Скачать fb2
Сотворение мира

Сотворение мира

Аннотация

    Роман современного классика Гора Видала — увлекательное, динамичное и крайне поучительное эпическое повествование о жизни Кира Спитамы, посла Дария Великого, очевидца многих событий классической истории.


Гор Видал Сотворение мира

    Посвящается
    Томасу Прайору Гору (1870–1949)

Предисловие автора

    Люди V в. до н. э. Индией называли персидскую провинцию на реке Инд, а государство Цинь было всего лишь одним из множества воюющих между собой княжеств на территории современного Китая[1]. Ради ясности я использовал в книге название Индия не только для обозначения долины Ганга, но и тех стран, которым теперь нравится называть себя Пакистан и Бангладеш. Название Китай я использую для описания государств, находящихся в данный период между реками Хуанхэ и Янцзы. По мере возможности я пользовался современными названиями и именами. Средиземное море, например, или Конфуций; с другой стороны, многострадальный Афганистан и не менее многострадальный Иран я предпочитаю называть их древними названиями Бактрия и Персия.
    Для обозначения расстояний я использовал принятые нынче мили. Что касается дат, то повествователь старается соотносить их со временем, когда он начал диктовать свой ответ на выступление Геродота (еще не получившего почетного титула «отец истории»), — будем считать, что случилось это вечером 20 декабря 445 г. до н. э.

КНИГА I
ГЕРОДОТ УСТРАИВАЕТ ЧТЕНИЕ В АФИНСКОМ ОДЕОНЕ

1

    Я слепой. Но не глухой. Из-за этакой неполноты моего несчастья мне пришлось вчера шесть часов кряду слушать одного самозваного историка, чьи описания событий, которые афинянам нравится называть Персидскими войнами, столь абсурдны, что будь я помоложе и не столь стеснен в своих поступках, то поднялся бы со своего места и устроил скандал на все Афины вместо ожидаемого от меня ответа.
    Правду о Греческих войнах знаю я, а не он. Ему-то откуда знать? Откуда греку знать правду? А я большую часть жизни провел при персидском дворе и даже теперь, на семьдесят пятом году своего пребывания на земле, все еще служу Великому Царю, как служил его отцу — моему дорогому другу Ксерксу, а до того его героическому отцу, даже среди греков известному как Дарий Великий.
    Когда мучительное чтение закончилось — у нашего «историка» очень тусклый и монотонный голос, а жесткий дорический акцент делает его вовсе малопривлекательным, — мой восемнадцатилетний племянник Демокрит поинтересовался, не хочу ли я остаться и поговорить с этим человеком, злословящим против Персии.
    — Это не было бы лишним, — заключил он свою речь. — Все на тебя смотрят. Они знают, что персидского посла подобное чтение должно немало разозлить.
    Здесь, в Афинах, Демокрит изучает философию. Это значит, что он обожает всяческие споры. Запиши, запиши, Демокрит. В конце концов, это по твоей просьбе я диктую отчет, как и почему начались Греческие войны. Упомяну я в нем всех — в том числе и тебя. Так на чем я остановился? Ах да, Одеон.
    Я улыбнулся проницательной улыбкой слепого, как некий поэт охарактеризовал улыбку тех, кто не может видеть. Нельзя сказать, что сам я, пока был зрячим, уделял много внимания слепым. Да разве и мог я предполагать, что доживу до старости, а тем более до слепоты, постигшей меня три года назад, когда сетчатку затянула белая пелена и все для меня погрузилось во мрак.
    Последнее, что я видел, — это смутные черты собственного лица в полированном серебряном зеркале. Произошло это в Сузах, во дворце Великого Царя. Сначала я подумал, что комната заполняется дымом. Но время было летнее — очаг не разжигают. Еще мгновение я продолжал различать себя в зеркале, но потом и я сам, и что бы то ни было другое навсегда исчезло во тьме.
    В Египте врачи делают операцию и снимают эту пелену, но я слишком стар для путешествия в Египет. Кроме того, я уже достаточно повидал. Разве не я смотрел на священный огонь — олицетворение Ахурамазды, Мудрого Господа? Я видел Персию, и Индию, и далекий Китай. Ни один из ныне живущих столько не путешествовал.
    Я отвлекся. У стариков всегда так. Мой дед в свои семьдесят пять мог говорить часами, поминутно перескакивая с одной темы на другую. Речь его была совершенно бессвязной. Но моим дедом был Зороастр, пророк Истины; и подобно Единому Богу, которому служил, он держал в уме одновременно все грани сущего. В результате — речи его крайне воодушевляли, если удавалось понять, о чем он говорит.
    Демокрит хочет записать, что случилось, когда мы вышли из Одеона. Прекрасно. Его же пальцы и устанут. Голос мне не изменяет, как и память… По крайней мере, вчерашнее я еще помню.
    Когда Геродот из Галикарнаса закончил свое описание поражения персов при Саламине тридцать четыре года назад, раздались оглушительные хлопки. Между прочим, акустика в Одеоне ужасная. Очевидно, не я один считаю новый музыкальный зал не слишком удачным. Даже лишенные музыкального слуха афиняне понимают, что в их драгоценном Одеоне что-то не так. Его недавно соорудили в невиданно короткий срок по приказу Перикла, оплатившего все деньгами, выделенными ему другими городами на оборону Афин. Это не что иное, как каменная копия шатра Великого Царя. Шатер этот попал в руки грекам во время поражения персов в последнюю греческую кампанию. Греки сначала подчеркнут свое презрение к нам, а потом нам же подражают.
    Когда Демокрит вывел меня в вестибюль этого музыкального зала, со всех сторон послышалось:
    — Посол! Персидский посол!
    Гортанные звуки их речи поражали меня, как черепки, на которых афиняне время от времени пишут имена тех, кому случается обидеть сограждан или кто просто надоел. Получивший наибольшее число голосов на этих выборах — или, точнее, «отбраковке» — на десять лет изгоняется из города. Счастливец.
    Вот некоторые из замечаний, что я расслышал по пути к выходу:
    — Готов поспорить, не очень-то ему понравилось услышанное!
    — Он ведь брат Ксеркса?
    — Нет, он маг.
    — Это еще что такое?
    — Персидский жрец. Они едят змей и собак.
    — И вступают в кровосмесительную связь со своими сестрами, матерями и дочерьми.
    — А с братьями, отцами, сыновьями?
    — Главкон, опомнись!
    — Маги всегда слепые. Так положено. А это его внук?
    — Нет. Любовник.
    — Вряд ли. Персы не такие, как мы.
    — Да. Они проигрывают сражения. А мы нет.
    — Тебе-то откуда знать? Ты еще не родился, когда мы загнали Ксеркса обратно в Азию.
    — А мальчишка смазливый.
    — Он грек. Так принято. Варваров для этого не берут.
    — Он из Абдеры. Внук Мегакреона.
    — Мидофила! Подонка земли!
    — Богатого подонка. Мегакреону принадлежит половина серебряных рудников во Фракии.
    У меня осталось два относительно хорошо сохранившихся чувства — осязание и обоняние, так вот, ничего, кроме жилистой руки Демокрита, которую крепко сжимал в своей, я не осязал. Но вот запахи, о! Летом афиняне не слишком часто моются. Зимой — а на этой неделе самый короткий в году день — зимой они не моются вообще, а их пища состоит только из лука и вяленой рыбы, запасенной еще с гомеровских времен.
    Меня толкали, дышали в лицо, оскорбляли. Как посол Великого Царя, я, конечно, сознаю, что положение мое в Афинах не только опасно, но и в высшей степени двусмысленно. Опасно, потому что в любой момент этот непостоянный народ может запросто созвать свое собрание, где каждый гражданин мужского пола имеет право не только высказать свое мнение, но, хуже того, еще и проголосовать. Выслушав одного из множества продажных невменяемых городских демагогов, граждане могут расторгнуть священный договор, как это уже случилось четырнадцать лет назад, когда они послали экспедицию для завоевания персидской провинции Египет. Экспедиция окончилась полным провалом. Эта авантюра оказалась вдвойне постыдной, поскольку шестнадцать лет назад в Сузы прибыло афинское посольство с наказом заключить с Персией вечный мир. Возглавлял его Каллий, богатейший из афинян. Договор был составлен по всем правилам. Афины признавали суверенитет Великого Царя над греческими городами в Малой Азии. Взамен Великий Царь согласился держать персидский флот вдали от Эгейского моря и так далее и тому подобное. Договор был длинный. Часто думаю, что во время составления этого договора я и повредил себе глаза. Определенно, белая пелена опустилась на них в те месяцы переговоров, когда мне приходилось перечитывать каждое слово, написанное чиновниками.
    После разгрома греков в Египте в Сузы прибыло новое посольство. Великий Царь был великолепен. Он словно и не заметил, что афиняне, вторгшись в нашу провинцию, нарушили договор. Он только тепло отозвался о своей дружбе со Спартой. Афиняне пришли в ужас. Они боялись Спарты, и правильно делали. Через несколько дней сошлись на том, что соглашение, не соблюдавшееся ни той ни другой стороной, снова вступает в силу, а в доказательство доверия к своим афинским рабам — так Великий Царь назвал их — он посылает в Афины Кира Спитаму, ближайшего друга и наперсника своего отца Ксеркса, то есть меня.
    Не то чтобы я очень обрадовался. Никогда не думал, что последние годы жизни проведу в этом холодном и ветреном городе среди таких же холодных и ветреных людей. С другой стороны, — и это я говорю только для твоих ушей, Демокрит… А вообще-то, можешь использовать сей комментарий по своему усмотрению и к собственной выгоде, когда я умру… Думаю, это вопрос нескольких дней, судя по жгущей меня лихорадке и приступам кашля, что делает диктовку утомительной и для тебя, и для меня. Я потерял мысль.
    С другой стороны… Да. С тех пор как моего дорогого друга убили и на престол вступил его сын Артаксеркс, положение мое в Сузах стало не совсем ловким. Великий Царь был милостив ко мне, но слишком многое связывает меня с предыдущим царствованием, чтобы новые люди при дворе могли полностью мне доверять. Тем малым влиянием, которое еще у меня осталось, я обязан своему происхождению.
    По мужской линии я последний живой внук Зороастра, пророка Единого Бога, Ахурамазды — по-гречески, Мудрого Господа. С тех пор как полвека назад Великий Царь Дарий перешел в зороастризм, царская фамилия всегда с почтением относилась к нашей семье, отчего я чувствовал себя самозванцем. В конце концов, дедов не выбирают.
    У дверей Одеона меня остановил Фукидид, угрюмый человек средних лет, возглавляющий в Афинах, с тех пор как умер Кимон, его знаменитый тесть, консервативную партию. В результате Фукидид оказался единственным соперником Перикла, лидера демократической партии. Политические определения здесь не очень точны. Вожди обеих группировок — аристократы. Но некоторые благородные граждане — как вышеупомянутый Кимон — предпочитают класс богатых землевладельцев, другие же — как Перикл — заигрывают с городской чернью, чье печально известное собрание, которое Перикл всеми силами укрепляет, продолжает дело его же политического наставника Эфиальта, лидера радикалов, убитого лет двенадцать назад при таинственных обстоятельствах. Естественно, в убийстве обвинили консерваторов. Если они в самом деле причастны, их можно поздравить. Чернь не может править городом, а тем более империей. Определенно, будь мой отец греком, а мать персиянкой, а не наоборот, я бы примкнул к консервативной партии, хотя эта партия никогда не могла перестать запугивать народ Персией. Несмотря на любовь Кимона к Спарте и ненависть к нам, мне жаль, что я не был с ним знаком. Все здесь говорят, что его сестра Эльпиниса характером напоминает брата. Она чудесная женщина и мой верный друг.
    Демокрит учтиво напоминает, что я снова отвлекся. Я же напоминаю ему, что после многочасового слушания Геродота не могу больше следовать логике и рассуждать последовательно. Он прыгает как кузнечик от события к событию. Я просто перенял его манеру.
    С Фукидидом мы побеседовали в вестибюле Одеона.
    — Надеюсь, запись всего, что мы тут услышали, будет отослана в Сузы.
    — Почему бы и нет? — Я был туп и вежлив, как примерный посол. — Великий Царь обожает сказки. У него страсть ко всяким небылицам.
    Очевидно, мне не хватило тупости. Чувствовалось, что Фукидид и прочие консерваторы недовольны. Вожди афинских партий редко появляются в свете из страха быть убитыми. Демокрит говорит, что если увидишь шумную толпу, среди которой маячит изображение зеленого лука со стрелкой или алой луны, то в первом случае толпа состоит из сторонников Перикла, а во втором — Фукидида. Возбужденные горожане разделились между луком и осенней луной.
    Сегодня как раз день алой луны. По некоторым причинам лук со стрелкой на чтениях в Одеоне отсутствовал. Неужели Перикл устыдился акустики в своем строении? Впрочем, я забылся: стыд — чувство, неизвестное афинянам.
    Ныне Перикл со своей кликой художников и каменщиков строит храм Афины в Акрополе, грандиозное сооружение взамен убогому строению, дотла сожженному персидским войском тридцать четыре года назад, — факт, на котором Геродот предпочитает не задерживаться.
    — Ты хочешь сказать, почтенный посол, что прослушанное нами — неправда?
    Фукидид держался нагло. Пожалуй, он был пьян. Нас, персов, обвиняют в пьянстве из-за ритуального употребления хаомы, но я никогда не видел перса, напившегося до такого состояния, как порой афиняне. Нужно тем не менее признать: афинянин никогда не напивается так, как спартанец. Мой старый друг спартанский царь Демарат говорил, что спартанцы не пили неразбавленного вина до тех пор, пока кочевники с севера вскоре после опустошения Дарием их родной Скифии не прислали в Спарту посольство. Согласно Демарату, именно эти скифы научили спартанцев пить вино без воды. Я этой истории не верю.
    — То, что мы услышали, мой дорогой юный друг, всего лишь одна из версий событий, что произошли еще до твоего рождения и, подозреваю, еще до рождения этого историка.
    — Но осталось немало тех, кто помнит день, когда персы подошли к Марафону, — раздался старческий голос у моего локтя.
    Демокрит не узнал его обладателя, но такие голоса здесь слышатся повсюду. По всей Греции незнакомые друг с другом люди определенного возраста приветствуют друг друга вопросом: «А где был ты, когда Ксеркс подошел к Марафону?» — и затем обмениваются ложью.
    — Да, — сказал я, — еще есть те, кто помнит те далекие дни. И я, увы, один из них. Ведь Великий Царь Ксеркс и я — ровесники. Будь он сейчас жив, ему было бы семьдесят пять. Когда он взошел на престол, ему было тридцать четыре — пик жизни. Хотя ваш историк только что сообщил, что Ксеркс, когда сменил Дария, был неуравновешенным юнцом.
    — Малозначащая деталь… — начал было Фукидид.
    — …но типичная для труда, который в Сузах вызовет такой же восторг, как пьеса Эсхила под названием «Персы». Я сам перевел ее Великому Царю, и он нашел восхитительным аттическое остроумие и фантазию автора.
    Все это, конечно, ложь: Ксеркс пришел бы в ярость, узнай он, до какой степени его самого и его мать окарикатурили на забаву афинской черни.
    Я взял себе за правило никогда не реагировать на оскорбления варваров. К счастью, злейшие оскорбления меня минуют, греки приберегают их друг для друга. Большая удача для всего остального мира, что друг друга они ненавидят куда сильнее, чем иноземцев.
    Прекрасный пример: когда ранее восхваляемый драматург Эсхил проиграл приз ныне восхваляемому Софоклу, он был настолько взбешен, что бежал из Афин на Сицилию, где и принял вполне достойную для себя смерть. Один орел в поисках чего-нибудь твердого, чтобы разбить черепаху, которую нес в когтях, принял лысину автора «Персов» за валун и с роковой точностью выронил свой груз.
    Фукидид намеревался продолжить и устроить безобразную сцену, но Демокрит вдруг подтолкнул меня вперед с криком:
    — Дорогу послу Великого Царя!
    И мне дали дорогу. К счастью, мои носилки дожидались совсем рядом с портиком. Мне повезло, что я снял дом, построенный еще до того, как мы сожгли Афины. Хотя он и не столь претенциозен, но кое в чем удобнее тех домов, что строят ныне богатые афиняне. Обычно, чтобы вдохновить честолюбивых архитекторов, нужно спалить дотла их родной город. Теперь, после великого пожара, Сарды гораздо роскошнее, чем были во времена Креза. Хотя я никогда не видел прежних Афин — и, само собой, не могу видеть новых, — говорят, что частные дома здесь по-прежнему строят из необожженного кирпича, прямых улиц мало, а широких вовсе нет, что новые общественные здания напоминают роскошные времянки — как пресловутый Одеон.
    Теперь по большей части дома строят в Акрополе, на скале цвета львиной шкуры, по поэтическому сравнению Демокрита, и эта скала нависает не только над большей частью города, но и над моим домом. В результате зимой — а сейчас зима — солнце у нас бывает не больше часа.
    Однако скала имеет свою прелесть. Мы с Демокритом часто к ней ходим. Я ощупываю рухнувшие стены. Слушаю болтовню каменщиков. Вспоминаю великолепную династию тиранов, живших в Акрополе, пока их не изгнали из города, как изгоняют всех истинно благородных людей. Я знал последнего, благородного Гиппия. Он часто бывал в Сузах, при дворе, в дни моей молодости.
    Ныне главная достопримечательность Акрополя — дома и храмы с изображениями богов. Люди делают вид, что поклоняются им. Говорю «делают вид», потому что в моем понимании, несмотря на основательный консерватизм, проявляющийся у афинян в сохранении формы древностей, в сущности, все они атеисты. Как недавно с опасной гордостью сказал один из моих греческих родственников, человек есть мера всех вещей. Похоже, в глубине души афиняне искренне верят, что так оно и есть. В итоге, как это ни парадоксально, они исключительно суеверны и строго наказывают тех, кто, по их мнению, проявляет неуважение к святыням.

2

    Кое-что из сказанного мною вчера за ужином стало для Демокрита неожиданностью. Теперь он просит не только рассказать правду о Греческих войнах, но и хочет записать мои воспоминания об Индии и Китае, о моих встречах с мудрецами Востока и тех стран, что еще восточнее. Ему кажется это еще важнее. Он собирается записать все, что я запомнил. Гости за трапезой просят меня не менее настоятельно. Однако подозреваю, они просто стараются прослыть учтивыми.
    Сейчас мы сидим во дворе перед домом. Как раз настал час, когда светит солнце. День прохладный, но не холодный, и я ощущаю на лице тепло солнечных лучей. Мне хорошо, потому что я одет по-персидски. Все части тела, кроме лица, закрыты, даже не занятые ничем руки я спрятал в рукава. Естественно, на мне шаровары — этот предмет одежды вечно выводит греков из себя.
    Наши понятия о скромности очень забавляют греков. Их ничто так не радует, как любование собственными обнаженными юношами. Слепота избавляет меня от лицезрения не только резвящихся юнцов, но и от вида похотливых мужчин, за ними наблюдающих. Однако, посещая женщин, афиняне держатся скромно. Женщины здесь расфуфырены, как знатные персиянки, но безвкусно, нет тех украшений, ярких цветов.
    Я диктую по-гречески, поскольку всегда свободно говорил на ионийском диалекте. Моя мать Лаис — гречанка из Абдеры. Она дочь Мегакреона, прадеда Демокрита. Поскольку Мегакреон владеет богатыми серебряными рудниками, а ты его потомок по мужской линии, ты гораздо богаче меня. Да-да, запиши это. Ты ведь часть моего повествования, столь незрелого и малозначительного. И, кроме всего прочего, ты ворошишь мою память.
    Вчера я ужинал с носителем факела Каллием и софистом Анаксагором. Демокрит каждый день проводит многие часы в разговорах с Анаксагором. У греков это называется образованием. В мое время у нас под образованием понимали заучивание священных текстов, изучение математики, обучение музыке, стрельбе из лука…
    Скакать верхом, владеть луком, говорить правду — вот что такое образование по-персидски. Демокрит напоминает мне, что почти то же самое можно сказать о греках. Почти — за исключением слова «правда». Юноша знает наизусть ионийца Гомера, еще одного слепца. Но похоже, в последние годы традиционные подходы к образованию отвергнуты — Демокрит говорит: дополнены, — появился новый сорт людей, называющих себя софистами. Теоретически всякий софист искушен в том или ином искусстве. На практике же многие местные софисты не способны ни к какому делу. Просто они очень лукавы в своих речах, и очень трудно определить, чему же они, собственно, учат, поскольку только спрашивают обо всем на свете, кроме денег. Но следят, чтобы городская молодежь им хорошо платила.
    Среди этой почтенной публики Анаксагор, считай, лучший. Он говорит просто и хорошо пишет на ионийском диалекте. Демокрит читал мне его книгу «Физика». Хотя я многого там не понял, но восхищаюсь дерзостью этого человека. Он попытался объяснить все сущее посредством тщательного рассмотрения видимого мира. Я еще слежу за ходом его мысли, пока он описывает видимое, но, когда берется за невидимое, я совершенно теряюсь. Он верит, что в природе нет пустоты. Верит, что все пространство чем-то обязательно заполнено, даже если мы не в состоянии это что-то увидеть — как ветер, например. Особенно интересно (и совершенно безбожно) он рассуждает о рождении и смерти.
    «У греков, — пишет он, — неверная концепция возникновения и исчезновения. Ничто не появляется и не исчезает, но существует смешение и разделение существующих частиц. Следовательно, следует говорить о рождении как о соединении и об умирании как распаде».
    Это еще куда ни шло. Но что такое «существующие частицы»? Что их собирает вместе и разъединяет? Как и когда они были сотворены? И кто их сотворил? Для меня есть лишь один достойный рассмотрения вопрос — сотворение мира.
    В ответ Анаксагор вводит понятие «разум».
    «В начале все частицы, от бесконечно малых до бесконечно больших, находились в покое. Потом „разум“ их упорядочил. Затем эти частицы (что за частицы? где они? откуда взялись?) начали вращение».
    Одним из величайших предметов является раскаленный камень, который мы зовем Солнцем. Еще в юности Анаксагор предсказал, что рано или поздно от Солнца оторвется кусок и упадет на землю. Двадцать лет назад это подтвердилось. Весь мир видел, как часть Солнца, прочертив по небу огненную дугу, упала поблизости от Эгоспотамии, во Фракии. Когда раскаленный кусок остыл, оказалось, что это просто обломок бурого камня. На следующее утро Анаксагор стал знаменитостью. Нынче его книгу читают повсюду. Подержанная копия стоит на Агоре драхму.
    Перикл пригласил Анаксагора в Афины и назначил ему содержание, которого хватает на жизнь самому софисту и его семье. Излишне говорить, что консерваторы ненавидят Анаксагора почти так же, как Перикла. Когда они хотят досадить последнему как политику, начинают обвинять Анаксагора в святотатстве, непочтении к богам и прочей расхожей нелепице… Нет, нет, не такой уж нелепице, поскольку Анаксагор в самом деле атеист, как и все остальные греки, но в отличие от них он не лицемерит. Это серьезный человек. Он много думает о природе Вселенной, а без познания Мудрого Господа действительно нужно много думать, чтобы хоть что-нибудь понять.
    Анаксагору около пятидесяти. Он иониец из города Клазомены, маленький и толстенький человечек, во всяком случае так говорит Демокрит. Анаксагор происходит из состоятельной семьи. После смерти отца он отказался заниматься политикой и управлять завещанным имуществом. Его больше интересовало наблюдение за природой. Он отрекся от наследства в пользу дальних родственников и ушел из дому. Когда я спросил, интересуют ли его хоть немного земные дела, он ответил: «О да, очень интересуют!» — и указал на небо. Я прощаю ему этот характерный для греков жест. Все они любят порисоваться.
    Пока мы ели первое блюдо — копченую рыбу (к слову сказать, не такую уж и копченую, она скорее была сырой), — Анаксагор все любопытствовал, как мне понравилась история Геродота. Я несколько раз порывался ответить, но старик Каллий не давал и рта раскрыть. Нужно отнестись к Каллию снисходительно, поскольку наш незримый мирный договор, разумеется, очень популярен среди афинян. По сути дела, всегда остается опасность, что в один прекрасный день соглашение будет расторгнуто и мне придется уехать. Предполагаю, что мой статус посла будет уважен и меня не предадут смерти. Вообще, греки не чтят послов. Однако, как соавтор соглашения, Каллий является моим защитником.
    Он еще раз описал Марафонскую битву. Мне уже надоела греческая версия этого инцидента. Разумеется, Каллий сражался с доблестью Геракла.
    — Я не был обязан сражаться. Я хочу сказать, что я потомственный носитель факела и отправляю службу на мистериях великой богини Деметры. В Элевсине. Но ведь вам все это известно?
    — Разумеется, Каллий. Мы же в некотором роде коллеги. Помните? Я ведь тоже потомственный — как вы это назвали? — носитель факела.
    — Вы? — У Каллия плохая память на только что услышанное. — Ах да, конечно, поклонение огню. Да, это все очень интересно. Вы должны позволить мне увидеть ваш ритуал. Слышал, на это стоит взглянуть. Особенно как архимаг глотает огонь. Ведь вы и есть архимаг, верно?
    — Конечно. — Я больше не пытаюсь объяснить грекам разницу между магами и последователями Зороастра. — Но огонь мы не глотаем. Мы его питаем. Огонь — это посланник Мудрого Господа. Огонь напоминает нам также о судном дне, когда каждому придется пройти через море расплавленного металла — вроде как на Солнце, если теория Анаксагора соответствует действительности.
    — А что потом?
    Хотя Каллий потомственный жрец, он очень суеверен. Это странно. Потомственные жрецы обычно склонны к атеизму. Они слишком много знают.
    Я ответил ему традиционно:
    — Если ты служил Истине и отвергал Ложь, то не ощутишь кипящего металла. Ты просто…
    — Понятно. — Каллий прервал меня и, как испуганная птица, перепорхнул на другую тему. — У нас примерно то же. Но все равно я бы хотел посмотреть, как вы глотаете огонь. Естественно, на наши мистерии я допустить вас не могу. Как вам известно, их нелегко постичь. И я не могу вам рассказать о них. Разве лишь одно: ты снова родишься, поскольку до конца прошел свой путь. То есть если до конца прошел свой путь. И когда умрешь, сможешь избежать… — Каллий запнулся. Птица села на сук. — Как бы то ни было, я сражался при Марафоне, хотя мне полагалось быть в жреческом облачении, — сами понимаете, я всегда должен носить его. Как жрец или как воин, но я убил в тот день причитающуюся мне часть персов…
    — И нашел в канаве золото.
    Каллий утомил Анаксагора, как и меня, но Анаксагор имеет то преимущество, что не обязан его терпеть.
    — Молва сильно исказила эту историю. — Каллий вдруг стал стремиться к точности. — Мне случилось захватить пленного, который из-за вот этой ленты на голове принял меня за стратега или царя. Поскольку он говорил только по-персидски, а я только по-гречески, объясниться мы не могли. Я не мог сказать, что занимаю лишь одно положение — являюсь носителем факела. К тому же мне было всего семнадцать или восемнадцать, и он мог бы и сам понять, что я ничего из себя не представляю. Но он не понял и указал мне место на берегу реки — а вовсе не в канаве, — где спрятал ларец с золотом. Естественно, ларец этот я взял себе. Законная военная добыча.
    — А что стало с хозяином этого золота?
    Все Афины знают, и Анаксагор тоже, что Каллий тут же и убил того перса, а деньги вложил в вино, оливковое масло и морские перевозки. Сейчас он богаче всех в Афинах. Ему непомерно завидуют. В Афинах все чему-нибудь да завидуют, даже отсутствию предмета для зависти.
    — Я отпустил его. Естественно.
    Врет Каллий очень непринужденно. За глаза его зовут Каллий-разбогатевший-в-канаве.
    — Золото было выкупом. Естественная вещь в сражении. Между греками и персами такое случается каждый день, вернее, раньше случалось. Теперь с этим покончено — и все благодаря нам с вами, Кир Спитама! Весь мир будет вечно нам благодарен.
    — Мне хватит и нескольких лет.
    Во время перемены блюд к нам присоединилась Эльпиниса. Это единственная женщина в Афинах, которая обедает с мужчинами, когда захочет. Она пользуется тем, что приходится женой богачу Каллию и сестрой великолепному Кимону, сестрой, а заодно и вдовой. Прежде чем выйти за Каллия, она жила с братом как с мужем, приводя этим в трепет афинян. Последнее говорит о незрелости греков как нации: они еще не понимают — когда братья женятся на сестрах, великие фамилии становятся еще более великими. По сути дела, каждый суть половина единого и, соединившись в браке, каждый удваивает свою значительность.
    Про Эльпинису также говорят, что на самом деле она, а не Кимон, руководила партией консерваторов.
    Кроме того, она оказывает сильное влияние на своего племянника Фукидида. Эта женщина вызывает восхищение и страх. С ней приятно проводить время. Высокая, как мужчина, Эльпиниса обладает сокрушительной красотой — моим информатором выступает Демокрит, он в свои восемнадцать лет так внимательно всех рассматривает, что от его пристального взора не ускользнет ни один седой волос. Эльпиниса говорит с мягким ионийским акцентом, который я так же люблю, как не люблю жесткий дорийский. Самого меня научила греческому моя мать, она из Ионии.
    — Я веду себя неприлично — знаю, но ничего не могу поделать. Обедать одной в кругу мужчин — какое бесстыдство! Как милетская гетера — разве что не играю и не пою.
    Гетерами здесь называют изысканных проституток. Хотя в греческих городах женщины не пользуются большими правами, случаются варварские отклонения от правил. Когда я в первый раз присутствовал на играх в одном малоазийском городе, меня удивило, что незамужних девушек поощряли посещать игры в гимнасиях — пусть оценят своих будущих мужей в голом виде. А замужним женщинам смотреть на игры запрещалось по вполне разумной причине: не стоит присматривать замену законному супругу. В консервативных Афинах женам и девицам редко разрешают выходить из дому, а уж посещать игры и подавно. Но Эльпиниса — исключение.
    Я слышал, как важная дама устраивается на ложе подобно мужчине — женщинам в тех редких случаях, когда они делят трапезу с мужчинами, полагается скромно сидеть в кресле или на табурете. Но Эльпинисе наплевать на обычаи. Она ведет себя так, как ей нравится, и никто не смеет ее упрекнуть — в глаза. Как сестра Кимона, жена Каллия и тетка Фукидида, она первая дама в Афинах. Эльпиниса часто бестактна и, как правило, не скрывает своего презрения к Каллию, который от нее без ума.
    Я все не могу решить насчет Каллия, дурак он или нет. Пожалуй, у него и без найденного в канаве сокровища хватило бы ума сделать состояние. Но его практичность в делах перечеркивается совершенной наивностью во всех остальных областях жизни. Когда его двоюродный брат — благородный, честный, бескорыстный (насколько это возможно для афинянина) государственный муж Аристид жил в бедности, Каллия упрекали в том, что он-де не помогает своему родственнику и его семье.
    Осознав угрозу своей репутации, Каллий упросил Аристида рассказать на собрании, как часто он отказывался от предложенных ему денег. Благородный Аристид в точности исполнил просьбу. Каллий поблагодарил его, но денег так и не дал. В итоге теперь его считают не только скупердяем, но и совершенным лицемером. Аристид же прославился своей справедливостью и беспристрастностью. Не знаю почему. Чувствую огромные пробелы в своих знаниях этого города и его политической истории.
    Прошлой ночью Эльпиниса заполнила один из них:
    — У нее родился сын. Сегодня утром. Он в восторге.
    Он и она, произнесенные с особым выражением, всегда означают гетеру Аспазию и ее любовника стратега Перикла. Консервативного Каллия это очень позабавило.
    — Значит, сына придется продать в рабство. Так гласит закон.
    — Закон так не гласит, — возразил Анаксагор. — Мальчик рожден свободным, поскольку его родители свободны от рождения.
    — Это не согласуется с новым законом, на котором Перикл сам же настаивал и вынудил собрание принять. Там ясно сказано: если мать иностранка или отец иностранец… Я хочу сказать, не афиняне…
    Каллий запутался. Анаксагор поправил его:
    — Чтобы быть гражданином Афин, необходимо, чтобы оба родителя были афинянами. Раз Аспазия родом из Милета, ее сын не может считаться афинским гражданином и занимать государственные должности. Но он не раб, так же как его мать и как остальные иностранцы.
    — Ты прав, а Каллий заблуждается. — Эльпиниса быстро все расставляет по своим местам. Она напоминает мне мать Ксеркса, старую царицу Атоссу. — Но, как бы там ни было, меня радует, что Перикл сам настоял перед собранием на принятии подобного закона. Теперь этот закон лишает афинского гражданства его же сына.
    — Но у Перикла есть другие сыновья. От законной жены.
    Каллия все еще глубоко задевает — или он только делает вид, — что много лет назад жена его старшего сына бросила мужа, чтобы выйти за Перикла, разбив тем самым две семьи.
    — Плохие законы должны работать против тех, кто их принял, — произнесла Эльпиниса, словно цитируя чье-то изречение.
    — Так сказал Солон? — спросил я.
    Солон — это легендарный мудрец, афиняне часто его цитируют.
    — Нет. Так сказала я. Люблю цитировать себя. Я не отличаюсь скромностью. Так кто же будет царем на нашем ужине?
    Как только убирают второе блюдо, у афинян принято выбирать ведущего, который, во-первых, решает, сколько воды добавлять в вино — малое количество воды означает фривольную вечеринку, — и, во-вторых, выбирает тему беседы. Затем царь по мере возможности руководит беседой.
    Мы выбрали Эльпинису. Она назначила три доли воды на одну вина. Намечалась серьезная дискуссия. И в самом деле, состоялось опасное обсуждение природы Вселенной. Я говорю «опасное», потому что существует местный закон, — нашлось место для законов! — запрещающий не только занятия астрономией, но и всяческие рассуждения о природе небес и звезд, Солнца и Луны, мироздания.
    Древняя религия утверждает, что два величайших небесных светила — это божества, уважительно называемые Аполлон и Диана. Как только Анаксагор заводит речь, что Солнце и Луна — просто огромные раскаленные камни, вращающиеся в небесах, он подвергается риску быть обвиненным в святотатстве. Однако надо сказать, что те из афинян, кто способен размышлять, только и делают, что размышляют об этих предметах. Но существует постоянная опасность, что кто-нибудь из врагов обвинит тебя перед собранием в святотатстве, и если на этой неделе тебя за что-то невзлюбили, то могут и приговорить к смерти. Афиняне не перестают удивлять меня.
    Но прежде чем нам затронуть опасную тему, Эльпиниса поинтересовалась моим мнением о выступлении Геродота в Одеоне. Я старательно избегал защищать политику Великого Царя по отношению к грекам, — как можно! — но упомянул про ужас, с каким выслушал клевету на нашу царицу-мать. Вопреки тому, что Геродот счел уместным поведать публике, Аместрис не дала ни малейшего повода говорить о себе как о кровожадной мегере. Когда он рассказал, что незадолго до описанных событий царица заживо сожгла нескольких персидских юношей, зрители содрогнулись от восторга. На самом деле все было совсем не так. После убийства Ксеркса некоторые знатные фамилии подняли смуту. Когда порядок был восстановлен, сыновей восставших казнили, как водится. Магический ритуал требует выставить мертвые тела напоказ перед народом, пока они не начнут разлагаться, но, как верная последовательница Зороастра, Аместрис отвергла магов и приказала похоронить казненных юношей. Это был рассчитанный политический шаг, еще раз демонстрирующий победу Зороастра над поклонниками демонов.
    Я рассказал о безупречной верности Аместрис ее мужу Великому Царю, о ее героическом поведении во время его убийства, о ее предусмотрительности и уме, проявленных в борьбе за трон для сына.
    Эльпиниса пришла в восторг:
    — Мне надо было стать персидской дамой. Очевидно: в Афинах я пропадаю зря.
    Каллий был неприятно удивлен:
    — Ты и так слишком свободна. Не уверен, что даже в Персии найдется женщина, которой бы позволяли возлежать на ужине рядом с мужчинами, распивать с ними вино и вести кощунственные речи. Тебя просто заперли бы в гареме.
    — Нет, я водила бы в бой войска, как эта — как ее звали? — из Галикарнаса. Артемизия? Вы должны приготовить ответ Геродоту, — обратилась она ко мне.
    — И рассказать нам обо всех ваших путешествиях, — добавил Каллий. — Обо всех восточных странах, что вам довелось повидать. Торговые пути… Это действительно может оказаться весьма полезным. Как добраться, например, до Индии и Китая.
    — Но важнее торговых путей теории о сотворении мира, которые вы там узнали.
    Нелюбовью к торговле и политике Анаксагор отличается ото всех остальных греков.
    — И вы должны записать учение вашего деда Зороастра. Всю жизнь слышу о Зороастре, но никто мне так и не объяснил, кто он такой и что он в действительности считал природой всего сущего.
    Последовавшую дискуссию оставлю Демокриту записать самостоятельно. Я запомнил лишь, что Каллий, как и следовало ожидать, объявил о своей вере во всех богов. А иначе как же ему удалось трижды победить на Олимпийских играх в гонках колесниц? Впрочем, он ведь носитель факела на Элевсинских мистериях Деметры.
    Эльпиниса придерживалась учения скептиков. Она любит очевидность, то есть ей нужны убедительные аргументы. Для греков в словах важна лишь убедительность. Они мастера так подбирать слова, что совершенно немыслимые вещи звучат правдоподобно.
    Как всегда, Анаксагор держался скромно. Он говорит как «просто любопытствующий». Хотя этот упавший с неба камень подтвердил его теорию о природе Солнца, Анаксагор после этого стал еще скромнее, поскольку «так много еще осталось узнать!».
    Демокрит спрашивал его о пресловутых частицах, которые всюду и которые невозможно увидеть.
    После третьей чаши разбавленного вина Анаксагор сказал:
    — Все в мире есть сочетание и разделение вечно существующих частиц. Ничто создать невозможно и уничтожить тоже ничего нельзя.
    — Конечно, — заметил я. — Ничто — оно и есть ничто и не существует по определению. Естественно, его нельзя создать.
    — Слово «ничто» неудачно? Тогда скажем «все». Представим все как бесконечное множество мельчайших частиц, которые и составляют все сущее. Тогда во всем есть все.
    — В это поверить гораздо труднее, чем в то, что, скорбя по своей дочери, Деметра спускается в царство Аида и забирает с собой весну и лето, — сказал Каллий и забормотал молитву, как приличествует высокому жрецу на Элевсинских мистериях.
    — Я не сравниваю, Каллий. — Анаксагор всегда очень тактичен. — Но ты ведь признаешь, что в миске с чечевицей нет ни одного волоса.
    — Будем надеяться, — вставила Эльпиниса.
    — А обрезков ногтей? Осколков костей?
    — Я согласен с моей женой. То есть надеюсь, что никакие из названных предметов не смешались с чечевицей.
    — Прекрасно. Я тоже согласен. Мы также согласимся, что как ни рассматривай зернышко чечевицы, в нем нет ничего, кроме самого зернышка. То есть в нем нет человеческих волос, костей, крови и кожи.
    — Определенно нет. Но сам я все равно не люблю чечевицу, как и всякую крупу, впрочем.
    — Это потому, что Каллий на самом деле пифагореец, — заметила Эльпиниса.
    Пифагорейцы запрещают членам своей секты есть любые семена, так как те содержат переселяющиеся человеческие души. Это индийское воззрение каким-то образом подхватили пифагорейцы.
    — Не в том дело, просто я не очень хорошо вижу.
    Каллий счел, что пошутил.
    — Если человек будет питаться одной чечевицей, — настаивал на своем Анаксагор, — и невидимой влагой, у него все равно будут расти волосы, ногти, кости, сухожилия. Таким образом, все составляющие человеческого тела как-то присутствуют в чечевице.
    Остальную часть беседы, интересной и поучительной, Демокрит запишет для себя, не для меня.
    Каллий с Эльпинисой ушли первыми. После их ухода Анаксагор, подойдя к моему ложу, произнес:
    — Я некоторое время не смогу приходить к вам. Вы понимаете…
    — Мидофильство?
    Греки называют мидофилами тех, кто благоволит к персам и их собратьям мидийцам.
    — Да.
    У меня это вызвало скорее раздражение, чем тревогу.
    — Эти люди не могут трезво взглянуть на вещи. Не желай Великий Царь мира, я не был бы послом в Афинах, а командовал войском.
    Сказав это, я поступил не очень мудро. Сказалось вино.
    — Перикл популярен. Я его друг. К тому же я приехал из города, когда-то принадлежавшего Великому Царю. Так что рано или поздно меня обвинят в мидофильстве. Ради Перикла я надеюсь, что это случится не скоро.
    Совсем молодым Анаксагор сражался при Марафоне на нашей стороне. Мы никогда не касаемся этого эпизода в его жизни. В отличие от меня, у него нет ни малейшего интереса к политике. И поэтому его непременно используют, чтобы насолить Периклу.
    — Лучше будем надеяться, что обвинение минует вас, — сказал я. — Иначе они приговорят вас к смерти.
    Анаксагор издал короткий вздох, что можно было истолковать как смешок.
    — Путь в царство Аида одинаков, где бы и когда бы ты его ни начал.
    Тут я задал самый беспощадный из греческих вопросов, впервые сформулированный не слишком трезвым и рассудительным автором «Персов»:
    — Не лучше ли человеку вообще не рождаться?
    — Разумеется нет, — последовал мгновенный ответ. — Стоит пожить хотя бы для того, чтобы изучать небо.
    — Я, к несчастью, его не вижу.
    — Тогда чтобы слушать музыку. — Анаксагор никогда не теряет темы. — Все равно Перикла обвиняют в том, что за восстанием в Эвбее стоят спартанцы. Так что нынче врагом Афин выступает Спарта, а не Персия. — Анаксагор понизил голос до шепота: — Когда я сказал стратегу, что пойду вечером сюда, он попросил извиниться перед вами. Он хочет как-нибудь принять вас, но за ним постоянно следят.
    — Такова афинская свобода.
    — Есть города и похуже, Кир Спитама.
    Уже когда он направился к выходу, я спросил:
    — А где были эти мельчайшие частицы до того, как разум привел их в движение?
    — Везде.
    — Это не корректный ответ.
    — Возможно, но и вопрос не был корректен.
    Я рассмеялся:
    — Вы напомнили мне одного мудреца, которого я встретил на Востоке. Когда я спросил его, как возник мир, он дал невразумительный ответ. На мое замечание, что в его ответе нет смысла, он сказал: «Бессмысленные вопросы предполагают соответствующие ответы».
    — Мудро, — неуверенно заметил Анаксагор.
    — Но почему, по какой причине разум привел их в движение?
    — Потому что такова внутренняя природа разума.
    — Это можно доказать?
    — Доказано, что Солнце — это камень, столь быстро вращающийся, что загорелся. Раньше оно должно было где-то покоиться, иначе к настоящему времени уже сгорело бы, как тот кусок, когда упал на землю.
    — Тогда почему вы не можете согласиться со мной, что разум, приведший все частицы в движение, принадлежал Мудрому Господу, чьим пророком был Зороастр?
    — Вы должны больше рассказать мне о Мудром Господе и что он говорил вашему деду. Возможно, Мудрый Господь и есть тот разум. Кто знает? Я не знаю. Вы должны рассказать мне о нем.
    Анаксагор показался мне очень любезным. Он не торопится с выводами, как большинство софистов. Я подумал о своем родственнике Протагоре. Он обучает юношей так называемой морали, и они платят ему за обучение. Он богатейший софист в греческом мире — так говорят другие софисты, а уж им ли не знать.
    Много лет назад я встретил Протагора в Абдере. В один прекрасный день он пришел в дом к моему деду, принес дрова. Это был симпатичный молодой человек с живым умом. Позднее он каким-то образом получил образование. Не думаю, что ему помог дед, хотя и был очень богат. Протагор не появлялся в Афинах уже несколько лет. Говорят, он дает уроки в Коринфе — городе, переполненном вольнодумными и нечестивыми молодыми бездельниками, как считают афиняне. Демокрит восхищается нашим родственником и предложил мне прочитать одну из его многочисленных книг. Я отказался от такого удовольствия. Хотя не прочь встретиться с этим человеком снова. Перикл тоже обожает Протагора.
    Не считая одной короткой встречи со стратегом, я больше ни разу не был в той части города, где живет Перикл. И потом, как вчера вечером сказал Анаксагор, за Периклом всегда следят. Хотя он фактический правитель Афин, его тем не менее могут обвинить на собрании в мидофильстве или атеизме — или даже в убийстве своего политического наставника Эфиальта.
    Демокрит считает этого великого мужа тупым. Правда, он восхищается Аспазией. Недавно его стали принимать у нее в доме, где постоянно живет с полдюжины прелестных милетских девиц.
    Поскольку я диктую Демокриту, то не имею возможности изложить свой взгляд на подобающее молодому человеку поведение в обществе. Он уверяет меня, что Аспазия, несмотря на свой солидный возраст — ей двадцать пять, — еще прекрасно выглядит. И бесстрашна — тоже неплохо, потому что в этом беспокойном городе хватает страхов, особенно для метеков — так здесь называют иностранцев, — а она из Милета да еще любовница человека, которого ненавидят исконные аристократы и их многочисленные прихлебатели. И ко всему еще окружила себя блистательными мужчинами, не верящими в богов.
    В настоящее время один полоумный прорицатель угрожает обвинить Аспазию в святотатстве. Если он исполнит свое обещание, ей грозит реальная опасность. Но по словам Демокрита, при упоминании об этом прорицателе Аспазия только хохочет. Разливает вино. Дает советы музыкантам. Слушает сплетни. Проводит время с Периклом и его новорожденным сыном.

3

    Вначале был огонь. Все сущее казалось объятым пламенем. Мы выпили священной хаомы, и мир представлялся нам вечным и светлым, как само пламя на алтаре.
    Бактрия. Мне семь лет. Я стою рядом со своим дедом Зороастром. В одной руке у меня ритуальный пучок прутьев, и я смотрю…
    Только я начал вспоминать тот страшный день, как раздался стук в дверь. Поскольку слуг никогда не бывает на месте, Демокрит открыл сам и впустил софиста Архелая с одним из его учеников, молодым каменщиком.
    — Его арестовали!
    У Архелая голос громче, чем у любого из слышанного мною греков. Это значит — самый громкий голос в мире.
    — Анаксагора, — пояснил молодой каменщик. — Его арестовали за оскорбление святынь.
    — И за мидофильство, — гремит Архелай. — Вы должны что-то предпринять!
    Я сохраняю любезность:
    — Но поскольку в Афинах я представитель Мидии, не думаю, что мои слова могут повлиять на собрание. Скорее наоборот.
    Архелай, однако, думает иначе. Он хочет, чтобы я обратился к властям и заявил, что после заключения мирного договора Великий Царь ничего не замышлял против греков. И раз между Персией и Афинами царит мир, Анаксагора нельзя обвинять в мидофильстве. Этот довод показался мне довольно простодушным, как и сам Архелай.
    — К сожалению, одно из условий договора — он не должен обсуждаться публично.
    — Перикл имеет право его обсуждать. — Голос эхом разносился по двору.
    — Право имеет, — подтвердил я. — Но не будет. Дело тут довольно деликатное. Кроме того, даже если бы договор можно было обсуждать, афиняне все равно могут признать Анаксагора виновным в мидофильстве или в чем угодно, как им заблагорассудится.
    — Совершенно верно, — согласился со мной ученик.
    Молодого каменщика зовут Сократ. Если верить Демокриту, он сколь безобразен, столь и умен, то есть необычайно. Прошлым летом по рекомендации Демокрита я нанял его подлатать фасад дома, так он так напортачил, что теперь в стене с дюжину новых трещин, через которые свистит ледяной ветер. В итоге переднюю комнату мне пришлось освободить как нежилую. Сократ предложил все переделать, но боюсь, что если он еще поорудует тут своим мастерком, то глиняный дом просто рухнет нам на голову. Как работник он просто удивляет. Штукатуря стену, он может вдруг на минуту замереть, уставившись куда-то вверх и прислушиваясь к некоему духу внутри себя. Когда я спросил Сократа, о чем ему поведал этот дух, он просто рассмеялся и ответил:
    — Он любит лишь задавать вопросы.
    Некомпетентность этого духа поразительна.
    Но пожалуй, неунывающий Сократ такой же никудышный софист, как и каменщик.
    Архелай согласился, что, раз консерваторы не смеют напасть на Перикла, они должны довольствоваться обвинением его друга. Но я не согласился на его предложение выступить перед собранием и объявить о несостоятельности обвинения в мидофильстве.
    — С чего бы им меня слушать? — спросил я. — Кроме того, главное обвинение заключается в оскорблении святынь, и в этом он действительно виновен. Как и ты, Архелай. Как и я, в глазах обвиняющей его толпы. Кто выдвинул обвинение?
    — Лисикл, торговец баранами.
    Это имя ударило мне в уши, как морской прибой. Лисикл — грубый надоедливый тип, он старается нажить капитал, служа Фукидиду и консерваторам.
    — Тогда все предельно очевидно, — сказал я. — Фукидид нападет на Анаксагора и его друга Перикла. Перикл примется защищать Анаксагора — и свою администрацию.
    — А вы?..
    — Я не стану вмешиваться. — Ничто не могло поколебать моего решения. — Мое положение здесь весьма шатко, если не сказать большего. Когда консерваторы решат, что пришла пора начать новую войну с Персией, меня приговорят к смерти — если время не опередит ваших политиков.
    Я выразительно кашлянул, но потом не смог остановиться. Я действительно нездоров.
    — А что будет после вашей смерти? — вдруг очень неучтиво спросил Сократ.
    Разинутым ртом я хватал воздух; казалось, прошла вечность, пока мне удалось вдохнуть.
    — Прежде всего, меня уже не будет в Афинах.
    — Но вы верите, что продолжите существование в другом образе?
    Молодого человека искренне заинтересовало, что я об этом думаю, точнее, что думают по этому поводу последователи Зороастра.
    — Мы верим, что все души созданы Мудрым Господом при сотворении мира. Значит, они рождены однажды, и только однажды. Хотя на Востоке верят, что душа рождается и умирает, снова рождается и снова умирает в другом образе — и так тысячи и тысячи раз, снова и снова.
    — Такого же мнения придерживается Пифагор, — сказал Сократ. — Когда мы с Архелаем были в Самосе, то встретили одного из старейших учеников Пифагора. Он говорил, что его учитель вынес свое учение из Египта.
    — Нет, — твердо возразил я, сам не знаю почему, — ведь я ничего не знаю о Пифагоре.
    Архелай начал терять терпение:
    — Все это прекрасно, почтенный посол, но остается факт: нашего друга арестовали.
    — Остается также факт, что люди умирают, — хладнокровно заметил Сократ, — а что происходит или не происходит с живущим в теле сознанием — представляет большой интерес.
    — Что нам делать?
    Казалось, Архелай сдерживает обуревающие его слезы. В юности он учился у Анаксагора.
    — Не стоит спрашивать у меня, — ответил я. — Лучше сходите к стратегу Периклу.
    — Мы ходили. Его нет дома. Его нет в доме правительства. Его нет у Аспазии. Он исчез.
    В конце концов Архелая удалось выпроводить. Анаксагор же тем временем томится в тюрьме, и на ближайшем собрании Фукидид выступит против него с обвинением. Допускаю, что Перикл возьмет на себя его защиту.
    Я сказал «допускаю», потому что сегодня рано утром спартанское войско пересекло границу и вступило в Аттику. Стратег Перикл вывел войска на боевые позиции, и война, которую так долго ожидали, наконец началась.
    У меня мало сомнений в ее исходе — Афины проиграют. Демокрит расстроен. Я толкую ему, что не вижу разницы, кто победит. Мир не рухнет. Как ни смотри, между Спартой и Афинами нет больших различий. И спартанцы, и афиняне — греки.
    Я объясню тебе, Демокрит, то, чего не успел рассказать твоему другу, когда он спросил, что будет после смерти. Освободившись от тела, душа возвращается к Мудрому Господу. Но сначала она должна пройти по мосту избавления. Те, кто в жизни следовал Истине, пройдут в дом радости и счастья. Кто следовал Лжи — то есть служил брату-близнецу Мудрого Господа, Ахриману, олицетворяющему зло, — окажутся в доме Лжи и испытают всевозможные мучения. В конечном счете, когда Мудрый Господь сокрушит зло, все души станут как одна.
    Демокрит хочет знать, зачем Мудрый Господь вначале сотворил Ахримана. Это хороший вопрос, и мой дед ответил на него раз и навсегда. В момент сотворения Мудрый Господь сказал своему брату-близнецу:
    — Ни наши мысли, ни наши деяния, ни наше сознание, ни души никогда не придут к согласию.
    Демокрит говорит, что это не ответ. А я скажу, что это глубже, чем ответ. Ты недоволен, что я не объяснил, зачем он создал злого брата. Но оба появились одновременно. Кто создал их? Ты очень по-гречески дотошен. Дай мне объяснить.
    В момент сотворения было только бесконечное время. Но затем Мудрый Господь решил устроить Ахриману ловушку. Он взялся выделить в бесконечном времени период долгого владычества. Человеческая раса попала туда, как муха в кусок янтаря. Когда этот период закончится, Мудрый Господь повергнет своего брата-близнеца, и весь мрак будет поглощен светом.
    Демокрит хочет знать, зачем Мудрому Господу все эти хлопоты. Почему он допустил существование зла? Потому, Демокрит, что у него не было выбора. Ты спрашиваешь, чей же это был выбор? Я потратил жизнь в поисках ответа на этот вопрос, я задавал его Госале, Будде, Конфуцию и многим другим мудрецам на Востоке и в странах, что еще восточнее.
    Устраивайся поудобнее, Демокрит. У меня много воспоминаний, и я дам волю своей памяти. Пока мы в этом доме со сквозняками ждем прихода спартанцев, надеюсь, у нас хватит времени. Я начну с самого начала и расскажу тебе все, что знаю о сотворении этого мира, а также и всех других миров. И объясню, почему существует зло и почему оно не существует.

КНИГА II
В ДНИ ВЕЛИКОГО ЦАРЯ ДАРИЯ

1

    Вначале был огонь. Все сущее казалось охваченным пламенем. Мы выпили священной хаомы, и мир предстал нам вечным и светлым, как само пламя на алтаре.
    Бактрия. Мне семь лет. Я стою рядом с моим дедом Зороастром. В одной руке у меня ритуальный пучок прутьев, и я внимательно смотрю, как Зороастр зажигает на алтаре огонь. Когда взошло солнце и пламя ярко разгорелось, маги затянули один из тех гимнов, что передал Зороастру сам Ахурамазда, Мудрый Господь. На тридцатом году жизни мой дед попросил Мудрого Господа указать ему раз и навсегда, как человеку жить праведно и достичь истинного существования. И это чудо случилось.
    Мудрый Господь явился Зороастру. Ахурамазда рассказал ему, что именно человек и все человечество должны делать, чтобы очиститься до того, как подойдет к концу время долгого владычества. Поскольку Мудрый Господь огнем осветил путь Истины, которому мы должны следовать, чтобы Ложь не победила нас, Зороастр и те, кто придерживается истинной религии, разжигают священный огонь в месте, куда не проникают солнечные лучи.
    Я и сейчас вижу огонь на алтаре, освещающий ряд золотых кувшинов со священной хаомой. Слышу, как маги поют гимн, прославляя Мудрого Господа. Помню ту ноту, на которой они прервали пение, когда с Севера к нам явилась смерть.
    Мы пели строки о конце мира: «Когда все люди в один голос громко вознесут мольбу Мудрому Господу, и в это время он подведет итог всему сотворенному им, и у него не останется больше дел…»
    Хаома возымела свое действие, моя душа и мое тело стали существовать как бы отдельно друг от друга, и поэтому я не совсем четко помню, что именно произошло. Помню характерную дрожь дедовых рук, когда он в последний раз поднес к губам кувшин с хаомой. Я просто преклонялся перед ним. Да и кто не благоговел перед Зороастром? Он казался мне непомерно высоким. Но я тогда был ребенком. Позднее я понял, что дед был среднего роста и склонен к полноте.
    Помню, что в свете огня завитки его белой бороды казались золотыми. Помню, что в свете огня его кровь казалась жидким золотом. Да, я помню, помню, как сейчас, убийство Зороастра у огненного алтаря.
    Как это случилось?
    Провинция Бактрия лежит у северо-восточной границы империи. Столица провинции находится не только на полпути между Персией и Индией, но также между северными разбойными племенами и теми древними цивилизациями, чьи владения простираются до южных морей.
    Хотя уже несколько недель ходили слухи, что северные племена вышли в поход, к защите Бактры никто не готовился. Наверное, люди чувствовали себя в безопасности под властью сатрапа Бактрии Гистаспа, отца Великого Царя. Бактрийцы думали, что ни одно племя не посмеет напасть на город отца Дария. Они ошиблись. Когда Гистасп с войском ушел в Сузы, туранцы обрушились на Бактру. Что они не успели разграбить, то сожгли.
    Стоя перед огненным алтарем, мы ничего не знали, пока внезапно и бесшумно не появились туранцы. Громадные люди со светлыми волосами, красными лицами и голубыми глазами. Когда пребывающие в трансе маги наконец заметили их, они в страхе возопили и попытались было убежать, но тут же были зарублены. Кувшины разбились, и золотая хаома смешалась с более темным золотом крови.
    Демокрит интересуется, что такое хаома. Я и сам не знаю, что это. Только магам, то есть потомственным жрецам, дозволено готовить хаому, а я не маг. Знаю только, что в основе этого священного одухотворяющего снадобья лежит трава, растущая высоко в горах Персии и напоминающая, как мне говорили, ту, что у вас зовется ревенем.
    За прошедшие годы каких только историй не насочиняли про смерть Зороастра! Поскольку он твердо и последовательно выступал против старых божеств, богов-демонов, поклонники этих злых духов верят, что демоны и убили пророка Мудрого Господа. Это ерунда. Эти белобрысые скоты с Севера просто грабили и жгли богатый город. Они и не подозревали, кто такой Зороастр.
    Я не двинулся с места, где стоял в начале ритуала, и пучок прутьев так и остался зажатым у меня в руке. Думаю, на меня все еще действовала хаома.
    Зороастр же, не обращая внимания на убийц и не отрывая глаз от пламени на алтаре, продолжал обряд. Боюсь, что я хоть и не двинулся с места, но в огонь уже перестал смотреть, как того требует ритуал.
    Я зачарованно смотрел на бесчинство, творившееся вокруг. Благодаря хаоме я не испытывал страха. Горящие желтым пламенем соседние дома вдруг показались мне сказочно прекрасными. Тем временем Зороастр поддерживал священный огонь на алтаре. Губы под белой бородой в последний раз спросили:
    — Прошу тебя, Господь, скажи мне правду: кто из говорящих со мной праведен, а кто порочен? Кто из двоих? Сам я служу Злу или Зло отделяет меня от спасения? Как мне не…
    Зороастр упал на колени. Скоро семьдесят лет, как я рассказываю о том, что произошло потом, и иногда я сам себе кажусь школьником, бесконечно повторяющим вызубренный, но так и не понятый текст.
    Но иногда во сне я снова вижу это пламя, чувствую запах дыма, смотрю, как туранский воин, высоко подняв мощной рукой топор, вдруг с силой опускает его на шею Зороастра. Пенясь, полилась золотая кровь, старческие губы продолжали шептать молитву, а варвары с тупым любопытством смотрели на моего деда. Зороастр возвысил голос, и я до сих пор слышу каждое его слово. Обычно он задает Мудрому Господу ритуальные вопросы, но на этот раз сам Мудрый Господь заговорил устами своего порока:
    — Поскольку Зороастр отверг Ложь и заключил в объятия Истину, Мудрый Господь благословляет его вечной жизнью до окончания вечного времени, и так же будет с теми, кто последует за Истиной.
    Туранский топор опустился снова. Зороастр пал ничком на алтарь и благоговейно прижал к груди то, что осталось от сына Мудрого Господа, — горящие угли.
    Меня бы тоже зарубили, если бы один из магов не успел унести меня. К счастью, он слишком поздно выпил хаомы и сохранил ясность сознания, благодаря чему я и спасся. Мы провели ночь на дымящихся развалинах городского базара.
    Перед рассветом варвары ушли, забрав с собой добычи сколько смогли унести. Все остальное сожгли, кроме городской цитадели, где нашли убежище моя мать и кое-кто из родственников.
    Последующие дни я запомнил плохо. Сатрап Гистасп поспешил вернуться в город. По пути он захватил в плен множество туранцев. Мать говорила, мне показывали пленных, чтобы я опознал убийцу Зороастра. Но я не смог. Как бы то ни было, я ничего об этом не помню. В то время от действия хаомы я находился между явью и грезами. Помню пленных туранцев, посаженных на кол за разрушенными городскими воротами.
    Через несколько недель Гистасп отвез нас с матерью в Сузы, к царскому двору, где нас встретили не очень-то приветливо. По сути дела, если бы не Гистасп, очень сомнительно, что я остался бы жив и смог насладиться минутами почтенной старости в этом городе — жемчужине среди городов, в который я никогда не чаял попасть, а тем более жить в нем.
    Демокрит думает, что Афины великолепны. Но Демокрит никогда не видел цивилизованного мира. Надеюсь, когда-нибудь ты совершишь путешествие туда и изменишь свой греческий взгляд на вещи. Демокрит уже три месяца рядом со мной. Я стараюсь просветить его. Он старается просветить меня. Но мы сходимся в том, что, когда я умру — надо думать, довольно скоро, — ему следует отправиться на Восток. И между тем он слишком грек, слишком афинянин. Запиши это, Демокрит.
    Я любил старого Гистаспа. Несмотря на мои малые годы, он обращался со мной как со взрослым. Он относился ко мне как к святому — к семилетнему-то мальчишке! Правда, я был последним, кто слышал предсмертные слова Зороастра — первые слова, произнесенные через человеческие уста самим Мудрым Господом. В результате те маги, что следуют Истине и противостоят Лжи, до сих пор считают меня несколько не от мира сего. С другой стороны, я не являюсь настоящим наследником Зороастра, несмотря на все попытки доброжелателей — и недоброжелателей — сделать меня верховным жрецом.
    Демокрит напоминает, что я так и не объяснил, что же такое маг. Определенно, Геродот во время своего нескончаемого чтения в Одеоне много присочинил на этот счет.
    В Мидии и Персии магами называют потомственных жрецов, как в Индии их называют брахманами. У всех арийских племен, кроме греков, есть каста жрецов. Хотя греки сохранили арийский пантеон богов и арийские ритуалы, наследование жреческого сана они утратили. Не знаю, как это получилось, но в данном случае они оказались мудрее нас, или им просто повезло.
    Персидский обычай требует, чтобы все религиозные обряды выполнялись магами. Это доставляет массу неудобств. Хотя большинство магов вовсе не последователи Зороастра, обычай обязывает их прислуживать на наших священных ритуалах. Мой дед изо всех сил пытался обратить их от поклонения демонам к единобожию, но всех его стараний не хватило, и сегодня хорошо, если хотя бы каждый десятый маг следует Истине. Остальные служат Лжи.
    Отец мой был третьим, младшим сыном Зороастра. В Скифском походе он, как начальник конницы, сражался бок о бок с Великим Царем Дарием. В сражении на Дунае отца ранили, и он вернулся домой в Бактру, где и умер. Я был тогда слишком мал и не помню его. Мне говорили, что он был очень смуглым и темноволосым, как все Спитамы, с яркими глазами цвета оникса и магическим голосом пророка. Во всяком случае, так говорит моя мать, Лаис. Она гречанка…
    Демокрит удивляется, что я говорю о ней в настоящем времени. Я сам удивлен. Но это факт — Лаис жива и живет на острове Фасос, прямо напротив прибрежного города Абдеры, где она родилась в семье греков-ионийцев.
    Отец Лаис был верноподданным Великого Царя — презрительной клички «мидофил» тогда еще не употребляли, потому что все греческие города в Малой Азии и множество вдоль Геллеспонта и на Фракийском побережье исправно платили дань Великому Царю. Беда пришла позже, по вине афинян.
    Демокрит хочет знать, сколько Лаис лет и как она вышла замуж за моего отца. Начну со второго вопроса. Они встретились вскоре после восхождения Дария на престол. Это было смутное время — вспыхивали восстания в Вавилоне, Персии, Армении. Дарию нужны были деньги, войска, союзники. И он послал моего отца к блестящему двору Поликрата, самосского тирана.
    Много лет Поликрат был союзником египетского фараона, противника Персии. Но, увидев что Египет больше не может противостоять нашему войску, принял — или притворился, что принял, — нашу сторону.
    Задачей моего отца было получить от Поликрата деньги и корабли. Переговоры были долгими и мучительными. Каждый раз, когда проносился слух, что Дарий потерпел поражение, отцу приказывали покинуть Самос. Но когда отец уже собирался вступить на палубу отходящего судна, прибывал гонец: пожалуйста, вернитесь. Тиран только что посоветовался с оракулом, и… Другими словами, Дарий не разбит, а одержал победу.
    Во время этих нелегких переговоров отцу очень помогал Мегакреон из Абдеры, владелец многочисленных серебряных рудников во Фракии. Мегакреон был верным другом Персии и мудрым советчиком ненадежному Поликрату. Он был также отцом одиннадцатилетней Лаис. Когда мой отец попросил ее руки, Мегакреон с радостью дал свое согласие. В отличие от Дария. Тот не одобрял смешанные браки, хотя сам из политических соображений несколько раз и заключал их.
    В конце концов Дарий согласился, но при условии, что мой отец немедленно подыщет, по крайней мере, одну жену-персиянку. Но так получилось, что отцу не пришлось жениться ни на ком из персидских дам, да и вообще больше ни на ком. В тот же месяц, когда я родился, он умер. Лаис было тогда тринадцать лет… так что сейчас ей около восьмидесяти восьми. Это ответ на твой первый вопрос.
    Лаис благополучно живет на Фасосе в доме с видом на Абдеру. Это значит, что на дом вечно дует северный ветер. Но она не мерзнет. Она похожа на скифов, даже с виду. Рыжие волосы — или раньше были, — голубые глаза, как у меня. Или были у меня, пока не выцвели.
    На этот раз меня сбил ты, Демокрит, а не мои собственные мысли.
    Так о чем я говорил? Между Бактрией и Сузами. Между старой жизнью и новой.
    Ночь. Эта сцена как будто у меня перед глазами. Я только что вошел в шатер к Гистаспу, сатрапу Бактрии и Парфии. Гистасп казался мне древним, как мой дед, а ведь ему было тогда не более пятидесяти пяти. Это был приземистый, коренастый и очень энергичный человек с высохшей правой рукой. Еще в юности в одном из сражений ему прорубили мышцы до кости.
    Гистасп сидел на походном сундуке. По обеим сторонам от него пылали факелы. Когда я собрался упасть перед сатрапом ниц, он здоровой рукой усадил меня на табурет.
    — Кем ты хочешь стать?
    Он говорил с детьми — или, по крайней мере, со мной — так же прямо, как со всеми остальными, в том числе и со своим сыном — Великим Царем.
    — Думаю, воином.
    Я серьезно не задумывался над этим. Я только знал, что не хочу быть жрецом. Учти, жрецом, а не магом. Хотя все маги рождались жрецами, не все жрецы были магами. Определенно, мы, Спитамы, не маги. Я должен также подчеркнуть, что с самого детства меня утомляли религиозные церемонии, а от постоянного заучивания священных текстов болела голова. Иногда мне казалось, что вместо головы у меня кувшин, до краев наполненный священными гимнами. Жители Китая, кстати, считают, что человеческая душа находится не в голове, а в животе. Несомненно, это объясняет, почему они так заботятся о всякой стряпне и сервировке стола. Это также объясняет, почему память у них настолько превосходит нашу: информация хранится не в голове, которая не меняется в размерах, а в растущем животе.
    — Воином? Что ж, почему бы и нет? Тебя отправят в придворную школу, где ты будешь учиться вместе со своими сверстниками. И если ты проявишь способности в стрельбе из лука и прочем…
    Голос Гистаспа прервался. Он очень легко терял мысль. Я привык к его нескончаемым речам и долгим паузам.
    В ожидании, когда он продолжит, я бесцельно уставился на один из факелов. Гистасп счел это знамением.
    — Видишь? Ты не можешь оторвать глаз от сына Мудрого Господа. Естественно.
    Я быстро отвел взгляд. Несмотря на свои семь лет, я понимал, что последует за этими словами. Так и случилось.
    — Ты внук величайшего из людей, когда-либо ступавших по земле. Разве ты не хочешь последовать по его стопам?
    — Да. Хочу. Я пытаюсь. — Я умел прикидываться маленьким жрецом, чем и пользовался. — Но я также хочу служить Великому Царю.
    — Нет более высокой цели для живущих на земле — кроме тебя. Ты не такой, как все. Ты был там. В храме. Ты слышал голос Мудрого Господа.
    Хотя мне посчастливилось, если можно так выразиться, присутствовать при убийстве Зороастра — и это вызывало во мне постоянный интерес ко всем следующим Истине и отвергающим Ложь, — иногда мне кажется, что жизнь моя была бы куда проще, родись я в обычной знатной персидской семье, не осененной божеством. Я всегда чувствую себя самозванцем, когда один из магов целует мне руку и спрашивает, что именно сказал Мудрый Господь. Конечно, я верую. Но я не фанатик. И к тому же меня никогда не удовлетворяло объяснение Зороастра — если это можно назвать объяснением, — откуда возник Мудрый Господь. Что было до него? Я проехал всю землю в поисках ответа на этот вопрос вопросов. Демокрит хочет знать, нашел ли я его. Подожди.
    Наверное, доля ионической крови от Лаис сделала меня более скептичным в делах религии, чем это принято среди персов, а тем более среди священного семейства Спитама. Но из всех ионийцев жители Абдеры наименее склонны к скептицизму. Есть даже старая поговорка, что быть тупее абдерца выше человеческих способностей. Похоже, фракийский воздух произвел отупляющий эффект на греческих колонистов, наших с Демокритом предков.
    Демокрит напоминает мне, что самый блистательный из греческих софистов — абдерец и наш двоюродный брат. Абдера также гордится величайшим из ныне живущих художников — Полигнотом, который расписал длинный портик на рыночной площади, Агоре, здесь, в Афинах. Я его никогда уже не увижу.
    Гистасп снова выразил свое почтение моему деду. Он говорил и не переставал массировать свою высохшую руку.
    — Это я спас его от магов. Нет, не совсем так. Зороастра спас Мудрый Господь. Я был лишь его орудием. — Гистасп завел старую песню, никогда ему не надоедавшую, я привык пропускать ее мимо ушей. — Когда Великий Царь Кир сделал меня сатрапом Бактрии, я был молод и верил всему, что говорили маги. Я поклонялся всем божествам, особенно Анахите и Митре. Я часто пил хаому для удовольствия, а не как священный напиток, и ни разу не пожертвовал снадобье Мудрому Господу, потому что не знал его. Потом в Бактру пришел Зороастр.
    Его прогнали из его родных Раг, и он отправился на восток, от города к городу. Но когда он начинал проповедовать Истину, маги прогоняли его дальше. Наконец он прибыл в Бактру. Маги молили меня изгнать его. Но мне стало интересно. Я заставил их спорить с Зороастром в моем присутствии. Беседовали они семь дней. Один за другим он опровергал их аргументы. Он выставил их богов демонами, пособниками Лжи. Он доказал, что есть лишь один творец — Мудрый Господь. Но рядом с ним существует и Ахриман — дух зла. Он есть Зло, с которым Истина никогда не смирится…
    Оглядываясь назад, теперь я вижу, что по своему темпераменту Гистасп был прирожденным магом или жрецом. Ему, а не мне следовало быть внуком Зороастра. Да по духу он и был им. Когда Гистасп принял учение моего деда, он приказал и всем бактрийским магам принять его. Официально они повиновались. Но втайне большинство до сих пор продолжают поклоняться демонам.
    Появление на сцене Зороастра напоминало землетрясение, что постигло тогда Спарту. Он говорил магам, что их боги — на самом деле злые духи. И их ритуалы — в частности, жертвоприношения — он счел не просто нечестивыми, но позорными. Он обвинил их в том, что они устраивают оргии под видом богослужений. Например, маги, поглощая священную хаому, рубили на части живого быка. Затем они оставляли себе те части жертвенного животного, что по праву принадлежат Мудрому Господу. Что и говорить, маги люто ненавидели Зороастра. Но благодаря Гистаспу бактрийским магам пришлось изменить свои обряды.
    Вспоминая сейчас ту сцену в шатре у Гистаспа, я начинаю понимать, какие надежды наряду с опасениями питал он насчет моего пребывания при дворе своего сына, Великого Царя.
    Несколькими годами раньше, с большой помпой, Дарий признал Мудрого Господа и его пророка Зороастра. Когда моего деда убили, Гистасп решил послать меня к Дарию как постоянное и зримое напоминание о Зороастре. Мне предстояло учиться, как будто я принадлежал к одной из шести знатнейших фамилий, которые помогли Дарию взойти на престол.
    — В Сузах ты найдешь много врагов, — говорил мне Гистасп, словно я был не ребенок, а умудренный государственный муж. — Большинство магов поклоняется демонам. И в частности, те, кто из древней Мидии. Они следуют Лжи. И пользуются влиянием при дворе. Мой сын слишком терпим к ним.
    Готовность Гистаспа покритиковать своего сына Дария всегда приводила в смятение старых персидских вельмож. Но ни он, ни Дарий не воспитывались при дворе. По правде говоря, главная ветвь царствующей династии Ахеменидов прервалась с убийством сына Кира Великого. Дальний родственник Ахеменидов, молодой Дарий, захватил трон с помощью Шести — и Мудрого Господа. Затем он пригласил Зороастра к себе в Сузы. Но Зороастр не уехал из Бактры. А уехал бы, может, и прожил бы дольше и я не подвергался бы в течение многих лет таким опасностям.
    Гистасп все так и сяк пристраивал свою высохшую руку.
    — Сын мой клянется, что следует Истине, а поскольку он перс, то лгать не может.
    Теперь, когда я заделался историком — или опровергателем историков, — должен заметить, что для нас, персов, нет ничего хуже лжи, в то время как для греков нет более изысканного удовольствия. Полагаю, это из-за того, что греки живут торговлей, а торговцы, конечно же, не могут быть честными. Знатным персам обычай запрещает что-либо покупать или продавать, и поэтому лгать они не умеют.
    Гистасп всегда сокрушался о недостатке религиозного рвения у сына:
    — Я понимаю, что Дарию приходится править более чем тысячей городов, и в каждом свои боги. Когда он восстановил наши храмы огня, твой дед радовался. Но когда он отстроил храм Бел-Мардука в Вавилоне, твой дед ужаснулся. И я тоже. Но мой сын считает, что раз он правит всеми землями, то должен и принимать все религии, какими бы отвратительными они ни были.
    Гистасп очень медленно провел рукой сквозь огонь факела рядом с собой — старый трюк магов.
    — Двор Великого Царя расколот на множество партий. Будь начеку. Служи только Великому Царю и Мудрому Господу. Каждая из главных жен имеет своих сторонников. Избегай их. При дворе избегай греков. Многие из них — тираны, изгнанные новоявленными демократиями. Они всегда стремятся втянуть моего сына в войну с другими греками. Это плохие люди, и они очень убедительно говорят. Поскольку твоя мать гречанка…
    Гистасп снова не закончил фразу. Он не любил мою мать за то, что она не персиянка, и он невзлюбил бы и ее сына, не придись этому полукровке услышать речь самого Мудрого Господа. Должно быть, это озадачило Гистаспа. Мальчик, наполовину грек, оказался избранным услышать голос Мудрого Господа. Поистине нелегко понять божественные пути. С этим согласны все.
    — Пока не подрастешь и не пойдешь в школу, будешь жить в гареме. Будь бдителен. Наблюдай за женами. Три из них имеют большое влияние. Самая старшая жена — дочь Гобрия. Дарий женился на ней, когда ему было шестнадцать. У них три сына. Старший — Артобазан. Он уже почти взрослый. Предположительно, после Дария унаследует трон он. Но Великого Царя очаровала Атосса, вторая жена, которая считается царицей, потому что она дочь Кира Великого. Поскольку она тоже родила Дарию трех сыновей, уже после того как он стал Великим Царем, то объявила, что старший из ее сыновей и есть законный наследник. И к тому же, будучи внуком Кира, мальчик в самом деле царственный. Его зовут Ксеркс.
    Так я впервые услышал имя человека, ставшего мне другом на всю жизнь. На всю его жизнь.
    Гистасп сурово взглянул на меня. Я поборол сонливость и постарался принять заинтересованный вид.
    — Атосса — одна из тех, кому ты должен понравиться, — сказал Гистасп, только что советовавший мне избегать всех жен и партий. — Но не заводи врагов среди прочих жен и их евнухов. Ты должен быть скрытным, как змея. Ради Мудрого Господа ты должен уцелеть. Это будет непросто. Гарем — нечестивое место. Астрологи, колдуньи, поклонники демонов — все виды порока находят отклик у женщин. И Атосса хуже многих. Она считает, что должна была родиться мужчиной и стать Великим Царем, как ее отец Кир. Но поскольку она все-таки не мужчина, то старается возместить это магией. Она устроила тайную часовню, где молится злой богине Анахите. Между Атоссой, с одной стороны, и магами, с другой, твоя жизнь будет нелегкой. Маги постараются обратить тебя ко Лжи. Но ты не поддавайся. Помни, что ты посланник Мудрого Господа на земле, что ты послан им наставить Сузы на путь истины, продолжить дело Зороастра, святейшего человека из когда-либо живших.
    Все это было чересчур для сонного ребенка, стремящегося поскорее вырасти и стать воином, потому что воинам не нужно столько учиться в школе, как магам и жрецам — или софистам.

2

    Морозным днем мы отправились в Сузы.
    Закутанный в шерсть, я ехал на верблюде рядом с матерью — я так и не научился любить этот способ передвижения. Верблюд — неприятное создание, его ход вызывает у человека точно такую же болезнь, как корабельная качка. По пути к городу мать непрестанно шептала про себя греческие заклинания. К слову сказать, Лаис — колдунья. Она призналась мне в этом через несколько лет жизни при дворе.
    — Я фракийская колдунья. Мы самые могущественные ведьмы на земле.
    Сначала я подумал, она шутит. Но она не шутила.
    — Ведь не умей я колдовать, — любила говорить она, — не уцелеть бы нам в Сузах.
    Возможно, в этом была ее заслуга. И все же, позволяя себе заниматься фракийскими таинствами, она ревностно продвигала своего сына как единственного пророка Мудрого Господа, являвшегося, конечно же, злейшим врагом всех тех злых демонов, которым она втайне поклонялась. Лаис — умная женщина.
    Уже светало, когда мы подъехали к реке Карун. Длинной вереницей караван неторопливо перешел по деревянному мосту, который стонал и прогибался. Вода внизу была скована льдом, а впереди в лучах солнца сверкал город Сузы. Я и не подозревал, что город может быть таким большим. Вся Бактра уместилась бы на одном базаре. Правда, большинство домов в Сузах — развалюхи, построенные из необожженного кирпича или — еще нелепее — вырыты прямо в земле и покрыты сверху пальмовыми листьями для защиты от палящего летнего зноя и леденящего зимнего холода. Но также правда и то, что построенный незадолго до того дворец Дария — самое великолепное здание в мире, ничто не идет с ним в сравнение. Воздвигнутый на холме, дворец царит над городом, как над Сузами царят покрытые снегом пики Загросских гор.
    Сузы лежат на окруженной со всех сторон горами плодородной равнине меж двух рек. Насколько помнят люди, город всегда был столицей Аншана — территории, подвластной сначала эламитам, потом мидийцам. На юго-западе Аншана находится Персидская возвышенность, где во главе местных племен стоял Кир Ахеменид, потомственный владыка Аншана. Когда Киру стало тесно в Аншане, он завоевал Мидию, и Лидию, и Вавилон. Его сын Камбиз завоевал Египет. В результате благодаря Киру и Камбизу, Дарию и его сыну Ксерксу, и его сыну, моему нынешнему господину Артаксерксу, весь мир от Нила до Инда принадлежит персам. От вступления на престол Кира до настоящих дней прошло всего сто семь лет, и так получилось, что большую часть этого удивительного века я жил, жил на свете и находился при персидском дворе.
    Летом в Сузах так жарко, что в полдень на улицах находят изжарившихся змей и ящериц. Но к этому времени двор переезжает на двести миль севернее, в Экбатану, где мидийские цари выстроили самый огромный в мире и, наверное, самый неприспособленный для жилья дворец. Это деревянное здание занимает больше квадратной мили в прохладной горной долине. В не очень жаркие месяцы Великий Царь обычно вместе с двором переезжал на двести миль восточнее, в древнейший и развратнейший из городов — Вавилон. Но позднее Ксеркс предпочел Вавилону Персеполь, и теперь двор зимует на исконных персидских землях. Старые придворные вроде меня очень тоскуют по томному и знойному Вавилону.
    У сузских ворот нас встречал «царево око». У царя в каждой из двадцати провинций — сатрапий — есть по меньшей мере одно такое «око». Эта должность — нечто вроде главного инспектора и представителя Великого Царя на местах. В обязанности встречавшего нас входило присматривать за членами царской фамилии. Он почтительно приветствовал Гистаспа и приставил к нам военный эскорт, необходимый в Сузах, поскольку улицы там столь запутанны, что новичок очень быстро потеряется — и зачастую навсегда, если его не сопровождает охрана.
    Меня восхитил обширный пыльный базар. Всюду, сколько хватало глаз, стояли шатры и навесы, а яркие флаги отмечали начало и конец каждого каравана. Здесь собрались купцы со всех стран света. Тут же были жонглеры, акробаты, заклинатели змей. Змеи раскачивались в такт пению дудочек, танцевали женщины, укутанные покрывалами, и женщины без покрывал, маги снимали чары, вырывали зубы, восстанавливали мужскую силу. Удивительные цвета, звуки, запахи…
    Дворец Дария находится на широкой прямой улице, отгороженный рядом огромных крылатых быков. Фасад дворца покрыт изразцами, изразцовый барельеф изображает победы Дария по всему свету. Эти искусно расписанные фигуры в натуральную величину сделаны прямо из кирпича. Хотел бы я увидеть что-либо подобное в греческом городе! Хотя фигуры похожи одна на другую — каждая в профиль, в древнем ассирийском стиле, — все же представляют они разных Великих Царей и разных приближенных.
    На западной стене дворца, напротив памятника какому-то давнишнему мидийскому царю, изображен мой отец при дворе Поликрата в Самосе. Отец держит свиток с печатью Дария и смотрит на Поликрата. За креслом тирана стоит знаменитый врач Демоцед. Лаис считает, что отец не похож на себя, но она не любит условности нашего традиционного искусства. Ребенком она любила смотреть за работой Полигнота у него в мастерской. Моя мать любит реалистичный греческий стиль. Я — не люблю.
    Дворец в Сузах тянется с востока на запад, и за его стенами скрыто три двора. Перед главными воротами «царское око» препоручил нас начальнику дворцовой стражи, который сопроводил нас в двор первый. Справа мы увидели портик на высоких деревянных колоннах с каменным основанием. Нам отсалютовали стоявшие там царские стражники, известные как «бессмертные».
    По высокому коридору мы проследовали во второй двор, внушительнее первого. Я был еще мальчик, и меня приободрило изображение солнца — символ Мудрого Господа — под охраной сфинксов.
    Наконец мы вошли в так называемый «личный двор», где Гистаспа приветствовал главный распорядитель с высшими чиновниками царской канцелярии, выполняющими всю текущую работу по управлению империей. Все распорядители и большинство чиновников — евнухи. Пока старый распорядитель царского двора — кажется, это был Багонат — приветствовал Гистаспа, множество пожилых магов вынесли нам чаши с курящимся фимиамом. Распевая свои непонятные молитвы, они внимательно рассматривали меня. Маги знали, кто я такой, и были настроены недружелюбно.
    Когда церемония закончилась, Гистасп поцеловал меня в губы:
    — Пока я жив, я буду твоим покровителем, Кир, сын Похураспа, сына Зороастра. — Затем он повернулся к распорядителю, который раболепно съежился: — Поручаю тебе этого отрока.
    Когда Гистасп ушел, я чуть не заплакал. Младший служащий проводил нас с матерью в гарем — это особый мирок внутри большого мира дворца. Показав нам маленькую пустую комнатку наподобие курятника, он ухмыльнулся:
    — Ваше помещение, госпожа!
    — Я ожидала, что нам предоставят дом. — Лаис была взбешена.
    — Всему свое время, госпожа. А пока царица Атосса надеется, что вам с мальчиком будет хорошо и здесь. Что бы вы ни пожелали — вам стоит лишь приказать.
    Это было мое первое знакомство с придворным стилем жизни. Все обещают что угодно и не делают ничего. Сколько Лаис ни приказывала, ни просила, ни умоляла, мы оставались в четырех стенах этой комнатушки, которая глядела на пыльный двор с высохшим фонтаном и дюжиной кур. Куры принадлежали одной из приближенных царицы Атоссы. Их кудахтанье раздражало мою мать, но я кур любил — другой-то компании у меня не было. Демокрит говорит, что теперь кур завозят и в Афины. И как их здесь называют? Ну конечно, персидская птица! Как же еще?
    Несмотря на официальное покровительство Гистаспа, нас с Лаис держали почти что на положении заключенных. Великий Царь нас не принял. Его прибытие и отбытие из дворца сопровождалось страшным шумом, боем барабанов и тамбуринов, отчего куры в панике чрезвычайно комично метались по двору, но моя мать трагически возводила глаза к небу. Дальше — хуже: с приходом лета мы не уехали вместе с двором в Экбатану. Никогда я не испытывал такой жары!
    Мы не видели никого из царских жен, кроме Аристоны, родной сестры Атоссы — и, стало быть, дочери Кира Великого. Очевидно, мы вызвали ее интерес. Однажды после полудня она появилась у нас во дворе. Должен сказать, она оказалась в точности такой красавицей, как о ней говорили.
    Лаис была этим озадачена, поскольку всегда считала, что если знаменитости приписывается какое-нибудь достоинство, то в действительности именно его-то больше всего ей и недостает. Для колдуньи все существует как иллюзия. Возможно, в этом есть резон. Я в самом деле думаю, что люди выдумали, будто Аристона была единственной любовью Дария. В действительности ничего на земле он не любил, кроме самой земли, то есть он любил свои обширные земли. Ксеркс, напротив, любил слишком многих людей и потому потерял свои земли.
    Аристону сопровождали красивые евнухи-греки, по возрасту не старше меня. Их продавал гарему один малоизвестный самосский торговец, который крал греческих детей. Поскольку греки очень неохотно соглашаются на кастрацию, греческие евнухи пользуются особым спросом, и этот самосец здорово разбогател.
    С наибольшей охотой идут в евнухи вавилоняне, и из них в самом деле выходит больше всего толку. Каждый год пятьсот вавилонских юношей с радостью подвергают себя кастрации, чтобы служить в гареме Великого Царя и его вельмож. Поистине юноши эти необыкновенно умны и так же честолюбивы. В конце концов, если ты не родился в знатной семье, стать евнухом — единственный путь попасть ко двору. Не секрет, что до сих пор истинный источник власти находится не на троне, а в гареме, где строят свои козни честолюбивые женщины и хитрые евнухи. В нынешние дни евнухи не только всюду сопровождают жен и наложниц, они стали советниками Великого Царя, государственными сановниками и даже порой военачальниками и сатрапами.
    Аристона была в накидке из золотых нитей, с тросточкой из слоновой кости, на щеках ее играл яркий естественный румянец, но она казалась не в духе.
    Поскольку Лаис была гречанкой, а я наполовину греком, Аристона велела мальчикам говорить с нами по-гречески.
    Лаис прервала ее:
    — Нам не нужно переводчика, госпожа. Мой сын — внук пророка.
    — Да, я знаю. — Аристона указала на меня своей тросточкой: — Ты умеешь глотать огонь?
    Я был слишком напуган и промолчал.
    Характер у Лаис был скверный.
    — Огонь — это сын Мудрого Господа, госпожа. Не стоит шутить над божественным, это небезопасно.
    — О? — Светло-серые глаза расширились. Она напоминала своего отца, Кира Великого, — он был замечательно красивым мужчиной. Я знаю. Я видел залитое воском тело в священных Пасаргадах.
    — Да ну? Ведь Бактрия так далеко!
    — В Бактрии живет отец Великого Царя, госпожа, там его вотчина.
    — Это не его вотчина. Он там просто сатрап. Он Ахеменид из священных Пасаргад.
    Лаис, в своем выцветшем шерстяном платье, окруженная гурами, не дрогнула перед лицом не только дочери Кира, но и любимой жены Дария. Лаис никогда не знала страха. Колдовство?
    — Из Бактрии пришел Дарий, чтобы восстановить империю вашего отца, — сказала она. — Из Бактрии же Зороастр заговорил голосом Мудрого Господа, чьим именем ваш муж Великий Царь правит во всех своих землях. Берегитесь, госпожа, как бы не пало на вас проклятие Единого Бога.
    В ответ Аристона подняла к лицу правую руку, нелепо прикрывшись золотистым рукавом, и поспешила удалиться.
    Лаис обернулась ко мне, глаза ее горели гневом:
    — Никогда не забывай, кто ты. Никогда не отрекайся от Истины и не следуй Лжи. Никогда не забывай, что ты сильнее, чем все поклонники демонов.
    Это произвело на меня сильное впечатление. Ведь я уже тогда понимал, что Лаис нет дела ни до какой из религий (фессалийское колдовство не в счет). Но Лаис очень хитрая и практичная женщина. В Бактрии она заставила себя выучить тысячу гимнов и ритуалов, чтобы убедить Зороастра в своем следовании Истине. Затем она постепенно внушила мне, что я не такой, как все, что Мудрый Господь избрал меня быть постоянным свидетельством Истины.
    В юности я не сомневался в словах Лаис. Но теперь, когда жизнь близится к концу, я понятия не имею, выполнил я возложенную на меня Мудрым Господом миссию или нет, — даже допуская, что таковая была на меня возложена. Должен также признаться, что за семьдесят лет, прошедших после смерти Зороастра, я насмотрелся на столько божественных ликов в стольких частях этого огромного мира, что уже ничего не могу утверждать определенно.
    Да, Демокрит, я помню, что обещал тебе объяснить, откуда возник мир. И я объясню — насколько это вообще поддается объяснению. Что касается существования зла, то это объяснить проще. Сказать по правде, я удивлен, что ты сам не разгадал загадку Лжи, которая и определяет Истину, — в этом кроется подсказка.

3

    Вскоре после визита Аристоны всех кур во дворе перерезали. Я скучал по ним. Моя мать — нет.
    Стояла ранняя осень, когда нас навестил младший канцелярский чин. Его прислал распорядитель. В канцелярии решили, что я должен ходить в придворную школу. Очевидно, весной, когда я проживал при дворе, мне не нашлось в ней места. Но теперь чиновник вознамерился лично сопроводить меня в класс.
    Лаис постаралась воспользоваться непонятным случаем и потребовала новые комнаты. Это невозможно, был ответ. Никаких инструкций на этот счет. Она попросила об аудиенции у царицы Атоссы. Евнух с трудом сдержал смех от такой дерзкой просьбы.
    И бедная Лаис так и осталась на положении заключенной. Я, по крайней мере, ходил в школу и был от этого в восторге.
    Придворная школа делится на две группы. В первой учатся члены царской фамилии — в то время насчитывалось с три десятка принцев в возрасте от семи до двадцати лет, — а также многочисленные сыновья Шести.
    Во второй учат сыновей менее знатных вельмож и малолетних «гостей Великого Царя», как называют заложников. Узнав, что я учусь не в первой группе, Лаис пришла в ярость. На самом деле она не понимала, как нам обоим повезло, что мы вообще остались живы.
    От школы я был в восторге. Она располагалась в просторном помещении с окнами на огороженный стеной парк, где мы упражнялись в стрельбе из лука и верховой езде.
    Нашими учителями были маги старой школы, они ненавидели Зороастра и опасались его влияния. В результате большинство как учителей, так и учащихся-персов старались не замечать меня. Моими товарищами были лишь «гости Великого Царя», поскольку и сам я в некотором смысле являлся «гостем». И я был наполовину грек.
    Вскоре я подружился с мальчиком моих лет по имени Милон, чей отец, Фессал, приходился сводным братом афинскому тирану Гиппию. Хоть Гиппий и продолжил золотой век своего отца Писистрата, афинянам это семейство надоело. Ведь известно, что, когда афинянам живется хорошо, они сразу начинают искать себе какую-нибудь неприятность, а такие поиски быстро заканчиваются успехом.
    Со мной в классе также учились сыновья милетского тирана Гистиэя. Сам Гистиэй числился в «гостях», поскольку приобрел слишком много богатства и власти. Однако во время вторжения Дария в Скифию он доказал свою преданность — и предусмотрительность.
    Чтобы переправить персидское войско в Скифию, Дарий построил из лодок мост через Геллеспонт. Когда Великий Царь вернулся к Дунаю (где ранили моего отца), многие греки-ионийцы хотели сжечь мост и оставить Дария на растерзание скифам. Если бы Дария убили или взяли в плен, ионийские города объявили бы свою независимость от Персии.
    Но Гистиэй отверг этот план.
    — Дарий — наш Великий Царь, — сказал он прочим тиранам. — Мы поклялись ему в верности.
    Но по секрету Гистиэй предостерег их, что без поддержки Дария ионийская знать заключит альянс с чернью и свергнет тиранов, в Афинах такой союз боролся в то время против последних Писистратидов. Тираны послушались совета, и мост остался невредим.
    Дарий благополучно возвратился домой. В благодарность он подарил Гистиэю несколько серебряных рудников во Фракии. И тут, будучи правителем Милета и владельцем фракийских богатств, Гистиэй стал уже не рядовым тираном, а могущественным царем. И всегда бдительный Дарий пригласил его с двумя сыновьями в Сузы, где они и стали «гостями». Хитрый, неугомонный Гистиэй не мог привыкнуть к жизни «гостя»… Я упоминаю обо всем этом, чтобы лучше объяснить те войны, что Геродот называет Персидскими.
    В школе я большую часть времени проводил среди греческих заложников. Хотя маги запрещали нам говорить по-гречески, вдали от учительских ушей мы общались только на этом языке.
    Однажды холодным зимним днем мы с Милоном сидели на мерзлой земле, наблюдая, как наши товарищи метают дротик. Одетые по-персидски — в толстые шаровары с тремя парами подштанников, — мы не ощущали холода. Я и сейчас так одеваюсь и часто советую грекам последовать моему примеру, но их невозможно убедить, что несколько слоев легкой одежды спасают не только от холода зимой, но и от жары летом. Греки когда не голые, то кутаются в пропитанную потом шерсть.
    От своего отца Милон унаследовал вкус — но не талант — к интриге. Он с удовольствием объяснял мне, кто при дворе какую партию поддерживает.
    — Все хотят, чтобы после смерти Дария его сменил на троне Артобазан, потому что он старший сын. Артобазан также внук Гобрия, который все еще думает, что не Дарий, а он должен быть Великим Царем. Но пятеро из Шести поддерживают Дария.
    — Как же иначе? Ведь Дарий — Ахеменид. Он племянник Кира Великого.
    Милон с жалостью взглянул на меня. Да, в Сузах даже мальчишки умеют так смотреть. При дворе даже мальчишки хотят казаться посвященными в секреты, скрытые от остальных.
    — Дарий, — сказал Милон, — такой же родственник Кира, как ты и я. Конечно, все знатные персы приходятся родней Киру, и поэтому, вероятно, в Дарии есть кровь Ахеменидов — как во мне от моей матери и в тебе от отца. Впрочем, в тебе нет — Спитамы на самом деле незнатная фамилия. Они даже и не персы, ведь так?
    — Наша фамилия знатнее всех знатных. Мы святые. — Во мне проснулся внук пророка. — Мы избраны Мудрым Господом, который сам говорил со мной…
    — Ты в самом деле можешь глотать огонь?
    — Да, — сказал я. — И дышать им, когда чувствую божественное вдохновение или гнев. Но если Дарий не родственник Кира, как же он стал Великим Царем?
    — Потому что он лично убил верховного мага, обманывавшего всех, выдавая себя за сына Кира.
    — Но может быть, тот маг и в самом деле был сыном Кира?
    В столь раннем возрасте я уже представлял, какие порядки царят в этом мире. Лицо Милона вдруг стало очень греческим — дорическим. Голубые глаза округлились, приоткрылись розовые губы.
    — Как ты можешь произносить такую ложь?!
    — Иные люди лгут. — Теперь пришел мой черед показать, что и я не лыком шит. — Но я не умею лгать, потому что я — внук Зороастра. — Я говорил возвышенно и дерзко, с чувством превосходства. — А вот некоторые умеют и лгут.
    — Ты называешь лжецом Великого Царя?
    Я заметил опасность и аккуратно ее обошел:
    — Нет. И поэтому я так удивился, услышав, что ты обвиняешь его во лжи. Ведь это он называет себя Ахеменидом и родственником Кира, а ты это отрицаешь.
    Милон совершенно смешался и перепутался:
    — Благородный перс, каковым является отец моей матери, не может лгать. Также не может лгать и афинский тиран, каковым являюсь я…
    — Ты хочешь сказать: афинский тиран, каковым был твой дядя?
    — Он и теперь тиран. Афины наши! Все знают: до того как мой дед Писистрат стал там тираном, Афины были ничем, и пусть демагоги на собраниях говорят что угодно! Да, Великий Царь — Ахеменид, раз он так говорит. Я всего лишь хотел сказать, что мы все Ахемениды. То есть родня им. В частности, Гобрий и его семья, Отан и его семья…
    — Наверное, я неправильно тебя понял.
    Я дал ему улизнуть. В Сузах нужно успеть стать ловким царедворцем до того, как пробьется первый пушок на щеках. Придворный мир — место чрезвычайно опасное: один неверный шаг — и смерть, если не хуже.
    К тому времени я уже немало наслышался о том, как Дарий сверг сына Кира, но никто при мне не осмеливался вслух сказать, что Дарий не родственник Киру, и я узнал от этого олуха Милона кое-что важное.
    Факт, что Дарий — такой же узурпатор, как и смененный им маг, многое объяснял в принадлежности придворных к различным партиям. Теперь я понял, почему тесть Дария Гобрий хотел быть Великим Царем. У него было больше прав на престол, он был одним из Шести и в знатности не уступал Дарию. Но тот его перехитрил. Гобрий признал Дария Великим Царем при условии, что наследником станет Артобазан. Но Дарий быстренько взял вторую жену — дочь Кира Атоссу, и через два года, день в день со мной, у них родился сын — Ксеркс. Если принадлежность Дария к Ахеменидам вызывала сомнения, то в отношении его сына Ксеркса сомнений не было. Он был точно внук Кира Великого, точно Ахеменид.
    После рождения Ксеркса двор раскололся на две партии — царицы Атоссы и дочери Гобрия. Шестеро знатнейших склонялись к Гобрию, но другие вельможи поддерживали Атоссу… как и маги. Моя мать утверждает, что Дарий намеренно стравил всех друг с другом, резонно полагая при этом, что замышлять против него у них просто не хватит времени. Это просто, а кем бы Дарий ни был, но уж не простаком. Однако известно, что он подстрекал то одну, то другую сторону.
    Сузы были тогда ареной, на которой разворачивалась не одна схватка. Поскольку маги, поклоняющиеся демонам, имели большинство, они всеми силами старались насолить магам — последователям Зороастра. Служителей Лжи поддерживала царица Атосса. Сторонники Истины должны бы были пользоваться расположением Великого Царя, но Дарий уклонялся открыто их поддерживать. Он тепло отзывался о моем деде, а затем давал деньги евреям на восстановление их храма в Иерусалиме, вавилонянам на починку храма Бел-Мардука и так далее.
    Хотя я был слишком юн, чтобы играть активную роль в этой религиозной войне, присутствие мое при дворе глубоко задело поклонников демонов. Поскольку они пользовались расположением царицы Атоссы, Лаис и я оказались заключенными в ужасном курятнике, откуда нас вызволил Гистасп. Очевидно, в письме своему сыну он поинтересовался моими успехами в школе. В результате меня отправили во вторую группу. И благодаря этому письму Лаис и я спаслись от таинственной болезни, неизменно убивающей тех, кто имел при дворе могущественных врагов. При дворе эту болезнь предпочитали называть лихорадкой.
    Однажды ясным утром жизнь моя переменилась снова, совершенно по воле случая, если нашей судьбой правит это единственное из признаваемых греками божество.
    Я сидел скрестив ноги в дальнем конце класса и, как всегда, старался казаться невидимым — обычно мне это удавалось. Маг-наставник утомлял нас каким-то религиозным текстом, не помню, каким именно. Возможно, одним из тех бесконечных гимнов плодовитости Анахиты, которую греки называют Афродитой. При дворе прекрасно знали, что Атосса поклоняется Анахите, и маги всячески ублажали эту богиню.
    По знаку учителя класс завел благодарственную песнь Анахите. Запели все, кроме меня. Когда предлагалось вознести хвалу тому или иному божеству, я хранил молчание, а маги-учителя делали вид, что не замечают меня. Но это утро было не таким, как все.
    Маг вдруг прекратил свои завывания и стоны. Класс тоже замолк. Старик посмотрел на меня в упор. Случайность это была или рок? Я никогда не узнаю. Знаю лишь, что я воспринял тот взгляд как вызов. Я встал. Я был готов к… не знаю к чему. Наверное, к бою.
    — Ты не пел с нами гимн, Кир Спитама.
    — Да, маг. Не пел.
    Удивленные лица повернулись ко мне. Милон разинул рот да так и застыл. Я держался крайне непочтительно.
    — Почему?
    Я принял позу, какую тысячи раз принимал мой дед перед огненным алтарем в Бактре: одна нога чуть впереди другой, а руки ладонями вверх протянуты перед собой.
    — Маг! — Я изо всех сил пытался копировать голос Зороастра. — Я поклоняюсь только бессмертному, лучезарному солнцу на быстроногом коне. Ведь когда оно восходит по воле Мудрого Господа, земля очищается. Бегущие воды очищаются. Очищаются воды в колодцах. Очищаются стоячие воды. Все священные создания очищаются.
    Маг сделал жест, оберегающий его от злых духов, а мои одноклассники взирали на меня, побледнев от страха. Самый тупой понял, что я призываю в свидетели солнце с неба.
    — Не взойди солнце, — начал я заключительную часть молитвы, — и злые духи уничтожат все в материальном мире. Но кто поклоняется бессмертному, лучезарному солнцу на быстроногом коне, тот устоит против тьмы, и против демонов, и против незримо надвигающейся смерти!..
    Маг бормотал заклинания, чтобы уберечься от меня. Но я не мог остановиться, даже если бы захотел. Громким голосом я направил против Лжи Истину:
    — Если ты на стороне Ахримана и всего злого, я молю солнце уничтожить тебя первого во время долгого владычества…
    Я не успел закончить проклятие. Маг с воплем бросился прочь, за ним остальные. Помню, я долго стоял один в классной комнате, дрожа, как листочек в весеннюю бурю. Не знаю, как я вернулся во двор, где бродили призраки зарезанных кур. Но слова мои эхом пронеслись по всему дворцу, и незадолго до заката я получил приказ явиться к царице Атоссе.

4

    О дворце в Сузах говорят, что там никто не знает, какой коридор куда ведет. Я верю этому. Говорят также, что там ровно десять тысяч комнат, — вот в этом сильно сомневаюсь. Боюсь, если бы о нем писал Геродот, он бы насчитал все двадцать тысяч.
    Помню, меня вели по длинному (мне показалось, не менее мили) коридору со зловещими темно-красными пятнами на полу. Мы с матерью никогда не покидали отведенного нам помещения в гареме, но вскоре мне должны были запретить вход туда: когда персидские мальчики достигают семилетнего возраста, их выселяют из гарема и вверяют родственникам-мужчинам. Поскольку, кроме Лаис, у меня не было родни, мне разрешили жить в женском помещении до довольно зрелого возраста — девяти лет. Нельзя сказать, что мы жили в настоящем гареме. Из придворных дам мы в нашей убогой пристройке видели только служанок.
    Два необычайно высоких и худых евнуха-вавилонянина встретили меня у дверей апартаментов царицы Атоссы. Один из них предупредил, что до прихода царицы мне надлежит лечь ниц на узорчатый индийский ковер, а когда она войдет, то следует подползти и поцеловать ее правую ступню. Если мне не будет дозволено встать, то нужно оставаться на полу, не поднимая головы, пока царица не выйдет. Затем я должен отползти по ковру обратно к дверям. И ни в коем случае нельзя смотреть на царицу. Таким же образом верноподданные приближаются к Великому Царю и его представителям. Члены царской семьи и высшая знать низко кланяются своему владыке и в знак покорности целуют правую руку. Если Великий Царь окажет такую милость, особо приближенным он может позволить поцеловать себя в щеку.
    Протокол при дворе Дария был строгим, как всегда бывает, когда монарх не родился законным наследником. Хотя двор Ксеркса своим блеском значительно превосходил двор его отца Дария, протокол там соблюдался куда как свободнее. Сын и внук Великих Царей, Ксеркс не имел нужды напоминать о своем величии. И все же я часто думал, что имей он хоть каплю той одержимости властью, что была у его отца, он бы мог сравняться с ним в долгожительстве. Но когда в дело вмешивается рок (как афиняне любят напоминать нам в своих трагедиях, непрестанно повышая плату за зрелище), человеку не выйти из этой борьбы победителем. Как ни высока была слава лысого поэта, орел сбросил ему на лысину несчастную черепаху.
    Лаис говорит, что в восемь лет я был необыкновенным ребенком, истинным внуком и наследником Зороастра и все такое прочее. Естественно, она пристрастна, но и другие подтверждают мою необычайную смелость и самоуверенность. Если я действительно производил такое впечатление, я был, пожалуй, незаурядным актером, потому что на самом деле постоянно испытывал страх — и особенно в тот холодный вечер, когда лежал ничком на черно-красном ковре в апартаментах царицы. Сердце мое бешено колотилось.
    Комната была небольшая, в ней стояло только кресло слоновой кости с серебряной подставкой для ног да небольшая статуя богини Анахиты. Перед статуей курился фимиам. Вдохнув тяжелый аромат, я беспокойно поежился. Я понял, где нахожусь: в лапах демонов.
    Дверь из ливанского кедра напротив меня бесшумно отворилась. Шелестя одеждами, царица Атосса вошла в комнату и села в кресло. Я пополз к ней, нос мой так и терся о складки ковра. Наконец я увидел на подставке две прижатые друг к другу золотые туфли. В панике я поцеловал левую, но царица, казалось, не заметила моего промаха.
    — Встань.
    Голос Атоссы был низким, почти мужским. Она говорила на изысканном персидском языке исконного аншанского двора. Нынче такой язык редко услышишь в Сузах, да и не только в Сузах. Старые придворные говаривали, что, слушая Атоссу, они снова слышали голос покойного Кира.
    Как ни старался я не смотреть, но краем глаза все же взглянул на царицу. И на нее стоило посмотреть! Не выше меня ростом, она напоминала хрупкую куклу, а маленькое тело венчала совершенно не соответствующая ему огромная голова Кира — с горбатым носом, как у всех Ахеменидов. Ее нос напомнил мне клюв петуха из нашего двора, и я чуть ли не ожидал увидеть ноздри-прорези на переносице.
    Волосы Атоссы (или парик) были выкрашены в красный цвет, белки красновато-серых глаз были тоже красными, как волосы. Она страдала неизлечимой глазной болезнью, но так до смерти и не потеряла зрения, счастливица. Толстый слой белил покрывал ее щеки, чтобы скрыть, как говорили, мужскую растительность. У нее были малюсенькие ручки, и все пальцы унизаны перстнями.
    — Тебя назвали в честь моего отца, Великого Царя.
    При прежнем дворе члены царской фамилии не задавали вопросов. Из-за этого непривычным к придворной жизни стоило труда вести беседу, когда прямые вопросы казались утверждениями, а ответы звучали как вопросы.
    — Меня назвали в честь Великого Царя. — Тут я произнес все титулы Атоссы, как обязательные, так и необязательные — на этот счет Лаис меня тщательно проинструктировала.
    — Я знала твоего отца, — сказала царица, когда я закончил. — Твоего деда я не знала.
    — Он был пророком Мудрого Господа, единственного творца-создателя.
    Две пары глаз быстро обратились на улыбающуюся статую Анахиты. Подобно голубой змее, между мной и Атоссой извивалась струйка дыма. У меня выступили слезы.
    — Ты говорил это в школе. Напугал учителя. Теперь скажи мне правду, мальчик: ты наложил на него проклятие?
    Это был прямой вопрос, в духе нынешнего двора.
    — Нет, Великая Царица. У меня нет такого могущества. — И добавил: — Насколько мне известно. — Я не собирался упускать возможное оружие. — Я просто служу Мудрому Господу и его сыну огню.
    Неужели в восемь лет я был так мудр, так предусмотрителен? Нет. Но меня натренировала Лаис, которая решила не только выжить при дворе, но и победить.
    — Мой отец Великий Царь Кир поклонялся солнцу. И стало быть, огню. Но он поклонялся и другим могущественным богам. Он восстановил храм Бел-Мардука в Вавилоне. Он построил храмы Индре и Митре. Его очень любила богиня Анахита.
    Атосса наклонилась к бронзовой статуе. Шею идола украшала гирлянда из живых цветов. Я принял это за дело рук злых духов. Я еще не знал, что в Сузах цветы выращивают в помещении всю зиму, — роскошь, придуманная мидийцами.
    Атосса спросила меня о деде. Я рассказал все, что мог, о его откровениях и описал его смерть. На царицу произвело впечатление, что я сам слышал голос Мудрого Господа.
    Пусть Атосса и ее маги служили Лжи, но им следовало признать, что Мудрый Господь — единственный всемогущий бог, хотя бы потому что сам Великий Царь объявил всему миру, что корону и победы даровал ему Мудрый Господь. Поскольку Атосса не могла выступить против своего мужа Дария, она касалась этого вопроса с большой осторожностью.
    — Зороастра у нас почитают, — сказала она неуверенно. — И конечно, тебя и твою мать…
    Атосса нахмурилась в поисках верных слов и затем произнесла изысканную староперсидскую фразу, совершенно непереводимую на греческий, но сводящуюся к чему-то вроде «мы очень любим как своих родственников».
    Я склонился до земли, гадая, каких слов от меня ждут. Лаис не подготовила меня к такой любезности.
    Но Атосса и не ждала ответа. Довольно долго царица рассматривала меня своими сине-красными глазами.
    — Я решила предоставить вам жилище получше. Скажи своей матери, что я была удивлена, узнав, что вы живете в старом дворце. Произошла ошибка. Виновные понесут наказание. Скажи также, что до отбытия двора в Экбатану я приму ее. И еще решено, что тебя переведут в первую группу придворной школы. Ты будешь учиться с принцами царской крови.
    Должно быть, я выдал свою радость, но царица не казалась такой довольной.
    Уже много лет спустя, когда мы с Атоссой стали друзьями, она призналась мне, что в действительности решение об улучшении нашей жизни исходило не от нее, а лично от Дария. Очевидно, одно из посланий Лаис дошло-таки до Гистаспа. Взбешенный, он пожаловался сыну, который и приказал Атоссе обращаться с нами подобающим образом.
    — Но, — сказала Атосса двадцать лет спустя, одарив меня своей очаровательной чернозубой улыбкой, — я не собиралась слушаться Великого Царя. Совсем наоборот — я собиралась предать тебя с матерью смерти. Видишь ли, я была вся во власти этих злых магов. Трудно поверить, правда? Как они заморочили нам голову, настроив против Мудрого Господа, Зороастра и Истины! Ведь я действительно следовала Лжи!
    — И продолжаете следовать! — Наедине я всегда дерзил Атоссе, это ее забавляло.
    — Никогда! — Атосса чуть улыбнулась. — Тебя просто спас тот случай в классе. До тех пор вряд ли кто слышал о тебе и твоей матери. Но когда разошелся слух, что во дворце внук Зороастра, посылающий проклятия магам… Да, тут уже тебя нельзя было не замечать, правда, можно было убить…
    Но если бы вас с матерью нашли на дне колодца — у меня было такое на уме, лихорадка слишком долгая штука, — прочие жены Дария обвинили бы меня и он был бы недоволен. И мне пришлось изменить курс. Как Лаис старалась спасти свою и твою жизни, так и я стремилась сделать своего сына наследником Дария. Попади я в немилость, Персидская держава досталась бы не моему сыну, а Артобазану, в чьих жилах царской крови не больше, чем у Дария.
    — Или Кира Великого, — вставил я.
    Со старой Атоссой можно было позволять себе вольности до известного предела.
    — Кир был потомственным вождем горных племен. — Атосса ничуть не смутилась. — Он был урожденный Ахеменид, урожденный владыка Аншана. Что касается остального мира… Что ж, он завоевал его обычным образом, и если бы его сына Камбиза не… если бы он не умер, то не было бы никакого Дария. Но это прошлое. Сегодня Ксеркс — Великий Царь, и все оказалось к лучшему.

5

    Двор покидал Сузы в четыре этапа. Поскольку гарем двигался медленнее всех, женщины и евнухи выезжали первыми. Само собой, носилки Лаис двигались в свите царицы Атоссы. Теперь Лаис стала важной придворной дамой. Следом за гаремом вывозили драгоценности и утварь Великого Царя. Затем отправлялись чиновники канцелярии со своими бесконечными свитками. Потом должностные лица, законники, знать, и, наконец, на дорогу верхом или на боевой колеснице выезжал сам Великий Царь. Благодаря Милону, я ехал среди знати на запряженной четверкой коней колеснице. Вскоре после моего перехода в первую группу придворной школы Фессал настоял, чтобы его сына тоже приняли туда на том основании, что племянник афинского тирана равен по положению персидскому вельможе или жрецу. Итак, мы с Милоном снова учились вместе, и мне нашлось с кем говорить по-гречески. Когда пришло время отправляться в Экбатану, Фессал настоял, чтобы я ехал вместе с ним и Милоном.
    Мы покинули Сузы на рассвете. В Загросских горах таял снег, и вода в обеих реках поднялась. Но через месяц эти бурные потоки превратятся в два грязных ручейка. Я не видел места, где бы было так жарко летом, как в Сузах — а я немало времени прожил в Индии, — и так холодно зимой, а я пересек заснеженные Гималаи.
    Фессал сам правил четверкой коней. Когда-то он был победителем Олимпийских игр в гонке колесниц и так же, как Каллий, упивался этим. Игры устраиваются раз в четыре года, и в них есть нечто такое, что сводит с ума даже умнейших из греков. Думаю, если бы Фессалу предложили выбор: быть тираном Афин или получить венок победителя на тридцать девятой Олимпиаде, он бы предпочел пучок оливковых веток.
    Со всеми своими носилками и фургонами гарем тащился до Экбатаны недели две. Мальчики с чемпионом-возницей добрались туда за четыре дня. Кстати, тогда же я впервые оценил созданную Дарием превосходную систему дорог. Дариевы дороги расходятся из Суз на север, юго-запад и восток. Через каждые пятнадцать миль стоят почтовые станции, а также постоялые дворы с конюшнями. Вокруг станций вырастают деревушки.
    На нашем первом ночлеге я увидел сквозь бело-розовое цветение тысяч плодовых деревьев лачуги нового поселка. К северу от Суз земли чрезвычайно плодородны.
    Уважая ранг Фессала, хозяин постоялого двора отвел нам небольшую комнату с низким потолком и земляным полом. Менее значительные персоны спали в конюшнях и коровьих стойлах или просто на земле под звездным небом.
    Хотя люди такого ранга путешествуют с собственными шатрами, челядью и утварью, Фессал захотел, чтобы мы путешествовали, «как воины; ведь вам обоим предстоит ими стать».
    — Киру — нет, — сказал Милон. — Он собирается стать жрецом. Он вечно молится и придумывает проклятия.
    Хотя Милон плохо помнил свой родной город, афинское ехидство ему не изменяло. Наверное, оно в крови.
    Фессал взглянул на меня с интересом:
    — Ты потомственный маг?
    — Нет. Я не перс…
    — Он не перс. Он мидиец.
    Милон тактом не отличался. При дворе считалось дурным тоном упоминать о том, что пророк, посланный Мудрым Господом, сам не перс, а мидиец из Раг. Хотя многие представители нашей фамилии пытались это оспорить, Зороастр не имел ни капли персидской крови. Правда, я не думаю, что и мидийская есть. Подозреваю, наши корни уходят в истинно древнее племя — ассирийцев, халдеев или вавилонян. Не считая меня, все Спитамы слишком смуглы, слишком экзотичны с виду для мидийцев. Я, благодаря Лаис, светлый, я похож на грека.
    Фессал разжег угли на жаровне и испек нам из отрубей и воды солдатский хлеб. Плод его трудов видом и вкусом напоминал подсохшие на солнце коровьи лепешки.
    — У тебя великие предки, — сказал Фессал.
    Он был красивым мужчиной. В юности он женился на персиянке из Милета, и хотя в ту пору афиняне не так возражали против смешанных браков, как теперь, все в Афинах считали, что если представитель их царствующей династии женится на персиянке, та должна быть по меньшей мере близкой родственницей Великого Царя.
    Мне говорили, что Фессал совсем не по-афински любил свою жену. Определенно, он был страстным мужчиной. Роман между ним и будущим цареубийцей Гармодием был столь неистовым, хотя и коротким, что повлиял на судьбу Афин.
    Думаю, никто из ныне живущих толком не понимает, что там, собственно, произошло. Эльпиниса, чрезвычайно осведомленная в такого рода делах, думает, что Фессал и его сводный брат Гиппарх были влюблены в Гармодия, прекрасного молодого атлета из Танагры. Естественно, Гармодию льстила любовь братьев афинского тирана. К тому же Гармодий любил пофлиртовать. Официально он был любовником другого танагрийца, начальника конного отряда по имени Аристогитон. Как обычно в таких случаях, афиняне перессорились. Аристогитон проклинал тирановых братьев, Фессал злился на своего брата, что тот пытается отобрать юношу, сам же юноша… Впрочем, дело это весьма запутанное и может представлять интерес только для афинян. А с другой стороны, эта ссора повлияла на ход истории.
    Гиппарх публично оскорбил девственную сестру Гармодия. Считается, он-де выразил надежду, что она не так распутна, как ее брат. Разгневанный Гармодий пошел к своему старому любовнику Аристогитону, и вместе они поклялись отомстить за оскорбление. На большом всеафинском празднике Аристогитон с Гармодием не только убили Гиппарха, но и совершили покушение, правда неудачное, на жизнь Гиппия. Хотя обоих тут же казнили, тирания получила удар, положение Гиппия пошатнулось, и он счел необходимым послать Фессала в Сузы для заключения союза с Дарием. Но в Афинах дело зашло слишком далеко. Из-за любовной ссоры династия Писистрата пала, а на Агоре установили статуи любовников. Между прочим, когда Ксеркс захватил Афины, он увез эти статуи с собой в Сузы, где по моему совету их установили у подножия памятника Писистратидам. До сих пор можно видеть, как молодые убийцы взирают снизу на добрых тиранов, по глупости и ревности изгнанных из города, никогда больше не видевшего такого долгого и славного мира, какой столь мудро и успешно поддерживали потомки Писистрата. Все это нелепо. Только в Афинах любовные страсти смешивают с политикой.
    Демокрит напоминает мне, что при персидском дворе любимые жены и наложницы Великого Царя часто пользуются большим влиянием. Это правда. Но когда наши царицы добиваются власти, это происходит не благодаря их сексуальной привлекательности, а благодаря тому, что они сумели управиться с тремя домами гарема, и, кроме того, царица получает большие доходы независимо от Великого Царя. К тому же царица может непосредственно влиять на евнухов, управляющих канцелярией. Хоть я и не встречал более подверженного женским чарам человека, чем Ксеркс, ни на мгновение не могу предположить, чтобы его сердечные дела могли влиять на его политику. Впрочем, однажды был такой случай, но это произошло в конце его жизни. Если проживу достаточно долго, расскажу.
    Жуя солдатский хлеб, я постарался убедить Фессала, что тоже хочу стать настоящим воином.
    — Это самая лучшая судьба, — сказал он. — И это необходимо. Мир опасен для тех, кто не может сражаться. Или командовать войском. — Он поворошил угли в жаровне. — Или нанять войско.
    Фессал погрустнел. Все мы знали, что ему не удалось уговорить Дария помочь Гиппию. В те дни Дарий мало обращал свой взор на греческий мир. Хоть он и владел греческими городами в Малой Азии и простер свою власть на множество островов вроде Самоса, Великий Царь никогда не интересовался западным миром, особенно после поражения на Дунае.
    Дария всегда тянуло на Восток, но он никак не мог направить туда все свое внимание. Правда, он совершил экспедицию к реке Инд, но ему хотелось добраться до стран, лежащих еще дальше на восток, и еще дальше, чем те. Дария, как и раньше Кира, постоянно отвлекали эти краснолицые всадники с севера, вечно наседающие на наши границы. Но это были мы сами. Тысячу лет назад исконные арии, налетев с севера, поработили до сих пор находящихся под нашей властью жителей Ассирии и Вавилонии. Теперь под именами индийцев и персов племена создали новую культуру, и нашего племенного вождя мы называем Великий Царь. Тем временем наши родичи в степях алчно взирают на нас с севера и ждут своего часа.
    Фессал задумчиво рассказывал об Афинах. Несмотря на свои малые года, я понимал, что говорит он не просто так. Моя мать водила дружбу с царицей Атоссой. Сказанное мне будет пересказано царице.
    — Гиппий — надежный друг Персии. Его враги в Афинах — это враги Персии и друзья Спарты. — Нахмуренное лицо Фессала казалось розовым в свете жаровни. — Гиппий нуждается в помощи Великого Царя.
    Снаружи донесся крик:
    — Дорогу посланцу Великого Царя!
    Послышался шум, гонцу меняли лошадей. Даже в те дни царские посланцы покрывали полторы тысячи миль от Суз до Сард менее чем за неделю. Дарий всегда говорил, что империя держится не войском, а дорогами.
    — В один прекрасный день Спарта заключит союз с врагами моего брата в Афинах. И тогда они нападут на Персию.
    Даже для ребенка это звучало несуразно. Персия — это же целый мир! Хотя я плохо представлял, что такое Спарта, я знал, что это греческий город, маленький и слабый, где-то далеко. И я знал, что персы неизменно побеждают греков. Таков закон природы.
    — Только мой брат Гиппий, один он и отделяет Персию от Спарты.
    Не думаю, что Фессал отличался большим умом. Поскольку он умер, когда я был еще мал, мне не довелось его знать как мужчине мужчину. С другой стороны, я часто встречался при персидском дворе с его братом Гиппием, когда тот был в длительном изгнании. Гиппий не производил впечатления сильной личности, но был хорошо образован.
    — Почему Спарта так опасна? — спросил я.
    — Спартанцы живут ради войны. Они не любят других людей. Спарта — не город, а казарма. Они хотят завоевать всю Грецию. Завидуют Афинам. Они ненавидят нашего отца Писистрата, потому что его любит народ и любят боги. Сама богиня Афина провела моего отца в Акрополь и перед всеми гражданами наделила его и его потомков властью над городом.
    Не знаю, верил ли сам Фессал в эту историю. Нынешние афиняне определенно не верят. Верили ли они раньше? Сомневаюсь.
    Истина здесь то, что Писистрат с друзьями уговорили одну высокого роста девушку по имени Фия нарядиться Афиной. Я встретил ее внука, который взахлеб рассказывал, как его бабка тогда сопровождала Писистрата в священный храм Афины в Акрополе. Поскольку большинство афинян все равно поддерживали Писистрата, они прикинулись, будто принимают Фию за Афину. Остальные промолчали — из страха.
    Пришло время, и Писистрата из Афин изгнали. Он отправился во Фракию, где владел серебряными рудниками. Какое-то время он имел дела с моим дедом Мегакреоном. Но как только Писистрату удалось снова нажить состояние, он расплатился с аристократической партией Ликурга. Потом подкупил партию торговцев во главе с Мегаклом. Поскольку сам он возглавлял партию афинских простолюдинов, то не мог снова стать в Афинах тираном. Он дожил до старости и умер в довольстве. Ему наследовали его сыновья Гиппий и Гиппарх.
    Существует две версии, — две? да их тысячи! — что именно двигало убийцами Гиппарха. Одни считают — политические мотивы. Другие — что просто любовники потеряли голову. Я подозреваю последнее. Как и Эльпиниса. Она недавно выяснила, что ни один из убийц не был связан с известными фамилиями, вокруг которых сплачивались аристократы — противники тирании. Я имею в виду, конечно же, потомков проклятого… в буквальном смысле проклятого Алкмеона. Он предал смерти множество людей, укрывшихся в храме, и за это был проклят особым проклятием, переходящим от отца к сыну из поколения в поколение. Между прочим, Перикл тоже Алкмеонид по материнской линии. Бедняга! Хоть я и не верю в многочисленных греческих богов, в силу проклятий я склонен верить. Во всяком случае, по предсказанию Дельфийского оракула, внук Алкмеона Клисфен возглавил оппозицию популярному Гиппию.
    — Клисфен — опасный человек. — Фессал был мрачен. — И он неблагодарен, как все Алкмеониды. Унаследовав власть после нашего отца, Гиппий дал Клисфену государственную должность. Теперь Клисфен бежал в Спарту и хочет вторгнуться в Афины. Он знает, что только иностранным войском можно справиться с нами. Афиняне против нас не пойдут. Мы популярны. А Алкмеониды — нет.
    Несмотря на явную пристрастность, расчеты Фессала оказались верны. Примерно через год Клисфен пришел в Афины со спартанским войском, и Гиппия свергли. Потом тиран поклялся в верности Великому Царю и поселился с семьей в Сигее, городе, что выстроили неподалеку от развалин Трои.
    Гиппий водил дружбу со жрецами Аполлона в Дельфах. Он также участвовал в Элевсинских мистериях, где Каллий носил свой факел. О Гиппии говорили, что он понимает в оракулах лучше всех греков. И он умел предсказывать будущее. Однажды в дни моей не знающей сострадания и самоуверенной юности я спросил тирана, предвидел ли он свое падение.
    — Да, — ответил он.
    Я ждал подробностей, но не дождался. Во всех политических и моральных затруднениях афиняне любят цитировать Солона. И я поступлю так же. Солон был прав, обвиняя не Писистрата, а самих афинян в том, что они оказались под игом тирана. Он сказал… Что?
    Демокрит приводит мне истинные слова Солона:
Вы ведь свой взор обратили на речи коварного мужа.
Каждый из вас столь хитер, что сравниться с лисицею может,
Вместе, однако, вы все слабый имеете ум
[2].

    По-моему, точнее про афинский характер не скажешь — и сказал это афинянин! Лишь одно замечание ложно: никто не попадал под иго. Тиранов любили, и без помощи спартанского войска Клисфен никогда бы не сверг Гиппия. Позднее, чтобы укрепить свою власть, Клисфену пришлось пойти на всевозможные политические уступки черни, поддерживавшей тирана. И результат — знаменитая афинская демократия. В то время единственным политическим противником Клисфена был Исагор, лидер аристократической партии.
    Теперь, спустя полвека, ничего не изменилось, разве что вместо Клисфена Перикл, а вместо Исагора Фукидид. Что касается потомков Писистрата, они довольствуются владениями у Геллеспонта. Все, кроме моего друга Милона. Он погиб при Марафоне, сражаясь за свою семью — и за Великого Царя.
    Тем вечером по дороге из Суз в Экбатану я стал ревностным сторонником Писистратидов. Естественно, я не упоминаю о своей приверженности перед нынешними афинянами, которых уже полвека учат ненавидеть фамилию, столь любимую их дедами.
    Однажды, очень деликатно, я коснулся этого предмета при Эльпинисе. И неожиданно нашел сочувствие.
    — Они правили лучше всех. Но афиняне предпочитают хаос порядку. И мы ненавидим великих людей. Смотрите, что они сделали с моим братом Кимоном!
    Перикла жаль. Раз все признают его великим человеком, он плохо кончит. Эльпиниса полагает, что через год-два его подвергнут остракизму.
    Так на чем я остановился? Экбатана. Даже теперь, когда мои воспоминания не сопровождаются зрительными образами — слепота, похоже, таинственным образом распространилась и на мою память, — я по-прежнему вижу неправдоподобно прекрасный подъезд к Экбатане.
    Сначала едешь через темный лес. Потом, когда уже кажется, что ты заблудился или Экбатана куда-то делась, вдруг, как мираж, возникает укрепленный город, окруженный семью концентрическими стенами, каждая своего цвета. На холме за золотой стеной, точно в центре города, стоит дворец.
    Поскольку мидийские горы покрыты лесом, дворец весь построен из кипариса и ливанского кедра. От этого внутри крепко пахнет старым деревом и постоянно возникают пожары. Но дворцовый фасад обит щитами позеленевшей бронзы, как броней. Некоторые считают, что мидийцы сделали это, чтобы враги не могли сжечь дворец, но я подозреваю, что это просто украшение. Определенно эти щиты придают зданию своеобразную красоту, когда бледно-зеленая бронза начинает гореть в солнечных лучах на фоне темно-зеленого хвойного леса, покрывающего окрестные горы.
    В день нашего прибытия в Экбатану мы смогли в течение девяти часов любоваться на ее легендарные красоты — столько времени понадобилось, чтобы пройти через семь ворот. Ничто не сравнится по шуму и суматохе с прибывающим в столицу персидским двором.
    За эти долгие часы перед экбатанскими воротами я узнал от Фессала множество греческих выражений, которые с тех пор произношу с большим удовольствием.

6

    В мое время школьная жизнь была очень напряженной. Мы вставали до рассвета. Нас учили владению всеми видами оружия. Кроме математики и физики нас учили даже скотоводству и земледелию. Мы учились читать и даже, на случай необходимости, писать. Нас учили строить не только мосты и крепости, но и дворцы. Каждый день нас кормили только постной пищей.
    Ко времени когда знатному юноше исполнялось двадцать, он умел, если придется, делать почти все. Первоначально система образования была проще: юношей просто учили скакать верхом, натягивать лук, говорить правду, и все. Но ко времени Кира стало ясно, что персидской знати следует знать многое, и в невоенных областях деятельности тоже. В конце концов к тому времени, когда Дарий взошел на престол, мы были почти готовы к главной цели — управлять лучшей частью мира.
    Один аспект правления тем не менее держали от нас в секрете — гарем. Хотя многие среди наших учителей были евнухи, никому из нас никогда не рассказывали о внутренней кухне гарема, таинственном мире, навсегда закрытом для всех персов-мужчин, кроме Великого Царя — и меня. Я часто думаю, что достаточно долгое пребывание в гареме неоценимо помогло моей дальнейшей карьере.
    Когда я наконец переехал жить к принцам царской фамилии, я прожил в гареме три года. Теперь я рад, что все так сложилось. Как правило, знатных мальчиков, по крайней мере за три года до половой зрелости, забирали из гарема и посылали в придворную школу. Я стал исключением. В результате я узнал не только жен Дария, но и местных евнухов, работавших рядом со своими собратьями в Первой и Второй палатах канцелярии.
    Демокрит интересуется, что это за палаты. Первая всегда располагается в задней части первого двора, в каком бы дворце ни случалось жить Великому Царю. Сотня чиновников за длинными столами разбирают его переписку и все поступающие петиции. После сортировки документов чиновники Второй палаты решают, что стоит показать Великому Царю, а что — более вероятно — следует направить тому или иному советнику. Вторая палата обладает огромной властью. Само собой, ее держат в своих руках евнухи.
    Позднее Ксеркс любил дразнить меня, говоря, что своей ловкостью и проницательностью я обязан евнухам гарема. А я дразнил его, говоря, что останься он подольше в гареме, то мог бы научиться государственным уловкам у своей матери. Он со смехом соглашался. Потом оказалось не до смеха.
    Здесь я должен заметить, что до воцарения Дария замужним женщинам правящего класса была разрешена почти такая же жизнь, что и мужчинам, и считалось в порядке вещей, если, скажем, богатая вдова после смерти мужа сама управляет своим имуществом. Во времена Кира женщины не удалялись из общества, разве что, разумеется, на периоды менструаций. Но у Дария были свои понятия. Он держал царственных дам вдали от людских глаз. Естественно, знать стала подражать Великому Царю, и их жены тоже оказались взаперти. Нынче персидская дама и помыслить не может заговорить с каким-нибудь мужчиной кроме своего супруга. Однажды выйдя замуж, она уже навсегда покидает своего отца или братьев, да и сыновей ей запретят видеть, когда те покинут гарем.
    Затрудняюсь сказать, почему Дарий так стремился удалить женщин от общественной жизни. Может быть, в интересах политики? И все же не пойму, почему он считал менее опасным держать их взаперти. В действительности же вдали от глаз общества их власть только возросла. В полной тайне они использовали евнухов, а евнухи использовали их. Во время правления Ксеркса государственными сановниками часто вертели евнухи вместе с той или иной из царских жен. А это не лучшее, что можно было придумать, если не сказать больше.
    Но даже в строгое время Дария случались исключения из правил. Царица Атосса принимала кого хотела: мужчин, женщин, детей или евнухов. Любопытно, что вокруг этого никогда не возникало скандалов — в мое время. Еще за годы до того шептались, что у нее был роман с Демоцедом — врачом, удалившим ей одну грудь. Думаю, это слухи. Я знал Демоцеда, он был слишком умен и слишком робок, чтобы связываться с царственной особой.
    В свои юные годы Атосса предпочитала мужчинам евнухов. Так делают большинство женщин в гареме. Ведь если евнух кастрирован в зрелом возрасте, он сохраняет способность к нормальной эрекции. Женщины сражались за красивых евнухов, а Великий Царь вполне разумно предпочитал не замечать этого: женщин изолировали не столько из моральных соображений, сколько для уверенности, что дети будут законными. Чем занимается госпожа со своими евнухами или с другими женщинами, не касается ее хозяина, если он достаточно мудр.
    Другим исключением из правил была Лаис. Поскольку у меня не было другой родни, мы регулярно виделись у нее в апартаментах, всегда располагавшихся тут же рядом с гаремом. Чувственная женщина, Лаис не видела нужды обходиться евнухами. Насколько мне известно, она по меньшей мере дважды забеременела и каждый раз устраивала выкидыш, что в Персии карается смертью. Но Лаис обладала мужеством льва. Хотя любой мог ее выдать, все промолчали. Она приписала это своим чарам, говоря, что буквально очаровала двор. Возможно, так оно и было. Тирана Гистиэя она околдовала определенно и имела с ним длительный роман.
    Забавно, но я совершенно не помню, как впервые встретился с самой значительной фигурой в моей жизни — Ксерксом. Он тоже вряд ли запомнил эту встречу. Да и с чего бы? Ксеркс был сыном царя, и его уже называли наследником Дария, я же не был ни принцем, ни жрецом — просто какая-то аномалия при дворе. Никто не понимал моего ранга и как со мной держаться. Но у меня было два могущественных покровителя — Гистасп и Атосса.
    Очевидно, мы с Ксерксом встретились тем летом в Экбатане. Очевидно, мы увиделись на первом для меня официальном приеме, посвященном женитьбе Дария на одной из своих племянниц. Этот случай ярко запечатлелся у меня в памяти, потому что я впервые увидел — наконец-то! — Великого Царя Дария.
    Несколько недель гарем гудел. Дамы только и говорили об этом браке. Одни одобряли женитьбу Дария на своей племяннице — одиннадцатилетней внучке Гистаспа, другие считали, что на этот раз ему не следовало жениться на девице из царской семьи. Три дома, где жил гарем, наполняли бесконечные и совершенно неинтересные мне споры.
    Демокрит интересуется, что это за три дома. Я думал, всем известно, что гарем делится на три части. Так называемый Третий дом занимает царица или царица-мать. Если царица-мать жива, она по своему рангу выше царицы-супруги. Второй дом отводится женщинам, которых Великий Царь уже познал. В Первом доме живут девственницы, новые приобретения, которых пока обучают музыке, танцам, искусству вести беседу.
    В день свадьбы перед дворцом состоялся военный парад. Мои одноклассники стояли в свите Великого Царя у ворот, а мне, к моему огорчению, пришлось смотреть на перемещения войск с крыши гарема.
    Стиснутый в толпе дам и евнухов, я завороженно смотрел на замысловатые маневры десятитысячной личной гвардии Великого Царя, известной как «бессмертные». В ярких лучах солнца их доспехи сияли, как серебристая чешуя только что пойманной рыбы. Когда они с безупречной синхронностью метнули копья, солнце затмила туча древков со стальными наконечниками.
    К несчастью, с места, где я стоял прижавшись щекой к занозистой деревянной колонне, не было видно Великого Царя, он был прямо подо мной, в тени золотого балдахина. Но я хорошо видел невесту. Она сидела на табурете меж двух кресел — своей матери и царицы Атоссы. Миловидная девочка, она прямо обезумела от страха перед происходящим. Время от времени, пока шел парад, то мать, то Атосса что-то шептали ей на ухо. Не знаю, что именно они говорили, но паника девочки только возрастала.
    В тот же день Дарий со своей маленькой племянницей уединились у него в комнатах. Потом в главном дворцовом зале состоялся прием, где присутствовал и я со своими одноклассниками. При Дарии придворные церемонии так усложнились, что почти всегда как-нибудь да нарушались. В Китае, если какая-нибудь мелочь не соблюдена, все начинают сначала. Придерживайся мы такого правила, править миром у нас просто не осталось бы времени.
    Определенную склонность к путанице при персидском дворе я отношу за счет больших доз выпиваемого персами на торжествах вина. Этот обычай восходит к временам, когда они были диким горным племенем и были подвержены длительным запоям.
    Заметь, я говорю «они», а не «мы». Спитамы индийцы, если не еще более древнее племя, и, разумеется, Зороастр терпеть не мог пьянства. Это одна из причин ненависти к нему магов — они привыкли напиваться не только вином, но и священной хаомой.
    Я до сих пор вспоминаю тот благоговейный трепет, который охватил меня, когда увидел на возвышении трон со львом. Трон был изготовлен для лидийского царя Креза, и спинка представляла собой льва в натуральную величину. Его золотая морда со сверкающими изумрудными глазами и оскаленными слоновой кости клыками смотрела через плечо восседающего на троне. Сверху на длинных цепях висел балдахин из кованого золота, а справа и слева от помоста на искусно выделанных жаровнях горело сандаловое дерево.
    В Экбатане стены ападаны — колонного зала — завешаны полотнами, изображающими эпизоды из жизни Камбиза. Хотя завоевание Египта показано весьма подробно, о таинственной смерти Великого Царя Камбиза тактично умалчивается.
    Я с остальными учениками придворной школы стоял справа от трона. Ближе всех к нему располагались сыновья Шести, затем «гости Великого Царя». Меня поставили на границу, отделяющую «гостей» от знати, между Милоном и Мардонием, младшим сыном Гобрия от сестры Великого Царя.
    Слева от трона стояли Шестеро — это они позволили Дарию сделаться Великим Царем. Хотя одного из Шести незадолго до того казнили по обвинению в измене, его старшему сыну было дозволено представлять не утратившую своего благородства и славы фамилию.
    Всему миру известно, что, когда Камбиз был в Египте, маг по имени Гаумата выдал себя за Бардью, брата Камбиза. После смерти Великого Царя на пути из Египта Гаумата захватил трон. Но молодой Дарий с помощью Шести убил лже-Бардью, женился на Атоссе, вдове обоих — Гауматы и Камбиза, и сам стал Великим Царем. Вот все, что известно миру.
    Из Шести меня больше всех заинтересовал Гобрий — высокий, чуть ссутуленный мужчина с выкрашенными в ярко-красный цвет волосами и бородой. Потом Лаис мне рассказала, что цирюльник совершил роковую ошибку, использовав не ту краску — то есть роковую для цирюльника. Он был казнен. Вероятно, из-за его нелепого вида я так и не смог воспринимать Гобрия всерьез, как относились к нему остальные.
    Я часто задумывался, что думает Гобрий о Дарии. Подозреваю, он его ненавидел. Наверняка завидовал. По сути дела, Гобрий имел столько же прав на трон (или столь же мало), как и Дарий. Но Великим Царем он не стал, факт свершился. Теперь Гобрий хотел видеть своего внука Артобазана Дариевым преемником, и по этому вопросу двор разделился. Шестеро склонялись к Артобазану, Атосса и родня Кира хотели Ксеркса. Как всегда, Дарий хранил загадочное молчание. Вопрос о наследовании оставался открытым.
    Вдруг раздался треск барабанов и звук кимвалов. Резные кедровые двери напротив трона распахнулись, и вошел Дарий. На нем был цидарис — высокая круглая войлочная шляпа, какую разрешалось носить лишь Великому Царю и наследнику трона. Внизу цидарис был обвязан сине-белой лентой — символом верховной власти. Эта лента некогда принадлежала Киру, а до него десяти потомственным мидийским царям.
    Я успел лишь мельком взглянуть на Великого Царя, поскольку простерся на полу ниц. Хотя принцы царской фамилии и высшая знать остались на ногах, все они низко склонились перед Великим Царем и каждый поцеловал его правую руку. Излишне говорить, что я, как и все остальные, исподтишка подсматривал за Дарием, хотя смотреть на Великого Царя без разрешения считалось серьезным проступком.
    Дарию шел тогда тридцать девятый год. Хотя и невысокого роста, он был прекрасно сложен. Узкие алые шаровары подчеркивали мускулистые ноги. На длинном пурпурном мидийском халате красовался вышитый золотом орел, изготовившийся к удару. Когда Дарий подошел к трону, я заметил, что застежки на его выкрашенных в шафранный цвет кожаных туфлях сделаны из крупных кусков янтаря.
    В правой руке Дарий держал тонкий золотой скипетр — символ его права управлять страной. В левой руке был золотой лотос с двумя бутонами — символ бессмертия.
    Длинная курчавая борода блестела, как лоснящийся лисий мех. Царь не имел нужды красить и завивать ее, но лицо его было красочно расписано. Темные линии у век заставляли небесно-голубые глаза сверкать. По рассказам, легендарный Кир был красивейшим мужчиной Персии. Если Дарий и не был самым красивым из персов, он определенно ослеплял великолепием, шествуя подобно льву меж двадцатью двумя колоннами ападаны.
    За Дарием следовали его виночерпий в высоком тюрбане и распорядитель двора, который нес личную салфетку царя и мухобойку. Тут же шли Гистасп, отец только что выданной замуж девочки, и старший сын, Артобазан, — крепко сбитый двадцатилетний молодой человек, чья борода была почти такой же красной от природы, как у его деда Гобрия после ошибки цирюльника. Артобазан уже командовал войсками на северных рубежах.
    Подойдя к трону, Дарий игриво хлопнул золотым скипетром Гобрия по плечу и жестом предложил обнять себя. Это был знак особого расположения. Опустив глаза и пряча кисти рук в рукавах, Гобрий поцеловал Дария. Кстати замечу, что никто не смеет показывать руки Великому Царю, дабы не проявить непочтительность и, кроме того, по более прозаическим причинам, которые не имеют отношения к придворному церемониалу. Смысл этого очевиден. Поскольку запрещается появляться перед Великим Царем с оружием, прежде, чем проводить к нему, придворных и просителей обыскивают и для пущей предосторожности им наказывается прятать руки. Этот древний мидийский обычай был введен Киром, как и многие другие.
    У подножия трона Дарий хлопнул в ладоши. Все встали и выпрямились, готовые к произнесению титулов своего владыки. Сколько бы я ни присутствовал при этом ритуале, дрожь всегда начинала сотрясать мое тело, — впрочем, я его, видно, уже никогда не услышу.
    Первым из Шести Великого Царя приветствовал Гобрий:
    — Ахеменид!
    Его хриплый голос звучал чуть ли не злобно, непроизвольно выдавая истинные чувства.
    Следующим был Гистасп.
    — Милостью Мудрого Господа! — выкрикнул он. — Великий Царь!
    Это звучало как вызов последователям Лжи, составляющим тогда большинство среди магов. Хотя со своего места я не мог их видеть, потом мне говорили, что при имени Мудрого Господа они сделали друг другу секретный знак.
    Один за другим из разных частей зала титулы произнесли братья Дария. От четырех жен Гистасп имел двадцать сыновей, и, судя по всему, все они в тот день присутствовали в Экбатане. К счастью, у Дария хватало титулов. После каждого выкрика били барабаны, громыхали кимвалы.
    — Царь Персии! — провозгласил старший из братьев.
    — Царь Мидии! — крикнул следующий.
    — Царь Вавилонский!
    Этот титул Ксеркс отменил, когда ему пришлось навсегда упразднить древнее Вавилонское царство.
    — Фараон Египта! — донеслось с другого конца, и было названо египетское имя Дария.
    Как и Камбиз до него, Дарий называл себя земным воплощением египетского бога Ра и, таким образом, считался законным богом-царем Египта. Боюсь, Дарий оказался таким же оппортунистом в вопросах религии, как и Камбиз. Но Камбиз не признавал, что получил мир в дар от Мудрого Господа, а Дарий публично объявил, что без его помощи никогда бы не стал Великим Царем. А затем продолжал говорить египтянам, что его предок Ра более великий бог, чем Мудрый Господь! Я рад, что смог убедить Ксеркса не величать себя фараоном. В итоге Египет теперь — одна из многих сатрапий и в долине Нила больше нет нечестивых богов-царей.
    Один за другим выкрикивались титулы Дария. Какое торжество! А как же, со времен Кира до Дария большая часть мира стала персидской, и наш Великий Царь известен всем не как один из многих царей, а как царь всей необъятной земли.
    Ко всеобщему удивлению, последним оказался Артобазан, который, выступив вперед, тихим голосом объявил несравненный титул:
    — Царь царей!
    Само то, что Артобазана назначили — неважно, как тихо — объявить последний титул, было принято за знак особой милости, и положение царицы Атоссы моментально ухудшилось.
    Я взглянул на Гобрия. Он мрачно улыбался в ярко-красную бороду. Затем Великий Царь опустился на трон со львом.

7

    Вскоре после нашего обустройства в Экбатане Лаис завела роман с Гистиэем. Гистиэй был смуглый вечно хмурый мужчина. Не скажу, что он мне нравился. Это был несчастный человек, весьма агрессивно распространявший свое уныние на все вокруг. Признаю: у него были причины горевать. После приказа прибыть в Сузы из могущественного милетского тирана он превратился в «гостя Великого Царя». То есть в узника. А тем временем Милет процветал в правление его зятя Аристагора.
    Лаис всегда принимала мужчин в присутствии двух евнухов. Поскольку приставленные к ней евнухи были не только старыми и дряхлыми, но и отличались удивительным безобразием, такая ее рассудительность не могла, по ее мнению, не создать ей в глазах остальных дам гарема репутацию благопристойной вдовы. Вообще-то, Лаис не приходилось заботиться о своей репутации. С самого начала двор смотрел на нее как на чужую и общие законы гарема на нее не распространялись. После Атоссы Лаис пользовалась при дворе наибольшей свободой, и никто не обращал внимания на ее поведение, коль скоро у нее не было никаких отношений с Великим Царем. Лаис также старательно избегала конфликтов с царскими женами. И наконец, как мать Зороастрова внука, она имела при дворе нечто вроде духовного сана — положение, которым не упускала случая воспользоваться. Ей нравилось носить таинственные одеяния, не похожие ни на греческие, ни на персидские. На публике она принимала светский вид, но по секрету распускала слухи, что умеет — не бесплатно — составлять гороскопы, варить приворотное зелье, готовить незаметно убивающие яды. И пользовалась большой популярностью.
    В Экбатане Гистиэй ходил с бритой головой в знак траура по Сибарису — городу, имеющему тесные связи с Милетом. Годом раньше Сибарис до основания разрушили кротонцы.
    С горестным видом Гистиэй часто сидел в деревянном кресле напротив пристроившейся на складной скамеечке Лаис в малюсеньком дворике у ее жилища. Дряхлые евнухи дремали на солнце. Иногда и мне разрешали посидеть там: мое присутствие должно было придать больше приличия отношениям Лаис с Гистиэем. А вообще-то я не часто виделся с матерью. В то лето в Экбатане я больше времени проводил с принцами, упражняясь в воинском искусстве.
    — Тебе повезло со школой. — Гистиэй всегда стремился заговорить со мной. — Когда вырастешь, для тебя не будет недостижимой должности.
    — У него и так есть должность. Он глава зороастрийцев, верховный жрец всей Персии.
    В те дни Лаис прилагала усилия, чтобы сохранить для меня этот высокий пост. Я к нему вовсе не стремился, да такой и должности-то не существовало. Нет никакого верховного жреца всей Персии. Зороастризм — учение, а не церковь.
    — Ну если он передумает, то сможет стать сатрапом, государственным советником — да кем угодно! — Как все ионийские греки, Гистиэй не слишком уважал религию. — Но чем бы ты ни занимался в жизни, — торжественно проговорил он, — никогда не забывай свой родной язык!
    Поскольку мы с Гистиэем всегда говорили по-гречески, совет казался излишним.
    — Я говорю по-гречески с Милоном, — с готовностью сказал я. — Вообще-то это не рекомендуется, но мы говорим.
    — С Милоном, сыном Фессала?
    Я кивнул:
    — Это мой лучший друг.
    — Что ж, я сделал все для их семьи. — Гистиэй помрачнел, как никогда. — Я говорил Великому Царю, что нужно послать в Афины флот, пока старые землевладельцы не призвали спартанское войско, — а они призовут. Несомненно, лучше помочь Гиппию, пока он еще тиран, потом будет поздно. Персия должна действовать сейчас, но, к сожалению… — Гистиэй умолк: он не мог открыто критиковать Великого Царя. — Я даже предлагал свои услуги в качестве флотоводца. Но…
    Повисла долгая пауза. Мы прислушивались к похрапыванию евнухов. Как и все остальные, мы с Лаис знали: Дарий глаз не спускает с Гистиэя.
    К нам присоединился Демоцед, всем говоривший, что учит Лаис медицине. Теперь я подозреваю, что на самом деле она учила его магии — если это не одно и то же. Когда в Сардах персидский сатрап казнил самосского тирана, он продал Демоцеда в рабство. Позже в Сарды прибыл Великий Царь Дарий и, упав с коня, порвал себе мышцы на правой ноге. Проведя всю жизнь на полях сражений, Великий Царь тем не менее был неважным наездником.
    Позвали египетских врачей. В результате их сложных манипуляций и заунывного пения нога совсем онемела. Царь был взбешен.
    Тогда кто-то вспомнил, что в одной из лавок держат рабом знаменитого врача Демоцеда. И тут Демоцед проявил себя смелым и очень рассудительным человеком. Он понял, что если Дарий узнает о его искусстве врачевателя, то не видать ему свободы и своего дома в Кротоне как своих ушей. И когда за ним пришли, Демоцед все отрицал.
    — Никакой я не врач, — объявил он. — Это другой Демоцед был искусным лекарем.
    Дарий приказал принести раскаленные железо и клещи. Тут смелость уступила место рассудительности, и Демоцед взялся за работу. Он на два дня усыпил Дария, и все это время массировал ногу, употребив все свое искусство. На третий день Дарий выздоровел, и худшие опасения Демоцеда оправдались — его назначили семейным врачом царской фамилии. Ему даже была пожалована неслыханная привилегия — посещать помещение гарема в любое время дня и ночи без сопровождения евнухов.
    Это Демоцед спас жизнь царице Атоссе. Когда на одной ее груди начала расти опухоль, вызывая страшные боли, Демоцед аккуратно удалил грудь. Ко всеобщему удивлению, Атосса поправилась. Печаль египетских врачей была сравнима только с унынием жен Великого Царя.
    Хотя и огорченная потерей груди, Атосса понимала, что, прибегни она к египетскому лечению (растирания больного места кобыльим молоком, змеиным ядом и толченой слоновой костью убивают вернее, чем острый меч), ей бы не миновать смерти. То, что она смогла прожить столь долгий век, изменило не только мою жизнь — этого не стоит и упоминать, — но и повлияло на судьбу всего мира. Умри тогда Атосса, ее сын Ксеркс не стал бы преемником отца. Не секрет, что возведение на трон Ксеркса было целиком делом рук его матери.
    Любопытная вещь: после удаления груди у Атоссы на лице стали расти волосы. Как она ни старалась избавиться от них, используя всевозможные египетские снадобья, щетина вырастала снова. В конце концов царице пришлось наносить на лицо слой белил, чтобы скрыть красноту от всех этих средств. Эффект действительно необычный. Мать говорила мне, что после операции Атосса стала скорее мужчиной, чем женщиной.
    Вскоре после спасения жизни царице Демоцед собрался по делам Великого Царя отплыть в Италию. В Таренте он улизнул с корабля и поспешил в свой родной город Кротон, где женился на дочери Милона, всемирно известного борца, — да-да, еще одного олимпийского чемпиона. Этот Милон был также полководцем, это он разгромил Сибарис.
    Но вскоре Демоцеду наскучила жизнь на родине. В конце концов, большую часть жизни он провел при блестящих дворах. Он служил Писистрату в Афинах, Поликрату в Самосе и самому Великому Царю в Сузах, так что привык к придворной жизни и терпеть не мог провинцию. И вот Демоцед смиренно обратился к Дарию, не будет ли ему с женой дозволено вернуться в Сузы. Великий Царь с готовностью простил его, и Демоцед снова оказался в Персии, где пользовался большим уважением. Только его старая подруга Атосса почему-то взъелась на его молодую жену, что казалось совершенно нелепым. Зная всего несколько слов по-персидски, надоесть царице она не могла. Лаис считает, что Атосса ревновала. В таком случае слухи о ее романе с врачом похожи на правду.
    Демоцед низко склонился перед бывшим милетским тираном, после чего они расцеловались в губы — у персов так принято при встрече с равными по положению друзьями. Друзьям ниже по рангу только подставляют для поцелуя щеку. Вообще говоря, Гистиэй бы тоже должен был подставить щеку, как милетский тиран он превосходил своим положением Демоцеда, но, оказавшись гостями Великого Царя, греки не придавали значения таким безделицам.
    Демоцед тоже был пламенным сторонником Гиппия.
    — Я знал Гиппия с его детства. Он всегда был незаурядным юношей. Он мудр и справедлив — редкое сочетание для тирана. — Демоцед беззубо улыбнулся: — В наши дни лишь Афины и Милет довольны своими тиранами.
    — Были довольны. — Гистиэй стал мрачнее грозовой тучи. — Ты говорил с Великим Царем насчет Гиппия?
    — Я пытаюсь, но Греция его не интересует. Он говорит об Индии и странах, что еще восточнее.
    — Индия на другом конце света от Персии. — Лаис налила ему вина, и он долил в вино воды. — А Афины прямо напротив Милета, только море переплыть.
    Демоцед кивнул:
    — А Италия через море от Греции. Как известно, меня посылали в Кротон подготовить встречу Великому Царю. Но он не приехал, и я вернулся домой.
    Это была совершенная чушь. Но не мог же Демоцед признать, что на самом деле сбежал со службы Великому Царю. Официально его проступок представили как секретную дипломатическую миссию по заданию Второй палаты царской канцелярии.
    — У Великого Царя нет притязаний на западные земли. — Демоцед закашлялся в лоскут материи. Я мало встречал хороших врачей, которые бы сами постоянно не болели.
    — Если не считать Самоса, — сказал Гистиэй, и его нахмуренные брови на мгновение поднялись. Самос был греческим городом на западе.
    — Поликрат — тяжелый человек.
    Демоцед выискивал на лоскуте следы крови. Я тоже взглянул, как и остальные. Но крови не было, и, кроме Демоцеда, это никого не расстроило.
    — Мы с ним ладили. Знаю, большинство считают его…
    — Вероломным и тщеславным дураком, — сказала Лаис.
    — Я вечно забываю, что вы тоже были при самосском дворе, — улыбнулся Демоцед.
    На его бледных деснах виднелось три нижних зуба — и ни одного верхнего. Перед едой он прилаживал в рот специально вырезанную деревяшку, упиравшуюся в нёбо, и тогда мог потихоньку жевать все, кроме очень жесткого мяса и очень черствого хлеба. Теперь я сам старик, частенько думаю о зубах и знаю, каково без них.
    — Да-да, я помню вас маленькой. Вы были с отцом. Из Фракии, верно? Ну конечно! Богач Мегакреон. Серебряные рудники. Да, да.
    — При дворе Поликрата я встретила своего мужа, — грустно проговорила Лаис. — И это единственное, что я могу вспомнить хорошего о тех днях. Ненавижу Самос. И Поликрата. Он был просто пиратом, и больше ничего. Он рассказывал отцу, что, когда возвращал друзьям награбленное с их кораблей, это доставляло им куда большую радость, чем если бы он их вообще не обирал.
    — Да, он был пиратом, — согласился Демоцед. — Но он был великолепен. Помню времена, когда самосский двор был еще пышнее, чем у Писистрата. Помните Анакреона? Поэта? Это, пожалуй, было еще до вас. Прежде чем появиться в Самосе, он жил где-то во фракийской глуши.
    — Анакреон жил в Абдере, — твердо напомнила Лаис. — В греческом городе.
    Мужчины рассмеялись. Демоцед поклонился Лаис:
    — Прежде чем появиться в Самосе, он жил в лучезарной Фракии. Потом отправился в Афины. Он был любимцем бедняги Гиппарха. Печальная история, не правда ли? Но как бы там ни было, одного у Поликрата не отнимешь — он всегда смотрел на запад. И он был истинным владыкой морей.
    — Да, — сказал Гистиэй, — был владыкой морей и хотел стать владыкой над всеми островами.
    Демоцед обратился к бывшему тирану:
    — Возможно, вам стоит поговорить об островах с Великим Царем. Что ни говори, Дарий с радостью приобрел Самос. И еще больше его обрадовало приобретение самосского флота. А когда в твоем распоряжении такой роскошный флот…
    Демоцед замолк, взглянув на Гистиэя.
    — Когда я еще был в Милете, — мечтательно проговорил тот, — я мог с легкостью захватить Наксос.
    Демоцед кивнул:
    — Прекрасный остров. Плодородные земли. Сильный народ.
    Мужчины переглянулись. Так начинались Греческие войны. Ребенком слушая рассказы взрослых, я не понимал всего значения этих загадочных переглядываний. Много позже до меня дошло, как между делом эти два неугомонных грека затеяли увенчавшийся успехом заговор по вовлечению Великого Царя в греческие дела.
    Но это — оглядываясь в прошлое. А тогда меня больше интересовали рассказы Демоцеда о чудесном учителе Пифагоре.
    — Я познакомился с ним в Самосе, — говорил старый лекарь. — Он тогда еще был ювелиром, как и его отец. Тот был личным ювелиром Поликрата. Но рано или поздно с Поликратом все ссорятся. Однако, как бы то ни было, Пифагор был — почему был? Я опять видел его в Кротоне — выдающимся человеком. Мыслит очень любопытно. Он верит в переселение душ…
    Персидским мальчикам не полагается задавать вопросы взрослым, но для меня делали исключение.
    — Что такое переселение душ? — спросил я.
    — Ну прямо как дед! — воскликнула Лаис, хотя мой вопрос был самым заурядным. Лаис всегда обращала внимание на мое на самом деле несуществующее сходство с Зороастром.
    — Это значит, что душа умершего переселяется в другое тело, — ответил Демоцед. — Неизвестно, где такое придумали.
    — Во Фракии, — предположил Гистиэй. — Все вздорные идеи приходят из Фракии.
    — Я из Фракии, — твердо напомнила Лаис.
    — Тогда вы меня прекрасно поняли, госпожа. — По губам Гистиэя скользнула улыбка.
    — Я знаю, что наша родина ближе всех к небесам и к преисподней, — проговорила Лаис особым колдовским голосом. — Так пел Орфей, спускаясь под землю.
    Мы пропустили ее слова мимо ушей, и Демоцед продолжал:
    — Не знаю, как эта идея дошла до Пифагора, но известно, что он провел год или два в египетских храмах. Он мог набраться этого и там. Не знаю. Но известно, что египетские ритуалы сильно действуют на впечатлительных людей. К счастью, сам я не из таких. А он — да. Мне вспоминается, Поликрат дал ему письмо для своего друга фараона, старика Амасиса. Так что Пифагору, по-видимому, показали все ритуалы, которых обычно люди не видят и не слышат. Но потом на Египет напал Камбиз, Амасис погиб, а бедолага Пифагор угодил в плен и как ни убеждал всех, что он друг тирана Поликрата, персы продали его одному вавилонскому ювелиру. К счастью, ювелир оказался снисходительным человеком и разрешил Пифагору учиться у магов…
    — Это нехорошее дело, — твердо напомнила Лаис.
    — Мудрые люди извлекают пользу из всего, даже из самых неподходящих вроде бы вещей. — Демоцед обладал практическим умом. — Как бы то ни было, когда Пифагор выкупил у ювелира свою свободу и вернулся в Самос, он стал другим человеком. По некоторым причинам он остановился у меня, а не при дворе. И рассказал, что научился читать египетские иероглифы и даже писать по-египетски. Еще он выучился персидскому. И у него появились теории о природе и устройстве так называемой Вселенной.
    Да, это слово придумал Пифагор. Теперь оно не сходит с языка у афинских софистов, понятия не имеющих о том тонком смысле, какой вложил в него его создатель.
    Насколько я понимаю Пифагора, — хотя кто может понять его полностью? — он считал, что в основе всего лежит единица. От единицы происходит число. От чисел — точки. От точек — линии. От линий — плоскости, а от них — тела. От тел — четыре элемента: огонь, вода, земля и воздух. Эти элементы, смешиваясь, образуют Вселенную, вечно живую и вечно движущуюся сферу, в центре которой расположена меньшая сфера — Земля. Пифагор считал, что из всех тел сфера — самое прекрасное, а из плоских фигур самая священная — окружность, в которой все точки связаны, и она сама не имеет ни начала ни конца. Лично я не мог постичь его математических теорем. Демокрит говорит, что понимает их. Рад за тебя.
    Демоцед также рассказывал, как Поликрат как-то разругался с Пифагором и послал своих лучников арестовать мудреца.
    — К счастью, я смог убедить Поликратова главного архитектора спрятать Пифагора в туннеле рядом с городом. Потом, темной ночью, мы посадили его на корабль, идущий в Италию. Я дал ему письмо к моему старому другу Милону Кротонскому — теперь это мой тесть…
    — Который уничтожил Сибарис! — снова застонал Гистиэй.
    И это правда. Разгромив сибаритское войско, Милон повернул русло реки, и город исчез под водой.
    — Что сказать? — Демоцед старался быть деликатным. — Я знаю Милона с самого его детства. Вообще-то, я гожусь ему в деды. Когда он выиграл свой первый поединок на Олимпийских играх…
    Демокрит считает, что Сибарис был разрушен несколькими годами позже. Вряд ли. Впрочем, должен признаться, что, вспоминая о событиях шестидесятилетней давности, я могу поменять местами встречи разных лет…
    На протяжении многих лет я много слышал от Демоцеда о Пифагоре и точно передаю смысл его рассказов. А хронология… она может нарушаться. Я не веду анналов. Но могу с уверенностью сказать, что имя Пифагора я впервые услышал во время своего первого визита в Экбатану. И в тот же день я услышал еще более важную беседу о владыке морей Поликрате. Вспоминая переглядывания и многозначительные недомолвки, я понял позже, что именно на той встрече два грека решили объединить свои усилия, чтобы вовлечь Дария в греческие дела. Они собирались соблазнить Великого Царя недостающим ему титулом владыки морей и убедить его помочь тирану Гиппию — если понадобится, то и военным путем. По сути дела, война оказалась неизбежной, во многом из-за досужих измышлений двух греков летним днем в Экбатане.
    — Твоя жена говорит, что Пифагор основал в Кротоне школу. — Лаис очень любила Демоцедову жену, поскольку та не представляла никакой угрозы. — Люди со всего света едут у него учиться.
    — Это, собственно, не школа. Скорее… В общем, он со многими праведными людьми живет в одном доме «правильной жизнью», как говорит Пифагор.
    — Они не едят бобов.
    Гистиэй позволил себе рассмеяться. До сих пор наивернейший способ рассмешить афинян — это упомянуть о запрете Пифагора есть бобы. Афинянам это кажется чрезвычайно забавным, особенно когда, прохаживаясь насчет бобов, афинские комики в театре громко пускают ветры.
    — Он считает, что в бобах заключены человеческие души, ведь бобы напоминают человеческий зародыш.
    Демоцед всегда оставался человеком науки, и не было такой теории сотворения мира, которая бы оставила его равнодушным.
    — Пифагор также не ест мяса из страха ненароком съесть своего предка или друга, чья душа могла вселиться в животное.
    — И как долго, по мнению Пифагора, души могут переходить из одного существа в другое? — спросил я.
    Греки взглянули на меня с нескрываемым любопытством. Я задал ключевой вопрос и на мгновение стал для них не ребенком, а наследником Зороастра.
    — Не знаю, Кир Спитама. — Демоцед с почтением произнес мое имя.
    — До окончания времени долгого владычества или раньше? — Я был поистине зачарован этой новой концепцией смерти, возрождения и… и чего? — Разумеется, ничто не сможет рождаться по окончании неопределенного отрезка времени.
    — Я не могу говорить в терминах Зороастровых воззрений… Я хочу сказать… истинных воззрений. — Демоцед не смел подвергать сомнению религию Великого Царя. — Я просто говорю, что, по Пифагору, жизнь каждого человека должна иметь целью освобождение заложенной в него божественной искры, чтобы она воссоединилась со всей Вселенной, которую он рассматривает как движущееся, вечно живое… совершенное, гармоничное целое.
    — Я дитя земли и звездного неба! — объявила Лаис. — Я жадно слушала долгую и таинственную песнь о сотворении, поведанную мне фракийскими колдуньями…
    Когда она умолкла, Демоцед продолжил:
    — Пифагор учит, что нужно вырваться из бесконечного круга смертей и рождений. Он считает, что этого можно достичь путем самоотречения, выполнения обрядов, очищения через ограничение в пище, через изучение музыки и математики. Правда это или нет, но, благодаря Пифагору и его учению, большая часть Южной Италии находится под властью Кротона.
    — Причина не в том, — возразил Гистиэй. — Благодарить следует твоего тестя Милона. Он великий воин.
    Гистиэй на удивление мало интересовался философией, — кстати, это слово придумал Пифагор для обозначения истинной любви к мудрости.
    Пифагор также установил с помощью Демоцеда (во всяком случае так утверждал последний), что мышление сосредоточено в человеческом мозгу. Я не видел доказательства этому утверждению, а увидев, все равно не понял бы. Но я верю. Я спорил по этому поводу с жителями Китая. Они считают, что мышление сосредоточено в животе, что живот из всех частей тела наиболее способен к чувствам и познанию, поскольку все время бурчит. Демокрит напоминает, что я уже говорил об этом. Ты должен терпеть: в повторении кроется секрет обучения.
    — Успех Кротона я приписываю доблести его жителей. — Демоцед закашлялся в свой лоскут. — Они считают своим учителем бога, и я полагаю это возможным.
    — А он как считает? — вернулся к теме Гистиэй.
    Демоцед покачал головой:
    — Думаю, Пифагор считает, что в мире все взаимосвязано, все участвует в космическом процессе, все является частью единого божества. Но мы не можем воссоединиться с целым, пока не освободимся от тела, нашего надгробия.
    — Почему? — спросила Лаис.
    — Превзойти страдания этого мира, чувство несовершенства…
    — Орфей спускался в подземное царство, — проговорила Лаис, словно отвечая на свой вопрос; возможно, так оно и было.
    Я плохо знаком с культом Орфея. Это был фракиец, спустившийся в подземное царство, чтобы вызволить оттуда свою умершую жену. Ему удалось вернуться, но без жены — умершие не возвращаются. Позже его разорвали на куски, — надо полагать, за непочтительность к богам.
    Культ Орфея всегда был распространен в захолустьях, в частности во Фракии, этом рассаднике ведьм. Позже его стали использовать по всему греческому миру. Из того немногого, что мне известно об орфизме, я могу заключить, что это не более чем грубое переложение прекрасной и правдивой истории о герое Гильгамеше. Он тоже спускался в подземное царство, чтобы вернуть оттуда своего любимого Энкиду. Нет, Демокрит, Гильгамеш не был греком, он был великим героем и, подобно большинству великих героев, хотел слишком многого. В мире для него не было ничего неодолимого, кроме собственно этого ничего — смерти. А герой хотел жить вечно. Но даже славный Гильгамеш не смог изменить естественного хода вещей. Смирившись с этой суровой истиной, он успокоился… и умер.
    Легенду о Гильгамеше я узнал в Вавилоне. В стародавние времена Гильгамешу поклонялись во всем мире. Сегодня он забыт почти повсюду, кроме Вавилона. Время долгого владычества в самом деле очень долгое. Беда греков в том, что они не представляют, как стара земля. Они словно не понимают, что все случившееся уже случалось когда-то. Все повторяется, кроме конца. А в Индии думают, что и конец уже случался много раз, что мир циклически догорает — и разгорается снова.
    Демокрит считает своим долгом просветить меня насчет орфизма. Видимо, орфики тоже верят в переселение душ, и этот процесс якобы заканчивается лишь тогда, когда через ритуалы и все такое прочее дух очищается. Я полагаюсь в этом вопросе на компетенцию Демокрита. Ты ведь тоже из Фракии. Ты уже убедил меня, что Лаис из-за своей склонности к темным силам природы никогда не понимала культа Орфея.
    — Вряд ли Пифагор говорил, что тоже спускался в царство Аида, но он поведал мне одну странную историю. — Демоцед казался немного опечаленным, словно ему не очень нравилось то, что он собирался нам рассказать. — Вскоре после его возвращения из Вавилона мы прогуливались по новому молу, только что сооруженному Поликрагом в заливе, и вдруг Пифагор замер и поглядел на меня. Он был много выше меня ростом. «Вспомнил! — воскликнул он. — Я все вспомнил!» Я не имел понятия, о чем это он. «Что вспомнил?» — спросил я. «Мои прежние жизни».
    И очень убедительно Пифагор рассказал мне, как в первых своих воплощениях он был сыном бога Гермеса и земной женщины. И Гермес так любил своего сына, что посулил дать ему что угодно, кроме бессмертия, — бессмертны только боги. И мальчик попросил о следующей милости: «Сделай так, чтобы я помнил все свои жизни в предыдущих воплощениях». И Гермес согласился. «И вот теперь я помню, как был птицей, воином, лисицей, ахейцем в Трое. Все это я, и я буду жить, пока не сольюсь с целым», — сказал Пифагор.
    Рассказ Демоцеда оставил во мне глубокое впечатление, и я часто жалел, что не был знаком с Пифагором. Когда соперничающая партия изгнала его из Кротона, он нашел убежище в одном из метапонтийских храмов, где уморил себя голодом. К тому времени мне было уже двадцать лет, и я мог бы с ним увидеться. Говорят, он до самого конца принимал желающих с ним поговорить. Я беру на себя смелость назвать это все же концом. Если я заблуждаюсь, то он, возможно, и сейчас разгуливает по улицам Афин и его память полнится воспоминаниями о тысячах предыдущих судеб.
    Демокрит говорит, что в Фивах есть пифагорейская школа, до недавних пор возглавляемая кротонцем по имени Лисий. Демокрит был поражен приписываемыми этому Лисию словами: «Люди должны умирать, поскольку не могут соединить начало с концом».
    Да, это в самом деле мудро. Человеческую жизнь можно изобразить в виде нисходящей прямой линии. Но когда душа, то есть часть божественного огня в нас, соединяется с первоначальным источником жизни, достигается совершенная форма — прямая превращается в окружность, и начало встречается с концом.
    Здесь должен отметить, что ребенком я не отличался особыми способностями. Ни в коем случае не хочу выставлять себя пророком, чудотворцем или философом — я не был им ни в детстве, ни в зрелом возрасте. Мне выпало родиться Спитамой, и я не могу пожаловаться на судьбу. Мое место в мире принесло мне массу радостей, хотя я и испытывал постоянную враждебность магов — последователей Лжи. Но эта враждебность более чем возмещена проявленной ко мне милостью трех Великих Царей — Дария, Ксеркса и Артаксеркса.
    Никогда не имея склонности к религии или магии, от природы я люблю размышлять. И считаю своим долгом сопоставлять религиозные и философские системы с той истиной, следовать которой мне было предписано от рождения.
    За свою долгую жизнь я познакомился с разными верованиями и с удивлением обнаружил в других религиях элементы того, что считал откровением Мудрого Господа, которое тот открыл специально для Зороастра. Но теперь мне ясно, что Мудрый Господь может говорить на любых языках — и на всех языках его слова редко понимают и еще реже им следуют. Но слова от этого не изменяются. Потому что они истинны.

8

    В детстве я вел двойную жизнь: религиозную — дома с Лаис и магами-зороастрийцами и другую — в школе. Мне больше нравилась последняя, в обществе моего ровесника Ксеркса (мы родились в один день) и его двоюродного брата Мардония, сына Гобрия. Кроме Милона, все мои одноклассники были персы. Сыновей Гистиэя, по некоторым соображениям, не брали в первую группу. Не думаю, что такое исключение доставляло радость честолюбивому тирану.
    Нас утомляли военными упражнениями, но я их любил хотя бы потому, что в них не вмешивались маги. Нас обучали лучшие из «бессмертных», то есть лучшие воины в мире.
    Утро, когда я познакомился с Ксерксом, запечатлелось у меня в памяти ярче сегодняшнего утра. Но тогда я был молод и мог видеть. Что? Солнце, как золотое блюдо на бело-голубом небе. Рощу темно-зеленых кедров. Высокие горы с шапками снега. Желтые поля, по краям которых пасутся коричневые олени. Детство — это буйство красок. Старость?.. Отсутствие цветов, а для меня и зрения вообще.
    С восходом солнца мы совершали свой ежедневный поход. Шли колонной по два, каждый с копьем. Почему-то я попал в пару с Ксерксом. Он не обращал на меня внимания. А я, само собой, внимательно его рассматривал. Дитя гарема, я знал, что, если партия Атоссы возьмет верх над партией Гобрия, в один прекрасный день Ксеркс станет Великим Царем.
    Это был высокий юноша, под черными сросшимися бровями сверкали светло-серые глаза. На румяных щеках курчавился темно-золотистый пушок. Ксеркс не по годам рано созрел в половом отношении.
    Если он и сознавал свое предназначение, то ничем не выдавал этого. Вел он себя так же, как и множество других сыновей Великого Царя. Улыбка у него была чарующая. В отличие от большинства людей он до самого конца сохранил все зубы.
    Я не заговаривал с ним, он со мной тоже.
    В полдень нам скомандовали сделать привал у лесного родника. Было позволено попить воды, но не есть. Почему-то я не растянулся на мху, как сделали все, а пошел побродить по лесу.
    Вдруг ветви вечнозеленого лавра раздвинулись. Я увидел рыло с изогнутыми клыками. Весь похолодев, я замер с копьем в руке, смотря, как огромная щетинистая туша проламывается сквозь заросли. Почуяв меня, кабан кинулся назад, несомненно столь же напуганный, но затем неожиданно развернулся и бросился на меня.
    Я взлетел в воздух. Не успев упасть на землю, я ощутил, что в груди не осталось ни капли воздуха.
    Я считал себя уже мертвым, однако обнаружил, что хоть и не могу дышать, но в состоянии слышать. Я услышал почти человеческий крик кабана: Ксеркс глубоко вонзил копье ему в шею. Я смог вдохнуть, лишь когда истекающий кровью кабан, шатаясь, скрылся в зарослях лавра, где упал и испустил дух.
    Все поспешили поздравить Ксеркса. На меня никто не обращал внимания. Хорошо, что я не был ранен. Никто не замечал меня, кроме Ксеркса. Взглянув на меня сверху вниз, он улыбнулся:
    — Надеюсь, ты в порядке?
    Посмотрев на него снизу вверх, я сказал:
    — Ты спас мне жизнь.
    — Знаю.
    Он придерживался фактов.
    Поскольку у нас было много чего сказать друг другу о происшедшем, ни он, ни я больше не упоминали об этом эпизоде. За прожитые годы я сумел заметить, что когда человек спасает жизнь другому, то потом ощущает эту жизнь своей собственностью. Иначе не могу объяснить, почему Ксеркс избрал меня своим личным другом. По его настоянию вскоре после этого лесного приключения меня перевели жить вместе с принцами.
    Я продолжал навещать Лаис, но больше не жил с ней вместе. Она пришла в восторг от моей близости с Ксерксом, или просто так говорила. Спустя годы она призналась, что эта дружба очень ее беспокоила. В те дни все считали, что Дарию унаследует Артобазан. Если бы так и вышло, Ксеркса бы казнили вместе со всеми его друзьями.
    Возможно, в то время я и знал о грозившей мне опасности, но припомнить сейчас, что боялся, я не могу. С Ксерксом мы прекрасно проводили время. С ним все казалось легко. Он был отличным наездником, в совершенстве владел всеми видами оружия. Хотя уроки магов мало его интересовали, он научился довольно сносно читать. Сомневаюсь, что он умел писать.
    Каждый год весной и осенью мы сопровождали Великого Царя из Суз в Экбатану, Вавилон и обратно. Ксеркс и я предпочитали остальным столицам Вавилон. Да и кто бы из молодых людей не предпочел?
    Пока мы учились, вся наша жизнь управлялась военными начальниками, магами и евнухами. Двор всегда двор, в каком бы городе он ни находился, и такова же придворная школа. Мы имели свободы не больше, чем рабы на серебряных рудниках моего деда. Но в Вавилоне мы поняли, что истинно чудесная жизнь находится за пределами почти по-тюремному строгого существования при дворе Дария. Ксеркс, Мардоний и я мудро решили узнать, каково будет в Вавилоне в отсутствие там двора. На девятнадцатом году жизни наше желание исполнилось.
    Мардоний был остроумным и сообразительным юношей, и Дарий, казалось, благоволил к нему. Я говорю «казалось», потому что никто не знал истинных чувств Дария. Он манипулировал людьми в своих интересах, и устоять перед ним было невозможно. Великий Царь был самым непостижимым из людей, никто не мог точно определить, как он к кому относится, и порой узнавал об этом слишком поздно. Определенно на Дария влиял тот факт, что Мардоний сын Гобрия — в лучшем случае неудобного человека, а возможно, и опасного соперника. И Дарий был очень милостив как к отцу, так и к сыну.
    В свои дни рождения Великий Царь, по обычаю, в присутствии членов царской семьи и их близких смачивает голову розовой водой и исполняет желания приближенных. В тот год в Сузах кувшин с водой держал Ксеркс, а Мардонию выпало шелковым платком вытирать Великому Царю бороду и волосы.
    — Каково твое желание, Мардоний?
    Дарий был в хорошем расположении духа, хотя не любил никаких годовщин, понимая, что каждый прожитый год приближает смерть.
    — Управлять Вавилоном в третий месяц нового года, Великий Царь!
    Хотя по протоколу Великому Царю не полагается удивляться, Ксеркс рассказывал, что отец не смог скрыть своего удивления.
    — Вавилоном? Почему Вавилоном? И почему один месяц?
    Но Мардоний не ответил, он просто упал Дарию в ноги — при дворе это означает, я твой раб, делай со мной что соизволишь. Дарий озадаченно уставился на Мардония, затем оглядел полный зал. Хотя никому не дозволялось прямо смотреть на Великого Царя, Ксеркс нарушал этот запрет, и когда Дарий поймал взгляд сына, царевич улыбнулся.
    — Я еще не знал такого скромника! — Дарий изобразил недоумение. — Конечно, нередко состояния делались и менее чем за месяц. Но только не в Вавилоне. В денежных делах черноволосые куда умнее нас, персов.
    — Я отправлюсь с Мардонием, Великий Царь, если ты исполнишь это мое желание, — сказал Ксеркс, — и прослежу за его нравственностью.
    — А кто проследит за твоей? — Дарий напустил на себя суровость.
    — Кир Спитама, если ты исполнишь это его желание. Он сам попросил меня объявить его. — Ксеркс с Мардонием все хорошо отрепетировали. — Он проследит за нашим религиозным обучением.
    — Кир Спитама поклялся обратить к Истине верховного жреца Бел-Мардука, — набожно вставил Мардоний.
    — Я стал жертвой заговора! — воскликнул Дарий. — Но я должен вести себя в этот день как подобает царям. Мардоний, сын Гобрия, доверяю тебе управление моим городом Вавилоном в третий месяц нового года. Ксеркс и Кир Спитама, вы будете сопровождать его. Но почему в третий месяц?
    Конечно же, Дарий знал, что у нас на уме.
    — Висячие сады над Евфратом будут в цвету, Великий Царь, — сказал Мардоний. — Это прекрасное время года.
    — Тем более что в третий месяц Великий Царь будет в Сузах, за много миль оттуда. — Дарий расхохотался — эту плебейскую привычку он сохранил до конца своих дней. Мне никогда его смех не казался обидным, даже наоборот.

9

    Вавилон прекрасен, но еще более ошеломителен. Все постройки там из одинакового унылого кирпича, сделанного из евфратской грязи. Но храмы и дворцы имеют египетские пропорции, и, конечно, в те дни городские стены были такими толстыми — и жители не устают напоминать об этом, — что наверху могла развернуться колесница, запряженная четверкой лошадей. Не скажу, что я там видел колесницы да и вообще какую-либо охрану, — так крепок был мир внутри владений Великого Царя в те дни.
    У этого города, существующего более трех тысяч лет, есть одна любопытная особенность. Хотя Вавилон часто разрушался в войнах, жители — известные просто как черноволосые — всегда отстраивали свой город в точности таким, какой он был раньше, во всяком случае так они говорят. Вавилон располагается посреди обширной равнины, разделенной почти точно пополам бурными и темными водами реки Евфрат. Первоначально Вавилон был хорошо защищен внешней и внутренней крепостными стенами и глубоким рвом, но когда Дарию пришлось во второй раз усмирять вавилонян, часть внешней стены он приказал срыть. Через много лет, когда уже Ксеркс подавил восстание в городе, он почти полностью уничтожил стены и засыпал ров. Сомневаюсь, что теперь вавилоняне доставят нам какие-нибудь хлопоты. По своей природе черноволосые ленивы, похотливы и покорны. В течение веков ими управляли развращенные жрецы, имеющие очень сложную иерархию. Время от времени жрецы одного храма поднимали народ против другого храма, и, как летняя буря, возникали беспорядки — и так же быстро утихали. Но эти периодические вспышки очень досаждали правителям города.
    Хоть я и рад, что не родился вавилонянином, должен отметить, что ни одно место на земле не может так ублажить прихотей молодых людей, особенно воспитанных в строгости персидских обычаев.
    На закате мы прошли через ворота Иштар, названные так в честь богини, не лишенной сходства с Анахитой и Афродитой, правда она может являться одновременно и мужчиной, и женщиной. Но в том и в другом облике похоть Иштар не имеет границ, и ее культ придал своеобразие всему городу. Ворота Иштар — это, по сути дела, двое ворот: одни во внешней стене, другие — во внутренней. Огромные створки покрыты голубыми, желтыми и черными изразцами, изображающими причудливых и страшных зверей, в том числе драконов. Это скорее страшно, чем красиво. Из девяти городских ворот — каждые несут имя какого-нибудь бога — ворота Иштар самые главные, потому что ведут прямо в сердце города — на левый берег реки, где расположены храмы, дворцы и сокровищницы.
    Сразу за первыми воротами Мардония приветствовал правитель города со своей свитой. По понятным причинам Ксеркс и я сохраняли инкогнито. Мы были просто товарищами правителя третьего месяца.
    После традиционного предложения хлеба и воды нас с почетным эскортом сопроводили по Дороге процессий. Эта впечатляющая улица вымощена плотно пригнанными известняковыми плитами, а стены домов покрыты изразцами с изображением львов.
    Слева от Дороги процессий находится храм некоего злого божества, справа — так называемый Новый дворец, построенный царем Навуходоносором за пятнадцать дней, если верить местным жителям. Последний героический вавилонский царь Навуходоносор изгнал из Азии египтян, а также завоевал Тир и Иерусалим. К сожалению, как многие вавилоняне, он был религиозным фанатиком. Пожалуй, у него просто не оставалось другого выбора: городом управляли жрецы Бел-Мардука, а вавилонский царь не станет настоящим царем, если не облачится в жреческие одежды и не подаст руки Белу — буквально, то есть не пожмет руку золотой статуе Бел-Мардука в великом храме. Белу жали руку Кир, Камбиз, Дарий и Ксеркс.
    В свои последние дни Навуходоносору приходилось тратить почти все свое время на религиозные церемонии, где он часто изображал жертвенного козла. Однажды он даже опустился на четвереньки и ел траву в священных садах. Но в отличие от обычного козла его на самом деле не заклали. Примерно за пятьдесят лет до нашего приезда в Вавилон он, сойдя с ума и неся околесицу, умер. Я не встречал вавилонянина, который бы не любил поговорить о Навуходоносоре. Это был их последний настоящий царь. Между прочим, род свой он вел от древних халдеев, как и Спитамы, — насколько можно быть уверенным, не имея доказательств.
    Через тридцать лет после смерти Навуходоносора антижреческая партия пригласила в Вавилон Кира. Это был союз разноплеменных торговцев и менял, которые ссужали деньгами последнего царя — темную личность по имени Набонид. Поскольку этот странный монарх интересовался лишь археологией, он обычно проводил время не в Вавилоне, а в пустыне, где откопал забытый Шумер. Видя погруженность царя в прошлое, настоящее забрали себе жрецы. Они правили страной и довели ее до разрухи или, правильнее сказать, до славы, потому что страна перешла к Киру.
    Нам отвели роскошные покои в Новом дворце. Прямо под нашими окнами был каменный мост, соединяющий две половины города. Каждую ночь деревянные части моста поднимали, чтобы воры не могли перейти из одной части Вавилона в другую.
    Под рекой Навуходоносор построил туннель. Это замечательное инженерное сооружение имеет около двадцати футов в ширину и почти столько же в высоту. Из-за постоянных протечек пол и стены в туннеле угрожающе размокают, а вонь стоит не только от тянущих повозки быков, но и от чадящих смоляных факелов, вручаемых проезжающим (за плату) при входе. Когда мы вышли на другой берег, я еле дышал, а Ксеркс сказал, что чувствует себя сожженным заживо. Тем не менее туннелем пользовались в течение пятидесяти лет без всяких происшествий.
    Наши покои располагались на самом верху Нового дворца. С центральной лоджии открывался чудесный вид на то, что вавилоняне называют зиккурат. Этот зиккурат известен как Дом Основания Небес и Земли. Это грандиознейшее сооружение в мире, рядом с ним величайшие из египетских пирамид кажутся ничтожными, во всяком случае так говорят вавилоняне. Я никогда не был в Египте.
    Семь огромных кирпичных кубов поставлены один на другой, самый большой в основании, самый маленький наверху. Вокруг всей пирамиды идет винтовая лестница. Каждый этаж посвящен своему божеству и раскрашен в соответствующий цвет. Даже в свете луны мы различали таинственное голубое, красное и зеленое сверкание богов солнца, луны, звезд.
    У самого зиккурата находится храм Бел-Мардука — комплекс огромных грязного цвета зданий и пыльный двор. Ничего особенно красивого в храме нет, если не считать высоких бронзовых ворот в зал бога. По сути дела, замечательно в этом храме лишь одно: считается, что он совершенно не изменился за три тысячи лет. Истинный бог или дух этого города — неизменность. Ничему не разрешено меняться.
    Жаль, что так мало афинян побывало в Вавилоне: они бы почувствовали унижение от мысли, как долго длится время и как коротки наши собственные ограниченные дни, не говоря уж о наших трудах. Неудивительно, что, имея такую богатую историю, черноволосые теперь полностью посвящают себя удовольствиям. В конечном счете Вавилон — прекрасное место для усмирения амбиций. Определенно ни одному из наших Великих Царей не нравилось держать здесь двор. И в конце концов Ксеркс нарушил эту ежегодную практику, восходящую еще к Киру.
    Правитель города устроил нам пир в садах на крыше Нового дворца. Эти замечательные сады были созданы для Навуходоносора. Сначала строители установили ряд колонн, достаточно прочных, чтобы выдержать шестифутовый слой земли, затем там были посажены цветы и деревья, дабы утешать царицу, тоскующую по Экбатане — лучшему из мест! И наконец, устроены механические насосы. День и ночь без перерыва эти висячие сады орошаются водой из Евфрата. В результате даже в самые жаркие летние дни сады зеленеют и хранят прохладу. Должен сказать, что сидеть в сосновой роще на крыше окруженного пальмами дворца — ни с чем не сравнимое удовольствие.
    Впервые в жизни мы были свободны, и тот вечер запомнился мне как самый чудесный из когда-либо проведенных в жизни. Мы развалились на подушках под серебрящимися в лунном свете глициниями. До сих пор при запахе глициний мне неизменно вспоминается Вавилон — и моя юность. Нет, Демокрит, ни вид, ни касание серебра не улучшают памяти. Я не торговец и не ростовщик.
    Правитель города носил золотистый тюрбан и опирался на посох из слоновой кости. Он знал, кто такой Ксеркс, но сумел справиться со страхом, так часто внушаемым Великим Царем и его сыновьями. Угодливый хозяин, он привел для нас с дюжину девушек, хорошо обученных искусству Иштар.
    — Сатрап Зопир остался у себя дома, выше по реке, — сказал правитель. — Он уже несколько месяцев как нездоров, а иначе непременно пришел бы сам вас приветствовать.
    — Передайте ему наш привет.
    Мардонию пришлась по вкусу роль правителя Вавилона, а Ксеркс и я притворно лебезили перед ним в лучших придворных традициях. Позже мы сочли удачей, что сатрап нас не принял, потому что ему полагалось поцеловать друзей Великого Царя, а у Зопира не было губ, а также ушей и носа.
    Когда Дарий во второй раз осадил Вавилон, город сопротивлялся почти два года. Зопир был сыном одного из Шести и командовал отрядом в персидском войске. Под конец он спросил Великого Царя, так ли нужен ему этот Вавилон. Я бы сказал, естественный вопрос после девятнадцати месяцев осады. Когда Дарий дал понять, что город имеет для него первостепенную важность, Зопир пообещал подарить Вавилон Великому Царю.
    Он позвал мясника и приказал отрубить себе уши, губы и нос, а затем перебежал к вавилонянам. Указав на обезображенную голову, Зопир сказал: «Смотрите, что сделал со мной Великий Царь!» И ему поверили. Как не поверить человеку в таком состоянии?
    В конце концов Зопира ввели в высокий совет жрецов, управлявших городом. Когда стали кончаться продовольственные запасы, он посоветовал убить большинство женщин, чтобы хватило пищи воинам. Пятьдесят тысяч женщин было убито. Затем ночью, когда вавилоняне отмечали религиозный праздник, Зопир открыл ворота Наннара, и Вавилон пал вторично.
    Суд Дария был скорым. Три тысячи человек распяли у стен города. Многие ворота и часть внешней стены срыли. Чтобы вновь заселить Вавилон, Дарий ввез из разных частей света тысячи женщин. Во время нашего визита иноземные дамы уже сделали свое дело, и большинство населения составляла молодежь до шестнадцати лет.
    Как того требовал обычай, Дарий еще раз пожал Белу руку и еще раз стал законным царем Вавилона. Зопира он назначил пожизненным сатрапом. Любопытно: всего несколько дней назад я встретил на Агоре Зопирова внука. Он торговец и, по его собственному выражению, «больше не перс». Я сказал ему, что он навсегда останется внуком человека, которого Дарий назвал величайшим персом со времен Кира. Да, мы не отвечаем за наших потомков. По иронии судьбы этого торговца тоже зовут Зопир, он сын Мегабиза, до недавнего времени лучшего персидского полководца.
    — А где сокровища царицы Нитокрис? — спросил игриво настроенный Мардоний.
    — Клянусь, в ее могиле их нет, мой господин!
    Правитель так серьезно это произнес, что мы не удержались от смеха.
    — Как и обнаружил Великий Царь, — заметил Ксеркс.
    Он чашу за чашей пил пиво. Я не встречал человека, кто мог бы выпить больше и при этом сохранять присутствие здравого смысла. Также замечу, что в свои девятнадцать лет Ксеркс был замечательно красив, а тем вечером в свете луны его светлые глаза сияли лунными камнями и молодая бородка курчавилась, как скифская лиса.
    — Как это возможно, — спросил я, — чтобы страной правила женщина?
    — Видите ли, господин, некоторые наши царицы представлялись мужчинами, как в Египте. Да и богиня Иштар одновременно и мужчина, и женщина.
    — Нам обязательно нужно осмотреть ее храм, — сказал Ксеркс.
    — Возможно, знаменитые сокровища спрятаны там, — предположил Мардоний.
    Оглядываясь назад, я понимаю теперь, как хорошо Дарий раскусил молодого Мардония. Шутка царя о том, что за месяц можно сделать состояние, имела под собой почву. Уже тогда Дарий понял то, на что мне понадобились годы, — Мардоний был чрезвычайно жаден.
    Ксеркс хотел посмотреть на могилу царицы, устроенную под одними из городских ворот. На внутренних створках ворот написано: «Если будущий правитель моей страны будет нуждаться в деньгах, пусть откроет эту гробницу».
    Поскольку Дарий постоянно нуждался в деньгах, он приказал ее вскрыть. Однако, кроме залитого медом тела царицы, там ничего не обнаружили, а на каменной плите прочли: «Был бы ты менее жаден и тороплив, не стал бы разорителем могил». Дарий собственноручно выбросил тело царицы в Евфрат. Это было не слишком тактично, но уж очень он разозлился.
    Правитель заверил нас, что сокровища Нитокрис не более чем легенда. С другой стороны, хотя он об этом и не упомянул, нигде не выставлено столько золота, как в храме Бел-Мардука.
    Годы спустя Ксеркс вывез из храма все золотые предметы, в том числе и статую самого Бел-Maрдука, и переплавил их на дарики — золотые монеты, — чтобы покрыть расходы на Греческие войны. Как и следовало ожидать, теперь вавилоняне любят поговорить о том, что его последующие беды вызваны этим святотатством. Чепуха. На самом деле Кир, и Дарий, да и молодой Ксеркс заключали слишком много компромиссов со многими местными богами в империи. Хотя наши Великие Цари весьма разумно и трезво позволяли покоренным народам поклоняться своим божествам, самим им не следовало принимать никакого бога, кроме Мудрого Господа. Полуправда — то же самое, что чистейшая Ложь, говорил Зороастр.
    Зопир оказался гостеприимнейшим хозяином. Сам же он не покидал своего дома выше по реке, и мы ни разу его не видели. Переодевшись простыми индийцами, мы были вольны обследовать город. Разумеется, телохранители не отходили далеко от Ксеркса, царица Атосса позаботилась об этом. Она даже ходила к Дарию и молила оставить сына дома. Но царское обещание нельзя забрать обратно, и Атосса настояла лишь на том, чтобы ей разрешили лично отобрать охрану для Ксеркса. Она также взяла с меня клятву приглядывать за Мардонием. Царица считала его способным на убийство царского сына, и никакие мои речи не могли ее переубедить.
    — Его отец — Гобрий. Мардоний — дядя Артобазана. Этого достаточно. Это заговор. Когда мой сын останется один в Вавилоне…
    Но на этот раз Атосса ошиблась. Мардоний был предан Ксерксу. Более того, он не любил своего отца и не питал никаких чувств к своему племяннику Артобазану.
    Как все гости Вавилона, мы первым делом отправились к храму Иштар, где женщины торгуют телом. Согласно древнему вавилонскому закону, каждая местная женщина должна раз в жизни пойти к храму Иштар и дождаться, пока мужчина не предложит ей серебро, чтобы лечь с ней. Первый предложивший деньги получает ее. В других храмах этой богини продают себя мальчики и молодые мужчины, считается, что приходящие сюда получают особое благословение богини. К счастью для вавилонских мужчин, от них не требуется раз в жизни прийти в храм, чтобы продавать себя. Только дамам выпала такая честь.
    Вытаращив глаза, мы строем стояли на краю двора. На земле под палящим солнцем сидело с тысячу женщин всевозможной комплекции, роста, возраста, сословия. И никакого навеса или тента. Портик в дальнем конце двора занимали храмовые евнухи, лениво следящие, чтобы посетители не переступали начерченных на земле линий. Каждому мужчине полагалось держаться в отведенной ему полосе, иначе получилась бы большая неразбериха. Между этими полосами сидели женщины.
    Довольно странно, что вавилонские мужчины редко приходят в этот храм. Наверное, они привыкли. К тому же им, должно быть, неловко видеть, как их жены и сестры служат богине. К счастью, всегда хватает приезжих со всех концов света, чтобы помочь дамам заслужить благословение Иштар.
    Ксеркс, Мардоний и я вереницей прошли сквозь скопление сидящих женщин. Нас предупредили, что веселые и радостные женщины на самом деле шлюхи и только делают вид, что служат богине. Как бы они порой ни казались привлекательными, их следует избегать. Лучше выбрать из задумчивых и грустных, словно некоторым образом отдалившихся от своих тел, предлагаемых в жертву божеству.
    Большинство из приходящих к святому месту исключительно безобразны, и я понял, какая радость какому-нибудь уродцу-пекарю за серебряную монету получить прекрасную дочь почтенного вавилонянина. И даже для трех персидских принцев — я, конечно, преувеличиваю свой ранг — ситуация представлялась в высшей степени заманчивой. А поскольку мы были молоды, то привлекали к себе много просящих взглядов.
    По обычаю, на колени выбранной женщины ты бросаешь серебряную монету. Женщина встает, берет тебя за руку и ведет в храм, где устроены сотни деревянных перегородок, образуя ряд клетей без дверей. Найдете пустую, совокупляетесь прямо на полу. Хотя евнухи не приветствуют зрителей, но симпатичные пары часто собирают вокруг себя значительное число любопытствующих — ненадолго. Обстоятельства там таковы, что правилом служения Иштар является стремительность и быстрота. Чтобы подавить пропитывающий все вокруг запах половых отправлений, повсюду на жаровнях курится фимиам, отчего в воздухе висит синий дым, и, если задержишься там слишком долго славить богиню, рискуешь посинеть сам.
    Большинство иностранцев раздеваются догола, но мы, благопристойные персидские юноши, не сняли ничего, и это особенно позабавило греков. В считанные мгновения мы освятили трех девушек, показавшихся нам поприличнее. Они были вроде бы удовлетворены, но когда Мардоний спросил свою даму, не увидеться ли им снова, та со всей серьезностью ответила, что будет за это проклята навеки. И, кроме того, она замужем. Затем вежливо поблагодарила его за проделанную работу.
    Моя избранница казалась очень смущенной всем этим ритуалом. Она сказала, что совсем недавно вышла замуж, что хотела сослужить службу Иштар еще девственницей, но мать отговорила ее. Очевидно, слишком многие вавилонские девственницы имели печальный опыт общения с грубыми иноземцами, и потому девушка отложила это до настоящего времени. Она сказала, что теперь рада своему решению.
    Мы расправили после совокупления наши одежды, что очень позабавило двух белобрысых северян, говоривших на ломаном греческом:
    — И как они справляются в таком наряде?
    Мы пропустили их слова мимо ушей.
    — Самое страшное, — сказала моя девушка, выходя со двора, — подхватить какую-нибудь болезнь. Не знаешь, кому попадешься. Моя мать говорила, что, если подойдет какой-нибудь грязный тип, лучше прикинуться уродиной или дурочкой. А если, наоборот, увижу опрятного мужчину, нужно улыбнуться. Хорошо, что я так и сделала.
    Она хотела мне польстить, и я был польщен. Мы постояли на свежем воздухе, очищая легкие от пахучего дыма, и девушка рассказала, что уродливым женщинам приходится приходить сюда изо дня в день, и порой не один месяц, ожидая, когда их кто-нибудь купит. Я даже слышала про семьи, вынужденные заплатить иноземцу, чтобы он лег с их женщиной. Это нехорошо, конечно, и очень грешно. Но не так грешно в глазах богини, как вообще не продаться мужчине.
    Расстались мы друзьями. Опыт удался прекрасно, и только неделю спустя я заметил, что она наградила меня вшами. Я сбрил себе волосы на лобке и с тех пор делаю это регулярно.
    Площадь вокруг храма Иштар отдана под бордели скорее светского, чем религиозного толка. Обычно эти заведения находятся под питейными. Их хозяева — женщины, почти всегда. Нигде женщины низших слоев не пользуются такой свободой, как в Вавилоне. У них своя собственность, они торгуют на базаре. Я даже видел, как женщины наравне с мужчинами обжигают кирпичи и добывают из каналов соль.
    Покинув храм Иштар, мы оказались под опекой одного из помощников сатрапа Зопира. Он стал нашим гидом, а охрана Ксеркса держалась неподалеку, не спуская с нас глаз.
    В Вавилоне главные улицы идут параллельно одна другой, а маленькие улочки пересекают их под прямым утлом. Похожие я видел в Индии и Китае, но больше нигде. Зрелище завораживающее, особенно когда стоишь в тени зиккурата и смотришь вдоль длинных прямых проспектов, просматривающихся до самого конца, до низких железных ворот, что выходят на берег реки.
    Вдоль одной широкой улицы выстроились всевозможные страждущие. При нашем приближении все они начали вопить о своих недугах. По словам нашего гида, «вавилоняне не доверяют врачам и больные приходят сюда. Когда они видят кого-то с виду знающего, то рассказывают о своих болезнях. Если он знает, как это вылечить, делится знаниями с больными».
    Мы видели, что и в самом деле многие останавливались и говорили с больными, предлагая им травы и различные корешки якобы целительного свойства.
    — Демоцед был бы потрясен, — сказал Ксеркс. — Он-то считает медицину искусством.
    — Скорее колдовством, — откликнулся Мардоний, особым знаком отгоняя злых духов.
    У подножия широкой лестницы к вершине Дома Основания Небес и Земли нас встретил верховный жрец Бел-Мардука. Визит трех принцев не произвел на сварливого старика ни малейшего впечатления. Великие Цари приходят и уходят, а жрецы Бел-Мардука остаются.
    — Именем господа Бел-Мардука, подойдите!
    Старик протянул к нам руки, но тут же отдернул, когда Мардоний протянул свои. Наш гид не объяснил, как нам вести себя. Думаю, сам не знал. Верховный жрец произнес невразумительную речь на древнем вавилонском языке и вдруг исчез на втором этаже зиккурата.
    До вершины Дома Основания Небес и Земли тысяча ступеней. На полпути мы остановились, взмыленные как лошади. Под нами простирался город, ограниченный высокими стенами и разделенный пополам унылой рекой, несущей в город свои воды мимо береговых укреплений. Как мираж в пустыне, над пыльным городом из бурого кирпича парили зеленые облачка висячих садов.
    Наш гид разъяснил нам сложную систему каналов, которые не только орошают плодороднейшие земли Персидской империи, но и облегчают перевозку грузов. Вода, подведенная куда необходимо, — самый дешевый вид передвижения, даже если пользуешься круглой вавилонской лодкой. Кстати, никто из вавилонян так и не смог объяснить, почему они делают свои лодки круглыми и такими замечательно неуклюжими.
    Тяжело дыша, мы продолжили путь к вершине зиккурата, где у дверей маленького храма из желтого кирпича стояли два стражника.
    — Что это такое? — спросил Мардоний.
    — Гробница Бел-Мардука.
    Похоже, гид не хотел пускаться в разъяснения.
    Воспользовавшись своим религиозным авторитетом, я потребовал рассказать, что там внутри.
    — Ведь если там находится какое-то изображение бога, — схитрил я, — мы должны воздать ему подобающие почести.
    Зороастр пришел бы в ужас, услышав, как почтительно его внук говорит о демоне. А с другой стороны, одобрил бы мою неискренность: он же всегда говорил, что мы живем в мире, придуманном не нами.
    — Там нет никакого изображения. Вы уже видели единственное истинное изображение Бел-Мардука.
    Утром наш гид водил нас в огромный храм, где показал стоящую на массивной плите огромную золотую статую человека, к ногам которого мы, как полагалось, возложили цветы. Правая рука статуи была словно отполирована и сверкала ярче левой. Это объяснялось тем, что каждый вавилонский царь был обязан пожать ее своей рукой, и никто не знает, сколько веков это продолжалось. Я тихо вознес молитву Мудрому Господу, требуя свергнуть идола. Через двадцать лет моя просьба была удовлетворена.
    Увертки провожатого только разожгли наш интерес к гробнице на вершине зиккурата, и Ксеркс в конце концов заявил:
    — Мы войдем внутрь!
    Поскольку спорить с наследником Великого Царя было невозможно, гид велел стражам открыть двери. Те хмуро повиновались, и мы вошли в глухое, без окон, помещение, где после утомительного подъема нас встретила приятная прохлада. Висевшая на потолке лампа освещала единственное, что было в комнате, — широкое ложе.
    — Кто здесь спит? — спросил Ксеркс.
    — Бог Бел-Мардук. — Вид у провожатого был совершенно несчастным.
    — Ты когда-нибудь видел его? — спросил я.
    — Нет. Конечно нет.
    — А жрец его видел? — Меня всегда интересовали эти вопросы.
    — Не знаю.
    — Так откуда же ты знаешь, что здесь действительно спит бог?
    — Мне говорили.
    — Кто?
    Ксеркс впился в несчастного серыми глазами Ахеменида. Этот взгляд многих лишал мужества.
    — Женщины, мой господин, — прошептал провожатый. — Каждый вечер на закате сюда доставляют разных женщин. Это избранницы Иштар, супруги Бел-Мардука. В полночь в комнату приходит бог и овладевает женщиной.
    — Как он выглядит? — Я был искренне заинтересован.
    — Женщины не могут сказать. Они не смеют. Они всегда молчат. Таков закон.
    — Очень хороший закон, — сказал Ксеркс.
    Когда мы вернулись во дворец, Мардоний велел правителю города привести к нам двух жрецов — служителей храма на вершине Дома Основания Небес и Земли.
    Когда те явились, Ксеркс спросил:
    — Кто на самом деле является женщинам в гробнице?
    — Сам Бел-Мардук, господин, — в один голос ответили жрецы.
    Три раза они повторяли один и тот же ответ, и тогда Мардоний велел принести тетиву, какие используются для быстрого удушения. Когда он задал вопрос в четвертый раз, мы узнали, что каждую ночь Бел-Мардук вселяется в кого-нибудь из жрецов.
    — Так я и думал. — Ксеркс был доволен. — Сегодня ночью, — сказал он милостиво, — я освобождаю одного из жрецов от его повинности. Сегодня ночью я сам буду Бел-Мардуком.
    — Но принц не жрец! — пришли в ужас служители храма.
    — Но Бел-Мардуком прикинусь не хуже. Ведь все дело в наряде, не так ли?
    — Но жрец в самом деле становится Бел-Мардуком! Бог проникает в него.
    — А он в свою очередь проникает в девицу? Да, я понял. Создается цепь совершенной святости. — Ксеркс всегда легко схватывал такие вещи. — Будьте уверены, бог вселится и в меня. Ведь, между нами говоря, мой отец с ним за руку.
    — И все равно это кощунство, благородный принц!
    — И все равно такова моя воля.
    Затем Ксеркс сообщил, что Мардоний и я пойдем в гробницу вместе с ним. Жрецы ужаснулись, но ничего не могли поделать. Ползая пред нами на брюхе, они умоляли хотя бы принять вид богов. Ксерксу надлежало одеться Бел-Мардуком, главой всех богов, Мардонию выпало изображать божество солнца Шамаша, а мне — бога луны Наннара, этому божеству поклонялись в Уре. И еще жрецы просили не разговаривать с женщиной: несомненно, пребывая на земле, Бел-Мардук никогда не говорит со своими невестами по-персидски.
    Здесь стоит отметить (впрочем, не обязательно здесь), что вавилоняне поклоняются шестидесяти пяти тысячам богов. Поскольку только верховный жрец знает все шестьдесят пять тысяч их имен, ему приходится тратить уйму времени на обучение этим именам своего преемника.
    Незадолго до полуночи мы взобрались на вершину зиккурата. Костюмы ждали нас, и стражники помогли нам переодеться. Наверное, стражу специально подобрали для этого святотатства, потому что они были весьма добродушны в отличие от мрачных дневных охранников.
    Я водрузил на голову серебряный диск в виде полной луны, а в руку взял серебряный посох, увенчанный полумесяцем. Мардоний надел на голову золотой солнечный диск, Ксеркс обвешал себя золотыми цепями и взял в руку короткий золотой топор — обязательный атрибут владыки шестидесяти пяти тысяч богов.
    Когда мы приготовились, стражи отворили двери, и мы вошли внутрь. На ложе лежала девушка еще моложе нас, чрезвычайно хорошенькая, с обсидиано-черными волосами и мертвенно-бледным лицом — очень в вавилонском духе. На ней не было ничего, кроме льняного покрывала вроде савана, в какие заворачивают мертвецов. Увидев величественных вавилонских богов, она закатила глаза и лишилась чувств.
    Мы тихо обменялись мнениями, что делать. Мардоний предположил, что девушка оживет, если Ксеркс к ней подляжет, и тот согласился оказать ей такую честь. На меня возложили обязанность стянуть льняное покрывало, что я и сделал. Девушка оказалась не только прекрасно сложена, но и умудрилась лишиться чувств в самой пикантной позе.
    Ксеркс в нетерпении бросился на ложе.
    — Вавилоняне делают это без одежды, — заметил вредный Мардоний.
    — Но не их боги, — смущенно ответил Ксеркс.
    — А их боги тем более. В конце концов, ты — первый мужчина, она — первая женщина. Вы еще не изобрели одежды.
    Я уже говорил, персидские мужчины не обнажаются не только друг перед другом, но и перед своими женами и наложницами — в отличие от греков, которые благопристойно одеваются перед женщинами (за исключением Игр), но бесстыдно заголяются друг перед другом. Но тут был особый момент. В конце концов, никогда нам больше не играть богов в Вавилоне, где нагота на каждом шагу, даже на вершине Дома Основания Небес и Земли. И мы были молоды. Ксеркс сбросил одежды. Он, несомненно, унаследовал пропорции безупречно сложенного Кира, а не коротконогого с длинным туловищем Дария.
    Не помня себя, Ксеркс вскочил на пришедшую в себя девушку. Мы с Мардонием в свете лампы наблюдали за двумя фигурами — они действительно представлялись первыми мужчиной и женщиной. Признаюсь, в вавилонских обычаях в самом деле есть нечто странное.
    Когда Ксеркс кончил, он вытерся льняным покрывалом, и мы помогли ему одеться. Затем он картинно поднял топор Бел-Мардука, но прежде чем успел произнести хоть слово, девушка улыбнулась и проговорила на чистейшем персидском языке:
    — Прощай, Ксеркс, сын Дария Ахеменида!
    Ксеркс чуть не выронил топор, а более сообразительный Мардоний сказал по-вавилонски:
    — Это Бел-Мардук, девочка. А я бог солнца Ша-маш. А это стоит бог луны…
    — Я знаю вас всех. — Для своих тринадцати лет она удивительно владела собой. — Я тоже наполовину персиянка. Я видела тебя в Сузах, благородный принц. И тебя тоже, Кир Спитама.
    — Это жрецы рассказали тебе о нас? — Ксеркс напустил на себя суровость.
    Девушка села на ложе.
    — Нет. — Она не испытывала ни малейшего страха. — Моя мать — жрица Иштар, и в этом году она отбирает девушек в гробницу. Сегодня она сказала, что моя очередь принять Бел-Мардука, и вот я оказалась здесь. Это просто совпадение.
    Позже мы узнали, что мать девушки была вавилонянка, а отец перс. Часть года они жили в Сузах, а часть в Вавилоне, где отец вел дела с торговым домом «Эгиби и сыновья» — высшая рекомендация в глазах помешанного на деньгах Мардония. Мать девушки приходилась племянницей последнему вавилонскому царю Набониду, что вызвало интерес у Ксеркса. Девушка была умненькая и без предрассудков, чем очаровала и меня.
    Девятнадцать лет спустя Ксеркс женился на ней, поскольку роман, начавшийся на вершине зиккурата, счастливо — хотя и тайно — продолжался до самой смерти Дария. Женившись, Ксеркс больше не спал с ней, но они сохраняли добрые отношения. Пожалуй, из множества его жен Роксана была самой очаровательной. И определенно она была лучшей актрисой.
    — Я прекрасно знала, что произойдет, пока вы трое еще не вошли в гробницу, — признавалась мне Роксана годы спустя в Сузах. — Когда верховный жрец предупредил мать, что нечестивый персидский царевич собирается выдать себя за бога Бел-Мардука, та пришла в ужас. Мать была очень набожной женщиной — и очень глупой. К счастью, я подслушала их разговор и, когда жрец ушел, сказала, что хочу принести себя в жертву. Что пойду в гробницу. Она сказала: «Никогда!» Когда я стала настаивать, она ударила меня. Тогда я сказала, что, если она меня не отпустит, я всем расскажу о святотатстве Ксеркса. И всем расскажу, как жрецы прикидываются Бел-Мардуком. Тогда она меня отпустила, так я оказалась обесчещенной Ксерксом и стала персидской царицей.
    Это было преувеличение — она не стала царицей. На самом деле среди жен Роксана занимала седьмое место. Но Ксеркс всегда очень любил ее общество, а также и те из нас, кого допускали к ней в гарем. Она продолжила обычай Атоссы принимать кого захочет, но всегда в присутствии евнухов и только после менопаузы.
    Ко всеобщему удивлению, царица Атосса к Роксане не питала злобы. Женщины непредсказуемы.

КНИГА III
НАЧАЛО ГРЕЧЕСКИХ ВОЙН

1

    Мы, Ксеркс, Мардоний и я, росли и все больше привязывались друг к другу. Во всяком случае охлаждение не наступало. Великие Цари и их наследники легче наживают врагов, чем заводят друзей. И поэтому друзья детства становятся друзьями на всю жизнь, если царевич не обезумеет, а друзей не съест зависть.
    С годами Гистасп стал чаще бывать при дворе, чем в Бактрии. Он всегда оказывал положительное влияние на Дария. Не сомневаюсь, проживи Гистасп на несколько лет больше, он нейтрализовал бы при дворе влияние греков и уберег сына от этих изнурительных и дорогостоящих войн.
    Когда мне исполнилось двадцать, Гистасп сделал меня начальником своего личного войска в Сузах. Но поскольку никакого войска за пределами сатрапии у него не было, должность эта являлась чисто символической почестью. Просто Гистасп не хотел отпускать меня от себя, я должен был помогать ему следовать Истине и противостоять Лжи. Я же чувствовал себя самозванцем. Религиозен я не был и во всех вопросах, касающихся учения Зороастра, полагался на мнение моего дяди, который обосновался в Сузах, где регулярно разжигал священный огонь лично для Дария. Теперь, когда дядя уже умер, могу сказать, что у него была душа торговца. Но он был старшим сыном Зороастра, а остальное не имело значения.
    Несмотря на старания Гистаспа развивать мои духовные и пророческие дарования, воспитание я получил при дворе Великого Царя, и ни о чем, кроме военного дела и интриг или путешествия в далекие края, я даже думать не мог.
    В двадцать первый год правления Дария, незадолго до зимнего солнцестояния, Гистасп вызвал меня к себе.
    — Мы едем на охоту, — сказал он.
    — Разве сейчас сезон, господин?
    — Каждому сезону своя дичь.
    Старик глядел мрачно, и я больше не задавал вопросов.
    Хотя Гистаспу было далеко за семьдесят и он непрестанно болел — болезни всегда сопутствуют этому возрасту, — даже в самые холодные зимние дни владыка отказывался от носилок. Выезжая из Суз, он, выпрямившись, стоял рядом с возницей. Шел снег, и снежинки, облепив его бороду, сверкали в зимнем свете. Я ехал верхом. Кроме меня, Гистаспа никто не сопровождал. Против правил. Когда я сказал ему об этом, он ответил:
    — Чем меньше людей будет знать, тем лучше, — и приказал вознице: — Сверни на Пасаргады.
    Но Гистасп не собирался в Пасаргады. Вскоре после полудня мы подъехали к охотничьему домику в густо заросшей лесом долине. Домик был построен последним мидийским царем, потом его перестроил Кир. Дарию нравилось думать, что, когда он в этом охотничьем домике, никто не знает, где он. Гарем, конечно, в любой день и в любую минуту знал в точности, где и с кем находится Великий Царь. Но не в тот день.
    В строжайшей тайне Дарий прибыл в охотничий домик накануне ночью. Прислугу он не предупредил, и в главном зале было холодно. Угли в жаровнях еще не разожгли. Ковры, по которым ступал Великий Царь — его ноги никогда не должны касаться земли или голого пола, — были разбросаны столь поспешно, что я взял на себя труд даже расправить один.
    На возвышении стоял персидский трон — высокое золотое кресло с подставкой для ног. Перед возвышением выстроились в ряд шесть табуретов. Это было необычно: при дворе сидеть полагается лишь Великому Царю. Что и говорить, мысль, что я увижу Великого Царя в его тайной и истинной роли вождя воинственного горного племени, завоевавшего весь мир, очень растревожила меня.
    Нас приветствовал сын Гистаспа Артафрен, сатрап Лидии. Хотя в Сардах, столице богатейшего древнего Лидийского царства, отобранного Киром у Креза, этот могущественный человек считался царем, здесь он был простым рабом своего младшего брата — Великого Царя. Когда Артафрен обнял своего отца, тот спросил:
    — Он здесь?
    При дворе мы по-разному произносили слово «он» в зависимости от того, относилось оно к Великому Царю или к кому-то другому. Сейчас речь шла не о Дарии.
    — Да, господин и отец мой. Вместе с другими греками.
    Уже тогда я понимал, что секретная встреча с греками означает беду.
    — Тебе известно мое мнение. — Старик погладил свою высохшую руку.
    — Знаю, господин и отец мой. Но мы должны их выслушать. На западе ситуация меняется.
    — А когда она не менялась?
    Гистасп смотрел на сына нерадостно.
    Наверное, Артафрен надеялся поговорить с отцом наедине, но не успел я извиниться, как нас прервал распорядитель двора, с глубоким поклоном обратившийся к двум сатрапам:
    — Не изволят ли высокие господа принять гостей Великого Царя?
    Гистасп кивнул. Первым вошел самый незначительный из гостей. Это был мой старый знакомый Демоцед. Он всегда выступал в роли переводчика, когда Дарий принимал высокопоставленных греков. Следующим был Фессал Афинский, за ним Гистиэй, не нуждавшийся в переводчике: он говорил по-персидски так же свободно, как и чувствовал себя среди персидских интриг.
    Последним шел худой седовласый грек. Двигался он медленно, торжественно, как подобает жрецам, и держался по отношению к другим с той высокомерной непринужденностью, которая отличает прирожденных владык. Ксеркс обладал таким качеством. Дарий — нет.
    Распорядитель возвестил:
    — Гиппий, сын Писистрата, тиран афинский волею народа!
    Гистасп медленно пересек зал и обнял тирана. Тут же рядом оказался Демоцед, быстро переводя с персидского и на него церемониальные фразы. Гистасп всегда питал к Гиппию искреннее уважение. Гиппий был единственным из греческих правителей, кого Гистасп еще терпел.
    В охотничьем домике приезды и отъезды Великого Царя проходят без шума. Никаких барабанов, кимвалов, флейт. И мы не заметили, что Дарий уже восседает на троне, по правую руку стоит Ксеркс, по левую — главнокомандующий Датис.
    Хотя Дарию шел всего шестой десяток, возраст уже начинал сказываться на нем. Он часто жаловался на боли в груди, затрудненное дыхание. Поскольку Демоцед никому не рассказывал о своих пациентах, никто точно не знал состояния здоровья Великого Царя. Тем не менее на всякий случай — а также по древнему индийскому обычаю — Дарий уже велел построить для себя гробницу близ Персеполя, в двадцати милях к западу от священных Пасаргад.
    В тот день Дарий был закутан в теплые зимние одежды. Только бело-голубая повязка выдавала его высочайший сан. Он поигрывал кинжалом у пояса. Дарий не мог сохранять долго царственное спокойствие — еще одна черта, отличавшая его от Ксеркса и Гиппия, рожденных владыками.
    — Я уже приветствовал тирана Афин, — сказал он, — и, поскольку все вы здесь у меня, вам нет необходимости приветствовать его в моем доме. — Дарий не терпел церемоний, когда цель не заключалась в самой церемонии. — Итак, я начинаю. Это военный совет. Сядьте.
    Лицо Дария лихорадочно пылало. Он имел склонность к простудам.
    Все сели, кроме Ксеркса, Датиса и меня.
    — Гиппий только что из Спарты.
    Как Дарий и ожидал, это оказалось для всех неожиданностью. Без помощи спартанского войска землевладельцам и торговцам никогда бы не удалось прогнать популярного Гиппия.
    Дарий до половины вынул из алых ножен изогнутый серебряный кинжал. Как сейчас той частью памяти, что еще хранит увиденное, вижу яркий клинок.
    — Говори, афинский тиран.
    Учитывая, что тирану приходилось каждые минуту-две прерываться, чтобы Демоцед мог перевести его слова, Гиппий говорил не просто убедительно, но красноречиво:
    — Великий Царь, я благодарю за все сделанное тобой для дома Писистратидов. Ты позволил нам вернуть наши фамильные владения в Сигее. Ты всегда был наилучшим верховным владыкой. И коль небеса отдали нас во власть земному господину, мы счастливы быть под твоей властью.
    Пока Гиппий говорил, Гистиэй не отрывал от Дария напряженного взгляда — так индийские змеи сначала гипнотизируют перепуганного кролика своими остекленевшими глазами, а потом наносят удар. Но Дарий не был перепуганным кроликом. Несмотря на десятилетия, проведенные при дворе, Гистиэй так и не научился понимать Великого Царя — по лицу Дария ничего нельзя было прочесть. На совете Великий Царь напоминал памятник самому себе.
    — Однако, Великий Царь, теперь мы хотим вернуться домой, в город, из которого семь лет назад нас изгнала горстка афинских аристократов, сумевших призвать на помощь спартанское войско. К счастью, союз между нашими врагами и Спартой теперь распался. Когда Царь Клеомен посоветовался с афинским оракулом в Акрополе, ему был сказано, что Спарта совершила прискорбную ошибку, поддержав врагов нашей семьи.
    Греки придают большое значение туманным и зачастую небескорыстным ответам своих оракулов. Вполне возможно, что спартанского царя в самом деле убедил оракул, всегда поддерживавший Писистратидов. Но скорее всего он встретил враждебность афинских землевладельцев, возглавляемых в ту пору одним из проклятых Алкмеонидов, человеком по имени Клисфен, чья приверженность демократии не могла вызвать восторга у спартанского царя. Как бы то ни было, Клеомен созвал собрание представителей всех греческих полисов. Они встретились в Спарте, и Клеомен выступил против Клисфена. Кстати, мне говорили, что Клеомена устроил бы на месте тирана аристократ Исагор, то есть кто угодно, кроме Клисфена.
    Гиппий в Спарте красноречиво отстаивал себя. Но ему не удалось убедить греков, и они отказались создать лигу против Афин на том разумном основании, что сами боятся спартанского войска и не хотят иметь в Афинах проспартанское правительство. Все обстояло очень просто. Но греки редко говорят прямо. Представитель Коринфа оказался особенно хитер. Гиппию он объявил о незаконности любых тиранов, хороших или плохих. Не получившие при голосовании поддержки, спартанцы вынуждены были дать клятву, что не будут поднимать в Афинах смуту.
    — И тут, Великий Царь, я сказал собранию, что, всю жизнь изучая оракулы, считаю своим долгом предупредить коринфян, что рано или поздно их город будет разрушен той самой афинской партией, которую они сейчас поддержали.
    Пророчество Гиппия сбылось. Правда, кто знаком с непостоянством греческого характера, понимает, что рано или поздно два соседствующих города обязательно не поладят, сильнейший разгромит слабейшего, и если не повернет речное русло на развалины, как сделал Кротон с Сибарисом, то так замарает репутацию поверженного города, что правды о войне уже никто не узнает. Совершенно непроизвольно греки следуют Лжи. Это в их натуре.
    — Великий Царь, если ты поможешь нашей семье вновь обрести свой дом, то найдешь помощь со стороны Спарты. Спартанцы поклялись. Они пойдут за царем Клеоменом. И узурпаторы — которые и твои враги тоже — будут изгнаны из города, оскверненного их нечестивостью.
    Гиппий умолк. Дарий кивнул. Гиппий сел. Дарий взглянул на Датиса. Главнокомандующий знал, что делать. Он заговорил, и Демоцед бойко принялся переводить скорую, с индийским акцентом, речь.
    — Тиран, — говорил Датис, — по спартанским законам всегда правят два царя. Они равноправны. Один из них поддерживает твое возвращение к власти. Другой — нет. Перед военной кампанией цари бросают жребий, кто поведет войско. Что, если в войне с Афинами командовать выпадет не твоему союзнику Клеомену, а врагу Демарату?
    Ответ Гиппия был подготовлен не хуже:
    — Как ты сказал, стратег, в Спарте два царя. Один поддерживает меня. Другой нет. Тот, что меня не поддерживает, скоро не будет царем. Так сказал Дельфийский оракул.
    Пока его слова переводили, Гиппий смотрел в пол. Дарий хранил надменность. Как и на остальных, греческие оракулы на него мало действовали. В свое время сам он подкупил не одного.
    Гиппий перешел к более практическим рассуждениям:
    — Демарат будет смещен, потому что он незаконнорожденный. Клеомен сам сказал мне, что тому есть доказательства.
    Выслушав перевод, Дарий впервые улыбнулся.
    — Будет интересно узнать, — сказал он кротко, — как можно доказать или опровергнуть законность через тридцать лет после зачатия.
    Шутка Дария прозвучала в Демоцедовом переводе непристойнее, чем была в действительности. Но что любопытно — Гиппий оказался совершенно прав. Они доказали незаконность Демарата и сместили его. И Демарат отправился прямиком в Сузы, где стал верой и правдой служить Великому Царю — и Лаис. Прошло не так много времени, и Клеомен сошел с ума и отправился к праотцам. Он начал кусать себя и, будучи не в силах остановиться, умер от потери крови. Демарат всегда любил описывать удивительную смерть своего соперника.
    Дарий хлопнул в ладоши, и виночерпий поднес ему серебряный флакон с кипяченой водой из реки Хоаспа, протекающей невдалеке от Суз. Где бы Великий Царь ни находился, он пьет воду из реки Хоаспа и не предлагает ее больше никому. Он также пьет только гельбонское вино, ест пшеницу только из Асе и использует соль только из египетского оазиса Аммон. Не знаю, откуда взялся такой обычай. Вероятно, от мидийских царей, которым Ахемениды во многом подражают.
    Пока Дарий пил, я заметил, что Демоцед внимательно смотрит на своего пациента: постоянная жажда — признак лихорадки. Дарий всегда пил много воды — и часто страдал лихорадкой. И все же он был крепким мужчиной и умел переносить все тяготы походов. Тем не менее при любом дворе где угодно на земле всегда существует непроизносимый вопрос: как долго еще проживет монарх? В тот зимний день в охотничьем домике на дороге в Пасаргады Дарию оставалось еще тринадцать лет, и нам не стоило особенно внимательно следить за количеством выпиваемой им воды.
    Дарий вытер бороду тыльной стороной толстой квадратной, покрытой шрамами руки.
    — Тиран Афин, — начал он и остановился. Демоцед стал было переводить и тоже остановился: Дарий говорил по-гречески.
    Великий Царь посмотрел на кедровую балку, поддерживающую потрескавшийся потолок. В доме свистел ветер. Хотя считалось, что выросшие в горах знатные персы не замечают непогоды, все ежились от холода, кроме закутанного по-зимнему Дария.
    Великий Царь начал импровизировать — раньше я никогда от него подобного не слышал, поскольку сопровождал его только на торжественных церемониях, где вопросы и ответы являются ритуальными, как в священных песнопениях моего деда.
    — Сначала север, — сказал царь. — Вот где кроется опасность. Вот где погиб мой предок Кир, сражаясь с кочевниками. Вот почему я ходил на Дунай. Вот почему я ходил на Волгу. Вот почему я убивал каждого скифа, кого находил. Но даже Великий Царь не может отыскать их всех. Они все еще там. Их орды ждут. Ждут, чтобы двинуться на юг. И когда-нибудь они двинутся. Если это случится при мне, я перережу их еще раз, но…
    Дарий остановился, полуприкрыв глаза, словно осматривая поле боя. Возможно, он вспоминал свое поражение — теперь уже можно назвать вещи своими именами — в скифских лесах. Если бы Гистиэй не удержал ионийских греков от сожжения моста между Европой и Азией, персидское войско было бы уничтожено. Дарий на всю жизнь сохранил благодарность к Гистиэю. И на всю жизнь сохранил к нему недоверие. Вот почему он считал, что Гистиэй представляет меньшую опасность в Сузах, чем дома в Милете. Это оказалось ошибкой.
    Я понимал, что Гистиэю не терпится напомнить всем о своей решающей роли в Скифской войне, но он не смел заговорить, пока ему не дадут слова, — только брату Великого Царя Артафрену на совете разрешалось выражать свое мнение в любое время.
    Надо сказать, все это многое мне прояснило. Я понял, что хотя и вырос при дворе, но ничего не знаю о том, как в действительности осуществляется управление Персией. Рассказывая мне о своем отце, Ксеркс говорил только общеизвестные вещи. Иногда Гистасп ворчал на своего сына, но ничего нового не сообщал.
    И только на совете в охотничьем домике я начал понимать, кто же такой Дарий, что он из себя представляет, и даже его преклонный возраст — сейчас я годился бы ему в отцы! — не смог скрыть того пылкого, хитроумного молодого человека, который сверг так называемого самозванца-мага и сделался владыкой мира, сохранив верность Шести знатнейших, с чьей помощью взошел на трон.
    Дарий жестом отпустил виночерпия и повернулся к Артафрену. Братья были совершенно не похожи. Артафрен был просто грубой копией своего отца Гистаспа.
    — Великий Царь и брат мой!
    Артафрен склонил голову. Дарий прикрыл глаза и ничего не сказал. Когда главы персидских кланов собираются вместе, часто содержание их встреч нельзя выразить словами. Через много лет Ксеркс говорил мне, что у Дария был широкий набор жестов для выражения своей воли. К сожалению, я не был при нем столь долго, чтобы изучить этот важный язык.
    Артафрен начал речь:
    — Верю, что Гиппий нам друг, каким был его отец, которому мы пожаловали во владение Сигей. Верю, что в наших интересах видеть во главе Афин династию Писистратидов.
    На лице Фессала отразилась радость. Но лицо Гиппия, как и Дария, было непроницаемо. Он был осторожный человек, привыкший к разочарованиям.
    И Артафрен уготовил для него разочарование, сменив тему:
    — Две недели назад в Сардах я принимал Аристагора из Милета.
    Гистиэй выпрямился. Маленькие темные глазки следили за каждым жестом сатрапа.
    — Как известно Великому Царю, — эту фразу используют при дворе, чтобы подготовить Великого Царя к сообщению о чем-то неизвестном ему или о том, что он забыл или не хочет знать, — Аристагор приходится племянником и зятем нашему верному другу, почтившему нас сегодня своим присутствием, — правой рукой Артафрен указал на Гистиэя, — милетскому тирану, предпочитающему общество Великого Царя своему родному городу.
    Думаю, Дарий при этих словах улыбнулся. К сожалению, его борода была слишком густа и скрывала губы, поэтому не могу сказать с достоверностью.
    — Аристагор правит Милетом от имени своего тестя, — продолжал сатрап. — Он обещает сохранять нам верность, как хранит сам тиран. И я ему верю. Ведь Великий Царь никогда не отказывал в поддержке тиранам своих греческих городов.
    Артафрен замолк и повернулся к Дарию. Они обменялись взглядами — что означали эти взгляды?
    — Мы ценим Аристагора, — сказал Дарий и улыбнулся Гистиэю, — поскольку его ценишь ты, наш друг.
    Гистиэй воспринял эту улыбку как разрешение говорить.
    — Великий Царь, мой племянник — прирожденный воин. Он испытанный флотоводец.
    Мировая история могла бы развиваться иначе, спроси в этот момент кто-нибудь, когда и где Аристагор проявил себя как военачальник.
    Теперь я знаю, что Гистиэй и Артафрен были заодно. Но тогда я был зеленым юнцом и имел смутное представление, где находится Милет, Сарды или Афины, и еще меньше понимал, что они собой представляют. Я лишь знал, что такова политика Персии — поддерживать греческих тиранов. И еще я знал, что набирающие силу торговцы в союзе со знатью постепенно изгоняют наших любимых тиранов, — если, конечно, слово «знать» применимо к грекам. Обладатель двух лошадей и фермы с одним оливковым деревом там уже считается знатью.
    — Аристагор считает, что остров Наксос очень уязвим, — сказал сатрап. — Если Великий Царь даст ему флот, Аристагор клянется, что присоединит Наксос к нашей империи.
    Я вдруг вспомнил тот день в Экбатане, годом раньше, когда Демоцед с Гистиэем говорили о Наксосе, и, несмотря на свою неопытность, быстро сопоставил одно с другим.
    — Завладев Наксосом, мы сможем контролировать цепь островов, называемых Киклады. Получив контроль над этими островами, Великий Царь станет владыкой морей, как и всех земель.
    — Я и так владыка морей, — сказал Дарий. — Я владею Самосом. Море мое.
    Артафрен сделал раболепный жест:
    — Я говорил об островах, Великий Царь. Конечно, ты всемогущ. Но тебе нужны острова, и так, шаг за шагом, ты приблизишься к самой Греции, а наши друзья снова смогут править Афинами.
    Артафрен ловко связал притязания Аристагора на Наксос с восстановлением дома Писистратидов — официальной темой собрания высокого совета.
    Воцарилась долгая пауза. Дарий задумчиво одергивал свой толстый шерстяной халат.
    — Торговля в наших греческих городах идет плохо, — наконец заговорил он. — Причалы пустуют. Доходы упали. — Дарий посмотрел на увешанную копьями стену перед собой. — После падения Сибариса Милет потерял италийский рынок. Это серьезно. Куда Милет денет всю ту шерсть, что обычно продавал в Италии? — Дарий взглянул на Гистиэя.
    — Больше нет подходящего рынка. Вот почему я обрил голову, когда затопили Сибарис, — объяснил тиран.
    Меня крайне удивили познания Дария в таких прозаических вещах, как торговля милетской шерстью. Позже я узнал, что Дарий проводил дни за изучением караванных путей, мировых рынков, торговли. Как и многие, я заблуждался, считая, что Великий Царь в жизни такой же, как на приемах, — высокомерный, парящий над земными делами. Это было распространенной ошибкой.
    На самом деле, когда мы сидели в холодном охотничьем домике, Дарий был уже в курсе дела — советники подготовили его. Его хотели сделать владыкой морей, а он хотел оживить промышленность ионийских городов в Малой Азии. Дарий всегда предпочитал славе золото, — без сомнения, на вполне разумном основании, за второе сможет купить первую.
    — Сколько кораблей понадобится для захвата Наксоса? — задал вопрос Великий Царь.
    — Аристагор полагает, что сможет взять Наксос с сотней боевых парусных кораблей.
    Артафрен говорил очень точно. Он всегда находил подходящие слова. Казалось, он всегда знает правильный ответ на любой вопрос. Как показали дальнейшие события, он совершенно ничего не знал.
    — С двумястами кораблей он сможет сам стать владыкой морей, — сказал Дарий. — Разумеется, от моего имени.
    На этот раз Дарий явно улыбнулся (чем всех очаровал).
    — Клянусь, он будет тебе верен, как был я — и остаюсь, Великий Царь!
    Гистиэй сказал чистую правду, как опять же показали дальнейшие события.
    — Не сомневаюсь в этом. — Затем Дарий приказал: — На верфях наших ионийских городов нужно построить еще сто новых триер. Они должны быть готовы к весеннему равноденствию. Затем они отправятся в Милет, где присоединятся к ста кораблям нашего самосского флота. Наш брат сатрап Лидии проследит за выполнением этого плана.
    — Все будет исполнено в точности, Великий Царь! — в соответствии с протоколом ответил Артафрен.
    Он старался скрыть свою радость. Гистиэй же просто сгорал от восторга. Только афиняне выглядели мрачновато: от Наксоса до Афин путь неблизкий.
    — Мы отдаем флот под командование нашего вернейшего флотоводца…
    Грубое лицо Гистиэя расплылось в улыбке.
    — …и двоюродного брата Мегабета. — Дарий не удержался, чтобы не взглянуть, как рот Гистиэя захлопнулся. — Его заместителем будет Аристагор. — Дарий встал, и все мы согнулись в поклоне. — Такова воля Великого Царя.
    — Такова воля Великого Царя! — в соответствии с обычаем повторили мы.
    Греческие войны надвигались с неизбежностью.
    Гистасп и я остались в охотничьем домике еще на два дня. Каждый день Дарий устраивал нам грандиозный пир. Хотя сам Великий Царь обедал один или с Ксерксом, он присоединялся к нам, чтобы выпить вина. Все горцы гордятся тем, сколько могут выпить, и поэтому я не удивился, заметив, что возлияния становятся все обильнее, что в гельбонское вино Великого Царя добавляется все меньше воды из реки Хоаспа. Но, как и все представители его клана, Дарий имел крепкую голову. Сколько бы ни выпил, разума он не терял. Но мог внезапно уснуть. Когда это случилось, виночерпий и возница отнесли его в постель. Горцы перепили всех равнинных греков, кроме Гиппия, который только больше и больше грустнел, понимая, что на этот раз его миссия закончилась провалом.
    Я очень плохо помню этот знаменательный совет. Помню только, что Ксеркс предвкушал поход на Наксос, но его участие было еще не очевидно.
    — Я наследник, — говорил он мне солнечным холодным утром на верховой прогулке. — Все уже решено. Но считается, что никто не знает — пока.
    — В гареме знает каждый, — сказал я. — Там только об этом и говорят.
    Так оно и было.
    — И все равно, пока Великий Царь сам не объявил, это только слухи, а он не объявит до отбытия на войну.
    По персидским законам перед отъездом на войну Великий Царь должен назвать своего преемника. Иначе в случае его гибели возможны беспорядки, как это случилось после внезапной смерти Камбиза.
    Мы скакали верхом, и холодный зимний воздух прояснил наши головы от выпитого накануне. Я не мог знать, что мы переживаем апогей Персидской державы. По иронии судьбы, в дни своей юности, на пике золотого века Персии, я постоянно страдал от головных болей и тяжести в желудке — результат бесконечных пиров и попоек. Спустя несколько лет я просто объявил, что, как внук пророка, могу пить, лишь выполняя ритуал. Это мудрое решение и помогло мне так долго прожить. Но поскольку долгая жизнь есть наказание, теперь я понял, что нужно было больше пить гельбонского вина.

2

    Летом следующего года Мардоний и я уехали из Вавилона в Сарды. Четыре сотни конницы и восемь рот пехоты сопровождали нас. Когда мы проезжали ворота Иштар, дамы из гарема махали нам с крыши Нового дворца, — впрочем, то же делали евнухи.
    Мы, младшие офицеры, питали глубокое почтение к дюжине или около того старых — для нас удручающе старых — воинов, прошедших с Дарием от одного края мира до другого. Я даже встретил старшего офицера, знавшего моего отца. К сожалению, он не мог вспомнить о нем ничего интересного. Командовал нашим небольшим войском брат Дария Артан — темная личность, он потом заразился проказой и вынужден был жить один в глуши. Говорят, прокаженные обладают огромной силой духа. К счастью, я не был с ним достаточно близок, чтобы убедиться в этом.
    Я никогда так не наслаждался, как во время тех недель путешествия из Вавилона в Сарды. Мардоний был чудесным попутчиком. И ему, и мне не хватало Ксеркса, и большая часть чувств к отсутствующему товарищу изливалась друг на друга.
    Каждую ночь мы разбивали свои шатры по соседству с какой-нибудь почтовой станцией, что установлены через каждые пятнадцать миль вдоль полуторатысячемильной дороги из Суз в Сарды. Затем мы закатывали пир. Я даже пристрастился к пальмовому вину — крепкому напитку, очень популярному в Вавилонии.
    Мне вспоминается один вечер, когда мы с Мардонием и несколько девушек, путешествующих с грузовым караваном, решили проверить, сколько пальмового вина можем выпить. Мы сидели наверху так называемой Мидийской стены, когда-то давно сооруженной из кирпича и асфальта, а теперь постепенно превращающейся в пыль. До сих пор помню слепящую глаза полную золотую луну, когда я лежал на бархане у подножия стены. Ночью я свалился, и только мягкий песок спас мне жизнь. Мардония это очень позабавило. Несколько дней меня тошнило от пальмового вина.
    Оставив Евфрат справа, мы двигались на север, к морю. Как никогда ранее, меня поразили протяженность и разнородность нашей империи. Мы проехали от знойных, обильно орошаемых полей Вавилонии через пустыни Месопотамии к высокогорным лесам Фригии и Карий. Через каждые несколько миль ландшафт менялся. И люди тоже. Равнинные жители, живущие у рек, низкорослые, быстрые, большеголовые. В горах люди высокие, бледные, медлительные, с маленькими головами. В греческих же прибрежных городах невообразимое смешение рас. Хотя преобладают ионийские и дорийские греки, они смешиваются с белокурыми фракийцами, смуглыми финикийцами, египтянами, чья кожа напоминает папирус. Физическое разнообразие людей так же поразительно, как низменность человеческого характера.
    По непонятным причинам мы не свернули по царской дороге в Милет, а направились в Гиликарнас, самый южный из подвластных Великому Царю греческих городов. В Галикарнасе живут греки-дорийцы, традиционно лояльные к Персии.
    Царь Лидагм принял нас чрезвычайно любезно и поселил в своем приморском дворце — возвышающейся над побережьем сырой казарме из серого камня. Мы с Мардонием заняли комнату с видом на высокий зеленый остров Кос вдали. Я не отходил от окна. Впервые в жизни я увидел море. Должно быть, в моих жилах течет кровь моряка, — от ионийских предков Лаис? — потому что я не мог оторвать глаз от фиолетовой неспокойной глади. Гонимые осенним ветром, тяжелые волны с таким грохотом разбивались об основание приморского дворца, что я всю ночь не мог уснуть. Между ударами волн, если прислушаться — а я напрягал слух изо всех сил, — было слышно, как под окном шипит кипящая морская пена.
    Мою очарованность морем Мардоний назвал ерундой.
    — Подожди немного, пока отплывешь. Тебе наверняка оно быстро надоест. Магов всегда тошнит.
    С юных лет Мардоний любил называть меня магом. Но он был добродушным пареньком, и я никогда особенно не обижался на такое обращение.
    В те дни я знал Мардония так хорошо, что, по сути, не знал его совсем. Я никогда не изучал его характер, как это случается по отношению к новым знакомым или тем важным персонам, на которых приходится взирать издали.
    Поскольку Мардония ждала мировая слава, я, пожалуй, должен постараться восстановить в памяти, что он представлял собой в юности и — что особенно важно — каков он был в Галикарнасе. Я уже тогда начал сознавать, что это не просто один из родовитых юношей, чьи достоинства заключаются в знатности его семьи и особой роли как сотрапезника Ксеркса. Я всегда замечал умение Мардония быстро обернуть в свою пользу создавшуюся ситуацию. Он был также очень скрытен в своих поступках, не говоря уже об их мотивах. Редко кто имел представление о его ближайших намерениях. Он неохотно открывал душу. Но в Галикарнасе я узнал многое о его натуре. Будь я повнимательнее, я бы смог даже начать понимать его. А пойми я его… Да что толку рассуждать о том, что могло бы быть?
    Вот что случилось в действительности.
    Два десятка из нас развлекались в гостях у царя Лидагма. Сам Лидагм, невзрачный пятидесятилетний старик, возлежал на подушках в дальнем конце зала, справа от него расположился брат Великого Царя Артан, слева — Мардоний, после Артана знатнейший из присутствовавших персов. Остальные устроились полукругом перед тремя благородными. Рабы принесли каждому по треножнику, нагруженному всевозможными дарами моря. В тот вечер я впервые попробовал устриц и увидел, как едят кальмара, отваренного в собственных чернилах.
    Пиршественный зал представлял собой длинное помещение, бесцветное и словно какое-то недоделанное — на меня всегда производит такое впечатление дорический стиль. По сырому от морской воды полу был разбросан плесневелый тростник. Неудивительно, что правители Галикарнаса склонны к болезням суставов.
    За спиной у Лидагма стояло кресло, на котором сидела царевна Артемизия. Это была стройная белокурая девушка. Поскольку муж ее постоянно болел, она обедала в обществе отца, заменяя собой его зятя. Говорили, что у нее есть слабоумный брат. И по дорийским законам получалось, что наследница царя — она. Как и все, я не отрывал от нее глаз — ведь впервые я обедал в присутствии женщины, если не считать Лаис. Мои товарищи-персы тоже были загипнотизированы.
    Хотя Артемизия ничего не говорила, если к ней не обращался отец, она внимательно слушала разговоры и держалась очень скромно. Я сидел слишком далеко, чтобы слышать ее, но исподволь наблюдал, как ее пальцы выщипывают нежное мясо морского ежа, начиная от центра и дальше к колючей шкуре. Так я научился есть морских ежей. Для слепых они опасны. Возможно, поэтому я так много лет и не вспоминал об Артемизии.
    На пирушке много пили, по дорийскому обычаю, который близок к фракийскому. По кругу пускают полный рог вина, каждый изрядно отпивает и передает дальше. Последние капли обычно выплескивают на соседа — считается, что этот неопрятный жест приносит удачу.
    Отправившись спать, я не обнаружил в комнате Мардония, но на рассвете, когда я проснулся, он уже храпел рядом. Я разбудил его и предложил сходить в порт.
    Наверное, в мире нет места прекраснее малоазийского побережья. Берег здесь крутой и испещрен причудливыми бухтами. Холмы густо поросли лесом, а прибрежные равнины влажны и плодородны. Голубые горы выглядят так, словно это огненные храмы, воздвигнутые во славу Мудрого Господа, хотя в то время в этой духовно обездоленной части мира Мудрого Господа еще никто не знал.
    Порт заполняли всевозможные суда, и в воздухе пахло смолой от проконопаченных бортов и палуб. Когда подходили рыбачьи лодки, рыбаки выбрасывали на берег сети с бьющейся сверкающей рыбой, и торговцы начинали на берегу торг. В оглушительном шуме слышалось что-то радостное. Я люблю морские порты.
    Около полудня, в самый разгар базара — впервые я услышал это греческое выражение в Галикарнасе, — к нам подошел высокий моряк. Он торжественно приветствовал Мардония, и тот представил меня. Этого человека звали Сцилакс. Мардоний считал само собой разумеющимся, что я его знаю, но мне пришлось со стыдом признаться, что впервые слышу имя лучшего в мире навигатора. Сцилакс был греком откуда-то из Карий, и Дарий часто отправлял его в экспедиции. Это он составил карту южного океана, омывающего Индию, и также почти всего западного Средиземноморья. Это он убедил Дария прорыть канал между Средиземным и Аравийским морями. Когда Ксеркс стал Великим Царем, то хотел послать Сцилакса вокруг Африки. К сожалению, кариец был уже слишком стар для такого путешествия.
    — Готовится война? — спросил Мардоний.
    — Вам лучше знать, господин.
    Сцилакс отвел взгляд. Как у всех моряков, глаза его были всегда полуприкрыты, словно он насмотрелся на солнце, а лицо хоть и почернело от зноя и ветра, как у нубийца, но шея оставалась белой, как морская пена.
    — Но ты же грек! — Когда Мардоний пытался хоть недолго говорить с кем-то ниже себя как с равным, у него всегда это выходило неестественно. — Чем занят Аристагор?
    — Его здесь нет. Говорят, он на севере. Сомневаюсь, что он заедет так далеко на юг. Мы же дорийцы. У нас свой царь. Здесь нет тиранов.
    — У него большой флот?
    Сцилакс улыбнулся:
    — Какой бы ни был, Аристагор весь потопит.
    — Разве он не владыка морей?
    — Нет, не владыка. — Сцилакс нахмурился. — Но будь в Милете Гистиэй, уж тот-то бы был владыкой!
    — Неужели?
    Как все молодые царедворцы, Мардоний считал само собой разумеющимся, что старшие по возрасту придворные неизбежно уступают нам по всем статьям. Молодость склонна к самодовольной глупости.
    — Я хорошо его знаю. И Великий Царь тоже. Дарий правильно делает, что не отпускает его от себя. Гистиэй может быть очень опасным.
    — Я запомню это.
    Сцилакс, извинившись, покинул нас, а мы с Мардонием поднялись по крутой узкой улочке от пропахшего рыбой многолюдного порта к приморскому дворцу Лидагма.
    Мы говорили о грядущей войне. Поскольку мы ничего не знали, то вроде школьников, каковыми и были еще недавно, обсуждали великие дела, ждущие нас в будущем, когда вырастем. К счастью, будущее было — и всегда будет — скрыто от нас.
    — Здесь кое-кто хочет поговорить с тобой, — обратился ко мне Мардоний в приморском дворце. — Кое-кто очень интересуется Мудрым Господом.
    Хотя Мардоний не смел открыто шутить над религией Ахеменидов, он имел схожий с Атоссиным дар к тонким насмешкам, когда дело касалось зороастризма.
    — Я следую Истине, — сказал я сурово, как всегда, когда во мне хотят увидеть проявление мудрости Мудрого Господа.
    К моему удивлению, в апартаменты Артемизии нас отвели две старухи. В те дни при дорийских дворах евнухи были неизвестны. Когда мы вошли в маленькую комнату, Артемизия поднялась нам навстречу. Подойдя ближе, я заметил, что у нее что-то на уме, но что, я не понял. Артемизия жестом отослала старух.
    — Садитесь, — произнесла она. — Примите приветствия моего отца. Он хочет принять вас, и того и другого, но сейчас не совсем хорошо себя чувствует. Он в соседней комнате.
    Артемизия указала на резную деревянную дверь, грубо прилаженную к голой каменной стене. Из искусств дорийцам знакомы лишь война и воровство.
    Затем я выслушал несколько поверхностных вопросов о Мудром Господе. Дав с дюжину таких же поверхностных ответов, я вдруг понял, что накануне ночью Мардоний спал с Артемизией, а теперь использует меня как предлог для благопристойного визита при свете дня. В самом деле, что может быть естественнее: царская дочь обсуждает религиозные вопросы с внуком пророка.
    Раздосадованный, я прекратил объяснения. Она и не заметила, продолжая смотреть на Мардония, словно хотела тут же проглотить его, как ловко проделывала это с колючими морскими ежами накануне.
    Увидев, что от меня толку нет, Мардоний сам начал рассуждать о религии. Артемизия внимала с важным видом. Он знал о Мудром Господе не больше, чем я о его любимом Митре.
    Кончилось тем, что мы просто сидели и молчали. Влюбленные смотрели друг на дружку, а я притворился поглощенным видением мира после окончания долгого владычества. У меня это хорошо получается, даже лучше, чем у моего двоюродного брата, нынешнего наследника Зороастра. У него всегда такой вид, будто он собирается всучить тебе партию ковров.
    Вошел царь Лидагм, без всякой помпы — и это очень мягко сказано. Он прямо-таки прокрался в комнату. Смущенные, мы вскочили на ноги. Если Лидагм и знал, чем Артемизия занималась с Мардонием в этой самой комнате накануне ночью, то никак этого не выдал. Напротив, он обращался с нами со всей торжественностью, приличествующей хозяину, понимающему, как подобает принимать сотрапезников — или сотрапезника — Великого Царя. Это Мардоний обедал с Дарием, мне не случалось. Потом, конечно, я был сотрапезником Ксеркса до самой его смерти. Это великая честь, поскольку я не принадлежал ни к царской фамилии, ни к Шести.
    — Кир Спитама, внук Зороастра, — представила меня Артемизия.
    Она ни капли не смутилась. Видно, Мардоний был не первым, кто развлекал ее.
    — Знаю, знаю, — слащаво пропел Лидагм. — Мне сказали, что ты принимаешь этих двух молодых принцев. Очевидно, они так тебя очаровали, что ты забыла — мы собирались на верховую прогулку.
    Артемизия вдруг начала извиняться:
    — Я совсем забыла! Извини, пожалуйста. Они поедут с нами?
    — Конечно. Если захотят.
    — Куда? — спросил Мардоний.
    — Мы собираемся загнать оленя, — сказала Артемизия. — Вы присоединитесь к нам?
    Так и закончился этот любопытный день: Мардоний и я гонялись за невидимым оленем вместе с Лидагмом и Артемизией. Девушка несколько картинно скакала впереди нас, в развевающейся накидке, с копьем наперевес.
    — Похожа на богиню Артемиду, правда? — Лидагм гордился своей дочерью-амазонкой.
    — Еще прекраснее, еще ловчее, — сказал Мардоний, не глядя на меня.
    Поскольку Артемида относится к главным демонам, я жестом отогнал злых духов, и это подействовало: Артемизия, зацепившись за низкий сук, свалилась с коня. Я был к ней ближе всех и слышал ругательства, более подходящие дорийскому коннику. Но когда приблизился Мардоний, она начала тихонько стонать, и он нежно усадил ее снова на лошадь.
    По дороге из Галикарнаса в Сарды мы немного поговорили об Артемизии. Мардоний признался, что соблазнил ее.
    — То есть совсем наоборот, — поправился он. — Она очень волевая женщина. Что, все дорийки такие?
    — Не знаю. Лаис ионийка.
    Бок о бок мы проехали через лесистое ущелье. Ночью в горах подморозило, и под копытами потрескивали заиндевевшие ветки и листья. Впереди и сзади нас по крутой лесной дороге колонной по два ехали всадники.
    Мы с Мардонием всегда держались в центре, сразу за нашим командиром Артаном. В случае сражения он возглавит атаку из центра, передняя колонна станет правым флангом, арьергард — левым. Естественно, я говорю об открытой местности. В этом высокогорном ущелье нападающие перебили бы нас всех. Но наши умы не занимала опасность — военная опасность.
    Мардоний вдруг сказал:
    — Я хочу жениться на ней.
    — Дама замужем, — счел нужным напомнить я.
    — Он скоро умрет, ее муж. Это вопрос нескольких недель, может быть месяцев, как она говорит.
    — Уж не собирается ли она… ускорить ход событий?
    Мардоний кивнул, сохраняя, однако, полную серьезность:
    — Как только я скажу, что готов жениться, она станет вдовой.
    — Мне бы такая жена только портила нервы.
    Мардоний рассмеялся:
    — Выйдя за меня, она отправится в гарем и не выйдет оттуда. Мои жены не будут принимать мужчин, как она принимала меня. Или охотиться на оленей.
    — Зачем она тебе нужна?
    Мардоний с улыбкой взглянул на меня, и я оценил мужественную красоту его строгого лица с тяжелой квадратной челюстью.
    — Затем, что я получу Галикарнас, Кос, Нисирос и Калимну. Когда отец Артемизии умрет, она станет полноправной царицей этих мест. Ее мать тоже дорийка, с Крита. Артемизия говорит, что может также претендовать и на Крит. И будет претендовать, если ее муж окажется достаточно силен.
    — И ты станешь владыкой морей.
    — И я стану владыкой морей.
    Мардоний отвернулся, улыбка сошла с его лица.
    — Великий Царь не разрешит этот брак, — вернулся я к теме. — Взгляни на Гистиэя. Как только он завладел этими серебряными рудниками во Фракии, так сразу оказался в Сузах.
    — Но он грек. А я перс. И я племянник Дария. И сын Гобрия.
    — Да. Именно поэтому этот брак невозможен.
    Мардоний ничего не ответил. Конечно, он понимал, что я прав, и не посмел заговорить с Дарием о своем браке. Но через несколько лет, когда Артемизия сама стала царицей, Мардоний испросил позволения у Ксеркса жениться на ней. Ксеркса это очень позабавило, он посмеялся над Мардонием. А с трона им было произнесено:
    — Горцы никогда не смешивают кровь с представителями низших рас.
    Несмотря на всю непочтительность Мардония, Ксеркс знал, что он не осмелится напомнить ему о крови Ахеменидов, которую сам Ксеркс так весело и порой столь противозаконно смешивал с иноземными женщинами. Любопытно заметить, что из всех отпрысков Ксеркса ничего путного не вышло. Но если не лукавить, то у них и не было возможности проявить себя. Большинство казнили в следующее царствие.

3

    В Сарды мы прибыли ранней осенью.
    Всю жизнь я слышал об этом легендарном городе, построенном или перестроенном Крезом, богатейшим человеком на земле. О победе Кира над Крезом сложены тысячи баллад, пьес, легенд. В Милете также рассказывают истории о царящем там разврате и чрезмерной роскоши.
    Теперь уже не могу припомнить, что же я ожидал увидеть, — наверное, дома из чистого золота. Вместо этого передо мной предстал заурядный городишко с населением в тысяч пятьдесят жителей, глинобитные, крытые соломой домишки, теснящиеся один к другому. А в запутанных улочках заблудиться было еще легче, чем в таких же неприглядных Афинах или в Сузах.
    Мы с Мардонием помогли отряду разбить лагерь к югу от города и верхом отправились в Сарды, где очень быстро и заблудились. Вдобавок местные жители не говорили ни по-персидски, ни по-гречески, а по-лидийски не говорит никто на земле, кроме самих лидийцев.
    Казалось, мы блуждаем уже несколько часов. Нависающие балконы и верхние этажи так и грозили обвалиться — особенно увешанные мокрым бельем. Но жители показались нам необычайно красивыми. Мужчины заплетали волосы в длинные косы и гордились своей белой, гладкой кожей. Ни один уважающий себя лидиец не рискнет выйти на солнцепек. И тем не менее лидийская конница лучшая в мире и составляет костяк персидского войска.
    В конце концов мы спешились и повели коней в поводу вдоль реки, протекающей не только через центр города, но и через огромный базар. Когда сомневаешься, иди вдоль реки — так, по преданию, сказал некогда Кир Великий.
    Базар в Сардах еще больше, чем в Сузах. В окруженных кирпичной стеной шатрах, под тысячью навесов предлагается на продажу все, что только существует на земле. Разинув рот, как двое карийских крестьян, мы глазели на это зрелище, и никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Персидские офицеры в Сардах не редкость.
    Купцы со всех уголков света предлагали свои товары. Из Афин привозили кувшины и амфоры, из сатрапии Индия — хлопковые ткани и рубины, с персидских гор — ковры. Вдоль грязной речки росли пальмы, к ним привязывали строптивых верблюдов. С одних снимали их экзотическую ношу, других нагружали лидийскими красными фигами, двенадцатиструнными арфами, золотом… Да, Сарды — действительно золотой город, поскольку грязная речка изобилует золотым песком. Отец Креза стал первым мыть золото и превращать его в украшения, он также первый отчеканил золотую монету.
    На холмах за Сардами находятся рудники, где добывают редчайший в мире металл — серебро. Когда-то у меня была лидийская серебряная монета якобы возрастом больше ста лет. Если это так, то ее отчеканил дед Креза. Ведь, как известно, чеканить монеты начали в Лидии, это исконное занятие лидийцев. На той монете был выбит лев, стертый до такой степени, что стал еле различим. Я утратил ее, когда меня ограбили в Китае.
    — Как они богаты! — воскликнул Мардоний. Казалось, он готов один разграбить весь базар.
    — Это потому, что не тратятся на строительство. — Я все еще испытывал разочарование от невзрачности этого славного города.
    — Похоже, у них на первом месте удовольствия.
    Мардоний поздоровался с мидийским купцом, и тот согласился стать нашим гидом. Мы не спеша пересекли рыночную площадь, и я был совершенно ошеломлен разнообразием ярких красок и пряных запахов, непонятным говором на десятках языков.
    Сразу за рыночной стеной находился небольшой парк с тенистыми деревьями, в дальнем конце которого раскинулся древний дворец Креза — двухэтажное здание из необожженного кирпича и бревен. Это резиденция персидского сатрапа в Лидии.
    Вслед за распорядителем двора мы проследовали по пыльному коридору в тронный зал Креза, и Мардоний покачал головой:
    — Будь я богатейшим человеком в мире, уж я бы построил себе не такой дворец!
    Артафрен сидел рядом с троном, который всегда пустовал, если не приезжал сам Великий Царь. Меня удивило, что трон оказался точной копией трона со львом, только был безвкусно сделан из сплава золота с серебром.
    Артафрен принимал группу лидийцев, но, увидев Мардония, встал и поцеловал его в губы. Я поцеловал сатрапа в щеку.
    — Добро пожаловать в Сарды! — Артафрен в тот день был просто вылитый Гистасп. — Вы поселитесь здесь.
    Затем он представил нам лидийцев. Один, глубокий старик, оказался Ардом, сыном Креза. Потом я ближе познакомился с этим восхитительным «памятником» старины.
    В последующие дни мы часто виделись с Артафреном и с греками. Кажется, нет в Греции авантюриста, который бы не приехал в Сарды. Излишне говорить, самый последний из них предлагает свои услуги, и Артафрен брал греков на службу: они не только прекрасные солдаты и моряки, но очень умны и столь же вероломны.
    Демокрит слишком вежлив, чтобы возразить мне. Но я видел греков с той стороны, которой они обычно не поворачиваются друг к другу. Я видел их при персидском дворе. Я слышал, как они молили Великого Царя напасть на их родные города, потому что грек не выносит успеха другого грека. Не будь при персидском дворе греков все эти годы, и Греческих войн бы не было, Ксеркс распространил бы нашу империю на всю Индию, Гималаи, а возможно, и дальше. Но мало ли что могло бы быть…
    На первом же собрании совета в Сардах я увидел Гиппия. С ним были Фессал и мой школьный товарищ Милон.
    Гиппий вспомнил нашу зимнюю встречу в охотничьем домике:
    — С тех пор я прочел немало трудов о вашем деде.
    — Рад, что вы следуете Истине, тиран.
    Из вежливости я промолчал — к тому времени о деде и его учении было написано еще очень мало. Сейчас, конечно, тысячи воловьих шкур исписаны молитвами, гимнами и диалогами, и все приписываются Зороастру.
    На самом первом совете, где я присутствовал, Гиппий предложил персидскому войску решительно атаковать Милет. Старый тиран говорил со своей обычной торжественностью:
    — Мы знаем, что Аристагор с флотом все еще на Кипре. Мы знаем, что афиняне послали ему двадцать кораблей. Сейчас эти корабли уже подплывают к острову. Прежде чем два флота соединятся, мы должны захватить Милет.
    — Город хорошо укреплен.
    Артафрен никогда не спешил принимать ту или иную стратегию, — без сомнения, на том основании, что искусство управления состоит в знании, когда не нужно ничего делать.
    — Милет начал свою историю как афинская колония, — сказал Гиппий, — и до сих пор многие милетцы смотрят на мою семью с любовью.
    Это был совершенный вымысел. Если Милет и был некогда колонией Афин, то к Писистратидам это отношения не имеет. И в любом случае в Милете мало кто питал нежные чувства к тиранам, что стало ясно, когда Аристагор потребовал независимости. Высшие классы отказались восставать против Персии, если Аристагор не допустит в Милете демократии на афинский лад. И этому авантюристу пришлось уступить им. Вскоре мы смогли убедиться, что эпоху тиранов Великий Царь продлил искусственно — своей политикой в отношении к греческим городам, находившимся под его покровительством. Очевидно, правящие классы одинаково не выносили ни тиранов, ни своих союзников-простолюдинов. И сейчас в греческих городах царит демократия по названию и олигархия по существу. Демокрит считает, что нынешняя форма власти в Афинах сложнее. Я в этом не уверен.
    Мардоний поддержал предложение Гиппия. Он увидел возможность отличиться в бою.
    — Это позволит мне проявить себя, — заявил он мне как-то ночью, когда мы перебрали сладкого лидийского вина. — Если мне позволят вести войско на Милет, следующим летом мы будем дома.
    Мардоний оказался прав, говоря, что война позволит ему проявить себя. Но дома он следующим летом не был. Война с ионийскими повстанцами продлилась шесть лет.
    Через неделю споров Артафрен дал согласие: половина персидского войска и половина лидийской конницы должны были напасть на Милет. Мардоний был назначен заместителем командующего, а командование поручалось Артобазану, старшему сыну Дария и сопернику Ксеркса. Я остался в свите сатрапа в Сардах.
    Первая плохая весть пришла во время церемонии в храме Кибелы. Мне она показалась кстати. В конце концов, почему я должен участвовать в обряде поклонения демонам? Но Артафрен требовал, чтобы все придворные ходили вместе с ним в храм.
    — Мы должны приноравливаться к лидийцам. Как и все мы, они рабы Великого Царя. Как все мы, верные рабы.
    Я с отвращением смотрел, как жрицы танцуют с евнухами. С первого взгляда было и не различить, где жрица, а где евнух, — на всех были женские одежды. Вообще-то, евнухи одевались лучше жриц. Никогда не понимал почтения невежественных народов к Анахите, Кибеле или Артемиде — какое бы имя ни носило это ненасытное божество.
    В Сардах в день богини молодые люди, желающие служить ей, отсекают себе половые органы и бегут по улицам, держа в руке то, что отрезали. Менее ревностные поклонники богини почитают за благо быть обрызганными кровью новоиспеченных евнухов. Это нетрудно, крови хватает. В конце концов обессиленные самодеятельные евнухи бросают свои отрезанные органы в открытые двери какого-нибудь дома, и его владелец обязан впустить бросившего и выходить самозванца.
    Я не раз видел эту церемонию и в Вавилоне, и в Сардах. Поскольку молодые люди выглядят совершенно невменяемыми, думаю, они предварительно напиваются хаомы или какого-то иного помутняющего рассудок напитка, колхидского меда например, который вызывает галлюцинации. Иначе я не могу себе представить, как человек в здравом уме может таким образом служить какому бы то ни было демону.
    В тот день в Сардах я видел, как один несчастный бросил свои половые органы в открытую дверь, но не попал и истек кровью прямо на дороге. Считается кощунством прийти на помощь будущему жрецу Кибелы, не сумевшему, как это случилось, найти подходящего дома для своих гениталий.
    Церемония служения Кибеле была нескончаема. Фимиама накурили столько, что образ высокой богини, стоящий, точнее, стоявший в греческом портике, был за дымом еле различим. По одну сторону от богини стоял лев, по другую — две извивающиеся змеи.
    Старик Ард находился рядом с верховной жрицей, выполняя все, что в таких случаях полагалось последнему представителю лидийской царственной династии. Жители Сард были в подобающем случаю экстазе, Артафрен с Гиппием старались не проявлять своей скуки. Милон, однако, зевал.
    — Как я все это ненавижу! — как всегда по-мальчишески просто заявил он мне.
    — И я, — совершенно искренне ответил я.
    — Они еще хуже, чем наши школьные маги.
    — Ты хотел сказать: маги, следующие Лжи. — Я соблюдал почтительность.
    Милон хихикнул:
    — Если ты жрец огня, что ты тут делаешь, вырядившись воином?
    Прежде чем я придумал холодный, уничтожающий ответ, вдали показался скачущий во весь опор всадник. Он спешился и привязал коня прямо у храма, тем самым совершив святотатство. Артафрен удивленно смотрел, как вновь прибывший идет к нему с посланием в руках. Удивление его возросло куда больше, когда он прочел: ионийский флот встретился с афинским, и теперь корабли стоят на якоре у Эфеса. Хуже того, от Милета на юге и до Византия на севере все греческие ионийские города выступили против Великого Царя.
    Через неделю Артафрен давал пир во дворце Креза. Не помню, по какому поводу. Помню только, что незадолго до полуночи один из гостей заметил, что в городе пожар. Поскольку Сарды построены бестолково, никто не придал этому значения: каждый день дома горят и каждый день их отстраивают. Эмблемой Сард должен быть не лев, а феникс.
    Пока Гиппий напоминал нам в очередной раз о любви греков к его семейству, прибывали все новые сообщения: греческие войска высадились в Эфесе. Маршем идут на Сарды. Они — у городских ворот. Они уже в городе. Они подожгли город.
    Артафрен не просто растерялся, он не смог этого скрыть — явный признак, что для большой войны такой человек не создан. Но с другой стороны, кто мог поверить, что банда безрассудных ионийцев и афинян наберется дерзости вторгнуться в глубь персидской территории и поджечь столицу Лидии?
    Артафрен приказал собрать войска. Всепожирающее пламя превратило ночь в день, и мы, спеша в парк, где собиралось войско, ясно видели друг друга. Воины были готовы сражаться. Но где же враг? К тому же до неба вздымались красно-золотистые языки пламени, и некогда прохладная ночь зноем не уступала летним дням в Сузах.
    Наконец показался один из помощников Артафрена. Нам «в строгом порядке» надлежало отступить к акрополю. К сожалению, приказ пришел поздно. Все пути из города были отрезаны пламенем, и нам оставалось одно: спешно идти на базарную площадь. Если случится худшее, мы по крайней мере сможем броситься в реку и переждать, пока пожар иссякнет сам собой. Что и говорить, эта мысль пришла в Сардах не одним нам. Когда мы подошли к ограде, на площади уже было не протолкнуться — горожане вперемешку с персидскими и лидийскими воинами давно заполнили ее.
    Думаю, последний день мироздания будет похож на пылающие Сарды. Оглушительные крики людей, рев скота, грохот рушащихся зданий, когда огонь по воле переменчивого ветра бросался то туда, то сюда.
    Но уничтоживший Сарды ветер спас нам жизнь. Не будь он так порывист, мы бы задохнулись в огне, а так тяжелый воздух все же позволял дышать. К тому же окружавшая базар высокая стена служила защитой от огня. На самом базаре не загорелось ничего, кроме ряда пальм вдоль отражающей пламя глубокой реки.
    Я молился Мудрому Господу, дрожа от мысли о расплавленном металле, который ожидает в конце земной юдоли. Никогда я не чувствовал себя таким беспомощным.
    — Можно сделать плот и уплыть по течению, — сказал Милон.
    — Прямо к твоим афинянам. Они перебьют нас, когда мы будем проплывать мимо.
    — Ну у нас же будет плот… Можно поднырнуть под него, как эти люди.
    Многие горожане барахтались в воде, держась за деревянные обломки или надутые бурдюки.
    — Нужно сбросить доспехи. — Я предпочитал утонуть, чем сгореть, но в тот момент не хотелось спешить с окончательным выбором.
    Милон покачал головой:
    — Я не могу бросить оружие.
    Профессиональный воин и наследник тирана, он должен был погибнуть с оружием в руках. Но вокруг не с кем было сражаться, кроме двух из четырех первоэлементов.
    Внезапно на площадь вылетела лидийская конница, у одной из лошадей горела грива, так же горели косы ее всадника. Словно сговорившись, конь и всадник нырнули в реку.
    К счастью, тут появился начальник штаба Артафрена. Не помню его имени, что с моей стороны черная неблагодарность — ведь он спас нам жизнь. Это был крупный мужчина, в руке он держал короткий хлыст и вовсю орудовал им, не делая различий между горожанами и воинами.
    — Собраться! Построиться! Конница — налево, к стене! Пехота — поротно вдоль берега! К горящим деревьям не подходить! Горожанам — на другой берег.
    К моему изумлению, мы снова превратились в дисциплинированное войско. Помнится, я подумал: теперь мы сгорим заживо в четком строю. Но огонь остался за ограждающей рынок стеной. Для греков, однако, это была не преграда. С громкой победной песней они беглым шагом приближались к базарной площади, но, увидев персидское войско в боевом порядке и лидийскую конницу, остановились как вкопанные.
    Пока жители Сард бежали в укрытие, командир персов дал сигнал к атаке, и греки без звука ушли туда, откуда пришли. Конница пыталась преследовать их в объятых пламенем извилистых переулках, но греки оказались слишком проворными, а пожар слишком лютым.
    К полудню две трети Сард сгорели дотла, а угли тлели еще не одну неделю. Но построенный кое-как город был с удивительной быстротой отстроен заново, и через шесть месяцев Сарды стали прежними, и даже лучше, если не считать храма Кибелы, который так и остался лежать в руинах. Для нас все обернулось к лучшему. Если раньше лидийцы склонялись к грекам, теперь они так разозлились за оскорбление своей богини, что на пути к Эфесу лидийская конница уничтожила половину греческого войска.
    Тем не менее стратегия греков дала свои плоды: они бросили вызов Великому Царю в самом сердце его империи. Они сожгли лидийскую столицу и вынудили Артафрена для защиты Лидии снять осаду Милета. Тем временем объединенный флот Аристагора и Афин оказался вне нашей досягаемости, а это значит и непобежденным.
    Потом, в ту же зиму, восставшие ионийские города сплотились вокруг Кипра, и Персии пришлось вести войну с новым грозным противником, известным под именем Ионийское Содружество.

4

    Два года я пробыл штабным офицером в Сардах. Меня посылали во многие экспедиции на север страны. Однажды мы попытались (неудачно) вернуть город Византии. В Сардах же меня застала весть о смерти Гистаспа. Он умер, надзирая за постройкой гробницы для Дария. Я горевал о нем. Это был лучший из людей.
    В Сардах я помог Мардонию отпраздновать его первую победу на Кипре во славу Персии, потом — его женитьбу на Артазостре, дочери Великого Царя. Если верить Лаис, это была милая девушка, но от рождения совершенно глухая. У Мардония родилось от нее четверо сыновей.
    Незадолго до моего возвращения в Сузы Гистиэй поднял мятеж против Великого Царя, и Лаис решила, что пора навестить свою семью в Абдере. Она всегда знала, когда исчезнуть, а когда появиться вновь. В свой срок Артафрен захватил Гистиэя в плен и казнил его. К тому времени Лаис с трудом вспоминала его имя.
    Когда я вернулся домой, в Сузы, меня удивило — в те дни я еще был чрезвычайно наивен, — что никто не хочет и слышать про Ионийский мятеж. Хотя сожжение Сард вызвало шок, двор не сомневался, что греки скоро понесут наказание, и теперь у всех на уме был только последний претендент на вавилонский трон. Не знаю времени, когда бы на этот древний трон никто не претендовал. И сейчас время от времени с вавилонских окраин появляется какой-нибудь чудак, чтобы объявить себя наследником Навуходоносора. У остатков старой царской фамилии это всегда вызывает переполох и раздражает Великого Царя. Несмотря на природную лень, вавилоняне склонны к беспорядкам, особенно сельские жители, когда перепьют пальмового вина.
    — Меня посылают подавить мятеж, — сказал мне Ксеркс.
    Мы находились на тренировочной площадке, где так много времени проводили в детстве. Рядом упражнялось в стрельбе из лука новое поколение персидской знати. Помню, я подумал, какие мы уже старые и как хорошо, что больше не зависим от своих учителей-магов.
    — Многие поддерживают мятежников?
    — Нет. «Царево око» говорит, это займет всего несколько дней… — Ксеркс нахмурился. Я еще не видел его таким расстроенным. Причина скоро выяснилась. — Мардоний одержал настоящую победу, правда?
    — Кипр снова наш. — Я не зря провел жизнь при дворе и знал, как обращаться с ревнивым царевичем. — Но Мардоний был не один. План вторжения разработал Артафрен. И потом, флотом командовал…
    — Мардоний заслужил доверие. Остальное не важно. А я сижу здесь без дела.
    — Ты женился. Это кое-что.
    Ксеркс незадолго до того женился на Аместрис, дочери Отана.
    — Ерунда.
    — Твой тесть — первый богач в мире. Это кое-что да значит.
    В другое время Ксеркса бы это позабавило. Но не сейчас. Он был серьезно озабочен.
    — Вы все стали настоящими воинами.
    — Одни больше, другие меньше, — сказал я, желая его развеселить, но он не слушал.
    — Я, как евнух, — сижу в гареме.
    — Ты идешь на Вавилон.
    — Только потому, что это безопасно.
    — Ты наследник Великого Царя.
    — Нет, — сказал Ксеркс. — Я не наследник.
    Я только разинул рот.
    — Кое-что изменилось, — сказал он.
    — Артобазан?
    Ксеркс кивнул:
    — Он хорошо справляется в Карии. Во всяком случае, так говорят. Отец постоянно разговаривает с ним.
    — Это ничего не значит.
    — Великий Царь объявил с трона со львом, что наследник не будет назначен, пока Афины не будут разгромлены.
    — А если он умрет раньше?
    — Великий Царь всемогущ. Он умрет тогда, когда сочтет нужным.
    Только при мне Ксеркс мог не скрывать своей обиды. Но в некотором смысле я был ему ближе, чем любой из братьев. В конце концов, я не принадлежал к царской фамилии и угрозы не представлял.
    — А что говорит царица Атосса?
    — Чего она только не говорит! — Ксеркс изобразил улыбку. — Ты не видел такого парада магов, жрецов и всяческих ведьм, что она устроила у себя в покоях. Так и лезут к ней!
    — А Дарий… Он приходит к ней в покои?
    — Нет.
    Ответ был кратким, но вряд ли убедительным. Атосса в значительной степени контролировала имперскую администрацию через евнухов гарема и могла влиять на Дария исподволь.
    — Я пойду к ней, — сказал я.
    — Пока ты поговоришь с ней, меня уже здесь не будет. Я буду покорять Вавилон. — Ксеркс попытался пошутить, но не вышло. Неожиданно он проговорил: — Перед смертью Кир сделал царем Вавилона своего сына.
    Я ничего не сказал, не посмел.
    Пока мы упражнялись в метании дротиков, я рассказал Ксерксу об осаде Милета и сожжении Сард. Но его больше заинтересовал роман Мардония с Артемизией.
    — Завидую ему, — сказал Ксеркс, но в голосе его слышалась не зависть, а печаль.

5

    У Лаис нашлось немало жалоб на Абдеру, свою поездку по морю и недавние события при дворе. Она немного располнела.
    — Фракийская кухня! Все пропитано свиным жиром. Он снова здоров — мой отец, твой дед. Жаль, что ты его не знаешь. Наши дела процветают. Я лечила его, ты знаешь. Но что за место! Наши родственники теперь уже больше фракийцы, чем греки. Я видела своих двоюродных братьев в лисьих шапках!
    Мало того что мне пришлось выслушать подробное описание хозяйства деда в Абдере, теперь еще предстояло ознакомиться с красочными портретами всех родственников.
    Характерно, что, несмотря на трехлетнюю разлуку, Лаис ни слова не спросила о моих делах. По сути дела, к моим делам она не питала ни малейшего интереса, когда мы оставались вдвоем, но, когда в доме был кто-нибудь чужой — или когда меня не было, — она не уставала хвастать моим мистическим могуществом и религиозным рвением. Ведь без меня Лаис не получила бы места при дворе. Должен сказать, меня никогда не задевало, что Лаис мной не интересуется. Я слишком хорошо знал ее характер. И я рано понял, что, когда она продвигает себя, я тоже выигрываю от этого. Мы напоминали пару случайных попутчиков, действующих заодно среди дорожных опасностей.
    Со своей стороны, я всегда считал Лаис обманщицей. Я не встречал человека, лгавшего с такой легкостью и так правдоподобно, а ведь моя жизнь прошла при дворах и среди греков.
    Я сказал Лаис, что испросил аудиенции у царицы Атоссы, но до сих пор ответа не получил. Мать произвела несколько магических знаков, — без сомнения, чтобы приблизить час моего приема царицей.
    Затем Лаис подтвердила подозрения Ксеркса. После того как Артобазан доказал свои способности полководца, Дарий начал поговаривать о возможном изменении своего завещания. Захват Мардонием Кипра также добавил славы семейству Гобрия.
    Тем временем царица Атосса вернулась жить в Третий дом гарема. Хотя никто не знал, что она замышляет, Лаис сохраняла оптимизм.
    — Атосса найдет способ, как продвинуть своего сына. Она просто умнее всех при дворе, в том числе… — Лаис драматически понизила голос, словно за нами шпионили, чего не было: мы были слишком ничтожными фигурами, — в том числе и Дария.
    — Но почему он не даст Ксерксу равные шансы с остальными?
    — Потому что Дарий боится такого сочетания — Атосса и Ксеркс. Может быть, царствует в Персии Дарий, но правит Атосса. Если Ксеркс окажется во главе победоносного войска на равнинах Карии или где угодно, а Атосса будет в Сузах и звезды сойдутся определенным образом…
    — Измена?
    — Почему бы нет? Такое случалось и раньше, и Дарий это знает. Потому он и держит Ксеркса дома. Потому и позволяет другим своим сыновьям и племянникам одерживать всевозможные победы. Но Атосса это изменит.
    — Ты уверена?
    — Конечно. Хотя это будет нелегко. Мы должны ей всеми силами помочь. Ты, со своей стороны, мог бы занять место главного зороастрийца. Твой дядя — болван. Ты можешь заменить его хоть завтра.
    Затем Лаис обрисовала стратегию, в результате которой я становился главой нового ордена. Я не сказал ей, что предпочел бы укус одной из змей Кибелы. Я не собирался становиться жрецом и в то же время затруднялся назвать, в чем вижу свое призвание. В военном деле я не проявил особых способностей. Я был готов стать государственным советником или распорядителем двора, но, к сожалению, с такой работой лучше справлялись евнухи. В душе я хотел лишь служить моему другу Ксерксу — и повидать дальние страны.
    Ксеркс, мрачный, отправился в Вавилон, и через неделю после этого мне дала аудиенцию царица Атосса. Как обычно, дверь к ней в покои охраняли внушительного вида евнухи, разодетые по-царски. Я не видел ее в этих апартаментах с тех пор, как перепуганным мальчиком полз здесь по черно-красному ковру. Теперь ковер изрядно вытерся, но Атосса не заменяла полюбившихся ей вещей — и полюбившихся людей.
    Я нашел Атоссу все такой же. Да и может ли измениться белая раскрашенная маска? Царицу сопровождал глухонемой — это всегда хороший знак. Значит, можно говорить свободно.
    Мне было милостиво дозволено присесть на подставку для ног.
    Атосса сразу приступила к делу:
    — Я подозреваю Гобрия в колдовстве. Думаю, Дария околдовали. Конечно, я делаю что могу, но не в состоянии рассеять незнакомые мне чары. Поэтому я хочу обратиться к Мудрому Господу.
    — Через меня?
    — Да, через тебя. Считается, что у тебя есть доступ к одному и единственному богу — не такому, как остальные небесные боги. И вот я хочу, чтобы ты воззвал к Мудрому Господу. Ксеркс должен стать Великим Царем.
    — Я приложу все усилия.
    — Этого недостаточно. Тебе нужна власть. Я хочу, чтобы ты стал главным зороастрийским жрецом. Вот зачем ты здесь. Да. Это я приказала тебе вернуться в Сузы, — конечно, от имени Великого Царя.
    — Я не знал этого.
    — Тебе и не полагалось знать. Я никому не говорила. Даже Лаис, которая, признаюсь, и подала мне идею. С тех пор как я ее знаю, она только об этом и говорит. Я хорошо ее поняла. И проинструктировала магов — ваших и моих. То есть наших. Одно твое слово, и твой дядя уступит тебе место. Все маги боятся тебя и, возможно, побаиваются меня.
    Атоссины губы были раскрашены в яркий кораллово-розовый цвет. На мгновение штукатурку из белил расколола улыбка.
    — А я боюсь Великого Царя, — сказал я.
    — Дарий тебя любит. Если ты станешь главным зороастрийцем, он не будет возражать. Мы уже обсудили это. Кроме того, царь не потеряет в тебе великого полководца. — Атосса не позаботилась смягчить приговор.
    — Я исполняю свой долг…
    — А твой долг быть здесь, при дворе. Как главный зороастриец, ты будешь иметь доступ к ушам Великого Царя. Раз он прикидывается последователем Зороастра, ему придется тебя слушать. А значит, ты сможешь влиять на него, направлять против врагов.
    — Против Гобрия?
    — И его внука Артобазана, и его сына Мардония, и против множества остальных. Дария околдовали, но какой бы злой дух ни завладел им, наш долг изгнать этого демона.
    Атосса сжимала и разжимала кулаки. Я заметил, что статуя Анахиты вся завешана цепями и причудливыми украшениями. Очевидно, царица всерьез взялась за осаду небес. Теперь дошла очередь и до Мудрого Господа.
    Я не посмел сказать «нет». Атосса была опасным другом, но врагом она была смертельным. Я сказал, что пойду к дяде.
    — Не знаю, что он скажет. Ему нравится быть главным…
    Атосса хлопнула в ладоши, двери распахнулись — там стоял главный зороастриец. Он выглядел перепуганным, как и следовало. Дядя низко поклонился царице, не выказавшей почтения Мудрому Господу, и начал петь один из самых знаменитых зороастрийских гимнов:
    — «В какие края полечу я? Где преклоню свои колени? Я изгнан из семьи и племени…»
    Так Зороастр обращался к Мудрому Господу в начале своей миссии. Несмотря на нетерпение Атоссы, которая вопросам пророков предпочитала прямые ответы, я позволил дяде пропеть изрядную часть гимна, а затем вмешался ликующим обетом, завершающим аккордом, словами самого пророка:
    — Тому, что есть Истина для меня. Тебе посвящаю я свою добрую волю, свои жгучие стремления. Да падет гнет на того, кто жаждет угнетать нас! О Мудрый, я стремлюсь возрадовать Тебя своей праведностью, так я решил умом и сердцем…
    Не думаю, что все это дяде понравилось. Он был сын пророка, а я внук. Он пришел первым, я вторым. Но только двое из ступавших по земле слышали голос Мудрого Господа. Первый был убит у алтаря в Бактрии. Я второй. Будет ли третий?
    Когда я закончил гимн, Атосса обратилась к моему дяде:
    — Ты знаешь, чего от тебя ждут?
    Главному зороастрийцу было не по себе.
    — Да, да. Я отправлюсь домой в Бактрию. Я буду служить у огненного алтаря. И мне надо переписать слова моего отца. На коровью шкуру. На лучшую коровью шкуру! Когда корову убьют и на жертвоприношении будет должным образом выпита хаома — в точности как завещал Зороастр, ни капли лишнего, — в месте, куда не проникает солнечный луч…
    — Хорошо!
    Голос Атоссы прервал бормотание моего дяди. Царица сказала, что я немедленно должен быть введен в должность.
    — Все необходимые церемонии будут проведены у огненного алтаря в Сузах.
    Затем главный зороастриец был отпущен.
    — Мы… Мы обложим Великого Царя, — сказала Атосса.
    Но поскольку стены в покоях Атоссы всегда имели уши, это Дарий обложил нас, а не мы его. За день до моего введения в должность главы зороастрийцев мне пришло указание явиться к Великому Царю.
    Я был в ужасе. Меня казнят? Изувечат? Заточат в темницу? Или в знак особой милости повесят на золотых цепях? Двор Ахеменидов никогда не обходился без сюрпризов, и, как правило, неприятных. Я надел жреческие одежды. Это была идея Лаис.
    — Дарий должен почитать Зороастра и его преемника.
    Но Лаис тоже нервничала.
    Она проклинала Атоссу шепотом, но я читал по губам: самонадеянная, опасная, выжившая из ума старуха. Старая царица отнюдь не выжила из ума, однако в самом деле вела себя неосторожно. О нашей беседе с ней донесли Великому Царю.

6

    Великий Царь принял меня в рабочем кабинете. В этой комнате до сих пор сохраняют тот порядок, что был при жизни Дария. Квадратная, с высоким потолком комната. Из мебели — один стол из цельного порфира и высокий нелепо деревянный табурет, на который Дарий любил забираться, когда не расхаживал по комнате, диктуя секретарю, притулившемуся, скрестив ноги, рядом со столом. Эти документы, прочесть которые мог только сам Дарий, писались на особом языке с упрощенной грамматикой. Писать для его глаз было большим искусством, но, как я уже говорил, Великий Царь легко оперировал цифрами. Он умел складывать, вычитать и даже делить в уме — что замечательно, — не прибегая к помощи пальцев.
    Главный распорядитель двора — реликт времен Кира — доложил обо мне, и, когда я пал ниц пред Великим Царем, двое секретарей по-змеиному быстро выскользнули за дверь. Это было нечто невиданное — аудиенция с глазу на глаз. Мое сердце колотилось так, что я еле расслышал слова Дария:
    — Встань, Кир Спитама!
    В полуобморочном состоянии я выпрямился. Хотя глаза мои почтительно смотрели в сторону, я заметил, что Дарий заметно постарел за годы, проведенные мною в Сардах. Поскольку он не позаботился привести в порядок волосы, из-под бело-голубой повязки на голове — единственного знака царского достоинства — выбивались седые завитки. Седая борода была не расчесана.
    Несколько мгновений Дарий смотрел на меня. Правая нога у меня начала непроизвольно дергаться. Я надеялся, что жреческие одежды скроют внешнее проявление моего неподдельного внутреннего трепета.
    — Ты неплохо служил нам в Сардах, — коротко сказал Дарий.
    Не было ли это вежливым вступлением перед ужасным «но»?
    — Я по мере сил служу Великому Царю, чей свет…
    — Да, да, — прервал он мой церемониальный ответ.
    Дарий сдвинул в сторону кипу папирусных свитков из Египетской сатрапии. Я различил иероглифы. Затем он порылся в другой кипе документов и нашел квадратный лоскут красного шелка с начертанным на нем в виде золотого листа посланием — роскошная, хотя и непрактичная форма письма.
    Я не понял, на каком языке было это письмо. Определенно не на персидском и не на греческом. Дарий просветил меня:
    — Это пришло к нам из Индии. От царя страны, о которой я никогда не слышал. Он хочет торговать с нами. Я всегда хотел вернуться к Индии. Вот где наше будущее! Определенно на западе нет ничего достойного наших владений. — И, не изменив интонации, он заявил: — Тебе не быть главным зороастрийцем. Я так решил.
    — Да, владыка всех земель.
    — Подозреваю, тебя обрадует мое поручение.
    Дарий улыбнулся, и я вдруг почти перестал трястись.
    — Моим желанием было всегда служить только Великому Царю.
    — А Мудрому Господу — это не то же самое?
    — Это может только совпадать, владыка.
    Очевидно, то не был день моей казни.
    — Гистасп не согласился бы с тобой.
    И тут, к моему удивлению, Дарий расхохотался, как простой горский воин. В неофициальной обстановке он никогда не прибегал к манерному придворному покашливанию.
    — Мой отец был о тебе высокого мнения. Он хотел, чтобы ты стал главным зороастрийцем, чего, понятно, хочет и царица.
    Напряженность снова возросла. Дарий знал каждое слово нашей с Атоссой беседы. Великий Царь бесцельно водил пальцами по золотым буквам на красном шелковом лоскуте.
    — Но я решил иначе. Тебе не хватает настоящего занятия. Это так же ясно мне, как и Мудрому Господу — первому среди богов. — Дарий замолк, словно ожидая от меня опровержения этого кощунства.
    — Я понял, владыка, что тебе было ясно всегда. — Ничего лучшего я не придумал.
    — Ты тактичен в отличие от своего деда, и это хорошо. Если бы Зороастр говорил с Киром так, как он говорил со мной, Кир отрубил бы ему голову. Но я… Я снисходителен. — Солдатские пальцы теребили разукрашенный лоскут красного шелка. — В отношении религии. В других вопросах…
    Он замолчал. Я видел его сомнения — можно ли со мной откровенничать?
    Думаю, в конце концов он решил быть искренним, как не бывал ни с кем. Ведь секрет абсолютной власти состоит в абсолютной секретности. Только монарх должен знать все. Он может поделиться частью знаний с тем или иным из подданных, но все пространство должен видеть он один. Только ему быть беркутом.
    — Я недоволен Греческой войной. Гистиэй считает, что может ее остановить, но я сомневаюсь. Теперь я вижу, что война не кончится, пока я не разрушу Афины, а это займет не один год и потребует много золота, а в конечном итоге для обогащения империи я получу только каменистый клочок западного континента, где ничего не растет, кроме этих вонючих маслин. — Дарий имел истинно персидское отвращение к маслинам. Наш западный мир разделился на тех, кто употребляет только оливковое масло, и тех, кто имеет доступ к разнообразию других масличных культур. — Я надеялся, что на склоне лет смогу проехать на восток, где встает солнце. Символ Мудрого Господа, — добавил он, улыбнувшись мне. Поверь Дарий во что-нибудь еще кроме своей судьбы, я бы удивился. — Что ж, Греческие войны займут не больше года-двух, и я надеюсь, меня хватит на год-два…
    — Да живет вечно Великий Царь! — издал я традиционный крик.
    — Неплохо бы.
    В жизни Дарий не был склонен к церемониям. Наедине с ним я ловил себя на мысли, что мы похожи на двух менял или купцов, выясняющих, как лучше обобрать покупателей на базаре.
    — Ты знаком с математикой?
    — Да, владыка.
    — У тебя есть способности к языкам?
    — Думаю, да, владыка. Я немного выучился по-лидийски…
    — Лидийский забудь. Кир Спитама, мне нужны деньги. Мне нужна куча денег…
    — Для Греческих войн. — Я позволил себе непозволительное: хоть я и не задал прямого вопроса, но перебил Великого Царя.
    Однако Дарий, казалось, скорее обрадовался прямому разговору, чем рассердился:
    — Для Греческих войн. Для работ, что я веду в Персеполе. Для укрепления северных границ. Конечно, я могу повысить дань, но, когда восстали ионийские города и начались волнения в Карий, когда опять кто-то претендует на вавилонский престол, не время повышать налоги. Но деньги я должен добыть. — Дарий замолчал.
    По логике вещей, мне предстояло угадать, зачем меня вызвали.
    — Великий Царь хочет послать меня в Индию.
    — Да.
    — Великий Царь хочет, чтобы я заключил там торговый союз.
    — Да.
    — Великий Царь хочет, чтобы я разузнал, что из себя представляют индийские государства.
    — Да.
    — Великий Царь хочет присоединить Индию к своей империи.
    — Да.
    — Владыка, я не мыслю более высокой миссии.
    — Хорошо. — Дарий взял красное шелковое послание. — Эти люди хотят торговать с Персией.
    — Что они могут предложить, владыка?
    — Железо. — Дарий широко и озорно улыбнулся мне. — Мне говорили, что эта страна вся сделана из железа. Да и вся Индия, как я слышал, полна железа, и кто завладеет тамошними рудниками — сделает себе состояние!
    Дарий напоминал молодого купца, подсчитывающего барыш.
    — Великий Царь хочет, чтобы я заключил сделки.
    — Сотни сделок! Я потребую от тебя полного отчета о богатствах каждой страны, где ты побываешь. Я хочу знать состояние дорог, систему налогообложения, используют они монеты или натуральный обмен. Изучи, как они снабжают и перемещают войска. Выясни, что они сеют и сколько раз в году собирают урожай. Особое внимание обрати на их богов. Моей политикой всегда было поддерживать истинно популярные религии. Если окажешь почет местному божеству, жречество сразу на твоей стороне. А если жрецы на твоей стороне, то для поддержания порядка не нужен большой гарнизон. Это для нас жизненно важно. Нас, персов, мало, а мир обширен. Как Кир и Камбиз, я правлю неперсами через их жрецов. Вот в этом ты можешь оказать мне неоценимую помощь. — Дарий перешел на заговорщицкий тон, он даже понизил голос. — Я слышал, что некоторые индийцы высоко чтят Зороастра. И поэтому ты будешь не только моим послом, но и жрецом.
    — Как жрец, я должен буду провозглашать единственность Мудрого Господа. Мне придется клеймить демонов, которым поклоняются индийцы.
    — Ничего подобного ты делать не будешь, — твердо отрезал Дарий. — Ты будешь соглашаться со всеми жрецами. Ты найдешь сходство между их богами и нашим. Ты не должен держаться с ними вызывающе. Когда-нибудь я буду править Индией. И мне понадобятся жрецы. Поэтому ты должен… околдовать их.
    Это слово употребляла Атосса.
    Я низко поклонился:
    — Я выполню каждое слово, владыка.
    Дарий со стуком уронил на стол унизанную перстнями руку. Тут же в дверях показался распорядитель двора. С ним были двое: индиец-евнух и Сцилакс, с которым мы встречались в Галикарнасе. Великий Царь говорил со Сцилаксом почти как с равным и совершенно не замечал трясущегося от страха евнуха.
    Дарий указал на большой кожаный кошелек в руке у Сцилакса:
    — Принес. Хорошо. Я возьму свой.
    Он отодвинул занавес с изображением Камбиза, преследующего оленя. Любопытно, что ни в одном из дворцов я не припоминаю изображений Дария, а Камбиз был везде. Насколько помню, в Сузах был один ковер с изображением Кира, в царицыном зале, — довольно грубая работа, и моль не сделала ее лучше.
    За занавесом оказалась глубокая ниша, где стоял простой деревянный сундук — в таких купцы держат деньги. Дарий поднял крышку, порылся и достал маленький медный диск. Тем временем Сцилакс достал похожий диск из кожаного кошелька.
    До того я ни разу не видел настоящей карты для путешествий. По сути дела, я видел лишь одну фантастическую карту, занимавшую целую стену Нового дворца в Вавилоне. На удаленных один от другого камнях были изображены города и порты Вавилонии, Малой Азии и Египта времен Навуходоносора. Поскольку вавилоняне — искусные математики, расстояния, вероятно, отличались точностью.
    Дарий положил две карты рядом на столе и начал выискивать различия.
    — Мы сошлись лишь на реке Инд, карту которой ты для меня составил. — Он указал на длинную линию, идущую с высокогорья в Восточной Бактрии к запутанной дельте, линия уходила в так называемое Индийское море.
    Сцилакс сказал, что его карта более поздняя. Впрочем, он согласился, что ни та ни другая не заслуживают доверия.
    Дарий вдруг бросил на пол красный шелковый квадрат, чтобы индиец-евнух мог прочесть послание.
    — От кого это письмо? — спросил Великий Царь. — Откуда? — Он обратился к Сцилаксу: — Что ты видел в Индии своими глазами?
    — Реку, владыка. Частично дельту. Город Таксилу на севере.
    — Это ведь мой город?
    — Да, владыка. Вся долина к востоку от Инда теперь сатрапия Великого Царя. Граница проходит примерно здесь. — Сцилакс указал на карту. — К востоку отсюда находится страна пяти рек, которую индийцы называют… Как?
    Сцилакс взглянул на пол, где, разбирая письмо, копошился евнух.
    — Пенджаб, флотоводец.
    — Пенджаб. Затем на севере есть город Гандхара.
    — Мое царство.
    — Тамошний царь платит дань Великому Царю, — тактично заметил Сцилакс. Он провел пальцем вдоль извилистой реки Инд с севера на юг. — Мне понадобилось тринадцать месяцев, чтобы проплыть от гор до дельты. Но в конце все принадлежало Великому Царю.
    — Не говоря о ежегодной дани в триста пятьдесят талантов золотым песком! — Дарий прямо-таки облизывался; никто из нас не позволил бы себе такой вульгарности. — Это больше, чем дает любая сатрапия, в том числе и Египет. Только подумай, какой доход может дать это все!
    Квадратная ладонь обвела медный диск слева направо, с запада на восток. Дарий вдруг нахмурился:
    — Но что это? На моей карте две реки и три города, названия которых мне не прочесть. А там… Ну-ка сравни! Моя Индия похожа на круг. А твоя напоминает полуостров. Там что, за дальним краем? Море? Или там мы упадем с края земли?
    — Там еще одно море, владыка. И там вдали высокие горы, джунгли, а еще дальше великая империя, во всяком случае так говорят.
    — Китай. Да, я слышал это название. Но где это?
    — В царствование Кира, владыка, приезжало посольство из Китая. Они привезли нам шелк и нефрит.
    — Знаю, знаю. Я видел опись. Я хочу торговать с ними. Но нелегко торговать со страной, которая неизвестно где. Ах, Сцилакс, мне снятся коровы! Я жажду коров! — Дарий захохотал.
    Сцилакс не посмел рассмеяться, но улыбнулся.
    Я ничего не понимал. Что за коровы? Позже, в Индии, я слышал эту фразу тысячи и тысячи раз. Коровами измерялось богатство арийских племен, завоевавших Персию, а также Ассирию, Грецию и Индию. Хотя мы уже не мерим богатство коровами, культурные индийские потомки тех давно умерших угонщиков коров по-прежнему говорят: «Мне снятся коровы», когда хотят сказать, что жаждут богатства. Как настоящему арийскому вождю, Дарию не переставали сниться коровы — выражение, столь же распространенное среди Ахеменидов и индийских ариев, сколь непонятное для остальных.
    — Ну что ж, Сцилакс, вот и настало наше время разжиться коровами. Очевидно, нас приглашают в коровник. Из… откуда письмо?
    — Из Магадхи, Великий Царь. Послание от тамошнего царя Бимбисары. Он шлет привет из своей столицы Раджагрихи.
    — Что за странные имена и названия! Хуже греческих. Ну, Сцилакс, ты ведь грек, где эта Магадха? Ее нет на моей карте.
    Сцилакс указал на реку, протянувшуюся с северо-запада на юго-восток:
    — Это река Ганг, владыка. Здесь, к югу от нее, находится царство Магадха. Раджагриха должна быть где-то тут. Ни царство, ни город на карте не обозначены.
    — Я хочу иметь полную карту Индии, Кир Спитама.
    — Да, владыка.
    Меня взволновала мысль о путешествии, и я побледнел, представив обширность Индии, — тринадцать месяцев, чтобы просто спуститься по реке!
    — Что еще этот… индиец хочет сказать?
    — Он говорит, что его дед обменялся посольствами с Великим Царем Киром. Говорит, что сам в тесной связи с царством Гандхарой.
    — Моим царством.
    — Да, Великий Царь.
    — Но этот Бимб — как его там? — не признает моего суверенитета над этим царством.
    — Весь мир признает! — Евнух невольно затрясся.
    — А он нет! А значит, для нас есть работа. Он хочет торговать с нами?
    — Да, Великий Царь. Он говорит про железо. Тиковое дерево. Хлопок. Рубины. Обезьяны.
    — Что угодно для души!
    Дарий ткнул пальцем в карту. Раздался звук, как от маленького гонга. Затем Великий Царь забрал у евнуха красный лоскут и поднес к лицу. К старости Дарий стал близорук. Он осторожно отделил от шелка золотые буквы, положил кусочки в рот и, как ювелир, попробовал металл на зуб.
    — Золото, — проговорил он счастливо. — И чистейшее.
    Он выплюнул золото на пол и шутливо пнул евнуха:
    — Ты подготовишь послание Сарабимбе. Напиши ему, что Великий Царь, владыка всей земли, Ахеменид и все такое прочее доволен своим рабом и снисходит послать к нему в качестве посла одного из своих наперсников Кира Спитаму, внука Зороастра, арийского пророка, — подчеркни «арийского» и то, что мы одной расы и разделены лишь географически. Это разделение я нахожу нетерпимым. Нет, этого не пиши. Мы не хотим его тревожить. Напиши, что за железо мы заплатим золотыми монетами — если у них в ходу монеты, или товаром, если нет. Составь обычный перечень, что мы можем предложить. Ты индиец и знаешь, что они любят. Ты сам откуда?
    — Из Кошалы, Великий Царь. Это самое древнее и славное арийское царство. На севере от Ганга.
    — Кто твой правитель? Я не могу назвать его царем. На этой земле только один царь.
    — Если он еще жив, владыка, это Пасенади, святой и добрый человек, его сестра — главная царица Бимбисары Магадханского и мать…
    — Избавь меня от подробностей. Но сообщи их все моему послу. — Дарий улыбнулся мне. От снов о коровах он помолодел. Спутанные седые волосы казались просто светлыми, голубые глаза сияли. — Приготовься, Кир Спитама. А ты прямо сейчас начинай учить его, как говорят в той части мира. Ты отправишься с моим послом. — Дарий на прощание еще раз пнул евнуха. — Подготовь схожее послание своему правителю. Представь моего посла и все такое прочее.
    Когда евнух ушел, Сцилакс с Дарием взялись составлять план путешествия — моего путешествия.
    — Ты поедешь по почтовой дороге в Бактру. Это будет легко и приятно, — сказал Дарий. — Увидишь свой старый дом. Я был там в прошлом году. Он полностью восстановлен. — Дарий провел пальцем по карте. — Затем сможешь поехать так, вдоль реки Амударья в горы. Пройдешь через этот проход, которого, наверное, не существует. Их никогда не оказывается, когда нужно. Далее ты окажешься в Гандхаре, где сможешь преспокойно спуститься по реке Инд до самой… как ее? — Дарий обернулся к Сцилаксу.
    — Таксилы. Это в трех днях пути от города, где сходятся все караванные тропы.
    — Караванные тропы? Там нет дорог?
    — Честно говоря, нет, владыка. Но страна равнинная, и тропы хорошо протоптаны. Правда, джунгли непролазные. Там много диких зверей и разбойников. Понадобится рота солдат. И придется пересечь пять рек, прежде чем мы достигнем реки Джамна. Затем на лодках или плотах спустимся в долину Ганга, где находится шестнадцать царств.
    — Откуда тебе это все известно? — Дарий с удивлением взглянул на Сцилакса. — Ты же никогда не был восточнее дельты Инда.
    — Мне тоже снятся коровы, владыка, — сказал Сцилакс. — Конечно, во имя Великого Царя!
    Дарий ласково полуобнял Сцилакса — за такое объятие любой из его сыновей или братьев отдал бы по меньшей мере руку.
    — Ты получишь коров, Сцилакс! Присмотри за мальчишкой. — Со мной обращались весьма бесцеремонно. — У тебя будет сотня воинов — хватит, чтобы защитить честь посла, но пастухи будут спокойны за своих коров. И еще проводники, картографы, архитекторы и прочие. Этот евнух — как его? — приготовит подходящие дары двум правителям. Но не слишком дорогие. В конце концов, как повелителю всех стран, их земли принадлежат мне по праву… данному мне Мудрым Господом, — добавил он для моего удовольствия.
    Затем Дарий повернулся ко мне. Я был поражен, обнаружив, что он не выше меня ростом. Мне он всегда представлялся гигантом. Великий Царь посмотрел мне прямо в глаза, отчего я совсем лишился мужества.
    «Нельзя смотреть на Великого Царя», — успел вспомнить я, когда эти голубые с красноватыми веками глаза уставились прямо в мои.
    — Не подведи меня, Кир Спитама. Даю тебе год, самое большее — два. По истечении этого срока я хочу знать все, что мне нужно для вторжения в Индию. Я хочу дойти до самого края земли — или до Китая, если это по пути.
    — Слушаю и повинуюсь, владыка.
    — Пусть Индия будет моим последним подарком моему племени. Так что ты должен быть наблюдательным, внимательным, сообразительным. Ты будешь проповедовать Истину, но не будешь угрожать последователям Лжи.
    Совершенно справедливо Дарий опасался рвения истинных зороастрийцев. Он не собирался сплачивать вокруг себя шестнадцать индийских государств из-за религиозного фанатизма своего посла.
    — Я сделаю так, как приказывает Ахеменид. — Обращение к Великому Царю по его настоящему имени звучало как клятва Мудрому Господу.
    — Хорошо.
    Дарий протянул мне руку для поцелуя.
    Так мне была оказана честь. Теперь в случае приглашения я мог обедать с Великим Царем за одним столом. Мне так и не пришлось ни разу отобедать с Дарием, но мое положение упрочилось. Теперь я принадлежал к персидской знати, и в случае благополучного возвращения из Индии меня ждало богатство.

КНИГА IV
ИНДИЯ

1

    Из Суз посольство в шестнадцать индийских царств — так нас, посмеиваясь, называли во Второй палате канцелярии — отправилось вниз по реке Тигр. На плоскодонных лодках мы спустились до дельты, где встретили Сцилакса с двумя триерами, уцелевшими после несчастной осады Наксоса. Наверное, мне следовало бы счесть это дурным предзнаменованием, но я был в слишком приподнятом настроении.
    В дельте, где сходились Тигр и Евфрат, образуя мелкое заболоченное озеро, из-за постоянных речных наносов не было настоящего порта. Персы, вавилоняне, ассирийцы — все пытались устроить порт на стратегически важном пересечении дорог, но грязь, стекающая с вершины мира к его основанию, неизменно хоронила все попытки. В царствование Дария здесь была временная пристань у края соленого болота, которое можно было преодолеть, лишь устроив из плотов цепочку, тянущуюся почти на милю через топь и зыбучие пески. Однажды я видел, как верблюд вместе с седоком пропали в мокрых песках так быстро, что человек не успел даже позвать на помощь.
    Сцилакс хотел на кораблях обогнуть Африку, но важнее оказалась Индия, и я бы не сказал, что он сильно огорчился, хотя всю жизнь мечтал о путешествии вокруг Африки, которое так никто и не совершил, несмотря на все заявления финикийцев. Послушать их, так они сняли карту с каждой мили омывающего мир океана.
    На триеру требуется сто двадцать гребцов и еще тридцать матросов, плотников, поваров. Поскольку эти корабли строят для войны, а не для торговли, там есть место для воинов, но не для путешественников. В дополнение к сотне телохранителей меня сопровождал штат из двенадцати человек, считавшихся знатоками Индии, а также ценный дар царицы Атоссы — индиец-раб по имени Карака.
    — Он очень подойдет для наших целей, — сказала царица и ничего не прибавила.
    Нас также снабдили подарками для двух царей, провиантом для нас самих и еще погрузили восемь лошадей с конюхами. Корабли оказались серьезно перегружены.
    Я был раздражен, поскольку большая часть недели ушла у Сцилакса на подготовку нашего путешествия. Но он был прав: в долгой дороге всего важнее, чтобы каждый знал свое место. Если возникают сомнения, кто и где должен выполнять ту или иную работу, ссоры неминуемы, дисциплина падает. К счастью, поскольку до самой реки Инд нам предстояло держаться близ персидского берега, каждую ночь моряки собирались причаливать к берегу, чтобы все мы могли с удобством спать под звездами. Хоть я и старался играть роль мудрого командира, всем от моего имени очень тактично и почтительно распоряжался Сцилакс.
    Никогда не забуду волнения, охватившего меня при отплытии. На рассвете, когда подул западный ветер, Сцилакс приказал поставить на кораблях мачты. Затем гребцы принялись за работу, и я впервые услышал их ритмичную песню в такт мелодии флейты. Когда мелодия совпадает с внутренним ритмом человека, слушатель сливается с кораблем, морем, небом, как в любовном акте.
    Отойдя от берега, мы подняли квадратные паруса, а когда они поймали ветер, корабли начали ложиться то на тот, то на другой галс, и гребцы смогли отдохнуть. Слева от нас под солнцем искрилась пустыня, а горячий западный ветер пах морем, солью и тухлой рыбой. В этой части побережья тамошние обитатели построили из соли грубые стены. Солнце выжигает влагу, и местные жители собирают оставшуюся чистую соль для продажи проходящим караванам. Они также солят рыбу, на всякий случай. Эти странные люди живут в причудливых шатрах с каркасами из китовьих скелетов.
    И часа не прошло, как мы подняли парус и ко мне подошел Карака: пора-де, как обычно, заниматься индийским языком: в действительности же у него были другие намерения.
    — Господин посол, — сказал он, и мне понравилось такое обращение, хотя мое новое достоинство являлось не более чем надвигающейся на Индию тенью Дария. — Я обследовал корабль. — Карака понизил голос, словно опасаясь, что услышит Сцилакс, но наш капитан разговаривал на носу с начальником матросов.
    — Хороший корабль, — сказал я, словно сам его построил.
    С самого начала я полюбил море, и если сейчас жалею о чем-нибудь, так это о том, что никогда уже не услышу песни гребцов, не почувствую соленых брызг на лице, не увижу восхода или заката над вечно меняющимся и неизменным морским горизонтом.
    — Да, господин. Но в корпусе полно гвоздей.
    Я удивился:
    — А как же иначе скрепить корабль?
    Я имел смутное представление о кораблестроении. Если не считать мимолетного посещения Галикарнасского порта, я никогда не видел корабельных работ.
    — Но гвозди из металла, господин! — Карака трясся от страха.
    — Но деревянные шипы не годятся для моря, — со знанием дела отвечал я.
    В действительности все, что я знал, — это что деревянные шипы имеют преимущество перед железными гвоздями. Говоря с Каракой, я озаботился встать, расставив ноги, изображая из себя опытного моряка.
    — Господин, я уже один раз проделал этот путь. Но я путешествовал на индийском корабле, а мы не используем гвоздей. Не смеем. Это смертельно опасно.
    — Почему?
    — Магнитные скалы.
    На круглом черном лице был написан искренний испуг. У Караки был приплюснутый нос и толстые губы исконного индийца — их иногда называют нагами, иногда дравидами. Этот темнокожий народ до сих пор преобладает на юге Индии, их язык и обычаи сильно отличаются от языка и обычаев высоких светлокожих ариев, в незапамятные времена захвативших северные индийские царства и республики.
    — Что еще за магнитные скалы? — спросил я, искренне заинтересованный, если не встревоженный.
    — Там! — Карака махнул рукой в сторону голых, отшлифованных ветром береговых холмов. — Эти холмы сложены из камней, имеющих силу притягивать металл. Если корабль подойдет слишком близко, гвозди вылетят из корпуса, притянутые скалами, корабль развалится и все мы утонем.
    Хотя я не видел причин не доверять ему, но послал за Сцилаксом и спросил его насчет опасности. Сцилакс успокоил нас:
    — Да, есть такие скалы, способные притягивать металл, но если железо замазать дегтем, то магнитная скала на него не действует. Поскольку наши гвозди надежно защищены, опасаться нечего. Да и потом, это мое третье плавание вдоль здешнего берега, и я обещаю, что по прибытии в Индию все гвозди останутся на месте.
    Позже я спросил его, правду ли говорил Карака. Сцилакс пожал плечами:
    — Кто знает? Возможно, другие скалы, на других берегах действительно вытягивают гвозди из кораблей, но не на этом побережье. Это я знаю.
    — Тогда зачем же ты замазал гвозди дегтем?
    — Я и не замазывал. Но я всегда так говорю индийцам, иначе они сбегут с корабля. Между прочим, я заметил странную вещь: никто ни разу не проверил, действительно гвозди замазаны или нет.
    Мне до сих пор любопытно узнать, существуют ли такие магнитные камни. Но я не встречал ни одного индийского моряка, который бы не был убежден, что, если при постройке корабля использовать хоть один гвоздь, его вытащит демоническая сила и корабль пойдет ко дну. Индийцы скрепляют свои корабли канатами.
    — Это не худший способ кораблестроения, — признался Сцилакс. — Какие бы ни были волны и ветер, все равно не утонешь, потому что вода свободно входит и уходит через щели.
    От дельты Тигра и Евфрата до дельты Инда около девятисот миль. Полоса пустыни между морем и персидскими горами, наверное, самое суровое место на земле. Из-за нехватки пресной воды на берегу горстка рыбаков, соледобытчиков, ловцов жемчуга и пиратов кое-как сводит концы с концами.
    На исходе третьего дня за группкой коралловых островков я увидел огненный алтарь Бактры, увидел моего деда, нападение туранцев, резню. Это волшебное видение длилось всего минуту, но оно пригвоздило меня к месту, как послание Зороастра. Он лично напомнил мне, что все люди должны следовать Истине, и я почувствовал себя виноватым, потому что пустился в путешествие, не следуя Истине, а как посланец беркута Ахеменида. Потом, в Индии, мне приходилось и более серьезно нарушать заветы Зороастра. Хоть я и никогда не терял веры в его учение, индийские мудрецы вызвали во мне тревожное ощущение, что теорий сотворения мира не меньше, чем вавилонских богов, и многие из этих теорий показались мне весьма захватывающими, если не истинными. Или самой Истиной?
    Демокрит хочет узнать самую нелепую из теорий. Могу рассказать. Она гласит, что никакого сотворения мира не было, что мы не существуем, что все это лишь сон. Кому же все снится? Тому, кто проснулся и вспоминает.
    За несколько недель пути к реке Инд мы то попадали в штиль и прибегали к помощи гребцов, которые под палящим солнцем слабели с каждым днем, то ветер относил нас на северо-восток. Под наполненными ветром парусами наша жизнь постоянно находилась в опасности: от скалистого кораллового берега мы не удалялись, и внезапный порыв ветра мог разбить корабль. Но Сцилакс был опытным моряком, за свою жизнь он не потерял ни одного судна. Или только так говорил, и это вызывало у меня беспокойство. Тем, кто не перенес мелких несчастий, обычно судьба припасает большое.
    И все же я смог обернуть эти недели на море к своей пользе. В юности я быстро схватывал новое, а Карака оказался превосходным учителем. Когда вдали показалась сине-черная муть дельты Инда, я уже освоил основы индийского языка или так мне казалось. Потом выяснилось, что Карака учил меня дравидскому диалекту, который ариям шестнадцати государств почти так же непонятен, как и персидский.
    К счастью, Карака знал достаточно арийских слов, чтобы помочь мне понять не только новый язык, но и новый мир — ведь язык народа говорит нам очень много о том, каким богам этот народ поклоняется и что за люди его составляют или какими они хотели бы быть. Хотя язык индоариев совсем не похож на речь дравидов, но в чем-то схож с персидским, что подтверждает древнюю теорию, что-де некогда все мы принадлежали к одному северному племени и поклонялись — до Зороастра — одним богам. Теперь же арийские боги стали для нас демонами.
    Сцилакс много рассказывал мне о своем первом путешествии по Инду.
    — Сначала Дарий хотел овладеть всей Индией. Он и сейчас хочет, конечно, хотя, между нами, он уже слишком стар для длительного похода. Ему бы следовало отправиться на восток сразу, как только я разведал для него долину Инда.
    — Но он не мог. Восстание в Вавилоне. И потом…
    — Дела всегда найдутся. Но если хочешь овладеть миром, нужно забыть о всяких незначительных местечках вроде Вавилона.
    Я рассмеялся. От двора удалиться всегда приятно.
    Как и на Сцилаксе, на мне была одна набедренная повязка и индийская хлопчатая накидка от солнца. Мы ничем не отличались от гребцов. Хотя Сцилаксу к тому времени было уже за пятьдесят, тело его оставалось крепким и жилистым, как у молодого. Соль сохраняет человека, как и рыбу. Моряки всегда кажутся моложе своих лет.
    — Вавилон — величайший город в мире, — сказал я.
    — Может быть, когда-то и был, — возразил Сцилакс. — Но индийские города богаче и производят большее впечатление.
    — Ты разве их видел?
    — Только Таксилу. И Таксила больше Сард и гораздо богаче. Но индийцы скажут тебе, что это всего лишь приграничный городок.
    — Почему же тогда Дарий так долго ждал?
    Сцилакс пожал плечами:
    — Как фараоны со своими гробницами, я думаю. Он считает, что когда завладеет Индией, то умрет, потому что в мире будет нечего завоевывать.
    — А Китай?
    — Разве это часть мира?
    Для профессионального моряка Сцилакс иногда казался слишком рассудительным, не хватало тяги к приключениям. И все же надо признать, он первым снял точную карту Индийского океана до самого острова Цейлон. Я сказал «первым», но это не совсем так. Через несколько лет, когда я подарил Великому Царю подробную карту Индии, он показал мне схожую карту, которую нашли в Вавилоне, в архивах храма Бел-Мардука. Очевидно, вавилоняне и индийцы имели постоянные связи между собой задолго до Дария и Сцилакса. В этом старом мире нет ничего нового, кроме нас самих.
    Всю широкую дельту Инда покрывают всевозможные ручьи и протоки. Черноземные участки дельты засевают рисом, а участки солоноватых болот годятся лишь для разведения водоплавающей птицы вроде индийских уток — превосходная дичь, если ее достаточно долго готовить. Там и сям на фоне свинцового неба живописно раскинулись ивовые рощи. Ежегодные дожди в тот год задержались на месяц, и индийцы только об этом и говорили. Без дождей полстраны вымрет. Но в тот год им не пришлось долго беспокоиться: как только мы выгрузились в порту Паталена, выше по течению, хлынул невероятный ливень, и потом мы три месяца не могли высохнуть. Первым моим впечатлением от Индии осталась вода. Греческие сказания о сотворении мира имеют свою привлекательность для тех, кто пережил индийские сезоны дождей.
    По пути до Паталены Сцилакс показывал мне окрестности.
    — Оба берега персидские, — говорил он с видимым удовлетворением.
    — Благодаря тебе, — вежливо заметил я.
    — Да, — ответил он без тени тщеславия. — У меня это заняло тринадцать месяцев. К счастью, местный народ предпочитает иметь верховного владыку за тысячи миль, а не рядом. Им лучше, когда ими управляет Ахеменид из Суз, чем местный царь.
    — Но здесь есть сатрап.
    Сцилакс кивнул и нахмурился:
    — Первого я подобрал сам. Он был арием из Пенджаба. Потом он умер, и теперь правит его сын.
    — Он предан нам?
    — Сомневаюсь. Но по крайней мере, он вовремя платит ежегодную дань. Ты нигде не увидишь столько золотого песка, как в этой части мира.
    Откуда ни возьмись, вокруг появились дуги лоснящихся дельфиньих спин. Один дельфин даже выпрыгнул из-под самого носа корабля, на мгновение завис в неподвижном воздухе и бросил на нас задорный взгляд.
    — Добрая примета, — сказал Сцилакс.
    — Это пресноводные дельфины? Я не знал, что такие бывают.
    — Да. Но насколько мне известно, они водятся лишь в индийских реках, — добавил он.
    Сцилакс был прирожденным исследователем, он ничего не принимал на веру и всегда скептически относился к услышанному. Если чего-то он не видел сам, то и не утверждал, что это существует, — в отличие от некоторых дорийских греков, пишущих так называемую историю.
    Мы высадились в Паталене, большом, но ничем не примечательном порту. От дождя и сырости было трудно дышать, низкое небо все затянули тучи.
    Здесь я должен заметить, что в Индии существуют три времени года. С ранней весны до начала лета солнце палит безжалостно, и, если бы не большие реки и искусно построенная ирригационная система, земля вскоре превратилась бы в пыль и люди вымерли. Затем с приходом лета начинает дуть муссон, и треть года идет дождь, а реки разливаются. Потом следует совсем коротенькая зима, чередой идут прохладные дни, и небо невообразимо синее, а цветы разрастаются так буйно, что розовые цветники Экбатаны покажутся рядом с ними убогими.
    Только я ступил на паталенскую пристань, как сильный порыв ветра ударил нашу триеру о причал, и две лошади упали с нее в реку. Затем небо словно разверзлось, и на раскаленную землю обрушился ливень. Совершенно мокрых нас встретил «царево око».
    — Сатрап остался в Таксиле и шлет свои извинения, — сказал он.
    Нас проводили в административное здание — старую деревянную развалюху с совершенно негодной крышей. Никогда еще я не страдал одновременно от жары и сырости — странное сочетание, характерное для сезона дождей в этой части света.
    На следующий день мы расстались со Сцилаксом. Он отправился вверх по реке в Таксилу, а я начал свое путешествие по суше в царства Кошалу и Магадху. Я жаждал самостоятельности и был рад остаться один. Все мне казалось нипочем. Я был глуп. Я был молод. Демокрит считает, что нужно поменять местами «глуп» и «молод» — дескать, первое вытекает из второго. Но с моей стороны было бы невежливо связывать одно с другим.
    К нашему отправлению «царево око» приготовил верблюдов, провизию, проводников. Кроме того, кое-как знал дорогу Карака.
    Чувствуя себя сродни Великому Царю, я под проливным дождем пустился в путь, рядом со мной ехал Карака. Вся моя свита насчитывала триста воинов, пять наложниц и ни одного евнуха. Еще в Сузах Карака предупредил меня, что индийцы испытывают такое отвращение к кастрации, что не кастрируют даже животных. Из-за этой их причуды индийские гаремы охраняют старики и старухи. Хотя это кажется не очень удачным выходом из положения, но на самом деле престарелые люди обоих полов обычно не только бдительны, но и неподкупны. Ведь в отличие от честолюбивых молодых евнухов у них нет планов на будущее — за отсутствием такового.
    Я ехал верхом, так же как Карака и мои телохранители. Остальные передвигались или на верблюдах, или шли пешком по дороге, от дождя превратившейся в густое желтое месиво. Мы продвигались медленно, держа наготове оружие. Но хотя Индия кишит шайками разбойников, во время дождей они обычно сидят по домам. В такую погоду только невежественный и излишне ревностный посол может попытаться преодолеть тысячу миль по так называемой суше.
    Каждый раз при приближении к границе, что случалось не менее раза в день, нас останавливали вооруженные отряды. В этой части Индии не только множество государств, но каждое еще делится на полуавтономные владения, живущие в основном за счет поборов с проходящих караванов. Как посол Великого Царя, я был освобожден от такого рода дани, но я взял за правило всегда что-нибудь платить. В результате нам часто предоставляли почетный эскорт, который сопровождал нас до следующей границы. Предполагалось, что это отпугивает разбойников.
    Только сильный монарх может сделать проселки безопасными для путешественников, а в то время во всей Индии был лишь один сильный царь — Бимбисара, при чьем дворе в Магадхе я и был аккредитован. Хотя Пасенади Кошальский правил более обширной, древней и богатой страной, как правитель он был слаб, и Кошала представляла опасность для путешественников.
    Мы пробирались через джунгли, вокруг кричали попугаи, а безгривые львы, завидев нас, убегали. Как-то я взглянул вверх и увидел прижавшегося к дереву тигра. Я смотрел в его яркие солнечно-желтые глаза, а он смотрел в мои. Я испугался. Тигр — тоже. И исчез в зеленой влажной темноте, как мираж или страшный сон.
    Самые опасные среди индийских зверей — дикие собаки. Они бегают стаями и никогда не лают. И с ними нельзя бороться. Даже более проворные животные становятся их жертвами, потому что собаки способны неуклонно, день за днем преследовать оленя, тапира или даже льва, пока тот не изнеможет от усталости, а затем бесшумно нападают.
    В окрестностях заброшенного города Гандхаи я заметил несколько нор, расположенных правильным полукругом в стороне от вязкой дороги. Я спросил Караку, что это, и он ответил:
    — Каждая собака вырывает себе нору. Она забирается туда и спит. Или подглядывает. Видишь, сверкают глаза?
    Сквозь ливень я различил горящие глаза диких собак. Они следили за каждым нашим движением.
    В тот вечер довольно неожиданно эскорт покинул нас у ворот города Гандхаи.
    — Они говорят, что город населен призраками, — сказал Карака.
    — И это в самом деле так?
    — Даже если и так, — улыбнулся он, — это призраки моего народа. Так что нам нечего бояться.
    Мы проехали по широкой центральной улице к главной городской площади, построенной древними индийцами за тысячи лет до прихода ариев. Город очень напоминает Вавилон, с домами из необожженного кирпича и прямыми улицами. К западу от города остались руины цитадели, срытой ариями. Потом по каким-то причинам арии изгнали местных жителей, и с тех пор город пуст.
    — Построившие этот город люди звались хараппами. Думаю, те, кто уцелел, ушли на юг, — с горечью проговорил Карака.
    — Но это случилось так давно!
    — Тридцать пять поколений — это у нас не много.
    — Ты говоришь словно вавилонянин, — сказал я, и он воспринял это как комплимент.
    Незадолго до захода солнца мы зашли в большое здание, некогда служившее зернохранилищем. Хотя древняя черепичная крыша сохранилась лучше, чем новая в паталенском административном здании, потолочные балки угрожающе просели. Мы выгнали колонию рассерженных обезьян, и я приказал поставить в конце зала мой шатер. Затем разожгли огонь и приготовили ужин.
    Тут Карака принялся знакомить меня с индийской пищей. Это не быстрый процесс, поскольку я едок осторожный. Если первое знакомство с манго не удовлетворило меня, то ананасы сразу же получили восторженное признание. Мне также пришлись по вкусу индейки — это птицы с нежным белым мясом и совсем ручные. Индийцы держат их не только ради яиц и мяса, но и ради перьев, которыми набивают подушки. Эти птицы сродни тем, которых греки называют «персидской птицей» и недавно завезли в Афины.
    Как правило, я обедал отдельно от других, вдвоем с Каракой. Во-первых, персидские офицеры предпочитают не питаться со всеми, а, во-вторых, я в некотором роде представлял Великого Царя и поэтому был окружен частью его величия.
    — Видишь, какой высокой культурой мы обладали. — Карака обвел рукой огромное помещение.
    — Да, впечатляет, — согласился я, хотя думал только о просевших балках.
    — Мы построили этот город за тысячу лет до прихода ариев. — Карака говорил так, будто сам был архитектором. — Мы были строителями, купцами, ремесленниками. А они — кочевниками, живущими в шатрах скотоводами, разрушителями.
    Когда я просил Караку — или кого-нибудь еще — рассказать мне доступно, кто же такие были хараппы, то не получал ответа. Цари и купцы их оставили круглые отпечатки на влажной глине, создав нечто часто принимаемое за прелестные картинки, но текстов хараппов никто так и не прочел.
    — Они поклонялись матери всех богов, — сказал Карака несколько туманно. — И рогатому богу.
    Кроме этого я от него мало что узнал. Спустя годы я услышал еще кое-что о таких богах, как дракон Нага, бык Нанди, обезьяна Хануман, и многих прочих богах-животных и богах-деревьях. Очевидно, самым могущественным считался бог-змея, поскольку у самого грозного индийского человекообразного божества из каждого плеча выходит по змее, как у Ахримана.
    Без особой помощи со стороны Караки я вскоре научился говорить с правителями индоариев на подобающем индо-арийском языке и с удивлением обнаружил, что они для обозначения своей древней родины используют то же слово, что и персы. Оттуда даже в Грецию пришли ахейцы и дорийцы. Земли эти находятся где-то на самом севере мира, и поэтому Полярная звезда священна для всех ариев. Должен сказать, мне всегда с трудом верилось, что мы действительно близкая родня тем белокурым безжалостным кочевникам-скотоводам, которые до сих пор нападают на смуглые южные народы, чтобы грабить и сжигать их города, — как туранцы поступили с Бактрой.
    Тысячу лет назад, по давно забытым причинам, какие-то из арийских племен решили не рушить южные города, а воздвигнуть новые. Это случилось в Мидии, Аттике и Магадхе, и тут арийские кочевники переняли культуру своих рабов. Кроме того, несмотря на всяческие табу, стали заключаться смешанные браки, и самые дикие из диких стали похожи на культурный народ, ими завоеванный. Можно видеть, что такое продолжается и теперь, когда приграничные районы Персии постоянно подвергаются набегам тех диких племен, какими были и мы сами и которые тоже станут такими, как мы, — культурными.
    Между прочим, Кир прекрасно сознавал опасность, исходящую от превращения своих персидских горцев в такой же изнеженный народ, как покоренные черноволосые. Чтобы обезопаситься от этого, Кир настаивал на строгом военном обучении всех молодых персов. Нам никогда не полагалось забывать своего арийского происхождения. Но Ксеркс меланхолически заключил, что персы уже не отличаются от того народа, которым правят, и в значительной степени упразднил образовательную систему Кира. Я говорил, что считаю это ошибкой. Но он был Ахеменид.
    Хотя арии заселили Северную Индию задолго до Кира, я верю, что предки и мидийцев, и персов пришли в нынешнюю Персию примерно в одно время. Но арии-персы обосновались в горах, а арии-мидийцы усвоили ассирийскую и эламскую культуру. В конце концов мидийцы настолько ассимилировались со смуглой древней расой, некогда ими покоренной, что ко временам Кира арийского царя Мидии можно было принять за правителя Ассирии или Элама. Благодаря географическим особенностям страны, персидские племена сумели сохранить твердый воинственный арийский дух, но так было до тех пор, пока Кир не сделался вселенским монархом, как говорят в Индии.
    Индоарии же, в отличие от мидийцев, почти сорок поколений сопротивлялись ассимиляции с нагами, или дравидами, или хараппами. Они гордятся своей светлой кожей, прямым носом, светлыми глазами. И к тому же весьма разумно делят себя на четыре касты. Первая — жрецы, так называемые брахманы, очень напоминают наших магов; вторая — воины; третья — торговцы; четвертая — крестьяне и ремесленники. И еще есть исконные жители этих мест, они темнокожи, замкнуты, угнетены — вроде Караки. Миллионы их по-прежнему живут на севере, неохотно служа своим пришлым хозяевам.
    Теоретически индоарии могут заключать браки только внутри своей касты, а браки с исконным населением запрещены категорически. Однако за тысячелетие со своего прихода в Индию здешние арии гораздо больше потемнели кожей и глазами, чем их персидские родичи. И тем не менее они совершенно серьезно заверят вас, что черны из-за палящего в сухое время года солнца. И я всегда соглашаюсь.
    Я уже собирался удалиться на ночь к себе в шатер, когда в дверях зернохранилища возник высокий обнаженный человек. На мгновение он замер, щурясь на свет. Волосы его свисали с головы чуть ли не до лодыжек, ногти на руках и ногах были такими длинными, что загибались, как клюв у попугая. Похоже, дорастая до определенной длины, они сами обламывались. В руках пришелец держал метлу. Когда глаза его привыкли к свету, он медленно двинулся ко мне, метя пол перед собой.
    Те, кто еще не спал, ошеломленно, как и я, уставились на незнакомца. Наконец один из моих телохранителей выхватил меч, но я жестом велел пропустить странного пришельца.
    — Это еще что за чудо? — спросил я Караку.
    — Он вроде как святой. Наверное, это джайн. Или сумасшедший. Или и то и другое сразу.
    Незнакомец встал передо мной, поднял метлу, словно салютуя, и произнес что-то, чего я не понял, но разобрал Карака.
    — Это сумасшедший, — пояснил он. — И джайн. Джайны — одна из наших самых древних сект.
    — И все джайны сумасшедшие?
    — Совсем наоборот. Но этот говорит, что он переправщик, а никакой он не переправщик. Этого не может быть. С начала времен их было всего двадцать три.
    Все это для меня звучало полной бессмыслицей.
    — Что за переправщик? И почему он голый? И зачем эта метла?
    Незнакомец без спроса тщательно вымел пол вокруг себя и передо мной, а затем сел, скрестив ноги, и забормотал какую-то молитву. Карака был настолько потрясен появлением своего соотечественника, что отказывался отвечать на вопросы, пока я не напомнил ему, что Великий Царь, в частности, интересовался индийскими религиями, и это соответствовало истине. Понадобись Дарию для завоевания Индии разгуливать нагишом с метлой в руках, он бы не раздумывал.
    — Переправщик — это самый святой из людей. Последний раз такой появлялся на земле около двухсот лет назад. Я слышал, что теперь появился новый, но, несомненно, этот голый не переправщик. Прежде всего, голыми ходят только экстремисты, или, как говорят джайны, голыши.
    — А метла?
    — Сметать насекомых. Джайны не должны убивать никаких живых существ. Они даже часто носят маску, чтобы случайно не вдохнуть какую-нибудь мошку. Они не возделывают землю, потому что при пахоте гибнут букашки; не едят меда, чтобы не голодали пчелы. Они не могут…
    — Ладно, а что они могут?
    — Они прекрасные предприниматели, — улыбнулся Карака. — Мой отец был джайном. Но я — нет. Это очень древний культ… Еще доарийский. Джайны не признают арийских богов. Они не верят в Варуну, Митру, Брахму.
    — Потому что это демоны. — Тут я вкратце процитировал Зороастра.
    — Для Зороастра это, может быть, демоны, а для нас это просто ничто. Мы очень не похожи на ариев. Они верят в жизнь после смерти: для праведников — на небесах, для грешников — в аду. Мы — нет. Мы верим в переселение душ от одного человека к другому, или в дерево, в камень, в животное. Мы считаем высшим состоянием нирвану, то есть угасание, как свеча. Остановку длинной цепи бытия. Это окончательное существование на самом потолке Вселенной — в совершенстве и спокойствии. Но чтобы этого достичь, нужно, как сказал бы джайн, переправиться через реку — избавиться от земных желаний, подчиниться вечным законам.
    Много лет я пытался выяснить, имел ли Пифагор какие-либо контакты с джайнами. Свидетельств этому я не нашел никаких. Если он ни от кого не узнал о новых воплощениях и до мысли о переселении душ дошел сам, то, возможно, это доарийское воззрение и верно.
    Лично у меня эта мысль вызывает содрогание. Вполне достаточно родиться и умереть один раз. После смерти, учит Зороастр, каждого из нас ожидает суд. Праведники попадут в рай, грешники — в ад. В конце концов, когда Истина уничтожит Ложь, все превратится в Истину. Мне это кажется не только разумной, но и полезной религией. Вот почему я не представляю ничего более ужасного, чем перескакивание из тела в тело или из змеи в осу, а потом в дерево. Конечно, никто — как Пифагор — не помнит прошлых воплощений. Но в действительности это не важно. Лично я целиком за нирвану — это слово трудно перевести на греческий. Нирвана — это что-то вроде задувания свечи, но слово имеет некоторые аспекты, и не только не поддается переводу, но и непостижимо для неверующего вроде меня.
    — Как возникла земля? — задал я традиционный первый вопрос.
    — Мы не знаем, да и не интересуемся этим, — ответил Карака за святого, продолжавшего бормотать молитвы. — Правда, арии говорят, что некогда была пара близнецов, мужчина и женщина.
    — Яма и Има? — Я был поражен: эту пару знал и Зороастр, и в деревнях им до сих пор молятся.
    Карака кивнул:
    — Они самые. Яма хотела ребенка. Но Има боялся кровосмешения. В конце концов она уговорила мужчину, что ему нужна пара, и так возникли люди. И все же кто создал близнецов? Арии говорят о яйце, которое разрубил бог Брахма. Хорошо, но кто снес яйцо? Мы не знаем, да нас это и не волнует. Все мы похожи на шестерых слепцов, попытавшихся узнать, что такое слон. Один нащупал ухо и сказал, что это не зверь, а просто кожистый лист. Другой ощупал хобот и сказал, что это змея. И так далее. Какая разница, откуда и как все взялось, если тебя не интересуют вещи, способные сделать жизнь не только жалкой, но и нечестивой?
    Разумеется, Карака не произносил такой речи, я просто попытался выделить вкратце все знания по этой теме, добытые мной за много лет.
    Но я сохранил яркие воспоминания о том зернохранилище в древнем хараппском городе. Во-первых, голый джайн вдруг заговорил, и благодаря Караке, научившему меня не тому языку, я смог понять обращенные ко мне слова, которые меня крайне изумили и до сих пор звучат в ушах:
    — Когда родился девятый от конца переправщик, у него был брат, столь же злой, насколько сам он был добр. Змеи выросли из плеч злого брата, и не было злодейства, какого бы он не совершил. Как один брат был воплощенная доброта, так второй — совершенное зло. И так продолжалось, пока наконец свет не поглотил тьму и повсюду возобладал свет. И так будет, когда последний переправщик переведет нас с темного берега реки на залитую солнцем сторону.
    Я попытался расспросить святого, но он не смог или не захотел ответить, а просто повторял истории, пел песни и молитвы. От Караки тоже было мало толку, но теперь уже я сам горел желанием разрешить вопрос, ответ на который должен быть на земле. Неужели Зороастр просто восстановил религию, которую мы исповедовали до завоевания Мидии Персией? Определенно Зороастр не был арием. Как я уже говорил, по моему убеждению, Спитамы происходят от халдеев, но этот народ уже так перемешался с остальными, что наша исконная вера совершенно забылась и перепуталась. Тем не менее если так называемая реформа Зороастра не более чем восстановление первоначальной истинной человеческой религии, то непонятно, почему Зороастр с такой яростью набросился на богов, принесенных ариями с севера. «Для нас это не боги, а демоны», — говорил он. И раз столь многие простолюдины приняли его завет, значит, тайное видение божества никогда не покидало их душ. Это объясняет также, почему Ахемениды никогда не воспринимали всерьез учения Зороастра. Кроме Гистаспа, они только притворялись, что чтят моего деда, потому что, как вожди ариев, по-прежнему верны своим племенным богам, предавшим их власти мир к югу от степей.
    Должен признаться, мое религиозное образование началось в Гандхаи. Дождь стучал по черепичной крыше, а голый святой с риторическими отступлениями рассказывал нам, что душой обладает все, даже камни.
    Кстати, используемое им для обозначения души слово почти совпадает с греческим, а утверждают — его придумал Анаксагор… Он тоже утверждает, что все точки зрения, кроме одной, ложны. Поменяй точку зрения, и одна и та же вещь видится совсем по-другому — отсюда и история про слепых и слона. И все же есть абсолютная правда, которую может увидеть лишь переправщик, спаситель. К сожалению, наш святой довольно путано объяснил, как стать спасителем. Сам он такой, по его словам, потому что выполняет пять заповедей: не убивать, не лгать, не красть, сохранять целомудрие, не искать удовольствий.
    Это последнее представляет некоторую трудность, как я на следующий день заметил Караке, когда мы снова пустились в путь.
    — А что, если кто-то находит удовольствие в разгуливании нагишом и чтении лекций персидским послам? Это ведь будет нарушением пятой заповеди?
    — А может быть, он терпеть не может говорить с персидскими послами?
    — Нет. Он был очень доволен собой. Я чувствую, что это не настоящий переправщик.
    — И даже не джайн.
    Карака был смущен этим нашим приключением. Ему почему-то казалось, что я увидел дравидскую культуру, к которой он был неравнодушен, не с той стороны. Хоть Карака и ненавидел арийских завоевателей, но всю жизнь провел среди них — и в Индии, и в Персии. В итоге он оказался ни тем ни другим — похожее состояние я часто испытываю сам. Ведь я наполовину перс или халдей, а наполовину грек-иониец. Я служу Великому Царю, но я внук Зороастра. Я отвергаю арийских богов, но не арийских царей. Я верю в истинный путь, но, честно говоря, не знаю, каков он и где его искать.

2

    Милях в четырехстах к востоку от Инда течет река Джамна, на ней расположен богатый город Матхура. Там нас принял градоначальник, маленький толстячок с желто-фиолетовой бородой. Наши цирюльники из кожи вон лезут, пытаясь возвратить стареющим мужчинам юношеский цвет волос, их же индийские собратья замечательны в своей фантазии. Иметь четырехцветную бороду даже весьма желательно. И нет более странного зрелища, чем когда собираются индийские придворные, каждый с радужной бородой, в туфлях на толстой кожаной платформе, с ярким зонтиком.
    Хотя градоначальника назначил кошальский царь Пасенади, Карака заверил меня, что Матхура практически независима, как и большинство кошальских городов.
    — Пасенади никто не боится. Царство его разваливается, а ему и дела нет.
    — А до чего ему есть дело?
    — До угревертов и расщепителей волос.
    — Это еще кто такие?
    — Чудодеи. Мудрецы, или так они себя зовут.
    Как видишь, Индия пятидесятилетней давности напоминала нынешние Афины, где процветают такие угреверты и расщепители волос, как Протагор и Сократ, и нет ни правды, ни лжи.
    На склоне лет я начал наконец понимать, через что прошел наш мир. Какое-то время исконное население Греции и Персии пыталось свергнуть арийских богов, или демонов. В каждой из стран Зевс — Варуна — Брахма отрицаются. Но поскольку афинская толпа в своих предрассудках остается арийской, не многие осмеливаются подвергать сомнению официальных государственных богов, хотя втайне греки обращаются либо к доарийскому культу, либо к таким радикальным пророкам, как Пифагор, то есть к атеизму. В Индии все открыто. Арийских богов осмеивают со всех сторон. Такие древние верования, как переселение душ, снова популярны, и в деревнях полно аскетов, променявших арийских богов на старую веру. Даже арийские цари порой отказывались от трона, чтобы жить в джунглях, медитировать там и укреплять плоть.
    Я высоко чту Зороастра за то, что он показал человечеству не только единственность бога, но и одновременно его двойственность — необходимый атрибут истинного божества. Истина не может быть истиной без Лжи, а Ложь не может быть опровергнута без Истины. Следовательно, человеческая жизнь суть поле боя между тем и другим.
    Демокрит видит противоречие в том, что мне кажется предельно ясным. Но он проводит дни с софистами.
    В Матхуре мы остановились в маленьком очень удобном домике, похожем на миниатюрную копию индийского дворца в Экбатане. К сожалению, в сезон дождей ничем, кроме мокрого дерева, не пахнет и, сколько ни кури фимиам, во всех комнатах стоит гнилостный дух.
    Мы пробыли в Матхуре две недели. За это время прибыли гонцы от царей Кошалы и Магадхи. Каждый хотел, чтобы я посетил его царство первым. Поскольку мы уже находились в Кошале, Карака считал, что мне лучше сначала представиться Пасенади. Но поскольку Дарию прислал письмо Бимбисара, я счел, что следует оказать ему честь в Раджагрихе. Кроме того, Бимбисара владел железными рудниками, столь заинтересовавшими Дария.
    Я послал гонца в Сузы с докладом о своем прибытии, затем приготовился к следующему этапу путешествия: переправе через Джамну и спуску по Гангу до Варанаси. Я боялся, что если Ганг выйдет из берегов, то нам придется ехать по суше или даже дождаться в Матхуре конца сезона дождей. Как оказалось, вышли из берегов и Ганг и Джамна, и нам пришлось ждать. Дождь хлестал безжалостно, я мрачнел, а Карака прямо-таки расцветал от дождя. Дождь несет жизнь этому народу.
    В Матхуре я встретился и с самой ненавистной — и самой почитаемой — религиозной фигурой Индии.
    Я попросил градоначальника показать мне городские храмы и религиозные институты. Он был очень любезен и даже сделал вид, что знает, кто такой Зороастр. Благодаря его усилиям я провел несколько дней перебегая из храма в храм. Не знаю, зачем я так суетился. Арийские боги везде одинаковы, как бы их ни называли. Есть бог огня Агни и бог бури Индра. Есть очень популярная богиня-мать, ее изображения в святилищах очень бы пришлись по душе Атоссе. И так далее.
    Однажды ранним утром, вооружившись зонтиками от дождя, мы с Каракой предприняли поход на базар. Перед балаганом со змеями в плетеных корзинах меня вдруг остановил какой-то старик. У него был деревянный посох и не было зонтика, и хотя старик весь промок, он словно не замечал, что вода заливает его черные глаза, стекает с длинного носа. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я заметил, что борода у него белая, не раскрашенная. Наконец я спросил:
    — Тебе нужна милостыня?
    Старик покачал головой.
    — Пойдем со мной, — сказал он так, как говорят арии высшей касты.
    Пересекая рыночную площадь, он ни разу не обернулся, очевидно не сомневаясь, что мы идем следом. Мы в самом деле шли за ним, и на этот раз народ глазел не на нас, а на него. Одни жестами отгоняли злого духа, другие целовали край его мокрой накидки. Сам же он никого не замечал.
    — Святой, — сказал Карака с обычной прозорливостью.
    Мы прошли вслед за стариком по узкой, запруженной людьми улице к широкому зданию, построенному вокруг двора, где за верандами скрывался ряд больших черных нор. Это были входы в кельи монахов. Так я увидел первый из множества индийских монастырей.
    Старик провел нас в длинную пустую комнату. Опустившись на корточки на утоптанном земляном полу, он жестом пригласил нас сделать то же самое. Земля оказалась неприятно сырой — как и все в Индии в это ужасное время года.
    — Я Госала, — сказал старик. — Ты из Персии. Мне говорили, что Великий Царь хочет научиться у нас мудрости. Это хорошо. Но должен предупредить, что в этой стране много угревертов, выдающих себя за завоевателей, просветленных, переправщиков. Ты должен быть бдителен и докладывать Великому Царю только то, что соответствует истине.
    — И что же соответствует истине, Госала? — Я тактично воздержался от объяснения ему, что такое Истина.
    — Я могу сказать тебе, что не соответствует истине.
    Я понял, что встретился с заядлым учителем. Понятно, я не знал, кто такой Госала. Знай я тогда это, может быть, больше бы извлек из нашей единственной встречи.
    — Джайны верят, что можно достичь святости или приблизиться к ней, если не убивать никаких живых существ, не лгать, не стремиться к удовольствиям.
    Он привел обычный перечень, но мог бы и не приводить: этот перечень един для всех религий, желающих очистить душу, или, проще, улучшить человека. Это, кстати, не одно и то же, благодаря исходной двойственности всего сущего. Душа приходит прямо от Мудрого Господа. Тело материально. Хотя первое напоминает собой второе, между ними есть различие: душа вечна, тело тленно.
    — Но ты сам, Госала, джайн. — Карака точно распознал, кто такой Госала.
    — Я джайн. Но я разошелся с тем, кто зовет себя Махавирой. Он считает себя одним из двадцати трех переправщиков. Он не переправщик.
    — А ты? — Карака искренне заинтересовался.
    — Не знаю. Мне все равно. Я любил Махавиру. Мы были как братья. Мы были как один. Мы вместе соблюдали заповеди. Мы возродили древнюю мудрость. Но потом я стал изучать то, что люди забыли, и нам пришлось расстаться. Потому что я точно знаю, что есть истина, и я должен говорить истину всем, кто хочет слушать.
    — Но только что ты говорил, что можешь сказать лишь то, что не соответствует истине. — Быстренько напомнил я ему.
    — Утверждения происходят от отрицания. — Госала был терпелив. — То, что любое существо может приблизиться к святости или нирване через праведную жизнь или соблюдая все наши заповеди, не соответствует истине. Что касается истины… — Госала взглянул на меня строгим и, как мне показалось, бесстрастным взглядом; старый джайн был одновременно безмятежен и безжалостен. — Что касается правды, то все мы ведем начало от атома, или от монады. И каждая монада должна подвергнуться серии из восьмидесяти четырех тысяч возрождений, начиная от первоначального живого атома, пройти через каждый из четырех элементов — воздух, огонь, воду и землю, — а затем также через сложные циклы из камней, растений и всех видов животных. Когда серия из восьмидесяти четырех тысяч возрождений завершится, монада освобождается, затухает.
    Наверное, я не производил впечатления умника, потому что Госала, будто бы играя с ребенком, вдруг встал и вынул из пояса клубок ниток:
    — Подумай об этой нити как о полном пути монады. А теперь смотри, как она поднимается.
    Госала подбросил клубок к стропилам. Клубок размотался в воздухе на всю длину и упал на пол.
    — Вот и все. И такова история нашего существования, — сказал Госала. — Мы превращаемся из атома в воздух, в огонь, в воду, в землю, в камень, в траву, в насекомое, в пресмыкающееся, в человека, в бога — и в ничто. Под конец все маски, что нам пришлось надевать и снимать, становятся ненужными, и это наше истинное состояние. Но мой бывший брат Махавира скажет, что этот процесс можно ускорить, ведя праведную жизнь, исполняя пять заповедей. Он лжет. Каждый из нас должен пережить полный цикл от начала до конца. И выхода нет.
    — Но откуда ты знаешь, Госала, что это правда?
    — Я всю жизнь изучал святую мудрость. Она открывалась нам столетиями. Процесс ясен, как эта нить на полу. Никто не может ускорить или изменить свою судьбу.
    — Но Махавира учит добродетели. Разве это нехорошо? — Карака, как и я, был озадачен суровой бескомпромиссностью Госалы.
    — Махавира находится в этой стадии развития, — смягчился старик. — Он, очевидно, приближается к концу своей нити. Ведь некоторые ближе к нирване, чем другие. Но добро они творят или зло, не имеет значения. Они просто есть. Они делают, что им назначено делать, и переживают то, что им назначено пережить, и каждый в свой срок достигает конца — не раньше.
    — Тогда зачем же ты учишь? — Чтобы успокоиться, я подтянул к себе ближний конец нити. — Зачем же ты хочешь рассказать мне, что правда, а что ложь?
    — Я близок к выходу, мальчик. Это моя обязанность. И это доказывает, что конец мой близок. По сути дела, у меня нет выбора. — Он улыбнулся. — Я обязан играть на своей струне.
    — Ты знаешь Зороастра?
    Госала кивнул:
    — Из слышанного мной могу заключить, что он был очень молод. — Старик выкрутил свою мокрую накидку, и я, глядя на него, почувствовал себя промокшим. — Это признак чрезвычайной молодости — заботиться о правильном соблюдении обрядов, придумывать небеса и преисподнюю и судный день. Я не считаю, что это нехорошо, — добавил он. — Тысячи лет назад я тоже прошел подобную стадию. Это неизбежно.
    Неизбежно.
    Такова была безжалостная проповедь Госалы, и я никогда ее не забуду. За свою долгую жизнь я пришел к тому же неумолимому взгляду на мир. Хотя многие в Индии поносили Госалу, огромное число верили, что он приблизился к выходу, и верили каждому его слову. Я, естественно, не верил.
    Ведь на практике, если бы возобладала его точка зрения, это привело бы к крушению всего человеческого общества. Если добро и зло — всего лишь характеристики места данного индивидуума на разматывающейся нити, нет нужды в правильном поведении, если человек, скажем, находится в начале цикла, а без правильного поведения не может быть никакой цивилизации и никакого спасения, когда Истина повергнет Ложь. И тем не менее мне все это показалось весьма любопытным, и не проходило дня в моей жизни, чтобы я не вспомнил о Госале и его нити.

3

    В Индии огромное количество рек и совсем нет мостов, поэтому паромы совершенно необходимы. Я это понял по-настоящему, лишь когда мне пришлось переправиться через вздувшуюся реку Джамна. Когда мы вверили свою жизнь двум сомнительного вида паромщикам, меня вдруг осенило, почему двадцать три спасителя у джайнов называются переправщиками. Джайны воспринимают мир как бурную реку. Мы родились на одном берегу, который есть мирская жизнь, но потом, если подчиним себя переправщику, сможем перейти на другую сторону, к избавлению от страданий и даже к полному освобождению. Духовный паром — эмблема очищения.
    Мирской паром в Матхуре оказался попросту большим плотом, который от одного берега к другому толкали шестами два тщедушных спасителя. Я так толком и не изучил религию джайнов и не знаю, обогатили ли они свою метафору упоминанием о несчастных, которые утонули, что чуть было не случилось с нами по пути на другой берег. Но мы уцелели в желтых водоворотах и должным образом очистились.
    Затем мы по суше добрались до Ганга, где нас ждало несколько плоскодонок, чтобы доставить на двести миль ниже по течению в древний священный город Варанаси, находящийся в царстве Кошала, но неподалеку от границы с Магадхой.
    Поездка от одной реки к другой прошла без происшествий. Местность там ровная. Большая часть джунглей сведена, и на их месте разбиты рисовые поля. За последнее столетие население долины Ганга удвоилось: слишком легко выращивается рис. И не только сезоны дождей питают влаголюбивую культуру: когда дожди проходят, крестьяне на плоской равнине без труда орошают поля водой из немелеющего и на удивление холодного Ганга.
    Как нас и предупреждали, дороги никуда не годились. В сельской местности мы передвигались увязая в грязи, а в джунглях вверяли себя проводникам, которым платили поденно. В итоге мы провели слишком много времени в знойных зеленых диких лесах, где в кустах полно змей и кровь путников пьют фантастических размеров москиты. Хотя персидский наряд закрывает все тело, кроме лица и кончиков пальцев, это не спасает: индийские москиты прокусывают трехслойный тюрбан.
    Деревенские жители показались нам робкими, но приветливыми. Если верить Караке, в деревнях живут потомки древних доарийских племен, а города — обиталище арийских завоевателей. Две эти группы редко смешиваются.
    — То же самое и на дравидском юге, — сказал Карака.
    — Но ты говорил, что на юге нет ариев.
    Карака пожал плечами:
    — Может быть. — Он страдал врожденной индийской склонностью к неясности. — Но деревенские жители отличаются от городских. Они не хотят бросать свою землю и скотину.
    — Кроме тех случаев, когда бросают, — заметил я.
    В Индии распространены сказки про деревенского парня, который отправился в большой город, подружился там с волшебником, женился на царской дочке и стал умащивать себя ги — так называют здесь топленое масло из молока буйволицы, тошнотворное вещество, обожаемое богачами. Время от времени жрецы в храмах окунают изображения богов в эту дурно пахнущую тягучую жидкость.
    Варанаси — большой город на берегу Ганга. Его жители говорят, что это древнейший из ныне существующих городов. Но поскольку мир очень стар и велик, не знаю, как они могут утверждать это. Однако я понимаю их чувства. Вавилоняне тоже хвастают древностью своего города. Но в Вавилоне от древних времен сохранились письмена, а в Индии ни в одном городе не найдешь ни одной надписи. Как и персы, индийцы — по крайней мере, до последнего времени — предпочитали устную традицию.
    В течение тысяч лет арийские завоеватели повторяли свои песни и гимны, так называемое божественное знание — здесь оно известно как Веды. Язык Вед очень стар и совсем не похож на современные диалекты. Вероятно, это тот самый язык, на котором говорят исконные персы, и многие легенды напоминают те персидские сказки, что старики до сих пор рассказывают на базарах. Они повествуют о таких же героях и чудовищах, об искусных воинах и внезапном откровении божества. Любопытно, что индийское божество часто называют Агни — богом огня.
    По всей Индии брахманы бережно хранят эти гимны. Но среди брахманов наблюдается существенное разделение труда. Одни славятся знанием Вед, касающихся, скажем, бога Митры или героя-полубога вроде Рамы; другие следят за правильным принесением жертв и так далее.
    Хотя брахманы относятся к высшему арийскому сословию, воины посмеиваются над ними, да и низшие касты открыто дразнят брахманов в своих песнях и театральных представлениях. Как мне это знакомо! Персы так же относятся к магам. И все же богов, которым служат брахманы, многие воспринимают всерьез. Агни, Митра, Индра имеют своих поклонников, особенно среди простых ариев.
    Мне не верится, что кто-нибудь может разобраться во всех хитросплетениях индийских религий. Столкнувшись с подобной божественной путаницей, Зороастр просто объявил все множество богов злыми демонами и смел их в священный огонь. К сожалению, они возвращаются в виде дыма.
    Под проливным дождем мы причалили к деревянной пристани Варанаси. Градоначальник был предупрежден о нашем прибытии, и нас встретила делегация насквозь промокших официальных лиц. Нас поздравили с благополучным прибытием и очень вежливо намекнули, что в сезон дождей никто не путешествует. Очевидно, мы угодили богам.
    Затем принесли лестницу, чтобы я смог забраться на слона. Это было мое первое знакомство со слонами, и погонщик постарался заверить меня, что животные эти умом не уступают человеку. Подозреваю, он был не самого высокого мнения о людях, но слоны определенно понимают многие устные команды, они к тому же очень ласковы и одновременно ревнивы. По сути дела, каждый слон считает погонщика своим, и если тот проявляет хоть малейший интерес к другому слону, разражается скандал. Слоновье стойло весьма напоминает гарем в Сузах.
    Я уселся на нечто вроде деревянного трона под зонтиком. Погонщик что-то сказал слону, и мы тронулись. Я никогда раньше не путешествовал, пребывая на такой высоте, и прошло немало времени, пока я решился опустить взгляд вниз, на покрытую жидкой грязью улицу, где собралась большая толпа поглазеть на посла с далекого запада.
    До самого недавнего времени название Персия было в долине Ганга совершенно неизвестно. Но постепенно разрастающемуся царству Магадха перестало хватать собственных университетов, и самых одаренных молодых индийцев стали посылать в Варанаси или Таксилу для получения образования. Естественно, предпочтительнее считалась Таксила, поскольку она дальше от Магадан, а молодые люди всегда любят уехать подальше от дома. В результате молодые магадханцы не только узнали о могуществе Персии, но и стали встречаться с персами из двадцатой сатрапии.
    Наместник встретил нас у себя во дворце. Смуглый, как дравид, он принадлежал к арийской касте воинов. При моем приближении он низко поклонился. Произнеся подготовленную приветственную речь, я заметил, что наместник трясется, как ива на ветру. Он был прямо-таки в ужасе, что меня изрядно обрадовало. «Пусть боится Дария, — думал я про себя, — а заодно и его посла».
    Когда я закончил любезности, наместник обернулся и показал мне высокого бледного человека с видневшейся из-под золотистого тюрбана бахромой огненно-рыжих волос:
    — Уважаемый посол, это наш почетный гость Варшакара — распорядитель двора магадханского царя.
    С неуклюжестью верблюда Варшакара двинулся ко мне. Стоя друг перед другом, мы приветствовали друг друга в официальной индийской манере, включающей в себя многочисленные кивки головой и хлопки в ладоши — в собственные ладоши, никакого физического контакта.
    — Царь Бимбисара с нетерпением ждет посла царя Дария. — Голос у Варшакары для такого крупного мужчины был на удивление тонкий. — Царь сейчас в Раджагрихе и надеется увидеть вас до окончания дождей.
    — Посол Великого Царя с нетерпением ждет встречи с царем Бимбисарой.
    К тому времени я мог вести церемониальную беседу без переводчика, а к концу моего индийского посольства уже я учил Караку принятому при дворе языку.
    Сначала я называл Дария Великим Царем, но, когда придворные Бимбисары стали применять этот титул к своему монарху, я стал называть Дария Царем Царей. Они не нашли у себя соответствия такому титулу.
    — Счастливейшее совпадение! — сказал Варшакара, дергая себя за зеленую бороду. — Мы оказались в Варанаси в одно и то же время. Мое величайшее желание и надежда — вместе отправиться в Раджагриху.
    — Это доставит нам только радость.
    Я обернулся к наместнику, приглашая присоединиться к беседе, но он в страхе смотрел на Варшакару. Очевидно, это не я, а магадханец вызывал такой ужас у него самого и его окружения.
    Заинтригованный, я нарушил протокол и спросил:
    — Что привело распорядителя двора в Варанаси?
    Варшакара обнажил в улыбке ярко-красные зубы (он непрерывно жевал бетель):
    — Я прибыл в Варанаси, чтобы быть рядом с жеребцом. Сейчас он в Оленьем парке, за городом. Он не больше нашего любит дождь, но продолжает свой священный путь и должен войти в Варанаси…
    — Чей жеребец в Оленьем парке? — спросил я. — И почему его путь священный?
    — По крайней мере раз в свое правление истинно великий царь устраивает жертвование коня.
    Мне не понравилось употребление им слова «великий», но я промолчал. Еще будет время его поправить. Мысленно я уже видел, как беркут Дария воспарил над всей Индией и падает вниз вместе с дождем.
    — Жеребца метлой загоняют в воду. Затем сын шлюхи палкой забивает насмерть четырехглазую собаку. Как арийскому жрецу, вам должно быть понятно значение этого обряда.
    Я принял важный вид, хотя нисколечко ни в чем не разбирался.
    — Затем тело собаки проплывает под брюхом коня на юг, где живут мертвые. Потом жеребца отпускают на волю — бродить, где ему вздумается. Если он уходит в другую страну, тамошний народ должен либо признать главенство нашего царя, либо воевать за свою свободу. Естественно, если они поймают коня, судьба царя будет серьезно… омрачена. Как видите, жертвование лошади не только наш древний обычай, но может принести и много славы.
    Тут я понял беспокойство наместника Варанаси. Если конь войдет в город, жителям придется признать Бимбисару своим царем или воевать. Но с кем воевать?
    Царский распорядитель двора с радостью объяснил мне. Он наслаждался страхом нашего хозяина.
    — Естественно, мы не можем подвергать опасности судьбу нашего царя. За конем всегда следует три сотни наших лучших и благороднейших воинов. Все верхом, но ни в коем случае не на кобылах! Жеребцу в течение года запрещалось вступать в половые сношения, и также царю. Ночью царь должен целомудренно лежать в объятиях самой прелестной из своих жен. Однако мы отвлеклись. Если жеребец войдет в Варанаси, то этот добрый народ, — Варшакара сделал жест в сторону наместника и его свиты, — окажется под властью царя Бимбисары, который, я уверен, не будет возражать. В конце концов, наш царь женат на сестре их нынешнего правителя, царя Кошалы.
    — Все мы во власти судьбы, — вздохнул наместник.
    — И поэтому я приехал сюда убедить наших друзей, соседей, родных — вы видите, мы уже относимся к народу Варанаси как к части нашей магадхской семьи, — убедить их не сопротивляться, если жеребец решит войти в город и напиться из Ганга.
    Довольно зловещее начало посольства, думал я, пока нам показывали дворец наместника. Война между Магадхой и Кошалой определенно подорвет торговлю железом. А с другой стороны, война между двумя могущественными державами часто решается вмешательством третьей силы. Много лет назад индийский царь предлагал посредничество между Киром и индийским царем. Естественно, предложение было отвергнуто обеими сторонами. Западные цари могут идти на восток, но восточных никогда не поощряли идти на запад!
    Ради торговли железом я надеялся, что жеребец остановится в Оленьем парке. А ради будущей славы Персидской империи я надеялся, что он захочет и напьется из Ганга. Через два дня жеребец повернул на юг, и Варанаси был спасен. Несмотря на внутреннее бешенство, Варшакара сохранял безмятежный вид.
    — Мы должны вместе сходить в храм Агни, — сказал он мне через день. — Агни очень похож на вашего огненного бога, и я уверен, в Индии вы захотите поклоняться ему.
    Я не стал объяснять этому царедворцу, что такое Мудрый Господь. Я уже принял решение говорить о религии только с брахманами, святыми и царями. Но мне было интересно узнать, распространилось ли влияние моего деда за пределы Персии.
    Казалось, мы несколько миль проехали по узким, извилистым, невероятно людным улочкам. В золоченых носилках нас принесли к храму Агни — маленькому безобразному строению из дерева и кирпича. В дверях нас почтительно встретил сам верховный жрец. Голова его была чисто выбрита, лишь на макушке оставался клочок волос. На жреце было алое одеяние, он размахивал факелом.
    У дверей храма стоял круглый каменный алтарь, защищенный от дождя балдахином. Верховный жрец непринужденно подпалил своим факелом частичку ги, и я побледнел от такого святотатства. Священный огонь должен зажигаться в укрытых от солнца местах. Но, пожалуй, то обстоятельство, что солнце несколько месяцев не показывалось над всей Индией из-за туч, позволяло считать ее укрытым от солнца местом.
    Варшакара и я вошли в храм, где поблескивала деревянная статуя Агни, намазанная прогорклым ги. Бог сидел на баране. В одной из своих четырех рук он держал копье, изображающее огонь, а на голове его красовалась искусно разрисованная деревянная корона в виде дыма. Другие изображения в храме представляли Агни о семи языках и в прочих причудливых видах. Как большинство индоарийских богов, он имел много образов. В очаге — это огонь. В небе — молния. Во все времена посредник между человеком и божеством, поскольку огонь возносит сожженную жертву в небеса — вот в этом, и только в этом Агни похож на Зороастров огонь.
    Я стал свидетелем многих обрядов, в большинстве своем совершенно не понятных для небрахманов. Интересно, что жрецы пользовались не знакомым ни мне, ни Караке языком.
    — Сомневаюсь, что они сами его понимают, — сказал мне потом Карака.
    Хотя родители его были джайны, он любил называть себя поклонником Наги, дравидского бога-змеи — это на ее кольцах покоится мир. В действительности же Карака был очень далек от любой религии.
    Через час невнятных песнопений нам предложили отведать из общей чаши неприятной на вкус жидкости. Пришлось чуть-чуть отхлебнуть. Эффект оказался скорым, и гораздо сильнее, чем от хаомы. Но поскольку я не признавал ведических богов, привидевшиеся мне образы к церемонии не имели отношения. И все же в какое-то мгновение мне показалось, что четыре руки Агни зашевелились и копье каким-то образом воспламенилось.
    Как посланник Ахурамазды, Мудрого Господа, я прошептал молитву огню. Позднее я узнал, что одно из имен главного арийского бога Варуны — Ашура. Оно означает то же, что по-нашему Ахура, то есть Мудрый Господь. Тогда я понял, что мой дед признал основного арийского бога единым создателем, а остальных богов отверг как лишних, как демонов. Но, кроме Ашуры-Варуны или Ахурамазды, у нас нет ничего общего с поклонниками ведических богов, разве что между творцом и творением должна создаваться гармония через правильное выполнение обрядов и жертвоприношений. И еще не могу отвязаться от мысли, что все это безумное множество индоарийских богов есть признак того, что арии движутся к признанию всеобъемлющего Зороастрова единства. Разве эта уйма богов — как в Вавилоне — не ведет к признанию, что никаких богов, кроме Одного, нет?
    В конечном итоге жертвоприношения тому или иному демону рассматриваются Мудрым Господом как приношения ему самому. Иначе он не допустил бы существования этих богов. Он же тем временем посылает к нам святых, объясняющих, как, когда и что жертвовать. Самым святым из них был Зороастр.
    В Индии живут святые, или учителя, всевозможных видов, и многие из них восхищают и возмущают одновременно. Большинство отвергает ведических богов и жизнь после смерти. Согласно ведической религии, творящие зло в конце концов попадают в ад, известный как дом из глины, а праведники поднимаются в так называемый мир отцов. Современное поколение святых верит в переселение душ, придерживаясь доарийской точки зрения. Некоторые святые, архаты, верят, что этот процесс можно остановить. Другие не верят. Очень немногие совершенно безразличны к данному вопросу — они бы составили Аспазии превосходную компанию во время принятия пищи.
    Но поскольку индоарийские поклонники демонов верили, что огонь суть благо, поскольку уничтожает тьму, у меня ни малейших возражений против участия в той церемонии в Варанаси не было. Индийцы называют вызывающую зрительные образы жидкость «сома», — очевидно, переиначенное «хаома». К сожалению, брахманы, как и наши маги, не любят раскрывать свои маленькие хитрости, и мне не удалось узнать, как и из чего она готовится. Знаю лишь, что видел — то есть мне померещилось, — как Агни метнул свое огненное копье прямо в потолок.
    Слышал я также, как верховный жрец говорил о происхождении всех вещей. К моему удивлению, он даже не упомянул о космическом яйце, колоссе или близнецах, а вместо этого говорил, вполне внятно, о моменте, когда не существовало ничего, даже пустоты.
    Меня поразил этот образ. Я никогда не мог представить себе ничто. По-моему, для сущего — для человека — невозможно вообразить отсутствие всякого существования, абсолютное ничто.
    — Не было ни существования, ни отсутствия существования, не было ни воздуха, ни неба.
    Закончив последнюю строку так называемого гимна сотворению, верховный жрец ударил в маленький барабанчик, который держал в одной руке.
    — Что покрыло все? И где?
    Затем гимн поведал о времени — бывшем еще до времени, — когда не было ни смерти, ни бессмертия, ни ночи, ни дня. Но потом от жара — я гадал, откуда взялся этот жар, — появилось нечто, известное как Единый.
    — Затем возникло желание, первичное семя и зародыш духа.
    От Единого произошли боги и люди, весь наш мир, небеса и ад. Затем гимн принял весьма странный оборот.
    — Кто знает, — пропел верховный жрец, — откуда все взялось и как сотворилось? Боги, включая Агни, не знают, потому что они появились позже. Так кто же знает? Высочайший из небесных богов, знает ли он, как все началось, или он тоже не посвящен?
    Для меня это звучало как святотатство. Впрочем, я так и не смог выяснить, во что же действительно верят брахманы, если они во что-то верят. Хотя наши маги изощренны, хитры, умеют все запутать, но они все же придерживаются чего-то определенного. Например, первоначальные близнецы для них существуют как первые мужчина и женщина. И я не могу представить, чтобы маг — во время религиозного обряда! — вдруг задался вопросом о самом существовании бога-творца.
    В совершенном замешательстве я вернулся во дворец наместника, где Варшакара захотел потолковать со мной о политике. Но я упросил его отложить беседу. Сома, дождь и путешествие за тысячу миль совершенно измотали меня, и я проспал три дня подряд.
    Разбудил меня Карака:
    — Варшакара предлагает проводить нас до Раджагрихи. Сказать ему, что мы согласны?
    — Да.
    Хотя я и пребывал в полусне, но смог заметить: что-то изменилось. Затем до меня дошло: впервые за четыре месяца не было слышно стука дождя по крыше.
    — Дождь…
    — Перестал. Сейчас перестал. Сезон дождей идет на убыль.
    — Мне снилась лошадь.
    Это была правда. Во сне я видел себя в гробнице Кира в Персеполе. Я сидел верхом на жеребце. Передо мною стояли Атосса и Лаис, у каждой в руке меч.
    — Это Персия! — кричала Атосса.
    — И это не та лошадь, — твердо сказала Лаис.
    Тут Карака разбудил меня. Мне следовало сразу повнимательнее разобраться в том сне. Индийцы большие мастера в толковании снов. Но я быстро забыл его, и только теперь, полвека спустя, вспомнил — ярко и безо всякой пользы.
    — Лошадь вернулась в Раджагриху, — сказал Карака. — Все встревожены, особенно Бимбисара. Он рассчитывал присоединить Варанаси к своему царству. Или, если не удастся, одну из маленьких республик к северу от Ганга. Но получилось так, что конь не вышел за пределы Магадан. Я подготовил тебе встречу с Махавирой.
    — С кем? — Я еще не совсем проснулся.
    — С переправщиком. С героем джайнов. Он в Варанаси и согласился встретиться с тобой.
    Имя Махавира означает «великий герой». Действительное имя двадцать третьего и последнего переправщика было Вардхамана. Хотя он происходил из семьи воинов, родители его были так привержены учению джайнов, что серьезно последовали наставлению, будто лучшая из смертей — это самому загасить свою жизнь, постепенно, сознательно уморив себя голодом.
    Когда Вардхамане исполнилось тридцать, его родители так и поступили. Должен сказать, они мне представляются героями, если не великими героями. На Вардхаману смерть родителей произвела столь сильное впечатление, что он бросил жену и детей и стал монахом-джайном. Через двадцать лет отшельничества и самоотречения он достиг состояния, называемого в Индии «кевала». Это значит, что он некоторым образом приобщился к космосу.
    Вардхаману прозвали Махавира, и он стал главой секты джайнов. Когда я был в Индии, секта насчитывала до четырнадцати тысяч холостых мужчин и женщин. Женщины жили в женских монастырях, мужчины — в мужских. Многие обходились без одежды и были известны как «одетые в небеса». Женщинам столь возвышенные наряды носить запрещается.
    На невысоком холме над Гангом несколько монахов-джайнов переоборудовали полуразрушенный склад под монастырь, где Махавира проводил дождливый сезон. Нам было сказано прийти после полуденной трапезы. Поскольку монахи не едят, а глотают выпрошенный в качестве подаяния рис, полуденная трапеза начинается и заканчивается в полдень. И вскоре после полудня два монаха провели нас в сырое, похожее на пещеру помещение, где вслух молились несколько сот членов секты. Я заметил, что большинство редко моются, а многие и вовсе казались калеками или больными.
    Сопровождающие провели нас в нечто напоминающее по виду пристройку, отделенную от самого склада занавеской. За занавеской мы обнаружили героя собственной персоной. Махавира, скрестив ноги, сидел на роскошном лидийском ковре в золотистой хламиде. Одеяние его не показалось мне очень аскетичным, Карака заверил меня, что все из двадцати трех переправщиков с начала времен имели свой цвет и эмблему. Цвет Махавиры — золотистый, а эмблема — лев.
    Когда мы встретились с Махавирой, ему, похоже, было далеко за семьдесят. Это был приземистый, толстый мужчина с высоким резким голосом. Он почти не смотрел на собеседника, когда говорил, и это меня смущало. Я вырос при дворе, где было запрещено смотреть на царственных особ, поэтому, если кто-то старается не смотреть на меня, я чувствую себя то ли царем, то ли… Кем? Самозванцем?
    — Добро пожаловать, посол Великого Царя Дария. Добро пожаловать, внук Зороастра, говорившего от имени Мудрого Господа, если кто-то в самом деле говорил от его имени.
    Мне понравилось, что Махавира знает меня, и не понравилось это его «если кто-то в самом деле…». Он что, хотел сказать, что Зороастр не был пророком? Вскоре все выяснилось.
    Я жестом, в изощренной индийской манере, приветствовал Махавиру, а Карака в знак почтения облобызал ему ноги. Мы сели на край ковра. За занавеской в унисон пели какой-то гимн.
    — Я пришел учить людей истине Мудрого Господа, — сказал я.
    — Если кто-то способен к этому, уверен — это ты.
    И снова полуулыбка человека, который знает или думает, что знает больше других. Сдержав раздражение, я спел для него один из Зороастровых гимнов.
    Когда я закончил, Махавира произнес:
    — Существует много богов, как есть много людей и много москитов.
    И как раз большой москит медленно описал круг над его головой. Как джайн, Махавира не мог отнять у него жизнь. Как гость джайна, я решил, что тоже не могу. И как назло, москит в конце концов сел мне на тыльную сторону руки и напился моей, а не его крови.
    — Все мы — единая субстанция, — говорил Махавира. — Мельчайшие частицы, или монады, собирающиеся и разлетающиеся, они складываются то в одну, то в другую форму. Одни восходят по жизненному циклу, другие нисходят.
    По мнению джайнов, космос наполнен атомами. Я использую слово, введенное Анаксагором для обозначения бесконечно малых частиц материи, которые и создают все сущее. Однако монады джайнов не совсем то же, что атомы Анаксагора.
    Анаксагор не считает, что мелкие песчинки содержат в себе жизнь. А у джайнов каждый атом — это монада. Некоторые монады перемешиваются между собой и проходят полный жизненный цикл от песчинки до высших существ, обладающих пятью чувствами, и в эту категорию входят не только люди, но и сами боги. Или монады распадаются и проходят нисходящий цикл. Сначала они теряют так называемые пять способностей и пять чувств, а затем постепенно распадаются на составляющие элементы.
    — Но когда начался этот процесс развития или деградации? — спросил я, опасаясь услышать то, что и услышал:
    — Ни начала, ни конца нет. Мы обречены продолжать этот процесс, вверх и вниз, как было всегда и всегда будет, пока не закончится цикл всего мира, чтобы начаться вновь. И между прочим, я — последний переправщик в этом цикле. Теперь мы все деградируем, все мы.
    — И ты тоже?
    — Как и все сущее, я тоже. Но я переправщик. По крайней мере, я смог очистить одушевившую меня монаду до чистоты алмаза.
    Очевидно, монада напоминает кристалл, который мутнеет, или темнеет, или окрашивается в один из шести кармических — или судьбоносных — цветов. Если ты кого-нибудь убьешь, монада станет темносиней и так далее. Но если верно соблюдать законы секты, то очистишься, однако переправщиком все равно не станешь. Для этого нужно им родиться.
    Уверенность, с которой Махавира говорил, была результатом древней веры, чьи догматы он столь безоговорочно принимал, что не мог представить себе ничего другого. Когда я указал ему, что борьба между монадами и затемняющими их цветами напоминает борьбу между Мудрым Господом и Ахриманом, он с вежливой улыбкой произнес:
    — В каждой религии, как бы развита она ни была, часто возникает противоречие между идеями добра и зла. Но молодые религии впадают в ошибку абсолютной истины. Они не могут принять конца человеческой личности и настаивают на глиняной пещере или каком-нибудь жилище предков, где человек остается собой вечно. Это очень по-детски. Разве не ясно, что не имеющее начала не имеет и конца? Разве не ясно, что восходящее должно опуститься? Разве не ясно, что этого не избежать? Если только не стать совершенным, как я, слившись со Вселенной?
    — А как этого добиться? — Я был вежлив и даже заинтересовался.
    — Двадцать лет я был отшельником. Я жил без одежды, ел редко, сохранял целомудрие. Естественно, сельские жители били меня и закидывали камнями. Но я знал, что тело нечисто, преходяще, что это якорь, держащий паром на полпути, и не обращал внимания на требования плоти, пока наконец постепенно моя монада не очистилась. И теперь, будучи неподвластен ничему, я не возрожусь снова, даже царем или богом, которые всегда боятся чего-нибудь, потому что величие такого рода замутило не один кристалл. По сути дела, быть одним из высших божеств — это последний соблазн, самый необоримый, самый изощренный. Посмотри на своего Ахурамазду. Он избран быть Мудрым Господом. Но, обладай он в самом деле мудростью, он бы сделал следующий и конечный шаг и слился бы с космическим существом, частью которого являемся все мы, — с колоссальным человеком, в чьем теле мы — просто атомы, не перестающие перестраиваться снова и снова, пока, слившись друг с другом, не найдут освобождения от себя. Как пузырь, человек всплывает к поверхности звездного купола, и здесь конец — свершилось!
    Нет, не уверенность завораживает меня в джайнах — ее хватает и в других религиях, — меня завораживает древность их веры. Возможно, их атомистическое воззрение на человека — древнейшая из известных нам религиозных теорий. Веками они изучали все стороны человеческой жизни и соотносили ее со своим видением мира. Хотя слияние со Вселенной признается целью каждого монаха-джайна, не многие достигают ее. И все же эти попытки приводят к лучшему возрождению, если таковое существует.
    — Ты можешь вспомнить какое-нибудь из прошлых воплощений?
    Впервые Махавира взглянул на меня:
    — Нет. А зачем? Какой смысл? В конце концов, нетрудно представить себе, каково быть львом, богом Индрой, слепой женщиной или песчинкой.
    — Один грек по имени Пифагор говорит, что помнит все свои прошлые жизни.
    — О, бедняга! — Махавира, похоже, искренне сострадал. — Помнить восемьдесят четыре тысячи прошлых воплощений! Это действительно ад, если такое возможно.
    Число восемьдесят четыре тысячи напомнило мне о Госале. Я сказал Махавире, что встречался с его бывшим другом.
    Махавира прищурился. Он напоминал добродушную толстую обезьяну.
    — Шесть лет мы были как братья, — сказал он. — Потом я перестал быть собой. Мне больше нет до него дела. Как и ни до кого другого. Я достиг слияния. А бедный Госала — нет, и не может. И мы расстались. Через шестнадцать лет, когда мы встретились снова, я уже был переправщиком. Он не мог этого перенести и возненавидел себя. Тогда-то он и отринул саму веру джайнов. Если мы не можем — некоторые из нас — слиться со Вселенной, какой смысл в наших деяниях? В это мгновение Госала решил, что в нашем поведении нет смысла, потому что… Он бросал для тебя клубок?
    — Да.
    Махавира рассмеялся:
    — Интересно, что произойдет с теми мельчайшими частицами нити, которые отделяются друг от друга, когда клубок разматывается? Подозреваю, некоторые из них сольются в целое, как ты думаешь?
    — Понятия не имею. Расскажи мне о конце цикла мироздания.
    — О чем тут рассказывать? Он кончается…
    — Чтобы начаться снова?
    — Да.
    — Но когда начался первый цикл? И почему они продолжаются?
    Махавира пожал плечами:
    — То, что не имеет конца, не имеет и начала.
    — А этот… колоссальный человек? Откуда он взялся? Кто его создал?
    — Его никто не создавал, потому что он уже был, и все сущее есть его часть, всегда.
    — А время…
    — Времени не существует. — Махавира улыбнулся. — Если тебе трудно это понять, — он взглянул на дравида Караку, — представь время как змею, заглатывающую свой хвост.
    — Время — это кольцо?
    — Время — кольцо. У него нет начала. У него нет конца.
    Тут Махавира наклонил голову, и аудиенция закончилась. Встав, чтобы уйти, я заметил, что на обнаженном плече Махавиры примостился москит. Махавира не шевельнулся, пока тот пил его кровь.
    Один из монахов уговорил нас осмотреть приют для больных и покалеченных животных. Их держали в нескольких развалюхах рядом и заботливо ухаживали. Никогда ни до того, ни после я не встречал такого зловония, воя, мычания.
    — Вы так же ухаживаете и за людьми? — спросил я, зажав нос.
    — Некоторые да, но не мы. Мы помогаем истинно беспомощным. Посмотрите на эту разрывающую сердце корову! Мы нашли ее…
    Но мы с Каракой поспешили прочь.
    Позднее в тот же день я встретился с одним из самых видных городских купцов. Хотя торговцы считаются ниже воинов и брахманов, купцы контролируют большую часть всех индийских богатств, и часто представители высших каст ищут их расположения.
    Я бы назвал имя этого человека, да забыл его. Довольно любопытно, что он переписывался с вездесущими «Эгиби и сыновьями», вавилонскими ростовщиками. Несколько лет он пытался наладить с ними обмен караванами.
    — Караваны — основа процветания.
    Он произнес это так, словно цитировал религиозный текст. Когда я сообщил ему о желании Великого Царя ввозить в Персию железо из Магадхи, он сказал, что может оказаться полезным. По его словам, у него было много торговых партнеров в Раджагрихе. Мне следовало связаться с ними. Некоторые оказались ростовщиками, имеющими дело с деньгами.
    Вообще-то индийцы мало чеканят монету. Они или торгуют посредством обмена, или используют грубо отбитые куски серебра, иногда меди, определенного веса. Весьма любопытно, что они совсем не чеканят золотых монет, хотя наши персидские дарики ценят высоко. И тем не менее индийцы производят немало золота, которое добывают для них гигантские муравьи. Хотя мне показалось странным, что эти высокоцивилизованные и древние страны так примитивны в отношении денег, их кредитная система произвела на меня большое впечатление.
    Из-за воров и грабителей индийцы редко путешествуют с сундуками золота или других драгоценностей. Вместо этого они у себя в городе отдают свои ценности какому-нибудь купцу, пользующемуся хорошей репутацией, а тот дает им письменное подтверждение, что товары определенной стоимости оставлены у него, и просит своих друзей-купцов в шестнадцати странах обеспечить владельца данного документа деньгами или товарами взамен денег или товаров, переданных ему. Путешественники охотно идут на такую сделку. Еще бы! Ведь деньги не только сохраняются, но дающий получает до восемнадцати процентов прибыли. А купец, берущий ваши ценности, платит вам и сам получает хороший процент за собственные вложения ваших денег.
    Система надежна, удобна и очень эффективна. В самом деле, за время моего посольства доходы мои оказались даже выше расходов. Несколько лет назад я попробовал ввести такую же кредитную систему в Персии, но она вряд ли приживется. Персы честны и недоверчивы одновременно — не лучшие качества для предпринимательства.
    Во время моей беседы с купцами в комнату вошла пожилая служанка с кувшином воды.
    — Простите, я должен принести одну из пяти жертв, — сказал хозяин.
    Он зашел в нишу, где на изящной изразцовой полочке располагалось в ряд множество грубо вылепленных глиняных фигурок. Полив пол перед ними, он прошептал несколько молитв и передал кувшин служанке, которая тихо удалилась.
    — Это молитва моим предкам. Каждый день мы должны выполнять то, что называется пятью великими жертвами. Первая — Брахме, мировому духу. Мы читаем ему части из Вед. Потом мы совершаем возлияние водой в честь предков, а в честь богов поливаем священный огонь буйволиным маслом — ги. Потом разбрасываем зерно для птиц, зверей и духов. И наконец, воздаем честь человеку, оказывая гостеприимство чужестранцу. — Он низко поклонился мне. — Только что я имел честь выполнить две жертвы одновременно.
    Я процитировал ему описание сходного арийского обычая еще дозороастровых времен.
    Затем мой новый знакомый спросил, как персы обучают свою молодежь. Особенно его заинтересовала придворная система образования, введенная Киром.
    — У наших царей то же самое, — сказал он. — Но мы очень ленивы. Наверное, из-за жары и дождей. Наша каста воинов обучается стрельбе из лука, и некоторые из них в самом деле умеют воевать. Но только воевать. Если кто-то выучит хоть немного из Вед, его считают высокообразованным. А я думаю, что мы, купцы, образованнее всех. Конечно, брахманы знают тысячи и тысячи строк из Вед, но они редко разбираются в вещах, которым мы придаем большое значение, например в математике, астрономии, знании языка. Нас очень занимает природа языка. На севере, в Таксиле, персидский язык стали изучать задолго до того, как Дарий завладел рекой Инд. Нас всегда околдовывали слова, разделяющие и связывающие людей. Сам я здесь, в Варанаси, помогаю местной школе, где изучают шесть метафизических учений и тайны календаря.
    Хотя меня ошеломила запутанность индийского образования, я согласился до отъезда в Раджагриху встретиться со школьниками.
    — Они с почтением и вниманием выслушают персидского посла, — заверил меня купец.
    Школа занимала несколько комнат в старом здании сразу за базаром, где продавали изделия из металла. Доносившийся перестук молотков по меди не улучшил моей лекции, но ученики в самом деле слушали со вниманием. Большинство из них были светлокожими, некоторые относились к касте воинов, остальные — к торговцам. Брахманов не было.
    Демокрит интересуется, как я определил, кто к какой касте принадлежал. А вот как: когда индийский мальчик взрослеет для так называемого второго, арийского, рождения, ему вручают шнурок из трех перевитых нитей, и человек носит его на груди всю жизнь, через левое плечо под правой рукой. У воинов шнурок хлопковый, у жрецов пеньковый, у торговцев шерстяной. У нас в Персии существует схожий ритуал инициации, но без внешних признаков касты.
    Я сидел на стуле позади учителя, который хоть и принадлежал к касте торговцев, но был очень религиозен.
    — Я последователь Гаутамы, — торжественно объявил он мне при встрече. — Мы зовем его просветленным, или Буддой.
    Ученики показались мне любознательными, вежливыми, застенчивыми. Их очень интересовала география. Где именно находится Персия? Сколько семей живет в Сузах? Индийцы измеряют население не количеством свободных граждан, а числом домашних хозяйств. В то время в Варанаси жило сорок тысяч семей, или около двухсот тысяч человек, не считая иностранцев и местных неарийцев.
    Я немного рассказал о Мудром Господе. Мальчики, похоже, заинтересовались. Я повторил рассказ в суровом стиле, характерном для проповедей моего деда. Поскольку индийцы признают всех богов, им оказалось легко принять и идею единого бога. Они даже допускают такую возможность, что никакого творца не было вообще, а арийские боги суть природные силы сверхчеловеческих существ, которые угаснут, когда цикл творения должным образом завершится и, как они считают, начнется новый цикл.
    Я понимаю, что этот недостаток определенности в божестве и привел к внезапному расцвету такого множества теорий о сотворении мира. Сначала я безнадежно запутался. Меня воспитывали в вере, что Мудрый Господь заключает в себе все, и я был готов в споре уничтожить любого, кто отрицает истину, как ее понимал Зороастр. Но никто из индийцев ее не отрицал. Все признавали Ахурамазду Мудрым Господом. Они даже признавали, что их собственные божества Варуна, Митра, Рудра для нас демоны.
    — Все развивается, все изменяется, — сказал молодой учитель, когда урок закончился.
    Он уговорил меня посетить за городом Олений парк. Друг купца предоставил нам колесницу с четверкой лошадей, и мы с комфортом проехали по Варанаси. Как многие очень древние города, он тоже застраивался без всякого плана, и я не встретил ни одной прямой улицы. Город как бы жмется к реке. Многие дома имеют четыре, а то и пять этажей и вот-вот рухнут. День и ночь в узких извилистых улочках толкутся люди, скот, повозки, слоны. Никаких храмов или общественных зданий, представляющих хоть какой-то интерес, я в Варанаси не увидел. Резиденция наместника — это простой дом, чуть побольше соседних. Храмы маленькие, закоптелые, и в них воняет ги.
    В Оленьем парке, насколько я мог судить, никаких оленей не водилось. Это просто прекрасный, буйно заросший зеленью парк, полный необычных цветов и еще более необычных деревьев. Простые люди могут пользоваться парком в свое удовольствие, что они и делают. Люди сидят под деревьями, едят, играют, слушают профессиональных рассказчиков, а порой и мудрецов.
    Благодаря четырем месяцам дождей парк зеленеет так ярко, что у меня заслезились глаза. Подозреваю, с тех пор мои глаза каким-то образом сохранили повышенную чувствительность, что и привело меня к слепоте.
    — Вот здесь сидел Гаутама, когда впервые пришел в Варанаси.
    Молодой учитель показал мне ничем не примечательное дерево, отличающееся от остальных только тем, что никто к нему не подходил, разве что поглазеть, как мы.
    — Кто? — Признаться, я уже успел забыть имя, услышанное часом раньше.
    — Гаутама. Мы называем его Будда.
    — Ах да! Ваш учитель.
    — Да, наш учитель. — Мой собеседник придерживался сухих фактов. — Под этим деревом ботхи он достиг просветления. И стал Буддой.
    Я слушал меньше чем вполуха. Сиддхартха Гаутама со своим просветлением не вызвал у меня интереса. Но я заинтересовался тем фактом, что царь Бимбисара — буддист, и, помнится, подумал: ага, это такой же буддист, как Дарий — зороастриец. Цари всегда следуют популярной религии.
    Прощаясь с молодым человеком, я сказал ему, что отправляюсь в Раджагриху.
    — Значит, вы идете по стопам Будды, — совершенно серьезно ответил он. — Когда дожди кончились, Будда покинул этот парк и отправился на восток, в Раджагриху, как и вы. И его принял царь Бимбисара, как примет вас.
    — Но на этом сходство и заканчивается.
    — Или начинается. Кто знает, когда и как придет просветление?
    Этот вопрос остался без ответа. Как и греки, индийцы более горазды задавать вопросы, чем отвечать на них.

4

    Пышной процессией персидское посольство выехало из Варанаси. Обычно путешественники спускаются по Гангу на лодках до Паталипутры, где высаживаются и продолжают путь по суше до Раджагрихи. Но поскольку воды Ганга все еще не вошли в свое русло, Варшакара уговорил нас ехать на слонах.
    Через день или два качки, сравнимой разве что с морской болезнью, не только привыкаешь к такому виду передвижения, но и начинаешь любить само животное. Не удивлюсь, если выяснится, что слоны умнее людей. В конце концов, голова у них больше нашей, а то, что они не говорят, можно отнести к их достоинствам.
    Когда у нас прохладная осень, у жителей Гангской равнины жаркий и изобилующий бурями сезон. Но вот дожди постепенно утихают, влажный воздух прямо-таки загустевает от жары, и чувствуешь себя так, будто плаваешь в воде. Странные, покрытые перьями деревья напоминают морской папоротник, а ярко расцвеченные птицы мелькают средь их ветвей, как рыбы.
    Дорога в Раджагриху никуда не годится. Когда я поделился этим наблюдением с Варшакарой, он удивился:
    — Это одна из лучших дорог, досточтимый посол, — и засмеялся, чуть не забрызгав меня красной слюной. — Будь дороги лучше, каждый день по ним на нас шли бы войска.
    Загадочная фраза, если не сказать больше. Коль Магадха — самая мощная держава в Индии, никакое войско не посмеет напасть на нее. Если только этот царедворец не хотел польстить Дарию. Хотя часто я с трудом понимал, что он говорит, сам Варшакара не представлял для меня загадки. Это был безжалостный человек с непомерным честолюбием, способный на все ради усиления Магадан. Он бы пошел и… Впрочем, всему свой черед.
    На меня произвело большое впечатление богатство так называемой Великой равнины. Ежегодно там собирают два урожая: один зимой, в еще довольно сносное время года, а второй — во время летнего солнцестояния. Сразу после летней страды сажают рис и просо, и засеянные поля показались мне желто-зелеными коврами, покрывающими плоскую равнину. Народу здесь не требуется особых усилий, чтобы прокормить себя. По сути дела, если бы не стояло задачи кормить еще и большие города, индийские крестьяне могли бы не работать. Плоды и орехи, домашняя птица, тысячи видов речной рыбы в состоянии обеспечить самое разнообразное питание.
    Но города требуют развития сельского хозяйства. В итоге многочисленные стада арийских завоевателей намеренно сокращаются, поскольку пастбища превращают в поля, и многие спорят о переменах в жизни народа.
    — Что такое арий без коровы? — вопрошают брахманы и, разумеется, не ждут ответа.
    Сразу за лесами и джунглями на востоке от Варанаси появляется множество деревень. Каждое поселение огорожено шатким частоколом — не для отражения вражеского войска, а для защиты скота и детей от тигров и прочих хищников. В центре каждого из этих разбросанных поселков располагается постоялый двор, где путники могут бесплатно переночевать на полу и почти бесплатно пообедать.
    Я удивился, узнав, что большинство индийских крестьян — свободные и в каждой деревне есть свой выборный совет. Им, конечно, приходится платить подати всякому, кто окажется их владыкой, но кое-что и остается. Без сомнения, это объясняет высокую продуктивность индийской деревни. Ведь каждый землевладелец в мире знает: наемный работник или раб производит ровно половину того, что снимает свободный человек со своей земли, которую возделывает сам. Очевидно, индийская сельскохозяйственная система — древний, первобытный пережиток.
    Дорога из Варанаси в Раджагриху заняла две недели. Мы ехали медленно. Если бы не дневная жара, путешествие было бы вполне приятным. Каждую ночь для меня и Варшакары разбивали шатры, а остальные ночевали на постоялых дворах в ближайшей деревне или прямо под открытым небом.
    Каждый вечер я окуривал свой шатер едким дымом, чтобы отогнать насекомых, пьющих кровь у спящих. И еще одна проблема — индийские змеи. Их не прогонишь ни дымом, ни заклинаниями, и Варшакара дал мне маленького пушистого зверька, пожирающего змей. Таких зверьков называют мангустами. Если посадить мангусту на цепь у кровати, ни одна змея не нарушит твой сон.
    Вечера стояли тихие. Мы с Каракой записывали все увиденное и услышанное за день. Мы также следили за составлением карт, поскольку карта Сцилакса оказалась столь же неточной в отношении внутренней части Индии, сколь точна она была для побережья. Потом, когда устанавливали шатры, я обычно ужинал с Варшакарой. Он так же интересовал меня, как и я его. Мы неизбежно много лгали друг другу, но я выловил и много полезных сведений об экзотическом мире, в котором оказался. Мы полулежали на диванах — это нечто вроде греческого ложа, но обшито материей, и сверху лежат подушки. У каждого дивана обязательно плевательница — индийцы постоянно жуют какие-нибудь наркотические листья.
    Индийская кухня имеет сходство с лидийской. Широко используется шафран и острая смесь из пряностей под названием кэрри. Для жарки обильно используют ги, которое долго не портится даже в жару. В конце концов я все же привык к нему. Что не поджарено на ги, то им пропитано. Я предпочитал постное масло, которое сами индийцы употребляют мало. Сделанное из зерна, называемого симсим, оно легче, чем ги, а по вкусу не хуже. Для индийцев симсимовое масло — то же, что оливковое для афинян.
    Но на царском столе или на столе какого-нибудь богача может быть только ги, и поскольку я упорно ел все, чем меня кормили, то в первый и единственный раз в жизни разжирел, как евнух. Кстати, полнота в Индии — предмет восхищения как в женщинах, так и в мужчинах. Женщина не может быть слишком толстой, но шароподобный монарх считается блаженным и снискавшим благословение богов.
    Сам Варшакара, правда, ел весьма умеренно. Но с другой стороны, он слишком много потреблял крепкого напитка, получаемого выпариванием сахарного тростника. Я тоже полюбил его. Но оба мы следили, чтобы не напиваться в присутствии друг друга. Варшакара ко мне относился так же подозрительно, как и я к нему. Мы непомерно, в индийской манере, льстили друг другу, и каждый ждал от другого какой-либо ошибки, но так и не дождался.
    Помню одну беседу в шатре, когда после излишне сытного ужина мы продолжали пить вино из сахарного тростника, которое девушка-служанка наливала нам в глиняные чашки. Я совсем осоловел, как и Варшакара, но, помнится, спросил:
    — И долго еще лошади гулять?
    — До весны. Еще пять-шесть месяцев. У вас в Персии есть такой обычай?
    — Нет. Но лошадь высоко почитается нашими царями. Раз в год жрецы приносят в жертву коня у гробницы Великого Царя Кира.
    Индийское жертвование коня произвело на меня неизгладимое впечатление. Прежде всего, я был поражен той баснословной странностью, с какой могла быть развязана война — всего лишь из-за того, что лошадь решила попастись на лугах соседней страны. Разумеется, я слышал эти нескончаемые стихи слепого Гомера, уверяющего нас, что некогда греки напали на Трою — нынешний Сигей в нашей части мира — только из-за того, что жена греческого вождя сбежала с троянским юношей. Для тех, кто знает греков, совершенно ясно, что греки всегда хотели контролировать вход в Черное море и богатые черноморские земли. А для этого нужно сначала завоевать Трою, или Сигей. Сейчас это мечта Перикла. Желаю ему удачи. Он очень в ней нуждается. И сбеги жена Перикла с сыном старика Гиппия, владетеля Сигея, для греков нашелся бы неплохой повод начать войну, и ты, Демокрит, мог бы воспеть это в стихах.
    Мы, персы, искреннее других народов. Мы открыто признаем, что строим империю, чтобы стать богаче и сильнее. Кроме того, не покори мы соседей, они бы покорили нас. Так уж повелось в мире. Несомненно, так было принято и у воспетых Гомером арийских племен и так же индийские брахманы воспевают героев своего арийского прошлого. Кстати, в Ведах есть повествование о молодом царе по имени Рама — длиннейший из когда-либо написанных гимнов. Мне говорили, что образованному брахману нужно не менее десяти лет, чтобы выучить все строчки. Думаю, день-два послушав этот гимн, каждый скажет — и будет не так уж неправ, — что это повествование еще скучнее гомеровского. Для меня в обеих этих арийских историях единственно интересным представляется то, что боги там предстают просто как сверхгерои. Арийские боги — те же самые мужчины и женщины, только бессмертные; у них тот же чрезмерный аппетит, которому они слишком потворствуют — обычно за счет людей.
    Демокрит говорит, что образованные греки никогда не воспринимали гомеровских богов всерьез. Возможно. Но огромный храм Афины, строящийся сейчас в Акрополе у нас за спиной, — чрезвычайно дорогой памятник богине, и, несомненно, ее воспринимает всерьез не только народ, но и правители города, названного в ее честь. И до сих пор в Афинах считается смертельным преступлением глумиться над гомеровскими богами или отрицать их существование, по крайней мере публично.
    Индийцы в те времена были — а может быть, и остались теперь — мудрее греков. Для них боги просто существуют или не существуют, в зависимости от вашего взгляда на них. Понятие кощунства совершенно чуждо индийскому уму. Арийские цари не только находят удовольствие в беседах с атеистами, открыто глумящимися над богами арийских племен, но ни одному арийскому правителю и в голову не придет запретить доарийских местных богов, которым поклоняются в деревнях.
    Усилия моего деда превратить арийских богов в демонов поразили индийских ариев не так, как обвинения в кощунстве и упражнения в бессмыслице. Идея о Мудром Господе под именем Брахмы или Варуны и так широко распространена. Так зачем же, спрашивали меня индийцы, отрицать меньших богов? Я повторил Зороастровы заветы: каждый должен очиститься, отринуть демонов, обратить всех к истине. Но сам я никого не обратил. Правда, у меня была дипломатическая миссия.
    Варшакара не знал, когда, как и с чего началась традиция жертвования коня.
    — Она очень древняя. Очень священная. По сути дела, после коронации это самый значительный ритуал в жизни царя.
    — Потому что добавляет царству новые территории?
    Варшакара кивнул:
    — Что может быть лучшим свидетельством благоволения небес? Если бы конь вошел в Варанаси, наш царь приобрел бы истинную славу. Но… — Он вздохнул.
    — Не хочу показаться непочтительным к богам, почтеннейший Варшакара, — крепкое вино несколько развязало мне язык, — но те воины, что сопровождают жеребца… не могут ли они предопределить его путь?
    Варшакара улыбнулся, и его окрашенные бетелем зубы показались кровавыми.
    — Малейший намек, что коня может направить что-либо кроме судьбы, совершенно недопустим и нечестив… Но отчасти это верно. Коня можно тихонько направлять, однако до известного предела. Поскольку лошади боятся городов, мы обычно поощряем коня обходить вокруг города. Это нас вполне устраивает. Контролируя периметр, получаешь и сам город. Естественно, нашим воинам приходится одержать победу над местными, но это для нас не представляет труда. Кошала распадается, и мы бы с легкостью… Но конь свернул на юг. Единственная надежда, что он повернет на северо-восток, к Гангу, к республикам на другом берегу. Вот откуда идет угроза.
    — Республики?
    Варшакара снова показал свои красные зубы, но это была уже не улыбка.
    — Есть девять республик. От Шакья в северных горах до Личчхави, что сразу за Гангом от Магадан. Все девять заключили союз и люто ненавидят Магадху.
    — Как же девять маленьких республик могут угрожать великому царству?
    — В этот самый момент они собираются в федерацию, которая мощью не уступит Магадхе. В прошлом году они избрали верховную сангху.
    Полагаю, лучшим переводом этого слова будет «собрание». Но в то время как Афинское народное собрание открыто и для простолюдинов, и для знати, сангха индийских республик состоит из представителей от каждой из девяти стран. Как выяснилось, лишь пять республик объединились в федерацию, пять самых близких к Магадхе, вот это-то и напугало царя Бимбисару и его распорядителя двора Варшакару. Основания у них для этого были. Эти республики относились к Магадхе так же, как ионийские греческие города к Персии. Единственное различие: во времена Дария города эти были не республиками, а тираниями.
    И все равно аналогия мне показалась уместной, и я привел ее:
    — Из нашего опыта известно, что никакая республика не устоит против популярной монархии. Взять хотя бы греков…
    С таким же успехом я мог говорить о жителях Луны. Варшакара имел смутное представление, где находится Персия, кое-что слышал о Вавилоне и Египте, запад же для него просто не существовал.
    Я попытался объяснить ему, что не найдется двух греков, которые могли бы долго вместе проводить общую политику, в итоге их либо побеждает дисциплинированное войско извне, либо они становятся жертвами внутренней распри между демократическими партиями.
    Варшакара понял достаточно, чтобы прояснить, что именно они в Индии понимают под республикой.
    — Этими странами правит не народное собрание. Собрания исчезли задолго до нашего прихода. Нет, этими республиками правят советы, собранные из глав знатных фамилий. То, что мы зовем республиками, на самом деле… — Он употребил индийское слово, означающее олигархию.
    Позднее я узнал, что упомянутые им древние собрания племен имели не доарийские корни; напротив, они являлись в большой степени частью исконно арийской племенной системы, когда на свободном собрании избирали вождей. Но такие собрания постепенно сошли на нет, как это происходит повсюду, и место их заняла наследственная монархия, опять же как везде.
    — Верно, нам нечего бояться никакой из республик. Но федерация республик представляет серьезную опасность. По сути дела, лишь Ганг отделяет нас от их южных пределов.
    — А Кошала?
    Хотя мои знания индийской географии никогда не отличались полнотой, тогда я уже имел в голове картину той части света, и эта картина во многом соответствовала действительности. На севере стояли высокие горы. Наверное, они оказались бы высочайшими в мире, измерь кто-нибудь их и все остальные горы на этой необъятной земле. Гималаи, несомненно, впечатляют, особенно когда видишь их из низкой долины Ганга. На этих горах обитают арийские боги и, что еще важнее, там берет начало Ганг. У подножия Гималаев расположились девять маленьких республик. Они лежат на плодородной равнине между рекой Рапти на западе и лесистыми холмами на востоке. Примерно посредине протекает река Гандак, приток Ганга, служащего северной границей Магадхи. Самые важные торговые пути начинаются из восточного порта Тамралинта, идут через эти республики в Таксилу и дальше в Персию. Магадха всегда домогалась контроля над этими путями.
    К западу от республик располагалась Кошала, невероятно богатая и населенная страна. К несчастью, царь Пасенади был слабым монархом и не умел поддержать порядок. Он не мог даже собрать дань со многих своих городов, потому что главы их часто против него восставали. И тем не менее в то время и арии, и дравиды соглашались, что в мире нет города, сравнимого со Шравасти, столицей Кошалы. Благодаря накопленным в прошлом богатствам и высокой культуре царя Пасенади, Шравасти был великолепен, в чем я убедился лично. На некоторое время он стал для меня домом. Там живут мои сыновья, если они живы.
    — Кошала представляет для нас опасность. — Для Варшакары весь мир представлял опасность. — Естественно, мы проводим политику поддержки этого царства против федерации. Но в конечном итоге искусство государственного мужа — это искусство концентрических колец: даже в отношениях между суверенными государствами индийцы придумали замысловатые законы. Сосед всегда враг. Это в природе вещей. Поэтому нужно искать союз со страной, граничащей с соседом. Это следующее концентрическое кольцо. Так мы смотрим на Гандхару…
    — И на Персию.
    — И на Персию. — На мгновение он показал мне свои красные зубы. — У нас повсюду есть агенты и доброжелатели. Но федерация гораздо хитрее нас. В Магадхе нет уголка, куда бы не пробрались их люди.
    — Шпионы?
    — Хуже. Хуже! Впрочем, вы сами знаете. Вы же сами говорили с ними, господин посол.
    Сердце мое неровно забилось.
    — Мне еще только предстоит провести очень непростые переговоры с врагом Магадхи, почтенный Варшакара.
    — О, я уверен, вы не знали, с кем говорите. Но тем не менее говорили с нашими врагами. И они куда опаснее шпионов, потому что ослабляют нас вредными идеями, как уже ослабили Кошалу.
    Я начал понимать.
    — Вы имеете в виду джайнов?
    — И буддистов. И последователей Госалы. Господин посол заметил, что так называемый Махавира и так называемый Будда — не арии? И хуже того, они пришли из республик.
    — Но я думал, ваш царь покровительствует Будде…
    Варшакара высморкался двумя пальцами. Вообще-то, индийцы в своих манерах почти столь же деликатны, как и мы, но вот сморкаются и мочатся прилюдно.
    — О, наша политика — позволять этим людям свободно приходить и уходить, но мы не спускаем с них глаз, и очень скоро, надеюсь, наш царь поймет, что это враги Магадхи.
    Я представил Госалу с его нитью, Махавиру, отстраненного от окружающего мира.
    — Не могу представить себе, что этим… аскетам есть какое-то дело до возвышения или падения царств.
    — Они притворяются. Не будь джайнов, еще вчера Варанаси был бы нашим городом.
    Жевание бетеля в конце концов ослабляет ум, как и хаома. Если хаому пить слишком часто, она стирает барьер между сном и явью. Вот почему Зороастр наложил строгие ограничения на употребление священного напитка. Жевание бетеля в конечном итоге производит такой же эффект, и в тот вечер я решил, что Варшакара опаснейшим образом повредился в уме. Я говорю опаснейшим, потому что, несмотря на искаженное видение реальности, мысли свои он продолжал излагать вполне разумно.
    — Когда конь вошел в Олений парк, то направился — совершенно добровольно — прямо к городским воротам. Я знаю. Там были мои осведомители. И вдруг из ворот выбежали два небесно одетых джайна. Конь испугался. И убежал в другую сторону.
    — Вы не допускаете, что их появление было простым совпадением?
    — Совпадением? Нет! Федерация не хочет, чтобы Варанаси оказался в наших руках. А Махавира родился в столице республики Личчхави. Но ничего, все не так плохо. Например, теперь мы имеем новый и драгоценный союз с Персией.
    Мы выпили за союз.
    Я надеялся, что осведомители Варшакары не доложили ему, как тщательно географы в моей свите снимают карту долины Ганга. Я думал только о завоевании Индии. Мне снились коровы! Персидское войско вошло в Таксилу. Опираясь на эту северную базу, войска могут обрушиться на равнину. Кошала, вероятно, не окажет сопротивления, но Магадха будет сражаться. Мы столкнемся с грозными, закованными в броню слонами. Не внесут ли они паники в ряды персидской конницы? Не важно, я был уверен, что Дарий все равно победит. Он всегда побеждает.
    Пока мы говорили о шпионах и угрожающих Магадхе врагах, я гадал, сознает ли Варшакара, что я и есть главный шпион опаснейшего врага. Думаю, сознавал. Он был далеко не дурак.

    Испокон веков в Раджагрихе, в нескольких десятках миль к югу от Ганга, было поселение. Этому способствовали пять холмов, превращающих место в естественную крепость. Но в начале царствования Бимбисары город начал распространяться на равнину, и царь построил массивную стену из грубо обтесанного камня, чтобы защитить не только народ, но и сельские угодья, сады, парки, озера. И теперь в случае осады в городе всегда хватит воды и продовольствия. Сначала это меня обеспокоило, но потом Карака подсказал, что столицы всегда сдаются, оказавшись отрезанными от остальной страны, как голова от тела.
    Когда мы подъехали к Раджагрихе, солнце садилось, и в полумраке стены с неуклюжими башнями казались скалами, разбросанными через неравные интервалы. Индия очень богата лесом и глиной, поэтому в этой стране мало искусных каменщиков. Важнейшие сооружения строят из дерева или дерева и кирпича.
    Когда мы въехали в город, небо было усеяно звездами. В нашу честь затрубили в морские раковины, вокруг столпился народ, как всегда, чтобы поглазеть на гостей, не говоря уже о слонах.
    Построенный Бимбисарой город имел ту же прямоугольную планировку, какой я восхищался в Вавилоне и в заброшенном хараппском городе. Длинные прямые улицы идут параллельно, каждая начинается от городских ворот, а кончается на центральной площади, над которой возвышается огромное здание, сюда путешественников за плату пускают переночевать и поесть.
    Сразу за новым городом возвышаются пять холмов-стражей и начинается старый город — путаница узких улочек, — как в Сардах и Сузах.
    Мы с сопровождавшим меня архитектором часто спорили, имели ли первые города такие прямые, пересекающиеся под прямым углом улицы. Он считал, что первые города были просто разросшимися деревнями, как Сарды, Сузы, Экбатана или Варанаси. Потом города разрушались, большие проспекты теряли свою прямизну, и между новыми улицами появлялись извилистые переулки, огибающие старинные развалины. Ответа мы не узнаем никогда.
    Новая часть Раджагрихи впечатляет. Есть даже пятиэтажные дома, и построены они прочно. Царь установил множество стандартов для постройки домов, и они строго соблюдаются. Вообще, царя слушаются беспрекословно, потому что, благодаря Варшакаре, секретные службы развиты здесь как нигде. Нет ничего, о чем бы царь не знал. А если не царь, то распорядитель двора.
    Восседая на слоне, я имел возможность заглядывать в окна вторых этажей, где из-за резных решеток женщины могут наблюдать за городской жизнью, сами оставаясь невидимыми. На многих крышах возвышались очаровательные воздушные беседки, где владельцы домов спят жаркими ночами.
    Под многими окнами на верхних этажах есть балконы, заставленные горшками с цветами. Когда мы проезжали мимо, мужчины и женщины бросали нам под ноги цветы. Все были внешне доброжелательны.
    Воздух был пропитан запахами, которые теперь всегда напоминают мне об Индии: жасмин, прогорклое ги, сандаловое дерево и, конечно, запах гнили, нет, это не гниение человеческого тела, это гниет город. У деревянных домов короткий срок и там, где дожди редкость, а в Индии обычно потоками хлещут ливни.
    Царский дворец стоит посреди большой немощеной площади, где нет никаких статуй или памятников, — наверное, потому, что город совсем новый. Довольно любопытно, что в Раджагрихе нет ни одной аркады. В климате, где всегда либо мокнешь под дождем, либо жаришься на солнце, аркады, казалось бы, необходимы, но в Магадхе их не знают. Местные жители довольствуются ярко расцвеченными навесами по бокам улиц или совершают свои сделки прямо под палящим солнцем. Большинство жителей темнокожие, некоторые черны буквально до синевы.
    Если не считать кирпичного основания, весь четырехэтажный дворец построен из дерева. Но в отличие от дворца в Экбатане, сделанного из однообразного кедра, на постройку изящного строения Бимбисары пошли всевозможные сорта полированного дерева: эбеновое, тиковое, шелковая акация: стены многих комнат покрыты перламутром или пластинами резной слоновой кости. Каждая часть дворца имеет свой характерный аромат — результат тщательно подобранных душистых пород дерева в сочетании с запахом цветов. Благодаря сводчатому потолку во дворце довольно прохладно даже в самые жаркие дни.
    Дворец имеет четыре внутренних дворика. Два из них отведены дамам гарема, одним пользуются придворные. Дворик царя полон деревьев, цветов и фонтанов. Поскольку все выходящие туда окна, кроме окон из царских покоев, запечатаны, никто не может подглядывать за царем, когда он гуляет по саду. По крайней мере, так задумано. Вскоре я понял, что секретная служба устроила множество слуховых отверстий и постоянно следит за царем, чьими глазами она должна была бы быть. Я никогда не видывал двора, более опутанного интригами, а я ведь служил в Сузах Ксерксу до самой его кончины.
    Нас с Каракой поселили на третьем этаже дворца, в так называемых комнатах принцев. Это большая честь, — во всяком случае, все без устали напоминали нам об этом. Наши апартаменты состояли из шести комнат с видом на придворный сад с одной стороны и городскую площадь — с другой. Остальное посольство расположилось в близлежащих домах.
    Меня предупредили, что страна кишит шпионами и каждое слово может быть подслушано. Никто не допускал мысли, что те, кто подслушивает, не знают персидского. Между тем мне предстояло определить истинный военный потенциал Магадхи. Я говорю истинный, потому что еще не встречал страны, которая не искажала бы представления о своей мощи и богатстве, что в свой срок приводит государство к краху, поскольку оно обманывает само себя.
    В Афинах и дня не проходит, чтобы мне не рассказали, будто две или три тысячи — или сотни? — греков разбили персидское войско и флот числом в два или три миллиона воинов. Греки так искажают эти войны, что уже сами запутались. Все было не так. Не умеешь считать — не ходи на рынок, и на войну тоже.

5

    Должен сказать, никогда я не видел столько наготы, как в Индии. Но в отличие от греков индийцы обнажаются не для того, чтобы возбуждать друг друга, а просто потому, что живут в жаркой стране. У них существует два вида одежды. И мужчины, и женщины носят нечто вроде юбки, подпоясанной причудливым ремнем или кушаком, а также накидку, завязанную или заколотую у шеи. Придворные наряды отличаются от обычных лишь более дорогой материей.
    Придворные дамы не считают зазорным выставлять напоказ высшему свету груди с раскрашенными сосками, выщипанные подмышки, пупки, украшенные драгоценными камнями. Не слишком толстые дамы бывают необычайно красивы. У них очень хорошая кожа, особенно когда чуть раскраснеется от ароматной помады.
    И мужчины, и женщины раскрашивают лицо. Глаза аккуратно обводят на индийский манер. Став Великим Царем, Кир тоже принял такой обычай, и его продолжают придерживаться все Великие Цари и их придворные. По теории Кира, персы должны как можно более походить на богов, особенно показываясь перед подданными из других стран. К счастью, персы выше и мускулистее других народов и поэтому с накрашенными глазами и нарумяненными щеками в самом деле выглядят роскошно, как изображения богов-воителей.
    Индийские мужчины и женщины красят также губы веществом, называемым лак, в рубиново-красный цвет. Несомненно, косметика украшает всех, но очень утомительно носить ее и удалять. При индийском дворе мне приходилось краситься — или давать себя раскрашивать — два раза в день. Как любому персу моего поколения, такое внимание к собственной внешности казалось мне смешным и недостойным мужчины, да и утомительным. Тем не менее в этом есть какая-то томная привлекательность: тебя купают и умащают хорошенькие девушки, а потом важный старик особым раствором промывает тебе глаза, подцвечивает бороду и делится последними сплетнями. Между прочим, индийцы отращивают лишь клочок волос на подбородке, на щеках у них волосы не растут.
    На следующий день после моего обустройства во дворце я был приглашен царем Бимбисарой. В длинном высоком зале собралось несколько сот придворных. Решетки в верхних окнах были столь частыми, что солнечные лучи с трудом пробивались сквозь них и мелкими брызгами падали на бледно-зеленые плитки пола.
    В дверях тронного зала меня встретил Варшакара. На нем был алый тюрбан и полупрозрачная накидка, поддерживаемая ниткой необработанных рубинов. Как и у многих жирных индийских придворных, грудь его напоминала женскую. Подобно многим индийцам, он казался выше благодаря туфлям на высокой платформе.
    Очевидно, Варшакара предпринял все, чтобы произвести на меня впечатление. Но после двора Ахеменидов магадханский двор выглядел по меньшей мере провинциальным. Мне он напомнил Сарды.
    Распорядитель двора держал в руке трость из слоновой кости. Он произнес короткую речь для меня и моей свиты из семи человек. Я произнес такую же короткую ответную речь. Затем Варшакара подвел нас к высокому трону из слоновой кости, где, скрестив ноги, восседал Бимбисара, царь магадханский. Над его золотым тюрбаном возвышался балдахин из страусовых перьев.
    Старая царица сидела на табурете слева от царя. В отличие от персидских и афинских женщин индийские дамы свободны — в известных пределах — ходить куда им вздумается. Например, индийская женщина может пойти за покупками в сопровождении одной старухи. Но сделать это она должна на рассвете или в сумерках, чтобы лавочник не мог ее хорошо рассмотреть. И в то же время — парадоксально! — она может показаться практически голой перед мужчинами своей касты.
    На голове у старой царицы был причудливый убор из жемчуга, нанизанного на серебряные нити, искусно перевитые с седыми волосами. На ней была мантия из павлиньих перьев. Царица выглядела незаурядной, даже умной женщиной. Некоторое время я принимал ее за индийский вариант Атоссы, ведь она была главной женой Бимбисары и сестрой Пасенади. Но при дворе, где женщины не совсем изолированы и где — что, возможно, еще существеннее — нет евнухов, власть целиком осуществляется самим царем и его советниками. Гарем практически не имеет влияния.
    По правую руку от царя сидел принц Аджаташатру. Наследник трона был несомненно и восхитительно (по индийским понятиям) толст. Лицо у него было как у огромного ребенка, а из трех мягких подбородков пробивался пучок светло-зеленой бородки. Принц все время умильно улыбался. Мочки его ушей оттягивали бриллиантовые серьги, а необъятную талию перехватывал широкий пояс из золотых звеньев. Руки были на удивление мускулисты.
    Царь Бимбисара был старик с длинной фиолетовой бородой. Я никогда не видел его шевелюры — если таковая была, — поскольку никогда не видел его без причудливого тюрбана из золотых нитей — аналога персидского цидариса. Бимбисара был высок и жилист, и можно было догадаться, что в свое время воином он был сильным и грозным.
    Поскольку я представлял собой тень — не важно, сколь слабую тень — Великого Царя, то ниц не простерся. Но колено преклонил. Тем временем мой эскорт открывал сундуки с дарами Бимбисаре от Дария. Там было много среднего размера драгоценных камней и несколько изысканных ковров из Лидии и Мидии.
    Закончив вступительную речь, я передал Варшакаре письмо, написанное индийским евнухом от имени Дария. Произнеся цветистую фразу, распорядитель передал письмо царю; тот даже не взглянул. Мне сказали, что Бимбисара не умеет читать. Но говорил он действительно хорошо, и не на староарийском, каким пользуются при дворе и в храмах, а на современном диалекте.
    — Мы приветствуем в твоем лице нашего брата Дария, деяния которого дошли до нас даже с такого удаления. — Голос Бимбисары звучал грубо, как у командиров конницы. Он говорил прямо и слов не подыскивал. — Мы рады, что он получил наше письмо. Мы рады, что он прислал тебя, святого человека и воина.
    В действительности, будь я индийцем, я бы не принадлежал к касте воинов. Я был бы брахманом. Но я с удовлетворением воспринял причисление к воинам, поскольку, хотя и не без исключения, из этого сословия происходят индийские правители, постоянно соперничающие с номинально высшей кастой — брахманами.
    — Мы покажем тебе все, что ты захочешь увидеть. Мы обменяем наше железо на ваше золото. Мы будем относиться к тебе как к настоящему брату, словно нас разделяет только река, а не целый мир.
    Это был не просто оборот речи.
    Долгий день закончился рядом религиозных жертвоприношений арийским богам, наделенным магической силой и таинственными функциями, а также лишними головами и конечностями.
    Потом нас пригласили в царские апартаменты на пир. Первая перемена блюд совпала с восходом полной луны над высокой черепичной крышей дворца. Луна блестела, как чудесный золотой щит.
    Ужинали мы на просторной веранде, выходящей на царские сады. Это была большая честь, и Варшакара не преминул заметить:
    — Сюда приглашают только членов царской семьи и потомственных министров. Царь в самом деле почитает вашего господина Дария как своего младшего брата.
    Я дипломатично не упомянул о том, что многие из двадцати Дариевых сатрапий богаче и обширнее, чем Магадха. С другой стороны, ни одна из них не имела столько железа или слонов. Признаюсь, я уже видел себя сатрапом шестнадцати индийских царств — и девяти республик тоже! Почему бы нет? Я даже думал, как назвать свою сатрапию. Большая Индия? Гангские земли? Как и все в юности, я мечтал о власти. Я также понимал, что человек, объединивший все эти страны в одну державу, станет соперником Великого Царя. Одним из результатов моего посольства стало то, что Персия теперь не допускает усиления какого-либо одного из индийских государств, иначе оно может поглотить остальные, а в этом Великий Царь не заинтересован. В конце концов, пока Дарий и Ксеркс мечтали о завоевании Востока, в Индии тоже мог появиться император, с завистью поглядывающий на Запад…
    Во время моего посольства Бимбисара был не только самым могущественным царем во всей Индии, он был близок к тому, чтобы стать владыкой всех индийских стран. Через жену он получил во владение значительную часть Кошалы — Каси и надеялся, что жертвование коня оправдает захват древнего города Варанаси. Теперь требовался другой повод.
    Я возлежал на диване напротив Бимбисары. По бокам от него снова расположились жена и наследник. Вместе с мужчинами на ужине присутствовало много дам, и, более того, они спустили — очень непринужденно — верхнюю часть своих одежд. Позже я понял, что искусство публичного раздевания в Индии разработано еще тщательнее, чем искусство наряжаться. Многие из дам нарумянили соски, некоторые причудливо разрисовали живот. Сначала я принял это за татуировки, но оказалось, что рисунки нанесены краской из сандалового дерева. Никогда я не был так шокирован.
    И еще одна несуразность — нам прислуживали женщины. Естественно, для перса странно не видеть евнухов, но до прибытия в Индию я не замечал, насколько привык считать их присутствие само собой разумеющимся.
    Мне поднесли дюжину различных вин, соков, фруктов. Рыба, дичь и овощи сменялись через равные промежутки времени, наводя на мысли о бесконечности. В саду полдюжины музыкантов, сидя в свете полной луны, играли странные заунывные мелодии, изредка невпопад начиная бить в барабан. Как и к греческой, к индийской музыке нужна привычка. Главный инструмент здесь напоминает лидийскую арфу, но имеет десять струн. Распространены также флейты и кимвалы.
    Царственные особы за ужином почти не говорили, разве что отец с сыном обменялись короткими фразами. Царица хранила полное молчание. Ела она очень много, но толстой не была, и я заключил, что царица страдает какой-то тяжелой болезнью. Мое предположение подтвердилось. Карака, впервые ее увидев, заметил то же самое.
    — Она не доживет до следующего сезона дождей, — сказал он доверительно, как врач, не желающий брать ответственность за больного.
    Но царица прожила еще два года.
    Рядом со мной расположилась очень миловидная женщина. На голове у нее красовался убор высотой, наверное, фута в четыре — фантастическое сооружение из волос и драгоценностей. Волосы частично были собственными, частично нет. Она сбросила накидку, и я увидел, что груди у нее разрисованы венками из красных цветов, и, я не мог не отметить, весьма искусно. Это была жена министра войны и мира. Она осторожно начала флирт, несомненно выполняя указание:
    — Мне говорили, что в вашей стране женщин держат взаперти и их никто не видит.
    — Да, никто, кроме мужей и их евнухов.
    — И их кого?
    Я объяснил ей, кто такие евнухи. Было странно видеть, как голая ото лба до пупа женщина краснеет.
    Женщина, как и я, была смущена.
    — Я не уверена, что это может быть подходящей темой для беседы, — сказала она и тут же сменила ее: — Нам позволяется обедать с мужчинами своего сословия. Естественно, женщины в каждой семье имеют собственное жилище, где и пользуются некоторым уединением. В старые времена, конечно же, молодые мужчины и женщины имели возможность видеться когда угодно. Девушки даже сражались. Еще во времена моей бабушки дамы учились поэзии, танцам, музыке. Но теперь только женщинам низших сословий, угождающим прихотям мужчин, разрешается упражняться в шестидесяти четырех искусствах, и это весьма несправедливо. Но вы знаете брахманов…
    — Они предписывают, как жить?
    — Предписывают, как жить, и жить запрещают. Они только тогда будут счастливы, когда последнюю из нас запрут, как монахиню-джайну.
    Как странно — и очаровательно — говорить с умной женщиной и не проституткой. Индийский двор полон женщинами такого сорта, но вне Индии мне довелось встретить только трех действительно умных женщин — Эльпинису, царицу Атоссу и Лаис. Двух последних я узнал благодаря случаю, а воспитывайся я как положено благородному персу, то по достижении семилетнего возраста никогда бы их больше не увидел.
    — А не возникает осложнений с… — Я хотел поговорить о незаконнорожденных, основной причине изоляции женщин. Мужчина должен быть уверен, что его сын действительно от него. Если существуют какие-то сомнения, то собственность, не говоря уж о престоле, может оказаться в опасности. Я перебрал свой небогатый словарный запас в поисках подходящего индийского слова… — с ревностью? Я имею в виду придворных дам, вот так ужинающих с мужчинами.
    Она рассмеялась. Это была веселая молодая женщина.
    — О, мы слишком хорошо знаем друг друга. Кроме того, нас хорошо охраняют. Если в комнатах женщины найдут чужого мужчину, как бы ни был знатен его дом, пусть даже дворец, мужчина будет тут же посажен на кол, чего и заслуживает. Естественно, другие сословия нас не видят, в том числе и брахманы. Мы их глубоко презираем, — добавила она твердо.
    — Они очень образованны, — заметил я как бы между прочим.
    Я понял, что, несмотря на свой экзотический персидский наряд, не произвел на эту женщину большого впечатления. К тому же я весь вспотел. Потом, пока не кончился жаркий сезон, персидский посол одевался по-индийски.
    — Вы женаты? — спросила она.
    — Нет.
    — А это правда, что у вас на Западе принято иметь много жен?
    — Как и у вас.
    — Но у нас не так. В самом деле. Царю, правда, приходится часто жениться из политических соображений, но в нашем сословии редко женятся больше одного раза.
    — Тогда что же за женщины в ваших гаремах?
    — Служанки, рабыни, наложницы. Для нас идеальные отношения между мужчиной и женщиной — это отношения между Рамой и Ситой.
    Она назвала героя и героиню их священной книги. Рама похож на греческого Одиссея, разве что он всегда честен по отношению к другим. Но как Одиссей и Пенелопа, Рама и Сита преданны друг другу, и потому представители индийского правящего класса редко имеют больше одной жены.
    После подачи роскошного молодого павлина, украшенного собственными перьями, царь Бимбисара пригласил меня прогуляться с ним по саду.
    Когда мы спустились с веранды, слуги унесли столы, и все гости перемешались. Было много битой посуды — в Индии я начал привыкать к этому звуку. Слуги здесь столь же неуклюжи и неумелы, сколь покладисты и сообразительны.
    Придворный сад был полон красок даже в лунном свете. В теплом воздухе витал запах жасмина. На высоких деревьях пели ночные птицы. Дворец напоминал серебряную гору с аккуратно спрямленными углами. Закрытые окна усиливали сходство.
    Бимбисара, взяв меня под руку, повел по дорожке, которая в свете луны казалась сделанной из чистейшего серебра.
    — Хорошо, что ты здесь.
    — Для меня большая честь…
    Старик слышал, не слушая, — царственная привычка.
    — Мне не терпится больше узнать о Дарии. Сколько у него воинов?
    Я оказался не готов к такому прямому вопросу.
    — За тридцать дней, владыка, он может собрать миллионное войско.
    Это в какой-то мере соответствовало истине. Я не стал уточнять, что большинство войска составит неотесанная деревенщина. В действительности в те дни войско Великого Царя насчитывало не более ста тысяч хорошо обученных воинов.
    Очевидно, в уме Бимбисара поделил мое число, как принято, на десять.
    — И сколько у него слонов?
    — Слонов нет, владыка. Но его лидийская конница…
    — Нет слонов? Нужно послать ему несколько. У меня их тысяча.
    Я в уме поделил на десять.
    — И на каждом, — продолжал царь, — в железной башне сидит по шесть лучников. Они так защищены, что их никто не убьет. Они разгромят любое войско.
    — Но ведь самих слонов можно убить?
    — На них тоже броня. Они неуязвимы.
    Через меня Бимбисара предупреждал Дария.
    В середине сада стояла небольшая беседка с широким диваном, на который и возлег Бимбисара, а я примостился на краешке. Через зарешеченные окна проникал лунный свет — и грел, как я заметил. Индия — единственная страна, где полная луна греет. К счастью, по ночам в Раджагрихе с холмов дует ветерок.
    — Я часто прихожу сюда. — Бимбисара обеими руками расчесал свою фиолетовую бороду. — Здесь нас не подслушают. Видишь? — Он указал на четыре полукруглых окна, составлявших стены беседки. — Никто не подойдет незамеченным.
    — Кто посмеет шпионить за царем!
    — За царем шпионят все! — Бимбисара улыбнулся, в свете луны он казался серебряным. — А царь следит за всеми. В Магадхе и Кошале ничего не происходит без моего ведома.
    — А в Персии?
    — Ты будешь моими глазами и ушами. — Он сделал учтивый жест. — Меня очень интересует царь, способный собрать стотысячное войско за столь короткий срок.
    Так он выдал, что, в самом деле, делил на десять. Я не стал поправлять, а принялся рассказывать о землях, которыми правит Дарий, но Бимбисара прервал меня:
    — Такое же послание, как я послал Дарию, мой дед посылал Киру. Но ответа не последовало.
    — Возможно, посольство не дошло.
    — Возможно. Но следующее поколение персов во главе с Дарием подошло к реке Инд. Может быть, это и был несколько запоздалый ответ, уважаемый посол?
    — Нет, нет!
    Я рассказал о миролюбии Дария. О его восхищении Бимбисарой. О его бедах с греками. И во всем этом было немало правды. Пока я бубнил, старик неподвижно сидел в лунном свете, с полуулыбкой на обращенной ко мне стороне лица.
    Поблизости продолжали играть музыканты. Через окно виднелась веранда, где мы ужинали. Там танцевали обнаженные девушки. В конце концов я полюбил индийские танцы, не похожие ни на какие в мире. Во-первых, голова танцующей двигается взад-вперед таким образом, что, не увидев это собственными глазами, будешь клясться, что такое невозможно. Тело же танцующей кажется движущимся совершенно самостоятельно, а волнообразные движения бедер и живота зачаровывают, влекут. Многие танцовщицы достигают богатства, славы, власти. По сути дела, магадханская танцовщица может сделать себе состояние и распоряжаться им, так и не став ничьей женой или наложницей. Приглашения в ее дом будут искать так же, как в дом подруги Демокрита проститутки Аспазии.
    — Дарий в самом деле так хочет стать нашим другом, что мог бы даже послать войска против федерации республик?
    — Уверен, что да.
    Меня охватила дрожь. Бимбисара давал удобный повод. Я уже прикидывал, как бороться со слонами. Они боятся мышей. В решающий момент наши воины выпускают тысячи грызунов. Слоны в панике, я становлюсь сатрапом Большой Индии. Так мне представлялось.
    — Возможно, я обращусь к нему. — Бимбисара поиграл своей бородой. — Ты также предполагаешь посетить нашего дорогого брата Пасенади Кошальского.
    — Да, владыка. У Великого Царя послание к царю Кошалы.
    — Пасенади хороший человек, но слабый. Моя жена — его сестра. Она всегда говорила, что он когда-нибудь лишится своего царства, потому что правление его не интересует. Это в самом деле печально. Когда я был мальчиком, Кошала была величайшей державой в мире. Теперь осталось одно название. Царство раздираемо надменностью вельмож и безрассудством рабов. Это трагедия. — Полуулыбка превратилась в полную улыбку. Чужие трагедии всегда производят на царей приятное воздействие.
    — Царь Пасенади ждет от вас помощи?
    — Нет. Он не видит опасности. Не видит или, быть может, не придает ей значения, ему все равно. Видишь ли, он буддист. Будда обычно проводит сезон дождей в Шравасти. Потом на месяц-два появляется у нас. Как ты, должно быть, знаешь, в Раджагрихе много буддийских монастырей. Мы считаем его святым.
    Я не мог не заметить контраста между Бимбисарой и Дарием. Индийский владыка был искренне околдован Буддой, в то время как Дарий не испытывал никакого интереса к Зороастру.
    — Кто произвел на тебя большее впечатление — Госала или Махавира?
    Я не спросил царя, как он узнал о моих встречах с этими святыми. Я достаточно быстро схватываю, что к чему. За мной следили с самого прибытия в Индию.
    — Оба, — ответил я искренне. — Но воззрения Госалы несколько мрачны. Если надлежащим поведением свою судьбу не изменить, почему бы не пуститься на самые низкие злодеяния?
    — Я говорил ему то же. Но он, похоже, думает, что выполнение заповедей хорошо само по себе и свидетельствует, что ты близок к выходу. Он также верит, что человеческая жизнь напоминает пруд: если не добавлять воды, он высохнет. Но Госала отрицает, что судьба — карма — может быть изменена добрыми поступками. Все предопределено. Ты достигнешь выхода в свою очередь, не раньше. Согласно ему, боги и цари этого мира очень далеки от выхода. — Бимбисара погрустнел. — Боюсь, в своей следующей жизни я опущусь еще ниже. По некоторым признакам, я стану Марой, богом зла — владыкой этого мира. Я молю избавить меня от этого. Стараюсь соблюдать заповеди. Следую четырем буддийским правдам. Но судьба есть судьба. Хуже, чем быть царем вроде меня, — быть богом.
    Я, конечно, не мог не согласиться, но думаю, сам бы нашел мысль о превращении в бога крайне соблазнительной, хотя и непонятной. Если бог бессмертен, так кто-то может стать уже существующим богом? Когда я задал этот вопрос одному брахману, ответ его занял полдня. А я с тех пор забыл обе половины того дня.
    — Меня удивляет, владыка, понимание времени вашими святыми. Они мерят существования тысячами.
    — Более чем тысячами, — ответил Бимбисара. — Некоторые брахманы говорят, что действительно злая карма может быть преодолена путем тридцати миллионов миллионов миллионов перерождений и это число нужно еще умножить на число песчинок на дне Ганга.
    — Долго.
    — Долго, — сурово проговорил Бимбисара. Не знаю, верил ли он сам в то, что говорит. Он имел привычку повторять последние слова, а потом менять тему. — Кто сейчас царь Вавилона?
    — Дарий, владыка.
    — Я не знал этого. Много лет назад мы торговали с Вавилоном. Но много кораблей гибло. Торговля не стоила этого.
    — Есть пути по суше, владыка.
    — Да, и я от души желаю, чтобы скоро их истоптали в пыль. Хочешь жену?
    Я был слишком ошарашен, чтобы ответить. Царь повторил вопрос, добавив:
    — Мы надеемся, что Раджагриха станет твоей родиной, и будем рады, если ты женишься на одной из наших знатных дам, я женюсь на одной из дочерей вашего царя, а он женится на одной из моих.
    — Думаю, я не заслужил такой чести, — ответил я. — Но с радостью готов жениться.
    — Хорошо. Мы все устроим. У тебя есть другие жены?
    — Ни одной, владыка.
    — Хорошо. Некоторые брахманы имеют глупое мнение насчет того, сколько жен можно иметь, хотя наша религия в этом вопросе весьма терпима.
    Бимбисара встал. Аудиенция закончилась.
    Мы прошли сквозь благоухающий, серебрящийся воздух к веранде. На мгновение Раджагриха показалась мне родной.

6

    Я женился в конце недели после жертвования коня. Обе церемонии состоялись поздней зимой, в прекрасный промежуток времени, схожий с ранней весной в Экбатане.
    В отличие от женитьбы жертвование коня прошло не так успешно. Через год блужданий жеребец умудрился убежать от республиканской федерации, как раньше от Кошалы. Говорили, что Варшакара в отчаянии пытался загнать коня на паром, который перевез бы его в Личчхави. Но в последний момент жеребец испугался и не переправился через Ганг.
    С почти человеческой изощренностью он целый год не покидал пределов Магадан. Для Бимбисары это был плохой знак. Но с другой стороны, коня не захватили враги, и то хорошо. В конце года его привели обратно в Раджагриху, чтобы после трех дней празднований принести в жертву.
    Жертвование коня — это самое странное действо из всего мною виденного. Происхождение ритуала неясно. Все брахманы соглашаются, что он имеет арийские корни, по той простой причине, что, пока в эту часть мира не пришли с севера кочевники, лошадей здесь не знали. Но больше брахманы ни в чем не сходятся. Почти вся церемония выполняется на столь древнем языке, что сами брахманы, читающие священные гимны, не имеют представления, что значат произносимые ими слова. Тут они похожи на магов, следующих Лжи. Однако высокопоставленные брахманы при дворе расспрашивали меня о персидских жертвоприношениях, и я только смог рассказать, что в Персии коня приносят в жертву Солнцу лишь служители Лжи. Так что сам я знаю о происхождении наших обычаев не больше, чем индийцы о своих.
    Для индийского монарха жертвование коня имеет огромное значение. Во-первых, оно символизирует возобновление его царствования. Во-вторых, если царь сможет расширить пределы своей державы, он прославится как великий царь, махараджа, — некоторые честолюбивые индийцы хотели приравнять этот титул к нашему «Великий Царь», но я тактично объяснил, что махараджа больше соответствует египетскому фараону или вавилонскому царю, тоже титулам Дария.
    Жертвование коня состоялось на базарной площади внутри городских стен. В центре построили четырехэтажную золотую башню, перед ней квадратом расставили триста флагов. Поскольку ветра не было, флаги вяло висели на древках.
    Одурманенного и покорного жеребца привязали к одному древку, а к остальным брахманы привязали по животному или птице. В этот день в жертву приносили лошадей, коров, гусей и даже разинувших рот дельфинов. Тем временем играла музыка, выступали жонглеры и акробаты. Казалось, на площади собралась вся Раджагриха.
    Я, в окружении придворных, стоял в дверях башни. Царская семья готовилась к церемонии в башне.
    Ровно в полдень царь со своими пятью женами вышел наружу. Все были в белом. Над площадью не раздавалось ни звука, только рвались привязанные животные, да бились птицы, и почти по-человечески хрипели дельфины.
    Верховный жрец подвел к царю жеребца. Бимбисара обошел вокруг коня. Одна из жен умастила жеребцу бока маслом, а другая надела ему на шею венок. Рядом несколько брахманов выполняли свои роли — нечто вроде притворного бракосочетания, со множеством непристойных телодвижений. Языка их я не понимал.
    На площади царило торжественное настроение. Обычно индийская толпа бывает шумной и оживленной, но в этот день люди, наверное, ощущали магию события, случающегося, как правило, не чаще раза в царствование, несмотря на древнее предание, что первый земной царь, отпраздновавший сто жертвований коня, свергнет бога Индру и займет на небесах его место.
    Вряд ли есть что-нибудь скучнее, чем бесконечно долгая церемония, посвященная незнакомому богу или богам, проводимая к тому же на непонятном языке.
    Но завершал эту игру весьма интригующий ритуал. Коня снова отвели туда, где он был привязан. Затем верховный жрец накрыл ему морду платком и потихоньку придушил. Жеребец со стуком упал в пыль и несколько минут дергал ногами в предсмертной агонии. Потом к телу подошла старая царица. Толпа затихла. Царица осторожно легла рядом с мертвым телом. Верховный жрец накрыл жеребца и старую царицу простыней.
    Когда они скрылись под шелком, жрец громко и ясно произнес:
    — Вы скрылись на небесах, вы оба! И да внесет свое семя плодотворный жеребец, производитель семени!
    Я не сразу понял, что происходит. После ритуалов Иштар в Вавилоне я думал, что ничто меня уже не удивит и не шокирует. Я ошибался. Под шелковым покровом старая царица, похоже, засовывала в себя половой член мертвого жеребца.
    Ритуальный диалог был непонятен и непристоен. Начинался он душераздирающим воплем о помощи:
    — О, мать моя, мать моя! Никто меня не берет! Бедный коник спит. Меня, малышку, одетую в листья и кору дерева пампила!
    Верховный жрец кричал:
    — Я возбужу продолжателя рода! И ты тоже должна возбуждать его!
    Царица говорила мертвому жеребцу:
    — Иди сюда, вложи свое семя в лоно той, что раздвинула для тебя свои бедра! О символ мужественности, приведи в движение орган, который для женщин есть делатель жизни, который входит в них и выходит, быстро, во тьме, как тайный возлюбленный!
    Под покрывалом велось судорожное копошение. Потом старая царица завыла:
    — О, мать моя, мать моя! Никто меня не берет!
    За этим последовала непристойная сцена с участием одной дамы и верховного жреца. Он указал на ее половой орган:
    — Эта бедная курочка так возбуждена и голодна! Смотрите, как ей хочется, чтобы ее накормили.
    Дама указала на половой орган жреца:
    — Он болтается почти как твой язык. Молчи, жрец!
    Тем временем царица не переставала выть:
    — Мать моя, мать моя! Никто меня не берет!
    Верховный жрец обменялся с каждой из царских жен загадочными непристойностями. Сам царь не проронил ни слова. Наконец то, что должно было случиться, случилось. Вероятно, старой царице удалось засунуть член жеребца себе во влагалище. Покрывало сдернули. Царские жены в унисон затянули гимн летучему небесному коню. Когда им принесли тазы, они в соответствии с ритуалом омыли руки и лицо и запели гимн воде. Затем всех животных, птиц и рыб зарезали и разожгли костер.
    Старая царица села в кресло рядом с мертвым жеребцом и следила, как четверо брахманов его четвертуют. Верховный жрец собственноручно зажарил кости. Когда зашипел костный мозг, царь Бимбисара вдохнул дым и тем самым очистился от греха. Шестнадцать жрецов поджарили по порции конины, и, когда это было сделано, народ завопил. Теперь Бимбисара считался вселенским монархом.
    Я слышал про всевозможные культы плодородия в диких районах Лидии и Фракии, но жертвование коня превосходит все своей необычностью и, если верить брахманам, древностью. Говорят, что сначала обряд являлся поручительством за плодовитость царя и его жен, но наверняка никто не знает и не узнает, потому что никто из ныне живущих не понимает всех тех слов, что брахманы разучивают и поют последние две тысячи лет. Могу лишь сказать, что смотреть на обряд страшно, словно все мы вернулись в первобытное время.
    Празднества и танцы продолжались всю ночь. На рассвете царское семейство удалилось к себе в золотую башню. Как и большинство присутствовавших при жертвоприношении, я спал в открытом поле.
    На следующий день мне сказали, что мне предстоит жениться на дочери принца Аджаташатру, и, как всегда, напомнили, что это большая честь. С одной стороны, как представителя Великого Царя меня причислили к классу воинов, но поскольку я все же не был Великим Царем, то не мог жениться на дочери Бимбисары. Тем не менее я оказался достоин взять в жены одну из двадцати трех дочерей Аджаташатру.
    Сначала я испугался, что по какому-нибудь ведическому закону мне придется выкупить жену у ее семьи. Но оказалось совсем наоборот: по древнему ведическому закону мне же еще и заплатили, и весьма щедро, за то, что я беру в жены двенадцатилетнюю Амбалику, у которой, как солгал ее любящий папаша, еще не начались менструации. Индийцы считают эту деталь очень важной на том восхитительном основании, что, раз женщине дана такая свобода, ни одна достигшая брачного возраста девушка в таком климате и при таком дворе не может долго сохранять девственность.
    Предварительные, очень официальные переговоры вели Варшакара, представлявший царскую семью, и Карака, представлявший мою особу, но окончательное соглашение было достигнуто между мной и Аджаташатру в очень дружеской, прямо-таки чарующей атмосфере, когда мы сидели в игорном доме «Пять Холмов», самом большом из многочисленных столичных заведений такого рода.
    Индийцы — страстные игроки. И к тому же безрассудные. За один бросок костей или неугаданную цифру отдаются состояния. При царе Бимбисаре все игорные дома оказались под строгим надзором государства. Пять процентов ставок идет на поддержание игорного дома. Поскольку игрокам не разрешается пользоваться собственными костями, кости даются напрокат, и казна также получает от этого неплохой доход. А поскольку сами игорные дома никогда не проигрываются в пух — то ли кости залиты свинцом, то ли в ход идет другое тайное жульничество, а может быть, законы больших чисел покровительствуют игорным домам, — царский доход столь велик, что действительная его величина держится в строжайшей тайне. Разумеется, мое посольство не смогло в нее проникнуть.
    Хотя сам царь Бимбисара питал отвращение к азартным играм и старался не поощрять их при дворе, наследник его был завсегдатаем «Пяти Холмов» — самого изысканного из столичных игорных заведений. Поговаривали, что Аджаташатру сам был владельцем этого игорного дома и напропалую обманывал правительство при дележе дохода.
    Мой будущий тесть был всего на несколько лет старше меня. Мы и сначала прекрасно ладили, но потом, когда он решил меня очаровать, то стал просто бесподобен. Тем вечером в «Пяти Холмах» Аджаташатру прямо-таки излучал обаяние, он даже нарумянил соски, что придворные щеголи делают лишь по случаю праздника.
    Взявшись за руки, мы вошли в главный зал — длинное узкое помещение с игорными столиками по обе стороны. У дальнего конца в занавешенном алькове стояли покрытые шелком диваны. Здесь принц мог расслабиться, невидимый для других, но все видя через несколько дырочек, проделанных в пыльной занавеске.
    Я заметил, что, пока управляющий вел нас к алькову, никто из игроков не взглянул на принца.
    — Видите, — шепнул мне Аджаташатру, тяжело дыша от благовоний, — я невидим.
    Я решил, что здесь считается дурным тоном замечать принца, когда он отдыхает среди простого народа. Потом я узнал, что это было хуже, чем дурной тон: тому, кто посмеет взглянуть на принца, когда тот развлекается, грозила смерть.
    Задернув занавески, мы развалились на диванах. Затем молоденькие девушки принесли нам в серебряных кувшинах крепкого вина. Одна была совсем девочка, что возбудило интерес принца. Разговаривая со мной, он поглаживал ее, как маг ласкает собаку, важно рассуждая о правильном употреблении хаомы или сотворении мира.
    — Вы принесете нам радость и удачу.
    Принц улыбался. В отличие от Варшакары он сохранил белизну зубов, поскольку жевал какую-то косметическую смолу, вытягивающую все частички пищи. Я сидел совсем рядом и мог заметить, что все тело принца выбрито, все волоски выщипаны. Если бы не мускулистые предплечья и огромные лапы, я бы подумал, что сижу не с будущим тестем, а с будущей тещей.
    — Вы оказали мне честь, которую не оценить золотом и серебром. Мой господин Великий Царь будет доволен.
    — Мы должны пригласить его в Магадху. Конечно, не на свадьбу, — добавил Аджаташатру несколько поспешно.
    Я всегда догадывался, что секретные службы в Раджагрихе более или менее в курсе персидских намерений, и все же верил, что мы достаточно осторожны в своей шпионской деятельности. Те пятеро, кому я поручил оценить магадханскую военную мощь, ничего не записывали. Каждый должен был запомнить одни и те же факты в расчете, что хотя бы один вернется в Сузы.
    В отношении же торговых путей, изделий и сырья наша деятельность была совершенно открыта, и вскоре мы получили полное представление о замечательном богатстве этой страны. Большую часть доходов государство получало через пошлину, взимаемую с проходящих через Магадху караванов; в частности, очень прибыльной была знаменитая тропа с юго-востока на северо-запад — я говорю «тропа», потому что слово «дорога» просто неприменимо к Индии.
    Государство имело монополию на производство тканей и оружия. Управляющему ткацкой фабрикой потребовалось три дня, чтобы показать мне все множество цехов, где пряхи и ткачихи работают от восхода до заката. Экспорт готовой хлопчатой ткани — главный источник дохода магадханских царей. Хотя мне не показали арсеналов, кое-кому из моей свиты удалось проникнуть в некоторые секреты. Насколько я узнал, выплавка железа шла на удивление неэффективно, но изготовление оружия и сельскохозяйственных орудий было налажено весьма ловко.
    Одна группа рабочих отвечает за изготовление, скажем, деревянных черенков для мотыг, другая отливает железные части. Третья насаживает мотыгу на черенок, а четвертая ответственна за погрузку готовых изделий в фургоны. И огромное количество мотыг может быть сделано и перевезено с удивительной быстротой.
    К сожалению, в Сузах я не интересовался подобными вещами. Во-первых, персидская знать презирает торговлю, а во-вторых, как придворный, я не имел знакомых, стремящихся что-либо производить в больших количествах.
    — Вы найдете мое дитя совершенным сокровищем. Она будет вам предана, как Сита Раме.
    Избитая фраза.
    — Она ваша дочь, и для меня этого достаточно.
    — Из всех моих детей она мне ближе всех.
    Из ярко накрашенных глаз покатились слезы. В действительности, как потом рассказала сама Амбалика, отец так и не удосужился узнать имя хоть какой-нибудь из своих дочерей. Интересовали его только сыновья.
    — Я боялась его, — говорила потом Амбалика. — Мы все боялись. Он, по сути дела, никогда со мной не разговаривал до того, как объявил, что выдает меня за персидского вельможу. Когда я спросила, где это — Персия, он ответил, что не мое дело.
    — Вы, конечно, захотите встретиться с дедушкой моей дочурки, моим дорогим принцем Джетой. Он также родственник моему нежно любимому дяде — царю Кошалы. Наша семья живет в полном согласии и любви, и я всегда говорю, что разделяет нас лишь Ганг. И известная вам федерация, — добавил он, и лицо его вдруг сморщилось от плача. — Ох, мой драгоценный, вы должны дать мне мудрейший совет.
    Огромная лапа на мгновение накрыла мою руку, пальцы принца горели. Пальмовое вино здорово разогревает тело и путает мысли.
    — Мы сильнее. Но они хитрее. Они беспокоят нас на границах. Они просачиваются в религиозные секты. В джайнистских и буддийских монастырях полно республиканских агентов. Но поскольку мой отец — да живет он вечно! — сам предан Будде, мы ничего не можем поделать. Хуже того, за последний год республиканцы проникли в гильдии. В настоящий момент они контролируют совет гончарной гильдии здесь, в Раджагрихе. В совете ткачей у них тоже два республикански настроенных члена. И хуже всего, старшина гильдии сапожников — явный республиканец. Нас постепенно разъедают изнутри. О, мой драгоценный друг, что же нам делать?
    — Очистить гильдии, достойный принц. Изгнать республиканцев.
    — Но, драгоценнейший, вы не знаете нашего маленького мирка. Наши гильдии почти так же стары и почитаемы, как и монархия. Очистить их… Лично я разорвал бы их на куски. У моего отца такое же желание, разумеется тайное. Но они слишком могущественны. И слишком богаты. Они ссужают деньги под сумасшедшие проценты. У них собственное ополчение…
    — Но это опасно, достойный принц. Только монарх должен иметь власть набирать войска.
    Я был потрясен, узнав, что магадханские гильдии не только контролируют деловую жизнь страны, но, поскольку рабочие каждой профессии живут вместе в определенном квартале, они образуют крохотные государства со своим судом, казной, войсками.
    — Учтите, мы до определенной степени контролируем гильдии. В военное время ополчение гильдий автоматически становится частью царского войска. Но сейчас нет никакой войны…
    — И они практически независимы?
    — Почти. Конечно, гильдии приносят нам пользу. Никакой царь, никакие секретные службы не смогут контролировать такое большое население, как наше. А гильдии поддерживают порядок. К тому же, когда дело касается цен, они обычно лучше нас знают требования рынка.
    — Но как вы их контролируете? Если бы я был… скажем, старшиной сапожников, я бы постарался установить цену за пару туфель как можно выше. Я бы удвоил цену, а людям пришлось бы все равно покупать, потому что только моей гильдии позволено делать и продавать туфли.
    Принц несколько слащаво улыбнулся. Начинало сказываться выпитое.
    — Во-первых, только мы имеем власть казнить и миловать. Мы редко пользуемся ею против гильдий, но она никуда не исчезает, и они знают об этом. Практически наша власть основывается на том, что мы контролируем все сырье. Мы покупаем дешево и продаем с малой выгодой. Например, коров режут в определенное время года. Тогда мы скупаем шкуры и храним на складах. И когда кожи не хватает, продаем гильдиям по приемлемым ценам. Если сапожники пытаются взвинтить цены на свою обувь, мы придерживаем шкуры, пока гильдия не образумится.
    Нигде в мире я не видел столь тонкой и сбалансированной монархической системы, способной с минимальным принуждением получать максимальный доход.
    — Вы пойдете войной на федерацию? — Я до того напился, что задал принцу вопрос, державший в напряжении всю Индию.
    Аджаташатру развел руки ладонями вверх. Кончики его пальцев были выкрашены красным.
    — Война — всегда самое последнее дело. Обернись, однако, жертвование коня иначе, у нас был бы хотя бы знак небес, что пора сражаться за выживание. А так… Не знаю, мой драгоценный.
    Принц ласкал лежащую у него на коленях девочку лет девяти-десяти. У нее были огромные внимательные глаза. Я заключил, что она агент секретной службы. В Магадхе их вербуют с детства, особенно среди бездомных сирот.
    Если девочка и была агентом, она в ту ночь ничего не узнала. Принц, как всегда, соблюдал осторожность. Хоть я не раз видел его напившимся до потери сознания, но ни разу не слышал от него ничего такого, чего бы он не хотел объявить всему миру. От вина принц становился слезливым, сентиментальным и сбивчивым. Его «драгоценнейший» следовали подобно греческим фалангам. Одной горячей рукой он сжимал мою, другой влюбленно обнимал за плечи. Той ночью я был затискан, заласкан, тысячи раз назван «драгоценнейшим» и в какой-то степени принят в члены магадхской царской семьи, отделенной от своих родственников в Кошале лишь Гангом… и зловредной федерацией республик. В ту ночь в игорном доме «Пять Холмов» у меня сложилось впечатление, что решение о войне уже принято.
    — Вы знаете, в мире нет воина, равного моему отцу, — рыдал от вина Аджаташатру. — Даже Кир Великий не сравнится с ним. Поверьте, Бимбисара был великим царем и до жертвования коня. Ведь это он покорил народ Анги, что дало нам порт Чампа, господствующий над путем вниз по Гангу до моря, а это дорога в Китай. Да, это Бимбисара создал мощнейшую в мире державу. Это он построил тысячу тысяч дорог и тысячу тысяч гатей через болота. Это он…
    Я бросил слушать. Когда индийцы начинают называть числа, остановиться уже не могут. Бимбисара действительно проложил множество пыльных троп, которые дожди превращают в жижу, но не мог прилично содержать даже великий караванный путь из Чампы в Таксилу. К тому же довольно любопытно: нигде в Индии нет никаких мостов. Вам будут говорить, что мосты бесполезны из-за сезонных наводнений, но, по-моему, индийцы просто не способны связать два берега даже вереницей плотов. Конечно, одну из самых влиятельных гильдий в Магадхе создали паромщики, а, как говорят индийцы, ни одна гильдия не уничтожит себя сама.
    Позднее тем же вечером, когда принц заснул, мы с Каракой немного поиграли в кости. Но я, как только начал проигрывать, сразу бросил игру, Карака же не мог остановиться. В конце концов я приказал ему уйти. До того я не понимал, до какой степени желание играть сводит людей с ума. Это вроде хаомы или половой страсти. Но хаома и половое чувство со временем слабеют, а потребность играть нет.
    Должен сказать, меня восхитило, как Бимбисара сумел столь безболезненно извлечь из человеческих пагубных привычек такой доход. Одно время мы тоже пробовали устроить в Сузах игорный дом. Но персы не игроки — потому что не торговцы? И туда ходили только греки, а поскольку греки неизменно проигрывали больше, чем могли заплатить, заведение пришлось закрыть.

7

    Убедившись в схожести всех людей, я понял и различия между разными расами. Индийцы — игроки, персы — нет. Ведические боги Индии — демоны для зороастрийцев. Почему одни думают, что космос — это единственное и единое существо, а другие верят, что это множество разных вещей? Или много вещей в одной? Или вообще ничего. Кто или что создали космос? Существует он или нет? Существовал ли я, пока не задал этот вопрос Демокриту? Существую ли я сейчас? Существовал ли я в иной форме до своего рождения? Буду ли я рожден еще в каком-нибудь виде? Если бы в мире не было людей, чтобы смотреть на солнечные часы, то существовало бы время?
    Обсуждение того, что мы называем первоэлементами, доставило принцу Джете еще больше удовольствия, чем мне. Он приехал в Магадху из Кошалы на свадьбу своей внучки. При первой встрече он пригласил меня к себе в загородный дом в северном пригороде Раджагрихи. Мне было сказано прийти в полдень и не беспокоиться о жаре — обычно в это время года в гости ходят к вечеру.
    — В полдень, — сказал принц, — вам будет так же прохладно, как в снежной стране.
    Это такое старомодное выражение, оно восходит еще к первым ариям. Сомневаюсь, что хотя бы дюжина магадханских придворных когда-нибудь видела снег.
    Мы с Каракой ехали в затененном фургоне, запряженном волами. Карака только что вернулся с осмотра железных рудников на юге страны и был под впечатлением от их размеров.
    Возница наш был шпионом и понимал по-персидски, и мы говорили загадочными фразами. Как мы узнавали, кто говорит по-персидски, а кто нет? Во-первых, те, кто знаком с персидским, с северо-запада, из Гандхары или из долины Инда, а жители северо-запада выше и светлее магадханцев. Кроме того, у них, как и у нас, трудности с местным диалектом. Варшакара оказал мне честь, привезя с северо-запада несколько дюжин шпионов специально для нашего посольства.
    Владения принца Джеты окружала стена из необожженного кирпича с единственным входом — деревянными воротами прямо у главной дороги. Ни стена, ни ворота не представляли собой ничего особенного, внутри же мы ожидали увидеть нечто вроде штаб-квартиры гильдии мельников. Но то, что мы увидели внутри, потрясло даже настроенного против ариев Караку.
    В конце длинной цветущей аллеи находился искусно сделанный павильон, его полукруглые окна затенялись бледно-голубыми занавесями из материи, на ощупь напоминавшей шелк, но оказавшейся какой-то новой разновидностью хлопчатой ткани.
    Аромат цветов и трав менялся от одного участка сада к другому. Местность между Гангом и Раджагрихой совершенно равнинная, но принц Джета нарушил монотонность пейзажа, велев насыпать множество холмиков и миниатюрных горок. Склоны искусственных холмов были покрыты цветочными клумбами и низкорослыми деревцами, а крошечные горы напоминали седые Гималаи в миниатюре. Зрелище удивительно прекрасное.
    Внутри павильона царил полумрак и, как было обещано, прохлада. Воздух периодически охлаждался водяными брызгами с намоченных веток из-за окон. В конце концов одному члену моего посольства удалось разгадать гидравлический принцип, на котором основывалась эта система охлаждения, и впоследствии он был использован в новых садах в Вавилоне. Но новшества в этом городе не прививаются, и новую систему охлаждения вскоре забросили. Все новое, сделанное после новатора Навуходоносора, считается непочтительностью к богам. Думаю, не ошибусь, сказав, что вавилоняне — самый консервативный народ на земле.
    Принц Джета был не молод и не стар. Кожа его казалась светлее, чем у магадханцев его возраста, а над глазами были необычные складки, характерные для гималайских горцев и жителей Китая. Для знатного индийца в летнее время принц Джета двигался на удивление проворно, — без сомнения, давала себя знать прохлада от проточной воды, тенистых деревьев и магических крутящихся вееров.
    Принц Джета чинно поздоровался с нами, высказал свою радость, что я женюсь на его внучке, которая, по общему признанию, легконога, как газель, плодовита, как свежий латук, и так далее. Мне понравилось, что он не притворялся, будто знает девочку.
    Когда церемонии закончились, нам был дан легкий, но изысканный обед.
    — Я не ем мяса, — сказал принц, — но вы, если хотите, можете себе позволить.
    — Нет, нет, — с облегчением ответил я: в жаркий день от сочетания мяса и ги я тупел, как объевшийся брахман.
    Я спросил нашего хозяина, не по религиозным ли соображениям он воздерживается от мяса.
    — Я хочу истинного просветления. — Принц Джета сделал изящный оправдывающийся жест. — Но мне его не достичь. Я, по мере сил, соблюдаю заповеди, но сил у меня не много. И до нирваны мне далеко.
    — Возможно, Мудрый Господь приравняет ваши желания к деяниям и позволит перейти по мосту искупления в рай.
    Сам не знаю, что меня дернуло бестактно заговорить о религии в доме человека, близкого с Буддой. Хотя меня и учили, что из всех религий только наша истинна и нести ее следует всем людям независимо от того, нравится это им или их демонам или нет, но я был придворным и, что еще важнее, послом. Дарий весьма недвусмысленно наказал мне не отвергать чужих богов и не направлять Мудрого Господа против иноземцев.
    Но принц Джета вполне дружелюбно воспринял мои слова:
    — Со стороны Мудрого Господа в самом деле было бы весьма любезно помочь столь недостойному перейти в его… гм, рай.
    Вообще-то понятие рая как мира праотцов для индоариев довольно туманно и совершенно непонятно, в частности, для тех, кто заменил своих ведических богов концепцией долгого чередования смертей и рождений, которое заканчивается, когда остановится цикл мироздания, чтобы начаться вновь, или когда на тебя снизойдет просветление.
    Я решил больше не говорить о Мудром Господе и с сожалением отметил, что принц Джета тоже. Он завел речь о Будде:
    — Вы встретитесь с ним во время визита в Кошалу, и мое сердце будет разбито, если нам будет отказано в вашем — как бы это сказать? — в вашем лучезарном присутствии в Шравасти не только как посланца Великого Царя, но, что важнее, как внука Зороастра.
    Как все индийцы, принц Джета умел плести венки из цветистых фраз. Как все персидские придворные, я тоже. Но после обеда мы дали цветам увянуть и перешли к более насущным вопросам.
    — Прогуляемся, — предложил принц, беря меня под руку.
    Он привел меня к искусственному озеру, столь искусно обсаженному камышом и лотосами, что его можно было принять за удивительно удачное творение природы. Благодаря некоторой хитрости с перспективой, озеро, уходя дальним краем к горной гряде, казалось очень широким и глубоким.
    У воды принц Джета снял верхнюю одежду.
    — Вы плаваете? — спросил он.
    — Это одна из первых вещей, чему нас учат.
    В действительности я так толком и не научился плавать. Но мне удалось не отстать от принца, пока тот аккуратными гребками плыл по мелководью к миниатюрной горной гряде. Под ногами метались какие-то рыбы ярких цветов, а издали на нас взирали фламинго. Все это в самом деле напоминало рай.
    Когда мы оказались в нескольких футах от искусственного утеса, принц Джета сказал:
    — Теперь зажмите нос и ныряйте под скалу, — и через мгновение, как чайка, бросающаяся за рыбой, исчез под водой.
    Я не умел нырять, но погрузил голову и начал изо всех сил дрыгать ногами. Когда, по моим расчетам, я достаточно ушел под воду, то впервые в жизни открыл под водой глаза и был очарован яркими рыбами, колышущимися зелеными водорослями, стремящимися к поверхности стеблями лотосов. Почувствовав, что сейчас задохнусь, я вдруг увидел вход в пещеру. Из последних сил дрыгнув ногами, я втолкнул себя туда и вылетел на поверхность.
    Принц Джета помог мне выбраться из воды. На песке там и сям были расставлены кресла, столы, диваны. Кроме белого песка, все было голубым, и все в пещере сияло ярким голубым светом, словно под водой горел огонь. Этот природный эффект создавали несколько маленьких окошек, прорубленных у самой поверхности воды. Хотя вода и воздух проникали в пещеру, заглянуть внутрь не мог никто.
    — Нас и подслушать не могут, — сказал мой хозяин, усаживаясь на диване. — Это единственное место в Магадхе, где Варшакара нас не услышит.
    — Это вы построили пещеру?
    — И гору тоже. И озеро. И парк. Конечно, я тогда был молод. Не соблюдал заповедей и был привержен всем удовольствиям этого мира, а такая приверженность есть причина боли, не так ли?
    — Но без сомнения, приносит больше радости. Взгляните на ваше чудесное творение…
    — …За которое мне придется расплатиться в своем следующем воплощении, когда я буду бездомной собакой.
    Принц Джета, как воистину высокорожденный, говорил так невозмутимо и безмятежно, что я не мог понять, хранит ли он серьезность или шутит.
    Принц, однако, умел быть и прямым.
    — Насколько я понимаю, вы заключили договор с моим родственником Бимбисарой.
    — Да, мы провели некоторые переговоры. Насчет железа для Персии в обмен на золото. О цене мы не договаривались. Я должен вернуться в Сузы, прежде чем сообщу окончательное решение Великого Царя.
    — Понятно. А когда вы отправляетесь в Кошалу?
    — Понятия не имею.
    — Я здесь не только ради вашей свадьбы с моей внучкой, я от имени царя Пасенади уполномочен пригласить вас как можно скорее посетить его двор.
    Выдержав дипломатическую паузу, я спросил о причине подобной спешки:
    — Вы считаете, будет война?
    — Да. Скоро. Войска уже поднимаются по реке.
    — Для вторжения в федерацию?
    — Да…
    Глаза принца стали синими, как подземный бассейн. В действительности при нормальном освещении они были, как я обычно называю, гималайского цвета — цвета серых теней, свойственного природе только в этой высокогорной части света.
    — Какова будет позиция Кошалы?
    — А какова будет позиция Персии?
    Я не был готов к такой прямоте.
    — От Таксилы до Магадхи тысячи миль.
    — Мы слышали, что войско Великого Царя передвигается быстро.
    — Тогда вы должны знать, что войско Великого Царя занято на западе с греками, это…
    Я счел излишним объяснять такому культурному человеку, кто такие греки. Если ему нужно было знать, кто это, он уже узнал. Как потом оказалось, принц Джета вообще ничего не знал о Европе.
    — Другая часть войска — на северных границах, — сказал я. — Сражается с кочевниками.
    — С нашей родней, — улыбнулся принц.
    — В тридцатом или сороковом колене. Но каковы бы ни были наши древние узы, сейчас они реальные враги.
    — Да, конечно. Но несомненно, у Великого Царя есть войска в его сатрапии на реке Инд.
    — Только для обороны. Он никогда не пошлет их в Магадху.
    — Вы уверены?
    — Великий Царь владеет долиной Инда на протяжении менее одного поколения. Без персидского гарнизона…
    — Понимаю. — Принц вздохнул: — Я надеялся…
    Он сделал изящный и неопределенный жест, но я еще не научился понимать язык жестов, как говорят индийцы. В самых тонких вопросах они прибегают к жестам — эта форма общения восходит к первобытным танцам.
    — Как вам понравился мой зять?
    — О, весьма. Он кажется очень изысканным и… сентиментальным.
    — Он определенно сентиментален. Однажды он неделю проплакал над смертью своей птички.
    — Но распорядитель двора не заплачет! — сказал я и подумал: «Теперь проверим, проникла ли магадханская секретная служба в этот грот принца Джеты».
    — Да. Это жесткий человек. Он мечтает о захвате Варанаси. И падении Кошалы.
    — И это его единственная мечта?
    — Пасенади — святой человек. Ему нет дела до этого мира. Он архат. Это значит, он близок к просветлению, окончательному исчезновению, слиянию с миром.
    — И поэтому его страна также близка к исчезновению и слиянию, хотя и не к просветлению?
    Принц Джета пожал плечами:
    — Почему царства должны отличаться от царей? Они рождаются. Живут. Умирают.
    — Почему же вас волнует, что Кошала напоминает тело человека месяца через три после смерти?
    — О да, волнует. Из-за сангхи.
    Слово «сангха» обозначает секту или общину буддистов. Но слово «сангха» и это понятие появились за века или даже за тысячелетия до Будды. В индийских республиках сангхой называют совет глав родов. В некоторых республиках каждый член совета называет себя раджой или царем — очень милое нарушение главного монархического принципа: если все цари — царя нет. В те дни ни в одной республике не было настоящего правителя.
    Поскольку сам Будда был сыном члена совета в республике Шакья, его часто называли принцем. Но его отец был всего лишь одним из сотен так называемых царей, которые собирались для совместного управления республикой. Но в то время как в республиканской сангхе решение принимает половина ее членов плюс один, буддийская сангха не может принять никакого решения, если хоть кто-то возражает. Когда Будда окончательно угас, это правило причинило секте немало бед.
    — Вы боитесь царя Бимбисары?
    — Нет. Это наш друг.
    — Варшакары?
    Принц Джета начертил на белом — нет, голубом — песке звезду.
    — Это типичный распорядитель царского двора. Ему представляется опасной любая секта.
    — Республик?
    — Именно. И поскольку Бимбисара стар, а Варшакара молод, то разумно предполагать худшее. — Принц Джета рассмеялся: — Знаете, почему я не могу стать настоящим буддистом? Я должен одновременно заниматься политикой и соблюдать заповеди.
    — И какие же заповеди вы не соблюдаете?
    В те дни я придавал большое значение словам. К тому же тысяча и одна религия в Индии повергли меня в полное замешательство. Индийцы признавали все, а это то же самое, что не признавать ничего. Когда я разжигал священный огонь в затененном месте, ко мне подходили любопытные брахманы. Они были неизменно вежливы и задавали вопросы, но никогда не приходили снова. Ума не приложу, как моему деду удалось бы их обратить.
    — Я слишком связан с этим миром, — сказал принц Джета.
    Он бросил камешек в сияющий голубизной бассейн у наших ног, и через мгновение к нам выплыла стайка дельфинов. Но когда дельфины вынырнули, то оказались молодыми девушками. Каждая держала завернутый в водонепроницаемую шкуру музыкальный инструмент.
    — Я подумал, вам захочется послушать музыку. Я так спроектировал гору и грот, чтобы музыка звучала здесь наилучшим образом. Боюсь, я недостаточно практикуюсь во всех шестидесяти четырех искусствах, но музыка — единственное искусство, которое считаю близким к…
    Он мудро не стал ни с чем сравнивать то, что считал несравненным.
    Не скажу, что концерт мне понравился так же, как голубой свет над водой, от которого все предметы становятся бестелесными, как от хаомы.
    Теперь я гадаю, не было ли все это подстроено намеренно. Но многое из того, что принц Джета рассказал тогда о Будде, запало мне в память. Может быть, освещение в сочетании с музыкой каким-то образом вызывает такие же видения, как хаома или демоническая сома? Ответить мог бы только принц Джета, но он уже давно сменил тело, что сидело рядом со мной, на… На что? На тело младшего индийского божества, имеющее по меньшей мере две руки и почти вечное блаженство перед окончательным ничем.
    Пока играла музыка, принц Джета описал мне четыре буддийские благородные истины:
    — Первая истина — жизнь есть страдание. Если ты не получаешь желаемое, то страдаешь. Если получаешь — тоже страдаешь. Между получением и неполучением человеческая жизнь подобна потрескивающему огню. Ведь вы согласны?
    — Да, принц Джета.
    Я всегда говорю «да», чтобы узнать побольше. Настоящий угреверт — вроде Протагора или Сократа — захотел бы выяснить, что такое страдание. Страдание от получения. Страдание от неполучения. Если этим расщепителям волос дать достаточно острый нож, сам факт человеческой жизни окажется иссечен в ничто. Я считаю это пустой тратой времени. В голубой пещере под искусственной горой мне хотелось поверить хотя бы на мгновение, что жизнь — это потрескивающий огонь.
    — Мы привыкли восхищаться пятью чувствами. Определенно мы стремимся избегать боли и страдания. Что причиняет их? Чувства, которые только добавляют масла в огонь, заставляя его ярче пылать. И вторая истина заключается в том, что стремление к удовольствию или, еще хуже, желание его сохранения в мире, где все течет, делает огонь только жарче, и это значит, что, когда он погаснет — а он погаснет, — боль и сожаление станут лишь сильнее. Ведь вы согласны?
    — Да, принц Джета.
    — Значит, ясно, что страдания не прекратятся, пока питаешь огонь. Ведь вы согласны, что во избежание страданий нужно прекратить подбрасывать в огонь топливо?
    — Да, принц Джета.
    — Хорошо. Это третья истина. Четвертая истина учит, как загасить огонь. Это достигается отказом от желаний.
    Он замолк. Какое-то время я слушал музыку, и она показалась мне странно притягательной. Я говорю «странно», потому что тогда еще не привык к индийской музыке. Но все вокруг было столь чарующим, что все доставляло мне удовольствие, и я больше чем когда-либо отрешился от четырех буддийских истин! Я совершенно отделился, освободился от внешнего мира, и гаснуть совершенно не хотелось.
    Внезапно до меня дошло, что четвертая истина принца Джеты — не что иное, как правда некоторых афинян, и даже абдерцев. Я повернулся к моему хозяину. Он улыбался. Он ответил на мой вопрос раньше, чем я успел задать его:
    — Чтобы задуть пламя, несущее боль существования, нужно идти извилистым путем с восьмью поворотами. Это четвертая высокая истина.
    Рано или поздно индийцы начинают называть цифры. Поскольку они слабы в математике, я всегда снижал называемые мне числа, как, например, тридцать миллионов миллионов миллионов раз, умноженных на число песчинок на дне Ганга.
    — Восемь? — Я постарался казаться заинтересованным. — Но я думал, истин всего четыре.
    — Четвертая истина требует следовать восьми изгибам пути.
    — Но что же это за путь, принц Джета?
    Меня отвлекла одна из флейтисток. Она то ли сфальшивила, то ли специально вывела нечто такое, чего я еще не слышал.
    — Должен тебе рассказать, Демокрит, что включает в себя путь с восьмью изгибами. Первое — правильные воззрения. Второе — правильные цели и намерения. Третье — правильные речи. Четвертое — правильные поступки. Пятое — правильный образ жизни. Шестое — правильные усилия. Седьмое — правильная занятость ума. Восьмое — правильная сосредоточенность.
    К концу перечисления принц Джета понял, что мне скучно.
    — Все это может показаться вам очевидным…
    — Нет, нет! — Я был вежлив. — Но все это так общо, ничего конкретного. Например, Мудрый Господь очень четко объяснил моему деду, как следует правильно приносить в жертву быка.
    — Будда приносит в жертву не животных, а животное в себе.
    — Понимаю. Но что такое конкретно… ну, например, правильный образ жизни?
    — Есть пять моральных принципов.
    — Четыре высокие истины, восемь изгибов, пять моральных принципов… По крайней мере, Будда не оперирует такими огромными числами, как Махавира.
    Это с моей стороны было очень грубо. Но принц Джета не рассердился.
    — Мы находим взгляды Махавиры близкими к нашим, — сказал он мягко. — Но Махавира всего лишь переправщик. А Будда уже переправился. Он просветленный. Он совершенный. Он не существует.
    — Если не считать, что сейчас он живет в Шравасти.
    — Там его тело. Но самого его там нет.
    Раз уж ты хочешь знать, Демокрит, что это за пять моральных принципов, я перечислю их. Сфальшивившая флейтистка запечатлела в моей памяти каждое слово принца. Вот эти правила: не убивай, не кради, не лги, не пей, не предавайся похоти.
    Я переспросил о последнем правиле:
    — Что же ждет человеческую расу, если все в самом деле начнут соблюдать эти пять правил?
    — Человеческая раса прекратит свое существование, а в глазах Будды это и есть совершенство.
    — Несмотря на то, что исчезнет и буддийское учение?
    — Цель учения — погасить себя. К несчастью, только крохотная часть человечества вовлечена в секту и из них лишь бесконечное малое число за тысячи лет достигнет просветления. Вам нечего бояться, Кир Спитама, — пошутил принц Джета. — До конца нынешнего цикла человеческая раса будет пребывать на земле.
    — Но какой же смысл в религии, которая обращается лишь к нескольким людям? И из этих нескольких, как вы только что сказали, почти никто не достигнет окончательного состояния нирваны?
    — Будда не интересуется религией. Он просто помогает тем, кто на берегу. Он покажет им паром. Достигнув другого берега, они обнаружат, что нет ни реки, ни парома, ни даже двух берегов.
    — И Будды тоже?
    — И Будды тоже. Огонь погаснет, сон об их существовании будет забыт, а просветленный проснется.
    — Где?
    — Я не просветленный. Я слишком связан с этим берегом.
    Вот что я запомнил об этом чарующем, хотя и странном дне в гроте принца Джеты. Позднее, когда я увиделся и поговорил с Буддой, мне стало яснее его учение, которое по сути своей даже и не учение.
    Демокрит говорит, что видит сходство между буддийскими и пифагорейскими истинами. Я не вижу. Пифагор, Госала и Махавира верили в переселение душ из рыбы в дерево, потом в человека или во что-нибудь еще. Но Будду не интересовало переселение душ, потому что в конечном счете он не верил в существование вообще. Нас здесь нет, говорил он. И там тоже нет. Нам только кажется, что горит огонь.
    И все-таки человек существует… Не вызывает ни малейшего сомнения, что я слепой старик, сидящий в холодном, продуваемом сквозняками афинском доме, и почти оглох от шума стройки, которую ведут сзади нас. Без сомнения — по крайней мере у меня нет сомнений, — я обсуждаю старые времена со своим молодым родственником из Абдеры. Следовательно, я существую, хотя и с трудом — больше золы, чем огня.
    Для Будды идея существования представлялась чем-то очень болезненным. Как прав он был! — исчезнуть, избавившись от всех желаний, включая и желание избавиться от всех желаний. Очевидно, не многим это удается — даже за вечность. Но я убежден, что следующие по пути, указанному Буддой, лучше подготовлены к этому миру, чем остальные.
    Странно. Никогда не думал, что приду к такой точке зрения. И принц Джета не думал.
    — Все, о чем я говорил, не имеет значения, — проговорил он, готовясь покинуть светящуюся пещеру.
    — Потому что целью природы является саньята, — сказал я, к его удивлению и к собственной гордости, что оказался таким умным. — А саньята — это ничто, которое и есть ваш мир, потому что круг, означающий ничто, сам все же существует.
    Принц Джета на мгновение замер у бассейна. Лучи, отраженные от голубой воды, зайчиками играли у него на лице, как светящиеся паутинки.
    — Вам надо встретиться с Татхагатой, — сказал он тихо, словно не хотел, чтобы даже вода услышала его.
    — Кто это?
    — Это другое имя Будды. Тайное имя. «Татхагата» означает: «Тот, кто пришел и ушел».
    И с этими словами принц Джета нырнул в воду. Я неуклюже бултыхнулся за ним.
    Годы спустя я узнал, что некий агент магадханской секретной службы старательно запомнил каждое слово, произнесенное в гроте под горой. Каким-то образом Варшакаре удалось проделать отверстие в горе… К счастью, принц Джета был слишком важной персоной, чтобы его арестовать, а посол Великого Царя — личность неприкосновенная.
    Путь обратно в Раджагриху был невыносим. На пыльной дороге толклись люди, телеги, отряды солдат, верблюды, слоны. Каждый стремился попасть в город, пока солнце не село и ворота не заперли.
    Должен сказать, я так и не смог привыкнуть к манере индийцев облегчаться прямо на людях. Нельзя пройти и пары шагов, не увидев дюжину мужчин и женщин, восседающих на корточках у обочины дороги. И самые зловредные — джайны и буддисты. Монахи могут есть лишь то, что получили как милостыню, а им в миску часто кладут гнилье, порой специально. А если пища в миске, ее приходится есть. В результате этой лютой диеты многие монахи страдают всевозможными желудочными расстройствами — на глазах у всех.
    Я увидел, пожалуй, дюжину буддийских монахов. Каждый был в еле держащемся на нем рванье и держал миску для подаяний. Ни на ком не было желтых одежд, по которым узнают нынче представителей этой секты: в те времена большинство ревностных буддистов еще жили в пустыне, вдали от искушений. Но в конце концов отшельническая жизнь пришла в противоречие с необходимостью записывать и передавать сутры своей секты — слова, когда-либо произнесенные Буддой. Постепенно мужчины и женщины, приверженные Будде, образовали общины. Даже к концу моего первого посещения Индии секта уже насчитывала гораздо меньше странников-бродяг, чем в начале.
    Первые ученики странствовали вместе с Буддой. Он, за исключением сезона дождей, всегда переходил с места на место. В поздние годы он стал ходить по кругу, всегда возвращаясь в Шравасти, где пережидал дожди в парке, переданном секте принцем Джетой, а не местным купцом Анатхапиндикой, который часто заявлял, что заплатил принцу Джете за парк огромную сумму. Поскольку принц всегда старался избежать похвал и славословий в свой адрес, Анатхапиндику теперь превозносят как самого щедрого покровителя Будды. Я не видел человека благороднее принца Джеты.
    Когда дожди кончались, Будда иногда возвращался в родную Шакью у подножия Гималаев. Потом он шел на юг через республики, заходя в города Кушинару и Вайшали. Потом он переправлялся через Ганг в порт Паталипутра и шел на юг до Раджагрихи, где в бамбуковой роще сразу за городской стеной проводил не меньше месяца. Он всегда спал под деревом. Будда предпочитал выпрашивать пропитание в деревнях, а не на шумных улицах Раджагрихи. Во время знойного сезона он медитировал под деревом, и всевозможный люд сходился туда посмотреть на него, в том числе и сам царь Бимбисара.
    Должен заметить, что в Индии святой, сидящий на корточках под деревом, — самое обычное дело. Многие прославились, пребывая в такой позе годами. Поливаемые дождем, палимые солнцем, обдуваемые ветрами, они живут на подаяние. Одни никогда не говорят, другие никогда не молчат.
    Из Раджагрихи Будда шел в Варанаси. Здесь его всегда встречали, как героя-победителя. Тысячи любопытных сопровождали его в Олений парк, где он впервые привел в движение колесо своего учения. Из-за скоплений народа он редко задерживался в Оленьем парке. С первыми лучами солнца он покидал Варанаси и направлялся в северо-западные города Каушамби и Матхура, а затем, перед самым сезоном дождей, возвращался в Шравасти.
    Будду почитали все, в том числе и брахманы, которые могли бы считать его угрозой своему престижу. В конце концов, он принадлежал к касте воинов. Но он был больше чем воин, больше чем брахман. Он был Золотой. И брахманы боялись его, потому что он не был ни на кого похож. Но, строго говоря, он и был никем. Он пришел и ушел.

8

    Заплатив мне приданое, Аджаташатру сказал:
    — Теперь вы должны купить себе дом. Он должен быть не слишком большой и не слишком маленький. Он должен находиться на полпути из моего дома в царский дворец. Он должен иметь дворик, а во дворике колодец с чистейшей водой. Там также должно расти десять видов цветущих кустов. Меж двух деревьев должны висеть качели, чтобы двое могли бок о бок качаться на них много-много счастливых лет. В спальне должна быть широкая кровать с шелковым балдахином. Там еще должен быть диван рядом с окном, выходящим на дерево в цвету. — Перечислив все, что должно быть у меня в доме, он выгнул дугами брови и спросил: — Но где, где найти такой прекрасный дом? Мой драгоценный, мы должны сейчас же отправиться на поиски, нельзя терять ни минуты!
    Не стоит и говорить, Аджаташатру уже подыскал нам идеальный дом. По сути дела, это был его дом, и все кончилось тем, что я вернул тестю половину приданого, чтобы купить у него довольно милый, хотя и ветхий особняк, к тому же стоящий на шумной улице.
    К моему удивлению, перед свадьбой никто не пытался обратить меня к поклонению демонам. От меня потребовалось лишь исполнить роль жениха в древнем арийском обряде, чем-то схожем с нашим. Как и в Персии, религиозную часть ритуала выполняют представители жреческой касты, а значит, не обязательно следить за тем, что они говорят и делают.
    К вечеру я прибыл в длинный и низкий деревянный дом Аджаташатру. У входа меня дружелюбным гомоном встретила толпа народа. От меня веяло роскошью. Несмотря на жару, на меня надели златотканую накидку и тюрбан, который слуга наматывал и прилаживал целый час. Личный царский цирюльник подвел мне глаза черным и покрыл губы лаком. Затем он расписал мне тело светлой пастой из сандалового дерева, превратив грудь в листья и ветви, а ствол деликатно опускался по животу к половым органам, раскрашенным на манер корней. Две блестящие змеи, обвивая каждую ногу, спускались к коленям. Да, цирюльник был дравид и не избежал влияния доарийской культуры. В жару индийские щеголи часто покрывают себя сандаловой пастой — это якобы предохраняет от жары. Ничуть не бывало! Потеешь, как лошадь, но пот, по крайней мере, пахнет экзотическими благовониями.
    Меня сопровождал Карака со всей моей многочисленной свитой. К тому времени все уже переоделись в индийский наряд. Погода взяла верх над патриотизмом.
    В дверях дворца нас приветствовали Аджаташатру и Варшакара. Они были разодеты еще пышнее меня. На Варшакаре сияли бирманские рубины цвета его зубов, а наследник трона разукрасил себя, как сказали бы индийцы, тысячей тысяч алмазов. Алмазная нитка висела на шее, алмазы покрывали пальцы, спадали каскадами с ушей, обвивали огромное пузо.
    По древнему обычаю, Аджаташатру предложил мне мед и кислое молоко в серебряной чаше. Когда я выпил этой приторной смеси, меня провели в центральный двор, где был натянут ярко расцвеченный шатер. В дальнем конце шатра, пока еще невидимая мне, сидела со своей матерью, тетками и служанками моя невеста. На нашей стороне расположилась мужская часть царской семьи во главе с самим Бимбисарой, который величаво и приветливо поздоровался со мной:
    — Этот день увидит соединение ариев далекой Персии с ариями Магадан!
    — Ты отражаешь, о владыка, как и Великий Царь, истинный свет ариев, и я счастлив стать скромным мостиком между двумя сиятельными владыками всего мира!
    Всю эту галиматью я подготовил заранее, и еще многое другое, что можно спокойно забыть. Главное было создать впечатление, что Персия и Магадха теперь объединились против федерации республик и, если понадобится, против Кошалы.
    Меж Бимбисарой и Аджаташатру я вошел в шатер. Горели серебряные лампы. Цветов было тысяча тысяч. Заметь, Демокрит, я действительно думаю на цветистом индийском диалекте и перевожу мысли на твердокаменный греческий такими, как они есть. Эти два языка совершенно противоположны по стилю, хотя есть много схожих слов. Как бы то ни было, цветочных гирлянд там было множество, и в спертом воздухе благоухало жасмином и сандалом.
    Землю покрывали китайские ковры. Один был замечательно красив: голубой дракон на фоне белого неба. Позже, когда Аджаташатру спросил дочь, чего она хочет больше всего, она выбрала этот ковер. Принц расплакался от радости. Ничто, сказал он, не может доставить ему большего счастья, чем видеть этот ковер с драконом в доме своей любимой дочери. Но ковра мы так и не получили. Принц решил отказать себе в этом счастье.
    Шатер был разделен надвое розовым занавесом. С одной стороны занавеса брахманы пели ведические тексты, бесконечно долго пересказывая историю нерушимой любви между Ситой и Рамой. Мне было забавно, что индийцы даже не притворялись, что слушают. Они были слишком поглощены разглядыванием нарядов и росписей друг на друге.
    Наконец верховный магадханский жрец разжег на жаровне огонь. Затем к жрецу присоединились три брахмана. Один держал миску риса, другой миску ги, третий миску с водой.
    В шатре стало уже так жарко, что я почувствовал, как с дерева у меня на груди опадают листья. Я вспотел так, как предписывал то Кир каждому персидскому воину перед единственным за день приемом пищи.
    За розовым занавесом женские голоса распевали мантры. Потом Бимбисара шепнул что-то верховному жрецу. Через мгновение занавес поднялся, и царственные дамы увиделись с мужчинами.
    Поначалу мне показалось, что прически у дам — в их собственный рост. Потом моя жена рассказывала, что такая прическа требует целого дня и ночи кропотливой работы, и женщине приходится спать на наклонной доске, чтобы не разрушить чудо, созданное у нее на голове.
    Между старой царицей и главной женой Аджаташатру стояла маленькая хорошенькая девочка. Дать ей от роду можно было лет шесть… или двадцать шесть. Меж ее бровей виднелся красный кружок, какие так любят индийские дамы. Наряд невесты был прост, символизируя девственность.
    Мгновение мужчины смотрели на женщин, а женщины притворялись, что на мужчин не смотрят. Мне понравилось, что и у тех, и у других грудь прикрыта — дань древней арийской скромности, столь легко преодоленной томным климатом Гангской равнины.
    Наконец верховный жрец приступил к своим обязанностям. Он взял у служанки корзину сухого риса и сделал на ковре семь маленьких кучек. После этого Аджаташатру пересек разделяющую мужчин и женщин линию и взял дочь за руку. Варшакара подтолкнул меня и шепнул:
    — Идите к ним!
    Я присоединился к отцу с дочерью у священного огня. Что отвечать, я уже выучил, — к счастью, слов было немного.
    — Кир Спитама! — сказал Аджаташатру. — Арийский воин, посол персидского царя, возьми мою дочь Амбалику и обещай, что будешь соблюдать арийские заповеди и принесешь ей богатство и радость!
    Я сказал, что приложу для этого все усилия. Тогда Аджаташатру привязал мой кушак к ее. Вместе с Амбаликой мы бросили рис и ги в огонь. Меня порадовала эта часть церемонии — ведь мы были с сыном Мудрого Господа в затененном месте. Затем я взял девочку за руку и несколько раз обвел вокруг огня, пока кто-то не положил перед ней маленький жернов. Амбалика встала на него, а я не мог взять в толк, что означает этот жернов.
    Связанные вместе, мы неуклюже сделали семь шагов, следя, чтобы обе ее ноги и мои на мгновение оказались на каждой кучке риса. Я знаю, что они обозначали: семь матерей-богинь доарийской Индии. Эти дамы вечны и вездесущи.
    Когда мы кончили прыгать по ковру с драконом, верховный жрец обрызгал нас водой, охлажденной ровно настолько, чтобы я понял, как мне жарко, и все — мы поженились.
    Но брак считался заключенным лишь после того, как мы проспим три ночи бок о бок. В свое время мне объяснили смысл этого воздержания, но я уже забыл. Мы также должны были в первую ночь в нашем доме вместе смотреть на Полярную звезду — это напоминание новобрачным ариям, откуда пришли их племена… И туда они когда-нибудь вернутся?
    Амбалика мне понравилась, чего я не ожидал. Я взял за правило предполагать худшее, и, когда предположения не оправдываются, даже получаешь некое тайное утешение.
    Время шло к полуночи, ушли последние гости. Тесть мой совершенно напился.
    — Драгоценный мой, — всхлипывал он, — эти слезы вызваны тем, что уже никогда, никогда в жизни я не испытаю такой радости!
    Он заморгал, и краска с век стала щипать ему глаза, вызвав настоящие слезы. Нахмурившись, принц потер глаза сверкающей алмазами рукой:
    — О, мой дражайший из дражайших, заботься о лотосе моего сердца, любимейшей из моих детей!
    Царская семья отбыла в шуршании надушенных одежд и сверкании самоцветов, и я остался наедине со своей первой женой.
    Я посмотрел на нее, не зная, что сказать. Но мне не стоило беспокоиться. Амбалику на женской половине хорошо вышколили. Она напоминала светскую даму, проведшую полвека при дворе.
    — Думаю, — сказала она, — что, когда вы зажжете священный огонь, нам лучше подняться на крышу и посмотреть на Полярную звезду.
    — Разумеется, — ответил я и добавил: — Огонь и для нас священен.
    — Естественно.
    Амбалика не проявила ни малейшего интереса к Мудрому Господу и Зороастру. Но рассказы о персидской придворной жизни влекли ее необычайно.
    Я зажег огонь на жаровне. С полдюжины слуг, явившихся в тот же день, для нас уже все приготовили. Считалось, что это подарок от старой царицы. На самом деле это были агенты секретной службы. Как я узнал? Если в Магадхе слуга послушен и расторопен, значит, это секретный агент. Обычные слуги ленивы, болтливы и нечисты на руку.
    Мы вместе забрались по скрипучей лестнице на крышу, к звездам.
    — Термиты, — тихо сказала Амбалика. — Мой господин и хозяин, надо постараться их выкурить.
    — Откуда ты знаешь, что здесь термиты?
    — Это первое, что мы обязаны знать, — ответила она с затаенной гордостью. — Как шестьдесят четыре искусства, которым меня обучала старая царица. Сама она по-настоящему владеет ими. Царица — из Кошалы, а там верят, что женщина действительно может научиться этому. В Магадхе не так. Здесь только шлюхи изучают эти искусства, а жаль: ведь рано или поздно мужьям становится скучно со своими женами, и они дни напролет проводят в игорных домах или со шлюхами. А эти девушки, наверное, очень милые. Одна из моих служанок работала раньше шлюхой, она говорила мне: «Думаешь, в твоем дворце хорошо? Погоди, вот увидишь дом такой-то хозяюшки!» Но мне придется ждать вечность, потому что все равно не смогу туда сходить. А мужчины могут. Но я надеюсь, что стану совсем старухой, когда вы начнете ходить в такие места.
    На крыше был натянут шатер. При свете луны мы видели пять гладких холмов старого города.
    — Вон Полярная звезда!
    Амбалика взяла меня за руку, и мы вместе посмотрели на то, что Анаксагор считает камнем. Я уже тогда заметил, что часто думаю, откуда мы пришли. Где арии впервые собрались вместе? В северных лесах, где Волга? Или на бескрайних равнинах Скифии? И кем были темноволосые народы, которых мы нашли в шумерских и хараппских городах? И откуда пришли они? Или они просто появились из-под земли, как возникают цветы лотоса, когда приходит время?
    Демокрит хочет знать, почему восточные народы считают лотос священным? Вот почему: когда лотос пробивается через грязную жижу на поверхность воды, он образует цепочку бутонов. Когда бутон выходит из-под воды на воздух, он распускается, цветет и умирает, а на его место выходит следующий из бесконечной вереницы. Думаю, если достаточно долго смотреть на лотос, то сама собой возникнет мысль о смерти и одновременном возрождении. Конечно, может быть и наоборот: тот, кто верит в переселение душ, решит, что образ лотоса соответствует цепи новых существований.
    Насмотревшись на звезду, мы зашли в шатер. Я скинул накидку. Дерево на моей груди плохо перенесло катившийся градом пот.
    Но Амбалику оно очаровало.
    — Наверное, это было прелестное дерево!
    — Увы — было. А у тебя есть дерево?
    — Нет.
    Она тоже скинула накидку. Я не разделял склонности ее папаши к малолетним и с удовлетворением отметил, что Амбалика уже вполне сформировалась как женщина. Вокруг маленьких грудей были нарисованы листья и цветы. На пупке, под цветущими грудями, простерла красные крылья белоголовая птица.
    — Это Гаруда, — сказала Амбалика, похлопав себя по животу. — Птица солнца. На ней летает Вишну. Гаруда приносит удачу всем, кроме змей. Она враг всем змеям.
    — Посмотри! — Я показал ей обвитую змеей ногу.
    Амбалика звонко, непринужденно рассмеялась:
    — Это значит, вы должны следовать нашим законам, а то мой Гаруда заклюет ваших змей.
    Я обеспокоился:
    — Значит, три дня мы