Скачать fb2
Живое дерево

Живое дерево

Аннотация

    Современная повесть о жизни мальчика в сибирской деревне. Внимание автора сосредоточено на внутреннем мире подростка, на его стремлении к справедливости, жажде приключений и подвига. Психологическая линия в повести сочетается с приключенческой: мальчик выследил злоумышленников, похитивших красавца коня, и помог взрослым разоблачить преступников.


Владимир Никанорович Мирнев Живое дерево

Живое дерево Юрика Бородина

    Если верить сказке (а сказке, скажу вам, верить надо непременно), то в каждой роще среди других деревьев растёт особенное Живое дерево. Увидеть его так же трудно, как увидеть расцветший папоротник. Зато если кому посчастливилось увидеть сказочное живое дерево да ещё услышать, какое волшебное слово произнесут его листочки, тот завладеет великой тайной, и тогда ему дастся в руки всё-всё…
    Но что же означает это «всё-всё»?
    Вот тут-то и кроется очень важный секрет сказки про живое дерево. Сказка и тебе задаёт вопрос: нут-ка, а если бы тебе повезло увидеть живое дерево, ты какое бы произнёс своё самое заветное желание? Вот то-то и оно… Тебе дай великую тайну, а ты себя поведёшь не лучше старухи из «Сказки о рыбаке и рыбке».
    Живое дерево увидел во сне главный герой этой книги. Увидел и понял что-то очень для него важное. Однако для того, чтобы он научился своё важное и главное видеть и понимать, должны были с ним произойти разные истории, о которых и рассказывается в книге.
    Все эти истории я передавать не стану, а то какой же смысл будет читать? Много с Юриком Бородиным приключилось разных историй за довольно короткий срок. И думаю, что одним везеньем такого не объяснишь. Для приключений требуется особый характер. И, дочитав книгу до конца, я поняла, что у Юрика характер именно такой — подходящий для приключений. И не в том, по правде говоря, суть, что Юрик уж очень храбрый. Совсем не в том. Хотя Юрик, конечно, не трус. Суть в его замечательной непоседливости и не менее замечательном любопытстве. Пожалуйста, никогда не верьте тем, кто считает, будто это очень плохо — непоседливость и любопытство. В тех краях, где живёт Юрик, в ходу поговорка: «Только из брыкливого жеребёнка вырастает хороший конь». Заметьте себе на память эту поговорку. Ну что может быть хуже, чем унылый и чинный жеребёнок!
    Семья у Юрика большая и дружная. Папа, мама, бабушка, старший брат Николай, старшая сестра Надя, младший брат Витя по прозвищу Цыбулька. И ещё есть самый старший брат, который служит в армии.
    В большой семье лучше всех всегда живётся самому маленькому. И у Бородиных все балуют хитрого Цыбульку. А Юру обычно бранят. И то он сделал не так, и это. Но дайте Юрику настоящую работу — он себя покажет. Конечно, ему не хотелось полоть огород. И он отлынивал сколько мог. Но взялся за тяпку и пожалуйста — ни мама, ни бабушка не могут за ним угнаться. Потому что Юрик вообще-то любит работать. Особенно когда его хвалят и удивляются его сноровке. И землю он любит свою родную — ведь вырос в крестьянской трудовой семье.
    Но что же всё-таки открыл Юрику его сон про живое дерево?
    А вот что. После одного из своих приключений он заболел, и очень тяжело. И пока лежал с температурой, узнал о себе много хорошего. Больного ведь все жалеют и похваливают. Потом дело пошло на поправку, и тут-то Юре приснился сон про живое дерево: «Обняло его дерево своими ветвями, дохнуло на него своим зелёным духом, и Юра подумал: жить ему и жить дальше, болезнь пройдёт, и, пока будут светиться прекрасным светом листочки дерева, всё будет замечательно, потому что дерево — сама жизнь Юрина».
    Вот такой сон. Ну и что же попросил Юрик, увидев живое дерево? Какие загадал желания?
    Просьба у него оказалась самая простая. Юрику захотелось бабушкиных блинов со сметаной. Он же ослаб после болезни, ему сил надо набираться. Как там без него в школе? Не изменилось ли что? Юрик вдруг обнаружил, что сильно соскучился по ребятам, так соскучился, что очень сейчас всех любит.
    Этим и заканчивается книга. Ну, а приключения Юрика вряд ли закончились. При его-то любознательности и непоседливости! Таким ребятам всегда живётся интересно, даже позавидуешь.
    Ирина Стрелкова

Глава первая. Хорошо быть птицей


    Во дворе у сарая стояла пегая лошадка, привязанная к бричке, и лениво отмахивалась хвостом от мух. Отец дома!
    — Юрик! — позвал голос матери как раз в тот момент, когда он только-только подходил к плетню. Юра мгновенно присел, не решаясь откликнуться, и, положив на голову сумку с книгами, заспешил, полусогнутый, вдоль плетня — по-над плетнём плыла положенная на голову сумка. — Юрик! Юрик, не вздумай убегать! Я тебя вижу, Юрик!
    — А я не убегаю, нужда была. — Юра присел на корточки, делая вид, что с заинтересованностью разглядывает кузнечика.
    — Я всё знаю, не прячься! Давай дневник! — Мать сурово глядела на сына, а Юра с безнадёжной тоской подумал: «Чему быть, того не миновать». Мать прочитает написанное в дневнике красными чернилами, накричит, конечно, шлёпнет для острастки, а вот отец… Тот прочитает, покраснеет, словно это не о Юре написали, а о нём самом, нахмурится и не возьмёт с собою в грачатник, как обещал.
    — Дневники собрали, — соврал Юра, ища выход из создавшегося, как говорят, трудного положения.
    — Не ври хоть в глаза! Как пятёрку получишь, так дневники не собирают, а как двойка или набезобразничал, так в тот самый момент отбирают специально. — Мать сама вытащила дневник из сумки и всё прочитала, затем с минуту гневно глядела на виновато моргавшего сына, — Получишь на орехи, будь спокоен! Я тебя, мучитель ты мой, голодным оставлю, а отец тебя так отделает! Это мыслимо ли? Иду мимо школы, а мне: вашему Юрику в дневнике записали за безобразие. Чтоб тебе!
    — Это не я.
    — Это, наверное, я? — В голосе матери послышалась торжествующая нотка обвинителя. — В дневнике — красным по белому — написано для родителей: безобразничал в классе на перемене. Соню Кенкову ударил ремнём. Это чего ж тебе ещё надо! Не Санька, твой дружок, ударил, а ты. И пишет-то кто — завуч! Ладно бы Захар Никифорович, а то завуч!
    — Не я ударил.
    — Ах, не ты. Но я-то знаю, что ты! Марш домой!
    Юра опустил голову, поведя глазами в оба конца улицы, никого не увидел. Солнце светило ярко, так припекало, что в самый раз бы искупаться. Слышно было, как вовсю пел на тополе скворец. Но вот взгляд Юры задержался на лошади, и всё для него потеряло интерес, так как отец не возьмёт его сегодня в далёкий грачатник, о поездке нужно забыть. Можно, конечно, рассказать матери, что не он, отпетый хулиган, ударил на перемене ремнём Соню, а Санька Фомичёв. Санька исподтишка ударил, и получилось, будто Юра. Когда вошла завуч Марья Федосеевна, то злополучный ремень Санька сунул Юре. И на вопрос завуча: «Кто ударил?» — Юра промолчал. Матери можно рассказать об этом, но она тут же заставит пойти к завучу, и выйдет, что Юра наябедничал. Нет, не видать ему сегодня грачатника в Паламарчуковом лесу как собственных ушей.
    Юра плёлся за матерью, которая держала в одной руке дневник, как свидетельство обвинения, другой крепко сжимала Юрину руку, хотя Юра на этот раз не собирался убегать.
    За столом сидели отец, младший брат Витя, по прозвищу Цыбулька, старший брат Николай, сестра Надя и бабушка — обедали.
    — Я гляжу: из-за дерева появляется незнакомый вроде человек. Что ж, думаю, ему тут возле котлована, в лесу, делать? Озирается. Меня сразу не заприметил. — Николай посмотрел на отца. — Потом увидал меня, схоронился за кустом. Странное дело. Я, само собой, делаю вид, будто не замечаю его, а он отошёл-отошёл и давай дёру в глубь леса.
    — Кто он такой? — спросил Юра.
    — Не твоего ума дело, — отвечал Николай. — «Кто, кто»! Дед Пехто и баба Нихто!
    — Полюбуйся на своего сыночка! — протянула мать дневник отцу.
    Отец прочитал написанное, покраснел и уставился в окно.
    — Да чего ж это Юрик, родненький! — всплеснула руками и слезливо запричитала бабушка, как по покойнику. — Миленький ты мой, так ведь и из школы погонють, в арестанта превратишься!
    — Ну? — спросил отец. — За что ж девчонку ударил?
    — Не я ударил.
    — Кто?
    — Не я ударил.
    — Он! Он! — закричал Цыбулька. Юра сделал страшные глаза, незаметно погрозил ему кулаком. Но когда рядом находились отец, мать, старший брат, Цыбулька не боялся Юриных угроз и позволял себе всё. — Он! Он! Я знаю. Он всегда виноватый!
    — Не поедешь со мною, — сказал отец, вставая из-за стола, и открыл дверь.
    — Так он совсем исхудается, — проговорила мать вслед отцу, обижаясь на него и считая, что такая мера наказания фантастически мала для Юры.
    Юра поглядел в окно. Отец, с удовольствием похлопывая по крупу лошадку, постоял некоторое время возле брички, как бы окончательно решая, брать Юру с собой или нет. Вот сейчас он уедет, и, конечно, Юра не узнает, как обещал ему отец, в какой берёзовой роще растёт живое дерево. А вчера он говорил: будешь хорошо себя вести, сядем мы с тобой в бричку и поедем, и я тебе, мол, всё расскажу про живое дерево. И надо же было такому случиться в классе!
    Отец запряг лошадь, оглядел двор, остановил взгляд на окне, за которым сидел Юра, закурил трубку, неторопливо сел в бричку и уехал. Прощай, грачатник! Там, где стояла лошадь, остались только горки лошадиных катышек, которые, конечно, мать заставит именно его, Юру, собрать и унести за дом в тень, чтобы не просохли, так как она готовилась мазать сарай.
    — Чтоб к вечеру, покуда я приду с доек коров, из-под лошади снёс за дом под брезент, весь двор подмёл дочиста, под плетнём траву выдергал, в бочки воды наносил, — сказала мать сурово, стараясь наказать сына посильнее. — Ты понял или не понял? Чтоб ни единого слова против бабушки. Ни единого!
    — У, — ответил Юра.
    — Вот тебе «у», — не сдержалась мать и шлёпнула его.
    — Кольк, а чужак был в каком лесу? — спросил Юра. — Может, шпион? Давай-ка я прослежу за ним. Хочешь?
    — Таких следаков, как ты, видел этот незнакомец не один миллион. Понял? — ответил Николай, собираясь на работу, и на полную громкость включил транзистор, который везде таскал с собой.
    — Юрик, миленький, кушай, — сказала бабушка, подвигая ему тарелку со щами. — Твой дед любил щи. Вон какой здоровый был.
    — Не хочу.
    — Дак ты не ел?
    — Мне б, бабушечка, пирожочек, самый маленький, а то щи да щи. У меня живот не казённый, всё щи да щи.
    — Юрик, пирожки на ужин. Мама ругаться больно будет. Я всю жизнь щи да картошку ела и ничего, живая.
    — Ой-ой! У меня живот болит.
    Недовольная бабушка ушла к печи, где у неё в большой эмалированной кастрюле хранились пирожки с картошкой.
    — На, супостат, ешь, — сказала она, делая вид, что сердится — простой расчёт, чтобы Цыбулька не попросил с Юрой за компанию. Но бабушкин манёвр «сильно рассердиться» не удался, так как сразу же откликнулся Цыбулька.
    — А мне? — захныкал он, обижаясь на бабушку, так несправедливо обошедшуюся с ним. Пришлось и ему принести пирожок.
    — Разве ж напасёшься пирожков-то на такую ораву? Лопайте, бесенята! Вот по пирожку — и всё. У меня с вами разговор короткий, вы меня знаете. Вас родители распустили, у меня не побалуетесь!
    Цыбулька положил пирожок рядом с миской и, довольный, показал Юре язык. Юра откусил кусочек пирожка и посмотрел в окно. Как же ему жить дальше? Он уже давно понял одно: хорошо быть или самым старшим братом, или самым младшим, как Цыбулька, и нет ничего тяжелее ноши среднего брата. Все разошлись по своим делам, и один только он, Юра, должен мучаться, возясь с лошадиными катышками. Вот если бы превратиться, скажем, в муху. И лети себе, куда пожелаешь. Хочешь в грачатник, а хочешь на котлован, плавай там себе вдоволь.
    — Цыбулька, ты не вздумай траву за меня дёргать, мне мама велела. Я себе домик из неё построю, вот какой, — показал руками Юра, какой он себе замечательный домик построит.
    — А я буду помогать? — подумав, захныкал Цыбулька.
    — Ишь чего захотел!
    — Хочешь, Юрик, я тебе пирожок дам, я всё равно пирожки не люблю, — заканючил Цыбулька. — Хочешь?
    — Нужен мне твой пирожок.
    — Ну тогда увеличительное стекло. Хочешь?
    Увеличительное стекло — это вовсе неплохо, им можно даже на тополе выжечь свои инициалы. Юра знал, что Цыбулька владеет этим бесценным сокровищем, но вот только не мог проследить, где его прятал младший, хитрый и коварный брат.
    — Согласен, — нехотя будто согласился Юра.
    — А играть в лапту возьмёшь? — Цыбулька заметил по Юриным глазам интерес к увеличительному стеклу и старался теперь продать своё богатство подороже.
    — Возьму.
    — А завтра на котлован возьмёшь? — Цыбулька изо всех сил таращил свои глазёнки на Юру, пытаясь понять, стоит ли отдавать увеличительное стекло за всё это. — Возьмёшь? Купаться хочу, возьмёшь, Юрик?
    — Дорого стоит твоё стёклышко, Цыбулечка, поищи другого дурака.
    Цыбулька встал из-за стола и побежал к кровати.
    — Не гляди!
    — Не гляжу. — Юра нагнул голову, наблюдая из-под мышки за братом. Тот отодвинул ножку кровати и из щели вытащил стекло. О таком тайнике Юра и не подозревал.
    — Вот, — продохнул Цыбулька. — Только ловить чужака будем вместе.
    — На кой лешего тебе стекло? — поинтересовалась бабушка, но Юра её не слушал, вышел во двор и, повернувшись к солнцу, навёл фокус себе на руку, а когда припекло, навёл Цыбульке, выжег дырочку на граблях, лопате, на ручке метлы, потом залез на сарай и попробовал, пекло ли там от стекла. Пекло не хуже, чем на земле.


    Вот мимо по улице прошли на котлован Санька Фомичёв и Артур Молендор. Они подпрыгивали, махали руками, показывая, как будут здорово плавать.
    — Айда с нами! — крикнул Санька.
    — Иду, — ответил Юра, но в это время захныкал Цыбулька и на пороге появилась бабушка.
    — Юрик, мамка чего наказала? А вы, фулиганы, идите!
    Дело принимало совсем грустный оборот. Юра отыскал метлу, поплевал на руки и, почувствовав тоску, сел на кучу хвороста. Как назло, солнце припекало вовсю; на старом тополе воробьи, выкупавшись в пыли на дороге, устроили весёлую драку, словно поддразнивая Юру и своим криком как бы подчёркивая полную зависимость Юры от обстоятельств и свою поистине райскую жизнь, а в небе, распластав крылья, стремительно и плавно кружили коршуны — у них вольная жизнь; совсем невысоко над домами пронеслась ворона с цыплёнком в когтях, цыплёнок пищал, и во дворах, над которыми пролетала ворона, вскокотывали петухи, кудахтали куры, но никто не мог помочь бедному цыплёнку. У кого она украла цыплёнка? Юра тут же подумал, что и его жизнь сегодня похожа на жизнь цыплёнка. А вот две точки — одна большая, а другая поменьше — неслись прямо к их двору. Юра даже привстал с хвороста. Так и есть, впереди, что есть мочи, из последних сил нёсся воробей и отчаянно кричал, а его настигал кобчик. Воробей увёртывался, делал крутые виражи, но кобчик всё ближе, ближе… вот-вот должен схватить его. Воробей спикировал прямо на Юру, и кобчик за ним, воробей юркнул в сарай, и только тогда кобчик взмыл вверх и улетел. Кругом бурлила настоящая, полная истинного смысла жизнь — на котловане купались ребята, вон два сверхзвуковых самолёта, оставив след, уносились в сторону Омска; по пыльной дороге катил старое велосипедное колесо Медведев и замечательно изображал рёв автомобиля; из соседнего двора доносилась яростная музыка — крутили магнитофон, а Юру заставили заниматься никчёмной, жалкой работой, и Юра подумал о том, что хорошо быть кобчиком, гонять воробьёв, а ещё лучше — лётчиком, а ещё лучше космонавтом. Он вскочил и забегал по двору, изображая летящий самолёт, фыркал, жужжал, носясь вокруг Цыбульки, а через минуту гудел уже, как космическая ракета, выводящая на орбиту спутник.
    — Фу, лешак тебя побери! — всплеснула руками бабушка, выглянув из дома. — Чего забегал, ровно горячка хватила?
    Цыбулька зачарованно глядел на старшего брата, а Юра старался, как мог; в голове у него кружилось, мелькали плетень, сарай, бабушка, а он носился всё быстрее и быстрее, пока не упал.
    — Фу, окаянный, — подошла к нему бабушка, но Юра лежал, притворившись мёртвым. На лице у бабушки появилась озабоченность, тревога, она растерянно оглянулась. — Юрик, вставай!
    Юра лежал, пока в носу не защекотало: Цыбулька сунул ему в нос соломинку.
    — Предатель, — сказал Юра, громко чихнув.
    — Нет, я не предатель.
    — Кто ты после, этого? Предатель. Я был мёртвым, а ты меня предал белым.
    — Бабуся, я не предатель. Бабушка, ты красная? Правда?
    — Ты мой цыплёночек, — погладила бабушка Цыбульку по голове. — Правда, правда, што не белая.
    Юра надёргал травы, построил себе домик и, лёжа в духоте и пыли травяного домика, слушал хныканье Цыбульки, а сам думал о книжке, которую прочитал: «Граф оглянулся и увидел перед глазами дуло пистолета. Глаза у него расширились, и еле заметно вздрогнули красивые тонкие усики. Вскрикнула графиня…» Какие замечательные книжки читала старшая сестра Надя! «Графом стать — ещё лучше, чем коршуном», — пришло в голову Юре.
    — Дай поле-ежу, — хныкал Цыбулька.
    — Юрик! — заступилась бабушка за Цыбульку. — Чтоб тебя перевернуло и шлёпнуло! Играй с братиком!
    — Он, бабушка, поджигатель войны, — сказал Цыбулька и засмеялся. — Вот кто он! Он, он!..
    — Я поджигатель войны? — Юра выбрался из домика, у которого сразу же рухнула крыша: Юра поддерживал её головой. Не успела бабушка принять меры предосторожности, как Юра ударил Цыбульку крапивой и бросился бежать, а Цыбулька заревел так, что слышно было на другом конце села.
    — Юрик! Я тебе, басурман! Я тебе, разбойник ты эдакий! Мать с тебя пять шкур спустит! — Количество «спущенных шкур» в зависимости от Юриного проступка доросло до невероятного числа. — Хоть кол на голове ему теши, а он всё едино! Юрик ты Юрик, да в кого ты такой уродился, чертёнок! Не плачь, Цыбулечка мой хорошенький, уж мы ему покажем, где раки нынче зимуют.
    Цыбулька успокоился, умиротворённый бабушкой, её обещаниями страшной расправы, которую учинят, по словам бабушки, над Юрой отец и мать, — это прежде всего, а потом уж Николай, Надя и, конечно же, она, бабушка, которая будет мстить за Цыбульку Юре до конца дней своих. Всё для Цыбульки складывалось хорошо: Юра будет жестоко наказан, а он, Цыбулька, станет наслаждаться лимонадом, шоколадными конфетами и мороженым. В сопровождении бабушки Цыбулька направился в дом за обещанными конфетами, которые бабушка прятала в сундук под замок. Совсем случайно бабушку осенила замечательная мысль. Она оглянулась и увидела Юрины глаза, следящие из-за плетня:
    — Я отцу расскажу. Он тебя напрочь не возьмёт с собой!
    Вот и всё наказание, но тяжелее для Юры не придумаешь. Он перестал прятаться, нехотя собрал граблями солому, подмёл метлой двор, принёс воды из колодца и уселся на куче хвороста.
    Солнце низко повисло над лесами, и воздух словно погустел, а прозрачное небо медленно наливалось молочной белизной, сквозь которую на востоке прорезался остроносый голубой месяц. Юра уснул. И видел он во сне живое дерево, у которого слегка покачивались прозрачные листочки, светящиеся внутренним светом. Стоило подуть лёгонькому ветерку, как листочки начинали звенеть, и это была такая музыка, что слаще сна, удивительная мелодия разливалась по ближнему колку, по дальним лесам, и всё живое притихло, все слушали музыку. Юра пригляделся и что же увидел: в каждом листочке словно отец проглядывал изнутри, смотрел на сына и улыбался. «Так вот, — подумал Юра во сне, — что я там вижу». Он крепко спал, и его долго не могли разбудить, пока отец, вернувшийся с работы, не унёс его в дом сонного. Всю ночь Юра слушал необыкновенный звон светящихся листочков живого дерева.

Глава вторая. Тайный замысел

    Утром Юру с трудом разбудили. За столом сидели Николай, Надя и Цыбулька, который что-то шептал Николаю на ухо, при этом хитро улыбаясь. Надя сосредоточенно читала географию и одновременно ела, а бабушка глядела в окно на ходивших по двору кур, пытаясь определить, какая из них сегодня снесёт яйцо, но вот её внимание привлекла отчаянно жужжавшая в паучьей сети муха.
    — Один вред от её-то, а вить жалко, живая тварь, — проговорила виновато бабушка и освободила муху. — Сама убиваю, а вот как увидела, над ей-то паук, нехристь окаянный, измывается, жалость одолела.
    — Коль, а Коль, где находится остров Мадагаскар? — спросила Надя, не отрывая от книги глаз.
    — Мадагаскар? — удивился Николай. — Не знаешь? Недалеко от Китая находится.
    — А вот нетушки, возле восточной Африки, — сказал Юра и незаметно стащил у Цыбульки конфету.
    — А ты откуда знаешь? — не поверила Надя и покраснела. — У вас нет географии.
    — А вот знаю, папа говорил.
    — Отец сам небось не знает.
    — А вот знает! А вот знает! А вот и знает!
    — Ты, Юрка, вот что, ты лучше конфету Витькину положь на место, — пристыжённый, кашлянул Николай, окончивший восемь классов ещё два года тому назад.
    — Чего? Я? Конфету? Какую? — невинно удивился Юра, сунул осторожно конфету Цыбульке под миску. — Сроду не брал. Наговаривает ещё.
    Если старшего брата иногда удавалось провести, то Цыбульку провести невозможно. Он скривил губы и захныкал, словно пробуя, пора ли заплакать громче или подождать, соображая, как он, обиженный, будет вознаграждён. Самое неприятное впереди — Цыбулька, похныкав, всё же заголосит во всю мочь, что само по себе не принесёт большого удовольствия, но ведь Николай обязательно отвесит подзатыльник.
    — На́ ещё мой сахар, — великодушно отдал Юра сахар, но этот жест примирения Цыбулька решительно отверг.
    — Конфету! — зачастил он, посматривая сквозь растопыренные пальцы своими, не по годам хитрыми глазёнками на старшего брата, как бы приглашая того вступиться за него.
    — Юрка, в лоб хочешь? — сказал Николай, сдвинул миску и увидел конфету. — Как сюда попала? Не знаешь?
    Юра торопливо доедал свою кашу. Дело клонилось к неприятной развязке. Он повёл глазами туда-сюда, намечая пути к отступлению, скользнул незаметно со скамейки и, прихватив рукой сумку, заспешил к двери.
* * *
    Рано он оказался на улице. Ещё не обсох плетень на солнечной стороне и мокро лоснился на солнце. Прозрачная синева покоилась над лесами и полями; волглый воздух бродил в низинах и лесах; по балкам стыдливо прятался низкий расползающийся туман. На краю села, куда направился Юра от нечего делать, на сухой навозной куче, обросшей гроздьями поганок, сидел пастух Данило и уминал хлеб с зелёным луком. Он даже не взглянул на Юру, так ему было приятно есть хлеб и лук, щуриться от тёплого солнца и чувствовать в себе живую связь с солнцем.
    И оттого, что петухи возбуждённо кукарекают, скворцы поют, а жаворонки ведут завораживающие трели и чирикают вовсю воробьи, тебе тоже хочется как-то выразить восторг солнцу и ласковому теплу. Юра поскакал на одной ноге, пока не упал; потом поскакал на другой ноге, затем начал делать какие-то замысловатые круги, держа сумку на отлёте в правой руке, закружился, зафырчал и тут увидел Саньку Фомичёва.
    Санька подбежал и сразу поделился новостью:
    — Запустили новый спутник «Космос»!
    — Если по-настоящему смотреть, Фомочка, на дело, то тебя в непроглядную и тёмную Вселенную никогда не возьмут, — многозначительно сказал Юра.
    — Не возьмут? Ты чего, Борода? Что говоришь! Представляешь? Да меня — только замечтай я! Возьмут! Может, скажешь, моего брата не возьмут? В армии который? Он фотографию прислал, десять медалей на груди!
    — Знаешь, Фомочка, к примеру, мой брат тоже служит, и он, между прочим, из лазерной пушки стреляет.
    — А мой чего тогда? — обиделся Санька.
    — А твой — не знаю, — ответил Юра, и они побежали в школу.
    Юра сидел за второй партой у окна. Учитель Захар Никифорович Торба медленно, боком вдвинулся в класс, притворил осторожно дверь, всё ещё не поворачиваясь лицом к вставшим ученикам, так же боком, прихрамывая, направился к столу, поправил очки, облизал тонкие губы под прокуренными табачным дымом усами и тихо сказал:
    — Здравствуйте, ребятки! Садитесь.
    Ученики нестройно ответили и сели. Учитель, что-то обдумывая, глядел в раскрытый журнал, ожидая, когда установится тишина. Но через минуту раздался первый тяжкий вздох. Это Санька вспомнил тот уничтожающий Юрин взгляд — так смотрят на человека, в которого окончательно потеряна вера.
    — Ребятки, подойдите к окну, — сказал учитель, сел и тяжело поморщился: у него болели почки.
    Ребята вскочили и, толкаясь, старались протиснуться поближе к окну, терялись в догадках и вопросительно оглядывались на учителя. И неожиданно все увидели племенного жеребца Шторма. Лёгкий вздох радости прошелестел над прильнувшими к окну ребятами. Широкогрудый красавец вороной жеребец Шторм, в белых носочках на задних ногах, пританцовывая, выгнув тонкую шею и косясь чёрными глазищами по сторонам, подобрав круп, мелко-мелко переступал, отчего казалось, достаточно дяде Мите отпустить поводья, и Шторм, словно стрела, помчится вперёд. Но дядя Митя крепко держал поводья правой рукой, отведя настороженную левую руку в сторону и откинувшись сухим туловищем чуть-чуть назад. Гордо и недоступно сидел он на Шторме. Боясь неосторожным движением повредить спину жеребца, он ездил без седла. Каждое утро конюх дядя Митя выезжал на прогулку, но обычно проезжал по своей улице, чтобы видели, какого жеребца имеет колхоз, а главное, кто на нём ездит! Любой из ребят готов был все свои автоматы и ракеты отдать только за то, чтобы подержать поводья Шторма. Дядя Митя говорил, что такого жеребца нет во всей Омской области, во всей Сибири и даже во всём мире.
    Жеребец всхрапывал, поводя головой, и тогда звенела наборная узда, звенела и кружилась у Юры голова. Нет, даже четыре новеньких автомашины, полученные колхозом в прошлом году, не затмили Шторма.
    — Садитесь, ребятки, — сказал Захар Никифорович, когда Шторм скрылся из виду, оглядел ребят, прошёлся между партами. — Это я попросил конюха проехать перед школой. Ребятки, кто ещё видел такого коня, как Шторм?
    Класс молчал. Никто не видел такого коня. Даже девочки, которых никак не заподозришь в любви к лошадям, молчали.
    — Я видел, — сказал Юра.
    — Где ты, Юра Бородин, видел? — спросил учитель, пристально посмотрел на Юру и начал листать журнал так медленно, что все решили: плохи Юрины дела.
    — Чапай ездил на таком коне.
    — Почему ты так решил? Откуда ты это знаешь?
    — Я кино пять раз смотрел. Когда в атаку он мчался на коне, Захар Никифорович. У нас дома есть книжка про Чапаева, там нарисован такой жеребец. Ух, какой!
    — Допустим, Юра, у Чапаева был такой жеребец, А теперь, ребятки, все напишут небольшое самостоятельное сочинение. Достаньте тетради и напишите: «Что я знаю о лошадях».
    — А о гусёнке можно? — спросила Соня Кенкова. — У нас дикий гусёнок живёт. Мне его папа привёз.
    Все повернулись к Соне и внимательно слушали. Дикие гуси редко посещали Фросино, потому что не было вблизи села ни озера, ни речки, ничего, кроме котлована, который они, видимо, не жаловали. Если бы речь шла о куропатках, воробьятах, сорочатах и других птенцах, тогда другое дело, но о гусёнке — это было интересно. Один Юра безучастно глядел в окно, будто уже тысячу раз видел диких гусят.
    Соня стала рассказывать, какой он, этот гусёнок, распрекрасный. А Юра принялся громко зевать, показывая, что ему неинтересно, скучно от её рассказа. Но всем было интересно. Тогда Юра вытащил из сумки большого фиолетового жука, пойманного на навозной куче, соорудил из ниток сбрую; жук еле-еле шевелился и не выказывал желания участвовать в гонках по парте.
    — А я знаю, где совята живут, — громко сказал Юра, и все ребята повернулись к нему: не каждый день можно увидеть мальчика, который знает, где живут совята.
    Соня, только что сиявшая и весело рассказывавшая о проделках гусёнка, притихла.
    — Ну, а теперь, ребятки, пора писать, — сказал учитель. — Запишем себе в тетради план: 1. Зачем я хочу иметь лошадь. 2. Моя самая любимая лошадь в колхозе. 3. Что даёт лошадь человеку. Юра Бородин, убери с парты своего жука. Ребятки, вот здесь, после плана, напишите любое четверостишие о животных, а если не знаете о животных, тогда о птицах. Это будет как бы эпиграфом. Ну, а теперь за дело.
    Учитель грустно окинул взглядом класс. Юра повернулся к Саньке:
    — Фома, ты знаешь, мне б только начать, а конец — во какой будет!
    Юра не знал, о чём писать. Он вспоминал истории, в которых участвовали кони, и все там кони были красивыми, всех Юра любил, и все походили на Шторма. Вот если б хоть разочек прокатиться на нём, но разве разрешит дядя Митя? Юра представил себе, как он вырастет, приедет в село генералом, а ему, старому воину, со шрамами на обеих щеках, с многочисленными ранами на руках и ногах, подведут Шторма, и он легко, этак стремительно вскочит на Шторма и проедет мимо Кенковых, а Соня уже будет нянчить своих детей, а дети спросят её: «Мама, кто этот красивый генерал на коне?» А Соня отвернётся и, возможно, заплачет: «Он, детки, учился со мной в одном классе. Когда я рассказывала о гусёнке, он сказал, что знает, где живут совята». И Юра написал: «Однажды по Фросино на красивом коне, которого звали Шторм, ехал после победы над коварными врагами всех мастей старый генерал, у него были шрамы на обеих щеках и ногах». Тут Юра вспомнил, что после плана нужно написать четверостишие, зачеркнул написанное. Какое написать стихотворение? Два года назад к ним в гости приезжал из Киева дядя Антон, в честь его приезда устроили вечер. Дядя на вечере пел много-много частушек, и одна очень понравилась Юре. Дядя плясал — ходуном ходили под ногами половицы, а мама качала головой и говорила: «Эх, Антон, Антон, ну и молодец ты».
    Когда гости разошлись, дядя допоздна рассказывал о каком-то неслыханном жеребце, который однажды спас ему жизнь именно в тот самый момент, когда смерть уже наступала дяде на самые пятки и, страшно сказать, дышала в затылок. Дядя рассказывал-рассказывал, а потом вдруг, отбивая дробно плясовую, весело запел. Юра запомнил понравившуюся частушку:
Эх, тёща моя
Хуже лихорадки:
Щи варила, пролила
Прямо на запятки!

    Юра записал частушку, начал было про генерала со шрамами на обеих щеках и двумя пистолетами на боках, который сидел на красивом жеребце Шторме и проезжал мимо Сониного дома, но прозвенел звонок. Юра так ясно вообразил себе этого генерала, что теперь готов был спорить, что генерал, о котором хотел написать, жил на самом деле.
    Нужно сдавать тетрадь, а у него написано только начало сочинения и одна частушка, а частушек Юра знал множество. Вот только не подходили они к теме сочинения. И он торопливо дописал, вспомнив стихотворение, которое учила Надя: «Что ты ржёшь, мой конь ретивый…» Рядом уже стоял Захар Никифорович и с виноватым видом попросил тетрадь.
    В коридоре Юра отозвал в угол Саньку и сказал:
    — Фома! У меня есть тайный замысел.
    Санька испуганно оглянулся, чтобы удостовериться, что за ними не наблюдают, насторожился, прямо-таки встрепенулся весь:
    — Какой? Точно говоришь? Скажи.
    — Не скажу, — ответил безжалостно Юра. — Не скажу. Надо проверить. Секретно.
    — Что-о? — От одного упоминания о какой-либо тайне Саньку бросало в дрожь, и он готов был любой ценой разгадать её.
    — Погодя скажу. Возьмём ножички с собой, потому что дело пахнет опасностью. За котлованом знаешь лес Медведевых?
    — А то. А чего в нём? Только скажи мне, ладно? — Санька покраснел от напряжения и потянул Юру за угол в надежде выведать тайну. — Скажи!
    — Не стой на моей тени, — толкнул Юра Саньку.
    — Ты что?
    — А то, свиное пыхто! Не знаешь примету: расти не будешь, если кто будет стоять на твоей тени. Это уж точно, Санька. Мне бабушка говорила.
    — Верь старым больше. Они тебе и не то сказанут!
    — Старые люди выдумали бога, чертей, домового, ведьму с метлой. Вот отец мне читал историю одну, называется «Ночь перед рождеством». Там один чёрт — так он летал. «Между тем чёрт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его… Однако ж, несмотря на все неудачи, хитрый чёрт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чём не бывало, побежал далее. В Диканьке никто не слышал, как чёрт украл месяц». Скажи, Фома, как чёрт мог украсть месяц, когда чёрта нету, он — выдумка? А месяц — та же луна, только неполностью освещённая солнцем, да и вон летали же на луну, как же её украдёшь?
    — А я откуда знаю. Мог украсть, раз пишут. Тайна, понял, есть. Вот как живое дерево. Говорят, есть в каждой роще, а попробуй его найди.
    — А я видел живое дерево…
    — Врёшь! Его никто не увидит, как не увидят расцветший папоротник.
    — А я видел во сне, — сказал Юра, глядя на раскрасневшееся лицо Саньки. — Оно звенело всеми листочками, светилось, и листочки — это как лицо человека.
    — Так вот, Борода, мне сказывали, что ежели все листочки произнесут слова, то это ещё не всё, а вот когда все эти лица произнесут одно и то же слово, то это слово — великая тайна! Завладел тайной, и всё тебе в руки даётся.
    — А что всё? — пожал плечами Юра.
    — Как что? Всё!
    — Ну что — всё? — не отставал Юра. — А вот мою тайну разгадаешь? Разгадать — не разгадаешь, а можешь разболтать. Лес Медведевых, а вот там если хорошо себя будем вести, то узнаем…
    — Ну-у-у? — Санька прямо задохнулся, присвистнул и сплюнул так далеко, что Юра удивился. — Я готов! Хоть сейчас! А? Давай!
    Юра с нетерпением ожидал конца уроков. Учитель то и дело делал ему замечания. Юра глядел в окно. Вон проехала машина, а позади неё, держась за борт, бежал Васька Куликов, который не был в школе, потому что болел.
    Санька шептался с Артуром, предлагая обменять ножичек на железный автомат, сделанный Артуру в кузнице отцом.
    После уроков Юра и Санька остановились у ворот и некоторое время глядели в небо. Юра разводил руками перед глазами и уверял, что как только отведёт руку в сторону, сразу же видит звезду, огромную, больше, чем луна. Никто, конечно, такой способностью глаз похвастаться не мог. Подошёл Артур Молендор, прищурился и сказал:
    — Ты с нами пойдёшь?
    — Фома уже проболтался! — воскликнул Юра. — Трепло! Чего ты, Фомочка, болтаешь?
    — Так я, ну я это самое, — виновато захлопал глазами Санька.
    Юра презрительно смерил Саньку взглядом и направился домой, а за ним на расстоянии шли ребята и о чём-то горячо спорили. Юра готовил план действий. Главное, незаметно ускользнуть на котлован, а потом он придумает такое…
    Возле своего двора он насторожился, подошёл к плетню и стал наблюдать за домом. Ничто не говорило, что мать дома, только Шарик замахал хвостом, направляясь в его сторону. Юра стал на четвереньки и зарычал, пытаясь напугать дворняжку, но она будто только этого и ждала, радостно завизжала и кинулась к Юре.
    — Юрик!
    Юра повернулся и так же на четвереньках заспешил прочь, ругая Шарика, который с лаем бросился за ним, решив, что с ним играют.
    — Юрик! Кому сказала! — Это, несомненно, была мать.
    Юра приостановился, перевёл дыхание, сквозь щель в плетне увидел мать, растерянно оглянулся и всё понял: невдалеке, невольно его выдавая, стояли Санька и Артур и смотрели на него. «Может быть, мать решит, что ребята глядят на поросёнка?» — подумал Юра и захрюкал по-поросячьи. Но разве мать проведёшь? Опасность отсрочки предстоящего похода к котловану надвигалась неотвратимо. И всё-таки надо попытаться задобрить мать. В запасе у Юры был один безотказный способ: мать прощала ему всё, если он учил уроки или читал. Юра тут же прилёг под плетень и раскрыл «Родную речь».
    — Я кому сказала! Ты глухой? Ты чего задумал?
    — Вот уж и почитать нельзя. Когда Надя читает, так ей сколь угодно, а мне нельзя. Вот вам и учись на четвёрки и пятёрки.
    — А ну встань! Я тебе! — В руках у матери был тонкий ивовый хлыстик, и Юра, принимая меры предосторожности, на всякий случай встал. — Кто читает под плетнём? В пыли! Дома мало!
    — Мне Цыбулька мешать будет. Он мне всегда мешает.
    — Марш обедать! Погонишь гусей на котлован.
    У Юры от выпавшего неожиданно счастья сильно заколотилось сердце, но он ничем не выдал свою радость, боясь, что мать разгадает его замысел. И мать очень удивилась, не заметив радости.
    — Мама, я обедать не буду, не хочется.
    — Торопишься искупаться?
    — Вот ещё, мне вовсе не хочется на котлован, сиди, карауль гусей, — схитрил Юрка. — Чего уж тут хорошего? А ничегошеньки.

Глава третья. Незнакомец с гусем

    Юра приготовил отличный хлыст для гусей, достал с чердака наганчики и спичечный коробок с десятью спичками, сделал несколько трубок из старого камыша, положил в карман ножичек и увеличительное стекло. После этого задумался: ничего не забыл?
    Цыбулька мешал как только мог, повсюду волочился за ним, канючил, просясь в поход, и невольно узнавал Юрины тайники, в которых хранились самые необходимые для его жизни вещи — «Конструктор», спички, ножичек, две фотографии обратной стороны Луны, план похода к Иртышу, вырезки из журналов всех советских и американских космических кораблей, азбука Морзе.
    — Юрик! — крикнула бабушка. — Чего Витенька плачет? Юрик! Чтоб тебя? Юри-ик!
    — А я почём знаю? У него лишние слёзы, глаза вон на мокром месте, вот и плачет.
    — Юрик, возьми Цыбулечку на котлован, но гляди, Юрик! Боже сохрани! Ты меня, Юрик, слышал али нет? Вода нынче ледяная, так и схватит судорога.
    — Я один только разик — и всё, бабуся.
    — Ах ты, аристократ такой! — выглянула бабушка из сеней. Это было её самое ругательное слово — «аристократ». — Я тебе сказала или стенке? Тебе что в лоб, что по лбу! Смотри, Юрик, смотри! Витенька маленький. Мать с тебя из-за него три шкуры спустит. Она тебя из дома выгонит, как чужого, и помнить не будет, — стращала бабушка. — Она тебе, она тебе…
    Цыбулька перестал хныкать, сел на прутик верхом и поскакал гнать гусей. Но только он приблизился к гусям, как гусак выгнул шею, и его словно с пращи спустили, так стремительно он кинулся к Цыбульке, который тут же дал стрекача и близко к гусям больше не подходил. За селом, у тока, Юру ждали Санька и Артур. Они стояли в разных концах тока и строчили из автоматов.
    — Я тебя убил!
    — Нет, я в тебя первый попал!
    Ребята вооружились с ног до головы. Всё складывалось как нельзя лучше. Это надо же придумать такое: идти на котлован с гусями. До такой маскировки вряд ли кто мог додуматься. Они гонят гусей как ни в чём не бывало, а сами выслеживают, глядят по сторонам, всё замечают…
    — Дай я погоню гусей, — попросил Санька.
    — Гони, но не больно шибко, будто мы ничего такого, — великодушно разрешил Юра. — Понял? Маскировка отличная, понял? В кино, помнишь: едет телега с сеном, немцы ничего такого не подумали, а потом наши оттуда выскочили и только: тр-тр-р-р! Понял?
    — Законное дело, — согласился Санька и сразу весь преобразился, стал громко говорить об уроках, об учителе, изображая из себя матёрого разведчика, пытающегося ввести в заблуждение бдительного врага своими невиннейшими разговорами.
    Гуси, завидев воду, загоготали и бросились плавать. Цыбулька снял штаны и забарахтался у берега в грязи.
    — На тот берег нужно перебраться незаметно, — сказал Юра, влез в холодную воду и показал, как надо дышать через камышинку, находясь под водой.
    — Зачем? — удивился Артур. — Можно и так.
    — Эх ты, ясно зачем. И дураку ясно. Будто мы купались только, отвлекли внимание, и вдруг нас нет. Всё дело в неожиданности. Нас нет — и вдруг мы на том берегу, а потом ползком в лес. Как настоящие разведчики.
    — Законно, — подтвердил Санька, снял штаны и первым бросился в воду. Вскоре он вынырнул, закашлявшись. — Законно, только вода в трубку попадает.
    — Надо вдоль берега, — сказал Юра, лёг в воду на спину и, отталкиваясь ногами от дна, двинулся вдоль берега, — видна была над водой одна трубка, которую он держал во рту.
    Санька и Артур попробовали сделать то же самое, но у них не получалось. Они наглотались воды. А Юра выбрался из воды и уже на том берегу махнул ребятам рукой. Они прибежали к нему.
    — В лес нужно ползком ползти, — сказал Юра. — Эх вы! Надо было мою одежду прихватить, будто вы ко мне бежали и несли одёжку, и никто б вас не заподозрил ни в чём!
    Санька бросился за Юриной одеждой, а Артур зарядил спичками свой наганчик; Юра замахал руками, бегая по берегу, потому что никак не мог согреться.
    Всё было готово, и они поползли в лес. Они смеялись, переговаривались, ползли наперегонки, но вскоре замолчали и сели отдыхать. До леса рукой подать. Они снова поползли, но лес от этого ближе не стал. Сделали привал. И направились к лесу.
    Здесь, на опушке, под берёзами, тепло, пахло молодой листвой. В лесу громко куковала кукушка.
    — Кукушка, кукушка, сколько мне осталось жить лет? — загадал Юра, и кукушка накуковала ему сто один год. Загадал Санька, ему осталось жить всего три года, а Артуру девятнадцать лет.
    — Мне не везёт на этих кукушек, — пожаловался Санька. — Они мне дают жить — два года или три. И не более.
    — Мне много жить. Я схожу в разведку, — сказал Юра, сделал из веток венок и надел на голову, заткнул за пояс ветки и заспешил вдоль опушки. Сердце у него застучало громко, стоило только отойти от ребят.
    Отсюда, с опушки, как на ладони видны село с радио- и телеантеннами, конюшня и амбары, автомобили, пылившие по дороге в район, котлован с буграми и далёкие леса, округ смыкавшие горизонт.
    Юра углубился в лес. Запахло сыростью. Листья на осинах затаённо трепетали, пугая своим осторожным шумом. Юра набрёл на тропинку, но, вспомнив, что идти нужно не по самой тропинке, а в стороне, свернул с неё. То и дело встречались высоченные пни, видать, лес валили зимой, когда снегу в лесу по пояс, из-под ног с шумом, задевая ветви, вылетели куропатки. Юра от неожиданности присел, здорово ёкнуло с испугу сердце.
    У высокого старого берёзового пня Юра остановился и осмотрел пень со всех сторон. Пень оказался старый, трухлявый. С той стороны, где сильно выпирали корни и рос мох, нашлось круглое отверстие — вход в нору, заделанный кое-как травой. Юра осмотрелся. Слишком тихо, слишком затаённо шептались листья осин, чтобы не пугаться и не быть настороже. Ах ты, чёрт, если бы хоть кукушка или сорока подали свой голос. Ну до чего тихо. Кажется ему: из-за кустов на него глядят, из-под пней блестят чьи-то глаза, с берёзы за ним наблюдают. Но раздумывать некогда. Юра сунул непослушную руку в нору и сразу нащупал что-то холодное, скользкое, отдёрнул руку и удивился: никто не схватил за руку.
    «Вот оно, начинается», — подумал он, отполз от пня и стал наблюдать, соображая: что там могло быть? Его мысли прыгали с одной догадки на другую и ни на чём не могли остановиться. Позвать ребят? Нет уж! А вдруг там ничего и нет? Ребята его на смех поднимут. Надо наблюдать, потому что стоит отойти, как всё может исчезнуть. Юра обычно не мог долго заниматься чем-то одним, а тут его словно приковали к пню. Он не мог глаз от него отвести, ожидая, что сейчас окажется свидетелем тайны. Ну кто же вылезет из норы? А может, там прячется тот, кого видел Николай? Вот расскажет Саньке и Артуру, они от зависти лопнут. Юра долго сидел под кустом, его пригрело и стало клонить ко сну, хотя он и воображал, как вот сейчас, ну буквально через минуту станет свидетелем ужасной тайны.
    «А если там клад?» — озарило Юру, и он уже встал, представляя, как бросит на траву перед изумлёнными ребятами красивый золотой ларец, полный драгоценностей. От одной догадки у него мурашки по спине побежали. Юра вскочил, собираясь сейчас же откапывать ларец, оглядываясь в надежде найти лопату или твёрдый сук, как услышал шаги. По тропинке кто-то медленно шёл, неторопливо что-то говорил то ли себе, то ли кому ещё. Юра, присев, отступил в кусты и замер. Он хотел бежать, чтобы отвлечь идущего от пня, под которым наверняка спрятан клад, и уже собирался вскочить, как увидел между деревьями идущего. Это был незнакомый человек. Незнакомец шёл навеселе, нёс что-то белое в левой руке и мотал этим белым. Юра пригляделся. У незнакомца в руках был убитый гусь. Страшное подозрение осенило Юру: как бы этот мужик не утопил Цыбульку. Юра вскочил, чтобы сейчас, как можно быстрее бежать к котловану, но незнакомец услышал шум и оглянулся. Юра быстренько присел. Мужик остановился. Теперь можно его хорошо разглядеть: небольшого роста, худощавый, с крохотными бегающими глазками. «Люди с такими глазами действуют не задумываясь, бывают жестокими и злыми, а сила в них возникает как бы от их жестокости и злости, — вспомнил Юра прочитанное, — они напористы, вёртки и потому не всегда уверены в своей силе, действуют молниеносно и всегда жестоко». Что поразило Юру, у незнакомца не хватало одного уха. Вместо уха торчали два коротких отростка. Мужик постоял, прислушиваясь, огляделся и, никого не увидев, медленно зашагал по тропинке, осматриваясь, всё ещё опасаясь, что шум повторится. Так слушают звери.
    Юра сразу, как только увидел чужака, решил выследить его, ждал, когда тот отойдёт на почтительное расстояние, чтобы направиться за ним. Вот мужик отошёл далеко, можно идти. Юра осторожно двинулся следом, забыв про клад, жалея только, что нет с ним ребят и не видит Соня, к ногам которой хотел бросить самый лучший, самый большой драгоценный камень из платиновой шкатулки.


    Мужик неторопливо шёл по тропинке, видать, не спешил, лениво махал гусем, задевая им ветви, что-то бубнил себе под нос — беспечный, никуда не торопящийся человек.
    Юра крался за ним, хоронясь за деревьями и кустами, от страха душа уходила в пятки, когда вдруг под ногами трещал валежник. Прошло с полчаса. Лес становился гуще, деревья, поросшие густым мхом, выше и толще.
    Они зашли так далеко, что Юру стали одолевать сомнения: как далеко пойдёт мужик и сумеет ли он, Юра, выбраться из чащи? Ему стало казаться, что он никогда не выберется теперь отсюда, не найдёт дорогу обратно, а дома будут волноваться и искать его и найдут через месяц одни лишь кости, и он почувствовал такую жалость к бабушке, отцу, матери и Цыбульке, которые станут плакать и рыдать над его останками, что прослезился.
    Мужик свернул в сторону, постоял с минуту, наблюдая за тропинкой, и пошёл. Юра затаился за кустом и потерял из виду мужика. Только вот видел мужика: тот стоял под берёзой, наблюдая за тропинкой, и исчез, словно сквозь землю провалился. Где он? Юра свернул в сторону, куда пошёл чужак, озираясь и с трудом ступая непослушными, подгибающимися в коленках ногами, прокрался к той берёзе, под которой стоял чужак. Нет. Не мог же он испариться? Юра даже забыл про осторожность. До боли в глазах всматривался в кусты, оглядывался, пока не споткнулся и не упал. Ему показалось, будто его толкнули. «Всё, — промелькнуло у Юры, — не узнать, зачем сюда приходил мужик».
    Юра закрыл глаза, готовясь принять смерть, но прошло минут пять, десять, никто его не душил, не пронзал ножом, не убивал. Он прислушался — никого. Встал, не разгибаясь, на полусогнутых ногах подошёл к кустарнику, осторожно раздвинул ветви и увидел поляну.
    Посредине поляны стоял чужак и стягивал с себя рубашку, рядом лежал гусь. Мужик стянул рубашку, сапоги, штаны и, оставшись в одних трусах, сладко потянулся, ловко подхватил гуся и пошёл через поляну, туда, где под низкорослой, корявой берёзой стоял шалаш; рядом с шалашом торчали две рогатины с перекладиной, на которой висел на проволоке казанок; тут же на ветке берёзы сушились одеяло, пиджак, какие-то тряпки.
    Мужик бросил гуся к кострищу, стянул с ветки одеяло и лёг, насвистывая мотив какой-то весёлой разбойничьей песенки. Когда ему надоело свистеть, полез на четвереньках в шалаш. Юра, желая разглядеть, что происходит в шалаше, совсем высунулся из кустов, потом отполз обратно, собираясь подойти к шалашу поближе, но в это время совсем недалеко от Юры, так недалеко, что Юра от страха упал, вышел на поляну ещё один мужик. Юра подумал, что это тоже незнакомец, но это оказался, когда он пригляделся, старик Шупарский. Старик остановился в двух шагах от Юры, даже слышно было, как он шумно, трудно дышал. Нет, Юре сегодня прямо везло на невероятные встречи. Он притаился, считая, что старик заметил его, но хитрит и почему-то пока не хочет показывать этого. Стоит старику повернуться, сделать шаг — и Юра в его руках.
    «Чёт-чёт-перечёт, пусть тебя пронесёт, — зашептал Юра старое, верное заклинание, которое ребята произносили, когда не знали уроков. — Чёт-чёт-перечёт, пусть меня пронесёт».
    Старик Шупарский был высокого роста, могучий в плечах, на огромной голове его лежал большой клубок совсем белых волос, на загорелом, морщинистом и широченном лице блуждала недобрая улыбка. Старика в селе побаивались за вспыльчивый и злой норов. Однажды, рассвирепев из-за быка, на котором ездил в лес за дровами, Шупарский ударом кулака свалил его, и быка пришлось после этого прирезать. Никто не ходил в гости к Шупарскому, и ни к кому не хаживал он. Шупарский был в селе единственным хозяином, чей двор окружал плотный дощатый забор без единой щёлочки.
    — Эгей, Ванька! — крикнул зычно старик, — Ты здесь, оглоед безухий?
    Из шалаша вышел на четвереньках мужик и прилёг на одеяло.
    — Чего, кочерыжка, балабонишь? Не видишь, что ли, меня? — отвечал сердито мужик, сонно потягиваясь и что-то жуя, явно не выказывая никакой боязни деду Шупарскому. — Вон гуся раздобыл на котловане, а выпить нечего. Небось, дорогой дяденька, опять не принёс? Скупость одолела? В горле сухо, как в Каракумах, даже песок хрустит на зубах.
    — Малость притащил, — отвечал Шупарский, доставая из внутреннего кармана бутылку. — Бузить будешь? Али как? Вот кто тебя погубит — зелёный змий! Он всех губит, племяшек.
    — Кончай травить, давай сюда!
    Мужик выпил водку.
    — За такого жеребца, дорогой дяденька, отвалят нам в казахском ауле не с гулькин нос. Возьми справку, что можно продавать, а то народ пошёл дошлый, поумнел. Грамотные стали! Не как в прошлый раз. Начнут дознаваться: чей, откуда?
    — Я возьму в сельсовете справку, племяшка, что продаю бычка, и подрисую так, что комар носа не подточит. Загадывать не будем, Ванька. Это на моей шее.
    — Не обманут нас? — тревожно спросил чужак.
    — Надёжное дельце, поверь мне. В таких областях я учён, — отвечал старик Шупарский.
    — Ну смотри!
    Дед Шупарский присел рядом и стал щипать гуся. Мужик запалил костёр. Дым потянуло через поляну прямо к Юре. Юра зажал рот ладонями, чтобы не чихнуть и дослушать разговор до конца.
    — В твои годы, Ванька, я табун отбил у казахов. Гнались за мной одиннадцать джигитов, а мы вдвоём с покойником-братком. Шестьдесят лошадей отбили. Мне б твоё время. Мне б твою молодость!
    — Не бойсь, не похуже тебя, — сказал мужик. (Юра в это время кашлянул от дыма.) — Погоди, погоди. Слышь? Слышь? Что-ит мне не нравится сегодня шум. А? Что? Слышь?
    — Показалось.
    — А? Что? Нет. У меня слух на такое… А ну погодь. Не говорь! Ну!
    — Коза, — сказал Шупарский. — Где у тебя тут вертело?
    — Не говорь! — крикнул мужик зло, прислушиваясь, торопливо оглядывая поляну и отходя в кусты.
    У Юры задрожали руки; он попятился прочь, вскочил и бросился бежать. Вот и берёза, а вот и тропинка. Скорей, скорей… Юра торопился изо всех сил, колотилось в груди сердце, казалось, оно переместилось из груди в горло и там застучало, забивая дыханье. Он боялся оглянуться. Будь что будет, лишь бы не оглянуться на бегущего за ним мужика. Юра ничего округ, кроме тропинки, не видел.

    Ребята сидели всё под тем же кустом и ругались: никто из них не хотел быть фашистом в войне, которую они затевали.
    Когда Юра прибежал и, задыхаясь, долго не мог вымолвить ни слова, ребята переглянулись.
    — Скорей к котловану, — сказал Юра и побежал.
    У самой воды, положив штанишки под голову, спал Цыбулька. Цыбулька проснулся и долго не мог понять, где находится. Юра присел рядом. У него дрожали руки, коленки, он не мог отдышаться.
    — Где гуси? — спросил Юра у брата.
    — Гуси? А я не знаю. А где они? — отвечал Цыбулька, надевая штаны. — Холодно. Бабушка ругаться будет. Ты ушёл, и гуси тоже ушли.
    Только теперь Юра заметил, что наступил вечер. Задевая верхушки, над дальними лесами висело огромное красное солнце, а по лугам и балкам собирался в жиденькие клубки белёсый туман.
    К котловану пригнали стадо на водопой. Санька ходил вокруг Юры и заглядывал ему в глаза.
    — Борода, ну? Чего случилось? Волк, что ли?
    — Страшнее!
    — Скажу. Не скажешь? Вместе ходили, и не скажешь?
    — Сказал: потом. Тут, Фома, тебе не шуточки. Узнаешь, так умрёшь на месте.
    — Я умру? Ни за что я не умру! Когда я умирал со страха? Вот ты-то лучше скажи: на кладбище один пойдёшь? Ночью!
    — Я куда хочешь пойду. Понял? Я один вон на чердаке спал, в колодец до самой воды лазил! А ты туда не полезешь. И на лёд ступал. Понял?
    Санька разочарованно махнул рукой и закричал своей корове:
    — Зо-орька! Зо-орька! Зо-орюшка!
    «Му-у-у», — ответила ему огромная бурая корова с противоположного берега котлована.
    Юра без труда отыскал свою корову, бычка и погнал домой. Цыбулька сел верхом на прутик и поскакал, нахлёстывая «лошадь». Юра шёл и думал о том, что ребятам ни о чём рассказывать не надо, они мигом разнесут новость по селу, и об этом может узнать незнакомец, которого Юра видел в лесу.
    Гусей своих Юра заприметил возле сельпо. Он их быстренько сосчитал: так и есть — одного гуся недоставало.

Глава четвёртая. Он смело встал и сказал

    На чердак можно попасть только из сеней. Юра приставил лестницу к лазу, прихватил с собой две рваные фуфайки и забрался на чердак. Одну фуфайку постелил и лёг головой к дымоходу, а другой укрылся.
    Темно. Жуткая глухая тишина висела на чердаке. Сердце громкими толчками отсчитывало время. Юра прислушался. Нет, всё же не так уж и тихо.
    В углу раздался тонкий треск, спустя минуту завёл свою песню сверчок. Юра слушал, боясь шелохнуться. Ему почудилось, будто тот незнакомец лезет на чердак. Вот надвигается на него, и страшно Юре, хочется крикнуть, но стыдно кричать. Куда денешься потом от позора? Прошло довольно много времени, но Юра всё не засыпал. Вот опять в углу зашевелилось, заскребло, зашуршало в соломе и покатилось прямо к Юре. Юра укрылся с головой и опять подумал о чужаке. Мужик протянул к нему руки, чтобы схватить его, и вот уж горячо задышал в затылок. Юра попятился, и вдруг под ним провалился чердак, а он, всё ещё ничего не соображая, полетел вниз. Он никак не мог понять, что случилось. Куда потащил его, почти сонного, мужик? Схватился за лестницу, не удержался и с грохотом упал в стоящую под лестницей бочку.
    — Кто там шастает? — спросила сонно мать и, выйдя в сени, чиркнула спичкой. — Юрик?
    — Нет, — ответил Юра.
    — Отец, а ну погляди! — испуганно сказала мать, не узнавая Юриного голоса, доносившегося из пустой бочки, оглядела сени и ушла.
    Юра выскочил из бочки, залез на чердак, ясно представив себе, как завтра Николай, Цыбулька и Надя будут дружно хохотать над ним.
    А утром только и говорили о том, что кто-то заходил в сени и что поэтому нужно на ночь дверь запирать на засов.
    Юра с невинным видом уплетал кашу, изредка поддакивал, будто и он слышал сквозь сон какой-то подозрительный шум, но не придал этому значения, а сам читал в это время книжку, которую нашёл на чердаке. Ни начала, ни конца не имела книжка: «Если в аристократической гостиной особняка де ля Моль всё казалось необычным Жюльену, то и сам этот бледный молодой человек в чёрном костюме…» — читал Юра, его заинтересовал молодой человек, особняк и странная фамилия де ля Моль. «Моль — это же такие бабочки, которые портят всё шерстяное», — думал Юра. Он положил книгу в сумку и выбежал на улицу.
    У ворот встретил его улыбающийся Санька.
    — У нас пряники пекли, — радостно сообщил он и достал из кармана румяный красивый пряник, похожий на скворца. — Хочешь?
    — А у нас конфеты шоколадные, я десять штук съел и пять взял в карман, — сказал Юра, понимая, зачем его прямо у ворот встретил Фома, засунул руку в карман, ища там несуществующие конфеты. — Никак, Цыбулька спёр. А были. Не хочу я пряника. Я не голодный. Мы же не бедные. Мама в воскресенье печёт хлеб, а пряник — тоже хлеб, только с сахаром. А вот на речке, Фома, ты ни разу не был.
    — Будто ты был?
    — Обещают. Отец возьмёт, раз сказал.
    — Обещанного три года ждут. Законно! Какая она, река-то?
    — Длинный котлован, только вода течёт.
    — А как вытечет?
    — Не вытечет. На сто лет хватит, у неё воды уйма.
    Они шли, болтая о том и о сём, но о главном, ради чего Санька встретил Юру у ворот, он спросил у самой школы.
    — Про вчерашнее забыл?
    — Ничего не забыл. У меня есть план. Во какой! Генеральный!
    — Какой, говоришь? План? Врёшь?
    — Нужда была. Когда я врал, когда? Ну что-то ты не вспомнишь?
    — Да об чём же план? — сгорал от любопытства Санька.
    — Сейчас не могу. Кровавая тайна. Если скажу, кровь, наверное, прольётся. А план во! Здорово я придумал! У него только усов нет. Пошли в класс.
    — У кого нет? — остановился Санька, но Юра не стал рассказывать.
    Санька положил пряник в карман и поплёлся вслед за Юрой, не зная, чем бы таким задобрить его, чтобы вызнать тайну. Глядел Юре в затылок и мучительно пытался отгадать, ну что же это могло быть. А Юра со своей тайной был для него полной загадкой. Санька в конце концов решил, что Юра хочет так отличиться, чтобы о нём заговорила вся школа.
    Юра сидел у окна. На удобном месте стояла его парта. Вон по улице на газике проехал председатель сельсовета. Юра глядел в окно и мечтал о прочитанном, о том, как хорошо быть заметным, великим человеком. Идёшь по улице, на тебе новые штаны с карманами спереди и сзади, новая рубашка с двумя карманами, идёшь чинно, торжественно, ласково улыбаешься, смотришь на всех и видишь каждого насквозь, а в голове у тебя множество интересных мыслей, ты даришь их людям, а в голове у тебя их всё больше и больше. А ты говоришь красиво, вежливо. Интересно, а этот Жюльен был лётчиком?
    — Юра Бородин! — спросил учитель, но Юра, размечтавшись, не расслышал. — Юрий Бородин!
    Юра медленно, нехотя встал, но всё ещё находился под впечатлением только что прочитанного:
    — Я вас слушаю.
    — Ты здесь? Мысленно ты находишься не в классе, Юра. Вернись в мир реальный, земной.
    — Да. Разрешите сесть?
    — Садись, Юра.
    — Благодарю вас, глубокоуважаемый Захар Никифорович. Я весьма вам признателен, досточтимый Захар Никифорович.
    — Что? — спросил учитель, положил ручку и удивлённо поглядел на Юру. — Что ты сказал? Где ты находишься, Юра? Юра Бородин! Скажи мне? Ты опять читаешь недозволенную детям литературу? Ты живёшь в воздушном замке, Юра. Кто тебе даёт такие книги?
    По классу прокатился лёгкий смешок. Все глядели на Юру.
    — Мы же, Юра Бородин, не в благородном собрании, а на уроке. У нас тяжёлая, но необходимая работа по познанию жизни, а ты отвлекаешься. Учиться — значит познавать жизнь. Правильно говорю, ребятки?
    — Правильно! — раздались голоса, а громче всех сказала Соня Кенкова.
    — А тебя, Юра Бородин, после урока вызывает завуч, — сказал учитель, дочитал до конца список учащихся и вызвал к доске Мишу Марчукова.
    Юра завидовал Марчукову, который был в Омске и видел там танки, электровозы, самолёты, легковые машины, говорит, ракету видел в метре от себя, только не стрелял, а главное, купался в реке Иртыш. Вот прежде всего чему завидовал Юра. Ему ни разу не приходилось видеть речку, разве только в кино.
    Марчуков носил книжки и тетради в новеньком ранце. Марчуков носил рубашку, у которой вместо пуговиц — «молния». Недаром же Марчуков был сыном директора леспромхоза и приехал из Омска в прошлом году на «Волге». Вот только учился неважно, и это ему не прощалось, потому что он был из большого города.
    Юра глядел в окно и жалел, что так быстро проходит урок и до встречи с завучем остались считанные минуты.
    Марчуков никак не мог решить пример.
    — Юра, какой будет ответ? — спросил учитель.
    — 97, — ответил Юра, и в это время прозвенел звонок.
    Юра постоял в классе и, считая себя самым несчастливым человеком в мире, побрёл к завучу.
    — Можно? — спросил Юра, отворяя дверь в кабинет.
    В кабинете завуча не было, а на стуле у окна сидела мать. Вот уж чего Юра не ожидал. Лучше бы его наказали как угодно, но только не вызывали мать в школу. Оттого что в кабинете сидела мать, Юре стало стыдно вдвойне, и он согласен был провалиться сквозь землю, если бы наступил такой счастливый момент.
    «Нет, — думал Юра, — лучше умереть, чем испытать такое унижение». Умирают же люди, проглатывая яд, или, читал он в одной книжке, чтобы не сдаваться коварному врагу и не испытывать муки совести, отважные люди забираются на самую высокую в мире скалу и, мысленно простившись с родными, прыгают в тёмную, бездонную пропасть. И красиво там умирают. Эх, как бы хорошо умереть сейчас же! Ведь ничего такого не сделал, а Соню ударил Санька. Ведь он ремень у Саньки отобрал, когда тот ударил, а Соня увидела ремень в его руках и наябедничала. Он к ней так хорошо относился, а она на него наговорила. Нет, хорошо бы умереть. Лежишь себе преспокойненько в гробу и будто совсем мёртвый, а все жалеют тебя, плачут, говорят: «А всё-таки Юра Бородин был хороший мальчик». А Фома пожалел бы о том, что не сознался в своём проступке. Единственное, пожалуй, что спасало Юру, — это то, что мать не плакала, а сурово глядела на него. Иначе он не смог бы пережить такое унижение.
    — Как у тебя глаза от стыда не повылазят! — сказала мать тихо, но твёрдо, и Юра понял: матери, наверно, было даже стыднее, чем ему, потому что она взрослая, но всё-таки хорошо, что мать пригрозила ему, значит, ничего такого не произойдёт.
    — А чего я такое сделал?
    — Знаю я чего! Ты мать живой в могилу вгонишь! Работаешь, как окаянная, с утра до вечера, чтоб он учился, стал человеком, и вот на́ — какая благодарность! Свиней хочешь пасти? Будешь, от тебя такое добро никогда не уйдёт! Или быкам хвосты крутить? А я-то для вас стараюсь, ну не стыдно ли! Наде с таким трудом всё даётся, а ему, почитай, и учить не надо, а только в книжку загляни, а он вон вытворяет!
    В это время вошёл директор, поздоровался, торопливо взглянул на Юру.
    — Так что же? — спросил он мать. — Ах да, мне завуч Марья Федосеевна напоминала. Так что, Юра Бородин, — обратился он к Юре, — будем извиняться? Так? Будем извиняться?
    — Уж вы, Андрей Тихонович, — начала жаловаться мать, встала и, переминаясь с ноги на ногу, не знала, что и сказать, — меня простите. Некогда доглядеть. А за ним гляд да гляд нужен. Но вы ничего такого не подумайте, он у меня славненький, уж чего я только не подумала плохого, когда прочитала в дневнике.
    Вот уж чего Юра не ожидал услышать от матери. Ведь она только что ругала его. Ну что за мать? Юра даже вспотел от стыда.
    — Кто вас вызывал, Бородина? — спросил директор.
    — В дневнике указано: завуч.
    — А напрасно. Она поторопилась. Очень даже напрасно. Мы вызываем в крайнюю нужду. А здесь? Кто будет извиняться за то, что ударил ремнём девочку, Юра? Кто? Может быть, мать пошлём? А стыдно не будет?
    — Я, — продохнул Юра.
    — Отлично. Я вас не держу, — обратился директор к матери. — Идите. Не волнуйтесь. — Только теперь Юра заметил: глаза у матери блестели от слёз. Мать торопливо, боясь расплакаться, выбежала. — Ну, Юра? Тебе известно, что если парень хорошо относится к девочке, он не может быть плохим человеком? Поверь мне. Тот, кто не обидит девочку, а девочки — это наши будущие матери, не способен сделать подлость. И всегда, Юра, оскорбляя девочку, мы всё-таки, заметь это, оскорбляем и мать. Но мать для нас — святыня! Разве можем мы святотатствовать? Не можем. Так или не так?
    — Понял, — шмыгнул носом Юра, хотя ничего не понял из длинной речи директора.
    — Вот так-то, нужно извиниться. Ничего не поделаешь. Я знаю, для мальчиков — это хуже смерти, но ничего не поделаешь. За свои проступки будем отвечать сами. На уроке встанешь и скажешь: извини, мол, так и так. Будь как солдат в бою. Наберись смелости.
    — Понял. Только не я ударил.
    — А кто? Кто же? Не само же по себе это произошло, Юра?
    — Не я.
    — Допустим, но извиниться надо, если получилось, что ты виноват. Извинись, а учитель мне передаст. Иди, Юра. Я, Юрий, старый солдат и люблю дела, а не слова.


    Юра осторожно прикрыл дверь, давая себе самое твёрдое слово с этого часа никогда никого не обижать, ни с кем не ссориться, стать тихим, послушным, таким, что все станут удивляться, помогать матери, бабушке, всем, кто нуждается в его помощи, любить их, а себе отказывать во всём.
    Была большая перемена, по двору носились ребята, и на душе у Юры стало радостно: его не наказали, а он думал, что наказание будет ужасным, возможно, исключат из школы, и он вынужден будет уйти из дому, скрываться и жить в лесу. А вот Артур Молендор в кругу ребят борется с Марчуковым. Марчуков сделал подножку, и Артур хлопнулся об землю. Артур, весь красный от стыда и напряжения, делал отчаянную попытку высвободиться из-под Марчукова.
    — Всё, есть! — кричали ребята.
    Артур яростно извивался, но веем было ясно: он проиграл.
    Марчуков встал и победоносно оглядел ребят:
    — Кто следующий?
    — Цыц ты, кролик! — не удержался Юра, забыв обещание, данное только что себе: ни с кем не ссориться, никого не обижать, всем помогать, всех любить. — Молоко вон не просохло… Чья б корова мычала, а твоя молчала!
    Марчуков ухватил Юру за шею, норовя сделать подножку. Юра схватил его за грудь, покружился-покружился и упал, увлекая за собой Марчукова, а упав, ловко толкнул его коленками. Марчуков перелетел через него, а Юра в мгновение очутился сверху.
    — Кто так борется? — захныкал Марчуков, отряхиваясь и облизывая пыльные губы. — Кто так играет? Против правил!
    — Я не против правил!
    — Так и дурак сможет, а ты попробуй честно!
    — А я не честно? Давай без подножек, давай?!
    Марчуков молча подошёл к Юре, стараясь ухватиться поудобнее, и они заходили по кругу, но Марчуков неожиданно пригнулся, схватил Юру за пояс и, упираясь что есть сил ногами, старался опрокинуть его. Юра наклонился влево и надавил подбородком на левое плечо, затем рванулся вниз, Марчуков выпустил его, и тут Юра снова упал, надеясь на свою увёртливость, и, побарахтавшись в пыли, оседлал противника.
    Зазвенел звонок. Юра заторопился в класс и стал ждать. Захар Никифорович медленно, как всегда, вошёл в класс и тяжело вздохнул, некоторое время выжидая, предупреждённый директором, когда Юра извинится перед Соней, но не дождался.
    — Продолжим решение наших примеров, — сказал учитель и увидел, что Юра поднял руку. — Что у тебя, Юра Бородин?
    Все ребята посмотрели на него. Их глаза светились любопытством, и каждый спрашивал себя: «Что это ещё надумал Бородин?» Юра видел, все глядят на него, и знал, что особенно трудно заставить себя произнести первые слова, и он с трудом выдавил из себя:
    — Соня, извини меня за мой плохой поступок, но я тебя не ударил всё равно. Извини меня за того, кто тебя ударил.
    Весь класс замер. Мишка Медведев, считая, что Юра окончательно позорит свою мальчишескую честь, извиняясь перед девчонкой при всех, уронил наганчик, а Санька Фомичёв от стыда покраснел; Соня молчала, опустив голову, и её лицо медленно заливал румянец. Тут случилась ещё одна неожиданность. Мишка Медведев поднял наганчик, который уронил перед этим, загнул гвоздь, натянул резинку на загнутый конец трубки и гвоздя, оттянув при этом гвоздь, и случайно нажал на резинку. Раздался выстрел.
    — Михаил Медведев, положи наганчик ко мне на стол, — сказал тихо учитель. Наганчик был положен на стол. — А теперь останься возле доски и постой, пусть на тебя полюбуются ребята. Зачем ты стреляешь в классе?
    — Это не я.
    — А кто же ещё?
    — Я не нарочно.
    — Но всё-таки ты?
    — Нет, не я.
    — Но ты сказал, что не нарочно, Михаил Медведев? Как некрасиво врать в глаза! Сумел сделать, сумей и ответить, как это сделал Юра Бородин. Это замечательно, он сказал правду. Честь ему и хвала: он смело встал и сказал.
    Все поглядели на Юру. На этот раз с завистью. И каждому хотелось сейчас быть на его месте. А он сидел тихо и мысленно давал себе слово поступать так, чтобы потом не было стыдно, как вот сейчас.

Глава пятая. Гости и кости

    Юра постоял возле сельпо, походил вокруг клуба и совсем случайно нашёл замечательное колесо от старой брички, которое можно катать сколько угодно. Ему сегодня везло. Вскоре он случайно в лебеде набрёл на медную трубку и здесь же, буквально через несколько шагов, совершенно неожиданно наткнулся на гнездо, в котором лежало пять куриных яиц. Если сдать эти яйца в сельпо, можно сходить в кино. Санька чуть не лопнул от зависти. А когда Юра под крыльцом, неслыханное дело, нашёл пятнадцать копеек, Санька почувствовал себя прямо несчастным, а Юра — богатым королём. Затем ребята стали заглядывать в окна клуба, в котором сегодня должны показывать новый фильм. Санька на афише «Дети до 16 лет не допускаются» зачеркнул «не», и вышло: «Дети до 16 лет допускаются». Они весело болтали, бегали, смеялись.
    Но самое интересное случилось у Юры сегодня дома. Бабушка в сарае ловила курицу, а за ней по пятам ходил Цыбулька и хныкал:
    — Бабушка, а курочка ряба где?
    — Вот поймаю сатану, сгори она синим огнём, увидишь.
    — А ты её когда поймаешь?
    Бабушка изловчилась и ухватила курицу за крылья. Курица отчаянно вырывалась, кричала так, что петух возмутился и закукарекал, заходил вокруг сарая, высоко поднимая ноги:
    «Куд-куд-куд-дах! Куд-куд-ку-дах!»
    — Дай мне? — попросил Цыбулька курицу.
    — Упустишь её, проклятущую.
    — Не упустю.
    — Юрик, где ты пропадаешь, сорванец? Тебе дома не сидится? У тебя никаких дел нету? Вот на, пощупай, с яйцом ли? — Бабушка крепко держала курицу в вытянутых руках, а Юра должен определить, скоро ли курица снесётся или нет. Юра быстро нащупал яйцо. Яйцо уже затвердело, и курица должна была вот-вот снестись.
    — Баба, она с яйцом, — сказал Юра.
    — Я хочу пощупать, — захныкал Цыбулька, собираясь заплакать оттого, что ему не доверяют в таком исключительно важном и серьёзном деле.
    Бабушка выпустила курицу и ухватила другую, белую, которая подняла невероятный гвалт, вырвалась из рук, продолжая отчаянно кричать, переполошила не только всех кур в сарае, но и у соседей.
    — Это не курица, а чёрт рогатый! — возмутилась бабушка. Наконец она в падении схватила одну из них за ноги и протянула Юре: — Щупай.
    Курица оказалась без яйца, и бабушка посадила её в бочку.
    — А зачем? — удивился Юра, зная, что в бочку обычно сажают кур, пожелавших стать наседками, а эта курица никак не претендовала стать наседкой.
    — Гости будут, — ответила бабушка. — Не будут гости глодать кости.
    — Гости! — закричал Юра. — Дядя Антон? Ура-а! У нас гости!
    — Откуда? — захныкал Цыбулька. Это дядя Антон оставил младшему брату прозвище Цыбулька.
    — От верблюда.
    Сегодня Юре действительно везло. Он смастерил из проволоки кат и разрешил Цыбульке покатать колесо по пыльной дороге, потом сделал из найденной трубки наганчик и отдал его тоже при условии, что они разыграют сейчас сражение. Юра положил себе на голову тряпку, украшенную пером белой курицы, надел вывернутый наизнанку полушубок, воткнул за пояс все свои деревянные кинжалы, взял в руки по ракете, а сам при этом громко кричал:
    — По левому флангу — огонь! По правому — огонь! Ракета межконтинентальная антипиратская — взлёт на орбиту!
    На поднятый шум не мог, разумеется, не прибежать Санька.
    Цыбулька опустился на четвереньки и стал изображать танк, исторгая при этом звуки, которые скорее походили на куриное клохтанье, чем на рёв танков. Напротив на четвереньках замер Санька, надевший на голову дырявое ведро, — он изображал танковую колонну. Когда моторы боевых машин достигли своего яростного накала, а пехота противников, подбадривая себя боевым кличем, ринулась в атаку, Юра стал изображать то взрывы снарядов, меча при этом кульки с золой, которую он предусмотрительно выгреб из печи ещё утром, то гудение пикирующих самолётов.
    Танковые колонны были уже недалеко друг от друга, готовясь к решительной схватке, когда во дворе неожиданно появилась мать.
    Зная строгий нрав Юриной матери, Санька снял с головы ведро и, не мешкая, убежал.
    Мать молча прошла в дом, а через некоторое время появилась во дворе.
    Юра сбросил с себя одежду полководца и выжидательно поглядел на неё, оглядываясь и, как всегда в таких случаях, намечая пути к отступлению.
    — Юрик! Сколько можно бездельничать? Марш по воду! Витенька, миленький, собери, сыночек, щепок для печи. Топить будем. Витенька — самый послушный мамин сыночек.
    Цыбулька, кряхтя и пыхтя, принялся своим усердием доказывать, что он действительно самый послушный и самый замечательный сыночек.
    Юра, чувствуя себя виноватым перед матерью за сегодняшний визит к директору, молча взял вёдра и заторопился за водой. Во дворе тоже был колодец, но вода в нём солёная, и её использовали только для полива, а воду для питья брали из казённого колодца. Юра принёс два ведра. Его заставили мыть полы, и он безропотно, молча, чувствуя, что ещё не искупил полностью вину, начал мыть полы. В печи на загнетке пылал огонь; бабушка скребла казанки и кастрюли, а Цыбулька, похныкивая, собирал щепки и хворост. Пришёл Николай. Вот что значит гости! Все торопятся домой и делают с удовольствием ту работу, от которой раньше отлынивали.
    — Хочешь резинку для пращи? — спросил Николай Юру.
    — На́ тебе, боже, что мне не гоже?
    — А вот отгадай: отчего в Париже Сена не горит? — спросил Николай и засвистел.
    — Колька, а ну в доме не свисти! Хочешь беду насвистеть? — прикрикнула мать. — Готовь баню!
    — Ох и тёмные у нас люди, — сказал Николай. — Так не знаешь, мелюзга, отчего не горит Сена?
    — Отчего у гуся ноги красные? — спросил Юра. — А утка от чего плавает? Не знаешь?
    — Д-ура ты! — сказал Николай, рассердившись, дал Юре щелчка в лоб и ушёл.
    Юра вымыл полы на совесть, протёр ножки столов и табуреток, намочил пол в сенях. Когда собирался в углу под кроватью, где сидела на яйцах наседка, тоже навести порядок, наседка рассердилась и так ущипнула его за руку, что Юра взвыл от боли.
    А вечером Юра с Цыбулькой и матерью пошли в баню. Юра любил ходить с отцом в баню, но тот ещё не приехал. Цыбулька хныкал, вызывая на сочувствие и заранее считая себя обречённым на страдание от мыла, пара и цепких маминых рук, а Юра молчал, стараясь придумать какую-нибудь уловку, чтобы отвертеться от бани.
    — У меня вот здесь болит, — сказал он наконец, приложив руку к груди и придавая лицу насколько можно страдальческий вид.
    — А вот здесь не болит? — мать шлёпнула его и открыла дверь в предбанник, пропуская Цыбульку и Юру. — Я тебе! Ты у меня попляшешь! Ты мне всю душу вымотал! Я тебе, чертёнок, заболею! Мать от стыда хоть умирай! Ну, ладно, ну, погоди, срамник ты этакий! К директору мать вызывают!
    После таких слов Юра мудро решил, что ему ничего не остаётся, как полностью покориться судьбе и попытать счастья в роли самого послушного сына. Он разделся, аккуратно сложил одежду и невинно спросил:
    — Хорошо, мама, я сложил одёжку?
    В бане густой пар белым туманом висел от пола до потолка. Цыбулька сразу присел у двери, а Юра облился водой и залез на верхнюю полку:
    — Мама, я здесь.
    Мать тоже залезла на верхнюю полку, побила веником себя и Юру и начала мыть Цыбульку. Цыбулька орал вовсю, будто его резали. Но мать, сидя рядом с ним на корточках, не обращала на крик внимания, тёрла его мочалкой, мылила и снова тёрла, пока он не был вымыт и не засиял бело-розово. Цыбулька долго ещё хныкал в предбаннике и грозился убежать из дому в лес и там поселиться навечно.
    Настала очередь Юры. Он долго сопел, кряхтел, представляя себя солдатом, который попал в плен и молча, терпеливо переносит пытки. Мать мочалила его усердно и долго; Юре стало казаться, что у него слезает с тела кожа.
    — У меня вся кожа слезла, — сказал Юра, сдерживая слёзы.
    — Какая кожа? — удивилась мать.
    — Кровь сквозь неё капает.
    — Кровь? — Мать отстранила его и, не обнаружив крови, окатила целой шайкой воды. — Марш одеваться! Посмотри на ноги! Какие цыпки завёл! Стыдоба! Мужику столько лет, а у него цыпки на ногах! Марш одеваться! И цыпки сметаной на ночь бабушка пусть смажет.
    После бани Юра, отдыхая, посидел на завалинке. Николай мастерил клетку для принесённых из лесу ещё не оперившихся кобчиков и напевал:
Ты меня ждёшь,
И у детской кроватки не спишь…

    Солнце только зашло, и на землю скользнула первая тень. Ещё вишнёво млел закат, и там, где только что было солнце, пронзительно вспыхнуло палевое облачко и на какой-то миг задрожали, свёртываясь, тени; но вот потухло облачко и легли на небо длинные зеленоватые тени, и сразу стало тихо, глухо и по-домашнему уютно в селе. Юра не знал почему, но он больше всего любил именно это время, когда только село солнце, глуше и тише стали голоса, мычали коровы, а внутри его что-то успокаивалось, дремотно и заворожённо сникало.
    По улице, поднимая клубы пыли, призывно мыча, торопилось стадо.
    — Кольк, когда дядя приедет?
    — Ночью. Отец поехал на станцию. Скажи, Юрка, что такое круглый дурак?
    — Это у кого круглая голова, как у тебя.
    — Но-но! Смотри, получишь в лоб! Сопляк! Больно умный стал. Смотри, выбью дурь из головы!
    Юра решил дождаться приезда отца и дяди, но уснул, а когда утром проснулся… В доме светло, чисто, вкусно пахло пирогами, кислым тестом; на окнах висели новые шторы, на полах расстелены половики; на маме красовалась новая кофта и на бабушке тоже; отец глядел радостно и довольно, а Николай надел даже белую рубашку с галстуком, которую ему подарил дядя в прошлый приезд. Цыбулька уже давно не спал и по-своему использовал всеобщую радость, благодушие и доброе настроение, которое воцарялось с приездом родственников: просил у матери сахару, и она давала ему, требовал конфет, и она тоже не отказывала. Цыбулька наслаждался великолепной райской жизнью, в такие моменты становясь капризным, требовательным, и всё сходило ему с рук. Никто не замечал его капризов. Он использовал всеобщее благодушие в полную меру.
    В горнице, на кровати, где обычно спали отец и мать, на чистейших простынях спал дядя Антон. Когда солнце лучами захватило дядины ноги, мать завесила окно шалью. Но вот дядя проснулся. Он лежал некоторое время молча, отходя ото сна, потом гекнул и опустил белые ноги на пол, посидел, не замечая, что к дверям сразу кинулся Юра. Дядя натянул галифе и вышел из горницы, сладко и радостно улыбнулся чему-то.
    — Доброе утро.
    Ну мать! Юра прямо не мог узнать её, настолько она изменилась, похорошела, так откровенно старалась угодить во всём дяде Антону, младшему брату отца. Сама налила только что принесённой из колодца воды в умывальник, протянула ему в мыльнице душистое розовое мыло. Дядя умывался, а она стояла рядом с полотенцем и ждала, когда он умоется.
    В сенях уже вовсю попыхивал самовар, а на столе чего только не было: румяная сдоба, жареная курица, дымящаяся картошка и селёдка, грузди (поди поищи сейчас их в селе!), сметана и только вчера сбитое масло, шанежки, пироги…


    Но вот дядя появился в дверях горницы, уже одетый, хорошо пахнущий одеколоном, и все, кроме отца, встали, ожидая, когда он сядет. Между Юрой и Цыбулькой возникла жестокая борьба за место возле дяди, но в борьбу вмешалась мать, и Юра уступил поле боя младшему. Все сидели и ждали, пока отец разливал водку в стаканы.
    — С приездом, дорогой братушка, — сказал отец. — Спасибо: не забыл.
    — Будем здоровы, — отвечал дядя и, оглядев всех, выпил и закусил груздем.
    — Будем здоровы, — повторила бабушка, прослезившись, и обняла молчаливую Надю.
    Когда выпили и закусили, дядя стал одаривать подарками.
    Так и замелькали кофты, юбки — для мамы, бабушки, новый костюмчик для Нади, вельвет на костюмчики Юре и Цыбульке, джинсовые брюки и цветастая рубашка для Николая, чёрный красивый костюм отцу.
    Было воскресенье. Отец ушёл на работу, а дядя, мать и бабушка собрались к родственникам. Дядя надел китель, на котором полыхнул огнём добрый десяток орденов и медалей. Юру не взяли с собой, но он сопровождал некоторое время дядю по улице. Дядя шёл по улице, а Юра издалека любовался им. Вот он остановился возле сельпо, а стоявший тут же участковый милиционер Загорулько вытянулся и отдал честь. У Юры от восторга дыхание перехватило. Это его родному дяде участковый милиционер, гроза всех мальчишек, отдаёт честь при всём народе, потому что дядя — капитан. После случившегося ещё ослепительней блеснули ордена на крутой груди. А как мама выступала рядом!
    Только у бабушки слезились глаза: она вспоминала своего младшего сына, погибшего на войне, а он был одногодок дяде Антону.
    Но вот дядя, мать и бабушка скрылись в доме Стояновых. Юра тоскливо огляделся. До вечера ещё далеко, а дядя наверняка в гостях пробудет до позднего вечера: кто ж отпустит такого гостя рано?
    Юра вернулся домой, накормил кобчиков, дал им попить, отвесил тумак Цыбульке, вздумавшему его напугать, и принялся под хворостом искать куриные яйца. Но и это вскоре надоело.
    Юра стал слоняться по двору, стараясь придумать для себя какое-нибудь интересное занятие. Цыбулька теперь держался на отдалении, хныкал, грозился рассказать о Юриных проделках дяде. Надя ходила по горнице, готовилась к экзаменам, но отложила книгу и стала примеривать костюм, привезённый дядей. Юра долго подсматривал за сестрой — как она одевалась, как раздевалась, пока Надя не заметила его:
    — Ты чего подглядываешь?
    — А я видел, а я видел, как ты целовалась с Шуваевым!
    — Бесстыдник!
    — А я видел, а я видел! — кричал Юра и прыгал у двери.
    — Большой ты, Юрик, а ведёшь себя… Как тебе не стыдно!
    Юра оставил Надю, залез на чердак, достал из потайного места старые часы и стал мастерить луноход. Сбил из дощечек луноход, поместил внутрь часовой механизм, завёл часовую пружину. Луноход, касаясь шестерёнками земли, двигался, крутились колёсики, поворачивалась башня, всё как у настоящего. Юра приделал к башне свой наганчик из медной трубки, а когда надоело возиться с ним, спрятал его под солому в углу и слез с чердака.
    Солнце стояло ещё высоко, до чего медленно тянулось время. Небо млело от жары, и только с севера наползали мглистые полосы, а в селе было тихо, глухо, одни петухи изредка нарушали воскресную тишину да доносился с полей еле слышный перестук тракторов. Замерло всё живое, ожидая, когда спадёт жара. Что делать?
    Цыбулька лежал в тени возле сарая и спал, а рядом, примостившись у его спины, дремал кот Пушок. Юра хотел было пошутить над спящим Цыбулькой, но вот взгляд его упал на тополь, и он мигом влез на него. Из скворечника вылетел скворец и молча уселся на вершине дерева. На тополе было прохладно и просматривалась вся улица. Юра стал разглядывать улицу, но такое безобидное и бездеятельное занятие быстро наскучило.
    Он слез, взял свою любимую книгу, где рассказывалось, как погиб Чапаев, и снова взобрался на тополь. Он никак не мог согласиться, что Чапаев так глупо погиб. Погиб в то время, когда до победы — рукой подать. Ах же ты, чёрт, вот прут, лавами несутся казаки, а Чапаев в одном белье с винтовкой в правой руке и револьвером в левой… «Уж совсем поредели сумерки…»
    — Юрик! — раздался голос матери.
    Молчание. Юра был уверен, что уж на тополь взглянуть мать не догадается.
    — Юрик! А ну-ка садись за жернова и намели крупы. А когда намелешь, капусту нужно полить. Ты меня, Юрик, слыхал? Ты чего молчишь?
    — Пусть Надя. Всё Юра да Юра? Чего я вам, лошадь?
    — А ты маленький? Надя пусть уроки учит, ей вон экзамены сдавать, а тебя не убудет.
    — Цыбулька вон спит, — искал выхода Юра, зная уже, что всё равно ему, а никому другому придётся делать то, что сказала мать. Но всё же он раскрыл книгу на своём самом любимом месте и представил себя полководцем, — «Вот он круто повернулся, мчит к командиру батареи: «Бить по мельницам!»
    — Юрик, я кому сказала?!
    Ах, этот славный Сломихинский бой!
    — «Бить по мельницам!» — громко отвечает Юра.
    — Юрик, долго тебя ждать? Мне же некогда! Я вон пришла грибков только прихватить дяде Антону. Юрик?
    — «Все пулемёты с мельниц скосить!»
    — Я вот тебе, я тебе дам пулемёты!..
    Юра неохотно спускается с тополя и идёт в дом, садится за маленькую ручную мельницу и начинает крутить её. Хорошо, что пшеница крупная и сухая: молоть крупу одно удовольствие. Многие покупают крупу в сельпо, а вот мать считает, что своя крупа лучше, и права, наверное, потому что Юре сейчас неожиданно хорошо, и он крутит мельницу с удовольствием. Берёшь пригоршню пшеницы, засыпаешь в отверстие мельницы и крутишь. Рядом ходит Надя и твердит:
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу ещё сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле…

    Юра крутит, мягко, монотонно гудит, шурша, мельница, сыплется тонкой горячей струйкой крупа в миску. Юра уже забыл, что его заставили работать, увлекается, с удовольствием гудит сам, подражая мельнице, и попробуйте сказать ему, чтобы перестал крутить, обидится, и не видит он, что Цыбулька стоит рядом и с завистью глядит на него.
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу ещё сказать?..

    Это уже Юра декламирует письмо Татьяны к Онегину, и грустно от таких слов. Какая ж это была славная Татьяна, которая умела так грустно и стыдливо сказать. Юра уже запомнил то, что учила Надя. Надя учит который день и никак не может запомнить, а он уже знает наизусть. Он, кажется, и не слушал Надю, десятки раз повторяющую стихи. «Я к вам», — говорит Юра и делает пол-оборота мельницы, — «пишу», — ещё пол-оборота, — «чего же боле?» — полный оборот. Цыбулька, с завистью глядит на Юру.
    — Дай я? — канючит он.
    — Не дам, Цыпа, ты не умеешь. «Что я могу ещё сказать?»
    — Юрик, дай я?
    — Не дам, не проси. Другой раз дал бы, не жалко, а на этот раз — не проси. Сам хочу. Что я, хуже тебя! Всё дай и дай! Ишь чего захотел! Больше ничего не дать?
    — Да-ай! Ме-не! Хо-чу!
    — До конца?
    — До ко-он-ца.
    Юра соглашается, выходит в сени и тут сталкивается с матерью. Она чем-то обеспокоена, озабоченно хмурится и тут же спрашивает:
    — Юрик, а почему восемь гусей? У нас же девять гусей!
    — А я почём знаю? — в свою очередь спрашивает Юра.
    Он мог всё рассказать матери, но она ведь сразу же побежит к Шупарскому, поднимет такой шум на всю округу, а гуся-то всё равно нет уж. Вот кто не боится старика Шупарского — мама. Она пойдёт к нему и всё, что надо, выскажет, и ничего с ней не поделаешь: не побоится она свирепого и злого старика. Не побоится она никого, если знает, что права.
    — Вчера был? Как я закрутилась и не посчитала? Нет бы мне посчитать. Чтоб мне вечером, Юрик, гусь был. Хоть из-под земли, а найди его.
    Юра выглянул на улицу. Никого. Влез на сарай, уселся поудобнее на прошлогодней соломе. У него засвербило в носу, и он стал тереть нос пальцем. А вон и Санька стоит на санях и чистит ножом палку.
    — Фома! — крикнул Юра. — Поди!
    Санька не заставил себя долго ждать.
    — К чему это у меня в носу чешется? — спросил Юра, когда Санька взобрался на сарай.
    — К новостям, — серьёзно ответил Санька. — Или кто по носу даст.

Глава шестая. Доверяет тайну

    Они, не сговариваясь, слезли с сарая и направились на котлован. По пути забрели на крытый ток, где лазали по перекладинам, стремясь добраться до воробьиных гнёзд, но на этот раз им попадались всё больше пустые гнёзда. Затем Юра спустился в заброшенный колодец, добрался до льда и отколол кусочек, чтобы Санька мог лишний раз удостовериться в его храбрости. Набегавшись, сели отдохнуть в тени на молодой зелёной травке.
    — Давай будем играть в настоящих разведчиков? — предложил Юра.
    — А я разве против?
    — Вон, видишь, собака бежит. Ты не читал, как около одного нашего военного завода, где делали секретные межконтинентальные ракеты, всё время бегала собака, а потом оказалось, что у неё вместо глаз были маленькие фотоаппараты?
    — Как так?
    — Очень даже просто, вместо глаз вставили фотоаппараты. Шпионская оказалась собака! Писали!
    — И она фотографировала?
    — Пока не поймали. Давай, Фомочка, и мы секретничать, шифровать наш разговор. Вот, например, ты сказал: я пошёл. А нужно говорить: я-хтарма пошёл-хтарма.
    — Я-хтарма пошёл-хтарма на котлован-хтарма купаться-хтарма. Так?
    — Пошли-хтарма, — Юра выглянул из-за угла мельницы и поднял руку. По дороге от села ковылял старик Шупарский. — Т-ш-ш, впереди враг-хтарма.
    — Кто-хтарма? — спросил Санька и тоже осторожно выглянул.
    — У нас как на настоящей войне! — восхищённо сказал Юра.
    Старик Шупарский, засунув руки в карманы, медленно брёл в сторону котлована. По лугу, между мельницей и котлованом, стояло множество пней, здесь рос когда-то лес. Юра и Санька, прячась за пнями, поползли вслед за стариком, не выпуская его из виду. Санька вскоре выдохся и сел отдыхать.
    — Фома, — серьёзно, строго, стараясь не моргать и глядеть Саньке в глаза, спросил Юра, — если я тебе открою тайну, ты никому не разболтаешь?
    Санька побледнел и, широко открыв глаза, глядел на Юру, ожидая, что тот сейчас откроет ему тайну, которую так долго скрывал.
    — Честное пионерское! — продохнул он.
    — Скажи: умри мать моя и отец, если я нарушу эту святую тайну или проговорюсь. Дай сюда мизинец, согни его вот так и держись за мой, а теперь говори. Честное пионерское, клянусь отцом и матерью, братьями и сёстрами!
    Санька повторил страшную клятву.
    — А теперь стань на колени, опусти голову до земли, чтобы и земля слышала. Повтори.
    Санька повторил.
    — Дед Шупарский замышляет недоброе. В лесу прячется чужак. Они замышляют убийство. Нужно всё разузнать и выследить их.
    — Честное слово?
    — Честное слово!
    — Ух ты! — проговорил Санька и пополз.
    Возле котлована они снова отдохнули и поползли к лесу, в котором, пока Санька давал клятву, скрылся старик.
    У высокой, одиноко стоящей берёзы остановились. Юра глядел на лес, потом уселся поудобнее и вдруг увидел рядом с собой длинную, изломанную тень человека. Тень качнулась и легла ему на ноги. Он оглянулся и замер. Рядом стоял старик Шупарский и, прищурившись, глядел на него.
    — Хлопче, што тута потерял? — глухим, хитрым голосом спросил старик и присел рядом на корточки, пристально глядя Юре в лицо.
    — Да мы ничего не потеряли, — отвечал Юра, стараясь не смотреть старику в глаза.
    — А я вот гуся потерял. Куда ж, зараза, он мог подеваться? — добродушно спросил старик.
    — И мы гуся потеряли. Мать наказала не приходить домой без гуся, а то убьёт.
    — Да ну? Да зачем он вам?
    — Как зачем? Наш гусь. Как зачем? Был, а теперь нету. Как зачем? Мы кормили его целую зиму, стерегли, поили, я чистил из-под них кизяк! Как зачем? А вам, дедушка, зачем?
    — А чего ж это вы тут шукаете?
    — А где? Мы везде ходили.
    — А теперь правите в лес? — всё так же добродушно спросил старик.
    — Кто ж гуся в лесу ищет, дедушка? Гуси в густой лес не ходят. Мы играем.
    — Вот я и думаю, — сказал старик и направился в село.
    Юра быстренько вернулся к котловану и искупался. Санька купаться не стал. Старик шёл неторопко, оглядывался, останавливаясь, садился на пень отдохнуть. Ребята обогнали старика и у тока увидели Соню Кенкову. Она пасла телёнка. Рядом ходил дикий гусёнок и щипал травку.
    — Что вы ищете? — спросила Соня и покраснела.
    — Он гуся потерял, а мать его теперь убьёт, — ответил Санька. — Так, Юра?
    — Ничего не убьёт, — не согласился Юра.
    — Возьми гусёнка, хочешь? — сказала неожиданно Соня. — А потом, когда подрастёт, мы его отпустим, пусть летит к своим.
    Юра был растроган великодушием Сони и тут же стал предлагать ей взамен всё своё богатство — пятнадцать копеек, две шестерёнки от часов. Он готов был отдать Соне всё, что имел, не потому, что она подарила ему гусёнка, а за её поступок, потому что так поступить мог только настоящий товарищ. Юра порылся в карманах и достал зуб от сенокосилки, которым можно из камня высекать огонь.
    — На́, — протянул он щедрый подарок.
    Соня засмущалась, но взяла его, а пятнадцать копеек вернула. Юра положил гусёнка за пазуху, и они с Санькой пошли.
    По дороге Фома завернул к конюшне. Дверь заперта, окна крепко схвачены железными прутьями. Шторма ребята увидели сквозь решётчатое окно. Вначале Юра стал Саньке на плечи и долго любовался красавцем, а затем Санька.


    — Как ты думаешь, обгонит он машину, если на прямую дорогу вывести? — спросил Санька.
    — А то как же? Шторм, он кого хочешь обставит. Он шпарит по прямой, как межконтинентальная ракета.
    — А автомобиль гоночный обгонит?
    — Не знаю. Автомобиль больно сильно мчит, только пыль столбом! Вот так! — Юра громко зажужжал, пробежав метров сто, поддерживая одной рукой за пазухой гусёнка.
    Они шли домой и весело болтали, забыв о том, что собирались в лесу понаблюдать за чужаком.
    Тёплая пыль на дороге приятно щекотала между пальцами ног, идти было легко, весело. Они пылили, сколько могли, и никто не мешал, не запрещал пылить. Мимо них на большой скорости промчалась машина; они погнались было за ней и быстро отстали, но каждый старался показать, что, если бы захотел, всё равно догнал бы машину и это не составило б для него большого труда. С дороги свернули в переулок, и тут Санька толкнул Юру:
    — Гляди!
    Навстречу им шёл старик Шупарский, низко опустив голову и будто никого не замечая. Ребята, не дыша, готовые в любую минуту дать стрекача, прошли мимо и вздохнули.
    — Фома, тебе не кажется, что он следит за нами? Пошли ночью к шалашу, где скрывается чужак, а? Пошли? Всё выведаем, узнаем. А? Что-то он ходит часто туда-сюда. Пошли ночью? Ты не боишься?
    — Кто? Я? Да ни в жизнь! Как это ты подумал? Ты что, меня не знаешь? Вот только мать…
    — А мы потихонечку. Никто и не узнает.
    — Ты думаешь, Борода, так лучше? Задаст она мне такого перцу, сладко не будет. Вот кому разведчиком работать — матери. Я только задумаю что сделать, а она уже всё знает. Откуда? Я ещё никому не говорил, а она всё знает.
    — У меня тоже. Мы к утру вернёмся, будто ни в чём не виноваты. Но помни: мой секрет — на сто лет. Я подойду ночью к тебе и три раза свистну. Один раз длинно, а два — коротко. Понял?
    — Не беспокойся. Буду ждать.
    Гуси лежали возле ворот и чистили перья — к дождю. Под плетнём в тени спал на боку Шарик. Юра опустил гусёнка на землю, и вдруг гуси разом загоготали, вытянули шеи, а гусак, поводя длинной шеей из стороны в сторону и будто советуясь с гусями, то и дело поворачивал к ним свою маленькую головку, а затем, прогнув шею к земле, сделал к гусёнку угрожающую пробежку. Гусёнок запищал и бросился наутёк. Гусак повернулся к гусям, и гуси загоготали, засовещались. Юра положил гусёнка за пазуху и понёс его в дом.
    Дядя Антон, отец, мать, бабушка, Николай и Цыбулька сидели за столом. Только Надя ходила по горнице и шептала:
Зачем вы посетили нас?
В глуши забытого селенья
Я никогда не знала б вас,
Не знала б горького мученья.

    Мать то и дело подаёт на стол хлеб, картошку, потом вдруг срывается с места и бежит в погреб за грибами и сметаной. Дядя доволен. Он без кителя, сидит рядом с отцом и говорит:
    — Егор, до́бра у тебя жёнка. У меня — я всё подай, а у тебя — прямо золото. Повезло тебе.
    Отец хочет показать, что это на самом деле так, и говорит:
    — Мать! Не хочу этого, а вон дай того!
    — Чего того?
    — Мать! Ну да ладно, давай, что есть.
    — А ну-ка, Юрий, какое хочешь яблоко? — спрашивает дядя.
    — Мне вон то! — попросил Цыбулька именно то яблоко, на которое рассчитывал Юра, стесняясь показать на самое большое и, конечно, самое румяное яблоко. Он на него поглядывал, как только сел за стол, и вот Цыбулька словно угадал Юрины мысли.
    — Мам, откуда тут у нас гусёнок? Он мне мешает учить! — сказала из горницы Надя.
    — Какой гусёнок? Что за гусёнок? Откуда? — всполошилась мать и взяла у Нади из рук гусёнка.
    — Дали, — ответил односложно Юра.
    — Кто дал? Где взял? Отвечай! — сердито спросила мать. — Отнеси сейчас же, где взял.
    — Нигде не брал. Дали.
    — Если ты сейчас же не отнесёшь, чтоб духу твоего больше дома не было! Я кому сказала! Ещё этого нам не хватало! Где взял, говори? Чего молчишь? Где взял?
    — Соня Кенкова дала.
    Мать выбежала вместе с гусёнком из дому. Юре обидно стало, что ему не поверили именно сейчас, когда за столом сидит дядя Антон. Цыбулька был доволен, что на Юру накричали, взял со стола второе яблоко и положил его в карман.
    — У меня два, — сказал он ехидно.
    — А мне гусёнка насовсем дали. Это дикий гусь. Когда подрастёт, то будет летать, а я к нему подвешу плетёную корзину, и он меня будет поднимать к самым облакам. Я пересяду на облако и буду на нём кататься и оттуда следить за спутниками, а он будет сидеть рядом со мной и согревать меня крыльями, потому что вверху мороз до 40°.
    — А меня? — заканючил Цыбулька.
    «Вот бы улететь, — думал Юра, — улететь под облака, туда, где летают самолёты, а потом бросить оттуда записку: «Дорогая мама, ты не верила мне, и я тебя покидаю. Очень сожалею, но иначе совесть мне не велит. Улетаю к Ледовитому океану, буду жить среди льдов, охотиться на белых медведей».
    Юра замечтался и не заметил, как опустились на двор сумерки и как выкрасились в мягкую синеву окна. Где-то стороной глухо проурчал гром; первые сполохи рассеяли сумерки. Но как только отгорели сполохи, сразу стало темно. Испуганно загомонили гуси. Николай вышел привязывать корову, а в это время пришла мать. Зажгла свет.
    — На, сыночек, твоего гусёнка, — виновато сказала она. — Я уж подумала, мой бедненький, бог знает что. Ну, думаю, не хватало ещё, чтоб дети докатились до такого хулиганства, до воровства, когда от стыда глаза девать некуда. Ради вас же живём. Не дай бог кто опозорит мать, отца, семью… Последнее дело.
    Юра молчал и шумно сопел. Мать чувствовала себя виноватой и не знала, как искупить вину, погладила его по голове.
    — На́ яблоко, — сказала она, выбрала самое крупное и протянула Юре. Он положил яблоко на стол. Тогда мать дала ему ещё одно яблоко и стала уговаривать дядю Антона выпить, покушать огурчиков, груздей. Ей было неловко и перед дядей Антоном.
    — Всё, — сказал дядя Антон. — Я когда выпью, у меня сон пропадает.
    Юра попросился спать на чердаке, зная, что теперь, после конфуза с гусёнком, мать не откажет.
    Он лежал на чердаке и ждал, когда все в доме успокоятся. Вскоре слышно стало, как зачастили струйки молока по ведру — мать доила корову. Подоила корову, накричала на гусей и ушла в дом. Вот громко хлопнула дверь — Николай отправился в клуб на танцы. В горнице шёл разговор. О чём, понять было нельзя. Юра вспомнил, как читал в одной книге: разведчик через дымоходную трубу подслушивал разговор. Он тоже припал к трубе, но только слышно было, как в трубе завывает ветер.
    Но вот в доме совсем угомонились, легли спать. Дремотно заурчала тишина, будто переливаясь из одного конца чердака в другой. Запел сверчок. На соломе что-то зашуршало, и по Юриной руке кто-то пробежал. Юра вскочил. До чего черно и страшно на чердаке. Юра заторопился к лазу, быстренько слез по лестнице вниз, отворил осторожно дверь и очутился во дворе.
    Санька спал всегда в сенях на старых санях и очень гордился этим, хвастаясь, что только на санях он видит сны, какие не каждую ночь увидишь. Юра подошёл к сеням, потихоньку свистнул, как условились, подождал минут пять, но Санька не появлялся. Тогда Юра снова свистнул, толкнул дверь, но она оказалась запертой. В любую минуту мог кто-нибудь выйти. Юра обошёл сени. Со стороны палисадника к ним была приставлена лестница, по которой он и залез в сени. Прислушался и снова свистнул. Тишина. Свистнул посильнее.
    — Кто там свистит? — раздался совсем рядом девичий голос.
    Юра от неожиданности присел и попятился к лестнице, налетел на кастрюли; кастрюли со страшным грохотом полетели вниз.
    — Мама! — испуганно закричал голос.
    Раздумывать некогда. Юра прыгнул из сеней, угодил ногами в горшок с цветами, которые вынесли перед дождём, ушиб ногу и побежал на улицу.
    У Фомичёвых засветились окна, забегали по двору. Нечего было и думать, что Санька после такого шума пойдёт с ним в лес. Разве мог Юра знать, что Санькина сестра Рая будет в это время спать в сенях.
    — Держи вора! — закричали на всякий случай у Фомичёвых.

Глава седьмая. Острый угол

    Стояли последние дни тёплого мая, скоро каникулы, и в школу Юре, как никогда, хотелось ходить, потому что он в последнее время неожиданно для себя обнаружил, что учиться интересно, а учение в школе — это целая жизнь, слушать учителя, оказывается, тоже любопытно, на перемене играть, бегать — что может быть замечательнее; отвечать, когда знаешь уроки, ни с чем не сравнимое удовольствие, только надо выучить уроки — и всё.
    Юра прихватил с собою луноход и побежал в школу. По дороге встретил Саньку, пошёл медленнее, ожидая, что же Санька скажет в своё оправдание. Санька униженно молчал, плёлся позади.
    — Нужно мне с тобой, Фомочка, связываться, с сонной тетерей! — не стерпел Юра. — Как дохлая курица! Какой из тебя космонавт? Никогда ты, Фомочка, Гагариным не станешь.
    — У меня глаза слипаются, спят — и всё. Я встал, Борода, а глаза не открываются. Как же я с закрытыми глазами буду ходить, сам посуди.
    Униженный тон Саньки подействовал на Юру, и он смягчился, возле турника взял с Саньки самое последнее и самое твёрдое слово, что уж этой ночью они обязательно сходят в лес, и Санька тут же поклялся отцом, матерью, братьями и сёстрами, что никогда в жизни больше не подведёт Юру.
    Осталось учиться всего три дня. Ребята старались не пропускать занятия, перестали почему-то болеть и стали посещать даже неинтересные уроки. Ученики старших классов, разбившись на небольшие группки, ходили молча, загадочно смотрели вдаль, где им мерещилась новая, раскрепощённая от школьных пут, жизнь, светлая печаль лежала на их лицах, печаль расставания. Но среди учеников младших классов шла прежняя кутерьма.
    Не успел Юра вытащить из-за пазухи свой самодельный луноход, как набежали ребята. Одни восторгались луноходом; другие, которым в данный момент нечем было козырнуть, завистливо молчали; третьи, увлечённые всеобщей суматохой, вытаскивали из потаённых недр своих карманов спутники, самолёты, голубей самых последних конструкций, а четвёртые равнодушно глядели на всё и жевали пироги, хлеб. Но не равнодушные ребята интересовали Юру. Он ждал Мишку Марчукова, который по понедельникам удивлял ребят какой-нибудь новой игрушкой, привезённой ему отцом из Омска на собственной машине.
    А вот появился и Марчуков, молча вытащил из ранца железный танк, совсем новый, со звёздами на башне, с настоящими гусеницами. Юра считал себя уже посрамлённым, когда увидел, что Марчуков сам катит свой танк и урчит: «Ур-р! Ур-др-др-дрр-р!» Марчуков ни на кого не смотрел, зная, что ни у кого нет такой игрушки, как у него, а это уже само по себе не мало.
    Ребята, только что с интересом смотревшие на Юрин луноход, стали отходить к Марчукову.
    И тут Юра пустил свой луноход. Луноход двигался сам, хотя и не был покрашен и звёзды на нём не так алели, как на танке Марчукова. Он двигался медленно, потом остановился (Юра в это время наступил на нитку, тянущуюся к резинке) и оглушительно затверещал, словно что-то сказал, а потом как ни в чём не бывало поехал дальше. Вот так на! Это произвело впечатление! Ребята, даже те, которые спокойно смаковали пироги, бросились к Юре. Они чуть не раздавили луноход, сгрудившись вокруг конструктора лунохода, спокойно восседающего на корточках перед ним, спрашивали, кричали и никак не могли прийти в себя, каждому хотелось иметь именно такой, каждый желал подержать его в руках или хотя бы дотронуться. Марчукова забыли. Он сердито урчал всё громче, потом и его разобрало любопытство.
    Никто не заметил, как подошёл Захар Никифорович.
    — Юра Бородин, что у тебя там? — спросил учитель, и тут Юра ни слова не говоря пустил луноход. Снова наступил ногой на нитку, луноход дёрнулся, и раздалось тверещание. Учитель грустно покачал головой и вздохнул. — Всё война. А ведь столько лет прошло. Да, Юра Бородин способный мальчик. Я это всегда говорил и буду говорить. Хотя как же… — Учитель повернулся и побрёл к школе. У него на фронте погиб единственный сын. Это все знали. Учителю было очень тяжело, когда он вспоминал о войне.
    Сегодня устраивалась пионерская линейка, и, хотя перед школой стояли лужи, всё равно выстроили линейку. Юра запихнул свой луноход за пазуху и побежал строиться. На линейке стояла вся школа. И старшие классы тоже. Юра любил линейку, любил, когда играл горн. Тогда он стоял не шелохнувшись. Знамя вынесли ребята из восьмого класса.
    Звонко дробил тишину барабанщик Толя Ситников.
    Санька стоял позади Юры. Он дотронулся до Юриного плеча, но Юра даже не оглянулся.
    — Председателям советов отрядов сдать рапорт!
    Выходили одни девочки. Им одним доверяли в школе наиболее ответственные поручения.
    Юра взглянул на небо. По нему стороной бежали торопливые мелкие облака, а по земле скользили чешуйчатые тени, от которых рябило в глазах. Ярко пылали белым огнём вишни в школьном саду; запах мокрой зелени густо плыл с полей и лугов, и далеко над всем миром распростёрлось небо из синего вылинявшего ситца, цветом похожее на кофту, которую мама надевала каждый день, когда собиралась на работу.
    Вон, распластав крылья, пронёсся коршун, и Юре кажется, что он тоже парит в воздухе, смотрит с вышины на землю и видит под собою зелёное море лесов — это тайга, и среди лесов раскинувшиеся по земле дома — это их село, а возле дома, на завалинке, сидит отец и качает головой и говорит, как это только он умеет, неторопливо, спокойно, наслаждаясь не словами, а приятным — зеленью, птицами, сидящим рядом Юрой: «Эх, Юрик, хороший ты парень, да вот маленький, а потому и думаешь не о том, о чём надо думать ученику — об отметках. Если жизнь, говорят, это круг, что оно и правильно, то маленькая жизнь маленького человечка — это острый угол, которому до круга очень далеко».
    Юра смотрит на отца и думает, конечно, о своём.
    Зазвенел звонок; все бросились по классам занимать свои места, и только Юра стоит, не замечая, что на линейке остался он один.

Глава восьмая. Исчезновение Шторма

    После уроков Юра весело заторопился домой. Предусмотрительно снял ботинки и припустился босиком по лужам. В переулке повстречался с колхозным бугаем. Юра хотел обойти его стороной, но бугай остановился и, набычив красные тяжёлые глаза, опустил угрожающе голову. С таким страшилищем лучше не связываться, в прошлом году бугай кобыле Звёздочке пропорол бок, и её пришлось срочно прирезать.
    Юра попятился, сторожко следя за бугаем. Бугай медленно двинулся за ним, внутри у него что-то булькало, он останавливался и сильно бил передней ногой землю.
    Юра не выдержал и побежал. Бугай подумал и мелко затрусил вслед. Юра бросил сумку, перепрыгнул через плетень к Кенковым и присел за плетнём. Бугай остановился возле плетня, шумно потянул воздух, и в это время Юра угрожающе замычал. Бугай мотнул головой и испуганно повернул прочь.
    Дома между бабушкой и курами шла ожесточённая война. Бабушке снова понадобилось зарезать курицу, но они, бесстыжие, с криком носились по двору, а бабушка, сопровождаемая Шариком, бегала за ними. Она устала, присела на колоду отдышаться.
    — Юрик, помоги мне, будь они неладны, поймать курку, — сказала бабушка и вытерла фартуком вспотевшее лицо. — Все убегли. Одна я тут толкусь.
    — Куда убежали?
    — Как куда? Однако, ты, лешак, плутовишь? Даже Цыбулечка побёг туда. А ты? Ишь ты! Кому-кому, а тебе известно.
    — Чего известно? — сгорал от любопытства Юра.
    — Да чтоб тебе! — ударила бабушка Шарика. — Приподняло да бросило! Не перевелись, однако, конокрады. Баяли, что токо раньше они были, а нынче вон тебе, жеребца…
    — Чего?
    — Да Шторма украли.
    — Что? Когда? Брехня!..
    — Вот тебе и брехня. Все только и бают об этом, а вора найти разве смогут? Грозы-то были нынче, вот и время конокрадов самое — грозы и темень.
    Юру словно ветром сдуло со двора. Он бросил сумку и побежал. Бежал изо всех сил. Даже не остановился, когда его окликнул Артур Молендор, который постоял, подумал и тоже бросился вслед за Юрой, потом к ним присоединились Мишка Медведев, Колька Горбунов, Никитка Макалец, Васька Рыжих, Валька Косая, и вот уже бежало вслед за Юрой человек десять, бежали молча, сами не зная куда.
    Возле конюшни толпились мужики и бабы. У входа на скамейке сидел председатель Трофим Игнатьевич, рядом по стойке смирно стоял участковый Загорулько с блокнотом в руке и внимательно слушал председателя.
    Юра протиснулся в конюшню. Здесь стоял Цыбулька и лупал глазёнками на дядю Митю.
    Дядя Митя плакал. Глядел на раскрытые стойла и не скрывал своих слёз. Юру прежде всего поразило то, что старик плакал. Видеть плачущего старика ему довелось впервые.
    Раньше в конюшню никого не пускали, а теперь всюду толклись люди, ходили, глазели на лошадей, качали головами и удивлялись. Украли только одного Шторма. В яслях лежала ещё недоеденная жеребцом свежая трава и овёс. Юра подошёл к дяде Мите. Было жаль старика, а ещё больше — жаль Шторма.
    — Такого жеребца в Москве на ВДНХ нету, — сказал председатель, и участковый тут же что-то пометил в блокноте. — Ты мне, Митрий, ответишь по всей строгости закона! Ты должен был следить за ним, как за маленьким дитём. Он же ко-онь! Понимать надо! Может, один такой в нашей стране. Понимать надо! Под суд отдам за него. Помянешь мои слова. Скоро следователь прибудет из района, всё выясним, всё найдём.
    — Мне себя ничуть не жаль, — отвечал тихо дядя Митя.
    — Дядь Митя, можно мне поговорить с председателем? — тихо спросил Юра. — Я ему скажу…
    — Иди, не путайся тут под ногами.
    В другой раз Юра обиделся бы на такие слова, но сейчас снова повторил свою просьбу. Председатель подошёл к Юре и удивлённо посмотрел кругом. Юра зашёл в стойло, а за ним и председатель. Юра рассказал о том, что видел и слышал в лесу. Председатель нахмурился, позвал милиционера. Мужики потянулись к председателю, догадавшись, что запахло новостью, но участковый прогнал всех из конюшни.


    Председатель велел Юре сесть в машину, рядом с ним сел участковый. Вокруг машины сразу забегали ребята, но никому из них не разрешили сесть хотя бы в кузов: дело было слишком серьёзное. Юра попросил за Артура. И только тогда председатель разрешил Артуру сесть в машину. Из конюшни на Вихре выехал дядя Митя с ружьём и галопом поскакал к Шупарскому.
    За котлованом, на опушке леса, машина остановилась. Юру охватило такое сильное нетерпение, что он потерял способность соображать. Его прямо в дрожь кидало оттого, что на него смотрят с надеждой председатель, участковый и Артур. Ведь все так сосредоточенны и серьёзны. Юра стал бегать по опушке, отыскивая тропинку, по которой в тот день увязался за чужаком, но никак не мог найти.
    — Вот тут мы играли с Санькой, — сказал Артур, который тоже ходил вдоль опушки, показывая всячески свою причастность к происходящему. — Борода пошёл вон в ту сторону, к той сухой берёзе и свернул в лес.
    И Юра сразу вспомнил, кинулся к тем кустам ракитника, за которыми на берёзе чернело старое сорочье гнездо. Ему стало стыдно, что смог забыть в спешке так хорошо заметное со стороны огромное гнездо. Всё от волнения. Но прошло столько дней, крона берёз и осин разрослась, и тропинку сразу не заметишь. А вот и тропинка, именно та, нужная.
    Они углубились в лес. Незнакомец с гусем тогда шёл по ней, а вот здесь Юра, спрятавшись, увидел его и стал выслеживать, а вот здесь о старую валежину ободрал ногу.
    Впереди всех бежал Юра, за ним осторожно семенил краснолицый, с длинным, тонким, свёрнутым в сторону носом участковый, а потом уже широко шагал куривший папироску председатель, и за ним, оглядываясь, засунув руки в карманы, то и дело отставая, спешил Артур.
    Еле заметная тропинка петляла между деревьев, теряясь среди высокой, худосочной лесной травы, зарослей костяники, а Юра, как назло, спотыкался о корни, пни. Один раз тропинку перебежала чёрная кошка. Ну, это уж точно плохая примета. Юра собрался даже постоять на месте, плюнуть трижды через левое плечо, как учила бабушка, но было неловко проделывать всё это при председателе, и он, не оборачиваясь, прошептал старое заклинание: «Чёт-чёт-перечёт, пусть тебя пронесёт». Конечно, в другой раз он не обратил бы внимания на кошку, мало ли их летом шастает по лесу, но в таком серьёзном деле, как это, необходимо насторожиться и ко всем мелочам отнестись со вниманием.
    — Ах, чёрт! — воскликнул председатель, заметив кошку. — Откуда эти кошки здесь? Не выношу одного их вида.
    — Ну, поди, — неопределённо ответил участковый и остановился.
    Совсем рядом на берёзе куковала кукушка. В кустах, куда спряталась кошка, зашуршало.
    — Сто