Скачать fb2
Почти смешная история и другие истории для кино, театра

Почти смешная история и другие истории для кино, театра

Аннотация

    «Учитель пения», «Суета сует», «Поездки на старом автомобиле» - лирические кинокомедии, веселые, добрые, ироничные, как их автор, рассказы, которые могли стать сценариями и фильмами, но в силу разных причин не стали ими, кинокадры, сцены из театральных спектаклей, неожиданные снимки, забавные подписи к ним - все это вы найдете в книге Эмиля Брагинского, посвятившего свою жизнь Комедии, и только Комедии.


Эмиль Брагинский Почти смешная история и другие истории для кино, театра

    Жене и сыну…


От автора

    Еще в далекие школьные времена цыганка мне нагадала, что я проживу тридцать четыре года. Когда мне исполнились эти самые тридцать четыре, я чувствовал себя не то чтобы скверно, но неуютно. Теперь этот сборник выходит к моему семидесятилетию. Семьдесят — жуткое дело! В одной из моих пьес, написанных несколько лет назад, я невесело замечал, адресуясь, очевидно, к самому себе: «Хуже старости только глубокая старость!» Что мне придумать сейчас?…
    Я отбирал для этой книги сценарии, рассказы, пьесы, вдруг мелькнуло название «Почти смешная история». Да, мне уже семьдесят, действительно, почти смешная история. Однако не ной и радуйся, что ты еще способен иронизировать по этому неторжественному поводу. А название, пожалуй, подходит и для всего сборника, точно определяет жанр, в котором я работаю, — смесь смешного и печального, это как в жизни, когда смех и слезы вечно ходят в обнимку.
    Начинал я в газете, в Риге. Потом известный журналист Регинин взял меня в «Огонек». Когда я принес ему первый свой очерк, он начал читать и сразу перечеркнул вступительный абзац. «Василий Александрович! — взмолился я. — Вы же не читали дальше!» Регинин беззвучно засмеялся: «Молодой человек, неужели вы думаете, что вас будут читать дважды?!..»
    Мои сценарии начали ставить только в пятидесятые годы. Тогда же появилась и театральная комедия «Раскрытое окно». В Ленинграде в ней играла юная Алиса Фрейндлих, в Москве — Ольга Бган, Евгений Урбанский, Евгений Леонов. Спектакль с успехом шел несколько лет. По поводу его 200-го представления одна столичная газета писала: «Зачем играть пьесу, на которую никто не ходит?!..»
    С кинорежиссером Эльдаром Рязановым мы были давно знакомы, но до 1963 года оба не подозревали, что объединимся и появится на свет писатель с двойной фамилией Брагинский-Рязанов и скажет: «Берегись автомобиля». Мы с Рязановым совершенно разные люди во всем, особенно в характерах, мы сходимся только в одном, в главном для нас: комедия (мы это упрямо повторяем более двадцати пяти лет) — кратчайший путь к сердцу зрителя, комедии доступна любая проблематика, даже самая серьезная, юмор для нас не самоцель, а лишь средство общения, люди говорят на разных языках, но смеются одинаково. По сценариям, которые сочинил упомянутый автор с двойной фамилией, режиссер Эльдар Рязанов поставил девять кинофильмов. Я убежден, что он, то есть Рязанов, очень хороший режиссер. Вот они, эти фильмы: «Берегись автомобиля», «Зигзаг удачи», «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Служебный роман», «Гараж», «Вокзал для двоих», «Забытая мелодия для флейты». Два фильма, которые мне нравятся меньше, я не назвал, наверное, случайно.
    Конечно, я всю жизнь писал и в одиночку тоже. Когда ты один, это не так-то просто каждое утро писать именно комедию. А если совсем не комедийное настроение? Или неприятности у тебя самого или у твоих близких, а неприятности есть почти что всегда? Можно, разумеется, сделать перерыв, объявить выходной или несколько выходных, но это опасное мероприятие, выходные могут войти в привычку.
    И все-таки единственное, что способно помочь драматургу, который осторожно заглядывает в восьмой десяток, и заставить забыть обо всем, о чем трудно забыть, — это начать писать новый сценарий или новую пьесу. Благо, для этого требуется только чистая бумага, шариковая ручка и тишина в квартире. Еще хорошо, чтобы у ног лежала собака. Я завел собаку — недавно подобрал за городом бродячую дворнягу, большую, белую с желтым. Что писать? Конечно, комедию…

Учитель пения

    Фильм «Учитель пения» поставил в Ленинграде Наум Бирман. Фильм этот добрый я сердечный, как и сам режиссер. Глазную роль сыграл с поразительной нежностью один из моих самых любимых артистов, Андрей Попов. Собственно, этот сценарий и был написан на Попова.
    К сожалению, мы так и не встретились с ним в театральной работе. Попов собирался ставить в ЦТСА комедию «С легким паром!» и хотел сам сыграть а ней. Но Главное политическое управление не разрешило пьесу как безыдейную и безнравственную. Основным партнером Попова был… беспородный пес, помесь легавой с боксером, по кличке Тинг. Кинозвезду приобрели на рынке. Старушки просила 15 рублей: «Купите, а то мне кормить не на что». Режиссер посоветовал не продавать, а заключить договор со студией, кажется, семь рублей съемочный день или что-то в этом роде. Старушка от радости чуть не свалилась в обморок.
    После картины Тинга взял к себе режиссер Баснер. «Учитель пения», как и большинство моих комедий, имеет счастливый конец. Драматургия может быть разной — гневной, непримиримой, жестокой, но также вправе быть той, что дарит надежду. «Если и комедия будет заканчиваться плохо, то что же тогда в жизни будет заканчиваться хорошо?» Эта цитата из самого себя, из «Учителя пения».

    Учителем пения называется человек, который ведет в школе уроки пения и получает зарплату, соответствующую важности предмета…

    Дети вышагивали по улице, счастливые и гордые, и, задирая головы, поглядывали на Ефрема Николаевича. Длинный-предлинный Ефрем Николаевич возвышался над мальчишеской толпой, которая шумела как бы несколькими этажами ниже. Ефрем Николаевич нес что-то непонятное, завернутое в тряпку. Время от времени он смотрел на предмет, который держал, и на лице появлялась озорная улыбка. Потом улыбка исчезала и вновь уступала место виновато-растерянному выражению. Дело в том, что Ефрем Николаевич Соломатин торопился домой и точно знал, как его дома встретят.
    Вся ватага ввалилась в просторный зеленый двор. Здесь Соломатин свернул в подъезд, а мальчишки остались ждать во дворе и сразу стали озабоченными.
    Вскоре Соломатин уже стоял на пороге так называемой большой комнаты, в которой жена гладила белье, а младшая дочь, Тамара, недавно окончившая среднюю школу, разговаривала по телефону. В глубине маленькой комнаты старший сын, Дима, чертил на доске, откидывавшейся от стены. Квартира и так была тесной, но казалась еще меньше оттого, что в большую комнату был втиснут рояль.
    — Вот, я принес! — робким голосом произнес Ефрем Николаевич.
    — Что ты принес? — спросила жена, Клавдия Петровна, еще ничего не подозревая.
    — Как бы это тебе сказать… — мялся Соломатин. — В общем, ты можешь взглянуть…
    — Вова! — шепнула в трубку Тамара. — Позвони мне позже, тут папа что-то принес.
    Клавдия Петровна поставила утюг на подставку. Из маленькой комнаты выглянул Дима.
    — Только не сердись! — Ефрем Николаевич развернул скомканную тряпку, внутри которой… спал щенок.
    — Что это такое? — Клавдия Петровна даже села и спросила тихо-тихо, потому что была потрясена.
    — Разве ты не видишь? — переспросил муж. — Это собака!
    — Колоссально! — высказался Дима и скрылся в маленькой комнате.
    — Какая прелесть! — воскликнула Тамара. — Где ты ее достал?
    — Мне хор подарил.
    — Какая это порода?
    — Хорошая, плохую я бы не взял.
    — Зачем нам собака? — заговорила жена, и лицо Ефрема Николаевича приняло мученическое выражение. — Здесь и так повернуться негде. За собакой нужно ухаживать. Ее нужно водить гулять, ее нужно мыть, ее нужно кормить. Ведь неизвестно, какая вырастет собака — большая или маленькая…
    — Это как получится… — неопределенно сказал Ефрем Николаевич.
    — Если большая собака — ей нужно специально готовить. Кто будет этим заниматься? Ты знаешь, сколько это стоит?
    — Не знаю… — ответил затюканный муж.
    — Одним словом, — подытожила жена, — пойди и отнеси собаку туда, где ты ее взял!
    — Клавдия Петровна! — Ефрем Николаевич даже выпрямился. — Эту собаку я не верну! Я давно мечтал иметь собаку, и я ее завел!
    — Все равно, — пригрозила Клавдия Петровна, — когда ты уйдешь на работу, я ее выкину!
    — Клава! — выкрикнул муж. — Ты не можешь выбросить живое существо! Это живая собака, Клава…
    Клавдия Петровна взялась за утюг.
    — Не хватало, — сказала она с явной издевкой, — чтобы ты приволок в дом дохлую собаку!..
    Главное в семейной жизни — не терять чувства юмора. Ефрем Николаевич бочком-бочком протиснулся на маленький балкон, который выходил во двор.
    Мальчишки, закинув головы, выжидающе смотрели на учителя.
    — Нас поругали, — хитро улыбнулся Соломатин, имея в виду себя и щенка, — но нас не выгнали!


    Итак, прошло какое-то время, щенок получил кличку Тинг, вырос и превратился в симпатичную взрослую собаку среднего размера. Как известно, несимпатичных собак не бывает. Привилегию быть несимпатичными люди оставили за собой. Тинг ежедневно сопровождал Ефрема Николаевича в школу, и в зале, где репетировал хор, у Тинга было свое персональное место — возле своей персональной ножки рояля.
    Вошел Соломатин, и, как положено, дети встали.
    — Садитесь! Здравствуйте! Меня зовут Ефремом Николаевичем. У нас с вами будет урок пения. — Это хорошо, что вы улыбаетесь! — продолжал Соломатин. — Потому что петь весело. Человек отчего поет? От радости.
    — И от горя тоже! — вставила аккуратная светленькая девочка. — Я вот ходила на «Князя Игоря», и там Ярославна поет, потому что мужа в плен взяли!
    Класс грохнул.
    — Это тоже верно! — кивнул Соломатин. — И еще — у нас при школе есть хор мальчиков. Туда принимают всех желающих.
    — Я желаю! — поднялся толстенький паренек, Кира. В каждом классе есть ребята, считающие своим долгом балагурить и паясничать. — Только у меня ни голоса, ни слуха.
    — Сейчас проверим! — Соломатин открыл крышку рояля, взял аккорд и проиграл простенькую мелодию. — Повтори!
    Кира охотно повторил, да так, что все, как говорится, зашлись, и Соломатин вместе со всеми.
    — Вот видите! Я к музыке неспособный! — победоносно заявил Кира.
    — Ладно, приходи на спевку! — проговорил сквозь смех Соломатин.
    — Так я ведь не умею!
    — А я научу!


    После урока Соломатин вышел из класса и направился к двери, на которой было написано «Заведующий учебной частью».
    — Наталья Степановна, — сказал Соломатин, входя, — сейчас проходит всероссийский смотр. Если мы попадем в финал, поедем в Москву и что-нибудь там получим, мы сможем всюду хвастать этим фестивалем…
    — Правильно! — поддержала завуч. — У нас замечательный хор, я его так люблю! Если вы что-нибудь получите, от нас отвяжутся с тысячей других дел!
    — Неправильно! — возразил Соломатин. — Если мы получим премию, мы сделаем нашу школу первой школой с певческим уклоном! Ну как? — Соломатин был горд своим предложением.
    — А зачем? — оторопела завуч.
    — В Венгрии уже есть, дети лучше учатся, и объем легких у них увеличивается, и дети становятся одухотвореннее…
    — Не надо! — разволновалась завуч. — Если все дети начнут петь, от шума можно будет с ума сойти!
    — Привыкнете! — пообещал Соломатин, направился к выходу, но в дверях обернулся. — Вы тоже будете петь вместе со всеми!
    — Отметка по пению зря включена в аттестат зрелости! — крикнула завуч вдогонку, а руководство всегда право.


    Хор мальчиков под управлением Соломатина заканчивал петь песню, когда отворилась дверь и в зал вошел Кира.
    Тинг, который сидел под роялем на своем привычном месте, поднял голову и повилял хвостом. И только когда хор смолк, Тинг легонько тявкнул, приветствуя новичка.
    — Значит, встретимся завтра на конкурсе! — объявил Соломатин.
    — Ура! — грянул хор.
    — Вот, я пришел! — доложил Кира. — А почему здесь собака, она тоже поет?
    — Обычно аккомпанирует на рояле, — ответил Соломатин. — Только сегодня собака не в настроении. Для начала, Кира, ты поработаешь с ассистентом. Тинг, вперед!
    Соломатин с собакой ушли, а Андрюша протянул новичку руку.
    — Андрюша Минаев! Ты Баха любишь?
    Кира не нашелся, что ответить.
    — Прокофьева, Шостаковича?
    Кира пожал плечами.
    — Ну а Верди, Бизе?
    — Бизе люблю! — обрадовался новичок. — Еще больше люблю наполеон и эклер с заварным кремом! — И победоносно поглядел на хористов, ожидая привычной реакции. Но ее не последовало.
    — На первый раз прощаем, а на второй набьем… — Шура показал кулак. Среди певцов тоже бывают драчуны, и не только в детском возрасте.

    Каждое утро в семье Соломатиных начиналось в принципе одинаково. Тинг вертелся возле стола, держа миску в зубах и стуча ею об пол. Непрерывно звонил телефон.

    И вот сейчас Клавдия Петровна сняла трубку и, узнав, кого вызывают, сказала:
    — Томы нет!
    Звонили, как правило, дочери.
    Тамара вышла из ванной, запахнувшись в халатик, как всегда, баснословно красивая.
    Опять задребезжал телефон. Тамара сняла трубку.
    — Тамары нет! — сказала она и добавила: — Надоели!
    — Гогунцовым уже дали квартиру, — тараторила Клавдия Петровна, — и Бржезицким тоже… Если не ходить в исполком и не клянчить… А ты учитель, — она привычно нападала на мужа, — учителям что-то там полагается…
    — Но я не умею клянчить…
    — Вот если бы Дима уже защитился, стал кандидатом, ему бы полагалась дополнительная площадь…
    Дима резко поднялся:
    — Ночевать останусь в лаборатории!
    — Почему? — огорчилась мать. На то она и мать, чтоб огорчаться.
    — В этой давке работать нельзя! — Уходя, Дима коленкой стукнулся о рояль. — Когда наконец продадут эту рухлядь?
    — Это не рухлядь, — возразил Соломатин, — это беккеровский рояль.
    Тинг, которому надоело ждать, шмякнул миской об пол, сел на задние лапы и жалобно заскулил.
    — Помолчи! — прикрикнула Клавдия Петровна. — Вот если бы ты, Ефрем, привел в дом породистую собаку, говорят, им тоже полагается дополнительная площадь!
    — Тинг сверхпородистый, помесь боксера с легавой!
    — Мам, моя очередь! — весело напомнила Тамара.
    — Да-да, — продолжала мать, — если бы ты не бросила теннис, стала мастером спорта, в институт бы попала — спортсменам всегда натягивают отметки, — и тебе тоже, как мастеру спорта, полагалась бы дополнительная площадь.
    Уже в третий раз раздался телефонный звонок. Соломатин снял трубку и поздоровался:
    — Вова, здравствуй! Сейчас!
    Тамара взяла трубку из рук отца.
    — Меня нет! — И повесила трубку на рычаг. — Я забыла вам сообщить: с Вовой все кончено.
    — Воза — хороший мальчик, — жалобно сказала мать, — очень способный!
    — Пока он выбьется в люди, — возразила Тамара, — я уже стану старухой, а я хочу жить хорошо в глубокой молодости!
    — Цинизм — это гадость! — Отец поглядел на часы и напомнил: — На работу опоздаешь!
    Каждое утро в семье Соломатиных одинаковое, но вместе с тем каждое утро приносит с собой что-нибудь новенькое.
    — А мне торопиться некуда! — бесстрастно сообщила Тамара. — Я уволилась. — И добавила: — Сидеть в темноте, с этой дурацкой пленкой, чьи-то бесконечные физиономии, пейзажи Крыма, руки пахнут гипосульфитом — какая гадость!
    — И что ты собираешься делать? — спросил отец.
    Дочь ничего не ответила, а мать вздохнула:
    — Я не жалуюсь, я никогда не жалуюсь, в нашей семье все хорошо!
    Она встала из-за стола, чтобы отнести посуду на кухню, и, сделав неосторожное движение, ударилась о рояль.
    — Почему ты играешь на рояле, — сказала Клавдия Петровна, — а не на скрипке?
    После завтрака Ефрем Николаевич скрылся в ванной, где висело зеркало, достал из кармана галстук — «бабочку», прислушался (ничьих шагов не было слышно) и примерил его. Лицо Соломатина приняло строгое выражение, он, как дирижер, взмахнул руками…

    И сразу зазвучал латинский текст «Магнифики» Баха.
    — «Сикут лакутус…»
    Солировал Андрюша, вдохновенно выводил латинские слова, и хор подхватывал их. Гордо и мощно звучал детский хор под управлением Соломатина. Ефрем Николаевич был одет в черный костюм. Ефрем Николаевич завязал галстук, «бабочка» лежала в кармане, нацепить ее он не рискнул. Ефрем Николаевич был торжествен, строг и артистичен.
    — «Сикут лакутус…» — заливался хор.
    Дети были в белых ослепительных рубашках. Они без всякого стеснения пели на сцене большого концертного зала.
    Закончив петь, выдержали паузу. Наступила тишина. Ни одного хлопка, ни одного одобрительного возгласа.
    В концертном зале прослушивали хор несколько человек. Они скучали, сидя за столом, поставленным в проходе. Лица их были, как водится у членов комиссии, усталые и постные.
    — Спасибо, товарищи! Можете идти! — сказал председатель.
    Дети понуро побрели со сцены. Соломатин плелся последним.
    Когда вышли в коридор, дети сразу окружили Ефрема Николаевича и загалдели.
    — Ну как? Как вы думаете?
    — Тихо! — прикрикнул Соломатин. — Там может быть слышно. Вы пели хорошо. А понравилось ли им, я не знаю.
    — По-моему, они спали, — сказал Федя.
    — Вам не было видно, вы спиной стояли… — добавил Шура. — А председатель, он все время что-то жевал, наверное, во сне обедал!
    — Идите в школу! — распорядился Соломатин. — И ждите там, а я тут… поразузнаю…
    Теперь на сцене выступали юные циркачи. И члены жюри полусонно глядели на них, а председатель действительно что-то жевал.
    Соломатин на цыпочках подкрался к столу жюри.
    — Тише! — рассердился председатель. — Что вы тут топаете?
    Соломатин рухнул на ближайший стул.
    — Спасибо, товарищи! Можете идти! — сказал председатель.
    В гробовой тишине циркачи покинули сцену.
    — Перерыв! — объявил председатель. — Пошли в буфет, товарищи. Мы славно поработали и заслужили булочку с кефиром.
    — Извините, — вмешался Соломатин. — Я руководитель детского хора. Что мне сказать детям?
    Председатель недовольно поморщился, а один из членов жюри пошутил и сам рассмеялся собственной шутке:
    — Передайте им, чтобы хорошо учились!
    — Вы член жюри по юмору? — спросил Соломатин.
    — Мы сообщим наше решение, — уныло сказал председатель, — в установленном порядке!
    — Но это же дети! — повторил Соломатин. — Они установленных порядков не понимают!
    — Не скандальте! — Председатель двинулся к выходу, но Соломатин загородил ему дорогу.
    — Кроме «спасибо», товарищи, у вас не нашлось для детей ни одного человеческого слова! И почему вы жуете, когда они поют?
    — Я не имею права высказываться заранее, — вздохнул председатель. — Это же конкурс. Но вы им передайте, пожалуйста, что на фестиваль они безусловно пройдут!
    — Спасибо большое! — растерянно ответил Ефрем Николаевич.
    Председатель двинулся к выходу, невесело добавив:
    — А жевать — я ничего не жую. Это у меня после гриппа воспаление лицевого нерва и тик!
    И Соломатин почувствовал, что у него самого задергалась щека, от смущения он прикрыл ее рукой.
    Потом Ефрем Николаевич весело шагал по улице, как вдруг вытянул шею и вгляделся. Он увидел Андрюшу, который доел эскимо, выкинул палочку и взял высокую ноту:
    — А-а…
    Очевидно, остался недоволен, достал из кармана монету и протянул ее продавщице.
    — Еще!
    — Андрей! — окликнул Соломатин. — Ты что, с ума сошел? — И отобрал эскимо.
    Андрюша грустно спросил:
    — Нас берут на фестиваль?
    — Берут!
    — Хочу охрипнуть! — сказал Андрюша. — Ем четвертую порцию — и никак!
    — Не понимаю! — Ефрем Николаевич действительно не понимал.
    — Если я охрипну и потеряю голос, мне будет легче! — делился горем Андрюша. — Отец пришел и сказал: «Перевожу тебя в школу-интернат с математическим уклоном». Чтобы, значит, я жил там, как в тюрьме. Меня будут кормить, а я за это буду решать задачки!

    Отец Андрюши, Артемий Васильевич Вешняков, делал клиентке немыслимую прическу под названием «Вечерняя заря». У всех женщин, которые садились в кресло к знаменитому мастеру, появлялось на лице выражение счастья или глупое выражение, что, в сущности, одно и то же.
    Соломатин заглянул в зал, увидел Артемия Васильевича и двинулся к нему.
    — Добрый день!
    Вешняков ответил доброжелательно:
    — Привет педагогике! Как семья, все здоровы?
    При этом пальцы его выплясывали на голове клиентки затейливый танец.
    — Вы зачем Андрюшу забираете? — печально спросил Соломатин.
    — Вот в Италии был мальчик Робертино Лоретта, — ответил Вешняков, — пел себе, а потом голос сломался, сломался и сам Робертино. Улавливаете?
    — Вовсе не обязательно, чтобы Андрюша потом становился певцом. От общения с музыкой он сам делается красивее, добрее. Человек должен расти с музыкой в душе!
    — Если бы я знал, — гнул свою линию парикмахер, — что из сына выйдет народный артист… Улавливаете?
    — Но у него к математике нет особых способностей!
    — Разовьются! — уверенно сказал Артемий Васильевич. — Учили бы меня с детства математике, я бы не стоял тут с ножницами, а был бы главный конструктор, точно! Сейчас технический век! Счастье — оно не в деньгах, я тут, может быть, зарабатываю больше, чем главный конструктор!
    — Вас так уважают! — вставила клиентка. — К вам предварительная запись! Вы делаете современную, нужную голову!
    — У нас поездка на фестиваль. — Голос у Соломатина против собственной воли стал просительным.
    — Вот это уж ни к чему! — Артемий Васильевич был убежден в собственной правоте. — Самомнение развивать! Андрей где прячется?
    — Тут, за углом! — признался Соломатин.
    — С математикой вопрос решенный! Скажите ему, чтобы шел домой задачи решать. Улавливаете?
    — Губите талантливого парня! — грустно вздохнул Соломатин.
    Парикмахер покрутил головой:
    — Наука людей не губит! Людей губит искусство! Это я вам твердо заявляю, как артист, как человек искусства!
    Соломатин покивал, будто согласен, и полез в карман.
    — Совсем забыл, я вам подарок принес!
    Вешняков насторожился, но лицо у Соломатина было бесхитростное.
    — Позволите?
    И прежде чем Вешняков успел опомниться, он ловко развязал ему галстук, снял и нацепил «бабочку».
    — Вот теперь вы артист, правда, пока еще не народный. Все артисты носят «бабочки». Волосы напомадить?
    — Не надо! — испуганно сказал Артемий Васильевич, не зная, как себя вести.
    — Смотрите, ваша женщина уже дымится, улавливаете? — И Соломатин медленно двинулся к выходу; держался он победителем, но настроение было паршивое.
    А Вешняков испуганно рванул рубильник и содрал с головы клиентки сложное электрическое приспособление. Теперь ее волосы высились замысловатым сооружением под названием «Вечерняя заря». Клиентка выдохнула из легких дым, откашлялась, поглядела в зеркало — и стала счастливой. Женщине для этого так мало нужно…

    Когда Ефрем Николаевич поднимался по школьной лестнице, из двери с табличкой «Заведующий учебной частью» выглянула Наталья Степановна и поманила Соломатина пальчиком.
    — Что ж это вы, Ефрем Николаевич, Андрюшу отпускаете?
    Когда сыплют соль на раны, становится, как известно, больнее, и Соломатин ответил зло:
    — Быстро вам доложили!
    — У вас заготовлен другой солист?
    — Солисты не грибы, их впрок не заготавливают!
    — У нас незаменимых нет! А начиная с сегодняшнего дня время ваших спевок вы согласовывайте с учителем физкультуры! — У завуча был характер, как говорили в школе, не приведи господь!
    — Это еще почему?
    — Я передала ваш зал ему! Он готовит детей к спартакиаде. А я так люблю его штангистов!
    — Как вы можете сравнивать гири и музыку? — возмутился Ефрем Николаевич.
    — Давно собираюсь спросить, — ехидно парировала завуч, — почему это вы приводите на занятия хора вашу личную собаку?
    — Это не личная, а общественная собака! — Соломатин ушел, хлопнув дверью.


    Детский хор обсуждал случившееся, собравшись в зале, где проходили репетиции.
    — Надо пойти, — выкрикнул один из хористов, по имени Шура, — и набить Андрюшке…
    — Спокойно! — прервал Соломатин. — Он тут ни при чем!
    — Что значит «ни при чем»? — не согласился рыжий Федя. — Человеку двенадцать лет, и пора иметь собственное мнение!
    — Люди, подобные Андрею, — вступил в дискуссию Костик и блеснул очками, — думают только о карьере.
    — Да бросьте вы на него нападать! — сказал Соломатин. — У родителей — власть, а у него что? Бесправие!..
    — Улавливаете? — вздохнул Федя.
    Соломатин засмеялся.
    — Что будем делать? Вносите предложения!
    — Надо выдвинуть кого-нибудь другого! — Костик покраснел. — Давайте меня выдвинем, только я не уверен, что смогу…
    — Федю! — Шура ухватил Федю за шиворот и потащил к роялю. — Федя может, а не сможет, мы ему набьем…
    — Спокойно! — призвал к порядку Соломатин. — Отпусти его!
    — Мне нельзя, я — рыжий! — возразил Федя.
    — А что, это помеха? — с интересом спросил педагог.
    — Смеяться будут! — убежденно заявил Федя. — Вот рыжий, а поет по-латыни!
    Все рассмеялись.
    — Видите! — сказал Федя.
    — А мы его перекрасим! — предложил Шура. — Или наголо побреем. А будет сопротивляться, мы ему… так набьем…
    — Ты держиморда какой-то, — улыбнулся Ефрем Николаевич, — все «набьем» да «набьем»… Подхода у тебя нет!
    — В нашем возрасте, — сказал Шура, — я знаю, какой нужен подход! Пусть Федя попробует, а не захочет, мы ему…
    — Рыжий я! — грустно повторил Федя. — У рыжих своя, трудная жизнь! Но я попробую…
    Ефрем Николаевич взял аккорд, и Федя радостно заголосил:
… Быстрота, разгул, волненье,
ожиданье, нетерпенье,
веселится и ликует весь народ…
Нет, тайная дума быстрее летит,
И сердце, мгновенья считая, стучит.
Коварные мысли мелькают дорогой…

    — Стоп! — оборвал Соломатин. — Что это ты так бодро поешь?
    — Так это же веселая песня! — беззаботно ответил Федя. — Веселится и ликует весь народ!
    — А что такое коварные мысли?
    — Это значит шутливые! — пришел Федя к неожиданному выводу. — Вот в цирке — клоун, его тоже называют коварный!
    — Не коварный, а коверный! — поправил Соломатин.
    Дети опять рассмеялись.
    — А ты бывал на вокзале? — спросил Ефрем Николаевич. — Помнишь — одни уезжают, другие прибывают… Встречи, расставания, и во всем такая непонятная, такая щемящая грусть… Понимаешь? Вот Глинка, когда писал, он это испытывал…
    — А я не знал, что это вокзальная песня! — сказал Федя, оправдываясь.
    — Не вокзальная, а попутная! — поправил Ефрем Николаевич.
    — Когда мы к бабушке едем, — вспомнил вдруг Кира, — мама на вокзале всегда говорит: «Ничего руками не трогай, здесь сплошная инфекция…»
    — Я люблю вокзалы, — заметил Костик, — уезжать и встречать тоже, мне всегда чего-нибудь привозят!
    — Мне на вокзалах весело, а не грустно, как Глинке! — сказал неудавшийся солист Федя.
    — Давайте я Феде набью, и он сразу загрустит! — нашел выход Шура.
    — Ну-ка, ты сам! — вдруг предложил учитель пения.
    — Кто, я? — испуганно переспросил Шура. — Солистом?
    — Именно ты!
    — Что вы, я стесняюсь…
    — А мы тебе набьем, — задиристо предложил Соломатин, — и ты перестанешь стесняться!
    Отворилась дверь. И на пороге возник учитель физкультуры.
    — Здравствуйте! — сказал он. — Согласно договоренности с Натальей Степановной… Вносите! — сказал он.
    И четверо юных молодцов, пыхтя и отдуваясь, внесли в зал штангу и опустили на пол.
    — Вы когда кончите? — нагло спросил учитель физкультуры. — Больно вы долго! Дайте и другим культурно развиваться!
    Не говоря ни слова, Ефрем Николаевич снял пиджак и повесил на стул.
    Стало тихо.
    И хористы, и физкультурники с интересом смотрели на учителя пения, думая, что он кинется сейчас на физрука.
    А физрук — тот даже на всякий случай принял боевую позу.
    Но Ефрем Николаевич подошел не к нему, а к штанге. Ефрем Николаевич вдохнул побольше воздуха, выдохнул, нагнулся, поднял штангу; шатаясь, вынес ее из зала и с грохотом уронил в коридоре.

    — Вот так! — сказал Соломатин, тяжело дыша.
    После этого он взял плакатик, на котором было написано: «НЕ ВХОДИТЬ! ИДЕТ РЕПЕТИЦИЯ!», и повесил на дверь.

    В это время дом Соломатина посетил гость. Он был одет в темный териленовый костюм, в белую рубаху, шея перехвачена нейлоновым галстуком, ботинки начищены.
    Тамара ставила в вазу букет цветов, очевидно принесенный гостем, а он оглядывался по сторонам, приглаживая волосы, которых оставалось, увы, немного.
    — Тесно живете! — оценил Валерий, так звали лысого.
    — Мы на очереди стоим! — сообщила Клавдия Петровна, она тоже была дома.
    — Связи в исполкоме есть? — Валерий взялся за спинку стула. — Вы разрешите?
    — Конечно, садитесь! — улыбнулась Тамара, а Клавдия Петровна добавила:
    — Вот связей у нас нет!
    — Благодарю вас! — Валерий сел. — Прошу понять меня верно. Я говорю не о блате, а о контактах. Блат — это когда не по-честному, а контакты — это когда широкая информация приводит к запрограммированному результату! Связи в исполкоме я налажу!
    — Спасибо. Я чай поставлю! — Клавдия Петровна вышла на кухню.
    Раздался телефонный звонок. Как обычно, не узнав, кого спрашивают, Тамара сказала:
    — Тамары нету дома!
    — Я их всех отважу! — пригрозил Валерий.
    Тут вдруг стало слышно, как отворилась дверь, это вернулся домой Соломатин. В комнату влетел Тинг и залаял на Валерия.
    — Спокойно, Тингуша! — погладила его Тамара.
    — День добрый! — Валерий поднялся навстречу хозяину. — Приятно познакомиться.
    Тамара не дала договорить.
    — Папа, это Валерий! Он заместитель управляющего «Лакокраспокрытия». Он устраивает меня старшим лаборантом. Правда, я не умею, но Валерий говорит, что это не имеет принципиального значения. Там прилично платят…
    Из-за спины Соломатина раздался смех. Смеялись Шура и рыжий Федя.
    — Проходите в маленькую комнатку и репетируйте там! — распорядился Соломатин и виновато добавил, глядя на жену, выглянувшую из кухни: — Видишь ли, Клава, им надо работать, в школе негде, у Шуры от пения плачет маленький братик, а у Феди скандалят соседи по квартире…
    Дети прошли в маленькую комнату и, не дав никому опомниться, в полный голос грянули песню.
    Клавдия Петровна скрылась в кухне, а Валерий вздрогнул.
    Соломатин посмотрел на него в упор.
    — Меня зовут Ефремом Николаевичем, а ваше отчество?
    — Если вы намекаете… — Валерий дотронулся до головы, — так мне всего тридцать один. Преждевременное облысение. И я надеюсь, что вы притерпитесь к моему внешнему виду!
    — А зачем мне это? — искренне удивился Соломатин.
    — Я надеюсь бывать у вас часто. Я ведь далеко пойду!
    — В каком направлении? — спросил Ефрем Николаевич.
    — В международном! — ответил Валерий. — Я настойчивый, изучаю язык, и лакокраспокрытие для меня только ступенька. Сейчас имеет смысл ездить в заграничные командировки, не обязательно в капстраны, можно в слаборазвитые…
    — Ах, можно в слаборазвитые, я это учту!
    Клавдия Петровна внесла поднос с чаем, и вновь зазвенел звонок. Ефрем Николаевич пошел отворять.
    — Знаешь, мама, — Тамара прислушалась к пению, — они теперь повадятся ходить к нам петь каждый день!
    — Значит, папе так нужно! — Клавдия Петровна заставила себя улыбнуться. — Это не имеет значения, но я лягу в психиатрическую лечебницу!
    — У вас обаятельный муж! — Валерий старательно заводил дружбу с Клавдией Петровной. — Мы с ним понимаем друг друга с полуслова!
    В этот момент появился Ефрем Николаевич. Он сделал несколько шагов и остановился. Руки его бессильно висели вдоль тела.
    — Что с тобой? — испугалась Клавдия Петровна.
    — Что случилось? — спросила Тамара значительно спокойнее.
    — Вот! — Соломатин протянул жене какую-то бумагу.
    — Прочти сам! — отшатнулась Клавдия Петровна. — Кто-нибудь умер, да?
    — Повестка из исполкома! — тихо сообщил Ефрем Николаевич. — Подошла наша очередь, и нам дают новую квартиру!
    — Ура! — крикнула Тамара.
    — Вот видите, — сказал Валерий, — у нас всегда торжествует справедливость. Это я принес вам в дом счастье!
    В маленькой комнатке по-прежнему в полный голос пели дети.