами. Оказалось, чудесный старичок директор!
    Он был очень рад нам и тут же послал за ребятами-активистами. То, что мы узнали о Голицынской школе, надолго сбило с нас столичную спесь. Мы и мечтать не могли ни о таком большом зале, ни о механическом пианино, играющем бетховенскую Лунную сонату. Странно было видеть, как сами собой опускались и поднимались клавиши, будто их нажимал человек-невидимка. Андрей Михайлович как встал около инструмента, так и не отходил. Заинтересовался, как мальчик.
    Прибежавшие деревенские ребята повели нас осматривать мастерские, крольчатник, инкубатор. Показали заваленный глубоким снегом сад и огород. Было видно, что снег натаскивали в сад специально: чтоб деревьям теплее было.
    — Кто же всем этим занимается? — поинтересовались мы.
    Голицынские гордо переглянулись:
    — Сами! У нас специальные бригады созданы: садоводы, зоологи… Наш Иван Дмитриевич всему нас научил!
    Наверное, тот самый старичок, который нас встретил. Он же распорядился накрыть стол, и нас посадили обедать. Аппетитно дымилась рассыпчатая картошка, похрустывали на зубах крепкой засолки огурцы — продукт огородной бригады. Да-а… По сравнению с ними мы были просто бездельниками. А еще задавались: шефы!
    — Куда же мы свои продукты денем? — озабоченно шептала завхоз Света.
    И правда! Не тащить же их обратно. Да и неудобно.
    И вдруг мы увидели, что Андрей Михайлович таинственно постукивает пальцем по столу. Ну как же мы не догадались, что наша колбаса и белые городские булки будут хорошим дополнением к сельской снеди! Ух, наконец-то и мы как-то себя проявили. Стало легче. А потом организовали общую самодеятельность. Тут выяснилось, что мы лучше подготовлены, и снова обрели уверенность. Лилька пела романсы, Жорка и Соня представили отрывок из «Чапаева». На прощание выпустили общую стенгазету-«молнию».
    Домой возвращались поздним вечером. Вышли на безлюдную сельскую улицу и обомлели. Ночь была морозная, с бесконечным черным небом, так густо усеянным звездами, что казалось, из-за тесноты они срывались, роились в воздухе, гроздьями оседали на снегу и продолжали блестеть там. И все вокруг нас на большом пространстве искрилось и переливалось мелкими сине-зелеными огоньками.
    — Ты знаешь, я никогда не видел ничего подобного! — услышала я сбоку голос Кирилла. — И на тебя опустилась звездочка. Вот она, на воротнике!
    Он что-то снял у меня с плеча толстыми от перчаток пальцами и побежал вперед, остро скрипя башмаками. Я оглянулась, ища глазами Андрея Михайловича: нравится ли ему эта колдовская ночь? Но он по-прежнему шел между Люсей и Соней и слушал их щебетание. Что-то кольнуло меня в грудь, будто острая снежинка попала туда. Шумный день с беготней, выступлениями и разговорами показался далеким-далеким, а синяя звездочка на снегу стала расплываться и подступать к глазам.
    Что это? Неужели я хочу заплакать? Но ведь не из-за чего. Все так хорошо! Даже то, что мы оказались никуда не годными шефами. По крайней мере, не будем зря зазнаваться.
    — Правда, Ира? — спросила я.
    Она молча пожала мне руку. Наверное, в эту минуту думала о том же.
    Впереди раздался мягкий, слегка срывающийся бас Кирилла:
    — «Выхожу один я на до-ро-гу…»
    Что-то с ним сегодня особенное творится. Хотя песня вполне подходящая к обстановке…
    Я снова оглянулась. Андрея Михайловича не было. Рядом с Люсей шел Борис Блинов. А где же он?
    — Когда видишь такую ночь, то особенно остро сознаешь, что жизнь бесконечна! И в этом ее великий смысл! — кому-то говорил он совсем близко, но за поднятыми воротниками ребят и покрывшимися инеем шапками я не могла его разглядеть.
    «А как же фонтан?» — подумала я, и на душе вновь стало весело. В юности так легко переходишь из одного настроения в другое.

«ВЕСНА, ВЕСНА…»

    Март — месяц коварный. То прижжет щеку жарким солнечным лучом, то вдруг пустит в лицо пургой: вчера мы не могли уехать в школу — выпал метровый слой снега, остановились поезда. Продрогшие на станции в напрасном ожидании, мы со Светой согласились пойти к Лильке домой. Соблазнились топящейся голландкой и печеной картошкой. У Лильки я бываю редко. В последний год и вовсе не была ни разу. Но ей что-то приспичило. Прямо умоляла:
    — Все равно ведь в школу не попадем! Посидим у меня, поболтаем, картошку попечем!
    Одна бы я не пошла. Но со Светой можно. Своего рода амортизатор. Вспоминали, конечно, пионерский лагерь в Бородино. Вспоминать зимой о лагере — самое милое дело. Да и было о чем вспомнить.
    — Говорят, у тебя с Андреем Михайловичем на какой-то аллее свидание было? — как бы невзначай спросила Лилька, облупливая подгоревшую картошку.
    — Не с ним, а с князем Андреем! — миролюбиво ответила я, удивляясь про себя: каким образом она об этом пронюхала? Я же никому ни слова не говорила, даже Светке!
    — Хи-хи! — тоненько засмеялась Лилька, хитро на меня посматривая. — Ловко увертываешься!
    — Да! Не веришь? Спроси у Светы: она видела, как он приехал!
    — Видела! В белом мундире по кавалерии! — серьезно говорит Света, хотя ей очень смешно. Ведь это она придумала первая назвать его князем Андреем.
    — На князя глаз закидываешь? — гнет свое Лилька, делая вид, что понимает нашу игру. На самом деле она хочет выведать совсем другое. Может быть, и позвала меня с этой целью.
    — Да. Царь мне надоел. Хочу попроще! — беспечно отзываюсь я и чувствую, что здорово отомстила.
    Лилька перестала улыбаться. Отряхивает руки и скучным голосом предлагает поиграть в лото. Но мы уходим. Непринужденность исчезла. Оставаться дальше нет смысла. Хотела ужалить меня, а попала в себя. И всем плохо…
    — Не понимаю, что случилось? — недовольно бубнит Света, проваливаясь по колено в снег на просеке.
    — Разве ты забыла, что царем себя именует Кирилл?.. «Я царь — я раб…» — напомнила я.
    — А-а! — протянула Света и замолкла.
    — Светка! Честное слово, я не нарочно! Лилька сама напросилась! Мы же пришли есть картошку, а не счеты сводить. А она полезла в душу с сапогами!
    — А тебя князь Андрей очень интересует? Стоит ли о нем страдать? Он недосягаем! Многие обожглись…
    — Да нет! Вовсе нет! Глупость какая-то! — не на шутку рассердилась я.
    И в Светкином вопросе, и в Лилькином хихиканье меня больно задевала какая-то нечистота, грубое снижение идеала, утвердившегося в моей душе с той необыкновенной встречи в сиреневой аллее. Сказать, что им «интересуюсь» или, еще хуже, «закидываю глаз», — значило глубоко оскорбить то неприкосновенное, тайное, что берегла в себе… Нет, нет. Ничего они не понимают! Зачем же лезут? А царя своего пусть разорвут на части, мне не жалко! Странное дело! У меня нет никаких особых отношений с Кириллом, все на виду. А между тем многие уверены, что я виновница Лилькиного несчастья. Самое обидное, что так думает Ира и молчаливо осуждает меня.
    Так было вчера. А сегодня бегут ручьи, на ослепительно синем небе сияет солнце, кричат как ошалелые грачи. Березы, густо усеянные растрепанными черными гнездами, шевелятся как живые.
    Я стою на площадке вагона и, заглушая стук колес, выкрикиваю:
Вселенная в мокрых ветках
Топорщится в небеса.
Шаманит в сырых беседках
Оранжевая оса,
И жаворонки в клетках
Пробуют голоса…

…Ах, мальчики на качелях…

    Мой милый Поэт, как чист и светел его мир! В нем нет места глупой ревности, зависти, подозрениям…
    Вчера в классе из-за нас, загородников, было пусто, и сегодня нам бурно обрадовались. Еще бы! Ввалилось четырнадцать человек, принесших запах талого снега, обнажившейся земли — в общем, наступающей весны, которая в городе ощущается гораздо беднее.
    — Может быть, нам открыть окно, и мы услышим трубные звуки? — пошутил Андрей Михайлович.
    Он в черном парадном костюме, надеваемом в особых случаях, чистейше выбрит, с понимающими и от этого чуть грустными глазами.
    Какой-то тугой комок тихо таял у меня внутри, будто островок последнего зимнего снега. Я ни на кого не смотрела. А то еще подумают бог знает что. И в то же время остро завидовала хорошенькой Соне Ланской, которая смело подошла к Андрею Михайловичу и что-то спросила. Он с веселой и нежной улыбкой ответил, вежливо ожидая, не спросит ли она еще чего-нибудь. Недосягаем он, наверное, только для меня. Вон Люся Кошкина тоже что-то щебечет, и он охотно кивает головой…
    Громкий треск заставил всех обернуться: Кирилл и Ваня тянули засохшую створку окна.
    — Подождите! — молодо крикнул Андрей Михайлович. — Завтра может снова выпасть снег. Март любит поозорничать!
    И все вдруг успокоились, сели, зешелестели учебниками. Он умел ему одному известным шахматным ходом, по словам Гришки-шахматиста, поставить всех на место. В чем это заключалось? В нем самом или в том, что оставлял в нас?
    Он обвел класс посерьезневшим взглядом, обдумывая, кого бы вызвать, на секунду задержался на мне, потом решительно переключился на Жорку. Мгновенный испуг прошел, и я снова погрузилась в свои думы.
    Начиная с зимы, в классе стояла особенная, насыщенная атмосфера влюбленности, как в доме Ростовых. Милые, похорошевшие девчонки и выросшие, с темным пушком на губах и подбородках мальчики неудержимо тянулись друг к другу. Ваня Барабошев то и дело оборачивался, чтобы увидеть круглое личико белокурой Верочки Нестеровой, и блаженно улыбался румяным веснушчатым лицом. Голубоглазая красавица Люся Кошкина, оставив институтское обожание Андрея Михайловича, была без памяти влюблена в Бориса Блинова. Вечером их не раз видели на Тверском бульваре. Даже пуританин Жорка исподтишка посматривал на Иру Ханину. И по-моему, ей не было это безразлично. Всем нам исполнилось в эту весну по восемнадцать лет. «Пора надежд и грусти нежной…»
    Самое невероятное творилось с Кириллом. Он забрасывал меня записками, главным образом с цитатами из Монтеня или Ларошфуко — французских мыслителей. У меня собралась целая стопка. Я читала и не отвечала. В самом деле, что можно было ответить на такое: «Главное наслаждение в любви — любить! Поэтому бывают более счастливы те, кто питает страсть, чем те, к кому ее питают»?
    «Ну и будь счастлив! Чего ты от меня хочешь?» — недоумевала я. Ведь ни одного живого слова он мне не сказал. Только цитаты! И все же каждая его заумная записочка, сопровождаемая Лилькиным всевидящим взором, возбуждала во мне чувство вины и неловкости. Все были уверены, что у нас настоящая любовная переписка.
    На переменах Кирилл, вызывающе глядя на меня, обольщал девочек из восьмого и девятого классов. Они охотно откликались на болтовню красивого, щеголяющего умными изречениями десятиклассника. От этого мне тоже было неловко, и я старалась уйти куда-нибудь подальше.
    Сегодня я избрала закуток около учительской, где когда-то Лилька исповедовалась Ире, и спешно дочитывала «Поднятую целину» перед уроком литературы. Шум, царящий на перемене, не мешал мне. Шолоховский Давыдов удивительно напоминал нашего Николая Ивановича, даже словечко «факт» было у них общее. «Обязательно скажу ему об этом!» — решила я.
    — Ната! Интересная новость! — подскочила ко мне Света.
    — Ладно. После! — отмахнулась я.
    — Слушай, Андрей Михайлович от нас уходит! Ему предложили вести какие-то занятия в университете!
    — Уйди. Не мешай!
    Я стала читать дальше, но смысл сказанных слов вдруг ударил по сердцу, и оно редко и сильно застучало: тук-тук-тук… Как дятел на сосне.
    — Ухо-дит?! Он же нас выпустить должен! — с трудом выговорила я.
    — С завтрашнего дня. Все уже знают! — лопотала Света.
    У меня зазвенело в ушах. Я шагнула вперед и с трудом ухватилась за дверной косяк.
    Очнулась я в учительской, куда меня затащила Света. Она стояла со стаканом в руке. Было пусто и тихо. В окно светило мутное солнце.
    — Что случилось?
    — Ты чуть не грохнулась, вот что! Выпей!
    Света поднесла мне какое-то питье.
    — Не хочу! — оттолкнула я. — Не кисейная барышня! — И вдруг вспомнила, из-за чего это произошло. — Это правда? — схватила я Свету за руку.
    — После, после! Выпей лучше! — совала она мне стакан.
    — Как дела? — услышала я озабоченный голос Андрея Михайловича у дверей.
    Я отвернулась. Было невыносимо стыдно, хотелось, чтобы он поскорее ушел. Куда угодно, даже в свой университет, только бы не стоял здесь, не видел меня.
    — Пошли скорее отсюда! — зашептала я Свете, когда он ушел. — Не понимаю, что со мной?
    — Ты любишь его. Вот что с тобой! — тихо и вместе с тем твердо сказала Света, как говорят непреложную истину.
    Я хотела возмутиться, но силы снова оставили меня.
    — Что же мне делать? — упавшим голосом спросила я.
    Теперь только Света могла мне помочь.
    — Ничего. Поедем домой. Нас отпустили, — деловито сказала она и выплеснула жидкость из стакана в кактус на окне.
    Я шла домой по слегка подмороженной мартовской улице, слушала вечерний гомон грачей и с ужасом думала о том, что со мной произошло. Это, конечно, что-то незнакомое. Было детское увлечение Тоськой, было самодовольное чувство от влюбленности в меня Кирилла, было одно время радостное состояние при встречах с Толей. Но такого со мной никогда не было. Может быть, при настоящей любви так и должно быть? Не радость, а боль. Не ликующая песня, а тревога и страх. Что же будет? У кого бы узнать? В книжках? Кажется, Наташе Ростовой тоже было страшно, когда она полюбила князя Андрея. Ах, это все не то! При чем тут князь и какая-то избалованная графинюшка, вскорости изменившая ему? Уж я-то никогда не изменю. Эта любовь до гроба… Господи, о чем я думаю, когда ему и дела до меня никакого нет? Он уходит завтра, и я попросту могу его больше никогда не увидеть. И потом по сравнению с ним я так глупа и невежественна, что смешно о чем-то мечтать. Тем более, у него уже была жена, и, наверное, очень умная…
    Я постояла немного над замерзшей Чаченкой и в растерянности пошла домой.
    — Что так рано? — удивилась мама.
    — Нездоровится мне… Голова болит… — промямлила я.
    — Иди ложись. Сейчас самовар вскипит, чаю дам, — засуетилась мама.
    Почти полночи я пролежала без сна. Слушала, как по крыше царапала ветвями старая сосна. В окно смотрело черное, без единой звезды небо. Весна совершала свое важное дело под таинственным покровом…
    На другой день я ехала в школу повзрослевшей лет на пять. Я не ощутила никакой потребности зайти в пионерскую. Встретившаяся на лестнице Ира завела разговор о готовящемся комсомольском собрании. Но и это не оживило меня. Я знала, что его нет, и перед глазами все было тусклым. Эх, дотянуть бы как-нибудь оставшиеся три месяца до окончания школы!..
    Но он был и стоял на верхней площадке вместе с Николаем Ивановичем. Оба поздоровались со мной, а Николай Иванович спросил:
    — Ну как? Сегодня голова не болит?
    — Нет… Хорошо… — пробормотала я, вся вспыхнув внутренним жаром.
    Андрей Михайлович ни о чем не спросил. Даже не посмотрел на вчерашнюю дурочку. Задыхаясь, я со всех ног бросилась в класс.
    Произошло нелепое недоразумение. Светка, толком не разобравшись, всегда бухает в колокола, как тот глухой звонарь. Андрей Михайлович поступил в аспирантуру, и ему нужно ходить в университет на занятия. Об этом и говорили в коридоре Жорка, Гриша и Ваня, когда Светка проходила мимо. Она стала выяснять, в чем дело, а они, ради смеха, запутали ее. Я оказалась жертвой Светкиной доверчивости. Но во всяком явлении есть свое рациональное зерно, как любит говорить Кирилл, недавно взявшийся за Гегеля. Благодаря этому случаю я, кажется, разобралась в себе.

    Весенние каникулы я провела дома. В школе снова ставили «Чапаева». Я не поехала. Как никогда, властно тянула просыпающаяся природа. Бурлила освобожденная ото льда Чаченка. Через плотину с мощным шумом перекатывалась вода. Наш участок внизу превратился в большое озеро, по которому стоя плыли высоченные березы. На тонких оголенных ветках бесстрашно качались белоносые грачи. Иногда они вступали в драку из-за гнезд, и тогда можно было оглохнуть от их крика.
    «Какая силища! — думала я, стоя на сухой кочке. — Все рождается заново, всем весело, а у меня — одна грусть». И, глубоко вздохнув, декламировала Пушкина:
Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна! пора любви!

…С каким тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!

    Мне казалось, что это написано обо мне, что именно все так со мной и происходит. И тишина. И ручьи. И теплый ветер… «Мне выпало в жизни нечто особенное, — думала я, — любовь к своему учителю! Не ученическое обожание, а настоящая любовь со всею ее необъятностью, тревогой и счастьем. Да, все-таки счастьем, хотя никаких надежд у меня нет. Драгоценный клад, который я, как Татьяна, обречена хранить всю жизнь и не доверять его никому».
    Я старалась вспомнить, когда это началось, и пришла к выводу, что с самого начала, с того момента, как он выгнал меня из класса и я, потрясенная, стала его ненавидеть. Но это была не ненависть. Так рождалась любовь… «От великой ненависти до великой любви — один шаг», — вспомнила я одну из записок Кирилла. Хороший, смешной Кирилл, стремящийся поразить меня нахватанными, чужими мыслями! Сейчас у меня к нему было какое-то доброе, снисходительное отношение.
    Вспомнились все мелочи, и «адриатические волны», и серенада Шуберта в опустевшем зале, и томик Пушкина, полученный из его рук, и вершина всего — цветущая сиреневая аллея возле старого храма в Бородине…
    «Князь Андрей, это вы?»
    «Вас, кажется, ищут, графиня…»
    Крики грачей, шум воды сладко кружат голову. Чтобы не упасть, я хватаюсь за тугой, влажный, напоенный соком ствол старой березы…
    Да, да! Все это так. Но почему я не такая красивая, как Соня Ланская? Изящная, большеглазая, похожая на Женю Барановскую — Тоськину любовь! Вот как выходит! Всегда на моем пути встают красавицы…
    Я смотрюсь в талую воду возле корней берез. Вместе с высоким светлым небом и тонкой путаницей ветвей в ней отражается расплывчатое курносое лицо с полуоткрытым ртом. Света уверяет, что у меня красивые брови, но так говорят, когда ничего хорошего не могут найти, еще Толстой заметил. Спортивная фигура, длинные ноги прыгуньи? Но у кого их нет?..
    С какой-то непонятной жестокостью к своей особе я убеждаю себя в бесплодности никому не нужной любви, заставляю отказаться от нее. Пусть все думают, что у меня роман с Кириллом. В самом деле, почему мне не обратить на него серьезного внимания? Страдают же по нему и отвергнутая Лилька, и непонятая Светка? Кстати, надо выяснить: чем я его привлекла? Лилька по сравнению со мной ангелочек с рождественской открытки. Однако…


    Последняя четверть началась в каком-то угаре. Все напряженно учились. Предстояли экзамены первого выпуска десятых классов в нашей стране. Нам постоянно твердили об этом. Нельзя было опозориться. Я аккуратно заносила в учетную тетрадь старосты все полученные отметки. А в классе между тем все сильнее сгущалась атмосфера влюбленности. В переписке состояли чуть ли не все. Валентина Максимовна умоляюще просила:
    — Передавайте свои любовные письма после уроков. А сейчас мы повторим Чернышевского. Итак, эстетическое отношение…
    На истории Антон Васильевич безжалостно отнимал бумажки и рвал. Только на математике под цепким взглядом Веры Петровны никто передавать почту не пытался, да и предмет не позволял быть лег