Скачать fb2
Крокозябры (сборник)

Крокозябры (сборник)


   
    Татьяна Щербина

   

    Крокозябры
    Каждый рождается там, где может.
    Хорхе Луис Борхес


    Крокозябры
    [1]
    «Кьокозяб поснулся», – Лис орет, бабушка Катя шипит: «Тише, тише ты», будто он не слышит этой идиотской клички каждый день. Но сегодня почему-то звучит обидно. «Просто ты козел. Крокозябр – это эвфемизм», – вдруг услышал Евгений Викторович раздраженный внутренний голос.
    – С добрым утром! Семьдесят пять – папа ягодка опять! – Дмитрий Евгеньевич, свежий и бодрый, раскрыл объятья.
    – Дима, я уже все сказал. Нет.
    – Возражения не принимаются, садимся за стол в семь. И еще – пап, зачем ты все время ходишь в этих кошмарных клетчатых рубашках! Жди сюрприз от Катерины, хоть на юбилее будешь выглядеть человеком.
    «Козел», – повторил внутренний голос. Год назад, даже больше, лето только начиналось, сад начинал новую жизнь нарциссами и тюльпанами, он поселился в этом гостевом домике, стоящем чуть поодаль от их трехэтажной виллы; убежище, прикрытое двумя мясистыми елками. «Прикрывают срам», – думал о них Евгений Викторович. «Помнишь, что тогда сказал тебе сын?» – продолжил внутренний голос. «Ты все просрал. Но никогда не поздно начать сначала». Дима и в семьдесят четыре бы начал, он такой – решительный, благополучный, благоухающий. В белоснежных рубашках, в кашемировых свитерах.
    – Что ты артачишься? Можно подумать, сто человек будет. Спокойно, в кругу семьи, Катя, Аля, Лис, еще вторая бабушка собиралась приехать, Зоя, ты ее не знаешь. Алька, видно, в тебя пошла, всё у нее не слава богу, и муж испарился, и с работой нелады… Ну да ты все пропустил.
    – Звучит как упрек, – Евгений Степанович причмокнул от огорчения. – Ты прекрасно знаешь, что у меня творилось.
    – Да какой упрек! Просто предупреждаю, что будет Зоя. Она внука обожает, Аля его к ней возит, а сюда Зоя стесняется, что ли. Зятек наш как за границу свалил, так носа не кажет, вот мерзавец! – Дмитрий Евгеньевич сплюнул. – Ладно, проехали. И два моих партнера приедут, вот, собственно, и всё. И вроде Катина подружка собиралась. День самое оно – не жарко, не холодно. Всегда бы так. Хорошо еще, пожары обошли нас стороной.
    – Вы-то в Италии отсиделись, а тут был апокалипсис, да он и продолжается, – проворчал Евгений Викторович.
    – Ты со своим концом света как с писаной торбой, ей-богу… Пережил это адское лето, теперь тебя сам черт не возьмет!
    Евгений Викторович хотел что-то возразить – в планетарном масштабе, но внутренний голос снова перебил:
    «Тосты, вот что самое страшное! “Молодец прадед: в России – и до таких лет дожить”, – это они будут считать комплиментом. Потом похвалят за сына и – вслух не скажут, но глазами будут зыркать и сравнивать: Дима – уважаемый человек, состоятельный, импозантный, и ты – жалкий старик. Крокозябр. Да сам он крокозябр – это ж надо назвать ребенка Елисеем, чтоб потом всю жизнь лисом дразнили! Теперь все прям-таки не знают, как выпендриться. Разве сравнить с его детьми: Клара, Богдан, Надя, Феликс, Вова, ну старший-то Айдын уже был…»
    – Пап, сядь в кресло, что ты на табуреточке как химера голову кулачком подпираешь!
    – Мне так лучше.
    Евгений Викторович стремился сидеть, лежать, одеваться так, чтоб было неудобно. Табурет – чтоб не на что было опереться, он и так слишком уж опирается этот последний год, неловко, стыдно, а выхода другого нет. Почти пятьдесят лет в Академии наук, в трех институтах преподавал, надрывался, пока мог, а толку… Ну да, всего лишь кандидат наук. Почасовик.
    Сын погладил отца по лысине, из которой клочками прорастал седой ковыль. Степь, а не голова. Это он про себя подумал, молча, слово «степь» вызывало у отца специфические ассоциации. Интересно, позвонит ли сегодня его дочь, могла бы и поздравить с юбилеем. Только почему он так уверен, что это его дочь… Про остальных детей не настаивает, что его. И как угораздило!
    Евгений Викторович поднял лицо, посмотрел на сына и дернулся, услышав другой внутренний голос, чеканный и безучастный, так только следователь на допросах разговаривал:
    «В КПРФ состоял, пока было чем платить взносы? Капиталистов-спекулянтов ненавидишь? А у сына-капиталиста пригрелся, и ничего».
    – Ладно, хорошо, – бормочет Евгений Викторович вслух.
    – Ну и молодцом, – оборачивается сын, уже направившийся к дому. – И подумай, может, все же позовешь кого из друзей? Я ведь до сих пор ни одного не видел. Из академии, а?
    – Дима, у меня нет друзей, я тебе сто раз говорил. У меня нет никого, кроме тебя.
    Дима вернулся.
    – Отец, ты просто не хочешь общаться с людьми, ты всех отталкиваешь. – Старик посмотрел негодующе, и Дима понял, что сейчас опять придется слушать монолог, который он уже знает наизусть. – Я не ее имею в виду, конечно. Она – сука, проехали.
    – Непраздничное настроение, можешь ты это понять? – вспылил. «Ну вот, приживалка не имеет права на дурные проявления характера», – напомнил первый внутренний голос, домашний, привычный. Когда сам себе был хозяин – другое дело: и студентов дебилами обзывал, и коллег по Академии наук неучами и продажными тварями, и самому шефу своей партии на съезде крикнул с места: «Вы – не коммунист, а подстилка путиных и абрамовичей, продавших Россию». К нему тут же бросились два охранника и вывели из зала, по которому прошел гуд, одобрительный, как ему показалось, так что он остался доволен. Сел тогда в свою «копейку», которую сам ремонтировал, потому и служила долго, и с ветерком поехал к любимой женщине. Подумать только, что эта сука (иначе ее он и при посторонних не называл, даже когда жили вместе) – была любимой женщиной! Пройдет мимо соседка, а он стоит под дверью своей квартиры: «Здрасьте, день добрый, эта сука домой вот меня не пускает». Соседка делает рассеянно-уклончивое выражение лица, убыстряя шаг, а он поясняет, думая, что его не поняли: «Ну, моя ведьма, заперлась изнутри и в мой собственный дом меня не пускает». И вдогонку, пока соседка отпирает свою дверь: «Я ведь ей одну квартиру подарил, так ей мало». Кричит, чтоб слышала, сука, что это его соседи, его дом. И ангельским голоском, пока дверь соседская не захлопнулась: «С наступающим вас, Аннандревна». Аннандревна и сама натерпелась от этой странной семейки: скандалы, ор в шесть глоток, вонь. А полубезумного соседа, тощего, нелепого, всегда в каких-то драных свитерах, штанах с пузырями на коленях, плаще, перемазанном мазутом, считала глубоким стариком. Однажды его в прессе пропечатали (в связи все с той же сукой, с чем же еще), написали, что ему восемьдесят, на вид так и было, так он специально подкарауливал всех соседей, чтобы показать им скандальную полосу в газете и объяснить, что журналюги – совершенные остолопы: семьдесят ему, а не восемьдесят, они что, слепые?
    Журналюг тогда милиция позвала: он вызвал поганых ментов («других-то нет – про “моя милиция меня бережет” можно забыть»), а они, пока протокол составляли, позвонили в желтую прессу – есть, мол, жареное, – и Евгений Викторович давал интервью. Первое в жизни. Даже почувствовал себя героем. Рассказал, как эта сука сперва подмешивала в чайник отраву: он как выпьет чаю, так рвота и понос. «А сама не пила, что ли?» – спрашивает дурак-журналист. «Я ж сказал, из аула ее вывез, там только зеленый пьют, вы что, не в курсе, потому у нас два чайника: я пью нормальный, как все люди, а она – траву. Организм у меня крепкий, не взяло. Но чувствовал себя все хуже и хуже, думал, гастрит, или как его там, я ж никогда ничем не болел, почем мне знать, но сперва решил проверить, перестал чай пить. Налью себе кружку кипятка, выпью – порядок. Тогда я понял, сказал ей все, что о ней думаю, и велел переезжать на другую квартиру, которую я ей подарил. Вместе со всеми детьми. А она орет: “Сам уезжай, а я тут все твои книги повыбрасываю наконец”. Она ведь зачем меня травила – чтоб я книги выбросил. Места не хватает, согласен, но книги… сами понимаете, Аннандревна (он ее припер к стенке с этой газетой и не отпускал, пока не расскажет всю историю), книги – это моя жизнь! Десять стеллажей, за всю жизнь собранное. Я преподаю персидский язык и литературу, и таджикским всю жизнь занимаюсь, и английским подрабатываю, и русскую литературу читаю физкультурникам – представьте, сколько тут книг нужно!»
    Другим соседям он рассказывал короче, поскольку не знал их имен. Что она якобы раскаялась, эта сука, а ночью, когда он спал, взяла и стала душить его подушкой. Ну и милиция, и желтая пресса, семьдесят лет, а не восемьдесят, конечно, ей тридцать, да, но не пятьдесят же лет разницы, как они хотят это представить! И вот теперь, чтобы вы были в курсе, я увожу свои книги и переезжаю в другую квартиру. Которую ей подарил, между прочим. Так что не удивляйтесь, что меня больше не увидите. К детям, наверное, буду приходить, детей я люблю, но в основном вы меня не увидите.
    В советские времена соседи встревожились бы, стали вникать в детали, клеймить позором, тогда всем до всего было дело, жалобы писали «куда следует», жалели, а теперь – кому какое дело, что там происходит за чужими дверьми. Главное, чтоб соседи пожар не устроили, музыку по ночам не включали, а там хоть передушите друг друга. Евгений Викторович этого не понимал. Он думал, что его хватятся, что надо предупредить.
    – Сын, давай так: просто поужинаем вместе, без всяких тостов, тем более при посторонних, если ты своих этих позовешь. А я сейчас съезжу в магазин и куплю закуски.
    – Папа, какие закуски, угомонись, Вера Семеновна все приготовит и подаст, а Вася уже съездил и на рынок, и в супермаркет.
    Ну да, обслуга. Сын так привык. А Евгений Степаныч никак не может смириться с капитализмом. На одного Диму вон сколько людей батрачит, прямо как до революции.
    – Ладно, – он смирился. – Иди. Но я все равно съезжу, прогуляюсь.
    «Копейки» его родной уже нет. Когда он переехал к Диме, тот сказал, что этот позорный металлолом держать у себя не собирается. И купил отцу «шкоду». Самую простую машину, как тот и просил. Почему-то всех всегда удивляло, что у Евгения Викторовича есть машина. Ну в старье ходил, так и что ж, он ученый, а не прощелыга какой-нибудь, на четырех работах копейки зарабатывает. Теперь и вовсе осталась у него одна Академия наук. Ездит туда раз в неделю. С институтами пришлось расстаться. Нет, не хотелось обо всем этом думать в день юбилея, который, хоть признавай его, хоть нет, все равно итог. Евгений Викторович всегда с гордостью говорил про свою машину: «У меня классика», но главное, что это была своя машина, честно заработанная, а не с барского плеча, как сейчас, не дармовая.
    – Только не вздумай в Москву ехать, знаю я тебя! – сын пригрозил пальцем.
    – Нет, конечно, нет, – старик смутился. Была у него такая мыслишка, именно сегодня повидать Клару.
    – Не звонила, не поздравляла?
    – Нет, – вздохнул Евгений Викторович, – а могла бы, в восемь лет дети уже должны помнить, когда у отца день рождения.
    – Девять, папа.
    – Ах, ну да, восемь было в прошлом году. Растет. – Он вздохнул. – Так вот я ее с тех пор и не видел.
    Голос-следователь – ему ль, отмотавшему пять лет на зоне, было его не признать? – вернулся, откашлялся.
    «Сына воспитывал? Не воспитывал».
    «Да я хотел, но…» – Евгений Викторович собирался решительно возразить, но следак перебил.
    «Но ты не мог стерпеть вторжения советских войск в Венгрию, Дима как раз в 1956-м родился, так ты стал политзаключенным, потом вышел, а жена нашла себе другого, и тебе уже ничего в жизни не светило, как матерому антисоветчику, никаким там не послом в Иран, как ты мечтал. Ну, или советником, атташе, переводчиком. И ты стал подвизаться. Скажи спасибо, что хоть таджикским разрешили заниматься, а в сорок пять даже кандидатскую защитить. Венгрия ему, видишь ли, сдалась пуще всего».
    «Да все не так было, не так! – замахал руками Евгений Викторович. – Мать при Хруще осмелела и рассказала, что отец не просто умер, как она мозги пудрила, а был расстрелян. Отозвали из Ирана, объявили шпионом и расстреляли. И она думала, что он шпион и есть, а теперь уверена, что нет. Потому что тогда все было сфабриковано. А в другой раз говорит: «Ни секунды я не верила, что шпион, твой отец патриот был, но я молчала, и нас не тронули». Вот почему я решил не молчать в 1956-м. Ради памяти отца, ради будущего сына. А жена от меня как от чумы, что ж я мог сделать? Мама утверждала, что отец был послом, но я проверял – не было такого посла в Иране. Может, под другой фамилией… Сколько ни силюсь его вспомнить – ничего, возраст надо отсчитывать не от рождения тела, а от рождения памяти. Моей памяти еще далеко не семьдесят пять. Войну помню, эвакуацию, а до этого… Фотографии отца мама уничтожила. В Москву мы вернулись в 1952-м, я на кафедру восточных языков поступил – наследственность! Но я же еще не знал – просто Запад не любил и сейчас не люблю, хотя никогда там не был, а в Средней Азии почти все детство провел. Когда меня посадили, мама вышла замуж, «за надежного человека», так она про него говорила, ну и осталась нам его квартира, наша тоже сохранилась, теперь у меня ни одной».
    «Козел, – вступил первый внутренний голос, – как ты мог обе квартиры подарить этой суке!»
    «А я объясню», – ответил голос-следователь, Евгений Викторович завтракал с этими двумя приставучими голосами, хотя любил утром в тишине пить чай с хлебом, и был даже рад сейчас, что вошла розовощекая черноволосая Катя (всё крашеное, ненатуральное, отчего-то Евгения Викторовича это коробило, как и то, что ее никто не зовет по отчеству, тоже мне, девчонка), и голоса юркнули за занавеску.
    – Дорогой Евгений Викторович, разрешите поздравить вас с юбилеем и вручить этот небольшой презент. – Катя не шла, а как-то плыла, кралась и разговаривала притворным детским голоском. Раньше была нормальной, естественной, а когда Евгений Викторович здесь поселился, уже застал ее такой. То плачет ни с того ни с сего, таблетки успокоительные глотает, то приторные улыбки, ужимки, его это ужасно раздражало.
    – Спасибо, Катенька, садись. Кофе сварить?
    – Ой, Евгений Викторович, только что пила, давайте вы рубашку сразу примерьте – вдруг не подойдет, а вечерком посидим как полагается.
    Он уже понял, что не отвертеться, пошел в спальню, чертыхаясь, стащил через голову свою клетчатую – пришлось пуговицы расстегивать с обратной стороны, голова не пролезала, а на новой тоже петли как тиски… Вот же, пристали со своей белой рубашкой! Как на похороны, ей-богу. «Приличный» костюм Дима ему уже давно купил, говорил, новую жизнь надо начинать в новой одежде. А вот и надену его сразу, так и поеду.




    Дима собирался сегодня отдыхать до вечера в своем кабинете. Устал. Плюхнулся в свое любимое кресло: мягкое, гелевое, обволакивающее. Будто окунулся в море и покачиваешься на волнах. Он любил побыть в субботу один, привести мысли в порядок, повспоминать что-нибудь, составить в уме график на следующую неделю. Юбилей отца… странная история, если подумать: в детстве он его видел редко, почему-то помнит их встречи исключительно на Красной площади – они рядом идут в колонне, он в сером пальтишке, держит замерзшей рукой воздушные шарики, папа протискивается вперед, орудуя красным флажком, в глазах рябит от красного, на ГУМе, в толпе, на каких-то повозках транспаранты: «Мир! Труд! Май!», «Слава Великому Октябрю», «Народ и партия едины», – и гигантские портреты членов Политбюро, танки, гул от клина самолетов, барражирующих над площадью, все скандируют то же, что написано вокруг, а отец в этом гаме шепчет ему на ухо: «Видишь Мавозолей? Так вот знай, они извратили ленинские нормы жизни. Ваше поколение положит этому конец. Я в тебя верю». Дима не понимал, о чем речь, но чувствовал, что отец недоволен всеми, кроме него, и был этим горд. На одной демонстрации (а всего их, может, и было две) отец показал пальцем на колонну танков: «Они в 1956 году утопили Венгрию в крови». Этого Дима тоже не понял, но заинтересовался. Мама часто поминала 56-й: «Ты родился в самый замечательный год: ХХ съезд, освобождение, новая жизнь».
    Мать и отец были будто из разных миров: мама пела зажигательные песни, вышивала цветы на салфетках и носовых платках, дома всегда были гости, пели под гитару, читали стихи, она периодически говорила ему про какого-нибудь мужчину из тех, что приходили чаще других: «Вот какого отца я для тебя хотела бы». Потом товарищ переставал приходить, и она говорила так про другого, но был и неизменный, в виде фотографии с автографом, который назывался Микеланджело Антониони. «Как ты на него похож», – говорила мать.
    – А на отца? – неуверенно спрашивал Дима.
    – Сравнил! Микеланджело – гений, умница, красавец, а твой отец – взбалмошный сухарь. И думает об одних абстракциях; о нас с тобой он по крайней мере не думает.
    Мама была переводчиком итальянского кино, страшно им увлекалась, а за Антониони, как понимал Дима, мечтала выйти замуж. «Я хочу, чтоб ты стал таким же, как Микеланджело. Если все получится, мы с тобой поедем в Италию». Мама говорила, что он скоро придет к нам в гости, но он все не приходил. Хотя приезжал в Москву, и Дима долго скучал, пока мама разговаривала с ним на фестивале, а потом на съемках, ничем не закончившихся. Он, по словам мамы, был возмущен, что в его фильм вмешалась советская цензура. И уехал навсегда. А в мамином лексиконе с тех пор появилось слово «несоветский» – когда ей нравился какой-нибудь наш фильм, спектакль, актер, она говорила: «Совершенно несоветский». Может, отец правду говорил про «извращение ленинских норм жизни», только Дима, сколько ни вчитывался в труды вождя мирового пролетариата, никаких норм там не обнаружил. «Архиважно» и «Расстрелять» – Ленин запал ему этими двумя восклицаниями. А отец чем-то на этого выпрыгивающего из себя человека походил, чертами лица, жестами, обличительной интонацией. Хотя, в отличие от него, был тощ и высок ростом.
    «А вот интересно, похож я сейчас на Антониони? – подумал Дима и потянулся за ноутбуком, чтоб поискать в Сети его фотографии. С той, что в детстве украшала их сервант, соотнести себя уже не мог, та навсегда оставила его подростком. – Ну что ж, чем-то и похож. По крайней мере больше, чем на отца». Дима пошел в мать: в ее внешности было что-то цыганское, а может, итальянское – очи черные, темперамент, ямочки. Но она была родом с Западной Украины, масть оттуда. Дима жил под ее фамилией, отцовскую брать даже и не думал. Не только потому, что она, мягко говоря, неблагозвучная: до 1989 года, когда умерла мама, отец практически не присутствовал в его жизни, а потом – будто препятствие с пути убрали, хотя препятствия на самом деле не было – отец стал названивать чуть не ежедневно, приезжать, интересоваться. У Димы было, правда, неприятное подозрение, что он стал нужен отцу тогда, когда стал хорошо зарабатывать, но он эти мысли гнал. Отец, в отличие от него, обнищал с приходом дикого рынка, и Дима помогал как мог. Появление отца не то что замещало собой потерю матери, но было облегчением, чувством, что его еще питают корни, что он не сирота.
    Дима вспомнил, что когда работал инженером на заводе электроники, жили они не то что бедно, но все время было ощущение тесноты: тесная квартирка, дотянуть до зарплаты, выкроить на покупку джинсов на черном рынке, на отдых в санатории. Подхалтуривал, конечно, продавал налево их убогие, но пользовавшиеся большим спросом магнитофоны, выносил под полой детали, за которыми охотились расплодившиеся тогда самоделкины. Но все и везде было впритык. А как пошла у него торговля компьютерами, ноутбуками, пейджерами, факсами – так зажили. Катя тут же перестала работать, ее жалкой секретарской зарплаты хватало разве что на проездной в метро. Они теперь ездили исключительно на такси. «Захватывающее было время, хоть и дурацкое», – ностальгически вздохнул Дима и только что заметил, что доедает последнее яблоко, в вазе лежали одни огрызки. По субботам он на диете.
    «А ведь всякое время в России – дурацкое, – начал размышлять он, – “извращение норм”. В чем эти нормы, словами и не скажешь, но где-то внутри все знают – и сейчас, и, наверное, всегда, – что хранится эталон нормы то ли на Западе, то ли на Востоке, то ли в далеком прошлом, то ли в далеком будущем, и вот только б до него, эталона этого, добраться… Выйду на пенсию, – оборвал себя Дима, – тогда и стану философом. Пока грех жаловаться». Включил свой Блэкберри посмотреть, нет ли чего важного – к счастью, нет: в субботу важное может быть только плохим, хорошее ждет до понедельника.
    Блэкберри был его связью с миром № 1, где Катя, Аля, фирма. Аппарат, который связывал его с другим его миром, параллельным, лежал в сейфе. Он за десять лет привык к этой двойной жизни, но сейчас почувствовал себя героем: ни разу ведь ничего не перепутал, друзья из одной жизни не столкнулись с друзьями из другой… Одежду поделил таким образом: здесь – та что в красном спектре (розовая полосочка на рубашке, фиолетовая майка, оранжевый свитер, бежевый костюм), а там все серо-сине-зеленое. Ну да, можно было бы и запутаться, но он Катю убедил: «У меня рожа красная, так что мне обязательно нужен красный цвет в одежде». «Да брось ты», – отвечала она. «Точно тебе говорю. Да и потом, красное – оно виднее, я ж торговец, мне положено красоваться». И она если покупала ему серый свитер, то с красными ромбами.
    Дима – владелец фирмы шпионской аппаратуры: микроглазки, встроенные в галстуки, в часики, в розетки, во все что угодно, датчики движения, жучки, тепловизоры, прослушки мобильников, детекторы всех этих устройств – в общем все, что еще недавно было доступно только профи. Теперь каждый кому надо – покупай. А кто раз купил датчик – уже не остановится. Как у женщин с пластическими операциями. Вот Катерина – сперва только под глазами, потом лоб («только эту складку между бровей – и всё»), на очереди подбородок – на кой все это сдалось, но раз ее успокаивает – пусть, он платит.
    Сегодня вечером прибудут обе его руки: правая – Лева, который закупает аппаратуру для магазина, левая – хакер Джек. Джеком-потрошителем с самого начала представился, а как по паспорту – хрен его знает. Дима получил его из такого надежного источника, что нужды дознаваться до паспорта не было (да и вряд ли у такого парня один паспорт и одно имя), и вообще понятно, что такого класса хакер не станет светиться ни перед кем. Сегодня – партнер, завтра – неизвестно. Джек – парень из его второй жизни, но он из серии «дружба – понятие круглосуточное», понадобиться может в любую секунду.
    Жизнь № 2 – главная последние десять лет. Это она приносит большие деньги, это здесь он реализует все свои способности. Каждая «спецоперация» заканчивается словами: «Ты – гений». Собрать сведения о людях, которые всегда начеку, у которых туча охраны, проверка на жучки и глазки проводится ежедневно, телефон защищен от прослушки и всякое такое, – очень непростое дело. До сих пор в разработку попадал бизнес, сперва средний, потом крупный, потом еще крупнее. И вот он дорос до вершины горы. За этот заказ он получит такие деньги, о каких до сих пор только читал в журнале «Форбс».
    Он, конечно, и так за десять лет осуществил практически все мечты: две квартиры в Москве, два загородных дома, небольшая вилла в Италии, яхта, но не та, какую хотел, а с этим заказом – купит не только ту, но и еще две виллы, чтоб детям достались, каждому по одной. Итальянскую – Але с Лисом, а еще он присмотрит домик для восьмилетнего сына и пятилетней дочки – а ведь она моложе его внука Лиса. Расскажи кому – даже неловко, но о его тайной семье знают только тайные друзья, в жизни № 1 отсутствующие. Периодически, когда они заваливаются компанией в сауну, друзья из жизни № 2 начинают его корить: «Ушел бы ты из той семьи, жил бы с Дашей по-человечески, ну почему так уж невозможно бросить жену – она же не инвалид!» Они не понимают, что две семьи – это и основа его работы, которая разделена надвое, но материальная база, так сказать, одна, и потому важно, чтоб правая половина дела никогда не переступала границу левой. В жизни с Катей он иначе себя ощущает, иначе разговаривает, иначе себя ведет. Он немного развязен, расслаблен, самодур, домострой, балагур, нормальный такой торговец. Там он – ювелир, альпинист, микрохирург, чародей. Собранный, молчаливый, нападающий внезапно, этакий крадущийся тигр. В обеих жизнях присутствуют только Джек – «ученик, партнер, друг» – и шофер. Вася у него недавно, меньше месяца, а все годы водителем его был такой преданный и безотказный человек! Он его очень любил, да вот вернулись из Италии, а тут нате: прислали вместо него Васю, временно, пока тот лечится в Германии. Что стряслось – неизвестно, на связь так и не вышел, передали, что дела его неважнец и разговаривать он пока ни с кем не хочет. Дима это помнил по маме: как она замкнулась, никого не хотела ни видеть, ни слышать, пока не победит болезнь. Но не победила. Подумал: Лева потому, может, и не вхож во вторую его жизнь, что он там непредставим, неуместен – вот уж жучила, торгаш до мозга костей. А Катя, если б речь шла не обо мне, что сказала бы?
    – Никогда больше так не делай. Нет ничего тайного, что не стало бы явным.
    Ох уж эта Библия.
    Нынешний «объект» не нравился Диме по всем статьям. Он – краеугольный камень власти. Формально, может, и десятая спица в госколеснице, но нет этой одной колесницы, есть кооператоры, те, кто кооперируется согласно интересам. И на пути у всех – его «объект». У него своя армия, подчиненная лично ему. В отличие от разваливающейся государственной, едва терпящей своих командиров, эта неформальная готова за «объект» пасть порвать. Потому и поступил этот заказ. О тайнах «объекта» наслышаны многие, там и малолетки, и леденящие душу магические ритуалы, и изощренные наркотики, но попробуй подойди на шаг. Он осторожен, как волк, и безжалостен, как волкодав. Все попытки собрать на него компромат проваливались, только ухудшая положение его конкурентов, Диминых заказчиков. Которые теоретически главнее. На Диму у них вся надежда. На гения.
    Вокруг Дима слышит гул недовольства властью и даже ненависти, иногда кивает, да, мол, прогнило все, но сам он взлетел, взмыл при ней, а ему уже пятьдесят четыре, но он все еще набирает скорость. И хотя вовсе не благодаря «объекту», но все же. Лучше б в эти сферы вообще не соваться, но страховку обещали. Эх, завтра с раннего утра он поедет к Дарье, а на тридцатилетие подарит ей что-нибудь невероятное, да вот как раз и купит виллу в Швейцарии, например. Месяца за три подыщет. Если все пойдет по плану.
    Вошла Катя. Опять глаза на мокром месте. Он сто раз запрещал себе думать о второй семье здесь, уже не раз убеждался, что мысль материальна, и вот пожалуйста. Стоит в дверях, молчит.
    – Что, что опять не так?
    – Не знаю, мне плохо. Кстати, Крокозябр уехал.
    – Катя, ну хватит, это мой отец все-таки!
    – Ты и сам так говоришь.
    – Я – другое дело. Мой отец, я и говорю.
    – Были б мои родители живы…
    – Что тогда?
    – Было б кому поплакаться.
    – У тебя есть муж. Плачься, кто мешает?
    – Когда так говорят…
    Дмитрий Евгеньевич знал этот диалог наизусть и не понимал, почему он не надоедает его супруге. Закрыл глаза и сказал: «Я посплю».
    – Завтра ты опять рано утром? Каждое воскресенье, просто не понимаю…
    – Катя, у меня ненормированный рабочий день, что непонятного? Если б он был нормированным, этого дома не было бы, и в Тоскане не было бы, это трудно понять?
    – Яхту можно было и не покупать, ты со мной даже не посоветовался, – обиженно сказала Катя.
    – И пластических операций можно было не делать! – это он уже проорал. – Все, дай мне отдохнуть хотя бы один день в неделю.
    Катя рыдала в спальне, когда услышала звонок, посмотрела на монитор – у калитки стояла ее лучшая подруга Варя. Высморкалась, поправила платье, пошла открывать.
    – Вая, Вая, Вая, – визжал Лис, и Катя его шуганула:
    – А ну, марш к маме! Аля, забери Лиса, ко мне Варя приехала! Аля, слышишь?
    Заспанная Аля в халате, в ночной рубашке показалась на крыльце.
    – Что случилось? Что ты кричишь?
    – Вая, Вая, Вая!
    – Забери его, он сегодня с утра невыносим. Пойдем, Варь, к озеру прогуляемся, у меня нервов на них не хватает.
    – А я торт привезла, его бы в холодильник.
    – Вася! Вера Сергеевна! Ну кто-нибудь там, уберите это.
    – Что случилось? – спросила Варя, как только они вышли на улицу. – У тебя и лицо заплаканное.
    Дорога к озеру шла мимо вилл, и Катя вовсе не хотела, чтоб кто-то ее видел такой или слышал их разговор. Хотелось просто бежать из дома, потому сразу не сообразила. Она приложила палец к губам.
    – Идем обратно, запремся в моей комнате и поболтаем. – Она нажала на кнопку звонка, ключи-то не взяла. Открыла все та же Аля.
    – А Вася где? С утра его не видела. Он же по субботам всегда здесь.
    – Наверное, взял выходной. Спроси у отца.




    Евгений Викторович выехал на шоссе, еще не зная, куда поедет, но как-то само собой доехал до Кутузовского проспекта, на Смоленке свернул на Садовое, потом на Спиридоновку и автоматически юркнул в переулок, заглушив мотор у дома, в котором прожил последние тридцать лет.
    «Я отдал этой суке все, что у меня было, из благородства, которое никто не оценил!» – думал в сердцах Евгений Викторович. Она клялась: «Как только я буду уверена, что обе квартиры принадлежат мне, то есть нашим детям, мы заживем счастливо. Ты помрешь, а мне делить имущество с твоим сыном». – «Да мой сын – олигарх, – возмущался тогда Евгений Викторович, – он же нам еще и деньгами помогает!» – «Потому и помогает, что надеется потом заполучить твою собственность!» Сука была неумолима. Терзала старика ежедневно и еженощно.
    «А ты верил, что она тебя полюбит за щедрый жест? За первую квартиру не полюбила, а за вторую полюбит? – внутренний голос прямо-таки засвербил в носоглотке, и Евгений Викторович чихнул. – Таких козлов, как ты, – поискать!»
    «Имеют значение только факты, – вклинился голос-следователь. – А факты таковы: стареющий преподаватель, даже не доцент, а для таджиков – «профессор», не сумевший найти себе в Москве ни жены, ни подруги, приезжает в Худжанд, он же бывший Ленинабад, на научную конференцию. Встречает там семнадцатилетнюю девочку, приехавшую из аула, которая смотрит ему в рот, говорит, что хочет учиться, учиться и учиться, умоляет его взять ее в Москву, готова целовать ему ноги, потому что он самый умный, красивый и талантливый из всех смертных (разве кто-нибудь так понимал его?). И родственная душа (да, да, наконец-то!). И он, конечно, соглашается взять ее в Москву. По ходу дела выясняется маленький нюанс, что у нее есть сын.
    – Уже? Сколько ж тебе лет?
    – У нас рожают рано.
    Привез, поселил в своей “рабочей” квартире. В эту привести было нельзя: строгая мама. Когда мама умерла – просто высохла и истлела, в законном для отправления в мир иной возрасте девяноста лет, он позвал соседку Аннандревну (откуда и знает ее имя) быть понятой на регистрации акта смерти. Он не горевал только потому, что чувствовал себя впервые в жизни счастливым, состоявшимся, с открывшимися наконец, в его шестьдесят, перспективами. Вот стояли до сих пор сплошные шлюзы на его пути, и разом пали, и теперь он поплывет по широкой полноводной реке жизни. Пристроить учиться возлюбленную (так он тогда именовал ее про себя) не удалось: уж как он ни раздувал блатные мехи, все только разводили руками: “Чтоб поступить, она должна хоть что-то знать. Уметь писать как минимум”. А потом добавляли: “Кому оно сейчас сдалось, это образование, с голоду помираем, кто пиво идет продавать, кто уезжает”. И он отступил. Это был 1993 год. Айдыну было три годика, и он изредка стал приводить возлюбленную с сыном домой, к маме. Был страшно горд собой, но боялся осуждения, потому всем встреченным соседям считал своим долгом объяснить: “Это мой племянник”. Соседи не реагировали. Мама тоже, но она уже смотрела не в этот мир, а в иной».
    «Развратные действия с несовершеннолетними! – рявкнул следователь. – На сорок лет моложе! Чем ты думал, штопаный гондон?»
    «Что, что?» – не понял Евгений Викторович.
    «Штопаный гондон».
    «Да я слов-то таких не знаю, – смутился Евгений Викторович, – и на таджичек статья не распространяется, теперь это другое государство, был Советский Союз да сплыл!»
    «Именно, – ледяным тоном ответил следак. – То тебе Советский Союз поперек горла был, то ты его оплакиваешь и опять родину ненавидишь. Ты – не патриот».
    «Это я-то не патриот!» – задохнулся от возмущения Евгений Викторович.
    «Он крокозябр, – ответил вдруг за него домашний внутренний голос прокурорскому. – Просто козел».
    Эта сука, она же Хафиза Хафизуддиновна, сидела в это время в кафе «Дон Педро», старший Айдын хорошо управлялся с младшенькими, а у Хафизы были свои очень важные дела. Она ходила сюда знакомиться. Нужен же ей муж, детям отец, да и всяко нужен любовник. Любовников она находила регулярно, а муж все не попадался. У Хафизы не было не то что друзей, даже знакомых – детей она в школу не отдавала, так что знакомых родителей и то не завела. В Москве, как и в ауле, она слышала в свой адрес то же слово: «дикарка». Ехала в свободный мир – и никакой свободы, там принято так, тут эдак, а у нее ничего не принято, она выживает. В этот раз Хафиза сидела в «Дон Педро» уже битый час, но к ней никто не подходил. Она стала вспоминать, когда это началось – выживание. Все мужчины в ее ауле, да и в соседних, уезжали на заработки в Россию или в Казахстан, так что жениха не предвиделось. Но она ездила в Худжанд, совсем близко, и сразу в университет – хотела образованного, они богатые, и однажды жениха нашла. Казаха. Только он ее обманул – жениться обещал, а сам притащил в гостиницу, сказал, что у них так принято, сперва любовь, потом под венец. Выбора-то все равно нет, потом так потом. А через пять дней исчез, уехал. Когда родители увидели, что живот ее стал похож на большой арбуз, стали рвать на себе и на ней волосы, а что сделаешь? Позор, никто больше замуж не возьмет, так брать всяко некому. Родила. И поняла, что прежде выбор еще даже и был: она искала молодых, симпатичных, а теперь надо было ориентироваться на стариков, и только на русских, которые заезжают сюда время от времени, потому что свои старики шалаву замуж не возьмут – традиции превыше всего. А у русских традиций нет, голову вскружить – так и увезет ее кто-нибудь отсюда, из беспросветной жизни, а там уж она разберется. Мужчинам хорошо, могут уехать и на работу устроиться, как ее братья – дворниками, а ей как быть? Хафиза вспомнила тот первый миг, когда увидела Евгения Викторовича и сразу поняла, что дело выгорит. Он был отвратителен до рвоты, но это был ее единственный шанс. Вот дура (она сама себе улыбнулась), убить его хотела, потом в тюрьму бы пошла, а так – и избавилась от него, и две квартиры в Москве, шутка ли! Родителей как оставила, так больше к ним и не наведывалась: зачем, все равно ее московской жизни не поймут – дикари, грозились закопать ее вместе с Айдыном, от позора избавиться, мысли о родителях Хафиза гнала прочь.
    Неудачный день, а может, она примелькалась, надо искать другое место? Она решила больше не ждать, а пойти домой поесть палави мургдор, который приготовила с утра, запивая ширчоем. Соломинка уже неприлично хлюпала, от коктейля с бумажным зонтиком ничего не осталось. Она забирала с собой эти зонтики, украшала ими кухню. Раздраженная, Хафиза почти бегом побежала к дому и вдруг увидела, как у подъезда Козел (так она звала Евгения Викторовича) дрался с Айдыном, они вырывали друг у друга Клару.
    – Мама, он хочет украсть Клару, – прокричал Айдын по-таджикски.
    Хафиза подбежала и стала колошматить бывшего мужа, вопя на всю улицу:
    – Ты бомж, тебе некуда ее брать, не на что кормить, безмозглый козел!
    – Ну ты, сука, и ты, выблядок, – пытался пробиться своим слабым писклявым голоском Евгений Викторович сквозь гремевший вокруг него гром, – я хочу, чтобы моя дочь была на моем юбилее!
    – Да не твоя это дочь, мудак, что я, охуела рожать от старика, да еще ненормального! Вон, родила тебе такого же ненормального урода, поди за ним в детский дом и вези куда хочешь, если он еще жив. Что, забыл? Клара никакого отношения к тебе не имеет, козел. Как и никто из моих детей. Хочешь своего – езжай забирай.
    Евгений Викторович онемел. Разжал пальцы, вцепившиеся в вопящую и рыдающую Клару, отступил. Быстро повернулся и пошел. Просто куда глаза глядят. Слезы катились из глаз, он вытирал их рукавом парадного костюма. Оказался перед «Доном Педро», юркнул туда, просто чтоб скрыться, сел, ему принесли меню. Он зло посмотрел на официанта и спросил: «Педро – это педрила, что ли?» Официант натянуто улыбнулся. Евгений Викторович, не глядя в меню, заказал чай. Принесли. Спросил, не отравленный ли он. Официант тихо переговорил с охранником, такого рода деды их заведение никогда не посещали. Но сегодня плохой день: то проститутка эта чернявая скандалила часа два, распугивая посетителей, то старик тронутый приперся. Когда Евгений Викторович увидел счет, глаза вылезли у него на лоб: «За простой чай – 200 рублей? Совести у вас нет. Вот тебе полтинник и ни копейки больше».




    Дима проснулся от стука в дверь и робкого голоса Веры Сергеевны:
    – Дмитрий Евгеньевич, мне не хватает майонеза. Я правильно поняла, что будет девять человек?
    – Вера Сергевна, идите к Кате, при чем тут я?
    – А она послала к вам. Так как быть с майонезом?
    – Как же я от вас от всех устал! – простонал Дима. – Ну Вася на что, пусть съездит в магазин.
    – А Васи нет.
    – А где он?
    – Рано утром привез продукты и уехал.
    Дмитрий Евгеньевич посмотрел на часы, было уже почти шесть вечера.
    – Делайте что хотите, – буркнул Дима, – не морочьте голову.
    Набрал Кате на мобильный, а та, под воздействием свободной и независимой подруги Вари, ответила непривычно резко:
    – У меня сегодня выходной. Прошу меня не беспокоить.
    И гордая собой нажала отбой. Даже на всякий случай выключила телефон.
    – Молодец, – похвалила ее Варя. – Будешь с ним построже, станет как шелковый.
    Дима не понимал, куда делся Вася. Телефон его был выключен, что совершенно уж необычно. «День не задался», – Дима вздохнул и пошел смывать с себя мурашки холодным душем.
    Евгений Викторович сел за руль, тронулся. Глаза застилали слезы, он даже не сразу сообразил, отчего все мутно, и включил дворники. Голова раскалывалась. Клара – не его дочь? Или врет, как обычно? Про их первого ребенка, родившегося уродом, он даже и забыл. Про других знал, что не его, там и знать нечего было, а Клара… Назвал ее в честь Клары Цеткин, и внешность у нее не азиатская, в отличие от других детей… Кто же это мог быть? Да какая разница, главное, что Клара не хотела с ним идти, даже будто не помнила его. Навещать урода он не собирался, он его и в глаза не видел, только бумагу подписал, что отказывается… А вдруг он вовсе не был уродом, вдруг эта сука наврала? С нее станется. Могла просто продать, а чтоб он не узнал, сказала, что урод. Новорожденные бешеных денег стоят, сколько раз про это читал! Теперь уж концов не найти, мы ж не американцы, которые хоть через сто лет, да найдут. У нас болото, на нем одна клюква растет, а что упало, то пропало. Как ему это не приходило в голову! А еще, он читал, детей на органы продают. Нет, это бред – чтоб его сына и на органы? Он ехал на автопилоте, ему мигали и гудели со всех сторон – понял почему, еле плетется, 30 километров в час. Рванул порезвее и… бумс, въехал в зад серому «ниссану».
    Ровно в 19 часов Дима, при параде, в темном костюме и ярком галстуке, спустился в обеденный зал, где уже был накрыт стол. Вера Сергеевна заканчивала раскладывать салфетки.
    – Пришлось добавить сметаны, Дмитрий Евгеньевич, вы не против?
    – Где все? Семь часов – они где-то болтаются. Идите позовите.
    Лис прибежал первым, с интересом заглядывая в стоящие на столе блюда. Хотел попробовать, но дед смотрел строго. Следом вошла Аля.
    – Доча, пока мы одни: ты работать-то собираешься или будешь тут сидеть и ждать у моря погоды?
    – Давай потом. Я вообще-то хотела тебе сказать…
    Вошли Катя с Варей, Катя шла с видом победительницы. Дима усмехнулся.
    – Садимся или пока аперитив? Мне шампанского, брют, – Катя продолжала изображать барыню. – Мы с Варей приложились к ликерчику, но это же не помешает?
    «Завтра в шесть утра я на свободе», – сказал себе Дмитрий Евгеньевич, чтоб подавить раздражение. Посмотрел на часы: 19:07.
    – Девятнадцать ноль семь, а именинник как в воду канул. А, вот и он.
    – Нет, это Зоя Федоровна, – Аля подбежала к монитору, обернулась (заметил Дмитрий Евгеньевич) и прямо засияла, будто жениха увидела. «Все сегодня какие-то странные, – сказал себе Дмитрий Евгеньевич. А отец – ясное дело, поехал к своей суке и застрял, несуществующие отношения выясняет».
    Зоя Федоровна была одета на удивление торжественно: в белом чесучовом костюме и блузке под цвет кораллового ожерелья, висевшего у нее на шее. И туфли, и сумочка на золотой цепочке – тоже коралловые, и мясистый букет белых лилий в руке.
    – Ты при таком параде, – ахнула Катя.
    – Случай торжественный, – ответила Зоя Федоровна и подмигнула (опять отметил Дмитрий Евгеньевич) Але.
    – Нет, Зоя, я так не могу, – Катя решительно встала, оставив свое шампанское, – пойду переоденусь. Я же тут по-домашнему, а юбилей – ты права – дело торжественное. Только Крокозябр что-то запаздывает.
    – Кьокозяб, кьокозяб, – завопил Лис.
    – Катя, я же просил… – Но жена, по совету Вари («спинка прямая, голова высоко поднята, взгляд неприступный»), только бросила на Диму испепеляющий в ее понимании взгляд.
    Снова раздался звонок. И снова это был не виновник торжества, а Димин компаньон Лева, ведавший всеми их шпионскими закупками. Лева стоял у калитки с кем-то неизвестным. «И не предупреждал, – пробормотал Дмитрий Евгеньевич, – ладно, посмотрим».
    Евгений Викторович повторял: «Сволочи, сволочи, сволочи» почти без остановки. Короедов, которых вызвал по мобильному хозяин пострадавшего зада для оформления ДТП, он ждал уже два часа. Инцидент произошел около шести, а сейчас без двадцати восемь. На шоссе из-за их двух машин образовалась гигантская пробка, но эти сволочи не спешили. Вот когда Евгений Викторович пожалел, что отказался от мобильного телефона. Он никогда не понимал его надобности и спорил с Димой: «Зачем мне эта дрянь! Чтоб я был доступен в любую секунду? Я в туалет, а тут звонок, я заснул – нет, не спи, я работаю над важными текстами – бросай и рассказывай, не болит ли у тебя голова». Раз пять спорил. Аля однажды фыркнула: «Можно подумать, вам обрывают телефон». Ну да, ей-то делать нечего, как и маме ее, вот бабы стали наглые, при социализме все работали как миленькие… Попросить бы позвонить этого парня из «ниссана» – так он орет как зарезанный, даже слушать не станет, какие у Евгения Викторовича неотложные обстоятельства. Дима же там с ума сходит. И гости, неудобно. Неудобно – еще что, Дима сейчас начнет обзванивать морги и больницы, всех на уши поставит. Он, если что, всех ставит на уши. И опять все из-за этой суки.
    Наконец гаишники приехали, он бросился на них чуть не с кулаками:
    – Из-за вас, сволочи; ничего не знаю, пока не дадите позвонить.
    Они: «За оскорбление милиции…
    – Да пошел ты в жопу, только взятки и умеешь брать, из-за тебя важные люди сейчас страну на рога поставят!
    Гаишники заржали в голос:
    – Старик, уймись, а! Документы давай.
    – Ты мне не тыкай, недоумок.
    Время шло. Евгений Викторович и представить себе не мог, что оно принесло Дмитрию Евгеньевичу, пока его самого мариновало на шоссе.
    Зоя Федоровна, Катя, Аля, несносный Лис, Лева и приехавший с ним господин, появление которого Лева объяснил не совсем внятно, сели за стол без двадцати восемь.
    – Сто раз говорил ему: носи с собой мобильник, – сокрушался Дима, – вот упрямый старик! Называется: счастливые часов не наблюдают, – счастливые-то, наоборот, из графиков не выбиваются…
    – Был бы юбилей, а юбиляр приложится, – пошутила Варя, но вышло несмешно. Зоя Федоровна кашлянула, а Аля пробурчала куда-то в пространство:
    – Все такие остроумные стали…
    – У всех но́лито? – Катя встала и подняла бокал отобранного на сегодня из погреба Saint-Esthephe. «Дорогое вино, для старого козла ему ничего не жалко», – подумала Катя ревниво, будто кто ее когда ограничивал. Да она и к вину-то была равнодушна. – Предлагаю для начала, в ожидании юбиляра, тост за нас, за женщин! Чтоб нам всегда было хорошо.
    Все выпили без особого энтузиазма. Только Варя звонко чокнулась с подругой. Взялись за вилки в полной тишине.
    – Очень вкусный салат, вот этот, с крабами, – похвалила Зоя Федоровна. – И пирожок с капустой.
    – Спасибо, – почти шепотом отозвалась прислуживавшая Вера Сергеевна. – На горячее у нас баранья нога с дофинским гратеном.
    – С чем, с чем? – переспросила Варя, рассматривая лежавшую перед ней салфетку с фотографией диковатого старика и красной цифрой 75.
    – Так называется, увидите, картошка, запеченная со сливками, – ответила Вера Сергеевна почти ей на ухо.
    Дима встал, чтоб не мешкая произнести следующий тост, и вдруг господин, приведенный Левой, тоже встал и сделал жест рукой – типа, чтоб Дима сел. Дима оторопел.
    – Меня зовут Иван Иванычем, и я приехал сюда, чтобы кое-что рассказать, – начал господин. – Дело в том, что Дмитрий Евгеньевич – не совсем тот человек, за которого себя выдает.
    – Да как ты смеешь, урод! – вскипел Дима. – Лева, а ну-ка уведи его отсюда немедленно. Вон из моего дома! Я тебя и знать не знаю.
    – Не кипятитесь, Дмитрий Евгеньевич, если хотите еще немножко пожить, вы ведь взялись за дело, подрывающее основы нашего государства и, разумеется, щедро оплачиваемое нашими врагами.
    Дима онемел. Бросил взгляд на Леву, но тот неопределенно пожал плечами.
    – Так вот знайте, что Дмитрий Евгеньевич ведет двойную жизнь. Причем это касается всего. У него есть вторая семья, вторая жена Дарья, двое детей…
    Господин – условный, разумеется, Иванываныч – расписывал Димину личную жизнь в таких подробностях, что у Димы не осталось сомнений: его сдал Вася. Так вот почему он исчез. Дима, конечно, мог бы вырубить этого чувака, вышвырнуть вон, заткнуть ему рот, и так бы и сделал, если бы не было совершенно ясно, что порученец прибыл с приветом от «объекта». И Димино спецзадание раскрыто. А это грозило… даже не грозило, это был приговор. «Если хотите пожить…» – разве этот вариант еще оставался? Неужели и Джек, его незаменимый хакер, его сдал? Он позвонил около шести, сказал, что заболел и не приедет. Нет, невозможно, или его уже повязали. У Димы в голове вспыхивали разные варианты «что делать», хоть он и понимал, что «все погибло», пока Иванываныч произносил свою речь. Катя зашлась в истерике, схватила столовый нож, а Варя держала ее и бормотала: «Может, еще неправда, надо выяснить». – «Правда, правда, – причитала Катя, – я давно знала, чувствовала…» Речь закончилась тем, что Иванываныч достал миниатюрный видеопроектор, и на стенке появились Дима с Дарьей и детьми, которые сидели, стояли, гуляли, разговаривали, целовались…
    Аля встала и стояла с открытым ртом, переводя взгляд с отца на мать, одна Зоя Федоровна невозмутимо сидела с прямой спиной в своем белом костюме, только достала сигарету из миниатюрной сумочки и закурила. Хотя в доме никто не курил. И тут раздался звонок, это прибыл наконец Евгений Викторович. Он принципиально не пользовался входом для членов семьи – подставь глаз, калитка и откроется, а упорно звонил в звонок. Все равно дома всегда кто-то был, а «дьявольщины», каковой он считал все непонятное, старик побаивался.
    Никто не пошел к монитору открывать, только Лис, который не мог дотянуться до кнопки, орал в нее: «Кьокозяб, кьокозяб!» – потом вдруг заплакал, повернулся и сквозь слезы зло сказал: «Вы все кьокозябы». Аля открыла дверь и уволокла сопротивляющегося и рыдающего ребенка в спальню. Половина десятого, пора. Вера Сергеевна, ошалело стоявшая в проеме двери, посторонилась. И, спохватившись, побежала за Алей, не зная, к кому теперь обращаться: «Горячее-то нести?»
    – Несите, но вряд ли кто оценит, – бросила на бегу Аля, перекрикивая Елисея.
    – Уходи! Чтоб я тебя больше никогда не видела! – Стул под Катей раскачивался в такт рыданиям и внезапно развалился, Катя упала на пол и одновременно в обморок, так что осталось непонятным, предшествовала потеря чувств обрушению стула или наоборот.
    – Дайте валерьянки, скорее, у вас есть аптечка? – металась вокруг подруги Варя. – Поднимите же ее кто-нибудь! Спасибо тебе, Господи, что избавил меня от семейной жизни, – и она перекрестилась, глядя в потолок. – И вам спасибо, – сказала Варя уже в полный голос Иваныванычу, заметив его взгляд, – что рассказали нам ужасную правду.
    Иванываныч подошел к Дмитрию Евгеньевичу, неподвижно смотревшему в темнеющее окно: «Завтра в 11 утра вас ждут по этому адресу», – и протянул карточку. «Завтра воскресенье», – не оборачиваясь, возразил Дима. «Неважно, – ответил Иван Иваныч. – Если не придете, у вас есть ночь попрощаться с близкими, если они у вас еще остались (он мерзко улыбнулся), но мы даем вам шанс, предложение, от которого вы, Дмитрий Евгеньевич, не сможете отказаться».
    – Это вы тут куражились, чтоб сделать мне предложение?! Идиоты! – вскипел Дима. – Я вот сейчас позвоню…
    – Ах вон оно что, ну, звоните, звоните, – порученец нагло издевался. – Только вот оскорблений не надо, Дмитрий Евгеньевич, наш патрон, знаете ли, в ярости, вы ведь тоже собирались влезть в его… глубоко интимную, скажем так, жизнь. Вы же собирались его морально уничтожить, не так ли?
    Дима пулей взбежал по лестнице в кабинет, открыл сейф, где держал миниатюрный аппарат для связи со своей «страховкой», и только хотел отправить «молнию», как обнаружил на дисплее слово «отбой». Оно даже не было зашифровано, как обычно, крокозябрами.
    У Димы спина стала вдруг жесткой, холодной и чужой, будто операционный стол. Заныла нога, а при движении возникла резкая боль в бедре. Сдавило виски. Он еле выпрямился и тяжело, прихрамывая, стал спускаться вниз. Жестом подозвал Иванываныча.
    – Ваше предложение мне понятно. – Он сам не узнал свой голос, сдавленный, с присвистом, будто мячик прокололи и наступили сверху. – Вы хотите, чтоб я работал на вас.
    – Много о себе воображаете, Дмитрий Евгеньевич! Наш патрон – человек гордый и никогда не стал бы предлагать работу своим врагам.
    – Я правильно понимаю, что это арест в извращенной форме, как оно и свойственно вашему патрону? – сказал и прикусил язык, ну что за характер, зачем усугублять…
    – Вы очень проницательны, Дмитрий Евгеньевич, – зло улыбался порученец. – Это действительно ноу-хау нашего патрона. Вы сами явитесь для того, чтоб на вас надели наручники и отвезли в изолятор. И уверяю вас, это для вас лучший выход. Даже, я бы сказал, единственный.
    У Димы так разболелась голова (и спина, и нога), что он засомневался, правильно ли он понимает слова, которые слышит, не разговаривают ли с ним при помощи шифра, или, может, в голове у него сломался декодер. Во рту было сухо, как в каменной пустыне.
    Они разговаривали, стоя в соседней с гостиной «телевизорной» комнате, воды здесь не было, а идти за ней не хотелось, хотелось быстрее закончить этот инфернальный разговор.
    – Короче, что надо? – он едва выговаривал слова. – Я никуда не поеду.
    – Не поедете? – Иванываныч сделал задумчивый вид. – Ну что ж. У каждого есть свобода выбора, каждый сам кузнец своего счастья… Вы ведь того же мнения? А мне от вас, собственно, нужна всего лишь подпись в нескольких местах, и я думал, мы совершим сделку не в такой нервозной обстановке, но…
    – Какие у меня с тобой могут быть сделки, мерзавец! – Дима уже напрочь перестал владеть собой.
    – Может, вам принести успокоительное, Дмитрий Евгеньевич, что-то вы сильно разволновались. Ай-ай-ай, такой Джеймс Бонд, такой герой-любовник, и на́ тебе!
    Дима замахнулся, но Иванываныч ловко заломил ему руку за спину, очень больно.
    – Ах так, – резко сменив тональность, заговорил Иванываныч. – У меня тоже семья, правда, всего одна, и я не собираюсь тут торчать до полуночи. – Вы продали мне ваш легальный, так сказать, бизнес, гражданин бывший владелец ЗАО «Утилитис», и я хотел получить от вас автограф, но раз вы не настроены на дружеский лад, обойдусь без автографа, кому, как не вам, знать, что автографы тиражируются так же легко, как и другие произведения искусства. Засим разрешите откланяться. – Он вышел в прихожую и вернулся, протягивая Диме папку. – Изучите на досуге.
    Дима вернулся к гостям. Лев сидел как вкопанный, боясь пошевелиться, и вопросительно посмотревшему на него Диме пробормотал: «Прости, я не знал». И одними губами: «Меня обманули».
    – Лев Семеныч, – позвал с порога Иванываныч, – поехали, подвезу вас. Вы ж свою машину дома оставили, выпить хотели.
    – Да-а-а, – неопределенно подтвердил Лева, – я и забыл, – и быстро засеменил к выходу.




    Евгений Викторович появился в дверях, чуть не сбитый с ног двумя незнакомыми ему мужчинами, покидавшими дом с такой поспешностью, будто бегут с пожара. Почти десять. Всю дорогу до дома он репетировал оправдания, извинения, объяснения, но теперь застыл в недоумении. Здесь что-то происходило, и на него никто не обратил внимания.
    «Из-за тебя переругались, козел, – сказал внутренний голос, – из-за твоего чертового юбилея».
    «Не хотел праздновать – и не праздновал, – вмешался следак. – Нарочно вставил пендель «ниссану», чтоб продинамить святое семейство».
    – Нарочно?! – возмутился Евгений Викторович вслух, и незнакомая ему тетка, а именно Варя, воззрилась на него как на идиота.
    «Ага, ты и к этой суке поехал ненарочно, у тебя всей жизнью командует подсознание, – не унимался следак. – Результат на лице». Евгений Викторович заметил разбросанные по столу и по полу салфетки с собственной физиономией.
    «Ну что – красавец? – спросил внутренний голос. – Ты же себя воображаешь довольно молодым, благообразным и бесконечно значительным, а тут что за столетний дуб с затравленным взором, а?»
    Евгений Викторович чувствовал полный упадок сил и просто осел на стоявший рядом стул, ближайший к Зое Федоровне.
    – Поздравляю, – сказала она, протягивая руку, – подождите минуточку. – Пошла, вытащила из вазы свой букет белых лилий. – Это вам.
    – Да на что мне цветы! – с мокрых стеблей на парадный костюм Евгения Викторовича капало, и он резко отстранил руку дарительницы. – Сил больше нет, понимаете? Все из-за дураков и дорог, меткое, между прочим, выражение, глобальное. Дураки все отдают сукам и сволочам, а дороги ведут к тем же сволочам и сукам.
    Зоя Федоровна бесстрастно слушала юбиляра, осознавая, что она уже не здесь, и мысли ее не здесь, и ей все равно, все тут сумасшедшие или нет: завтра они с Алей и внуком отправлялись жить к ее сыну, который нашел отличную работу и купил дом в Америке, в штате Массачусетс. Они как раз собирались сегодня объявить об этом Алиной семье – раньше было нельзя, у Али же ненормальные родители, стали бы вставлять палки в колеса – но вот, не сложилось. Придется уезжать по-английски, она ведь сейчас увезет Алю и Елисея к себе, багаж уже едет отдельно по морю, так дешевле, а они с двумя чемоданами отправятся в аэропорт «Домодедово» и навсегда забудут эту кафкианскую страну. Главное, чтоб Елисей побыстрее заснул, чтоб положить его в машину спящим. Свою машину Аля продала, но еще на полсуток она останется в их распоряжении. Зоя Федоровна отнесла букет обратно в вазу, стоявшую на бонбоньерке, и увидела, как Вера Сергеевна вносит тяжелый поднос с бараньей ногой и стелющейся чешуйками картошкой, которую она называла каким-то аппетитным термином. Раньше и просто жареная картошка была блюдом, подумала Зоя Федоровна. Теперь это блюдо лишилось своего звания, запаха, предвкушения, сгинув в братской могиле «Макдоналдса». Есть слово – есть явление. Слово должно быть аппетитным, а со словами бывает как с китами, совершающими массовое самоубийство. И слова так же выбрасываются на берег, оставляя от себя одну пустую оболочку. Вот сын – бранч-менеджер корпорации «Эппл», продает в Россию айфоны. Это же звучит, это же явление, в отличие от русских слов, которые если еще и существуют, то как зомби, которые сами в себя не верят. «Продавец». Или подновленное «товаровед». Верят в тредера, сейлера. «Взятка» – вот бессмертное русское слово. А у сына – честно заработанные деньги. У Алиных родителей денег хоть и много, но сегодня Зое Федоровне стало окончательно ясно, что и тут – тайное, черное, серое, подковерное. Означающее определяет означаемое. В этом доме Ролана Барта, конечно, не читали, а зря. Они по-прежнему думают, что бытие определяет сознание или наоборот, а стоявшая на этих китах жизнь изжита, и слова – что бытие, что сознание – выбросились на берег и перестали дышать.
    Единственное, что немного смущало Зою Федоровну, – в штате Массачусетс она будет преподавать Русское. Это такой предмет – теперь, когда русское перестало возбуждать умы: русский язык-история-литература-кино-театр, русское Всё, короче. Другого ей не положено. Зато Аля будет помощницей сына, мечтательно подумала Зоя Федоровна, в продаже этих самых айфонов в Россию, хотя что их продавать, когда они идут как горячие пирожки. Ну да, опять Россия, никуда от нее не деться. Даже в штате Массачусетс.
    – Вызовите «скорую», – кричала в это время Варя.
    – Пусть немедленно покинет мой дом, – повторяла, как заевшая пластинка, Катя.
    – Вам положить баранинки и этого – как его? – спросила Зоя Федоровна у юбиляра.
    – Дофинский гратен, – подскочила Вера Сергеевна, довольная, что кто-то заинтересовался ее кулинарным искусством. Она ж весь день, с шести утра, как заведенная, спина разламывается. Так старалась, а никому оказалось не надо. – Я сама вам положу, не беспокойтесь.
    – Извините, – у Евгения Викторовича стоял ком в горле, – я сейчас.
    И поспешил за Димой, который тотчас, как ушел порученец, хромая, стал подниматься по лестнице, на ходу судорожно листая какие-то бумаги.
    – Дима, я опоздал, потому что…
    – Уйди, не мешай, – рявкнул тот, захлопнул перед отцом дверь в кабинет и повернул ключ.
    Дима пытался успокоиться. Не найдя очков, отложил пачку бумаг, поскольку не мог разобрать ни одной буквы, очень мелко. Первое: ему сказали «шанс»? И он его будто бы упустил? Подпись, которая не нужна? Или это блеф? Нет, надо почитать, что там. Налил стакан воды, выпил залпом, и еще один, и еще. Напомнил себе, что в критических ситуациях нельзя пить алкоголь, хотя единственное, что ему сейчас хотелось, – выпить пару стаканов коньяка, так же залпом, как воду. Нет, конечно, блеф. Да он в любом суде докажет, что подпись не его и ничего он не продавал. Предположим, его хотели разок использовать, но потом все равно пустили бы на фарш – это ясно. И сколько бы потом Дарья или Аля – понятно, что не Катя, она никогда его не простит – ни обивали пороги с вопросом, куда делся Дмитрий Евгеньевич, им бы и через год, и через десять отвечали коротко: «Он исчез». Через десять, впрочем, все будет другим.
    Раз этот мерзавец ушел, значит, его отпустили – так ведь? До утра, по крайней мере. А это уже много. С ним решили поиграть в кошки-мышки, об изощренной мстительности «объекта» он был наслышан, но что же произошло? Почему сорвалось? «Объект» нанес его заказчикам превентивный удар, и они стали лучшими друзьями? А Диму выкинули с пятидесятого этажа башни «Федерация», решив не пристегивать к страховке? Лететь долго, успеет подумать.
    Задача ясна: пересечь границу их владений в течение ночи, прихватив с собой Дарью с детьми. Просто, но неосуществимо. Пограничникам, можно не сомневаться, распоряжение уже дано. В его ситуации взятку возьмет, мягко говоря, не каждый. Попытать счастья можно только на проходке для частных самолетов: там обстановка интимнее, а знающие люди подскажут, кому и сколько. «Звонок другу». Одному из его клиентов с собственным самолетом.
    – Дмитрий Евгеньевич беспокоит, извините, что поздно, sos. Мне нужен самолет. Деньги – не вопрос. С семьей, вчетвером. – Хотя эта связь и была полностью защищенной от прослушки, разговаривали они как бы шифруясь.
    – Уровень серьезный или самый серьезный? – спросил собеседник-миллиардер, который, конечно же, боялся портить отношения с «самым серьезным уровнем». Но и Дмитрию Евгеньевичу хотелось помочь: ведь тот, кто обращается за специфической помощью, понимает, что навлекает на себя его величество компромат. И это единственное величество, которое правит в наши дни.
    – Считайте, что самый. С несамым я бы справился, – врать было бессмысленно.
    – Тогда погранцов не пройти, – ответил миллиардер. – Всё имеет цену, но боюсь, не ваш случай.
    – А вдруг?
    – Три лимона найдется?
    – Они охуели.
    – Не дороже жизни.
    «А жизнь сколько стоит?» – промелькнуло в голове у Димы. Война, революция, землетрясение – и тысячи, миллионы жизней не стоят больше ничего. А вокруг – только и слышишь: «Разве это жизнь?» Не дорожат.
    В это время за дверью послышался крик Лиса, он кричал свое любимое, только почему-то во множественном числе: «кьокозябы», «все кьокозябы», и тут Диму осенило.
    – Границу я пройду, – сказал Дмитрий Евгеньевич.
    – Тогда самолет прибудет часов через пять. Я на Антибе. И, это самое… без семьи. Ночью на срочные переговоры с семьей не летают.
    – Спасибо.
    Дима набрал Джеку. Тот отозвался, но говорил как-то странно.
    – Что, Дмитрий Евгеньевич? Я же сказал, болею.
    – К черту болезнь, я тебе плачу за то, чтоб ты всегда был доступен. Нужно: на терминале X мои данные в погранкомпьютере должны стать неперекодируемыми крокозябрами, как только они туда поступят. Действуй.
    – И что это даст? – лениво спросил Джек.
    – Джек, я тебя не узнаю. У тебя 39 температура, что ли? Сделаешь или я рассержусь?
    – Постараюсь, – пообещал хакер.
    – Слушай детали: непонятно, когда им внесут данные, но в любом случае сперва они подумают, что сбой, вирус, станут искать, и важно, чтобы им все-таки удалось «установить истину». Если ты никуда не собираешься в ближайшие сутки, подставь им свой паспорт. Потом это тебя никак не коснется.
    – Дайте подумать.
    – Всё, за работу.
    – Сколько? – спросил Джек.
    – Десятка.
    – Полтинник.
    – Ты оборзел.
    – В мире, где деньги решают всё, это называется иначе: предъявлять высокие требования к жизни.
    – Это грабеж.
    – Это романтизм. Вы же тоже романтик, Дмитрий Евгеньевич! А хотите стать крокозябром.
    – Не хочу… ну да, хочу… – Дмитрию Евгеньевичу стало совсем грустно, он вдруг представил себя в роли своего отца. – Глупости, я же не такой идиот, – сказал он себе.
    Набрал Дарье.
    – Дорогая, буду краток, слушай внимательно. Вызывай такси, бери детей, все деньги и карточки, езжай в «Домодедово», покупай любой билет в Шенген, хоть прямой, хоть кривой, на ближайший рейс. Не забудь телефон. Мы уезжаем года на три, учти. Встречаемся завтра, где – скажу. И готовься к свадьбе, я развожусь.
    – Я не поеду.
    Он был уверен, что Дарья обрадуется, она же сколько лет об этом мечтала, был уверен, что почувствует в его голосе угрожающую им опасность… за сегодняшний вечер он перестал понимать что-либо вообще. Все на глазах превращалось в крокозябры, в нечитаемые символы, не в символы, которые надо расшифровывать, докапываться до смыслов, а в бессмысленные закорючки.
    – Как? Ты, видимо, не поняла.
    – Поняла.
    Его пронзила страшная мысль, что иваныванычи взяли ее в заложницы, чтоб он не сбежал, и она не может говорить.
    – Ты не можешь говорить?
    – Нет.
    «На меня обрушилось небо, – Дима присел на стоявший у стенки велотренажер. – Если я поеду к ней – это то же самое, что добровольно сдаться им в руки. Если я улечу – они ее уничтожат. И отправят детей в детский дом. Выхода нет. В один-единственный вечер рухнула вся моя жизнь».
    – Я перезвоню, – сказал он молчащей в трубке Дарье, подошел к бару и налил себе стакан коньяка. Выпил половину, и его пронзила мысль: «Как же я поеду в аэропорт? Вызывать такси нельзя, понятно, что за ним следят, на своей машине он мог бы запутать следы. Доехать докуда-нибудь, оторвавшись от хвоста, проголосовать бомбилу… Значит, за руль посажу Алю».
    – Аля, зайди ко мне! – позвал, распахнув дверь.
    Ожидал, что снизу будут доноситься вопли и стенания, но было тихо. Сколько же времени прошло? Посмотрел на часы – десять. И в последний, и в предпоследний раз, когда смотрел на часы, было десять. Я же батарейку сто лет не менял. «Крокозябр», – вдруг услышал он внутренний голос.
    – Сам крокозябр, – парировал Дима. И сдавил виски: «Кажется, я схожу с ума».
    Аля не шла. Дмитрий Евгеньевич заглянул в ее комнату, в детскую – никого. Он спустился вниз, в гостиную. Застал там только Веру Сергеевну, уносящую остатки грязной посуды.
    – Где все?
    – Кто вас интересует, Дмитрий Евгеньевич? К Кате приезжала «скорая», сделала укол, подруга увезла ее к себе домой, Аля с Елисеем и Зоей Федоровной уехали, просили передать, что улетают в Америку, навсегда, к Алиному мужу. Евгений Викторович, наверное, у себя в домике, я не проверяла. И я бы хотела сейчас получить расчет, Дмитрий Евгеньевич. Возраст, знаете, не справляюсь с такими нагрузками. До зарплаты осталась неделя, так вы эти деньги вычтите, а я утром уеду.
    Дима ничего не сказал и направился в домик. А потом вспомнил, что надо перезвонить Дарье. И узнать, который час. Через пять часов – теперь непонятно, от чего отсчитывать. Поздно звонить нельзя, а сейчас, судя по всему, уже ночь. Поплелся в кабинет, телефон из «тайной жизни» оставил там, здесь в кармане носил тот, что из «явной». По дороге думал: «В Бога я не верю, я верю в то, что одни действия влекут за собой другие. Вера Сергеевна не хочет больше работать после сегодняшнего скандала. Она же поняла, что все сыпется, зачем ей это? Васю переманили потому, что власть в нашей стране значит больше, чем все остальное. Я могу платить, а она может убить. Да и заплатить может больше, у нее кредит неограниченный. Часы остановились потому, что я забыл вовремя поменять батарейку. Сюрприз с дочерью – оттого что у меня не было времени с ней поговорить, а то бы я знал… А может, и не сказала бы: не доверяла мне, потому что у меня такая работа. Была такая работа. Лева – ну что Лева, заложник, ему-то впаять срок несложно. Осталась только Дарья, и она теперь в заложницах.
    – Это я, прости, что не сразу.
    Вместо Дарьи ответил незнакомый мужской голос.
    – Это Иванываныч, я вас внимательно слушаю.
    – Что-что? – Дима хоть и предполагал такой поворот событий, но все же растерялся. Голос Иванываныча был совершенно другим.
    – Раз голос изменил, значит, боишься, – Дима собрал в себе последние наступательные силы..
    – Мне-то нет нужды менять голос, Дмитрий Евгеньевич, и вообще что-либо менять, нас, Иваныванычей, много, считайте, что к вам наведывался мой брат-близнец. Пока, знаете, один спит – другой работает. Тандем.
    – М-да. Вы взяли Дарью в заложницы?
    – Как можно, Дмитрий Евгеньевич! Я только хочу помочь ей разобраться в своих чувствах. Застал, знаете ли, ее с вашим помощником, Джеком – у них тут любовь-морковь. Она так страдала, так страдала, не знала, кого выбрать, а теперь и выбора не осталось: вы же сбежать собрались? Моя задача проста: стоять на страже истины, которая до геополитической катастрофы называлась правдой.
    Он говорил ровно с теми же интонациями, как и «его» Иванываныч. Школа у них там, подумал Дима.
    – Про викиликс слышали? Вот мы с Иван Иванычем такие викиликсы-василиски. Как, впрочем, и вы. Так что все мы коллеги. – И он гаденько засмеялся.
    – Передайте телефон Джеку, – Дима не мог поверить в сказанное. Дарья – скромная, безропотная, предана ему. Она не могла.
    Он услышал голос Дарьи.
    – Все в порядке, можешь лететь. – И еле слышно:
    – Прости, но иначе у меня отнимут детей, теперь же это законно, ты знаешь. Ради них.
    Дмитрий Евгеньевич пил коньяк прямо из горлышка.
    – Батарейка – понятно, Вася – понятно, – бормотал он, направляясь к домику, но теперь все превратилось в крокозябры, как карета – в тыкву, царевна – в лягушку, и с этим ничего нельзя сделать. Он стоял на пороге домика и боялся войти. Телефон дернулся в руке. Пришло сообщение от его «самолета»: «Не получится».
    – Не получится?! – Дима смотрел на дисплей, будто ему пришел ответ от гадалки: «карты не сошлись». Он сам когда-то давно отказался от этого выражения, решив, что у него все всегда должно получаться, и другим тоже отвечал «да» или «нет», но никогда не говорил: «не получится». И все не то что «получалось» – он прикладывал усилия, добивался, шаг за шагом, учился у других, был внимательным, ответственным, не зарывался. Еще сегодня днем он был уверен, что честно заслужил все, что у него есть, и потому оно прочное, надежное, вечное. Чего же он тогда не понял, чего?




    Рано утром Иванываныч-1 позвонил Иваныванычу-2 и торжествующе сказал:
    – Читаю тебе новость на сайте нашего родного «Взбляда». «Вчера около 11 часов вечера владелец ЗАО “Утилитис” Незовибатько Д.Е. предположительно застрелил на собственной даче своего отца Пукина Е.В., после чего застрелился сам. На месте происшествия был найден пистолет с глушителем, его принадлежность устанавливается. Кровавая драма развернулась на праздновании семидесятипятилетнего юбилея Пукина Е.В. У отца были давние имущественные претензии к сыну, учитывая, что кроме Незовибатько Д.Е. у него было еще пятеро детей от второй жены. На семейном торжестве, изрядно выпив, Незовибатько Д.Е. во всеуслышание заявил, что продал свою фирму и что у него есть другая семья с двумя детьми, после чего его законной супруге была вызвана “скорая помощь”, и она покинула дом. Ведется следствие».
    – Ну ты даешь, старика-то не жаль? Над своим вон как трясешься.
    – Да его уже считай что не было. Вася заходит, дверь открыта, а старик стоит посреди комнаты и с кем-то яростно спорит. На Васю – ноль внимания. Вася замялся, начал было комнату обследовать, пока не допетрил, что старик разговаривает сам с собой. А Васю, который перед его носом, – в упор не видит. Говорит, даже думал отвалить потихоньку – но приказ есть приказ. Черт его знает, помешательство бывает и временным, а в юности он такой был, бля, правдоискатель, что ты! Даже отмотал пятерку, так что ну его на хрен. И такой смешной момент – старик орет благим матом: «Мое последнее слово? Слушай. Я отказываюсь от гражданства Российской Федерации, так что и судить меня не за что».
    – И что?
    – Ну и все. Он даже выстрела не почувствовал, сказал: «Я не ваш» – и рухнул замертво.
    – А жена?
    – Все спокойно. Она не в курсах, а про ту девку узнала – возненавидела до конца жизни. Примет версию следствия с большим облегчением.
    – Дочь?
    – Она в Америку летит, со свекрухой, с сыном, отрезанный ломоть, отца никогда не простит и сделает все, чтоб ее сын забыл русский язык как кошмарный сон.
    – Домработница?
    – Не о чем волноваться. Она верит только государству, как и большинство жителей нашей необъятной родины, – он захихикал. – Подписку о неразглашении в интересах следствия с нее, само собой, взяли.
    – Ну а главное-то, договор?
    – А что договор, один экземпляр лежит у него на столе, подписанный, все чин чином, мой у меня, твой тоже пока у меня.
    – Слухай, братан, а про самоубийство ты не поторопился? Ты ж его живым оставил.
    – Что я, дебил? Вася контролировал ситуацию, но все пошло по плану.
    – Он вроде такой… задиристый, живучий.
    – До поры до времени все такие. У них это, кстати, наследственное. Деда тоже кокнули в свое время. Когда я в досье этого типа копался, оказалось, у его деда тоже была вторая жена – в Иране, чуешь? Его туда заслали почву зондировать, а он на телке погорел. Может, просто не нужен стал, кто теперь разберет.
    – Кому фирму-то продадим?
    – Лев Семеныч давно мечтает.
    – Ну, лады.
    Вдруг буквы перед глазами Иванываныча сделались крокозябрами, вся-вся газета, кроме этого короткого объявления. Потом вместо них стало белое поле, и над объявлением, облачившимся в траурную рамку, появилась надпись крупными буквами: «Это ложь. Трепещите, убийцы и воры, расплата близка».
    – Блядь, что за херня? Эй, братан, ты смотришь в комп?
    – Херня, да-а-а. Неужто Джек-потрошитель? Мы ж его с потрохами…
    – «Мы» – это не мы, а ты, твой участок работы! Моя часть – без сучка без задоринки.
    – Блядь, наебал малой! Не удивлюсь, если он все это говно мечет уже из какой-нибудь Эстонии.
    – Ну ты придурок. Как же ты его отпустил? «Наш, наш» – вот те и наш. Твоя доля в «Утилитах» аннулируется, братан. Сам кумекай, так дела не делаются. Блин, у меня вообще все пропало, синий экран. Ну вот и скайп вырубился. Перезагрузка, ждем.
    Раздался звонок по спецсвязи, не суливший ничего хорошего. Патрон даже не кричал, а вопил:
    – У меня на всех мониторах написано знаешь что? – У Иванываныча как раз перезагрузился компьютер.
    – «Есть Божий Суд, наперсники разврата! До скорой встречи. Незовибатько», – прочел он вслух со своего монитора.
    – Вот именно.
    – Но он же мертв, – дрожащим голосом пропищал Иванываныч.
    – Вот именно, дурень.
    2011
    Два алфавита
    У меня проблема: телефонная книга формата in octavio, или, как стали говорить под воздействием ксерокса, А5, состарилась. Знаю, знаю, что нельзя говорить «ксерокс», что это название фирмы, но другого слова нет. Тут уж и я вам возражу: я ведь знаю наперед все, что вы скажете. Как у Булгакова, когда Мастер выносит суждение о стихах Ивана Бездомного: «Вы же их не читали». – «Зато я читал другие». Так что хотя конкретно с вами я прежде не разговаривала – с другими есть опыт, все произносят вслух одно и то же. Вы собирались проворчать: «только у нас такое возможно, во всем бардак, даже в языке». Тут-то я вам и возражаю: нет, не только у нас, во французском слово «помойка» – poubelle – это имя мэра, который придумал урны для мусора. А «холодильник» во Франции так и остался названием фирмы, первой прокравшейся на рынок: Frigidaire.
    Да и что мы тут пиарим «Ксерокс» и заодно идиотскую реформу русского языка! Мне все равно, откуда слово взялось, живет – пусть живет, у меня свои проблемы – с буквами, с алфавитом, с народом. Вы специалист по переписи населения, вас-то мне и не хватало. Книжица моя, сами видите – дышит на ладан: листочки вылетают как зубы, старческие пятна ширятся – не разберешь, что под ними было. Зачеркивания, вписывания, чернильные разводы, как капиллярные сетки, со своей стороны наползают на эту некогда белоснежную бумагу. Как аккуратно я писала, когда книжка была совсем свежей: буковка к буковке, циферка к циферке – боялась испортить красоту, хоть и не картина. Все так: начинают нежно, боязливо, добросовестно. Сделают ремонт – всякое пятнышко вытирают, по местам расставляют, любуются. А приживешься, подзагадишь – и трава не расти. Так и с книжками, поначалу всё напишешь по системе: здесь фамилия, здесь – телефон, внизу, если надо, адрес. А потом – и сбоку, и наискось, и красным, и черным, и кто-то сам себя впишет, как курица лапой.
    Хорошо, на этот раз возражение принимается: теперь добавились факс, мобильный, е-мэйл, так что простенько, как раньше, уже не напишешь. Информации больше, времени на ее усвоение меньше – парадокс. Нет времени, говорите? Желудочного сока? Причем здесь сок? А, чтоб усваивалось. Слюнки не текут, если весь день жевать. Есть такое явление: лень искать какого-нибудь старого друга среди всяких актуальных телефонов – и черт с ним. Так и знала, что вы спросите, что значит «актуальных». Да то и значит, что один – по компьютерам, другой – турагент, с третьего по тридцать третий – деньгообещатели, работодатели, спонсоры, инвесторы, не знаю уж, какие слова вы понимаете. Да, перепись – другое дело, там все равны, одинаковы, все безразличны, и потому их количество не раздражает – выбирать не надо. А мне надо выбирать. Не могу же я в новую книжку, пусть она в три раза толще и даже в твердом переплете, переписать всех этих людей, не забывайте и про коробку с визитками.
    О, эту песню я знаю наизусть: «все нормальные люди пользуются электронной записной книжкой». У меня она есть, нате, взгляните. Вводишь туда человека, а потом он пропадает. Жмешь «поиск», отвечают – «не найдено», имена выскакивают отдельно от телефонов, в общем, спасибо. Научиться пользоваться? Учите, не первый будете. Сами не умеете и всех от руки переписываете – так чего мы тянем резину, сидим битый час, а воз и ныне там? Ну вот, я же еще и виновата. Вычеркиваю вас из буквы П – «переписчик», хорошо, что это старая книжка, ей давно пора на тот свет, лишней раной, лишней морщиной не испортишь. И вы меня? Почему на букву Д? Ну да, доход. А вы хитрец: не вычеркиваете, а стираете, специальный пластик, где все стирается, а на это место вписываются другие. Жизнь проходит бесследно. Да у вас и алфавита нет, где вы взяли букву Д? Буква Д, фигурально выражаясь? Фигуральная буква – это иероглиф. Сколько их у вас, две? Как две извилины, Д и Р, доходы и расходы? Вы шутите, разве жизнь может уместиться в два иероглифа?
    Что вы несете, какие встречи с людьми, вы же немой! Это я немного знаю азбуку глухонемых, но таких единицы. Вы убираете у нас в подъезде, во время переписи были переписчиком, взяли список жильцов, консьержка про каждого вам рассказала, ей все равно делать нечего – тут все ясно. Но с другими – как вы ходили по подъездам, представлялись, задавали вопросы? Кроме меня, кто к вам еще обратится? Из неграмотных? Нет, не называйте их неграмотными, это вы немой, а не они неграмотные.
    И вдруг немой, как гром среди ясного неба, заговорил:
    – Хотите знать, почему я стал немым? Как вы справедливо заметили, люди знают наизусть то, что скажут друг другу. Вы знали, чего ждать от меня, я – от вас. Но мне проще: немого не надо слушать, он – тот многомиллионный, как телевизионная аудитория, тот среднестатистический дурачок, который только слушает, а говорить не должен. Раз не должен, то и сказать ему становится нечего, только повторять за другими. Дурачка берут в помощники с большей охотой, чем равного. Равный может оказаться превосходящим, а это поставило бы под сомнение слаженную иерархию. Да и просто испортило бы настроение. Немой же безмолвно выполняет поручение и тихо уходит. Помощники нужны всем – немые ослики, говорящие птицы.
    Конечно, у меня нет телефонной книжки, зачем она мне, если я не разговариваю? Только два иероглифа, какими вы их увидели: для налоговой инспекции. Я – мирской монах, принял обет молчальничества, чтоб остановить бессмысленные потоки речи. Вот заговорил, чтобы проверить – то ли самое вырвется из моих уст, что вы мне приписали, когда говорили за меня?
    А по квартирам я не ходил, хватило одного подъезда. Один кричал: «Напиши, что меня нет, чтоб меня не нашли». Говорили – раз можно было говорить что угодно, – чтоб я записал их Сталиным, гоблином, Гарри Поттером, скинхедом, хакером, бен Ладеном, клоном и даже сатаной.
    – Видимо, женщины в этом подъезде не живут.
    – Живут. Но они говорили: «Пиши что хочешь». Именно это я и стал делать. Мне дали цифру, сколько людей должно оказаться на моем участке, и я стал писать. Выдумал сотни людей, хороших и разных. Я рисовал им образ жизни, вдыхал в них свои заветные мечты и вдруг усомнился: а вдруг и у них с мечтами застопорится? Но пока писал список, чувствовал себя скрипачом-виртуозом, который извлекает божественные звуки…
    Переписчик внезапно замолчал и тихо ушел.
    Уход несостоявшегося помощника не отменял задачи: заполнить книжку. Начать, чтобы продолжить, когда будет время и настроение, – пробовала. Валяется у меня маленькая книжечка, в которой редкие новоселы так и зачахли: времени с настроением не нашлось. Теперь я усвоила, что главное – воля. Начал – закончи. Решил – делай. Иначе долго можно просидеть, тасуя в уме колоду: парикмахершу записать то ли на П, то ли по имени, то ли по фамилии. Хотя и так ясно, что на П, день сегодняшний, день update, начался как раз с укрощения моих волос ее ножницами. А Володя Салимон не на П: в моем алфавитном государстве он больше, чем поэт. Я нарочно нагоняю на себя тени сомнений из серии «бабочка снится Лао-Цзы или он бабочке?», чтобы не переписывать комбинации из 33 букв и 10 цифр, накалывая капиллярным пером живых людей в мой новый гербарий. От этого кажется, что они не живые, а сушеные, усохшие до размеров 12-го кегля, которым я пользуюсь на компьютере, потому что и в мозгу моем запрограммирован именно этот кегль.
    Теперь зрение испортилось, кегль измельчал до невидимости, но моя рука все равно выводит именно его, вслепую. Отлично ориентируясь в алфавите, не натыкаясь на буквы, разве что с другими руками ей лень стало якшаться, перестала верить в живую цепь из миллиардов рук. Рассыпается цепь эта, руки потянулись к другим мирам, к каким – сами не знают. Может, и мне написать вымышленный список? В старой книжке столько имен неизвестно кого, что можно считать их вымышленными.
    Еще не решен вопрос алфавита: в новой книге он латинский, в старой его считай что нет вообще, буквы стерлись. Наши алфавиты отличаются только хвостом: WXYZ и ЦЧШЩЬЪЫЭЮЯ. У них хвост короткий и гладкий, у нас длинный и шершавый. То ли Шевелева писать на С (Chevelev), как в старом, франкоязычном загранпаспорте, то ли на S, как в новом, примкнувшем к английскому.
    Как бы ни писать, лишь бы писать, укоряю я разлегшуюся на диване слабину – не надо семь раз отмерять, трясти надо. Кого первым? Неважно, все там будем. Логика парализует волю и препятствует действию. Шизофреники – это люди с гипертрофированной логикой. И я к ним отношусь, потому что № 1 нашелся легко: для начала я впишу Юлю, которая подарила мне эту новую красивую книжку. Логика причинно-следственная: «Вначале была Юля…» Встречаясь с ее волей, моя нерешительность всегда умолкает.
    Уф, боязнь чистого листа преодолена: Юля Дакшина. Ай да Пушкин, ай да сукин сын! Можно счесть за телепатию, но в этот вдохновенный момент позвонила Юля. Позвонила, потому что уезжает: к мужу в Люксембург. И надо срочно повидаться. Срочно так срочно, жаль, что в сине-кобальтовой с красно-карминным книжке, с картинкой на обложке, старинной гравюрой и готической надписью: «Классическая адресная книга» – “Carnet d’adresse classique”, успел прописаться только один, усушенный до 12-го кегля человечек.
    Издатели не ведали, что своей надписью на обложке обратились лично ко мне, лингвонавту в полосатом скафандре, где каждая полоска – полет на межалфавитном шаттле. Понятно, что имели в виду издатели: новые книжки – электронные, а бумажные – классика. Но они не могли знать, что классический силуэт этого полуистлевшего мира виден именно мне, лингвонавту, другие предпочитают смотреть изнутри, чтобы не сомневаться в бескрайности, и признают лишь условную линию горизонта. Боятся, что, увидев свой мир со стороны, назовут его, и он сорвется. Словом и гравитацию можно сковырнуть, как высокое давление – таблеткой. Новодельные дети сидят на краю этого мира, на бортике шахты с отстоем веков, а их грузят тяжелыми ведрами: черпай, мол, и таскай. Так надо.
    Классический – мир экспериментов, со страшилками и страстями, индивидуальным почерком и бумагой, мир с алфавитом, где даже звукомысль обретает вес, материю, плоть: буквы, иссеченные острым на плоском, камнем на скрижали, палочкой на глине, щепотью меха на бересте, пергаменте, папирусе, пером на листе бумаги.
    Я еще пользуюсь классическим языком, но он скоро забудется, дальнейшее безалфавитно, взаимопонимание без букв. Алфавит станет мысленным, виртуальным, не звуко-буквы, а просто электромагнитные импульсы. Неужто настанет полная тишина? «Шмяк» (а может, и хрясть, бум, дзынь) – раздалось у меня в ушах. Глыба из льда и снега распалась, раскололась вдребезги у моих ног. «Доля секунды, – подумала я, – и всё. Или калекой бы осталась». Хотя слов таких я не думала и вообще не думала, просто кровь зациркулировала с гоночной скоростью, легкие надулись, ноги ослабли, руки задрожали, шевелящиеся обычно под корой нейроны застыли в паузе, глаза не посылали в мозг видимую картинку, как будто передающий ее спутник сбился с орбиты. Мысли и слова возникли позже, когда я представила, как буду рассказывать Юле об этом происшествии. А она скажет: «Вот что значит судьба» – и вспомнит о том, что произошло с ней три года назад: «Помнишь, как на меня кирпич упал?»
    Если бы Юля была обычной девчонкой, она не стала бы обычной теткой – печаль сжила бы ее со света раньше, тем или иным способом. Юля родилась с изъяном, который постепенно превращал ее в инвалида. Кому мальчики и дискотеки, Юле – учиться и ходить по врачам. С палочкой. Бонусов жизнь тоже не подкинула: Юля родилась в тьмутаракани, в семье, уставшей от неурядиц, так что мысли поехать в Москву и поступать в МГУ взяться было неоткуда. Она самозародилась в Юле, в ее черепушке с отличным софтом и приятным интерфейсом, данными свыше, и Юля поступила. Другая пересела бы в инвалидную коляску и сказала себе, что ей в жизни не повезло. Но Юля верила в силу воли, то есть молитвы, где каждое слово обеспечено личными ресурсами, как дензнак – золотым запасом. Первичность духа и вторичность материи были для Юли не догмой, а практикой. Дух воздействовал на материю, и она поддавалась. Вроде бы несправедливость: Юля добивалась того, что другим дано даром. Но она думала иначе: чем больше усилий, тем ближе к совершенству. «Кому даром дают, у тех все сырьем и остается, как в России: слишком много богатств».
    Юля могла ходить благодаря изнурительным упражнениям – ни у кого не видела таких стальных мышц – и книгам, помогавшим подпитать невидимой силой ее видимо размягчавшиеся суставы. Например, она верила в целебную силу заговоров, определенных звукосочетаний. Она училась на филфаке, на матлингвистике, изучая алгоритмы языков и пытаясь расшифровать программное обеспечение, которым напичкана голова, хотя компьютеров тогда, конечно, еще не было – семидесятые. Аспирантура, кандидатская, НИИ, докторская, неженская ученость – в общем, она сражалась как воин и победила. Во всех битвах, кроме тех, в которых не могла даже участвовать. И ее это стало доставать.
    Девушке было за сорок, и она собралась освоить женскую долю. Поскольку секс технически был для нее трудноосуществим, она и связанную с этим тематику, любовь-морковь, отсекла для себя крепко прирученным инструментом – волей. Одевалась по-старушечьи, мимикрировала под ученую крысу, а тут вдруг решила заделаться красоткой и вилять задом. Зачем? Чтоб не сомневаться в безграничности человеческих возможностей, которые она пропагандировала в своих трудах. А может, тяжко стало передвигаться на костылях или захотелось побродить ступнями по земле – этой возможности медицина ей больше не обещала. Два года ушли на операции и восстановление после них. Врачи не гарантировали успех, но Юля точно знала, что «в мире нет таких вершин, что взять нельзя». Едва она достигла колоссального результата – стала ходить почти даже без палочки, лучше, чем в юности, – ее пригласили на конгресс в Мондорф. Это такое райское место в герцогстве Люксембург, где из-под земли бьют целебные термальные источники, улицы похожи на аллеи садов, а в роскошном отеле проводятся заумные конференции.
    Юля сделала доклад на немецком, хотя обычно использовала английский. Немецкий был для нее языком особенным, она выучила его специально для здоровья: «Когда на нем говоришь, укрепляются кости и суставы, это язык скелета, структуры». Юле все должно было помогать, а что не помогало и тем более мешало – она без сомнений и жалости отбрасывала. До некоторых пор Юля не знала, что такое жалость к себе. А сомнение называла незнанием: «Сомневаться – это как гадать, всегда есть оптимальный вариант», – такая уж она нехристь, христиане всегда сомневаются.
    После доклада к ней подошел ученый муж, проживавший в Люксембурге, и стал расточать комплименты. А во время коктейля предложил поработать в своей психолингвистической лаборатории. Контракт на три месяца – это были деньги, которые Юля и за три года вряд ли могла заработать дома. Люксембург – богатая страна, туда многие стремятся, но мало кого пускают: высокие банковские ставки, низкие налоги, огромные зарплаты, ни безработицы, ни бомжей. Общаться легко – французский и немецкий у всех родные, английский и итальянский – привычные. Даже русский культурный центр есть, с гжелью в витрине.
    Юля гордилась своим преимуществом: если женщину хвалят, значит, клеят, а с ней, с Юлей, всегда честная игра. Видят лицо – готовы Нобелевскую премию дать, а как Юля шагнет – паршивого гранта не дождешься. Так что все, что она заслужила, – это головой, а не другим местом. Юля считала голову единственной достойной частью организма.
    Люксембургский профессор Седюк встречал ее в аэропорту с цветами, но сразу не узнал: она распустила кудри, которые прежде собирала в хвост, покрасила их в рыжий цвет, джинсы и кофточка в обтяжку подчеркивали ее почти балетную фигурку, которую она прятала прежде в широких юбках и бесформенных свитерах.
    Они сработались сразу, и как-то Седюк пригласил Юлю поужинать в ресторан, но по дороге из лаборатории ему понадобилось заскочить домой. Надушился, унюхала Юля и подумала, что русский никогда не стал бы делать крюк из-за такой ерунды. Жена Седюка, как оказалось, уже много лет была прикована к постели. В отличие от Юли, она, видимо, не владела инструментом воли, серьезно обиделась на жизнь, не желая перед ней, перед жизнью в смысле, унижаться, вымаливая себе крохотные поблажки в безнадежно испорченном позвоночнике. Возможно, так было потому, что семья их – французская и по-немецки она говорила плохо. А французский язык активирует только сердечно-сосудистую систему и вытягивает из кашицы мозгов картезианские цепочки. Последнее слегка иллюзорно, но что скелет французским языком игнорируется, будто он вешалка или подставка, так это точно. Так говорит Юля.
    Познакомив с супругой, Седюк оставил свою подопечную в гостиной минут на десять, из спальни жены долетал только тембр обоих голосов и тона, которые называются повышенными. Юля рассматривала интерьер: да уж, с ее убогой норой, где из двадцати метров площади пятнадцать завалены книгами, а остальные пять засижены тараканами, не сравнить. Здесь одна гостиная больше ее квартиры, и так в ней уютно, что уходить не хочется. Разлеглась бы, как кошка на арабском ковре под венецианской люстрой, и мяукала, а кто-нибудь еще чесал бы за ухом. Седюк вышел нервный и быстро махнул Юле, будто звал ее сбежать с уроков, пока никто не видит.
    В ресторане он торопливо выпил бокал вина, следом другой и стал рассказывать Юле историю болезни жены. Юля скучала, ей хотелось поговорить о себе, рассказать о том, как ей здесь нравится. Седюк перешел на крещендо своей оратории:
    – Представляешь, она так и сказала: «Если ты сейчас пойдешь с ней в ресторан, я покончу с собой. Она и себя измучила, и меня, но почему-то ты привела ее в ярость. Прости. То есть простите. Не надо было заходить».
    – Вы так нервничаете, – рассердилась Юля, – остались бы дома, здесь вы все равно не со мной. Семейной жизни не знаю, не пробовала, так что я плохой собеседник.
    Седюк испугался. Что она сейчас встанет и навсегда уедет в Москву. Ему стало стыдно. Обрушил на нее свои проблемы и испортил вечер. В Седюке смешалось так много чувств, что, извиняясь перед Юлей, он не мог простить сам себя.
    – Лучше скажите, что значит ваша фамилия, по-русски она звучит… непонятно.
    – Седюк? – Он был благодарен Юле за перемену темы. – Это от слова seduction или seducteur, наверное. Соблазн, соблазнитель, никогда об этом не думал.
    – Соблазнитель! – радостно воскликнула Юля. – Как смешно. Давайте выпьем на брудершафт и поцелуемся.
    – А твоя фамилия? В ней слышится Chine – Китай.
    – Дакшина? Фамилия русская, но есть точно такое древнеиндийское слово, значит «правый», «способный», «умный», а в мифологии это дар, приносимый жрецу-брахману.
    – Жаль, что я не брахман, – Седюк повеселел и расслабился. Они просидели до ночи.
    Дома Седюка ждало страшное. Угроза была приведена в исполнение. Как человек слабый, он стал винить Юлю. Потом извинялся. Юля пожимала плечами: «Признайся себе, что ты этого хотел. А она не хотела жить. Так и произошло». Он признался, но когда Юля собралась переселиться к нему, опять стал рвать на себе волосы и стенать, отказываться же от Юли он определенно не собирался. Она была для него как с другой планеты, где отсутствовали нормальные человеческие чувства: «Ты должен начать новую жизнь, что толку оплакивать то, чего больше нет? Или ты тоже не хочешь жить?» Чувства у Юли были, но она пользовалась другим алфавитом, чем те, кто имеет дело с рогом изобилия и не знает точно, сколько и чего из него должно насыпаться. Юлиной единицей была фраза и походила она на стрелу, а у них – буквы, кружевные, неразборчивые, последовательность путаная, как шифр, и потому такие люди списывают друг у друга, чтоб не попасть впросак: в данном случае Седюк знал, что должен чувствовать себя виноватым, с Юлей порвать, но хотелось ему, как без тени смущения озвучивала это Юля, начать новую жизнь.
    Юля выбрасывала платья жены: они же больше не нужны, – говорила она спокойно, – оставляя их в шкафу, ты тянешь за собой прошлое, а оно должно быть только в памяти, не в доме. Юля ничего не знала о таких вещах, когда времена перепутываются и друг в друга проникают. Она же не тащила свою Тьмутаракань в Москву, а Москву в Люксембург, где она вообще-то не собиралась поселяться. Кончится контракт, и домой, там работа, но они будут ездить друг к другу в гости. Юля полюбила старика Седюка (не такой уж старик, всего на пятнадцать лет старше), как ребенка: такой он был растерянный и так нуждался в ее опеке. Секс ей тоже понравился, хотя если смолоду не привыкнешь, потом на это не подсаживаешься. Как впервые отведать устриц на старости лет. Без них можно жить, но, попав во французский ресторан, стоит их заказать. Юля не сделала роковой ошибки: не стала учить французский. Если б она на нем заговорила, обойтись без устриц она бы уже не могла. Но нечто роковое все же произошло.
    Юля переехала к Седюку, он сдался на ее милость, был влюблен, хоть и нервозен, и даже согласился с Юлиными доводами, что им надо пожениться для того, чтобы мочь ездить друг к другу, иначе бюрократия разлучит их навсегда. Все развивалось быстро, и в мыслях о будущем Юля решила навести мосты с русским центром: было бы неплохо сыграть там свадьбу. Как бы на ее, а не его территории. Его территория ее бы однозначно не поддержала. Витрина с гжелью скрылась в лесах, шел ремонт. Только Юля остановилась в поисках входной двери, как сверху ей на ногу, на ее держащуюся на честном слове ногу, свалился кирпич. И чей-то голос сказал: «Сволочь». Нет, ей не показалось, кто-то это сказал, наверняка не ей, но прозвучало это одновременно с ударом. Юля упала, было больно так, что потеряла сознание. У нее же все резаное-перерезаное.
    Она очнулась в больнице, ее спрашивали, кому позвонить в случае чего. Юля хотела пойти позвонить сама, но не смогла встать, даже пошевелиться не смогла. Прошли сутки, но больница так и не дозвонилась до Седюка, а может, даже и не звонила. И вот тогда, впервые, Юле стало себя жалко. Будто она скатилась с горы, на которую с таким трудом поднималась. Она не знала, что делать дальше. С такой ограниченностью человеческих возможностей Юля еще не сталкивалась. На следующий день ее посетил юный коллега из лаборатории, сказал, что шеф, г-н Седюк, не в форме, смерть жены подкосила его, и он вот попросил навестить Юлю. Апельсиновый сок, бельгийский шоколад.
    Их отношения держались в секрете. И сейчас Юля терзалась сомнениями: а не рассказать ли юному коллеге все? Седюк от нее отказался, это было ясно как день. Или боится засветиться в ее обществе? Чтобы встать, ей нужны были костыли. Вошла медсестра и сказала, что Юлю больше не могут держать по страховке, дальше надо платить. Дешевле умереть. Юный коллега готов помочь ей сесть в такси. Никому на свете Юля не нужна, никому ее не жаль, впереди, на месте четко обозначенной цели, пусть мишени, виднелось чужое небо с чужим солнцем, чужие улицы с чужими людьми – Юля рыдала в голос, выла, орала, очень испугала юного коллегу. Он сходил за медсестрой, попросил сделать укол успокоительного, но сестра сказала, что врач не давал таких распоряжений, а увидеть его до следующего утра невозможно. Юля поняла, что теперь ей все говорят «нет». Кроме Седюка, идти было некуда, от квартирки, которую она снимала, она только что отказалась. «Я живу у Седюка», – шепотом всхлипнула Юля и попросила юного коллегу отвезти ее туда. Ей дали напрокат костыли.
    У Седюка, оказывается, был сердечный приступ. Может быть, приступ сомнений, горя, страха, но назывался он сердечным. Из Америки приехала его взрослая дочь, она живет в гостинице, но приходила и спрашивала, куда делись мамины вещи. И она, конечно, не должна ничего знать о Юле. «Русский след», – считала Юля ужасное подозрение из мозга взрослой дочери, когда наткнулась взглядом на две своих русских книжки в журнальном столике. Юлины глаза не просыхали. Зря она напридумывала себе, что Седюк не будет любить калеку. Это была его судьба. Он, наверное, вовремя не расслышал зов долга, тогда ему спустили иероглиф более наглядный – инвалид первый, а второй, по идее, должен был вообще быть написан огненными буквами, для рассеянных и непонятливых.
    То, что Юля сникла, перестала бурлить и настаивать на прощании с прошлым, умиротворило Седюка. А когда она вдруг свернулась комочком на ковре и замяукала, его это растрогало. Он навис над ней, опершись на вытянутые конечности, чтоб не повредить ее хрупких хрящиков, и прорычал: «Через неделю мы женимся». Юля соблюдала тайну брака и через три дня после свадьбы вернулась на родину.
    У молодоженов были теперь две трудоемкие задачи: его – продать свою квартиру и купить новую, без следов прошлого, ее – продать тараканью нору на выселках, подыскать большое и приличное в центре к моменту, когда он привезет деньги. Тут она с тех пор и живет, в Смоленском переулке, с видеодомофоном. Удобно, ничего не надо говорить и кричать до хрипоты в дырочки динамика: «Это я, ну я, да я же».
    – Знаешь, что со мной произошло? – с порога я стала рассказывать про снежную глыбу. – После этого всю дорогу вспоминала, как на тебя кирпич упал.
    – Я тебя и позвала, потому что ни о чем другом думать не могу. Снимай свою шубу повышенной полосатости, на́ тебе тапочки, раз пронесло, значит, ты ничего плохого за отчетный период не делала, но была близка…
    – Я? Плохое? Я всегда делаю только хорошее. – Только тут я заметила, что Юля какая-то очень серьезная и встревоженная. Зря я не принесла чилийского вина, сейчас будем пить дрянь: Юля экономит на всем, кроме украшений для головы – компьютерные программы, электронные книги, приставки, примочки. Раньше это были книги, ножи для вскрытия конвертов, пресс-папье, красивые ежедневники и телефонные книги, которые она любила всем дарить. Ее эта книжка пролежала у меня два года. Теперь я обязана ее обиходить, потому что следую принципу: «Если два года не пользовался вещью, выброси ее». – Откуда у тебя бордо? Для меня? Я потрясена, открывай скорей.
    – Мне приснился сон, – еще ни разу Юля не рассказывала про сны. – Не просто сон, он не проходит. Мне приснилась она. – Юля произнесла это так, что я сразу поняла, о ком речь.
    О жене Седюка мы говорили не раз: это я убеждала Юлю в том, что тот кирпич – ее высказывание, потому что другого языка у нее не осталось, а Юля возражала: «Так ты договоришься до того, что мне мстили с рождения, наслав болезнь». – «Ничего не знаю про твое рождение, ты – теоретик, а я лингвонавт, практик, я путешествую и знаю только то, что вижу, – возражала я. – Кирпич был первым высказыванием, хирурги тебя восстановили, но повело позвоночник, потом язва, астма, мигрени, да ты с тех пор не вылезаешь из болезней! Падаешь, стукаешься, отравляешься и черт знает что еще». Юля возражала, что логичней предположить, что, приобретя квартиру, мечту жизни, и милейшего Седюка, она в чем-то должна была потерять. Потеряла здоровье. Так вот мы с ней беседовали раньше, но сейчас что-то переменилось.
    – Во сне она мне сказала: «Верни все как было». С тех пор эта фраза звучит у меня в голове. Что вернуть как было? Если я не пойму этого сегодня, я сойду с ума. Вернуться в тьмутаракань? Я не видела родителей лет десять. Своими ногами туда не доберусь, а у них нет денег на Москву. Даже не представляю, как они выглядят, а телефон, «как дела – нормально – а у тебя – тоже» – это просто звуки в трубке. Куда я там вернусь? Завтра в Люксембург, Седюку надоело жить врозь. Он ушел на пенсию, но сюда переселяться не хочет. А мне там скучно, сидеть и переводить его книги целыми днями.
    – И здесь переводишь. Уже вторую. Первая-то скоро выйдет?
    – Не спрашивай. Издатель сказал, что книги читают в основном в юности, когда жизнь впереди. Тогда интересно, как оно в жизни бывает и чем кончается. Потом жизнь в разгаре, и читают на пляже и в поездах, заполняя паузы. Как жизненный массив миновали, так просто телевизор смотрят и перечитывают классику – юность вспоминают. А у Седюка, видишь ли, нет целевой аудитории.
    – Так наука же для специалистов. Или для меня тоже пойдет? Нет, послушай, издатель твой сказал чушь: что молодежь читает, потому что жизнь впереди. Значит, если новая поросль отвернулась от книг, ей и жизни не причитается?
    – Седюк и об этом пишет. Последняя книга называется «Театр речи», о том, что личная, авторская речь из обихода исчезла, а осталась одна актерская. Набор текстов и набор интонаций. Любой из них можно искусственно спровоцировать. Это по материалам лабораторных тестов. Там людей оставляли наедине с видеокассетами. На одной, скажем, угрозы боевиков со зверскими рожами, и испытуемые брызгали слюной от ненависти, произнося общеизвестный текст. На другой – те же боевики, голодные, гонимые, рассказывающие о своем бесправии. Испытуемые требовали немедленно их защитить. Показывали политиков в окружении трех чад, с кошечкой на руках, круглосуточно охраняющих мир, потом их же – скрытой камерой, понятно, что там было. И монологи испытуемых понятны. В результате, эти лабораторные кролики начинали ощущать и собственную жизнь как фальшивку. Их осеняло, что все ложь, от исторической науки до «отче наш», и они замолкали. Не хотели больше произносить ни слова. А подростки скучали на самых бьющих по нервам роликах, для них это все – декорация. И словам они не придают значения.
    – Каков вывод Седюка?
    – Исчезновение креативной речи. Той, что «вначале было слово». Говорили: «самолет» и делали самолет. А теперь – как если бы шла война. Слова выражают только принадлежность к той или иной армии, как нашивки на погонах.
    – И в какой армии ты оказалась?
    – Седюк прозвал меня оловянным солдатиком. А я его – ежиком в тумане. Теперь я сама в тумане. Стой-ка, а не означает ли «вернуть», что я должна стать ею? Я уже почти она, перевожу его книги, болею, скоро с постели не встану. Из своей жизни я вышла, как из компьютерной игры, раз выключишь – ее и нет. Только у меня все было построено как раз на креативном слове: сказала «самолет», есть самолет. Может, мне последовать за ней?
    – Куда?
    – Не знаю куда, самоотмениться, escape.
    – Ну уж нет, – возмутилась я. – Я записала тебя в книжку, и я категорически против траурных рамок, вычеркиваний, ими у меня нынешняя полна и все пополняется и будет пополняться, пока я ее не сменю. Это же притяжение: деньги к деньгам, живые люди к живому алфавиту, а я не готова признать язык – мертвым и алфавит – филькиной грамотой. Не готова – значит, так не будет. И ты не поедешь ни в какой Люксембург, а здесь никто не узнает из книг Седюка, что человечество умножилось на ноль, потому что издатель прав. Останься, слышишь!
    Напрасен был мой пламенный монолог. Я не имела над Юлей власти, потому что она не причинила мне ни малейшего зла. А мадам Седюк власть над ней имела. Нет, формально Юля не сделала ничего плохого, но она, несмотря на свою говорящую фамилию, была неправа. Как неправильно настроенный инструмент, которому легко навязать чужую партию. Она обращалась с другими как с персонажами ее, Юлиной, компьютерной игры. По правилам грамматики классического мира это ошибка. Стилистическая. Юлины контрагенты – не мульты, они живут в одном с ней алфавите. Это так отчетливо видно в телефонной книжке. Но Юля такой книжки никогда не заводила: телефоны тех, кто ей был нужен, она помнила наизусть, остальные звонили сами.
    Я, как лингвонавт, сенбернар, спасающий не в горах, а в потоках речи, могла бы спасти Юлю, но что значит спасти? Чтоб она сменила фамилию и не принесла себя в жертву жрецу-брахману? Тогда дар так и спал бы в упаковке и не смог бы себя дарить. Юлино будущее уже определено: мадам Седюк простит ее, потому что Юля доиграет игру, с которой та не справилась. Немудрено, что не справилась: это с алхимиком или фальшивомонетчиком легко, бумага превращается в деньги, свинец в золото, булыжник в философский камень, а когда наоборот… Но на пенсии Седюку придется стать жрецом, для того ему и вручили дакшину. Он сам этого хотел.
    Откуда я знаю будущее? Таковы правила грамматики. Немой будет и дальше придумывать людей, пополняя свой список. Потом он заговорит и научит говорить их. Но это будет уже другой алфавит. А я сижу и разбираюсь с имеющимся. Нельзя же оставить Юлю в одиночестве, как она провела все это время, в красивой книжке со старинной гравюрой. Я вписала ее в огромную компанию, кириллицей, латиницей, двенадцатым кеглем, капиллярным staedtler liquid point 5, чтобы человечки не казались засушенными, как если писать шариковой ручкой.
    Совсем забыла про записку, которую протянул мне немой, когда я вернулась домой. Видимо, нанялся ночным сторожем. В лифте я следила за этажами: этаж, где бегают белки, потом где летают галки, еще выше – этаж горных козлов, а над ними как раз и я. «Д – это Дакшина», – так вот что он пытался мне сказать. А я теперь не знаю, в какую букву его вписать.
    Кузнецовский фарфор
    Мы знакомы почти всю жизнь, встретились на зимних каникулах, когда я заканчивала школу, а он уже отучился в институте. Он не был героем моего романа, потому мы стали просто дружить. Меня восхищал его дом, будто из прошлого (тогда XIX) века. Антикварная мебель, стены в бело-зеленую полоску со старинными гравюрами и портретами предков, плотные гардины, сохранившиеся, видимо, все с того же XIX века. Потому что в XX был только совок, только уродство и безобразие, тошнотворные панели из ДСП, отваливающиеся из-за кривизны кафельные плитки в ванных, текущие краны. Ничего такого не вспомнить, что не было бы хамским и безвкусным. А у моего приятеля – оазис. Входишь в его квартиру – и за совком закрывается тяжелая дверь, и он больше не режет глаз.
    Приятель мой – Николай Сидорович Кузнецов – всегда представлялся полностью и произносил имя-отчество-фамилию с такой интонацией, будто все сразу должны были понять, кто он (КТО ОН), и преисполниться почтения. Нет, он не страдал манией собственного величия, его манией было величие предков. О них он рассказывал всем и всегда, а своим гостям обязательно показывал фамильные реликвии и, прежде всего, коллекцию гарднеровского фарфора, объясняя, что у него она – самая большая из сохранившихся. Гости хлопали глазами, не зная, что это за фарфор и кто такой Гарднер, я тоже впервые услышала о русском фарфоре от Николы – он не допускал, чтоб его звали Колей или Коляном по-народному, а только Николой – как Никола Угодник. Надо ль говорить, что про Николу Угодника тогда тоже слышали не все. И вот эта старинная квартира с ее дореволюционным содержимым, которую Никола поддерживал в идеальном состоянии, его манеры потомственного аристократа, которые непонятно откуда взялись в нем, поскольку аристократом он не был, а и те, кто были, из оставшихся в совке – вовсе не вели себя так вызывающе, стараясь быть скромными и незаметными, а в многочисленных анкетах, которые каждому приходилось заполнять, писали: «из семьи служащих».
    Никола, дай ему волю, писал бы «из семьи Кузнецовых». Он был шумен, громогласен, неуемен, теперь таких избегают звать на вечеринки, потому что остальным пришлось бы весь вечер молчать и слушать пафосные речи и тосты Николы. Тогда в общем шуме Никола не выделялся, впрочем, я забываю, что в молодости он был другим, вежливым и галантным. Но патетичен был всегда. Большим умом Бог его не наградил, но у Николы были все данные для того, чтобы стать благополучным человеком. В его понимании это означало блюсти семейные традиции, которые он передавал бы детям и внукам, соответствующую этим традициям жену и, конечно, достойную работу. Не имея особых дарований, достойной работой он считал компромисс между высоким заработком и почетным поприщем. Таким компромиссом ему виделась профессия доктора. Он никогда не называл себя врачом – только доктором.
    Я рано выскочила замуж, через несколько лет развелась, и Никола меня порицал за легкомысленное поведение. Он был педант и придерживался патриархальных взглядов. Сам не женился, подходящая половина никак не попадалась. И вот однажды, когда я уже была замужем во второй раз, Никола сообщил мне, что женится, счастлив, что жена его – не помню уж какого происхождения, но тоже не безымянного, а после свадьбы мы с Николой лишь изредка говорили по телефону. Жена его оказалась настоящей фурией, по крайней мере в его интерпретации. Они ругались ежедневно, с ней и с каждым из ее родителей, но все же вскоре родился Миня. И когда жена продолжила быть фурией после рождения сына, Никола этого терпеть не стал, и они развелись. Ребенку, кажется, года не было. Никола подошел к разводу основательно, требовал, чтобы Миня принадлежал им поровну, как прописано в законе. А бывшая жена и ее родители не хотели видеть Николу больше никогда. Он настаивал, он приходил с милиционером и судебным исполнителем, он хотел воспитывать своего наследника.
    Однажды доступ к сыну был ему перекрыт кардинальным образом: его куда-то увезли. Никола поднял на ноги всех, Миню разыскал и тайно выкрал, после чего забаррикадировал дверь и диктовал по телефону условия, на которых готов вернуть чадо матери.
    Никола был в отчаянии. Он – потомок Кузнецова, а Кузнецов – одно из лиц России, которую мы потеряли, – главный фарфорозаводчик. Теперешние совковые чашки и тарелки производят в Дулево, Конаково, Вербилках, а это все были кузнецовские заводы. Дед Николы уже фарфорозаводчиком не был, поскольку в 1917 году все заводы товарищества Кузнецова национализировали, он был одним из многочисленных детей многочисленных же фарфористов Кузнецовых, но далеко от фарфора не ушел, работал научным сотрудником в музее прикладного искусства. А главное, сумел охранить от революции кое-какие ценности и коллекцию темно-красного с росписью фарфора Франца Гарднера. Кузнецов М.С. (в честь которого и назван был Миня) купил прославленный завод переехавшего в Россию англичанина, и почему-то этот красный фарфор докузнецовской поры считался самым-самым. По крайней мере так рассказывал Никола. Отца же Николы назвали Сидором в честь Кузнецова-второго, сына основателя завода Сидора Терентьевича. Завод был основан в 1832 году в пустоши Дулево, и на тот момент, когда Никола пытался отвоевать отпрыска, чтобы передать ему впоследствии самое дорогое, это были тайные, почти секретные сведения. Официальные сведения звучали иначе: есть, мол, советский Дулевский завод, принадлежащий народу, а до революции народное достояние было в руках некого буржуя Кузнецова.
    Вопрос с Миней Никола в конце концов уладил, хотя с женой они остались злейшими врагами на всю жизнь. А я к тому времени собралась разводиться во второй раз, в связи с чем заявилась как-то к Николе с любовником, ставшим моим следующим мужем. Никола нас не выгнал, но предупредил, чтоб это было в последний раз, поскольку он не может принимать меня с любовником, доколе у меня есть муж. Никола тогда был озабочен ремонтом квартиры и реставрацией мебели и как-то исхитрился оставить все в том же виде, включая полосатые стены. Зарабатывал он неплохо, даже прикупил еще пару вещиц Гарднера, которые выискивал по всей России, но сама работа у него не клеилась. Он был наркологом, но алкоголики и наркоманы раздражали его до такой степени, что лечить их он не мог, а только клеймил позором. Потому из практикующих его перевели на административную работу. Там-то, видимо, и водились деньги, не двести рублей зарплаты, а какие-то приличные деньги.
    Через некоторое время Никола женился. Совсем не так, как мечтал в юности. Его новая жена Нина была простой девицей, домохозяйкой, обитавшей неподалеку от его дачи.
    Она не была и красавицей, но он к ней прикипел, и жизнь забурлила: вместе ездили на курорты, летом и зимой, ему удавалось покупать туристические путевки за границу, где он все подробно фотографировал, а потом созывал гостей смотреть на экране через проектор цветные слайды красивой жизни. Никола, можно сказать, возмужал, остепенился (и в том смысле, что получил кандидатскую степень), но ему не давал покоя Миня. Все с ним было не ладно: учился плохо, ничем не интересовался, книжек не читал, над папиными рассказами о семейном фарфоре смеялся, а тут случилось и вовсе страшное – наркотики. Уж эту область Никола знал как свои пять пальцев: сгреб юнца в охапку и потащил к специалистам. Это был единственный момент, когда между Николой и бывшей женой возник некий союз, в борьбе за общее дело. Но Никола вносил в лечение и собственную лепту: как-то привел Миню домой и озвучил ему все те нотации, которые накопились у него в душе. Довольный своим воспитательным вкладом, Никола оставил сына ночевать, чтоб поехать вместе с ним и с Ниной куда-нибудь на уик-энд, но когда проснулся, сына и след простыл. Никола открыл секретер, где хранились фамильные драгоценности, и обнаружил, что их там нет. Что в доме не осталось ничего, кроме темно-красного фарфора и семейных портретов.
    В принципе, именно об этом и мечтал Никола с юности: передать наследство по наследству. Но как раз незадолго до того, как сын украл из отцовского дома золото и бриллианты, Никола написал завещание, в котором все оставлял Нине. Почему? Нина любила его, и это был жест. Учитывая, что Нина бездетна, для Мини это ничего не меняло. Но и в его сторону это был жест, правда, умолченный: ты, мол, еще заслужи свое наследство, гаденыш. Очень уж он выводил отца из себя, хотя у Николы было утешительное объяснение дурным наклонностям Михаила Николаевича: «Это все мать».
    Завещание осталось валяться в пустом секретере как роспись сына в содеянном, он его со всей очевидностью прочел. Разъяренный Никола напрасно пытался вырвать признание у сына и найти сочувствие у его матери. Это был их последний разговор. Посокрушавшись, Никола немного утих, но не смирился. С ним произошло нечто, что можно назвать утратой смысла жизни. Он смотрел на красовавшийся за стеклом гарднеровский фарфор и больше не испытывал к нему никаких чувств. Ну чашки-чайники-фигурки, чем они в сущности отличаются от дулевских и от всех тех многочисленных фарфоровых изделий, английских и французских, китайских и японских, известных марок и безымянных, которые продаются теперь в каждом супермаркете? Он бы даже легко продал своего Гарднера, но было неудобно перед Ниной. Он столько лет компостировал ей мозги культом своих предков, что она не поняла бы такого шага.
    Николу даже стала точить мысль о том, что он не знает, кем был его прадед. Кем-то из Кузнецовых, но он, может, и не имел отношения к фарфору, а был каким-нибудь заблудшим братом, вдруг даже двоюродным? Дед о нем не рассказывал, документальных свидетельств тоже не осталось, в советскую эпоху все всё уничтожали: фотографии, письма, архивы – это был компромат. И портреты предков на стенах – может, это и не предки вовсе? Может, просто – картинки? Вся суть жизни Николы стала осыпаться, как позолота. Ему надоело смотреть на полосатые стены. Ему осточертел XIX век. И Николай Сидорович стал превращаться, почти как Грегор Замза. Из «аристократа» – может, насмотрелся спектаклей Малого театра и подражал всем этим костюмным персонажам? – в хамоватого самодура. Из ценителя поэзии Серебряного века – в читателя рекламных объявлений.
    Его добил пожар – сгорела дача. У него не было сомнений в том, что ее поджег сын, ставший главным врагом его жизни и называемый теперь не иначе как Он. Теперь он думал о том, как обеспечить личную безопасность, потому что был уверен, что Он мечтает его убить. Никола завел двух кавказских овчарок, поставил квартиру на сигнализацию и занялся воссозданием дачи из пепла, то есть постройкой на ее месте нового дома. У Николы не осталось других чувств, кроме ненависти. Ненависть была адресована одному человеку, сыну, но ввиду его (Его) недосягаемости, она выливалась на козлов-строителей, мудаков-подчиненных, на предков Кузнецовых, всю жизнь морочивших ему голову своим фарфором, и на Франца Гарднера тоже. Единственное, что ему теперь нужно было в жизни, – власть. Не в смысле пойти в депутаты, он никогда даже комсомольским деятелем не был, а в смысле чтоб окружающие чувствовали, как он грозен и бессердечен, и трепетали бы. Знали бы, что он может стереть их в порошок и спустить в канализацию.
    Для Нины наступили черные деньки. Это раньше у них дома собирались всякие почтенные люди, профессора и писатели, и потомки столь же почтенных, как Кузнецов, летчиков и академиков. А Нина готовила салат оливье, свеклу с чесноком, селедку с картошкой, пекла пироги, мыла посуду и слушала умные разговоры. По крайней мере разговоры почтенных людей не могли не быть умными. Теперь же ее поставили прорабом на строительстве дома и ругали за недоделки и поблажки рабочим. Сам же Никола пошел по бабам, вернее, по студенткам, над которыми у него была административная власть. Однажды он и ко мне забрел со студенткой. Когда-то Никола был стройным голубоглазым блондином. Теперь глаза его стали бесцветными и водянистыми, сам он обрюзг, и столько сальных шуточек, сколько я услышала от него за один вечер, я не слышала с советских времен – для большинства советских мужчин это было проявлением свободолюбия. Никола так никогда не разговаривал. Он превратился в совка тогда, когда советская власть кончилась, хотя и ненадолго, – может, он подхватил ее второе, рыночное дыхание. Студентка дерзила Николе, несмотря на то что они были в гостях в незнакомом ей доме. Она вела себя как заложница и впрямую говорила, что вынуждена спать с этим отвратительным лысым стариком за то, чтоб учиться. А он прикрикивал на нее, мол, знай свое место, а то живо вылетишь. Если б я напомнила Николе о том, как некогда он возмущался моим визитом к нему с возлюбленным, он бы и не понял сейчас, не вспомнил. Нет, он не собирался расставаться с Ниной, но теперь ей была отведена узкая сфера: она должна была восстановить утраченный дом. Он распродал картины и портреты то ли предков, то ли хрен знает кого, искал путей к Кристи или Сотбису, чтобы выставить Гарднера на аукцион, адвоката и прокурора, чтобы сына наверняка засадить в тюрьму, и вообще, он теперь весь в поисках путей, которые всю предыдущую жизнь казались ему абсолютным злом. Но тогда он верил в добро и зло, а сейчас верит в другое: или ты их, или они тебя. Естественно хотеть, чтобы ты их.
    Июнь 2004
    P. S. Здесь стоит точка, поставлена она была в июне, писать о Николе я не собиралась и не хотела, но в том самом июне это возникло как наваждение, и преследовало оно меня ежедневно: напиши, напиши. Я пыталась заняться чем-то другим, но тщетно и, промаявшись так некоторое время, сдалась. Поставив точку, задумалась: если б он прочел, ему стало бы неприятно. А он всегда очень хорошо ко мне относился. Я по-прежнему не понимала смысла. Текст как зеркало, которое помогло бы ему вырваться из того безысходного кошмара, в котором он жил и которым стал сам? Тексты «в помощь» мне уже приходилось писать. Причем совершенно неважно, прочтет ли «тот, о ком» или нет: текст – это совершённый акт, и если он просится быть написанным, значит, так нужно. Но я все же не знала, что с ним делать, публиковать, не публиковать, в результате отдала в русскоязычный журнал, выходящий за границей, он мало кому попадается на глаза.
    Прошло ровно полгода. Мне прислали номер журнала. Буквально сразу же позвонила жена Николы. Сказать, что он умер, и позвать на похороны. Это был шок. Оказалось, что в тот момент, когда в меня стала стучаться эта история, Никола внезапно заболел. Тяжело, неизлечимо. Все полгода не выходил из больницы, претерпевал страшные муки. Сына на похоронах, естественно, не было.
    Фигня
    Когда-то, в период Бытия, на размер меньшего, чем человеческий объем, который в него втискивали, появилось словцо, звучавшее как аутичный вызов этой стесненности: «Нормально», – отвечало поколение пофигистов на экзистенциальные вопросы, и его переспрашивали с укоризной: «Нормально-хорошо или нормально-плохо, да и что за слово-паразит?» Тогда достойное существование должно было проистекать в жанре абсурда с элементами безумия и высокой трагедии. Нормальной, то есть укрывшейся от вулканов, наводнений и иных бедствий, жизни пофигисты не вкусили, да и вначале было просто слово: о нормальности не мечтают, хотя это именно то течение жизни, которое позволяет не обращать на само течение никакого внимания. Норма – равновесие задействованных сил, когда мир, отражаясь в зеркале по имени «я», стоит себе крепко, жужжит непрерывно, как радио, чего не замечаешь, пока не происходит обрыв.
    От тишины в эфире заложило уши – в нормальной жизни об ушах и не помнишь, исчезли с горизонта похожие на кексы строения, пропитанные уютом, с изюминами диванов и цукатами столов, а те, кого я звала предстать перед мысленным взором (в нормальной жизни это выражение тоже кажется нормальным), не представали, будто они призраки, абстрактные понятия, витающие в другом полушарии, в том, где им нет шанса воплотиться: запа́хнуть, задышать, замерзнуть.
    Замерзнуть – потому что сейчас минус двадцать, и выйти погулять – это бежать стометровку до ближайшего кафе в тяжелой шубе и оренбургском платке. Я бегу, укутанная, как наполеоновский солдат, разгромленный на этом самом месте (самость места воссоздает панорама Бородинской битвы и Багратион на коне) – ныне кафе «Шоколадница», – ровно сто девяносто лет назад. Время бежит еще быстрее, хотя никакие холода его не подгоняют: вчера – в Париже, с развевающимся штандартом, а уже и ссылка, куда отправляют не обязательно штыки и автоматы – это я про Наполеона и про себя. В честь поражения и победы я вливаю в себя в теплом кафе эспрессо+амаретто. Заморозка Наполеона (этой зимой в Москве замерзли насмерть 300 человек) совпадает с загадочной датой русского Рождества: летосчисление уже пошло, а Младенец Иисус еще не родился.
    Нет, никакие события не сотрясли привычного уклада, однако зеркало отражало пропасть, на дне которой различимы лишь картонные коробки, в которые пошвыряли все столь нужные атрибуты нормальной жизни, от а (антидепрессанты, например, в виде кастрюль и игрушек) до я. Из последних на «я» только моя собственная явственность и осталась, в черных кожаных джинсах и мягком шотландском свитере, под которыми притаилось все то, что я пытаюсь составить в опись при помощи букв.
    Шок, причем фантомный шок, произошел во мне оттого лишь, что, роясь в набитых всякой бумажной фигней ящиках стола и шкафа, я наткнулась на Фигню. От просто фигни, так сказать, фигуры речи, она отличается тем, что Фигня – ее имя. В 1984 году мне ее подарила одна злыдня, жена моего лучшего друга. Дело было в этот же юбилейный вечер 7 января, тогда русского Рождества еще не было, просто я пришла в гости к Другу, а Злыдня безо всякого повода подарила мне французскую телефонную книжку малинового цвета с золотым обрезом и золотым же логотипом в углу – Exe. Подарок, впрочем, был вручен не просто так, а с торжественной речью. Злыдня в очередной раз расчувствовалась: у нее была мания, что муж от нее уйдет, и так она его этим ежедневно доставала, что он в конце концов сбежал. Но вовсе не ко мне – а всякий мой визит к ним начинался с ее всхлипываний, что мы с Другом состоим в преступной связи, – а к ее лучшей подруге, которая была вне всяких подозрений.
    Мы просто дружили – это значило для меня гораздо больше, чем все бесчисленные увлечения, которыми я страдала тогда, как частыми простудами, которые как внезапно начинались, так же и проходили. Хотелось, чтоб они длились, принося новые открытия, но – увы – открытия приносили книги, фильмы, друзья, а тут происходило что-то вроде дозы наркотика, временно переформулирующего химический состав организма. На этом изменчивом фоне всегда присутствовал муж, тот или иной, который олицетворял Бытие, что придавало основательность моей женской ипостаси. Скоропостижность надоедания любовников компрометировала эту ипостась в моих глазах, я даже и одевалась всегда в джинсы и свитер, если не считать школьного старушечьего коричневого платья, чтоб свой ж. п., как это именуется в официальных документах, скрыть от посторонних глаз.
    Я не гордилась им, хотя вообще ничем не гордилась, несмотря на то, что чувствовала себя в жизни уверенно. Но одна потребность не была удовлетворена никогда: любовь, зловещая формула которой переписалась в мою голову из мировой культуры, воплощения не получала и заменялась набором – восхищение Божественным + тонус сексуальных перемен (что впоследствии сменилось частыми путешествиями) + оседлость Бытия + интеллектуальное питание Дружбы. Злыдня таких сложносочиненных конструкций понять не могла и тупо верила в то, что нас с Другом может связывать лишь заговор против нее и что наши прогулки, где мы взахлеб обменивались впечатлениями об устройстве Мироздания, не могли быть не чем иным, как дорогой в загс.
    И вот Злыдня плакала, а потом, допросив обоих с пристрастием, прозревала, что вовсе я не разлучница, а ровно наоборот: только благодаря дружбе со мной ее драгоценный супруг еще ее не покинул, потому что я – вроде отвлекающего маневра: пока он беседует со мной о Мироздании, ему некогда ее бросать. А он был такой сидень, такой книжный червь, что если б она нудила, пилила и рыдала хотя бы не каждый день, он никогда бы не собрался уйти, так бы и спал с ее подругой, с которой иногда ко мне заглядывал, а не любил ни ту ни другую. Но другая была тихой и веселой, а Злыдня на почве своего психоза необратимо глупела. Бывает, люди стареют или толстеют, спиваются, скукоживаются, но чтоб они из нормальных сапиенсов превращались в патологических идиотов – редкость. И именно это сподвигло Друга уйти. Но в тот день до этого было еще далеко: Злыдня, которую я помню черноглазой милашкой, ибо судьба познакомила нас в детстве, вручила мне телефонную книжку с такими словами: «Хочу подарить тебе эту Фигню».
    Если учесть, какой год стоял на дворе и что никаких золотых обрезов и малиновой кожи советскоподданный в глаза не видывал, и предмет этот французский был эксклюзивом и драгоценностью, то именование его фигней означало лишь, что это имя собственное. К нему прилагался комментарий: «Ты никого не любишь», – сказала Злыдня. Я, конечно, бурно возражала, потому что к тому времени так не думала, хотя это и было правдой, а думала, напротив, что люблю всех, многих, много люблю, и простятся грехи ее многие, ибо она возлюбила много, и автора этих слов я тоже очень любила, и даже всерьез искала какого-нибудь Его воплощения в лице м. п., мне не хватало Его въяве, чтоб в людях, отсчитывающих свою историю от Его рождения, душа искрилась смарагдами, но души были будто резиновые – вязкие, дубеющие, непрозрачные. У западных людей, с которыми я познакомилась позже, души имели как минимум приятный запах: все же их цивилизация есть не что иное, как строение, исполненное по христианским чертежам.
    И Злыдня добавила: «Есть такой фильм, “Голубой ангел”, Марлен Дитрих играет как раз такую, как ты: мужчинами швыряется, в грош не ставит, но однажды ее проняло. Он из нее веревки вил, она чуть с ума не сошла. Так и с тобой будет». Мысль о том, чтоб кто-нибудь вил из меня веревки, да еще угрожая моему разуму – им я, пожалуй, все-таки гордилась, – меня рассмешила. Но предложение заполнить телефонную книжку именами моих многочисленных «жертв», как выразилась Злыдня, «на все буквы алфавита», казалось не менее смехотворным: в такую невиданной красоты книжку (живя в зоне тотального уродства, я страшно дорожила крупицами материальной красоты) можно было вписать лишь имена достойных людей, как в Книгу Судеб, серию ЖЗЛ.
    О достоинствах людей я думала всю обратную дорогу. Ехать поздно вечером в холодном троллейбусе по темной Москве хоть и являлось очередным проявлением тотального уродства, но было безопасно. Да и не было таких мерзких, в прямом смысле слова, морозов, как в этом долбанутом году, когда История, видавшая виды, конечно, но все же державшаяся со времен Потопа в рамках приличий, тут просто подвинулась рассудком со своими, не к месту и не ко времени, наводнениями, пожарами и обледенениями. Где это видано – летом снежные заносы на юге Испании, а в Москве африканская жара без единого дождичка, так что дым проник даже в самые укромные органы местного населения! Население – это как озеленение, его надо поливать. А на юге так перелило, что утопило нас, людей, как кроликов. Жаль, что для Истории, в моменты ее психологических срывов, не предусмотрен дурдом с принудительным лечением. Еще ведь и устриц в Аркашоне отравила, два миллиона тонн устриц, вылавливавшихся ежегодно. Тьфу!
    Так вот, с красавицей Фигней в сумочке, задумалась я о списке знакомых, чьи имена и телефоны следовало выгравировать на страницах, помеченных латинским алфавитом. И поняла, что людей таких среди моих знакомых нет. Вернее, люди есть, но с чистым сердцем сказать, что одни достойнее, чем другие, не получалось. Я начала с тогдашнего последнего увлечения, это был единственный тайный роман в моей жизни, в силу именно этой его специфики длившийся долго. Впрочем, одному человеку тайну я разболтала, Представителю Бытия. Просто потому, что у меня не было от него тайн, но именно это мое признание его потрясло, оказалось, что предыдущие он считал художественным вымыслом, а тут ему открылась страшная правда. Понятно, что когда открывается страшная тайна, Бытие рушится. В данном случае разрушился не только мой домашний уклад в связи с отбытием очередного его Представителя, но и государство рухнуло, началась перестройка. Та самая наркотическая доза по перетряске химического состава. Мне страшно нравилось перетрясаться, «страшно» – в смысле и боязно одновременно – и голова у меня раскалывалась, чего прежде не водилось, как будто по ней ежедневно стучали молотом, как по наковальне, но сама тряска, американские горки, выковыривающие тебя из домика и со страшной скоростью несущие на простор безбытийности, – это был кайф, азарт, головокружение, победа над тотальным уродством, потому что христианская красота стала проникать малыми дозами в виде этикеток, пачек, пакетиков и благородных лиц, которых у нас катастрофически не хватало.
    Фигня моя стала заполняться с бешеной скоростью, здешние благородные лица попали в нее почти полным списком, и я не замечала ехидной правоты Злыдни: все это были «жертвы». Впрочем, настоящими жертвами они стали становиться очень скоро, молодые и талантливые, они вдруг один за одним начали умирать: самоубийство, автокатастрофа, лейкемия, овердоза, авиакатастрофа – просто какие-то вести с фронтов.
    Я не замечала не только вульгарной правоты Злыдни (что она могла понимать в Тряске?), но и другого факта, который, не окажись я в перманентном трясении, не ускользнул бы от моего внимания. И тогда, может, все пошло бы по-другому. Но он ускользнул. Если б голова не кружилась, я могла бы задуматься ею, каким образом Фигня, в которую вписывались все новые и новые имена, не переполнялась? И те, кто кружились в хороводе Тряски, непринужденно вписывались в мою жизнь и бесследно выписывались из нее. Память не работала с архивами, умещая в себя массу мегабайт настоящего и еще больше пространства на диске оставляла для будущего. Оно казалось либо ужасным, либо прекрасным, пан или пропал.
    Тряска помогла Другу избавиться от Злыдни, а потом и от веселой подруги, чтоб отправиться в дальнее плавание. Когда Бытия нет, плавание – самое естественное занятие. Доплыв до какого-то далекого острова, он так на нем и осел, потому что очень уж тяготился переменами. Я не заметила, как его имя исчезло из Фигни. А Злыдня, от горя впавшая в совершенное слабоумие, обвинила во всем опять же не подругу и не Тряску, а меня. Дура. Я же разве тогда могла предположить, что ад может настигнуть любого, меня в том числе? Предыдущий опыт говорил мне, что ад – это другие. Мой Тайный, вписанный в Фигню первым, в силу солидности своего нутра не выдерживал обрушившихся ритмов и стал видеться мне все более смазанным, как на картинах экспрессионистов, а затем и вовсе превратился в абстрактную живопись. Впрочем, для окружающих тайнопись наших отношений, вероятно, была явной, ну не станет же уважаемый человек просто так каждый день распивать чаи в клубном кафе с юной особой, путаясь при посторонних между «вы» и «ты», и значит, дошло это и до его жены. По условиям игры узнавание женой этого беспрецедентного в ее семейной жизни явления означало бы кровопролитие. Судя по тому, что кровь полилась по холмам бывшей империи ручьями, она узнала.
    Имя Тайного пока оставалось в Фигне, но побледнело на фоне тех, кто прописывался в ней теперь законно, на родной латинице. С этим контингентом, хлынувшим в наши пенаты, никаких «жертв» быть не могло. Такое у меня выработалось за долгие годы на советской цепи предубеждение: с латиноязычными если что – век воли не видать, в том смысле, что придется иметь дело с конторой глубокого бурения. А бурения ни под каким видом не хотелось, хотелось, наоборот – свободного полета в теплые края. Свободного, подчеркиваю, чтоб ни ножка, ни ручка не были окольцованы. Это был такой особый вид гордости, феминистический возможно, но суть заключалась в другом: я, житель задницы, дикарского племени, зоны тотального уродства, не должна к христианам, выполненным в качественном дизайне, источающим парфюм имени великого человека Диора, пристраиваться. Я не пара им, я бедная родственница, хоть и разговариваю языком Толстого и Достоевского (хотя лично я разговаривала языком Набокова и Бродского), но все это было фигней: государство, членом которого я волей или неволей состояла, говорило на волапюке, расцвеченном плохими, или, как это называлось, ассонансными, рифмами Евтушенко.
    А гордость состояла в том, что я могла только как равный с равным. Со всеми, исключений не было: я не умела обращаться с детьми и животными, потому что они на мое «как с равным» отвечали: дети – ором, собаки – писаньем по всей квартире, а поганые совки – ненавистью. Христиане признавали во мне свою, ибо это и был один из христианских мотивов – как с равным, но мне еще предстояло снять с себя печать тотального уродства – оно было забавным, конечно, как теперь некоторым кажутся забавными дикие горцы и верблюжатники с их каракулевыми шапками, «клетчатыми кухонными полотенцами на головах» (цитирую Мишеля Уэльбека) и жестокими нравами.
    Противоречие, конечно, присутствовало в том, что, обращаясь с другими как с собственным отражением, я помещала сюда гордыню, от которой особо предостерегал основоположник нашей (теперь я уже легко говорю «нашей») цивилизации. В общем, изъяснявшиеся на латинице, сразу попадали у меня в графу «дружба», а в Фигне они уверенно вытеснили кириллицеобразных аборигенов. И я опять не заметила, что аборигены – целая моя жизнь, любовно выстроенная вместе со всеми моими замечательными товарищами, товарищами в прямом, не волапюковском смысле, как город в городе, как башня из слоновой кости (ну пусть не из слоновой, а из какой было – из козлиной, из кости трагоса, козла, по-древнегречески), – сгинули из малиновой книжицы, будто вписаны были туда симпатическими чернилами.
    Один из многочисленных встреченных мною соотечественников – таковыми я воспринимала сиявших, как драгоценные камушки, христиан, иначе – жителей Запада, – сказал, что считает нашу страну Трагедистаном. Это было сказано метко. Можно было перевести и как «азиатская страна (стан) козлов (трагосов)», но такой перевод тогда не мог прийти мне в голову, я слишком серьезно воспринимала великую Россию, которой предстоит возродиться, великую себя в ней, великий и могучий язык, великий трагический народ, выделяющий из себя кучку мерзавцев в качестве власти над собой. Народ, который не может любить в качестве высшего управителя и судии не мерзавца, который лишь мерзавцу согласен отдаться в полное его распоряжение. А я разве не такая же? Я держалась не дрогнув, не признавая никакой власти над собой, мужской в том числе, но едва оказавшись в свободном полете, то есть едва расслабившись, я именно этому сладостному чувству и отдалась: я стала рабыней мерзавца, я боготворила его и готова была отречься от Христа. Даже не заметила, как отреклась. И только тогда я всеми фибрами прочувствовала свою национальную принадлежность. Как же я не подумала раньше, что трагизм русского народа в том, что его Бог (поскольку властители – наместники Бога, Его ипостаси для каждого данного народа) – злой. Он дает богатство нечестивым, он бьет палками и сгнаивает в застенках добрых и честных людей, он отупляет их разум spirit’ом, духом спирта, который насылает для того, чтобы никто не увидел, как божок этот алчен, развратен и завистлив. Это ли Христос? Да никогда, это Его злейший враг, можно было бы сказать, что божка этого зовут Коммунизм, если б не было так раньше, если б не вернулась та же самая конфигурация после Тряски. И все это я испытала на себе, будьте уверены.
    Но пока шла Тряска, что-то вроде затянувшегося на годы карнавала в Рио-де-Жанейро, о котором так мечтал любимый герой нашего народа в ХХ веке Остап Ибрагимович Бендер. Наполеон, мой новый знакомый, с которым с первым я заговорила на латинообразном наречии, помимо замечания о Трагедистане, делал также много замечаний и в мой адрес. Я была самая красивая, самая умная, и все, что еще бывает самого хорошего на свете, представляла собой как раз я. Не могу сказать, чтобы уши у меня от этого вытянулись и развесились, поскольку цену себе я знала, несмотря на то что свободный рынок еще не проник в нашу страну. Мое общение с Наполеоном хоть и было беспрецедентным, все же напоминало кое-что из привычной жизни. Как и Друг, отселившийся на остров, он открывал мне миры, только не схоластического свойства, в чем все мы были неплохо натренированы, читая тоннами книги и размышляя, мы были нацией философов, от гармониста из деревни Гадюкино до столичного франта. Наполеон открыл мне разноцветные спиралевидные макароны по имени паста – не надо думать, что в предметах земных, нами же придуманных и сотворенных, нет высоких истин. Именно Наполеон помог мне на практике осознать разнообразие мира, где есть не только либо береза, либо пальма, один хороший чай со слоном в противоположность азербайджанскому из опилок, один любимый писатель. Мне предстояло освоить выражение «Бог в деталях» и много еще всяких выражений, из которых задействовано во мне было до тех пор примерно три, одинаково родные грузчику и академику.
    День нашего знакомства с Наполеоном на символичной, первой тогда широко отмеченной свадьбе художника поколения (и качества) пепси, нашего, то есть потерянного, поколения, и латинистой девушки был грустным. Ушел из жизни еще один нашего же посева, но разлива отнюдь не пепси. Певец, герой, всеми присутствовавшими любимый, и трудно сказать, какие чувства брали верх: радости по поводу молодых, а в их лице конвергенции, о которой твердил академик Сахаров, а попросту слияния нашей резервации с большой землей, или печали утраты Певца, в которой тоже почему-то слышался символ: теперь будет один «Ласковый май», говорили на той свадьбе, то есть вульгарность, сшибание бабок, а из того нашего чистого и лелеемого умирает, не дожив до тридцати, уже третий его носитель.
    Эти два чувства преследовали тогда всех именно парно, и никак не удавалось отделить свет от тьмы. А тут еще – Наполеон, снова в Москве, как шутили, но только теперь как дорогой гость. А что – имя не редкое у них там. Наполеон приходил ко мне домой ежедневно. Мне тогда не казалось это странным: у меня в доме все тусовались, а главное, тусоваться в те времена народ очень любил. Но сам-то Наполеон, будучи относительно немолодым буржуа, приходил ко мне по единственной причине любви с первого взгляда. Из бедных арестантов мы превратились в ультрамодных дикарей, в носителей истины и света, и непонятно почему, когда через три-четыре-пять лет мы поехали на смотрины христианского благолепия, там, на своей территории, они нас принимали за каких-то нечистых животных, забавных, впрочем, но далеко не равных.
    Наполеону по причинам, изложенным выше, не удалось сделать из меня наложницу. Была и другая причина, статья из моего морального кодекса, гласившая, что с женатым мужчиной возможна одна дружба. Тайный мой возлюбленный был исключением. А здесь исключением было то, что ежедневные чаепития с Наполеоном носили невинный характер. Тем не менее сильно удивился Наполеон, когда я пригласила его на свою свадьбу. Нет, моя была не с латинским рыцарем, а с нашим простым парнем, и даже не очередным Представителем Бытия, а воплощением все той же Тряски и безбытности. Это была карнавальная свадьба, и костюмы на нас были карнавальные, никакое не подвенечное платье с черным костюмом для обывателей. Поженив меня, Наполеон отвалил в свое прекрасное далеко и слал весточки, как делают все христианские люди: они обязательно шлют весточки, исписывая тысячи открыток и всеми другими способами давая понять, что они есть, что связи не рвутся и что мир, тем самым, стоит прочно на своих китах. Так это и есть, но в данном случае моя трактовка была ошибочна: Наполеон просто продолжал ухаживать. Для меня это был новый Друг, инопланетный друг. Вскоре и я полетела на его планету, объездив разные ее уголки и осев, как бы устав кочевать, в известном всем городе П. Нравился мне этот город, я была счастлива только от того, что ходила по его улицам, названия которых знала с детства, как и имена почти всего, чем этот город славился в мире, и вдруг слова претворились в реальность. Это переживание было сродни Творению: вначале было слово, а потом оно стало вещью, телом, предметом.
    В этой обстановке само собой напрашивалось воплощение и другого моего теоретического знания: Любви. Я пошла в гости к художнику Пепси и его супруге, интересно было все же, как проходит эксперимент. Мы не то чтобы особо дружили, но компания была одна. В малиновой книжке я прочла телефон и адрес, а когда вышла из нужной станции метро, на самом севере города П, не поверила своим глазам, будто попала в арабскую глубинку, с лачугами, повсеместной свалкой и арабскими торговцами-одиночками, пытающимися образовать нестройные ряды. Лучшие здания, которые здесь стояли, ничем не отличались от хрущоб, но внутри, как выяснилось, были гораздо хуже. Квартирка, в которую заселились молодожены Пепси, была двухкомнатной, но общая ее площадь не превышала двенадцати метров: три метра спальня – в размер кровати, метров семь – гостиная, в закутке которой стоял холодильник, над ним – электроплитка, рядом – мойка, и в два метра укладывался санузел. Унитаз располагался под раковиной, так что без тренировок изогнуть тело для попадания в нужное место было сложновато, хорошо еще, что хозяева были стройны. Но уже через пару лет им пришлось переехать: Пепси-супруга растолстела до редких в городе П размеров, а еще через пару лет Пепси-супруг вернулся на родину со словами Галича: «И вся жизнь заграничная лажа, даже хуже, извиняюсь, чем наша».
    Так что та многообещающая свадьба в феврале 1988 года, от которой он ждал преуспевания в раю со своей принцессой, а она – ярких красок русского художника, который построит на свои картины – которые, конечно же, будут продаваться, русские художники в период Тряски были в моде, – дворец, превратив ее скромную однообразную жизнь в тот самый праздник, который царил в перестроечной Москве. И еще много чего ждали они друг от друга, но реализм сломал и их возвышенные чувства, и семью, и их самих. Но в 1992 году Пепси еще были полны сил в схватке с Драконом, который зачем-то стал на их пути. И я поняла, что город П управляется не только Христом, но и антихристом, пусть он зовется Драконом, потому что в таком облике он однозначно страшен и ничуть не соблазнителен. Я же на тот момент сделала один вывод: квартира моя должна быть в хорошем районе. Относительно Пепси выводов я не делала, но из Фигни сама собой исчезла запись об их существовании. Исчезновений этих я по-прежнему не замечала.
    Любовь, уже разогретая любимым городом, новыми знакомыми, которыми заполнилась Фигня, казалось, стояла на пороге, но, увы, переступавшие порог складно утрамбовывались в ячейки своеобразной таблицы Менделеева, которая давно выработалась моим организмом и уже изрядно осточертела: этот – водород, тот – кислород, вот магний, а вот и вспышка от него, запаха серы я, правда, не слышала, а напрасно.
    Наполеон приехал работать в город П всего на несколько месяцев позже, чем я там обосновалась, как мне казалось, навеки. Попутный ветер дул мне в спину, горизонты расступались, перспективы зазывали колокольчиками, а всякие трудности, которые надо было преодолевать, были тьфу по сравнению с эйфорией, которую вызывал город П. Прежде, на трезвую голову, я никогда не преодолевала трудностей. Хоть эйфория и делала мои движения ловкими, настойчивыми, эффективными, в какой-то момент я поломалась. Иссякла, удручилась, потеряла ориентацию в пространстве, и именно в тот момент мы встретились с Наполеоном, никогда не терявшим меня из виду, поужинали в Brasserie Zayer и поднялись в мою недавно добытую квартирку на Монпарнасе. «Где муж?» – спросил Наполеон, а Представитель Тряски давно уже спивался на родине, вокруг меня гарцевали новые латинские рыцари. Я сама удивлялась, почему на них не обрушивался водопад Любви, который клокотал близко к поверхности. Возможно, из инстинкта самосохранения: в теоретическом аспекте Любовь была неизбежно связана со смертью (Ромео и Джульетта), со страданиями, раздвоениями, позором (Анна Каренина, Эмма Бовари), а моя любимая lovestory – так просто мороз по коже, Пастернак и Ивинская.
    В самиздате в переходном возрасте я прочла «Доктора Живаго», во многом списанного с натуры. Через все долбаные советские преграды, с тюрьмой и моральной казнью общенационального масштаба, «я Пастернака не читал, но скажу», что-то здесь такое для меня сложилось – его стихи и эта женщина, которая не отреклась и не отступилась, несмотря ни на что. И драма эта породила знаемые мною не просто наизусть, а проникшие в состав крови «и в гроб сойду, и в третий день восстану, и как сплавляют по реке плоты, ко мне на суд, как баржи каравана, столетья поплывут из темноты». «Мы ляжем в час и встанем в третьем» – да что уж тут цитировать, когда город П встретил меня дочерью Ольги Ивинской Ириной, и моя жизнь тем самым скрестилась с этой давно будоражившей сердце историей. Мы с Ирой все обедали и обедали в обожаемых мной китайских ресторанах, а скрещение не приносило плодов-мутантов. Наверное, Ивинская восхищала меня как противоположность: я сама была Снежной Королевой (невроз на почве долгих зим), не способной не только на жертвы, но даже на минимальное терпение, каким всякая женщина обладает от природы.
    Зайдя в мою квартиру, Наполеон по своей привычке полез целоваться. А я, вместо того чтобы опять же по привычке унять приставучего Друга, самого давнего друга в моей новой жизни, не сопротивлялась. Ну устала я сопротивляться жизни, что ж такого? Не знаю, как описать дальнейшие сцены: сначала на меня снизошло неземное спокойствие, потом вспыхнула страсть такого свойства, что я выжигала землю вокруг себя, город П стал для меня пепелищем, как и Москва, кроме меня на Земле остался только один человек, Наполеон. Этого нельзя было ожидать, в это никто не верил, однако ничто в жизни меня больше не интересовало, ни друзья, ни работа, ни стихи Пастернака, ни Трагедистан, ни Латифундия-Латиноландия под водительством наместника Папы Иоанна Павла Второго. Прежде я не любила пирожные Наполеон и не пила коньяков, «Наполеон» в их числе, но теперь это стало моими деликатесами. Я никогда не интересовалась личностью Бонапарта и вообще этим отрезком истории, но тут пришлось изучить, почувствовав себя по другую сторону баррикад, чем Л.Н.Толстой. А кто писал, что Наполеон – антихрист? Маленький корсиканец хотел сделать доброе дело: если б он завоевал Россию, присоединив ее к Французской империи, то Россия была бы ему сегодня премного благодарна, но тогда своего счастья не понимала.
    Мой Наполеон был высок ростом, отчего к историческим завоеваниям не склонен, но в остальном на тезку походил и завоевал меня на своей территории без боя. О чем вскоре сообщил жене, а через несколько месяцев пришел ко мне с чемоданами, и мы зажили вместе. Но идиллической эту жизнь было не назвать: он метался между мной и своим прочно обустроенным Бытием, а главное – работой, категорически не совместимой с моей национальностью. Я была представителем бывшего врага, а ныне – просто чужака, который еще не известно каким местом повернется к Латифундии, в глазах которой я была не я, а Россия, которая выходила из моды вместе с концом Тряски. Кроме того, я не знала даже местной азбуки, например, что такое Fauchon, самый дорогой продовольственный магазин Франции, да я и про лондонский Harrod’s не знала, я вообще была свалившаяся с луны и ударенная пыльным мешком по голове дикарка. Наполеон потребовал, чтобы я сняла с шеи крестик. Он мотивировал это ненавистью к старику Папе Иоанну Павлу Второму: «Это мой личный враг», – говорил Наполеон, и я покорно сняла крестик, который не могла меня заставить снять никакая советская власть. Наполеон говорил, что советские жестокосердны, так и я не испытываю сочувствия к его жене, которая курит уже по три пачки в день, что является формой самоубийства. Я тоже курила по три пачки. Жена звонила ночами, каждые десять минут, жизнь превращалась в ад, и мне бы отойти куда подальше, но Наполеон укорял меня в нетерпении. Меня упрекали в этом и прежде, но прежде желание угодить было мной еще не открыто, теперь же я проявляла терпение святой (неофит всегда усерднее прочих), святых же он ненавидел на втором месте после Папы. Меня он, конечно, любил, но все чаще повторял, что любил меня ту, отплевывавшуюся, как семечками, лицами м. п., любил Снежную Королеву, хозяйку своего заснеженного королевства. Для меня же быть с ним стало не то что приоритетом, а единственным смыслом жизни. Он ждал, кто первый – я или его жена – покончит с собой, типа русской рулетки. Я была к этому близка, всякий раз, когда он исчезал, я проводила время в борьбе с искушением шагнуть из окна, как это сделал Певец, он сделал это как раз из-за любви, поддавшись учению мировой литературы. В тот трагический день мы познакомились с Наполеоном, в тот день произошла экспериментальная свадьба, и эксперимент не удался, в тот день Злыдня заявилась ко мне, чтобы найти у меня под диваном сбежавшего от нее навсегда мужа. Боже, что это был за день!
    Знакомые меня не узнавали. Я, долго мучившая всех своим презрением к алкоголю, теперь натурально спивалась, как весь русский народ. От безысходности и надежды, от органической невыносимости существования, когда Наполеон собирал в первый, второй и пятидесятый раз свои чемоданы и уходил навсегда. Потом он возвращался, стоял на коленях, плакал, просил прощения, а ко мне в этот момент возвращалась жизнь. Это должно было мне быть исторически близко: начинать с нуля, «до основанья, а затем», и лирически тоже: «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась». Жизнь моя принадлежала отныне не мне и не Христу, которого я признавала своим Начальством. Вместо небесного царства надо мной теперь был потолок, и никто меня не слышал, а я не знала, к кому обратиться, ведь никого, кроме Наполеона, не было больше во всей Вселенной.
    Запах серы нисколько не смущал меня, он был просто парфюмом от Paco Rabanne, модельера и звездочета, заколебавшего французов оповещением о конце света в 1999 году. Он утверждал, что на Францию упадет станция «Мир», и они верили, снимаясь с мест и обращаясь в бегство. Вы, наверное, думаете, что город П – это Париж? Иногда это так и было, Париж, Le Marais, boulevard Saint-Germain, place des Ternes, rue Monsieur le Prince, rue des Acacias, rue Brézins, но в другие времена это был город Пиздопропащенск, самая черная из всех черных дыр, из которой следовало бежать, как и советовал Пако Рабанн, только гораздо раньше, чем он советовал. Правда, известно, что притяжению черной дыры никто не мог оказать сопротивление, если на пути становился Дракон, то человеку, у которого над головой висел потолок, а внутри бушевал ад, бессмысленно было дергаться. Когда душа похищена и связи со Спасителем, с личным МЧС, никакой, то дело, считай, проиграно и жизнь выкинута на помойку.
    В один из дней, когда я решила обратиться за помощью к человечеству, я открыла Фигню. Страницы были пусты, и лишь на одной горела красная надпись: Наполеон, со всеми его телефонами. Тогда я пошла к пророкам и ясновидцам, а пока шла по городу П, слезы лились из моих глаз ручьями, и очень удивительно мне было видеть, что вокруг ходят люди, у которых хватает сил не рыдать, хотя бы на улице. Все эти прохожие казались мне фигурами героическими, Гераклами, которые обучились сложнейшему искусству нормальной жизни, то есть жизни выносимой, терпимой, о большем я и мечтать не смела. Пророки и ясновидцы в один голос твердили мне: это дьявол, дьявол, вот и карта Таро «дьявол» все время выпадает, не ждите, не надейтесь, бегите. Наполеон возвращался тут же, и я, подобно Злыдне, теряла последние крупицы разума, заряжаясь на очередной круг. Взявший меня на поруки спасатель, присланный отвергнутым мной Начальством ясновидец Дени, увещевал меня всяко, даже взывая к моей давно забытой гордости: не хотела ведь я оказаться под колпаком конторы глубокого бурения, а тут, чего жду от тайного генерала Наполеона, от конторы того же рода, не рехнулась ли я? О, я готова была отказаться от гражданства, профессии, от всего, чего бы меня ни попросили, только не от Наполеона. Я готова была бежать с ним в Заир (памятуя о brasserie de Zayer), жить под мостом, бомжевать, влиться в цыганский табор или чеченский тейп, не было такой жертвы, которой бы я не могла принести.
    Дени помог мне принять спасительное решение, билет в Москву уже лежал у меня в кармане, но накануне отлета Наполеон снова возник в виде черной дыры, в которую я проваливалась при ее приближении просто по закону физики. А преодолеть физические законы может только бо́льшая сила. Большей силой в данном случае оказалось решение, не обсуждаемое, как армейский приказ. Я долетела до Москвы. Какой она показалась мне красивой, какой теплой, несмотря на лютый мороз! Я надела крестик, но далеко не сразу вписалась в пространство над головой, с которым можно было взаимодействовать, я и голову-то свою обнаружила лишь постепенно, по мере возвращения разума, утраченного, казалось, навеки. Я забросила Фигню вместе с прочей бумажной продукцией, банковскими счетами, налоговыми декларациями, телефонными квитанциями, письмами, всем, что нажила в городе П, в какой-то ящик и больше его не открывала.
    Нормальную жизнь мне пришлось завоевывать по крупицам, она давалась трудно, Наполеон не ослаблял хватки, приезжая, а потом подкидывая поленьев звонками и факсами, чтобы адское пламя во мне не погасло, чтобы я не могла вернуть душу на место. Похитив ее, он уверял меня, что на самом деле души не существует, я уже и вправду не излучала свет, он весь вытянут был черной дырой, но все же годы упорного труда, может, у кого-то это называется постом и молитвой, сделали свое дело. Я окрепла, научилась нормальной жизни и даже большему, чего не умела прежде, но в один день – и это была все та же пора, в которую я стартовала к черной дыре, в которую вернулась к родному Арбату и Новому Арбату, Патриаршим, Бронным, Никитскому бульвару, Пушкинской – мне никогда не надоедает ходить по этим знаемым наизусть местам, но тут – не выйдешь, морозы прижали крепко, и что еще делать, как не разбирать ящики и шкафы. Тут-то я и наткнулась на Фигню. Она уже, конечно, не была предметом диковинным или красивым, так – фигня.
    Открыла я эту малиновую книжку, совсем даже не потершуюся, и снова обнаружила там единственное имя, Наполеона. Тут-то и произошел шок, фантомный шок, который побудил меня вспомнить все. Или хотя бы кое-что. Было совершенно непонятно, что делать с шоком, с фигней, жечь ли ее, бросать ли в мусоропровод, залить ли шок алкогольным напитком или заесть феназепамом. Тут, естественно, раздался звонок. Не сразу, конечно, а пока я все это передумала, выпила экспрессо+амаретто, проверила наличие всего, что положено иметь, включая душу, и прямо так и ответила Наполеону, что сегодня у нас Рождество, странного числа отмечаемое, но, по последним научным изысканиям, дата основополагающего рождения вообще произошла на семь лет раньше, чем мы считаем, и не зимой, а 15 сентября, что совпадает с датой моего собственного рождения, что мне дополнительно приятно, и что в этот день заложен был первый камень храма Христа Спасителя, который теперь восстановлен, а основан он был в ознаменование изгнания Наполеона с нашей заметенной пургой земли, а все остальное – фигня, и разве что жизнь Иоанна Павла Второго мне дорога, потому что ее утрата ослабит стратегическую позицию нашего Учредителя, и неизвестный злой божок, правящий нашим народом, станет еще злее, вместе с печально известным Аллахом.
    Наполеон потерял дар речи, возможно, потому что прямо во время нашего телефонного разговора ему ввели яд: не справился, спасатели опередили, а московские морозы не проймешь и черной дырой. Санитары отнесли его на остров Святой Елены.
    Я поднесла фигню к направленному свету настольной лампы, и вдруг все когда-либо бывшие в ней записи проявились, накладываясь одна на другую, и на место Наполеона попали также какие-то (на «н») неандертальцы, нувориши и даже Николай Чудотворец, потому что он же Санта-Клаус, почти он же Дед Мороз, и его никак не может не быть в обычной записной книжке. В многократном наложении прочесть что-либо было трудно, но со всей очевидностью значились тут и знакомцы Злыдни. Знала, что и зачем дарила! Только тут я обратила внимание на логотип – exe. Именно с этим расширением являются миру вирусы. Фигня – вирус! Так вот почему исчезали из книжки и уходили из моей жизни люди, они заражались вирусом и заболевали, а самые хлипкие умирали. Не в своей, а только в моей реальности. Впрочем, иногда эти реальности совпадали.
    Главное, узнать истину, остальное – дело техники. Я обработала Фигню антивирусом, и она стала девственно чистой. Теперь, подумала я, надо подарить Фигню какому-нибудь двоечнику. Не исключено, что Злыдня дарила мне этот, в ядовитого цвета обложке, алфавит и с недобрыми намерениями, но по нему я доучилась. Узнав о том, что ад – фигня, но фигня заразная. Что невыученные уроки заставят выучить насильно, на собственной шкуре. И что это – нормально. Что вписывая имя в книжку, даже записную, вписываешь его в книгу судеб. И о разрушительной силе художественной литературы, конечно.
    2011
    Феличита

   

    Городская сказка
    – Не родись красивой, а родись счастливой, – сказала молодая мать, значившаяся в роддоме старородящей, свертку, в котором человеческого было – одни синие глаза, смотрящие в новый для них мир, но не видящие его. Сама мать, Ирина Борисовна, очень даже красивая, о счастье была наслышана от подруг, восклицавших: «Я так счастлива!» Неважно, что вскоре те же подруги всхлипывали: «Я повешусь», – их маршрут пролегал между пунктами, населенными счастьем и несчастьем, а Ирочке (так кокетливо она называла себя вне работы – с самой ординатуры втиснутая в строгий корсет имени-отчества) колебательный контур ее жизни подсказывал другие слова: получилось – не получилось. И она мечтала о загадочном для нее счастье хотя бы для дочки.
    – Фелиция – вычурно, ненатурально как-то, – отец девочки хотел назвать ее «нормальным» именем. Даша, например, Настя, Фёкла хотя бы – в минувшем 1984 году это были модные имена.
    – Нет, пусть носит имя «Счастливая». Я же тебе показывала книгу «Имя и судьба», – Ирочка серьезно готовилась к рождению дочери. – Тем более родилась в новогоднюю ночь, это ведь неспроста.
    – Дед Мороз принес, – отец старался изображать радость, но так устал от крика новорожденной, что готов был на все, лишь бы в доме стало тихо. – Фелиция так Фелиция. Феля, стало быть.
    Пронзительный, надрывный вопль, переходящий в хрип, вечерами, ночами, не прекратился ни через неделю, ни через три месяца. Отец девочки с римским именем терпел как римский воин, но у него решалась судьба – он писал докторскую. Он вообще был устроен так, что у него все время решалась судьба. Помехи он воспринимал стоически, но до тех пор, пока они не посягали на судьбоносное. Женитьба в тридцать восемь лет тоже была судьбой, а ребенок – может, и не судьбой вовсе. Это она хотела, красавица жена, но теперь уже не красавица, а хлопочущая крыльями наседка. Она врач, у нее же еще свои медицинские заморочки.
    В школе Фелицию, конечно, дразнили Филей: «Филя, голос».
    – Она же кошка, а не собака, – возражали другие злые дети, потому что дети все злые, – кис-кис, иди сюда. – И Феля ни с кем не дружила, только с мамой. У папы судьба решилась окончательно, когда Феле было четыре года – он уехал в Америку. А мама Фели была не только красивой, но и хваткой, живучей, настоящей русской женщиной: когда врачи стали получать совсем копейки (раньше еще и десятки в карман совали, и гуся замороженного в придачу), в больнице расплодились тараканы, нянечки взбунтовались и больше не выносили мусор из палат, лекарства кончились и спасение умирающих стало делом рук самих умирающих, мама Фели организовала, в соответствии с велением времени, бизнес. Кому операция, кому укол, кому таблетка, кому УЗИ или тем более томография – плати. Мама работала в престижной государственной больнице, теоретически бесплатной, но практически нищей. Так что Феле повезло – и голодные, и сытые, но требовавшие рыночного мышления годы она жила в достатке благодаря своей неутомимой маме. Феля, впрочем, задумывалась не о достатке, а о красоте, она никак не могла понять, может ли она претендовать на звание хорошенькой. Мама гладила по голове, приговаривая: «Ты моя красавица, тебя Голливуд с руками оторвет».
    – А Ленка сегодня сказала: «Не беда, что страшненькая, подмазалась бы, приоделась, и вперед».
    – Естественно, ты гораздо красивее, она завидует.
    – А мальчишки за ней бегают, не за мной.
    – Так она ж себя ведет как проститутка, вот и бегают, а у тебя – достоинство, ум, умных женщин вообще не любят, – мать тяжело вздохнула.
    – И что, меня никогда не полюбят? Я буду умным и никому не нужным синим чулком, – разговор происходил вскоре после Фелиного четырнадцатилетия, которое она встретила, как обычно, в кругу маминых коллег, очень ее ценивших (она давала им заработок), а всеобщие Новый год и елка были лишь антуражем персонального Фелиного праздника. Шампанским чокались за то, чтоб наступивший год был лучше кошмарного предыдущего и чтоб для Фели он стал счастливым, как ей и предначертано ее именем.
    – Феля, давай начистоту. Сейчас ты не очень красива – на отца похожа, но это же переходный возраст, все через это проходят.
    – Какой переходный, мама! Вон Настя уже родит в этом году, да и в одиннадцать лет теперь рожают, ты же видела по телевизору, а я – переходный?
    – Это патология, чему ты завидуешь? Лучше скажи: кроме тебя в классе есть отличницы?
    – Нет, – Феля ответила неуверенно, оценки были в их среде не главным, и точно она не помнила.
    – А знаешь почему?
    – Ну… я самая умная, хотя они самой умной считают Дашу.
    – Хочешь, скажу, почему ты отличница? Потому что за оценки надо платить. Учителя же с голоду умрут иначе, понимаешь? А я могу платить и плачу. Это, Феля, называется капитализм. В наше время главное – иметь деньги, чем больше, тем лучше, и я научилась их зарабатывать – думаешь, это было так просто? И тебе, чтоб стать счастливой, нужно прежде всего научиться зарабатывать. Остальное приложится.
    – Любовь приложится? – Феля вспыхнула. – Вот уж что ни за какие деньги не купишь.
    – Купишь. За деньги все купишь. Станешь богатой – вокруг тебя будет сонм поклонников, выберешь по душе, а будешь бедной – никто не подойдет, будь ты хоть Джулией Робертс. Ты, кстати, того же типа. Меня вот всегда считали красивой – и что толку? Влюблялись, лежали штабелями, как говорили в мое время, и…
    – И что? – Феля мечтала о штабелях больше всего на свете.
    – И ничего не получалось. Женщине нужно внимание, нежность, забота, понимаешь? Не две недели, а все время.
    – А что через две недели? – Феля заинтересовалась.
    – А то, что тебя присваивают, начинают требовать. Но саму тебя замечать перестают. Говорят, есть и другие мужчины, не знаю, может, тебе повезет. Не может, а обязательно повезет, ты – Фелиция!
    – Я бы даже хотела, чтоб от меня чего-нибудь требовали, – вздохнула Феля.
    На выпускном балу у нее было самое красивое платье, как у невесты. «Очень дорогое, – сказала мама. – Но оно тебе еще пригодится». И ее пригласил на танец одноклассник, будто впервые ее увидевший, и они целовались.
    На следующий день Феля взяла оставшуюся неиспользованной школьную тетрадку и написала печатными буквами: «Книга счастья». Подумала и продолжила: «Запись первая. Я целовалась. 23 июня 2003 г.».
    Она поступила на экономику, само собой – за ней будущее. С сокурсницами подружилась, никто ее не дразнил, а мальчики – мальчики величественно проплывали мимо, как круизные корабли. Они были глупее и ленивее девчонок, а вели себя страшно высокомерно. Обсуждали модных экономистов, котировки, фьючерсы, а Феле экономика в голову не лезла – ни в какой ее части. Зато она запойно читала художественную литературу и могла «задавить интеллектом», как советовала ей образовавшаяся подружка. Из литературы Феля выносила суждения о времени. Прочла «Бесов» – понятно же, что после такой книги революция неизбежна. Крысиная, из подполья вылезшая революция, с «пятерками» заговорщиков, системными предательствами, а главное – с такими вот людьми, которые жили в XIX веке: злыми и дремучими, как в пьесах Островского, Грибоедова или в «Господах Головлевых», забитыми, наглыми, жадными, как у Гоголя, гламурными подражателями Европе, как в «Войне и мире», как метросексуал Онегин, скучающими и завистливыми, как у Чехова, ведь никто из них не стремился ни к справедливости, ни к правде, ни к любви, ни к счастью. Некоторые искали смысл жизни, но тоже ведь не нашли. Самые веселые – Чичиков и Остап Бендер, жулики. Еще Феля зачитывалась Шекспиром: там вот да – хоть все друг друга поубивали и с ума посходили, но во имя того, что и Феле казалось самым важным. Она готова была умереть, как Джульетта, – если б встретила такого Ромео, она бы, как Гамлет, пошла на все ради того, чтоб восстановить справедливость. Но в реальной жизни были лекции, экзамены, капиталы, производство, рычаги, регуляторы, биржи, и никто из ее соучеников не готов был умереть ни за любовь, ни за справедливость. Да даже не умереть, а просто – полюбить другого или другое больше, чем самого себя. «Отдать сердце» – такое выражение встречалось ей в старых книгах, сейчас «отдать сердце» значило – завещать его после смерти для пересадки.
    Этими своими мыслями Феля решила поделиться с Мишей, он ей нравился. Симпатичный, серьезный, не списывал рефераты из Интернета, не платил за курсовые, учился сам. На курс старше – потому познакомились недавно, в очереди в буфет, и теперь часто болтали за обедом.
    – Чего такой задумчивый?
    – Задумался над тем, как переукрасть недоукраденное.
    – Чё, деньги кончились?
    – Нет, это я работаю над среднеазиатской экономической моделью. А ты решила стать блондинкой, как я вижу?
    – Ну да, чтоб внешность соответствовала. А я тебе больше нравилась брюнеткой?
    Феля осознала, что в последнее время занимается своей внешностью гораздо больше, чем учебой. К косметологу стала ходить, маникюр делать («Когтистая ты стала», – шутил Миша), попросила маму купить тренажер, села на яблочно-морковную диету и стала себя чувствовать наипервейшей красоткой.
    Они быстро сблизились, и вот Феля (прямо сердце замирало, когда он ее стал называть Феличита́) уже шла с ним под ручку в кафе и там открыла душу – решив, что настал момент «задавить интеллектом». Миша слушал ее, кивал, а потом сказал: «Это у тебя с недотраха». Феля покраснела. Она до сих пор – в чем, конечно, никому не признавалась – оставалась девственницей. А смотря правде в глаза – старой девой. Ей двадцать лет. У всех сверстниц было уже по десять романов, у некоторых мужья и дети, а у кого и бывшие мужья, а она, Феля, даже не знает, с чего начать. Некоторые животные, конечно, тянули к ней лапы, но она была твердо настроена на великую любовь. Миша оказался первым претендентом, в книге счастья появилась запись № 2: Миша. И еще десять раз: Миша. И стихотворение впридачу. Феля стала писать стихи. Из всего, что она читала в русской литературе, – только поэзия отвечала ее высоким идеалам. Особенно Цветаева.
    – Ты вообще что собираешься делать после диплома? В аспирантуру или замуж?
    – Куда возьмут. – Феля была благодарна за перемену темы. – А ты?
    – Я, понятное дело, мечтаю стать чиновником и брать взятки, как можно больше.
    – Я серьезно.
    – И я серьезно. А что тут еще делать? Слушай, а приходи ко мне в гости, – предложил Миша. – Я тебя потом домой отвезу.
    У Миши была своя машина, он был, по всему, из богатой семьи.
    – А ты один живешь или с родителями?
    – С родителями. Приведу тебя на торжественный ужин. Продемонстрирую свою девушку.
    Тут Феля покраснела еще гуще. «Свою девушку?» Она уже была его девушкой? Невестой, можно сказать, раз к родителям на ужин?
    – А кто у тебя родители?
    – Папа в Минфине работает. У мамы свой бизнес.
    – Ах вот оно что! Как Лужков с Батуриной? – ляпнула Феля и осеклась. Вот всегда так, обязательно какую-нибудь гадость скажет, причем всем, всегда, а тут так не хотелось портить отношения! Но гримасу отчаяния на ее лице Миша истрактовал неверно.
    – Что, ненавидишь кровавый режим?
    – Да мне плевать на режим, – Феля почувствовала себя полной дурой, настоящей блондинкой. – Просто пошутила.
    – Мои предки еще и не так шутят, Россия занимает первое место в мире по удельному весу остроумия на душу населения, не знала? Так что, придешь?
    – Приду. – Феля все еще смущалась.
    Миша подвинул стул и сел с ней рядом.
    – Можно я тебя обниму?
    Она промолчала, он обнял, Феля вспомнила свое выпускное платье невесты, первый поцелуй, и сейчас снова будет первый поцелуй, первый настоящий, но… поцелуя не последовало, хотя Феля уже коснулась щекой его лица.
    – Ну да, публичное место, – одернула она себя. И ей сразу захотелось выбежать на темную улицу и там целоваться-целоваться-целоваться до потери сознания.
    Они вышли, он снова обнял ее, поцеловал в щечку, открыл дверцу машины.
    – Куда прикажете доставить, сударыня?
    Феля переехала недавно, мама купила новую квартиру, они жили в панельной двушке в Новых Черемушках, а теперь была трешка в солидном доме, с консьержкой, на Университетском.
    – Да мне тут рядом, два шага. – Она стояла, ждала, что он станет уговаривать сесть в машину и – целоваться-целоваться…
    – Ну смотри. Только телефон скажи, я позвоню, как с предками договорюсь.
    Она продиктовала. Он набрал. Номер отразился. Он помахал рукой и уехал.
    Феля шла домой и плакала. Отчего-то ей так стало обидно… Его девушка, радоваться должна, уговаривала она себя, но это не помогало.
    Она рассказала маме. Мама засияла, обняла и тут же принялась компостировать мозги, как обычно:
    – Я уж думала, ты так и останешься нелюдимым зверьком. Феля, ты ж на всех бросаешься, ты дикая! Хоть этого парня не отталкивай, давай веди его в дом, прямо в ближайшую субботу. К нам теперь гостей звать не стыдно, а я уж расстараюсь с ужином.
    Финал стал для Фели таким ударом, что она даже хотела бросить учебу. Миша-то ее, оказывается, просто хотел использовать. Чтоб родители думали, что у него есть девушка. Потому что мысль о том, что их сын нетрадиционной ориентации, была для них непереносима. Если б он был вором и убийцей – они бросились бы на его защиту, но едва заподозрив «неладное», отец устроил ему такой разнос («Смотри у меня, выгоню и забуду, как тебя звать»), что он срочно выдумал себе девушку – Фелю, и был уверен, что ее эта роль устроит. Она ж такая, слегка не от мира сего, синие глаза смотрят куда-то внутрь, но и она не захотела его понять.
    Феля все же доучилась. Оправившись от удара, вернувшись в состояние брюнетки и отринув морковно-яблочную диету, она взяла себя в руки и решила, что надо действовать, как и все теперь действуют. Рассылают резюме, дают объявления, ходят на смотрины, вот она и занялась product placement, человек – товар, не бывает счастливых случайностей, перст судьбы – это фантазии литературы, которую она напрочь забросила, сосредоточившись на товар-деньги-товар, деньги-товар-деньги, а еще вместо бассейна стала ходить в церковь и нестрого, но соблюдать посты.
    – Вот чего уж я от тебя не ожидала! – воскликнула Ирина Борисовна. – Ты разве веришь в Бога?
    – Сейчас все ходят в церковь, мама.
    – Вовсе не все, что ты рассказываешь сказки!
    – Не все, но все должны определиться: если я не православная, то кто? Атеистка? Есть у нас такие, и мусульмане есть, но мне это больше подходит. Меня же все считают не от мира сего, – Феля говорила зло. – Я же несчастненькая, никому не нужная, а в церкви мне хорошо. Я устала, я очень устала, мама! – Феля разрыдалась, как с ней это теперь частенько бывало, и побежала в свою комнату, хлопнув дверью, чтоб остаться наедине с горем.
    Феля разделила свою жизнь на два потока: она ждала ответов от работодателей на разосланные резюме (она предложила себя всюду – в банки, консалтинговые компании, аудиторские фирмы, на радио, на телевидение, просто во все места, о которых знала), а сама читала объявления знакомств. Как под копирку писали: «Отдам сердце в хорошие руки». «Отдать сердце» – вспомнила она свои романтические грезы, навеянные классической литературой.
    – Может, таки раздать себя на органы? И спрос ломовой, не то что отдать себя целиком, – язвительность стала для Фели лекарством, помогавшим выздоравливать. Ей больше не было себя жалко. – Ладно, посмотрим, что новенького:




    Обеспеченный познакомится, Щукинская
    Ищу женщину для взаимного массажа, Речной вокзал
    Ищу девушку для нескольких встреч, СВАО
    Приглашаю одинокую жить у меня, не ходить на работу,
    м. Выхино + полчаса
    Познакомлюсь с Богатой Девушкой, Моск. обл.
    Срочно! Два скромных друга ищут двух скромных подружек.
    Москва
    Ищу тигрицу, Центр
    Девушку! Южное Бутово
    Встречи днем со стройной брюнеткой, Центр




    – А-а-а, стройная брюнетка – это я! И центр – неплохо. Любовь по районам – это правильно, не тащиться ж через весь город.
    Феля читала объявления с цинической издевкой, вымещая на них всю накопившуюся горечь, но где-то в глубине души надеялась на чудо. Батюшка ей все время толковал: «Верь в чудо». А, вот оно, чудо: «Служба поиска идеального партнера – с проверкой на совместимость».
    Она так ни разу и не позвонила по объявлению. Зато пришло приглашение на собеседование с популярной радиостанции, она и не знала, что это мама постаралась, упросила одного важного пациента пристроить дочку. Феля пришла, ее отвели в студию и предложили попробовать себя в качестве соведущей программы о коррупции. Если пройдет тест, возьмут на месяц испытательного срока.
    – Сейчас сюда придет ведущий программы и условный гость, наш сотрудник, в эфир будут звонить условные слушатели, а вы должны будете им отвечать. Все понятно? – спросила строгая девушка.
    Каково же было удивление Фели, когда в студию вошел Миша. Он и сам остолбенел.
    – Феля! Как я рад. – Она опустила глаза. – Прости меня, пожалуйста. Ну пожалуйста. Хочешь, я встану на колени? – И он опустился перед ней на колени. В это время в студию вошел условный гость, собственно, тот, кто должен был решить ее участь, один из руководителей станции, и тоже удивился.
    – Мы старые друзья, вместе учились, – сказал Миша, поднимаясь. – И я перед ней очень виноват.
    – Хватит тут это… му-му, – сказал условный гость, – садимся.
    Он объяснил про микрофон, про стерильную тишину, Фелин голос понравился, и тут он посмотрел на Фелю сурово.
    – Забыл предупредить, если мы вас возьмем, придется взять псевдоним. Невозможно выходить в эфир с именем Фелиция. Прямо Милиция какая-то. Нужно нормальное имя. Простое, человеческое. Маша, Даша, Глаша… Нет, Глашу не надо. У нас работают, например, Ксения, Майя, Марина, желательно не повторяться.
    – Мне самой не нравится мое имя, – Феля ничуть не обиделась. – А что если я буду Юлей? Всю жизнь мечтала быть Джульеттой, а это даже не Юлия, а Юлечка. – И она тут же подумала про маму Ирочку: – ой, лучше ничего не переводить на русский.
    Пробу Фелиция не прошла.
    – Скажу вам прямо: вы, Юля, то есть Феля, неконтактны. Вам неинтересен собеседник, вы не вовлекаетесь в разговор, что вот вы ответили слушателю, спросившему, как быть со взятками гаишникам? «А у меня нет машины». У журналиста есть машина, понимаете, у него есть все, о чем его спросят, он знает обо всем, даже о том, о чем никогда не слышал. Понимаете, Юля? Журналист – это характер, а вы, по-моему, не журналист.
    Они с Мишей спустились в кофейню, и Феля совсем не была расстроена. Даже наоборот, воодушевлена.
    – Миш, сегодня я совершила открытие. Я – Юля, а не Феля. У меня просто было неправильное имя, но я не думала, что его можно поменять. Джулия. Похожа я на Джулию Робертс?
    – И правда что-то есть. Только она большая, а ты маленькая – Джульетта. И рот у тебя не такой огромный…
    – Но я такая же красотка, о’кей, – перебила Феля. – И знаешь, начальник твой прав: сами по себе люди мне неинтересны. Только если они меня любят. А меня никто не любит. Даже мама – и та разлюбила. Говорит, что я нарочно, назло не хочу ничего понимать в жизни, она от меня ждала другого, я и сама ждала… А сейчас вдруг стало легко.
    – Ты страшно похорошела.
    – Спасибо, мне редко говорят что-нибудь хорошее. А ты? Никогда бы не подумала, что ты будешь вести передачу о коррупции. Памятуя о родителях.
    – Ха! Так с родителями я полностью разругался. А для передачи у меня материал всегда есть, с молоком матери впитал, можно сказать. Мне нравится на радио. Знаешь, запомнилось, как один из звонивших в эфир, наш ровесник, сказал: «Обидно уже даже не за державу, за наше поколение». Прав ведь – мы, кому за двадцать, непонятно кто, где и зачем. Я тут материал собирал по поколениям, с шестидесятников начиная, и подумал, что смыслом шестидесятых был гений, семидесятых – интеллект, или, как я вычитал слово, «знаточество», восьмидесятые – это ураган, в девяностые он разворотил все структуры, они распались на атомы, вот мы и есть атомы нулевых. Можно сказать, Вавилон, а можно сказать – до мышей… Но если мы мыши, то кусачие.
    – Ты на мышь не похож. Знаешь, на кого? – Феля слушала вполуха, перебирая фильмы с Красоткой, и вертелась у нее на языке фамилия, которую она не могла вспомнить, чтоб сказать, кого ей напоминал Миша. – На артиста, который Александра Македонского играл. Фильм, правда, плохой, но артист хороший: Колин… Колин…
    – Кстати, – вдруг хлопнул себя по лбу Миша, – ты же без работы!
    – Разве это кстати? – Феля засмеялась.
    – Ну да, Коля. Ты же дружишь с цифрами. И с английским. А в одной американской фирме, международной, в Москве отделение, есть хорошая вакансия, у меня там друг работает, Коля. Давай тебя порекомендую?
    – Давай. – Феля вспомнила, как ездила летом к отцу в Бостон, у него дом с прислугой, проворная американская жена, а он совершенный ботаник. Мать не раз ей говорила: «К сожалению, ты пошла в отца». Но она с отцом практически и не пообщалась, он пробормотал, что у него решается судьба, и все время торчал в лаборатории. Прорыв в генетике готовил. Феле генетика казалась то ли обманом, то ли неприятным разоблачением, с тех пор как она прочла, что геномы мыши и человека почти идентичны. Это как если сказать, что слова «гадость» и «радость» почти одинаковы – различаются всего на одну букву. Зато Феля, которую отец препоручил молодому аспиранту, потеряла там статус старой девы, чему была рада – сразу помолодела.
    Миша достал мобильник, стал договариваться: «Коль, тут Фелиция придет…»
    – Юля, Джулия, скажи Джулия!
    – Ну ладно, Фелиция-Джулия.
    Фелю-Юлю взяли. С большим окладом – американским. Там все вели себя важно, одевались с шиком, ну и она – ходила на работу в строгом костюмчике, купила туфли на десятисантиметровом каблуке, вернулась к тренажеру, маникюру, морковно-яблочной, а волосы покрасила в жгуче-черный – в сочетании с серо-синими глазами это создавало имидж роковой женщины. Да только какая она роковая! Мышка, изображающая пантеру. Набрала Мише и сказала ему это.
    – Продолжай изображать, это главное. Никто ж под юбку, в смысле в подкорку, не лезет. Так держать, Феличита! Спасибо, что не блондинка.
    Феля, с новым именем Юля, завела роман с новым коллегой, они и в кино ходили, и в отпуск съездили, он вел себя, правда, слегка странно, ну так Феле и сравнивать было не с чем. Например, сказал: «Ты красивая, если лицо газеткой прикрыть». Это у него юмор такой. А когда она ему прочла наизусть стихотворение Цветаевой «Кладбищенской земляники вкуснее и слаще нет», он нахмурился и сказал: «Ты что, больная?» Он ничего не знал о Цветаевой и вообще читал только профильные статьи.
    – Юля, литература – это же детство! – поучал он ее. – Нужно делать карьеру, а у тебя все время глупости в голове.
    Но это был ее первый и, соответственно, единственный роман, этим он был дорог, и Феля готова была простить, что Он вел себя так, будто ее не любит. Понятно же, что любит, иначе зачем? Они познакомились осенью 2008-го, как раз когда грянул кризис, а для Фели, наоборот, кризис миновал, но через год, в начале сентября, когда они вернулись из турецкого «все включено» и она предложила ему устроить свадьбу в новогоднюю ночь, потому что это всеобщий и ее собственный день рождения, он сказал: «Нет, все-таки ты ненормальная. Если я женюсь, то на дочке миллионера. Брак с тобой мне ничего не прибавит».
    Она рыдала на мамином плече каждый вечер, а когда мама дежурила в больнице, звала Мишу и говорила, что повесится. Однажды достала «Книгу счастья», в которой исписала за последний год почти все странички в клетку, и сожгла ее во дворе. Прохожие на нее косились, а она жалела, что у нее нет машины и, соответственно, бензина, чтоб пламя было до неба.
    – Феличита, – гладил ее по волосам Миша, – все-таки ты блондинка. Ну почему из миллиарда, ну пусть миллиона, хорошо, из тысячи дееспособных молодых людей ты выбрала абсолютного придурка?
    – А ты когда-нибудь читал объявления о знакомствах?
    – Да вроде нет.
    – А я читала. И знаешь что? Из тысячи – придурков 999. Оставшийся один – это ты, но ты…
    – Я, конечно, польщен, но не все так мрачно, пересчитай цифры, Феличита!
    Очухавшись, Фелиция поставила себе задачу: найти до 31 декабря, до ее двадцатипятилетнего юбилея, какого-нибудь непридурка, потому что ее день рождения, проведенный не с мамой и ее коллегами, а с Мишей, его другом, несостоявшимся женихом и парой безумных влюбленных, к сегодняшнему дню уже разводящихся, был только один, прошлогодний, и она не собиралась сдавать позиции.
    Он (так и оставшийся в ее памяти словом «Он») как-то сказал:
    – У тебя мать врачиха? Жаль.
    Она не поняла.
    – Врачи нам, к счастью, нескоро потребуются.
    Ну ладно. Ему бы психиатр не помешал.
    Наступил ноябрь. Несмотря на прогнозы лютой зимы – теплый, даже не пришлось доставать шубу из чехла. На работе, где она была на хорошем счету, каждый день приходилось видеть Его. У него она была на таком плохом счету, что он даже не здоровался, как бы просто не видел. И вдруг, в конце ноября, когда объявляли лауреатов Нобелевских премий, Феля узнала, что ее получил отец, вместе со своими соавторами. Она позвонила поздравить, отец кричал в трубку: «Мы победили!» – но Феля не имела к победе ни малейшего отношения. Разве что чувствовала в себе смесь безумного ботаника и практичной мамы. Только в измельченном виде. А мать вовсе не обрадовалась известию.
    – Нам-то с тобой чему радоваться? Нам что, перепадет от этой премии? Там миллион, поди.
    На следующий день, когда Феля пришла в офис, Он преградил ей дорогу, будто увидел впервые после долгого перерыва.
    – Юля, поздравляю, твой отец…
    – Да, я теперь дочь миллионера, – отрезала она и прошла мимо.
    Он слал ей эсэмэски, караулил у выхода после конца работы, но Феля ни разу ему не ответила, даже кивком.
    Юбилей приближался, мама заболела – Феля проголосовала такси, чтоб быстрее привезти ей аспирин, как раз выпал первый снег, и таксист, примерно ее сверстник, сказал: «Мело, мело, по всей земле, во все пределы, свеча горела на столе…»
    – Вы знаете стихи?
    – Я их и сам пишу, – отозвался водитель, – а извозом деньги зарабатываю.
    – Зимы ждала, ждала природа, снег выпал только в декабре, – подхватила Феля.
    – У Пушкина – в январе, – улыбнулся водитель-поэт.
    – Так то́ у Пушкина, – парировала Феля, – у нас чтоб до 20 декабря снег не шел – не бывало такого. И снежинки-то меленькие, а в детстве снег хлопьями летел, и на окнах узоры от инея…
    – Зима ведь не сдастся: тверда!/Смириться бы, что ли… Пора же!/Иль лира часов и тогда/Над нами качалась не та же?
    – Это ваше?
    – Нет, Иннокентий Анненский. Теперь стихи по-другому пишут.
    – Современных я не знаю, – призналась Феля. – Больше всех Цветаеву люблю.
    – Пожалуйте вам Цветаеву: «О, подожди», они просили нежно,/С мольбою рук./«Смотри, темно на улицах и снежно…/Останься, друг…»
    – Надо же, впервые встречаю человека, который знает стихи, еще и наизусть.
    – А как вас зовут?
    Феля помедлила с ответом. На работе ее знали как Юлю, но вообще-то она была Фелицией, как же сказать незнакомому человеку? И неожиданно для себя произнесла:
    – Джульетта.
    – Тогда я Ромео, – ответил он. – Вообще-то просто Алексей.
    – А я просто Фелиция.
    На Новый год и ее день рождения он подарил ей цветущий розовый куст. Они кружили по Москве, потом пили шампанское у нее дома.
    Мама представилась неожиданно для Алексея: «Ирочка». Он пожал протянутую руку: «Алексей Петрович». В первую встречу она все время на него косилась:
    – Разве сейчас бывают поэты?
    – Буря мглою небо кроет,/Вихри снежные крутя;/То, как зверь, она завоет,/То заплачет, как дитя,/То по кровле обветшалой/Вдруг соломой зашумит,/То, как путник запоздалый,/К нам в окошко застучит.
    Вот и я, путник запоздалый, наконец добрался, – сказал он. – А поэтов сейчас – если брать только хороших – около тысячи. Но вам ведь и одного хватит, правда?
    В Валентинов день, 14 февраля, Феличита и Алексей, который не называл, а пел ее имя: Felicitá e tenersi per mano andare lontano la felicitá – поженились, а в следующую новогоднюю ночь у них родилась дочь, назвали Юлией – чтоб ее любили.
    Февраль 2011
    Метаморфоз

   

    Повесть 1. Аконит
    Мы познакомились на вступительных экзаменах, сразу выделили друг друга в толпе абитуриентов, а найдя свои фамилии в списках, пошли отмечать в кафе-мороженое «Космос» на Тверской. Я заказала «Марс», Таня – «Солнышко», отличались они всего лишь вареньем, которым был облит шарик: мой – клюквенным, ее – абрикосовым, но это теперь глаз дотошен, как сканер, а тогда был настроен на картину «в целом».
    Таня – высокая, поджарая, ширококостная, по сегодняшним меркам – типичная модель, если над ней поработать, а тогда – «никакая», не посылающая сигналов внешнему миру. Застенчивая, милая, видно, что из хорошей семьи.
    – Кто у тебя родители? (Теперь так не спрашивают, а тогда – первым делом. Графа́ «происхождение».)
    – Папа адвокат.
    Мой уточняющий вопрос «кто?» – не казался странным: адвокаты были либо знаменитостями – те, кто защищал диссидентов, при том что судьба подсудимых решалась заранее в КГБ, так что это было искусством для искусства, – либо никем, клерками, совслужащими, безымянными сотрудниками юрконсультаций. Чем громче процесс, тем популярнее защитник. Звездой была Софья Васильевна Каллистратова. Все знали ее именно так, по имени-отчеству. А советскую власть называли для конспирации Софьей Власьевной – некоторые путали. Танин папа входил в софьевасильную когорту, только его подопечные были не на слуху. И потому – казавшийся благополучным, вальяжным, хоть и строгим – он не любил, когда его спрашивали: «А кого вы защищали?» В 70-е это звучало как вопрос артисту: «А кого вы играли?» Если артиста не знают в лицо, ему лучше в дворники.
    Чего желал дочери Танин папа, осталось неизвестным, он на сложные темы не говорил, но можно предположить, что именно от него исходила Танина idée fixe выйти замуж за иностранца. Она для этого сюда и поступила: учить языки, встретить иностранца и уехать с ним навсегда. У самой Тани Софья Власьевна не вызывала никаких чувств: ее не интересовали ни диссиденты, ни история КПСС с революционным террором, перегибами, политическими проститутками, головокружениями от успехов, уклонистами, ревизионистами, врагами народа, предателями родины, шаг вправо, шаг влево… Она не читала газет, не смотрела телевизор, не стояла в очередях, была равнодушна к одежде и к идеям о том, «как нам обустроить Россию», не пользовалась косметикой, не увлекалась театром и вообще ничем, что находилось на территории СССР. Он в целом казался ей не той землей, которую стоит украшать человеческими жизнями.
    – И удобрять, – добавила Таня, добывая из кошелька железный рубль для расплаты за абрикосовое солнце.
    – Удобрять? – Передо мной возникла картинка дачного участка, который дедушка постоянно удобрял компостом (попросту дачной помойкой, но хорошо выдержанной) и ценными коровьими лепешками, которые он подбирал в округе, прогуливаясь с ведром, – мне они казались гигантскими монетами. У меня были старые, петровские еще, черные монеты, которые мне подарил дядя, они походили на эти лепешки в миниатюре. Монеты дядя потом забрал, когда выяснилось, что это ценность. А подарил, считая старым хламом – ребенку-то не все равно, с чем играться?
    – Мы все умрем, – весело сказала Таня, – и станем удобрением для земли.
    Ах, вот что! Я часто, с раннего детства, думала о смерти – как о потайной, волнующей части жизни, но никогда в таком ключе. Да, Таня много читала, это было. Я читала еще больше, но извлекала из книг что-то другое, это стало ясно, когда мы синхронно читали один и тот же список «обязательной литературы». Эмма Бовари была для меня удручающим примером жизни, прожитой впустую, а для нее – героиней, восставшей против диктата общественной морали. Мы с Таней вообще были противоположностями: у нее в голове будто всегда висела табличка с предостережением: «Осторожно, яд!», а у меня – с вопросом «Что бы я сделала, если бы завтрашний день был последним?». Именно это я и делала каждый день. Притом я была книжным червем, а она любила вечеринки, компании, даже и лекции какие-нибудь, о структурализме или летающих тарелках – главное, чтоб до или после было живое общение. Это меня неизменно поражало: вела она себя всегда замкнуто, предпочитая ходить со мной – я легко вступала в контакт, но именно она подбивала меня на эти блуждания по Москве, поскольку у нее была цель. И каждая вечеринка, на которой в очередной раз не был встречен Иностранец, копила в ней отчаяние: «Ну вот, опять ничего». Я над ней посмеивалась.
    – Тань, если приспичило, вон наш Шейк – открыт всем ветрам, иди за него замуж.
    – Издеваешься? Он же из Сенегала! Это еще хуже, чем здесь. Нет-нет, Африка не обсуждается.
    Шейх, или Шейк, как мы все его звали в честь модного тогда танца, был нашим сокурсником и, как и Таня, мечтал жениться на иностранке — советской девушке. Поначалу советские девушки души в нем не чаяли, он был смешливый, заводной, симпатичный, всем прилюдно раздавал определения: «ты – самая красивая» (таковой ему казалась наша двоечница), «ты – самая умная» (про девушку серьезную и основательную, каковой та остается и по сей день), «ты – самая необычная» (это про меня), а про Таню – ни слова. Она смотрела на него своим всегда очень прямым взглядом как сквозь стену, и он это чувствовал. Я стала избегать Шейка после университетских танцулек, на которые меня затащила все та же Таня. Он «приставал», я ушла, он побежал вслед, преградил дорогу и стал выговаривать: «А, так ты расистка!» – «Нет, но у меня есть жених», – что было чистой правдой. В общем, мне надоело оправдываться, как, вероятно, и прочим моим соученицам.
    – Ты вчера ушла, а я таки познакомилась, – шептала на следующий день Таня, таща меня на сачкодром (место, где можно было курить сидя, в отличие от лестниц – из-за этого удобства студенты забывались и сачковали лекции). – И по-русски хорошо говорит, и такой весь из себя, но… – и она вдруг сделала кислую физиономию.
    – Опять ей что-то не так!
    – Знаешь, кем он оказался? (В голове пронеслось: подлецом, идиотом.) Венгром!
    – Ну, так ты же это и искала – иностранец.
    – Ты что, правда не понимаешь?
    Правильно я не оказалась «самой умной» в классификации Шейка: не понимала.
    – Венгрия – соцстрана.
    – И что?
    – Это почти как у нас. Ну немножко лучше, но в принципе то же. Я хочу жить в свободной стране.
    Мое непонимание Таниной жизненной цели было тем более удивительным, что я Софью Власьевну люто ненавидела, а она как бы не замечала, но я никуда уезжать не собиралась, мечтая о падении царства генсеков, а Таню даже эта утопическая перспектива не увлекала. Я, впрочем, могла уехать запросто: жених, а вскоре муж, был, как тогда говорили, «не роскошью, а средством передвижения», то есть евреем. И предлагал мне переселиться, что потом и сделал, но я упорно хотела «украшать» собой эту землю. И удобрять тоже. Точнее, меня занимал вопрос что, а не где, а Таню наоборот. Ей казалось несущественным, чем заниматься, кем быть (тогда часто спрашивали: «Кем ты хочешь быть?»), главное – произрастать на благодатной почве. Мой дед выращивал под Москвой клубнику, яблоки, груши, сливы, черноплодную рябину, смородину, вишню, а дыням или гранатам никакие удобрения созреть бы не помогли. Вот и Таня ощущала себя фруктом, которому в здешнем климате не стать самим собой.
    – А помнишь такие цветы: когда я была маленькая, они росли всюду, или не всюду, но я их часто видела, а теперь они исчезли – ярко-синие?
    – Помню из Овидия: дельфиниум, цветок из крови Аякса, который самоубился от обиды, когда не ему достались доспехи Ахилла, обещанные лучшему воину. Может, оттуда и пошла «голубая кровь»?
    – Овидий у меня уже выветрился – это ж первый курс, а как назывались те цветы – не знаю, про себя я звала их «башмачки»: они такими двумя синими пузырьками, как туфелька. Вспомнила из-за этой проклятой “Cinderell’ы (разговор был после очередного урока итальянского, которому нас обучали по спецметодике – слушать в лингафонном кабинете «Золушку» и с голоса заучивать наизусть). А когда я смотрела на те цветы, думала, что они вроде Золушкиных башмачков, если придумать, как их надеть…
    – Кстати, здорово: превратить волшебную сказку в принудиловку! А синие башмачки – нет, не обращала внимания, но смутно помню, что у деда было предубеждение против синих цветов и он их не сажал.




    Когда мы были на третьем курсе, факультет облетела новость: наша сокурсница с английского отделения выходит замуж за англичанина. У нас была такая практика: на последнем, пятом, курсе преподавал носитель языка, их меняли каждый год, чтоб не пускали корней. И наша сокурсница, дотоле нам неизвестная (студентов много), каким-то образом с ним познакомилась, что было непросто, поскольку носителям языка предписывалось сразу после занятия исчезать во избежание «ненужных контактов». А тут как раз состоялся ненужный контакт, и они решили пожениться. На нее теперь специально ходили смотреть – это была платиновая блондинка неземной красоты, и ей предстоял выбор: либо учиться дальше, расставшись с английским профессором, которого так или иначе отослали бы на родину, либо – немедленное исключение, чтоб не навлекать на университет такой позор, как брак студентки с иностранцем. Причем с капиталистическим. Девушка колебалась. Ее пугали тем, что и брак не оформят или из страны не выпустят, и выгонят с волчьим билетом – никуда больше не поступит.
    Все только это и обсуждали. Моя лучшая и единственная подруга Таня, понятно, всецело поддерживала студентку, говорила, что черт с ним, с университетом; в Англии небось тоже есть университет, а не выпустят – поднимется такая международная кампания, что будут вынуждены. По папиным делам знала, что если человек безымянный, в «антисоветской агитации и пропаганде» не засветившийся, – проще выпустить, чем торговаться за него с очередным президентом. Студенческое «общественное мнение» было другим: подстилка, польстилась на иностранца, пожилого, можно сказать, человека (ему было, наверное, лет сорок), и так ей и надо, вышибут из лучшего в мире учебного заведения – пойдет улицы мести. Государство затратило на нее столько денег, а она…
    Так думала и самая красивая, и не самые красивые, посещавшие кабинет инспектора курса, который пользовал их там, а они не смели противиться (некоторых потом рвало, учитывая страхолюдность ловеласа), поскольку все знали, что он из КГБ. Мы с Таней, избежавшие феодальной дани, как свободные девушки, пошли вместо собрания, на котором должны были заклеймить сокурсницу позором, в кафе «Шоколадница» на «Октябрьской». Даже жаль, что блинчики с изюмом и орехами, политые горячим шоколадом, и сбитые сливки с шоколадной крошкой, казавшиеся самым вкусным, что бывает на свете, теперь расколдованы, разжалованы из волшебных, которые мы могли себе позволить только раз в месяц, в день получения стипендии, в ординарные. Еще надо было очередь отстоять, чтоб сесть.
    Обсуждая предательницу Родины, мы с Таней сформулировали общее кредо: «частная жизнь». Общественное мнение, институт травли левых уклонистов и правых ревизионистов – последнее, что может нас интересовать.
    – Знаешь, – сказала Таня, – не хочется провести жизнь на фронте. Просто у нас такая почва, удобряй не удобряй, что на ней хорошо растут только цветы зла (о, как я гордилась купленным по случаю за пять рублей томиком «Цветов зла» – прижизненным, в кожаном переплете! И как не могла поверить, что француз – первый из встреченных мной через несколько лет после окончания учебы – не знал, кто такой Бодлер). Я бы все отдала за то, чтоб не быть русской, мы – унтерменш, – прошептала Таня мне в ухо.
    – Ну ты даешь! – я оторопела. – Что за хайльгитлер на тебя нашел?
    – Да просто: приезжает сюда иностранец и может выбрать любую, никто не откажет. Выбирает самую красивую, естественно. В общем, до меня очередь никогда не дойдет. Останусь старой девой.
    – Вот ведь кто про что…
    За все пять лет в альма-матер Таня так и не встретила своего Иностранца. Но у нее появился ухажер, о котором она упоминала все чаще:
    – Приклеился идиот, караулит с цветами у подъезда, не отвяжешься, люблю-люблю, я ему – пшел отсюда, брысь! А он все стоит, представляешь?
    – Где ты его откопала?
    – На вечеринке в МГИМО. Последний курс, как мы. Проводил раз до дому, так теперь повадился, урод. А тут совсем: поднялся за мной, папа открывает, видит его и – «заходите, пожалуйста». Я уж папе глаза страшные делала – будто не видит: «Проходите, не стесняйтесь, дочь у меня дикарка – ты бы представила своего приятеля». И мама вышла, тоже расшаркивается. Ну у нее вообще бзик, что я никогда замуж не выйду – обрадовалась, что хоть кто-то появился. Я же еще и дикарка.
    Таня фырчала и шипела, как змея, все чаще рассказывая об этом Банном Листе, которого мы так и прозвали меж себя, но только мы сдали последние экзамены и получили дипломы, как Таня сообщила, что выходит замуж. За него, за Банного Листа.
    – Ка-а-к? – заорала я. – Ты же его не любишь, презираешь, ты что, с ума сошла!
    Мы снова, как в начале нашего знакомства, отправились в кафе «Космос», взяли по самому дорогому, фирменному мороженому «Космос» – скрытому под шоколадным соусом, с двумя печеньями-ушами, похожему на сам этот таинственный космос, который наверняка нас слышит.
    – Это временно. Потерплю, – стоически сказала Таня. – Есть ради чего. Листа скоро отправляют работать в Испанию, ему нужна жена, иначе не выпустят. Мы поженимся, уедем, а там я найду себе нормального испанца, и дело с концом. – Таня сияла от радужной перспективы.
    – Фиктивный брак?
    – Фиктивный, наверное, не получится, ему жить негде, он из провинции, папа покупает нам квартиру. Родители в нем вообще души не чаят – говорят: такой воспитанный, обходительный, покладистый, он теперь с ними в основном и общается. А я начинаю учить испанский. Лучше б во Францию, конечно, и учить ничего не пришлось бы, но это детали, главное – пересечь границу.
    Лето у меня прошло в разъездах, мыслях о разводе и поисках работы. Осенью я позвонила Тане. Удивительное это было время, когда телефон трезвонил беспрерывно, по нему говорили часами, в доме было броуновское движение гостей, при этом еще успевали что-то делать, не меньше, чем потом, когда жизнь претерпела евроремонт. У Тани был совершенно убитый голос. И она стала рассказывать:
    – Я бью его головой о батарею. Ничего не могу с собой сделать. Не выношу, всякое терпение кончилось. В Испанию он, видишь ли, уже не едет, только через три года, а пока привез из своего Мухосранска мамочку, и мы живем втроем в однокомнатной квартире. Вот так.
    Я никогда не слышала, чтоб кто-то – не потерявший человеческий облик алкаш, не уголовник какой, а из знакомых – бил человека головой о батарею. Тем более тихая, скромная Таня. Это был шок.
    – Так выгони их обоих, иди жить к родителям – это ж не жизнь!
    – Не могу. Я беременна. – Таня сообщила это как печальное известие. Почему же, думала я, не дается то, чего больше всего хочешь? Ну почему Тане не подвернулся Иностранец, почему ее жертва этому идолу – брак по расчету – убила и сам расчет? Расчет – это же надежда, а у нее и надежду отняли. Я отмечала это уже не раз: как вопрос жизни и смерти, так непременно ничего не получается.
    – Тань, давай по порядку. Ты хотела выйти замуж за иностранца ради чего – ради свободы. В результате: ради свободы ты в неволе.
    – Ага, в тюрьме. Лучше было оказаться в тюрьме у Софьи Власьевны, чтоб Софья Васильна защищала. – Она усмехнулась: – Юмор висельника.
    – Может, сделать аборт?
    – Поздно. Я слишком поздно узнала.
    – Давай увидимся, что ли. Я вот развожусь…
    – Везет тебе! (А это у меня в очередной раз загорелась табличка «…если осталось бы жить один день» – вот и решила не откладывать.)
    Мы не увиделись. Таня чувствовала себя заключенной, и папа-защитник защитить не мог. Он сам толкал ее к «перспективному» браку. Сошли на нет и наши телефонные разговоры, но года через три Таня объявилась. За это время у меня уже пронеслась целая жизнь, а Таня продолжила будто с того же места: «Лист уже там, мне осталась только свекровь, но недолго ей из меня кровь пить. Звоню попрощаться, уезжаю навсегда, с дочкой», – говорила она о сбывшейся мечте все тем же траурным тоном, который взяла себе с момента замужества – будто надела паранджу, и та приросла.
    – Не слышу радости в голосе, – и я почувствовала, что говорю это почти что чужому уже человеку.
    – Откуда ж быть радости, если из огня да в полымя? Не хочу его видеть, вот и тяну с отъездом, но срок вышел. Дипслужба, свои правила.
    Встречаться Таня по-прежнему не хотела. Она ничем, кроме дома, не занималась, а у нас это считалось стыдным. Равно для женщин и для мужчин – без всякого феминизма так вышло. И как раз девушки, предназначавшие себя на экспорт, мечтали чаще всего о свободе ничего-не-деланья. Быть женой, не зарабатывать, не искать места в социуме, растить детей или не растить – как скажет господин, который по определению богат и непьющ. Даже не так: здесь надо было занять «экологическую нишу» муравья в муравейнике, а там – стать белым человеком. Ничего расистского в виду не имелось, но выражение было ходовым.
    Танин отъезд неумолимо приближался. Наконец дата была назначена, билет и диппаспорт выданы. Таня паковала чемоданы, напоследок решила пройтись по Москве. Попрощаться с родным городом. Дошла до гостиницы «Националь» и зашла в тамошнее кафе. Это раньше ей туда было нельзя – она ж не валютная проститутка, – но жену советского дипломата наверняка не выгонят. Заказала кофе и берлинское печенье – это было единственное место в Москве, где изредка, прямо у входа в кафе, на улице, продавали белые картонные коробки с этим неслыханным деликатесом. За соседним столом сидела компания французов, понадобилось что-то перевести, она подала реплику с места. «Вы говорите по-французски? Какая удача! Идите к нам за столик!» Это были какие-то бизнесмены-инженеры и их адвокат. Родная речь. Носители языка. До сих пор она видела только одного, нашего, на дипломном курсе, избегавшего ненужных контактов. В адвокате она узнала именно того Иностранца, которого так долго искала. Они гуляли по летней ночной Москве, советской Москве, в которой ночи были черны как космос, и только рубиновые звезды светились над Кремлем. Невидимая эта Москва все равно казалась прекрасной. Они гуляли и завтра, и послезавтра, свекровь таращила глаза на внезапно изменившуюся невестку, а та с блаженной улыбкой отвечала: «Я так счастлива, что скоро улечу!» Через несколько дней он позвал ее уехать с ним в Париж. И улетел. Пора было лететь и ей. Тут-то Москва снова стала обшарпанным, затерянным на краю земли островом невезения.
    Будущее в нас спит, Танина idée fixe – что́ как не предчувствие падения железного занавеса, доносящийся запах другой жизни? Мы – чужие, мы были чужими дряхлеющему Совку, нуворишскому капитализму, и на Западе, куда устремилась очередная волна эмиграции, мы тоже чужие. На каждую адаптацию или на противление ей уходили годы, силы, и единственно чем мы могли жить – это чувством, поскольку ценности – все на свете ценности – были не нашими, а кем-то назначавшимися таковыми и отменявшимися. Как те старинные монеты – у них не было абсолютной цены, все зависело от того, хлам история в данный момент или фетиш.
    Танин путь к возлюбленному был так долог и многотруден, что когда наконец, получив французскую визу (все-таки Лист был добрым человеком), она рухнула вместе с дочерью к его ногам, ей требовалась длительная передышка. Реми жил в самом дорогом районе Парижа, на острове Сен-Луи. Он был потомственным адвокатом, и семья владела целым домом. На первом этаже жили родители, на втором – сестра Реми, на третьем – его бывшая жена с тремя детьми, а на четвертом, в мансарде, – он сам. Он был рад ей, но весьма смущен внезапным десантом: чемоданы, ребенок – все они собиралась поселиться у него. А у него, честно говоря, от своих-то трех детей раскалывалась голова, и жена хоть и была бывшей, вернее – полубывшей, предполагалось, что он кукует один на своей мансарде, ну приходят-уходят там всякие (за то и выгнала), но не то чтоб он мог взять и объявить на весь дом: «Внимание, у меня тут семья № 2». Нет, этого не поняли бы ни родители, ни сестра, ни ее муж, ни их сын, ни жена, ни трое его собственных малолетних отпрысков. Он не был разведен – всего лишь séparé – отделен, это, конечно, тоже статус, но не окончательный. А если учесть, что вся семья – потомственные юристы и католики, посещающие мессы на латыни и голосующие, как все такие прихожане, за ультраправых, за Ле Пена, включая отделенную жену-немку, исповедующую религию трех К – Kirche, Kuche, Kinder, – то Тане там было делать абсолютно нечего. Но Реми любил иностранок! Эта весьма распространившаяся болезнь французских мужчин – не любить француженок (алчных, претенциозных, требовательных) – заразила и Реми, с кем он только не гулял! Неизменно отдавая дань народам восточнее Франции – русский народ в его представлении был самым патриархальным. А тут на́ тебе: сбежала от мужа, с ребенком, есть ли, вообще говоря, разрешение от отца на вывоз дочери? Поначалу он решил прощупать почву: какие у Тани планы – надолго ль она в Париж, предполагает пожить пока в гостинице или он может помочь ей снять квартиру в Париже? Знает ли она, что аренда квартиры не может превышать 25 % ее ежемесячного дохода? Он готов выступить поручителем и все такое. А она почему-то заплакала. И ребенок следом. И очень нежелательно, чтоб сейчас прибежали его дети и застали эту сцену. Он сгреб Таню и девочку в охапку и быстро-быстро стал проталкивать их по лестнице вниз – лифта в этом старинном доме не было. Вести их в ближние кафе не стоило – все ж в округе друг друга знают в лицо.
    Дело было между обедом и ужином, как раз для того, чтоб prendre un pot (чего-нибудь выпить) и заодно успокоить нервы. Но, завидев кафе с нарисованными на нем шариками и рожками, девочка стала вопить: «Хочу мороженое!», а это было фирменное кафе Glaces Bertillon – мороженое, которое французы считают лучшим в мире, и производилось оно как раз на острове Сен-Луи. Вот уж остров везения, так это он. Вопли на русском языке были еще непривычны жителям острова – это теперь русская речь слышится всюду, а уж в дорогих местах с ней и вовсе конкурирует только арабская, – и прохожие начали оборачиваться, по-французски деликатно, вполоборота, не пялясь, а переводя взгляд исподлобья с девочки на Реми, и кивали, улыбались, от чего девочка пришла в отличное расположение духа, впрыгнула в кафе «Бертийон», и Реми ничего не оставалось делать, как последовать за ней, кивая и улыбаясь знакомым и незнакомым соседям. Всем троим принесли меню, и Таня, взяв себя в руки, всматривалась в слова, по отдельности знакомые, но не сраставшиеся в целое. Она поискала «Марс», «Солнышко», «Космос» – ничего подобного там не было, хотя жизнь снова, вернее все еще, была впереди, как в «Космосе» на Тверской.
    – Ты не говорила, что у тебя есть ребенок, – осторожно начал Реми.
    – Я просто не успела, – прервала его Таня. – А чтоб оказаться здесь, мне нужно было пройти через такое… Ты не любишь детей?
    «Видишь ли, Юра», – отвечали в таких случаях советские люди, знавшие свои книги и фильмы наизусть, а Реми, сконцентрировавшись на вопросе, ответил: «Ты очень красивая!» И сжал ее руку. «Жаль, малышка не понимает по-французски, мы б поговорили, да?» – И потрепал девочку за ухо. В процессе разговора Таня задала сакраментальный вопрос: «Кого ты защищаешь?», который его удивил, он не совсем понял, что она имеет в виду, ответил: «Гражданские дела. Разводы, наследство, споры хозяйствующих субъектов – всякая дребедень».
    Реми был ужасно обаятельный. Я с ним дружила десятилетием позже. Но он был абсолютный распиздяй, и только тени предков-адвокатов поддерживали его на плаву. Черноглазенький такой, статный, бонвиван, романтичный похуист. И жена его немка – вылитая Мерлин Монро – относилась к нему снисходительно, но соблюдая приличия: он не отказывал ей ни в каких прихотях, а прихотями ее были бесконечные покупки, дорогие бренды, за что француженки удостаиваются эпитетов «алчная и корыстная», но она же не француженка! У меня сложилось впечатление, что ее привязанность к нему этим и ограничивалась, а он – он ее обожал.
    Реми не сразу понял, что у Тани нет денег (валюты, как она выражалась), счета в банке, финансово отрегулированного супружеского статуса – потому что в СССР ничего этого не существует; что Таня также не может продать свою московскую квартиру и купить жилье в Париже… «Это какой-то рабовладельческий строй! – воскликнул Реми. – И полный бардак. Как это ты не вернешься к мужу?» Таня уже поняла, что Реми на ней не женится. Он и не обещал, но ей казалось… «Во Франции ты не можешь жить в situation irreguliere, – продолжил Реми. – У тебя есть план действий?» – спросил он Таню и не понял ответа: «Как кривая вывезет». Во французском такого выражения нет, une courbe, «кривая линия» – синусоида? парабола? Он был не силен в математике, но не стал переспрашивать, поскольку внезапно нашел решение. Как благородный человек, он не мог бросить Таню на улице, но не знал, куда ее деть. На яхту! Реми повернулся на сто восемьдесят градусов: «Возвращаемся!» – «Что случилось?» – Таня испугалась. Они мирно гуляли по бульвару Сен-Жермен, она смотрела вокруг, понимая, что добровольно отсюда не уедет ни за что, с завистью смотрела на сидевших на летних кофейных террасах – они здесь родились и не замечают, что живут в раю… Быстрым шагом добрались до острова, Реми посадил их в свою машину, тронулся, вспомнил про чемоданы, посмотрел на часы – до ужина оставалось не так много времени, поэтому не стал ничего говорить, поднялся на четвертый этаж, схватил чемоданы, засунул в багажник, и они помчались к реке Марне.
    Серж был дома, то есть на яхте (а где ему еще быть?), он их представил друг другу. Серж был маленький, коренастенький, бородатый, с пышной гривой, с Реми рядом они смотрелись как Дон Жуан и Лепорелло. Серж – то ли припозднившийся лет на пятнадцать хиппи, то ли предвестник дауншифтинга – радикально изменил свою жизнь. Продал квартиру, купил вместо нее яхту и теперь живет на воде. Все у него в жизни запуталось – ушла жена, работали вместе в рекламном агентстве, и он отрубил разом все, чтоб не мучиться. Они с Реми были яхт-соседями и друзьями, только у Реми был дом городской, дом загородный и еще вот яхта, на которой он появлялся не часто: по выходным в хорошую погоду, а 14 июля они катались на двух яхтах по Сене большой компанией – смотрели фейерверки с воды. Это совсем другое, чем с берега: кажется, что разноцветные звезды летят прямо с неба тебе в лицо.
    Реми поселил Таню с девочкой у Сержа. Тому это должно быть за счастье: Серж маялся одиночеством, любил детей – своих не заимел, – был верным другом и компанейским человеком. Таня сперва напряглась – почему-то не на своей яхте Реми ее селит, а на яхте какого-то мужика, но они все вместе поехали ужинать, Серж веселил народ, он был записным остряком, и его благодушие Таню совершенно успокоило. Тем более что дочка просто-таки влюбилась в веселого дядю. Дочка не понимала ни слова, а Таня будто второй раз родилась: в этом мире она не понимала ничего, но готова была учиться и слушать «старших». С Сержем они поладили. Таня с утра до ночи занималась оформлением документов, удивляясь, что во Франции бюрократия почище советской, но здесь все это было даже в радость. Родителям позвонила в ноябре из телефона-автомата, отец сказал: «Большие перемены. Умер Брежнев. Теперь у нас Андропов». Таня это уже знала из французских газет и, пропустив мимо ушей, выспрашивала: «Сами-то вы как?»
    – Опять дело, – сказал папа. – Крупное.
    – Какое дело?
    – Ну, каких давно не было, – конспирировался адвокат. – Боюсь, что… ну сама понимаешь.
    – Что? Не понимаю, – кричала Таня в трубку. – Ты про себя расскажи, про вас с мамой. Что мне этот ваш сраный Брежнев с Андроповым!
    Папа положил трубку. Таня решила, что разъединилось, набрала снова, но никто не отвечал. В следующий раз она позвонила только через год.
    – Мама, это я! Ты меня слышишь? – Мама помолчала, а потом скорбно сказала: «Умер Андропов. Теперь у нас Черненко». Теперь Таня положила трубку. Выждала еще год и, услышав «Умер Черненко. Теперь у нас Горбачев», смеялась и не могла остановиться.
    Но это она зря. Горби, горбимания повернули ее судьбу. К Сержу приехал его бывший коллега и приятель, предложив Тане рекламный контракт: СССР внезапно стал модным, ее он хотел использовать как русскую модель для рекламы мехов. Над ней потрудились так, что Серж и Реми не сразу ее узнали. Через год она открыла на rue de Saint-Andre-des Arts кафе Perestroika. Столики резервировали за неделю вперед, отбоя не было. Единственной неприятностью этого времени было то, что однажды зеленые обрызгали ее краской, хоть мехов на ней и не было, – за то, что рекламирует убийство невинных зверьков. Таня купила замок в Бургундии, в Semur-en-Auxois, маленьком средневековом городке, на берегу канала. Замок был в удручающем состоянии, но замок! То, о чем она не могла и мечтать, что было картинками из детских сказок. Теперь же предстояли большие работы, бригада уже трудилась вовсю, но Танин контракт закончился так же внезапно, как возник. Перестройка кончилась, мода пошла на спад. И совсем скоро, когда Таня говорила, что русская, на нее смотрели с состраданием: «Бедняжка, какая у вас там нищета!» В конце девяностых будто в один день образ России снова изменился: «Русская мафия», – слышала она произносимое сквозь зубы. Бедняжек не рекламируют, и мафию тоже. У Тани больше не было никакой работы. Рабочие, которые как муравьи облепляли замок внутри и снаружи, расползлись; правда, моделью теперь стала дочь – француженка, говорившая по-русски неохотно и с сильным акцентом, – но она куда-то упорхнула, носилась по всему миру, и Таня давно ее не видела и не слышала. Однажды позвонила, сказала, что выходит замуж за русского homme d’affaire – очень богатого, очень умного, oligarque здесь называется; позвала на свадьбу – в замок на Рублевке. Какие могут быть замки на Рублевке! Таня не поехала, она никогда больше не вернулась в Россию. Свой замок ей пришлось продать, вместо него она купила дом, совсем в другом месте, новая жизнь – новое место, в Бретани, неподалеку от мрачного леса Броселианды, где могила волшебника Мерлина, фонтан феи Вивьян, замок Ланселота. Тане захотелось в глушь, спрятаться, и врачи рекомендовали ей этот климат: прохладный, морской. Дом был из бурого камня, добротный, но тоже требовал существенного ремонта. На сей раз им занялся рукастый Серж, с которым они поженились, поскольку уже давно он стал ее альтер эго, homme de sa vie, как говорят во Франции. Перед домом посадили гортензии, еще Таня непременно хотела беседку – купол из прутьев и вьюнки, которыми бы он полностью оброс. Купол быстро зарос плотной зеленью, хотелось добавить цвета. В лесу Броселианды нашли ярко-синие цветочки: «Это же башмачки!» – Таня не видела их с детства, обрадовалась. Накопали, Серж стал прилаживать их к беседке, она смотрела. Вспомнила песню своей юности:


    Цвет небесный, синий цвет


    Полюбил я с малых лет.


    В детстве он мне означал


    Синеву иных начал.




    – Теперь будет здорово, тут ты меня похоронишь, – сказала Сержу, возившемуся с посадками.
    – А мне все равно, – он поднял на нее голову, – где похоронишь, там и ладно. Лучше всего развеять прах над океаном. Альбатросы кричат, ветер, волны – отличный антураж!
    – Нет, – улыбнулась Таня, – наш дом, наш сад, хочу остаться тут навсегда. – Она подошла к Сержу, поцеловала: «Вместе с тобой». Взяла оторвавшиеся цветки, пошла на кухню готовить к ланчу тосты с козьим сыром и салат с морепродуктами – их тут много водилось, свежие, прямо из океана, и отчего-то ей стало грустно. Все думала о свадьбе дочери, на которой ее не будет. Это же неправильно! Хотя у самой и вовсе никакой свадьбы не было, и родители даже в глаза не видели ее мужа – настоящего, не вымышленного в том, необъяснимом уже, бреду Банного Листа. Но у Тани роилось в голове что-то еще, связанное с Россией. Что она, как никто желавшая от нее оторваться (русские эмигранты, которых она мельком встречала, только и жили что тамошними перипетиями, будто тело их было в одном месте, а душа в другом), – против воли синхронизировала свою жизнь с российской историей, а дочь и вовсе… Да что уж там: и климат бретонский похож, и блинчики те же. Она бросала в листья латука креветки, осьминожков, отрывала от белых раковин Saint-Jacques, подумала: не украсить ли салат? В Москве всегда украшали салаты. Яйцами, морковкой. А тут ужинали в ресторане, где все блюда были украшены цветами. Взяла синие башмачки, сполоснула водой, попробовала один на вкус – ее передернуло от горечи. И затошнило. Окликнула Сержа, он не отзывался, ей становилось хуже, вдруг услышала с улицы крик, выбежала, согнувшись от резкой боли в животе, увидела лежащего на земле Сержа, подбежавшего к нему незнакомца: «Это же аконит, смертельно ядовитый цветок, разве можно!» Услышала, как незнакомец вопит в телефон, но голос его звучал далеко как эхо: “Aconit! Casque de Jupiter! Sabot du pape!” – то, что по-русски зовут «борец», и она почувствовала, что все кончилось.
    2. Марианна
    Марьяна – Таня назвала дочь с прицелом, правильным прицелом – Marianne, или, как сама она произносила, на аристократический манер, Marie-Anne – собиралась играть свадьбу через две недели. А тут – эсэмэс от матери: «Произошел несчастный случай». «Что-то с отцом?» – удивилась Марьяна и через минуту получила еще одну эсэмэс, с отцовского номера, с тем же текстом. Мало ли, подумала, какие в их глуши, где ничего никогда не происходит, случаи. Сварила себе в машине эспрессо, решила все же позвонить, а там говорят: «Полиция, вы дочь мадам и месье Сюрэфор, к сожалению, больница, не удалось, сильный яд, соболезнования, предполагаете ли вы…»
    – Постойте, сержант, я не совсем поняла… Да это розыгрыш какой-то.
    – Что вы, как можно! К сожалению, этот яд смертелен. Врач просил позвонить вам сразу, чтоб вы успели прилететь…
    Больница, полиция, всем позвонила, допытывалась: сегодня? у себя дома? цветок? Какой еще цветок, они там мухоморов, что ль, объелись в этой Бретани? Набрала в Интернете «аконит». «Самое ядовитое растение…» Позвонила опять, но тут на телефоне кончились деньги. Это что, правда? Умерли? Вместе? «А как же свадьба?» – это оказалось первым проблеском реальности. Что там, в лесу (с тех пор как родители обосновались в Бретани, она называла их дом лесом, «как вы тут от скуки не помираете, в этом лесу!», и была там всего один раз), казалось совершенно нереальным. Москва пленяла ее своей перенасыщенностью, круглосуточным фонтаном энергии, хаотическим разнообразием, здесь все непонятно чем занимались, но было ощущение пира нон-стоп. И Марьяна была патологически влюблена в своего жениха, на двадцать два года ее старше. Ей тридцать, он – ровесник ее матери. И отставного отца, которого она звала не Банный Лист, конечно (этого выражения она и понять бы не могла), а papa bio – биологический папа. О его существовании она узнала только в двенадцать лет – это был целый скандал.
    Мама с Сержем – она всегда и считала его отцом – пропадали целыми днями, она от скуки стала изучать содержимое шкафчиков и ящичков, обнаружила, что местом ее рождения значится город Москва, спросила Сержа, был ли он в России, – а он не был, она заподозрила обман, стала допытываться правды, получила ее, рыдала, потребовала, чтоб ее отправили к настоящему папе, а настоящий жил себе поживал в Испании – резидентом не резидентом – кто знает?
    Он звонил пару раз Таниным родителям, узнать про дочь, но те молчали как партизаны, а сама Таня, получив развод, решила забыть первого мужа как кошмарный сон. Так что Марьяну он видел последний раз четырехлетней, не хотел чинить Тане препятствий (хотя мог, еще как мог!), да и себе создавать сложностей: думал, потом перемелется. И вскоре ни он, ни Таня найти друг друга уже не могли бы при всем желании. Она взяла фамилию Сержа – Сюрэфор – и была более не опознаваема. Таня и Серж не то что скрывали, что у Марьяны есть кровный отец, – просто об этом не заходила речь, а тут – вынь да положь.
    Банного Листа разыскал по своим каналам Марьянин дед, и только потому это стало возможным, что год шел 1990-й, конспирация ослабла, не до людей было – все занимались «маховиком»: «Вот сдвинем маховик, – говорил Горбачев, – тогда и…» И люди чувствовали себя кто свободными, кто оставленными, пока сдвигали маховик, который в конце концов развалился на части. Банный Лист, в это же самое время служа советской родине в ставшем родным Мадриде, уже понял, что впереди – большие перемены, которые его, скорее всего, куда-нибудь сметут и загонят, и принял решение остаться в Испании. Вторая его жена была испанской коммунисткой, но что значит коммунисткой – испанкой, и он, под грохот маховика, принял испанское гражданство. На всякий случай они переехали жить в маленький южный городок, Торремолинос, а как все происходило на самом деле, никто не знает. Испанку, горячую поклонницу СССР, Листу в свое время нашел МИД: «Сам не умеешь жен выбирать, – сказал ему как бы в шутку его непосредственный начальник, – слушай старших». И он послушал. Пилар работала в газете, в Москве сидела несколько лет корреспондентом, у нее были амбиции стать главным кремленологом, Лист снабжал ее «эксклюзивом», но мечты рухнули вместе с Берлинской стеной, когда хлынули потоки ошарашенных русских, которые хотели остаться на Западе хоть тушкой, хоть чучелом… Лист ни в чем не разочаровывался, поскольку для того и стал членом коммунистической партии, чтоб оказаться здесь, в Испании, но не чучелом, а достойно, «по работе». Почему Пилар, прожив три года в Москве, не поняла, что ее просторная квартира в доме УПДК, магазины «Березка», черная икра, уборщица, кухарка, дача в Серебряном Бору и прочая дармовая роскошь предназначались исключительно для иностранцев? – удивительно, но она не поняла! «Низкопоклонство перед Западом», практиковавшееся советским руководством, вскружило ей голову, в Москве она жила как и мечтать не могла на родине.
    На Пилар Лист смотрел с умилением – сущий ребенок, завидовал ее восторженности, проявлявшейся во всем: покупая в дом еще одну, совершенно лишнюю лампу, она думала, что теперь им будет светлее, купив туфли на высоченном каблуке, она верила, что наконец стала высокой и женственной, в то время как во всех видах выглядела мелким грызуном. У Листа в МГИМО была такого типа подружка. Единственная из студенток, которая считала его за человека, потому что прочие – дочки гэбэшных и мидовских чинов – его, неотесанного парня из Минусинска, вниманием не удостаивали. А он сюда попал благодаря матери-танку, которая набралась наглости и стала требовать от его отца, которого Лист никогда и не видел, чтоб тот помог сыну поступить не куда-нибудь, а в самый закрытый элитарный вуз страны. Потому что у мальчика большие способности. Отец Листа уехал из Минусинска учиться в Военную академию в Москву, что было большой удачей, быстро делал карьеру, женился на москвичке, а о Минусинске предпочитал не вспоминать. Мать, не требовавшая с него алиментов, потребовала один раз за все годы: сына пристроить – и больше его не побеспокоят. Так этот институтский прототип Пилар – девочка Лариска, с мелкими чертами лица и мелкими зубками, старательная, как и Лист, изучавшая китайский, – была единственным шансом Листа жениться на москвичке, но он никак – ну никак не видел в ней женщину: худенькие ручки-ножки – как палочки, комсомольский задор, неутоленное желание быть «своим парнем». Тонные (как тогда говорили) девицы и высокомерные барчуки ее не замечали – ею, как и Листом, брезговали. Она была дочерью военного прокурора и хотела-мечтала куда-нибудь вырваться. В другое измерение, даже не то что в другую страну. Отец ее здраво рассудил: язык надо выбирать трудный и не пользующийся спросом (японский еще некоторых прельщал, а китайский – никого), тогда жизнь пойдет как по маслу. А Лариска – девочка усидчивая, добросовестная, выучит хоть марсианский. Так они и ходили парой, Лист и Лариска, и однажды он встретил Ее. Таню. Тут было все: породистая московская барышня типа тех, с какими он учился, но не жеманная, не деланная; нравилось, что высокая – да все нравилось, и чем дальше, тем больше: папа-адвокат, со связями, уже и квартиру кооперативную приготовил, и Лист привезет туда свою несчастную, не видевшую радости в жизни мать. С какой стороны ни посмотреть, Лист был без ума от Тани и на седьмом небе от перспектив. Он видел, понимал, чувствовал (он же не бревно), что она его не любила, но вцепился бульдожьей хваткой и добился своего. Думал, стерпится-слюбится. Тем более что соперников не просматривалось. И вот, после всего, что было, звонит Таня и говорит, что Марьяна хочет его видеть. Ну что ж… Он стал обдумывать, как это осуществить. Он поедет во Францию или она в Испанию, она может у него пожить, а он – только посидеть с ней в ресторане, домой к ним не пойдет.
    Пилар была недовольна, она любила сюрпризы будущего, а неожиданности из прошлого ее настораживали, но какое это имеет значение (она, по крайней мере, никогда не била его головой о батарею – вспомнил московскую жизнь, и ведь терпел)! Лист встретил Марьяну в аэропорту – она не была похожа ни на него, ни на Таню, но такой возраст, гадкий утенок, – не поймешь, а все равно видно – родная кровь. Марьяне papa bio тоже приглянулся: в отличие от Сержа рослый, без бороды, с короткой стрижкой, серый костюм, голубая рубашка, галстук в косую полоску – солидный. Пилар приготовила паэлью, Марьяна не могла понять, что это за еда и что за тетка – Пилар, нервная, рисующаяся, не выпускающая сигарету изо рта, ей хотелось остаться с papa bio наедине, расспросить его обо всем. И она прямо так и сказала: «Мы могли бы поговорить вдвоем?» По-французски сказала – по-русски не умела, хотя знала много отдельных слов. Пилар вышла из столовой, хлопнув дверью, потопала на второй этаж. Зря она ее прогнала.
    Лист примерно улавливал, о чем дочь спрашивает по-французски, а та не понимала ответов.
    – Почему вы развелись с мамой?
    – Не сошлись характерами.
    Эту встречу Мари-Анн вспомнила сейчас, Bio – единственный причастный, от кого она могла ждать совета, сочувствия, утешения. Но больше всего совета: что делать? Что это вообще за событие такое в жизни? Про папу Сержа она даже вдруг забыла, но как мама, столь тщательно подходившая к выбору еды – «здесь устрицы лучше не брать», «яйца можно есть только от счастливых кур», – могла отравиться? Мари-Анн не видела мать уже несколько лет, с начала своей модельной карьеры вообще появлялась у родителей только на Рождество, а они – сперва на всех ее (с позволения сказать, «ее») дефиле, потом все реже. Ей крупно повезло, в восемнадцать лет ее взял Карл Лагерфельд – о большем нельзя было и мечтать. Хвостик, черные очки, непроницаемый вид, но в жизни он оказался смесью педанта и раздражительного тирана. Мари-Анн он держал в «кордебалете», поначалу это было нормально, потом она стала бунтовать, приставать с вопросами, он проходил мимо, не отвечая, даже головы не повернув. Однажды она в буквальном смысле приперла его к стене и услышала: «Дура! Ты – типаж Клаудии. Почти она, но она – 90–60–90, а ты (и он трижды грубо ткнул в нее пальцем) 88–62–88, и рост (он ткнул еще раз, поверх головы – глаз-ватерпас) 179, а у нее 180, и нос грубоват, в прошлом году ее признали самой красивой девушкой мира, она на всех обложках, она королева, а у тебя взгляд испуганного кролика. Взял тебя про запас, не нравится – скатертью дорога».
    Мари-Анн ушла, заливаясь слезами, но вскоре все стало налаживаться, она перемещалась из ресторана nouvelle cuisine в Лувре в клуб Bain-Douche, знакомилась, переходила из рук в руки, нашла подружку – русскую, приехавшую сюда замуж, тоже модель, но пока портфолио ее было совсем скромным, хоть она и была старше Мари-Анн на два года. Подружка, Юля, с жаром рассказывала Мари-Анн о куче предложений, которые она получает каждый день, но ждет. «Если б меня Лагерфельд взял, – и она тыкала в себя пальцем, совсем как давеча Лагерфельд в Марьяну, – да я б зубами вцепилась, ни за что бы не ушла. Ты дура, – резюмировала Юля, и благодаря ей Марьяна стала осваивать русский язык, чтоб однажды обо всем поговорить с Bio. А то они разговаривали друг с другом как глухонемые.
    И вот однажды Марьяну подцепил в клубе репортер из еженедельника Voici. Не бог весть что, но пока что любая обложка – а он предлагал ей именно обложку – была для нее ступенькой в будущее. Они готовили тему номера «Русские идут», и Марьяна хоть ни разу еще не была в России, но – высокие скулы, чуть вздернутый нос, глубокие глаза – все соответствовало. Она тут же поделилась удачей с Юлей, но та стала ее корить: «Ты не понимаешь, Voici – это хуже, чем ничего, ты испортишь репутацию раз и навсегда. Лучше выждать, но попасть на обложку “Пари-Матч”, “Вог”, “Эль” – а раз попасть во второразрядные, потом не выбраться. У меня таких предложений знаешь сколько? Табуном ходят, но я держу марку». Марьяна поколебалась, а потом подумала: Юля держит марку, а марки-то никакой и нет! И решила не отказываться. Но репортер почему-то не звонил. А когда вышел номер «Русские идут», на обложке была Юля. Марьяна бросилась ей звонить:
    – Как же так?
    – Да это я с отчаяния, – мямлила Юля. – Они так уговаривали, решили, что я им подхожу больше, чем ты, ну я же и есть русская, ты только по происхождению… Думаю: гори все огнем, а вдруг и вовсе не выйдет никакой карьеры? Так хоть это останется.
    Марьяна, конечно, переживала, но потом сказала себе: «Она лучше, только и всего. И Клаудия Шиффер лучше, ну эта – недосягаемо лучше». И вспомнила, как Юля говорила ей: «А знаешь, почему Лагерфельд раскручивает Клавку? Она немка, и он немец. По крови-то немец. А мы с тобой русские. Поэтому с нами так и обращаются. Может, если б тебя тогда Кензо взял, а не Карл, сделал бы из тебя свою Клавку. Он – Восток, ты – Восток».
    Юля, державшая себя с Марьяной покровительственно – даже не потому что старше, а просто характер такой, – в эту их встречу была экзальтированна, обнимала Марьяну, говорила: «Знаешь, как я тебя люблю! Просто обожаю», и Марьяна растаяла, оттаяла, а через короткое время ей донесли – народ болтлив, – что Юля сама пришла в Voici, познакомилась с Марьяниным репортером, пришла с хорошеньким голубым мальчиком, чтоб репортера расположить, и стала отговаривать его ставить Марьяну на обложку. «Решать вам, но я ж ее знаю, ее сюда КГБ прислало, и к Лагерфельду ее внедрили – думаете, просто так? Она еще в этом мире поболтается, пока ее в другую сферу не перебросят, – потом не оберетесь. У нее отец из КГБ, наследственное». Очень убедительно Юля все это рассказала, так что репортер полностью с ней согласился. «Что же делать?» – репортер обхватил подбородок пятерней, а голубой мальчик, Юлин знакомый, исполнил свою партию: «Да вот Юля, у нее и муж нефтяной магнат (ну да, Юлин муж работал в Elf, но простым клерком, а на расспросы она скромно потупилась и показала жестом, что об этом говорить отказывается), она и красавица, и предложений у нее полно, только все отказывается, но пора и начинать когда-то». Уговорил. И это начало Юлиной карьеры, как ни странно, оказалось ее вершиной. Юля просто нашла себе мужа побогаче, тем дело и кончилось.
    А Марьяна почувствовала, что «коснулась дна», как говорят французы. У нее не было никого – разве что мама с Сержем, благодаря которым ее и увидел Лагерфельд, но теперь надо было предъявлять какой-то результат, а результата не было. И она – Восток так Восток – постучалась к Кензо, тем более что обожала его тропические расцветки, подаваемые благородно, без тени аляповатости. Как он этого достигал, непонятно. Чувство меры, той самой меры, которой ей самой не хватало во всем: она металась от полной открытости до полной неконтактности (это после случая с Voici), от полного подчинения до откровенного бунта (как в случае с Лагерфельдом). Если б она была дизайнером, у нее возникло бы то какое-нибудь приглушенно-английское, то кислотно-кричащее, в ней эти крайности жили сами по себе.
    Кензо, в отличие от Лагерфельда, был само очарование. Всегда улыбающийся, расположенный (не то что поджатые губы Карла), немного рассеянный, скромный (а тот, сука, всегда сосредоточенный – неизвестно на чем, и важный). Кензо взял Марьяну, и она сразу стала заметна, ездила то туда, то сюда с показами, фотосессиями, рекламируя хрустальные и мебельные бренды, с которыми был связан великий японец. Она не стала «второй Клавой», но этого и не требовалось, она просто чувствовала, что раскрывается в полную силу, что ей нигде не жмет, что она нашла себя. Марьяна общалась с ним примерно как с Bio, он едва говорил по-французски, иногда бывала у него дома на приемах – а дом его, в четыре этажа, полностью из дерева, без единого гвоздя, с японскими садиками и прудиками по собственному проекту, – очень ей нравился его дом, и вот однажды она встретила там своего теперешнего жениха.
    Потому ли он здесь оказался, что наполовину японец, потому ли, что русский oligarque, – кто знает. Поначалу он пригласил ее в Москву работать, а там и завязалась безумная страсть. У нее, по крайней мере, безумная. Сейчас он был в Америке, часто ездил туда по делам, и дом у него там, у него повсюду собственные дома, и в Париже, но там живет бывшая жена, а сын, Тим, ровесник Марьяны, делит жизнь между Парижем и Москвой. Позвонить Тиму? Нет, сперва Bio. Она посчитала – видела его всего пять раз, а как больше-то, если не говоришь ни по-русски, ни по-испански? Это теперь, благодаря жениху, Москве, Марьяна освоилась с текучим, рокочущим языком, похожим на топленое масло, о котором рассказывала мать, – то раскаленном и шипящем, то каменеющим в холоде, азов поднабралась еще от Юли. Но было и другое препятствие – Пилар. Та сказала ей, в третий ее приезд: «Хочешь быть моделью – делай пластику, нос у тебя подкачал». Мари-Анн ответила: «А ты на взъерошенного воробья похожа, однако papa польстился». Четвертый и пятый раз они с отцом встречались уже в кафе, ненадолго.
    Позвонить – не позвонить? Набрала.
    – Bio, c’est moi, Марьяна. Мама отравилась. Аконит называется. По-русски «борец», я уже посмотрела в «Вики». Да не кто борец, а цветок такой, синий, я не понимаю, как можно отравиться цветком, хоть он и ядовитый, самый ядовитый. Но не ела же она его. Мне страшно, Bio. Я не знаю, что делать. Поехали со мной в Бретань. Похороны – я даже слова этого боюсь. Ну страшно мне, понимаешь?
    – Нет, Марьяна, – глухо сказал Лист. – Нет. Не мне хоронить твою мать. То есть я ее давно похоронил. И она меня.
    – На меня тебе тоже наплевать? – рыдала в трубку Марьяна.
    – Конечно, нет. Но у тебя есть деньги, оплатишь, и ничего делать не потребуется. Ты где сейчас?
    – В Москве. Я замуж выхожу, но теперь не знаю… – Марьяна открыла новую пачку носовых платков, предыдущие, скомканные, мокрые, валялись на полу.
    – Поздравляю. Когда свадьба?
    – Он и так не хотел на мне жениться – намного старше, хотя выглядит идеально, а теперь, если свадьбу отменить, если я ему скажу, он точно отменит, а потом… Bio, я боюсь, что второй раз он не решится, а я… я не могу без него жить.
    Лист замолчал, а потом сказал твердо: «Не выходи за него. Не можешь без него жить – значит, надо жить без него». Она нажала отбой. У нее больше никого не осталось. Мари-Анн листала список контактов: сколько же их, чужих, лишних, бессмысленных контактов, а у нее их были тысячи, в Москве она занималась public relations разнообразных бизнесов жениха. Цветочный, ресторанный, турагентство, модельное агентство, но все они были у него побочными, основной, главный до сих пор оставался Марьяне непонятен. У нее вообще сложилось впечатление, что в России все главное – тайна. Вроде есть понятные области – нефть, газ, строительство, банки, но все было как-то так сложно переплетено, что сформулировать, чем именно занимался жених, она не могла. Он вообще держался в тени – никаких интервью, выступлений, фотографий в прессе.
    – Почему? – допытывалась она поначалу, считая естественным стремление к славе.
    – Тише едешь – целее будешь, – отвечал он, убавляя громкость в своем и без того тихом голосе. – Болтун – находка для шпиона, – и громко смеялся.
    Марьяна долистала до Л, обнаружила Ларису Николаевну, подругу юности Bio, которой он советовал позвонить, когда Марьяна еще только осваивалась в Москве, «если будут проблемы», но проблем не было. А теперь – проблема космическая: Марьяна рушится как WTC, уже чувствуя себя ground zero, на котором стояли башни, но все, что можно поставить, можно и убрать, только zero есть всегда, вне зависимости от обстоятельств. Т, Тим. Как она ему завидовала: душа в душу и с матерью, и с отцом, – жених Марьянин хоть и оставил семью после многих лет брака, но исполнял все пожелания, платил такую pension alimentaire, что бывшая жена ни в чем себе не отказывала, квартиру ей купил в 9-м arrondissement, недалеко от Оперы – ей отчего-то непременно хотелось жить рядом с Оперой. Наверное, чтоб завтракать в Café de la Paix.
    – Tim, c’est Marie-Anne, привет.
    – Чего голос такой?
    Она сказала. Договорились встретиться в «Кофемании» («Шоколадницу», которую с таким восторгом расписывала мать, жених презирал – Марьяна туда ни разу и не заходила), пока она дойдет пешком со своей Бронной, где она уже три года снимает студию, он доедет с занятий по китайскому. Странный человек Тим: типичный компьютерный флегматик, не впивается в жизнь, как Марьяна, не обламывает ноготки, просто катается по ней в панцире своей шоколадной Мини, а страсть его единственная – изучение языков. Он уже их знает с десяток. Говорит: «Люди – это просто носители языка, ничего более интересного я в них не обнаружил».
    – Прими мои соболезнования. Папе звонила уже?
    – Что ты, Тим, ни в коем случае!
    Тим почесал в затылке: «Вообще-то, если, не дай бог – нет, даже не хочу себе представлять, но чисто теоретически, – если б такое случилось, и будь у меня невеста, я бы первым делом позвонил ей. Вроде как самый близкий человек? Или я не прав?»
    – Конечно… – неуверенно выдавила Марьяна, – но он сам всегда держит дистанцию, понимаешь? Он не звал меня к себе жить, про себя какие-то фантастические истории сочиняет, от тебя я больше о нем знаю, чем от него самого. Ну и… свадьба же через две недели!
    – Понятно, что свадьба отменяется.
    – Не хочу отменять. Это был бы для меня второй удар. Или третий – сбилась со счета уже.
    – На сто процентов уверен, что свадьбу отец отменит. Раньше, чем через сорок дней, – даже речи нет. Надо ж, какие вы разные! Когда умер дед, папин отец, его больше ничего не занимало.
    – Я его люблю, Тим, – Марьяна поднесла к распухшему носу еще один платочек.
    – Родителей не любила, значит?
    – Честно? Нет, ну что я говорю, честно – нечестно, они жили своей жизнью, я своей. Но раньше мы с мамой разговаривали часами напролет, потом началась гонка, у нее, у меня, как когда кино прокручивают на скорости, а нормальной скорости не было, однажды все пошло в замедленном режиме, и все медленнее, медленнее, и вот остановилось совсем.
    – Билет на самолет взяла?
    – Нет еще, а как их покупать? Мне всегда кто-то заказывал.
    Тим был с ноутбуком, с которым никогда не расставался, открыл, уткнулся:
    – Сегодня хочешь лететь?
    – Завтра. А прямой до Нанта есть?
    – Прямой только по субботам, чартер.
    – Значит, послезавтра. Хотя – можно и через Париж, потом на TGV, потом машину взять. Все равно прибуду только к ночи.
    Тим показал ей рейс, Марьяна кивнула. Ну вот, первая определенность. Она заказала себе второй бокал вина.
    – Как вы познакомились с отцом?
    – Неужели я не рассказывала? Ты забыл, ну ладно. Был такой прощальный прием у Кензо, появился твой отец, разговорились, он меня знал как модель, а у меня как раз контракт заканчивался, он предложил работу в Москве, я согласилась. Даже решила, что это знак: назад к истокам. Я же в Москве родилась, но совсем не помнила. Оказалось, в Москве мое лицо незнакомо, и снова, как когда-то Лагерфельд, мне говорили: «Типа Клаудии Шиффер, но…» – а потом кризис, лицо – это же роскошь, тем более для рекламы дорогих букетов и туров, ну я и стала заниматься пиаром.
    Резко заверещал мобильный, звонил жених, Илья, и Тима неприятно поразило, как Марьяна заулыбалась, засияла. «Как она вообще может кого-то любить, если у нее нет этого чувства – родных, родства?» – подумал Тим и тут же отверг эту мысль: сам он очень привязан к родителям, но в отношения с девушками никогда не углублялся.
    – Мари-Анн, я должен здесь задержаться, – говорил своим всегдашним полушепотом Илья, – извини меня, пожалуйста, мне очень неловко, но со свадьбой не получится, как мы планировали, не сердись, я перезвоню, не могу больше говорить.
    Тим только увидел, как сияние сменилось затмением на лице, телефонным отбоем, Марьяна стала истерично звать официантку: «Стакан виски, вы слышите, сколько можно ждать, быстрей!» – потом расплакалась в голос, и он уже совсем не знал, как ему себя вести.
    – А ты еще говорил – близкие! – зло выпалила Марьяна. – Илья сам отменил свадьбу, даже не спросил ничего, некогда ему, видишь ли! Не волнует его, что у меня родители умерли, понимаешь – ни разу его это не интересует! Я ему не сказала? А ему некогда слушать, что у меня в жизни происходит.
    Дальше Марьяна разговаривала сама с собой: «О’кей. Parfait. Excellent. С Ильей покончено. Никому я в этой жизни не нужна. А все потому, что мои родители друга друга ненавидели, женились по расчету, и тут такая неприятность – я».
    «С Ильей покончено» Тим слышал от Марьяны уже раз в десятый. Отец давно один, все хотел жениться, да невесты не подходили, а Марьяна – как-то так со скрипом, Тиму казалось, что отец зажмурился и решил жениться во что бы то ни стало. Может, передумал.
    – А бабушки-дедушки у тебя остались? – вдруг спросил Тим.
    Марьяна посмотрела на него с недоумением:
    – Я разве не говорила, что дед мой умер в 92-м при невыясненных обстоятельствах? На улице, от инфаркта. То ли потому, что из-за мамы долго переживал, она же была в Париже нелегальной иммигранткой, ограбили его – то ли до, то ли после, может, из-за этого. Предполагали и убийство, он много знал: дали таблетку, и все. Тогда особо не разбирались, что и почему. А если со стороны смотреть – достаточно статистики, в России у мужчин жизнь короткая. Бабушка потом думала насовсем к нам перебраться, но стала болеть, откладывала, да так и… Но это просто слова – бабушка, дедушка.
    Я знала только их голос, по телефону. У меня нет прошлого, Тим, нет корней, генеалогического дерева и всего того, из чего растут люди, я подкидыш, – Марьяна всхлипнула, сделала последний глоток виски и неожиданно ледяным тоном спросила:
    – Слушай, не знаешь ли ты в связи со своим китайским Ларису Николаевну?..
    – Синхронный перевод у нас ведет. Ее все зовут ТТН – «Тридцать три несчастья».
    – Почему?
    – Такая у нее жизнь – сплошное несчастье. ТТН никто никогда не любил, и почти в сорок лет она решила, что надо родить ребенка. Во что бы то ни стало, хоть от козла, пошла к гадалке, та ей говорит: «Венец безбрачия». Что-что? Надо знать Ларису Николавну – у нее теперь все по фэн-шую, мистика с головы до ног, а раньше, говорят, она только китайский словарный запас пополняла – и ни о чем таком не знала и не думала. В общем, рассказывает гадалке про родителей, что у них у каждого своя семья, не до нее, так гадалка, заслушав семейную хронику, решила, что «венец» этот оттого, что отец ее много жизней загубил: всю войну прошел, сразу после школы добровольцем записался, гордился, что убил чуть не сотню немцев, а потом, будучи уже прокурором военным, судил пленных, после чего их расстреливали. Короче, тяжелая карма. Ну и гадалка за немалые деньги взялась «венец» этот снять, так Ларису Николавну после того изнасиловали, и она лежала в клинике нервных расстройств. Там обнаружила, что беременна, родила, и опять проблема – с ребенком сидеть или язык преподавать. Жить не на что, ребенка оставить не с кем, в конце концов удалось ей уехать работать в Китай. Казалось бы, жизнь наладилась, так ребенок там тяжело заболел, они вернулись, ее ограбили, ребенок продолжал болеть, никто не мог поставить диагноз, и он умер. Так рассказывают. Ну и что ребенка этого никто никогда не видел.
    Марьяну рассказ вдохновил. Ей сейчас больше всего подошла бы компания кого-то, кто так же несчастен, как она, хотя несчастнее ее быть не может. В тот же вечер она звонила Ларисе Николаевне и назавтра поехала к ней домой. Жила Лариса Николавна ТТН в спальном районе, каких Марьяна в Москве ни разу и не видела. И дом ее был обшарпанной серой коробкой, а в подъезде будто какой дракон обгрыз ступени, выгрыз в некоторых местах штукатурку и поцарапал когтями лифт. Затхлый запах тоже навевал мысли о том, что где-то под лестницей живет-таки доисторический ящер – пахло старостью. Лариса Николавна встретила у покрашенной бежевой краской хлипкой двери с зарешеченным окошком, ведшей в тамбур, а там были еще двери, и вот они оказались в квартире. Здесь все казалось очень тесным, заставленным, завешанным, но в глаза бросался большой золотой дракон на дешевом советском серванте и повсюду китайские поделки, вазы, перламутровые и расшитые шелком картинки, подвешенные к люстре красные фонарики с кистями. Увидев Ларису Николавну на свету, Марианна обомлела: да это ж вылитая Пилар, только антипод – светлые (крашеные, конечно) волосы, тихая, скованная, но те же мелкие черты лица, маленький рост, какая-то избыточная подвижность, про ТТН вернее было бы употребить слово «суетливость», и если Пилар была наглой дамочкой, то эта – наоборот, загнанной. Та одевалась ярко, с вызовом, а эта – незаметно, по-старушечьи. Но если посмотреть на ту и на другую как на потенциальную модель, отдать обеих стилисту и выпустить парой – в них признали бы близнецов.
    – Ну что, как поживает твой Папа Био? Ведь так ты его называешь? Можно на ты, да? Он мне рассказывал, раз в год звонит, поздравляет с 8 Марта. Раньше и письма писал.
    Марьяне было сейчас совсем не до светских бесед, и она неучтиво сразу перешла к своей проблеме.
    – Таня умерла? Невероятно, – Лариса Николавна качала головой, как бы не веря.
    – Вы ее знали?
    Лариса Николавна свела бровки и сказала тоном, который порождают скорбные обстоятельства:
    – Марьяночка, тебе надо поговорить с одним человеком, Федор его зовут. Он шаман.
    – Ой, не надо шамана, – испугалась Марьяна. Всякая мистика казалась ей не то смешной, не то опасной.
    – Я могу тебе по И-цзину погадать, нет, не просто гадание, пока ты перекладываешь палочки, внутри тебя все организуется правильным образом.
    – По фэн-шую? – усмехнулась Марианна.
    – Да, именно по фэн-шую, – ТТН не одобрила иронии. – Но я тебе сразу сказала: Федор. Когда закоротило, скорая помощь – это Федор. – И она набрала номер.
    – А правда, у вас сын умер? – вдруг вырвалось у Марьяны, хотя она не собиралась ни о чем таком спрашивать.
    – Правда, – бодро отозвалась Лариса Николавна ТТН. – Умер, но… он есть. Я не сразу в этом разобралась, не знала ничего, как и ты. Но теперь у нас все прекрасно. Я родила в сорок один год – поздно, ты не тяни с этим – отсюда и даун-синдром, никому сына не показывала, знаю людей же, сама бы раньше, случись с кем… да неважно, увезла в Китай, жили мы там спокойно, но вдруг сын заболел непонятно чем, вернулись, он слабел, все меньше реагировал на окружающее и тихо угас. Совсем ведь малыш, ангел. – ТТН утерла слезу, высморкалась и продолжила неожиданно весело:
    – Теперь он совсем переменился. Очень мне помогает – оттуда, – ТТН скосила глаза куда-то вбок. – Ну и что ж, необязательно, чтоб он был там же, где я. Можно подумать, тут у нас рай, нет, жизнь – это зубрежка, экзамены, переэкзаменовки, в России вообще рождаются те, у кого карма вконец испорчена, кто ни в прошлой, ни в позапрошлой жизни даже не пытался ее исправить. Это общеизвестно, – погасила ТТН недоуменный Марьянин взгляд. – Мой сын прежде был цыганкой-воровкой, такой, что людей околдовывала, последние деньги отнимала и тюрьмы не боялась. Мне рассказал человек, умеющий прошлые жизни считывать. В Китае, несмотря на коммунизм, знающие люди остались. Вот и дали сыночку моему шанс в этой жизни, лишнюю хромосому, и умер ребенком, в новом воплощении у него будет большой бонус. Возможно даже, очень большой, – ТТН задумалась, а потом как бы небрежно продолжила: – и не случайно же меня именно так обворовали. Ценностей у меня было немного – бабкин золотой медальон с сапфиром, внутри две фотокарточки вставлены, даже не поймешь чьи; кольца, серьги, ну и двести долларов еще, и все лежало в коробочке в книжном шкафу, во втором ряду, и никто об этом тайнике не знал. Прихожу однажды – сын еще был – коробочка исчезла. Это не просто воры – они бы перетряхнули весь дом, повыкидывали все книги на пол, а тут аккуратненько так вынули три книжечки, знали какие, достали коробочку и ушли. Это от той цыганки-воровки привет, как раз сыночек и умер скоро.
    Марьяна слушала ТТН, ее бравурные рулады, ее благодарности блюстителям кармы, то, как все-все мистически связывалось у нее к лучшему, и думала, до какой же степени несчастна эта женщина. И даже никчемна, и Марьяну это почему-то раздражало, и она задала язвительный вопрос:
    – А где его отец?
    Лариса Николавна вдруг погрустнела.
    – Может, чаю еще поставить? Или бутерброд какой? Заболтала я тебя своими историями. Бедная девочка! Ну ничего, Федор сейчас придет. А отца я не хотела абы какого, думала – будет у меня ребенок, так уж самый лучший. Умный, красивый, ну и пошла в банк спермы, долго выбирала: один такой Штирлиц – во Франции небось и не знают, кто это – ну да ладно, другой – ученый, прямо видно, что семи пядей во лбу, третий – фаюмский портрет вылитый, этого и взяла. Но ни на кого сынок мой не похож оказался, можно было не выбирать…




    Федор был заросший, как лесник, добродушный, спокойный, Марьяна сразу к нему расположилась. Чем-то похож на отца, на папу Сержа. Он предложил ей прогуляться: чего в духоте сидеть? Федор сказал: все предсказуемо, ничто не происходит вдруг.
    – Неправда! – Марьяна рассказала про родителей. – Глупая, нелепая случайность, кто мог знать, что цветок ядовитый?
    – Тот, кто занимается садом, знает про цветы очень много, по крайней мере достаточно, чтоб знать о существовании ядовитых растений. Тот, кто живет в лесу, знает этот лес. Тот, кто живет среди людей, идет в магазин и покупает рассаду там. Только если не дорожить жизнью, залюбовавшись какой-то отвлеченной идеей, можно съесть что-то, что не является определенно съедобным. Когда человеку очень надо, он все про это узнает, взвесит. Ну, в молодости инстинкты страхуют, амортизируют риск, а дальше – дальше все, что очень надо, взвешивается и выбирается. Жизнь – это то, что надо больше всего, но бывает, что люди, да даже и киты, отказываются. Ради чего – не узнать, пока не откажешься сам. Скорее всего, твои родители хотели умереть вместе, скорее всего, сюжеты их жизней исчерпались, сигналы из будущего перестали поступать или они перестали их слышать, просто добрались до той точки, к которой шли. Сигналы могли идти от тебя, но ты… ты на родителей не оборачивалась, а зря…
    – Да, я должна была, – Марьяна будто искала прощения у этого незнакомого человека, – но у меня тут было… и есть, вопрос жизни и смерти, понимаете? У меня свадьба должна была быть через две недели, а мама отказалась приехать, а теперь… Ни мамы, ни свадьбы. Я знаю, что должна была…
    – Да ничего ты никому не должна, – замахал руками Федор, – только себе, это для тебя самой. Когда находишься внутри ситуации – знаешь много деталей, но не понимаешь целого, когда вовне – не хватает деталей, чтоб понять, сопереживания. Только в этом загвоздка. Ну что, попьем чайку? – он жестом показал на убогую стекляшку кафе, к которому они подходили. Марьяна поморщилась.
    – Вот и к Ларисе ты так, а зря. Ты тоже «тридцать три несчастья», а почему и откуда – даже не пытаешься узнать.
    Они сели за шатающийся пластиковый столик, Федор вытащил из кармана пригоршню чеков, сложил их в несколько раз и подложил под ножку.
    – Ну, рассказывай про своего героя.
    3. Илья
    Мы кукуем с Ильей в моей наследной квартире, на самоделкином зеленом диване. Перетянутая старая тахта, укрепленная слоем поролона, им же набиты подушки, у каждой посередке пупок – старая медная пуговица. Теперь это мой дом, в бывший свой возвращаться не стала – в одну реку… Сидеть неудобно и дизайн чудной, но тогда – в Совке – хотелось красивого хоть какого, одни о нем мечтали, другие клеили на тарелку репродукцию «Сикстинской мадонны», напыляли краску из баллончика и покрывали лаком – голь на выдумки хитра, многорука и многопрофильна.
    Буду тут жить. Вокруг – даже не бардак, а обломки. Уезжала я, когда империя только надломилась, а вернулась в крошево, барахтанье жучков в муке, полет моли в шкафу, новая история тут еще не ночевала, ее придется носить сюда ведрами. И отсюда – выкидывать мешками. Илья встретил меня в аэропорту, привез; что теперь делать – непонятно. Сейчас приедет Федя, попросила его купить телевизор.
    – Объясни мне, – Илья говорит с некоторым раздражением, – почему у тебя всегда, сколько себя помню, – рабы?
    – Какие такие рабы?
    – Федя едет телевизор тебе покупать, и всегда, как ни придешь, кто-то моет посуду, кто-то кран чинит.
    – Ты что, все забыл? Пьяный слесарь, исчезающий с авансом маляр, все делали всё и друг другу помогали. А сейчас и такси не существует, советские разжалованы, вместо них бомбилы. Потому и попросила тебя встретить. И телевизор – как я его сама попру, подумай! Доставки нет, ловить на улице частника – кто его знает, что за частник. Илюша, мы ж не в Париже! А вот ты зачем в Москве поселился – не понимаю.
    – Я-то как раз понятно – бизнес. Здесь можно сумасшедшие деньги делать, а ты? Жила бы себе в Париже – уверен был, что останешься.
    Как объяснить Илье, почему я рвалась домой, причина не одна – десяток. Может, просто Москва – мое место. Или, как стало модным говорить, место силы. Еще есть теория, что Россия – узилище, где рождаются за грехи прошлой жизни, и куда б потом ни уехать – освобождение не наступит. Сама общалась в Париже с эмигрантами, по четверть века там прожившими, но сколько волка ни корми, он все в лес смотрит.
    Илья родился не здесь, это совсем другое дело. Выезд из Совка был вроде выхода в открытый космос, мы уже не те, не так близки, как прежде, вернувшиеся спустя вечность на землю исхода. Наша дружба началась с того, что он подошел и сказал почти шепотом: «Я инопланетянин». И как бы в доказательство показал свои уши. На просвет они были прозрачны, как тонкий фарфор, и я еще некоторое время присматривалась к разным ушам: светит сквозь них солнце или они непроницаемые, мясные. Встречались и те и другие. Но он мог и не показывать ушей: второго такого человека в Москве не было.
    Любой московский пижон смотрелся на его фоне претенциозным дикарем. Он носил идеально белоснежные рубашки, причем ему важно было, чтоб заметили: «Меняю два раза в день», – вворачивал в разговор как бы между прочим. Стиральных машин тогда не водилось, так что стирала жена, Ариша. Она выглядела хоть и не инопланетно, поскольку здешняя, русская, но по ней никогда было не сказать, что она целыми днями сидит с ребенком, Тимом, стирает, крахмалит, гладит, готовит, Ариша появлялась на публике редко, всегда свежа, скромна, изящно одета – они казались идеальной парой.
    – Знаешь, как мы познакомились? – Я уже знала, что всякая рассказанная Ильей история будет абсолютно нереальной, все считали, что он эти истории придумывает, поскольку жизнь должна состоять из чудес.
    – Иду по улице, навстречу – девушка, голубоглазая, с длинными золотистыми волосами, я ее остановил и сказал: «Вы будете моей женой».
    – И она сразу согласилась?
    – Разумеется! – он засмеялся. – Я же говорил правду.
    Через неделю Илья пригласил меня в гости, на ужин. Невиданные плошки и квадратные тарелки, на которые Ариша раскладывала какие-то маленькие штучки. «Восемь перемен блюд», – объявил Илья, называя каждое, но слова тут же вылетали у меня из головы: странные, как и палочки вместо вилок. Теперь от языка отскакивают: суши, сашими, суп мисо…
    – Откуда это все? – удивилась я при виде инопланетной еды.
    – Родственники присылают из Японии. – И тут же принес несколько прозрачных пакетиков с иероглифами, в них виднелось тоже что-то прозрачное, похожее на слюду. Потом Илья вынес из ванной два флакона духов.
    – Эти для головы, а эти для тела.
    Мужчина и духи для советских людей – понятия несовместные, а чтоб еще и разные! Но удивительным образом никто не обзывал Илью пидарасом, а в нашей общей компании считалось, что все эти чудачества законны для столь необычного персонажа.
    – Тоже прислали?
    – А ты видела в Москве что-нибудь, кроме одеколона «Шипр»? – Илья брызнул из одного, потом из второго флакона, чтоб я оценила аромат. А я ничего не оценила, тогда у меня в жизни были одни-единственные духи Poison, Яд – просто для украшения облезлой тумбочки, исполнявшей роль туалетного столика.
    – Что-то не пойму, откуда у человека (под человеком понимались мы, жившие здесь и не до конца уверенные, что заграница существует в том же самом измерении и что наш Илья может иметь к ней отношение, или вправду инопланетянин?) могут взяться родственники в Японии.
    – Мама-японка вышла замуж за папу-китайца, они стали жить в Китае, случилась культурная революция, папа знал, что лучшая страна на свете – Советский Союз, русский с китайцем братья навек, папа – переводчик с русского, приехали, увидели, поняли, засобирались обратно, вернее, в Японию, но им сказали, что все, больше не выпустят. Мне было три года, когда мы поселились в Москве.
    – А почему ты тогда – Илья Обломов?
    – Сказали, нельзя отдавать в садик с китайским именем, будут издеваться, а отец переводил «Обломова», так и назвали.
    – Ты не похож. Совсем.
    – Все поддается коррекции, – засмеялся Илья, – родители решили привить трудолюбивому генофонду немного лени, в России же иначе нельзя.
    Он почти постоянно смеялся, смешило все: как я безуспешно пыталась палочками есть рис, зацепляя только одну рисинку, и вообще своим смехом он как бы предупреждал смешки в свой адрес: это не его обзывали чистюлей (оскорбление же было!), а он смеялся в голос, добродушно, но с долей брезгливости: «Мыться раз в неделю? Чтоб никто близко не мог подойти?» Это имело место, да, повсеместный запах пропотевших тел и одежек, но привыкли («мужик должен пахнуть козлом»), как и к кухням, затянутым сизым дымом, когда десять человек курили одну за другой, просиживая ночи напролет.
    За весь ужин Ариша не произнесла ни слова. Тим тихо сидел в своей комнате, вышел два раза: поздороваться и сказать «спокойной ночи». Ариша незаметно циркулировала между кухней, детской и комнатой, где мы сидели. Только когда пили зеленый жасминовый чай из маленьких пиалок, она спросила: «А ты понимаешь стихи Ильи?» Он писал что-то вроде хокку и танки, которые принимались тогда как все необычное – 1987-й, апогей перестроечного бурления! – но не воспринимал этого никто. Теперь, может, поняли бы, но Илья со стихами давно завязал.
    Работал он на телевидении, стеснялся об этом говорить, просто зарабатывал деньги. Зомбоящик тогда не назывался никак – для нас он просто не существовал до самого 1989 года, когда объявленная Горбачевым «гласность» прорвала мерно колыхавшуюся ряску экрана, где генсеки, члены Политбюро и секретари обкомов посещали передовые колхозы, беседовали со сталеварами, принимали зарубежных гостей, наносили официальные визиты, выступали с речами под бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию: еще теснее сплотиться вокруг центрального комитета нашей партии – все это не было адресовано никому, просто дань риторике. Телевидение припозднилось, конечно, потому что ряску прорвало уже повсюду, вот Илья и стеснялся.
    – Слушай, у меня к тебе просьба, – Илья все не знал, как ее сформулировать, наконец, сказал:
    – Я хочу на родину.
    – На планету, с которой ты прилетел?
    – Да, в Японию. Ты вот ходишь на приемы в посольства, может, узнаешь у кого, что надо делать?
    С японским посольством у меня не было никаких контактов, но звезды сошлись: буквально на следующий день американский дипломат спросил меня на приеме, не хочу ли я эмигрировать в Америку, я тут же выпалила, что есть друг, который… В общем, я их познакомила, и счастливый Илья договорился, что ему дадут в Америке статус беженца, а прибудет он туда из Японии, куда поедет совершенно официально на могилу дедушки через Красный Крест. Эмигрировать по тогдашним законам могли только евреи, по израильскому вызову, остальным путь был пока закрыт.
    Илье казалось, что теперь осуществились все его мечты. Ну и что ж, что отец против? Волей-неволей привык к советской пропаганде, да и что он видел, кроме социалистического Китая, Америка казалась ему местом, где дяди Сэмы живут в особняках и курят сигары, а все остальные подыхают с голоду в картонных коробках. И он, конечно, был уверен, что его сын («ты не белый, пойми же, в зеркало на себя посмотри») окажется именно в коробке.
    – Там тебе не Советский Союз, где все равны, ты здесь на телевидении работаешь, что может быть лучше! Хоть о семье подумай, у тебя жена, ребенок…
    Мама с отцом спорила:
    – Тут все разваливается, еды нормальной не купишь, за хлебом сегодня два часа в очереди стояла, на Кавказе уже воюют, завтра и в Москве так будет. Пусть едет, страна там богатая, мальчик у нас способный, небось не пропадет.
    Споры эти велись по-английски, потому что хоть и привыкли родители к русскому языку, говорили свободно, но между собой продолжали, как привыкли с самого начала: английский еще в Китае был их первым общим языком.
    – Здесь у него дом, родина. Дома и стены помогают, а там кто? И квартира пропадет. Убежал от родины – отдай то, что она тебе дала. Да у Ильи даже высшего образования нет, о чем ты говоришь! Там и не такие люди пропадали. Еще еврею куда ни шло, везде друг друга поддерживают, а он там кто, не пришей кобыле хвост.
    – Вот, мама, – вставил Илья в сердцах, – неужели ты не могла найти себе приличного японца, и мы бы в этом Совке никогда не оказались, разве что приехали бы как в зоопарк пофотографировать, чтоб потом всех удивлять. Да ни секунды здесь не останусь, второй раз мне американский дипломат не поможет!
    – Тише ты, – зашикал отец, – соседи могут услышать. Вообще тебя в тюрьму за такие вещи посадят.
    – Папа, очнись, никого в тюрьму больше не сажают, перестройка на дворе, проспал?
    – Хватит, – мать ненавидела, когда они ругались, но так яростно они не ругались еще никогда.
    Илья уже паковал чемоданы. Ариша вдруг сказала печально:
    – Говорят, в эмиграции все браки распадаются.
    Илья поднял ее на руки:
    – Для нас изменится только то, что мы будем жить в раю.
    Отъезд держался в строгой секретности. Кроме родителей, знала о нем только я.




    На несколько лет Илья исчез из моего поля зрения. Исчезали многие, впрочем, несколько раз я встречала друзей: в берлинском метро, на парижской улице. И вот вижу – идет Илья по площади Мадлен (а где ж ему еще и ходить, там Fauchon, а я слонялась по городу бесцельно, вернее, с целью – уйти от себя, раствориться среди этих османовских серых зданий, но не обо мне речь). Ну хоть бы удивился встрече! Инопланетянин поцеловал меня в обе щеки, как водится у французов, и сказал:
    – А я как раз шел передать тебе привет от Федора, – и, как обычно, засмеялся.
    – Какого Федора?
    – Твоего лучшего друга, насколько мне известно!
    Федор – почти брат, верно, но с Ильей, кажется, они не пересекались – разные компании. Федор избегал богемы, работал в реставрационных мастерских, а теперь реставрация не нужна: новая страна, ей бы только новое, завтрашнее, не позавчерашнее. С реставрацией в России всегда так: то – «наше наследие», все с придыханием поминают иконы Рублева, ходят по комкам в поисках антикварных кресел и шкафов, то «рухлядь» – на помойку, а себе – дсп-пластик, «стенки», мебель на тонких ножках, теперь вот хай-тек, металл-стекло, и опять пластик, на помойку летят книжки и архивы, все новое кажется красивым, Клаудия Шиффер на всех обложках, а что завтра? Это я тогда так думала, когда про беднягу Федю заговорили, теперь-то завтра уже наступило, и фильм «Послезавтра» вышел, и «2012», корабль Земля терпит бедствие, но я все равно буду рассказывать, потому что я – за реставрацию. Но не тел: они – коротко служащие сосуды, сперва растягивающиеся, потом сморщивающиеся, лучшего консерванта, чем слова, нет. Появились и другие, но этот – лучший.
    – А где ты взял Федю, разве вы знакомы?
    – Он мой брат.
    – Как давно я тебя не видела! А ты, прямо с ходу, в своем репертуаре, – я даже развеселилась, встретив Илью, свою прежнюю, затонувшую, как Атлантида, жизнь. В Париже я сильно тосковала, и слезы стали для меня привычными, естественными отправлениями, а в прежней нашей московской жизни не плакала никогда. Плакала, конечно, но редко, можно сказать – никогда.
    Мы подошли к Café de la Paix.
    – Садимся? Знаешь, кто тут живет?
    Я подвинула плетеное кресло поближе к маленькому круглому столику.
    – Здесь живет Ариша, – победоносно заявил Илья.
    – Вы переселились в Париж? – обрадовалась я.
    – Мы разошлись, но у нас хорошие отношения, она хотела жить тут, ну я и купил ей тут квартиру. Вот иду к ней в гости. – Илья посмотрел на часы. Я должна была, судя по жесту, их оценить, но я же не разбираюсь.
    – А Тим?
    – Тим уже взрослый, программист, полиглот, – Илья достал бумажник (ну конечно, из какой-то кожи игуаны ярко-зеленого цвета, это же Илья!), вынул оттуда фотографию Тима.
    – На тебя похож.
    – На меня – ты ничего не понимаешь, он сногсшибательный, в него влюбляются все девчонки, все до одной, мне бы так! – он опять засмеялся своим фирменным смехом.
    – Погоди, ты говоришь «купил квартиру» – это же бешеные деньги! Рассказывай, как разбогател.
    И Илья стал рассказывать. Как всегда, невероятную историю. Поселились они с Аришей в Америке, как жить – неизвестно, устроиться бы на телевидение, как в Москве, но кто ж возьмет! Ариша стала преподавать русский язык в школе, а Илья что ж, только и пригоден, чтоб быть носителем языка?
    – У меня возник план: я позвонил владельцу самой престижной (еще бы – Илья и не самой!) американской телекомпании. Трубку взяла секретарша, спросила, кто, по какому вопросу, сказала: «Он вам перезвонит», и так я звонил каждый день, и диалог повторялся в неизменном виде. Никто, понятно, не перезванивал. Так продолжалось месяц, в какой-то момент она стала со мной разговаривать как со знакомым. И однажды он – он, сам – перезвонил. Я был уверен, что так будет.
    – А я бы думала, что секретарша однажды тебя пошлет.
    – Это же Америка! – поднял палец Илья. – Она честно передавала ему, что звонит Илья Обломов, фамилия запомнилась, он не мог не заинтересоваться, что за русский его добивается. Я ведь ей рассказывал, что мы знакомы.
    – Понтярщик!
    – С этими советскими представлениями я бы далеко не уехал. – Илья поднял стакан с пастисом. – Чокнемся? Тост будешь говорить?
    – Сам ты чокнутый, рассказывай, чем кончилось. Звонит он тебе и…
    – …спрашивает, где я (а я близко, в получасе езды, мы с Аришей уже получили права и купили «Форд»), сожалеет, что сегодня, завтра и послезавтра занят, а потом и вовсе летит в Нью-Йорк, в 12 пи эм у него ланч в отеле Four Seasons, где он остановится, а потом… «Не надо потом», – подумал я и спросил: «Могу я пригласить вас на ланч?» И он согласился.
    – Чудеса, принять приглашение от неизвестно кого.
    – А я ему напомнил, как он приезжал в Москву – он же приезжал, я его даже видел издали, – и ему должно было стать неловко, что он забыл мое имя. Хотя русские имена такие странные…
    – Ну? И ты полетел через полстраны в Нью-Йорк?
    – Я не просто полетел. Я взял все деньги, которые у нас были, – купил себе костюм и галстук от Армани, дорогие ботинки, портфель, фальшивый «Брегет» у китайцев – сейчас не фальшивый, не думай, – он снова блеснул запястьем, – заказал в Нью-Йорке лимузин на десять минут… – он улыбнулся, – лучше было бы на две, но у них минимально десять, и к 12 пи эм подъехал на лимузине к отелю. Швейцар открыл мне дверцу, я назвался, меня проводили к нему, мы обнялись как два старых друга – он меня, как я и предполагал, «вспомнил». My Russian friend, my dear russian friend! Повторяю, я пригласил его, а не он меня!
    – И что, он сразу предложил тебе стать его заместителем?
    – Он предложил мне стать продюсером. Я же так и представился, как продюсер. Сказал, что приехал в Штаты, чтоб набраться опыта, и он тут же предложил, представляешь?
    – А если б не предложил?
    – Разве в дважды два четыре есть «если»? Если догадаться, что четыре состоит из дважды два, – он опять засмеялся.
    – Значит, теперь ты телепродюсер.
    – Ничуть.
    – Как?
    – Я быстро понял, что это не мое, но мне важно было, чтоб остальные не понимали этого как можно дольше. У меня была фора – меня взял сам хозяин. И я наконец-то получал зарплату, большую зарплату! Отдал долги, купил дом, чувствовал себя на седьмом небе, у меня появились связи – до этого я не знал здесь ни одного человека. Мне предложили поучаствовать в бизнесе с Россией, я попробовал, получилось, – он сделал паузу, – и до сих пор получается.
    – И какой у тебя бизнес?
    Илья перешел на свой «инопланетный» полушепот, который я сразу вспомнила: вроде говорит, а не слышно. Но это было длинный перечень, с риэл эстейтом, отелями, ресторанами, акциями и чем-то еще.
    – Стихи еще пишешь? – Мы допили пастис, Илья незаметно скосил глаза на часы и показал официанту, чтоб несли счет.
    – Сейчас да, пишу. Но никому не показываю. Стихи пишут, чтоб приманить. Любовь или еще что… Великие стихи весь улов забирают себе, а если такие, как у меня, – действует. Я как раз в поисках любви. – Он говорил с той, сугубо ему присущей интонацией, когда не поймешь, всерьез он или шутит.




    Илья расплатился золотой картой, быстро поцеловал меня и побежал к Арише. А я поехала домой на метро. По дороге думала: удивительно, магически просто подействовал крах советской империи на всех, кого я знала. Разве можно было предположить, что Илья, артистическая натура, станет деловым человеком? Что они расстанутся с Аришей – их брак казался из тех, что свершаются на небесах. И как же я забыла – он собирался что-то сказать про Федю!
    Я не звонила Феде давно, а сам он звонить не мог, дорого. Теперь все это странно звучит: сидеть у телефонного аппарата на привязи, дорогие звонки за границу – не было мобильных, скайпа, телефонных карт, не было самого Интернета! Во Франции, правда, существовало устройство под названием «Минитель», их выдавали бесплатно на почте, был и у меня такой: узнать расписание поездов-самолетов-театров-кино, заказать билет, заказать столик – это был самый первый почти-Интернет. Как и почти все первое – во Франции.
    Тем не менее меня грела мысль о том, что скоро, через несколько месяцев, я окажусь в счастливой Москве, выбирающейся из ужаса и нищеты последних лет – теперь там все с детской гордостью говорят, что по городу ездят «ролс-ройсы», открываются кафе и супермаркеты с десятью видами йогуртов, делается евроремонт (эти слова с «евро» страшно резали слух), и обязательно добавляют: «как в цивилизованных странах». Хочу в Москву. Решение принято, завершу парижский цикл и уеду.
    Вернувшись домой, на rue des Acacias, я набрала Феде. Первое, что он сказал:
    – Помнишь Илью? Он теперь мой брат.
    Оказалось, мама Ильи, которая японка и которую он перевез к себе в Штаты, вышла замуж за папу Феди. Я этого папу как-то видела, он хоть и давно оставил семью, но поддерживал с Федей эфемерную связь. В отношениях главное – регулярность, и если кто-то кому-то как штык звонит раз в месяц, а пару раз в год еще и происходит встреча in corpore, отношения можно считать действительными.
    – Отец зовет в гости, прислал приглашение, летом полечу.
    Федя нигде еще не был, так что открытие Америки, как мне казалось, должно было его окрылить, но вышло иначе.




    И вот я в Москве. Федя притаскивает телевизор, они с Ильей обнимаются.
    – Ну что, братец, купил билет?
    – Лечу во вторник.
    – Там увидимся, может, еще и полетим вместе. Вторник для меня – далеко, я не строю планов дальше, чем на завтра. Подписал контракт – улетел. В первый класс билеты всегда есть.
    Оба пытаются дать мне инструкции по обращению с Москвой – она же другая, надо правильно сориентироваться…
    Федя вытаскивает из моего нового дома моль и жучков, вперемежку с пустыми баночками, коробочками, застиранными пластиковыми пакетами – пудами, а потом я еду к нему в гости и застаю ошеломляющую картину. На полочке, где раньше стоял одинаковый во всех советских домах набор украшений: гжельский чайник, берестяной туесок, хохломской стакан, гусь-хрустальная вазочка и жостовский поднос, – теперь красовались картонные коробочки из «Макдоналдса». Федина жена даже обратила мое внимание на эти трофеи, добытые в многочасовой очереди. Действительно, чего это я так свысока? Меня тут не было, а была бы, не встала бы в эту очередь, которую, в отличие от очередей в советские магазины, не проклинали, а обожествляли. Просто я всегда избегала очередей, потому у меня ничего не было и я ничем не гордилась. Но я понимаю – трофей, у каждого подошла какая-то своя очередь в новую жизнь.
    Сегодня, спустя десятилетие после моего вомосковления, мы сидим с Ильей в его ресторане, он жалуется, что ресторанный бизнес – единственный, который у него не идет, почему – сам не понимает, еда хорошая, цены умеренные, а не идет, и все тут. Другая печаль – традиционная: не клеится личная жизнь. Одна была, другая, пятая-десятая – всё не то. И я вспоминаю, как с Аришей: любовь с первого взгляда и во веки веков. И хочется снова того же, с первого взгляда, во веки веков, на сей раз уж точно вовеки, возраст. А получаются – мучительные раздумья «подходит не подходит», в конце концов – не подходит. Вот сейчас Марианна. Примерно то, чего хочется, – красотка, неглупая, воспитанная, француженка, но настораживает ее отношение к родителям.
    – А что?
    – А то, что разрыв с родителями – это всегда разрыв внутри, проблемы с детьми, если они будут… Мне важно, чтоб дом был зоной комфорта.
    – Погоди, но во Франции дети видятся с родителями раз в год, на Рождество. Это ж не советские родители.
    – Ну да, но если мать отказывается приезжать на свадьбу…
    – Так ты женишься?
    – Подали заявление, у меня еще есть пара месяцев на размышления.
    – И у нее, – это я заметила просто так, в пику мачизму.
    – Ей думать не о чем.
    – В смысле, что ты неотразим?
    – Не делай вид, что не понимаешь, – Илья был как-то нервически серьезен. – Я могу дать любой девушке все, о чем она и не мечтает, но взамен хочу получить… в общем, я точно, в подробностях знаю, какой должна быть моя жена.
    – Когда ты встретил Аришу, у тебя разве был в голове детальный план жены? И про родителей ее ты ничего не знал.
    Он вздохнул, развел руками, поправил волосы, допил кофе.
    Я представила себе Илью, сделавшего заказ по индивидуальному проекту, готового заплатить любые деньги, а нерадивый дизайнер всякий раз промахивается.
    – Ты эту Марианну любишь?
    – Сам не знаю. Один день думаю, что да, другой – что нет. Но это же у всех так.
    Когда мы распрощались с Ильей, я вдруг поняла, что изменилось: он всегда жил необычайными историями, а сейчас ищет обыкновенную. Он больше не инопланетянин.
    4. Федор
    Марьяна собралась было рассказывать Федору об Илье, но произнесла имя и осеклась – в таком антураже разве что посплетничать о Ларисе Николавне ТТН, но ее, Марьянино, несчастье требует минимально уважительного пространства.
    – Нет, – Марьяна понажимала кнопочки, вызвала такси, – поедем в другое место. Деньги у меня есть, не думайте.
    – Дело хозяйское, – пожал плечами Федор. – Хотя не место красит человека, – добавил назидательно.
    – Цитата? – Марьяна ехидно улыбнулась – в России все употребляли в речи цитаты из книг, фильмов, стихов.
    – Русская пословица. Красить – это украшать.
    – Странная пословица, – Марьяна задумалась. – Человек украшает место, чтоб оно украшало его, это же очевидно.
    Возникла пауза. Федор залез в свою большую сумку, в которой всегда носил «малый магический набор», как он это называл, и извлек оттуда два загнутых под прямым углом металлических прутика.
    – Что это?
    – Рамка. Иначе – лоза. Биолокация – не слышала?
    – Нет, – Марьяну всегда изумляла московская тяга к терминологии, этим как бы защищалась серьезность чего-то сомнительного. Чаще можно было услышать «по мнению экспертного сообщества», чем «я думаю».
    – Пока такси подъедет, можешь задать пару вопросов, рамка ответит. – Он старался удерживать прутики параллельно, будто ретивых лошадок. Руки у Федора немного дрожали, и прутики вихляли, как флюгер, из стороны в сторону.
    Если бы Федор извлек из сумки карты Таро – а они тоже входили в его «набор», Марьяна потянула бы карту, замирая от страха (вдруг плохая? Башня, например?), но прутики ее озадачили.
    – Вслух спрашивать? – спросила она шепотом, оглядываясь на посетителей стекляшки, не глазеют ли они на них как на бесплатный цирк. Не глазели. Грызли шашлык над пластмассовой тарелочкой, чокались, перемазанные кетчупом, громко веселились.
    – Что в лоб, что по лбу, – ответил Федор, и Марьяна поняла, что ее настигла очередная пословица.
    Вопросов было два, но формулировался только один, про свадьбу, про родителей непонятно было, что спросить, хотелось спросить «что делать», но это же не вопрос… Марьяна мысленно пыталась добраться до Бретани, а прутики уже начали какую-то свою активную жизнь, Федор смотрел на них, потом закрывал глаза, и запрокидывал голову, и опять смотрел, зажмуривался, делал удивленное лицо, наконец сказал «м-да» и резко спрятал прутики в сумку.
    – Что? – у Марьяны заколотилось сердце.
    Позвонил подъехавший таксист, Федор встал, заторопил растерявшуюся Марьяну, она мельком увидела, что пришла эсэмэска (черт с ней, Илья никогда не пишет, только звонит), бросила телефон в сумочку и побежала за Федором.
    В машине пристала с расспросами:
    – Что прутики сказали? Почему вы скрываете?
    – Я-то откуда знаю, что они имели в виду? – Федор увиливал от ответа.
    – Не пугайте меня, – Марьяна смотрела умоляюще.
    – Ладно, назвался груздем… Как это сказать по-русски… – бормотал Федор. – Короче, все может обстоять лучше, чем ты думаешь.
    – Свадьба? – Марьяна подпрыгнула на сиденье.
    – Вопрос, в чем был твой вопрос.
    По лицу Федора бродили какие-то гримасы.
    «Ох, эти мистики, ни одного человеческого слова! – подумала Марьяна. – А если совсем плохо, хочется слушать именно их, и сейчас кажется, что Федор уже знает что-то важное, но это песня без слов».
    – Лариса Николавна сказала, что вы шаман, это правда?
    – Правда. У меня дома и бубен есть.
    – Зачем?
    – Чтоб вызывать духов и просить у них помощи.
    – А без бубна нельзя?
    – Можно, но труднее.
    – И вы для меня попросите?
    – Скажешь попросить – попрошу.
    – И они исполнят?
    – Не исполнят, а придут на помощь, – Федор посмотрел с укоризной.
    У Марьяны вдруг мелькнула мысль, что все, кого она встречает в Москве, – не то что совсем сумасшедшие, но как бы с приветом. У каждого есть свои воображаемые колышки, за которые они держатся, которыми питаются, как бы точки опоры у всех не здесь, не из мира людей. У Федора вот духи, а Илья – паркет для своего дома выписывал из Франции, говоря, что только в мастерских, обслуживающих дворцовые музеи, умеют точно пригонять и правильно шлифовать досочки, мрамор – из Италии, из Каррары, потому что только там… Это его опоры, как Федор сказал: не место красит человека, а у Ильи – ровно наоборот, предметы ему дороже человека, он в них лучше разбирается, в них и только в них находит совершенство. Люди для него – либо прислуга, либо те, кто разделяет его страсть к перфекционизму или по крайней мере готов ее симулировать, как Марьяна.
    Во Франции, понятно, тоже у людей свои заскоки, но там ищут человеческого – любви, справедливости, заработка – того, что связано с людьми. Вот она ходила в Париже к гадалке, когда ее Лагерфельд выгнал, та сказала: «Будет у тебя работа, не волнуйся», и она успокоилась, и это пошло на пользу – с нервными никто не хочет иметь дело.
    – Значит, так, – Марьяна все еще не знала, с чего начать, когда они устроились в кафе возле Пушкинской площади, памятном – не раз ужинали тут с Ильей. Кафе – якобы старинное, на стенах снаружи специально наведенные кракелюры, мебель в стиле Людовика, названия блюд – из наполеоновских времен, а кафе этому лет десять всего. Москве болезненно недостает родословной: город-сирота, но не детдомовка, родителями брошенная, а такая, что сама их и порешила, отсидела срок, вышла из колонии и сочиняет себе теперь фамильное древо, обустраивает старинные интерьеры, наследные замки, будто так оно всегда и было. Спешно сносятся уцелевшие низкорослые особнячки, чтоб не возиться с малодоходной рухлядью, строят на их месте якобы древнего, XIX века восьмиэтажные особнячищи. Во Франции XVII век – уже новые дома считается.
    – Зовут его Илья Обломов, хотя он…
    – Илья? – изумленно воскликнул Федор, до сих пор неодобрительно рассматривавший интерьер: ему ль, реставратору, не знать, что все это галимая имитация, он и сам бы мог такое делать, но его не позвали. Загадка природы, думал Федор, одних всегда и всюду зовут, а другие будто невидимки, как он, хотя работой его все и всегда были довольны. – Ты шутишь? Это же мой, как бы это сказать… брат.
    «Ну и совпадение, – подумала Марьяна, – брат Федора – полный тезка Ильи».
    – Да нет, он не русский вовсе…
    – Китаец, ну да, ну да. Ах вот оно как завернулось! И еще мне будут говорить про случайные встречи и случайные совпадения.
    Федор как-то явственно расстроился. Марьяна замерла, ничего не понимая. А он вдруг почувствовал неприязнь к этой девице, над которой уже было взял шефство, записался в учителя и наставники – да, ему теперь нравилась эта роль, льстило, когда юные девушки смотрят в рот и ждут от него чудес, – почему-то все время попадались девушки, бабушки тоже подошли бы, он же не в смысле совращения, хотя теперь, после очередного разрыва, волей-неволей присматривал себе новую пассию. И вдруг, в одну секунду, он увидел Марьяну как посланницу сводного брата, который мучил его, – бывает такая ноющая боль – не поймешь, где болит. Марьяна из того же теста, что Обломов, чужого. Не просто чужого – враждебного: такие, как Обломов, как бы отрицают само право на существование таких, как он, Федор.
    После своей поездки в Америку, лет десять тому назад, Федор был сильно разочарован. Отцом, новоявленной японской мачехой, их беспрестанным превознесением Америки, их ценностями, которых Федор не разделял. Ну что значит ценностями? Они бегали по утрам, ходили в фитнес, экономили на продуктах оптовыми закупками, все время копошились, как муравьи, и его заставляли, пока он у них гостил, – косить газон, подстригать деревья, ложиться в десять вечера, и вот все это Федор ненавидел с детства. Он любил жить по своему собственному расписанию, ему претила бурная деятельность и «бег на месте общеукрепляющий», как пел Высоцкий, а любил он, наоборот, сидеть один, слушать музыку, восстанавливая из руин очередное антикварное бюро или кресло, и чтоб никто не капал ему на мозги, а в последние годы, когда забросил рукоделие, предаваться путешествиям в мир духов, читать эзотерические книжки и осваивать новый для него мир звуков – бубен, дудочку, варган. Федор не выносил бодрых, деятельных, торопливых людей, приносящих себя на алтарь чего-то общественного, ну так ему казалось, что общественного. Когда-то в юности он мечтал о славе – не в какой-то определенной области, а о славе как таковой, перепробовал много всего, от наивно брутальных стихов до нежной акварельной графики, потом находил удовольствие в ремесле, для него это было отшельничеством, разрывом с социумом, но тут-то социум и стал называть его «мастером золотые руки», выстраиваясь к нему в очереди со своими заказами, и в одночасье весь этот социум провалился в бездну, тем самым, как думал теперь Федор, освободив его окончательно. И вот с последней женой, которой это его освобождение оказалось не по вкусу, пришлось расстаться. А казалось, она – красивая девчонка, но совершенно подзаборная, на двадцать лет его моложе – будет считать его самым-самым всю оставшуюся жизнь. Вообще-то он был для нее лифтом из самых низов к самым, о каких она только могла помыслить, верхам. Она считала, что он несметно богат, хотя он просто нормально зарабатывал, а потом обеднел, что его самого нимало не смущало, но ей он был больше неинтересен. Вместе с его дудочками и ду́хами. И то, что он отказался увезти ее в Америку, а лишь свозил в Турцию да в Египет, все больше убеждало ее в том, что лифт безнадежно сломался и теперь будет только сползать вниз.
    Отец Федора в семьдесят лет сделал кульбит. Влюбился, развелся со своей прежней, советской такой теткой, ничем не примечательной, разве что ухаживала за ним, как за немощным, бывшая его лаборантка, вела себя тихо, так они и жили сто лет, и на́ тебе: развод, женитьба на япономаме, ровеснице, переезд в Штаты, а там – заново родился. Поднимал каждый день американский флаг над домом, чуть не целовал его – потрясла его Америка своим изобилием, комфортом, слаженной и никогда не иссякающей жизнью. Старики не век доживают, напротив – на пенсии только и начинают жить для себя. Выписываясь с работы, записываются на курсы растениеводства или верховой езды, путешествуют, покупают в дом радиоуправляемый скелет и паутину к Хеллоуину, выставляют на крыльце тыквы с горящими треугольными глазами, на День благодарения угощают гостей румяной индейкой, и бегают, бегают по утрам, как заведенные.
    – Оставайся, Федька! – звал отец. – Работа тебе найдется, тут и газонокосильщики нужны, и садовники, ты ж рукастый, освоишь, будешь жить припеваючи. Такой же, как у нас, дом себе купишь, ну что ты в этой развалюхе России имеешь?
    – А мне ничего и не надо, – бурчал Федор, – и в гробу я видел ваши газонокосилки.
    Дом, ишь, как у них все заведено: что захотел – взял и купил, всё в кредит, ничего никому на самом деле не принадлежит, но у всех все есть. Ну и что. Отец, биолог, говоривший ему, что гены – это алфавит жизни и когда он будет расшифрован, человек обретет свободу, теперь твердит, что свободен, потому что у него есть дом, о котором он мечтал всю жизнь, и «потрясающий, просто инопланетный» сын, о котором он, видимо, тоже мечтал всю жизнь. Не о Федоре – об Илье.
    Федор еле доскрипел месяц и уехал с намерением больше не приезжать. Отец звонил, спрашивал, почему Федор никогда не звонит сам – «ну да, тебе дорого», – тут же поправлялся и выдавал очередную порцию своих завоеваний, что сакуру посадили, купили домашний кинотеатр в полстены, в ближайших планах «умный дом», чтоб одним пультом включать и выключать…
    – У вас там, в России, небось и не слышали о таком.
    – Слышали, папа, – устало отвечал Федор.
    – Все-таки я считаю неправильным, что у тебя от каждой жены по ребенку, а ты ими даже не интересуешься.
    «Ага, ты мной больно интересовался», – думал про себя Федор, почему-то понимая, что внезапно вспыхнувшая отцовская забота – влияние Ильи. Илья – он такой, семейственный. А Федор – одинокий волк, несмотря на всех своих жен и детей.
    – Федька, ну ты на грин-карту-то подал, наконец?
    – Нет, папа.
    – Вот балбес, чего ты тянешь?
    – У меня много дел, – Федор мямлил, стараясь побыстрее свернуть разговор. Отец звонил все реже, а однажды совсем перестал – поругались. Федор сорвался и выпалил все свое раздражение. Произошло это потому, что отец стал читать ему нотацию: что вот у него юбилей, семьдесят пять лет все-таки, и мог бы сын раскошелиться хотя бы на один этот звонок, поздравить родного отца, мог бы с Ильей хоть открыточку передать – тот вон специально приехал, подарил массажное кресло, в него садишься, а оно вибрирует, это очень полезно, он просто счастлив, что на старости лет обрел такого заботливого сына…
    – И вообще, что ты за человек, Федька, ничего у тебя в жизни не остается, ни дела, ни семьи, всё – как корова языком слизала.
    – То-то у тебя много остается, – вспылил Федор. – Тебе что, когда-нибудь моя жизнь была интересна? Только и слышал от тебя что поучения и упреки: дурак, что бросил институт. Ах, исключили? Значит, совсем дурак. Дурак, что косишь от армии. Ах, у тебя диагноз? Тем более дурак, здоровье не бережешь. «Дурак» и «отца позоришь» – вот что я слышал от тебя чаще всего. И ведь как ты обличал американский империализм, как испугался, когда увидел у меня Оруэлла? Не за меня испугался – за себя, что тебя на какой-то там конгресс не пустят. И в один день переродился, разлюбил советскую родину и влюбился в загнивающий капитализм? Из КПСС-то не забыл выйти?
    Поговорили, в общем. А потом еще Илья выговаривал Феде за то, что попал из-за него в дурацкое положение. Подарил отцу от имени обоих массажное кресло, а тот говорит: «Нет, вот Федька позвонит поздравить, тогда поверю». И на следующий день вдруг сказал, держась за сердце: «Нет, Илья, ничего он мне не дарил, и не говори мне о нем больше». Что произошло, Федя?
    – Ничего, просто мы расставили некоторые точки над i.
    Потом Илья звонил время от времени:
    – Еду к нашим, передать от тебя что-нибудь?
    Федор вообще-то переживал, думал иногда – может, позвонить или письмо написать? И написал. Вспомнил все хорошее. Отец его когда-то от тюрьмы спас, взяли Федора однажды за наркотики, было дело, тянуло на срок. Ну и… в общем, не совсем справедлив был Федор в этом разговоре. И что не поздравил – может, и неправ. Присовокупил к письму подарок: собственноручно вырезанную из красного дерева ленту Мёбиуса. Показал Илье.
    – Что это за загогулина? – спросил тот.
    Федор терпел, претерпевал Илью, но весь этот американский отсек в его голове был постоянной мигренью, которая мучила, он пытался понять почему и пришел к выводу, что все дело в фальши самой ситуации: он там лишний, чужой, но формально – сын, брат, пасынок, и ему должны улыбаться, как все всегда улыбаются в Америке, а он должен слать в ответ воздушные поцелуи. На письмо отец не ответил. Илья в очередной раз позвонил, сказав, что отец благодарит.
    – Как он там? Все еще бегает бегом от инфаркта?
    – Это и тебе не помешало бы, брат, – своим тихим голосом прошелестел Илья, сделав перед словом «брат» едва заметную паузу. Стоит, ох стоит это ему труда, называть меня братом, подумал Федя, но – «надо, Федя, надо». Это так часто повторяемое присловье сам себе Федя никогда не адресовал. Наоборот, как только возникало это ненавистное для него слово «надо», он отвечал: «не надо». Просит душа или ее воротит – единственный неизменный критерий, которым руководствовался Федор в течение всей жизни, а его немногочисленные попытки делать над собой усилие всегда проваливались. Наркотики – да, неприятное воспоминание, но это ведь тоже «душа просила», он такой по жизни, наркоман.
    Только с тех пор наркотики у него стали другими, вытяжками не из кактусов и маковых головок, а из самой жизни, «легальными». Потому со всем, со всеми и расставался легко, что все было лишь наркотиком, иллюзией, возникавшей, пока не кончалось действие. Федор не верил в прочность и материальность жизни, он всегда, в сущности, воспринимал мир как мир ду́хов, воплощающихся только ради наглядности, зрелищности игры. На компьютерные игры Федор, само собой, подсел, когда они появились, но теперь остыл: натренировался, теперь использовал опыт в играх с реальными ду́хами.
    Американский отсек благополучно захлопнулся, отделился. И вдруг снова забурлил. Илья позвонил в страшной ажитации:
    – Ты должен немедленно вылетать, у отца обширный инфаркт.
    Ага, добегался-таки.
    – Я не полечу, – Федор сказал это с не свойственной ему резкостью в голосе.
    – Как не полетишь? – Илья оторопел. – Ты понял, что я сказал? Положение серьезное.
    – Я не врач, – продолжил Федор в том же тоне, – а мое присутствие вряд ли его обрадует. Тебе он будет рад гораздо больше.
    И вдруг Илья – такой всегда до неестественности вежливый и обходительный – сказал:
    – Какая же ты все-таки скотина!
    Это была та долго копившаяся последняя капля, из-за которой американский отсек катапультировался из Фединой головы окончательно. Он спрашивал у ду́хов, и те отвечали ему, но Федя не умел перевести на человеческий язык их ответы. Неприятный осадок, нашатырный, бьющий в нос, от последней капли оставался, и вот эта Марьяна, будто послание в бутылке, приплыла к нему по невидимым волнам.
    Он даже не знал, жив ли отец, выздоровел или лежит на аппаратах – теперь же можно поддерживать жизнь чуть не вечно, если подключить к искусственному дыханию. Зачем? Сам Федор был готов умереть в любую минуту без всякого сожаления. Или это лукавство? Да нет, никаких открытий, никакого кайфа от этой жизни он больше не ждал, длилось обыденное, известное, чаще неприятное, чем приятное. Он снова жил у матери, поскольку своей квартирой так и не обзавелся, все снимал, претило ему это – обустраивать жизнь, заводиться с собственностью. Может, он и думал бы о наследстве, если б не прожил полжизни в прогрессивной стране, где человек был явлением одиночным, а не общинно-родовым, как в отсталых странах, и сугубо временным, так что занимаемые им емкости логически принадлежали вечному государству. Может, эта советская философия и повлияла на Федора, только государство оказалось еще менее живучим, чем он сам. Он, впрочем, в гробу видел государство, и то, и это, и любое. А в последнее время если вообще что и радовало его, так это звуки – речь ду́хов, а вовсе не алфавит генов.
    Федор достал айфон, включил негромко запись с недавнего шаманского концерта. Марьяна так и сидела, застыв, все сегодняшние события начали казаться ей сном, потому что наяву так не бывает, сидела и ждала, что проснется и все будет как прежде. Музыка повела ее куда-то из сна, и она стала подпевать, повторять звуки инструментов голосом, хотя мелодии там не было. Наверное, слишком громко – немногочисленные посетители разом обернулись, она смущенно закрыла лицо волосами и руками.
    У Федора отлегло от души: нет, ошибся, не того она племени, что Илья. Он знал, на почве общения с ду́хами, что сам он вовсе не земного происхождения, а то, откуда он взялся, словами и не описать. Родина периодически снилась ему, там было другое тело – не с виду другое, а по составу: легкое, гибкое, будто виртуальное. Был белый свет – приходили такие световые кругляшки вроде лун, и надо было прыгнуть в правильный, чтоб попасть туда, куда хотел, а если ошибся, это уводило далеко, и путь оказывался вроде лабиринта. То ли такая математика – всегда можно ориентироваться по цифрам, то ли прыжки с трамплина… Есть там и города, но не построенные из камня, а написанные этакими световыми чернилами, там вообще нет тяжести, притяжения, привязанности… Федор хоть сейчас рассказал бы это Марьяне, поскольку увидел, что и она нездешняя, неземная, но речь противится, это нарочно, чтоб все думали, что они земляне.
    Все, кому здесь трудно, кто живет будто в чужой стране, говорит на чужом, с трудом выученном языке, кто умом понимает, что надо попасть из пункта А в пункт Б, потому что здесь так принято, но ленится – потребности не чувствует, все эти люди – пришельцы на Земле, а местных тоже видно за версту – им легко, они в своей среде. Вот отец – он здешний, ему всегда все было впору, по душе, по́ сердцу, он менялся вместе со временем, потому что оно здесь всем и правит. И Илья – земной… как объяснишь это Марьяне? И он просто сказал:
    – Илья никогда на тебе не женится.
    Она не могла больше терпеть ни секунды, рукой подозвала официанта в ливрее, он склонился: «Не желаете ли откушать…»
    – Я не буду ждать счет. Этого хватит за два чая? – Она вынула тысячерублевую бумажку.
    – Да, но…
    Марьяна сорвалась с места, Федор пошел за ней, и только они вышли на улицу, она запела, будто едва сдерживала в себе этот выплеск, здесь можно было громко, шум улицы все равно перекрывал.
    – У тебя красивый голос. И отличный слух.
    Марьяна не обратила внимания на его слова, она выпевала из себя все, что копилось внутри, тесня, разрывая ее, нагнаиваясь, и теперь таким вот нежданным образом выходило наружу. Федор понял, что пора прощаться, тронул ее за плечо:
    – Запиши мой телефон. Позвони, познакомлю тебя с музыкантами.
    Ее пение было криком отчаяния, но не простым – он стремился к гармонии, цеплялся за невидимые колки, стекал по струнам.
    Марьяна выдохнула, достала телефон, который уведомлял, что пришло три новых сообщения, Илья продиктовал номер, она набрала, у Ильи в кармане раздался звук флейты, а Марьяна открыла, наконец, эсэмэску и осела, вытерев своим белоснежным пиджачком грязную стену в кракелюрах.
    – Что случилось? – Федор подхватил ее под руку.
    Марьяна улыбалась, и слезы текли, когда солнце светит сквозь дождь – похожая картина. Тут же стала звонить, говорила по-французски, долго, с криками, Федор ни слова не понимал, постоял минут десять, но она все говорила, и он решил идти. Понял, что хорошие новости, как и подсказывала рамка. Вот и славно. А ему самому ближе к ночи тоже пришла эсэмэска, из Америки, с неизвестного номера. Что отца сегодня похоронили на таком-то кладбище. Написано было официально, как сообщение в газете. Федор выпил две таблетки снотворного и лег, в висках стучало, и это мешало ему понять, что же такого произошло в его жизни.
    5. Женщина с синими волосами
    Марьяна позвонила Тиму.
    – Приветик еще раз. Хочу пригласить тебя на ужин, прямо сейчас, можешь?
    – Чего вдруг такая радостная?
    – Мама жива. Ну, празднуешь со мной?
    – М-м-м… Поздравляю, жизнь налаживается. Я вообще-то не голоден, ну ладно, составлю компанию, напоследок.
    – Почему напоследок?
    – Улетаю в Китай, потом буду двигаться из страны в страну, по месяцу в каждой или как получится, в Москву вряд ли скоро наведаюсь. Не хочу иметь дома, буду жить в самолетах, поездах, гостиницах, на яхтах и теплоходах, так я решил.
    – Как же это, без дома? Тем более когда такая шикарная квартира, отец твой каждый винтик по индивидуальному заказу подбирал.
    – А я дома как в неволе: декорация одна и та же, и сам становлюсь одним и тем же.
    – Хочешь убежать от самого себя?
    – Себя? Это иллюзия, нет никакого «меня».
    – Короче, где встречаемся? Выбирай любое место.
    – Ты где?
    – На Пушкинской.
    – Буду через пять минут.
    Они уселись на мягких диванах, тихо играла восточная музыка, Марьяна так же тихо подпевала, Тим ответил на звонок, кивнул Марьяне:
    – Покупатель. Завтра продаю машинку. Лэптоп под мышку – и в путь.
    – А на что жить будешь, дурачок?
    – Я же программист, везде заработаю, не вопрос. Да, чуть не забыл: отец звонил, соболезнования просил тебе передать, но теперь, как я понимаю…
    – Французские медики – это моральные уроды! – закричала Марьяна. – Они не различают смерть, клиническую смерть, ко́му и летаргию. Решили, что родители умерли, а они живы, оба! Отец, правда, не очнулся, но жив. А мама под капельницами, но уже в сознании. Это можно вообще такие шутки устраивать?! Говорят, хотели заранее предупредить, чтоб я успела прилететь, зная, что при таких отравлениях не выживают. Ну не уроды? Черт с ними, главное, что обошлось. Уф!
    – Поздравляю. По этому случаю стоит чокнуться, чин-чин. Да, еще отец просил сказать, но чтоб я сказал потом, но уже ведь потом? В общем, что…
    – Что наши отношения закончены, – к удивлению Тима бодро сказала Марьяна. А в ней что-то сегодня произошло, будто переключилась на другой регистр, и уже думала о Федоре, о его магических штучках, о музыке. Ее развернуло.
    – Вижу, ты не сильно огорчена, – у Тима камень с души свалился. – А еще говоришь, что существует какое-то «я». Мы утром виделись, и ты была одна, а вечером уже другая.
    – Не я другая, а обстоятельства поменялись.
    – Вот я и говорю: обстоятельства поменялись, и ты – другая, – Тим сосредоточенно разрывал на части лепешку, смазывая кусочки разными соусами.
    – По скайпу будем связь держать, когда уедешь?
    – Способов связи теперь столько, что захочешь – не потеряешься, – он улыбнулся. «Странно, – подумала Марьяна, – Тим такая очаровашка, и всегда один, кажется, ему вообще никто не нужен».




    Федор скис. Потерял нить существования. Прежде всякие волшебные Ариадны вкладывали в его раскрытую ладонь клубок, а теперь и ладонь-то все больше в кулак сжата. Его преследуют минотавры, и их довольно много. Заплутать в лабиринте или бегать от преследователя, который угрожает не чем-то осязаемым, а ощущением ужаса, хтонического, вырывающегося из глубин – это одно и то же. Спрятаться можно только одним способом – отвлечься и забыться, и вот это все труднее. Всю жизнь Федор стоял на страже «хочу», а тут стал задумываться обо всех пропущенных «надо», будто в них, как в коробочках, как раз и лежали те драгоценности, которых теперь не хватало.
    Проблема возникла будто в одночасье: то ли у него больше не получалось то, чего он хотел, то ли он стал хотеть неосуществимого, и потому желания умирали не родившись, как непроросшие зерна. Он закрыл глаза и увидел землю, из которой пробиваются ростки. Он подходит и срывает росток, вырывает с корнем, ему неохота платить оброк времени – выращивать, поливать, ждать цветов и плодов. И вдруг больше ни одного ростка не просматривается до самого горизонта. А было их много, бесконечно много, сами выпрыгивали из-под земли.
    Марианна прибилась к нему на некоторое время, но это была сплошная нервотрепка – исчезала, появлялась, самое неприятное заключалось в том, что она все еще была влюблена в Илью, непереносимого для него теперь персонажа. Ничего не говорила, но видел: вдруг начинает плакать, отталкивает его. У Федора возникла даже задача – вроде как переманить, перетянуть канат, чтоб забыла она китайца и любила бы его, Федора. Он открыл ей путь, она стала петь, выступила пару раз удачно на фестивалях-пикниках, ее пригласили спеть в арт-кафе – совсем не туда, к чему ее склонял Федор: к шаманской музыке, он и сам ее теперь сочинял. Марианна же рвалась на «большую сцену», как она выражалась, совершенно не интересовалась духовными практиками, которые называла «завиральными», Федор только вздыхал: может ли нормальный человек стремиться на эстраду! Они сидели с Марьяной в ее машине, где верещало радио «Ретро» – для нее не ретро никакое, поскольку она никогда этих песен не слышала, а местное этно – русское, советское, она не различала. Как раз когда Федя с отвращением произнес слово «эстрада», шла песня в исполнении Марка Бернеса.
    – Вот слушай: «Я иду, иду по январю, холодно, следы как многоточье». Ты представляешь себе, откуда надо смотреть, чтоб следы – не тараканьи, а человеческие – выглядели как многоточье? С птичьего полета надо смотреть! Дальше: «Хочешь, я с тобой заговорю, руку дам, и станет путь короче?» Это чувак пристает на улице к девушке с такой вот офигительной наглостью. Объясняет не слабо: «Почему, дружок? Да потому, что я жизнь учил не по учебникам, просто я работаю, просто я работаю волшебником». И вот эта фальшь всех эстрадных песен, совковых, про теперешнюю похабень даже молчу…
    – Погоди, но ты же так мне и представился, незнакомой девушке – волшебником?
    – Но я и есть волшебник, – Федор смутился, он часто называл себя волшебником, Марьяну это смешило. – Ты мне зубы-то не заговаривай.
    – На самом деле ты признался в том, что любишь эстраду! – подскочила на сиденье Марьяна.
    – Ах зо! – Федор состроил гримасу идиота, одну из своих фирменных. – Это как же я так раскололся-то, а?
    – Раскололся?
    – Черт, все время забываю, что ты не русская. Не люблю эстраду, хотел я сказать, считаю говном, мерд, по-вашему.
    – А откуда ж ты тогда слова этой песни наизусть знаешь? – Марьяна смотрела победоносно.
    – Ну вот, еще раз – ты иностранка и не врубаешься. Не компронэ па, правильно я излагаю? Песни Бернеса – не худшего, а может, лучшего советского эстрадного певца, все в этой стране знают наизусть. Моего поколения, конечно, – поправился Федор. – И поколения родителей. Молодежь вообще ничего не знает. Вот мама твоя точно в курсе, можешь спросить.
    После этого разговора Федор думал, что становится ворчливым старпером. Ему пятьдесят один. Или уже пятьдесят два? Ну точно, к старости все забывают, сколько им лет. пятьдесят два еще только будет, он глубоко вздохнул. Совсем, можно сказать, недавно пятидесятилетние казались ему глубокими стариками, а вот подишь ты, он вроде тот же юноша, обдумывающий житье, подающий надежды. Марьяна этого не видит. А вообще ведь любовь – это когда все впереди.
    Илья пропал из моего поля зрения. В последнюю нашу встречу обнаружилось, что мы далеко ушли в разные стороны. От той точки, когда были вместе. Все вместе.
    – Куда едешь отдыхать?
    – В Грецию.
    – С ума сошла? Что тебя тянет в какие-то идиотские места?
    – В смысле?
    – Надо же двигаться вперед, а не назад! Я вот еду в Сан-Тропе. Там в августе собирается вся элита. И девушки, понятно, не случайные.
    – Так ты не женишься на той француженке, Марианне?
    – Нет, к счастью. Понял, что сам себе поставил ловушку: жениться до пятидесяти. Роковая черта через месяц, но я же за месяц не сильно состарюсь? – смеется, как и раньше.
    – Тебе не дашь.
    – Ну́ так: в фитнес хожу, на массаж. Не просто массаж, – оживился, – с коллагеном, кокосовым маслом, даже черную икру втирают. Представляешь, какие это бабки? Золотые нити вживил – надо ж спасаться, переводить тело в режим ручного управления, автопилот кончился. А ты, если не секрет?
    – Ну я. Я не фанат молодости, Илюшечка. Молодость – это когда живешь будущим, я им уже объелась, столько его было, этого будущего, успеть бы прошлое переварить.
    – Ты хочешь сказать, что толку множить впечатления, если предыдущие не обглоданы до мозговой косточки?
    – Вроде того.
    – Не согласен, если жизнь все время не обновляется, можно сразу ползти на кладбище.
    – Хроническая vita nuova?
    – Лучше скажи, была ли ты на Лазурном берегу.
    – Конечно, была, и в Ницце, и в Каннах, и в Сан-Тропе. Я везде во Франции была.
    – И что? Решила опрощаться? Я еще понимаю – Таиланд, я там жил в таком отеле – ванна из шампанского, в которой плавают лепестки роз, и тайский массаж, о-о-о, – застонал Илья. – А Греция – вообще бессмысленная страна.
    – Как раз наоборот – прародина смыслов. Уже была на острове Аполлона, сейчас лечу на место битвы богов и гигантов, на Олимп, к Зевсу.
    – Но это же мифология, ну что за детский сад! – Илья отмахнулся.
    Философская беседа – вроде выяснения отношений, только не любовных, а дружеских. Начинается с того, что «и я так думаю», «и я люблю», а кончается несогласием по всем пунктам.
    Илья жил в социальном лифте, хотел подняться выше, еще выше. А я поймала себя на ощущении, что будто бы собираюсь рассказать потом, как оно там, у нас, обстояло. Еще мы спорили о том, что «деньги – это свобода», хотя что тут спорить? Приоритеты – дело тонкое, полубессознательное, но вот ведь штука – не могла больше назвать Илью Илюшечкой. Странный этот звук в русском языке – ч — и ласкательный: Федечка, Танечка, улочка-булочка, но одновременно – звук угрозы: час Ч, чрезвычайщина, черт.
    Прошло года два. Я набрала.
    – Илья, привет. Как дела?
    – Женился, ребенку вот три месяца.
    – И молчал?
    – Свадьбу устраивали в Америке, у мамы. А отчим умер, знаешь?
    – Знаю.
    – Общаешься с ним?
    – С кем?
    – Ну… даже говорить о нем не хочу, он для меня больше не существует. – Пауза. – Бывший брат.
    – А-а, редко его теперь вижу. Как и тебя. Так ты нашел, что искал?
    – Абсолютно. Ей двадцать один. Это оказалось очень важно, чтоб с чистого листа. Неземной красоты. 90–60–90, модель. В Сан-Тропе встретились.
    – Помню-помню, ты туда собирался.
    – Мы теперь за городом живем, в Москве редко бываю. Ну все, подъехал к аэропорту. Лечу на один день в Венскую оперу – премьера «Фауста», пока.
    Теперь Илья занят тем, что распродает свою здешнюю недвижимость, созданную по необыкновенным проектам из необыкновенных материалов, Москва перестала плодоносить, он уезжает. Навсегда. Туда, где «все», и капиталы, и их носители. А Федор укоренился в мире ду́хов и звуков, певчую птицу себе нашел, внешне похожую на галку, и рад был, что окончательно расстался со всяким общинно-родовым, причинно-следственным и культурно-историческим, – он больше в грош не ставил никакое наше наследие, будь то предметы или слова. И зачем только он все это реставрировал? «Ах, ну да, – сказал себе Федор. – Чтоб оставить все в лучшем виде – для гостей, которые станут посещать Землю как музей. Проект “Культура” закончен».
    С какого-то момента друзей не стало, то есть вместо десятка реальных появилась тысяча виртуальных. Мы дружим в фейсбуке, если это можно назвать дружбой. Лайкаем и комментируем. Но чаще – «дружим» безмолвно, просто расписываемся в дружбе, забывая, кто есть кто. Да и важно ли, кто? Однажды постучалась в мою виртуальную дверь некая Татьяна Сюрэфор, Париж, Франция. На неотчетливой фотографии была женщина с синими волосами. Она написала «личное сообщение»: «Привет, это я, Таня, помнишь меня?»
    Танька! Мне уже целый год мерещилась подруга моей юности, хотела ее найти, но не знала как. Искала в поисковиках на девичью фамилию, но понятно, что не было ничего. Оказалось, и фейсбук-то она завела для того, чтоб со мной связаться – Интернет был для нее китайской грамотой и другой планетой, до которой ей не было никакого дела.
    – Давай по скайпу. Я хоть тебя увижу.
    Мы тут же и увиделись.
    – Боже мой, ты красишь волосы в синий цвет?
    – Не-а, это у меня такие волосы. Сейчас расскажу.
    И Таня стала рассказывать мне свою историю.
    – Когда я очнулась, это была вроде как уже и не я. Та моя жизнь кончилась. И как-то смотрю на себя в зеркало – а у меня растут синие волосы. Так и растут с тех пор. Теперь представь: никому я была не нужна, а только эти синие волосы полезли, до середины отросли, мной заинтересовалась сперва местная газетка, потом обрушился медийный вал. Я стала знаменитостью, «женщиной с синими волосами».
    – Точно, видела я такие заголовки в прессе, но читать не стала.
    – И правильно сделала – что там читать? Короче, меня стали наперебой зазывать к себе кто только не. Сколько сил я потратила, чтоб преподавать русский язык, литературу, историю хоть где-нибудь, но везде мне отвечали: «Русское никому не нужно». А тут – даже концепция появилась, что русские такие странные, что от яда не умирают, а только становятся синими. Они превращаются, писали. Или – «Они, как губка, впитывают в себя яды и потом их источают». Из множества предложений я выбрала самое заманчивое, теперь я «умывальников начальник и мочалок командир». Вернулась в Париж, вот такая история.
    – Я помню, в университете ты чаще всего ходила в синем: синяя юбка, синие джинсы, синяя водолазка.
    – Разве? А я совсем не помню.
    – Но я тебе вот что скажу: никаких цветов на самом деле не существует, это только мы так воспринимаем – цветом – отражение световой волны. У тебя не цвет изменился – фактура. Знаешь, есть такие ярко-синие бабочки, настолько яркие, что будто светятся. Так это у них ворсинки на крыльях так устроены, что всякие световые волны отклоняют, отвергают, разворачивают обратно – вот мы и видим синий, поскольку это самые короткие волны. Ну примерно. Обычно все волны поглощаются, а одна отражается, тот цвет мы и видим. То есть видно только то, что не принимаешь. Это у тебя внутреннее изменение произошло – не внешнее!
    – Правда, что ли? И откуда у гуманитария такие познания?
    – Интернет знает все. А ты его отвергаешь.
    (Про себя подумала: вот и я, как все – про синие волосы, будто это самое интересное. Хотела еще добавить, что цвет называется «циан», как яд, но сдержалась.)
    – Я когда-то тоже так думала: вырвусь из Совка и узнаю весь мир. А теперь… ничего больше знать не хочу. Да что там: про собственную дочь мало что знаю, про мужа так и вовсе ничего.
    – А что с ним?
    – Неизвестно. Он долго не приходил в сознание, а однажды исчез из больницы. Его искали месяца два, но найти не смогли. Судя по тому, что и яхта его исчезла, уплыл в океан.
    – Грустишь?
    – Грусть у меня вот какая: я не стала француженкой. И перестала быть русской. Я всем чужая, как какой пришелец. Мне иногда снится совсем другая планета, впервые тогда и приснилась, когда я была без сознания.
    – Твоя мечта была выйти замуж за иностранца, помнишь? Теперь ищешь инопланетянина?
    – Никого я не ищу, вся моя забота теперь – дочь. А она, представь, уехала жить в Москву и так там и поселилась.
    – Как зовут?
    – Марианна.
    – Ужель та самая?… – И я рассказала про Илью и Федора, от которых слышала про Марьяну.
    – Не знаю. Она мне про свои амурные дела не рассказывает. Однажды чуть не вышла замуж, за олигарха какого-то, а теперь вот поет. Хочу попросить тебя сходить на ее концерт.
    – Конечно, схожу. Вообще-то звуки чаще всего режут мне слух, но ужасно интересно увидеть твою дочь.
    – А помнишь «Космос»?
    – Как же не помнить, нет его больше, ни нашего «космоса», ни «солнышка», ни «марса». Выжили сильнейшие – как мы с тобой.
    И я послала ей :)
    2010–2011
    Родина бес
    Лиля родилась в Омутищах. Омут и чаща ухают и квакают по вечерам совсем близко, днем на пустырях тарахтят моторы и перекрикиваются соседи, улицы похожи на просеки, самопрокладывающиеся тропинки идут по гипотенузе, а кое-как припечатанные асфальтом катеты обрастают мусором. У так называемых фабричных, силикатного кирпича пятиэтажек – палисаднички, с примулой и бархотками, а Лиля живет на самой длинной улице – разноцветные избушки с резными наличниками, срубы, похожие на крепких боровичков, ну и полусгнившие, брошенные, сгоревшие. Лиля немного завидовала жившим в фабричных домах – настоящим «городским», у самих у них был линяло-синий дощатый дом с садом, огородом, кроликами, небольшим курятником – отцу его учительской зарплаты хватало только на еду и баню, а за ремонт и обновки расплачивались живностью, настойками на малине и черноплодке, самогонный аппарат держать в доме боялись.
    Отец, Сталий Иванович Родин, несгибаемый коммунист, был тщедушен, мал ростом, строг, сух; у матери единственным чувством было ангельское терпение, о котором она напоминала каждый день, поджимая губы, иногда добавляя «зато не пьет», а Лиле говорила грозно: «Закончишь школу, куплю тебе билет на поезд, поедешь учиться. В этой дыре жизни нет». Так что Лиля знала, что срок ей тут отмерен, хотя в дыре если что ей и не нравилось, так это собственные родители. Когда она читала в учебнике про рабовладельческий строй, то представляла его себе как бои гладиаторов – один замахивается мечом со словами: «Я – работник сферы образования!» – в ответ получает укол рапирой: «А я – рабочая лошадка». Лиля вдруг на слух вычленила раба в рабочем, работнике и сетке рабице, которая огораживала их владения. Но поделиться с кем бы то ни было своим открытием стеснялась, чувствовала, что это затрагивает что-то святое, «мы не рабы, рабы не мы»…
    Лиля проводила в школьной библиотеке все свободное время, настоящая жизнь была в книгах, и в одном новом поступлении – книге некого Апдайка – она, прочтя иностранные буквы ее настоящего названия, Run, Rabbit, Run, поняла, что любимые члены ее семьи, кролики, тоже рабы. Книжка оказалась неинтересная, но название подарило ей собственную рапиру: беги, раббит, беги. И собиралась она теперь не ехать по маминому билету, а бежать, чувствуя в этом определенное освобождение. Но кое-что мучило ее очень сильно: в тринадцать лет Лилю принимали за мальчика. Со спины она была неотличима от своего отца, фигурой и ростом, и если ее сверстницы носили волшебный предмет по имени лифчик, то ей он, как сказала мама, когда она попросила этот самый лифчик в подарок на четырнадцатилетие, «как собаке пятая нога». Ну и она сперва заплакала, а потом зло сказала:
    – Ты хочешь, чтоб я была рабом, как ты и отец, а я не такая, понятно?
    Мать оторопела.
    – Каким еще рабом, что ты городишь?
    С того самого момента Лиля, умненькая-благоразумненькая-отличница, стала плохо учиться. Она сказала «нет» равнобедренным треугольникам, закону Бойля-Мариотта и бензоловым кольцам, спросила в библиотеке Мопассана, девчонки шептались, будто бы там раздеваются и делают всё. Но Мопассан был «на руках». Ни через неделю, ни через месяц он так и не вернулся, но за это время Лиля сама, в голове, насочиняла таких мопассанов, что не знала, на какие «руки» их сдать, на всех уроках она только и делала, что разглядывала своих одноклассников и одноклассниц, мысленно притягивая их к себе, и все они расстегивали на ней ее несуществующий лифчик.
    – Родина, что ты вертишься? – раздражались учителя.
    – Родина, что ты пялишься? – злились одноклассники.
    У нее не было друзей. Девочка-служанка, мечтавшая только о том, как, вымыв посуду в большом тазу, надраив крашеный суриком пол, собрав ягоды с куста, полив огород, принеся воды с колонки, запрется в своей комнате или побежит в библиотеку и будет читать, читать, пока не закроются глаза.
    Зимой вода в колонке замерзала, ее добывали из снега. Но тут снег никак не шел, а неподалеку поселились москвичи, самые натуральные. Сперва на черной «Волге» приехал мужик – художник, купил за 200 рублей сруб, потом наезжал с компанией, те купили еще два дома, и на все три провели водопровод. Те только летом бывают и на майские, а мужик осел. Сказал, что здесь лучше, чем в Москве. И вот мать велит Лиле пойти к мужику и набрать у него воды, «и донести пусть поможет, девчонке-то», и Лиля чапает к нему в своих серых валенках и сером пуховом платке. В Москве носят сапоги и шапки, она знает, потому идет и стесняется, что ее примут за деревенщину.
    Высокий, широкоплечий, будто слегка недоделанный: чуть поверни в одну сторону – дикарь, чуть в другую – артист. Добродушный, с близко посаженными черными глазами и девичьим лицом, мужик, просивший называть его просто Коля, не дядя, не по отчеству, позвал ее в дом, приготовил чаю, на столе стояли баранки, варенье, халва, он резал лимон тонкими кружочками и все время шутил:
    – Значит, тебя Лилией зовут, а ты лилия белая или красная?
    – Вообще-то не Лилия я, а Лилит.
    Коля чуть палец себе не порезал, положил нож:
    – Лилит?
    – Отец вычитал в какой-то книге, что первой женщиной на Земле была не Ева, а Лилит, – вот так и назвал меня. Чтоб я была первой.
    – Я тоже читал про Лилит, хотя нет, не читал – друзья рассказывали. Мне про все рассказывают друзья, а сам я дурак дураком, – сказал Коля, – но чтоб в деревне назвали девочку Лилит!..
    – У нас город, а не деревня, – обиделась Лиля. – А дед мой вообще был – только никому не говорите – священником. От него книги остались. И в городе нашем была церковь, так-то. Но никто не знает, что я Лилит, сама узнала с месяц назад, когда паспорт получала. Попросила, чтоб записали Лилией, сказали, нельзя, должно быть как в метрике.
    Она ходила к нему часто. Он показывал ей такие вещи! Альбомы Веронезе, Тинторетто, Тициана. Она узнала слово «Возрождение».
    – А знаешь, что такое Возрождение? – сказал Коля. – Подул такой сильный ветер, что всех поднял в воздух, и одни полетели, а другие упали, а знаешь кто полетел?
    – Кто полегче, наверное, как я, – неуверенно сказала Лиля.
    – Ой, боюсь, ты нелегкая, – вздохнул Коля. – А взлетели не кто легче, а кто верил, что мир может быть не хуже рая. Когда-нибудь к нам тоже придет такой ветер. Но еще ведь судьба. Или не судьба. Вот я художник, а судьба не вырисовывается, жаль ей на меня красок. Вроде много работаю – куклы для мультфильмов, открытки – сама видела, какие красивые, а заказы на оформление какого-нибудь Дома культуры – знаешь какая куча денег! А чувство такое, что все это никому не нужно.
    – А тебе?
    – Это вопрос. Работаю с удовольствием, вообще все хорошо, но… В общем, решил уехать из Москвы и стать отшельником. Отшельник – это тот, кто отказался от судьбы. Перестал за ней бегать. Или от нее.
    Он говорил ей такие вещи! Голова шла кругом – и от этих картин со счастливыми телами, летящими, низвергающимися, тянущимися друг к другу и к чему-то такому общему, всем понятному, и там было так много воздуха, больше, чем в Омутищах.
    Лиля стала снова хорошо учиться – и бензоловые кольца, и Бойль-Мариотт, а все свободное время проводила у Коли. Родители поощряли:
    – Составит тебе протекцию в Москве, поможет в вуз поступить.
    И даже освободили от части домашней работы. За девичью честь не волновались, у Коли была невеста. Родители не разглядели, а Лиля очень даже разглядела: иногда Коля уезжал надолго в Москву, а потом приезжал в Омутищи с девушкой, тетенькой, всякий раз разной, и говорил: «Это моя невеста». Невесту он через пару дней увозил в Москву, а Лиля их всех внимательно рассматривала, сравнивая с собой, и пришла к выводу, что они – женщины, а она – нет. Такая доля, как любил приговаривать Коля.
    – И в чем же разница между судьбой и долей?
    – Ну есть одно тайное знание, – никогда у Коли не поймешь, серьезно он или нет, – хочешь, расскажу?
    – Нет, погоди, сперва сама угадаю. Доля – у рабов, а судьба – у свободных, так?
    – Вот какая ты умная, дочка, но тайное знание – оно же не так прямо припечатывает!
    Лиле страшно нравилось, когда он называл ее дочкой: Коля был ровесником ее отца, но она бы предпочла, чтоб отцом был Коля, она впервые почувствовала себя не дрессированной собачкой-служанкой-ученицей «Б»-класса, а настоящей ученицей и настоящей дочкой. Это было одно и то же, и оно куда-то вело, она чувствовала, в Москву, в новую жизнь.
    – Ну хорошо, доля у тяжелых, а судьба у легких, доля у тех, кто живет в аду, а судьба – у тех, кто в раю.
    – Сдаюсь! – Коля поднял руки. – Ты произносишь двести слов в минуту и потому всех победишь.
    – Молчу.
    – Иди-ка сюда, – Коля сел на низкую табуретку возле печки, открыл дверцу, подложил поленьев и стал смотреть на огонь. Лиля села рядом на корточки и тоже смотрела на языки пламени.
    «Почему у меня язык и там языки? – подумала. – Те языки ничего не говорят. И от них жар».
    – У западных, атлантических людей, – начал Коля, – три Парки, сидя по трем углам, ткут судьбу, пока не сомкнется дырочка посередине.
    Лиля представила себе большое окно, в которое она смотрит, а оно становится все меньше, меньше, и вдруг больше ничего не видно.
    – …А в наших краях ткут девицы, мечтая стать царицами, усекаешь?
    – И что? – Лиля отвлеклась на воображаемое окно, но теперь оно стало печной дверцей, Коля ее прикрыл, и стало пусто, как в зале, когда кино кончилось.
    – А то, что у нас судьбу не сочиняют наново – правят, чем есть, в руках вожжи, они же плеть. А знаешь, кто правит? Бесы. Так все и говорят: бес попутал, как карта ляжет, черт его знает. И живут по нескольку жизней, потому что каждый десяток лет здесь другая страна. Это и есть доля. Одним бесам наскучивает, приходят другие. Сейчас у нас что – 80-й? Значит, скоро опять доля переменится.
    – Так классно же! – обрадовалась Лиля. – Хочу, чтоб моя доля переменилась. А ту, которой у нас нет, ты говоришь, которую ткут, – так и черт с ней.




    В Москве Лиля сказала Коле:
    – Здесь будто великаны живут, такое все огромное!
    Он закивал:
    – Да-да, в Москве надо быть великаном. Вот будешь пить томатный сок, и все тебе станет вровень. – Это они зашли в магазин «Консервы», где стояли стеклянные конусы с соками, а над ними висел плакат: «Пейте томатный сок».
    – Что ты все время разговариваешь со мной как с маленькой?
    – Мне все это говорят, – вздохнул Коля, – даже старики. Может, потому что у меня детей нет, я их во всех и ищу, своих детей.
    Лиля, не без Колиной помощи, поступила на искусствоведческий. За время их общения она узнала столько, что ей казалось, будто больше и знать нечего. Пришла на занятия, бойкая, самоуверенная, волосы слегка отросли – завила, губки накрасила впервые в жизни, но институтские не только не признали в ней самую умную и самую способную всезнайку, какой она считалась в омутищенской школе, но стали над ней издеваться.
    – Ха-ха, Стальевна – твой отец Сталин, что ли?
    – Она не знает Климта, вы слышали? Никогда так не смеялась.
    – Так лимитчица ж, и не просто из омута – из омутищ! Кикимора болотная!
    Лиля перестала даже здороваться с этой столичной птицефермой. Нет, ну правда, фамилии – как на подбор: Оля Соловьева, Наташа Соколова, Лена Орлова… Лиля вспомнила, что и в школе ни с кем не сдружилась – но там просто не о чем было говорить с местными дурами, у них же одно на уме. Иногда ее обуревала зависть: тоже хотелось стоять и шептаться с девчонками – у кого какой размер, кто с кем обжимался, но она не обжималась, а главное, не обладала тем, что потом, изучая живопись, сама назвала «тайнами тела». Тело есть, а тайны – волнения, предчувствия, разгадывания – нет. «Эй, пацан, закурить не найдется?» – окликали незнакомцы, а свои мальчишки пристраивались к ней, чтоб списать контрольную или за подсказками, особенно по-английскому, который все ненавидели: ай лив ин Омутищи, ай лайк май скул.
    В институте что-нибудь спросить – значило опозориться. Коля то ли не успел, то ли забыл рассказать ей про передвижников, мирискусников, футуристов. О чем он вообще думал? Пытаясь догнать и (программа максимум) перегнать сокурсников, она записывала в тетрадку все незнакомые слова и имена, которые слышала, сидела со словарями и монографиями дотемна в библиотеке. Монография, поняла она, это просто книга, но книги есть и для дураков, а монографии – только для умных. Но как бы далеко Лиля ни продвигалась в своих познаниях, а зачеты и экзамены подтверждали, что «предмет усвоен», – отношение соучеников к ней не менялось.
    Однажды она сказала, что в русской живописи пейзажи грустные: «Грачи прилетели» – впереди весна, но она никогда не наступает, «Золотая осень» – уже все кончилось, ночь у Куинджи страшная, как «Бесы» Пушкина, «Апофеоз войны» – это когда все уже умерли…
    – Родина, убиты, а не умерли, ты бы историю подучила, – отозвалась Орлова.
    – Родина одержима бесами, ее надо к экзорцисту, – хихикнула Соловьева.
    Лиля записала в тетрадку новое слово, каждый день она опять и опять слышала слова, которых не знала, и конца этому не было видно, догнать не получалось. На нее сваливали так называемую общественную работу, которой всем было неохота заниматься, собирать комсомольские взносы, проводить политинформации, сидеть на собраниях, писать отчеты, но она все это подхватила, как дома мыла полы и посуду, рвала по ягодке смородину, пока не наполнит корзину, таскала воду, так и тут – стала комсоргом группы, потом отделения, потом секретарем комсомольской организации факультета. Над ней больше не смеялись – побаивались. Как-то услышала:
    – Кикимора-то наша как поднатаскалась, кватроченто у нее от зубов отскакивает!
    Заметили ее – замолкли, потом Орлова окликнула:
    – Родина, ты меня не расстреляешь, если я политинформацию пропущу?
    – Расстреляю, – бросила на ходу Лиля, и расстреляла бы со всем своим удовольствием, так достали, до печенок.
    Однажды произошел досадный инцидент. Она услышала, как птицеферма на перекуре гогочет и Орлова говорит:
    – Не понимаю, зачем вообще колхозницам искусство.
    Лиля подскочила к ним:
    – Во-первых, я не колхозница, – заорала так, что слюна брызнула, – а во-вторых, картины пишут для людей, а не для искусствоведов!
    – Родина, ты что, сбесилась? – флегматичная Соловьева повела плечом. – Мы вообще не о тебе.
    – Мы же знаем, что ты кикимора, а не колхозница, – подмигнула Соколова, и все дружно прыснули.
    Ее место определилось, оно походило на место в жизни ее отца, такую же она чувствовала в себе разлинованность, строгость, холодную злость. «Такая доля», – вспомнила. Она же – «не судьба». Коля теперь был не в русле ее доли, остался позади, исполнив свою роль, перенеся Лилю из Омутищ в Москву. А остальное… Душеспасительные беседы, романтические фантазии – в ее нынешней жизни все это казалось непригодным, никуда не ведущим, кроме тех же самых Омутищ – в отшельники. Как бы Лилю ни унижали, она не сдастся, не станет отшельником, а будет идти в ногу со временем, вперед, только вперед, беги, Раббит, беги. Родителей навещала летом, но больше трех дней не выдерживала. Они иногда звонили ей с почты в общежитие. Пора было из общежития выбираться. Вообще, пора было выбираться. И случай подвернулся.
    Фарцовщик Алик – а она стала «вращаться в кругах», где комсомольские деятели, молодые партийцы, эмвэдэшники, богема гуляли с фарцой, те приносили к столу лимонную водку, банки икры и крабов, американские сигареты – все, о чем мечтали ее сверстники, но продавалось это только в магазинах для иностранцев, на валюту, а фарца на то и есть, чтоб «утюжить фирму́». Иностранцы тут тоже иногда оказывались, как-то греческий журналист принес блок «Салема» и вручил его одной девчонке. Лилю – в Москве она стала курить, как и все, – вдруг черт дернул сказать: «А мне?!» – на что грек спокойно ответил: «Будешь со мной спать – тоже получишь». Лиля спала с Аликом, но это, понятное дело, не мешало – если в их компании образовывались пары голубков, их здесь больше не видели. Соблазн стать обладательницей целого блока «Салема» был велик, но грек был уж больно старым и противным.
    Алик подошел, шепнул на ухо:
    – Пойдем на улицу, разговор есть.
    Лиля пошла за ним неохотно, ее уже разгорячила водка, она обожала этот градус, когда все сплачиваются в безотчетном веселье – сразу чувствуешь себя легкой и свободной. Долго это не длится, потом наваливается свинцовая тяжесть, почему свинцовая, неизвестно, но точно, что привкус металла во рту, и в виски будто ввинчены шурупы.
    – Слушай, какое дело, – Алик был трезв как стекло, – решить надо срочно. У меня умерла бабка, в квартире больше никто не прописан, единственный вариант ее сохранить – это мне жениться и прописать жену. Согласна?
    – Ты мне делаешь предложение? – Лиля протерла глаза, чтоб протрезветь.
    – Ну да, фиктивный брак. Мы женимся, в загсе я договорюсь, чтоб через пару дней расписали, ты живешь в этой квартире, однокомнатная, 20 метров, на Новослободской, потом я обмениваю свою и эту на одну большую, мы разводимся, ты выписываешься, и всё. А к тому времени у тебя уже свой муж наклюнется, с жилплощадью. Усекаешь?
    На Лилю как раз опустилась свинцовая тяжесть, но главное было ясно: она сможет уехать из ненавистного общежития в свою, отдельную квартиру. Не свою, но это уже мелочи.
    – А насколько?
    – Годик-то волокита всяко займет. Найти хороший обмен, раскидать прописки – у меня же родственники… А там разводимся, и ты свободна для создания крепкой советской семьи. А, Лили Марлен?
    Ей нравилось ее здешнее прозвище. А сейчас она была просто на седьмом небе.
    Они вернулись в квартиру, где дымовая завеса стала такой плотности, что лиц не различишь, тем не менее сразу заметила новенькую, пошла прямиком к ней, Алик представил:
    – Это Ася. А это Лили Марлен, искусствовед в штатском. Шучу. Моя невеста.
    – Решил остепениться? – Ася грациозно потянулась на диване, совсем как кошка.
    Ася была одной из известных московских красавиц, чей отец, по слухам, был невероятно богат. Киношник, коллекционер, сердцеед, живший на широкую ногу, один из тех немногих в Советском Союзе людей, которому можно было все. Ася была полной противоположностью Лили: длинные тяжелые черные волосы против лилиного белесого подлеска на голове, грудь, бедра, гибкая талия – против лилиной фигуры, называвшейся «доска». Она такая вальяжная, свободная, с загадочным, невинно-порочным выражением лица, а Лиля (почувствовала как укол, едва завидев Асю) была и оставалась рабыней, маленькой рабыней, схватившей большую Москву за ее уязвимое место – коммунистическую железу, как говорил балагур Алик, и только потому тут выживавшей. Ася была в мини-юбке и длинных, выше колен, сапогах, ее ярко-красный свитер был необычно мягок и облегающ. Понятно, что одета она была в «фирму́», с ног до головы. А Лиля – хоть и в американских джинсах, стараниями Алика, но в белой блузке с воротничком и сером пиджаке, как и положено выглядеть ответственному работнику, в фильмах именовавшемуся комсомольской богиней. Нет, богиней была Ася – нигде не учившаяся, ничем не занимавшаяся, она жила, как жили, наверное, аристократы прошлого века. Только теперь не балы, а компании, а еще пару лет и – тусовки, Ася дружила со всей богемой, была замужем за модным молодым актером и при этом свободна как птица… Лиля смотрела на нее завороженно. Может быть, когда-то, теперь уже казалось, в другой жизни, она смотрела так на москвича, художника (как это было диковинно!) Колю, открывавшего ей миры, но теперь миры открывала Ася, бессловесно, просто закидывая ногу на ногу, смеясь, вертя головой, то собирая свои роскошные волосы в хвост, то снимая диковинную заколку с надписью witch.
    – Что тут написано? – спросила Лиля. – «Желание»?
    – Нет, желание – виш, а это вич, ведьма.
    – Ты ведьма?
    На все вопросы Ася улыбалась, да и вопросы Лилины были не вопросами в собственном смысле слова. Она просто тянулась к ней так, этими вопросами:
    – Тебе говорили, что ты похожа на Джоконду? Улыбкой, прямо в точности. Еще налить? Водка кончилась? Сейчас Алик принесет. Ты его давно знаешь? Мы женимся, да, но не по-настоящему, а ты где живешь? Как это по-разному?
    Лилина голова совсем отяжелела от выпитого и упала Асе на грудь. А та стала гладить ее по волосам. Нежно так, как мать никогда не гладила. А потом резко выскользнула и пошла.
    – Ты куда? – Лиля встрепенулась, чувствуя, что хочет бежать за ней, что не может так ее отпустить.
    – К себе.
    – Я провожу, подожди.
    Она пошла в туалет, чтоб избавиться от злого духа спиритуса, как говорил Алик, потом умылась, вытерла лицо несвежим полотенцем, побежала в прихожую, но Аси и след простыл.
    Кончился самый черный на Лилиной памяти год, с фамилией впандан, черненковский. Было так душно и тошно, что когда генсек умер, она испытала облегчение. Он, может, был и ни при чем, а при чем было то, что все явственно превращалось в труху: приманка коммунизма протухла, дома крошились, полки магазинов пустели, официоз тарахтел, как трактор на пустыре в Омутищах, а жизнь, поджав хвост, убегала туда, где была Ася с ее бесчисленными друзьями. Рокеры, фри-джаз, странные художники, режиссеры-перформансисты, поэты-авангардисты, «вторая культура», которая и была тем самым ветром, о котором когда-то говорил Коля, а тут еще сам новый генсек Горбачев сказал: «свежий ветер перемен». Коля как в воду глядел.
    Лиля сцепила зубы, чтоб закончить свой никому не нужный институт вместе с комсомольской нагрузкой, которой стала стыдиться, как вдруг познакомилась с Бобой, сыном некогда «придворного», а ныне напрочь забытого художника. Боба был тоже вроде как художником, делал инсталляции (еще одно новое слово), но в бурлящей художественной тусовке его за человека не считали. Да он и старше всех на десяток лет – просто присоседился. Боба был барином, привык к достатку и уюту, не то что все эти нищие и голодные, подрабатывающие в коптерках, собирающие по «кто сколько может» квартирниками, пьющие, балующиеся планом.
    Отец Бобы дебютировал в конце войны и сразу отличился: изобразил Сталина на белом коне, рвущегося в бой, за ним ползли партизаны и танки, выше этажом летели истребители, еще выше – светили, прямо с неба, пятиконечные красные звезды. «Чувак круто простебался», – с восторгом заметил забредший на огонек Алик. А еще Художник рассказывал, что писал Берию, Маленкова, всех тогдаших начальников и маршалов, а при Хрущеве был отставлен как приспешник культа личности. Снова взялся за кисть, изображая Брежнева, строящего БАМ, ему тихо подвешивали медалек – главные премии, Сталинские, Ленинские, Гертруду и Героя Советского Союза он давно получил. После смерти Брежнева его опять отставили, но без всякой на то причины, и с тех пор он тщетно пытался напомнить о себе. Жена его, мать Бобы, умерла, и куковали они тут вдвоем, в огромной квартире в Большом Гнездниковском. Боба страшно обрадовался, когда в его жизнь и дом вошла Лиля, которая сразу же стала поднимать пошатнувшееся хозяйство и ухаживать за старым и выжившим из ума папахеном. Папахен каждое утро надевал парадный мундир со всеми орденами, медалями и планками и садился у входной двери в ожидании, когда ее откроют. Лиля сперва спрашивала: «Куда вы собрались?» – слышала в ответ, что на прием в Кремль, пыталась убедить, что в Кремле его никто не ждет, что там идет перестройка, а Художник отрицательно мотал головой:
    – Ремонт делали и раньше, но в Кремле залов много.
    – Вы не поняли, – надеялась достучаться до его сознания Лиля. – Теперь там другие люди, раздевайтесь, будем завтракать.
    – Тогда я пойду завтракать в Министерство культуры, – настаивал Художник. – Принеси-ка мне плащ.
    – Какой плащ, лето на дворе, – как можно более ласково говорила Лиля, оттесняя старика от входной двери в сторону его комнаты.
    Когда Лиля только появилась, старик спросил Бобу, кто она такая, как фамилия, когда услышал «Родина», просиял:
    – Родина? Как я любил родину, свою, – подчеркнул он, – родину!
    И безнадежно махнул рукой.
    – Считайте, что я – ваша Родина, – сострила Лиля.
    – Где? – старик нахмурил волосатые брови.
    – А где ваша родина? – с ехидцей спросила Лиля.
    – В Кремле, – важно ответил Художник.
    И всякий раз, как он обряжался в свои ордена и планки, стремясь в Кремль, Лиля говорила ему:
    – Вы не забыли, что теперь Родина – это я? Идите за мной.
    Иногда он шел безропотно, иногда артачился, но всегда называл Лилю Родиной.
    – Родина, ты где? – раздавалось из его комнаты.
    – Работаю, – кричала Лиля из своего кабинета.
    Она теперь писала статьи с названиями «Мы – новое слово в искусстве», «Новый театр – это перформанс», «Инсталляция – это новая живопись», «Свежий ветер питерского рок-клуба». В Питер моталась, чтоб познакомиться с тамошними героями. Иногда с Асей, которую ей так и не удалось соблазнить, хотя опыт накапливался, как раз в Питере была целая компания феминисток, у одной из них она обычно и останавливалась. Феминистками – новое явление в советской действительности – назвались лесби, героини дня. Лиля попросила свою подружку-феминистку, дружившую с Асей, прозондировать почву: чего, мол, та никак не откликается?
    – Она натуралка, вот и все, – пожала плечами подружка.
    – Но это же естественно для культурного человека быть би! – повторила Лиля уже слышанный ею где-то тезис.
    Подружка «прозондировала»:
    – Ася сказала, что ты буратина.
    – Что значит «буратина»? – звучало обидно.
    – Почем мне знать. А сама она похожа на резиновую куклу, ну которая глаза закрывает, если перевернуть…
    Лиля не слушала, переваривала «буратину». Это была травма, но она сказала себе: «Переживу». И еще неделю жила с этим словом – «буратина» – как с иглой в сердце. Надо было не шевелиться, пока игла не выйдет сама. Какая-то правда тут заключалась, но какая? Новые приключения все и разъяснят, решила Лиля. Она уже вовсю вела семейную жизнь с Бобом, что не мешало ничему, Боб, старый холостяк, был сторонником свободной любви, пришла, наконец, пора разводиться с Аликом, но только при разводе Лиля решила не отдавать ему квартиру, которую он так и не обменял вместе со своей, как хотел, – получалось слишком много метров на человека, родственников прописать не удалось, – и он махнул рукой, до лучших времен. И вот – лучшие времена настали, появилась собственность, приватизация и всякое такое. Лиля взяла и приватизировала квартиру, в которой прожила несколько лет, где сделала ремонт, и вообще – почему она должна отказываться от того, что ей принадлежит по закону? Она жила у Боба, но вдруг что-то изменится, учитывая, что он старый холостяк и, может, никогда и не женится? У нее должен быть свой якорь. И она сказала Алику, что как жена требует половину имущества. Причем не половину, а всего лишь небольшую часть, а именно, свою квартирку, к которой она привыкла. Алик собирался на пээмжэ, хотел все продать и на вырученные деньги жить там. Он еще не знал, где там, мечтал о Нью-Йорке. Этим бредили все – съездить «в загранку», в идеале уехать насовсем. Лиля поначалу тоже поддалась порыву, искала возможности, уговаривала Боба, но он наотрез отказался.
    – Отца я не брошу. Да и что мне там делать, в моем-то возрасте, без языка?
    Лиля любила Боба, но, скорее, по-матерински. Вспоминала Колю, который всех принимал за своих детей. Она – не всех, а только Боба, потому что ему нужна была мать, глава семьи, они с отцом оба были довольно беспомощны. Лиля уже знала, что у нее не может быть детей.
    Она понимала одно: если в первой жизни ее вытаскивал комсомол, во второй – культурная революция, то теперь, когда культура уехала, умерла или просто зачахла, возиться с ней больше нет смысла. Основа новой жизни – бизнес. Значит, надо его освоить.
    Алик уехал, да они и разругались вдрызг, а то ввел бы в курс дела. Не «челноком» же записываться! Изучая вопрос, Лиля с удивлением узнала, что ее коллеги по комсомолу все как один стали предпринимателями. Встретилась с бывшим райкомовским, Петькой, невзрачным, но напористым товарищем, когда-то часто виделись – и на собраниях, поскольку институт относился к его району, и на тусовках. У него теперь свой банк. Там он и назначил ей встречу. Лиля вошла в приемную, и каково же было ее удивление – Петиной секретаршей была Соколова! Ну да, длинноногая, вульгарная, как и положено секретаршам.
    – Привет, а как же искусствоведение? – злорадно спросила Лиля.
    – Да как у всех, – Наташа была невозмутима, – и даже лучше. Банк сейчас – это лучшее произведение искусства. Тем более такой, как у Петра Трофимыча. Пришла счет завести?
    – Да нет, повидаться, – Лиля немного стушевалась. – А что Орлова, Соловьева?
    – Орлова в Минкульте, Соловьева уехала, вышла замуж за немца. Вернее, как за немца – наш эмигрант, давно уехал, теперь возит сюда подержанные «мерседесы». А ты где?
    Лиля не знала, что сказать. Она была нигде.
    – Пишу. – Подумала и добавила: – Живу на Тверской.
    Петя сразу выпалил, что он миллионер.
    – Долларовый, разумеется.
    «“Деревянный”, – подумала Лиля, – стало прямо-таки неприличным словом, никто ж не назовет себя рублевым миллиардером, нет – долларовым миллионером. Солидный стал, заплыл жирком, завел усы».
    Они вышли в сопровождении двух телохранителей, сели в «шестисотый» и поехали в ресторан.
    – Ты похорошела, – сказал Петя. – Всегда такой заморыш была, а сейчас – вполне представительский вид. Съездила, что ль, куда?
    – Ну да, в Нью-Йорк. У мужа там знакомые.
    – Ах муж! – Петя был явно разочарован. И Лиля почувствовала себя польщенной.
    – Объелся груш, – сказала на всякий случай, ощутив давно позабытый шлепок вожжами: беги, кролик, беги. Впереди опять новая жизнь.




    Лиля лежала в дурке бесконечно долго. Она никогда не могла бы себе представить, что окажется в таком месте. «Посемейному», как говорил Боба: тут же, на другом этаже, лежал папахен, окончательно выживший из ума. Дома его держать было невозможно, тем более без нее, без заботливой женской руки. Она оказалась здесь потому, что ее жизнь пришла к полному и необратимому краху. Совсем как СССР, который теперь прозывался ЦЦЦП – ладная латиница теснила и стыдила неуклюжую кириллицу. Впервые, кстати, она услышала это слово от приятеля-актера, тоже подавшегося в бизнес, так его грохнули прямо во дворе его дома. Вместе с девушкой. А у него и бизнес-то был – так, по мелочи, просто чтоб выжить.
    «Родина перевернулась», – как заладил это папахен, так ничего другого с тех пор выговорить не мог, что-то у него в голове закоротило, и настала там вечная тьма. Лиля заходила к нему в палату проведать, хотя проведывать было уже некого. Когда она входила, он, пристегнутый ремнями, начинал дергаться и повторять с разными интонациями: «Родина перевернулась. Родина? Перевернулась». Лиля вполне могла отнести эту мантру к себе, поскольку пришлось ей за два года пережить такой кошмар, что до сих пор, после нескольких курсов уколов и капельниц, не могла сдержать слез, дрожи, все время возвращаясь к тем ужасным событиям, анализировала, но все время спотыкалась, теряла нить.
    Ее роман с Петей был первой ошибкой. Главной. А может, не главной. Она не была в него влюблена, просто совсем нисколько, но перед ней открывались такие головокружительные перспективы, что она решила, будто без того, чтоб стать его «герл-френд», в бизнес не войти. Нет, еще другое: он был от нее без ума, а ей это льстило. Почему, думала она сейчас, хочется, чтоб кто-то расстался с рассудком ради тебя, отчего есть такая потребность – вытягивать невидимым шприцем из людей разум? Как из папахена – родина. Или другое – он называл ее Лили Марлен, а никого их тех, кто так ее называл, не осталось. Умерли, уехали, исчезли из поля зрения. Боба называл ее Стальевна – «Стальна». Боба – единственный, кто остался с ней, вокруг белела пустыня. Теперь она любила его по-настоящему. Вернее, она всегда любила его по-настоящему, но не знала об этом, как-то это было не принято, что ли. И с Бобой-то какая вышла история, из-за того же Пети. Она сошлась с Петей, а он – с Соколовой. Это был удар под дых. Уж с кем с кем, но с Соколовой, ее давней врагиней! Ну она секретарша, да, а Лиля – любовница хозяина… К чему это? Лиля опять споткнулась в попытке анализа. Что было дальше – ужас-то наступил не сразу… Она продала свою – теперь свою, законную – квартиру, чтоб войти в долю, стала партнером и вице-президентом банка. Ей казалось, что она стоит на самой высокой вершине мира. Джомолунгма «божественная мать жизни» в переводе. И Лиля, первая женщина в мире, Лилит. У библейской Лилит тоже не было детей, думала Лиля, ее даже изображали тем самым змеем-искусителем, но все ж наоборот. В Лилиной, по крайней мере, жизни. Это ее искушают, над ней властвуют, ее держат в рабстве. А она бежит, вырывается, урывает, отрывает себе по кусочку. Это Россия, или папахенская «родина», – бес, а не она, Лилит Стальевна Родина. И уже думала пойти и поменять себе в паспорте имя, паспорт же все равно менять на новый, российский, записаться Лилией Сергеевной, например. Думала… а тут Коля. Искал ее по всей Москве – нашел наконец через Орлову и все ту же Соколову. Сказал, что родители погибли в огне. Дом сгнил, ремонтировать было некому, короткое замыкание, ночью вспыхнул пожар, газом обогревались, и вот. А Лиля-то про родителей совсем забыла, даже телефона своего нового не дала, не до них было, а когда узнала, уже поздно, уже никогда она до них не доедет. Коля похоронил. Ее нашел спустя несколько месяцев. Но Лиля и на могилку взглянуть не поехала, потому что у нее тоже начался пожар. Петю убили. Банк остался в ее ведении. Она мало что смыслила в этих делах, всем занимался Петя, ее должность была, скорее, декоративная, просто чтоб стояла на Джомолунгме и радовалась жизни. Так она думала, может, так и было, а может, и нет. У банка оказались долги. Но она-то при чем? Она вложила в этот банк свою квартиру, деньги текли сами по себе – скажем, это были проценты с ее доли, но теперь бандиты из всех мест, где они водятся, пришли к ней. Кредиторы, клиенты, инвесторы – все шли к ней, а она была ни при чем. И вот тогда Боба и запер ее в дурку вместе с папахеном. Здесь ее никто не мог достать. Это было бегство – с одной стороны, а с другой – она действительно подвинулась рассудком. «И к нам попал в волненьи жутком с номерочком на ноге» – именно так и было, очнулась она совсем недавно. За окном яркое солнце, пепельные скелеты деревьев, грязный свалявшийся снег, асфальт с лужицами, ледяные корки дотаяли до вензелей – значит, март. Грачи прилетели. А лето – кустодиевские безмятежные чаепития дородных купчих, летние дамы Борисова-Мусатова Виктора Эльпидифоровича, брата по необычному отчеству, – откуда им сейчас взяться? Сейчас «Всюду жизнь» – Ярошенко Николая Александровича. Колин тезка. С Лилиного десятого этажа все такое мелкое…
    С Асей они не виделись много лет. В эпоху перемен десять – это очень много. И вообще много. Лиля встретила ее случайно, на выставке ее нынешнего мужа, Толика, модного концептуального художника, а в новой терминологии – «актуальщика». Она его знала и прежде, но тогда он был просто симпатягой. Ася поразила – почерневшее лицо, воспаленные глаза, потрескавшиеся губы, впалые щеки.
    – Что с тобой?
    Это у нее вырвалось, зря.
    – А что? Приветик, Лили Марлен. – Ася растягивала звуки, да что же это с ней? Она странно покачивается, взгляд блуждает, пьяная – непохоже. Обдолбанная?
    – Ася, ты… ну как это сказать…
    – Пойдем, – Ася схватила Лилю за руку и потащила в комнатку, видимо, галериста, дрожащими руками открыла стоявшую там сумку, как всегда, самую модную, достала шприц, ампулу, вколола. Взгляд ожил. Она набросилась на Лилю как дикое животное, все той же породы кошачьих, но хищное, живущее не на человеческих оборотах, будто выпрыгнувшее из чащи, из омута. Она целовала ее в губы, прижималась, извиваясь, вдавливая в стену, и глаза ее, казалось, стали желто-зелеными, потом она обмякла, села за стол, запрокинула голову. Лиля стояла потрясенная, столько лет хранился в ее душе этот «чистейшей прелести чистейший образец», а теперь ей было неловко, она колебалась между тем, чтоб молча уйти, или погладить Асю по голове, как когда-то та гладила ее. Ася положила руки на стол, уложила на них голову, как на подушку, и закрыла глаза.
    – Я пойду, – еле слышно сказала Лиля и быстро вышла обратно в зал, где Асин муж принимал бесконечные поздравления. Боба красовался с ним рядом.
    – Пора, – показала ему жестом, и он, шаркнув ножкой и отвесив легкий поклон (откуда вот в нем эти манеры XIX, позапрошлого уже, века? – поражалась Лиля), взял жену под руку и повел со двора, где ютился десяток авангардных галерей. По дороге встретили Лену Орлову, она растолстела, а надменный взгляд стал еще более надменным.
    – Родина? Едва узнала.
    – Привет, искусствовед! – бросила на ходу Лиля.
    – Я арт-критик, – так же, не останавливаясь, крикнула вдогонку Соловьева.
    – М-да, – выдохнул Боба, он давно стал дизайнером по оформлению витрин, а Лиля иногда вспоминала Колю, который оформлял Дома культуры, когда еще не знали слова дизайн. «ЦЦЦП погубило пристрастие к уродству, а сейчас?» – думала она, в связи с прочитанной сегодня статьей об эстетике уродства: «Интерес к безобразному заставляет нас спуститься в “ад прекрасного”. Что растерзанные души современных людей жадно тянутся к уродству, чтобы “пощекотать притупившиеся нервы”, поскольку видят в безобразии “своего рода идеал своего депрессивного состояния”, с возмущением отмечал еще Розенкранц. Авангардистское безобразное ныне – новая модель красоты. То, что при первом взгляде вызывало отвращение, на новом этапе все быстрее усваивается и канонизируется».
    – Как тебе выставка? – спросила Лиля.
    – А как тебе Ася?
    Лиля работала менеджером по рекламе. Это было примерно то же, что собирать ягоды в бездонную корзину, а единственный драйв заключался в том, чтоб себе перепадало не меньше, чем «им» – она уводила рекламодателей, и наконец-то ее ненавидели за дело. В этом было определенное торжество. В помощницы Лиля взяла давнюю питерскую подружку-феминистку – та переехала в Москву, от старого наименования открещивалась, называя себя либертарианкой, но старалась не афишировать ориентацию. Вообще, настало время, когда афишировать что бы то ни было стало не комильфо. Частная жизнь, какое ваше собачье дело. Правда, стала требоваться определенность в политических взглядах. У Лили их не было, у нее был один-единственный взгляд: измученный, истерзанный, изношенный. Взгляд первопроходицы Лилит, которой выпало испытать огонь, воду и медные трубы. Это прошло еще лет десять с тех пор, как Лиля встретила Асю в галерее. И лет пятнадцать со времени личной катастрофы. Бывает же такой индивидуальный холокост. Ей наконец перестали сниться кошмары, в которых ее родители обугливались в пляшущих языках пламени, в той самой печке, в том смыкающем створки окошке судьбы, которое привидилось ей в такие давние времена, будто она прожила с тех пор несколько тысячелетий. На ее памяти впервые появились телевизор, транзистор, магнитофон, видеокамера, компьютер, мобильник, скайп – да разве кто-нибудь на подобных скоростях жил? В Омутищах забелела-заблистала церковь, хотя больше не изменилось ничего, религия из абсолютного зла превратилась в обязательное добро, дружба народов или, по-западному, мультикультурализм – из основополагающей аксиомы стала большим и кровавым вопросом. Не только родина – мир перевернулся, и она вместе с ним.
    – Стальна, скорей сюда! – Боба кричал, еле сдерживая смех.
    – Чего там? – Лиля схватила ноутбук – открыла проверить почту – и застыла перед телевизором. Там, на новом канале, православном, в студии сидела Ася и, как робот, на одной ноте, загробным голосом произносила:
    – Наша Родина – единственная находится под покровительством Богородицы, и в жизни великой страны женщины сделали очень многое. Но это в прошлом. Произошло самое страшное для сознания русского человека: нас, наших стариков и детей, священные земли и благословенные недра, наши вечные идеалы и непобедимую Красную армию, веру в светлое будущее, исконную любовь к труду и загадку русской души, наше святая святых – веру православную – продали на запчасти мировому злу. Нация вымирает – содомия, наркомания, пьянство, уныние косят ряды наших соотечественников. Россия является последним очагом православия, бельмом на глазу мирового зла. Идет идеологическая война – истребление нашего народа изнутри…
    – Ничего себе прикалывается! – воскликнула Лиля.
    – Какое прикалывается! Это православный канал. Ты просто не в курсе – наш друг Толик давно с ней развелся. Она погибала от героина, вытащил ее тоже известный тебе художник-нацист Леша, но не то что вытащил, а приспособил к нуждам своей партии или как там у них это называется.
    Лиля сжалась от ужаса. Ужас заключался не только в том, что Ася выглядела как зомби, с еще большей очевидностью, чем в последнюю их встречу, а в том, что Лиля не знала ни одного человека, которым бы не правили бесы, включая себя, родителей и всех, кого она знала. Коля говорил ей что-то об этом, когда ей было шестнадцать лет. А сам… Убежать – еще не значит, к чему-то прийти. Все мечтали о рае, но он по техническим причинам не состоялся. Ни для кого. Лиля посмотрела в окно.
    – Смотри, какая луна!
    Боба повернулся всем корпусом, остеохондроз не позволял поворачивать голову, она зафиксировалась раз и навсегда, из-за чего некоторые считали его манерным.
    – Вьются тучи, мчатся тучи, невидимкою луна освещает снег летучий, мутно небо, ночь мутна… Бесо мя мучай, короче.
    – Бесконечны, безобразны, в мутной месяца игре, закружились бесы разны будто листья в ноябре. Сколько их! Куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?
    – Вот папахен-то и помешался, царствие ему небесное, – думая о чем-то своем, вздохнул Боба.
    Лиля открыла почту, пришло двадцать новых сообщений, половина – в фейсбук. «Николай Александрович скончался», – написал незнакомый ей человек.
    – Коля…
    – Что ты бормочешь? – Боба засыпал у телевизора.
    – Еду на родину, – выдавила Лиля.
    – Еду я на родину… – запел Боба, удаляясь в спальню.
    Лиля не спала всю ночь. Вспоминала детство, с сегодняшней дистанции это, конечно, детство. Спросила как-то Колю:
    – А почему небо голубое – воздух же бесцветный?
    – Голубое – потому что глубокое. Красное – красивое, белое – блестящее, желтое – желчное.
    – А черное?
    – Черт с чертятами. А еще я слышал, что бывает черная луна и ее зовут Лилит. Вот когда увидишь черную луну…
    – Коля, ну что ты все выдумываешь!
    Сейчас Лиля уж знала, как и все, любимую астрологами Черную луну, но ведь самая настоящая, белая, иногда желтая, иногда голубая луна стояла сегодня в окне будто в черной накидке.
    Утром Родина вышла из дома, и больше ее никто не видел. В Омутищах она не появлялась. Говорили, что у нее было столько врагов, что могли убить из мести, хотя эта версия совершенно неубедительна, поскольку к моменту своего исчезновения Родина уже, по ее выражению, не «коллекционировала деньги», а их – «компенсации за все пережитое» – у нее было достаточно, чтоб прошвырнуться то в Лондон, то в Египет, то в Ниццу, то в Вену. Боба был домоседом, говорил, что боится оставить квартиру без присмотра – обчистят, и летал вместе с ней лишь изредка. У Лили была мечта купить дом на берегу моря, но она еще не выбрала место. Соколова, одновременно с ней работавшая в лопнувшем банке, утверждала, что у Родиной было несколько паспортов на разные имена. Кто-то сказал, что видел ее в «Домодедово». А кто-то – в «Шереметьево». Да где только не видели женщину типа травести, с круглым, как луна, бледным лицом! Говорили, что она могла полететь в Ливию и пропасть в тамошней мясорубке. Или в Японию – и стать жертвой цунами. Ну мало ли – может, ей понадобилось уехать срочно и далеко, чтоб забыться. Некоторые были уверены, что ее похитили инопланетяне. Выясняли, не принадлежала ли она тайно к каким-нибудь экстремистским организациям. Говорили еще, что она демон – имя-то какое! – и потому оборотень. Версий могло быть еще больше, но они ничему не помогали. Родина исчезла. Просто исчезла, и все.
    Март 2011
    Запас прочности

   

    Роман
    Памяти моей бабушки, Валентины Адриановны Смирновой


    Глава первая

   

    Смерть
    24 августа 1965 года умерла моя бабушка. Она умерла в больнице, в четыре часа утра. В этот момент я проснулась, меня разбудила ее смерть; наверное, мое бодрствование лучше, чем сон, сопровождало и бабушку в мир иной, а я, конечно, должна была быть рядом. Не физически, а – пытаюсь подставить слова: душой, духом, астральным телом, эфирным телом, чувством – все это неправильные слова. Но я по сей день помню, как проснулась от того, что бабушки больше нет. Мне было почти одиннадцать лет, я была существом незамусоренным, подобным высокочувствительному прибору. Возможно, это был последний день, когда я была таким существом. Со следующих дней я вступила в общую жизнь, на меня обрушились лавины страстей окружавших меня взрослых, на меня возложили обязанности и ответственности, я вовлеклась. Стала генерировать энергию противостояния. Но это было потом. 24 августа я приняла уход из жизни моей бабушки как должное.
    Мама спала в той же комнате, на диване. Моей первой задачей было не разбудить ее, потому что я была уверена, что для нее наступили черные дни, месяцы, годы, что ей будет плохо, когда она узнает. Она будет спрашивать, как жить дальше, и все время плакать. Часы, которые я пролежала без сна на своей кирпичного цвета тахте, ушли на то, чтоб прочувствовать судьбоносность этого утра. Раздался звонок в дверь. Я знала, кто пришел и зачем. Это был мамин многолетний друг, спутник, гражданский муж, с которым они жили порознь, хоть и в соседних домах. Вернее, это последние полгода мы жили в соседних домах, возможно, он и нашел для нас эту квартиру. Раньше мы жили вчетвером, с мамой, бабушкой и дедом, в Большом Афанасьевском переулке, на Арбате. Бабушка болела давно, она заболела еще до моего рождения, а когда жить ей оставалось чуть больше полугода, она занялась расселением мамы и дедушки, без нее оставлять их вместе было нельзя.
    Мы разъехались: дед – в комнату на Ленинском проспекте, мы – в маленькую трехкомнатную квартирку на Колхозной площади. После просторных трех комнат арбатской она казалась чуланом: ну что за комната – пять метров! Когда мы смотрели квартиру, мое мнение тоже спросили, я сказала: нехорошая квартира, не хочу. Стены были зловещего темно-фиолетового цвета, почти черные. Жил здесь некий гэбист с женой и дочкой. Я точно не знала, что такое КГБ, но из разговоров взрослых у меня сложился образ подземелья, где обитают кощеи и летучие мыши. И тут как раз эти страшные стены. И полумрак. Над столом низко висел большой абажур с бахромой. Мне показалось, что мы где-то далеко, на окраине Москвы, это только укрепило образ темницы – я думала тогда, что все темницы находятся где-то далеко. Детская версия формулы «ад – это другие»: близко расположено все хорошее, далеко – плохое.
    Мое мнение, конечно, было не в счет, переезд состоялся. Для начала стены перекрасили в бежевый цвет – тона у советских красок были рвотно-говнистые, но светлый казался лучше темного, а уж потом мама осуществила реконструкцию, навела дизайн и уют, что она любила и умела делать.
    Я открыла дверь Другу-Спутнику, вышла на лестницу, чтоб не впускать его в квартиру, и шепотом стала уговаривать уйти. Я не хотела, чтоб он рассказал маме о том, что умерла бабушка, я надеялась, что если он не расскажет, она не узнает. То ли он дежурил в больнице, то ли поехал туда рано утром, но именно он оказался печальным вестником. Он настаивал, он хотел войти, шум разбудил маму – мой план не удался. Да, потом были похороны. Для меня началась новая эра.
    Смерть было словом, которое я услышала раньше, чем слово жизнь. Это советские акушерки говорили моей маме, у которой была родильная горячка и прекратились схватки, что ребенок (то есть я) сейчас умрет. Тужься, говорили ей, у него (у меня) уже остановилось сердце. Тогда пол ребенка еще не умели определять в утробе, так что было неизвестно, он я или она. Удивительно, что дети все же рождались в тех родильных домах, где служили фурии, химеры, гарпии, бабы-яги, злые чары которых испытала на себе и я. В постсоветской России они, возможно, остались на своих боевых постах, потому что даже те, кому уготованы привилегированные заведения, едут рожать за большие деньги в Европу. Мама лежала в кремлевском отделении роддома, и бабушка писала ей туда в ответ на ее жалобы: «Потерпи, представь, каково в других отделениях, тут-то – лучшее». А мама на персонал и не жаловалась, писала, что приветливые, и гардины на окнах шелковые, и всего пять человек в палате, и холодильник, жаловалась только, что болеет, и ребенок (то есть я) болеет, и что лежит она тут уже месяц, а когда отпустят – не говорят. Мама писала о врачах и палате восторженно, так полагалось: любое учреждение было государством в миниатюре, а его распорядители – мини-политбюро.
    Выжив при первом знакомстве с миром, я вовсе не рассталась с темой смерти. Хотя я не различала слов, будучи младенцем, все же я впитывала атмосферу и, как говорят о домашних животных – «все понимала». Понимают даже растения, знаю по своим. Ну, что калатея протягивает к балконной двери все свои семь листьев, разрисованных розовыми полосами? Она показывает, что ее пора унести в дом, жарко. Всякая живая клетка что-нибудь да понимает. Так вот, бабушке сделали первую раковую операцию в год моего рождения. До дня ее смерти их было сделано одиннадцать. Сначала бабушка отложила смерть, потому что хотела на меня посмотреть. Так думаю я, но она думала, может, не обо мне – о моей маме, хотела удостовериться, что ее жизнь по всем параметрам устроена: работа в Министерстве культуры СССР уже есть, теперь нужна аспирантура, кандидатская, надежное место в научно-исследовательском институте, замуж выдали – хороший муж (мой отец), из «сплоченной советской» семьи, уже в партию вступил, трудится в Министерстве культуры, но в другом, РСФСР, что лучше, чтоб не мозолить друг другу глаза.
    Вот-вот родится ребенок, дочь в роддоме уже две недели, и все никак, а тут – ужасное событие, умерла мать, без пяти минут прабабка, и это надо скрывать, потому что роженица должна быть спокойна, иначе, не дай бог, осложнения будут и ребенок может погибнуть. У бабушки со смертью были простые, даже близкие отношения. Не только потому, что в любом ее возрасте, начиная с преждевременной юности, из десяти ее знакомых в живых оставался один. И из двадцати, и из тридцати – один. Этого уже достаточно для особых отношений с потусторонним миром, но было и нечто более весомое. Она привыкла всматриваться в бездну – чтоб не потерять из виду своего погибшего на войне сына. В России не было десятилетия, когда не убивали бы сыновей, наверное, поэтому моя мама хотела только девочку.
    Мое рождение вызвало прилив вдохновения у очень больной и очень уставшей от жизни бабушки. Ей захотелось жить дальше. Так получилось, что воспитывала меня она, руководила жизнью семьи она, она передала мне столь мощный импульс, что потом всю жизнь я скучала по тому нашему дому, именно по такой семье и такой любви, но мне никогда не удалось воссоздать в своей жизни ничего подобного великолепию первых десяти лет. Оно ушло вместе с поколением бабушек-дедушек. Следующие поколения шли по пути нарциссизма – и дошли до точки, в которой даже самого себя любить лень.
    Я пишу сейчас это не потому, что соскучилась по эре бабушки больше обычного, даже наоборот, я перестала возвращаться к детству, надеяться на то, что снова вспыхнет именно такой свет; возможно, я раскопала его в самой себе и перестала выжидательно вглядываться в окружающий мир. Зато во мне заговорил голос крови, истоков, истории, мне стало не хватать знания прошлого и отношений с этим прошлым. Когда-то я тешила себя идеей, что я не русская, не советская и даже не антисоветская, что я – просто я, выбрала ауру европейской культуры и хотела бы как можно меньше вникать в дебри «с названьем кратким Русь», потому что история России вызывает у меня досаду, а советский ее период – леденящий ужас. Только пожив в других странах, пережив надежду конца века, что Россия сбросит лягушачью шкуру и обернется румяной царевной, я поняла, что я плоть от плоти, и чем дальше я убегаю от нелюбимой истории, тем больше увязаю в ней, как в болоте. Бабушка – это моя история, и явственное противоречие заключается в том, что она делала революцию, которую я всегда считала величайшим несчастьем и позором, а ее, бабушку, – прекраснейшей из смертных, точнее, бессмертных: я не то что верю в бессмертие, но ощущаю его смутную реальность. У меня недостает инструментария, чтоб увидеть или услышать его. Но мне бы и не хотелось. Я убедилась, что не нужно открывать запретные двери.
    Как бы мне хотелось жить? Если бы меня спросили, не как про квартиру на Колхозной, а всерьез спросили бы: в какой стране и в какой семье ты хотела бы родиться? Какой бы хотела видеть свою жизнь, если бы все было возможно? Удивительно, что с самого детства картинка «счастливой жизни» для меня не изменилась, но я ничего не сделала для того, чтоб воплотить ее в реальность. Это тоже было противоречием: картинка одна, а устремление души – другое. Картинка такая: Франция, семья типа Монтескье, это когда фамильный замок Бреда (не имеющий никакого отношения к бреду) переходит из поколения в поколение девятьсот лет, семья в полном составе собирается за ужином, открывается бутылка того, например, вина, которое я пью в данный момент – Pomerol – неподалеку от нашего поместья (свое вино – не ахти), никто ни с кем не разводился, ни родители, ни их родители, все живут долго и счастливо… Мне самой смешно, когда я пытаюсь эту картинку нарисовать: ясно, что я сбежала бы из такой семьи в студенческую революцию 1968 года, пусть и недоросла еще, все равно, стала бы хиппи, левой (при том что я, здешняя, терпеть не могу левых), писала бы стихи, пытаясь перезагрузить мир, апдейтить его и апгрейдить, а вовсе не сидела бы у камина. Презирала бы изысканный интерьер, отмахиваясь от горничной в белом передничке, ставящей передо мной серебряный поднос с кофейником и молочником от Villeroy&Boch: «Отстаньте же». Меня лихорадило бы от любовных переживаний, я так никогда и не создала бы нормальной буржуазной семьи, потому что… Потому что тогда бы это была не я, а кто-то другой. Да и сегодняшняя потомица основоположника демократии Шарля де Монтескье – бездетная и наверняка унылая старушка. Даже такой могучий род иссяк.
    Бабушка – ключ к разгадке моих противоречий, но я могу лишь додумать ее историю, догадать, пересочинив на бумаге. Не только для себя, но и для бабушки – ее душу, возможно, тяготят цензурные пробелы оставленной ею в наследство жизни, проходившей в эпоху конспирации, когда лишнего слова не скажи, чужих глаз сторонись – да не чужих даже, родных, самых близких глаз! И для меня – воссоздать из ничего ткань жизни, не из ничего – из нескольких ниточек и той реальной бабушки, которая сопровождала мое детство. Рано она меня отпустила, потому что рано это – начинать взрослую жизнь в одиннадцать лет.
    Не много ль у меня тут тире? Почему-то вспомнила: учительница литературы обругала меня за то, что я в сочинениях ставлю много тире. Не по грамматической нужде, а как экспрессивный, интонационный знак. Я так и объяснила учительнице, мол, тире – это чувство.
    – Когда ты вырастешь и будешь Мариной Цветаевой, – сказала мне учительница, – будешь ставить тире сколько хочешь и где хочешь, а сейчас ты должна научиться писать грамотно.
    Я научилась и продолжаю следовать грамматике, тире в моих текстах встречается не так часто. У меня больше двоеточий, знака пояснительного, управляющего причинно-следственной связью. И еще скобки, с которыми я борюсь по сей день. Скобки – это оттого, что мысль ветвится, хочет дать гиперссылку, но я же пишу не в Интернете. (А проклятую вордовскую проверку правописания я отключила только что, как отключала в прежних компьютерах, она меня дико раздражает. Это я вчера купила новый ноутбук, Sony Vaio, с желтыми русскими буквами, и теперь обмываю его и обживаю. Почему-то каждый новый компьютер надо обжить как дом, поначалу он холодный и непонятный.) Это были скобки.
    Они оттого, что мне не хочется выбрать одно: одну линию, одну тему, один сюжет. Мне обидно пропускать все остальное, хотелось бы иметь круговое зрение: мне свойственна экстенсивность. Был когда-то термин – экстенсивное ведение хозяйства. Этот абсурдный термин значил что-то вроде того, что хозяйство включает в себя и коров, и овец, и мельницу, и форелевую запруду, и кирпичный заводик, и библиотеку, и кипарисовую рощу. Так мне, по крайней мере, запомнилось, и это то, что мне близко. Я абсолютно не в состоянии ни возделывать всю жизнь одно и то же поле, ни корпеть над одним уравнением, ни произносить, как артист, один и тот же текст. Сейчас меня волнуют тайны моей бабушки, а узнать их мне неоткуда. Картонная папочка с тесемками, там справки, мандаты, удостоверения. Продуманный набор фотографий. Письма. Золотые швейцарские часы, ходят по сей день. Витая золотая цепочка – бабушка не носила украшений, это было единственным за всю жизнь. Отправляясь на поиски, я не знаю, что встречу по пути.
    Глава вторая

   

    1917–1918
    В апреле 1917 года ученицы бакинской Мариинской женской гимназии закончили учебу в шестом классе, предстоял последний, седьмой. Фотограф, приходивший каждый год в этот день снимать выпускников, предложил и нам фото на память. Он так долго рассаживал барышень, одних просил подбородок приподнять, других опустить, что все ожидали увидеть себя красотками. Все, кроме Виолы Цфат, ей было плевать, как она выглядит. Хорошенькая, ладная, лицо бледное, глаза яркие, упитанная в меру, а серьезная слишком, отличница. Странная – ни с кем не водится, спросишь что – отвечает односложно: да, нет, не знаю. На девичниках была всего пару раз, и то быстро уходила. В тихом омуте черти водятся, – говорили соученицы и наперебой пытались сдружиться с ней, просто из любопытства: чем она таким важным озабочена? Что озабочена – было видно, она всегда куда-то летела, спешила, что-то нервно записывала в блокнотик, и вид у нее был нездешний. В смысле, отсутствующий в стенах гимназии и присутствующий в каком-то неведомом месте.
    Нелли, носившая шляпы с широкими полями и платья, которые родители заказывали для нее в Париже, пригласила двух своих подружек и Виолу в самое вкусное кафе-кондитерскую города. Отметить окончание года, заодно отдохнуть от утомительного позирования. Виола очень любила пирожные, но отказалась. Понимала: будут спрашивать про Февральскую революцию, теперь все только это и обсуждали, а ей положено молчать. У всех гимназисток сегодня один праздник – начало каникул, а у Виолы – другой. Сегодня она стала членом РКП(б), и пока что никто не должен об этом знать. Это ее страшная тайна. Отметить великое событие в кондитерской соблазнительно: она не проговорится, им ее не расколоть, но все же неправильно отмечать с чужими и по-буржуйски, а девицы были чужие и буржуйские. И фальшиво-доброжелательная Нелли, и робкая Катя, всегда будто в трауре, с черным шелковым бантом, который постоянно сползает, и волосы по-дурацки выбиваются из-под него. Дворянские дочки, как и все тут, кроме Виолы и племянницы Гаджи Тагиева, почетного попечителя их русской гимназии, самого богатого человека в Баку.
    Его Гузель – газель бессмысленная, левретку прогуливает в костюмчиках, которые сама шьет. Женька-зубрилка в очочках, Ольга-тупица, ходит в маленьких шляпках и неуклюже кутается в меха. Натали – бойкая, самоуверенная и вроде симпатизантка, с ней можно было бы разговаривать, но опасно, барышни болтливы. Все равно они и Виола были по разные стороны баррикад. Они мечтали о женихах, учились для этого же – для смотрин. Они всё еще жили в прошлом веке, восприняв из нового разве что автомобиль. Электрические фонари на трех центральных улицах им тоже нравились, но то, что большинство жило во тьме, их нисколько не занимало. У Натали кумиром была хотя бы Софья Ковалевская, а не теноры. У Виолы свой кумир, барышни, может статься, и не знают о нем.
    В большевики Виолу приняли сегодня условно, устно, потом передадут ее заявление в Петроград, там утвердят. «Точно, точно утвердят, – уверял Яков Давидович Зевин, Ленин местного разлива. – Шестой съезд в июле, там уж точно. И билет точно выдадут». Членский билет был для Виолы предметом вожделения, как и для всех ее друзей из молодежной группы поддержки. Встречались они тайно, ощущая себя призраками – не остатками прошлого, а экспедицией из будущего, призраками коммунизма. Название себе придумали – «Красные дьяволята». Виола была единственной девицей, естественно, все были в нее влюблены. Роль прекрасной дамы в этом кружке она со смехом отвергла, она – вожак. Все же происходила из семьи образованной, интеллигентной, с достатком, «подкованной» – отец ее давно состоял в рядах социал-демократов. «Дьяволята» были из семей бедных, рабочих, из уличных попрошаек. Среди них не было азеров, те были за турок и против большевиков, а так – полный интернационал: евреи, армяне, грузины, русские.
    Гимназистки судачили о шляпках, а Виола ухмылялась про себя: самый модный аксессуар сезона – партбилет, а не шляпки. Пока нельзя было проговориться своим, чтоб не сглазить (она как заклинание повторяла: «точно, точно»), так что, может, и стоило отметить в секрете от всех – пирожными. Барышни, как обычно, таращились бы на нее и приставали с вопросами. С другой стороны, отмечать рано: ей через месяц только исполнится пятнадцать, а билет дают с шестнадцати. Она обманула, написала, что ей уже шестнадцать, надеясь на то, что в революционное время бюрократия не действует. Но кто знает! Там, в европейской кондитерской – девицы уже ушли, сидят, выбирают: panna cota, apfelstrudel, mousse au chocolat – думают, что революция закончилась, нет, пока только искры из глаз сыпятся, пожар впереди. Конечно, Баку – окраина Империи, до окраин всегда доходит как до жирафа. Зато здесь и война не так чувствуется. Только слухи доходят: сколько убитых, сколько раненых.
    Присоединяться к ним все равно поздно. Оно и лучше, пирожные полнят, о чем постоянно напоминает мать – ее вообще все полнит.




    Когда в сентябре принесли фотографию, все оказались на ней такие мелкие, что одно лицо от другого не отличишь, и чего причесывались, головой вертели? Виля довольна была, что не вертела. А уж что произошло через год – Виля оплакивать бы не успевала, если б с кем-нибудь из барышень сблизилась. Новая эпоха уничтожала неподходящий человеческий материал. Натали с родителями бедствовала в Париже. Катю с бантом расстреляли. Семья Ольги-тупицы бежала к родственникам в Петроград, там Ольга попала на растерзание к матросам. Женька-зубрилка заразилась тифом и померла. У родителей Нелли экспроприировали особняк, а сама она пропала бесследно. Время пошло такое, что люди, как иголки в стогу сена, терялись навсегда, и следы их тоже обрывались.
    Виля сохранила коллективную фотографию. Обычно снимались на получении аттестата зрелости, а тут снялись просто так. Выяснилось – не просто: мало кто этот аттестат получил, и фотографов как корова языком слизала. Виола за аттестатом пришла. Она была почти отличницей, только с «удом» по рисованию – никак у нее это не выходило, нарисовать хоть что-то, похожее на правду. Абстракционизм у учителей не проходил, Виола чуть опередила время. Но золотую медаль ей все-таки дали.
    Виля все ждала свой билет, но он тоже затерялся по пути, как терялось в эти годы всё и вся. Зевин сказал, что приняли, утвердили, что точно, и билет точно выписали, но не было билета, хоть плачь. Виля подозревала худшее: что не дали из-за возраста. На свое шестнадцатилетие она ждала именно этот подарок. Но увы. Отец подарил наручные золотые швейцарские часики, мать – атласное розовое платье. Виля мечтала о кожаной куртке. Ну куда ей розовое платье? «Выходное», – сказала мать. Отец-то знает, какие у Вили «выходы».
    Валериан Павлович Цфат был марксистом со стажем. Его увлек новыми идеями Георгий Валентинович Плеханов, переводчик «Манифеста», философ, политикой занимался, поэтому пришлось эмигрировать в Швейцарию. Невозможно же в России заниматься российской политикой. Там он создал группу «Освобождение труда», не без помощи Цфата. Валериан Павлович изредка навещал его, привозил деньги на поддержание дела. Зарабатывал отец хорошо, всегда был завален заказами, везде, где были реки, нужны были мосты, а его мосты были надежными. Виля с детства слышала, что «главное – запас прочности». И сама это повторяла, а год назад вдруг сообразила, что не вполне понимает, почему недостаточно прочности расчетной, зачем этот избыточный запас? Отец объяснил ей это тогда на примере: что у царя Николая было достаточно средств поддерживать и охранять свой режим, но неожиданная, в расчеты не закладывавшаяся, force majeure, мировая война режим опрокинула. Из монархий в этой войне те удержатся, у кого коэффициент запаса прочности не меньше пяти.
    – Двойной – на войну, и на распространение марксизма тоже, пожалуй, двойной, – сказал тогда отец.
    – А еще один? – спросила Виола.
    – А еще один для уверенности в себе.
    Папа был не только умным, он был еще и смелым. Эти два качества Виле и казались самыми главными, особенно смелость, которую ей самой никак не удавалось проявить. В гимназии самым ненавистным для Вили предметом был Закон Божий. Она знала от папы, что Бога нет, то есть бога нет, и на каждом уроке ее подмывало встать и сказать: «Бога нет», но вместо этого она послушно декламировала Священное Писание («священное» писание), чтобы не подвести отца. Он прятал в доме подпольщиков, могли бы прознать и прийти с обыском. И только в последние несколько месяцев Виола могла не таиться, но вместе с боженькой исчез сам предмет, и свое «отлично» в аттестат девица Цфат получила. С отцом же у нее возникло некоторое напряжение. Он симпатизировал меньшевикам, вслед за Плехановым, который приветствовал Февральскую революцию, тут же вернулся в страну, но про революцию, затеянную большевиками, говорил как про «безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту в Русской Земле». «Потому что дворянин», – фыркнула Виля и перестала уважать папиного гуру. Она была за смуту: «Порядок, вернее, порядки, мы уже видели». Папа произносил монологи, он вообще был велеречив и обстоятелен, но Виля перестала их слушать, замкнулась и завела собственную тайную жизнь со смутьянами. Когда же революция состоялась, Валериан Павлович принял ее. Он объяснял это тем, что «история сама знает, куда ей развиваться, наша задача – не удерживать ее в плену наших идей».
    И вот розовое платье. Виля нехотя берет его, несет наверх, в свою светелку, и думает с досадой: «Я буду жить так, чтоб все было ясно и просто». У отца все перепутано: то он прячет в доме большевика Кобу, теперь ставшего известным в Петрограде под кличкой Сталин, то ругает Вилю за бунтарство и как ругает – цитирует покойного Витте: «Женщины являются носителями и вдохновительницами разрушительных идей». – «Мои соученицы – тоже?» – ехидничает Виля. «Не дерзи», – вот и все аргументы отца. Он признает, что Коба – великий человек. Сделал Баку цитаделью большевиков – будучи нелегалом, в постоянных ссылках и тюрьмах. Но у него и Плеханов – великий.
    Отец – за Советскую власть, а Виля почему-то должна ходить в розовых платьях, быть «женственной» и «не якшаться со шпаной». Отец – марксист, но при этом якобы православный. Да верит ли он хоть во что-нибудь? В «ход истории»? Нетушки. Виля достала свою красную сафьяновую тетрадку, куда каждый день записывала откровения из своих кумиров: Маркса, Энгельса, Ленина вперемешку с собственными мыслями. У нее был толстый шестигранный карандаш, наполовину синий, наполовину красный. Красным она записывала слова великих, синим писала от себя. Сейчас подумала: сегодня я стала взрослой, чтоб этот день отметить, можно и самой написать красным. Записала: «Историческая неизбежность – обман. Зачем тогда бороться и что-то делать, если все равно плывешь как щепка по течению истории?» Стоя на построенных отцом мостах, она много этих щепок видела сверху, и река никогда не меняла течения. Щепки не выбирали направления, а человек выбирает. «Чья воля сильнее, тот и побеждает», – приписала она, подумав. «Воля – главное», – хотела она завершить мысль, как вошла горничная.
    – Виола Валерьяновна, пора одеваться и причесываться.
    И стала зачем-то вить гнездо на Виолиной макушке – у Виолы коса толщиной с кулак и длиной до копчика, из нее только пирамиду строить.
    – Не надо прическу, – просит Виля, – заплети потуже и хватит.
    – Маменька ваша велели. Торжественный день, такой только раз в жизни. Сидите пряменько, да не вертитесь же, гости на пороге, не успеем.
    В первую голову Виола мечтала избавиться от горничной. Это ее-то она называет капризной барышней! Виля определенно ненавидит всех женщин, которых знает, и хочет походить на тех, о которых говорил Витте: бесстрашная Софья Перовская – ей бомбы кидать, что орехи щелкать, Роза Люксембург и Клара Цеткин просто взяли и освободили женщин, и сами не стали никого слушаться и никому подчиняться. А у маменьки в жизни одна проблема: «Ах, что мне сегодня надеть?» Не хочет Виля таких проблем. И часами краситься перед зеркалом не намерена. Нужна только пудра – для маскировки прыщей. Рядом с горничной Виля чувствовала себя особенно ущербно: такая домашняя девочка, а вовсе не пролетарский вождь.
    С китайским сооружением на голове и в розовом платье Виола заглянула в комнату к брату. Андрей был ее единственным наперсником.
    – Ну что, я дамочка, да? – Виля чувствовала себя не в своей тарелке.
    – Ты неотразима. Похожа на китайского болванчика. Ой, не то сказал. На Шамаханскую царицу. Нет, нет, на Люксембургскую Розу. – Он всегда подшучивал над сестрой. Андрей всего на год старше, но Виоле он казался совсем взрослым. – Нет, правда, даже если завернуть тебя в медвежью шкуру, ты все равно будешь самой красивой и, главное, самой умной. Только ты уж не расстраивай родителей. Они же хотят как лучше.
    – Ладно, заступник.
    У Андрея над изголовьем висела фотография, сделанная в Петербурге: Виля стоит на стуле, Андрей сидит, ей было тогда шесть, ему – семь. Одеты как два ангелочка, у нее большой кружевной воротник, платье с пряжкой, у него широкий бант на вороте рубашки. Неужели было такое время? Десять лет назад, будто сон. Фотограф Denier, Невский проспект.
    – Что смотришь? – Андрей обернулся к фотографии.
    – Думаю, что отец так и остался в том Петербурге. Где не жили, а позировали, и кто не позировал, тот не жил. Ненавижу фотографии.
    Валериан Павлович Цфат постоянно переезжал с семьей с места на место. Где была работа, там и жили. Родилась Виля в Бирске Уфимской губернии, потом жили в Уфе, но это она знала только по рассказам, в те края они не возвращались. Были Нальчик, Москва, Баку. Сам отец – московский, крещеный еврей, как и его отец, потому носит подчеркнуто римское имя-отчество и такими же именами нарек своих детей. Цфат хоть был богатым и успешным человеком, но как бы неполноценным в обществе, которому принадлежал. Купцам, инженерам и тем более аристократам с русскими фамилиями не ровня. Черта оседлости, еврейский погром всегда оставались открытой возможностью, несмотря на православный статус.
    Андрею ближе была мать. Происхождение ее тоже с изъяном – незаконная дочь графа и крепостной, так что брак с Цфатом был равным, и русскую фамилию рабыни-матери не жаль было поменять на еврейскую. Но в отличие от мужа, считавшего, что ему в жизни повезло, Нина Петровна (Петром был не граф, отчество записали условное) была всерьез обижена на жизнь. Ею владели противоречивые чувства: желая походить на графиню и устраивая дом по примеру аристократов, она ненавидела всех, имеющих власть и деньги. Крепостной матери стеснялась, но всегда была на стороне бесправных и угнетенных. Тайфуны, бушевавшие в ее душе, но не находившие определенного выхода, сделали ее женщиной жесткой, властной, но готовой служить тем, от кого зависит ее благополучие. Она подчеркивала дистанцию со всеми, как бы давая понять, что она выше – и низов, и верхов, и мужниных мостов, и глупых детей.
    – Запомни, Виола, – поучала она дочь, – мужчины делают то, что им заблагорассудится, женщин же они только используют. И тебя используют, хоть революционеры, хоть кто. О себе думай.
    – Вы, мама, из прошлого века, – холодно отвечала Виля, – теперь эмансипация.
    Нина Петровна не выработала определенного отношения к революционерам, но для дочери желала мужа-иностранца, чтоб увез ее из мучительной страны. Виолочка так хорошо знает французский. Виля и слышать не желала ни про каких иностранцев, но на сегодняшнем ужине будет какой-то швейцарец Жюль, мать наверняка станет его сватать.
    – Что за Жюль, не знаешь? Мать звала или отец?
    – Ты их все время хочешь разлучить, ну что за вопрос, когда они в Швейцарии были, то и познакомились. Сын какого-то часового мастера. Наверное, на восточный колорит посмотреть приехал. А тут колорит такой, что лучше б дома сидел.
    Андрей, как и мать, держался в стороне от происходящего. Когда Виля с жаром рассказывала ему о «дьяволятах», он слушал, даже давал советы, но то, что Виля понимала под «настоящей жизнью», его не занимало. Учился он хорошо и, в отличие от Вили, рисовал бесподобно, все время что-то конструировал и мечтал стать изобретателем. Его завораживал технический прогресс.
    – Посмотри вокруг, электричество! Представь, мир станет другим, если его осветить электролампами! Вечером город будет светиться, можно будет не со свечой сидеть, а гулять сколько хочешь. Это победа над Солнцем, независимость от темноты, а ты все «большевики-меньшевики» (он передразнил), да человек уже летать может как птица – ради этого стоит жить.
    – Виола, Андрей, спускайтесь, – прокричала снизу Нина Петровна.
    За ужином были две пары родительских знакомцев с отпрысками, вышеупомянутый Жюль, все поздравляли и напутствовали Виолу, и она забылась бы в этом всеобщем выражении любви к ней, только отец опять начал про Плеханова, что болен очень и надо бы съездить в Петроград навестить, а мать возразила, что скоро им собираться в Москву, и в Петербург, в смысле Петроград, они вряд ли раньше Рождества, в смысле начала следующего года, успеют. «Доживет ли», – вздохнул отец. Плеханов умер через неделю после этого вечера. Жюль делился впечатлениями. Что в России все бурлит, а у них в Швейцарии раз навсегда заведенный порядок, и что он тоже хотел бы вступить в революционную партию, потому что иначе жизнь проходит мимо. Вдруг зазвонил дверной колокольчик. Отец встрепенулся, гостей больше не ждали, а нежданных гостей он исторически опасался.
    В гостиную вошел черноусый молодой человек, Виля встречала его раньше, порученец Зевина. Извинился за вторжение: «Велели без промедления передать девице Цфат вот это», – и он достал из внутреннего кармана пакетик. Протянул, просил расписаться в получении. Виола развернула – это был партбилет. Виола бросилась целовать черноусого, прыгала от радости, прическа растрепалась, щеки зарделись, счастью не было предела. Виля так же страстно поцеловала папу, мать, брата, всех гостей и даже Жюля, на которого нарочно не смотрела до сих пор, опасаясь сватовских козней.
    – Торжественно объявляю: я – член партии. Налейте мне вина, не соком же чокаться за такое событие! Я всех вас люблю!
    Виля протянула билет отцу. Он открыл и прочитал: «Цфат Вилен Валерьянович. Родился 21 мая 1901 года».
    – Это про кого, Виолочка?
    У Виолы слезы навернулись на глаза. Почему так: получаешь что хочешь, но в таком вот неправильном виде, с опозданием, еще и вранье, которое нужно было год назад, теперь курам на смех. Ей сегодня и так шестнадцать.
    Валериан Павлович быстро нашелся, как исправить положение.
    – Что ты, дочурка, это же комплимент. Они просто решили, что ты не девочка, а настоящий товарищ. Они же не знают, что наша девочка – боец, и потом дата выдачи тут – апрель семнадцатого, они думали, что ты еще год назад закончила гимназию!
    Все пили, поздравляли. С билетом, потом опять с днем рождения.
    – Виола наша не только закончила гимназию, хотя была моложе всех барышень, но и получила золотую медаль, – напомнила Нина Петровна.
    – Теперь золотая медаль – это стыдно, – вдруг выпалила Виола, – да и дали мне ее потому только, что в живых остались одни двоечницы.
    Глава третья

   

    Солнце
    Вот я и родилась. С сомнением, но родилась. Почему умершего провожают плачем, а новорожденного встречают ликованием? Людям приятно, когда к ним присоединяются, и они не сомневаются, что находиться в их обществе – счастье. Не знаю, куда выталкивает смерть, но рождаться вовсе не радостно: акушерки ждут, когда новорожденный издаст крик ужаса, заплачет – тогда и начинают радоваться, крик значит, что младенец жив. А младенец все плачет и плачет, и пока растет, взрослые обучают его владеть собой, то есть приспосабливаться к жизни и не плакать. Он постепенно научается. В этом и смысл.
    «Не грусти», – песня, которой мы ободряем друг друга. Но главное – освоить методику отвлечения себя от чуждости жизни. Сначала это погремушка, потом мишки и куклы – игрушечные люди и звери. Смотри, малыш, какие они симпатичные, плюшевые, фарфоровые. Их можно положить на подушку или бросить на пол – они подчинятся, ты – бог для них. Можно разобрать на части, разорвать, расколошматить. Для мальчика – игрушечные автоматы и пулеметы, чтоб он знал, какие у него есть защитники в этом мире. Можешь, малыш, расстрелять всех подряд.
    «Поздравляю, вот видишь – девочка, как ты и хотела», – пишет бабушка записку в роддом. Пишут дедушка, папа, пишут родители папы, бывшие однокурсники, друзья, знакомые, коллеги по работе. «Это счастье», – пишут они все и приветствуют меня радостными возгласами. А я ору и замолкаю только обессилев. Выжила – могла не выжить. Этому радуются вдвойне. Я еще не могу оценить потрясающий шанс – жить. Меня держат в роддоме две недели – вечность, потому что это пока весь срок моего земного пути. Каждая минута двухнедельной жизни равна году по количеству загружаемых в нее картинок, звуков; они загружаются в меня сами, насильно, как нескончаемый алфавит, необходимый, чтобы понимать жизнь. Бабушка приходит каждый день, оставляет записочки и передачи маме. Она перечисляет все, что купила: пеленки, одеяльца, пододеяльник, ленты (перевязывать упакованный во все это сверток – меня), клизму, коляску, а кроватку не купила.
    Мама хочет только чешскую, а чешских нет, есть советские. Мама хочет, чтоб все было самое лучшее для меня, а лучшее из того, что она знает, – чешское. Значит, посплю пока в чешской коляске, раз кроватки только советские. Но если задать маме вопрос: что на свете самое лучшее? Она искренне скажет: советское. Она не чувствует противоречия. Наконец меня приносят домой. Папа очень-очень рад, не так бешено рад, как мама: мама – страстная и безумная, что, видимо, одно и то же, а папа рад, потому что знает, что должен быть рад. Папа все время ездит в командировки и пишет маме письма, в которых передает мне приветы. В письмах они называют меня матрешкой: с именем возникла проблема. Столько уже было проблем с моим появлением на свет, так тут заколдобило с именем. Бабушка в записках в роддом именует меня Катей. Папа предлагает назвать Таней. Подруга пишет, что лучше Леной. Все шлют свои варианты, но ни одно имя никак не победит в конкурсе. Мама не знает, как меня назвать. Папа согласен на все. Его родители безучастны, пишут сдержанное поздравление маме, никаких восторгов.
    В конце концов формально меня назвали, но поскольку имя не родилось, даже в муках, никто из близких не называет меня так, как записано в свидетельстве о рождении. Отчужденно-официальное, имя для представительства. Мама использовала его, только когда сердилась, и оттого я свое имя невзлюбила. Загадка заключается в том, что и другие, ничего об этом не знавшие люди, как только сближались со мной, тут же переставали звать меня по имени, придумывали каждый свое. Имен тридцать у меня за жизнь набралось. Пока же, в младенчестве, за мной закрепилось имя Солнце.
    Папа так и ездил по командировкам, приедет, потреплет за щечку, и назад. Как только мама смогла от меня отлучаться, стала ездить и она. Няня тетя Катя убаюкивает меня: «Я сижу на берегу, не могу поднять ногу́, не ногу́, а но́гу, все равно не мо́гу».
    – Катя, ну что ж вы поете ребенку такие глупые песни! – возмущается бабушка. – Она же запомнит слова неправильно, а переучивать гораздо труднее.
    – Да это же клоп, Виола Валерьяновна, она и слов-то не понимает.
    Тетя Катя накликала этих самых клопов, они пришли и кусали меня, за что их заслуженно травили и отравили в конце концов. Тетя Катя ходит всегда в темно-синем платье до пят с круглым белым воротничком, в белой косынке, чтобы ни один волос не упал в супчик Солнца (меня), со всех остальных волосы, видимо, не падают, потому что больше никто не ходит в косынке.
    И тут приезжает из командировки мама и привозит страшную детскую инфекцию: полиомиелит. Мама уверена, что это она, потому что в Москве мне были созданы стерильные условия. Теперь я плачу, не замолкая. Ночами меня носят на руках, все по очереди. Бабушка рассказывает мне сказки, дед читает стихи, мама поет, тете Кате носить меня не доверяют: хромает она, на ногу припадает, вдруг уронит? И петь не разрешают. Мама поет хорошо, у нее слух, голос, репертуар – песни Дунаевского, Лебедева-Кумача: Холодок бежит за ворот, А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер, Пять минут, пять минут, Ой рябина-рябинушка, белые-е цветы, – никто уже этого не помнит.
    Мне полтора года, я умираю. У меня паралич правой руки, левой ноги, поражение центральной нервной системы. Когда я уже научаюсь вычленять слова из общего гула жизни, мне эти слова повторяют бессчетно: рука, нога, нервная система. Меня сажают на трехколесный велосипед (для ноги) и за пианино (для руки). Выясняется, что я не люблю музыку, музыка – это гимнастика для руки, гимнастику я просто ненавижу. Мне не нравится ничего из того, что надо делать нарочно, с целью.
    Ужас семьи был так велик, что не прошел вместе с болезнью, вытравленной в конце концов только что изобретенным гамма-глобулином. Бабушка и дедушка подняли тогда по тревоге всю советскую науку в поисках Пастера, который изобрел бы вакцину от болезни, угрожавшей либо убить Солнце (меня), либо оставить калекой, с сухонькими ножкой и ручкой. Пастер нашелся, бабушка вы́кликала его, как джинна из бутылки. Гамма-глобулин еще не утвержден Минздравом, но он есть, и на мне ставят эксперимент. Больше никогда не будет полиомиелитных калек. Будут другие, их будет не меньше, а даже больше, но по другим причинам.
    Я страшно боюсь калек. В соседнем доме живет инвалид без ног, ездит на коляске, мы с бабушкой проходим мимо, а он все норовит меня по голове погладить, угостить конфеткой, я холодею от страха, и сколько бабушка ни объясняет мне, что я напрасно боюсь, что инвалид – добрый человек, ничего не помогает. Идя на Арбат, я всякий раз перехожу на другую сторону нашего переулка и, лишь минуя его гараж с коляской, перехожу обратно. Гараж закрыт, но все равно страшно, он может появиться в любую минуту, и тогда мне придется стоять рядом с ним, пока он гладит меня по голове, а для меня это не прикосновение человека, а прикосновение Ужаса. Я не могу найти в себе сострадания к ужасу, и из бабушкиных слов «таким его сделала война» я делаю вывод, что война – это самое страшное.
    Каждый вечер, когда меня укладывают спать, со мной сидит бабушка, пока я не засну. Мне страшно засыпать одной. После того как во время болезни я засыпала на руках под сказки и стихи, я уже не могу покинуть явь, если рядом нет никого, я не могу оставить этот мир и свое участие в нем без охраны. Должна быть смена караула, когда караул устал – подкрадывается война. Я потихоньку прижилась, получила опыт противостояния смерти. Бабушка была рядом, когда я могла оказаться и по ту, и по эту сторону жизни, и приохотила меня к здешнему теплу и любви. Для слияния с жизнью мне все же недоставало двух вещей: языка, на котором эта жизнь зиждется, и знаний о смерти, которая вроде и знакома, но непроницаема. А именно ей и противостояла жизнь.
    Мне не терпелось поскорее выучиться читать, и я стала проводить дни и часы за Ушаковым. Так назывались четыре темно-зеленых кирпича «Толкового словаря русского языка под редакцией Ушакова». Я быстро продвигалась вперед, распознавая жизнь, которая в сущности и есть язык. Вторую потребность удовлетворить оказалось сложнее. Книги, из которых можно что-либо почерпнуть про смерть, были в дедушкиных шкафах, а не в тех, что стояли на «моей» территории. «Моей» была наша с бабушкой спальня с кустом китайской розы и соседняя мамина комната, самая большая, проходная, она же служила гостиной и моим «кабинетом». С игрушками (они – мой круг общения, играть с детьми я наотрез отказывалась) я разбиралась в спальне, а с книгами – в непосредственной близости от массивных книжных шкафов, которые делались на заказ как раз в то время, когда я существовала в виде грибницы, червячка, протопланеты, мне объясняли это так туманно, что я так и не поняла, откуда взялась.
    В комнате у дедушки я тоже толклась постоянно, но это как ходить в гости: общение с дедом было дозированным и торжественным, полагалось спрашивать разрешение на то, чтоб брать книги из его шкафов или трогать что-либо на его письменном столе. Как-то так вышло, что мой интерес раскусили, и, несмотря на всю мягкость отказа в той или иной книге, я поняла, что смерть – тема запретная. Потому – как только я оставалась дома одна, я бежала в дедушкину комнату, становилась на стул и исследовала его библиотеку, все подряд. Нашла книгу с фотографией Ленина в гробу, почитала слова вокруг (о нем много рассказывали, я поняла, что это бабушкин знакомый), полистала «Смерть в Венеции», заглянула в «Смерть Тарелкина». То, что искала, находила только в стихах («До утра она их ласкала, вылизывая языком, и струился снежок подталый под теплым ее животом» – экзекуция щенков у Есенина инициировала во мне сострадание). В этих штудиях было замирание сердца, холодок волнения от прикосновения к запретному, к тайне.
    Я принимаю ванну, бабушка сидит рядом на табуретке. Ей не очень хорошо, я это чувствую и спрашиваю: «Ты не умираешь? Ты не умрешь сейчас?» «Нет», – говорит бабушка, и это меня успокаивает. Если бабушка что-то говорит, значит, так и есть. Можно вспомнить эту сцену иначе: я не вопросы задавала и не ответа ждала, а просто была рядом, хотела пополнить бабушкин запас прочности из своих несметных запасов. Я же Солнце.
    Меня не отдают в лучший в мире советский детский сад. Потому что – нервная система. У меня уже отличная рука, прекрасная нога, но вдруг меня кто обидит и нервная система даст сбой? На всякий случай меня одевают в пять раз теплее, чем всех остальных. Вдруг я простужусь? Меня кормят в три раза сытнее, чем нужно, и в десять раз полезнее. Вермишель, сваренная на сливках. Рыбий жир. Витамины на полалфавита, от А до Р Р. Обязательно супчик. Солнце обихаживают с большим запасом прочности, чтобы оно не погасло.
    Вместо государственного детского сада меня ведут в частную прогулочную группу на Гоголевском бульваре. При том что выражение «частная лавочка» употребляется только в негативном смысле. Я возвращаюсь недовольная: там девчонка, которая хочет, чтоб все было по ее.
    – А как надо? – спрашивает бабушка.
    – Конечно, по-моему.
    Бабушке не удается меня переубедить. На следующий день меня не только прогуливают на бульваре, а вместе со всей группой ведут есть. На столе стоит миска с котлетами, все едят эти котлеты руками. Моему возмущению нет предела: есть положено вилкой, на тарелке, на скатерти. Так меня учила бабушка, и теперь ей нечего возразить. Я больше не хочу в группу. И меня ведут в школу, не дожидаясь семи лет. Там мне сразу нравится, потому что мне вообще нравится учиться. Только я никак не могу научиться считать, не понимаю, что такое цифры. Ни с помощью морковок, ни с помощью палочек в меня не могут втемяшить суть арифметических действий. Зачем прибавлять или отнимать? Разве не все можно выразить словами? Мама говорит, что дело не в этом, а в том, что я должна учиться на одни пятерки. Почему? Потому что бабушка закончила гимназию с золотой медалью. И я должна быть как бабушка. Однажды мне ставят тройку. Это почти трагическое событие. «С тройкой никогда не получить золотой медали», – говорит мама, и я заболеваю. Ангиной, гепатитом, свинкой, воспалением легких. Такая у меня хрупкая нервная система.
    Может быть, это из-за проблемы с именем, но я ощущаю себя человеком наполовину, что-то во мне – нездешнее. Но оно так же далеко, как звезды, на которые я смотрю часами, хотя зрение выдает лишь непроницаемую картинку ночного неба. Мне чего-то не хватает, чтобы исчезло понятие «далеко». Я вживаюсь в земную жизнь с трудом, так учат иностранный язык. «Родной» язык во мне звучит, но ему не на что опереться, он не преобразуется ни в звуки, ни в картинки, ни в слова.
    Глава четвертая

   

    1918–1921
    После столь радостного шестнадцатилетия Виолу распирало чувство, что дальше будет еще лучше. Но через неделю посыпались новости: умер Плеханов, отец пил валерьянку и цитировал друга-классика, что «революция построит ту же монархию, но на пролетарской подложке», потому что «народ не готов». Виолу кольнуло: «дьяволята» пошли вразнос, и из дальнего отдела ее мозга доносились сигналы, что вдруг и вправду «не готов». Ее тронуло горе отца, которое он выражал скорбью по «политической близорукости» своего бывшего кумира. Тут же, без передышки, пришла другая новость, уже совсем близкая: началась резня, с одной стороны армяне и русские под флагом большевизма, с другой – азеры и турки под знаменем ислама.
    Советская власть в Баку установилась легко, сразу после революции. Которые не были готовы – не успели опомниться, которые были – ликовали. Кондитерская продолжала работать, Мариинская гимназия тоже, несмотря на то, что ученицы постепенно исчезали одна за другой. Лишь когда до медлительных провинциалов дошло, что в их городе смерть взяла верх над жизнью, погасли электрические фонари и вслед за излишествами вроде пирожных исчезли мангалы с кюфтой и кебабами – пролетарскую власть свергли. Это было в июле. А 20 сентября большевистских главарей – Шаумяна, Зевина – всего 26 бакинских комиссаров – расстреляли. Кто – осталось загадкой, власти не было никакой, а силы действовали разные, даже англичане. Большевики сдали власть без сопротивления, как и получили. Численный перевес был на их стороне, но они почему-то погрузились на корабли и отплыли.
    Восстанавливали большевистский режим лучшие ленинские посланцы. Вождь направил в Баку танки и артиллерию, Виола и не подозревала, что Баку – столь важный стратегический пункт – из-за нефти, которой владеет империя Нобелей. Задача большевиков – отнять вышки, завод и кормить нефтью всю красную империю. Потому Баку и оказался «в разработке» одним из первых, Коба превратил бакинский регион в цитадель большевизма лет за десять до революции. В запасе у Ленина был и другой гений, Сергей Костриков по кличке Киров. Он руководил Закавказьем, Северным Кавказом, покорял Чечню, заехал теперь в их края ненадолго – то ли навести порядок, то ли оценить ситуацию. Он сделал Виолу комсомольским секретарем, а она его – своим первым романтическим увлечением. Костриков был из приютских, но оказалось в нем много самолюбия, энергии, так что в приходской школе он стал первым учеником и заслужил стипендию, давшую ему возможность окончить училище и получить специальность. Ему тридцать два года, он – волшебник, куда ни приедет, везде ему удается водрузить красное знамя. Костриков стал единственной надеждой Виолы: ее прямых наставников-комиссаров расстреляли, «красные дьяволята» попрятались по углам. Можно сказать, что это Виола выпустила поводья из рук, она и вправду стушевалась.
    Предвкушая великую историческую роль «дьяволят», она не была готова к тому, что ее подопечные будут грабить магазины, мародерствовать и продавать на толкучке любимые вещицы расстрелянных. Она как-то заглянула туда и узнала красивый бисерный кошелек своей расстрелянной товарки Кати, невольно обвела глазами торговцев в поисках черного банта и покраснела (не эта ли Катя всплыла в подсознании Виолы, когда она хотела, чтобы внучку назвали Катей?). Она не любила своих соучениц, отказывая им в малейших достоинствах, из-за того что ее душа строила баррикады, тут были «мы», там – «они». Я не обязана была, как они все, улыбаться и делать вид, подумала Виола. Катя однажды сказала ей, что она – злая. «Я – свободная, а не злая», – ответила тогда Виола. Иногда ей хотелось постоять вместе на перемене, сходить à la fin de la semaine (на уик-энд, как стали говорить, когда сменили французский на английский) в кондитерскую, но когда они начинали заливаться смехом, сразу отходила – «дуры». Теперь Виола не была так уж уверена в том, что они – дуры, а она – умная. Они шли в пропасть, думая, что идут привычной дорогой, а у нее не было привычной дороги. «Чтобы вершить великие дела, в душе должна клокотать ненависть». Виля знала за собой этот недостаток, она не умела ненавидеть, только недолюбливала.
    «Дьяволят» Виола не то что ценила больше, чем девиц, она относилась к ним как к меньшим братьям, но меньших было – большинство, которое надо протащить в будущее. Лицом наставшего будущего для Вили стал красавец Киров, хоть он и годился ей в отцы. Волшебник знал, как усмирить Азербайджан: ненависть армян и азербайджанцев должна достичь такого накала, чтоб население уполовинилось. Меньше людей – меньше проблем. В Петрограде в 1917 году было 2 миллиона 300 жителей, к 1920-му осталось 720 тысяч, и на этой цифре все успокоилось. Большевики чувствовали себя судьями. У судьи ведь не нарушается сон и аппетит от того, что он выносит смертные приговоры. Он хороший, потому что сидит в судейской мантии, а сменяющиеся за железными прутьями подсудимые – плохие, потому что не зря оказались они за этими прутьями. Прав тот, у кого власть.
    Волшебник дал Виле то, что она просила – настоящее дело. Не могла же она просить о любви! Впрочем, он просветил Виолу насчет «марксистской любви», выразив уверенность в том, что она вырастет боевым товарищем, наподобие Розалии Землячки, а не томной барышней в розовом платье. Откуда он мог знать про платье? На следующий же день Виля сожгла ненавистный подарок. И больше никогда в жизни у нее не было ничего розового.
    Костриков дал Виоле пост секретаря бакинского горкома Союза рабочей молодежи, а это была уже не дворовая самодеятельность, все как положено: кабинет, стол, круг обязанностей, оклад. Работа у Виолы спорилась: она снова собрала «дьяволят», они находили в городе детей и подростков, а делом Виолы было увлечь их очарованием «ледяной злости» – так она определила для себя суть притягательности Сергея Мироновича и подражала ему. Но очарование длилось недолго, залетный гость поехал в Астрахань громить Деникина, а расстроенную Вилю дома ждал еще один сюрприз: родители отправляются в Москву. Отцу предложили пост замнаркома путей сообщения, мост – это ведь тоже путь сообщения. Выделили деревянный домик на улице Большая Бронная. Андрей поедет с ними. А Виля останется совсем одна.
    – Крепитесь, Вилен Валерьянович, – сострил брат.
    – Очень остроумно, – Виля было обиделась, но тут же поняла, что это подсказка. Она совсем забыла про путаницу в билете, но это именно то, что ей сейчас нужно: вести себя по-мужски. По-мужски – значит, дело прежде всего и никаких сантиментов.
    – Где эта ваша Большая Бронная? – Виля бывала в Москве с родителями, но улиц там столько, что не упомнишь.
    – Если идти от Кремля по Тверской, потом свернуть к Тверскому бульвару, справа от него…
    – Номер дома? – перебила Виля в духе объявшей ее решительности.
    – Пиши нам почаще, – кричал из окна вагона отец. Хотя не мог не знать, что почта закрылась на неопределенное время.




    Возмужавшая Виола получила невероятный аванс. Ее командировали в Омск, брать Колчака. Ее перевели из молодежной категории во взрослую. В Омск она поедет секретарем губернского бюро РКП(б). Это большая честь. И, что не менее важно, самостоятельная жизнь, без родителей. Первой проблемой оказалась коса: Виля никогда не заплетала ее сама, оказалось, что без горничной не справиться. Пришлось взять ножницы и отстричь к чертям. О застегивании корсетов речи не было: демократическая одежда их не предполагает. Наконец она надела черную кожанку. Села на поезд и поехала далеко-далеко. Поездов Виола сменила штук пять, и все они были забиты людьми и чемоданами, люди куда-то ехали, бежали с насиженных мест, будто невидимая рука великана взяла сито и перетрясла всю страну, кто сквозь дырочки провалился – выпал из гнезда.
    Виола обессилела от дороги: помыться нельзя, запах стоит такой, что без водки и цыгарки его не пережить, а она этих средств самозащиты не освоила. Еда всухомятку, мат стоит по всем вагонам – наконец Виола призналась себе, что ей нужен перерыв. Она вышла из поезда в Туле (маршрут ее пролегал по простому принципу: какой поезд пришел, в такой и садишься, Виля все ждала, что отец наладит нормальное сообщение, но, видимо, было еще рано). Нашла гостиницу, еще не отданную под штаб, привела себя в порядок, отдышалась и пошла покупать летние туфли на высоком каблуке, блузки, юбку; все, в чем была, просто выбросила. Где тут прачек искать? Хорошо, не все лавочки позакрывались. В приличном виде Виола заспешила в обком. Показала направление в Омск, попросилась временно на работу. Ее отправили председателем Крапивенского уездного комитета РКП(б), в пятнадцати верстах от Тулы. Знаменитое место – Ясная Поляна, где бунтовал старик Толстой, а еще раньше тут, в Крапивне, восставал Иван Болотников.
    До Москвы – рукой подать, но к родителям под крыло она твердо решила не ехать, это было бы капитуляцией из самостоятельной жизни. Лето и осень Виола укрепляла большевистские ряды среди добытчиков бурого угля, жилось ей вольготно, но в середине осени она опомнилась – пора в путь. Прикупила шубейку у одной из бывших и на очередной поезд села уже с некоторыми навыками разъездной жизни. В последнем, сибирском поезде Виола разговорилась с попутчиком, он ехал туда же, в Омск, армейским политруком. Говорил, что в Омск сейчас брошены лучшие большевистские силы, он в том числе. Потому что ситуация там – архиопасная.
    Мятежная Сибирь назначила адмирала Колчака Верховным правителем России, было создано правительство со столицей в Омске, а символом, позволявшим претендовать на власть, был золотой запас Российской империи, часть которого удалось отбить у большевиков. 29 вагонов золота перешли к Колчаку, и он возил их за собой, как полвека спустя станут возить ядерный чемоданчик.
    – Ты что, вправду секретарем? Девчонка же совсем.
    – Большевики знаешь что делают с теми, кто против равноправия женщин? – набросилась Виола.
    – Застрелишь, что ли? Да у тебя и револьвера-то, небось, нет.
    – Что мне надо – у меня есть.
    – Покажи партбилет. – Виля покраснела. Показать хотелось, но там же Вилен Валерьянович! Впрочем, у всех партийные клички, чем она хуже? Просто у нее мужская кличка. Для солидности.
    – Ладно, как тебя звать-то?
    – Виола Цфат, партийная кличка Вилен, – добавила она на всякий случай.
    – А я Иван буду. Без фамилии, детдомовский я.
    – Приютские – самые лучшие, – мечтательно сказала Виля и сама испугалась нахлынувшим на нее сантиментам. – В смысле, самые закаленные.
    – Видать, ты не знаешь, кто командует пятой армией!
    Виола не могла показать, что не знает даже того, какая из армий пятая, и спросила с напускным равнодушием:
    – Ну и кто же?
    – Да сам Тухачевский, скоро с ним познакомишься! Дворянин, окончил кадетский корпус и военное училище, подпоручик царской гвардии. В Красной армии лучше него нет, вот его на Колчака и бросили. А ты говоришь, приютские.
    Слышать от пролетарского Ивана восхищение дворянином было для Виолы новостью. На то и взрослая жизнь, чтоб удивляться. И первое, чему удивилась Виола, так это что во взрослой, казалось бы, ей принадлежащей жизни лучше всего было помалкивать. Так же как в гимназии.
    – А ты уже шуры-муры с кем водила? – вдруг спросил Иван.
    Что же было ему ответить, что нельзя задавать неприличных вопросов? Но это только в буржуазном мире есть неприличные вопросы (тут некстати всплыла в голове поговорка «подлецу всё к лицу»), и Виля небрежно бросила:
    – Марксистскую любовь водила.
    Иван засмеялся:
    – Это что еще за марксистская такая? Нас в детдоме такому не учили, покажи.
    Иван закурил, Виля поморщилась.
    – Куришь как паровоз. Был уже в Омске или первый раз?
    – А то, я сибиряк. Ты, сразу видно, с югов.
    – Как видно?
    – Загорелая. Кутаешься. Замерзнешь ты в наших краях. Ничего, согрею.




    Колчака взяли легко: его предали охранявшие его чехи – за возможность вернуться домой и 63 миллиона золотых рублей, примерно миллиард сегодняшних долларов. Чехия платила за это предательство долгие десятилетия, но с точки зрения тогдашней Вили это было не предательством вовсе – просто наши победили.
    Виля рада была, что нашла себе в поезде наставника. Иван ввел ее в курс дела, без него она и вправду выглядела бы в Омске девчонкой. Иван хвастался, что пристрелил уже сотню беляков, он рассказывал об этом с удовольствием, как рыбак или охотник, важно было не только количество, но и качество: убить полковника было как застрелить тигра или поймать тайменя. Виля умом понимала, что это не люди, а враги, и что если не уничтожать белых, они уничтожат красных, но уже на месте, в Омске, когда Иван дал ей револьвер и велел нажать на курок, она спасовала. Поначалу это его даже забавляло, он любовно дразнил ее девчонкой, но потом его стало раздражать, что Виола отказывается стрелять белых гадов, наверное, они ей нравятся, или она просто чувствительная барышня.
    Жили они с Иваном вместе скоро уж год. Это был выселенный особняк, и туда каждый день набивалась туча солдат, с которыми Иван любил проводить время, выпивать, они без умолку гоготали и отпускали по поводу Виолы сальные шуточки. Однажды, выпив, Иван вывел Виолу на улицу, дал револьвер и велел, как только даст команду, выстрелить. Вдалеке появилась фигура.
    – Целься, – скомандовал Иван.
    Виола засомневалась:
    – А если это не белый? А если Тухачевский или Рокоссовский?
    – Командиры не будут шляться по городу, как пить дать, белый, сейчас поближе подойдет…
    Виола понимала, что если не выстрелит и в этот раз, Иван окончательно перестанет ее уважать. То, что она секретарь, не производило на него впечатления. «Здесь армия решает, а не бюрократы», – говорил он.
    – Целься, так и есть, не наш это.
    Виола выстрелила, закрыв глаза. Не попала. Молодой человек дернулся от испуга и побежал.
    – Преследуй! – командовал Иван.
    Она, запыхавшись, бежала следом за юношей, но он оказался проворнее, вбежал в гостиницу и скрылся из виду. Виола вошла в гостиницу.
    – Кто это? – спросила.
    – Чех. Ярослав Гашек зовут, член РКП(б).
    Виола, конечно, знала его как одного из подопечных, но отчетливо не помнила, а в темноте и вовсе не могла различить. Какой был бы позор, если б она ранила его или паче чаяния убила. Что теперь: уйти восвояси или подняться к нему, принести извинения? Виола присела в раздумьях, и ее затошнило. Сильно затошнило, а все последующие дни рвало не переставая.
    – Пусти бабу в огород, – ворчал Иван, – ну и пусть ошибка, чехом больше, чехом меньше, застрелила б его, никто не заплакал бы. Тоже мне большевик в юбке, от одной мысли, чтоб уложить врага наповал, ее уже неделю тошнит.
    Хор солдат своим ржанием выживал Виолу из дома.
    Виля пыталась доказать Ивану, что неслучайно для спасения дела революции партия послала сюда именно ее, но получалось еще хуже, Иван заставал ее в слезах, что было позорным слюнтяйством. Она корила себя за то, что рассказала ему о семье, о золотой медали, теперь он возвращал: «Как это я сразу не понял, что “отлично” по опиуму для народа только таким и ставят!» Виля терпела, деваться было некуда, не бежать же к папеньке с маменькой. Как-то она ввернула в разговоре, что Иван – бывалый волк, а ей – восемнадцать лет, будто это ее извиняло. Иван только поправил кепку и пожал плечами. Сколько лет ему самому и чем он занимался до революции, Виля не знала, он уклонялся от расспросов. Отношения их совсем расстроились, работать Виола тоже больше не могла – работа ее заключалась в поддержании морального духа омичей, а у нее самой духа никакого больше не было. Одна милая женщина, к которой Виля временно напросилась пожить в пустующую комнату, открыла ей тайну ее злоключений: «Беременна ты, дочка». Виола как-то и не знала, что так бывает, что так может произойти с ней, никто ей никогда этого не объяснял. Она бросилась к Ивану, но его это открытие нисколько не обрадовало. Он не знал, что с этим надо делать. Он теперь вообще не знал, что делать: война вроде кончилась, новых назначений не поступало, он злился и пил.
    Виле стало по-настоящему страшно: аборт делать негде, а куда девать младенца, когда вокруг реки крови, из еды одни консервы, и то уже все склады растащили, а тут бойцы слоняются без дела, спят вповалку, местных барышень залавливают, изгаляются над ними, те визжат, как поросята. Виола не изменила своему кредо – воле, труднее всего было выдержать антисанитарные условия. Она, привыкшая к жизни гигиенической, с чистыми льняными салфетками за столом, с ароматом роз в ванной комнате, свежим глаженым бельем, подаваемым каждый день горничной, выдержала бы все, но рожать! Вилиного воображения не хватало на то, чтоб представить этот глагол в реальности, но она была уверена, что для этого нужны особые условия. Иван сам отправил ее восвояси, и больше она о нем не слышала. В коммуне люди стирались в однородную массу, становились безымянными, жизнь и смерть тоже спутывались в клубок, так что Виля никогда не задумывалась о том, жив ли он, искать ли его, тем более что «Иван» могло быть не именем, а партийной кличкой.
    Виля стояла перед дверью московского дома на Бронной. Вдруг ее семья уехала в неизвестном направлении? За три года она не послала ни одной весточки, да и вряд ли это было возможно. К счастью, родители оказались на мес