Скачать fb2
Поворотный круг

Поворотный круг

Аннотация

    Они стояли перед следователем, трое безусых юношей, и фашист настойчиво допытывался:
    — Кто руководил вами? Отвечайте!
    Фашист никак не хотел поверить, что ребята могли сами совершить такую рискованную диверсию.
    Юные мстители держались мужественно. Они не дожили до великого Дня Победы.
    Построенная на документальном материале, повесть Б. Комара «Поворотный круг» в 1975 году вышла вторым изданием на украинском языке. Книга рассказывает о трех юных героях из города Лубны Полтавской области — Анатолии Буценко, Борисе Гайдае, Иване Сацком.


Поворотный круг

    Они молча лежали на влажном цементном полу, лежали неподвижно. С того дня, как их арестовали, спали они по три-четыре часа в сутки, а сегодня даже не сомкнули глаз. Не прикоснулись к еде, которую принес еще утром тюремщик, — котелок какой-то похлебки, четвертушку плоского ячневика. Ждали: каждую минуту может распахнуться дверь — и их выведут из камеры, теперь уже навсегда…
    Но когда потемнело решетчатое окошко под самым потолком, подумали: если до сих пор не забрали, ночью не возьмут.
    Пройдет еще полчаса, час, и наступит время допросов. В коридорах и переходах зазвенят ключами надзиратели, загремят двери арестантских камер, застучат сапогами конвоиры, зашаркают подошвами заключенные. Тюремные стены станут немыми свидетелями душераздирающих криков и человеческих стонов, свидетелями грубой ругани и угроз. И так будет продолжаться до самого рассвета, пока не прекратятся допросы. Потом заключенных, которым еще не вынесли приговора, снова закроют в камерах, уже осужденных затолкают в крытые автомашины, чтобы одних отправить в концлагерь, других — на каторжные работы в Германию, третьих (таких обычно всегда больше) повезут за город, в Рудищанский яр, на расстрел.
    Их уже не поведут на допрос. Закончили допрашивать. И в машины не затолкают на рассвете. Согласно приговору, они свое наказание должны отбыть днем, в депо. Не отбыли сегодня, отбудут завтра или послезавтра, но непременно среди бела дня, на глазах у рабочих депо.
    Однако они ошиблись.
    Когда окошко совсем потемнело, щелкнул в двери замок, и на пороге появился надзиратель со связкой ключей, нанизанных на большое железное кольцо.
    — Буценко, выходи! — крикнул надзиратель хриплым голосом.
    Анатолий поднялся на локти. «Чего там?..»
    — Живей ворочайся!
    Он поднялся, направился к двери. В тускло освещенном узком коридоре он увидел трех солдат, стоящих с автоматами на груди, и фельдфебеля…
    — Сацкий, выходи!
    Из камеры вышел Иван. Взглянул встревоженно на конвоиров, подошел к Анатолию.
    — Гайдай!
    Борис не появлялся.
    — Гайдай! Слышишь? — повторил надзиратель сердито и нетерпеливо. — А ну, выходи!
    Из камеры донесся шорох и приглушенный стон. Иван повернул обратно.
    — Ты чего? — преградил ему дорогу надзиратель и загремел связкой ключей.
    — Помогу. Он.
    — Ну иди.
    Иван нырнул в темную камеру, словно в нору.
    — Вставай, — подхватил он Бориса под руки.
    — Ой! — вскрикнул Борис. — Оставь!
    — Вставай, а то снова бить будут.
    — Хорошо, я сейчас…

    На последнем допросе Борису досталось больше всех, ведь он самый младший, ему еще нет и пятнадцати лет, а дети, как считает начальник железнодорожного отделения полиции безопасности Отто Клагес, не должны хранить тайны. Брызгая слюной, он кричал с пеной у рта: «Ты это что? Как ты можешь?! Это же неслыханно и неестественно!..»
    И снова Бориса били. Избивали жестоко, надеясь, что именно он и расскажет то, чего они добиваются от него и его друзей. Но Борис по-прежнему молчал.
    Наконец Отто Клагес, потеряв терпение, подбежал, закричал:
    «Ты хоть дай им, твоим старшим дружкам, по морде, потому что они и еще те, что прячутся за вашими спинами, толкнули тебя на преступление. Дай им, дай, я разрешаю, я тебе приказываю!»
    Сжав зубы от боли и ненависти, Борис только моргал золотистыми ресницами.

    Конвоиры окружили ребят, вывели на тюремный двор.
    В нескольких метрах от входных дверей стояла тупорылая грузовая автомашина, крытая брезентом.
    — ’rein![1] — сказал фельдфебель, махнув рукой на распахнутые дверцы.
    В машине горела электрическая лампочка, защищенная проволочной сеточкой. По обе стороны кузова, по бортам, — откидные скамейки.
    Ребята остановились… Куда это?.. За город?.. Но расстреливают ведь на рассвете… В депо?.. Но ведь ночь…
    — ’rein! — подталкивали дулами автоматов солдаты.
    Анатолий и Иван подсадили в машину Бориса. Следом за ними залезли солдаты. Приказали ребятам лечь на дно кузова, а сами устроились на скамейках. Фельдфебель захлопнул дверцы, уселся рядом с водителем.
    Машина выстрелила несработанным газом, тронулась с места. Захрустели под колесами комья слежавшегося снега и куски льда. Встречный северный ветер изо всех сил ударил в брезент, но не мог его сорвать — брезент был грубый и хорошо закреплен.
    Все трое сейчас думали об одном: куда их везут? Если машина свернет на брусчатку и возьмет вправо — за город, а если влево — в депо.
    Машина свернула вправо.
    Петляя по улицам, она наконец остановилась. Стукнули дверцы кабины. К заднему борту подбежал фельдфебель:
    — ’raus![2]
    Два солдата выпрыгнули из кузова, третий принялся выталкивать ребят.
    Они были уверены, что их привезли в Рудищанский яр. Но когда вылезли из машины, увидели в ночном сумраке городские строения. Не сразу сообразили, где находятся. Поняли только тогда, когда узнали высокое хмурое здание. Окружное управление полиции безопасности.
    Здесь их, по-видимому, уже ждали. Часовой у входа не задержал.
    Поднялись по ступенькам вверх, прошли несколько дверей, обитых черным дерматином, вошли в просторный душный кабинет.
    За массивным полированным столом с ножками — когтистыми лапами — сидел маленький человечек в гражданском, с черной повязкой на правом глазу.
    Ребята сразу узнали его. Пауль Вольф, следователь управления полиции. Его в городе называли Циклопом.
    Возле стола на цветастых толстых ковриках лежали две огромные овчарки. Когда ребята вошли в кабинет, собаки навострили уши, вытянули вперед морды, стали нюхать воздух.
    Вольф кивнул на дверь.
    Солдаты с фельдфебелем повернулись, вышли.
    На какое-то время следователь словно окаменел. Единственный его левый глаз, острый и жгучий, бегал, ощупывая Анатолия, Бориса, Ивана.
    Собаки, положив голову на лапы, тоже смотрели на только что прибывших.
    Неожиданно Вольф вскочил с кресла и засеменил к ребятам. Вскочили и овчарки.
    — Kusch![3] — приказал им следователь.
    Собаки послушно легли на коврики.
    Вольф подошел почти вплотную.
    — Ай-я-яй, вон как вас!.. — сострадательно покачал головой, разглядывая распухшие мальчишеские лица со следами засохшей крови.
    Ребята молчали.
    — Чего стоите? Садитесь, — сказал следователь и указал на кожаный диван, стоящий у стены.
    Даже не шелохнулись.
    — Ну, чего вы? Чего? — Вольф положил руки на плечи Анатолию и Борису. — Как у вас говорят, ноги не казенные и правды в них нет.
    Ребята присели на краешек широкого низкого дивана.
    Следователь устроился справа от них, на круглом длинном диванном валике.
    — Кто это вас так разукрасил?
    Не отвечали.
    — Есть, есть, к сожалению, и у нас любители мордобоя, — произнес он осуждающе. — Тьфу, как противно!.. Ненавижу мордобой!..
    Поднялся с валика, направился к столу.
    После сырой камеры, после езды на морозе Анатолия и Ивана в душном кабинете начало знобить. А Бориса бросило в жар. Он хотел рукавом ватника вытереть вспотевшее лицо, но стоило ему поднять руку, как обе овчарки вскочили, оскалили зубы.
    Вольф посмотрел на собак.
    — Ну, глупенькие, ложитесь! Kusch, kusch! — он похлопал обеих по спине. — Эти молодые люди не тронут. Разве они осмелятся тронуть того, кто хочет их спасти!..
    Сел в кресло, выдвинул ящик стола, достал синюю папку, развязал ее, просмотрел какие-то бумаги.
    — Это ты — Буценко? — уставился глазом на Анатолия.
    — Я.
    — А ты — Сацкий? — спросил Ивана.
    — Сацкий.
    — Тогда, значит, ты — Гайдай, — перевел следователь взгляд на Бориса.
    — Угу, — буркнул Борис.
    Вольф улыбнулся, потер ладони. По-видимому, обрадовался, что наконец ребята заговорили.
    — Видите, сразу определил каждого по описанию примет, — сказал он удовлетворенно. — Вот только тебя, Гайдай, трудно было узнать. Лицо очень изменилось… Да и не верится, что тебе только пятнадцать. Выглядишь старше, таким, как и твои друзья.
    Лишь на какое-то мгновение умолк следователь.
    — Вот и познакомился я с вами. Ну, а меня вы, наверное, знаете? Меня в Лубнах почти все знают. Не одному человеку я помог выбраться из беды. Вот и ваши матери приходили сегодня. Плакали, просили-умоляли заступиться. Жаль стало и их и вас… Что поделаешь? — развел он руками. — Симпатия, давняя симпатия к землякам.
    Вольф достал из папки плотный лист бумаги, весь исписанный по-немецки, с орлом вверху — птица держала в когтях фашистскую свастику. Не тот ли это листок, с которого зачитывал им приговор после последнего допроса Отто Клагес?
    — Вы знаете, какой приговор вам вынесли в железнодорожном отделении? Знакомили, конечно?
    Они не ответили.
    — Уже и виселицу поставили в депо, дощечки приготовили на грудь с надписью. Казнь назначили на завтра…
    Следователь сделал паузу и, всматриваясь в лица ребят, наблюдал, какое впечатление произвели его слова.
    Они сидели все так же — неподвижные, молчаливые.
    — Добился все-таки я, чтоб отложили казнь! Взял ваше дело на пересмотр. Как будет дальше, не знаю. Скажу откровенно: спасти нелегко, но можно…
    И опять длинная пауза, пристальный взгляд Вольфа, молчание ребят.
    — Многое зависит от вас самих. Да, да, прежде всего — от вас самих…
    Бориса совсем разморило. Закружилась голова, затошнило. Он расстегнул ватник, жадно вдохнул в себя воздух.
    — Тебе плохо? — заметил следователь.
    Борис закрыл глаза и склонился Анатолию на плечо.
    Вольф поднялся с кресла, налил из графина воды.
    — Дайте ему, пусть выпьет, — протянул через стол стакан.
    Иван взял стакан и передал Борису.
    — Ну как, полегчало? — спросил Вольф, когда Борис выпил.
    — Немного…
    — Понимаю, понимаю… Измученные, голодные… Ну хорошо, сейчас вас осмотрит врач, накормят, отдохнете как следует, тогда и поговорим.
    Он опустил руку под стол, наверное, нажал там на скрытую сигнальную кнопку.
    В кабинет вошли конвоиры.
    Вольф сказал им что-то по-немецки. Потом снова обратился к ребятам:
    — Идите отдыхайте. Встретимся завтра. Завтра и поговорим. Прежде всего вы, ничего не скрывая, расскажете мне, почему все это произошло и как произошло.

    П о ч е м у  п р о и з о ш л о… К а к  п р о и з о ш л о…

    Однажды Анатолий и Борис зашли к Павлу Гайдаю, который приходился Борису родным дядей. Сидя на веранде, он, его жена и дочь как раз кончали обедать.
    — О, вам повезло, — поднялась из-за стола тетя Мария. — Сейчас попотчую вас зеленым борщиком, вареничками с творогом.
    — Спасибо! — в один голос поблагодарили ребята.
    — Ну, чего ломаетесь? — нарочито грубо пробасил дядя Павел. — Скажете спасибо, когда поедите. Разве не знаете: дают — бери, бьют — беги. Принеси, Тома, стулья, — попросил он дочь.
    — Не надо, я недавно пообедал, — отказался Анатолий.
    — И я, — прибавил Борис.
    — Эх, вы! — покачал головой дядя. — От таких вареников отказываетесь… Тогда подождите, я еще съем пять штук, чтоб было ровно сто, и поиграем в шахматы. Идите, расставляйте.
    Ребята прошли комнату, заменявшую Гайдаям кухню, вошли в светлицу, взяли с этажерки шахматы.
    Только расставили фигуры, как появились дядя Павел и Тамара.
    — Ну, так как, биться будем или мириться?
    — Биться, — ответил деланным баском Борис.
    Схватив с шахматной доски две пешки, черную и белую, заложил руки за спину, несколько раз перебросил фигуры с ладони на ладонь и протянул вперед крепко сжатые кулаки.
    — Кому какую?
    — Давай в левой, — выбрал дядя.
    Ему выпало играть черными.
    — Папа, вам никогда не везет, — заметила Тамара. — Всегда достаются черные.
    — Кто сказал, что мне не везет? Ого, еще как повезет! Вот увидишь. Ходи, Толя.
    Для всех шахматистов шахматное поле — обыкновенная доска, расчерченная на шестьдесят четыре клеточки, тридцать две из них белые, тридцать две — черные: на ней проверяется сила игрока. Для дяди Павла и Анатолия она означает еще кое-что…
    Однажды после уроков Борис пригласил Анатолия в гости к своим родственникам. Во время разговора с мальчиками дядя Павел узнал, что Анатолию из всех школьных предметов больше всего нравится история и география.
    «Ты смотри, и я, когда учился, больше всего их любил, — словно обрадовался он. — Наверное, поэтому и в железнодорожники пошел — хотел исколесить весь мир. Так, может, ты и в шахматы играть любишь?»
    «Люблю», — ответил Анатолий, потому что и в самом деле любил.
    «Тогда давай посоревнуемся?»
    «Давайте».
    С тех пор они и «соревновались» почти каждую неделю. Но их «соревнования» не похожи на те, которые происходят между другими шахматистами. Фигуры переставляют как будто не на обыкновенной шахматной доске, а на развернутой карте мира, не из клеточки в клеточку, а с острова на остров, с моря на море, с озера на озеро, с одной горы на другую.
    «Ставлю на остров Кергелен», — заявлял дядя Павел.
    «А я на Шпицберген», — отвечал Анатолий.
    «Захожу в Мозамбикский залив».
    «А я в Красное море…»
    Кроме того, каждая их игра еще получала название какой-нибудь знаменательной исторической битвы — Саламинская, Полтавская, битва под Желтыми Водами, Бородино, Севастопольская битва, взятие Измаила, бой на озере Хасан.
    Борис был никудышный шахматист: у него не хватало рассудительности, терпения. И он, зная об этом, не брался играть, но неизменно выполнял роль судьи и наблюдателя.
    Правда, по всем правилам Борису следовало быть беспристрастным к обоим игрокам, но он открыто болел только за своего друга, даже подсказывал ходы, а в спорах всегда брал его сторону. Когда Анатолий выигрывал партию, Борис кричал на всю квартиру: «Мы победили! Мы победили!..» Когда же его друг терпел поражение, сокрушенно качал головой, недовольно кривился: «Я же говорил, не ходи так. Я говорил…»
    Но, как ни странно, дядя Павел редко протестовал против такого поведения судьи. Не потому ли, что Анатолий мало обращал внимания на подсказки, а в спорах, если его убеждали, сам признавал правоту соперника?
    Тамара совсем не умела играть в шахматы, но часто, как и Борис, целыми часами просиживала возле игроков. Правда, ее мало интересовали их поединки. Она брала альбом для рисования, тушевой карандаш и рисовала портреты — отца, Анатолия, Бориса.
    Первые ходы в каждой партии между дядей Павлом и Анатолием почти всегда повторялись:
    — Остров Родригес.
    — Бискайский залив.
    — Мадагаскар.
    — Аравийское море.
    — Предлагаю размен.
    — Охотно принимаю.
    С шахматной доски сняли по пешке. Дядя Павел свою осторожно поставил на стол справа. Пешку Анатолия забрал Борис. Он держал в руках все фигуры, выигранные другом, словно боялся, что они каким-то образом снова окажутся на шахматной доске. Обычно игра начиналась между Анатолием и дядей в быстром темпе. Смеялись, шутили, перекидывались остротами. Когда же фигур у них оставалось мало и игра приближалась к концу, темп значительно замедлялся, оба умолкали, становились серьезнее, все ниже склонялись над шахматной доской, сосредоточенно выискивая возможные ходы.
    Так было и на этот раз. Как только потеряли по четыре пешки, по два коня и по одной ладье, сразу смолкли.
    Следующий ход был за дядей Павлом. Он пододвинулся поближе к столу, подпер рукой голову. Анатолий словно окаменел, его взгляд был прикован к шахматной доске.
    — Ну ходите скорее! — не терпелось Борису. — Сколько можно!
    — Не торопи, — отмахнулся дядя Павел.
    Однако он еще долго не решался пойти.
    — Игра принимает затяжной характер, — поддел Борис дядю его же излюбленной фразой.
    — Дорогой племянничек, — не отрывая глаз от шахматной доски, произнес дядя, — я уже давно хочу рассказать тебе поучительную притчу. Вот послушай и запомни ее навсегда… Когда-то в давние времена шахиншах очень любил, как и мы с Толей, игру в шахматы. Выбирая себе визиря, то есть самого высокого своего сановника, он устраивал для проверки довольно своеобразное испытание: приглашал всех претендентов к себе во время игры, и тех, которые выражали чрезмерное, ненужное волнение, вмешивались в игру и навязывали свои советы, шахиншах признавал недостойными звания визиря: он считал, что судьба его страны должна быть вручена только тому, кто способен вдумчиво и молчаливо наблюдать ход борьбы, проявляя таким образом и мудрость и выдержку…
    — Хитро, — согласился Борис. — Но меня это не касается: я не претендую быть у кого-либо визирем. Я судья и как судья требую от вас не затягивать игру.
    — Подожди, подожди, сейчас пойду, да так пойду…
    Тем временем Тамара достала с этажерки альбом и карандаш. Посмотрела сначала на отца, потом на Бориса, затем перевела взгляд на Анатолия, начала внимательно изучать его лицо.
    Темно-русые, густые, как щетка, волосы. Такие же густые, только гораздо темнее, почти черные неширокие брови над серыми глазами. Чуть заостренный нос как нельзя лучше подходил к его овальному лицу. Слева возле носа — большая родинка. А вот уши… «Ты гляди, раньше я и не замечала: одно больше, другое меньше. Почему так?..»
    Тамара раскрыла альбом, нацелилась карандашом на бумагу. Поглядывая время от времени на Анатолия, она рисовала его портрет. Штрих за штрихом, линия за линией, и в альбоме уже появлялась голова. Еще не совсем похожая, но все-таки — Анатолий. Нарисовала левое ухо, слегка набросала правое и остановилась. Ей не хотелось рисовать его таким, какое оно есть: это каждый может заметить, и получится, будто она нарочно подчеркивает его недостаток, который, если не присматриваться, совсем незаметен.
    По-видимому, под впечатлением рассказанной отцом притчи и сама припомнила историю, некогда ею прочитанную.
    В какой-то стране однорукий царь заказал известному художнику свой портрет. Художник нарисовал царя таким, каким он был на самом деле, — одноруким. Царь очень рассердился и приказал сжечь портрет. Пригласили другого художника. Тот, наученный горьким опытом своего коллеги, нарисовал царя уже с двумя руками. Портрет не вызывал у царя гнева, но и не заслужил похвалы: слишком он был неправдоподобен. Тогда согласился нарисовать портрет царя третий художник. Его работа царю понравилась. На портрете царь был нарисован так, что своим туловищем он закрывал ту сторону, где была когда-то рука. Художник нашел выход — и царя не показал одноруким, и против правды не погрешил.
    «Наверное, эту историю знает и наш фотограф с базара, — подумала Тамара. — Придет к нему фотографироваться человек с каким-то физическим недостатком, он и так его вертит и этак, лишь бы на снимке не было видно его недостатка».
    — Все!.. Проиграли!.. Сдавайтесь!.. — как ошпаренный вскочил со стула Борис.
    — Не кричи, прошу, — не подымая головы, проворчал дядя Павел. — Вижу, моя притча нисколько не повлияла на тебя.
    Он нервно бегал глазами по фигурам, искал спасения. Анатолий был спокоен, улыбался. И Тамара поняла: отец проиграл первую партию.
    Но больше в тот день им играть не пришлось.
    — Что, тебя бьют, Павел? — неожиданно раздался в комнате густой бас. — Я почувствовал и прибыл на помощь.
    Все повернули головы. В дверях стоял высокого роста грузноватый человек в военной форме, с двумя шпалами в петлицах.
    — Тарас! — удивленно вскрикнул дядя Павел и бросился к военному.
    Обнялись. Поцеловались.
    — Каким ветром?
    — Западным.
    — Давно?
    — Сегодня утром.
    — Один?
    — С супругою и детьми.
    — Где же они?
    — В Нижнем Булатце. К сестре приехали. Она там преподает. А я прикатил сюда — надо отметиться в военкомате. По дороге Нестор Малий встретился. Вспомнил тебя. Не утерпел я, давно ж не виделись, расспросил, где живешь, и айда…
    — Молодец! Вот и молодец!..
    — Это твоя? — кивнул военный на Тамару.
    — Моя.
    — Сразу видно. Вашего роду. Уже десятилетку закончила?
    — Девять классов, — ответила Тамара..
    — Один год пропустила, болела малярией… — пояснил дядя Павел. — Чего же мы стоим? Садись, Тарас.
    Они уселись друг против друга.
    — Марию видел?
    — Нет.
    — Была на веранде. Где же она? Наверное, в саду. Тома, позови.
    Тамара пошла позвать мать.
    — А это чьи бойцы? — поинтересовался военный.
    — Этот — брата.
    — Николая?
    — Николая, — подтвердил дядя Павел. — Борис. А то его друг, Анатолий. Он только что разбил меня в шахматы… Никакого тебе уважения к старой гвардии…
    — О, теперь упорная молодежь пошла, — улыбнулся военный.
    На пороге появилась тетя Мария.
    — Ой, кого я вижу! Залёта прилетел! — она всплеснула руками. — Здравствуй, Тарас! — протянула ему руку. И сразу же забросала вопросами: — Как живешь? Как Елена? Как дети? Где вы сейчас?
    — Все живы-здоровы. Пять лет был на Дальнем Востоке. В прошлом году перевели на Западную Украину. Служу на самой границе. И Елена и дети при мне.
    — До какого же ты чина дослужился? Майор, что ли?
    — Майор.
    — А мой все с паровозом дело имеет.
    — Не с паровозом, а с паровозами, — уточнил военный. — Не прибедняйтесь. Уже все про Павла знаю. Работает приемщиком в депо, в Гребенке. Кривоносовец, награды, премии каждый год получает. Так?..
    — Правда, — улыбнулась тетя Мария.
    — Вот видите. Не зря я когда-то разведчиком был!
    — А-а, — махнул рукой дядя Павел. — Наговорил тебе Нестор…
    Анатолий и Борис направились к двери.
    — Вы не уходите, — остановила их тетя. — Я набрала клубники, попробуйте. Тома! Где ты?
    — Я здесь, мама! — отозвалась с веранды Тамара.
    — Помой клубнику, угости ребят и нам принеси. Пожалуй, я тебя, Тарас, сначала другим попотчую…
    Тетя бросилась в погреб, а ребята вышли из хаты.
    У двора стоял зеленый шарабан[4], в который была запряжена сытая гнедая лошадь. Крепкий парень-возчик рвал под забором траву. Лошадь поглядывала в его сторону в ожидании лакомства.
    — Наливайко! — Борис сразу узнал паренька. — Ваня!
    Возчик расправил спину, повернулся к ним лицом.
    Ребята хорошо знали друг друга. С давних пор повелось, что между подростками Осовцов, южной окраины Лубен, и пригородным селом Нижний Булатец каждый год шли отчаянные бои. Вожаком осовчан три года подряд был Борис. Его называли Чапаем. Это имя Борис заслужил своей ловкостью и отвагой. Учеба давалась ему легко, и, хотя получал он не только отличные и хорошие отметки, был любимцем учителей, славился и сообразительностью, и спортивными успехами. Борис никогда не грустил, никто не видел его печальным или вялым. Полный энергии мальчик зажигал своим веселым настроением друзей. К тому же, если добавить, что он хорошо играл на баяне и что отец, рабочий станкостроительного завода, иногда разрешал сыну ездить на своем мотоцикле, то станет ясно, почему Борис имел некоторые преимущества перед своими одноклассниками. Правда, он этим никогда не кичился: охотно учил ребят играть на баяне, а на мотоцикле почти не ездил один: всякий раз посадит за спину пассажира и мчится с ним по притихшим вечерним улицам Осовцов. Дальше ездить не осмеливался — не было водительских прав.
    «Люблю быстроту, — признавался он товарищам. — Обязательно буду машинистом!»
    Вот Борис и верховодил босоногой ватагой осовчан.
    Не менее ловким и таким же отчаянным и смелым был вожак и у нижебулатцев — Иван Сацкий.
    Иван мечтал стать трактористом или шофером, помогал родителям по хозяйству. Даже во время каникул не отдыхал, а работал в колхозе ездовым или пастухом… Его знали как честного и прямодушного парня, для которого чувство справедливости всегда было превыше всего. Иван никогда не кривил душой, говорил, что человек с детства должен приучаться к правде.
    Однажды Иван сказал, что сделает из прялок велосипед. И сделал. Пристроил к деревянным колесам передачу, прибил к ободьям резиновые ремни, смастерил руль и понесся по пыльной дороге на диковинном самокате.
    Как бы ни был занят Иван домашним хозяйством, учебой, работой в колхозе, он находил время и для ратных подвигов. В противоположность Борису Иван сам подобрал себе имя. Как-то в руки к нему попала книжка о легендарном полководце, побратиме Богдана Хмельницкого, — Северине Наливайко. Увлек юношу образ народного героя, и решил он назвать себя Наливайко. Такое имя для вожака нижебулатцам понравилось, и прозвище быстро прижилось.
    Правда, так величали Ивана только наливайковцы, а вот чапаевцы, сторонники Бориса, не признавали. И тогда соратники Ивана-Наливайко тоже не стали признавать Бориса-Чапая.
    Анатолий жил с матерью в центре города, на Советской улице, но дружил с Борисом, поэтому и принимал участие в боях, да еще и не рядовым бойцом, а комиссаром!
    Иван первый бросил мальчишеские забавы, передав «войско» своему достойному преемнику. Почти одновременно с Иваном отказался от почетного звания в отряде осовчан и Анатолий. Борис «воевал» до прошлого года, до тех пор, пока вдруг не вытянуло его, как жердь, ввысь. За несколько месяцев он обогнал всех своих ровесников. Даже дружить с ними стало неудобно, не то чтобы играть в какие-то детские игры. С тех пор Борис и Анатолий ни разу не виделись с Иваном. И вот неожиданная встреча.
    Ребята направились к калитке.
    — Здорово, Наливайко, — поздоровался свысока Борис.
    — Здорово, Чапай, — так же ответил Иван.
    — Это ты привез того… майора? — спросил Анатолий.
    — Я.
    — Родственник?
    — Нет. Его сестра в нашем селе живет. Учительница.
    — Он говорил.
    — Так это майор к твоему дяде торопился, Чапай?
    — К моему.
    — Я так и подумал.
    — Огромн-н-ый какой! — даже причмокнул Борис.
    — Угу. Рассказывал, что в гражданскую встретился с твоим дядей. Его часть ехала на поезде, который вел дядя. Где-то в Гречанах — станция есть такая, что ли, — на них напали белополяки. Один залез на паровоз, хотел застрелить твоего дядю. Так этот, майор, подкрался сзади и пополам разрубил саблей беляка.
    — Ого! — восторженно выкрикнул Борис: он всегда преклонялся перед теми, кто обладал незаурядной физической силой; когда в Лубны приезжали борцы, он никогда не пропускал ни одного их выступления. — Пополам? Вот это да!..
    — Разве дядя тебе не рассказывал? — удивился Иван.
    — Рассказывал, когда-то рассказывал, — ответил Борис, — только я уже подзабыл, как оно там точно происходило…
    На самом деле он впервые слышал эту историю, но стеснялся в этом признаться: Иван чужой и то, вишь, знает, а он все-таки племянником приходится дяде Павлу.
    Иван протянул лошади пучок травы. Она взяла ее мягкими бархатными губами и стала жевать.
    — В колхозе работаешь, Наливайко?
    — В колхозе, Чапай. Возчиком. А вы гуляете?
    — И мы не гуляем. Я коров пасу.
    — Я в археологической экспедиции, — сказал Анатолий. — Раскопки производим на Лысой горе.
    — Как ты туда попал, в экспедицию?
    — Там историк наш. И меня с собой взял.
    — Толя ведь староста исторического кружка в школе…
    — А-а… Ну, и нашли что-нибудь?
    — Кое-что уже нашли. Каменный молоток, костяной гребень, ступку, в которой зерно растирали.
    — А Наливайкиного клада не находили?
    — Не искали. Это все легенды.
    — Никакие не легенды. Я сам читал, что наливайковцы, когда их окружил польский гетман Жолкевский, позакапывали в землю бочки с деньгами.
    — Интересно, где бы у них взялось столько денег? У Наливайки были самые бедные казаки и голодранцы.
    — Может, и легенды, — неохотно уступил Иван и покачал головой, — но вы все равно поищите. Говорят, бочки закопаны возле Солоницы, неподалеку от моста. Вон там, где когда-то была плотина.
    — Хорошо, я скажу, — неуверенно пообещал Анатолий.
    Иван хотел еще похвастаться, что правление колхоза решило осенью послать его на курсы трактористов, но в это время с веранды раздался голос Тамары.
    — Хлопцы, идите клубнику есть! — позвала она.
    — Пойдем, Ваня, — оживился Борис.
    Иван привязал лошадь к столбу, пошел с ними.
    Сидели на скамейке возле дома, Борис держал на коленях тарелку с крупной красной клубникой. Брали зрелые ягоды, ели с аппетитом.
    Окно над ними было открыто, из комнаты доносились голоса — дяди Павла и майора.
    — По-видимому, войны и в самом деле не будет, если военным, да еще пограничникам, предоставляют отпуск, — говорил дядя Павел. — А то у нас в последнее время такие слухи пошли… Кое-кто начал уже запасы делать. Соль, мыло, спички сразу раскупили.
    Майор долго молчал. Наконец произнес:
    — Будет, Павел, война.
    Ребята, потрясенные этими словами, замерли. Не меньше ошеломлен был и дядя Павел.
    — Ты что?! — вскрикнул он.
    — Да. Я убежден, войны не избежать, — с тревогой в голосе сказал майор.
    Ребята испуганно переглянулись.
    — Удивляешься, почему убежден?.. За последний месяц на моем участке три человека перешли границу. Два штатских, поляки, третий военный, немец, коммунистом себя назвал. И все в один голос заявили: перешли границу, чтоб предупредить нас — готовятся фашисты к нападению.
    — Может, это провокаторы?
    — Провокаторы? Не думаю. Сразу видно, что́ за люди. Тот, военный, русско-немецкий словарь передал, в нем все ясно. Русские фразы набраны латинским шрифтом. И какие фразы!.. «Где председатель колхоза?», «Ты коммунист?», «Как зовут секретаря райкома?», «Руки вверх!», «Буду стрелять!», «Сдавайся!». Немец сказал, что всем офицерам раздали такие словари.
    В комнату вошла тетя Мария с вишневой наливкой — майор и дядя прекратили разговор.
    Анатолий дернул Ивана и Бориса за рукав:
    — Идемте отсюда. Подумают — подслушиваем.
    Уселись рядом на шарабане, свесили ноги.
    — Вот та-ак, война будет, — произнес Анатолий.
    — Может, еще и не будет, — сказал Борис. — Может, майор ошибается и разводит панику.
    — Кто знает… он умный… — вступился Иван.
    — Ну и пускай будет! — распалился Борис. — Поду-умаешь… Наши быстро утрут нос Гитлеру.
    Анатолий и Иван согласились с Борисом: фашисты со своим фюрером не страшны для Советского Союза; если нападут на нас, то будет им то самое, что и самураям на озере Хасан.
    — Вы, ребята, смотрите никому не рассказывайте, что́ слышали, — предупредил Анатолий. — Это ж…
    — Кому б мы рассказывали?! — обиделся Борис. — Сами не понимаем?
    Вскоре из дома вышли майор, дядя Павел и тетя Мария.
    Ребята спрыгнули с шарабана.
    — Что, уже познакомились, бойцы? — спросил майор.
    — Мы давно знакомы, — ответил Борис.
    — Значит, мой водитель не скучал.
    Дядя Павел тряс на прощание своему другу руку и приглашал:
    — Заходи, Тарас, почаще. Это же недалеко.
    — Вместе с Еленой заходите. И детей с собой возьмите, — добавила тетя Мария.
    — Непременно придем, — кивал головой майор.
    А подойдя к шарабану, вдруг вспомнил:
    — Послушай, Павел, а как с рыбой? Ловится в Суле?
    — Ты спрашивай Анатолия и Бориса. Они в этом деле мастаки. Я давно не рыбачил.
    — Рыба есть, — сказал Анатолий. — Только не всегда ловится.
    — Ничего, поймаем, — заверил майор. — Так, может, махнем когда-нибудь? С ночевкой, с ухой… А?
    — А чего ж? — согласился дядя Павел. — Давай махнем.
    — И ребят с собой возьмем. Когда ж тронемся?
    — Лучше всего в субботу, под выходной, — предложил дядя Павел.
    — Ну, заводи мотор, Ваня, поедем.
    Иван пошел отвязывать лошадь.

    …Как и договорились, выбрались на рыбалку в субботу, под вечер.
    Было тепло, тихо.
    — Везет же нам! — сказал Анатолий. — В такую погоду рыба идет даже на пустые крючки.
    — Тогда пошли быстрее, руки чешутся вытащить живую серебрянку! — не терпелось майору.
    Собственно, теперь никто не признал бы в нем военного. Одет по-крестьянски: темно-серые в полоску штаны, рубашка из коричневого ситца, выгоревший черный пиджак, старая кепка с помятым козырьком.
    Прошли городской парк, пересекли главную городскую площадь с массивной трибуной из бетона, вышли на улицу Шевченко. За ней начинался крутой, извилистый спуск Степана Разина или, как его, по давней привычке, именовали лубенцы — Хорольский. Это «стихийное» название больше подходило спуску. Никто из горожан не слышал, чтобы отважный предводитель волжских повстанцев Разин бывал когда-нибудь здесь, а что спуск вел на мост через Сулу, за которым пролегла дорога к соседнему такому же седому, как и Лубны, Хоролу, знал каждый.
    Выбрать место, удобное для рыбной ловли, взялся Анатолий. Он повел компанию по правому берегу реки далеко за город.
    На противоположном берегу Сулы тянулись густые заросли осоки и высоких сочных камышей, а дальше, сколько видит глаз, зеленели буйные луга. Правый берег крутой. Вверху над обрывом возвышался подернутый легкой розоватой дымкой древний опустевший Мгарский монастырь. Внизу, на узенькой пологой полосе, протянувшейся между кручей и рекой, росли одинокие развесистые вербы и осокори.
    — Какая ширь! Какое раздолье! — восторженно повторял майор.
    — В следующий раз покажу еще лучше места, — пообещал Анатолий, довольный, что угодил.
    — Возле Лысой горы? — догадался Борис. — Там, где сейчас ваша экспедиция?
    — О да! Там красота неописуемая! — поддержал дядя Павел. — Дубы над самой рекой. Бывало, сидишь с удочкой, тишина, только желуди в воду — бульк! бульк!..
    — Хорошо, сходим и к Лысой, — пообещал майор.
    Расположились под дуплистой вербой, выжженной в середине. Здесь стоял довольно большой ивовый шалаш, сплетенный рыбаками. У входа, по обеим сторонам погасшего костра, торчали в земле обугленные рогачики, на них лежала толстая перекладина. Нашлись и хлесткие ивовые удилища.
    Рыба и в самом деле ловилась хорошо. За час-другой у каждого набралось по десятку-полтора небольших окуньков, красноперок, верховодок, а у Анатолия и майора в придачу еще и по два кругленьких лещика и по карасю.
    Когда стемнело и не стало видно поплавков, разожгли костер, начали готовить уху.
    В этом деле особенное умение проявил майор. Пока варилась уха, он никого не подпускал к котелку. Сам колдовал над ним. Беспрерывно пробовал варево цветастой деревянной ложкой, добавлял то и дело соли и специй.
    Наконец, сняв с огня котелок, сказал:
    — Все. Готова.
    Из котелка так вкусно пахло, что проголодавшиеся ребята запрыгали от радости и нетерпения.
    — Наливай, Тарас, им быстрее, а то изойдут слюной, — пошутил Павел. — Да и собаки со всех Лубен посбегаются сюда, как учуют такое диво.
    Уха и на самом деле удалась на славу. Ребята быстро выхлебали по целой миске. Улеглись рядком на траве — головами к костру, греют себе чубы. Дядя Павел и майор ели не торопясь, время от времени запивали крепким вином.
    Поужинав, занесли в шалаш котомки, вымытую посуду, а потом и сами устроились тут же, на душистом луговом сене, которым плотно и мягко была выстлана вся земля.
    — Что, бойцы-молодцы, будем спать? — спросил майор.
    — Еще рано. Все равно не уснем. Расскажите нам что-нибудь, — попросил Борис.
    — Что я вам расскажу? Сказок не знаю…
    — Да нам сказок и не надо, — с едва заметной обидой в голосе произнес Борис. — Что-нибудь другое. Ну, как вы немецких шпионов ловили.
    — Я ловил немецких шпионов? — рассмеялся майор. — Уже второй год служу на советско-германской границе и еще ни одного не поймал.
    — Ни одного? — удивился Борис. — А тех, которых вы… — хотел напомнить майору о перебежчиках, которых он отправил в штаб, но его вовремя остановил Анатолий, ущипнув за бок.
    — Он думает, что там, на границе, столько шпионов, сколько зайцев в лесу, — произнес дядя Павел.
    — Это только в кино так бывает, — важно сказал Иван.
    — Не только в кино, — возразил майор. — И на границе иногда бывает, что бойцы ловят сразу по нескольку диверсантов. Не часто, конечно, но бывает. Вот когда я служил на Дальнем Востоке, там и при мне случались истории.
    — Расскажите, расскажите!..
    И он все-таки сдался, рассказал сначала одну, потом другую историю, дальше стал припоминать еще и еще новые эпизоды из своей военной службы на Дальнем Востоке. Истории вспоминались разные — длинные и короткие, веселые и трагические, но все одинаково увлекательные.
    Ребята слушали майора затаив дыхание.
    Кажется, дядя Павел тоже заинтересовался и не прерывал друга, не напомнил ему о позднем времени.
    Опомнился майор только тогда, когда стало уже рассветать.
    — Вот тебе и на́ — светает! Сам разболтался и вас заговорил. Теперь уже и спать некогда.
    — Дома поспим, — сказал Борис.
    Полежали, поговорили еще с полчаса, пока горизонт на востоке совсем посветлел.
    Речка дымилась, словно ее подогревали снизу. По лугу плыл легкий сизый туман. Стояла предутренняя тишина.
    Разобрали удочки, рассыпали по консервным банкам из глиняного горшочка вареный горох — наживку для рыбы, — заняли вчерашние места.
    Небольшого карпа, величиной с ладонь, первым поймал Борис. За ним вытащил рыбешку майор. Потом застопорилось. Чего только не делали: и грузила то подымали, то опускали на лесках, и удилищами водили по воде, но на их крючки не шла даже самая мелочь.
    Анатолий удил за кустом, его не было видно.
    — Переживает, наверное, там, думает, только у него не клюет, — улыбнулся Борис, обращаясь к дяде Павлу.
    — Пойди успокой его.
    Борис воткнул удилища в землю, пошел. Он был страшно удивлен, когда Анатолий вытащил из воды чуть ли не полную вязку лещей.
    — Вот это рыбины! — вскрикнул Борис. — Чего же молчишь? Сюда идите, быстрее сюда! — позвал он дядю Павла, майора и Ивана.
    Они были удивлены не меньше Бориса, увидев улов Анатолия.
    В несколько минут все перешли с удочками за куст.
    Но странно — рыба сразу перестала и там ловиться. До самого позднего завтрака впятером отчаянно хлестали удочками Сулу, и все напрасно.
    Солнце, поднявшись высоко в небе, начало припекать.
    Майор посмотрел на часы:
    — Десятый.
    — Хватит, — махнул рукой дядя Павел, — не будем жадными. Вчера на уху наловили, и хватит. А что Толику повезло, так у него счастливые удочки.
    Все стали купаться.
    Потом доели остатки еды — хлеб, кусок сала, луковицу — и двинулись домой.
    Через час они уже были на Хорольском спуске.
    Неторопливо гуськом потянулись вверх. Посмотришь со стороны — точь-в-точь путешественники, которые прошли немало километров и которым предстоит пройти еще столько же. Как у настоящих путешественников, за плечами — котомки, обувь на ногах вся в пыли, потрепанная, и вдобавок у дяди Павла в руке суковатая палка.
    Преодолели подъем, вышли на улицу Шевченко.
    — Фу! — облегченно вздохнул дядя Павел и, остановившись неподалеку от городской площади, перевел дыхание. — Может, передохнем?
    — Привал! — скомандовал майор.
    Свернул на обочину тротуара, сбросил вещевой мешок.
    — А я совсем не устал! — сказал Борис.
    — Не храбрись. Сбрасывай свой вещевой мешок! — приказал майор.
    Присели. Дядя Павел и майор — на вещевые мешки, ребята — просто на тротуар. Прислушались — с площади доносился голос громкоговорителя.
    По радио передавали чье-то выступление. Оратор говорил медленно, взволнованно, но что именно, нельзя было разобрать.
    И вдруг на площадь со всех улиц начали сбегаться люди.
    — Что там?.. — подхватил майор.
    Дядя Павел пожал плечами.
    — Бежим!
    Вскочили и тоже помчались на площадь.
    Возле трибуны вокруг столба, на котором висел репродуктор, собралась уже толпа. Слушали сообщение.
    Майор догадался обо всем с первой услышанной фразы.
    — Война… — сорвалось с его уст холодное и тяжелое слово.
    …Они проспали беспробудно до следующего утра. Разбудил их рев автомашины, стоящей во дворе управления полиции, — туда выходило окно подвальной камеры, где оказались ребята после разговора у Вольфа.
    Сначала огляделись, как бы убеждаясь, что все трое находятся вместе. Потом молча стали осматривать комнату.
    Вчера они были вконец измучены. Когда конвоиры выводили их из кабинета следователя, они едва держались на ногах. Где еще нашли в себе силы выстоять перед полицейским врачом, когда тот смазывал им раны, делал свинцовые примочки, а потом, немного подкрепившись щедрым, сытным ужином, принесенным одним из конвоиров, стащить с себя обувь, одежду, улечься в постель?! И тут же уснули как убитые.
    Теперь, отоспавшись, они чувствовали себя лучше.
    Если бы не толстые прутья на окне с наружным жестяным козырьком, не обитая железными листами дверь с круглым смотровым глазком посредине, камера не была бы похожа на камеру. Обыкновенное полуподвальное помещение.
    Стены и потолок побелены, пол деревянный, чисто вымыт, в углу, слева от двери, выступала половина печи. Вся обстановка — стол, три табуретки, столько же кроватей, по-видимому, взятые в больнице. Они были окрашены цинковыми белилами, и на них виднелись следы йода и зелёнки.
    Ребята удивились: неужели здесь, в управлении полиции, держат заключенных в таких чистых и теплых камерах?
    Кто-то подошел к двери. Сквозь смотровой глазок было видно серо-голубое, навыкате око. Посмотрело в камеру и пропало.
    Вскоре за дверью снова раздались шаги. Щелкнул замок. В камеру ввалился красномордый толстый солдат с кофейником и черной кирзовой сумкой, похожей на ту, в которой почтальоны разносят газеты и письма.
    Взглянул исподлобья на ребят и шагнул к столу.
    По его серо-голубым, навыкате глазам ребята сразу догадались, что именно он и смотрел недавно в камеру сквозь смотровой глазок. Как видно, хотел узнать, проснулись они или еще спят.
    Солдат поставил кофейник, вытащил из сумки порезанный на ломти белый ситник, три больших куска розоватой колбасы, кусок масла, завернутый в прозрачную плотную бумагу, кружки, тупой алюминиевый нож и все это разложил на столе.
    Обернулся, снова посмотрел на ребят и вдруг пропищал неожиданно тонким голоском, который совсем ему не подходил:
    — Essen sie[5].
    Вышел.
    Странно… Вчера какой ужин подали! Сегодня сколько всего притащил лупоглазый. И обращается вежливо. Особенно Циклоп…
    Только зачем их привезли сюда? Допросы уже закончены, приговор вынесен…
    Первым высказался Иван:
    — Как вы думаете, чего он такой добрый к нам?
    — Не знаешь? — скривился Борис, сразу догадавшись, о ком он спрашивает. — Сам же говорил — землячок, симпатизирует… Слышал — не одному лубенцу помог выбраться из беды…
    — Нет, я серьезно.
    — Меня, Ваня, тоже удивляет, — произнес Анатолий. — Доследование… Зачем это доследование?
    — Говорит: матери приходили… просили вступиться… сжалился.
    — Может, и приходили. Они, наверное, везде ходили.
    — Не поможет… — тяжело вздохнул Борис. — Хоть бы им за нас не перепало…
    — Обещал спасти… Как же он будет спасать, если…
    Анатолий приложил палец к губам, потом дернул себя за ухо и показал рукой на стены: мол, надо быть осторожнее, ничего лишнего не говорить — подслушать могут.
    — Угу-у, — промычал Иван, — понятно…
    — Подождем, скоро все выяснится, — сказал Анатолий. — Ну, а сначала не худо подкрепиться. Нам это не помешает. Вставайте, — он поднялся с постели.
    Борис подошел к окну, низко прикрытому снаружи жестяным козырьком. Поднимался на цыпочки, наклонялся то в одну, то в другую сторону, стараясь отыскать какую-нибудь щель, чтобы посмотреть во двор. Нет, козырек прилегал плотно, и он не нашел нигде ни единой щелочки — ничего больше не увидел, кроме узенькой, присыпанной снегом полоски.
    Нахмурившись, Борис направился к столу, за которым уже сидели Иван и Анатолий.
    Хотел ногой сдвинуть табуретку — не тронулась с места. Наклонился, посмотрел — она была прибита к полу.
    — Ты погляди, уже и табуретку лишили свободы! И кровать и стол прибиты… Вот гады!.. — пренебрегая предупреждениями, выругался Борис.
    …Чуть ли не с первых дней войны в городе распространились слухи, что везде шастают вражеские разведчики, шпионы и диверсанты. Эти слухи встревожили горожан. Как только в городе появлялся незнакомый человек, о нем немедленно сообщали в милицию или в народную дружину. Особенно проявляли бдительность подростки. Рассказывали, будто двух шпионов уже выследили в Лубнах: одного возле «Коммунара» (вроде бы хотел взорвать завод), другого — в лесу, вблизи военного лагеря (передавал сигналы вражеским бомбардировщикам).
    Борис тоже мечтал поймать хотя бы одного шпиона или диверсанта. Недоверчиво всматривался в незнакомых мужчин (на женщин почему-то не обращал внимания) и, если кто-нибудь из них казался подозрительным, следил до тех пор, пока вдруг не узнавал, что это свой человек. Иногда подолгу блуждал по городу, надеясь все-таки напасть на след вражеского лазутчика. Но все напрасно.
    И вот, когда уже почти потерял веру в успех, ему нежданно-негаданно повезло.
    Он шел в школу. Из дому выбрался рано. Хотел по дороге завернуть еще в депо. Он был там частым гостем. Любил рассматривать мощные паровозы, любил испачканных приветливых рабочих железнодорожного депо. Им тоже нравился парнишка. Всегда запросто к себе пропускали, охотно разговаривали.
    Но в тот день Борис не побывал в депо.
    Когда он переходил железнодорожные пути, на станции остановился военный эшелон. Несколько вагонов с красноармейцами, а остальные все — платформы с пушками, танками, автомашинами, украшенные зелеными ветками. По увядшим листьям видно, что состав прибыл откуда-то издалека.
    И, пройдя депо, Борис махнул на станцию.
    Бойцы сразу высыпали из вагонов, заполнили перрон. Бежали с котелками за кипятком, на привокзальный «хитрый» рыночек, чтоб там прямо из крынки выпить парного молока или купить фруктов, которыми так славятся Лубны. Все спешили, суетились — наверное, эшелон остановился ненадолго. О том, чтоб завести с кем-то разговор, нечего было и думать. Поэтому Борис, немного потолкавшись возле передних вагонов, пошел к платформам, на которых стояли танки и пушки.
    Вдруг заметил долговязого мужчину с черной бородой, в дождевике, небрежно накинутом на плечи, в шляпе с широкими полями. Неизвестный медленно шел вдоль эшелона, внимательно приглядываясь к вагонам.
    Борис замедлил шаг, а потом спрятался за высоким штабелем просмоленных шпал и оттуда стал пристально наблюдать за бородачом.
    Незнакомец прошел почти в конец эшелона, потом повернул назад. Неподалеку от штабеля остановился, вытащил из кармана дождевика ручку, зеленый блокнот, записал что-то в нем и снова спрятал в карман.
    Бориса даже бросило в жар от возбуждения и волнения. Сейчас он не сомневался, что этот бородач — настоящий шпион. Удивлялся, как раньше не догадывался выслеживать шпионов и диверсантов здесь, на железнодорожной станции. Именно тут враг может многое выведать и сильно навредить. Сколько поездов проходит, и все больше военных.
    «Ну погоди! — мысленно пригрозил бородачу. — Больше не захочешь шпионить…»
    Тем временем незнакомец надел дождевик, направился к вокзалу.
    Борис, подождав немного, двинулся следом за ним. Радовался, что тот пошел именно туда: если бы юркнул в сады или побежал огородами, хуже было бы, а возле вокзала его легче схватить — там много красноармейцев.
    Однако незнакомец не пошел на вокзал. Свернул тропинкой к привокзальной площади.
    «Ничего, — успокаивал себя Борис, — и там есть люди. Вон целая толпа стоит на автобусной остановке».
    Но случилось непредвиденное.
    Неизвестно, заметил ли незнакомец, что за ним следят, только, увидев на площади автобус, в который садились пассажиры, он вдруг рванулся вперед.
    Борис что есть силы помчался за ним.
    Незнакомец на ходу вскочил в автобус, и тотчас дверцы за ним закрылись.
    — Подождите! Подождите! — громко закричал Борис. Однако водитель или не услышал, или не обратил внимания на парня — дверцы не открылись.
    Автобус тронулся с места.
    Некоторое время Борис растерянно глядел на автобус, который все удалялся и удалялся. Потом, опомнившись, стремглав понесся вдогонку. Если бы на следующей остановке автобус постоял еще хоть несколько секунд, догнал бы его. Но он отошел немного раньше.
    Дальше бежать Борис уже не мог. От обиды и бессилия готов был расплакаться.
    «Ох и дурак, ох и дурак! — безжалостно ругал он себя. — Надо было раньше кричать, когда еще дверцы были открыты. Тогда бы водитель подождал».
    Вдруг услышал позади себя шум автомашины. Обернулся.
    Ехал грузовик, доверху нагруженный ящиками.
    Запихнув книжки за пояс, шагнул к обочине.
    Когда машина поравнялась, он цепко схватился за борт.
    Держась за борт, просил:
    «Не остановись, не остановись…»
    Нет, грузовик не остановился. Настиг автобус уже на базарной площади.
    Почувствовав под ногами брусчатку, Борис отпустил борт грузовика. Пробежал еще несколько метров, круто свернул на тротуар, и в то же мгновение увидел незнакомца, который только что вышел из автобуса и шел прямо ему навстречу.
    — Рискованно ездите, молодой человек, — обратился он к Борису. — Экономишь свои колеса, — кивнул на ноги. — Смотри, совсем потеряешь их.
    Смущенный Борис смотрел незнакомцу в глаза, не зная, что ответить ему.
    — Что, испугался? — улыбнулся бородач. — Не бойся, в милицию не поведу. Поправь лучше за поясом книжки, а то выпадут. Да скажи мне, где можно позавтракать.
    — Вон столовая, — показал Борис рукой на угловой дом.
    Незнакомец поблагодарил и пошел.
    «Чего это он со мной заговорил? — удивился Борис. — Случайно или не случайно? Наверное, не случайно. Видно, заметил, что я за ним слежу, и хочет еще раз обмануть и скрыться. И про столовую нарочно спросил, чтоб сбить с толку. Войдет туда через одну дверь, с улицы, а выйдет через другую, во двор… Нет, теперь уже меня не обманешь!»
    Как только незнакомец вошел в столовую, Борис подбежал к окну и, поднявшись на цыпочки, незаметно заглянул внутрь.
    В столовой было мало народу. В углу за столом сидел Песькин, сосед Анатолия, известный на всю Лубенщину сапожник. Он почему-то всегда и завтракал, и обедал, и ужинал не дома, а в столовой. Немного в стороне сидели две незнакомые девушки.
    Бородач прочитал на столе меню и уселся за ближайший столик.
    «Ясно, выбрал себе самое удобное место, чтобы сбежать», — отметил Борис.
    — Ты чего заглядываешь? — окликнул его кто-то сзади.
    Испуганно отскочил от окна.
    Совсем рядом, довольный, что напугал, стоял, улыбаясь, Володя Струк, одноклассник Бориса.
    — Вот здо́рово… Послушай, Вовка, беги в милицию.
    — Зачем?
    — Пускай идут быстрее сюда. Надо шпиона поймать.
    — Где он? — забегал глазами Володя.
    — В столовой, — указал Борис пальцем в окно. — Я уже его выследил.
    — Откуда знаешь, что это шпион?
    — Знаю. Он эшелон военный рассматривал на станции и в блокнот что-то записывал.
    — А ну покажи, какой он, — подошел к окну Володя.
    — Только осторожно, чтоб никто не заметил, — предупредил Борис — Туда смотри, поближе к кухне. Он там сидит. Бородатый. Видишь?
    — Ага, — кивнул Володя.
    — У него блокнот в плаще.
    — Вот здо́рово! — прищелкнул языком Володя. — И в самом деле похож на шпиона.
    — Так он и есть шпион. А хитрый какой! Поводил меня… Беги! А я здесь постерегу, чтоб не сбежал.
    Володя не торопился.
    — Не надо туда идти, — рассудил он.
    — Почему?
    — Скажут тогда, что они его поймали. А мы его сами задержим.
    — Как мы задержим?
    — Очень просто: сейчас подамся в школу, приведу ребят, и… — повертел руками, словно завязал узелок.
    Володя побежал.
    Незнакомец все еще сидел за столом, не спеша завтракал.
    «Не знает, что за ним наблюдают, поэтому и не убегает».
    Через несколько минут возле столовой собралось десятка полтора ребят — учеников шестого и седьмого классов. Двоих поставили под окном, остальные окружили Бориса. Пришлось рассказать все с самого начала: как пришел на станцию, как заметил долговязого, стал следить за ним, как тот рассматривал эшелон, записывал что-то в блокнот, а потом вскочил в автобус, как догонял его, сопровождал к столовой.
    Володя и сам старался примазаться к Борисовой славе, размахивая руками, объяснял:
    — А я гляжу — Борька в окно заглядывает. Думаю: «Чего это? Наверное, что-то не так…» Подхожу, спрашиваю. Так и есть — шпиона стережет. Я и говорю: «Давай ребят позовем, сами возьмем…»
    Решили: как только незнакомец выйдет из столовой, вместе набросятся на него. Пятеро должны хватать за одну руку, пятеро — за другую, остальные — за ноги. Тогда связать поясами.
    — А оружие у него есть? — поинтересовался кто-то из ребят.
    — Не знаю, — пожал плечами Борис.
    — Конечно, есть, — категорически заявил Володя. — Чтоб у шпиона да не было оружия? Смешно! Им выдают и пистолеты, и гранаты, и еще кое-что. Но это не страшно. Надо сразу за руки схватить, тогда он ничего не сделает.
    — Идет!.. — передали от окна.
    Вся ватага подступила к дверям. Половина стала с одной стороны, половина — с другой.
    Незнакомец на пороге достал из пачки папиросу, сунул в зубы, не останавливаясь, чиркнул спичкой, прикурил. И в этот миг на него набросились ребята. Как и договорились, они схватили его за руки и за ноги. От неожиданности незнакомец вытаращил глаза, раскрыл рот. Папироса упала Володе за воротник. Он завизжал, однако не отпустил руки.
    Связывать его поясами не было необходимости: и так не вырвется. Да он и не пытался вырываться. Ошеломленно смотрел на мальчишек, не мог ни пошевельнуться, ни произнести слова.
    — Поведем? — спросил Володя Бориса.
    — Погодите… погодите… — наконец заговорил незнакомец. — Чего вы меня держите? Пустите! — дернул плечами.
    — А ну, не брыкайся! — прикрикнул Володя. — Уже не убежишь… Так куда поведем?
    — В школу! К директору! — закричали ребята.
    — Нет, в школу не годится, — сказал Борис, крепко уцепившись за левую руку бородача. — Надо бы сразу в милицию.
    Услышав шум, из чайной выбежали Песькин, официантки, кухарка и девушки.
    — За что меня в милицию? — спросил незнакомец. — Объясните, ребята, в чем дело?
    Песькин и все выбежавшие с ним из столовой тоже заинтересовались, чего это мальчишки окружили человека.
    — Шпиона словили, вот что! — объяснил Володя.
    — А-а! — испуганно ойкнули женщины и девушки. — Кто бы подумал!..
    — Конечно, шпион, — многозначительно протянул Песькин. — У него и башмаки не наши. Давайте поведем в милицию.
    Незнакомец кисло улыбнулся:
    — Вот это да!.. А я думал: чего они?.. Дорогие мои, вы ошиблись. Никакой я не шпион…
    — Увидим, — ехидно перебил Володя. — Ребята, чего вы? Повели!
    Процессия тронулась в направлении милиции.
    В это время из-за угла дома вышел знакомый почти всем ребятам работник районной газеты «Червона Лубенщина». Увидев в толпе бородача, он громко окликнул:
    — Товарищ Цурка! Что это ты за митинг устроил?
    Тот повернул голову на голос, ответил смущенно:
    — Оказия приключилась. Ребята думают — я шпион…
    Процессия остановилась.
    — Шпион?! — удивился сотрудник редакции.
    — Ведут меня в милицию.
    — Он, дядя, и есть шпион, — сказал Володя, — рассматривал на станции военный эшелон.
    Сотрудник редакции рассмеялся:
    — Так говоришь — шпион? Эшелон рассматривал?
    — Ага, — кивнул головой Володя. — И записывал что-то в блокнот… Вот Борис его подстерег.
    Журналист еще громче рассмеялся. Володя с Борисом переглянулись. Чего он хохочет? Сотрудник редакции, перестав наконец смеяться, серьезно произнес:
    — Должен вас, ребята, разочаровать. Этот дядя никакой не шпион, а корреспондент из военной газеты. Ему можно все рассматривать, писать и даже фотографировать — это он для своей газеты. Пускай все читают, видят, какая сила на врага идет… Отпустите его, он покажет вам свое удостоверение.
    Ребята неохотно оставили незнакомца — не хотелось верить, что так ошиблись.
    Бородач вытащил из внутреннего кармана пиджака красную книжечку и протянул Володе.
    Володя взял, подержал ее в руках, прочитал на обложке название известной военной газеты, показал Борису.
    — Убедились? — спросил сотрудник редакции.
    — Все правильно, — еле слышно произнес Володя.
    — Вот и хорошо… Но вы не расстраивайтесь. Молодцы, что такие бдительные, это сейчас необходимо, — попытался он успокоить ребят.
    Но это не помогло. Мальчишки были огорчены. Особенно Борис и Володя. Думали, что выследили настоящего шпиона, а тут оказалось совсем не то…
    После этого случая товарищи не раз подтрунивали над Борисом и Володей, называли их грозой шпионов и диверсантов.
    …Они еще завтракали, когда снова скрипнул замок и открылась дверь. В камеру вошли сначала две овчарки, за ними Вольф, в пальто на меху, в рыжей лисьей шапке, в теплых кожаных перчатках, с тонким гибким хлыстом в руке.
    Ребята положили на стол хлеб и колбасу.
    — Ну, как здесь? Тепло?.. Кормят?.. Как спали?.. Это я приказал поместить вас в эту камеру. Да она, как видите, и не похожа на камеру. В ней держим только тех, которые немного проштрафились. Конечно, как здесь ни хорошо, а дома лучше. Но что поделаешь!.. Потерпите, потерпите…
    Вольф осторожно поставил хлыст в угол у печки, снял перчатки и сунул их в карман пальто. Овчарки легли у двери.
    — Выводил собак на прогулку. Решил проведать вас. Вчера были измученные. Я сначала не догадался, вы не сказали… Теперь вижу, немного бодрее. Почему перестали завтракать? Ешьте, ешьте.
    Расстегнув пальто, шагнул к кровати, на которой спал Борис, сдернул одеяло. Наверное, собирался сесть, но потом почему-то передумал. Заложив руки за спину, начал ходить по камере.
    — Никак не мог я уснуть. Прикидывал и так и сяк, как бы получше сделать, чтоб спасти вас.
    Анатолий нечаянно столкнул локтем на пол недоеденный кусок колбасы. Кусок подкатился к самой морде крайней овчарки. Но она даже не понюхала его.
    — Не возьмет без разрешения, — сказал Вольф, заметив удивление на лицах у ребят. — Ученая… А вы чего не едите? Стесняетесь? Напрасно. Не беспокойтесь, я сейчас уйду. Еще поразмыслю над вашим делом. А вы ешьте, отдыхайте да как следует обдумайте эту неприятную историю. А вечером подробно расскажете. Если что потребуется — может, добавки в еде или еще чего, — так вы не стесняйтесь, скажите надзирателю.
    Застегнув пальто, Вольф взял в углу возле печки хлыст и направился к двери.
    Овчарки тут же поднялись и встали по обе стороны от хозяина.
    Теперь, покидая камеру, Вольф шел впереди, собаки — сзади.
    …В коридорчике на табуретке стояла медная кружка. Мать нечаянно задела ее, и она, ударившись об пол, загудела, как колокол.
    — У-у, окаянная!..
    Подняла, поставила ее на место, потом осторожно прикрыла дверь в комнатку. Так и есть, разбудила.
    — Спи, сынок, спи. Еще рано.
    — Да нет, буду вставать.
    Анатолий сбросил с себя полосатое рядно, сел, свесив с кровати ноги, потянулся.
    — Окаянная кружка! — не могла успокоиться мать.
    — Я уже выспался, мама.
    — Где там выспался! Лег поздно. Пока перегладили белье. Говорила тебе — не помогай. Мне ведь сегодня не надо идти на работу. Медсанбат выехал.
    — Ничего, такое случается не каждый день.
    Да, не каждый, но почти каждый. Сколько помнит Анатолий, мать все время работала прачкой. То в больнице, то в гостинице, то в детском доме, а когда началась война, сначала — в военном госпитале, потом — в медсанбате. Работа нелегкая, а заработок небольшой, денег не хватает на двоих. Приходится и дома кое-кому стирать. Анатолий всегда помогает: носит воду из колонки, выкручивает, сушит, гладит постиранное. Раньше все это делал — и ничего, теперь же, когда целый день роет в Засулье противотанковый ров, стало тяжеловато. Покидает с утра до вечера землю, придет домой, хочется сразу завалиться в кровать, но нельзя, надо матери помочь, ведь она не меньше его устает на работе.
    — Что приготовить на завтрак?
    — Сварите, мама, картошки.
    — Очищенной или в мундире?
    — Если в мундире, так я и с собой возьму.
    Пока заправлял Анатолий кровать, умывался, одевался, мать отварила на примусе чугунок картошки. Одну половину съели с растительным маслом и зеленым луком, вторую мать положила в кошелочку, в которой носил еду Анатолий. А еще поставила туда бутылку молока, завернула в полотенце четверть буханки хлеба, пучок лука, соль в спичечном коробке.
    — Ты смотри, сынок, не храбрись, — попросила мать. — Увидишь самолет, сразу прячься.
    — Хорошо, спрячусь, — пообещал Анатолий.
    На площади уже собралась довольно большая толпа. Всё больше женщины, пожилые мужчины, ученики старших классов. Были среди них и однокашники Анатолия.
    Увидев его, ребята издали замахали руками:
    — Буценко, быстрее! Машина едет!
    От толпы отделился и вперевалку двинулся, пошел навстречу толстошеий неуклюжий паренек — Васька с базара, как называли его лубенцы.
    Точно никто не знал, на самом ли деле Васька не в своем уме или только прикидывается таким, но все равно его принимали за дурачка. Родители Васьки умерли в голодный тридцать третий год. Жил он одиноко в маленькой хатке-мазанке на окраине города — в Осовцах. В школе совсем не учился, нигде не работал, зато умел здорово деньги считать. Пользуясь попустительством милиции и горожан, накупал Васька вне очереди в магазинах мелкого ходового товара, а потом слонялся по базару, чтобы повыгоднее перепродать. Но сейчас и его заставили работать — рыть за городом противотанковый ров.
    — Слыхали? — остановив Анатолия, шепотом спросил Васька.
    — Чего? — насторожился тот.
    — Ха-га…
    — Ну чего ты? Говори.
    — Только по секрету, — прищурил глаз Васька. — Кременчугу уже хана.
    — Как «хана»? — не понял Анатолий.
    — Ну, того… немцы взяли.
    — Когда?
    — Еще три дня тому назад.
    — Неправда! В газете нет. И по радио не передавали.
    — Ха-га! А мне передавали… Корешок ночью посылку из Полтавы привез. Такие иголочки — глотать можно! Твоей матери надо? Хоть сотню продам… Так вот, он и говорил: Кременчугу крышка, уже не ходят туда поезда. Ясно?
    — Откуда он знает?
    — Ха-га! Он все знает. Кочегарит на паровозе.
    — Болтун твой корешок, как и ты! — отрубил Анатолий и направился к толпе.
    И все-таки разговор с Васькой встревожил Анатолия. Нахмурив брови, он молча сидел в машине.
    Работа землекопа не мудреная, но тяжелая: ставь лопату лезвием на грунт, нажимай ногой, поддевай кусок — выбрасывай на кучу. Ставь… нажимай… поддевай… выбрасывай… И так час, другой, третий… Эти движения давно уже привычны, и о них не надо думать. Думалось о другом. Собственно, об одном и том же.
    Как долго продлится эта война? Уже третий месяц пошел. А были уверены: советские войска разобьют фашистов за неделю, ну, самое большее за две, и где-то там, на границе… А оно вон куда, до самого Днепра дошли фашисты. Теперь все уверяют: дальше ни шагу, скоро начнется наступление. Странно, зачем тогда копать этот ров? Лубны по эту сторону Днепра, почти за двести километров… Заводы вывозят, скот из колхозов угоняют на восток, документы всякие сжигают, и сажа от бумаг, словно черный снег, падает на город. Раньше здесь летали только наши самолеты, фашистские изредка появлялись, и то ночью, теперь же шныряют в небе когда хотят. Бомбят если не Лубны, так Ромодан, Пирятин, Гребенку. На станции женщину какую-то убило, в Засулье бомба попала в хату: вся семья погибла, один только маленький ребенок жив остался. Уже несколько раз пролетали и надо рвом, строчили из пулеметов, бросали листовки. Хотя до сих пор никого не убило, но страха набрались все. Женщины больше не покрывают голову белыми платками, все одеваются в черное и серое. А когда заметят самолет, разбегаются, прячутся в кустах…
    Анатолий загнал лопату в суглинок, расправил плечи, посмотрел вдоль рва, туда, где вырытая траншея подходила к дороге. Уже ров глубокий, скоро закончат. Еще день, два. С противоположной стороны тоже такой роют. В случае чего перекопают перешеек, и танки не пройдут. Но разве фашистов сюда, в Лубны, пустят? Нет, сто раз нет! Пускай там что хочет болтает Васька, дальше Днепра враги не пройдут. Это только паника.
    Потер огрубевшие ладони, взялся за лопату.
    — Старайся, старайся, — ехидничал стоявший в стороне Васька. — Этот кончим, пошлют другой копать.
    «И всегда он присоединится ко мне! Ребята стали насмехаться, говорят, что я взялся его перевоспитывать. Прельстил, вишь, его, поделился едой, так теперь он каждый день становится рядом, знает — и ему что-нибудь перепадет из кошелочки».
    — Ну и что, пускай посылают! — сердито посмотрел Анатолий. — Если потребуется, то и будем копать.
    — Помогут они, рвы… Читал, что в листовках пишут? «Придут наши таночки и зароют ваши ямочки…» Ха-га!..
    — Чего радуешься?.. Брехню написали, а ты веришь.
    — Эге, брехню… — ухмыльнулся Васька. — Слышал, какие у них танки?
    — Какие?
    — Вон как школа!
    — Брехня брехней! Не бывает таких танков.
    — Я не видел. Люди говорят.
    — Вот такие и говорят, как ты.
    — Да разве я что… Я не о том. Осточертело уже здесь пропадать.
    Анатолий с презрением посмотрел на него и отвернулся.
    Обедать сел вместе с ребятами. Выложили из кошелок, котомок, узелков все, что каждый с собой взял, ели сообща.
    Васька долго ходил вокруг мальчишек, но никто не пригласил его в компанию. Тогда он побрел к выездной лавке, купил там булку, кружок колбасы, бутылку лимонада и устроился за кустом.
    Еще не все и пообедали, как на южном горизонте показалась маленькая черная точечка. Первым заметил ее из-под куста Васька.
    — Смотрите, летит! — закричал он, чуть не подавившись колбасой.
    Все повернули головы в ту сторону, куда он показывал пальцем.
    Точечка все увеличивалась и увеличивалась, постепенно вырисовываясь в самолет.
    — Немецкий! Рама! — сразу закричало несколько человек.
    Женщины и девушки побежали к кустам.
    — Не бойтесь! — закричали им ребята. — Это разведчик. Он не стреляет.
    Самолет и в самом деле не стрелял. Даже не снизился. Высоко покружил над дорогой, над мостом, пролетел вдоль рва и повернул туда, откуда появился.
    Анатолий возмущался: почему разрешают так свободно летать здесь, в тылу, вражеским самолетам? Почему не посылают истребителей, чтоб их сбивать? Почему молчат зенитки?..
    С утра но дороге мчались военные машины, ехали в Полтаву беженцы на крытых фанерой и брезентом подводах, погонщики гнали на восток стада коров и отары овец. Потом к обеду движение приостановилось. Разве что изредка проедет подвода из соседнего села, пронесется велосипедист или пройдет пешеход. Что бы это значило? Ведь раньше такого не случалось. И вчера и позавчера дорога целый день была запружена.
    В полдень с востока донеслись далекие орудийные выстрелы.
    Прислушались. Подумали — зенитки.
    Вскоре на дороге появился всадник. Пригнувшись к гриве, бил сапогами взмыленного вороного жеребца.
    На перешейке возле рва остановился.
    — Немцы! Немцы идут!.. — закричал истошно.
    Услышав крик, от неожиданности люди словно оцепенели…
    Высокий, худой, как сухая вобла, милиционер, распоряжавшийся среди работающих, вмиг оказался возле всадника.
    — Чего орешь? — крикнул сердито.
    — Говорю, немцы идут! — повторил всадник немного потише. — Бегите!
    — Ты кто такой? А ну слезай! — Милиционер схватил коня за уздечку.
    — Погонщик я. Из Вил.
    Вокруг быстро собралась большая толпа.
    — Проверьте документы, — посоветовал кто-то.
    — Граждане, идите по местам! — обратился милиционер к народу. — Сам разберусь.
    Но к совету прислушался: спросил у всадника паспорт.
    — У, батюшки! — ударил тот себя по коленям. — Разве ж и так не видно, кто я? Не теряйте время попусту. Бегите скорее!..
    — А ну замолчи, не паникуй! — прикрикнул на него милиционер. — Говорю, паспорт давай!
    Всадник сунул руку за пазуху, вынул вчетверо сложенный лист бумаги, протянул милиционеру:
    — Вот справка колхозная. Нам паспортов не выдают.
    Милиционер долго читал написанное на бумаге, внимательно рассматривал печать и штамп, наконец возвратил справку.
    — Все правильно… Поезжай! Да больше паники не наводи, а то…
    — Родимый мой, — сложил всадник руки на груди, — никакой паники я не навожу, правду говорю: немцы близко. Уже Покровскую Богачку заняли. Не слышите — громыхает? Из танков бьют.
    — То наши стреляют — практикуются, а ты испугался.
    — Если бы наши, не убегал бы… Как ударили по стаду, с десяток коровок упало. Потом по погонщикам стали строчить из пулеметов или черт их знает из чего. Мы и дали стрекача, кто куда…
    Тревожно загудела толпа. Одни верили всаднику, другие не верили, однако все были взволнованы.
    А потом вслед за погонщиком примчался на мотоцикле вспотевший, запыленный старшина-связист. Не выключая мотора, он наклонился, опершись одной ногой в землю, лихорадочно забегал глазами по толпе.
    — Чего митингуете? Немцы недалеко!
    Милиционер растерянно уставился на него, раскрыл от удивления рот, но долго не мог произнести ни слова.
    — Да я им уже говорил, товарищ командир, а они не верят, паспорт требуют, — обиженно сказал погонщик.
    — Бежим, — шепнул Анатолию Васька.
    Анатолий хотел ему что-то ответить, но Васька уже исчез.
    За ним, словно в погоню, бросилось еще несколько человек.
    — Кто… кто тебе раз… разрешил сеять панику? — рассердившись, набросился на старшину милиционер. — Я буду жаловаться. Я тебя отдам под трибунал!..
    — Ты чудак-человек! — сердито ответил старшина. — Почему не веришь? Говорю: прорвались танки! С Хорола… Отпусти людей! Они уже ничем тут не помогут. Надо мосты взрывать!..
    Утих в толпе шум — прислушивались к их спору.
    — Диверсия! Вражеская диверсия!.. — громко закричал милиционер. — Где ты служишь? Из какой части?
    Вдруг кто-то крикнул испуганно:
    — Самолет!..
    Все посмотрели в небо.
    Южнее Солониц вынырнул фашистский самолет и стал снижаться над железной дорогой.
    Протяжно загудел паровоз.
    И в это время где-то возле железнодорожного переезда один за другим встряхнули воздух и землю три сильных взрыва. Самолет развернулся и взял обратный курс.
    Тут же от переезда стали доноситься более слабые, но частые взрывы.
    Отчаянно, тревожно гудел паровоз.
    — Вот гад! — выругался старшина. — Попал в вагон со снарядами… — Поправил на голове пилотку, выровнял мотоцикл. — Ну что ж, счастливо оставаться, товарищи! Мне надо ехать. Советую вам немедленно отсюда убираться.
    — Пока не поздно… — отпуская поводья лошади, добавил погонщик.
    На какое-то мгновение толпа замерла, глядя на дорогу, по которой мчались к мосту мотоциклист и всадник, потом сразу зашевелилась и тронулась вслед за ними. Последним шел поникший милиционер.
    Прошли мост, выбрались на середину спуска. Остановились, чтоб посмотреть на Хорольскую дорогу, на железнодорожные пути, пересекающие ее недалеко от Засулья.
    Возле переезда на железной дороге валил дым. Наверное, горели военные вагоны, в которые угодил вражеский самолет. Взрывов уже не было слышно.
    Дорога была непривычно пуста. Только где-то под Войнихой высоко вверх поднималось сизое облако дорожной пыли, розоватой в предвечернем солнце. Анатолию казалось, что облако медленно движется к Лубнам.
    Другие тоже заметили это.
    — Танки идут, — сказал кто-то из мужчин.
    — Чьи танки? — обеспокоенно спросила женщина, стоявшая рядом с Анатолием.
    — Да, наверное, немецкие, — ответил тот же голос. — А наших что-то не видно. Не вышли встречать…
    — Ой, горюшко! — вскрикнула женщина. — Так они скоро и сюда придут! Бегите, люди добрые!
    Сначала женщины и девушки, за ними мужчины и парни двинулись вверх по спуску.
    «Неужели немцы? — все еще не верилось Анатолию. — Что же теперь будет?.. И почему, в самом деле, наши танки не идут им навстречу?»
    В городе возле дворов толпились люди. Здесь, видно, еще раньше узнали о приближении фашистов.
    В центральном парке собралось много народу.
    Анатолий тоже пошел туда.
    Незнакомый краснощекий юноша с патронташем и винтовкой (по-видимому, из истребительного отряда) призывал горожан не паниковать и не бояться. Он заверял, что вражеский десант скоро будет разбит, фашистам не удастся захватить Лубны.
    «Ага, так это немцы, значит, высадили десант, — немного повеселел Анатолий. — Ну, тогда… — Вдруг вспомнил: — Но откуда у них танки взялись? Неужто с самолетов…»
    — Здорово! — неожиданно кто-то толкнул его в бок.
    — А-а, Борис. Здорово! И ты здесь. С книжками…
    — Уроки сегодня отменили. Домой идти не хочется. Такое творится!.. Вы что, убежали из окопов?
    — Убежали.
    — Мне говорил Васька с базара. Прибежал как сумасшедший… Мать видел?
    — Нет, не видел. Где она?
    — Тебя искала. Просила, чтоб я тебя домой привел. Боится, чтобы…
    — Послушай, Борис, а откуда в десанте танки? Разве можно их с самолетов сбрасывать?
    — Кто его знает, — пожал плечами Борис. — Наверное, можно… Пускай идут, все равно их разобьют. Как видно, наши по холмам поставили пушки. И бронепоезд стоит на станции. Как ударят — перья полетят…
    — Я тоже так думаю, — согласился Анатолий. — Ну, пошли, а то мама волнуется.
    Только вышли из парка, за городом началась стрельба.
    — В Засулье, — произнес Борис.
    — Нет, кажется, ближе — на мосту или на спуске.
    — Ага… Это наши, видно, их там колошматят.
    Он не договорил. Неожиданно раздался сильный трескучий взрыв. Испугавшись, ребята бросились назад, в парк, легли под кустом. Было слышно, как где-то недалеко на мостовую посыпались камни или куски кирпича.
    Немного успокоившись, ребята поднялись, выглянули из-за куста.
    — В музей, сволочь, угодил… Горит… — первым заметил Анатолий.
    По улице пробежало несколько вооруженных дружинников и красноармейцев.
    — Тушить побежали, — догадался Борис.
    Ребята вышли из парка.
    Дружинники и красноармейцы, не добежав до пылающего музея, почему-то повернули обратно.
    Теперь уже совсем близко, с улицы Шевченко, доносился надрывный рев моторов и треск пулеметов. Беспрерывно били пушки.
    — Танки!.. Танки!.. — закричал кто-то в парке.
    Ребята проскочили дорогу, шмыгнули в открытые ворота. Дворами пробрались к дому, в котором жил Анатолий. Перепрыгивая через две ступеньки, взлетели на второй этаж.
    Матери дома не было.
    Анатолий бросил на кровать кошелку, выскочил в коридор, за ним следом Борис. Постучали к соседям — никто не отозвался.
    — В погребе попрятались, — сообразил Анатолий. Подались в подвал. Анатолий дернул за дверь. Она была закрыта изнутри.
    Подергал сильнее.
    Из подземелья, словно с того света, донеслось тихое, боязливое:
    — Кто?
    — Я.
    — Кто ты?
    — Анатолий.
    — Сейчас, сейчас…
    Анатолий узнал голос Песькина.
    Тот откинул крючок, приоткрыл дверь. Из погреба понесло кислой капустой, солеными огурцами и гнилой картошкой.
    — Мама здесь?
    — Нет.
    — Где же она?
    — В медсанбат позвали.
    — В какой медсанбат? — удивился Анатолий. — Он же выехал.
    — Вернулся. Заходите, заходите быстрее. Потом…
    Песькин закрыл за ними дверь, накинул крючок.
    — Сегодня утром вернулся медсанбат. В сквере возле медтехникума расположился, — рассказывал он, на ощупь спускаясь с ребятами в темное подземелье. — И мать твою туда позвали. Она уже дважды прибегала, искала тебя. Говорила, как придешь, чтоб с нами прятался.
    Подвал был битком набит людьми — Анатолий и Борис почувствовали это сразу, как только спустились вниз.
    Воздух слишком душный, отовсюду слышался тревожный шепот.
    Напуганные женщины начали расспрашивать, что творится в городе.
    — Немцы вошли, вот что, — угрюмо сказал Анатолий.
    — На танках, — прибавил Борис. — Стреляют — жуть такая…
    — Музей подожгли…
    — Ой, что же будет?! Ой, горюшко!.. — зарыдала тетя Женя, жена Песькина.
    И сразу начала плакать детвора.
    — А ну, перестаньте! — крикнул Песькин. — Кому говорю?!
    Умолкла тетя Женя. Похныкав еще немного, стихли и дети, только носами шмыгали в темноте.
    — Давай присядем, — дернул Бориса за рукав Анатолий.
    — Где?
    — Вот здесь, на ступеньках.
    Нащупали нижнюю ступеньку, сели рядом. Ступенька была холодная и влажная, Борис вытащил из-за пояса учебники.
    — Возьми, подложи, — предложил он другу две книжки, две оставил себе. — Бери, бери, они обернутые…
    Несмотря на то что погреб был глубокий, выстрелы и грохот танков доносились и сюда. И если вблизи разрывался снаряд, погреб весь содрогался и гудел, словно колокол, а с потолка сыпались на голову кусочки цемента.
    Прошло несколько часов. Не стало слышно грохота танков, утихла стрельба, только изредка рвались снаряды.
    Борис шепнул Анатолию:
    — Может, вылезем, посмотрим?
    — Давай.
    Но их не выпустили.
    — Посидите еще немного, — сказал Песькин. — Пусть совсем утихнет, тогда пойдете.
    Но вскоре кто-то постучал в дверь, тихо и торопливо.
    Анатолию показался этот стук знакомым.
    — Мама! — сразу вскочил он и подался вверх по ступенькам.
    И точно — мать.
    — Сынок, ты здесь?! — обрадовалась она, увидев Анатолия. — А я чего только не передумала… — Она переступила порог и крикнула в погреб: — Выходите! Немцы отступили.
    Один за другим стали вылезать взрослые и дети. Заполнили весь двор. Даже странно, как могло уместиться столько людей в погребе.
    Над городом стояло зарево — все еще горел музей. Вокруг стлался едкий, смрадный дым. Низко, над самыми крышами домов и кронами деревьев, кружили напуганные галки. В отблесках пожара они казались призрачными тенями.
    Увидев рядом с сыном Бориса, мать всплеснула руками:
    — А ты чего стоишь? Скорее беги домой! Там же беспокоятся, не знают, где ты, что с тобой.
    — Нечего им беспокоиться. Ничего со мной не случится! — нарочито спокойно ответил Борис.
    А на самом деле он давно уже волновался. Знал: дома наверняка все переполошились из-за того, что он до сих пор не вернулся.
    — Ой, какие ж вы!.. Беги, сейчас же беги! — сурово приказала мать.
    Борис послушался. Садами, огородами помчался домой.
    Мать отвела сына в сторону и сказала:
    — Тебе тоже надо бежать.
    — Куда?
    — В больницу.
    — Зачем, мама?
    — Сегодня утром медсанбат вернулся, а сейчас снова выехал. Всех раненых, которых можно было вывезти, взяли с собой. Тяжело раненных собирались перенести в нашу больницу и не успели — оставили в подвале института. Начальник написал прошение в нашу больницу, чтоб их забрали. Возьми его, отнеси главному врачу, — протянула Анатолию конверт. — Отдашь конверт и скажешь, пусть пришлет санитаров. А я пойду в институт к раненым. Бедняги, что с ними теперь будет? Тех еще, может, и удастся вывезти из окружения, а этих…
    — Из какого окружения?