Скачать fb2
Длинные уши в траве. История косули Рыжки

Длинные уши в траве. История косули Рыжки

Аннотация

    Книга одного из наиболее зрелых мастеров современной чешской прозы написана от лица двенадцатилетней Ганки, которая рассказывает о том, как самоотверженно ее семья спасала от гибели маленького детеныша косули.






Иржи Кршенек
ДЛИННЫЕ УШИ В ТРАВЕ
(История косули Рыжки)
Повесть

    Марженке, которая понимает, о чем говорят косули.

1

   
С САМОГО УТРА У НАС СЕГОДНЯ ВСЕ ВВЕРХ НОГАМИ. Бабушка воротилась из леса и повздорила с дядюшкой. Она принесла корзинку грибов, а дядюшка половину из них выкинул.
    — Одни желчные, а вот это, мамочка, волнушка, — объяснял он. — Ты не грибы из леса приносишь, а один силос.
    Бабушка не выносит, когда дядя называет ее мамочкой. Бабушка говорит, что у нашего дядюшки нет никакого воспитания и с ним стыдно появляться в обществе. Когда бабушка работала в академическом кафе, туда ходили одни доктора и инженеры.
    — Что это за слово — «силос»?! — вспыхнула бабушка. — Только от невежды можно такое услышать.
    А папка сказал, что он — пусть бабушка простит — не видит в слове «силос» ничего плохого, это литературное слово. Силос, силосная яма, силосование. Квашеная капуста, которую мы из года в год заготавливаем в бочке, тоже силос. Силос — это то, что получается при заквашивании.
    Так как наш папка инженер, бабушка не отважилась ему возразить, но все равно обиделась. Это сразу по ней видно. Зато мама сказала папке:
    — Ну и что? Ошибиться всякий может. Ты и то однажды принес мухомор пантерный, а спорил со мной до хрипоты, что это мухомор розовый.
    — Я знаю грибы как свои пять пальцев, — ответил папка. — Однако занятно, как у нас всегда выходит: начинаем за здравие, а кончаем за упокой. И вовсе незачем из-за любой чепухи губы дуть. Как ты считаешь, Яромир?
    Яромир — это наш дятел. Как только папка начал говорить, дятел перепорхнул на ольху и давай долбить ее — даже щепки разлетались. Дикие утки скользили по реке, а у противоположного крутого берега плыл против течения большой пук травы, в котором совсем затерялась ондатровая мама. Дядюшка стоял у окна и смотрел во все глаза, пока трава не скрылась под водяной гладью.
    — Ну, скажу вам, и наплавается же эта ондатра, пока все потомство накормит. Эти ондатрята дай бог сжирают. У природы свои законы, ничего не попишешь. Я-то знаю. Небось седьмым был в семье.
    Папа поднял голову.
    — Онда… что? Что ты сказал?
    — Мама-ондатра, — объяснил дядюшка. — Значит, детишки ее — ондатрята, или как по-твоему?
    — Тогда, выходит, детишки зяблика будут зябликтята, — рассудил папа. — А я-то до сих пор думал, что зяблички. Или зябличата.
    Папа с дядюшкой умудряются довольно долго спорить — и, в общем-то, ни о чем. Никто из них не повышает голоса, что правда, то правда, но только, когда спору уже конца не видать, папа приносит бумагу и пишет: «Я говорю то-то, Лойза говорит то-то», — это ради того, чтобы дядюшка потом не утверждал, что говорил совершенно обратное.
    Мы вообще ужасно чокнутая семейка, и больше всего винтиков не хватает у нашей Ивчи. Это она научила бабушку петь песенку: «Дымы костровые, девчонки клёвые…», а потом они обе взялись играть в такую чуднýю игру. Ивча подходит к бабушке и говорит: «Баба, знаешь что? Дымы…» Бабушка делает вид, что ничего не слышит, но только Ивча забудется — подойдет да как крикнет ей в ухо: «Костровые!» Потом они уж до того доигрались, что иной раз проходит едва ли не целый час, пока бабушка отзовется. Как вчера, например. Бабушка чего-то выкашивала на берегу, и, когда Ивча крикнула: «Дымы…», она только рукой махнула. Мама вешала белье, дядюшка резал грибы в суп, папка чинил катушку и менял поплавок на удилище, я читала и загорала. Вдруг бабушка заорала из кустарника так, что у мамы выпало из рук полотенце, а синицы разлетелись — только их и видели: «Дым-дымы костровые…» И уж только тут бабушка заметила, что на другом берегу сидит рыбак. Он, должно быть, жутко перепугался, потому что живо-живо собрал удочки и враз отчалил, но, когда шел, то и дело потряхивал головой и оглядывался. Теперь бабушка немного осторожничает, но эти Ивчины «дымы костровые» такие прилипчивые, что даже папка, хоть однажды за обедом, после того как Ивча шепнула: «Костровые…» и пригвоздил ее страшным взглядом, все равно не выдержал, и через два часа с мансарды, где он что-то высчитывал, донеслось в полный голос: «Дым-дымы…» И мы почувствовали, как с наших плеч свалилась ужасная тяжесть, потому что папка спас нас: ведь, если б не он, наверняка отозвалась бы мама или я. Это уж точно.
    Ивча подошла к столу, но мама прогнала ее, потому что Ивча не умылась, разве что глаза протерла. А дядюшка сказал:
    — Пожалуй, хорошо бы снова забетонировать ступеньки к воде. Да и мостик хорошо бы продолжить.
    — Вот они, твои разговоры, — заметила бабушка. — Только и знаешь — надо бы, хорошо бы…
    — Ну и что? — ответил на это дядюшка. — Человек потому и человек, что, когда хочет сделать что-то, сперва все делает в голове. Придумывает, а потом претворяет в жизнь. Когда говорю «хорошо бы это сделать», я, собственно, уже работаю. А вроде бы не должен. Я в жизни ой как наработался. Пускай другие теперь попотеют. Однако что сделаю перво-наперво, так это смастерю новую коптильню.
    — Зачем? — спросил папа.
    — Потому как на старую глаза б мои не смотрели, — ответил дядюшка.
    — Она всех нас переживет, — возразил папка. — Это ящик из-под электронного микроскопа. Как-никак перевозочный ящик, уж он-то обладает кой-какой прочностью.
    — Немало мяса в нем прокоптилось, — вставила бабушка. — Пока ты бубнил «надо бы» да «хорошо бы», Владимир не бросал слов на ветер — сделал коптильню.
    Папка на это ничего не ответил, разве что покхекал. Когда бабушка говорит «Владимир», папка весь деревенеет, ему становится не по себе. Должно быть, ему больше нравится, когда его никак не называют. По крайней мере, мама так делает. Всякий раз она как-то ловко обходит папкино имя и все-таки каким-то образом с ним договаривается. Только один раз я слышала, как она назвала папку Владей. Он был на рыбалке по ту сторону реки, а к нам кто-то пришел в гости. Меня это ужасно рассмешило. Я-то называю папку «пап», а он меня — Ганка или, когда бывает в особенно хорошем настроении, Гандёра.
    Я вышла из дому, а следом за мной выскочила Ивча с рогаликом, который мама намазала ей маслом и сыром.
    — Как думаешь, — спросила Ивча этаким дурным утренним голосом, — утки едят сыр?
    Я не ответила. Мне по горло хватает ее за ночь — мы же спим с ней в одной комнате. Она жутко сопит и беспрерывно что-то бормочет во сне. Иной раз просто сил нету выдержать, тогда я бужу ее и кричу: «Не сопи, очень прошу тебя, не сопи, пожалуйста!» Но тут просыпается папка в соседней комнате и кричит: «Эй, вы там обе, потише! Или всыплю вам по первое число!»
    — Раз рыбы едят сыр, то почему бы уткам его не попробовать? — ответила Ивча сама себе и, разломив рогалик, кинула куски в воду.
    — Жалко, мама не видит, Ивуша, — сказала я.
    Стоило кусочкам рогалика чуть отплыть, как у одного из них заволнилась черная тень и мелькнул красный плавник.
    — Голавль! — вскрикнула Ивча. — Давай на спор! Два раза выплюнет и только в третий проглотит. Голавль — самая хитрющая рыба, так сказал папка.
    Тут она сильна — спрятаться за папку или, в крайнем случае, за мамочку.
    Но на этот раз она угадала. Раскормленный голавль осторожно покружил вокруг лакомого кусочка, ткнулся в него мордой, погрузился в воду, снова вынырнул, и вдруг вода зарябила и кусок рогалика исчез в глубине.
    Перед домом появился дядюшка, постучал пальцем по нашему каноэ, точно хотел проверить, не треснутое ли оно, а затем стал уписывать краюху хлеба, намазанного салом со шкварками. Бабушка говорит, что дядюшка не дурак поесть, таким макаром он быстрехонько дотянет до ста двадцати кило. А дядюшка твердит, что ему все равно. Он не пьет, не курит, ну а уж если говорить об еде, то ему хватило бы и одного супа. Хотя он все ест с аппетитом. Все, лишь бы этого всего было побольше. И все-таки, надо признать, дядюшка ужасно шустрый, а все потому, что был когда-то спортсменом. Еще он умеет проделывать всякие фокусы с пингпонговым мячиком. Перед тем как уйти на пенсию, он был арбитром, и бабушка один раз поехала вместе с ним посмотреть, как он судит футбольный матч. Воротилась она вся трясущаяся и с тех пор уже никогда с дядюшкой не ездила. Она объявила, что это было ужасно: какой-то человек запулил в дядюшку ливерной колбасой, а дядюшка эту колбасу преспокойно сбросил с себя и назначил пенальти в ворота хозяев. Дядюшке, рассказывала она, орали «Плешивая черепушка!» и «Пенек!», а он на все это ноль внимания. В спорте он толк знает, а также в транспорте, потому что он, как сам говорит, старый трамвайщик. Весит дядюшка много, ужасно потеет, а из-за этого на него налетают слепни и всякие мухи-жужжалки. Но дядюшка и их обхитрил — скупил, должно быть, все средства против назойливых насекомых, которые продаются в хозяйственных лавках. Наша бабушка трижды была замужем, и, когда заходит речь о дядюшке, она только вздыхает и говорит маме: «Ах, девонька, и на старуху бывает проруха». Наша бабушка была ужасно красивой, когда была молодая, да она и сейчас красивая, хотя уже в годах. Конечно, ей бы очень хотелось, чтобы дядюшка носил галстук и шляпу, но он предпочитает ходить в кепочке с козырьком и синей спецовке, а то и вовсе напялит старые трамвайные брюки, так что с ним и в обществе стыдно показаться.
    Когда дядюшка убедился, что в воде барахтаются голавли, он заявил, что подцепит их на крючок, и бросился в дом за удочкой. У бабушки с дядюшкой домик прямо возле нашего — домишко их маленький, точно игрушечный, бабушка говорит, что им его вполне хватает, потому что их всего двое, она да муж, то есть дядюшка. А однажды в магазине она сказала одной женщине, что на дачу ездит с мужем на машине, и говорила, конечно, правду, потому что у дядюшки есть машина, которая заводится ручкой и зовется Артуром. Это очень старая машина; когда ей не хочется ехать, дядюшка кладет в рот мятную конфету для успокоения и говорит: «А ну, двигай! Посмотрим, чья возьмет, я на пенсии, времени у меня теперь девать некуда».
    Дядюшка выбежал из домика с удочкой, которая досталась ему еще от отца, а бабушка крикнула ему вслед:
    — Никакой рыбалки, надо сходить в лес за дровами. Я тут кое-что хочу промазать олифой, а ты займешься изгородью, посади хоть кустик-другой. Здесь в курятнике одни удочки да всякий кондукторский хлам…
    — Дядя, поймай их на сыр, — посоветовала Ивча.


    Но едва на реку легла дядюшкина тень, голавли метнулись к другому берегу.
    — Угощу-ка их… сарделькой, — сказал дядюшка. — Ух и здоровы голавли, рукой не обхватишь! Настоящие профессора. Дернули под самый ольшаник, но все равно, хоть кровь из носу, а одного поймаю.
    Мама пошла к водокачке, а за ней папка в джинсах, спущенных ниже пупка. Он протер очки красной тенниской, а потом уставился на камни за рекой, где каждый вечер ухает филин: «уху, уху», а иной раз еще и жутко смеется, так что мороз подирает по коже. Дядюшка взмахнул удочкой — под ольшаником на другой стороне забулькало.
    — Ну как, видели точный бросок? — спросил дядюшка и опустил козырек, чтобы глаза не слепило солнце, которое отражалось в воде, — вода волнилась, и оно похоже было на золотой блин.
    — Придется тебе взять лодку и попробовать с другой стороны, — посоветовал дядюшке папка. — На донку и на леску-тридцатку нечего особо надеяться.
    — Оставь его, Владимир, — откликнулась из своего домика бабушка. — Он всегда все делает, как ему заблагорассудится. Разве он когда кого послушает?!
    — Ага, мамочка, — кивнул дядюшка.
    Бабушка подошла к водокачке и сказала что-то маме, а мама ответила:
    — Я просто тебе удивляюсь, мама.
    Потом снова все стало на свои места, как и бывает обычно поутру: папка стоял за дядюшкой на мостике и смотрел на воду. Ивча вытащила на лужок кушетку, а бабушка взялась подметать веником вокруг колоды, на которой рубят дрова, потому что она во всем обожает порядок, да и перед людьми было бы совестно.
    Я пошла с мамой в лес за маленькими черными моховиками — мы их маринуем в уксусе и за под дубовиками, которые мама очень любит собирать. Она варит из них такую подливку, что даже наша Ивча, глядя на нее, облизывается, а вообще-то она ужасная капризуля и привереда. Вернулись мы, наверное, не раньше чем через час, и папка, завидев нас, крикнул:
    — Куда вы подевали подсолнухи? Зяблик такой страшный гвалт поднял, никаких сил нет сосредоточиться на работе. Если так дело пойдет, я до конца своих дней не вытяну на доцента.
    Зяблик Пипша, должно быть, услышал папку — прилетел, посидел на лиственнице, перепорхнул на Артурово зеркальце и давай там вертеться, кружиться, показывать себя, а верещал так, что у него чуть было горло не лопнуло. Мама сказала, что он птенцов кормит, поэтому так беспокоится, но я-то знаю: иногда он просто любит повыставляться, и, бывает, когда мы сидим за столом и пьем кофе, вдруг прилетит, пройдется по лужку и ну гоняться за пауками и жуками, да еще петь умудряется. Папка говорит, что это типичный случай избалованной птицы, потому что вокруг полно пищи, на которую такая птица просто поплевывает, и что то же самое происходит с синицами и с поползнями и вообще со всеми птицами, обитающими вокруг наших дач.
    — Одни воробьи, — говорит папка, — да, да, именно воробьи, которых люди ругают на чем свет стоит, добросовестно обирают с яблони зеленых гусениц, а вот другие так называемые полезные пернатые набивают клювики подсолнухами и напропалую бездельничают.
    Папка даже видел, как трясогузка уплетала семечки, и только диву давался, потому что где-то читал, что трясогузка — типичная насекомоядная птица.
    Мама насыпала под яблоньку семечек, но не успел туда опуститься Пипша, как вмиг слетелись поползни и большие синицы — поднялся такой галдеж, что крапивник спрятался в поленнице, а зорянка метнулась за реку.
    Папка вздохнул:
    — Нет, это ненормально.
    Дядюшка поднялся с мостика, разогнул спину и исчез в домике. Когда он снова появился, в руке у него была открытая баночка сардин. Одним глазом он глядел на удочку, другим — в баночку, а папка сказал: «Им плевать на твою сардельку, им черешню подавай», как вдруг… Словно бы кто-то под ольшаником шлепнул лопастью весла по воде. Раздался удар, фонтаном взметнулись брызги, дядина удочка дернулась и отлетела в трясину под мостик. Дядюшка так испугался, что выпустил из рук баночку с сардинками. В два-три прыжка он оказался на мостике, плюхнулся на живот и стал шарить в трясине, пока, наконец, не вытащил удочку. Потом так быстро стал ее сматывать, что брызги с катушки летели во все стороны. Дядюшка весь побагровел, и заметно было, как у него тряслись руки.
    — Поминай как звали, — сказал он. — Ну надо же, ушел! Порвал все. Порвал леску-тридцатку, лучшей марки — «штронк платил». Ведь это же канат, а не леска! И все к черту. Крючок, свинец — все пропало.
    Бабушка выглянула с терраски, прибежала мама, только Ивча по-прежнему демонстративно лежала на кушетке.
    — Голавль — цыпки, — сказала она.
    Это у нее от бабушки, которая, если ей чего-то не удается, или нужно что-то выбросить, или от чего-то избавиться, говорит: «Дам цыпкам». А бабушка переняла это от дядюшки, он ведь из деревни, где вместо «куры» говорят «цыпки». А дядюшка — от своего папеньки, который был такой же привереда в еде, как наша Ивча: когда ему что-то не нравилось, он показывал на двор и говорил: «Дай цыпкам». А уж потом только тыкал пальцем и говорил: «Цыпки». Это словечко — «цыпки» — прижилось у нас, и потому не всякий может сразу столковаться с нами. Когда, случается, кто-нибудь к нам приходит, мы стараемся очень и очень следить за собой. Счастье еще, что мы не вращаемся в обществе.
    — А все потому, что слишком затягиваешь тормоз у катушки, — сердился папка. — Для чего у тебя катушка? И еще какая — марки «норис шекспир» на шарикоподшипниках. Не затянул бы так тормоз у катушки, рыба была бы твоя.
    Дядюшка оглядел оборванный конец лески, ополоснул катушку в воде и вытер лысину, где чернели брызги засыхающей грязи.
    — Это не иначе как усач. Ничего другого и быть не может. Никакой не голавль. Здоровенный, как полено, усач. Сила!
    — И по-твоему, усач идет на сардельку, Лойза? Не морочь мне голову, — сказал папка.
    — Когда голоден, он и на кислый огурец клюнет, — возразил дядюшка.
    — Ох ты и горе-рыбак! — отозвалась с терраски бабушка и вздохнула. — Торчишь часами на мостике, как чурбан, а стоит тебе отойти, так рыба враз берет. Послушал бы лучше Владимира и переплыл бы на другую сторону.
    — Ага, мамочка, — согласился дядюшка. — Чего уж там, упустил усача. Здесь водятся усачи-силачи, я точно знаю.
    — Лойза, не крути мне мозги, — сказал папка. — Пойми, прошу тебя, такого рывка тридцатка не выдерживает. Это как пить дать. Хочешь, я объясню тебе почему.
    Но дядюшка только рукой махнул, а мама скапала, что голавлей вообще лучше не ловить, это красивые и умные рыбы, но мясо их особого восторга не вызывает. Вот если бы дядюшка наловил плотвы, она приготовила бы вечером уху по-венгерски — с перцем и шпиком.
    Но дядюшка, похоже, ничего не слышал — был так расстроен, что три раза обошел Артура, а потом уселся на крыло и поднял дворник.
    А папка заявил, что это неплохая идея: ему и впрямь страшно хочется ухи. И если мама говорит — не шутит, то сколько рыбешек ей для супа понадобится?
    Мама сказала — хотя бы с десяток, но главное, чтоб у них была икра: когда она сварится, то очень здорово похрустывает.
    — Нынче все равно много не наработаю, — решил папка. — Что-то голова не варит, приведись, я бы даже неопределенный интеграл не взял. Как только Лойза успокоится, пойдем порыбачим, наловим плотвичек на тертые сухари. — Потом он подошел к дядюшке и, постучав Артура по крылу, вздохнул: — Да, это материал, ничего не скажешь. Лойза, он выдержит еще сто лет, всех нас переживет.
    — Вот помыл бы Артура, сделал бы дело, — прикрикнула на дядюшку бабушка, а наша мама сказала:
    — Ладно тебе, не видишь разве, что он из-за этой рыбы совсем нос повесил?
    Я прекрасно понимала, что Ивча только вид делает, что загорает, а у самой ушки на макушке. И еще шевелит губами, словно бы приговаривает: «Голавль — цыпки, голавль — цыпки».
    А тут уж пошла летать мошкара, у которой крылья сложены в стрелку, переливчатая такая мошкара, папка называет ее сверхзвуковой. Дядюшка сразу же поднялся, натерся репеллентом, открыл чемодан от Артура, достал ручку и крутанул. Артур затрясся — бу-бу-бу, бабушка сказала: «Не воняй тут», а папка снова одобрительно постучал Артура но поднятому капоту.
    — Да, старая «татрочка»[1], ничего не скажешь, ходит как часы.
    — Хорошо бы поставить гидравлический тормоз, — вздохнул дядюшка. — А то еще не пройду техосмотр. Говорят, нынче бракуют машины с механическим тормозом.
    — Мотор в порядке, нечего тебе беспокоиться, — сказал папка дядюшке. — Эта машина отвечает всем требованиям, и нет причины ее браковать.
    — Артур — цыпки, — прошептала Ивча.
    Дядюшка сказал, что так или этак, а все равно интересно, какая страшная силища у рыбы в воде. Если бы он эту рыбину хотя бы видел, то легче бы смирился с потерей. В этом еще виновата птица, которая кричит в грабовой роще на той стороне реки. Именно из-за птицы дядюшка не смог сосредоточиться и отошел от удочки, чего никогда нельзя делать.
    — Всякое случается, дружище, — сказал папка. — Рыбалка есть рыбалка, ничего не попишешь, приходится смириться с тем, что всегда теряешь самую что ни на есть большую рыбу. Это как в жизни, Алоиз. Ждешь случая, а когда он наконец представится, прошляпишь его.
    — Знаешь, не мне об этом рассказывать, — спокойно заметил дядюшка и отмахнулся от слепня, который кружил вокруг лица. — Я человек невезучий. Слышь, это опять она.
    Тут я тоже услыхала, как на косогоре кто-то тоненько пискнул.
    — Это она, — продолжал твердить дядюшка. — Только я сел к удочке, слышу, кричит. Сойка, точно она. Ох, негодяйка, умеет подражать любым голосам в природе. Где-то там умостилась и воображает, что поет.
    Бабушка говорит, что сойки — негодяйки: как подойдет их время, рыскают по всем кустарникам, чтобы вытащить птенцов из гнезд. Но я и соек люблю, мне было бы без них очень скучно в лесу. Ужасно потешно, когда по осени они собирают в кронах дубов желуди и прячут свои припасы в землю, а потом забывают о них, не находят, и по весне там и сям полно молодых дубков.
    За рекой опять раздался крик, Ивуша села на кушетке и надела мамины защитные очки, чтобы выглядеть еще более важной.
    — Вовсе это не сойка, — сказала она. — Это такая черно-белая птица, которая вчера пила у реки. Я сама видела.
    — С тобой никто не разговаривает, — осадила я ее. — Натрись-ка лучше, не то обгоришь и будешь вечером ныть, а я всю ночь из-за тебя не усну.
    — Может, я буду спать на улице, — фыркнула Ивча.
    — Ты?
    — Ну и что? Возьму матрац и лягу хоть в крапиву. Мне все равно.
    — Да что ты говоришь, Ивоушек!
    Я знаю, что ее выводит из себя. Больше всего — когда ее называют Ивоушек, потому что она довольно упитанная. Как только она услышала это имя — встала и пошла к водокачке. И давай по-всякому вертеться и гримасничать.
    — Барышня, я могу у вас напиться? Это, барышня, питьевая вода?
    Так она мне отомстила — стала передразнивать мальчика, что прошел позавчера с ранцем на спине вдоль берега и назвал меня барышней.
    — Ну, попей, Ивоушек, — сказала я ей. — А когда напьешься, может, расскажешь, чем тебя кормят, что ты так хорошо выглядишь. Отрубями?
    Ивча накачала в жестяную кружку воды, напилась, а остаток плеснула в меня.
    — Тили-тили тесто, жених и невеста! Здесь, барышня, есть где-нибудь мост, чтобы перейти на другую сторону? Если нет, барышня, я переплыву.
    Над рекой пролетел зимородок и пронзительно засвистал. У него, наверное, тоже много забот, но зато он настоящий рыбак, не чета тем, что ходят мимо нашей дачи с длинными удочками и подсачками, в которых мог бы уместиться целый поросенок. Несколько раз я видела эту птицу — как она на сухой ветке или мостике недвижно подстерегает мелких рыбешек, камнем падает в воду и выныривает с добычей в клюве. Внизу под шлюзом есть гнездо оляпки с белой манишкой, которая может пройти под водой, как наш Пипша по скошенной траве; насобирает она водяных насекомых и фьюить — пропадает где-то в водяных брызгах. И еще умеет свистеть почти как зимородок, только не так громко, и летает помедленней.
    С рыбалки дядюшка с папкой принесли в полиэтиленовом мешочке две плотвички и одну красноперку.
    — Скажи своему мужу, — объявил дядюшка маме, — пусть зайдет в контору и сдаст свой рыболовный билет, потому как проморгал карпа сантиметров в сорок, не меньше. Ох уж эти великие теоретики!
    У папки был удрученный вид.
    — Должно быть, плохо его подцепил. Я сменил леску на пятнадцатую и боялся порвать ее.
    — Вот они, твои тонкие лески, — покачал головой дядюшка. — Вот они, твои мягкие снасти.
    Мама сказала, что им ни к чему попрекать друг друга: из рыбешки, которую они принесли, волшебник и то не приготовил бы на такую ораву ухи по-венгерски.
    — Можешь быть абсолютно спокойна, — ответил папка. — Под вечер я сяду на мостик и стану таскать одну плотвичку за другой. На глубине брали карпы, а к вечеру плотвички потянут на мель.
    Потом он еще говорил что-то о мелкой рыбе и сказал, что, если бы был писателем, сложил бы оду в ее честь. И в честь маминого супа, сваренного в котелке, потому что мамочка — великая рыбная кулинарка.
    Тут появилась Ивча с большой грабовой веткой, и бабушка сказала дядюшке, что ему должно быть стыдно. Пока он прыгает вокруг дома и мудрит со своими удочками, приговаривая: «Это было бы хорошо и было бы кстати», ребенок трудится в поте лица.
    Ивча возгордилась, услышав похвалу в свой адрес, и натаскала для костра целый ворох сучьев почти одна, хотя я и предложила помочь. Бабушка принесла тарелку тертой моркови, чтобы наш Ивоушек поел витаминов. Прежде чем смерклось, мама приготовила котелок, разную зелень и пряности. Папка поймал третью плотвичку и сказал:
    — Все идет как я и предполагал. Вот они, здесь. Бросаю — и сразу берет.
    За рекой снова раздался крик, и следом зашуршала сухая листва. Папка покачал головой:
    — Нет, это ненормально. Ну, не странно ли, чтоб из одного места все время доносились какие-то звуки? Мне это что-то не нравится.
    Дядюшка отмерял доски на новую коптильню. Для этого он надел очки.
    — Это сойка.
    — Но почему она торчит все время на одном месте?
    — Кто знает? Может, она подстрелена, — ответил дядюшка. — Или ее потрепал ястреб.
    Папка немного помолчал, потом положил удочку в развилку и сошел с мостика.
    — Это крик, полный тоски, он раздирает мне душу. Гана, давай сплаваем, поглядим.
    — Ухи ждать теперь не приходится, — сказал дядюшка. — Распугаешь всю рыбу.
    Уже почти совсем смерклось. Я села с папкой в лодку, и мы стали подгребать к противоположному берегу, к тому месту, где можно удобно пристать у плоских камней. Пока мы плыли по реке, крик все еще доносился, но как только вышли на рыбачью тропу — прекратился, не шуршал ни один листочек.
    Папка, прищурившись, стал оглядывать косогор.
    — Это где-то здесь, отсюда доносилось. Когда слышишь с другой стороны реки, все выглядит иначе. Надо было взять фонарик.
    Не успел он договорить, как прямо под ногами зашуршали листья. Папка испугался, отскочил, а кто-то ужасно завизжал.
    — Ну вот, — сказал папка и опустил очки на нос.
    Потом нагнулся, а когда повернулся ко мне, в руках у него был какой-то маленький комок — он метался и верещал так же, как наша Ивуша, когда мама дергала у нее молочный зуб.
    — Ну, тихо, тихо… — говорил папка. — Успокойся, сойка.
    Визг прекратился у самого берега. Папка вышел из лодки, сел к столику между березками, где наши пьют кофе, и сказал всем сбежавшимся:
    — Вот она, ваша сойка.
    Дядюшка посветил фонариком.
    — Н-да, никогда бы не подумал, что косуля может так орать. Голову дал бы на отсечение, что это сойка. Подстреленная.
    Папка бережно положил косулю на траву и только тогда заметил, что вся ладонь у него в крови. Мы собрались вокруг.
    — У нее разбита голова, — сказал папка. — Наверное, когда скатывалась с камней. Поглядите, она совсем апатичная, и глаза закрыты.
    — Пап, а что такое апатичная? — спросила Ивча.
    — Безучастная, — объяснил папка. — Равнодушная ко всему. Это несчастный детеныш косули, там, наверху, определенно что-то случилось. Принесите молока.
    Мама побежала в дом, а за ней вдогонку бабушка.
    — Захватите перекись и бинты, — крикнул им папка.
    Косуля лежала неподвижно и была похожа на комок рыжей шерсти с торчащими палочками, на каких обжаривают сардельки. Со склона донеслось чье-то бормотанье, и тут же следом отозвался хозяин нашей долины, усатый филин, что живет в растрескавшихся камнях над рекой.
    Угу, бу-бу-бу, угу — загудело со стороны скал так, будто поднялся ветер. Косуля вдруг сильно дернулась, беспомощно раскинула передние ножки и ткнулась головой в траву.
    — Ну ничего, ничего, — растерялся папка, снял очки и протянул их мне. — Не бойся, тебя здесь никто не обидит. Ну, женщины, куда вы запропастились, где вы, сколько можно?..


    Все разнервничались. Мама протирала косуле головку марлей, смоченной в перекиси, и все время приговаривала: «Бедняжечка, как же ты покалечилась, как же тебе досталось», бабушка прыгала вокруг миски с молоком, а папка пытался раскрыть косульке рот.
    — Ну вот, вот… — заикался он в расстройстве.
    Мама намочила палец в молоке и сунула косульке в ротик.
    — Просто невероятно, просто непостижимо, — сказал папка, — у этого зверька вообще не развит сосательный инстинкт.
    — Тебе только это приходит на ум, — отрезала мама. — Ведь она в шоке.
    — Что с ней будешь делать, раз она не хочет пить? — сказал папка.
    Дядюшка с грустью поглядел на пустой котелок и взял с доски ломтик шпика.
    — Да, дорогие мои, — заявил он. — У природы свои законы. Я это хорошо знаю. Как-никак я из деревни.
    — Мам, принеси махровое полотенце, — попросила бабушку наша мама.
    — Ну, чего ждешь, — накинулась бабушка на дядюшку. — Чего ты все жуешь, как какое-то жвачное животное! Принеси-ка махру.
    Дядюшка принес полотенце, но похоже было, такое сравнение оскорбило его — он сел на мостик и бросил угрю дождевого червя на крючке. Мама смочила кончик полотенца молоком и вложила его косульке в рот.
    — Ну вот, попей все-таки, ты же голодная, ты же пить хочешь. Не бойся, ней, пей, соси… — говорила мама и гладила косулю по шее.
    Вдруг мы ясно услышали — что-то чмокнуло, потом зашипело так же, как когда у Артура спускает шина, потом чавканье стало еще слышней, и косуля вытянула шею.
    — Она пьет, — тихо сказала мама. — Сосет полотенце. Это хорошо.
    Немного погодя маме удалось вытащить кончик полотенца. А когда косуля высосала его во второй и в третий раз, мама придвинула ей под нос розовую миску — из таких мы обычно едим суп, сваренный в котелке.
    — Ну, ладно, — сказала мама и, как щенку, намочила косуле носик в молоке. — Не бойся и попей как следует.
    — Вот бы никогда не подумал, — покачал головой папка, увидев, как быстро исчезло молоко, словно у миски дно прохудилось. — Она прекрасно пьет из миски.
    — Вот именно, — сказала мама. — У нее нет сосательного инстинкта. А теперь самое лучшее, если мы оставим ее в покое.
    Косуля напилась, а потом головка ее опять беспомощно свесилась, и маме пришлось придерживать ее руками.
    — На ночь положим ее в холле, а утром посмотрим, — решила мама. — Девочки, пошли устроим ей что-то вроде норки. Главное, чтобы она ни обо что не ударилась, если вдруг почему-то разволнуется.
    Папка закурил и пошел на мостик к дядюшке, а мы отправились в холл. Первой шла мама с косулей на руках, за ней, как обычно, спешила Ивча, за Ивчей — бабушка с миской молока и обсосанным полотенцем и наконец я.
    — Мам, а она не умрет, ведь она такая маленькая! — хныкала Ивча. — А может, ей спать в кровати? А не будет ей в холле холодно, если мы ее просто так положим?
    Мама ничего не ответила, но бабушка сказала:
    — Не волнуйся, Иванка, главное, что она наелась. А теперь все спать, утро вечера мудренее.
    Но я-то хорошо слышала, как у мостика дядюшка сказал папке:
    — Косуля до утра не протянет.
    Всю ночь я не могла уснуть. То и дело просыпалась и прислушивалась, что делается в холле. И вдруг неожиданно меня окликнула Ивча:
    — Спишь?
    — Нет, — ответила я.
    — Я боюсь, что она умерла, — зашептала Ивча. — Там так тихо. Там никогда не бывает так тихо.
    Я тоже боялась, что с косулей случилось что-то плохое.
    — Пойдем поглядим на нее, — позвала Ивча и влезла ко мне в постель. — Все-таки сразу узнаешь, спит она или…
    — Не говори об этом, — оборвала я ее.
    Мы обе помолчали, а потом, когда опять разговорились, вдруг услышали, как в соседней комнатушке щелкнула зажигалка и раздался папкин голос:
    — Девочки, что с вами, почему не спите? Угомонитесь, наконец.
    — Пап, — захныкала Ивча, — мы боимся, что косуля может умереть, она ведь такая маленькая и слабая. Ты тоже боишься?
    Папка молчал с минуту, а мы так и замерли от страха: вдруг он что-то знает, а нам не хочет сказать? Но потом донеслось из его комнатушки:
    — Спите, девочки. Обязательно все будет хорошо. Она родилась для того, чтобы жить, а не умереть.
    Уснули мы под утро, когда услышали, как на лиственнице кричит зяблик Пипша и воробьи дерутся с поползнями. Мы проснулись и тотчас бросились в холл, но косули там уже не было. Мы выскочили из дому и увидели, что все наши сидят во дворе и смотрят на какой-то комочек, что лежит перед ними на старом одеяле. Это была наша косулька. Когда я впервые увидела ее при свете дня, она показалась мне такой маленькой, меньше, чем щеночек; у нее были только глаза, ножки-палочки, длинные уши и больше ничего, ровным счетом ничего.
    На это вот «ничего» мы все смотрели и молчали, даже Ивча примолкла, когда как следует вгляделась в маму. Молчание тянулось ужасно долго, наконец папка поднялся из-за стола, наклонился к косуле и стал мягко, двумя пальцами, ощупывать ей спинку и задние ножки. Косуля не сопротивлялась, лежала на боку и поминутно закрывала глаза.
    — Так, паралич или где-то перебит позвоночник, — решил папа.
    Он запустил пальцы во взъерошенную шерсть, потом пошел вымыл руки и сказал маме:
    — У нее полно клещей. Они набухли, как горошины. Принесите-ка пинцет.
    Я сбегала за пинцетом, и мы с мамой стали вытаскивать у косульки из кожи отвратительно разбухших клещей, которые из этого маленького тельца высасывали последнюю кровь. Мама только качала головой и сжимала губы.
    А за плотиной выкатилось солнце и облизало реку, зорянки затянули свою жалобную песенку, а ондатровая мама выбежала на берег за травой.
    — Она похожа на белку или на щенка таксы, — сказал дядюшка и почесал лысину. — Никто и не подумает, что это косуля. Ей-богу!
    — Все-то ты знаешь, — напустилась на дядюшку бабушка.
    И Ивча заступилась за косулю:
    — Потому что она еще маленькая, понимаешь, дядя! Она не виновата в этом. Правда, Рыжка? У ондатриных деток есть мама, а ты одна, у тебя нет никого.
    Я чувствовала, как у косули дрожит кожа под моей ладонью, а когда взяла ее за ножку, мне показалось, что я держу в руке какую-то мертвую и холодную вещь. Мама окунула косулин нос в миску с молоком, но Рыжка пить не захотела.
    — Лучше бы оставили зверька хоть на минуту в покое, — сказал папка. — Да, Ивушка, это и к тебе относится. Там, наверху, должно быть, что-то случилось, иначе и не объяснишь. Косуля-мать обычно выхаживает своих детенышей, а этой малышке всего несколько дней, у нее еще пупочек-то не засох.
    — Может, она была третьим детенышем и не могла подступиться к соску, — предположил дядюшка. — Кое-что о природе я все-таки знаю. Почему у косули не может быть трех детенышей? У нее их было трое, те двое встали на ноги и ушли с мамой. А эта — обезноженная, вот почему мать-косуля ее там и кинула. Одно слово — природа, — объяснял дядюшка, а бабушка насквозь сверлила его глазами. — Природа не знает сантиментов. В ней действуют суровые законы.
    — Ну, хорошо, — согласился папка. — Тогда, Лойза, объясни мне, как она попала к воде, если не может двигаться. Объясни мне это.
    Мама пошла в дом и принесла пластырь.
    — Ну, Рыжка, — позвала она, — покажи головку. Налепим тебе пластырь.
    Папа посмотрел на дядюшку, перевел взгляд на маму, потом снова на дядюшку и сказал:
    — Так, дамы. Теперь оставьте нас с Лойзой на минуту одних. Нам нужно потолковать.
    — А о чем? — выпалила Ивча.
    — Не любопытничай и марш умываться, — строго сказал папка.
    — Ну пошли, дети, пошли, — сказала бабушка. — Умойтесь, оденьтесь — и пойдем в деревню за покупками.
    — Я никуда не пойду, — заявила Ивча. — Я останусь здесь и буду следить за Рыжкой, чтобы с ней ничего не случилось.
    — Ты разве не слышала, что велел пана? — одернула мама Ивчу. — Опять характер показываешь?
    Ивча надулась и побежала в свою комнатушку. И жутко топала по лестнице. Я помогала маме мыть посуду, но в то же время и прислушивалась: дядюшка с папкой из-за чего-то пререкались.
    Видно мне было и Рыжку — она лежит, такая несчастная-разнесчастная, на старом одеяле, а на головку ее наползает тень. Потом я увидела, как дядюшка встал и принес старую сумку, ту самую, с которой ходил на работу, когда был кондуктором, и положил в нее Рыжку. Тут уж я не выдержала.
    — Ты посмотри, мама, что они делают, — сказала я маме. — Они сунули Рыжку в трамвайную сумку.
    Мама приложила палец к губам, а потом указала наверх — было слышно, как там, назло всем, распевает Ивча. Потом мама пошла к папке, а когда вернулась, вид у нее был странный.
    — Что они хотят с ней делать?
    — Дядюшка отнесет ее в лес, — сказала мама. — Ты должна понять: она больная, у нее не действуют ноги. Что тут сделаешь?
    — Но в лесу она умрет. Наверняка умрет.
    — Пусть умирает здесь, у нас на глазах? — ответила мама.
    — Но ведь она все-таки ела. Пила молоко.
    — А больше она уже ничего не хочет. Абсолютно ничего. Ты же знаешь, ночью я подходила к ней трижды. У нее помутнели глаза — не могу я на это смотреть.
    Я побежала к папке. Он взял топор, а на колоду поставил грабовое полено.
    — Паи, то, что вы делаете, ненормально, — сказала я папке. — Она вчера пила, а в лесу она умрет.
    — Природа нам ее принесла, природе мы ее и возвращаем, — ответил папка. — Ничего другого нам не остается. Это ужасно несчастная косулька, она родилась парализованной. Ты достаточно взрослая, чтобы все понять.
    — Тогда нам не надо было ее брать, — сказала я папке.
    Я чувствовала, что вот-вот разревусь.
    — Лучше было бросить ее там? Чтоб она кричала? — ответил мне папка. — Какое же у тебя сердце? Ты что, упрекаешь меня за это, неблагодарная девчонка? Откуда мне было знать, что с ней? Я хотел помочь ей, так же как и ты, как и все остальные. Спасибо дядюшке, что он нашел время и отнес ее. Тут ничего не поделаешь, и оставь меня в покое.
    Я пошла к Ивче. Только она меня завидела, как сразу закричала:
    — Я ни в какую дурацкую деревню не пойду! Никуда не пойду! И ничего у вас не выйдет!
    — Ты чего кричишь? — сказала я ей. — Гляди, еще надорвешься, принцесса.
    — Проваливай отсюда, не то брошу в тебя Вольфа, — пригрозила мне Ивча.
    Она взяла за ногу куклу, у которой голова точно такая же, как и у пана Вольфа, что приходит к папке и зовет его на кружку пива.
    — Бросай, — сказала я ей. — Пожалуйста, бросай, Иванка. А я твоему Вольфу ногу оторву.
    Я злилась на Иванку, на дядюшку, на всех, на весь этот несправедливый мир, где человек все понимает, понимает и еще раз понимает, но все-таки относит маленьких косуль в лес умирать, потому что не может на это смотреть.
    На дворе бабушка кричала: «Иванка, Иванка, поди ко мне!», а внизу мама громыхала посудой.
    — Не слышишь, что ли? — спросила я Ивушу. — Бабушка тебя зовет, чтобы дать тебе витамины. Давай сюда Вольфа и беги за морковкой, чтобы у тебя мозги лучше росли!
    Ивуша насупилась и задернула окно занавеской.
    — Когда вырасту, — сказала она мне, — пойду работать на Оружейку и куплю себе все, что захочу.
    Она легла на кровать, положила руки за голову и уставилась в потолок.
    Папка колол дрова — слышно было, как он ругается, потому что всадил топор в сук.
    — Ивана! — крикнула мама. — Разве ты не слышишь, что тебя бабушка зовет? Ты, наконец, выйдешь из комнаты?
    — Я не слышу, потому что сплю, — ответила Ивуша, но из кровати вылезла, так как хорошо знала: если мама зовет, лучше послушаться. В дверях она обернулась: — Мне здесь все надоело. В реке полно грязи, вечером кусаются комары, днем летают сверхзвуковые мухи, а дядюшка похож на святого Петра. Все это не интересно.
    Нам пришлось обеим выйти во двор. Родители сварили кофе, а мы с Ивчей получили от бабушки положенную порцию яблока с морковью. Я села так, чтобы не видеть старого клетчатого одеяла, что осталось на лужайке как память о косуле. Ивча ковыряла в морковке вилкой, а папка, откашлявшись, состроил гримасу и сказал:
    — Мне сегодня что-то не по себе.
    — Ты переработал, Владимир, — сказала ему бабушка. — Пожалей себя немного. Хоть ты и молодой, но все имеет свои границы.
    Папка втянул живот, и мама смерила его взглядом.
    — Вот так, — сказал папка, перехватив мамин взгляд. — Я знаю, что я в возрасте инфарктов. А что мне надо? Старые джинсы, две-три тенниски на лето, обтерханные вельветовые штаны да какие-нибудь бахилы на зиму. Это все, что мне нужно. Ну и костюм, в котором вы меня похороните, но он у меня уже Куплен. В магазине готового платья.
    — Плакаться ты умеешь, — заметила мама.
    А бабушка сказала, что все это глупости, главное, мы здоровы, а все остальное приложится.
    Ивча пошла к реке и, стараясь не привлекать к себе внимание, выплюнула в крапиву большой ком моркови.
    Тут вдруг я увидела на дороге дядюшку, который шел из лесу, и вспомнила о Рыжке; мне стало ужасно ее жалко, я подумала, что вот мы здесь сидим, будто ничего не происходит, а она умирает, и ее кусают мухи, и лазают по ней клещи.
    Дядюшка подошел и, вытирая платком покрасневшее лицо, сказал папке:
    — Ну, спасибо тебе, большое спасибо. — А потом сунул руку в сумку, вытащил Рыжку и бережно положил ее на одеяло: — Думал, смогу оставить ее там, да вот не вышло. А ведь я из деревни, из многодетной семьи, всякое доводилось делать — и индюка зарезать, и кролика по голове тюкнуть, но теперь, видать, сердце не то, что прежде. Словом, положил я ее к ручейку и вроде как уйти собрался, да стоило ей только раз поглядеть на меня, как прямо дух захватило. Да, очень любопытно, что теперь делать будем, ей-ей, любопытно, заварили мы хорошую кашу…
    Папка молчал, бабушка тоже молчала, хотя это было странно: ведь она всегда что-то говорила.
    Тут прискакала Ивча, повисла у дядюшки на шее и выпалила:
    — Дядя, ты самый замечательный дядечка на свете.
    Мы все стали ужасно смеяться, Ивча прыгала вокруг Рыжки, напевая: «Рыжка дома, наша Рыжка снова дома», бабушка качала головой, а мама наклеивала Рыжке пластырь, который свешивался у нее со лба. Но как только мама дотронулась до нее, Рыжка вдруг подняла голову, стукнулась ею об одеяло, мы все даже перепугались, дернула передними ногами и рраз — соскочила с него.
    — Вот это дела! — удивился папка. — Дайте мне, бабуля, булавку.
    Бабушка вытащила из лацкана блузки булавку с красной головкой, папка подошел к Рыжке, подсел к ней на траву и неожиданно кольнул булавкой Рыжку в заднюю ножку.
    — Люди, она дернула ногой. Вы заметили? Нет, не заметили, попробуем еще раз.
    Только он коснулся булавкой Рыжкиной ноги, как она согнула ее, а потом снова распрямила.
    Папка опять сел к столу и отдал булавку бабушке.
    — Семейка! — сказал он, глядя на маму. — Я не хочу делать преждевременные выводы, но думаю, косуля не парализована. В общем-то, она не покалечена, только здорово натерпелась, бедняга. Просто ножки не держат ее, но, если ей очень захочется жить, мы поможем ей. Вот.
    И когда он говорил об этом желании жить, вид у него был ужасно торжественный. А Рыжка словно бы поняла его, словно захотела сказать: «Нет, я легко не сдамся». Она опять вскинула голову, стукнула ею о траву и привстала на передних ножках. С минуту так продержалась, трясясь всем телом, потом тихо и жалобно пискнула и свалилась на одеяло.
    — Вот тебе и объяснение, как она попала к реке, — встал дядюшка. — Упрется передними ногами, стукнется головой и на вершок продвинется. Ну, я пошел наконец мастерить коптильню, хотя кто-то опять сломал мою двухметровку.
    Зяблик Пипша умостился на яблоньке и с любопытством таращил глаза на Рыжку, зорянка уселась на топорище папкиного топора и тихонько напевала песенку, а поползень пролетел с полным клювом семечек. Солнышко припекало довольно сильно, мы перенесли Рыжку в тень и стали отгонять от нее мух, которые жужжали и надоедали. Когда мама принесла миску, Рыжка чуть попила, но просто так, для видимости, и тут же закрыла глаза.
    — Она опять спит, — шепнула Ивча. — Она все время спит.
    — Будет спать, быстрее поправится, — сказала я. — Ты вспомни, как ты спала с утра до вечера, когда болела. Вот потому с тобой ничего не случилось.
    Ивча ничего не сказала, мы примолкли и смотрели на косульку, рыжую, как белочка, маленькую, как таксин щеночек. Мы твердо верили, что все будет хорошо, как сказал папка, лишь бы косуля хотела жить. Но она пока все время спала и во сне даже чуть приоткрыла рот.
    — У нее зубы, — охнула Ивча, — Ганка, погляди, у нее внизу такие смешные два зуба.
    Она побежала к маме поделиться с ней этой новостью.
    — Ма-а! — кричала она во всю мочь. — Мам, у Рыжки два зуба, а может, еще больше! Рыжка нормальная, раз у нее зубы!
    А я подумала, что редко в какой семье бывает такая дурочка, как наша Ивча.

2

   
МЫ ЕДЕМ НА АРТУРЕ ЗА СОСКОЙ ДЛЯ РЫЖКИ. Все это придумал дядюшка — ему, мол, ясно, почему Рыжка пьет так мало молока. Да, только светлая голова могла до такого додуматься: давать косуле пить из миски. Всюду написано, да и в телевизоре показывали, что маленькие зверушки сосут из соски. Сосут из соски даже тигрята, так почему бы не сосать из нее Рыжке? Это главное. А может, нам удастся достать в деревне еще и козьего молока. У дядюшки повсюду знакомые, а во время войны он в соседней деревне был вратарем в футбольной команде.
    В дорогу дядюшка надел короткие полотняные брюки, матросскую тельняшку и фуражку с козырьком, на которой написано «ТАТРА». Потом дал нам с Ивчей конфетки от кашля и сам съел одну. Бабушка сказала, что, когда дядюшка отправляется куда-то на Артуре, это хуже, чем экспедиция на Северный полюс. Дядюшка ответил на это: «Ага, мамочка» — и так рванул ручку, что Артур зашатался и выдохнул из себя — пуф-пуф. Потом казалось — Артур ни тпру ни ну, но дядюшка-то хорошо знал, что все в порядке: он еще и выпрямиться не успел, как сзади задымило, раздалось «пуф-паф» и Артур затрясся, словно не мог дождаться, когда тронет с места.
    Я села возле дядюшки, Ивча развалилась сзади, и мы выехали на дорогу, что тянется вдоль реки и где полно ухабов и жутких ям, потому что здесь возят лес и ездят тракторы.
    Артур в тыщу раз лучше, чем наша машина: наша — нормальная, а Артур замечательно пахнет бензином, маслом и еще чем-то таким, чем пахнет старая мебель. У него деревянный руль, две трубки и разные чудно закрученные рычажки. Наш папка говорит: «Лойза, эта машина на славу сработана, тут есть чему поучиться».
    Когда дядюшка ведет Артура, он совсем на себя не похож — с ним даже словом не перемолвишься. Он молчит и только слушает все эти разные звуки, которые раздаются то тут, то там, а иной раз остановится, подымет капот и скажет: «Хм, хм», а потом к чему-то притронется и, закрыв капот, едет дальше. За плотиной дядюшка остановился, потому что нам повстречался пан Свитачек. Дядюшка говорит, что он бывший знаменитый браконьер, который глушил форель, подныривая за ней под самые корни, но на старости лет он набрался ума, так как схватил ревматизм.
    У пана Свитачека на спине был рюкзак, а в руке — длинная удочка.
    — Привет, Лойза, куда катишь? — сказал он.
    А дядюшка ему ответил, что ежели бы он поведал правду, так тот бы глаза вытаращил.
    А пан Свитачек сказал на это:
    — Ну, ладно, — и добавил, что он хочет пошуровать под широким течением, где вчера зеркалились подусты и было их столько — аж вода бурлила. И еще он сказал, что переделал удочку на поплавочную, и что умер какой-то человек, который играл с дядюшкой в команде.
    А дядюшка обтер лоб, поднял козырек и сказал:
    — Что ж, Польда, жизнь — штука сложная, он никогда никого не слушал и до денег больно охоч был, а дом у него точно дворец, и в нем даже цветной телевизор, но ежели на все спокойно взглянуть, так пустота одна.
    Артур все время делал «пуф-пуф-пуф» и иной раз даже всхлипывал, а когда пан Свитачек сказал, что машине не мешала бы шлифовка, дядюшка ответил, что шлифовка ему самому нужна, да и пану Свитачеку тоже, и мы поехали дальше.


    Когда мы выехали на шоссе, дядюшка переключил скорость — в Артуре при этом что-то так страшно захрипело, что я почувствовала, как у меня под ногами затрясся пол. Дядюшка сказал: «А, черт побери», затрубил, вытащил какую-то штуковину, и вот мы покатили мимо костела к повороту. Вдруг навстречу нам выехал оранжевый грузовик, что возит из карьера щебенку, дядюшка чуточку испугался — крутанул деревянный руль вправо и сразу дал задний ход.
    — Вот они, пираты дорог, эти песковозы, — сказал он, — по закону подлости встречаешься с ними именно на повороте.
    Еще он сказал, что будет лучше, если мы поедем в соседнюю деревню, где есть универмаг «Единство», и там спросим, не получили ли они какой-нибудь новый аэрозоль против настырных насекомых.
    Мы поехали по мосту, где под плотиной разливается река, и дядюшка, увидев нескольких рыбаков, не выдержал и остановился.
    — Этот парень ловит на дурика… Э, да, никак, здесь утром шли карпы?
    Он спустился к парню, и, пока они разговаривали, Ивуша перегнулась через дядюшкино сиденье и стала крутить руль. Я сказала ей, чтоб она прекратила шалить, а про себя подумала, что, если так дело пойдет, мы вернемся только вечером: дядюшка ведь действительно знает каждого рыбака, а если не знает, то считает необходимым познакомиться и выведать, на какую наживу тот ловит и какие у него поплавки и крючки. У самого дядюшки всякой рыболовной снасти навалом, и, должно быть, из-за этого он пристроил к своей дачке сарайчик, который бабушка называет курятником, а в этом курятнике все, что душе угодно, — никогда ведь не знаешь, что на даче может понадобиться. А главное, там крючки и поплавки, лески и свинец, старые удочки, сети и подсачки, и все это воняет рыбой. Бабушка грозит дядюшке, что возьмет однажды и бросит все в костер. Только папка тоже против такой меры: когда ему чего-нибудь нужно и нигде нету, он находит это в курятнике. Но больше всего дядюшку сердит, что к нему туда повадились за овсяными хлопьями мыши и землеройки, они грызут даже старые кондукторские сумки, в которых когда-то продавались билеты. Дядюшка не любит грызунов, а еще кротов. Он может подстерегать крота хоть целый час, только кроты у нас ужасно умные — дядюшке пока ни одного не удалось вышибить. Папка всегда ему говорит: «Лойза, ну что тебе неймется, подумай сам, кто на этом лугу жил раньше — кроты или мы», а дядюшка отвечает: «Ты мне голову не морочь, еще когда был жив мой батя, мы сюда хаживали на широкое течение: там усачи как метровые поленья».
    Наконец дядюшка возвратился, снова протиснулся к рулю и сказал:
    — Я-то думал, парень ловит на дурика, а у него фабричные кованые крючки специально на карпов.
    Он принес несколько крючков, которые выклянчил у рыбака, спрятал их в портмоне и сразу повеселел.
    В универмаге мы пошли наверх, где продаются насосы, холодильники, телевизоры, мопеды и еще уйма всяких товаров, и там дядюшка спросил у одной женщины в голубом переднике про соску; она ему ответила, что ему придется купить целый набор, где есть две соски и бутылка для новорожденного.
    Дядюшка рассердился: видно, фирмы странно представляют себе запросы потребителя и только обогащаются за его счет, а женщина улыбнулась и ответила дядюшке:
    — Папуля, речь ведь идет о двух-трех кронах, разве мы виноваты в этом?
    Дядюшка сразу притих, сказал:
    — Ну, хорошо, хорошо, я знаю, — и разрешил показать себе бутылку с двумя сосками.
    Еще он купил какой-то репеллент в распылителе против настырных насекомых и заметил, что ему надо быть очень осторожным, потому что некоторым хотелось бы заживо содрать с него шкуру, но он, мол, осторожен вдвойне и знает цену деньгам, он ведь неудачник и никогда ничего в спортлото не выиграл; даже на лотерейном билете, который он купил за пять крон у вокзала, было написано, что этот билет безвыигрышный. Все, что у него есть, он добыл собственным трудом и своими руками.
    Продавщица сказала ему, что она тоже так считает и что человек за прилавком зачастую не может угодить людям, даже если расшибется в лепешку. Тут дядюшка воспользовался случаем и спросил ее о козьем молоке, и она сказала, что коза в деревне есть у некого пана Гавранека, но с ним трудно договориться, потому что он вечно рассиживается в трактире и пьет голубую водку марки «Ракета». А дядюшка ответил женщине, что он, как спортсмен, принципиально ничего не пьет и, когда смотрит телевизор и видит, как игроки на скамейках закуривают сигареты, его просто трясет от ярости. Время уже шло к полудню, и у Ивуши лопнуло всякое терпение, поэтому за спиной у дядюшки она стала строить разные гримасы, и мне пришлось даже одернуть ее.
    Потом мы остановились в трактире, где искали этого самого пана Гавранека, и дядюшка купил нам у стойки красный лимонад. Пана Гавранека там не было, и люди сказали дядюшке, что у него все равно козы, должно быть, нету, он вообще уже не знает, что у него есть, а его поросята бегают по лесу, точно дикие кабаны, — вот, мол, до чего довел его этот алкоголизм. Мы уж собрались уходить, когда дядюшка наткнулся еще на одного знакомого, и, едва они поздоровались, дядюшка спросил, разводит ли он кроликов, а когда тот сказал «да», дядюшка объявил:
    — Я тебя здесь подожду, но освежуй кролика вместе с головой, потому что я суп варю из нее.
    Тот человек послушался дядюшку, заметив: «Лойза, дружище, с тех пор как ты стоял в наших воротах, у нас не было такого голкипера, а уж немало воды утекло», и побежал за кроликом.
    Поэтому мы опять ждали, но мы с Ивчей уже выбрались из трактира и подошли к Артуру; возле него тем временем остановилась какая-то дорогая машина, у которой дворник был даже на заднем стекле. Из этой машины вылез человек в белой рубашке, женщина и рыжая, веснушчатая девочка; человек начал ходить вокруг Артура и через стекло даже заглядывать внутрь.
    Ивушу это разозлило, она подошла к Артуру и уселась на буфер. Человек улыбнулся Ивче:
    — «Татра» гут.
    И все они пошли в универмаг, а Ивча буркнула:
    — Дер, дие, дас, карабас-барабас!
    Потом подошел автобус, мимо нас прошли какие-то мальчики, что несли весла и спросили меня, не знаю ли я случайно, как там, наверху, над плотиной, обстоят дела. Я сказала им, что знаю, потому что мы там живем и там повсюду тропки. Мальчики сказали:
    — Ну, привет!
    И я им тоже сказала:
    — Ну, привет!
    А Ивча, которая по-прежнему сидела на буфере, разозлилась, что никто не обращает на нее внимания и никто с ней не разговаривает. Но она сама, сказать по правде, в этом виновата: ни с того ни с сего вдруг ощетинится и надуется — ей хоть кол теши на голове. У нее, конечно, доброе сердце, это она просто вид такой делает, а вообще-то мы знаем, сколько у нее было забот и трудов, когда в прошлом году она выходила синичкиного птенца, который выпал из водосточной трубы, сколько мух для него наловила, вставала к нему даже ночью, кормила мякишем рогалика, размоченного в молоке, и совсем не хотела, чтобы кто-нибудь помогал ей. Потом Пепик вырос, улетел и все садился к рыбакам на удочки, выклянчивая у них кусочки теста.
    Но вот наконец из трактира вышел дядюшка со старой авоськой того человека, что шел с ним рядом; в авоське дядюшка нес кольраби, салат, морковь и кролика в полиэтиленовом пакете. Я поздоровалась, Ивча что-то пробурчала, а этот человек сказал: «Здравствуйте, барышни» — и еще минут десять, наверное, говорил о футболе. Спросил, помнит ли дядюшка, как они тащили того судью к реке, чтобы утопить. Дядюшка на это сказал, что тут всегда были чокнутые болельщики и что стольких людей, скольким здесь был запрещен вход на поле, он вообще не знал за всю свою спортивную жизнь. Его частенько тянет стать в ворота, когда он видит в телевизоре все это убожество, а ведь «гоняют мяч в таких условиях, о которых нам, Йозеф, даже не снилось». Но у него уже и года вышли, и вес не тот, хотя на животе у него не жир, а развитые мышцы, так что теперь он целиком посвящает себя природе, рыбе и семье и что однажды, когда он рыбачил под мостом, подцепил и вытащил сазана вместе с сачком, который уплыл у одного водителя автобуса.
    Пан Йозеф сказал, что он об этом слышал, но не знал, что это был дядюшка, и что это занятно. Мы было обрадовались, когда дядюшка взял из чемодана ручку, но тут пан Йозеф заявил, что зимой они собираются отпраздновать пятидесятую годовщину основания клуба и по этому случаю заколют двух свиней. Дядюшка, как услыхал это, сразу же положил ручку назад и сказал, что это превосходная мысль; если у него будет хоть малейшая возможность, он обязательно приедет немного поговорить и отведать буженинки и зельца. У него есть один знакомый редактор еще с того времени, когда тот был на стадионе устроителем, так что эту встречу можно будет наверняка отразить в газете, о чем он сам и позаботится.
    Когда мы приехали домой, то были ужасно измучены и пот лил с нас ручьем. Дядюшка вручил маме соски вместе с бутылкой, а когда показал бабушке кролика и зелень, бабушка всплеснула руками:
    — Интересно все же, рассчитался ли ты с ним как полагается? Ты ведь знаешь, я человек аккуратный и во всем люблю порядок.
    А дядюшка знай смеялся и уже думал только о супе-лапше из кроличьей головы, а мы с Ивчей побежали к Рыжке.
    Пока нас не было, мама устроила Рыжке норку в густой тени от кровли бабушкиной дачки, среди высокого папоротника. Там она лежала, вытянув длинную шею, но глаза уже не закрывала, только смешно помаргивала: веки у нее были с длинными загнутыми ресницами, словно у манекенщицы, и по временам она так встряхивала головой, что у нее хлопали уши.
    — Рыжуленька, мы купили тебе соску, чтоб удобнее было есть, — сказала Ивча. — Мам, у Рыжки такие ресницы, будто кто-то наклеил их.
    Мама налила в бутылочку теплого молока и прорезала в соске дырочку. Но где там, Рыжка и слышать не хотела о соске. Только нам удалось всунуть соску ей в рот, как она тут же выплюнула ее, да еще головой замотала.
    — Ну и странная эта косуля! — сказала мама. — Дядюшка все-таки прав, дело говорил. Всюду показывают, как выкармливают зверушек из соски, а вот наша Рыжка…
    — Потому что Рыжка не просто какая-нибудь, — сказала Ивча. — Рыжка — заколдованная принцесса.
    — И ты тоже, правда? — улыбнулась мама. — Знаете, девочки, давайте попробуем еще что-нибудь, раз это молоко ей не по вкусу и соску она не хочет. Сходите к бабушке, у нее есть сухое цельное молоко, мы сделаем Рыжке кашу. Может, понравится.
    Когда мама говорила, Рыжка словно бы узнавала ее. Все время поворачивала головку только к ней и переставала трястись.
    — У нас где-то есть каша для грудничков, — вспомнила мама. — Размешаем ее в цельном молоке, и, глядишь, Рыжка снизойдет. В каше и витамины, и соль, и сахар. На покупном молоке нам ее не выходить.
    Наша мама очень даже разбирается в таких вещах. Она вообще во всем разбирается и все обдумывает заранее, как, например, когда они с папкой обклеивали обоями мансарду, где мы с Ивчей спим, и мама сказала папке, чтоб он, обклеивая потолок, не наступал на кровать с сеткой. Но стоило папке сказать, что он в момент все сделает, и встать на эту сетку, потому что лень было отставлять кровать, сетка под ним раскачалась, как батут, и папке на голову упал намазанный клеем кусок обоев; он так разозлился, что сразу отправился на рыбалку. Папка говорит, что наша мама ужасная аккуратистка и любая работа ей по плечу, а вот он, хоть и полон всяких хороших идей, сразу же начинает нервничать, потому что у него куча забот — и в институте, и дома.
    Размешали мы для Рыжки в цельном молоке кашку, которая называется «Власта» и которой кормят грудничков, хотя нам она тоже нравится, налили ее в розовую миску, Рыжка два раза понюхала кашу, а потом так сильно ткнулась в нее носом, что каша выплеснулась маме на руку. Через минуту миска была пуста. Мама вытерла Рыжке нос, похожий на большую черную пуговицу, и улыбнулась:
    — Так, думаю, мы попали в самую точку.
    Она всегда так говорит, когда ей что-то удается. Папка вышел из дому отдышаться от сигарет, тут подошли бабушка с дядюшкой, и все мы глядели на пустую миску, пока папка не сказал:
    — Ну и дела творятся на этом свете, такие дела, что дилетант глаза вытаращит, а специалист диплом возвратит.
    Как только он выговорился, Рыжка вытянула шейку, отгрызла кусочек папоротника и давай его жевать.
    — Ну, видели такое? — сказал папка. — Ты соображаешь, Лойза?
    Наша бабушка так растрогалась, что только головой качала и утирала слезы.
    — Покупное молоко — одна вода, — рассудил дядюшка, от которого пахло майораном, потому что он держал миску с печеночной заправкой. — Я тоже пью только сухое молоко. Там написано, что изготавливают его из лучшего молока скота, который пасется на пастбищах, и что сушится оно потоком горячего воздуха.
    — Ты все время что-то объясняешь и ничему не радуешься, — ответила бабушка и вытерла глаза сложенным платком, что пахнет лимонным мылом. — В конечном счете ты думаешь только о своем брюхе. Но не забывай: чья душа в грехах, та и в ответе. Дело известное: что посеешь, то и пожнешь.
    Рыжка уснула, дядюшка сказал: «Ага, мамочка», и мы все разошлись. А папка сказал маме, когда она мыла миску от каши:
    — Видишь ли, слезы и всякое такое — это, конечно, хорошо. Но если кто думает, что теперь все пойдет как по маслу, глубоко ошибается. Только теперь все и начнется.

    За рекой — крутой косогор, там растут грабы, сосны, дубы, липы с мелкими сердцевидными листочками. Немало приходится потрудиться, пока взберешься наверх, где склон более пологий и где простираются луга, а на них растет высокая трава и в ней грибы-зонтики и цветет коровяк. Там есть еще старая кормушка, которая почти совсем развалилась, потому что о ней давно никто не заботится, и полным-полно вывороченных с корнем деревьев. Растут там также ели, но по большей части они уже высохли, и издали кажется, словно среди грабов и дубов горят костры. Папка говорит, что елочки погибают повсеместно, они очень чувствительны к пыли и к печной золе, которую разносит ветер из городов. Когда я иной раз гляжу на эти ели, мне становится их ужасно жалко — все думается, что они умирают за нас, за тех, кто живет внизу, в долине. А больше всего мне бывает жалко североамериканскую дугласову пихту — ее иголки пахнут так, что с ними не сравняются ни одни духи. Несколько таких пихт еще растет на другой стороне, где в реку вливается ручеек, но люди ломают у них ветки, а самые красивые кто-то срубил к рождеству, и там остались одни пни.
    Рыбаки, что рыбачат под скалой по прозванию Филинка, обычно очень осторожны, потому что со склона нередко сыплются камни, особенно когда там кто-то ищет грибы. Тогда рыбаки ругаются и кричат вверх: «Кто там опять дурью мучится! Ну и люди!»
    В реке живут сазаны, подусты, лещи, голавли, а под плотиной в потоке — форель и хариус. Водятся здесь щуки и усачи, но их мало. Больше всего в реке плотвичек, красноперок и ила, а когда бумажная фабрика спускает отходы, в воде плавает столько бумажных волокон, что река становится серого цвета и рыбаки жутко ругаются: была б их воля, говорят, они бы как следует проучили директора фабрики. Рыбаки все время ругаются, потому что у нас живут очень умные рыбы, их так просто не поймаешь, и даже когда они уже на крючке, все равно не сдаются — рвут у рыбаков лески или ухитряются так притаиться в камнях на дне реки, что их оттуда не вытащишь. Вот потому-то одни рыбаки говорят, что в реке никаких рыб нету, а другие заявляют: «Ой, приятель, здесь столько рыбы, что не только глаза, но и уши вытаращишь». Случается, рыбаки возле удочек дремлют или разговаривают между собой о больших рыбах и о том, что рыболовный билет все дорожает, а рыбы становится все меньше. Возле реки все время что-то происходит, там никогда не бывает скучно.
    Еще в реке живут ужи, жабы и всякие водяные насекомые, которыми рыбы кормятся, поэтому пища, какой их угощают рыбаки, не больно-то им по вкусу. Здесь водятся также ежи, ласки, дикие кролики, которые роют на склоне норы и обгрызают все что ни попадя. На берегу растут крапива и недотроги — в этих красивых цветах, что бывают ростом свыше метра, прячутся всякие зверушки, в основном грызуны, а еще ежи, которые, как только стемнеет, ужасно топочут и нагоняют страх на нашу Ивчу. Однажды, когда наше каноэ было на воде, а мы сидели у костра, пришла к нам в гости маленькая ондатра и вдруг, испугавшись, прыгнула в лодку, а выпрыгнуть уже не могла, все время соскальзывала. Папка выловил ее подсачком, а ондатра так ощетинилась от страха, что похожа была на пушистый шарик.
    Вокруг нас столько зверушек, что ничего не пропадает зря — от вареной картошки до мясных ошметков, которые очень любят ежи. Зверушкам все идет впрок, а когда однажды ежик слямзил у дядюшки из банки из-под огурцов дождевых червяков, дядюшка возмутился и сказал, что все это ужасно, у нас тут просто как в зверинце и ему придется с этим бороться. Мы любим зверушек, и дядюшка их любит, только он, потому что он из деревни и из многодетной семьи, стесняется выставлять это напоказ. Ну, например, он ругается на зяблика Пипшу, но стоит тому задержаться где-то, как дядюшка беспокоится и оглядывается вокруг: «Что же это с нашим Пипшей приключилось? Мне показалось, у него что-то с крылышком, как бы его не сцапал ястреб-перепелятник».
    На нашей стороне мимо луга проходит дорога, которая кончается за задним лугом, прямо у самой скалы, что круто сбегает к реке, а потом тянется уже стежка. За дорогой тоже склон, только не такой крутой, как на другой стороне реки. Туда мы ходим по грибы, по малину, землянику и ежевику, а потом обираем с себя клещей, которых здесь видимо-невидимо. Там тоже есть скалы и густые заросли, где днем прячутся зайцы, косули и лисы, а когда наступает вечер и у косуль бывают свадьбы, они собираются прямо над нашей дачей и перекликаются друг с другом через реку, аж страшно делается. Наверху, над этим лесом, луг, и папка сказал, что там давным-давно была деревня, которую спалили шведские солдаты, когда осаждали Брно. Сейчас там никто не живет, и как раз туда ранним утром и вечером приходят косули с детенышами на пастьбу, им там спокойно, и никто их не обижает. Когда взойдешь на самый луг, на другой стороне можно увидеть скалу Филинку и лес с кормушкой, где родилась наша Рыжка. Однажды папка всех нас уговорил пойти прогуляться, и мы обошли всю долину, а потом заблудились, потому что папка шел по компасу. Вышли мы к какому-то оврагу и из него карабкались сквозь заросли малины и ежевики вверх, потом опять вниз, а дальше тащились, словно какая-то банда. Больше всех страдал из-за своего веса дядюшка, все только сопел, а оттого что снял рубашку и обвязался ею за рукава вокруг пояса, весь ошкрябался; он без конца хватался за ежевичные побеги и поминутно повторял: «Ну, спасибо, дружище, за лесную прогулку, спасибо тебе, черт бы ее побрал!»
    Вот так мы и живем в лесу с весны до осени, и, даже когда уже ходим в школу, папка приезжает из института, укладывает в машину покупки, сажает нас, и мы снова у мамы и у бабушки с дядюшкой, которые ждут нас и расспрашивают, что в городе нового. Иной раз с нами в город едет и дядюшка — проведать товарищей-трамвайщиков, а иногда дядюшка отвозит бабушку в город к парикмахеру: бабушка считает, что женщина должна следить за собой в любом возрасте, да и мало ли кто вдруг придет к нам в гости.
    Но никто не приходит к нам в гости, да мы и сами не ходим по гостям, а больше любим читать. Правда, прошлым летом случилось, что по дороге шел какой-то человек в золотых очках и вдруг завернул к нам; остановился перед бабушкиной дачкой и сказал:
    — Разрешите представиться, я доктор Франтишек Навратил, ищу дачу своего товарища, которого я давно не видел, но когда-то мы вместе учились.
    Пока он это говорил, бабушка стояла перед своим домиком в старых разорванных тренировочных брюках, которые мы прозвали «слонихами», потому что у них ужасно большой и залатанный зад; на ней была старая дядюшкина кондукторская рубашка с карманами, в волосах бигуди, в руке метла, которой она заметала около дачи; вот так она стояла перед этим господином, и очень нервозно стукала палкой метлы о землю, и что-то бубнила, и складывала губы в страшные гримасы. Когда этот человек наконец ушел, мама рассмеялась:
    — Мама, у тебя был такой вид, будто ты собралась на этой метле улететь.
    Но лучше всего здесь все-таки в каникулы: нам не нужно учиться и бабушка все за нас делает. Я люблю лето больше всего, хотя мама любит весну, а папка осень. Сплю я совсем чуть-чуть, а когда просыпаюсь в три, уже светает, и я слышу, как на реке крякают селезни, а на лиственнице — может, еще со сна — попискивает зорянка. Выгляну в окно — по лугу прохаживаются дрозды и вытягивают из дерна червей, вокруг живой изгороди прыгают дикие кролики, а с луга опрометью летит в лес упитанный заяц, что обгрыз у бабушки все гвоздики, словно бы кто-то постриг их ножницами. Минуту-другую стоит удивительная тишина, но вот над скалой начинает искриться небо, будто вспыхивают бенгальские огни, и сразу же затенькают поползни, к ним присоединятся трясогузки с желтыми брюшками, синицы, лазоревки и совсем крохотные пичужки, будто сшитые из бархата. Когда они все вместе затянут песню, разозлится и совсем малюсенький крапивник, прилетит на поленницу у нас под навесом и как зальется — всех перекричит. Тут просыпается Ивуша, протирает глаза и делает вид, будто ее вообще ничего не интересует, но все-таки не забывает хорошенько оглядеться: не сидит ли на трубе или на стене ночная бабочка? К ночным бабочкам она испытывает самое большое уважение, еще большее, чем к папке. Если никакая бабочка нигде не сидит, Ивуша прыгает ко мне в постель, потому что у нее всегда холодные ноги, как у мамочки, и начинает до тех пор хныкать, пока я не разрешаю ей погреть об меня свои ноги, и рассказывает все время одни и те же небывальщины. Под ее болтовню я снова засыпаю.
    С тех пор как появилась Рыжка, у нас все смешалось, мы только и мечтаем о том, чтобы было тепло, светило солнышко и не зарядили дожди. Рыжка такая маленькая, так натерпелась, так чувствительна к теплу и свету, чуть что — вся трясется и перестает поднимать голову. И еще беда: от каши у малышки сделался понос, и нам приходится поминутно подтирать ее, словно новорожденного. А один слепень все-таки умудрился укусить ее в ногу, где сустав, нога опухла, и, конечно, не обошлось без уксусной примочки. В общем, дядюшка мастерит коптильню, бабушка жалеет Рыжку, папка что-то высчитывает и листает книжки, а мама полна забот обо всем нашем семействе. Мы с Ивчей помогаем ей. Мы тоже в папоротнике выстлали сухим сеном для Рыжки норку и к водосточной трубе прикрепили старый красный зонтик, чтобы ей тепло было да и тенечек был.
    Днем, если солнце не очень печет, мы выносим Рыжку вместе с одеяльцем под яблоньку — пусть немного поглядит на белый свет. Папка тоже по уши ушел в работу, но, бывает, сядет, качает головой и все удивляется, как это на долю одной зверушки может выпасть сразу столько несчастий. А потом подходит к Рыжке, опускается около нее на корточки, разговаривает с ней и осматривает головку: заживают ли раны, которые она получила, когда скатывалась со скалы? Рыжка всех нас очень хорошо узнает, но лучше всех, конечно, маму; она просто глаз с нее не сводит, а если мама на минуту исчезает куда-то, Рыжка дергается, словно бы хочет бежать к ней. Папка говорит маме, что удивляться тут нечего: для Рыжки она, собственно, и есть старая коза, а мама смеется и шутит, что это ее совсем не волнует, главное, что папка все еще молодой козел.
    Конечно, это просто шутка, родители все время так забавляются, а в основном с Рыжкой возятся Ивуша и бабушка с дядюшкой. Хуже, правда, бывает, когда Рыжка за целый день выспится, а вечером ей спать неохота: когда переносим ее в холл, она мечется как безумная, мы даже боимся, как бы она не покалечилась. Но на дворе оставлять ее никак нельзя, об этом и думать нечего, ведь тут и филин, и хорек, а иной раз забредает к нам из деревни собака. Мы не представляем себе, что и как будет дальше. Возможно, папка задумывается над этим, он постоянно о чем-то думает, дядюшка даже ему говорит, что он попусту усложняет жизнь, что будь он родом из деревни, то на многие вещи смотрел бы иначе. Но мы об этом пока, правда, не думаем и радуемся, что Рыжка с нами, что она научилась замечательно пить из розовой миски детскую кашку «Власта» на сухом цельном молоке «Элиго» и что разжевывает ежевичные или малиновые листочки. С луга мы приносим разные травы, чтобы знать, что ей по вкусу, один раз она съела одуванчик прямо вместе с цветком. Дядюшка додумался еще до того, чтобы дать Рыжке кашку из овсяных хлопьев, которыми он запасся с лихвой, потому что готовит из них приманку для рыб. Наша мама сперва не хотела, но дядюшка сказал, что ничего не случится, если мы попробуем: в овсяных хлопьях столько пользы, сколько маме и не снится. Он как-то разговаривал с одним советским спортсменом, и тот сказал, что у них продаются овсяные хлопья под названием «Геркулес», но мама, известное дело, со своим консерватизмом — вылитая бабушка. Мама дала себя уговорить и сварила жиденькую овсяную кашку, но как только поднесла ее Рыжке, та фыркнула в миску так сильно, что дядюшке пришлось утирать лицо; он тут же поднялся и сказал:
    — Лишь бы вы только не избаловали косулю, как зяблика, баловать зверей вы куда как горазды.
    Так что кашу из овсяных хлопьев мы больше не давали Рыжке, лучше я расскажу, как получилось с ее жильем, как все разрешилось само собой и у нас одной заботой стало меньше.
    Был вечер, и всюду стояла тишина, потому что дядюшка коптильню уже доделал, и никто нигде не стучал и не пилил дров, а дядюшка с папкой рыбачили каждый на своем мостике и подшучивали друг над другом.
    Вода была тихая и немного синяя, я видела, как из недотрог выбежала ласка с мышкой в зубах. Поползни и синицы улетели в лес, и заливались только дрозды, а больше всех дрозд с желтым клювом, что живет прямо над нашим домом и каждый вечер взлетает на макушку самой высокой елки, откуда ему все хорошо видно.
    Филин на другой стороне реки еще помалкивал, но совы уже ворчали, и над водой сновали летучие мыши. Мама взяла Рыжку к себе на колени, стала разговаривать с ней и перебирать ее шерстку, а Рыжка вытянула шею и положила маме голову на ладонь.


    Дядюшка сказал папке, что тепло и, судя по всему, ночь будет теплой — хорошо бы провести ее у воды, ведь, глядишь, и угри могут пойти. Один человек, у которого дача у самой плотины, якобы сказал ему, что поймал угря длиной в метр и шесть сантиметров, а папка ответил, что это вполне нормально, ведь в отличие от человека каждая рыба после смерти бывает большой.
    Но все-таки рыба не клевала. Дядюшка смотал леску и пошел выпить холодного какао, а потом открыл себе баночку деликатесного паштета. Правда, тут его заприметила бабушка и сказала, что если он голоден, то пусть поест как человек, а не как босяк, который ковыряет ножом в жестянке, будто не на что купить тарелку. Потом дядюшка открыл дверцы коптильни, снова закрыл их на крючок и вдобавок еще прижал коленом, а бабушка сказала, что лучше пусть хорошенько проверит все, что сделал, потому что это не коптильня, а какая-то корчага.
    Что такое корчага, никто не знает, но одно мы знаем: все, что бабушке кажется большим и бесформенным, она называет корчагой. Мама заступилась за дядюшку и сказала, что дядюшка, как ни странно, сработал коптильню на славу: надо бы купить какой-нибудь колбаски и закоптить ее на пробу. Тут уж папка оставил рыбалку, прислонил удочку к березке и, подойдя, открыл коптильню, потом закрыл, еще раз открыл, сунул в нее голову, оглядел и снова закрыл.
    А затем закурил сигарету и сказал, что это настоящий коптильный комбайн, в такой коптильне можно закоптить целую свинью. Дядюшка не переставал радоваться, что мама похвалила его коптильню, а когда услышал о свинье, то сказал папке, что домашняя свинья, которую выкармливают шротом, картошкой и козьим молоком, бывает совсем другого вкуса, чем свинья, что выращивают на гранулах. И нечего ему, мол, объяснять, просто люди нынче вконец обленились и, главное, слишком любят удобства, потому что совсем не знают, как раньше жилось.
    А папка ответил:
    — Прогресс не остановишь, дружище, но как ты думаешь, если пойдет дождь, эта древесная стружка не скукожится?
    Так они немного потолковали о прогрессе, потом дядюшка принес от Артура ключ и, подтянув шурупы на петлях коптильни, сказал, что еще посеребрит их, чтоб не ржавели. Внизу у шлюза опустились на воду селезни и сразу же давай крякать, бить крыльями. Ивча тоже обошла коптильню, но никто не обратил на нее внимания; тогда она подсела ко мне и, погладив Рыжку по больной ножке, шепнула:
    — Корчага — цыпки.
    Но я смотрела на Рыжку, как она довольно растянулась у мамы на коленях и слушала, как мама все время говорит: «Так у тебя есть зубы, Рыжка, ну-ка покажи зубы», и, когда она говорила, Рыжка только хлопала ушами — наверное, ей было ужасно хорошо.
    Я и не заметила, как дядюшка затопил под коптильней — хотел испробовать тягу. Через минуту из ящика пошел дым и в воздухе запахло ольховым деревом.
    Если где-то огонь, там обязательно должна быть и наша Ивча. Она вертелась вокруг дядюшки, подкладывая чурки, а дядюшка ей объяснял, что самая лучшая коптильня строится обычно на скате, как наша, потому что теплый дым поднимается кверху. Должно быть, он хотел ей еще что-то объяснить, но едва расставил руки, как раздался какой-то визг. Из очага вылетели горящие чурки, а вместе с ними что-то мохнатое — оно прыгнуло дядюшке на грудь и снова завизжало. Следом страшно завизжала наша Ивча и свалилась вместе с дядюшкой в крапиву и недотроги. Мы испугались, Рыжка тоже — она чуть было не свалилась с маминых колен. Ивча выбежала из крапивы и заскулила, тут появился дядюшка, но от испуга он вообще не говорил, только тер живот, а мама посоветовала Ивче пойти сразу же помочиться. Потом дядюшка сказал, что это было ужасно, он ведь никак не мог предположить, что в трубу заберется дикий кролик, а поскольку он, дядюшка, человек старый, то перепугался насмерть, когда из очага что-то выскочило и с визгом прыгнуло ему на грудь.
    А папка стал смеяться и гладить Ивчу по голове, и мама тоже смеялась, а бабушка качала головой и приговаривала:
    — Что меня еще ждет с этим человеком?!
    А дядюшка выпил одним духом целую бутылку лимонада прямо из горла и сказал папке:
    — Хотел бы я на тебя посмотреть, доходяга, что бы ты делал на моем месте.
    Папка перестал смеяться, но только открыл рот, чтоб что-то сказать, как снова прыснул, а потом заявил, что речь не о нем, этот кролик до конца жизни не забудет дядюшку, раз он хотел его живьем закоптить, и тут же добавил:
    — Семейка, кажется, я кое-что смекнул.
    Он подошел к коптильне, открыл ее и, покашляв, сказал:
    — Ну, ясно, удивляюсь, как это раньше меня не осенило.
    Он подошел к Рыжке и сказал ей:
    — Рыжка, поблагодари этого человека, он смастерил тебе такое жилище, какое ни одной косуле не снилось. В этом замке ты будешь спать, как в раю, и никто тебя не обидит. Лойза, перенесем-ка твое сооружение к дому.
    Так Рыжка получила свой собственный домик, в котором спала ночью. В ящике мы выстлали ей теплую норку, и в тот же вечер она в него переселилась. Должно быть, он сразу ей понравился, она совсем не упиралась, когда мама ее там укладывала. Только обнюхала ящик и сразу же растянулась на сене и облизала свою переднюю ногу. Дядюшка потом говорил, что всякое приходилось ему делать на свете: и с бригадой деревне помогать, и на шахте работать, и речной трамвай водить, но чтоб коптильню для косули сколачивать — такого еще не бывало. А папка ему на это ответил, что это судьба и что, должно быть, Рыжке впервые улыбнулось такое счастье.
    Но все равно той ночью я мало спала. Я боялась, как бы под коптильню, чего доброго, кто-нибудь не подкопался, и, когда стало светать, я тихонько, чтоб не разбудить Ивчу, которая после вечернего перепуга спала как убитая, спустилась вниз, но мама была уже на ногах и разогревала на плитке молоко для каши. К Рыжке мы пошли вместе, я отворила дверцы и увидала, как на меня таращатся большие глаза, точно два черных огонька между длиннющих ее ушей.
    — Господи, у нее уши как радары, — сказала мама. — Она нас уже давно чует.
    Отек на ножке у Рыжки спал, но раны на голове заживали медленно — видно, были глубокими. Наверное, ей было больно, когда мама их чистила, но мама все время разговаривала с Рыжкой, и она не беспокоилась, не дергалась. Мы накормили Рыжку и положили ее обратно в норку, а в уголок кинули горсть малиновых и ежевичных листьев, а еще одуванчиков и веточек шиповника. Мама уже не пошла досыпать, она вообще ранняя лесная пташка и по грибы любит ходить одна, а я стояла и глядела на реку, где над гладью подымался густой белый пар, как цельное молоко, и сквозь эту мглу навстречу мне плыла дикая утка, а за ней восемь утят — похоже было, будто по морю плывет огромный пароход, который сопровождают маленькие лодки. И я поняла, как прав папка, который считает, что самое интересное на реке видит рыбак, тот, что рано встает и знает, как у воды положено вести себя; эти дикие утки, когда выводят утят, так же важны, как и пароход с тремя трубами.
    Когда я возвращалась в дом, от грядок прошмыркнул дикий кролик — его спину пересекали две черных полосы. Наверняка это был тот, что вчера выскочил из очага, потому что такими кролики не рождаются. Утром его видела Ивча и тут же дала ему имя — она обязательно все и всех называет по-своему.

3

   
СЕЙЧАС У НАС ДОВОЛЬНО ШУМНО, НО СКОРО ВСЕ УТИХНЕТ. Рыболовное общество привезло карпов для развода: с раннего утра тарахтят по дороге мотоциклы и мопеды и приезжают рыбаки, чтобы поймать одного-двух карпов, прежде чем они разбредутся и станут жить своей жизнью. Дядюшка тоже принес двух чешуйчатых карпиков и весь день рассказывал, как воевал с ними и что пришлось ему делать, чтобы они не уплыли. Бабушка опять устроит пир горой, потому что дядюшка больше всего любит рыбу, — когда бабушка готовит уху, дядюшка непременно получает ее в такой же миске, в какой Рыжуле дают кашу.
    Папка пошел на рыбалку только после обеда, но принес в сачке карпа — вечером мы будем варить уху, о которой мечтаем с того самого дня, как появилась Рыжка и помешала нам.
    Рыжка спит теперь немного меньше, но зато начинает вытворять всякие фокусы и без устали отталкивается передними ногами и крутится, будто жар ее мучит. Мама говорит, что она не может смотреть на это, но папка успокаивает ее: все абсолютно нормально, это единственное движение, которое получается у Рыжки, и пусть себе тренируется.
    Дядюшка потрошит карпов, и по этому случаю он всегда надевает очки, напускает на себя ужасно серьезный вид, словно он заядлый рыбак, и то и дело подходит к бабушке, показывает ей желчь и икру и не устает нахваливать своего карпика:
    — Это горбач, с такой маленькой головкой. Они самые большие вояки, но мясо — пальчики оближешь. И заметь, глаза у них обращены книзу. Глубинные карпы.
    Бабушку тоже охватил рыболовный зуд. Она стоит на площадке перед домом и делает вид, что ее ничто не интересует, но при этом все время следит за рыбаками на другой стороне реки, и, едва им удается поймать хоть плотвичку или красноперку, она вмиг к дядюшке и сразу докладывает ему, что эти, напротив, опять что-то тянут и чтобы дядюшка поглядел, как у них изогнулись удочки.
    Я не особенно люблю рыбу, но больше всего мне нравятся плотвички, которые мама обваливает в муке, посыпает тмином, и солит, и дает им изжариться на тефлоновой сковородке так, что их можно есть вместе с костями.
    И уж совсем мне не по нутру, когда у реки много суеты и шуму, потому что бедняжки утки не знают, куда спрятаться, хотя рыбаки совсем не причиняют им вреда. Я знаю, что лес для всех людей, но лес все-таки в основном для зверей, которые там живут, — это их родной дом. Наверняка у карпов хватит ума, чтобы через несколько дней перестать клевать, — тогда рыбаки переберутся в другое место, потому что тут им уже не будет удачи, и останутся только те, что не ждут никакого клева, а ходят к реке поболтать друг с другом или просто выспаться.
    А солнце так жарит, будто к дождю. В лесу сухо, грибы почти не растут. Рыжка воды не хочет, хотя мы с Ивчей не раз пробовали давать ей. Намочит носик и сразу фыркает, как тогда с дядюшкиной геркулесовой кашей, но что ей ужасно нравится, так это листочки дикой розы и колючая трава, которой она съедает целую гору. А как здорово, что ее не видно среди папоротника и никто о ней не знает, ведь среди рыбаков есть и такие, которые знакомы с дядюшкой — они оставляют мотоциклы у нас на лужку, а потом сидят и рассказывают, какие рыбины они поймали, и делают комплименты бабушке, как хорошо она выглядит.
    Нашей бабушке из-за этого становится совсем не по себе — ведь ей приходится выражаться литературно и следить за тем, чтоб не сказать, например: «Дымы костровые, девчонки клёвые…» или «цыпки», а когда гости наконец уезжают, она сразу же идет к маме и говорит:
    — Девочка, я вконец умучилась, у меня голова раскалывается, от людей я отвыкла и лучше всего себя чувствую, когда надеваю «слонихи», беру мотыгу или кисть и мажу олифой свою дачку.
    В этот день Ивча взяла альбом, села около Рыжки на стульчик и принялась рисовать. Но рисунок ей не особенно удался — то, что Ивча нарисовала, мне больше напоминало морскую свинку, чем Рыжку. Но Ивча сказала, что Рыжка и впрямь похожа на морскую свинку, в ней есть капелька от каждого зверька. Ивча, конечно, немного права, но не настолько, как ей кажется, ведь когда она рисует, то всегда рисует что-то больше всего похожее на морскую свинку. Я так ей и сказала, но, наверное, она была в очень хорошем настроении, потому что совсем не надулась и пошла рисовать Рыжку наново. Но через минуту прибежала сама не своя, так что маме пришлось все бросить и идти к Рыжке.
    — Посмотрите на ее шею, — шептала Ивча, — вот сейчас она опять начнет, она уже оглядела нас, мам, посмотри на ее шею.
    Говорила она так таинственно, что мама перестала качать головой, тут и бабушка приблизилась, но Ивча приложила палец к губам, и бабушка остановилась, а мы с мамой увидели, как у Рыжки что-то задвигалось, будто на нее напала икота, и на шее под кожей вдруг появилась шишечка, словно там вырос орешек. Этот орешек сдвинулся с места, и рраз — он уже у Рыжки во рту. Потом она посмотрела на нас, словно бы хотела сказать: «Подумаешь, велика важность», и начала жевать губами.
    — Девочки, это она пережевывает, — сказала мама, и мы сразу почувствовали, как она и сама тому удивляется.
    — Ура! — крикнула Ивча и сжала бабушку в объятиях. — Ура! Наша Рыжка пережевывает. Она умеет пережевывать. Я это первая отгадала.
    Она побежала за дядюшкой.
    — Дядюшка, быстрей поди посмотри. Наша Рыжка умеет пережевывать.
    — Что тут особенного? — сказал дядюшка. — Это же жвачное животное. Как, к примеру, домашняя коза.
    Бабушка, услыхав, что дядюшка сравнивает нашу Рыжку с козой, возмутилась и сказала ему, что он не умеет ничему радоваться, а кто сам не умеет радоваться, так пусть хотя бы не портит радость другому. Он вообще мастер-ломастер, даже вон у березки, которую бабушка посадила возле дачки, хотел срезать нижние ветки.
    А дядюшка сказал бабушке, что эти ветки он хотел срезать затем, чтобы березка дала хорошую крону, мы все-таки живем не в дремучем лесу, а на даче, где человек разумно переделывает природу по своему понятию.
    — Такая маленькая и уже пережевывает, уже сама себя кормит, бедняжечка, — сказала опять бабушка и немножко вроде бы поговорила с дядюшкой, как у них принято.
    А Рыжка все жевала-пережевывала, и у нее это так здорово получалось, что мы не могли глаз от нее оторвать, даже папка не выдержал и сказал, что это Рыжкина большая победа и, пожалуй, никто не поверил бы, что такая маленькая косулька может делать такие вещи. Только бы у Рыжки укрепились ножки, чтобы держали ее, это для нее теперь самое главное.
    Бабушка опять что-то сказала дядюшке, а ему, видно, надоели разговоры, и он сказал: «Ага, мамочка», потом прихлопнул слепня, который сел ему на плечо, опрыскал себя всего репеллентом, взял кусок жареного карпа и спросил у мамы, как, собственно, обстоят дела с ухой по-венгерски, потому что у него в сачке уже четыре большие плотвички.
    Ивча нарвала целую пригоршню яблоневых листьев, но мама не велела ей беспокоить Рыжку и сказала, что нам всем теперь нужно уйти и хоть ненадолго оставить ее в покое, а если мы хотим ухи в котелке, то надо собрать сухих дровишек. Поэтому мы с Ивчей занялись дровами: стали таскать ветки к колоде, где дядюшка рубил их и при этом еще успевал кричать рыбакам на другой стороне реки, что карпы нынче клюют очень осторожно, чего обычно не бывало после того, как зарыбнивали реку.


    Настал вечер. Рыжка сидит в своем домике, а на березке висит керосиновый фонарь, вокруг которого кружатся ночные бабочки и другие насекомые, что живут у реки. От плотвичек и от красноперок у мамы набралась целая миска оранжевой и желтой икры, и на досточке у очага она припасла все, что ей может понадобиться, чтобы сварить в котелке уху со жгучим перцем. Я слежу за огнем, который должен котелок только облизывать, Ивча режет картошку кубиками, а дядюшка промывает рыбу в колодезной воде. Бабушка сидит у огня, смотрит на него и вспоминает своего папеньку, который умер, когда она была совсем маленькая, а был он таким сапожником, каких теперь только по телевизору в сказках показывают, — мастерил людям башмаки и при этом еще и песни пел.
    Котелок теперь до того наполнился мелкой рыбешкой, что из него торчат хвостики, — все это булькает, варится и сильно пахнет любистоком. А потом, когда рыба разваривается, мама все это сливает и в чистый отвар кладет все, что полагается, а главное, картошку, перец и икру, которая ужасно как съеживается. Все это вместе начинает издавать такой потрясающий запах, что дядюшка быстро собирает миски и хлеб, а папка ставит на стол минеральную воду.
    Мы становимся в очередь от мала до велика; уха нам всем очень нравится, только бабушка ест мало, она вообще малоежка. А дядюшка идет за добавкой, и маму все нахваливают, а она только говорит:
    — Ешьте, ешьте, ухи с лихвой хватит.
    Дядюшка так наедается, что ложится прямо животом на лужайку, а бабушка велит ему хотя бы подложить под себя что-нибудь, ведь он знает, что из-за спорта у него со здоровьем не все в порядке.
    Это первая уха в котелке, которую мы варим с тех пор, как у нас живет Рыжка, мы рады, что все так получилось: Рыжка растет, она хорошо устроилась в своей норке, где ее никто не обидит, где ее не сосут клещи, не надоедают комары и мухи. А на небе полно звезд, и некоторые из них мерцают, словно бы их кто-то гасит и снова зажигает; бабушка опять рассказывает о своем папеньке, пока наш папка не заключает, что сапожник — такое же достойное ремесло, как, скажем, столяр, кузнец или пекарь, только вот теперь появились такие странные профессии, как референт, сотрудник и прочие, которые вообще ничего не говорят ни уму ни сердцу.
    Я отдраиваю наш суповой котелок песком, ведь иначе его не очистишь, слушаю, что говорят взрослые, и мне становится жалко бабушку, что у нее уже нету папеньки: конечно, ей было бы лучше, если бы он сидел вместе с нами и пусть бы ничего не делал, лишь бы только пел свою сапожничью песенку.
    Дядюшке полегчало после еды, он сел и сказал, что грабовые полешки имеют гораздо большую теплопроводность, чем уголь, — это ему один лесник объяснил, граб горит тихим пламенем и всегда при горении больше других деревьев поет, словно бы поленце жалуется, что ему суждено сгореть.
    Наша Ивча, которая вообще-то не любит спать по ночам, начинает зевать, от нее зевота переходит на маму, и она говорит, что, если у нее сомкнутся веки, она тут же свалится замертво. Мы все расходимся, а мама идет еще немного посудачить с бабушкой. Дядюшке не терпится порыбачить, он бросает наживку на угря, а папка садится сзади и говорит:
    — Если что, я тебе помогу его подцепить.
    Наверху, когда мы уже лежим, Ивча вдруг спрашивает меня:
    — Как ты думаешь, Рыжка будет ходить?
    — А почему нет? — говорю я. — Все-таки у нее четыре ноги. У тебя две, а ты и то ходишь.
    — Но если она ест только кашу, траву и листочки, а ходить не хочет? Вставать ей не хочется, она все время только бьется головой об землю.
    — Потому что она еще маленькая и слабая, ножки ее не держат.
    — Все-то ты знаешь.
    — Тогда не спрашивай.
    — Я и не спрашиваю. Я сама с собой разговариваю, — ворчит Ивча и поворачивается к стене.
    Наконец она умолкает, но теперь не спится мне. Она всегда так: взболтнет что-нибудь, а мне потом думай. Все-таки ужасно, если у Рыжки что-то нехорошее с ножками. Что тогда? Она и вправду всякий раз только отталкивается передними ножками, они у нее сильнее и короче, а задние вихляют, и она волочит их за собой. У нас в микрорайоне есть одна девочка, совершенно нормальная, даже красивая девочка, а ноги ей не служат, она ходит на костылях с маленькой таксой на прогулки, и, когда я ее вижу, мне всегда ее очень жалко.
    Ивча уснула или просто притворяется, потому что сопит как-то слишком шумно, но я-то хорошо помню, как она училась ходить, как размахивала руками, раскачивалась и вечно плюхалась на одно место, — мы все над ней смеялись. А главное, она очень боялась, хотя ходила уже вполне хорошо, и успокаивалась только тогда, когда кто-то держал ее за руку. А папка отучал ее от этого страха вот как: он давал ей в ладонь вместо своей руки ложку, она держалась за ложку и шагала, не замечая, что папка ложку давно отпустил. А когда однажды заметила, испугалась так, что тут же шлепнулась и разнюнилась; потом она стала держаться за газету, и в конце концов ей хватало того, что папка совал ей в руку кусочек бумажки, и она прекрасно топала, думая, что опирается на эту бумажку. Так научилась ходить Ивча, но ведь она человек, а кто учит ходить косуль?
    Ночью я проснулась и услышала, как о крышу тарабанит дождь, — похоже было, словно кто-то сыплет крупу на кусок жести. Я, конечно, обрадовалась, что опять пойдут грибы, но сразу же подумала о Рыжке: что ей тут делать, если вдруг похолодает и начнутся дожди? В холле она может расшибиться обо что-нибудь, в коптильне ей оставаться нельзя, а на дворе она, конечно, простудится. Здесь, у реки, и летом часто так холодно, что приходится вечером подтапливать камин или плиту. От берегов несет сыростью, а когда топим, всюду пахнет дымом. В коптильне Рыжке пока хорошо, там дождь ее не мочит. Сверху мы положили кусок полиэтилена, да и от земли не тянет, хотя утра уже холодные.
    Уснула я только в четыре, и все еще шел дождь, из леса наползал туман. Но когда я проснулась и высунула голову из окна, то увидела, как сквозь туман пробивалось солнышко, небо у меня над головой было такое голубое, что с него даже сыпались золотые искры, а на лугу в стеблях травы так и сверкали огоньки. Я тут же спустилась в холл и побежала к Рыжке, но мама уже положила ее в норку среди папоротника. Рыжка обнюхала мокрые листья, потом слизала несколько дождевых капель и опустила голову на передние ноги, совсем как собака. Я осторожно взяла ее за заднюю ножку, на которую приклеился березовый листик, и, когда потянула ножку, почувствовала, как Рыжка сопротивляется, не дает мне ножку, но сопротивлялась и защищалась она совсем слабо, едва ощутимо, словно в ножке кровь не течет. И тут я вспомнила, что сказал папка, когда мы нашли Рыжку. Не знаю, почему мне это пришло в голову, но я побежала к папке, который лежал в постели, читал какие-то рассказы и слушал концерт по радио — утром он всегда слушает концерты из Вены, — и сказала ему, что было бы, наверно, здорово, если бы мы стали тренировать Рыжкины ножки.
    Папка пожал плечами и опять сказал, что все будет хорошо. А уж если что случится, так у него есть товарищ в ветеринарном институте — можно будет показать там Рыжку. Я, конечно, испугалась: однажды моя подружка поехала туда с больной морской свинкой и возвратилась без нее; ей сказали, что зверушке ничем помочь уже нельзя. Моя подружка была вся заплаканная, а ведь речь шла всего-навсего о морской свинке. Уж лучше буду целыми днями упражнять Рыжкины ножки, только бы не пришлось ехать в институт, где доктора в белых халатах и где делают всякие уколы. Я так и сказала папке, но он окликнул маму и спросил, что будет на завтрак, а мне только ответил: мы должны уяснить себе, что делаем для косули все возможное, и потому надо надеяться на лучшее. Мама тоже сказала, что с Рыжкой она никаких упражнений делать не будет, — придет время, и Рыжка сама, по-своему начнет тренировать ноги. Мне почему-то подумалось, что Рыжка уже не вызывает у родителей такого восторга, как прежде, мало-помалу мы привыкли, что она с нами, и перестаем за нее тревожиться. Но я все равно боюсь за нее, и Ивча тоже. Поэтому мы тайком от всех взялись причесывать Рыжкины ножки платяной щеткой, чтобы разогнать кровь. Но очень скоро Рыжке перестало это нравиться, она дернула ножкой и спрятала ее под брюшко.
    …Чуть пониже нашей дачи у дороги росли березки, две липы и грабы. Когда лесники стали вывозить тес, то деревья срезали, остались одни пни, мы уж думали, что они совсем высохнут, но вдруг прямо из стволов прорезались бледно-зеленые листочки, а потом они росли, росли, пока не сделались большими, с ладонь, и нежными, шелковыми, как паутина. Этих листьев мы и нанесли Рыжке целую гору, они так ей понравились, что через минуту брюшко у нее стало совсем как барабан. Мы знаем, Рыжка ужасная привереда и все подряд не ест. Она любит, когда у нее выбор, а потом она еще долго принюхивается и морщит свой смешной носик. Мы знаем, что различные травы и листики она умеет выбирать в зависимости от того, насколько они ей полезны. Ей не нужны никакие доктора, она сама себя лечит. Теперь у нее поноса нет, она ловко перекатывает шарики в горле, и все у нее потихоньку выправляется, и шерстка так здорово лоснится.
    Папка взял рюкзак и пошел в деревню за покупками, а главное, за новой кашей и молоком; бабушка с дядюшкой вымыли Артура и отправились в лес, а мама объявила забастовку: она, мол, только и знает, что прыгает вокруг плиты, и потому сегодня будет загорать, поскольку тоже имеет право на отдых.
    Именно так мама и сделала. Разложила кушетку, мы с Ивчей натерли ее маслом, и она легла возле Рыжки. Солнышко высушило росу и дождь и снова начало сильно припекать. Я взяла с собой на каноэ Ивчу, и мы поплыли против течения к самой отмели, где посередине реки есть песчаный островок; вода там ужасно затягивает и мчится через камни, и туда иногда отправляется папка ловить форелей, что в такую красивую крапинку, а чешуя отливает серебристой зеленью. Наша Ивча одна ни за что на свете не села бы в лодку: во-первых, она еще довольно маленькая, а во-вторых, она умеет грести только с одной стороны, так что в воде она все время вертится или несется прямо в ольховник. В прошлом году у нас было еще две лодки. Одна наша, а другая дядюшкина. Дядюшкину мы называли «сытухой» или «дирижаблем» — это был большой деревянный ялик, в который могло бы вместиться и шестеро человек. Дядюшка говорил, что наше пластиковое каноэ супротив его ялика ноль без палочки, потому что ялик — лодка надежная и, главное, безопасная. Он ходил на ялике ловить рыбу, сильно греб двумя веслами и возил с собой рюкзак с рыболовными снастями, табуретку, одеяльце под зад, чтоб не простудиться, и большой литровый термос с мочегонным чаем против болезни, которая у него от спорта. Тут уж каждый рыбак знал, что плывет дядюшка, потому что по реке расходились большие волны и казалось, что собирается буря. Рыбаки убирали свои удочки, чтобы случайно дядюшкин «дирижабль» не запутался в лесках, и кричали дядюшке: «Куда опять прешь со своим „Титаником“?»
    На ялике наша Ивча могла вволю дурачиться, и она не упускала случая: нарочно кружила по реке, врезалась в берега и натыкалась на ветки или сильно раскачивала лодку, распугивая рыбу.
    Однако осенью дядюшка не привязал как следует ялик, а только выкатил его на берег и перевернул кверху днищем, и, когда пришло половодье, лодку унесло неведомо куда. Дядюшка очень сожалел о ней, а бабушка сказала: «Легко пришло, легко и ушло», — ведь ялик достался дядюшке от одного человека, который работает в деревне столяром и когда-то играл с дядюшкой в футбол.
    Теперь у нас осталось только наше каноэ, которое все-таки тоже надежная лодка и идет совсем легко, только надо уметь грести, хотя и нельзя вытворять на нем всякие Ивчины фокусы.
    Мы плывем к островку — там выйдем и немного отдохнем. Где-то на берегу гнездо зимородка, мы часто видим, как он летит от реки с рыбкой в клюве, потом вдруг рраз — и нет его. Отдохнув, мы отдаемся течению, лодка плывет тихо-тихо, и мы можем хорошо разглядеть, что происходит на берегах. Мы видим, как спят дикие утки, спрятав клюв под крыло, наблюдаем за дикими кроликами и грызунами, трясогузками и ласками, а однажды мы видели, как грелась на отмели щука, похожая на потопленное полено. С лодки можно собирать грибы, в основном подберезовики, которых с берега вообще не видать, и еще ежевику, но она немного другая, чем та, что растет в лесу и созревает только осенью, — не такая сладкая, как лесная, но зато много крупнее и созревает раньше земляники.
    Ивча говорит, что купит себе водолазные очки, сунет в рот длинную соломинку и будет плавать по дну среди рыб, а главное, будет обрезать рыбакам крючки. У нее все время такие идеи, что от них рехнуться можно. Дядюшка говорит, что она, скорее всего, пошла в бабушку, а бабушка говорит дядюшке, что раз он в нашей семье совсем ничего не смыслит, так пусть лучше помалкивает.
    Вода уносит нас потихоньку к плотине — тут нужно быть очень осторожным, чтобы течение не отнесло под щит. Надо грести вплотную у левого берега, а потом можно высадиться прямо на плотину, которую обычно вода не омывает, и бетон под солнцем так раскаляется, что об него легко обжечься. Тут самое лучшее место для купания: хотя вода всего по колено, но зато она теплая и дно песчаное, по нему ходишь, как по перине. Реку мы обследовали вдоль и поперек, без нее здесь было бы грустно. Только нам довольно часто становится жалко реки — например, когда в нее спускают отходы с бумажной фабрики или когда люди бросают в нее разные консервные банки и полиэтиленовые пакеты. Она защищается, как может, особенно в половодье, — все смывает; только иной раз долго не бывает дождя, как, например, нынче, тогда от воды начинает нести илом, на берегах в корнях ольхи застревают консервные банки, полиэтиленовые отрепья и вообще всякий мусор, который люди выкидывают.
    Но если несколько дней зарядит дождь, вода очищается, гладь ее снова замечательно блестит, и все в ней отражается, как в зеркале. Рыбы радуются, снуют туда-сюда и выпрыгивают над гладью, а подусты перевертываются в реке брюхом кверху, и рыбаки говорят, что рыба опять зеркалится, вода даже слишком чистая и что лучше, если бы она немного рябилась, — не были бы так видны лески.
    Под вечер к плотине на отмель стягиваются пескари, мы иногда ходим с фонариком ловить их сетью, но тут можно поймать даже щуку. А вечером туда отправляются на ночлег маленькие рыбки и мальки, поэтому там часто летает зимородок.
    Вытащили мы с Ивчей каноэ на плотину и пошли к щиту, спрятались там за ракиту и стали ждать, когда прилетит оляпка, — мы знаем, что ее гнездо у щита. Вода неслась и гудела, даже становилось страшно, а на глади плыли пузыри и белая пена, и все это кружилось в водоворотах, а потом мчалось через камни дальше.
    Нам пришлось ждать долго, и мы уж думали, что оляпка не прилетит. Вдруг оляпка-папа вынырнул из водяной пены, сел на мокрый камень, поросший зеленым мохом и водорослями, и стал там подпрыгивать, отряхиваться, посвистывать, а клюв у него был полон насекомых — казалось, что это усы. И тут же, как он подал голос, отозвалась его семейка — птенцы кричали так пронзительно, что заглушали шум воды. Оляпка-папа сначала ответил им, а потом уж не обращал на этот визг внимания, все только настороженно оглядывался и вдруг вспорхнул, уцепившись за веточку, которая качалась над течением. Он опустился на ней так низко, что намочил в воде брюшко, снова затрепыхал крыльями, перелетел на камень и поднял головку к небу, похваляясь своей белой манишкой. И еще без передышки свистел, но этому я не удивлялась, потому что знаю: наш Пипша тоже умеет петь, когда у него полный клюв семечек. У Ивуши лопнуло терпение, она заерзала, и мне пришлось двинуть ее локтем. Но вдруг оляпка-папа пригнулся, влетел прямо в поток, который переваливал через затвор, а через минуту он хлопал крыльями под железной поперечиной, и следом раздалось попискивание и щебетание — где-то там он кормил свое семейство. Тут прилетела и села на камень оляпка-мама, у нее тоже был полный клюв, она тоже начала трястись, изображая что-то; в этот момент прямо у камня вынырнул из воды ее муж и, поздоровавшись с ней, снова исчез в воде, как камешек. Я подумала, что вот так оляпки сообщают друг другу, что с ними ничего не случилось, хотя забот у них невпроворот. Ласточки тоже так делают, я это часто замечала. Они тоже кормят своих птенцов но очереди, но, когда сменяют друг друга во второй или в третий раз, одна всегда поджидает другую и только после того, как встретятся, снова берутся за дело.


    Однажды я рассказала девочкам в классе, что видела оляпку, как она зимой подлетает под лед. Они мне не поверили, но это была чистая правда. Мы тогда шли с мамой от автобусной остановки на дачу за капустой. Отвод от шлюза совсем замерз, только там, где вода еще бурлила, была полынья. В нее-то и влетела оляпка и стала собирать в воде пищу. А пока она вынырнула, прошло немало времени. Это действительно была оляпка, меня никто не разубедит в этом, я хорошо ее знаю. Некоторые зверушки и птицы вообще ведут себя совершенно иначе, чем о них пишут во всяких книгах, и мне кажется, что писатели очень много придумывают. Рыбы тоже живут по-своему, им совершенно безразлично, что о них знают писатели или рыбаки. Главное, у них самые разные вкусы, я, например, видела, как дядюшка ловил красноперок на кусок сардельки, на которую собирался ловить голавлей. И видела ласку, которая ест в кормушке сало для синиц.
    Я бы еще осталась у воды, потому что люблю на нее смотреть и голова от нее не кружится, только Ивча вдруг крикнула: «Папка!» — и я, поглядев на дорогу, увидела нашего папку, как он идет с рюкзаком на спине и несет из деревни покупки для Рыжки и для нас. Мы побежали к нему, и Ивча спросила, купил ли он цельное сухое молоко «Элиго» и детскую кашку «Власту». Папка кивнул:
    — У меня все есть. А вы что тут делаете?
    Мы ответили, что смотрели на оляпку и что мы здесь с лодкой. Он буркнул: «Хорошо», и вот мы все уселись в наше каноэ и поплыли против течения, мы с Ивчей — впереди, рюкзак посередине, а папка сидел сзади на веслах.
    Дядюшка был уже дома, он расположился на лавочке и ел сосиску, а когда увидел, как мы пристаем к мостику, крикнул:
    — Знал бы я, что ты пойдешь в деревню, так попросил бы купить лимонаду.
    А папка ответил ему на это:
    — Успокойся, лимонад я купил, и цени это, потому что я волочил его на своем горбу.
    А потом мы все собрались, папка стал вытаскивать из рюкзака все, что принес, и сказал, что сегодня в деревне настоящий сумасшедший дом и что машин там невпроворот. И еще сказал, что выпил кружку бочечного пива, но оно было ужасно теплое, не успело, видно, охладиться.
    Бабушка сказала, что от жажды нет ничего лучше, чем стакан «росяной» — так она называет нашу воду из колодца, которая до того холодна, что кувшин запотевает, когда в него наливают воду, но в эту минуту едва слышно пискнула Рыжка — мама подошла и увидела, что к ней пристают мухи.
    — Да, чтоб не забыть, — спохватился папка и, сунув руку в рюкзак, вытащил из него зеленую книжку. — Я здесь кое-что принес, специально для вас двоих. Почитайте там о косулях, чтобы вы знали, кого мы, собственно, выхаживаем.
    На книжке было написано: «Основы охотничьего промысла». Книжкой тут же завладела Ивча и убежала за дом, уселась и стала читать, делая вид, что она на свете самая главная, поэтому, когда по дороге проходили какие-то туристы, они все оглядывались на нее, словно хотели сфотографировать.
    Я отгоняла от Рыжки мух, которые кружили среди папоротника; видно было, как Рыжка просто не выносит их, особенно тех, что быстро летают, но ос и пчел, казалось, обнюхала бы с удовольствием — скорей всего, она когда-нибудь поплатится за свое любопытство.
    Тут подошла Ивча, принесла скамеечку, уселась на нее, положила открытую книгу на колени и сказала Рыжке:
    — Помни, Рыжка, с сегодняшнего дня у тебя не носик, а рыльце. А вместо языка — лизун, а вместо хвостика — репей, и у тебя не просто копытца, а ты двухкопытное или даже парнокопытное животное.
    Минут пять она поражала всех тем, что вычитала из книги. А Рыжка смотрела на нас и, должно быть, думала, что ей совершенно все равно, что о ней говорят охотники, главное, ей среди нас хорошо и у нее в папоротнике хорошая норка.
    Подошел папка, почесал Рыжку между ушами и сказал:
    — Ну что, как дела у Рыжки? У нее есть все, что положено, или чего-нибудь не хватает?
    — У нее нет вверху никаких зубов, — сказала Ивча.
    — Это тоже в порядке вещей, — сказал папка. — Разве должны быть у косуль верхние зубы? Видишь, она откусывает и без них. Щиплет листья и траву нёбом. Ей необходимо насыщаться быстро, потому что у нее много врагов. А потом спрячется в густые заросли и спокойно пережевывает.
    — Здесь у нее нет никаких врагов, — сказала Ивча.
    — Конечно, нет, — подтвердил папка, — но в лесу есть. Прочти: кто только не нападает на косулю! Лиса, барсук, филин, куница, ну и, конечно, дикая свинья. И бродячая собака.
    Дядюшка позвал папку, чтобы он привязал ему крючок, папка отошел, а Ивча, должно быть, раздумывала о тех самых врагах косули, так как молчала с минуту, а потом сказала:
    — А все же хорошо бы иметь ружье.
    Вечером, когда Ивча заснула, я взяла книжку и стала читать. Но от этой книжки все равно мало толку: охотники в основном пишут о взрослых косулях и о том, какие у них должны быть рога. А о детенышах косулиных там почти ничего нет. Только и написано, что детеныш косули, как родится, очень быстро встает на ножки и следует за мамой. Значит, с нашей Рыжкой именно так и получилось: мама ушла от нее, когда увидела, что Рыжка не может встать на ноги. Вообще-то она ужасная бедолага, эта наша Рыжка, одни несчастья валятся на нее с самого начала. Хорошо еще, что она умела кричать и дала о себе знать. Едва родилась, а уж на нее ощерилась смерть, но Рыжка прогнала ее тем, что кричала и кричала, ведь ничего другого она и делать не могла.
    Наверное, она бы так и кричала всю ночь, и если бы мы не приехали за ней, то ее услышал бы филин, и Рыжке конец. Сколько уже дней она у нас, а все еще такая маленькая, и ножки у нее точно ложки-мешалки, а уж сколько всего съела! Наверное, ей нужно все сполна возместить — и пищу, и сон, — пока она как следует не окрепнет. Однажды я заметила, что она, когда вот так лежала под яблонькой, вдруг начала грызть глину, пока не добралась до корешков травы, и потом долго их пережевывала, даже песок скрипел у нее на зубах. Может, она так и питалась до того, как мы нашли ее, что же ей еще оставалось! Она жевала глину с корешками и этим утоляла голод и жажду. И быть может, все время надеялась, что мама вернется к ней, и молчала, как мышка. Пищать и кричать она начала, только когда поняла, что взаправду дело плохо, что она осталась совсем одна и все забыли о ней. Если бы она умела говорить, она обо всем рассказала бы нам, но она умеет только смотреть. Мне кажется, что у нее в черных огоньках все записано на косульем языке, но мы его не понимаем, а если и понимаем, так больше всех, наверное, мама.
    Я уже засыпала и все в голове у меня смешалось, когда вдруг страшно завопила Ивча. Я так испугалась, что едва не свалилась с кровати. А Ивча визжала и, размахивая руками, кинулась ко мне, а я никак не могла найти выключатель от настольной лампочки, но тут проснулся папка и зажег свет.


    — Что такое? Что случилось? — ворвался папкин голос в этот крик и переполох, и папка уже летел к нам и зажег у нас свет.
    Ивча прыгнула к нему, схватила за ногу, трясясь как в лихорадке. Мама тоже прибежала, мы просто потеряли голову из-за этих воплей, а Ивоушек кинулась к маме и давай орать:
    — Там!
    Когда мы взглянули на дымоходную трубу, то увидели, что в штукатурку вцепилась коготками маленькая, ушастая и лохматая летучая мышь.
    — Она подняла ветер у самого моего носа, — жаловалась Ивча. — Я почувствовала этот ветер, а я ведь просила Ганку открыть окно только на шпингалет.
    Папка лишь покачал головой и распахнул окно настежь. Летучая мышь опомнилась от страха и фьють — скрылась во тьме. Она наверняка была едва жива от этого крика и перепугалась еще больше, чем мы, но окно пришлось закрыть — Ивче все равно ничего нельзя было втолковать. А в основном меня разозлило, что она опять хотела все свалить на меня, будто я нарочно наслала на нее летучую мышь. Разве не понятно, что если мы спим на природе, то к нам в комнату залетают осы, разные ночные бабочки, а иногда под утро и любопытные синички? Из-за нашего Ивоушека, который днем строит из себя великого храбреца, а ночью становится ужасным тихоней и умудряется здорово перетрусить, что же, мне спать при закрытом окне?
    Когда родители ушли, я сказала:
    — Ивоушек, это была не просто летучая мышь, а копьеносая. Она хотела твоей крови напиться.
    Ивча бросила в меня Вольфа, и тут уж я не стерпела и послала ей Вольфа обратно. В этот момент раздался папкин крик:
    — Если вы там сию же минуту не угомонитесь, я вас как следует вздую.
    Мы, конечно, притихли, и я вспомнила тот вечер, когда мы играли в «Дружище, улыбнись». Тот, кто проигрывал, должен был обойти дачу с фонарем и повторять при этом: «Привет, духи, я не умею играть». Я проиграла дважды и спокойно все сделала, потому что знаю: никаких духов нет. Когда же пришла очередь Ивчи, которая сама эту игру и затеяла, она взяла фонарь, подошла с ним только к дверям — и ни с места. Она струсила и ничего не сделала, а когда я сказала маме, что это не по правилам, мама ответила, что Ивча еще маленькая и что вообще нечего выдумывать такие глупости.
    Но ведь эту глупость выдумала Ивча, только об этом все уже забыли. Она надеялась, что ей повезет и она выиграет, и заранее радовалась, что увидит, как я хожу с фонарем вокруг дачи.
    Больше всего разных духов обретается вокруг бабушки. Одни дергают ручку веранды, другие ломятся к бабушке через курятник и шумят. Наша бабушка водит дружбу с духами, ей можно сто раз говорить, что в курятнике живут мыши и землеройки, у нее на этот счет свое мнение, и никто ее не переубедит.
    Утром бабушка спросила, что за крик был ночью, а когда мы рассказали, она начала нашего Ивоушека жалеть, гладить по голове и сразу же натерла ему полную тарелку моркови с яблоком — уж если есть в нашем доме у кого-нибудь блат, так это у Ивчи, которая об этом знает и потому жуткая проныра. Она, конечно, делала вид, что морковь ей очень нравится, и набивала ею живот, хотя я-то хорошо знала, что она с удовольствием запулила бы ее вместе с тарелкой в воду. Права мама, когда говорит, что наш Ивоушек большой комедиант.

4

   
МЫ УЧИМ РЫЖКУ ХОДИТЬ, А У ДЯДЮШКИ С САМОГО УТРА ИСПОРЧЕНО НАСТРОЕНИЕ. Получилось это вроде бы само собой, хотя все было совершенно нормально, как каждое утро. Бабушка кружила вокруг своей дачки с чашкой кофе, изучая, где что выросло и что бы такое намазать олифой или хотя бы покрыть лаком в лодке. Мы сидели за столом и завтракали, а Рыжка была в папоротниковом закутке и поводила ушами. Я наблюдала за воробышками, которые к нам прилетели и теперь, порхая по яблоням, оглядывали каждый листочек, почирикивали и, что ни минута, извлекали откуда-то зеленую гусеницу. Вообще это особые воробьи, совсем другие, чем в городе, дядюшка называет их полевками. Они красиво окрашены и такие чистенькие, словно их кто-то вымыл с мылом. И даже особенно не дерутся и с трясогузками ладят, у которых гнездо на другой стороне крыши. Они знают, что места им всем хватит, и поэтому каждый строит свое гнездо.
    Дядюшка что-то искал в курятнике, потому что уже позавтракал. Он чем-то громыхал, а потом я заметила, как он взял с веранды одну из своих брызгалок, которых у него целый склад, и снова вернулся в курятник, а когда шел и был только в трусах, у него ужасно трясся живот, который он называет мускулами. Потом мы все вдруг увидели, как он выбежал из курятника и, махая как сумасшедший руками, понесся к дороге. Там он швырнул аэрозоль на луговину, а мы все застыли в ужасе: за дядюшкой летел целый осиный рой. Дядюшка, должно быть, хотел убежать от ос в лес, но, когда очутился на дороге, вдруг круто повернул, что есть силы шлепнул себя по заду, куда, наверное, вонзилось жало, помчался вдоль живой изгороди к реке и без единого слова бултыхнулся с мостика в воду — даже вздыбилась большая волна, словно пошел ко дну корабль. Осы тоже круто повернули над самой водой, немного покружили, а потом, устрашающе жужжа, возвратились к курятнику. Дядюшка вынырнул на другом берегу, под ольхами. Он пыхтел, плавал столбиком, одной рукой ухитряясь вытирать лысину. Все, что случилось, было как гром среди ясного неба, а главное, этот прыжок в воду и это плавание по дну, потому что дядюшка влезал в воду всегда с большой опаской и долго осваивался в ней. Дядюшка отломил ольховую ветку и поплыл назад. Было смешно, что он не говорил ни слова, только ужасно сопел и отплевывал воду. Я пошла, подняла аэрозоль, что он кинул. Это был биолит «Л», из-за которого, собственно, дядюшка и бросился в бегство, потому что, как он нам объяснил, увидел в курятнике осиное гнездо и решил побрызгать на ос.
    У мостика дядюшка увяз в тине и с минуту никак не мог выбраться из воды. Но за все время не сказал ни слова. Тут уж на дядюшку напустилась бабушка: кричала, что он разрушитель и мастер-ломастер, и давала ему еще другие такие же прозвища. Но дядюшка из-за этого плавания был очень расстроен, ноги у него тряслись и почернели от ила.
    Папка сказал:
    — Я просто удивляюсь, Лойза, ну что тебе дались эти насекомые? В конце концов, это же абсолютно миролюбивые осы, но уж коль ты нападаешь на них со своим биолитом, то совершенно естественно, что они бросаются на тебя решительно и беспощадно.


    Дядюшка махнул рукой и пошел к колодцу накачать воды себе на ноги. А потом крикнул бабушке таким печальным голосом:
    — Как ты думаешь, чем лучше натереться: альпой или уксусом?
    Он тер свой зад, куда впилось жало, и даже начал прихрамывать, чтобы всем показать, как ему солоно пришлось.
    Папка сказал, что шесть шершней способны забодать лошадь — это научно доказано. Только теперь дядюшка заговорил с нами и объяснил, что, когда решил выгнать ос из курятника, он действовал в наших общих интересах, а главное, ради бабушки. Он, конечно, хотел бы посмотреть, как дает стрекача папка, но каждому, мол, свой черед.
    Папка в свою очередь сказал дядюшке, что все, что касается бега, было на уровне, следует признать, что дядюшка на редкость проворный и подвижный, даже в воде он держался отнюдь не худшим образом. Дядюшка опять же только махнул рукой и скрылся в своей дачке, а бабушка наконец сменила гнев на милость и пошла ему намазать альпой зад. Потом она говорила, что дядюшка, наверное, заполучил изрядную порцию жал, у него весь зад вздулся, точно валенок.
    Тем временем в папоротнике Рыжка снова принялась проделывать передними ножками и головкой свои упражнения.
    — Какая непоседа! — сказал папка и пошел к ней.
    Он понес Рыжку под яблоньку, а когда захотел положить ее на траву, она вдруг забила передними ножками и твердо уперлась в землю.
    — Ну и ну! — удивился папка. — Подумайте только! Ты уже вспомнила, что у тебя есть ноги?
    Мы подскочили к Рыжке, и папка сказал маме, что он подержит косулю, а мама пусть расставит ей ножки.
    — Но она еще ужасно маленькая, — сказала мама.
    — Ну и что из этого, что маленькая? — возразил папка. — Разве маленькие косули не бегают? Вы способны до невозможности раскормить косулю, ты только посмотри, какое у нее брюшко. Ей надо упражнять ножки, они ей всю жизнь нужны будут.
    Как только Рыжка коснулась передними ногами травы, она расставила их и твердо уперлась в землю.
    — Вот-вот, — сказал папка. — А теперь задние ноги чуть раздвинь и оттяни назад. Чтобы равновесие было. Она совсем забывает, что у нее есть и задние ноги.
    Папка крепко держал Рыжку за бока, мама — за ножки, и Рыжке ничего не оставалось, как встать на задние ноги. Шаталась она ужасно, а когда совсем потеряла равновесие, привалилась на папкину ладонь.
    — Если отпущу ее, плюхнется на землю, — сказал папка. — Чувствую руками, что задними ножками она не упирается. Ну, ладно, Рыжка, встаем, мы уже достаточно належались.
    Мама опять выпрямила Рыжке ножки, а папка развел ладони. В эту минуту мы увидели, как Рыжка в первый раз встала на собственные ноги. Это была коротенькая минутка, потому что задик ее сразу скособочился, и, не помоги ей папка, она шлепнулась бы на землю, но в эту минутку она все-таки стояла совершенно одна, ножки-шпильки держали ее.
    — Ну, ты молодчина, Рыжка, — сказал папка, — исполнила перед нами хороший номер.
    Дядюшка тер отекший зад.
    — Лойза, видел? — сказал ему папка. — Если сегодня она сумела простоять на собственных ногах секунду, завтра таких секунд будет уже две, но даже и это совсем не важно. Главное, ножки у нее в порядке, сегодня мы в этом окончательно убедились.
    — Отпусти ее, пусть отдохнет, — сказала мама взволнованным голосом. — Она ужасно напугана.
    — И кормить ее нужно регулярно, — продолжал папка. — Утром миска каши, потом днем и вечером, перед тем как пойдет в домик. А главное, вволю травы и листьев. Пусть жует, пусть укрепляет зубы.
    — А тебе не хочется, чтобы она уже сейчас перепрыгнула реку? — спросила мама.
    — Нет, ни мне, ни ей этого не хочется, — сказал строго папка. — Но прежде всего я не хотел бы, чтобы вместо косули здесь вырос поросенок. Вы то и дело суете ей что-то под нос, а потом удивляетесь, что ей не хочется вставать. Вот прочти-ка там: детеныш косули через несколько дней после рождения должен следовать за матерью. Косуля-мать заставляет его встать на ноги. Это, если хочешь знать, умная книжка, и написали ее люди сведущие. Ты только вспомни ну хотя бы об этих двух, — папка указал пальцем на меня и на Ивчу. — Будь по-твоему, они бы до сих пор ели ложкой и не знали, что такое нож с вилкой.
    — Ну, ладно, ладно, — сказала опять мама. — Это ты их всему научил. Ты их научил плавать, есть вилкой с ножом, даже ходить. Если бы не ты, что бы мы все, бедные, делали?
    — Слышишь, Лойза? — сказал папка дядюшке. — Вот она, женская благодарность. Скажешь слово, и его враз повернут против тебя. В конце концов еще станут утверждать, что я косулю учил есть вилкой и ножом. Что ж, пожалуй, тоже пойду искупаюсь. Как вода?
    Дядюшка снова осторожно приложил ладонь к опухшему заду.
    — Холодна, дружище. Когда я туда сиганул, думал, кондрашка хватит.
    — В таком случае скажи мне, где эти выпущенные карпы, — сказал папка. — Если вода холодная, так они должны быть на отмели. Нету ли их где над плотиной?
    — Я бы сказал, что они как раз в глубине, но что клюют точно в полдень, — сказал дядюшка. — В самую жарищу. Тут, я думаю, мы с тобой дали маху.
    — А знаешь, в этом, пожалуй, есть доля правды, — согласился папка. — Возможно, это основная стратегическая ошибка. Попробуем точно в полдень. Подъедем этак самое большее на часок под Филинку, каждый со своей удочкой. Ты будешь ловить, скажем, на донку, ты привык так ловить, а я попробую на поплавок. Для наживки возьмем овсянку.
    Мама взяла щетку и стала прочесывать Рыжке шерстку, пока та не уснула у нее на коленях, а Ивча шепнула мне в ухо:
    — Охотничья книжка — цыпки. — И сразу же ушла на лужайку рвать траву и земляничные листья.
    Мама положила Рыжку в норку, но Рыжка тут же повернулась так, чтобы видеть нас. Если кто-то проходил по луговине, она следила за ним, поворачивая свои радары, и лучше всего, наверное, чувствовала себя, когда мы с мамой были рядом и разговаривали с ней.
    — Мам, а вечером опять станем учить ее ходить? — спросила я.
    — Не выдумывай, — сказала мама. — И утра хватит. Но до того, как она получает кашу. Она еще совсем кроха, ты же видела, как она качается.
    А Рыжка поглядывала на нас, и мне показалось, что ее глаза чуть ярче светятся. В них появилось что-то совсем новое, особенное, после того как папка заставил ее постоять минуту на ножках.
    Папка, наверное, что-то услышал, он подошел к нам и, обняв маму и меня за плечи, сказал:
    — Девочки, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, но для Рыжки сегодня великий день. Только прошу вас, поймите: Рыжка не какое-то там домашнее животное, а дитя природы. И мы должны делать все, чтобы ее снова вернуть этой природе. Для этого у нас, надеюсь, хватит ума. Она впервые в жизни преодолела земное притяжение. Пусть на секунду, но это неважно, она ведь впервые в жизни увидела мир в ином ракурсе.
    Мама молчала, но папка сказал еще что-то ученое насчет земного притяжения, и мама обронила:
    — Ну хорошо, хорошо, разве мы возражаем?
    — Тогда, значит, все в порядке, я-то ведь думал, вы на меня сердитесь, будто я мучаю зверушку. Сейчас пойду поработаю, а вечером с Рыжкой снова займемся. Собственно, теперь это уже не просто Рыжка. Это доктор философии, потому что она поглядела на мир сверху. С высоты. Рыжка — кандидат лесных наук.

    Вечером мимо нашей дачи проехали две милицейские машины, но быстро повернули назад, потому что дорога в конце луга спускается к реке. Очень похолодало. Мы с Ивчей сгребали в кучу сено, которое насушили, чтобы у Рыжки всегда была чистая норка, и слушали, как бабушка рассказывала, что у дядюшки зад вздулся, точно блин, и что у него, наверное, на осиные укусы аллергия. С таким его задом они вряд ли смогут поехать покататься на Артуре, она боится, что дядюшка будет нервничать. Он ведь и в нормальном состоянии довольно нервный, это у него еще от трамвая осталось, а главное, все его болезни от спорта и от рыбалки, потому что он растяпа и никогда путем не оденется. А сейчас он лежит дома на животе и хнычет, как какая-то хныкалка; бабушка то и дело прикладывает ему на зад уксусные компрессы.
    Мама сказала бабушке, что мы бы тоже поехали, но Рыжка нарушила все наши планы, ведь не можем же мы оставить ее одну без присмотра. Речь, мол, идет не о ней, но она боится, как бы детям все это вскоре не наскучило. Вот так они о том о сем с бабушкой разговаривали, а я решила подойти к маме и сказать, что мы не хотим ни на какие прогулки и что Рыжка нам никогда не наскучит, она ужасно милая и хорошая и ее, конечно же, не сравнить с каким-нибудь старым замком, где все равно не на что смотреть и где только зря берут деньги за вход.
    То же самое я сказала Ивче, а когда она мне ничего не ответила, я ей посоветовала — если она, конечно, хочет — поехать покататься на Артуре с бабушкой и дядюшкой, потому что, скорее всего, осиные укусы у дядюшки быстро пройдут, а вообще похоже на то, что наш Ивоушек очень переживает, что Рыжка все еще такая маленькая и, собственно, кроме еды, ни на что больше не способна.
    Вечером дядюшке стало лучше, временами он даже забывал, что должен хромать. Он обжарил на костре целую колбаску, всю ее съел, а потом сказал, что поначалу жарил ее для бабушки и для себя, но у бабушки что-то с желудком и как бы это ей и вовсе не повредило.
    Высоко над дачей летали ночные бабочки, а может, майские жуки, и слышно было, как их ловят летучие мыши, как они хрустят и чмокают. Дядюшка сказал, что в этом нет ничего особенного: однажды на рыбалке он наблюдал, как трясогузка ловила над водой комаров с длинными ногами, а трясогузка — это настоящий воздушный акробат, особенно трясогузка горная — та, что с желтым брюшком и живет наверху, над широким течением.
    Но я думала только о Рыжке и очень-очень хотела, чтобы у нее как можно скорее, как говорит папка, установилась координация движении, то есть чтобы она сделала хотя бы один шаг, я ведь вообще не была уверена, что дождусь этого когда-нибудь.
    Но все — и мама с папкой, и Ивча — делали вид, точно Рыжки вообще нет на свете, говорили о красных свинухах, которые растут по осени в овраге, там, где бьет ключ, сырые они якобы ядовиты. Потом к разговору присоединилась бабушка и стала рассказывать о своей молодости, о папеньке, а когда я поглядела на Рыжку под яблонькой, то вдруг ясно увидела, как она поднялась на передние ножки, минуту так продержалась, а потом стукнулась о землю и сразу же стала грызть какую-то травку, словно хотела как-то оправдать свое падение.
    Я поднялась от костра и подошла к ней, а она, едва меня завидела, тут же привстала на передних ножках и вытянула шею, а когда я подхватила ее под брюшко, то почувствовала, как она упирается и задними ножками, как изо всех сил старается удержаться. Я еще чуть-чуть ей помогла — и вдруг получилось! Рыжка стояла на всех четырех ногах, покачивала задиком, и всякий раз, когда мне казалось, что она вот-вот шлепнется, она все-таки сохраняла равновесие и сильно при этом трясла головой. Я держала ладонь у нее под брюшком, а другой гладила ее под шейкой, и вдруг Рыжка двинулась. Она подняла переднюю ножку, заднюю и как бы выскользнула из моей ладони, но в эту минуту задние ножки у нее запутались, Рыжка пискнула и — бух! — упала в траву, но тут же отщипнула травку и так закатила глаза, что видны были одни белки, — мне стало даже страшно.
    Я обернулась к костру, но родители ничего не заметили, они продолжали сидеть и слушать бабушку. Я ничего не сказала им, только погладила Рыжку и подошла снова к костру, но была очень расстроена, так же, как дядюшка утром, когда за ним гнались осы; я мечтала о том, чтобы опять настал новый день и я опять могла бы походить с Рыжкой.
    Бабушка кончила свои воспоминания, а папка потянулся и заявил:
    — Да, господа, жизнь подчас с человеком круто обходится, однако что же поделывает наш зверек, наша малышка?
    Он поднялся и подошел к Рыжке, но та спокойно лежала и, должно быть, после своего первого шага отдыхала; папка так ничего и не узнал, он даже не попытался хоть немного размять Рыжке ножки, а только погладил ее по спинке, этак прямо по шерстке, и напился воды из кружки, что всегда стоит у нас на качалке.
    Я посмотрела на небо, оно совсем почернело, только над лесом, где заходит солнце, было немного светлее, потом легла на лужайку и, положив под голову подушечку, стала смотреть на звезды — как они мигают, светятся, на какой-то миг гаснут, словно это не звезды, а светлячки.
    Чем дольше я смотрела, тем больше становилось звезд. Некоторые были совсем маленькие, как пылинки, некоторые сбивались в клубки, свивались кольцами, образовывали воронки, а другие светились чисто и ясно и были похожи на звезды на черной-пречерной бархатной накидке волшебника. Я подумала, что если, как говорят, у каждого человека на небе своя звезда, то наверняка она есть и у каждой зверушки. У Рыжки тоже своя звезда, пускай крохотная, но она, конечно, есть; где-то там, высоко-высоко, эта звезда весело сверкает, подмигивает нам и, должно быть, желает Рыжке удачи, потому что видит, как она бьется за жизнь.
    Я перевернулась на живот, подложила под голову руки и стала смотреть на Рыжку; смотрела так долго, что заставила и ее поглядеть мне прямо в глаза. В эту минуту я увидала, что в ее глазах, точно в каком-то радужном шарике, отражается все звездное небо, оно сверкает, искрится и мигает целой бездной звезд и звездочек, маленьких, как маковое зернышко, даже поменьше; Рыжка, конечно, тоже видит свое косулино небо, поэтому ей так спокойно и хорошо. Я немножко приблизила к ней ладонь, Рыжка потянулась, понюхала руку, потом лизнула — я почувствовала ее шершавый язычок. Я погладила ее и чуть-чуть с ней повозилась, пока не услышала, как мама сзади спрашивает, уж не хочу ли я простудиться.
    Меня так и подмывало рассказать маме, что я испытала с Рыжкой минуту назад, но я сдержалась и ничего не сказала. Я утаила это, как некую тайну между мной и Рыжкой, — завтра, быть может, мы всех удивим. Я-то могу держать язык за зубами, это точно, а вот если бы такое произошло с нашей Ивчей, она бы сразу все выболтала, даже воробьям на крыше.
    Правда, ей это прощается, она маленькая и своей болтовней старается доказать, какая она умная и сколько всего знает.

    Мы учим Рыжку ходить, и это ужасно потешно. Только сейчас мы понимаем, какая она сообразительная и хитрая, все ее повадки начинают теперь проявляться. Выпьет миску кашки и смотрит, кто бы помог ей встать на ноги. Потом бесстрашно двинется, но после трех-четырех шагов задние ножки у нее запутываются и она — бац! — растягивается во весь рост. Но встать не пытается, знает: это ей не под силу. Она остается лежать и тут же принимается щипать траву вокруг себя, будто хочет нам сказать, что упала она нарочно и все в полном порядке. Мама качает головой и говорит:
    — Рыжка, ты ужасная плутовка.
    А дядюшка свое:
    — Нет, я бы не сказал этого, просто она еще совсем малышка, хотя и научилась перебирать своими спичечками.
    Мы все очень радуемся, глядя на Рыжку, каждый так и рвется походить с ней. Только ходит она, когда ей вздумается, и все делает так, как подсказывает ей ее косулин разум. Топает, топает, а устанет — начинает сопеть, трясти головой и изображать, что хромает на все четыре ноги. Это значит, ей опять хочется в норку среди папоротника, где она растянется во всю длину и начнет закатывать глаза, всем своим видом говоря: «Оставьте меня в покое, идите по своим делам, я хочу от вас отдохнуть».
    Мы, конечно, послушаемся и пойдем по своим делам. Теперь уж она сама даст знать, когда ей наскучит лежать. Начнет ерзать, будто на иголках, а когда мы сделаем вид, что ничего не замечаем, потешно свистнет и поднимет в папоротнике такую возню, что просто нельзя выдержать. И еще успевает поминутно высовывать из папоротника свою ушастую голову, для того чтобы убедиться, достаточно ли она шумит или еще чуть подбавить шуму.