Скачать fb2
Crysis. Легион

Crysis. Легион

Аннотация

    Нью-Йорк атакован инопланетянами – чудовищными гибридами плоти и механики. Его защищает частная армия, чьей жестокости позавидует СС. На руинах свирепствует зараза, одних пожирая заживо, других превращая в религиозных фанатиков-безумцев.
    И в эту адскую мясорубку – без подготовки, даже без объяснений – бросают элитного солдата.
    Весь его взвод скосило еще до прибытия на поле боя. Хор бесплотных голосов в голове твердит: сейчас все зависит от тебя, лишь ты один можешь спасти мир – если поймешь, что здесь к чему. Он хочет понять. Он хочет помочь. Он готов совершить невозможное. Но на него охотятся не только чужие, но и свои. Люди считают его предателем… И было бы легче сражаться и даже умирать, если бы не страшное подозрение: а что, если они правы?
    Впервые на русском! По мотивам культовой игры и от автора знаменитой «Ложной слепоты»!


Питер Уоттс Crysis. Легион

    Эта книга основана на сюжете игры «Кризис-2».
    Для превращения игры в книгу потребовалось кое-что изменить, расширить и добавить. Поэтому, возможно, вы заметите расхождения с игрой.
    Интересного чтения!
Цеват Ерли и разработчики игры «Кризис-2»
    «Кризис. Легион» представляет собой целиком и полностью произведение художественной литературы. Названия, имена и упоминаемые события либо вымышлены, либо используются в художественном контексте.

Предисловие издателя

    Предлагаемый вам текст составлен на основе аудиозаписей и документов, предоставленных анонимом компании «МакроНет». Поэтому едва ли возможно подтвердить большинство изложенных здесь фактов. Упомянутые в тексте корпорации и организации – от ООН до Пентагона, «КрайНет» и ее дочерней мегакорпорации «Харгрив-Раш» – подлинность фактов яростно отрицают либо отмалчиваются. Но против «МакроНет» и «Дель Рей» было подано много исков с требованием раскрыть наши источники. Нам также угрожали административной и уголовной ответственностью в случае публикации, причем выдвигались всевозможные обвинения – от промышленного шпионажа до измены.
    Тем не менее мы решили публиковать этот текст. Иски к нам безосновательны – мы не знаем, кто предоставил нам документы. Более того, он предпринял немалые усилия для сохранения анонимности – и эти меры включали, как нам кажется, даже уничтожение сервера Google на побережье острова Каталина. Если бы мы даже захотели сотрудничать с властями, нам нечего было бы им показать.
    Что же касается возможных обвинений в измене и угрозе национальной безопасности, то, по мнению авторитетов, хотя нас и можно упрекнуть в нарушении буквы закона, вероятность преследования по таким обвинениям ничтожно мала. Власти целиком и полностью заняты тем, о чем рассказывается в этой книге. Нью-Йорк лежит в руинах, всем крупным городам угрожает та же судьба. И если хотя бы половина изложенного в книге – правда, то угроза нависла над всей планетой, суля неминуемую и скорую катастрофу. Хотя власти могут даже в таких условиях потратить драгоценные силы и средства на бессмысленную попытку цензуры и подавления свободы слова.
    Но, по правде говоря, если б они могли бросить на нас толпу ребят с пушками и разнести нас в клочья, они бы давно уже это сделали.
Трисия Пастернак,
старший секретарь по связям с прессой
службы безопасности компании «Дель Рей»
    Война кончилась бы, если б могли воскреснуть мертвые.
Стенли Болдуин
    Сынок, ты, кажется, думаешь, что это просто игра?
Джейкоб Харгрив
    А я-то думал: мы во всем виноваты.
    Да ведь вонючки «зеленые» ныли про это чуть не весь прошлый век. Глобальное потепление, надо же. Нет, извини, «антропогенные климатические изменения». Приливные волны, уровень моря поднимается, половина населения планеты шляется туда-сюда, не зная, где приткнуться, – ведь их прежние дома затопило. Сейчас на Балтике – малярия! Представь себе: тропическая зараза – на гребаной Балтике! И глазом никто не моргнул, а Южная Америка вдруг сделалась хуже Сибири. Дескать, полярный лед растаял, океанские течения закоротило и все такое. Весь мир передрался за пресную воду, сцепились, как стая ошалевших сук, – и тут Бразилия начала дымить, выкидывать сульфаты в стратосферу, и какими темпами! В общем, писец пришел, точно как чокнутые «зеленые» предсказывали, только еще хуже и гораздо скорее. Эта заварушка должна была случиться еще лет через сорок – пятьдесят, правда же?
    Нас поимели, причем вроде бы мы сами же себя и поимели, и все паникеры в белых халатах, которых заранее рассовали по кутузкам, чтоб не гнали волну, заверещали в один голос: уже поздно, дескать, «тепловая инерция планеты», «точки нестабильности», «большие корабли поворачивают медленно» и все такое. Ничего не поделаешь, мир разлетается на части, но, может, еще не совсем поздно хоть пару частей попридержать? Ну, ты ж меня понимаешь: не доводить народ до смертоубийства, поделить между голодными то, что еще осталось от чудесных хлебов и рыб, и не давать мировому безобразию стукнуть в полную силу по старым добрым Соединенным Штатам благословенной Америки. Порядок поддерживать, и все такое.
    Потому-то я и пошел в морскую пехоту. Потому мы все пошли. Это ведь мы прогадили мир: жрали свинячьи чипсы и на компьютере гоняли, пока все вокруг летело и падало. Пойти в морскую пехоту было, ну, как покаяние, или будто капеллан сто раз помолиться назначил. Способ искупить, что-то вроде того.
    Но оказалось: не мы это, еще не мы. Это паршивые засранцы из космоса, с их паршивым криогенным оружием, с их гребучими складами посреди Китая. Мы-то смогли б затормозить лавину, когда она только начала катиться, но Лингшан сделался тем снежком, с которого оно все и покатилось. Мать моя женщина, они даже подрались там, но чуть-чуть, мало и тихо, и сумели все покрыть. Пара директив сверху, несколько стратегических пульс-бомб, чтобы оглушить там и тут сейсмодатчики и спутники, может, прикончили еще с дюжину корейцев, рыбачивших в неподходящее время в неподходящем месте – и все. Наружу просочились только невразумительные слухи, такие тупые и дикие, что даже «Фокс ньюс» не опустились до их пересказа.
    Потом мир начал крениться на борт, все пошло наперекосяк, и виноваты, конечно, мы, жадные близорукие придурки с нашей убогой экономикой на ископаемой халяве.
    Но они ж таки подрались, по-настоящему подрались, Роджер, – ты это знал?
    С того оно все и пошло.
Н-2.2, Алькатрас/Пророк
(условное временное обозначение).
Выдержка из дебрифинга высадки на Манхэттен,
28/08/2023

Пророчество

    Дебрифинг высадки на Манхэттен
    Личные данные субъекта: не установлены
    (условное именование «Алькатрас»)
    Если память не подводит, его звали Лоуренс Барнс. Пророк.
    Меня, значит, окрестили Алькатрасом. Ну и ляд с ним. Конечно, имя свое еще помню. Я хоть и мертвец, но из ума не выжил. Все помню: имя, звание, личный номер. Только что мне с них? Тот, кого они обозначали, умер.
    А меня опрашивает мельчайшая из мелких сошек, потому что начальники все обделались со страху, в одной комнате со мной быть никто не хочет. И думаете, эта сошка сама вызвалась?
    Сошка небось возомнила, что тебе оказали гребаное великое доверие? Думаешь, они не уверены, что я не слечу с катушек в любой момент, а ты, мать твою, великий герой-доброволец?
    Врешь.
    И это объективный факт. Ты вспотел, проводимость кожи подскочила на пятнадцать процентов, глазки забегали на двадцать четыре процента скорее. Про голосовые гармоники можно и не упоминать. Тебе кажется, что ты говоришь сурово и спокойно, но поверь мне: на верхних частотах визжишь, будто перепуганная девчонка.
    Теперь я могу все это узнать, еле глянув на тебя. И это не из-за прибамбасов, я не с тактического дисплея читаю циферки, это теперь во мне. Просто знаю, и все. Я теперь много чего знаю, чего человеку знать не положено.
    Но ты не бойся. Честное слово, не стоит. Если б я хотел тебя прикончить, ты б и за порог ступить не успел. Хоть это пойми.
    Правда, утешение в том слабое.

    Как же мне рассказать-то все, чтоб коротко и ясно?
    Ладно, начну с погрузки. Нас загнали под воду, как только перекрыли все ТВ. Именно как только, так сразу: Чино смотрел себе «Бокс с подменными телами», и тут – оп! Пошел сигнал экстренного сообщения, и через минуту «МакроНет» уже вовсю трезвонила о страшном взрыве в Нью-Йорке, а еще через две с хвостом минуты мы уже несемся как угорелые под воду. У причала вынырнула «меч-рыба», танки еще не продула, а мы уже штабелями в нутро. Едва люк успели завинтить, и снова вниз.
    Пристегнулись. По всей субмарине грохочет и скрежещет. «Меч-рыба» – она, по сути, жестянка для перевозки десанта, посудина с мощным движком и парой-тройкой ракетных шахт, чтоб совсем уж голыми себя не чувствовать перед шакалами противолодочными. У «меч-рыбы» есть обычные для подлодок средства маскировки, чтоб прошмыгнуть незамеченной, – но на этот раз их не включили. Куда бы мы ни двигали, видимо, шишек жаба душит – жалкие шесть процентов мощности на маскировку потратить.
    Потом началась обычная нудная чересполосица: то несемся как угорелые, то ждем неизвестно чего. И тянется такое восемнадцать гребаных часов. Никто ни хрена не говорит, и «ни хрена» эти меняются час от часу. Сперва собираемся пристать к огромной надувной медузе, подвешенной в мезопелагическом слое; хотят подержать вояк в сохранности, пока не понадобятся. Думаю, ничего, там хоть места хватает, можно отдохнуть малость от жестянки – но нет, снова тащимся к берегу. А потом кружим и кружим в какой-то богом забытой яме, твою в бога душу мать, кружим и кружим. Парни хотят подавить массу, но шеф раздал обычный шестичасовой набор стимуляторов, все подвинтились на гамма-аминобутирате, трицикликах и супернефрине – от этой гадости потом две недели суставы ломит. У меня в заплечнике фляжка с текилой – для медицинских целей, конечно, – я и приложился, чтоб стресс унять. Предложил народу – никто не хочет. Говорят, плохо оно смешивается с нейротропными. Дристуны.
    И вот сидим мы, пристегнутые, увинченные, на стенку лезем. И тут снова заскрежетало, ночной свет включился, кроваво-красный, как в азиатском некросалоне, где длинноволновым подсвечивают, чтоб трупы красивее выглядели. Искусственных разумов не требуется, чтобы вычислить: в Нью-Йорк идем, но шеф и того не говорит. Дескать, на месте нам всё и про всё скажут. Вот и сидим, окомбинезоненные, локтями пихаемся да гадаем, байки травим, чтоб ожидание скрасить. То вирусы синтетические, то ядерные заряды в туннелях, то заговор в центральном командовании. А Левенворт – кстати, знаете Левенворта? Нет, конечно, не знаете. Так вот, Левенворта опять понесло, у него крыша на роликах, говорит, мол, вентеровские биоморфы взбунтовались, устроили сущий «Скайнет». И не слушает, недоумок, что ему полкоманды твердит: вентеровские лаборатории черт-те знает где, в Калифорнии, и если нас на войну с репликантами отправляют, так не проще ли было нас по воздуху перебросить, а не гонять субмарину через гребаный Северо-Западный проход?
    Кажется, Левенфорт и сам-то не верит в свой гон, но ему нравится подзуживать. Если только я снова научусь скучать, то буду скучать по этому засранцу.
    Из переднего люка доносятся обрывки разговоров. Кажется, еще самое малое шесть субмарин собралось, операция под командованием какого-то полковника Барклая – никогда о нем не слышал. И упс! – что за новость, идем по Ист-ривер к Манхэттену. Но вдруг уже не идем, оторвались от группы и направились к Бэттери-парку. Шеф говорит, мол, встретиться кое с кем надо втихую, спасти. Непонятно, то ли пробалтывается, то ли из пальца высасывает.
    Народ снова принялся дико гнать, гадая, а Чино – вот же ушлый! – начал ставки принимать на этот гон, прямо вот так вот, в подлодке, а я сижу, и в голове у меня вертится одно…
    Вы не знаете, наверное, я ж воды боюсь до чертиков. Ну я никому не говорил, но считал, что начальству известно. Я-то справлялся нормально, даже третье место взял на морском заплыве в прошлом году. Но когда мне было восемь, я чуть не утонул. И вроде как прицепилось ко мне. Не, бросьте, начальство обязано про такое знать. Тестов куча, мозги по полочкам раскладывают – должны ж были вычислить.
    Ну, я так думаю.
    В общем, все лезут с теориями, Чино принимает ставки, уже восемнадцать часов прошло, и самое малое десять из них я писаю кипятком. Парчман думает: у меня похмелье, а я сижу и чувствую, что между мною и целой Атлантикой жалких семь сантиметров биостали, и плевать мне, что про сталь эту пишут. Она всего лишь паутина, выдавленная из брюха генетически модифицированного паука. Думаете, ей удастся вечно выдерживать целый океан?
    По-моему, это и была единственная верная моя догадка во всем предыдущем и последующем дерьме.
    Наконец в наушниках голос: время пришло, седлайте, ребятки. А затем мы слышим эдакое «пам-м-м», будто щелбан по корпусу. Не как от сонара – во всяком случае, нашего сонара, – а один удар, аж корпус загудел. Все замолчали на секунду, потом Берендт огляделся и спрашивает: «Кто-нибудь это слышал?»
    И тут нас грохают в борт.
    Никакой тревоги, никаких сигналов – гигащелбан, грохот, и подлодка кренится на правый борт. И времени заорать нету, разве только выдохнуть: «Мать твою!» Корпус раскрывается, будто гигант приложился к нам консервным ножом, дальний край отсека просто сминается в бумагу. Берендту спину переломило, словно спичку, прям на глазах становится куклой тряпичной, а после балка или лонжерон, какая-то там хрень выдирается из передней переборки и плющит Бьюдри, как жука.
    Мы летим вниз, палуба задралась под немыслимым углом, от носа хлещет вода, чертова жестянка скрежещет и воет, будто горбатый кит. О, вот теперь включилась тревога – или это орут все? Вокруг кровища. Думаете, ее в красном свете не заметишь? Так нет, она прям по глазам бьет, на вид черная, плотная, блестящая. Вода уже не просто хлещет, она бежит приливной волной, будто разжижившийся пол вознамерился расплющить нас о потолок. Только теперь потолок – это стена, а крыша – задняя переборка, и…
    На хрен «и». Субмарина утонула, и точка. Зачем детали-то? Ты что, документалку снимать собрался? Утонула, к чертям собачьим.
    Баста.
    И каждый сам за себя. Я чуть вдохнуть успел, а океан уже над головой плещется, я ныряю, распихивая приятелей и куски тел, перетрусил до смерти, не вижу ничего, кроме кровавого света в отсеке да голубеньких огоньков сгорающей электроники. Субмарина еще стонет и кряхтит вокруг меня, сворачивается, будто лист бумаги, в комок. Слава богу, криков под водой не слышно, но металл о металл точно в мозгу скрежещет. Мы выбрались через передний люк, вокруг по-прежнему чернота, красным отсвечивает, голубым, и видна зияющая длинная дыра в боку, сине-черная расщелина, сочащаяся пузырями.
    Протискиваюсь наружу, задираю голову – там бледный далекий свет. Гляжу вниз: мимо скользит огромная глыба металла, распоротая в хлам, испускающая потоки воздуха. Где-то там нос уже ткнулся в дно, оттуда поднимается, клубясь, облако черной грязи, охватывая лодку, будто живая – и очень голодная – заждавшаяся тварь.
    Но я думаю только об одном: поскорей бы выбраться на поверхность.
    Заметьте, ребята: там, в глубине, никакого вам выпендрючего геройства! Нет, ну я не против, но только если на мне реутилизатор дыхания, и не на один жалкий вдох при тридцати метрах до поверхности. Нет, может, я бы и стал геройствовать, если б не тот случай пятнадцать лет назад. К черту, вот вам прямо и просто: я не стал отыскивать застрявших, вытаскивать раненых на горбу. Я даже и не думал про это. Просто на моем пути помехи, одни твердые и с острыми краями, другие мягкие и пушистые, но я демократ до мозга костей, мне наплевать и на тех и на других, я распихиваю их с полным равнодушием. Мне снова восемь лет, я умираю, я знаю нутром, каково оно, умирать.
    Только не это, ради бога, только не это снова!
    И вот я изо всех сил толкаю себя наверх. У меня даже ума не хватило ласты подхватить, я просто бью по воде парой нелепых обезьяньих лап и знаю только: вон там посветлее, а в другой стороне – темнее, и грудь мою распирает, вот-вот взорвусь, будто целый отсек воздуха заглотнул. Я и в самом деле едва не взрываюсь, с эмболией шутки плохи, но наконец вспоминаю: последний-то вдох я сделал под давлением, и чем ближе я к поверхности, тем страшней меня давит изнутри. Потому открываю рот. Открываю, и выблевываю мой драгоценный воздух в океан, и барахтаюсь как могу, стараясь поспеть за пузырьками, и молюсь, чтоб воздух из меня выходил быстрей, чем изнутри распирает. Трепыхаюсь, загребаю, пихаю воду под себя, и вдруг свет над головой становится неоднородным, зеленоватое сияние рассыпается на лучи, и они танцуют, клянусь Господом, они танцуют! Вдруг над моей головой – потолок, корчащееся зеркало, будто ртуть, и я проламываюсь сквозь него и, кажется, могу заглотить сразу все это чертово небо, и я так рад, что живой, да ты не поверишь, охрененно рад.
    Клал я с во-от таким прибором и на Берендта, и на Чино, и даже на старину Левенворта, повернутого на всемирном заговоре. Я так рад остаться в живых, что не сразу замечаю, в каком кошмаре оказался…
    Кстати: ты заметил – я слегка красноречивее обычного. Местами. Подумать только, «лучи танцуют», «корчащееся зеркало». Я раньше так никогда не выражался. А теперь то и дело переключаюсь, сам того не замечая.
    Но уж в этом ты рубишь, правда? Обогащение словарного запаса – лишь побочный эффект. Еще одно напоминание, что я в своей голове больше не один.
    А гнездятся там прежний «я», нынешний «я» и все, чем возомнили себя мои доспехи.
    Ха-ха.
    Имя нам – легион!
    Кому: Коменданту кризисной зоны «Манхэттен»
    Д. Локхарту.
    От кого: Секретариат управления СЕЛЛ.
    Дата: 21/08/2023.
    Также: Исполнительный комитет «КрайНет».

    Комендант Локхарт!
    Следуя решению состоявшейся сегодняшним утром экстренной сессии Верховного суда и принимая во внимание ожидаемое в скором будущем объявление об этом президента США, морской пехоте США под командованием полковника Шермана Барклая надлежит начать высадку в районе Среднего Манхэттена. Миссию их можно описать как «гуманитарную интервенцию», хотя солдаты проинструктированы насчет иных возможностей и будут действовать по обстановке.
    Несмотря на вопиющую неконституционность этих мер, Вам надлежит взаимодействовать с силами полковника Барклая и оказывать ему все требуемое содействие в той, однако же, мере, в какой оно не выходит за рамки Ваших полномочий.
    Позволим себе выразиться ясно и просто: решение о применении вооруженных сил Соединенных Штатов на территории Соединенных Штатов исполнительный комитет, равно как и его сторонники в Конгрессе США, рассматривают как серьезную ошибку нынешнего президента, слишком слабого, чтобы в должной мере следовать законодательным новшествам, введенным его предшественником. Мы абсолютно уверены, что решение будет отозвано в самое ближайшее время.
    До того времени, полагая, что Вам ясны рамки Ваших полномочий, мы рассчитываем на Ваши несомненные способности – справиться с экстренной ситуацией, как того требует Ваш долг старшего офицера и держателя акций нашей компании.
    Я родился заново посреди ночи. Еще с дюжину наших всплыли и озираются по сторонам, пока я глотаю небо. Я прихожу в себя, а на поверхность выскакивают еще несколько, будто чертики из коробочки. Повсюду нефть, ее лужи испятнали воду.
    Нефть в воде, но пылает небо.
    Нью-Йорк вокруг нас – огромная черная опухоль. Большинство домов без света, на десяток приходится от силы пара тех, где еще светятся окна. Однако света хватает: лунное сияние пробивается сквозь облака, и сами они отсвечивают оранжевым, будто электрокамин. Если это от пожарищ, то, должно быть, полыхают целые кварталы. Даже с воды виден пылающий жилой дом вдалеке. Смотрится таким маленьким, спичечный коробок с ползающими по нему светляками. Невдалеке от берега офисная башня накренилась и уперлась в соседний дом, черный дым поднимается из сотни мест. С воды не разобрать, откуда именно, но вот куда он поднимается, видно хорошо: огромное черное покрывало над головой, на вид такое тяжеленное. Кажется: упадет наземь – расплющит напрочь все, еще стоящее.
    – Матерь божья! – восклицает кто-то. – Что здесь случилось?
    Левенворт! Старина, выбрался, тебе повезло!
    Я обернулся, стараясь разобрать, откуда голос, но рядом со мной плавает не Левенворт, а что-то не военное и явно неживое. Оно даже и на человека не слишком похоже: глядит серыми бесформенными наростами, торчащими из глазниц, со щек тянутся пучки переплетенных то ли вен, то ли сухожилий, приросших к плечам, и все это похоже на… ну… э-э…
    Ну знаешь эти огромные мощные мясорубки в супермаркетах? Туда сгружают остатки, обрезки, обломки костей, пихают в воронку наверху, а внизу решетка, и будущий гамбургер выползает оттуда пучком дряблых красных червей.
    Так вот, оно выглядело вроде того.
    Я вдруг замечаю: гавань вся усеяна этими раздутыми плавающими монстрами, половина тех, кого я принял за товарищей по оружию, – это обезображенные трупы гражданских. Я обед едва наружу не выметал, и думаю: может, все наши были правы одновременно? Может, это и синтевирусы, и ядерный удар, и заговор с переворотом, мать твою, ну отчего за компанию не подкинуть и девенвортовских сбрендивших биоморфов? Может, кто-то решил все сразу в дело пустить, чтобы уж гарантированно нас доконать?
    Только сдается мне, это далеко не все, ох не все!
    Тут кто-то завопил, я оборачиваюсь, ожидая увидеть новый кусок мертвечины и гнили, но вместо того вижу бурлящую от множества пузырей воду. Сперва думаю: это предсмертный вздох «меч-рыбы» со дна Гудзона, но вода все бурлит, и у меня вдруг мелькает проблеск надежды. Может, это наша субмарина пришла на помощь, кавалерия примчалась спасать несчастных поселенцев? Темная металлическая штуковина уже различима под поверхностью воды, снизу просачивается красный свет, а крошечная, забившаяся от страха в нору часть моего рассудка шепчет: не слишком-то оно похоже на рубку подлодки. Никогда таких не видел.
    Оно поднимается над водой, и поднимается, и поднимается, и вот уже целиком вылезло, и все поднимается, эдакий небоскребище, вода по нему стекает реками, аж море внизу ходуном ходит. И по-прежнему ни хрена не разобрать, только две штуки круглые вроде гимнастических обручей (и размером с них же) пылают оранжевым огнем, а между ними – темень. Одно ясно: чем бы эта штука ни была, она не отсюда.
    И не успела эта мысль как следует обжиться в моей голове, летучая хрень врубила прожектора и начала отстрел.
    Когда вижу бегущую ко мне череду всплесков, рефлексы срабатывают как часы. Их и под водой слышно, это «твип-твип-твип» стрельбы очередями, вот оно громче, вот ослабло, когда погружаешься. Но только всплываешь хватануть воздуха, сыграть с курносой в чет-нечет – снова вовсю. Не поймешь, куда плыть, – времени нет. Выскакиваешь, вдыхаешь, краем глаза подмечаешь, где над головой несется мелькающая дорожка трассеров. Оп – кто-то вскрикнул, проиграл свой раунд в чет-нечет, но ты уже снова под водой, надеясь не подгадать безносой, пока на берег не выберешься. Конечно, там не нырнешь, но, по крайней мере, земля под ногами. И можно спрятаться, а не болтаться на воде живой раскровяненной приманкой для акул.
    Долой мозг, вся власть мозжечку, пусть мышцы решают сами, в какую сторону дернуться. Не пытайся думать, что перед тобой, – это не по твоему уму, времени нету. Думай, что оно делает. А оно стреляет! Никаких тебе фазеров, лучей смерти, оно, мать его, стреляет! И никаких целевых суперкомпьютеров, а то ты был бы уже трупом. Оно расшвыривает гребаные пули, будто заказало обычный боезапас с обычного склада армии США.
    Конечно, и обычный боезапас подходит прекрасно, когда мишень – безоружный гамбургер, нелепо бултыхающийся посреди бухты. Выныривая, я слышу крики – воздушный урод косит нас как траву. Но я все кидаю кости, я в игре: дышу, ныряю, выныриваю, загребаю, дергаюсь влево, вправо – и летучий придурок меня не достал! Я добрался до берега и чуть не убился о кучу хлама, не заметил прибрежных камней, а торчащая у самой поверхности дреколина чуть не выбила мне глаз. Дно и камни скользкие, но ведь твердые! Ура! Карабкаюсь наверх и утыкаюсь в бетонную стену набережной. За долю секунды соображаю: без крючьев или перчаток-липучек никак не выбраться. Поскальзываюсь, валюсь навзничь, а из стены брызжет бетонная крошка, и я любуюсь на череду круглых выбоин там, где секунду назад была моя голова.
    Я снова в воде, а прожектора в небе, поганые гляделки, так и шарят по бухте, выискивая мишени. Кто-то слева орет – мать честная, Левенворт, и не пришибло психа, вот же нашел место, где параноику самое раздолье. Он машет, показывает: неподалеку набережную разворотило, в парапете дыра в несколько метров. Он уже нырнул туда, я поспеваю следом. Ползем через небольшой такой каньончик ломаного бетона и спутанной драной арматуры, норовящей выпустить тебе кишки при каждом движении, будто рыбе. А в воздухе особая вонь – не масло и мазут с подлодки, не смрад от трупов и дерьма в бухте, а кислое такое, резкое. Аммиак – вокруг смердит аммиаком!
    Наконец мы выбираемся к груде мусора, бывшей когда-то улицей, и прячемся под вздыбившимся пластом асфальта, похожим на детский шалаш. Но Глазки Небесные на месте не стоят, шарят, заходят сбоку – и мы у них как на ладони. Левенворт выскакивает и несется к ближайшему укрытию, старому развалившемуся дому метрах в пятидесяти, за автостоянкой. Я мчусь за ним, глаз от земли не отрываю, но помогает мало: все равно вижу, как Левенворт разлетается, будто шарик с водой, аккурат перед моим носом. Пули сыплются градом, нас приятненько так превращают в фарш, а тупой голосок в моей голове все не заткнется, все твердит: «Ну, по крайней мере, Левенворт умер счастливым, прав оказался напоследок, пришельцы из космоса его ухайдокали, и…»
    И тут – хрясь! Будто тяжелым, тупым приложили, потянуло за все тело – и я уже никуда не бегу. Ног не чувствую, лежу мордой в щебенке, вокруг кровища – моя, не иначе, я прям чувствую, как из меня хлещет.
    Но боли нету. То ли хребет перебило, то ли шок, боль еще до мозгов не добралась. Хотя чувствую: ребятки, я подыхаю. Лежу и знаю: сейчас кончусь. И не больно совсем.
    Но руками я еще двигать могу. Неподалеку кто-то орет – значит, не один я еще живой, не всех ухлопали. Переворачиваюсь на спину – а перед глазами дрожит, мушки плавают, все кровавым подернулось, но если уж мне кранты, так почему бы не взглянуть напоследок врагу в лицо. Вот он, огромней смерти, целый летучий Армагеддон, темный силуэт за слепящим светом, и я ничего не могу различить, но воображение услужливо рисует сотни дергающихся, выслеживающих стволов, ловящих цель, глядящих прямо на меня, мать твою, прямо в душу – и вдруг над головой эдакое «бу-умм!».
    Небесные Глазки дергаются, будто промеж них отвесили хорошего пинка.
    Мгновенно мелькает: «Ни хрена себе отдача». Но потом доходит: это ж в поганца ПОПАЛИ! Не знаю, кто у этой летучей махины вместо пилота – но и до него дошло, про меня сразу забыл, развернулся, отыскивая того парня, который осмелился дать сдачи.
    И вот он стоит в перекрестье прожекторных лучей, как поп-звезда.
    Похож на боевого робота: вроде циклопа, для лица места не осталось, полголовы – здоровенный кровавый глаз. Словно кто-то большую греческую статую ободрал до мышц и сухожилий, пучки мышц хорошо видны в прожекторном свете, цвета оружейной стали, глянцевые, маслянистые, обернутые вокруг торчащего там и сям скелета. Хребет хорошо заметен, высовывается, над плечами вроде черепа, костяшки пальцев, коленные чашечки и локти блестят хромом, но вряд ли это хром, им надо быть раз в тысячу крепче.
    Клянусь, тогда мне показалось: он ростом метров десять! Идет по развалинам, точно голем какой, мать его, а в руке пушку держит, в одной руке, будто перышко, будто она сто грамм весит. Мышцы сокращаются, трутся друг о дружку при каждом шаге, на вид совсем живые – но я никогда не видел, чтоб живое так двигалось.
    И кажется: колосс этот одним ударом сметет паршивый Армагеддон с неба.
    Но не сметает. Летучий снова разворачивается, стреляет, попадает голему в грудь, и – клянусь, не вру! – этот ободранный Зевс остается на ногах! Качнулся назад, зашатался, без малого грохнулся навзничь – но не грохнулся же. Устоял, снова поднял пушку – теперь ее хорошо видно, вроде минигана, непомерная штука для простого смертного. Может, с беспилотника «таранис» содрал или еще откуда, но таскает он ее будто бумажный пистолетик, наставил и – о дивный звук! Волшебное пение, наверное, тысячи три выстрелов в минуту, лента свистит и летит, несется сквозь пулемет – прям телеграф тридцатого калибра.
    Я хохочу, как Джокер из «Бэтмена», ошалело радуюсь и забываю напрочь, что я при смерти. Вот мой ангел-хранитель, вот Гавриил, вострубивший в трубу Судного дня, адский корабль дергается, качается, хочет удрать, но сейчас он в огне, блюет дымом, кренится на правый борт, кажется, уже и не может взять голема на мушку, палит наобум в ночь, полосует длинными очередями небо и море.
    Наконец валится – и вовремя. Через две секунды пушка моего спасителя умолкает и крутится впустую.
    А я отсмеялся навсегда. Мне и дышать-то тяжело. В глотку натекла кровь, едва могу ее выкашлять. Но Гавриил меня слышит даже сквозь рев огня. Гавриил видит меня и приходит за мной сквозь дым и развалины, с миниганом, чьи стволы вращаются бешено, но уже бессильно, по инерции, неспособные глотать и выплевывать сталь. Гавриил наконец это замечает, равнодушно отшвыривает пушку прочь, становится на колени и смотрит на меня.
    Я гляжу в ответ, в забрало цвета темной меди, блестящее, непроницаемое, на короткое металлическое рыло под ним, вроде как вделанный противогаз-респиратор, на жгуты серых мускулов на щеках. Мускулы держит металл вдоль края челюсти. Полосы металла смыкаются на месте, где положено быть рту, на манер жвал.
    В общем, словно богомолу в морду смотришь. И он смотрит – молча.
    Долго молчал. Чертовски долго. Я уже сам пытался заговорить, мол, «спасибо» и «хорошо пострелял» или хотя бы «мать твою», но говорильные части у меня больше не работают. Наконец слышу электрическое жужжание и голос: «Похоже, ты – мой билет отсюда!»
    Голем, ангел, циклоп, робот – не могу понять, кто он такой и что он такое. Может, брежу наяву? Может, у меня предсмертные галлюцинации?
    С высоты теперешнего опыта скажу: может, и не совсем галлюцинации, но уж точно предсмертные.

    Он меня спас. Как долго спасал, не знаю – я был большей частью в отключке.
    Движение помню, помню, как меня понесли на небо, взвалив на геройское плечо, словно мешок картошки. Помню, как прямо под моим брюхом ходили ходуном пучки кабелей, больно врезаясь. Наконец стало больно – это я хорошо помню. У-у, это была агония – оголенные нервы, переломанные кости, кишки, пропущенные сквозь дробилку. Я млел и терял сознание от боли, от боли же приходил в себя – и снова терял сознание.
    Но был почти что доволен, верите? Почти счастлив. Жив курилка, не помер еще! Я еще здесь. Мне еще больно!
    Но кричать не могу. Ни звука не могу издать. Слышу, как он говорит из шлема. Голос пропущен через штуку вроде вокодера, жужжание электронное, машинное, но, похоже, внутри этой штуки – живой человек, и он пытается выбраться наружу. Кричит, беснуется. То и дело замолкает, будто прислушиваясь. Я тоже слушаю, но никаких ответов не слышу.
    – Так вот оно зачем. Так вот он, твой гениальный план! У тебя всегда есть гениальный план, конечно!
    – Ну да, ну да, у глины нет никакого права спрашивать, что и зачем делает гончар. Да только твои ноги тоже сделаны из обычных, земных, смертных частей, как и мои ноги, разве нет? Разве, спрашиваю, нет?!
    – Да ты, засранец, вовсе не над всем этим стоишь. Ты не выше меня. Ты можешь быть во мне, но ты не выше меня!
    – Черт бы тебя побрал, монстр, проклятый паразит! Черт бы тебя побрал!
    И непонятно: молится он или проклинает.

    Когда я прихожу в себя в следующий раз, кто-то визжит. Покамест не я – хоть и стараюсь изо всех сил, уж поверьте. Пока у меня только-только получается захрипеть. Но кто-то визжит, и звук отскакивает от потолка, от стен, валится на меня со всех сторон, и слышится в нем металл.
    Значит, надежда и опора притащил меня в убежище.
    Раскрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться, что-нибудь рассмотреть – напрасно. Горит огонь – огромные тени корчатся на стене, все залито оранжевым светом, разве только правее что-то не так, не вписывается. Чуть поворачиваю голову, краем глаза вижу: мой голем играет с крошечным синим солнцем, пляшущим в ладони. «Лазер», – думаю я и отключаюсь снова.

    – Проснись!
    Ага, я еще живой. Еще.
    – Просыпайся, солдат! Сейчас!
    Место то же самое, время другое. Высоко над головой закрытые ставнями окна, в щели лезет яркое солнце, плещет на грязный пол.
    Мне лучше. Боль кажется далекой, приглушенной. Это хорошо – значит, нервы, кричавшие из всех уголков моего поломанного тела, наконец заткнулись. Значит, есть надежда подохнуть спокойно.
    – Мать твою, просыпайся!
    Передо мной висит нечто огромное, темное, дряблое. Я заставляю себя прищуриться, заставляю мозги понять увиденное: ободранную тушу, распотрошенный…
    Да это же голем!
    Мой спаситель висит распотрошенный, будто рыба. Свисает, пустой и плоский, с балки над головой, рассеченный посередине и лишенный внутренностей. Все его чудо-мышцы цвета оружейной стали болтаются вялые, недвижные, внутренность блестит красным, влажным – будто сырое мясо… У меня опять глюки или эта пустая шкура и в самом деле кровоточит?
    – Я тут.
    Смотрю и вижу здоровенного черного мужика с бритой головой, одетого в тонкое облегающее черное трико, испещренное сетью белых прожилок, – вроде костюма аквалангиста с вентиляцией. Лицо в грязи и крови, и одно безумное сюрреалистическое мгновение в моей голове вертится мысль: «Да у него жабры!» Но это попросту кровоточащий порез вдоль челюсти. Я сосредотачиваюсь на эмблеме у мужика на плече, напрягаюсь. Та перестает скакать перед глазами, и могу прочитать: «ВДВ». Десантник, значит.
    В руке у негра штука вроде шприца. Теперь чувствую зуд, покалывание – негр только что опорожнил эту штуковину в мою руку.
    – Говорить не пытайся, – предупреждает черный.
    Я пытаюсь рассмеяться, но боль тут же возвращается.
    – Лежи тихо, пусть оно дойдет. Ты справишься, все будет нормально.
    Странно – будто извиняется.
    И сам-то выглядит не ахти. Из носу сочится кровь, на ногах стоит нетвердо, лицо серей бетона. Один глаз налит кровью, будто все капилляры полопались. Руки трясутся, глаза так и бегают туда-сюда, по-птичьи, будто в каждой здешней тени притаилось чудовище и вот-вот прыгнет, а теней тут хватает, пыльный свет, сочащийся из щелей в окнах, не рассеивает темноту, только добавляет теням контраста и силы. Кажется, серьезных ран у черного десантника нет и кости целы, но вот с головой… За последние пару часов я навидался дерьма и теперь смотрю костлявой в лицо, но этот черный – он жути навидался куда больше, глаза – пустые провалы в гребаный ледяной ад.
    Что-то валится на крышу, скрежещет металлом о металл. Десантник глядит вверх, и его лицо бледнеет. Я имею в виду, по-настоящему бледнеет, клянусь, будто под кожей засветилось на секунду, но я сморгнул – и все, уже нету. Вверху шуршит, елозит, я всматриваюсь, но ничего разобрать не могу, только расплывчатые силуэты балок.
    – Об этом не беспокойся. – Он кивком указывает на потолок. – Это самая меньшая из твоих проблем.
    Снова звуки сверху, быстрый топот, сыплется неровно грубая пыль, танцует в лучах света. Потолочные балки похожи на ребра. В моей памяти всплывает библейская история, я видел ее давно по ТВ, что-то про китов и богов. Может, какой инопланетный монстр заглотил нас целиком?
    – Ты в полном дерьме, – изрекает десантник, и голос его совсем пустой, равнодушный.
    Неживой даже. Будто человека уже нет, а осталась штука вроде автопилота, чтобы управлять телом.
    – А времени не осталось, – продолжает десантник, и я вижу: ошибся, здесь еще человек, не ушел.
    В глазах его человечность осталась, в красном, налитом кровью, и в белом, в обоих судорожно дергающихся, беспокойных, живых глазах. Бьется, перепуганная, запертая, неспособная выбраться. А телом управляет автопилот, он хозяин, и выдает спокойно, бесстрастно: «Теперь дело за тобой, солдат. Я больше не могу».
    Внезапно оба глаза – красный и белый – глядят прямо в мои. Вгрызаются, вворачиваются шурупами, сверлят, протыкают насквозь. Мне совсем не нравится глазеть в эти безумные зенки, я пытаюсь отвернуться – и от усилия снова уплываю. Черный опять светится, изнутри на щеках просвечивает сетка вроде сот. У мужика биолюминесцентное тату, ну, знаете, когда вводят под кожу светящиеся бактерии. Чем сильней возбуждаешься, тем сильней они светятся, это на приток крови завязано, растворенный кислород и все такое. А мужик, должно быть, возбудился на все сто. Мать его, сетка прям сияет под кожей, как в старой лампе, где видна накаленная спираль. Но я плыву, плыву, перед глазами все дрожит и мутнеет, в глазницах будто снежки какие, пятна скачут, все крутится, весь чертов мир несется в гребаный крутящийся туннель, водоворот, а в центре – безумные зенки негра, и мертвый холодный голос за ними говорит: «Это лучшее, что я могу сделать…»
    И что-то обнимает меня сзади!
    Ощущение, будто слизняк проглотил. Теплое, скользкое оборачивается вокруг рук, ног и груди, поначалу больно, мать твою, как больно! Но боль постепенно отступает. Что ее прогнало – непонятно, однако же становится чертовски хорошо. Намного лучше, чем под морфином, – боль притуплена, но разум не дурманит, не тяжелит голову.
    Наоборот, в голове ясно и светло, мысли новые появляются, а старые вроде как изменились. Беспрецедентно! Я могу думать словами вроде «беспрецедентно», не чувствуя себя при этом умствующим засранцем, хотя мне и не слишком нравится не чувствовать себя засранцем.
    То бишь мозги не только заработали на всю катушку – но, как уже говорил, стало хорошо, стало прекрасно! Наверное, это от новых производных допамина, ну, ты про них слышал. Подумал – и тут же вспомнил, где про эти производные слышал: в просмотренном краем глаза макронетовском ролике, всего-то пятнадцать секунд целых два гребаных года назад! Одно из двух: или я умираю и насчет «всей жизни перед глазами» крупно наврали, или гигантский слизняк, меня проглотивший, непонятно усилил мою память.
    Перед глазами плавает, крутится, и – оп! – фокусируется до невероятной, нереальной четкости, будто и не на реальный мир смотришь. Ну, ты ж знаешь, наверное, как оно в записях тактического симулятора на высоком разрешении или в дешевых видеоиграх? В поле зрения заползают ряды цифр: бутовый лог, анализ обстановки, но что интересно – они вроде бы внутри меня. Выглядит как обычный лицевой графический интерфейс, да только не обычный он вовсе. Циферки-то и закорючки прямо в моей голове, эдакий мозговой графический интерфейс.
    Я снова чувствую ноги, я могу стоять, передвигаться. Пытаюсь поднять руку – и вот она, одетая в рубашку искусственных мышц, ползущих по руке осьминогом, когда сжимаю кулак. Сокращаются, расслабляются, отзываются на каждое движение. Я смотрю – а рука моя то пропадает, то появляется, по ней бегут волны света и темноты, словно тучи под ураганным ветром. По краям волны сверкают самоцветами: глубокой морской зеленью, темной лазурью стратосферы – не знаю, как ребятки из отдела продаж зовут такие цвета. Вдруг рука пропадает целиком, превращается в жидкое стекло, тает. Полосочка перед глазами растет, а под ней надпись: «Последовательность инициализации хроматофора», и полна уже на 87 %. Когда доходит до 100 %, рука появляется снова, обыденного, скучного, универсально-серого цвета, с едва заметной гексагональной сеточкой на ней, выглядящей точь-в-точь как татуировка десантника (у вэдэвэшников проблемы с воображением, что видят, то на себе и малюют). На дисплее надпись: «Режим невидимости».
    Я теперь Гавриил. Я – голем, я – своя собственная надежда и опора. И хотя я по-прежнему – куча ломаных костей и рваных кишок внутри чудесной брони, чувствую себя охренительно. Мне хорошо. И десантник с ошалелыми глазами стоит передо мной на коленях, протянув руки в мольбе.
    Только он не умоляет, конечно, – просто завинчивает меня в доспехи, затягивает последнюю пару креплений на грудине.
    – Хорошо, правда? Я уж знаю, лучше не бывает. Да только ненадолго, уж ты поверь мне.
    Что-то в негре изменилось. Судороги не прошли, и руки трясутся еще сильнее прежнего, но ужас в глазах, безумие – оно ушло. Лицо вновь потемнело, татуировка погасла. Правый глаз теперь – сплошная красная муть, в нем ничего больше не видно, а левый нормален, и видится в нем покой, почти умиротворение. Смотрит на меня грустно и внимательно.
    – Знаешь, оно живое, – говорит десантник. – И одержимое, так можно сказать, да – одержимое. Оно не двинется, пока я не двинусь, оно… вирусное. Но оно желает тебе добра, не забывай. Всегда желает. Помни об этом, и, может, тебе удастся провернуть дело и выбраться.
    – Провернуть что? Выбраться откуда? – пытаюсь я спросить и не могу.
    А он отвечает, будто расслышал:
    – Отыщи Голда, Натана Голда. Это все, что я могу теперь сделать, ты – это все, что я могу сделать. Прости, брат, прости, я уже весь. Оно теперь на тебе, всё до конца.
    Так дрожит – едва может стоять. В груди хрип, я столько раз его уже слышал. Шатаясь, поворачивается, глядит на грязь и развалины со всех сторон.
    – Смотри на это гребаное место, смотри, – шепчет, едва шевеля губами.
    Сквозь треск огня, скрежет чего-то рушащегося, доносящиеся издалека крики я слышу этот слабенький шепоток, слышу отчетливо. Клянусь, я могу слышать даже биение его сердца.
    – Они звали меня Пророк. Помни обо мне.
    Потом утыкает ствол табельного пистолета под челюсть и вышибает себе мозги.

Разбой и разгром

    И что мне делать?
    Бля-а-а.
    Кровь и мозги Пророка стекают по лицевому щитку, а перед глазами радостное такое объявленьице: «Боевые разработки КН, нанокомбинезон-2.0». И вдруг чувствую – я не могу двинуться. Вокруг идет чертово побоище, всю мою команду расстреляло летающее блюдце с гребаной Зета Ретикули (вот оно, я это выговорил!). Единственный, кто мог ответить на мои вопросы, лежит с вышибленными мозгами, а моя чудесная волшебная новая броня не хочет двигаться, и я в ней будто муравей в янтаре. Кто-то топчется по крыше, нагло так, вовсе не заботясь о том, что его могут услышать. А я как раз наоборот, очень даже забочусь, потому что сижу мишень мишенью и двинуться не могу, весь на тарелочке.
    С другой стороны – и мне трудно сказать, лучшая это сторона или нет, – я еще жив. Согласно же диагностике, чьи результаты бегут сейчас перед моими глазами, живым я быть не должен. Хребет переломан в трех местах, горло раздавлено, порвана бедренная артерия, в легких больше крови, чем воздуха. Это далеко не все, список тянется и тянется. Судя по данным, у нанокомбинезона-2.0 способности к диагностике и лечению как у полноразмерного стационарного госпиталя. Торчу в нем на месте, будто садовый гном, зато получаю полной дозой антитела, автокаталитический фибриноген и дюжину разных искусственных остеобластов, чтоб мои кости поскорее срослись. Если рассудить здраво, висеть неподвижно в ультрасовременном лечебном футлярчике, подогнанном к телу, вовсе не так уж плохо – конечно, пока нехорошие типы не явятся проверить, кто там в футлярчике сидит.
    Наконец данные биотелеметрии перестают нестись как угорелые, поле зрения проясняется, только по краям остается горстка иконок цвета зеленого льда. Нанокомбинезон-2.0 докладывает: «Новый профиль ДНК интегрирован» – и отключается.
    Я могу двигаться снова.
    А тварь на крыше только и ждет этого. То и дело топает по железу – на случай, если я про нее позабыл. Так барабашка сильней давит на ступеньки скрипучей лестницы перед спальней, когда долго не обращают внимания. Хочет напомнить: здесь я, никуда не делся.
    Я не позабыл, будьте уверены. Переступаю через останки Пророка, и от моей тени разбегаются тараканы. Их здесь полным-полно. Я поднимаю пистолет Пророка. Силуэт пистолета перед глазами обрисовывается светящейся линией, и система выдает опознание: «М-12 “Нова”, легкий автоматический пистолет».
    Пустой. Как же я ненавижу, когда люди берут машину и возвращают с пустым баком.
    Топ-топ, с потолка сыплется пыль.
    – Морпех, добро пожаловать на светопреставление!
    Это электронный голосок процессора зажужжал в ухе – но я все равно шарахаюсь. Шарю глазами по тактическому дисплею, пытаюсь уразуметь, где сигнал связи. Когда смотрю на иконку, та светится. Интерфейс по движению глаз – умно.
    – Все системы подключены, – сообщает электронный голос. – Эн-два работает в нормальном режиме параметров.
    Это не связь – сам нанокомбинезон говорит, гребаные электронные мозги. Мутновато звучит на верхних регистрах – динамик поврежден, что ли?
    А голос-то как у Пророка.
    – Отмечаются небольшие структурные повреждения в межреберном пространстве и связях баллардовых топливных элементов, оценочное время ремонта нанокомбинезона – двадцать шесть минут. Оценочное время лечения оператора пока недоступно.
    А-а, дерьмо какое, похоже, эта штука подделывается под голос Пророка. Интонации узнаваемые, но чуть прислушаешься, и ясно – не то.
    Я гляжу по сторонам, отыскивая пистолет, нож или на худой конец подходящую дубину. И наконец понимаю, где я, – в здоровенном ангаре вроде портового склада. Стою я в проходе между рядами придвинутых к стене зеленых судовых контейнеров, они без маркировки, если не считать намалеванного по трафарету красного креста на дверце каждого. Оружия никакого, но пол усыпан гильзами – значит, есть надежда отыскать патроны. Проход через десять метров упирается в глухую стену, под ней тлеет огонек затухающего костра, сложенного из ломаных ящичных досок. Просочившийся солнечный свет падает на крыши контейнеров слева. Кажется, с другого конца есть выход, просвет между контейнерами с одной стороны и кучей здоровенных решетчатых клеток, похожих на гигантские тележки из супермаркета, набитые тряпьем. Судя по жужжанию, где-то там неисправный трансформатор или распределительный щит.
    Я двигаюсь – и тварь на крыше тоже начинает двигаться.
    Наверняка выслеживает.
    И еще – в клетках вовсе не тряпье.
    И жужжит не трансформатор.
    Бля.
    Из этих клеток ноги высовываются. И руки. Некоторые с виду почти нормальные, а другие обезображены нарывами, наростами. Среди тряпок и трупов что-то блестит. Я еще не успеваю подойти поближе, разглядеть, как уже знаю: оно на меня смотрит. Оно и в самом деле смотрит – только во лбу у него аккуратная круглая дыра. Повсюду мухи – ползают, жужжат, копошатся, выписывают радостные петли над нечаянным счастьем.
    Я смотрю на пол, на гильзы, рассыпанные по полу осенними листьями. Гильзы от стандартных армейских патронов.
    Ни на ком из лежащих в клетках нет военной формы. По меньшей мере двое одеты как врачи из операционной.
    У меня в голове не укладывается. Злые инопланетяне, мой спаситель, вышибающий себе мозги, тварь на крыше… и вот теперь массовый забой чертовых штатских. Остолбенев, я не сразу обращаю внимание на новую яркую иконку, мигающую в левом верхнем углу. Ощущаю только легкое раздражение, будто вспомнить силюсь что-то и не могу. Секунд пять стою дурак дураком, пока наконец не догадываюсь глянуть на чертову иконку. Как только сосредотачиваюсь на ней, она прыгает в самый центр и принимается вещать: «Отыщи Голда, Натана Голда. Это все, что я могу теперь сделать, ты – это все, что я могу сделать. Прости, брат, прости, я уже весь. Оно теперь на тебе, всё до конца».
    Ощущение, будто по глазному яблоку ползет:
    Голд, Натан
    Саут-стрит, 89, Нью-Йорк,
    штат Нью-Йорк
    Моя первая реакция: да вы что, спятили? Да какое мне дело?
    Но ведь это последнее желание Пророка. Конечно, я могу просто развернуться и отправиться подальше. Но могу не развернуться и не отправиться. Я жив только благодаря человеку, чей труп лежит сейчас за моей спиной. За мной должок. Кроме того, у меня нет связи с начальством, команду мою перебили, и ни черта не понятно, как и почему. Так отчего бы не начать с Натана Голда? Наверняка он хоть что-то знает. В общем, пойду-ка поговорю с мистером Голдом.
    А чем еще заняться? Трупы подсчитывать?
    Но тут оказывается: я заперт! Окна закрыты, да они и высоко под потолком, двери заварены и подперты тяжеленными контейнерами. Кое-где баррикады у дверей – попросту кучи мусора, но местами видно: специально городили, спасаясь от угрозы извне. Я карабкаюсь через мешки с песком и мешки с трупами, вышибаю двери контейнеров, копаюсь в ящиках. Нахожу два трупа в костюмах химзащиты, перевернутые столы, микроскопы, термоциклеры и эти крутящиеся штуки, как бишь их – да, центрифуги. Все размозжено, расплющено, разбросано по растрескавшемуся цементному полу. Нашел даже пару годных пистолетных магазинов. Куда ни двинусь, туда же и жуткие шаги над головой. Хотя не совсем шаги. Прислушавшись, понимаю: такт совсем другой, не ноги это, ступающие по очереди.
    Но в конце-то концов, раз Пророк притащил меня внутрь, должен же быть лаз наружу? Только я найти его не могу.
    Явно, нанокомбинезон-2.0 не совсем подходящий коктейль в мои мозги закачал. Ведь ответ-то очевиден, он прямо над моей бестолковой головой, минут двадцать уже стучится в рассудок. А я то ли безнадежно тупой, то ли ошалелый вконец.
    Но все же дошло.
    Богом клянусь, лезу по лестнице – а тварь на крыше прямо джигу отплясывает, радуется.
    Перехват радиосообщения (дешифровано) от 23/08/2023, 09:35
    39,5 МГц (гос./част. совместная полоса, наземный передатчик). Предположительный источник сигнала: оперативное командование ЦЕЛЛ.
    Перехватчик в Бэттери-парке: аноним (передано Эдвардом «Эдди» Ньютоном, радио «Манхэттен»).
    Голос № 1: Это «Кобальт-семь». Думаю, он сюда пошел. Рассыпаемся, ищем.
    Голос № 2: Э-э, на связи «Кобальт-четыре». Получили съемку из ангара. Оно так быстро движется! Никогда такого не видел.
    Голос № 3: Какого хера мы здесь возимся? Он один из них?
    Голос № 4: Солдат, это не твое дело. Твое дело – не рисковать лишний раз, понятно? Как только увидишь – вали на месте.
    «Кобальт 4-А»: Глазам не верю! Всех завалили: и «неотложку», и докторов, и наших. Никого не оставили!
    Голос № 4: Будьте начеку. Не забывайте про карантин. Видите движущееся – валите на месте.
    Пауза 47 секунд. Нижеследующий диалог, по-видимому, попал в эфир случайно, возможно из-за отказавшего переключателя.

    «Кобальт 4-Б»: Думаешь, он сбил цефовский корабль?
    «Кобальт 4-А»: А мне откуда знать? Я, по-твоему, похож на гребаный осьминожий студень в скафандре? Я что, с ними на линии?
    «Кобальт 4-Б»: Да ладно тебе, я только хотел сказать, это ж не мы сбили. А если это он, тогда…
    «Кобальт 4-А»: Что тогда???
    «Кобальт 4-Б»: Ну, враг моего врага, и всякое такое.
    «Кобальт 4-А»: Враг моего врага не ломает своих направо и налево.
    «Кобальт 4-Б»: Своих, значит, не ломает, ага?
    «Кобальт 4-А»: Слушай, хватит, в последнее время тут столько всякой дряни шляется, что… э-эй, что это?
    «Кобальт 4-Б»: Что?
    «Кобальт 4-А»: Вон там, у набережной, на крыше! Это осьминог?
    «Кобальт 4-Б»: Да, урод этот.
    «Кобальт 4-А», выдыхая удивленно: Здоровенный!
    «Кобальт 4-Б»: Да нет же, смотри, их двое!
    «Кобальт 4-А»: Уверен, похоже…
    «Кобальт 4-Б»: Да двое их! Выглядят как один здоровенный монстр, потому что сцепились…
    «Кобальт 4-А»: Что они там делают?
    «Кобальт 4-Б»: Да они дерутся, брат, друг с дружкой дерутся!
    «Кобальт 4-А»: Какого хрена им драться?
    «Кобальт 4-Б»: Братан, ты глянь на меньшего – это ж человек!
    «Кобальт 4-А»: Не, экзоскелет. Они ж внутри – студень.
    «Кобальт 4-Б»: Я на него настроился, он точно не студень!
    «Кобальт 4-А»: Мать твою, это наш! Это же Пророк!
    «Кобальт 4-Б»: «Кобальт-Старший», «Кобальт-Старший»! Мы засекли Первейшего! Повторяю, засекли…

    Источник прекратил трансляцию в 09:38, 23/08/2023.
    Вот оно теперь как. Ни тебе изощренного музыкального языка и знаков, ни парней с шишками на лбу, вещающих: «Сопротивление бесполезно!», «Склонись перед Гадом Великим!». Никаких сексуальных инопланетных королев улья, занимающих героя анальным сексом в то время, как ее подручные шинкуют в котлету земных ребятишек. Вообще никакой болтовни, не считая вопля, испущенного при виде меня. Заикающийся такой гулкий хрип, будто дешевый синтезатор пытается булькнуть.
    И затем инопланетный красавчик выдает все, на что способен!
    В первую секунду я поражаюсь, насколько по-человечески оно выглядит. Конечно, в ногах чересчур много суставов, а в руках вообще нету – вроде сегментированных щупалец с кистями на концах, как у Доктора-Осьминога из фильма «Человек-Паук». Но их две, и на положенных местах. Наверху торчит что-то вроде шлема, со сгустками оранжевых огней на месте глаз. Оно целиком металлическое, и я думаю: «То ли доспехи, то ли боевой робот».
    Оно стреляет в упор, и я валюсь на спину. Я уже должен быть трупом, но я не труп. Оно прыгает гребаной пантерой, миг – и уже нависло надо мной, и я вижу тело внутри доспехов: серое, полупрозрачное – ровно медуза. Расплывчатые оранжево-коричневые комки внутри – наверное, органы. Из спины высовываются четыре толстых щупальца, и шевелятся при том. Я думаю: «И что ж это за хренова броня, все брюхо наружу торчит», а другой частью мозгов в это же время сам себя урезониваю: «Придурок, да эти кишки – последнее, что ты в жизни увидишь, потому что уже грязь жуешь и лежишь на лопатках». Я и выстрелить не успел, оно застигло меня врасплох, сшибло, и я теперь как жук, перевернутый пузом кверху. И тут уже был бы конец игры, но тварь вдруг замешкалась.
    Голову склонила, или как там называть эту клиновидную хрень с огоньками. Нам показалось: вроде принюхивается оно, втягивает воздух, стараясь распознать странный новый запах. А нам только того и надо: пара секунд промедления, нерешительности – и мы тут же быка за рога!
    То бишь не мы – я себя одного имел в виду. Сую пистолет в серый студень и принимаюсь палить. Гад отскакивает, издает свист – холодный такой, будто от зимнего ветра, я на ногах в мгновение ока, тварь снова поднимает пушку, но я наготове, блокирую, бью в ответ – и не думаю даже, как оно получается. У комбинезона свои рефлексы, усилители, умножители движения. Дрожь в пальцах превращается в хук справа. Комбинезон почти и не ждет моей реакции, клянусь – без малого, он двигает мною! Я хватаю инопланетного выродка, поднимаю над головой и швыряю с крыши, как тряпичный мячик.
    Вот тебе, сука, будешь по крыше ходить, железом грохотать! Вот тебе, тварь клозетная, будешь знать, как за дверью прятаться!
    И о чем Пророк трепался, а? Да этот комбинезон – потрясная штука!

Совершенство

    Когда мы, компания «КрайНет», выпустили «нанокомбинезон-1» четыре года назад, мы описали его как «совершенные боевые доспехи». И это было не просто наше мнение: за неполных пару месяцев Н-1 стали излюбленными доспехами пехоты вооруженных сил и квазивоенных организаций по всему миру. Н-1 удостоился беспрецедентного рейтинга 9,8 от «Городского миротворца» и завоевал престижную «Платиновую премию Джейн» за технологии поддержки пехоты. И потому перед командой «КрайНет» встала своеобразная проблема: как же усовершенствовать совершенное?
    И на этот раз мы усовершенствовали солдата!
    Конечно, сам комбинезон мы тоже не оставили без внимания. Наш последний продукт оснащен новейшими, пионерскими разработками, чего Вы, безусловно, ожидаете от «КрайНет»: экранирующий керамический эпидермис, динамическое фарадеевское экранирование для непревзойденной защиты от всплесков электромагнитного поля, высочайшего качества и эффективности противоточные теплообменники, позволяющие сохранять нужную температуру и посреди чудовищного пожара, и посреди лужи жидкого кислорода. «КрайНет» всегда на переднем крае науки – и, возможно, немного впереди.
    Но машины усовершенствовать может каждый. Именно на солдате, находящемся в машине, сосредоточены интересы компании «КрайНет», именно он – наш главнейший приоритет. Человеческий разум всегда был могущественнейшим оружием усиленной пехоты – и ее величайшей слабостью. Сколь бы ни был могуч разум, велика отвага солдата – в костюмах находятся всего лишь обычные смертные, мужчины и женщины из плоти и крови. Они могут устать, могут дрогнуть перед лицом многократно превосходящих сил противника. И даже самые храбрые и решительные могут заколебаться на долю секунды – а именно она способна отделить победу от поражения. Солдаты – всего лишь люди. Наша технология могла защитить их от угрозы извне, но не от человеческой слабости.
    Теперь это в прошлом.
    Впервые доспехи не только защищают солдата, но и улучшают его: делают невосприимчивым к страху и усталости, избавляют от необходимости спать, передают телеметрические данные в реальном режиме времени прямо в мозг. «КрайНет» создала нечто, превосходящее и человека, и машину, нечто, стоящее над ними, обладающее их силой, но не страдающее от их слабостей.
    «КрайНет» создала «нанокомбинезон-2»!
    Совершенство в квадрате!
    И вот я один на крыше. Середина утра, солнце уже высоко, ветер разогнал облака. Мир вокруг меня дымится, дрожит и колышется и выглядит как сущая преисподняя. Внизу огни дотлевают, среди них пара танков явно не в боевой готовности, один еще пылает вовсю, другой перевернут. На крошево смотрит позеленелая статуя конного солдата – памятник тому, как мы в очередной раз наваляли кому-то на его же задворках.
    А барабашка мой исчез. То бишь после пуль, моей взбучки и падения с четвертого этажа запросто встал и ушел. Крепкий гад, хотя и студень.
    Слева вверху я все еще вижу заданьице: «Саут-стрит, 89, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк». Перед глазами маленький синий шестиугольник, магический компас, указывающий с неизменной точностью на Саут-стрит, куда б я ни повернул. И расстояние, какое нужно топать в указанном направлении.
    Гляжу на иконку, и в левом нижнем углу разворачивается карта. Я все еще в Бэттери-парке. Черт, я почти и не в нем, а на самой границе, у набережной. Если верить базе данных, на старом таможенном складе. Сразу к востоку парк заканчивается и начинается город. Чтоб отделить одно от другого, выстроили стену из бетонных блоков, эдакую пирамиду из серых глыб, наверху – спирали Бруно. С другой стороны на пятнадцатом этаже тридцатиэтажного здания между балконами натянута простыня с надписью: «Помогите!»
    Я спускаюсь.
    Я еще многого не знаю про свою вторую кожу. Однако она помогает – режим у нее тренировочный, подключается по умолчанию, подменю мне подсказывает, как защиту усилить и как скорость увеличить. Таким образом, обучаясь на ходу, я и двигаюсь среди опустошения, произведенного врагами, умеющими летать между гребаных звезд. Учусь красться незаметно. Светящиеся иконки и нити-указатели ведут меня среди воронок и трупов.
    В углу мерцают новые иконки: голосовой интерфейс, если не ошибаюсь. Ну да, комбинезон голосом Пророка сообщает: парк, мол, целиком отгорожен. Ограда под высоким напряжением, ворота на запоре, у ворот автоматические пулеметы, запрограммированные стрелять без промедления. Намекает осторожно: дескать, и в нанокомбинезоне могу не выдержать, принимая во внимание мое, хм, «неоптимальное» состояние.
    Светящие нити складываются в новую конфигурацию, указывают на древнее круглое строение посреди парка. База данных услужливо выдает название: «форт Клинтон». Это единственный путь наружу. Никогда раньше про такую хрень не слышал. Я и президента-то почти не помню.
    Вы не забывайте: когда дело касается местной политики, я пока еще лох полный. Знаю: в общем, дело дерьмо, но насколько оно дерьмо персонально для меня – понятия не имею. Еще живу в розовеньком уютном мирке, где достаточно показаться на ближайшем КПП, намалевать на стене личный номер, и санитары резво притащат прямо к дверям Натана Голда. Я еще думаю, что инопланетяне – откуда бы и зачем бы они ни явились – заставят нас позабыть о мелких дрязгах и объединиться против общего врага. Ну конечно, все мы теперь союзнички, если не закадычные приятели.
    Но у Н-2 свой коммуникационный центр, и он может не только дешифровать трансляцию, но и сообразить, что из эфирной болтовни имеет прямое отношение к текущей миссии. Я по-настоящему впечатлился, когда Н-2 впервые начал такое выделывать, ничего себе техника реконструкции голосов, но экстаз мой испарился в одно мгновение, когда я понял: меня завалить собираются!
    По правде говоря, убить хотят Пророка, но не знают, что он уже никому хлопот не причинит, и потому охота идет на любого в комбинезоне с искусственными мышцами. Комбинезон числится «биоугрозой». Так Локхарт говорит. Не знаю, кто такой Локхарт, но он тут явно большая шишка. Да и большинство пехоты здешней, похоже, все равно начнет по мне палить изо всех стволов – судя по трепу в эфире, Пророк их больше завалил, чем инопланетяне.
    Голова кругом идет: что тут вранье, что правда? Умеет фальшивый Пророк подслушивать, ничего не скажешь, но если б он еще умел и пояснять… Гонит бодягу, я не разгребаю. Одно понял: со здешними ребятами особо не закорешишься. Может, залечь в дыре поглуше, связаться да и договориться обо всем с безопасного расстояния? Пытаюсь прокашляться, выговорить, пробы ради, пару слов. Из глотки – ни звука.
    Интересно, как просемафорить «Не стреляйте»?
    «Кобальт-4» не отвечает – и в этом тоже винят Пророка. «Кобальт-7» нашел тела на берегу, солдаты говорят, морпехов это, из частей спецназначения. Но больше выживших нет. Эй, недоноски, там же мои ребята, и насчет них мне известно доподлинно: что б ни делал Пророк до того, как мы обменялись жизнями, к их смертям он отношения не имеет.
    Постойте-ка: больше выживших нет?
    Если еще кому из моей группы повезло спастись, разрулим дело запросто! Значит, айда в форт Клинтон!
    На земле валяется разнообразный хлам. О, гляди-ка, дробовик «шакал», полуавтомат, с виду совсем непользованный. Пригодится! А вот и останки – рука и туловище – хозяина, его совсем не пользовавшего. Хозяин военной формы не носил, верней, носил что-то вроде, но не настоящее армейское.
    А-а, это ЦЕЛЛ – крайнетовская служба безопасности и локальной транспортировки.
    Знаю я этих парней. Психованные недокопы с амбициями и такой горой вооружения, что можно оснастить страну вроде Франции. По сравнению с ними любой «дикий гусь» – ура-патриот. Кто ж, интересно, им позволил здесь заправлять?
    Пробираюсь через лабиринт палаток, пластиковых временных ангаров цвета малой нужды, на боках намалеваны красные кресты и эмблемы «скорой помощи». Заглядываю внутрь: несколько кушеток, на полу стойка для капельниц валяется, в углу – куча скомканных простыней, испачканных кровью и слизью.
    Форт Клинтон торчит рыжим останцем сразу за брошенным госпиталем. Древняя кирпичная штука, явно видывала она и лучшие деньки, но ведь стоит еще. Я приближаюсь к ней сзади. В эфире слышен женский голос, пустоватый такой, успокаивающий, бодренький – точно служба объявлений в супермаркете. Но разобрать не могу, что говорит, – эфир забит трепотней обо мне, как все меня в клочья раздерут, едва покажусь.
    За углом чьи-то сапоги давят асфальт. Я ныряю за еще один военный памятник, гранитный клин с дыркою посередине, и тут является хозяин сапог, на плечах его сидит паучья голова со светящимися оранжевыми глазами – новомодный шлем на всю голову с квадрооптическими линзами и встроенным респиратором. Не иначе, парнишка считает себя крутым стрелком, весь в патронташах, световых гранат понацепил – на лоточника больше смахивает, чем на машину для убийства. Расстегивается и начинает мочиться на стену. А я думаю: самое время испытать маскировку Н-2. Упираюсь взглядом в иконку и наблюдаю, как мои руки растворяются.
    Но не только руки! Подобранный дробовик тоже растворяется!
    Что это значит, доходит не сразу. Я с учебки покрытием камуфляжным не пользовался, не надевал, но принцип знаю: быстрая фрактальная подгонка контуров и цвета, байесовская свертка, размытие. В принципе, то же самое, что осьминог делает, когда хочет замаскироваться. Но на «шакале»-то покрытия нету, и на подобранных магазинах и прочем барахле тоже – а все вместе стало прозрачней стекла. Единственная штука, способная на такое – ну хотя бы теоретически, – это поле, изменяющее вокруг меня индекс преломления. Но чтоб искривлять свет настолько, нужны циклотронный магнит и ядерный реактор, выдающий нужную мощность.
    Из какой же гребаной секретной лабы это чудо вылезло?
    Выхожу из-за памятника (надпись на постаменте гласит: «УНИВЕРСАЛЬНЫЙ СОЛДАТ» – прям в тему, честное слово), а наемник как раз застегивается и оборачивается. Смотрит сквозь меня, потом топает, откуда пришел, невинно и безмятежно.
    А я тем временем едва не попадаюсь. В левом нижнем углу есть полосочка маленькая, и становится она все меньше, краснеет. Когда совсем покраснела, я ее и заметил, а тогда уже и тень начал отбрасывать. Едва успеваю спрятаться за клином, когда отключается невидимость.
    Пописавший солдат замедляет шаг, оборачивается, нечленораздельно бурчит и движется дальше.
    Ага, насколько нас хватает? На двадцать секунд? На тридцать? Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Хотя полосочка ползет обратно, комбинезон перезаряжается.
    Кто-то вопит.
    Нет, не просто «кто-то» – это Парчман, мой кореш, парень из моей команды! А потом стреляют, и он перестает кричать.
    И крик, и выстрел донеслись из замка.
    Комбинезон еще не успел перезарядиться, но я уже двигаюсь, скольжу вдоль кирпичной стены. Задерживаю взгляд на открытой платформе, припаркованной перед входом, – на ней груда тел.
    Некоторые – в камуфляже.
    За поворотом лязгают тяжелые ворота, и я прижимаюсь к стене. Пара паукоголовых наемников стаскивают Парчмана по лестнице и вскидывают на платформу, будто гребаный мешок с песком. У Н-2 хорошая оптика, могу увеличить, но мне и без увеличения видны ожоги на руках Парчмана, порезы на босых ступнях. Я такие отметины видывал. Обычные следы допросов, не вполне вписывающиеся в международные правила. В учебке нам про них походя рассказывали. А что, дело обычное, плевое, все этим занимаются.
    Правда, об аккуратных круглых дырах на виске не рассказывали ничего.
    Наемники направляются домой, треплются по пути о «дерьмоголовых» и мокрощелках. Ворота оставляют открытыми: пара здоровенных створок, вделанных в арку, по сторонам большие прямоугольные колонны – будто из игры про гладиаторов. Такой у них персональный Колизей.
    Ну, если уж они так захотели зрелищ…
    Я снова включаю невидимость и шагаю прямо сквозь ворота форта Клинтон, сквозь кольцо разоренных офисов и разбитых ларьков. Оказываюсь в круглом внутреннем дворе, заставленном ящиками и коробками, с расставленными вдоль стен пушками восемнадцатого столетия – наследством туристского сезона, – парой испятнанных кровью дощатых лежаков с приделанными кожаными ремнями в местах, где должны быть руки и ноги лежащих. Рядом толпа «целлюлитов» – выпендриваются друг перед другом, кто, мол, первый засранца Пророка завалит.
    Затем полосочка заряда краснеет, комбинезон делает «ш-ш-ш», и в мире становится очень тихо.
    Я смотрю на себя – вот он, красавчик!
    Не знаю, сколько здесь крайнетовских подонков. Дюжина, две – неважно. Да хоть гребаный полк – мне наплевать. Я – смерть, я – четыре всадника Апокалипсиса, меня невозможно остановить. Я – морская пехота, я годами тренировался сцепляться с врагом вплотную, и вот он, враг: тупоголовые недовояки, хорьки-наемники, выброшенные за профнепригодностью погранцы, задроты с непомерными амбициями, дрянь, никогда не клявшаяся в верности ни стране, ни делу, убивающая за того, кто даст больше денег. Я вспоминаю раздавленные палатки, поломанные носилки, клетки, полные трупами гражданских. Вспоминаю изувеченные тела моих братьев по оружию. Это не просто мой священный долг – избавить Землю от этих гадов – это удовольствие. Я могу разносить в клочья таких весь день, а потом всю ночь танцевать, я…
    Я убью их всех, всех!
    Подумать только: если б позволил комбинезону подзарядиться чуть дольше, если б невидимость требовала чуть меньше ресурсов или если бы я двигался чуть быстрее – я бы пропустил все это. Я бы прошмыгнул сквозь форт и выбрался из парка, не пролив и капли крови. А жалко было бы, правда?
    …Это все комбинезон. Он во всем виноват.

Маленький помощник Санта-Клауса

    Вот тут на сцену и выступает самоопределяющаяся автономная нейротактическая амплификация искусственного интеллекта нанокомбинезона-2.0. Питаемый поступающей из крови глюкозой и дополнительной электролитической водородной батареей, служебный биочип десятого поколения, на основе ядра из 1013 синапсов, обрабатывающий данные с невероятной скоростью в 1,5 килоМОПС. САНТА[1] мгновенно сводит данные телеметрии и ближнего восприятия, поступающие от шести тысяч каналов данных: от электромагнитного излучения почти во всем спектре до акустических, барометрических и даже феромонных – и выдает точный, краткий и простой анализ обстановки, а также тактические рекомендации через интегрированный биоинтерфейс прямо на визуальный кортекс. САНТА может также взять на себя регуляцию функций нанокомбинезона и выбор действия в том случае, когда оператор не вполне функционален либо когда требуемые обстановкой действия не согласуются с нормальными реакциями Н-2.
    Но самое новое и удивительное свойство САНТА – это способность не только следить за эмоциональным и физическим состоянием солдата, но оптимизировать эти состояния ради успеха. САНТА непрерывно регулирует уровень допамина, лактата и кортикостероидов, предвидит негативные стрессовые реакции, усталость и предотвращает их прежде, чем солдату захочется зевнуть.
    Но САНТА не только ослабляет и устраняет негативные реакции – он активно усиливает позитивные! В организме поддерживается оптимальный уровень адреналина, гамма-аминобутирата и трицикликов, обеспечивая наилучшую реакцию, чувствительность к внешним сигналам и положительное эмоциональное состояние. Ваши солдаты будут исполнять возложенную на них миссию без устали и с неколебимым упорством и решительностью дни и ночи напролет![2]
    Когда САНТА на поле боя, каждый день – Рождество!

Харибда

    Сперва увидел загончики для гражданских, такие же, по каким коров на бойню гонят, штук пять или шесть. Надписи – ничего вызывающего, успокаивающие пастельные тона – обещают быструю и неизбежную эвакуацию всем, кто будет молодцом и терпеливо дождется своей очереди. Закольцованная запись с женским голосом – я ее уже слышал – так же спокойно, уверенно, ободряюще и нудно вещает то же самое ради слепых, неграмотных и членов гильдии дикторов-озвучивателей.
    – Если чувствуете себя неважно, немедленно покажитесь медицинскому персоналу. Успешное лечение манхэттенского патогена возможно лишь при ранней диагностике. Военное положение объявлено ради вашей защиты. Силы корпорации «КрайНет» действуют в рамках полномочий, данных им правительством США. Сохраняйте спокойствие! Сохраняйте спокойствие! Сохраняйте спокойствие!
    Ну конечно, если какой гражданский вздумает артачиться, в запасе всегда имеются кардинальные меры. Видел я эти меры на складе в порту. По пути к выходу встретилась мне пара-тройка отставших «целлюлитов» – бедняги торопились на вечеринку в форт Клинтон. Со всех ног бежали, старались успеть.
    Я им помог.
    В конце скотозагончиков на столе мирно искрит рабочая станция для обработки документов. Если б они у меня и были, бедная машина явно не смогла бы их обработать. Световые указатели и веселенькие стрелки наводят на желтый люк с крошечным окошком на уровне глаз и значком биологической угрозы под ним. Заглядываю сквозь окошечко в туннель из блестящего пластика, тугой, округлый, как из надувного домика для игр. Богатенькие папы дарят такие четырехлетним балованным чудовищам.
    На стене справа – электронный замок. Понятия не имею, каким кодом дверь открывается, но Н-2 поощряет применение грубой силы в тех случаях, когда без нее обойтись трудно. Выдираю дверь, меня обвевает потоком воздуха, а туннель начинает проседать.
    Плохи дела. Я про надувные дезинфекционные туннели наслышан. Повышенное давление в туннеле предназначено всего лишь для защиты от нежелательных микробов, а не для поддержки всего строения. Между внешними и внутренними стенками туннеля должен быть накачан сжатый воздух. Если же туннель проседает от открытой двери, значит, стены дырявые.
    Вид, как я уже говорил: будто ты в китовых кишках. Солнце через стенку кажется кроваво-оранжевым, как сквозь закрытые веки. Стены словно дышат вокруг, у ног вздуваются пузыри – мой вес перегоняет воздух. Иные секции почти целы, можно стоять выпрямившись, другие настолько сдуты, что приходится ползти на четвереньках через складки колышущегося ПВХ. Из запрятанных распылителей льется дезинфектант, заливает мне стекло шлема. Тут Успокаивающий Голос звучит уже по-новому, уговаривает «перейти в следующую комнату по звонку», затем «оставаться спокойным и следовать за докторами», если прозвучит сигнал тревоги. И намекает на серьезные последствия для того, кто будет «препятствовать медицинскому персоналу либо охране».
    Но не слышно ни сигналов тревоги, ни звонков, только бесконечная, до белого каления доводящая тирада закольцованной Уверенной Спокойной Дамы, а в паузах – шорох сдувающегося туннеля да еще быстрое шебуршение…
    Стоп: шебуршение чего?
    Что-то бежит по моей ноге. Что-то размером с буханку шлепается на лицо, и я успеваю на мгновение увидеть то ли миниатюрный пожарный шланг, то ли здоровенную иглу для инъекций, штуки вроде сверкающих скальпелей делают «тра-та-та» о мой шлем. Я поднимаю руку – понимаете, чисто защитная реакция – и едва не луплю себя по шлему. Не луплю, потому что вспоминаю древнюю мудрую загадку: «Если устрашающая мощь искусственных мышц Н-2 встретится с устрашающей же защитой лицевого щитка шлема Н-2, кто выиграет?» Честное слово, не знаю, кто выиграет, но уверен: проиграет именно тот, на ком нанокомбинезон Н-2. В лучшем случае размажу жучиные кишки по всему щитку, а «дворников» на нем я как-то не приметил. В худшем случае пробью щиток и размажу собственные мозги о шлем.
    В последнюю микросекунду отвожу руку, дергаюсь влево, мои углеродистые наномышцы выдают черт-те знает сколько «же», тварь слетает с респиратора, я по инерции кручусь юлой, будто меня за пушку потянули и завертели, мать его, лечу наземь! Закручиваюсь, будто танцор балетный, в податливый обмяклый пластик, по всему туннелю лопается, рвется, и вот я на полу, завернутый в целлофанчик, эдакий подарочек на обед твари вроде гигантской блохи-мутанта из старого альбома Боуи.
    Я приподнимаюсь, сажусь, выдираю себя из пластика и проламываюсь к выходу. Кажется, за пластиком скользят тени чего-то величиной с тряпичный мяч, а то и с кокер-спаниеля. Или это мое воображение? Валиумная дама все так же убеждает меня оставаться спокойным, терпеливо ждать и двигаться вперед по звонку. Но теперь ее голос почему-то звучит чуточку злее. И когда я слышу в сотый раз: «Успешное лечение манхэттенского патогена возможно лишь при ранней диагностике», мне хочется расхохотаться. Да уж, оно отлично звучит, про «компетенцию медперсонала» и «эффективный карантин», когда прямо в центре дезинфекции гуляет стая чернобыльских кровососущих мутантов.

    Эй, Роджер, оно не сработало – хотя попытка была неплохой.
    Знаешь, я тебе верю. Я мгновенно догадываюсь, когда ты врешь, а если б и не мог, то твои боссы наверняка не сказали тебе почти ничего, потому что они боссы, а ты – мелкая сошка. Позволь объяснить: они только что попытались дистанционно отключить мой комбинезон через резервный оптический канал на длине волны две тысячи нанометров. Видишь вон там маленький зайчик от лазерного луча, мигающий в вентиляции?
    Конечно не видишь – не можешь в инфракрасном свете.
    Тут какая закавыка: волна у радиосигнала длинная, от нее всегда можно экранироваться. Вот с волной покороче намного трудней. Ее с пути не собьешь – пучок света и в циклотроне едва отклоняется, – а мы пока еще с черными дырами воевать не научились, пока что ты видишь мишень в прицел, и все ОК.
    Потому «КрайНет» решила устроить канал аварийного отключения в инфракрасном свете, на тот случай, если чудесный нанокомбинезон попадет в руки злодею, ну станет служить злу вместо добра. В общем, посвети нехорошему дяде на лицевой щиток лазерком, и комбинезон скажет ему «до свидания».
    Но мой не сказал. Ты, парень, не думай, что это они ради тебя старались. Если б они и вправду считали старину Роджера Джиллиса ценным кадром, они б тебя сюда не послали. Боссы твои попросту захотели взять ситуацию под контроль, но не учли милой особенности эвристических боевых систем: они сделаны для того, чтоб приспосабливаться к меняющейся обстановке, – вот они и приспосабливаются. Отвечают контрмерами на ваши контрмеры.
    Да не тревожься ты так! Ты не виноват, ты и понятия не имел. Знаю я эту механику, поменял совсем немногое. Если б я был на месте твоих боссов, попробовал бы то же самое.
    Посмотрим, учатся они на своих ошибках или нет.

    Ох, мать, Бэттери-парк по сравнению с остальным Манхэттеном – будто выстриженный ухоженный газончик.
    Огонь повсюду: горят заброшенные авто, по кюветам бежит горящая нефтянистая жижа, пламя вырывается из раскрошенного стеклянного фасада на пятнадцатом этаже, опаленные, почернелые деревья – два ряда обугленных скелетов вдоль тротуаров – трещат и хрустят. Одно валится на улицу, вздымая облако искр. Даже чертов асфальт дымится. За мной на Стейт-стрит остаются отпечатки, будто по пляжу иду.
    И повсюду – тела.
    Знаешь, видал я войну. Едва записался в морпехи, перед тем как случилась заварушка на Лингшане, нас послали на Шри-Ланку, хотели подчистить после бунтов. Я видел мертвецов, лежащих кучами выше человеческого роста, видел сгнившие страшные трупы и мух, которые на них расплодились, – на полметра ничего не видать в черной жужжащей туче. Дома я знавал парнишку, Ники, он нюхнул пороху во время Аризонского восстания. Его колотило от звука «молнии» всякий раз, как приятели застегивали ширинку, – вспоминал, как застегивается мешок для трупа. А я глумился: мол, девка ты сопливая. Тебе пришлось чехлить жмуров? Мешок на каждого? Да мы целые деревни сжигали, чтоб холеру опередить. Воняло так, что и респираторы не помогали. Приходилось кислород на хребте тащить, по земле шагать, будто астронавты гребаные.
    Знаешь, Роджер, – в Манхэттене было хуже.
    Ну, знаю, знаю, по записям так не кажется, и мне так не казалось вначале. Трупы валяются там и сям, будто палые листья или плавник на берегу. И вонь не то чтобы очень, конечно, сомнения нету – мертвечиной дышишь, но это не Шри-Ланка, ни по какому счету. Не так тепло, не так влажно, тела лежат редко, и не так уж тянет выметать обед наружу. Никакой критической дохлой биомассы, сваленной в одном месте.
    Но это дерьмо будто подкрадывается сзади и шибает по мозгам. Сильно шибает.
    Это от спор. «Манхэттенская дорожка», «синдром тряпичного мяча» и прочее, прочее – я слышал с дюжину названий этой гадости. Любит она глаза, рты, открытые раны, слизистые оболочки. Я видел бедолагу, буквально разорванного пополам, пузыри и выросты – мицелий они называются, так? – из него перли лавиной, прям оттуда, где легкие. А я, помню, думал: «Эх, братан, хоть бы эта гадость попала в тебя уже после смерти, медленно подыхать от удушья – очень уж невеселый путь на тот свет».
    И не все они были мертвые, целиком мертвые, я имею в виду. Шевелились: то нога дернется, то пальцы, будто тик нервный. Может, это рефлексы остаточные, как у отрезанной лягушачьей ноги, когда батарейку подсоединишь. Может, споры просто закоротили двигательные нервы и заставили дергаться и корчиться, пока клетки не выработают всю энергию? Хотелось бы думать, что это не так. А-а, так или нет, я парень крепкий, я выдержу.
    Знаешь, я ведь почти сломался. И что меня проняло хуже, чем на Шри-Ланке?
    Их лица – конечно, у кого они еще остались.
    На стольких застыла счастливая улыбка…

    Да, пардон – уплыл я, о своем задумался. Как у вас оно называется? Состояние фуги?
    Ко всему привыкаешь, знаешь ли.
    В общем, я в нескольких минутах от Бэттери-парка и слышу голос в голове: «Эй, Пророк? Братишка, ты здесь? Возвращайся!»
    Первая мысль: пригнуться, бежать в укрытие. До сих пор я перехватывал только, мягко говоря, недружественные послания. В дупель и в бога душу мать. До меня и дошло не сразу, что на этот раз не мою задницу призывают рашпилем обработать – здороваются со мной.
    – Эй, Пророк? Братишка, ты здесь? Возвращайся!
    И я возвращаюсь в наш гребаный мир, возвращаюсь к полуразваленным каньонам Манхэттена. Оно и к лучшему – тут не место для галлюцинирующих психов, пусть и одетых в нанокомбинезон-2.0 от «Крайнетовских боевых проектов», крикнули, экран мигнул – и я снова дома.
    – Эй, Пророк! Это Голд. Возвращайся!
    Голд? Голд! Парень, я же ищу тебя. У меня для тебя послание от…
    – Дрянная линия накрылась, ты из поля зрения выпал на целых четыре часа! Не знаю: или прототип глючит, или кто-то глушит частоту. У тебя в окрестности глушилки работают?
    Ответить не могу, но и не требуется.
    – Ладно, неважно, возвращайся в лабораторию как можно скорее. Тут дела пахнут настоящим дерьмом. Зараза повсюду, гражданских жалко. Крайнетовская команда отстреливает их, где только встретит. Я заметил и парочку цефов. Эй, если ты в центре, иди через метро, там безопаснее будет, чем на поверхности. Надеюсь, ты приведешь морпехов.
    Наверное, кто-то и в самом деле глушит, потому что иконка Голда начинает мигать, и – упс: «Нет связи». Но магический шестиугольничек компаса еще висит на прежнем месте и потихоньку смещается. Мне больше не нужно топать по догорающей Саут-стрит с валящимися деревьями, новый курс – на несколько градусов северо-западнее. Вижу на карте новое место назначения: судя по каркасу, бывший склад – наверное, теперь переоборудованный под лабораторию Голда. Ведь мельком только упомянул – а БОБРик мой уже все просчитал и маршрут уточнил.
    Я слегка напуган мощью штуки, в которой сижу. И которая сидит во мне.
    Не прохожу и пары кварталов, как натыкаюсь на группу зараженных. Эти уж точно живые – идут или, по крайней мере, пытаются идти. Один ползет на четвереньках, едва поспевая за остальными. Другая на ногах, но ступня оторвана, женщина ковыляет, опираясь на обрубок. Как-то они ведь договорились, куда идти, как-то определили направление. А иные и видеть-то не могут, у них жуткие выросты-клубни вместо глаз.
    И крыша у них едет, это точно. Девчонка бормочет про «дурную наркоту», парень вопит непрестанно: «это не я это не я это не я». Но остальные-то улыбаются, мать вашу, как они улыбаются, добродушно так, умиротворенно, а другие разинули рты, похабно ржут, аж трясутся со смеху, и зубов у них не видно, во рту сплошь разросшаяся гниль. Шепчут то ли друг другу, то ли Господу, то ли уж не знаю кому про свет, про «возьми меня, Боже». У комбинезона есть опция «распознавание угроз», но я вижу этих бедолаг неподсвеченными – значит, безобидные. Хотя дробовик держу наготове – на всякий случай.
    Фальшиво-пророческий голос вещает про «инфекцию в четвертой стадии», «клеточный автолиз», и я едва не разношу бедняг в клочья, понимаете, не от страха, от жалости. Мать моя женщина, за что ж так мучиться человеку, за что? С другой стороны, они вроде и не мучаются вовсе, и, может, не стоит патроны переводить на них?
    Моя это мысль или комбинезон намекает – трудно сказать.
    Тогда, вначале, различить было куда проще, чем теперь.
    Рабочий отчет UNPS-25B/23: Эпидемиологический агент «Харибда»
    Время и дата: 15.01 23/08/2023.
    Автор: UNPS.
    Адресаты: Объединенное агентство по научному и промышленному развитию, Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям, ООН. (Пометка директора департамента: «Строго секретно».)
    Ключевые слова: «эпидемия», «биотический кризис», «модуль Бога», «зеленая смерть», «Харибда», «пилигримы», «религиозный позыв», «дромомания».
    Юрисдикция: США/экономический альянс Западного полушария.
    Идентификация агента заражения: GrEp Ag-01 (номенклатура UNPS, популярные наименования: «споры», «зараза Божья», «синдром тряпичного мяча», «экстаз» и пр.).
    Категория угрозы: биологическое оружие.
    Краткий анализ угрозы: нет.
    Таксономия: еще не классифицировано.
    Происхождение: неизвестное (внеземное), см. UNPS-25A/23 «Харибда».
    Описание: агенетическое биологическое оружие, искусственно выведенный моногенерационный сапрофит.

    Оценка жизненного цикла и эпидемиология: Дисперсионная фракция представляет собой округлые, с радиальными выступами споры от 0,1 до 1,5 миллиметра в диаметре, испускают их «шпили “Харибды”», часто встречающиеся в зоне поражения. Начальная стадия распространения – баллистическая, взрывная, при этом споры разносит на 50–60 метров. Дальнейшее распространение пассивное, посредством ветра, и локальное. Через три – пять часов после испускания спора становится биологически инертной, не заразной. Таким образом, зона поражения ограничена Нью-Йорком и ближайшими окрестностями.
    Сохраняющие активность споры, попадая на живую (животную) ткань, прорастают, предпочитая слизистые и влажные оболочки (глаза, дыхательные пути) либо открытые раны. Хотя споры демонстрируют метаболическую активность на всех опробованных разновидностях животных, активно размножаются лишь на гоминидах. Наиболее уязвимы люди, гориллы и шимпанзе. У гиббонов, орангутангов и нечеловекообразных обезьян Старого Света споры приводят к серьезным, но, по всей видимости, не летальным поражениям. Хотя, возможно, требуется больше времени, чтобы агент заражения достиг летального уровня в этих таксонах[4]. Лемуры, долгопяты и обезьяны Нового Света, по-видимому, иммунны.
    Укоренившись на подходящей ткани, спора разрастается в волокнистую массу, распространяющуюся по всему телу, особо предпочитая миелинизированную нервную ткань центральной нервной системы. В этой фазе внешние изменения хорошо заметны и принимают гротескные, уродливые формы: значительно увеличиваются лимфатические узлы, на коже – многочисленные нарывы. Анализ гноя из них показал содержание лейкоцитов около двухсот тысяч на микролитр, что более чем на порядок превышает нормальное. Абсцессы нередко имеют зеленоватый оттенок вследствие присутствия пиоцианина (несомненно, выделяемого самой спорой). В этой фазе наблюдается образование выростов, преимущественно, но не обязательно, из телесных отверстий. Выросты эти удлиненной формы, от тонких, диаметром около миллиметра, до массивных, в несколько сантиметров диаметром. Эти выросты хаотическим образом пронизаны кровеносными сосудами и состоят из гипертрофированных стволовых клеток. Механизмы, ответственные за их метастазис, исследуются в данное время. Хотя органические нарушения подобного типа, несомненно, в конечном счете приведут к летальному исходу, в большей части случаев смерть наступает от более явных причин, как то: сдавливание, закупорка и невозможность нормальной работы органов либо удушение.
    Ни на какой стадии болезни агент GrEp Ag-01 не представляется заразным. Ни плодовых тел, ни других репродуктивных структур обнаружено не было. Но агент перепрограммирует поведение жертв на уровне нервной системы, индуцируя так называемую дромоманию (страсть к блужданиям), подталкивающую зараженного к скоплениям подобных ему. Приблизительно в 70 % случаев споры вызывают долговременное возбуждение участков коры мозга, ответственных, в частности, и за проявления деятельности, связанной с экзальтированным отправлением религиозных обрядов (отсюда термин «пилигримы»). Полагаем, этим же объясняется нанесение себе увечий некоторыми зараженными. В ряде случаях они называют эти раны «стигматами». Представляется вероятным, что нанесение себе ран – это форма поведения, увеличивающая вероятность дальнейшего заражения спорами.
    Перепрограммирование поведения хозяина на уровне нервной системы хорошо известно и описано среди земных паразитов (гельминтов, грибков, протозоа – например, таксоны Dicrocoelium; Entomophthora; Sacculina; Toxoplasma и прочие). Следует подчеркнуть, что когнитивные способности инфицированных «пилигримов» не страдают вплоть до стадии, когда разрастающийся агент не обездвиживает зараженных. Жертвы остаются способными вести беседу, решать сложные проблемы и проявлять иные черты поведения, свойственные дееспособным взрослым членам общества. Ущемляется лишь способность критически воспринимать религиозные убеждения, проявляется вера в «духов», глоссолалия и даже акты саморазрушения, продиктованные желанием отдать жизнь за Бога – что вполне в русле наблюдавшихся экстремальных проявлений мировых религиозных практик. Хотя агент стремительно распространяется по центральной нервной системе и мозгу, влияние его на функции центральной нервной системы проявляется очень слабо вплоть до третьей стадии заболевания.

    Прогноз: Предполагаемая смертность среди зараженных людей – 100 %. Хотя не все зараженные жертвы еще умерли, не выздоровел никто. В настоящее время лекарство мы обеспечить не можем. Но относительно высокая сопротивляемость отдельных видов обезьян дает основания полагать: генная терапия может оказаться эффективной. Эта возможность в данное время интенсивно исследуется, хотя исследованиям препятствуют нехватка персонала и финансирования.

    Выводы: Агент GrEp Ag-01 – явление парадоксальное. Чрезвычайно узкий диапазон возможных жертв однозначно указывает на то, что GrEp Ag-01 – биологическое оружие, спроектированное для поражения людей. Однако от человека к человеку инфекция не передается, единственный способ заражения – контакт со спорой. Для широкомасштабной атаки подобная стратегия весьма неэффективна, зона поражения не может превышать нескольких километров от «шпилей “Харибды”».
    Представляется маловероятным, что создатели биологического оружия, подобного «Харибде», допустили столь элементарную оплошность. Мы предлагаем два возможных объяснения этой «оплошности»:
    1. Враг заинтересован лишь в установлении локального контроля и не планирует выходить за пределы Манхэттена (и, возможно, его ближайших окрестностей).
    2. Биологическое оружие еще на стадии разработки, и враг не планирует широкомасштабное его распространение. Это подразумевает, что цефы – сторонники принципа «разумной предосторожности» и не хотят глобально применять агент, не прошедший основательных полевых испытаний. В этом случае наблюдавшиеся нами ограничения и «оплошности» носят временный характер, и появление заразного варианта болезни будет означать конец испытаний.

    По нашему мнению, вторая гипотеза – наиболее вероятная из двух. Заметим, однако, что мы в своих суждениях исходим из человеческого взгляда на события, в то время как существа, логику поведения которых мы пытаемся разгадать, могут подобных взглядов и не разделять. Но возможно, в этом и кроется искра надежды.

Крушение

    Города, превратившиеся в болото, пылающие океаны. Толпы людей, отчаянно пытающиеся выбраться из зоны карантина, не замечающие, как проволока заграждения полосует их тела. Отчаянно гонимые надеждой на глоток чистой воды, пригоршню порошкового «Спирулина», люди лезли по проволочной ограде под током, дергаясь как марионетки. Я видел, как на полпути у женщины вспыхнули волосы, а она продолжала лезть. В самом деле, что ей было терять? Я помогал стаскивать трупы к братским могилам столь огромным, что дальний их край был едва виден. Эти гребаные могилы было видно с орбиты!
    А потом они послали меня в Манхэттен. С одной стороны, это вроде как облегчение, ну как если наконец сцепиться с равным по силе противником. Ну понимаешь, с тем, кто сдачи дать может. Мы, конечно, слабаки там были, чего уж, и передохли бы или чего хуже, но если б не передохли, если б выжили или даже победили – ну, впервые в жизни нам было бы хорошо от такой победы. Здорово было бы. Мы ж дрались с превосходящими силами, в кои-то веки. Мы не беженцев косили.
    Только в Манхэттене это самое оно и вышло.
    Я хорошо помню, как нарвался на первую «зачистку». Как бишь они это называют… а-а, «изоляция». Еще одно словечко до кучи назначенных обелить гребаное массовое убийство. Я слез с крыши по пожарной лестнице и спрыгнул в тупичок около Вильям-стрит, и там среди улицы была яма, выстеленная ПВХ. У ямы стояла пара наемников из ЦЕЛЛ и отстреливала появляющихся гражданских. Я включил невидимость и смог близко подобраться, разговоры их послушать. Эти сволочи ржали – им даже охотиться не пришлось, бедолаги штатские сами ползли к ним упорно и тупо, как лососи вверх по течению…
    Ну и что, если зараженные? Да мне плевать с телевышки! Они же гражданские, понимаешь, гражданские!
    Да, убийцы в униформе всегда оправдываются: карантин, защита населения, пожертвовать немногими ради многих и прочее дерьмо с прицепом. Слушай сюда, Роджер: этих дятлов совсем не терзали угрызения совести за «необходимое зло», какое им, бедняжкам, приходилось причинять. Они ржали! Они в стрельбе практиковались по гражданским!
    Конечно, на этот случай есть глушилка для мозгов, трюк старый как мир и действенный: научиться не звать их «гражданскими», не знать их имен. Трудно убить подобного себе. Мы изо всех сил стараемся не убивать подобных себе. Мы не людей убиваем, а «террористов», «ниггеров», «чалмоголовых». Эй, Роджер, знаешь, как они звали зараженных гражданских там, в зоне? Пицца-бомбы, пузыри дерьма. Это потому, что бедолаги взрывались, когда в них пуля попадала, у них внутренности все мягкие были, будто у фрукта гнилого.
    Когда я впервые зараженных увидел, так и подумал: грибок инопланетный или вроде того, ну как плотоядные бактерии, некротизирующий фасциит. Но это еще не все. Зараза не просто превращает человека в ходячий комок опухолей. Она перепрограммирует мозг, дает цель. Дает то, ради чего жить и умирать. Поглядеть на кое-кого из этих несчастных, так заражение – лучшее, что с ними в жизни произошло.
    Иногда я им почти завидую.
    Конечно, в зоне ошивались не только «целлюлиты». Там и нормальные ребята работали. Я то полицию военную видел, то медиков из «Красного Креста». Вмешаться пытались, увещевали. Дескать, парень, не ходи туда, там мясорубка, если пойдешь, осьминожка тебя скушает. Но зараженные внимания не обращали. Они хотели идти к осьминогам, хотели, чтобы их сожрали, будто каждому выпал счастливый билетик – дойти и сесть по правую руку от Иисуса Христа в невообразимо великой послежизни. Я даже видел парочку трясунов Библией, гребаных миссионеров, прошмыгнувших в зону на свой страх и риск. Было почти забавно наблюдать, как они пытаются уберечь от спасения несчастных обреченных бедолаг, уже попавших на вполне заоблачные небеса. Но эти громилы из ЦЕЛЛ, они уж точно души спасать не собирались. Только и хотели пристрелить кого-нибудь, не способного дать сдачи.
    И как ты думаешь, что я сделал? Мы ведь должны защищать гражданских. Это ж профессиональное, в уставе прописано. Ну так я работу свою и сделал. Я этих недоносков разнес на мелкие вонючие клочья с величайшей злонамеренностью и непременно сделаю это снова.
    Без приказа, говоришь?
    И это все, в чем ты можешь меня упрекнуть?

    Так или иначе, двигаюсь я, приближаясь к Голду! Он сказал, в подземке безопаснее, я и попробовал спуститься в метро. Не все зараженные становятся «пилигримами», и не все лезут на улицы. Некоторые сохраняют достаточно здравого смысла, чтоб перепугаться чуть не до смерти, другие хотят просто забиться в угол потемнее и тихо сгнить. В подземке их полно: всхлипывающих, мучающихся, рассказывающих любому готовому слушать, что им уже легче, что завтра к этому же времени они будут веселы и здоровы. Кто-то выглядит вполне нормально, кто-то – немногим лучше, чем бесформенные, булькающие комки слизи. И повсюду быстрое шуршание, повсюду носятся похожие на клопов твари вроде той, какую я раздавил в дезинфекционном туннеле. Они перебирают членистыми серебристыми ногами, «тук-тук-тук» по камню, подскакивают, втыкают в тела иглы-рыла. Наверное, впрыскивают кислоту или пищеварительный сок – высасывают не кровь с кишками, а что-то вроде гноя или семени. Раздавишь – брызгают гноем. Гнусные мелкие твари, прикончить их легко, пальцами можно раздавить. Но их столько! Тратить на них время и силы бессмысленно.
    Меня хватило минут на пять, я пробрался к ближайшему выходу, выкарабкался на свет божий и оказался на пешеходном мосту, на уровне третьего этажа, соединявшего офисные высотки. Я был уже на середине и вдруг вижу: целый взвод «целлюлитов» несется по улице, тряся пушками. Не успели начать стрельбу, как я уже на брюхе и невидимый и успел отползти метров на десять, а потом дошло: «Они ж не в меня стреляют!»
    Затем что-то врезается в мост, я в мгновение ока на земле, валяюсь на улице и про наемников забываю начисто.
    Весь экран так и полыхает красным, я на спине, засыпанный и придавленный, меня подстрелили, сшибли, завалили, но никто не подходит, чтоб прикончить, я всего лишь случайная жертва. Настоящая цель воет в десяти метрах над головой, и если б я даже не смотрел на нее, если б даже ослеп, все равно бы узнал: этот вой я уже слышал восемь часов назад, отчаянно стараясь выжить, плавая в бухте среди трупов своих товарищей. Те же две светящиеся подковы торчат по бокам. Может, что-то вроде антигравитаторов, движков, создающих подъемную силу. Между ними два ряда модулей, размером и формой похожих на строительные бетономешалки, цилиндры с конусообразными верхушками, точно яйца в лотке. Летучая штука трясется и дрожит, дергается туда-сюда, и, чужепланетная она или нет, можно определить точно: подстрелили ее. С таким же успехом она могла бы копотью в небе выписывать: «Вашу мать, меня трахнули!»
    А потом является навалявший ей крутяк, и, мой бог, это ж наш чертов «апач»! И не новенький даже, старая модель 64-D. Ну, вы представьте только, мы ж тут про «летающее блюдце» говорим, про корабль, построенный тварями с другой гребаной планеты, – и ему задницу надрала кучка обезьян на вертолете десятилетней давности. О хрень! Подстреленная птичка сумела выровняться, снова поднимается, уже и над домом поднялась – да не тут-то было: стукнулась о карниз, отскочила, будто камень от воды, а на хвост ей тут же сели целых три «апача» и слазить не собираются. Скрылась за домом – и тут «апач» влепил ей ракету. Думаю, все, конец песням, но летучая дрянь через пару секунд появляется снова, проламываясь прямо через дом, оставив зияющую дыру в четыре этажа. Я сквозь нее вижу облака на той стороне. Нет, голубушка, тебе одна дорога – вниз! Летит налево, вдоль улицы между высотками, пролетает пару кварталов и – оранжевая вспышка! Из-за угла плывет дым.
    Ну не забавно ли: будто ракету Х-35 сбили из рогатки.
    Комбинезон перезагружается, и я снова слышу голос Голда:
    – Эй, парень, ты это видел? Клянусь, оно грохнулось в пяти кварталах от тебя, не дальше!
    Радости по уши, ни дать ни взять, восьмилетняя девчонка, получившая пони в подарок на день рождения.
    – Парень, да ты понимаешь, что это значит? Никто раньше эти штуки не сбивал! Это шанс, наш долгожданный шанс! Это же будет… э-э… надо пораскинуть мозгами… э-э…
    Тут и я малость раскидываю мозгами. По GPS, Голд сидит на складе на Ист-ривер, далековато отсюда. Конечно, есть некая исчезающая вероятность, что он случайно выглянул в окно и заметил падающую вдалеке точку, но как он мое положение по отношению к ней определил?
    Нет, тут не в обычной трансляции дело. Или паршивец Голд к спутнику подключился и наблюдает меня в высоком разрешении, или Н-2 постоянно шлет Голду данные, вполне возможно зашифрованные. Интересно, Локхарт знал про это? Знал, как сигнал этот дешифровать, отключить?
    – За дело взяться надо! – вещает тем временем Голд. – С выходом подожди – добудь-ка мне парочку образцов. Вон он, шанс остановить инфекцию – а возможно, и все вторжение. Здесь я тебя прикрою. Но шевелись побыстрее – скоро место падения будет кишеть людьми из ЦЕЛЛ.
    Спереди еще доносится рокот идущих над улицами вертолетов. А маленький синий шестиугольник, указывавший на лабораторию Голда, волшебно перескакивает на запад, наводя на место инопланетного крушения. Я б сейчас не отыскал Голда даже под угрозой смерти – привык полагаться на путеводный шестиугольник, маршрут и не старался запомнить.
    Конечно, я, может, и управляю своими руками и ногами, но вот куда именно двигать их, непонятным образом решают Н-2 и Голд. А я, мать их за ногу, начинаю себя чувствовать пассажиром в собственной шкуре.
    Но знаешь, Роджер, когда обведешь безносую вокруг пальца, трудно не радоваться. Всего несколько часов назад я был уверен, что умираю. Весь целиком, до последней клетки, ни апелляций, ни отсрочки, приговор подписан. И вот когда уткнешься в такое, когда посмотришь костлявой в морду и выберешься, выкарабкаешься, вопреки всему, сделаешь невозможное – тогда чувствуешь себя неуязвимым.
    Вот оно, то самое слово, – неуязвимым.
    В конце-то концов, Пророк в грудь получил с корабля и остался стоять. Мать вашу, я ж как последний сын гребаного Криптона, я все могу, а в нескольких кварталах сбитый инопланетный корабль. Да на это любой бы захотел глянуть хоть глазком!
    Знаю, меня водят за нос. Но по правде, я все равно сходил бы туда посмотреть.

    Манхэттен превратился в лабиринт.
    Это не пришельцы учинили. Это не от хаоса обвалившихся зданий, не от подземных толчков – от нас. Десять тысяч бетонных блоков сложили и разбросали по городскому пейзажу, будто кучки перекрывающихся доминошных костяшек десятиметровой высоты, и на каждом написано «ЦЕЛЛ» большими черными буквами. Всю зону разделили на сотню ячеек, кривобоких четырехугольников. Последний раз я столько бетона в одном месте видел на границе Израиля с Палестиной, там кучу блоков выложили, чтоб евреи с арабами не порвали друг другу глотки.
    Баррикада передо мной рассекает пополам Брод-стрит. Ближайший дождевой слив – метрах в двадцати от массивных ворот из гофрированного металла. Поверх них – бегущая по экрану надпись большими печатными буквами: «В Нижний Манхэттен прохода нет». Я сдираю решетку со слива и прыгаю вниз. Через пять минут я, укрытый невидимостью, стою, прижимаясь спиной к фасаду сберкассы на углу Ист-стрит и Хьюстон-стрит, слушая шум вертолетов и работающих вхолостую бронетранспортерных движков.
    Эх, парни, насчет карантина с изоляцией вы слегка недосчитали.
    Кажется мне, раньше там была площадь с кафешками и магазинчиками. Теперь – дымящаяся дыра, будто макет разодрали пополам, открыв изломанные ярусы подземного гаража. Если корабль и лежит там, внизу, мне его не разглядеть. Но замечаю три цилиндра, какими был утыкан корабль: один вдавился наполовину в асфальт, второй зарылся в клумбу, третий расплющил вдрызг дюжину столов маленького открытого кафе. Обдери чуточку инопланетного глянца с них – и точь-в-точь бетономешалка с грузовика. Над площадью висит вертолет, качается туда-сюда, перед рестораном стоит парочка транспортеров, на той стороне кратера у входа в лифт громоздятся полдюжины ящиков с амуницией и снаряжением – наверное, этот лифт был главным пешеходным входом на парковку, пока цефовский корабль не устроил проветривание. По периметру бродят с дюжину «целлюлитов». Еще несколько волокут из бронетранспортеров ящики к лифту.
    Время невидимости кончается. Я снова прячусь за угол, а Голд нудит, требует, чтоб я проверил те бетономешалки, дескать, нужны образцы тканей от погибшего экипажа.
    Ну да, а дюжине разнокалиберных наемников нужен я, пусть у них под ногами и похоронено летающее блюдце. Я ж слышу: «Ребята, будьте начеку, как бы не появился этот засранец Пророк. Если про него правду говорят, он опаснее инопланетян».
    Что ж, включаю невидимость, прохожу десять метров до знака «Дешевая парковка: въезд», перепрыгиваю через ограждение и оказываюсь перед уткнувшимися друг в дружку носами «таурусом» и «малибу» – так и не выяснили, бедняги, кому проехать первым и в какую сторону. Я решаю рискнуть и дать комбинезону подзарядиться, пока ничего не подозревающие наемники у меня над головой заполняют эфир болтовней.
    – У тебя сканер берет что-нибудь?
    – Не, похоже, твари катапультировались перед падением. Подождем, пока явится команда зачистки.
    – Если катапультировались, то куда подевались?
    – Хороший вопрос.
    Да уж, хороший. Я обмусоливаю его, включив невидимость и направляясь вниз по съезду. Если бетономешалки пустые, может, спуститься и попытаться проникнуть к кораблю с нижних уровней гаража? Когда Н-2 перехватывает действительно важный кусок разговора, я уже глубоко. Еще немного – и пропустил бы.
    – Черт, эта дрянь глубоко залетела – ее только через шахту лифта и достанешь.
    Ага.
    Хорошие новости: может, таки добуду Голду его образцы. Надо же: «Вон он, шанс остановить инфекцию – а возможно, и все вторжение». Бла-бла-бла.
    Плохие новости: вход в шахту лифта – на другой стороне площади, рядом с толпой кровожадных наемников, а по соседству с ними – куча патронов и снаряжения. Наемникам же приказано валить меня изо всех стволов, как только попадусь на глаза.
    Новости еще хуже: слышу шаги по меньшей мере четырех человек, подходящих к въезду снизу, и я ну никак не успею выбраться наверх за время невидимости.
    Ей же ей, нравится мне, когда остается один-единственный выход. Никаких тебе мучительных сомнений.
    Они слышат меня перед тем, как увидеть. Невидимость хороша, но она не глушит звук сапог по бетону, топающих на скорости тридцать миль в час. Наемники замолкают, выставив пушки, но я уже рядом, луплю по их кевларовому тряпью из дробовика, бью прикладом по блестящим серым шлемам, хватаю одного за глотку, швыряю и смотрю, как он ударяется об опору, скользит вниз и мгновенно превращается в кучу изломанного хлама.
    Снизу, от гаража, доносятся панические вопли. В эфире тоже вопят – помощи просят, знают: я по их души пришел.
    Но я не тороплюсь. Снова делаюсь невидимым, меняю дробовик на недавно осиротевший автомат и направляюсь наверх. Комбинезон работает в режиме усиления. Я двигаюсь очень быстро, а еще энергия расходуется и на невидимость – через три секунды батареи опустеют. Нет, через две: я прыгаю на усилении через подкрепление, спешащее вниз по пандусу, шестеро придурков, торопящихся пострелять, не видят, как я подбежал, и не видят, как я убежал, хотя последний могучий прыжок опустошил батареи вконец, и являюсь я во всей красе прямо над их головами. Они-то неслись, глядя вниз, ожидая встречи со мной, не озираясь, а я уже на поверхности. И вот там-то меня ожидает теплая встреча: вертолет над головой, и орава недоносков бежит по краю кратера, тряся пушками (два, четыре, семь, восемь, девять – БОБР насчитывает девять мишеней и тут же вешает треугольнички-целеуказатели на каждую, любезно отмечая расстояния). Я виляю, пригибаюсь, но все равно в меня попадают, и, хотя комбинезон с повреждениями справляется, на это уходит энергия, полосочка заряда замирает, батареи еще пусты.
    С вертолета лупит тяжелый пулемет. Я в ответ швыряю гранату, пилот дергается, отводит вертолет – напрасно, мой маленький разрывной ананасик может только попугать, – зато цель пулеметчик потерял. Я шлепаюсь наземь и закатываюсь за бетонный парапет, высотой где-то по пояс. На нем – рядок заморенных кривых деревьев в кадках. Граната отскакивает, катится, вышибает окна в кафе.
    Самое большее секунд через восемь меня обойдут и прижучат.
    Но полоска заряда уже подобралась к шести. Я включаю невидимость, откатываюсь от парапета, встаю. Заметил: невидимость держится куда дольше, когда комбинезону не нужно тратиться ни на что другое. Если стоять неподвижно, невидимости хватает на сорок пять секунд, может, даже и на минуту.
    Может, почти на столько хватит, если начну двигаться медленно… очень медленно.
    Эфир заполняется воплями: «Потерял цель! Он снова невидимый!» Я же тихонько отхожу в сторону и продумываю действие: пять длинных шагов до обрыва и метров пятнадцать по воздуху у левого края. Загоняю усиление на максимум – и ходу!
    Полет начинается удачно: ботинки не скользят, отрываюсь сантиметрах в двадцати от края, сразу же сбрасываю усиление до минимума. Парю над дырою будто призрак.
    А приземление ни к черту: ноги прямо на краю, за спиной – пропасть, я качаюсь над ней, махаю судорожно руками, пытаясь удержать равновесие. Тут уж не до заботы о тишине, о том, как грохочут мои сапоги; если сквозь вертолетный рокот, вопли и стрельбу наобум меня кто-то расслышит – все, кранты.
    Но не слышат, и вот он я, стою в десяти метрах от лифта, и на пути моем лишь три «целлюлита», оставленные караулить припасы. Разбег и прыжок съели две трети заряда, но я пока еще невидим.
    «Целлюлиты» настороже. В последний раз меня видели на другой стороне площади, но теперь-то я могу быть где угодно, хоть прямо перед ними. Как им знать-то?
    Ничего, скоро узнают. Через три секунды полоска заряда уже красная. Я берусь за автомат, за присвоенный «грендель». Точность у него не ахти, магазин смехотворно маленький, но титановые пули носорога бегущего остановят, а стреляю-то я в упор, руку вытяни – и дотронешься.
    «Целлюлиты» видят меня – и это последнее, что они видят.
    Что было потом, в моей голове не слишком хорошо уложилось. Приятели заваленных не захотели вежливо потерпеть, пока я скроюсь, двери лифта заклинило. Пришлось вламываться, а в процессе отбиваться от целого гребучего взвода. Когда наконец вломился, спустился на двадцать метров до дна шахты и позаботился обо всех, кто сунулся следом за резвым лазутчиком, финальный счет составлял, если не ошибаюсь, семнадцать – ноль.
    Я уже говорил: когда кто-то подряжается стрелять с девяти до пяти за получку, так оно всегда и бывает.

    На дне шахты по грудь стоячей нечистой воды, с северной стороны – служебный проход, загроможденный разодранными трубами, размокшими картонными ящиками и распухшими трупами. Над головой тускло светят лампочки, прикрытые проволочными сетками, древние лампочки накаливания, я даже вижу раскаленные спирали. Лампы, наверное, с двадцатого столетия не меняли. Но в конце прохода свет поярче. Я выхожу к пробитой в потолке дыре, ныряю под обвалившуюся двутавровую балку, карабкаюсь на груду шлакоблоков и крошеной плитки – и вижу очередную «бетономешалку». Она торчит под углом в сорок пять градусов, полузасыпанная обвалившейся крышей и вздыбленным полом.
    И вроде подтекает инопланетной жижей.
    «Бетономешалка» лопнула в нескольких местах. Из трещин сочится что-то, цветом похожее то ли на старый воск, то ли на сопли. Да эта дрянь повсюду: толстыми потеками-канатами по корпусу «бетономешалки»-гондолы, лужами на полу, висит сталактитами на разбитом потолке. И – она движется! Колышется – или это просто игра света и тени? Я наконец осматриваюсь и вижу: дальний край зала за моей спиной остался почти невредимым, помятая, перекошенная напольная лампа светит почти от пола, и все, что там находится, отбрасывает длинные, контрастные тени. Да, конечно, просто игра света и теней, обман зрения. Но трудно отделаться от мысли, что эти гигантские свисающие «козлики» все-таки малость вздрагивают, корчатся. Будто они – кокон с тонкими стенками, а за ними дозревает, корчится личинка.
    – Оно самое, – говорит Голд. – Теперь протестируй-ка это.
    Тестировать? Бррр. Но БОБР тут же перехватывает инициативу: согласно выскочившим перед глазами картинкам на кончиках моих пальцев – химические сенсоры широкого профиля. Я гляжу на иконки справа, переключаюсь в тактический режим наблюдения – напоминаю себе, что это не мои пальцы, не моя плоть и кровь коснутся этой жижи, – и касаюсь.
    Пальцы Н-2 оставляют вмятины на инопланетной слизи. И почти мгновенно через мозг начинает прокручиваться список ингредиентов, химические формулы. Хотя едва помню химию из курса средней школы, отчего-то распознаю их. Сплошь органика: аминные группы, полисахариды, гликолипиды.
    И что это мне напоминает? Так сильно напоминает…
    Голду напоминает тоже. Через весь эфир, через треск помех я слышу, как он пытается не выблевать ланч.
    – Господи Иисусе, это ж люди! Расплавленные, разложенные – лизированные люди! Господи боже, да что ж это такое?
    Я вспоминаю гной, брызгавший из раздавленных клопов. Странно, что Голд о них не знает.
    – Бесполезно, с этим делать нечего. Тупик. Лучше убирайся оттуда, пока ЦЕЛЛ не явился. Возвращайся к плану А.
    Даже про лабораторию не говорит. Указатели и ориентиры переключаются сами собою. Чертов Н-2 умен!
    Идти назад, к шахте лифта, не слишком разумно. Перебираюсь через груды обломков на другую сторону зала. Там, судя по столу и шкафам, то ли офис местной секьюрити, то ли чулан уборщиков. На стене напротив ряд окон, выходящих на нижний уровень гаража – бывшего гаража, потому что сейчас там куча ломаного бетона, склон горы, уводящей наверх, к тонкой полоске неба. Стекло в окнах армированное, против грабителей.
    Против грабителей, надо же.
    Через полминуты я карабкаюсь по бетонному склону. В эфире странное затишье. Может, ЦЕЛЛ обнаружил, что я прослушиваю его частоты?
    Но ведь и рокота вертолетного не слышно – и это еще удивительней.
    Осталось самую малость доверху, и я останавливаюсь осмотреться. Вправо, влево – ничего. Вверху – небо. Гляжу вперед, и…
    Ох, мать твою!
    На меня прыгают из ниоткуда, тычут мордой в бетонное крошево, в мгновение ока переворачивают на спину и прижимают. Прыгнувшее – клубок черных голых хребтов, скрученный в отчетливо гуманоидную форму. У этой твари руки-хребты, колючие сегментированные штуки, оканчивающиеся чем-то вроде кистей. Нет, скорее не кистей – клешней. Я толком разглядеть не могу, они к плечам моим прижаты, но слишком они большие, вроде бейсбольных рукавиц у кэтчера. А на месте, где должен быть хребет, такая же колючая членистая штука, соединяющая «руки» с парой ног, похожих на собачьи, только суставов многовато. Сверху шлем вроде носа скоростного поезда, с пучками оранжевых глаз по обе стороны. А внутри этого колючего хитросплетения – комок бескостной серой слизи. Похож на моего первого, топтуна-барабашку с крыши, но все же другой. Скверней и страшней.
    Пытаюсь двинуться, но тварь сильна, стряхнуть ее не могу, а пушка моя валяется поодаль, среди хлама. Одна хребто-рука отпускает меня, сжимается, будто для удара, длинная металлическая перчатка-клешня раскрывается, и на свет появляется куча сверл, игл, пробников и ковыряльников, больше, чем у зубоврачебного кресла в приступе истерии. Что-то, жужжа, вылетает из этого скопления и врезается в мою грудь. Картинка перед глазами подпрыгивает, иконки перемешались, вижу сплошь мешанину цветов и форм.
    Затем Н-2 говорит.
    Не по-английски, фальшивым голосом Пророка. Даже не по-человечески, сплошная чушь: щелчки, икота, жуткие подвывания. А дерьмо на экране так и не разъясняется, зеленые контуры внезапно превращаются в оранжевые и фиолетовые, арабские цифры – в иероглифы и в те непонятные кляксы, какими доктора-мозговеды мучили пациентов, пока те их не засмеяли вконец. Да, из теста Роршаха кляксы. Весь чертов интерфейс – в никуда, я лежу, беспомощный, чертовски долго лежу, хотя на самом деле, наверное, всего несколько секунд.
    Тут фальшивый Пророк заговаривает снова, и на этот раз, слава богу, по-человечески, хоть я и не понимаю о чем. Говорит: «Попытка активации интерфейса и коммуникации. Тканевый вектор одиннадцать процентов. Недостаточный общий код. В коммуникации отказано».
    А чужак спрыгивает с меня и дает деру, словно я – барабашка из-под кровати.
    Экран приходит в норму, и тут возвращается Голд: «Парень, ну ты крут! Ты включил сенсорную моду, но она не смогла… Слушай, Пророк, что б это ни было, сделай это еще раз!»
    Ага. Догнать этого монстра и ласково уговорить его проткнуть еще раз. Так я и разогнался.
    – Давай, парень, не болтайся без дела! У нас времени нет!
    Кому я мозги пудрю, в самом-то деле? Хватаю автомат и пускаюсь в погоню. Все ресурсы перевожу на бег, то ускоряюсь турбореактивно, то шевелю своими жалкими мышцами, пока комбинезон перезаряжается. И посмотрите-ка, вот он, придурок инопланетный, то на двух ногах прыгает, то на четырех несется, словно гепард, то по улице мчится, то по стенам лезет, будто накофеиненный геккон. Тварь и не двуногая, и не четвероногая, и не бегун, и не лазун – все вместе. Оно меняет форму, перетекает из одной в другую с такой же легкостью, как я переставляю ноги. Это ж почти прекрасно, как оно движется. Оно прекрасно и стремительно, но знаете что? Уродливый Н-2, неуклюжая куча искусственных мышц и стали – не отстает, пусть шаг вперед и два назад, но этот шаг вперед стоит дюжины, и вдруг я рядом и могу схватить монстра за шиворот. Я уже в двадцати метрах, а он внезапно сворачивает направо и бросается на стену, лезет вверх. Благодаря неизвестному гению, спроектировавшему стабилизаторы движения на Н-2, стреляю на бегу. То ли попадаю удачно, то ли попросту старый цемент крошится под когтями монстра, но цеф валится со стены спиной назад, и механические щупальца, вперемешку с живыми, месят воздух впустую, и мерзкая машина со слизью внутри шлепается на асфальт в пяти метрах от меня. Тут же вскакивает, но я уже луплю по мягким частям внутри машинерии, и мне наплевать, как быстро ходят их корабли, – ничто сделанное из живой плоти не выживет после столкновения нос к носу с тяжелой штурмовой винтовкой «грендель».
    На меня выплеснулось столько осьминожьей слизи, что и через экзоскелет пропихиваться не нужно. Всего лишь вытираю руку о грудь, и фальшивый Пророк издает писк: «Образец принят. Идет анализ». Я наблюдаю, как кончики пальцев Н-2 впитывают инопланетную жижу, словно губка – пролитый кофе.
    И слов нету, жутко оно выглядит.
    Продолжаю ужасаться и не замечаю, как со всех сторон ко мне бегут такие же твари.

Семейные ценности

    Возьмите сперва экзоскелет, гексагональную сотовую структуру из ниобио-танталового и титанового сплавов, на 32 % прочнее, чем у Н-1, и вполовину легче. Оденьте его в крайнетовские искусственные мышцы: армированный углеродный нановолоконный композит, способный запасать упругую энергию вплоть до 20 дж/см3, с электромеханической связью, чья эффективность превышает 70 % в большинстве видов боевой обстановки. Оденьте это все в эпидермис из эластичной допированной керамики и сетки Фарадея, экранирующей электромагнитные импульсы, но допускающей телеметрию со скоростью вплоть до 15 терабайт в секунду. Соберите все, задействуйте, и у вас боевое шасси, в котором вы сможете посмеяться надо всем – кроме разве что тактического ядерного заряда (по правде говоря, в боевой симуляции три из пяти нанокостюмов-2.0 выдержали, находясь в эпицентре взрыва «Разрушителя электроники», заряда «Локхид AAF-212»).
    Что же питает эту несравненную комбинацию нападения и защиты? Да что угодно! Хотя первичное питание Н-2 – от любой водородной батареи серии BVN, комбинезон автоматически поглощает и накапливает энергию от множества самых разных источников, какие могут встретиться на поле боя: например, из движения, солнечного тепла и света, атмосферного микроволнового излучения и многого другого. Стандартный универсальный адаптер позволяет подзаряжаться от практически любой электрической сети, гражданской либо военной. Кроме того, возможна встройка в комбинезон некроорганического метаболита (НОМ), позволяющего извлекать полезную энергию даже из оставшейся на поле битвы мертвечины!
    Ну да, конечно же, это ведь ты здесь задаешь вопросы.
    Клянусь, первая волна цефов удирала от чего-то. Неслись по стенам, по улице, целая толпа злобных барабашек, суставчатых топтунов. Я, недолго думая, принялся стрелять, завалил парочку, цефы начали отстреливаться из гребаных здоровенных рукопушек, но, кажется, особо я их не заинтересовал. Тут из-за угла вылетает ЦЕЛЛ, завывая, на «хамви», и я слышу только: «Мудак в комбинезоне! Синяя рота, в бой!» Бросаюсь наземь, мать вашу, в воздухе тесно от пуль и гранат. Долбаные «целлюлиты», наверное, и осьминожек сперва не заметили.
    Но те быстро обратили на себя внимание. «Хамви» превращается в металлолом, и у «целлюлитов» появляется новое занятие.
    Я лежу, надежно укрытый, никому не достать – если, конечно, ребята не решат шарахнуть ядерным микрозарядом, чтоб разнести укрывшую меня обваленную стену. Включаю невидимость, выглядываю из-за кучи шлакоблоков. Если встать, одни ноги по колено и останутся, остальное разнесет в клочья. Но к счастью, обе стороны слишком озабочены друг другом, им не до меня. Я ползком перебираюсь к магазину «H&M» по соседству, чьи двери, по счастливой случайности, выбиты.
    Комбинезон продолжает выуживать из эфира воодушевляющие известия.
    – Синий-восемнадцать, это Локхарт, подтвердите поражение цели!
    Локхарт, надо же.
    – Синий-восемнадцать, приказываю, докладывайте!
    Я пробираюсь в отдел женского белья, там, за стойкой с мини-трусиками, служебный вход. Герой покидает поле боя.
    – Можете подтвердить поражение?
    Он по всему эфиру, моя немезида, клич моей погибели, – да только сейчас он больше похож на мамочку, потерявшую ребенка на детской площадке.
    – Локхарт, и так ясно – не может.
    Эта сухая насмешливая ремарка – ну просто моя озвученная мысль, и во мне мелькает подозрение: «Что, если фальшивый Пророк и мысли мои читать научился?» Но нет, это женский голос по коммуникатору, причем смешанный с вертолетным рокотом.
    – Стрикланд, прочь с линии! Синий-восемнадцать, вы можете…
    – Локхарт, они в ауте. Я ж говорила не слать отделение. Пророк в комбинезоне, возможно, сошел с ума. Если пустить меньше взвода, он их выпотрошит, как гризли отряд бойскаутов.
    О, мне нравится эта цыпочка! Гризли и бойскауты – хорошо придумала. Живописное сравнение.
    Локхарт так не считает.
    – Стрикланд, ты слишком впечатлительная. Почему бы тебе не убраться и не заняться делами Харгрива? Оставь мне мою работу!
    – Я уже занимаюсь его делами. Он послал меня проследить за возвращением комбинезона. И должна сказать, до сих пор твои ребята с работой не справлялись.
    – Мы достанем сукина сына! И без твоей помощи, заметь!
    – Харгрив больше так не считает.
    – Тогда к черту Харгрива! Он понятия не имеет, что здесь делается!
    Дисплей выдает мне координаты стрикландовского вертолета: 10–11.
    – Локхарт, я не собираюсь препираться об этом в эфире. Встретимся на земле. Конец связи.
    Координаты 10–11 – спускается. Я уже в квартале от разборки осьминогов с «целлюлитами» и хорошо различаю рокочущий звук «хуп-хуп-хуп», мечущийся между стенами слева. Моя погибель и погибель погибели собираются переговорить всего в паре кварталов отсюда. Если поспешу, возможно, выясню что-нибудь полезное.
    Удивляешься, как же я помню все эти мелкие детали? Но знаешь, что самое удивительное? А то, что еще на прошлой неделе у меня такой памяти и в помине не было.

    Я нашел подходящее место у окна на третьем этаже разбомбленного старого особняка. Локхартовский «хамви» припаркован на боковой улочке за аптекой, будто майор собрался забежать за пачкой презервативов, но постеснялся заходить с главного входа. Стрикландовский вертолет стоит носом ко мне на заросшем травой пустыре за сберкассой, рядышком с парой передвижных нужников. То, как лопасти его винта рассекают воздух, напоминает мне разозленного кота: ленивого, вальяжного, но в то же время смертельно опасного.
    Недруги встречаются на нейтральной территории, под охраной пары «целлюлитов» по периметру. Локхарт высокий, где-то метр девяносто, стандартный плоскоголовый дуболом армейского разлива, хоть сразу на плакат. Правда, наша братия и в самом деле частенько плосковата головой, а уж про дуболомность и слов нет.
    Стрикланд же – ходячая мечта онаниста. На полголовы ниже Локхарта, кожа цвета капучино, темные волосы собраны в хвостик. По движениям Локхарта ясно: на него волнующие прелести Стрикланд впечатления не произвели. Мое аудио настраивается, и я слышу родственную свару во всей красе.
    – …Взять живым! – огрызается Стрикланд.
    – Приказ был завалить его! – рычит Локхарт. – Когда завалим, тогда и будем обсуждать гражданские права и легальные процедуры.
    – Живым он полезнее.
    – Да? И кому же? Мисс Стрикланд, этот парень только что завалил две дюжины моих людей. Я больше рисковать не хочу. Пророк сдохнет! Пусть Харгрив с его трупом балуется.
    – Харгрив хочет…
    – Он комбинезон хочет! Он его и получит.
    – Ему это не понравится. И если я не ошибаюсь, мы оба еще работаем на него.
    О, кажется, в ход пошли козыри. Но Локхарт и глазом не моргнул.
    – Ошибаешься, Стрикланд! Это ты на него работаешь, а я работаю на совет директоров ЦЕЛЛ и на министерство обороны! И мне плевать на то, что нравится, а что не нравится выжившему из ума престарелому держателю акций.
    – Держателю большинства акций! И бывшему главе совета директоров. Локхарт, ты хорошенько подумай, каких врагов наживаешь.
    Тот медлит с ответом. Может, Стрикланд таки нашла убедительный аргумент – уж про кого-кого, а про врагов Локхарт знает немало. Наверняка не одного и не двух заимел в свои-то годы. Может, он и пошлет Стрикланд на три буквы без особых сомнений – что какая-то сучка-выскочка матерому кобелю вроде него? Но поводок сучки держит кто-то куда матерее. Сколько же врагов он может себе позволить, на скольких фронтах сражаться?
    – Разговор окончен, – объявляет Локхарт сухо и спокойно топчет чужую территорию, дерзко забирается в вертолет.
    Эй, Стрикланд, чего тормозишь? Терпеть такое собралась? Ты ж можешь нос ему утереть, можешь! Это твоя вотчина, ты дело знаешь – я видел твои машины в работе, да чтобы тебе, бабе, подняться хотя б до половины нынешнего твоего положения, нужно вдвое лучше быть, чем засранцы типа Локхарта. Давай, вышвырни недоноска из вертушки, оплеухами загони в его недоделанный карамельный «хамви», покажи, кто здесь главный. За тобой же сам Харгрив!
    Ну, мать твою, ты ж можешь подонка этого заткнуть, отозвать его частную армию.
    Ты ж можешь!
    Стрикланд качает головой и покорно забирается в кабину. Вертолет взлетает. Занавес.

    Тут напрашивается хороший вопрос. Потом я частенько его задавал – себе самому задавал. Я ж тогда мог с легкостью ему башку оторвать. Да и ей тоже. Чего ж не оторвал?
    Да потому, что не хотел доказать его правоту!
    Он же сказал Стрикланд: «Этот парень только что завалил две дюжины моих людей». Хоть мне и пришлось плясать под чужую дудку, но я же не гребаный Пророк! Конечно, Локхарт – скотина полная, но ведь он прав. Я ж слышал трепотню в эфире, всех этих «кобальтов», «синих» и «лазурных». Еще до встречи со мной Пророк зашиб половину «целлюлитной» радуги. Да все дерьмо заварилось потому, что меня принимают за Пророка, и если б я смог оповестить, дать понять: я не Пророк, а просто донашиваю его обноски, – может, дело бы и наладилось, мы снова встали бы на одну сторону.
    Но пока я плачусь себе в жилетку, обижаюсь и пускаю сопли, голосочек в моей голове подсчитывает, сколько же я трупов наделал с тех пор, как нацепил эти самые обноски, – и сбивается со счета.
    Но если подумать, это ж не я наделал, я причастен не больше, чем Пророк. Конечно, в нашей профессии найдется чертова уйма народу, готового и похлеще дельце учинить. Ты ж знаешь, в любой работе, где дают чины и стволы, с избытком хватает психов и засранцев, которым только позволь на глотку наступить да с пушкой покрасоваться. Но не я ж народ валил, не я, клянусь! Я подряжался не убивать живое, а улаживать дела, помогать. Да я никогда раньше и не думал так народ месить.
    Это все Н-2. Он внутрь залазит, в голову, мысли меняет, превращает в…
    Бля, наслушались, а? Я точно алкаш, спьяну лупящий жену, а потом ноющий: «Это не я, солнышко мое, это все зеленый змий в голове».
    Пожалуйста, сделай одолжение: если я принесу цветы и пообещаю «никогда больше», просто пристрели меня.
    Свидетельство коммандера Доминика Локхарта
    на слушаниях сенатского подкомитета
    по военному использованию нанотехнологий,
    18/02/2019, председатель: сенатор Меган Маккейн
    Начало отрывка:
    Сенатор Притила М’Бенга: Коммандер Локхарт, от имени всех присутствующих благодарю вас за то, что согласились прийти сюда.
    Коммандер Локхарт: Не за что, мэм. Для меня удовольствие – предстать перед вами.
    М’Бенга: Коммандер, как долго вы работаете на «Харгрив-Раш»?
    Локхарт: Уже четыре года я – глава отдела городского умиротворения компании ЦЕЛЛ. До того я был офицером вооруженных сил Соединенных Штатов.
    М’Бенга: Каков ваш теперешний статус?
    Локхарт: В дополнение к моим прямым обязанностям я, в случае необходимости, обеспечиваю связь с вооруженными силами. В таких случаях я подчиняюсь как ЦЕЛЛ, так и министерству обороны.
    М’Бенга: Нет ли здесь конфликта интересов?
    Локхарт: При всем уважении к вам, сенатор, замечу: сам факт моего присутствия здесь говорит о том, что конфликта нет.
    М’Бенга: А вы не опасаетесь… э-э… последствий?
    Локхарт: Сенатор, последствий чего?
    М’Бенга: Если меня корректно проинформировали о вашем рапорте, вы собираетесь устроить то, что мы здесь, в сенате, зовем «кусать руку кормящую». Не боитесь ли вы, что… э-э… пардон за убогую метафору, что рука даст сдачи?
    Локхарт: Нет, мэм.
    М’Бенга: Не могли б вы разъяснить нам почему?
    Локхарт: Сенатор, я не хочу вдаваться в подробности. Как вам известно, знание – сила. У меня есть определенные сведения о компании «Харгрив-Раш».
    М’Бенга: И вы не желаете поделиться ими здесь и сейчас?
    Локхарт: Нет, мэм.
    М’Бенга: Хорошо, проследуем дальше. Представленный вами рапорт… э-э… весьма подробен. Не могли бы вы для тех из нас, кто еще не осилил все восемьсот шестьдесят четыре страницы, сформулировать сущность ваших утверждений в одном-двух предложениях?
    Локхарт: С удовольствием, сенатор. Я полагаю, этой стране нужны настоящие солдаты, а не трупы в жестянках.
    М’Бенга: Простите, коммандер, что значит «трупы в жестянках»?
    Локхарт: Вы ведь хотели кратко и ясно.
    М’Бенга: Да, хотела. Быть может, мы говорим здесь о разных проектах? Насколько я в курсе программы «КрайНет», речь идет о помещении живых солдат в боевой механизм, а не об оживлении трупов.
    Локхарт: Сенатор М’Бенга, если бы вы взяли на себя труд прочесть технические дополнения к основной части моего рапорта, то увидели бы: главная особенность предложенных «КрайНет» систем второго поколения – это, цитируя дословно, «возможность автономности, осуществления регуляторных и моторных функций в случае соматических повреждений либо недееспособности оператора». Другими словами, система прекрасно работает и в том случае, когда человек внутри мертв.
    М’Бенга: Э-э… конечно да. Но если посмотреть по-другому: из ваших же слов я поняла, что боевые доспехи способны самостоятельно отнести раненого либо потерявшего сознание солдата в безопасное место.
    Локхарт: При всем уважении к вам, сенатор, замечу: вы не видите того, что крайнетовский комбинезон нового поколения, в сущности, превращает солдата просто в балласт, почти буквально – в пушечное мясо.
    М’Бенга: В таком случае зачем солдат вообще? Почему бы не сделать это устройство попросту боевым роботом? Я уверена, многие в этом подкомитете с энтузиазмом воспримут известие о машине, способной заменить наших доблестных воинов на поле боя, сохранить их жизни и здоровье.
    Локхарт: Сэр, я полагаю, автономный боевой робот – это и есть конечная цель «КрайНет». Нынешняя модель – попросту компромисс на пути к ней.
    М’Бенга: Но зачем же тогда…
    Локхарт: Еще раз, мэм: если бы вы прочли технические приложения к рапорту, вы бы увидели, что есть определенные нейрокогнитивные задачи, пока не имеющие адекватного технологического решения. «Харгрив-Раш» предпочитает не распространяться публично о том, что солдат для них – биокомпьютер. Система использует человеческую нервную систему для того, на что пока еще не способна сама. Джейкоб Харгрив просит людей Америки профинансировать создание машины, в прямом и переносном смысле паразитирующей на американских солдатах.
    М’Бенга: Коммандер Локхарт, если предположить, что все сказанное вами здесь – правда, то не будет ли это как раз самым сильным аргументом в пользу финансирования?
    Локхарт: Простите, мэм, я не понимаю вас.
    М’Бенга: «Харгрив-Раш» и ее дочерняя компания «КрайНет» – процветающие независимые корпорации, обладающие весьма значительными финансовыми возможностями. Если мы не профинансируем их, это, скорее всего, исследований не остановит, но мы лишимся права знать об их разработках. Если же мы вступим в партнерские отношения с ними, мы – как представители американского народа – будем осведомлены о каждой стадии исследований. Более того, мы, до известной степени, сможем управлять процессом. Разве генерал Паттон не говорил: «Держи друзей близко, а врагов – еще ближе»?
    Локхарт: Нет, мэм.
    М’Бенга: Нет? А мне казалось…
    Локхарт: Мэм, это сказал Сунь-цзы. Поверьте мне, «КрайНет» не стала бы просить правительство о деньгах без крайней на то необходимости. Возможно, им нужны не деньги, а нечто иное, о чем вы пока не осведомлены. У нас ведь есть… У вас есть – сила и власть умертвить эту мерзость в зародыше.
    М’Бенга: Коммандер Локхарт, инициатором заявки «КрайНет» были мы.
    Локхарт: Простите?
    М’Бенга: Насколько мне известно, Пентагон узнал об исследованиях «КрайНет» и рассудил, что данный проект может быть полезным для достижения стратегических целей нашей страны. Потому Пентагон попросил «КрайНет» представить заявку.
    Локхарт: Если Пентагон просил о чем-то Джейкоба Харгрива, это значит лишь то, что Джейкоб Харгрив заставил себя просить.
    Сенатор Бредли Дюбайн: Простите, если позволите, я, наверное, мог бы пролить определенный свет на некоторые вопросы.
    М’Бенга: Я передаю остаток выделенного мне времени сенатору Дюбайну.
    Дюбайн: Спасибо. Коммандер Локхарт?
    Локхарт: Да, сенатор?
    Дюбайн: Пожалуйста, поймите меня правильно, я очень уважаю лично вас и ценю вашу службу стране.
    Я не хочу ставить под сомнение вашу добросовестность и квалификацию.
    Локхарт: Сенатор, благодарю вас. У вас есть вопрос ко мне?
    Дюбайн: Насколько мне известно, близкие вам люди пострадали вследствие программы «Нанокомбинезон». Это правда?
    Локхарт: (неразборчиво).
    Дюбайн: Извините, я не расслышал.
    Локхарт: Сэр, программы «Нанокомбинезон» еще не существует, и я нахожусь здесь именно затем, чтобы она не существовала и впредь.
    Дюбайн: Да, нанокомбинезон-2 еще только разрабатывается, но я говорю о раннем прототипе, том, что был применен…
    Локхарт: Сенатор, это было давно и далеко отсюда. Я сейчас говорю не о прошлом, я говорю о том, как нам идти в будущее.
    Дюбайн: Коммандер, я разделяю вашу озабоченность. Мы все ее разделяем. Но согласитесь: чтобы определить дорогу в будущее, нужно опираться на известные бесспорные факты, а не на эмоции и предположения.
    Локхарт: Мое свидетельство основано именно на проверенных фактах, сэр. Именно вы затронули личные вопросы и апеллируете к эмоциям.
    Дюбайн: Разве не правда то, что ваш племянник потерял…
    Локхарт: Не троньте мою семью, вы слышите, сенатор, не троньте!
    Дюбайн: Э-э… коммандер…
    Маккейн: Объявляется краткий перерыв. Заседание откладывается до четырнадцати ноль-ноль.
    Конец отрывка.
    И вот я мчусь на своих чертовых двоих по автостраде имени Франклина Делано Рузвельта, изо всех сил стараясь успеть к Натану Голду раньше, чем Локхартовы подручные доберутся до меня.
    На первый взгляд они таки успеют раньше других, но, леди и джентльмены, ваш покорный слуга Пророк уже прошел огонь, воду и медные трубы, не менее дюжины раз оказываясь в ситуациях, когда выжить попросту невозможно. Но ведь он выжил и весьма активно шевелится. Так почему бы не поаплодировать слабейшему?
    Но леди и джентльмены аплодировать не станут, поскольку чеки их жалованья подписывает служба безопасности и логистики компании «КрайНет». Некий «целлюлит» сформулировал свое видение меня, гонимого, весьма ясно и просто, полагая, что я не могу прослушивать его канал: «Этот кусок дерьма перебил половину отделения “Кобальт”. Этот кусок дерьма – история».
    Кстати, про дерьмо: вспоминается мне, что я не принимал никаких мер по его образованию уже целые сутки. Я не ел и не пил целый день, но отчего-то не чувствую ни голода, ни усталости с тех пор, как меня принял в свои объятия Н-2. Не знаю, как долго я смогу бегать на адреналине и прочей гадости, которой меня по уши накачал Н-2. Но следует признать: это наночудо очень помогает уравнять шансы в игре.
    Есть еще парочка факторов в мою пользу. Во-первых, частная компания платит намного больше, чем федеральное правительство. И хотя это позволяет им снимать сливки с когорты молодых и перспективных, это же привлекает прежде всего тех, кому интересны лишь деньги и выгода. Перетруждаться такие не любят. Именно потому их зовут наемниками. А борзеешь, работая с девяти до пяти, куда медленнее, чем когда вкалываешь от ноля до двадцати четырех семь дней в неделю. Я и без Н-2 круче девяноста процентов этих дятлов и уж куда опытнее.
    Во-вторых, большие шишки опять начали препираться, и пехота слегка растерялась, не зная, что делать.
    Оно началось, когда «Серый-7» добросовестно объявил о новом открытии – где они собираются меня перехватить. Тут его прервал знакомый голос: «Говорит Тара Стрикланд! Наша задача: захватить и допросить! Задача ликвидации откладывается, повторяю, откладывается!»
    «Серые» не слишком довольны, им не нравится, когда спецсоветник Стрикланд дергает вожжи. Кажется, у «серых» были друзья в «Кобальте». Однако Стрикланд упорна. Она вмешивается, когда целловский «апач» накрывает меня к югу от Фултона, обваливая целое чертово шоссе на мою голову. Встревает, когда Локхартовы ребята гонят меня по канализации под Саут-стрит. Пытается вякать, когда «серые» хотят накрыть меня долбаным генератором импульсов.
    Генератор мог бы и подействовать, если б «серые» пошевелили как следует извилиной и мощности набрали побольше. Н-2 покрыт новейшей фарадеевской сеткой, в данных по комбинезону значилось: можно шарахнуть локхидовским «разрушителем электроники», и хоть бы хны. Но совсем изолироваться от импульса невозможно, единственный способ – полностью блокировать излучение, но тогда ведь блокируются и вход, и выход. И становишься немым, слепым и глухим. Вот оно, слабое место Н-2. «Серые» могли бы его прижучить, если б шарахнули по полной.
    А так… они б лучше тазером по мне, чем своей трещоткой с искрами. Долбанули, мои иконки подрожали с полсекунды, картинка поплыла. Я почти и не заметил.
    А вот «серые» заметили, и еще как. Я половину этих лохов отправил туда же, куда пошли их дружки из «Кобальта» чуть пораньше.
    Но, скажу я вам, еще не вечер. «Целлюлиты» лупят по мне всем, что под руку попадется, от кирпичей до бомб, и цефы по всей карте скачут. Отвлекают ЦЕЛЛ, и это хорошо, но и мне жизнь особо не облегчают. Стрикланд же постоянно орет на весь эфир: «Отставить! Стрелять, чтоб обездвижить!» Локхарт перебивает и голосит: «Приказ ликвидировать подтверждаю! Не принимать во внимание приказы советника Стрикланд! Да кто-нибудь, завалите эту долбаную жестянку!»
    Надеюсь, они далеко друг от друга. Не завидую пилоту, если парочка до сих пор в одном вертолете.
    И, не хватало мне проблем, так еще Голд объявился и сообщает радостно свежие новости: весь Нижний Ист-Сайд кишит людьми Локхарта, меня ищут. Тоже мне, Америку открыл. Но потом они принимаются за душку нашего Голда, слышу, как ломятся в дверь, а я еще в шести кварталах. Голд как-то дает деру, по пожарной лестнице линяет или вроде того, теперь голдовский склад – вражеская территория, а бывший хозяин мчится на хату прежней любовницы, где складывал лишнее оборудование и прочий хлам. Посылает мне новый адрес, и тут до него доходит: этот адрес оставил и на складе, ну в той самой его лабе, теперь кишащей «целлюлитами». Как только кто-нибудь додумается сесть за его компьютер и проверить адресную книгу – мы в полной жопе. А теперь догадайтесь, кому штурмовать гребаный склад и не допустить жопы?
    Но к счастью, и у этой главы счастливый финал – а вы как думали? Скольких сразу я завалил, когда сшиб вертушку! Ребятки, что за чудесное зрелище! Конфетка с неба под Рождество, вся сверкает, стеклышки россыпью, звякает, будто колокольчики на санях папы Санты. Знаете, и не всех же сразу угробило падением, я видел сквозь стекла кабины, как девка рот разевала, вопила. Эй, Роджер, скажем вместе спасибо Господу нашему за реактивный гранатомет!
    Ты этих ребяток предупреди, чтоб получше за ними следили. Если не в те руки попадут – дел наделают, не разгребешь.
    Запись опроса предварительной сортировки,
    Манхэттен, субъект 429–10024-DR
    Приоритет: высокий (операция «Мученик»).
    Интервьюер: капрал Лансинг, Анали (ЦЕЛЛ, отдел сбора гуманитарной информации).
    Субъект: Свит, Кэтлин (женщина, разведена, 38 лет, исход летальный).
    Номер субъекта: 429–10024-DR (биографическая выдержка из базы данных прилагается).
    Время интервью: 23/08/2023, 19:25.
    Время подготовки записи: 24/08/2023, 04:45.

    Перед интервью субъекту введено 130 мг хлорпромазина, чтобы смягчить проявление симптомов инфицирования («экстаза»), и 65 мг барбитурата гамма-аминомасляной кислоты (ГАБА-барбитол), для обеспечения лабильности. Препараты введены через стандартную капельницу для регидратации «Глюкоза-четыре».

    Свит: С моей дочерью все в порядке? Я могу ее видеть?
    Лансинг: Эмма в порядке, она спит.
    Свит: А этот… этот человек, он…
    Лансинг: О нем я и хочу поговорить с вами.
    Свит: Зовите меня просто Кэтлин.
    Лансинг: Да, мэм… э-э… Кэтлин.
    Свит: Можно мне увидеться с Эммой, пожалуйста? Хоть на…
    Лансинг: Кэтлин, я же говорила вам уже: Эмма спит. Она в порядке.
    Свит: Я ее не потревожу, я хотела бы только одним глазком…
    Лансинг: Чуть позже. Мэм, нам очень нужно узнать то, что вам известно.
    Свит: (неразборчиво).
    Лансинг: Может, вы расскажете нам, что делали в той части Манхэттена?
    Свит: Но мы же там жили, ну раньше, до этого всего. На прошлой еще неделе. Мы там, ну, задержались немного – нам же это и сказали делать, правильно? Спокойствие, оставайтесь дома, пусть власти выполняют свою работу. Мы так и сделали, сидели в квартире три дня, а потом Майк, мой муж, решил выйти и поискать еды. Вы знаете, как раз в тот день, когда все началось, мы должны были за покупками идти, у нас мало чего оставалось. Вот Майк и ушел, и его шесть часов нету, семь, и мобильные не работают, с тех пор, как все развалилось, они и не работают, и я начала… о боже, это же моя дочь кричит! Это же… Эмма!
    Лансинг: Нет, мэм, это не Эмма, я же говорила вам: Эмма спит.

    Примечание о дистанционном введении препарата: доза ГАБА-барбитола-IV увеличена до 85 мл/л; 19:26.
    Свит: Но кто-то кричит, кто-то плачет, кто…
    Лансинг: Кэтлин, это не Эмма. Честное слово. Этот крик вас вообще не должен волновать. Не могли бы вы вернуться к рассказу?
    Свит: Тут светло… так ярко…
    Лансинг: Если хотите, я могу ослабить свет.
    Свит: Нет, это хорошо, что светло… хорошо…
    Лансинг: Итак, вашего мужа не было шесть или семь часов.
    Свит: Да. И мобильные телефоны не работали, и вдруг, ну, я не знаю, как описать, но такой глухой «хумп» с улицы, будто взрыв далеко-далеко. Так я вышла на балкон, оглядеться, ну, думаю, увижу, что делается. А через три квартала по Пятнадцатой торчит, ну, вы знаете, этот их шпиль. Прямо из улицы высунулся, высотой этажей пять, внизу светится, а сверху пелена густого дыма. Ко мне его несет, и, не успела я глаза отвести, как в них попал будто песок колючий, такой дым странный. Я глаза отвела, отвернулась… и тут же его увидела на улице.
    Лансинг: Пророка?
    Свит: Кого? А, вы имеете в виду того… нет, я Майка увидела… Лицом вниз лежал. Он не прошел и полквартала. Он…
    Лансинг: Хотите передохнуть немного?
    Свит: Нет, нормально, я продолжу. Только крик этот… отвлекает, даже очень. Э-э… тогда я решила уйти. Оставаться опасно, Майка… нет больше Майка, мы с Эммой сами по себе. Моя родня живет в Бруклине, по «МакроНет» сказали, пункты эвакуации в центре города, вот я взяла Эмму, и мы пошли туда.
    Лансинг: Я хочу уточнить: шпиль только что высунулся в трех кварталах от вашей квартиры, ваш муж не прошел и полквартала – и погиб, а вы решили повести своего ребенка на улицу?
    Свит: Да, а что?
    Лансинг: Да ничего. Пожалуйста, продолжайте.
    Свит: Так я взяла Эмму и повела на лестницу, и мы спустились во двор. Я не хотела, чтоб она папу мертвым видела. Я «ай-болл» вытащила, но апдейты в реальном времени не работали, и мы по памяти пошли, так как-то, к океану пошли, и чем ближе, тем больше мертвых солдат. Ну, может, и не солдат, но у них форма была – как ваша. Не регулярная армия, ничего такого. А вы настоящие солдаты? Вооруженные силы? От Сообщества?
    Лансинг: Да, мэм. По нашим целям и задачам мы – вооруженные силы.
    Свит: Ну, я регулярной армии не видела, но там много лежало трупов, похожих на вас. Обгорелые, разорванные на части…
    Лансинг: Да, мэм.
    Свит: Некоторых ну просто на куски, вокруг валяются…
    Лансинг: Да, мэм, я поняла.
    Свит: Мы повернули за угол и увидели, ну, тех, кто солдат убивал. Машины увидели, огромные такие, ходячие. Как у пришельцев с Марса в той старой книжке, нас ее в школе читать заставляли, Уолса книжка, или Уэса, или в этом роде. Солдаты в них стреляли, но не слишком получалось, пардон, не хочу обидеть, их просто как петухов, раз, и готово…
    Лансинг: Почему вы продолжали идти?
    Свит: То есть?
    Лансинг: С вами была одиннадцатилетняя дочь, вы пошли через зону боя, и чем дальше вы шли, тем больше видели тел. Отчего вы не повернули и не пошли в другую сторону?
    Свит: Так мы же хотели найти пункт эвакуации.
    Лансинг: На краю города?
    Свит: Да.
    Лансинг: Но «МакроНет» ведь передал: эвакопункты в центре города. Вы сами это сказали.
    Свит: Разве?
    Лансинг: Да.
    Свит: Ну, мне казалось: так идти правильно.
    Лансинг: Понимаю.
    Свит: Можно, мы перерыв сделаем? Мне так хочется ноги размять, свежего воздуха глотнуть.
    Лансинг: Снаружи небезопасно. К тому же разве вы не хотели бы оставаться вблизи Эммы?
    Свит: Да что с ней случится? К тому же она не так сильно любит свет, как я.
    Лансинг: Я постараюсь вам помочь. Закончим только с расспросами – осталось уже недолго.
    Свит: Хорошо вам говорить. Это ведь не вы в стеклянном ящике.
    Лансинг: Мэм, это всего лишь предосторожность, честное слово. Давайте вернемся к делу: вы увидели одно из наших подразделений в боевой обстановке?
    Свит: Боевой обстановке? Ага. Вот тогда мы и побежали. Я-то встала будто вкопанная, от удивления, что ли, Эмма меня за рукав тянет, потом моя малышка завизжала, и мы побежали назад, откуда пришли, со всех ног. А из руин эти вылезли и побежали за нами, не боевые машины, поменьше, быстрые такие. На них посмотреть времени не было, бежали, но слышали: догоняют, они так быстро-быстро клацали на бегу, будто большие крабы, ну эти, с длинными лапами. Эмма в сторону тянет: «Мама, мама!» Увидела нору, думает, там спасемся, укроемся, я-то не думаю так, но она уже вырвалась, побежала, юркнула в разбитый магазин, прямо через витрину вскочила, разбитую, конечно, но там же стекло повсюду торчит, как она только вену себе не распорола! Я – за ней, там целый верхний этаж обвалился, плиты бетонные, толстая проволока торчит, и вот эти плиты вроде шалаша сложились, и Эмма юркнула туда, а я – за ней. И я поняла: тут мы и умрем, потому что хотя нас не видно и не слышно, да вход-то открыт и выхода нету, он один, и уже у входа что-то страшное, раздутое. И с колючками.
    Знаете, как выглядят клещи? Гнусная такая морда с жалом и зубами, чтоб в тело ваше втыкаться, а сзади вроде надувной камеры – она раздувается, когда клещ сосет. Оно похоже было. Только у него волнистые были антенны или щупальца, ну, вроде того, как у старого пылесоса шланги, такие пылесосы самому таскать приходилось. И эта тварь была в половину Эммы! Жадно так щелкала, антеннами шевелила, и все в нашу сторону, и вдруг полезла через кучу щебня перед входом, к нам полезла, загородила единственный выход, и я думаю: «Все, мы погибли».
    И погибли бы, но сверху передвинулось, подалось, в общем, но упало не на нас с Эммой, а на клеща, раздавило совсем. Большой такой блок бетонный, пылища кругом, а из-под блока антенны торчат и туда-сюда. Тогда мне лицо и порезало, вот здесь, смотрите, антенны – они острые как бритвы.
    А Эмма вопит еще громче, на помощь зовет, поразительно, легкие ведь маленькие, а сколько выдает, слышно, наверное, кварталов на десять. А я не знаю, плакать тут или радоваться, обвал нас от клеща спас, но и выход закупорил. Там и сям дырки есть, можно и внутренность магазина увидеть, и улицу, но даже моя тощенькая Эмма через эти дырки ни за что не протиснется. И щелканье жадное, верещание, не утихло вовсе, громче сделалось. Я в дырки вижу: движется что-то, тени мелькают огромных клещей и, кажется, еще какие-то чудища.
    И вот тогда он появился. Ну, этот Пророк, про которого узнать хотите.
    Лансинг: Да. Расскажите про него.
    Свит: Наверное, Эмму услышал и вдруг появился из ниоткуда, спрыгнул, что ли, и он… знаете, я его сперва приняла за робота. Такие штуки по «Нэшнл джиографик» показывают и по «Дискавери», вот, в Японии сделали этих мягкотелых гуманоидов. Как оно… акто или актино… в общем, в этом роде. Мягкие мускулы, почти как наши. Вот я про роботов сперва и подумала, только он совсем не похож был на роботов-нянек, какие в домах престарелых, выглядел будто для стройки его сделали, поднимать глыбы. Эмма кричит: «Здесь, здесь!» Я тоже ору, надрываюсь, и вот ваш Пророк, здоровенный, больше, чем статуи в музеях, поворачивается к нам: медленно, почти лениво, будто в жизни никогда не торопился, и молча смотрит на нас через стекло шлема, а оно цвета засохшей крови. Тут мы с Эммой заткнулись, смотрим в ужасе, а он и не двинулся, стоит, в руке автомат размером в пожарный гидрант. Вроде оценивает, спасти нас или… ну, не знаю, на обед съесть.
    А Эмма тихонько так, дрожащим голоском: «Мама, он – один из них». И я понимаю, непонятно как понимаю, но мне оттого хорошо и спокойно.
    Лансинг: Простите?
    Свит: Чудно, правда? Это тяжело объяснить, просто он казался… э-э… не на вид, не то… от него будто запах как от них, где-то так, лучше и не скажу. Эмма перепугалась насмерть, а для меня будто и счастье. Я даже бояться перестала, правда ненадолго.
    Лансинг: Хм.
    Свит: Он нас вытянул. Бетон взялся раскидывать, точно солому. А клещи так и лезут на него, приходится не столько бетон разбрасывать, сколько их плющить. Пару раз подумала: «Все, заедят его, разорвут». Но не разодрали и не съели, а он нас вытащил. Спас. Я ему рассказала, что мы видели, где тела лежат, где машины дерутся, но он будто и не слушал, чем-то другим был озабочен. Приложил руку к шлему, ну, будто пытался расслышать слабый шум или далекий голос. Я так хотела с ним идти, хотела уже и попросить его, чтобы отвел нас в лагерь беженцев, а Эмме он совсем не понравился, Эмма его так и не перестала бояться, хоть он нам жизни спас. Так что он пошел своей дорогой, мы своей, и тут вы нас подобрали. Ну и все, больше рассказывать нечего, и, если вы не против, я очень хотела бы выбраться из ящика. Я очень хочу идти за светом.
    Лансинг: Еще вопрос, всего один, последний. Почему вы рассказали ему все это?
    Свит: Что именно?
    Лансинг: Где тела и где машины сражаются.
    Свит: Он попросил.
    Лансинг: Так он… он говорил с вами?
    Свит: Конечно.
    Лансинг: Голосом?
    Свит: А как же еще?
    Лансинг: А как звучал его голос? Было в нем что-нибудь, хм, особое?
    Свит: Да нет. Конечно, не совсем четкий, шипение пробивалось, но это же доспехи его, правда? Микрофон плохой.
    Лансинг: Да, конечно, микрофон…
    Свит: Сейчас мне нужно идти, обязательно идти. Мне нужно…
    Лансинг: Идти к свету?
    Свит: Да.
    Лансинг: И где этот свет? Куда идти?
    Свит: Я не знаю. Куда-нибудь. Пойму, когда выберусь наружу.
    Лансинг: На край города. К пришельцам.
    Свит: Капрал, вы ведь на самом деле понятия не имеете, правда? И не сможете, потому что у вас нет его!
    Лансинг: Кэтлин, чего нет?
    Свит: Этого – оно в моих глазах, на руках. Я даже ощущаю это в моей голове, непонятно как. Оно растет, однако оно не злое, а доброе. Оно все доброе. Именно потому вы и положили меня в ящик. Вы не хотите его подцепить, правда?
    Примечание о дистанционном введении препарата: Введен галотан, 19:36.
    Лансинг: Мэм, нам еще неизвестно, что это такое. Мы полагаем благоразумным сперва собрать факты, а потом уже подвергать себя воздействию.
    Свит: Значит, вы так и останетесь не у дел! Пока сами не почувствуете, всех фактов не соберете. А ведь не почувствуете, пока не подвергнетесь.
    Лансинг: Да, мэм.
    Свит: Да это же бег по кругу! Все кругами и кругами, ни на шаг к истине…
    Лансинг: Да, мэм. Вы хотите сейчас повидать Эмму?
    Свит: Эмму… кого?
    Лансинг: Вашу дочь, мэм. Вы хотите ее повидать?
    Свит: О, как чудесно!
    Лансинг: Мэм?
    Свит: Эти крики… они стихли…

    Примечание: Субъект теряет сознание, 19:37.

    Утилизация субъекта: Обычным порядком. Тело передано в центр Тринити для взятия культуры и аутопсии. Объект передан в 22:34 (ответственный С. М. Саменский).

    Комментарии: У субъекта наличествовали ранние, слабо развитые симптомы заражения (ацидоз, легкое помутнение стекловидного тела), но очевидных признаков наступления «экстаза» в начале допроса не наблюдалось (заметьте, однако, что субъект рассказала о своем почти бессознательном стремлении к центрам высокой концентрации вируса «Харибда», что согласуется с ожидаемыми проявлениями дромомании). Изменения в поведении очевидны в ходе допроса, в течение всего лишь двенадцати минут – что гораздо скорее, чем можно было бы заключить, полагаясь на предыдущие данные. Изменения в характере речи, очевидные к завершению допроса, указывают на активизацию метаболизма в центрах, ответственных за религиозное мышление, в темпоральных (височных) долях. Но это требует подтверждения гальвано-некропсией (данные из центра Тринити ожидаются).
    Дочь субъекта (Свит, Эмма, № 430–10024-DR) при аутопсии не показала признаков заражения, несмотря на длительное нахождение вблизи зараженного субъекта. Случаев передачи инфекции от субъекта к субъекту пока не найдено.

    Примечание для Д. Локхарта/Л. Айеолы/Л. Лютеродта: Субъект утверждает: Пророк разговаривал с ней, хотя, по данным телеметрии, ранения Пророка не дают возможности произносить звуки. Возможно, ранения Пророка не столь тяжелы, как мы предполагали ранее. Также возникают очевидные проблемы с информационной безопасностью, поскольку Пророк может вступить в разговоры и с другими гражданскими.
    Капрал Анали Лансинг 24/08/2023, 04:45
    Зачатие, рождение, мамочка то и мамочка это – твой народец тем и кормится.
    Лабораторный народец, мозгодеры. Нейромеханики, психиатры, терапевты. А ты думал, я не пойму? Думал, я не раскусил в тот же момент, как ты открыл рот? Роджер, да мне плевать, сколько у тебя шевронов, – ты не солдат. Мозгодер. А кого ж еще послать на сладкую беседу с комбинезончиком, полным непонятной хрени?
    Ну так это ж твоя профессия. Твой народец жиреет на подобной хрени, да еще на половых расстройствах. Жаль, Н-2 не оснастили гидравлическим членом. Правда, в моей заднице обрезиненный шланг – чтоб я комбинезон не испакостил, так что давай про него, если хочешь. Похихикаем, в дерьме поскребемся. Я, правда, не по таким делам. А ты, Роджер?
    Ну да, я себе репутацию заработал, кроша все и вся направо и налево. Неудивительно, что у вашей братии подозрения возникли, когда я вздумал помочь мамочке и ее малышке. Думаешь, это во мне детство отозвалось, тебе стоит подергать за память, выудить про мою мать и оп-ля? Мозгодерам только дай про матерей покопать.
    Ну ладно. Я тебе расскажу про мою мать.
    Она была полная сука. На все сто.
    Но заметь: не всегда. Не с начала. Конечно, родителем года ей не стать, не тот сорт – тянуло ее метать громы и молнии, если что не так. Суровая была женщина, типичная такая уроженка «Библейского пояса». Но не пила, не ширялась. Не била меня никогда, на карусели не забывала. Порядочная женщина, самая что ни есть. Никаких жалоб.
    Но это пока я рос. А когда вырос, пришли тетя деменция, и полный писец.
    Она стала монстром. Не все время, в особенности на ранней стадии, но иногда в ней попросту что-то не так поворачивалось, и – оп! – выскакивал бешеный рычащий зверь. Конечно, она тогда уже дома сидела, да и времена были не ахти. Мои предки здорово погорели на том кризисе, на «двойной депрессии». А это значит, не могли уже заменить те забавные старые тарелки из фарфора – мамочка пошвыряла их в меня при очередном припадке. И осталось нам дешевое пластиковое дерьмо, его с орбиты сбрось, и то царапины не останется. Ну, я уже тогда редко дома бывал, по очевидным причинам, так мамаша принялась орать на отца. Бедолага в ответ и слова не говорил, у него в голове сидело дерьмо старое, прошлого столетия, что-то навроде: «Недостойно бить женщину». Скажу тебе, в нынешней армии он бы и дня не протянул. Я как-то явился домой на выходные – увольнительную взял – и увидел: отец заперся в ванной, а она в дверь била гребаной отверткой, представляешь? Старик был весь с головы до ног один сплошной синяк, этот добрый, мягкий старикан, который в жизни никого не обидел. Да мать вашу, ему ж семьдесят пять лет было! И тогда я сказал себе: «Хватит!» И предложил старой суке выбирать: психушка или полиция. Сдал ее в психушку и больше не видел. Ни разу.
    Но кто меня по-настоящему достал, так это любители искать оправдания для нее.
    Никто монстра не видел, все видели жертву болезни. Потому отец и не давал сдачи. Это не ее вина, это ж деменция. Люди заходили проведать, а она вопила, плевалась и кричала гадости про отца, и все эти люди только качали головами и бубнили: «Это болезнь Альцгеймера кричит, это не твоя мать, как ты можешь ее гнать, это ж твоя мать!»
    Но тут они неправду говорили, тут или одна штука, или другая, не вместе. Если болезнь, то не моя мать орет, моя мать умерла годы назад, когда деменция перевернула в ее мозгу все, что ее моей матерью делало, и превратила в злобную страшную тварь, слепленную из второсортной мясной гнуси. А болезни я ничего не должен. Если же это моя мать, а не болезнь, то это бешеная сука, ее нужно загнать в будку и приструнить, этой твари я тоже ничегошеньки не должен.
    Тут, как ни посмотри, я прав, сделал что надо было. Переключи синапсы в мозгу, подкачай нейротрансмиттеров, и мать превращается в монстра. Роджер, да нигде в камне не высечено, кто мы и что мы. Если даже и выглядит тем же – оно не то. Мы такая же биологическая компьютерная дрянь, какую в лабораториях растят. Можно перепрограммировать, стереть, загрузить. Я это понял еще ребенком, безо всяких там титулов ваших и степеней, без раскрашенных картинок из томографа.
    И потому я смеюсь всякий раз, когда ты украдкой заглядываешь в папочку. Парень, да ты просто механик, спец по шестеренкам в голове. Тычешься со словами, дурью людей накачиваешь, а тебе сюда стоило явиться с маленькой такой – но настоящей – пушечкой. А ты всю жизнь свою потратил, пытаясь передвигать шестеренки в головах, сделать эти головы другими. Так на что ж ты ответы ищешь в моем деле? Я – больше не тот человек, я – совсем другой.
    И уж поверь мне: у говорящего с тобой создания детских комплексов нет. Совсем никаких.

Анатомия

    – Парень! – орет он. – Ты это сделал! Сделал!
    Натан Голд – жирный неряха, подвинутый на бумажках. Квартира от пола до потолка завалена разнообразнейшим барахлом, вокруг конторские шкафы, ящики торчат, будто языки из ртов, кучи газет (да откуда он газеты достал, в Манхэттене-то?), стопки древних оптических дисков. Старые бумажные карты растянуты на архитекторских наклонных столах, кульманы называются, их в кино прошлого века показывают, до компьютеров они были. Всякие карты: геологические, топографические, планы застройки. Кажется, Голд выбрал и распечатал все дерьмо, закачанное в базу данных по Манхэттену. Не знаю, зачем они ему, разве что пролитый кофе вытирать да кокаинчику при случае вынюхать (мои глаза в этом комбинезоне не обманешь, я вижу просыпанные кристаллики на другом конце комнаты).
    – Ох, брат, не поверишь, сколько всякого случилось за последние двадцать четыре часа! Барклаевых ребят метелят на краю города, «КрайНет» – во всех прочих местах. Все валится, брат, повсюду – хаос.
    Стены – по крайней мере, куски их, проглядывающие за грудами макулатуры, – смесь из пятен краски, пробковых досок для пришпиливания бумаг и старых плоских мониторов. На одной стене – в три слоя наклейки, картинки, прихваченные булавками обрывки бумаги, все, что только можно вообразить: от спутниковых снимков в псевдоцветах до скидочных двадцатипроцентных купонов на женские тампоны в «ФарМарте». В углу притаился древний коренастый мини-холодильник. Он даже без сетевого соединения, но на дверце – школьная доска для записей, и на ней кто-то по имени Анжи написал: «Нат, когда ты наконец выбросишь все это дерьмо из моей квартиры? Я 28-го въезжаю!»
    Голд ведет меня через хаос, как абориген через джунгли, болтая без умолку: «Та дрянь, какую ты всосал на месте крушения, – о, она ж системы все твои переворошила! Точно вирусная, и базовая структура такая же, как у твоего наноплетения. Харгрив умом рехнулся, с такой штукой, будто с кевларом!» Я, в общем, внимания не обращаю. Заметил только: за баррикадой из старых книжек аквариум, здоровенная штука, на сотню галлонов, а внутри копошится что-то – со щупальцами, присосками. Сперва подумал: не иначе, Голд изловил себе детеныша цефов, но нет – всего лишь осьминог. Выглядит так же инопланетно, как и вся прочая мерзость, попадавшаяся мне за последние несколько часов, но, по крайней мере, оно с Земли.
    Почему-то оттого все меняется. Я чувствую без малого приязнь, чуть не любовь к склизкой бесхребетной твари. Мы все сейчас в одном аквариуме, правда?
    Голд ведет меня через зал:
    – О, смотри, такой же стенд, как на острове, только причиндалов поменьше, – и заводит меня в комнату, достаточно пустую, чтобы оценить степень засаленности обоев. У дальней стены – гибрид шезлонга с крестом для распятия. Для распятия и сделано: углубление для комбинезона, руки, ноги вытянуты, место для тела. Садишься, и – судя по круглым маленьким штепселям вдоль рук, ног и хребта – прямо в тебя оно и подключается, соединяется. Пук провисших черных проводов идет от шезлонга к серверу в углу.
    – Давай, парень, нужно тебя проверить!
    Я опускаюсь в кресло и – упс! Будто в камень заковало. Или комбинезон чертов, или Голд виной, но вот я лежу, парализованный, а пузатый извращенец среднего возраста перекатывается на конторском кресле и возится с чем-то непонятным.
    – Ну, наворочено… – вздыхает и направляется к загроможденному древнему столу у стены, возится там с ноутбуком. – Хм, Харгрив… кто знает, что делается в его голове… так, посмотрим, посмотрим… Это странно, очень странно! Это…
    И вдруг радость, бывшая на лице Голда при встрече, исчезает напрочь. А вместо нее – ужас, растерянность, гнев. Парень сейчас сорвется в припадок, я такое видывал, знаю.
    В руке Голда – пистолет, и дуло смотрит мне в лицо.
    – Ты не Пророк! – шипит Голд.
    А я все так же не могу шевельнуться.
    – Ты кто? Что ты с ним сделал? – шипит Голд, наклоняется ко мне. – Это Харгрив, да? Он любит концы подвязывать. Харгрив тебя послал убить меня!
    Интересно, в таком неподвижном состоянии сколько сможет Н-2 вынести? Интересно, какие у Голда есть инструменты? И сколько времени ему потребуется, чтобы вскрыть комбинезон, будто устрицу, и добраться до мягких частей внутри? Успокойся, Натан, успокойся, ты сейчас главный, ты все можешь, не надо паниковать, не спеши!
    Вот, именно так, возвращайся к ноутбуку, проверь черный ящик – должен же быть в этой махине черный ящик, – прокрути логи, собери факты.
    Факты он, по-видимому, собрал. Откинулся на спинку кресла, задумался. Через пару секунд вспомнил про меня, щелкнул чем-то – и я свободен! Затем встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.
    Иду за ним в гостиную. Там, среди куч хлама, непонятным чудом отыскалось кресло, не заваленное доверху старыми бумагами. В кресле сидит Натан, подперев голову руками, и смотрит в ковер.
    – Не могу я больше так, – жалуется он ковру. – Я ж не отвязанный штурмовик, не спец по особым заданиям, крутой, как ты… э-э… как Пророк был. Я – разобиженный вялый ботаник с паранойей. Мать твою, вот я весь.
    Замечаю краем глаза: осьминог корчится в аквариуме. Щупальца скручиваются, раскручиваются, зовут меня издалека.
    – Пророк должен был нас вывести. Морская пехота и шла за мной. А теперь…
    Присоски медленно прилепляются к стеклу, одна за другой, бесконечная череда круглых стоп, на моих глазах тело твари надувается, пухнет огромным мясистым баллоном, затем медленно сдувается, будто тварь испустила медленный усталый вздох. Золотой немигающий глаз смотрит сквозь горизонтальную щель зрачка.
    – Это Гудини, – говорит Натан из-за спины и спрашивает с надеждой: – Знаешь что-нибудь про цефалоподов?
    Но тут же уныло поправляет себя: «Конечно же нет». Мы с Гудини рассматриваем друг друга через стекло аквариума.
    – Они ж умнейшие из беспозвоночных… хм, земных беспозвоночных, – выдает Голд. – Поразительные способности к решению задач, прекрасная память, физическая подвижность на порядок лучше всего, на что способны мы, позвоночные. Знаешь, они контролируют каждую присоску по отдельности. Могут передавать камешек от одной присоски к другой, от кончика щупальца до клюва, через голову на другое щупальце, до кончика, так сотню раз – и ни разу камешек не уронить… Представь только, что б они с клитором делали?
    Я поворачиваюсь и успеваю заметить гаснущую на его лице улыбку.
    – Знаешь, у него половина нервной системы – в щупальцах. Можно сказать, эти твари в буквальном смысле думают руками.
    Гудини отступает к груде искусственных камней, вливается в щели между ними, как эпоксидная смола. Исчезает прямо перед глазами, его тело воспроизводит не только цвет, но и текстуру камней. Голд вздыхает.
    Он ошибся. Может, я и тупой солдафон, но знал пару вещей про этих ползучих тварей и до его лекции. Неподалеку от родительского дома, близ набережной, аквариум был со всякими морскими животными, и там – здоровенный треугольный бак из плексигласа, вделанный в стену из искусственного камня, полную пещерок и расселин. Но сколько б раз ни ходил – а платить же приходилось за вход, – драный осьминог всегда прятался в стене. Иногда заметишь глаз, пару щупалец, и все. Жалкое зрелище.
    Но однажды ночью я с парой приятелей нагло прошмыгнул в аквариум. В общем, плевое дело, охранник малость поднюхивал кайфа и постоянно забывал включить сигнализацию после обхода. Приятели отправились к баку с акулами, ну а я, непонятно отчего, – к осьминогу. В галерее было сумрачно, зеленый такой сумрак от аквариумов, и никого – здорово, скажу тебе. И представьте, гребаная тварь выползла из норы! Оказывается, осьминоги – ночные твари. Этот надулся и – пу-уфф! Выбросил струю воды, понесся в открытое море. Только там не море, а гребаный бак с водой, и бедолага хряпнулся о стекло, точно обвислый пузырь с водой. Потом, расстроенный, сдутый, опустился на дно, но быстро собрался с силами на еще одну попытку, надулся и – пу-уфф! Понесся в открытое море. И снова шлепался о плексиглас, опускался на дно – чтоб повторить все заново. Я смотрел минут десять – тварь так ничему и не научилась.
    В общем, я малость сомневаюсь в Голдовых дифирамбах великому разуму цефалоподов.
    Но штука-то вот в чем: хоть тварь и не могла ничему научиться, она и не сдавалась. Я прямо пожалел гада: он же так хотел на свободу, вырваться хотел. Днем-то не видно, прячется, а ночью только слепой не заметил бы, как осьминог ненавидит плексигласовый бак. И вот смотрю на Гудини, думаю про цефов, и, знаете, подспудная такая мыслишка: эх, не видели мы еще этих тварей ночью. В смысле, если невежественный засранец вроде меня еще в нежные прыщавые годы смог почувствовать симпатию к разросшемуся комку слизи, почему бы людям со временем не найти общий язык с цефами?
    Ну конечно нет.
    А ты небось на мой гон повелся?

    Голд несет про древнюю историю, Гудини спрятался под камнем, и пришлось мне слушать про оспу и ацтеков.
    – Задумывался, что бедные ацтеки чувствовали, впервые увидевши эти пустулы, увидевши, что эти выскакивающие пузыри делают? Одна из быстрейших в культурном развитии цивилизация на планете, отправленная в небытие существом в полмикрона размером? Удивительно, насколько часто подобное случается. Ты хоть задумывался, как бы история могла повернуться, будь у ацтеков вакцина?
    Ясное дело, не задумывался. Но тут гением быть не надо, чтоб понять, куда Натан клонит.
    – Пророк говорил: возможно, существует вакцина против спор. – Голд кивает мне. – Думаю, информация о ней теперь в комбинезоне, спрятана где-то. Потому-то Пророк и вернулся, он точно не доверяет – э-э… не доверял шельме Харгриву. Я даже удивлялся, не слишком ли Пророк параноидален. Но если долго комбинезон носить – это неизбежно, так или иначе. Твой поход к месту крушения того летающего блюдца показал главное: комбинезон – инопланетная технология. Да ни за что независимая разработка не дала бы такого сходства на молекулярном уровне. Кем бы ты ни был, ты, по сути, носишь цефовский экзоскелет. Мы всего лишь спилили серийные номера, перекрасили и налепили с дюжину крайнетовских патентов на черный ящик.
    Голд вздыхает, качает головой.
    – Давай-ка я тебе кое-что расскажу.
    И рассказывает.
    Оно больше похоже на теорию всемирного заговора. Левенворт такое любил гнать. Расскажи он неделю назад, я б глаза закатил и вздохнул – дескать, едет у парня крыша! А слушая Голда, подумывал: не мелковато ли, не слабо ли с градусом паранойи?
    Взять для начала саму компанию, «Харгрив-Раш». Ей больше ста лет, а я никогда про нее не слышал. Очевидно, они предпочитали держаться в тени, «Харгрив-Раш» – компания за спиной компаний, темная сила, дергавшая за ниточки этих улыбающихся благодетелей нашего мира, «Монсанто», «Халлибертонов» и прочих в том же роде.
    Вы только задумайтесь, вообразите компанию, по сравнению с которой «Халлибертон» выглядит народным благодетелем. Вообразите компанию, для которой «Монсанто» – солнечный благолепный фасад, прикрывающий темные делишки.
    Да «Харгрив-Раш» и прятаться не нужно было. На такого жуткого монстра просто никто глянуть не смел.
    Они владели здоровенной плантацией радиотелескопов на участке земли в Аризоне, прикупленном после Хиросимы. Как только появились коммерческие спутники, прикупили их парочку, повесили на стационарной орбите.
    И все это время искали пришельцев.
    Мы тут говорим не про школьный наивный проект вроде СЕТИ, не про дешевку, собранную с миру по нитке чудиками-энтузиастами. Никто не умолял народ выделить кроху ресурса с их «ай-боллов», чтоб расшифровать космический шум, не продавал пирожки ради сбора денег. У проекта «Харгрив-Раш» бюджет был как у банановой республики приличного калибра.
    И согласно Голду, они знали, где искать и что. Правда, он не поведал мне, как они про это узнали.
    Искали они больше полувека, небо чуть не насквозь проглядели, просеяли каждую гамма-вспышку, весь рентген-диапазон, прогнали каждый всплеск статики через лучшие алгоритмы и фильтры, доступные за деньги, – и не нашли и хрена собачьего. За годы потеряли миллиарды, но не сдались, не бросили дело. Понимаете ли, это была не азартная игра, не тыканье пальцем в небо. Харгрив – не мечтатель, он не просто надеялся отыскать – знал доподлинно.
    Полгода назад они поймали сигнал с орбиты Марса. Голд не знал, что за сигнал и в чем дело – к тому времени уже не работал на ХР, ушел, как он выразился, из-за «творческих разногласий». Но так или иначе, через полгода после сигнала – бац! – пришельцы в Манхэттене!
    – Силы небесные, в моей голове не укладывается, – заключил Голд. – А в твоей?
    Если б мог говорить, сказал бы: «Само собой, еще как укладывается». Я ж вам не гопник из подворотни, я солдат. Если б в жизни все было розовым и пушистым, во мне б нужды не было. Доктор Голд, у нас мир точно по Дарвину – ни места не хватает, ни жратвы, а если вдруг хватает, жрем до тех пор, пока не хватит. А потом деремся за остатки. Кто-кто, а уж ученый должен понимать такое дерьмо.
    На что Харгрив надеялся, отправившись искать великих и могучих со звезд? Думал, они пригласят нас в могучую, великую галактическую федерацию, вылечат от рака и подарят секрет бессмертия? А они должны были нам задницу надрать – и надрали. Да любой стоящий пайка служивый сразу бы сказал: если там, далеко, большое и сильное – так сиди, пригнувшись, и сопи в дырки. Молись, чтоб не заметило.
    Я вот про что: если мы на самом деле сцепились с гребаными пришельцами, с тварями, способными летать между звезд, так Голд ошибся, причем круто. Мы для них не как ацтеки для европейцев, мы будто киты для их китобоев. Мы пальмы для их гребаного напалма. Чего я понять не могу, так это как нам удается давать сдачи.
    – Неизвестно даже, откуда они явились, – сообщает Голд. – Если у них корабль на орбите, то он защищен от всего, доступного нам. Если они раньше высадились – никто их не видел. А если они попросту телепортируются откуда-нибудь из-за Марса… спаси нас Господь!
    Фыркнул, рассмеялся тихонько – смех висельника.
    – И поступают же прямо по инструкции, по человеческому рецепту. Сперва пошли заразу, следом – конкистадоров. Майя хотя бы видели галеоны на горизонте.
    Гудини вяло машет мне щупальцем через комнату. Над его аквариумом, слева, замечаю глянцевый снимок, подрисованное фото со спутника: побережье Восточного Китая, испещренное пунктирными линиями и надписями. Одна кажется знакомой. А-а, Лингшан.
    Голд понял, что привлекло мое внимание.
    – Конечно, конечно, постоянно забываю – Манхэттен-то не первая их остановка на экскурсии.
    Да, слухи ползли. В начале десятилетия некая тайная операция пошла вразнос, как раз перед тем, как съехала с катушек погода и вся гребаная планета встала на рога. О чем только не болтали тогда – но вот слухов о пришельцах я не припомню.
    – Там случилась… э-э… думаю, можно назвать это стычкой. Полагаю, мы повстречали именно цефов. Иначе, прикинь вероятность встречи с двумя разными расами инопланетян всего за три года? Пророк тогда играл первую скрипку. Ну, ты же с ним встретился. Он был главный в команде – но после Лингшана стал не тот.
    Отвернулся, вздохнул.
    – Нет, пожалуй, вру. Не он изменился – комбинезон его изменил. Теперешний твой комбинезон.
    Медленно пожал плечами.
    – Пророк в конце… э-э… наверное, отчасти повредился в уме, в последнее время уж точно. За определенный предел интеграции с Н-2 шагнуть трудно. Не всякий сможет. Тебе, наверное, пока беспокоиться не о чем. Пророк же носил его на себе слишком долго, я даже и не знаю в точности сколько. После Лингшана он исчез, испарился вчистую. Перестал доверять Харгриву, сумел отключить следящую схему и… – Голд поднес пальцы к губам, затем растопырил, помахал – будто воздушный поцелуй на прощание. – Конечно, туда послали команду. Но – ни пришельцев, ни наших парней, ни Пророка. А место спеклось до стекла. – Натан рассмеялся невесело. – Я так и не смог узнать, кто же это сделал… Думаю, Харгрив уже тогда винил меня. Не то чтобы я персонально отвечал за Пророка, но я был там, понимаешь? Неважно, сколько лабораторных симуляций прогонишь, прямо на поле боя прототип всегда дров наломает, это первейший закон любых испытаний. И вот я торчу в одной камере со всеми этими тяжеловесами от спецопераций, эдакий очкарик на побегушках, присмотреть, как там вводные для Н-2 и нет ли каких багов. Если комбинезон в аут уйдет, кого еще винить? Меня и приставили, чтоб подобного не случилось. Потом мы все посчитали Пророка трупом, но это полбеды. Беда явилась, когда пошли сообщения от него. Текстовые, голосовые, отследить невозможно, каждые два-три месяца подарочек из ниоткуда. К примеру, «у меня тут рвануло, жаль, тебя здесь не было». И прочее в том же духе. Насколько мне известно, больше ничего никому, даже его оператору. Вот Харгрив и подумал, что я тут как-то замешан. Пророк хоть и оперативник первейшего разряда, но хапнуть комбинезон у него бы ума не хватило, это уж точно. Я сумел доказать, что вовсе не хочу украсть секретные технологии – правда, это было не так уж и трудно, у «Харгрив-Раш» есть машины, способные распознать ложь даже по частоте движения век, не говоря уже про многое другое. Но все равно моя карьера в «Призме» накрылась медным тазом. Ну, так или иначе, мы узнали, что Пророк не валяется трупом на дне какого-нибудь каньона в джунглях. Но мы его не видели, он никогда не появлялся, и я не представляю, сколько времени за прошлые три года он провел в комбинезоне. По-моему, он эту проклятую штуку так никогда и не снимал, а это значит… э-э…
    Снаружи донесся грохот чего-то огромного, упавшего неподалеку. Голд потряс головой, пытаясь сосредоточиться.
    – Самое главное, он захотел явиться сейчас, после такого долгого отсутствия. Я не работаю больше на ХР, но, кажется, он только мне и мог доверять. Потому и вошел в контакт. Говорил, несет что-то, способное спасти наш несчастный, замученный мир. И вот передо мной ты, и в руках у тебя нет коробочки с ленточками и ключа от сейфа тоже нет. Ты притащил ко мне всего лишь дерьмовый комбинезон.
    Я вспоминаю: «Отыщи Голда, Натана Голда. Это все, что я могу теперь сделать, ты – это все, что я могу сделать. Прости, брат, прости, я уже весь. Оно теперь на тебе, все до конца».
    Очкарик из «Призмы» встает – медленно, будто на плечах вся тяжесть мира.
    – Итак, начнем?

    Оно где-то в комбинезоне, без сомнений. Как Натан говорит: «Информационный пакет, запрятанный в глубинных слоях памяти». Голд снова укладывает меня в кресло, тычет, ковыряет, пробует каждый интерфейс и, наверное, пробивает пару новых дырок, чтоб уж ничего не упустить.
    И в конце концов выдает: «Бля!»
    Я впечатлен краткостью его отчета об исследованиях. Жду разъяснений.
    – Я нашел его, – сообщает уныло. – И это проклятый черный ящик. С классической электроникой я могу справиться, с квантовой – тоже, а вот с этим молекулярным форматом… Он уникален, только в нанокостюме и встретишь. Запатентованная чертовщина. Наверное, Пророк не понял, записывая, что я уже разбежался с «Харгрив-Раш». А может, просто ухватил, как оно было, в натуральном виде. Так или иначе, здесь я декодировать не могу, тебя нужно доставить в лабораторию ХР, в «Призму» на острове Рузвельта, но это за много миль отсюда. К тому же, когда меня уволили, пропуск отобрали…
    Прямо над моей головой звучит сигнал тревоги. Когда прекращаю разглядывать, что же там воет, вижу уставившегося в монитор Голда. Монитор умощен на груде папок, едва держится, на экране – мозаика из картинок от камер внешнего обзора. Глаза у Натана по четвертаку, пялится на квадратик, где черные типы вроде Дарта Вейдера крадутся по лестнице. Выползают через левый бок квадратика, появляются на следующем, рассыпаются по залу.
    – Боже мой! – стонет Натан. – ЦЕЛЛ!
    Дартвейдеры осторожно пробуют дверь за дверью: прижимаются спинами к стене, протягивают руки, лепят на дверь магнитные мины. Иногда – видимо, из уважения к традициям – пробуют, закрыто ли.
    Голд хватается за меня, поворачивает – я поражен силой его тщедушного тела.
    – Они за мной пришли! И за тобой! Харгрив хочет убить нас!
    Ну, здесь он ошибается. Кажется, недавно я слышал абсолютно недвусмысленный приказ доставить меня живым. Но едва ли стоит обижаться на Голда за попытку заинтересовать меня спасением его шкуры.
    К тому же совершенно ясно: доставка живьем не сулит, мягко говоря, ничего хорошего.
    Голд пихает меня к дверям, не обращая внимания на все, что мы задеваем, сбрасываем и разбиваем по дороге.
    – Ты ж завалишь их всех, да? Ты точно их завалишь!
    И вот я снова в зале, глазею на закрытую дверь и слушаю, как защелкивается дюжина замков и задвижек.
    Храбрый, храбрый Натан Голд!
    Но он меня не бросил. Спустя мгновение он снова на связи, мое недремлющее око, мой поводырь: «Лестница в конце зала блокирована, им придется входить с другой стороны… они еще шестью этажами выше, у тебя есть несколько минут».
    Я вызываю лифт и ставлю в дверях цветок в горшке. Если «целлюлиты» сдуру в лифт сунутся, придется им карабкаться по шахте. Из зала – проход в мезонин, темный как пещера, мест для прятанья там хоть отбавляй. Если Голд прав, дверь на другом конце зала – единственный вход. Отлично: меня не видят, дверь в узком месте, обзор великолепный. Плевое дело – если успею всех завалить, прежде чем они рассыплются по залу.
    В ухе трещит голос Натана, перебиваемый помехами: «Эй, я их частоту хакнул – идиоты вздумали старые вектора инициализации использовать. Это ЦЕЛЛ, никаких сомнений».
    Я рассматриваю дверь на другом конце зала, беру ее на мушку, обостряю слуховое восприятие – несомненно, за дверью слышится движение. Прохаживаюсь туда-сюда, вслушиваясь, стараясь различить звуки за стенами. Ясно, «целлюлиты» стараются обойти с фланга. Я слышу шаги, шепот, шорох, и – будто скользит что-то в слизи!
    И тут Голд выдыхает мне в ухо: «О мать… не-е-ет!»
    Потом из-за стены доносится вопль, и, чтоб его расслышать, усилителей не нужно.

    Сперва они взялись за ЦЕЛЛ. Даже из-за дальней закрытой двери я слышал, как они ломятся сквозь стены, слышал грохот выстрелов, щебетанье и щелканье инопланетного бормотания, слышал вопли, отдаваемые в панике приказы, мокрый хруст выдираемых из суставов костей. Затем на дальнем балконе распахивается дверь, и перед глазами веселая картинка из жизни скотобоен: кровища и ломаная биосталь.
    Но любоваться некогда – и ко мне гости пожаловали через стены.
    Не знаю, как они туда попали и почему Голдовы камеры не засекли их. Может, у них невидимость, может, они проломились через стены и потолки, обходя лестницы. Храбрый и отважный сир Натан уже не поводырь и не око – с воплем «Мать вашу, я линяю!» он и в самом деле исчезает. Мне до квартиры без стрельбы не добраться, и такой стрельбы, что ну его к черту. Все, тут осьминожки – хозяева.
    Одно спасение – невидимость. Кажется, цефы могут сквозь нее видеть, но не очень хорошо, даже и близко не попадают, а «целлюлиты» рядом, и в них стрелять куда легче. Я не любитель ненужного геройства. Посудите сами: если враг моего врага – мой друг, то зачем вмешиваться в семейную ссору дорогих друзей? Пусть сами друг из дружки пыль выколачивают. Потому я прячусь и, невидимым, крадусь от колонны к углу. Временами один-другой осьминожек поворачивается в мою сторону, с подозрением щупает воздух склизким щупальцем, похожим на банан, но затем снова принимается палить по «целлюлитам».
    Но пусть я и не стреляю, и не убиваю – опыта все равно поднабраться стоит. Наблюдая, можно вызнать многое. Потому внимательно смотрю по сторонам, удирая: вот «целлюлитка» отстрелила экзоскелету ногу, склизкая копошащая тварь выскакивает из своей упряжи и кидается врукопашную, размахивая щупальцами, будто дубинами. Вот наемник завалил инопланетную тварь, прилетевшую со звезд, из дробовика, а через мгновение другая тварь разнесла наемника в клочья. Поразительно: драка почти на равных! Существа, развившиеся до возможности запросто скакать между солнечными системами, возятся с нами, примитивными хордовыми. В полутемном зале, ни дать ни взять, потасовка на танцульках. Они дерутся в точности как мы, и я не понимаю, зачем это им. Я вижу боевые экзоскелеты, оставляющие все мясо открытым, – и гребучие эти щупальца, антенны, пенисы и черт-те знает, что там еще, – вихляются голые, не защищенные вовсе.
    Роджер, знаешь, что я думаю?
    Думаю: чего-то важного я не замечаю и не понимаю.

    Роджер, а ты что про это думаешь? Должно же у тебя быть какое-то мнение?
    Ну конечно, эти щупальца могут быть вроде жабр или легких, надо их держать на воздухе, чтобы дышать. Но зачем их подставлять под пули! Боже ж ты мой, цефы скачут между звездами и не могут прикрыться сраной кольчужкой? Воздушный насос – для них слишком сложно? Да какой смысл нестись в мочилово, вывалив хозяйство наружу?
    А с другой стороны, может, в этом и дело?
    Ты ж знаешь про кельтов, про знаменитых голых копейщиков? Жили в древности такие племена, с Римом цапались, может, и наемниками служили. Поверь, я не туфту гоню: эти придурки неслись в бой совершенно голые! Раскрашивались, волосы взъерошивали да мазали, чтоб торчало, как у панков, а концы оставляли болтаться у всех на виду. Устрашить хотели. Ну, чтоб враги неуверенность ощутили или что-то в этом роде и подумали: «Боже ж мой, этим парням и доспехи не нужны, уносим-ка лучше ноги подобру-поздорову». А были народы, носившие доспехи, но оставлявшие спины открытыми, хотя спереди навешивали столько, тараном не прошибешь. Ну, это понятно, чтоб с поля боя не удирали – три раза прикинешь, стоит ли удирать, когда спина открыта.
    Но вот у осьминожков наших – у них же открыта как раз грудь, или что там у них вместо груди.
    Пардон? Что ты сказал? Принцип гандикапа? Нет, раньше не слышал…
    А, понял – это как у павлина хвост. Дескать, посмотрите на меня, я такой крутой, могу таскать эту хрень на хвосте, чтоб получше выглядеть, – и все равно никто не поймает. Ну да, похоже, то самое. Только павлины стараются на пав произвести впечатление, а цефы – на врагов. Выглядит не слишком разумно, однако это ж все не от головы, а от задницы, и не мне тебе объяснять, куда нас задница толкает. Во всякое тупейшее дерьмо, честно говоря.
    Может, осьминожки не так уж и отличаются от нас?
    Что? Да нет же, галлам задницу надрали по первое число. Сперва-то они римлян перепугали, но, в конце концов, какая разница, у кого член длиннее? Копье-то все равно больше. Как только кто-то перестал удирать, остановился да попробовал, насколько эти ребятки круты, – кончилась их лафа. Эй, бегите сюда, эти придурки с копьями попросту голые. Прибежали и наваляли. Конец фильма.
    Жаль, что мы этот исторический урок повторить не можем.
    Не можем, Роджер, не можем – уж я-то знаю.

Троица

    Надеюсь, Господь упас тебя от вреда в наши скорбные и страшные времена. Я пробовал связаться с тобой обычными средствами, но сеть в Манхэттене уже не работает, да и батареи у меня сели. Поэтому я прибег к методам старомодным, какими пользовались в древности наши братья, в те блаженные дни, когда технофилы с идолопоклонниками не соблазнили нас глобальными сетями и порнографией Интернета. Хотя должен признать: мне не хватает спутниковой связи и «Молитвенной линии», столь полезных для финансирования нашей миссии. Благодарение Богу, обращающему дьявольские орудия во благо!
    Уже четвертый день нашей миссии, и мы достигли кое-каких успехов, хотя и куда меньших, чем я надеялся. Нью-Йорк был полон скверны и перед нынешним светопреставлением – потому Сатана и выбрал его своим первым оплотом на земле (хоть я, признаться, ожидал бы скорее Лос-Анджелес или Фергус). Здесь содомитов и коммунистов больше, чем демонов, и хотя недавние события побудили многих местных к раскаянию, прочие даже сейчас сопротивляются нашим попыткам пролить свет и привести к спасению (никто так не слеп, как не желающие видеть). Зато проклятые англикане почуяли возможность насадить свой либерализм и тоже открыли миссию на другом конце района. Увы, многие выжившие первыми встречают именно их и, отчаянно желая хотя бы видимости спасения, поддаются обману их псевдохристианства. Я слыхал, даже чалмоголовые собирают народ у мечети на Гамильтон-хайтс! К счастью, они попросту зря теряют время, объявивши джихад против сил Сатаны вместо ловли душ (умеют же они выбрать врага полегче, честное слово, ха, ха, ха!). Потому с ними мы пока не сталкивались.
    Наибольший наш враг, конечно же, сам Сатана. Возможно, ты слышал упоминание об «экстазе» по сети и телеканалам – так вот, не позволь ввести себя в заблуждение. Это что угодно, но не экстаз. Я видел так называемых экстатичных собственными глазами. Брат мой, они попросту заражены. Возможно, они ищут свет – но это не свет Господа (как ты помнишь, «Люцифер» означает «приносящий свет»). Опухоли бесовской природы лезут у них из глаз, из ртов, из открытых ран. Зараза крадет их души. Они говорят, что уже спаслись, уже нашли искупление и воздаяние. Они одержимы бесовской тягой к блужданиям, влекущей их туда, где собирается больше всего сатанинских приспешников.
    Невилл, брат мой, есть и еще кое-что, новое и омерзительное. Ты, наверное, слышал о «визгунах», «охотниках» и прочих гнусных тварях, бродящих по улицам и умерщвляющих без разбора и грешников, и праведных. Я видел тварей своими глазами – эти чудища и отдаленно не похожи на человека, наполовину машины, наполовину плоть. А сегодня я узрел нечто, выглядевшее человеком и двигавшееся по-человечески, но гнуснее и порочнее демонов. Я видел стервятника, мерзкое чудовище, пожиравшее тела убитых.
    Оно было цвета камня или глины. На мгновения я подумал: это, возможно, голем, о них много писали евреи, а евреям отведено важное место в Откровении, хотя они и отвергли Христа. Но тварь имела металлические сочленения и голову вроде шлема. О Невилл, его тело бугрилось мускулами, они вздувались, напрягались, шевелились при каждом движении. Клянусь, если бы не их сланцевый цвет, они представились мне почти твоими, я словно увидел тебя, стоящего под душем в семинарии после практики. Но вот вело оно себя совсем не как ты. Невилл, оно присело на корточки у груды трупов и питалось ими через иглоподобный вырост на кисти. Я был слишком далеко, чтобы разобрать детали, но проткнутые чудовищем тела усыхали на глазах, сжимались, опадали. Монстр высосал их насухо, оставил пустую кожистую оболочку на костях – как та сосущая стальная гнусь, что рыщет сейчас по улицам, поедая мертвых.
    Я оцепенел. И прежде чем опомнился и смог двинуться, монстр повернулся и посмотрел прямо на меня! Дымно было, и до монстра – полквартала, но я видел красные глаза чудовища, нет, единственный огромный глаз. Демон стоял и смотрел, огромный и страшный, футов девяти-десяти ростом. Наконец шагнул ко мне. Страх заполнил меня, но я преисполнен веры в Господа нашего, я поднял Библию – и чудовище замерло! Постояло, рассматривая меня, и затем – рассмеялось!
    Невилл, я услышал страннейший смех, совсем не похожий на нечто вырвавшееся из человеческой глотки, будто произвела его старая, двадцатого столетия, машина.
    И чудовище снова шагнуло ко мне.
    Сознаюсь: вера мне изменила, я бросился наутек. Бежал, наверное, многие кварталы, а когда остановился и оглянулся, чудовища не увидел.
    Возможно, все-таки голем. Или сам Зверь, явившийся вкусить падших душ? Не знаю. Однако же имело чудище форму человека и свойства Врага Человеческого, и хотя я видел других солдат Врага, учиняющих куда большее разрушение, в мерзости этого чудища виделось особенное сродство греху, отвратительность тайного зла, обуявшего несчастный проклятый город. Не спрашивай, почему и отчего, но душа моя поняла: из всех виденных мною сатанинских сил этот пожиратель трупов – наипорочнейший, наигреховнейший и укоренившийся во зле. Да не предстанет он предо мною вовеки!
    Но хватит о черном! И в худшем есть утешение, благая весть и перед лицом мерзости: ведь нечистые, явившись, раз и навсегда доказали – правы мы, а не либеральные атеисты. Как сказано в Писании, прислужники дьявола повсюду. И потому наше время воистину радостно (хотя и не для сторонников аборта и неверующих – эй, доктор Мейер, и кто же посмеялся последним, ха, ха, ха?).
    Уж скоро придет Господь наш!
    Добрый христианин, солдат ЦЕЛЛ, пообещал просканировать это письмо и отправить тебе, как только выкроит свободную минутку. Боже, благослови людей ЦЕЛЛ – воистину, они свершают дело Господне! Хоть бы они, сокрушив армии дьявола, взялись и за гомосексуалистов, ха, ха, ха!
    Будь здрав и возликуй, ибо Господь всегда с нами!
    Твой во Христе,
Франклин.
    Думаешь, я могу прыгать с крыши на крышу, валять всем по первое число и расшвыривать «целлюлитов», будто котят, не перезаряжая батареи? Ты хоть глядел на эти гребаные характеристики?
    Слушай сюда, этот чертов Н-2 – сплошной компромисс. Можно накачать броню чуть не до полной неуязвимости, но лишь на несколько секунд, и при том скорость падает вдвое. Можно исчезнуть целиком, просто испариться из видимой части спектра, но экранирующее поле съедает так много, что батареи пустеют мгновенно, не пробежишь и полквартала. А вместе и то и другое – лучше и не пытайся.
    Конечно, в рекламной брошюрке про такое не упоминается. Если ей поверить, так можно напялить Н-2 и нестись шестьдесят миль в час, неуязвимым и невидимым, эдаким суперменом-на-все-сто. Но драные эти штуки гребут энергию лопатой, сам комбинезон, может, и на век опередил время, но батарейки… Слушай сюда, Роджер: да эта штука пашет всего от парочки пальчиковых ААА.
    По рекламе, Н-2 при нормальных условиях работает без подзарядки целую неделю. Ну не мне говорить, что условия в Манхэттене нормальными назовет только псих. Я пробовал запитаться от сети – в тех редких случаях, когда мог найти работающий выход. И даже тогда бабушка надвое сказала – попробуй насосаться вдоволь, прежде чем предохранители выбьет в десятке кварталов вокруг. Нагрузка-то ого какая!
    В комбинезоне есть штука для некроутилизации, чтоб запитаться прямо на поле боя. Оно того стоит: клеточные АТФ дают почти шестьдесят килоджоулей на моль, и это не считая огульной калорийности сырого мяса. Ну да, да – я пару раз штукой воспользовался, чтоб не свалиться, питался от мертвых, словно гребаный клещ. И гордиться тут нечем.
    Но посуди сам, это ж очень разумно. Ведь и сеть может отказать, и солнце – спрятаться за облаками, а трупов на поле боя всегда хватит.

    Голд все-таки не исчез без следа. У меня такое чувство, что его целиком не уберешь, никуда не денешь, он будто неубиваемый триппер-мутант. Думаешь, уже залечил насмерть – и тут конец снова начинает сочиться гадостью.
    Оп – и Голд выскакивает на связь, будто потасовки в его квартире и не случалось. Весь полон свеженьких новостей, выкраденных со взломанных чужих частот: оказывается, в Троице сейчас вроде полевого госпиталя. Думает, именно там ЦЕЛЛ планировало «допросить» Пророка. В общем, по словам Голда, хорошие новости: вся техника для взлома «черных ящиков» комбинезона на месте, на блюдечке с голубой каемочкой.
    Плохие новости, однако: госпиталь этот придется штурмовать.
    Драный Голд говорит: «Нам придется штурмовать». Надо же, «нам»! И еще сообщает: «Я уже на полпути. Моему “харлею” булыжники на дороге нипочем, я б, если надо, и по кюветам скакал. Я подожду тебя поблизости, но ты уж пошевели задницей».
    До четырнадцати лет я прилежно ходил в церковь, как подобает христианину. Церковь мне не слишком нравилась. Не думал, что и теперь понравится, но все же направился к Троице и нашел поблизости место с удобным обзором, чтобы обследовать территорию. Неплохое место, задрипанная жилая многоэтажка, такая убогая – не иначе, гнила без ремонта еще с «двойной депрессии». С верхнего этажа прекрасный обзор. Напротив, через Бродвей, вздымается в небо здоровенное каменное дилдо с тысячами ребрышек, выступов и башенок, точно уговаривает нашу зеленую пятидесятифутовую даму: а ну-ка, попробуй! Главный вход: двойная дверь под аркой, в глубокой выемке, но я без труда различаю в тени парочку бойцов ЦЕЛЛ.
    Включаю увеличение, обшариваю местность. Здравый смысл подсказывает: наверняка подходы кишат датчиками движения и автопушками. Здравый смысл не ошибается: я замечаю три автоснайпера вдобавок к двум гамбургерам на входе. И тут кто-то показывается из двери, гамбургеры мгновенно делают «смирно» и едят начальство глазами. Я прислушиваюсь, и…
    – Господи боже, это ж Тара Стрикланд! – охает Голд. – Раньше служила в морпеховском спецназе, а как папаша умер, пошла в ЦЕЛЛ. Постарайся, чтоб она тебя не прикончила – и ее не прикончи ненароком. Большая она рыбка; если ее разговорить, похлеще будет чертова Розеттского камня.
    Тара Стрикланд устроила головомойку бойцам за расхлябанность в зоне боевых действий, затем скрылась в церкви, оставив бедолаг стоять чуть ровнее прежнего.
    – Насчет этих засранцев – их можешь всех под корень, – сообщает Голд.
    Так и делаю – тремя выстрелами. Затем разбираюсь с автоснайперами. Еще парочка гамбургеров выскакивает из тени, но сразу соображает, что благоразумие – лучшая доблесть. Поздно, однако: первого валю с одного выстрела, второй прячется за «фордом»-пикапом, на чьем бампере красуется наклейка с улыбающимся Усамой бен Ладеном и надписью: «Я еще на свободе, а ты?» Боец понимает: если побежит, схватит пулю. Затем к нему летит моя граната, и до засранца доходит: прятаться за машиной тоже не лучшая идея. В последний момент он сигает к увешанной рекламой автобусной остановке, успевает заорать от ужаса – затем граната делает «бух». Боец умирает, озаренный кричаще-яркой рекламой карматовских искусственных почек: «Разве Ваша жизнь того не стоит?»
    Я мчусь к лестнице и скачу вниз, по десять ступенек за прыжок, в тридцать секунд я на первом этаже и удивляюсь: ни рокота вертушки наверху, ни топота солдатских ботинок внизу. Ушам своим не верю: неужто штурмовой вертолет не прочесывает крыши? И с какой стати не пустили полдюжины головорезов отлавливать стрелка? Увы, не слышу ничегошеньки – кроме разве что внутреннего голоса, посмеивающегося и ехидничающего: оп-ля, к нам в гости заявились космические пришельцы с пушками, а мы по-прежнему убиваем друг друга.
    Смешно, правда, но верно.
    Я выглядываю, переключаюсь в тепловой диапазон, включаю невидимость и перехожу улицу. Каждую секунду ожидаю, что с неба прольется дождь свинца, – напрасно, тут даже надписи «Проход запрещен» нету. Подхожу к свежим трупам собственной выделки, избавляю их от оружия и амуниции – которые хозяевам так и не понадобились. Приятно думать, что уж я-то найду им применение. Прячусь, позволяю комбинезону перезарядиться, снова включаю невидимость. Тихонько приоткрываю дверь – огромную, массивную, чистая бронза, думаю, ей пара сотен лет – и проникаю в дом Господа аки гад ползучий, тайком.
    До сих пор никто и камнем в меня не кинул, вокруг, если верить глазам и ушам, никого. Потому просто стою и глазею по сторонам. И, Роджер, скажу как на духу: это прекрасно! Это самое красивое, что я видел в жизни.
    Не знаю даже, сумею ли описать. Минуту назад ты был посреди постапокалиптической пустыни, и вдруг – ты в огромной золотой пещере, свет тусклый, но отчего-то все видно до мельчайших деталей, даже присматриваться не нужно! Кажется, купол тянется чуть не до самых звезд, а держат его массивные арки, в них поразительные окна из цветного стекла, и – клянусь, Роджер! – ни одно даже не поцарапано! Только вот скамейки – эти, для верующих, как бишь их, – выдрали, устроили госпиталь на их месте. Правда, теперь госпиталя нет, увезли, остались только койки да куча пустых ящиков с красными крестами. Арки вздымаются надо всем, будто секвойи лет под триста, колоссальные такие деревья, их фото временами попадаются в Сети. А за кафедрой, где-то на полвысоты стен, ряды маленьких ниш, а в них статуи в человеческий рост – святые, наверное, или мученики. За кафедрой еще и огромнейшее, непомерное витражное окно, само больше любой церкви, какую я видел, и вдвое шире, и все оно – одна цельность под исполинской аркой, радуга в тысячу цветов и граней. Наверное, высотой оно этажей в шесть-семь, а краски такие, аж глазам больно. Я уже и забыл, сколько в мире красок. А свет… и описать не умею. Божий, божественный…
    Я будто муравей в калейдоскопе. Богом клянусь, Роджер, церковь изнутри такая огромная – весь город бы впихнули, если б захотели. Места хоть отбавляй, потому что я там один, понимаешь, один. Ни «целлюлитных» головорезов, ни спецов в белых халатах, шмыгающих с пищащими коробочками в руках, ни крутых сук из спецназа, желающих всем оторвать яйца и по стенке размазать. Я подстегиваю акустику, проверяю каждую тень – ничего, одна лишь безумная, невероятно прекрасная карманная Вселенная, куда я по недоразумению провалился. Хоть бы остаться здесь, Армагеддон пусть без меня происходит, снаружи, далеко.
    Как же, останешься… снаружи ревет мотоцикл, и Натан Голд вваливается, топая, – гребучий тупой варвар. Он даже и витражей-то не заметил, смотрит вокруг пустыми глазами, пинает койку.
    – Бля! Опоздали!
    Но все равно принимается рыскать по столам, по ящикам. Очарование ушло, и я уныло принимаюсь за поиски вместе с ним. Через пару минут Натан торжествующе ухает и трясет бумажками, словно скальпом поверженного врага.
    – Они переехали! Перебрались через улицу, ближе к Уолл-стрит, там у них главная линия снабжения.
    Выставил подбородок в сторону чудесного витража.
    – Под лестницей, в подвале – туннель, он под улицей идет. Я коды доступа хакну, но там потребуется сила, и немалая. Придется повозиться. Нам сейчас нужно, хм, – он смотрит по сторонам, кивает сам себе, – сделать обходной маневр, да-с!
    Рапорт о происшествии
    внутренней службы безопасности ЦЕЛЛ
    Время/дата: 23/08/2023.
    Природа происшествия: нарушение норм внутренней безопасности.
    Место: полевой центр сбора информации/допросов, Уоллстрит, Манхэттен.
    Присутствовавший персонал ЦЕЛЛ: С. Абао, С.-Х. Чен, Х. Кумала, Д. Локхарт, М. Парпек, Б. Роулс, Т. Стрикланд, Л. де Винтер.
    Прочие присутствовавшие: Н. Голд, неизвестный.
    Автор рапорта: Л. де Винтер.
    Описание происшествия: Я во время происшествия исполняла задание, порученное мне коммандером Локхартом (а именно, устанавливала и готовила NODAR-интерфейс для допроса ожидавшегося агента-нарушителя), вместе с Чен, лейтенантом Кумалой, Парпеком и доктором Роулсом. Мы работали в зоне боев, но нас охраняли как минимум четырнадцать служащих военизированных подразделений ЦЕЛЛ, как на месте изначального базирования, в церкви Троицы, так и после перебазирования. Приблизительно в 13:00 я услышала разговор Кумалы с особым советником Стрикланд по зашифрованному каналу. Спецсоветник Стрикланд сообщила, что агент-нарушитель замечен поблизости и скоро будет доставлен. Поэтому мы запустили NODAR и активировали процедуры вычленения истины из материалов допроса (их пришлось повторить трижды вследствие обрыва энергопитания на начальных стадиях – но затем Чен доставила генератор из оперативного запаса). Вскоре после того спецсоветник Стрикланд прибыла через подземный вход и заговорила с лейтенантом Кумалой. Стрикланд казалась злее обычного (по-видимому, ее не устраивало поведение охраняющих нас служащих, подробностей я не расслышала). Стрикланд оставалась на месте базирования около пяти минут. В течение этого времени она приблизилась и ко мне, спрашивая, готово ли оборудование. Я ответила: оборудование будет готово вскоре (мы проверяли уже третью процедуру вычленения). По-видимому, Стрикланд хотела услышать не такой ответ. В этот момент подошел лейтенант Кумала и доложил о «проблемах» с охранниками, оставленными у церкви Троицы. Тогда Стрикланд собрала небольшой отряд (3–4 солдата) и ушла по туннелю в церковь. Перед уходом приказала лейтенанту Кумале поставить снайперов на крышу, потому что: «Пророк думает не так плоско, как ваша братия».
    Мы с Парпек завершили подготовку аппаратуры, но доктор Роулс зацепился за силовой кабель, и все пришлось начинать заново. Когда мы запустили NODAR, пол затрясся, и мне послышалось нечто похожее на приглушенный взрыв вдалеке (полагаю, это взорвался склад боеприпасов во дворе церкви). Лейтенант Кумала начал нервничать, вести себя беспокойно. Затем приблизился к техникам и сказал примерно следующее: «Он здесь, он прямо снаружи. Налаживайте скорей свою еб…ую машину, а то скормлю ваши муда Харгриву!» После чего лейтенант Кумала забрал оставшихся солдат и вышел через главный вход.
    В комнате остались лишь мы: Абао, Чен, Парпек и доктор Роулс, все – безоружные. Снаружи доносились стрельба и крики. Доктор Роулс предположил, в целях безопасности, перейти по туннелю к Троице, но Абао напомнил о том, что проблемы с безопасностью начались именно в церкви, и мы решили оставаться на месте. Чен закрыла дверь туннеля.
    Пока мы разговаривали, стрельба и крики поутихли. Я услышала плач, одиночный выстрел, затем шаги двух пар ног по туннелю. За дверью послышался голос, слов я не разобрала. Затем дверь открыли снаружи, и вошел мужчина, гражданский, потрясая (sic!) пистолетом (позднее я узнала, что это бывший сотрудник «КрайНет» Натан Голд). Абао попросил гражданского не стрелять, а тот ответил, что хочет просканировать комбинезон. Парпек встал за пульт телеметрии, и я заметила, как он двигает губами, будто выговаривая неслышно слово «невидимость». Раздался выстрел, Парпеку попало в грудь. В этот момент стал видим второй из незаконно проникших. Он был одет в нанокомбинезон-2.0 либо 2.2. Без проверки нейрооптики их различить затруднительно. Позднее я узнала: это был «Пророк» – тот самый агент-нарушитель, которого мы собирались допрашивать. Он тоже держал в руке пистолет, кажется М-12, на поясе висел автомат, но агент-нарушитель им не воспользовался. Чен пообещала, что мы не доставим хлопот, но доктор Роулс, стоявший за дверью, приблизился к «Пророку» сзади с универсальным роторным инструментом в руках – наверное, хотел закоротить комбинезон через шейно-затылочный интерфейс. «Пророк» ткнул пистолетом в лицо доктору Роулсу, и тот отступил. Доктор Голд сказал приблизительно так: «Я же просил не стрелять технарей». Но «Пророк» и так уже опустил пистолет. Мне кажется, мускулатура его предплечья судорожно сокращалась, возможно, произошла всего лишь временная блокировка сустава.
    Голд под угрозой пистолета заставил нас подключить агента-нарушителя к NODAR. Чен взяла на себя телеметрию, я провела диагностику. Когда я анализировала диаграммы мышечных сокращений, Чен воскликнула: «Бля, он же мертвый!»
    Голд обругал Чен, угрожая, и указал ей не говорить того, чего она не в силах понять, но Чен объяснила: агент-нарушитель в буквальном смысле мертв! Тогда я сама проверила его характеристики и убедилась в правоте Чен. Правый желудочек сердца и левое легкое исчезли, правое легкое оставалось в относительной целости, но было нефункционально вследствие пневмоторакса. По-моему, правое легкое еще можно было спасти. Хотя диафрагма была частично разрушена, Н-2 закрыл повреждения сеткой из синтетического миозина, восстановив подобие целостности. Однако остальные компоненты дыхательного комплекса были необратимо разрушены. Не пользуясь дыхательной системой вообще, Н-2 вводил кислород прямо в аорту. Я также заметила: Н-2 обволок осколки и пули синтетическим миозином, закрыл разорванные внутренние поверхности анафибрином – но все эти меры не позволили бы субъекту существовать без помощи нанокомбинезона. С медицинской точки зрения, Чен была права: Н-2 модифицировал носителя на молекулярном уровне и установил теснейший контакт с ним для поддержания жизнедеятельности. Совокупность неповрежденного биоматериала, оставшегося в нанокомбинезоне, не удовлетворяла данному Национальной службой здоровья определению живого полноценного организма. По закону, «Пророк» был мертв.
    Я ожидала эмоциональной реакции на это известие, но щиток шлема оставался закрытым, и я не могла видеть лица. Также я не заметила и характерных телодвижений. Полагаю, он уже знал о своем состоянии.
    И что ж я тогда чувствовал, мать твою, что ж я чувствовал? Бля, и что, по-твоему, я мог чувствовать?
    Чувствовал себя преданным, вот что.
    Знал ведь: дело плохо. Когда цефовский кораблик палил по мне в Бэттери-парке, знал: я труп. Но ведь явился Пророк, моя надежда и спасение, и я восстал из мертвых, как Лазарь. Конечно, понятия не имел, чинит меня Н-2 или просто законсервировал, пока парни из Сиракуз не заштопают. Но всегда считал: если уж выбрался из боя живым, так остается хоть маленький, но шанс – опять в своей собственной шкуре походить, нагишом на свободе. Я думал: хоть как-нибудь, да стану снова человеком.
    Но мысли о самоубийстве и отчаяние из-за потерянной навсегда человечности поначалу меня не слишком занимали – я-то все пытался переварить бунт своих собственных доспехов. Н-2 не захотел подчиняться! Бля, он мой палец заморозил на крючке, не дал выстрелить, да еще и выбранил за убийство «субъектов, принципиально важных для выполнения миссии». Я-то успел завалить лабораторную крысу, пытавшуюся дистанционно хакнуть Н-2, но ведь, как говорится, в наличии имелось еще «четыре потенциальных враждебных комбатанта». И вот комбинезон – мать его за ногу! – говорит мне: нельзя угрозу ликвидировать!
    А потом я наконец расслышал, как техник заявляет Голду: дескать, я мертвец, совсем мертвец.
    Мертвец.
    И вдруг – безумно, нелепо, внезапно – я и вправду ощутил себя мертвым. Клянусь, до этого момента я чувствовал, как воздух входит в мою грудь, как выходит. Когда цефы проломились сквозь стену, когда я дрался с наемниками у Троицы, я ж чувствовал биение сердца! Обычно про это не думаешь, но если уж нету, как не заметить? Но я ж не замечал ничего такого до момента, пока техник в рабочих перчатках чуть не по локоть не сказал: я в буквальном смысле мертв. И вдруг все живые чувства, биоритмы всякие, ну, понимаете, ощущения собственного тела – они испарились. Прислушиваюсь к биению сердца – и ничего. Пытаюсь задержать дыхание – и не могу. Не пугаюсь, не отчаиваюсь – я просто охреневаю, под черепушкой кипит: да как же все это исчезло, провалилось черт знает куда, а я – не замечал?
    А потом во мне закипает ярость, убийственная злость на гребучего Натана мать его Голда.
    Он же меня проверял всего пару часов назад! Конечно, его дерьмовое кресло безо всех здешних прибамбасов, но, драть-колотить, если уж кто-то мертвый, неужели не видно? Неужто трудно определить, когда нету не чего-нибудь, а самого гребучего сердца?
    Голд, ты засранец, вонючий, жалкий мешок дерьма. Ты ж знал, знал наверняка, и пустил меня делать твою грязную работенку, и хоть бы словом обмолвился, Голд, падла ты, ты ж никогда…
    Клянусь, если б я не был затиснут в кресло, я б его цыплячью шею из вертлюгов выдернул. Но я, как в тисках, лежу и слушаю лабораторных крыс, треплющихся обо мне, будто я плесень в чашке Петри.
    Да конечно, Голду трижды наплевать на мои раны, он просто хочет знать, что ж лежит в глубинных слоях Н-2. Техники говорят ему: дескать, грузим быстро, быстрей не можем, нарочно внимания не обращают на странное подергивание в уголках моих глаз. Подергивание не прекращается, оно хуже и хуже, и я чувствую: не тело дергается, а мир вокруг него, сам воздух вокруг пляшет, а пытаюсь повернуть голову – черта лысого, я ж запряжен наглухо. Но это к лучшему, ведь дрожь ползет, растекается по полю зрения, как вода по полу, как земля навстречу, когда стабилизаторы на нуле, а скорость не погашена…
    Наверное, меня закоротили. Кресло это закоротило. Вышибло меня из сейчас-и-здесь в черт-те знает что. В кошмар шизофреника. Я почти ничего не вижу, только формы и силуэты, обведенные сине-черным, темные, будто я в подводной пещере. Повсюду огромные машины – мне кажется, что это машины, судя по их очертаниям. И по ним ползут мерзкие твари, ползут по стенам, скользят по полу. Ко мне ползут – а я застыл в сиропе, у меня есть пушка, но поднять ее нет сил, не то что защищаться.
    Правда, классический кошмар? Сейчас вспоминаешь, и кажется: наверное, какой-то всплеск напряжения, когда кресло подключилось, активизировало часть мозга, работающую при паническом страхе. А-а, лимбическая система – так она называется. Амигдала. Но в тот момент я ни о чем эдаком не думал, перепугался насмерть, и вдруг – не поверишь – внезапно, как с неба, – оп! Невиданное такое счастье. Знаешь, почему?
    Потому что я опять слышу, как бьется мое сердце. Могу слышать дыхание – отрывистое, неровное, быстрое, – ведь я перепуган до чертиков, я по-прежнему боюсь, но меня затопляет облегчение, невиданное, сладостное. Я снова настоящий, я живой, я чувствую себя живым! Словно наконец вернулся в реальность, а до того бродил среди кошмаров.
    И тут гнусненький голосок откуда-то из темени сообщает: «Нет, солдат, это не твой пульс. И дыхание не твое. Ты даже видишь чужими глазами, ты жалкий труп, мешок с мясом, догнивающий зомби. Все, что у тебя есть, – от Пророка. Все. И ты это все украл».
    Но другой голос выкрикнул: «На пик пошло!» А третий добавил: «Вы посмотрите на эти чертовы дельта-волны!» Кошмар теряет силу, превращается в обычный сон, монстры становятся людьми, вопят над головой и все портят. Мир снова превращается в дерьмо, я чувствую, как исчезает дыхание, руки и ноги делаются мертвым бесполезным мясом, я возвращаюсь на гребаную землю, но думать могу только о Пророке, старине Пророке, и последних его словах перед тем, как он вышиб себе мозги: «Запомни меня!»
    Запомнить… надо же, одолжение!
    Как будто у меня выбор есть, мать твою.
    И вот я снова в реальности, лежу парализованный, а лабораторные крысы спорят с подлецами и обманщиками, как меня получше вспороть ради данных в моем нутре. Они и раньше спорили, но теперь вижу, дела им кажутся вовсе уж скверными.
    Свет вокруг сделался красным, отовсюду искры сыплются, точно фейерверк, половина присоединенных к моему креслу коробок дымится, вторая работает лихорадочно. И я вижу в мельчайших деталях, как вертятся шестеренки в головах у техников. Я включаю зум и вижу, как бьется тревога в их глазах. А глаза у них, скажу тебе, прям сейчас вылезут и гулять пойдут. Ребятки перепугались до поноса.
    Кто-то орет: «Перегрузка!» А бесстрастный машинный голос отвечает: «Зарегистрирована некалиброванная нанопроцедура. Вектор чужеродного материала: тридцать три процента».
    – Оно в Сети! – блеет крыса, объявившая меня трупом. – Оно передает!
    – Вешай процесс! – орет Голд.
    – Я пытаюсь…
    Вдали рокочут винты, рассекая воздух. Уверенно, по-командирски топают говнодавы. Вдруг кто-то появляется в комнате, распугивая лабораторных крыс, хватает Голда за шкирень и швыряет мордой в стену. Голд валится наземь, как мелочь в церковную кружку, а внезапный гость поворачивается ко мне и улыбается.
    Локхарт.
    Внезапно становится очень тихо. Винты снаружи прекращают месить воздух. Местное железо прекращает жужжать и щелкать – техник умудрился заглушить все до того, как Локхарт погнал крыс в угол. И наемники, набежавшие в комнату вслед за боссом, не треплются, по обыкновению. Мигает красный свет – тревога, – но звука нет, сигнал замолк.
    У Локхарта в руке пистолет, Локхарт улыбается мне в лицевое стекло.
    Блябляблябля…
    Пытаюсь двинуться – черта лысого. Я в кресле сущий Иисусик на кресте, даже тактические данные не могу вызвать.
    Локхарт неторопливо минует рабочие места персонала, заходит в мою клетку. Рукава его закатаны до бицепсов. Камуфляжный рисунок на ЦЕЛЛовской униформе – сетка гексагонов: серо-голубых, зелено-серых, коричнево-серых. Медовые соты – как татуировка Пророка. Странно, но такие мелочи подмечаешь в самый неподходящий момент.
    – Отлично! – изрекает Локхарт.
    Всего-то легкий пистолет, М-12 «Нова». Пока не уставится прямо в лицо, и не оценишь, насколько дрянная железка велика.
    «Сейчас кранты, сдохну», – думаю и тут же поправляюсь: куда уж дальше сдыхать. Голду точно кранты. Если Локхарт любитель прятать концы в воду, и крысы лабораторные сдохнут. А я нет.
    Я уже мертвый. Мертвый раз и навсегда. Уже сутки мертвый.
    Локхарт наклоняется.
    – Мои люди весь городской центр перерыли. Твою задницу искали, жестянка драная. А ты здесь, связанный по рукам и ногам.
    – Что автоматически снижает его потенциальную опасность до нуля – и превращает тебя в убийцу, если нажмешь на крючок. Я уже не говорю про нарушение законов войны.
    О, Тара Стрикланд собственной персоной – и как нельзя вовремя! Машет рукой – и пара «целлюлитов» вздергивают Натана Голда на ноги.
    Однако же трудно не заметить: пушка коммандера Локхарта по-прежнему глядит мне в лицо. Тара Стрикланд расслабляться себе не позволяет и пушку не упускает из внимания.
    – Коммандер Локхарт, отставить!!
    Ах, как ему не хочется, как он ненавидит высокомерную сучку, возомнившую, будто имеет право приказывать ему, коммандеру Локхарту. Ненавидит военные законы, а больше всего ненавидит меня.
    Но все же коммандер не стреляет, опускает пистолет.
    Стрикланд уже занялась другими.
    – Натан Голд! Какая приятная встреча!
    – О господи, Тара! – Голд качает головой, вздыхает. – Работаешь с этими негодяями? Если б только отец тебя видел…
    – Натан, мой отец умер, – отвечает она и дарит Голду милую, солнечную улыбку. – Пожалуйста, заткнись, а то я передумаю и отправлю тебя вслед за ним.
    Кивает мордоворотам, держащим беднягу.
    – Если начнет брыкаться, постарайтесь не слишком его изувечить. Сохраните для допросов.
    Повернулась к Локхарту.
    – Заглуши его!
    Швыряет коммандеру матово-черную штуковину размером в магазин на шестьдесят патронов. Тот нахлобучивает штуковину мне на голову, и перед глазами раздваивается: вижу двоих размытых Локхартов, рычащих подле меня, двух Стрикланд, ведущих двоих Голдов через два тамбура. Мир качается перед глазами, никак в фокус не может вплыть. В правом ухе жужжит пчелиный рой.
    – Вставай!
    Кресло выпускает меня, я встаю – верней, пытаюсь, едва не валюсь после первого же шага. Усилием воли заставляю зрение сфокусироваться, и, поколебавшись немного, мир сходится в одно целое. Однако все по-прежнему расплывчатое, замутненное. Почти бесцветное. Я слабей демократов на последних выборах.
    – Пророк, не вздумай баловать со мной! Пошел!!!
    В конце-то концов, «КрайНет» эту штуку соорудила. Само собой, придумала и аварийный выключатель.

Полюс

    Но молчу лишь я. Голд бормочет на ходу – я улавливаю что-то про Тару, ее отца, поганый выбор карьеры – и вдруг пытается завязать разговор.
    – Тара, думаешь, ты самая умная, всех к ногтю прижала и обвела вокруг пальца? Ты хоть понимаешь: это даже не Пророк, а какой-то безымянный солдафон!
    – Господи, Натан, да заткнешься ты?
    Заткнуться он не способен, но разговаривает только с собой, бормочет под нос.
    А меня ноги не держат. Пол качается при каждом шаге, но лишь когда Стрикланд шипит: «Землетрясение!» – понимаю: не только во мне дело. И мы выходим в широкий зал как раз вовремя: обвешанный декоративной лепниной потолок вовсю трясется в восьми метрах над головой.
    Из-за тряски дела идут быстрее.
    Мордовороты обмениваются необыкновенно умными и полезными замечаниями вроде: «Гребаный потолок!» и «Щас грохнется!». Стрикланд приказывает всем убираться, причем немедленно – как будто мы и сами не понимаем. Одна из невсамделишных, навроде колизейных, колонн у входа звонко ломается посередке, и я снова на улице. Локхарт по-прежнему держит отупляющую комбинезон штуковину над моей головой, взвод наемников пятнает меня красными точками прицелов, и все мы дружной толпой ползем через улицу к «апачу». Голда не видно – а-а, вот он, беднягу заволокли в нагло припаркованный «хамви» дальше по улице. Пока-пока, Голд, ты уж извини – не сложилось. Рад, что хоть под конец ты не совсем тряпкой оказался.
    А все-таки какой же ты мудак!
    Кажется, трясется уже вся улица. Меня заволакивают в двери вертушки, Локхарт вручает штуковину ближайшему наемнику и вопит: «Отвези его в “Призму”!» Затем удаляется со сцены налево. Вертушка карабкается наверх.
    И тут гребаная земля вздыбливается, летит вслед и бьет наотмашь.
    Я толком не понимаю, что же происходит. Со здания, откуда мы пять минут назад вышли, дождем сыплются стекла. Думаю – землетрясение, но здание разлетается вдребезги, и гигантская штука лезет прямиком из него, протыкает слои цемента и стали, будто сраную бумажку, лезет и лезет вверх – прямо за нами. Мы вверх – она за нами, и все лезет, лезет, не отстает. И вот – обогнала, я вижу бока этой гребаной дурынды, она мчится наверх как древняя лунная ракета из музея, Сатурн-5 какой-нибудь, только она вовсе не сверкает, и не белая, и не со звездно-полосатыми узорчиками. Мля, она черная как уголь и, мать ее, костистая, и слова-то другого не найдешь, точно – костистая вся, будто патронные ленты скрутились с гусеницами от минного тральщика в тугую спираль. И она еще светится изнутри, сияет сквозь расщелины и колодцы раскаленной лавой. Эта штука все лезет и лезет из пробитого здания, все не останавливается, и так быстро, мать твою, клянусь: кажется, не она лезет, а мы падаем. Нам справа по борту отвешивают звонкую оплеуху, и уже сомнений нет: падаем, валимся с гребаных небес, движок мертвее меня, лопасти еще колотят воздух, но крутят их разве что инерция да желание выжить. Пилот не дрейфит, поставил на авторотацию – и оно, наверное, помогло. Когда, крутясь, подскакивает земля и хвостовой винт лопается, как хворостинка, когда вертушка катится, подпрыгивая, меня выбрасывает наружу, причем одним куском. Меня потрясло и отколотило, но – двигаюсь ведь, дышу!
    Мля, дышу… ну ты понял, о чем я.
    В общем, валяюсь я на спине, глядя на вылезший из-под земли шпиль, на гигантскую башню из перекрученных хребтов и машинерии, и в толк не возьму, как же оно так. Это ж космические пришельцы, правда? Не какие-нибудь там люди-кроты, ну как из комиксов. Ну серьезно, неужто они прям у нас под носом, из-за Марса явившись, под Манхэттен всякую хрень закапывали, и никто их не заметил?
    И вот тогда я услышал это
    Мне показалось, что шпиль усиливает, ретранслирует особенный жуткий присвист, какой только цефы и выдают. У основания башни решетки торчат шпили, плавники или ласты, непонятные, но явно сложенные во много раз штуки, а за ними светится что-то вроде спирали домашнего нагревателя, но звук не оттуда. Он сверху. Я пытаюсь встать на ноги, но изображение дрожит и дергается – наверное, еще не выветрился эффект той обессиливающей комбинезон штуковины. Поднимаюсь, но при каждом шаге все прыгает, перед глазами выскакивают иконки ошибок. Из пробитого шпилем здания выскакивает орда наемников, а я оглядываюсь по сторонам, надеясь отыскать базуку, винтовку или хотя бы подходящий камень… Когда же наконец этот гребаный нанокобинезон перезагрузится?
    Но «целлюлиты» на меня внимания не обращают. Головы задрали, уставились на гигантский уродливый хер, изнасиловавший землю, пытаются определить, откуда звук. Я вдруг понимаю: он вовсе не от шпиля идет, а с куда большей высоты, от маленькой стайки жуков, падающих с неба. Быстро падают – пара секунд, и уже назвать их жуками язык не поворачивается, теперь они гребаные гигантские стрекозы со светящимися кривыми косами вместо крыльев. Это летучие металлические клинья, проткнутые, перевитые арматурой и трубами, утыканные штуками вроде бетономешалок. В подшибленном утром корабле бетономешалки эти были налиты переваренной человечиной, но, клянусь, цефы их используют не только для того. Спорю на дерьмовую Локхартову жизнь: это десант!
    И в самом деле. В десятке метров от земли бетономешалки отваливаются, падают россыпью огромных яиц, и вылупляются из них чудища, вовсе не похожие на свеженьких цыпляток. Топтунов-пехтуру уже видел, гнусные твари, но есть кое-кто и погнуснее, здоровенные угробища – втрое выше человека, ну прям ходячие танки. И не то что у них пушки в руках или к рукам приделаны, сами их руки – пушки, огромные гребаные стволы, прикрученные прямо к телу, калибр – шахта канализации. Шагают – земля трясется.
    Снимаю шляпу перед «целлюлитами»: не разбежались, принялись отбиваться, давать сдачи. Не знаю, можно ли назвать это мужеством. Неплохо дрались. Но когда мои суставы наконец задвигались, я оказался среди очередного массового забоя хордовых беспозвоночными, и оставалось мне или ввязаться в драку и сдохнуть вместе с собратьями по биологии, или спрятаться – авось цефы, занятые разнесением в клочья банды наемников, меня не заметят.
    И тут шпиль начал завывать. Наверху треснуло, лопнуло. Я смотрю – верхушка раскрылась, будто здоровенный черный цветок, а под его лепестками сплошь туры и трубы вроде вентиляционных выходов.
    В полсекунды я подхватываю карабин у пришибленного горе-вояки, а затем пускаюсь со всех ног. Уже разворачиваясь, вижу изрыгнутый башней дым, черную гадость, темней нефти – и грубей, крупней частицами, чем обычный дым. Он тянется ко мне – не преувеличиваю, он не развеивается, но тянется, охотится. Толстые его щупальца – в фонарный столб, не меньше, – шарят вокруг, свиваются в кольца. Если б мы боевых нанороботов до ума довели, наверное, так бы они и выглядели.
    Пришельцы своих, похоже, довели, и еще как! Н-2 наконец-то в полной силе, я несусь во весь опор, оглянуться не смею, но чувствую: небо за мной темнеет. Тень моя на тротуаре гаснет – и чертов дым хватает, будто гребаный торнадо. Поднимает, шмякает о тротуар, крупные черные песчинки проносятся перед лицевым щитком – будто перцем обдали из пескоструйника. Пытаюсь встать, но суставы снова отказывают, перед глазами высыпают, точно болячки при герпесе, иконки ошибок и мгновенно гаснут. За ними сразу же исчезает тактический экран, а потом и весь мир. Я ослеп, движки мои ошалели и накрылись, темнота наплывает, я еще успеваю расслышать голос Пророка, вещающий про системный сбой, про заражение – именно это слово он и употребил, «заражение», – нанокомбинезона и про начало тотальной перезагрузки с целью спасти системы жизнеобеспечения.
    Он принимается рассчитывать шансы на успешную перезагрузку, и тут я отключаюсь.
ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ!
    Если данный носитель удалится более чем на 2 (два) метра от авторизованного курьера, данные будут автоматически стерты!
    Предмет записки: Об интеграции системы БОБР (Нанокостюм «КрайНет», модель 2.0) с центральной нервной системой человека.
    Состав: выводы, выдержки из материалов допроса, заключение.
    Авторы: Линдси Айеола (д-р философии)[5], Комала Смит (д-р философии, д-р мед. наук), Леона Люттеродт (д-р философии), Управление науки и технологии ЦРУ.
    Общий анализ ситуации:
    Способ и степень интеграции «быстродействующего оптимизатора боевого регулирования» (БОБР) с носителем «нанокомбинезона-2.0» (ТМ) фирмы «КрайНет» – предмет чрезвычайного интереса с военной и научной точки зрения, весьма важный для национальной безопасности. Корпорация «Харгрив-Раш» упорно настаивает на частном характере данной технологии и связанных с ней разработок и до сих пор уклонялась от сотрудничества в исследованиях[6].
    Однако становится все более ясным, что, хотя ХР способна предоставить ценнейшие сведения о дизайне и производстве нанокомбинезона, данному исследованию они могут способствовать в куда меньшей степени, чем предполагалось ранее. Попросту говоря, степень и природа наблюдаемой интеграции человека и механизма оказались столь же неожиданными для ХР, сколь и для нас. Хотя мы и не участвовали в проектировании нанокомбинезона, теперь он в нашем распоряжении. «Харгрив-Раш» знает лишь то, чем нанокомбинезон должен был, по их замыслу, стать, – нам же известно, во что он на самом деле превратился. Более того, ХР вряд ли начнет добиваться возвращения нанокомбинезона по суду до тех пор, пока рассчитывает на нашу помощь в улаживании последствий недавнего фиаско в их исследовательском центре «Призма», выставившего компанию в невыгодном свете. Потому мы советуем не делать никаких уступок в обмен на технологические данные, которые, вероятно, мы сможем получить и сами, используя доступные ресурсы. К тому же велика вероятность того, что данные эти никак не помогут настоящему исследованию.

    Методология и результаты:
    Нанокомбинезон-2 (далее Н-2) после долговременного, но оказавшегося в конце концов неудачным симбиоза с коммандером Лоуренсом Барнсом в данное время интегрирован с пациентом А[7] (далее ПА) из корпуса морской пехоты вооруженных сил США. ПА настаивает, что получил смертельные ранения в процессе вторжения в Манхэттен и был встроен в Н-2 по инициативе коммандера Барнса (затем покончившего жизнь самоубийством). Эта история остается неподтвержденной и не стыкуется с данными экспертизы[8].
    В настоящее время мы ищем ее подтверждения из независимых источников и считаем нужным заметить: по крайней мере часть утверждений ПА может оказаться недостоверной.
    Несмотря на продолжающееся вторжение, ПА был успешно выведен из Манхэттена и доставлен в безопасное место для допроса. Во время его мы смогли установить связь с Н-2 через оптический интерфейс, используя инфракрасный лазер. ПА сумел заметить начальный обмен информацией, но неверно интерпретировал его как неудачную попытку блокировать системы Н-2. Таким образом, мы смогли замерять в текущем режиме времени состояние ПА и Н-2, причем ПА об этом не догадывался. Биотелеметрические способности Н-2 оказались далеко превосходящими самые смелые наши догадки, обеспечивая разрешение в синоптической нейропроекции на уровне одного-двух вокселей (что сравнимо с разрешением стационарных сканеров, занимающих целые комнаты, – интеграция аппаратуры подобной чувствительности в боевой комбинезон по крайней мере на двадцать лет опережает наши нынешние возможности).
    Для интервьюирования ПА был избран относительно малоквалифицированный чиновник низкого уровня, снабженный минимально возможным количеством информации. Это было сделано для укрепления у ПА уверенности в себе во время допроса, для стимулирования желания рассказать побольше, поделиться опытом[9].
    Задавая общие и отвлеченные вопросы, далеко выходящие за рамки обычного разбора после миссии, поощряя отступления и пространные рассуждения, мы смогли локализовать функциональные кластеры, вовлеченные в различные когнитивные процессы, и сравнить их с нормальными человеческими. Мы также смогли влиять на информационный обмен и течение беседы, периодически подвергая ПА кратковременному воздействию изображений, проецируемых на лицевой щиток (из-за повышенной визуальной восприимчивости ПА длительность не превышала двадцати миллисекунд), и провоцируя ряд эмоциональных откликов.
    Среди наиболее значительных явлений, обнаруженных в процессе допроса, следующие:
    1. ПА не разговаривал в обычном смысле этого слова в течение всего интервью. Хоть это кажется очевидным – ведь голосовые связки ПА сильно повреждены, ему приходится прибегать к речевому синтезатору Н-2, – но отличия от нормального процесса человеческой речи заходят куда дальше. ПА разговаривает, практически не прибегая к помощи визуального текстового интерфейса, обязательного для нормального человека в подобной ситуации. Более того, речевые центры (зоны Брока и Верника) зачастую остаются неактивными в процессе разговора. Однако в этом случае регистрируется повышенная активность наноневральной сети, связывающей нервную систему ПА и БОБР.
    2. Способность ПА помнить мельчайшие детали произошедших событий граничит с эйдетизмом. В течение интервью он часто полностью цитировал подслушанные диалоги. Мы сумели отыскать копии двух таких диалогов (из данных Центра безопасности Центрального вокзала Нью-Йорка) – и они совпали полностью с воспроизведенными ПА. То есть нет причин сомневаться в правдивости иных воспроизведенных им диалогов. Однако же в его личном деле военнослужащего корпуса морской пехоты США данных об эйдетической памяти нет.
    3. При рассказе о событиях, предшествовавших интеграции с ПА (воспоминания детства, предыдущая служба), гиппокампус и префронтальная кора ПА возбуждаются, что характерно для активации долговременной памяти человека. Однако при воспоминаниях о событиях Манхэттенского вторжения активность в этих областях падает, но значительно возрастает активность БОБР и связанной с ней целомической сети.
    4. При рассмотрении теоретических либо тактических проблем (таких, например, как поиск оптимального маршрута в сложной местности либо оценка безопасности возможного убежища) активность префронтальных областей мозга увеличивается незначительно. Однако при рассмотрении проблем со значительной морально-этической составляющей (например, летальной изоляции зараженных индивидуумов) передняя поясная кора ПА активизировалась так же, как и у обычного человека. Входные каналы БОБР при этом тоже активизировались, но обмен информацией с ПА не увеличивался, что вполне согласуется с обычным профилем «пассивного мониторинга» эвристического биопроцессора в режиме обучения.
    5. Стиль и образ речи ПА существенно изменялись в зависимости от темы рассказа. О товарищах по оружию и «обычных» боевых ситуациях (будь то бой с военизированной службой безопасности ЦЕЛЛ либо цефами) он рассказывал, используя привычное ему арго, характерное для военнослужащего низкого ранга, и, хотя и выказывал интерес к науке, нетипичный для персоны его социального круга, познания его не выходили за рамки доступного из научно-популярных передач. Однако при описании нетипичных ситуаций – например, путешествия через модифицированную технологиями цефов местность либо видений, которые он приписывает предыдущему хозяину комбинезона, – его словарь становился заметно богаче, а конструкции фраз – формальней. Проще говоря, ПА становился красноречивее как раз в тех ситуациях, когда большинство людей его уровня образования затруднялись бы с выражением мыслей. Изменения стиля речи сопровождались увеличением активности нейросоматического комплекса БОБР (см. следующий параграф). В целом явление напоминает происходящее при шизофреническом синдроме множественных личностей, хотя и в куда менее выраженной стадии: ведь изменяются лишь языковые способности ПА, но не его личность.
    6. Распределение задействованных ресурсов обработки информации по нейросоматическому комплексу БОБР (СКБ) менялось в процессе интервью. В некоторых случаях активность целиком локализовалась в мозгу ПА, в других – целиком в БОБР и ассоциированных с ним сетях, в третьих – распределялась более-менее равномерно по всей метасистеме. Обнаружена слабая, но тем не менее значимая корреляция между распределением активности и особенностями речи ПА. Наибольшим богатством речь ПА отличалась как раз тогда, когда обработка информации была распределена по метасистеме либо локализована в архитектуре Н-2. Наименее богатой (а также изобилующей вульгаризмами и сленгом) речь ПА была в том случае, когда активность целиком локализовалась в его мозгу. В общем, хотя и принимая во внимание весьма флуктуативный характер измеренных величин, можно с уверенностью утверждать: в процессе допроса средний словарный запас ПА и артикуляция увеличились, соответственно, на 7 % и 9 %. Это указывает на непрерывно происходящий процесс передачи операционной нагрузки от мозга к искусственной системе обработки информации.
    7. Во многих случаях было отмечено присутствие сразу нескольких (а именно, двух и даже трех) центров высокой когнитивной активности в сети БОБР – и это в дополнение к центрам, зарегистрированным в мозгу ПА. Свойства внешних центров были подобны свойствам обычных кластеров когнитивной активности мозга, но отличались гораздо большими размерами. Значение этих «островков когниции» остается неясным. Возможно, они – артефакты средств безопасности системы, автозаписи процессов либо признаки возникающей у БОБР системы распараллеливания вычислительных процессов. В данное время мы исследуем эти возможности.

    Предварительные заключения:
    Значительная часть когнитивных процессов ПА «перемещена» в биопроцессор БОБР и ассоциированные с ним сети, охватывающие весь Н-2. Хотя подобный уровень интеграции, без сомнения, беспрецедентен количественно, качественно он не нов: мы каждодневно совершаем подобное, позволяя «ай-болам» планировать нашу дневную активность либо используя «облако» для записи важнейшей информации. Разница лишь в том, что мы сохраняем контроль над нашей активностью, отводя внешним вычислительным устройствам всего лишь роль секретаря, пусть и весьма продвинутого. В случае же пациента А затруднительно даже указать, где находятся центры контроля за активностью в данный конкретный момент. Вполне возможно, они могут находиться и за пределами мозга. Ситуация выглядит так, будто сознание ПА оторвалось от его прежнего носителя. В процесс допроса все трое исследователей, занимавшихся изучением активности когнитивной системы ПА, нередко обманывались – как только локус активности, казалось бы, попадал в фокус внимания, активности там не оказывалось. Создавалось такое впечатление, будто система перенастраивала себя в ответ на внешнее воздействие, передислоцируя важнейшую активность в ответ на замеченное постороннее присутствие.
    В настоящее время неизвестны механизмы, способные позволить сознанию подобные действия. Скорее всего, умственные процессы ПА стали менее ограниченными просто вследствие больших ресурсов, доступных им (проще говоря, у мыслей больше мест, где они могут появиться). Но несомненно: большая часть того целого, какое можно называть «пациентом А», находится сейчас вне его головы. Более невозможно рассматривать ПА и нанокомбинезон как раздельные самостоятельные сущности.

Улей

    В уголке глаза поблескивает: «Запуск системы».
    Боевые разработки «КрайНет».
    Контроль синапсов…
    Лог загрузки ползет перед глазами, кислотой въедается в мозг. Когда строчки отплясали, все загрузилось и отладилось, на визоре остаются два слова: «Фаг изолирован».
    Теперь я различаю, что говорит мне голос: он велит проснуться. Он встревожен, этот голос.
    Он зовет меня «сынок».
    Я открываю глаза и смотрю на купол дыма над Манхэттеном. Что-то с ним не так, не подходит и не сочетается, какие-то прожилки голубого, желтого, пронизывающие дымный покров, будто кварцевые жилы – породу.
    Вспоминаю не сразу, лишь через пару секунд доходит – а, это ж солнечный свет! Небо… Оно вдруг дергается, словно кто-то решил поиграть с горизонтом.
    – Сынок, очнись! Сосредоточься, соберись!
    Медленно и неуверенно возникают перед глазами тактические экраны, иконки мигают, пропадают, возникают снова – будто не уверены, на своем ли месте. Небо снова дергается, но на этот раз уже ясно – это не со зрением непорядок, что-то на самом деле дергает. Поднимаю голову.
    Гребучие кровососы! Поганые твари – одна вцепилась в Н-2. Лучшего будильника и не нужно, я клещей ненавижу! Отшвыриваю гада, вскакиваю, тянусь за пушкой – а ее, само собой, нет, осматриваюсь – мать твою! На улице – сплошной парад кровососов! Тащат свои раздувшиеся животы, а иные – и части тел, точно муравьи, тянущие крошки в гнездо.
    Мой личный сосальщик не отстает, пытается в щиколотку вцепиться. Я наконец замечаю свой карабин: лежит в десятке метров. Но большому парню вроде меня не нужна пушка, чтоб справиться с клещом, – я поганца плющу как вонючую вошь. Другие внимания не обращают – похоже, они вообще безразличны ко всему, способному передвигаться самостоятельно.
    – Данных с твоего комбинезона поступает маловато, – сетует голос, – но пока хватит.
    В поле зрения открывается окошечко, и вот он, хозяин голоса: обычный седой старикан, лет шестидесяти пяти, выглядит будто вырезанный из черно-белого видео прошлого века.
    – Полагаю, нас друг другу не представили. Что ж, Джейкоб Харгрив – к твоим услугам. Наверное, Натан Голд упоминал мое имя, хотя вряд ли он мною восхищался.
    Ага, точно, старикан. Натан говорил, ты меня хочешь угробить.
    С другой стороны, Тара Стрикланд говорила: ты меня хочешь заполучить живым. Кто на все сто хочет моей смерти, так это Локхарт, а он люто и бешено ненавидит мистера Дж. Харгрива.
    – Пожалуйста, не спеши принимать на веру все слова Натана Голда. Он парень неплохой, я его очень высоко ценю, иначе не держал бы так долго. Но ведь он, прости за грубость, полный и невозможный разгильдяй. Пустился во все тяжкие на Западном побережье, а психотропные вещества, как известно, нехорошо сказываются на мозге. Увы, он уже не тот, далеко не прежний гениальный Натан Голд. Впрочем, о долгом и грустном союзе Джейкоба Харгрива и Натана Голда можно рассказывать часами – а сейчас есть дела поважнее. Сейчас ты стоишь неподалеку от бюрократического сердца этого города, уже переставшего биться. Быть может, ты считаешь, что политиков и чиновников как раз и стоило выкинуть отсюда раз и навсегда – но, увы, заменившие их отнюдь не чище и не лучше. Иди посмотри сам. Процессия клещей укажет путь.
    Удивительно, он меня еще по головке не погладил и шоколадку не подарил – наверное, дистанционно это сделать трудновато, а в Н-2 такие опции не встроены. В общем, я угрюмо отмалчиваюсь.
    Харгрив выжидает пару секунд, убеждается, что щенячьего восторга не последует, и продолжает:
    – Как я понимаю, кое-кто тебе сообщил: дескать, ты мертв. Но я попросил бы не придавать слишком большого значения медицинским определениям, сделанным прежде всего для нужд страховых компаний, всегда готовых ухватить лишний цент. Жизнь и смерть куда изменчивей и сложней, чем полагает большинство, и об этом убедительно свидетельствует твой пример. Возможно, в данный момент с медицинской точки зрения ты и относишься скорее к мертвым, нежели к живым, но я располагаю определенными, скажем так, средствами, недоступными большинству держателей страховых полисов. Сынок, не бойся: я тебя не оставлю, и если ты ради меня – нет, ради всей нашей планеты – совершишь нужное, я уж постараюсь тебя поставить на ноги. В конце концов, именно моя технология сделала тебя столь оживленным и активным трупом.
    А ведь старикан прав: вся обернутая вокруг меня донельзя продвинутая чума – собственность Харгрива. Он построил эту охренительную штуку – или по меньшей мере спиратил. Он придумал вразумительный интерфейс между человеком и черт знает какой инопланетной начинкой – надеюсь, ее хоть кто-нибудь толком понимает. Он меня не бросит, это уж точно. О, Джейкоб, ты мой повелитель и пастырь, наверное, не оставлявший меня с момента смерти. Односторонняя связь без возможности ее отключить, должно быть, наименьшая из твоих божественных сил. Бьюсь об заклад, ты понавстраивал аварийных выключателей и дистанционных контролей во все гребаные контуры этой штуки.
    Однако насчет смерти, которая не смерть, и насчет поставить на ноги – разве это не здорово?
    В общем, Харгрив хочет, чтоб я побегал за клещами, – так я побегаю.
    И вот я в неглубокой ложбине – уличный асфальт просел в подземную пустоту, – бреду по щиколотку в канализационной жиже, хлещущей из дюжины прорванных труб. Харгрив ведет меня по долине теней сквозь юдоль слез. Ведет через наспех собранные баррикады, мимо косяков замерших желтых такси, мимо горящих полицейских машин. Сверху – короткий вскрик. Я поднимаю голову и успеваю заметить кусок розовой фланели, несущийся к земле, – ребенок шлепается оземь и разлетается брызгами, словно перезрелый грейпфрут. Секундой спустя разлетается ошметками и его мать.
    Заражены. Они все – заражены.
    – Держись, сынок, – увещевает Харгрив печально. – Ты им ничем не поможешь.
    На двенадцатом этаже над Либерти-стрит исходит криком о помощи женщина, высунувшаяся в разбитое окно. Мужчина с дочерью кричат с балкона над Фултоном. Иногда мне удается заметить несчастных прежде, чем они замечают меня, – тогда я включаю невидимость и прокрадываюсь мимо, не будя в них надежды.
    Харгрив пытается развлечь меня байками про нашего общего знакомого.
    – Не думай, что я такого уж плохого мнения о Натане – человек он хороший, все на месте, как говорится, порядочный и честный, каким и всегда был. Только мыслить по-прежнему он уже не может, потерял удивительную способность интуитивных прозрений, неожиданных, нетривиальных – именно таких, какие отличают гениальные умы от попросту компетентных. Ну вот, свежий пример: он видит «черный ящик» внутри комбинезона и тут же принимает находку за некую заготовку, грубо говоря, набор чертежей, по каким возможно изготовить средство против заразы…
    Я осматриваюсь: на тротуаре валяются три пролета старой проржавленной пожарной лестницы, а на четвертом кто-то вывесил простыню с накорябанными словами: «Нужна еда и вода!» Должно быть, надеется на случайного курьера из пиццерии.
    – Десять лет назад Натан мгновенно бы прозрел истину, – продолжает Харгрив. – Нанокомбинезон не содержит планы средства – он сам и есть средство. Его попросту нужно активировать.
    Харгрив ведет меня через заброшенный полевой госпиталь – мобильные домишки-полуцилиндры выстроились рядами на подземной парковке, все койки пустые, рядом – аккуратные стопки нетронутых мешков для мертвых тел. В подземной череде ресторанчиков я утыкаюсь в заброшенный КПП: сетчатая изгородь, колючая лента. За ними – ряды столов, выпотрошенные чемоданы и рюкзаки, их содержимое валяется под ультрафиолетовыми светильниками. Рядом суетятся клещи, высасывая мертвых, а Харгрив деловито бормочет на манер диктора из «Дискавери ченнел»: «Вспомни об аргентинском “говяжьем кризисе” двухлетней давности или о британском “коровьем бешенстве” прошлого века. Проблема была не в убийстве животных – а в избавлении от мертвечины. Куда девать миллион гниющих трупов? И вот перед тобой ответ, найденный цефами: они нас уничтожают, разлагают – и никакого загрязнения окружающей среды. Образцово-показательно».
    Колонна клещей сворачивает на Датч-авеню. Я вижу: мое путеводное шествие клещей – всего лишь крошечный ручеек, бегущий к огромному складу переработанной человечины. Множество таких ручейков сливаются в великую реку, а она стекает…
    Куда она стекает, я вижу, повернув за угол.
    Что здесь случилось – понятия не имею. По идее, на этом месте красовался Сити-холл, три этажа арочных окон, увенчанных куполом еще в три этажа, а площадь перед ним, кажется, была обширной парковкой. Но ошалевший титан воткнул огромную лопату в земную кору, повернул – и передо мной провал, край глубоченного каньона. Улица утыкается в него, асфальт на краю висит клочьями, ошметками плоти на отрубленной руке. Здоровенная двухфургонная фура болтается на краю, свесила кабину, будто заглядывает из любопытства, склонив голову. Из обрыва торчат переломанные трубы канализации. Внизу под улицей проходило метро – его тоже разрубило надвое, как червя лопатой, рельсы вытащены на свет божий, разодраны, искривлены, вагоны валяются в провале, словно дешевые китайские игрушки. Повсюду из ломаных труб в провал хлещет вода и канализационная жижа, там и сям горит, и сквозь клубы густого дыма и пара я различаю контуры перевернутых, вывороченных с корнем деревьев и вздыбленных асфальтовых пластов.
    Там есть кое-что еще, вовсе не похожее на обломки человеческой архитектуры. Я вижу лишь отдельные детали, проглядывающие в мешанине бетонных блоков и обрывков асфальта, но членистый, костистый стиль иноземных строений распознаю мгновенно. Глубоко под едва ли не самым многолюдным городом мира покоятся чудовищные, уродливые конструкции, какие сомнительно что могли создать обладатели хоть чего-то похожего на руки.
    Вдали, за Сити-холлом, вижу маячащий в дыму силуэт – он вдвое выше торчащего перед ним купола. А-а, еще один цефовский шпиль. Молюсь гребаному Аллаху, чтоб эта цефовская дрянь оказалась порожней.
    Вот она, Мекка клещей, цель их паломничества. Сюда они несут разжиженных мертвецов Манхэттена. Их щелкающая, клацающая река течет к центру Земли.
    – Сынок, тебе туда, – печально возвещает Харгрив.
    Джейкоб, я не твой гребаный сынок.
    Но все равно спускаюсь.

    А что случится, если откажешься?.. Хороший вопрос.
    Знаете, я ж начеку – с того самого момента, как Н-2 взбунтовался под церковью Троицы. Вот уж точно было сапогом по яйцам – ну не так сурово, как узнать про свое трупное состояние, но тоже нехило. Будто меня на поводке все время держали, а я про то и не знал, пока БОБР не потянул и не приказал «к ноге».
    Больше подобного дерьма Н-2 учинить не пытался – но ведь и я не пытался сделать по-своему. Н-2 снабжал меня директивами, я послушно исполнял. Да и если здраво рассудить, почему б не исполнять? На экране выскакивают вероятные локации оружия и боеприпасов – почему бы мне их не собрать? Харгрив предлагает мне жизнь, если побегу вслед за клещами, и с какой стати мне бежать в другую сторону? Зачем? Чтобы просто доказать – хочу и побегу?
    Однако если вдруг попытаться?
    Конечно, непонятки всякие случались в самом начале, пока Н-2 еще меня толком не узнал. У нас теперь отношения намного лучше. Теперь он никогда против моей воли не идет. Загодя заботится о том, чтоб я нужного хотел.
    Ты ведь уже знаешь, Роджер, как эта штука работает? Хоть это тебе сказали?
    Я ведь не из этих нынешних кибер-солдат с протезом на хребте. Мое устройство куда деликатнее: карбоновые нанотрубки, сверхпроводимость при комнатной температуре, синтетический миелин. Волокна тоньше человеческого волоса внедрились в меня, пролезли до самого хребта, расползлись по нему, протиснулись сквозь дыру, где спинной мозг соединяется с головным.
    Н-2 не просто носят – с ним соединяются, сплавляются, срастаются. И ощущение поначалу – на все сто. Прямо кайф – но потом начинаешь себя спрашивать: а с какой стати кайф? Нейроны-то – они нейроны и есть, штука простая. Если рассудить: какая разница между посылкой сигналов визуальному кортексу и любой прочей части мозга? Экран может показывать мне ненастоящие, фальшивые картинки – так что мешает БОБРу внушать мне ненастоящие мысли и чувства? Внушить такое, знаешь, ледяное спокойствие, чтоб трезво прикинуть шансы перед очередной заварухой? И поддать чуточку ненависти, чтоб очередных засранцев перемолоть в муку?
    Э-э, парень, избавь меня от своей гребаной жалости. Думаешь, ты лучше меня? Думаешь, от тебя зависит, что и как в твоих мозгах сработает? Думаешь, все эти возбуждения в склизкой жиже внутри головы, которые ты мыслями зовешь, – они сами по себе возникли? Эх, парень, для всякой вещи есть причина, и можно верить либо в свободную волю, либо в физику, но в то и другое разом – не получится. Разница между тобой и мной только в том, что я теперь – часть большего. Я и комбинезон – у нас цель. Роджер, она куда больше тебя, больше твоих боссов, ох, ты даже не представляешь, насколько больше. Ты б задумался, спросил себя: зачем ты слушаешь народец, который сейчас через камеры глазеет на нас. Стоит ли таким служить? Хорошенько задумайся, Роджер.
    Знаешь, есть ведь и другие стороны. И возможно, еще не слишком поздно перейти на правильную.

    Конечно, конечно – «Сынок, тебе туда».
    Оказывается – и кто б удивился? – он не мне первому такое говорит. Земля тряслась и раньше. Сейсмографы указали на странную тряску под Сити-холлом еще до того, как земля разверзлась. Поэтому пару дней назад, когда открылась дыра, Харгрив отправил взвод вниз по метро. Сигналы от них пошли странные и непонятные, потом прервались. Не вернулся никто.
    Харгрив и меня послал по тому же туннелю, по длинной грязной кишке с рельсами, вывернутой, вывихнутой, растрескавшейся – кое-где грязно-серый свет пробивался сверху. Иногда встречаю деловитых клещей, но им не до меня, пузо налито под завязку человечиной, торопятся слить. Я с удовольствием воображаю, как ступаю ногой, поганый кровосос делает «хрясь» – и разлетается брызгами. Пару раз, не в силах сдержаться, претворяю фантазию в жизнь. Метров через пятьдесят – станция. Стены растрескались, сочатся гнусью – трубы наверху полопались. На полу лужи, большинство ламп разнесено вдребезги, парочка свисает на проводах, мигает, искрит. По стенам граффити: «Еп твою!», «Тряси лохов!», «Боже помилуй!». Мусорки перевернуты, все поверхности изрыты выбоинами от крупнокалиберных пуль и картечи из дробовиков – эдакая свинцовая оспа. Впрочем, перед вторжением эта станция вряд ли выглядела намного лучше.
    На плитках пола – кровавый след, тянется за угол, в захламленную полуразваленную служебную комнату. В дальнем ее конце – три тела. Несомненно, «целлюлиты», но не обычной дешевой разновидности. Броня получше, знаки другие. Покруче ребятки были и, кажется, посекретней.
    – Лучшие люди, – бормочет Харгрив, – а я так надеялся…
    Ох ты, как печально. Почти искренне.
    Я оставляю Харгрива наедине с его горем, а сам занимаюсь мародерством. Добыча: осколочные гранаты, лазерный прицел, магазины с патронами, винтовка «скарабей» с треснувшим ложем. И еще чудесный гранатомет с самонаводящимися ракетами – рядовой пехтуре вроде меня редко удается на такое лапы наложить.
    – Увы, на войне неизбежны потери. Приходится жертвовать лучшими, – заключает Харгрив умиротворенно.
    Эк он быстро с горем справился. Вот уж не думал, что традиционная минута молчания может оказаться столь целебной.
    – Однако я не вижу здесь Ривза – и сканирующего оборудования тоже. Попробуй его найти – со сканером у нас неплохой шанс узнать заранее, что там впереди.
    Я нахожу Ривза, пройдя ржавую дверь пожарного выхода, в другом туннеле этой же станции. Платформа там сухая, а над рельсами по колено воды. Добитые вагоны, выброшенные с рельсов, торчат из нее, как гондолы из уродливейшего в мире «Туннеля любви».
    Митчелл Ривз и пара его приятелей лежат замертво на платформе, дергаясь от усердного внимания дружной группки клещей. Я трачу пару патронов ради удовольствия увидеть, как разлетаются на части гнусные твари, и высвобождаю ноутбук из холодных мертвых пальцев Ривза. Штука странная, от экрана до клавиш – все так и отдает стецтехникой, но зато вход-выход – обычный вай-фай.
    Пока БОБР устанавливает связь, Харгрив выдает пафосную эпитафию: «Как жаль! Не считая Тары Стрикланд, лучший из моих людей…»
    Пока Ривзова машина связывается с Н-2, лучший из людей Харгрива смотрит на меня холодным стеклянным взглядом. Что ж, по крайней мере, у него еще есть глаза.
    Хоть их зараза пощадила.

    Я направляюсь к тому, что Харгрив называет Ульем. Забавно звучит, правда? По Ривзову ноутбуку, это прямо на север. Туннель же метро изгибается на северо-восток. Что ж, и это неплохо.
    Туннель древний, с арочным потолком, стены отделаны разноцветной плиткой. Если бы ободрать да отмыть вековой слой сажи, пыли и черной плесени, выглядело б, думаю, совсем неплохо. Кое-где попадаются световые люки, забранные узорчатыми железными решетками, просачивающийся в них серый свет кажется вполне натуральным. Там, где нет окон, туннель освещают желтые лампочки в дешевых жестяных плафонах. Я протискиваюсь среди трещин, провалов, застрявших, перекореженных составов, карабкаюсь по когда-то горизонтальным ровным рельсам – сейчас они похожи на американские горки. Мигающие флюоресцентные лампы, хаотически проблескивающие сигнальные огни – туннель весь в резких контрастах: свет, тень, колыхающиеся, зыбкие сумерки.
    Харгрив ни на минуту не оставляет меня, шепчет на ухо. По туннелям шастает цефовская пехота, подвывая, ухая и вереща, стреляет по всему движущемуся. Наверное, правильно иду: чем дальше, тем больше этих засранцев. Слишком много, чтоб справиться в один присест. Думаю, Н-2 соглашается, потому и не спешит наполнить меня праведной яростью. Мы прикидываемся невидимками, пытаемся проскочить незаметно.
    До поры до времени – получается.
    Впереди – грохот, будто стальной кулак или стенобитный таран проломил потолок. С верхней линии валится вагон метро: прям Молот Тора прорвал дешевый кондом. Не знаю, кто эту штуку обвалил, не знаю, нападение это или случайность, понятия не имею, отчего гребаная машина запылала факелом. Но вот она, в сорока метрах, сотня тонн искореженного, визжащего железа, блюющего пламенем. Во все стороны летят осколки стекла, раскаленные куски железа с зазубренными краями, куски бетона рикошетят от растрескавшейся стены. Наверное, один попадает и в меня – вдруг я замечаю свою тень, пляшущую в отсветах пламени, похожую на здоровенный гребаный наконечник стрелы.
    Все бронированные и до зубов вооруженные садовые слизни видят тоже. И бросаются со всех сторон: сзади, из-за угла горящего вагона, и сверху тоже, со служебных галерей под потолком, – я же, болван железный, даже заметить их не потрудился.
    Стреляют из-за решеток и ограждений, щели узкие, толком в ответ не выстрелить. Мать их, даже рядовые топтуны куда крепче прежнего – и откуда они такие взялись? Я плююсь кусками свинца и стали, выдирающими куски из бетонных стен, а эти засранцы получают – и хоть бы хны. Четыре, пять пуль, чтоб завалить, – и это при всем болтающемся голом мясе. А патронов-то у меня кот наплакал.
    За спиной дверь в служебную комнату, тяжеленная, с двумя замками, но пара шальных цефовских пуль управилась с замками до меня. Я успеваю запрыгнуть в комнату перед тем, как режим максимальной защиты насухо выедает батареи. Я укрыт, можно спокойно подзарядиться. Время от времени высовываюсь, палю из-за угла, чтоб не подлезали близко, но они – снаружи, а я в каменном мешке. Ситуация, мягко говоря, сплошное дерьмо.
    Толика света просачивается от двери, но по углам – кромешная темень, я включаю усилитель разрешения и осматриваюсь. Вижу ведро и половую тряпку, вижу коробку распределителя на стене, полную переключателей и высоковольтных кабелей. В углу – распухший от заразы труп. Бедняга забрался в место поукромнее и дал дуба. Мне тут же вспоминаются все виденные зараженные горемыки, бедняги, сгнившие изнутри, матери-самоубийцы, дергающиеся на улице тела, будто безголовые лягушки под током…
    И вдруг в голову приходит кое-что еще – а именно, способ убраться отсюда.
    Выглядываю из-за угла и щедро оделяю цефов свинцом – куда щедрее, чем могу себе позволить. Те бросаются врассыпную, я выцеливаю по меньшей мере парочку, отстреливаю к чертям собачьим червеобразные склизкие отростки. Они корчатся на полу, пока их хозяева прячутся по норам и расщелинам. Однако отстрелить-то отстрелил, а придурки словно и не заметили. Крепкие твари – если б мои руки-ноги поотрывать, вряд ли бы я бегал так невозмутимо.
    Я вспоминаю вдруг про научно-популярные фильмы, про отношения «хищник – жертва» – и на пару мгновений кажется, что в идиотской цефовской броне, с мясом, выставленным напоказ, под огонь, – есть смысл.
    Может, оно как с теми тропическими рыбками, у кого намалеван близ хвоста здоровенный фальшивый глаз, чтоб хищников обмануть – пускай не с того края хватают. Может, эти склизкие щупальца нарочно выставлены, может, они и не жабры, и не пенисы, а попросту пушечное мясо? Может, вся штука в том, чтобы выглядеть уязвимым, привлечь вражеский огонь к тем частям, какие можно отбросить навроде ящеричного хвоста? И пусть хищник давится чешуйчатой гадостью, пока жертва удирает почти невредимой.
    Ну, как я понимаю, эта схемка – прямиком из «Энимал плэнет» – может и не сработать, когда дерутся создания с мало-мальски продвинутыми технологиями. Любой враг, способный выдумать гранату и смастерить автомат, такой простейший трюк разгадает быстро. Но если и разгадает – что с того? Зачем заслонять что-то, придуманное как раз для отстреливания? Если оно бесполезно, так не проще ли сохранить ресурсы для важного по-настоящему?
    И какие из этого выводы? Да никаких. Просто примите к сведению на случай нечаянной встречи с парой склизких приятелей, у которых пенисы вместо ног.
    Все эти мысли пронеслись в моей голове за доли секунды. Мозги балуются теориями, тело работает по заданному плану. Растрата патронов отогнала цефов, дала лишнюю пару секунд, чтоб доделать задуманное. Я раздираю коробку распределителя, выдираю кабеля, скручиваю и замыкаю. Восстановив заряд и прикрывшись невидимостью, прошмыгиваю в туннель, а цефы и ухом не ведут – потому что слышат меня, запертого в комнатушке, видят мою скачущую по стенам тень в голубом дрожащем свете высоковольтного разряда. А когда осьминожки наберутся храбрости ломануться в мое убежище, обнаружат у стены привязанный труп с оголенными кабелями под мышками, танцующий джигу под пятьдесят тысяч вольт. Я же в то время буду далеко за их спинами.
    Остаточные рефлексы – вот в чем штука.
    Честное слово, во всем моем взводе только я и мог бы до такого додуматься.

    Призрак Митчелла Ривза приводит меня в глухой закоулок, где некогда еще живое тело Митчелла Ривза установило канистры С-4, перед тем как пойти и умереть в километре от них. Понятия не имею, отчего он их не взорвал. Это полезное дело совершаю я и, когда оседает пыль, проползаю из человеческого туннеля в цефовский – в место, полное теней, членистых машин и тусклого, нездорового серого света.
    Я сперва подумал, что попал в огромную пещеру, вырытую в скальных породах под Манхэттеном. Повсюду – здоровенные кривые хребтовины из темного металла, похожего на оружейную сталь, с каждого сочленения мигают оранжевые глаза. Впереди – огромные башни, полные колес, рычагов и зубастых балок, похожих на пилы. Целый гребаный подземный город. Но затем вижу, как из расщелины впереди поднимается настоящая летающая пушка, невообразимая мешанина из патронных лент и двигательных блоков, все механическое нутро вывалено наружу. Поднимают ее обычные мигающие оранжевые левитаторы, и, следя за подъемом, понимаю: это не пещера. Над моей головой – настоящее небо, угрюмое, грязно-серое, но все-таки небо, а не потолок пещеры. Я в огромной яме, и по краям ее видны небоскребы Нью-Йорка.
    И вдруг – будто конь лягнул в грудь, я валюсь на спину и глазею на грязные облака.
    Только это не конь, а бронебойная пуля крупного калибра. Вспыхивает иконка системы обнаружения, на экране высвечивается место выстрела – стена обрыва. Слишком далеко, слишком много там укрытий. Кто стрелял – не разобрать. Но точно не человек.
    – А-а, – бормочет Харгрив, – интересно, интересно.
    Да уж – ведь система даже не предупредила. И сейчас молчит.
    – Не двигайся! – предупреждает Харгрив. – Лежи спокойно. До сих пор эта тварь имела дело лишь с обычными солдатами, она считает тебя мертвым. Не разочаровывай ее.
    Я на всякий случай пробегаю взглядом диагностику комбинезона – вроде все в порядке, никаких красных огоньков.
    Стрелок выползает из убежища – и БОБР прилежно держит засранца в треугольнике прицела. Тварь прыгает – немыслимо! Половину расстояния до меня в один присест! Еще прыжок – уже рядом, в десяти шагах. Приближается ко мне странной походкой существа, не решившего, на двух оно ходит или на четырех. Клянусь, клиновидную башку-шлем, или что там у нее, повернула ко мне – всматривается.
    В туннеле я мочил сплошь рядовых топтунов. Интересно, как мой карабин сработает против охотника?
    Хорошо сработал. Но к сожалению, оповестил всех и каждого о моем прибытии.

    Джейк Харгрив усердно набивает мою голову разнообразными знаниями, треплется о целях великой миссии. Я залез в самую адскую прорву, а он чешет про экологию и сообщества насекомых. Я смотрю на небо цвета грязной серы, а он щебечет про эволюцию и коралловые рифы. Он предупреждает: я в самом улье, заразы тут до фига и больше, следует быть «крайне осторожным».
    Да видел я уже тысячи и тысячи умерших от заразы на улицах этого города, и наплевать мне на осторожность. И еще три раза – на споры и заразу. Ну только увижу гадов этих головоногих, порву в клочья, пока могу держать в руках оружие, пока есть патроны – разнесу вдрабадан!
    Господь меня услышал – тут будто вся гребучая осьминожья рать собралась.
    Я еще из ума не выжил, лоб в лоб не лезу – здесь полно охотников, стреляющих по-снайперски и скачущих, как блохи. А еще есть тяжеловесы, которым нипочем прямое попадание осколочной гранаты. Я прячусь, бегу от укрытия к укрытию, стреляю на бегу, петляю. Но завелся по-настоящему. Вот упал передо мной покалеченный топтун – и я не достреливаю скотину, а поднимаю его над головой и с маху разбиваю вдребезги о его же машинерию. Иногда схвачу, запущу руку через дыру в броне и выдираю, к черту, полупрозрачную серую слизь. Иногда стреляю, иногда луплю винтовкой, будто дубиной.
    Все на одно лицо, каждый новый топтун – копия предыдущего, новый охотник – будто воскресший старый. Не знаю, клоны они или роботы с конвейера – а может, Н-2 намеренно сглаживает различия, чтоб моя совесть, бог упаси, не пошевелилась, чтоб не отмечал, кого завалил, а кого нет. Но попадается наконец тяжеловес, не похожий на прочих. Валиться упорно не хочет, не отстает, лезет упрямо. Ковыляет хромой коровой, но умудряется не попасть под мои ракеты, и бронебойные пули его почему-то не берут.
    Клянусь тебе, Роджер, потолочный кот мне судия – этот урод в такой же злобе на меня, как я на него. Видел, как я кладу его приятелей, как редеют ряды. И он не чирикает и не свиристит, как остальные цефы, – он ревет. Я с легкостью его обгоняю, он едва тащится, ну, я как заяц в сравнении с черепахой… Спасибо, Роджер, я знаю, кто выиграл то самое состязание, очень хорошо знаю. Но всякий раз, как я оставляю тварь за спиной, она умудряется оказаться впереди, всегда оказывается между мною и