Скачать fb2
Убить мажора (антисоциальный роман)

Убить мажора (антисоциальный роман)

Аннотация

    Молодой человек — Сергей Марьянинов становиться свидетелем страшного дорожно-транспортного происшествия, в котором под колесами престижной иномарки погибает молодая семья. Водитель дорогого автомобиля — сын заместителя Губернатора, — влиятельного правительственного чиновника. Испытывая сострадание, неподдельный интерес и в ожидании справедливого суда Сергей следит за выжившей в катастрофе женщиной, а спустя время и за освобожденным под залог сыном областного чиновника, по вине которого произошло ДТП… Дорогие адвокаты разваливают резонансное уголовное дело. И в скором времени автоубийца уходит из-под суда. Марьянинов решается лично восстановить справедливость, но прежде, планирует дерзкое нападение на сына чиновника, чтобы сблизиться с ним. В результате неудачной попытки, оба оказываются на больничных койках разных больниц. Но вмешивается отец «мажора». Совершенно неожиданно Сергей становиться героем, а добро должно быть вознаграждено… Их знакомство оказывается для Сергея пропуском в брутальный и порочный мир «золотой» молодежи. Оказавшись в мире ярком и жестоком, в мире дорогих развлечений, наркотиков, светских сплетен и сексуальных безумств, Сергей понимает, что этот мир его затягивает. Он ему нравиться. Потому что именно в этом ночном мире, среди ярких огней иллюминации, он встречает, как ему кажется, свою настоящую любовь. В сложных отношениях с самим собой, со своей совестью, справедливостью, и местью, оказавшись перед сложным выбором — мстить или нет, он пытается разобрать и найти единственный и рациональный справедливый выход. Что выбрать: око за «чужое» око… Зуб за зуб… Или мир порока и удовольствий… Как выбрать? Кем быть?


Денис Ли УБИТЬ МАЖОРА

    Если потомки поймут меня, то только благодаря моей книге. Но если они будут заблуждаться на мой счет, то тоже благодаря моей книге.
Конфуций о книге Лунь Юй «Беседы и суждения»

Глава первая

    — Поправь, если совру… — прервал Могилевский; кажется, Конфуций сказал: «Прежде чем решиться на месть, выройте две могилы»? — Произнеся это, Могилевский Вениамин Степанович, вопросительно взглянул на собеседника. — Я прав? Это же он сказал? Конфуций? Его слова?
    — Да, Конфуций… — согласился Марьянинов, но тут же запротестовал. — Но, нет… Это неправильно! Это он сказал сперва, и все это запомнили… Но истинная философская суть сказанных им слов крылась в другом! В сказанном позже…
    — В чем же? Что же он сказал потом? — так же хитро посмотрел на Сергея Губернатор.
    — Потом… — Марьянинов, шумно выдохнул, — Конфуций сказал: «Процветание будет найдено в справедливости!»

Часть первая

    — Ты, когда-нибудь представлял или думал о том, чтобы кому-нибудь отомстить? Предположим, убить… Самому судить собственного обидчика? — спросил Сергей Могилевского.
    — Чё? — не понял Артур.
    — Кто-нибудь, когда-либо наносил тебе обиду, что бы ты задумал убить человека? Отомстить ему; судить его собственноручно? — повторил Сергей вопрос.
    Могилевский Артур, двадцати восьми лет отроду, был сыном областного чиновника, работал там же, где и отец, в областном Правительстве. Имел свою собственную пышную квартиру, спортивный кабриолет BMW-320i c эксклюзивным «M-Sport» пакетом, и всевозможные вредные привычки.
    Сейчас, он лежал на соседнем с Сергеем мягком диванчике тихого Чил-Аута. Задрав левую ногу на стоящий в ногах низкий столик, Могилевский едва заметно подергивал ступней, пяткой туфли касаясь стоящей на столе пепельницы.
    Чил-Аут был пуст. Кроме Артура и Сергея в нем никого не было. Могилевский покачивал ногой, а Сергей смотрел Могилевскому на ногу. Из-за высоких подушек-подлокотников Сергею было видно только нижнюю часть ноги собеседника, туфлю и задравшуюся штанину.
    «Нервничает, что ли? — мелькнуло в голове Сергея. — Нет. Вряд ли, это нервное, — подумал Сергей, глядя на туфлю стоимостью семьсот пятьдесят долларов. — Полторы тысячи долларов за пару, — мгновенно проделал Сергей несложный арифметический расчет в уме. — Круто! Нет… Точно, не нервное… Скорее остатки энергии и ритма в упругих мышцах, насаждаемой прежде музыкой… сумасшедшей музыкой с танцпола…
    Сергей молчал. Могилевский, продолжал покачивать ногой и, в конце концов, Сергей понял, что это покачивание ступней — движение в такт музыки, незаметно просачивающейся с Танц-пола сквозь стены «мягкой зоны», едва слышимыми стуками низких частот и вибраций.
    — Вообще-то, — начал Артур, — сейчас модно говорить — «замстить», понял? — сказал Артур и звонко щелкнул пальцами, но на вопрос Сергея так и не ответил.
    — Замстить? — переспросил Сергей.
    — Да, замстить, — важно повторил Артур. — А еще, говорят: «на галстуке», а не «при галстуке»…
    — Хм… На галстуке? — усмехнулся Сергей. — Нормально! Это из той оперы, про «поребрик»?
    — А, чё такое поребрик? — спросил Артур.
    — Поребрик… — сказал Сергей, с нежной улыбкой на лице, вспомнив о покойной старушке. — Моя бабушка говорила, что это бордюр. — А в действительности, оказалось, что это смешное слово означает вид орнаментальной кирпичной кладки — ряд кирпичей уложенных под углом к наружной поверхности стены… Она говорила: что в Питере до сих пор так говорят, когда говорят про бордюр.
    — Круто!
    — Да, круто, — улыбнулся Сергей. — Ладно, пусть будет замстить… — согласился он, возвращаясь к своему вопросу, — ты, когда-нибудь, думал об этом? — снова спросил Сергей, усаживаясь так, чтобы можно было видеть глаза Артура.
    — Ну… не знаю. Никогда не думал… думал, я об этом или нет, — лениво соображая, ответил Могилевский, пьяно поблескивая глазками в мягком, интимном свете сумрачного пространства. Могилевский смотрел на стену, напротив, на которой висели фотографии полуобнаженных топ-моделей. Обнаженные женские тела с картинок, Артур всегда называл — «мечтой». Все остальные, двигающиеся в пределах клубного пространства, стоящие на автобусных остановках, притворно и безмятежно прогуливающиеся по бульварам, тротуарам и в парках, он называл — «жертвами» или «мясом». Фотографии на стене Чил-Аута Могилевский рассматривал с особым живым интересом. А Сергей, стесняясь смотреть на них, хитро посматривал на Артура. Сергей видел эти фотографии прежде, фотографии этой же серии висели в туалете клуба, над писсуарами… Освобождая организм от всевозможного алкоголя, который, как известно, обладает естественным мочегонным эффектом и заставляет организм вырабатывать мочи куда больше, чем в норме, встречаться с этими обнаженными красавицами приходилось очень часто у писсуара, удерживая в момент свидания член в руках.
    Красавиц никогда не меняли на других. Поэтому смелое интерьерное предположение Сергея (возникшее на первом свидании), что через определенный интервал времени на привычном месте, у неизменного писсуара, как под часами, можно будет встретить новую умопомрачительную незнакомку, не подтвердилось. Со слов Артура, картинки не обновлялись с момента открытия ночного клуба. Поэтому наблюдать свою привычную спутницу, можно было настолько часто, насколько одна из мочеиспускательных функций, к сожалению не вывод спермы при половом акте, отравляла веселое и безмятежное времяпрепровождение.
    При всем новаторстве в области интерьерного боди-арт-дизайна, туалет не приобретал большего эротизма, чем мог нести в себе по природе технического совершенства. Но бесспорно, он отличался, скажем, сравнивая его с каким-нибудь туалетом высшего учебного заведения или туалетом какого-нибудь городского кинотеатра. Все здесь выглядело фундаментально, нежели там, где на перегородках из ДСП появлялись кропотливо выцарапанные рисунки женских и мужских тел, женских и мужских гениталий, уродливых человечков с внешностью половых органов и надписями низконравственного характера, вроде: «89 993 421 987 — сосу хуй» или более политиканских: «Всех пидорасов в Гондурас!» Сергей не знал, почему и для чего фотографии девушек висели именно в туалете. Эротично распластанные в мужской ретирадной комнате ночного клуба фотомодели нисколько не возбуждали и не радовали, поскольку то блаженство, какое доставляла процедура отвода лишней жидкости из организма в тот момент, не могло соперничать даже с самой сильной волной полового возбуждения. Но сейчас, Могилевский смотрел на стену так, словно представлял себя не только в романтической поездке с одной из этих обаятельных фото-девушек где-нибудь на Мартинике, казалось, Артур представлял себя прямо в ней. Неожиданно, продолжая блаженно пялиться на понравившуюся фотографию, Артур задумчиво добавил:
    — …не знаю… в смысле не помню… может быть, и думал…
    — А мне почему-то кажется, что хотя бы раз, но абсолютно каждый человек… каждый… на миг, да задумывался об этом… — обрадовался Сергей долгожданному ответу, — о мести!
    — О мести… — задумчиво произнес Могилевский, продолжая мечтать о Карибах.
    — Ну, да… — сказал Сергей, поднимая глаза на полуголых фотомоделей. — О мести… Но, о мести не какими-то бытовыми, дурашливо-драчливыми способами и методами, вроде… подложить канцелярскую кнопку на стул, приклеить к полу личного шкафчика рабочую обувь, сжечь свежую прессу во враждебном почтовом ящике, засунуть спичку в личинку замка… ну, или что-то подобное. Я говорю о мести жестокой, пусть даже и не кровавой, но с лишением другого человека… а яснее выражаясь, — врага, жизни… Врага, я подчеркиваю!
    — Убить, что ли? — сообразил Могилевский.
    — Слушай, ты такой тугодум, сегодня! Ты что, уже набухался в дымину?.. Да, убить!.. Лишить жизни!.. Я говорю о мести — холодной и расчетливой… с холодным сердцем и расчетливым умом!
    — Чёрт, — чертыхнулся Артур, — твоя тема кайф ломает! Чё, ты, грузишься этим?
    — Да так… — успокоился Сергей, — фильм один посмотрел… — соврал он.
    — А-а… — словно угасая, простонал Могилевский.
    — А-а… — смело и беззлобно передразнил Сергей Могилевского, перед которым, в действительности, робел и которого стеснялся; если бы не текила. — Ты вообще меня слушаешь, а?
    — Да-а… да… — простонал Могилевский, прикрывая глаза. — Месть… блюдо, которое подают холодным.
    — Ты и так уже холодный! — буркнул недовольный Сергей. — Еще мне кажется, рассматривать месть в аспекте блюда, однозначно нельзя. — Предположил Сергей. — Холодным оно подается… или горячим, ведь многие склонны думать, что оно вредно. Но попробовать задумываются все…
    — По случаю! — вставил Артур. — По случаю задумываются… по случаю — пробуют.
    — По случаю… — повторил Сергей, — наверное… — По случаю или не по случаю — сейчас не важно; важно то, что делают это совсем не с тем, чтобы разобраться, вроде: «Да-а! Холодные закуски… совсем не то же самое, что еда всухомятку!» Кажется, как и во все времена, месть обладает большой властью над людьми… она, как любовь, способна на безрассудство, заставляющее людей совершать немыслимые необдуманные поступки, за которые… подчас бывает, как минимум, стыдно.
    — Я бы сейчас… какой-нибудь крошке… «замстил» бы! По полной! — блаженно заулыбался Могилевский.
    — Тьфу, на тебя! — сплюнул Сергей, поняв, что его собеседник, «тот самый VIP-клиент», как назвала Могилевского девушка-менеджер, что-то объясняя охране на «фэйс-контроле» клуба, абсолютно его не слышит.
    — Ты, живешь в жестоком мире, дружок!
    — Я бесконечно это слышу! — отреагировал Сергей на слова собеседника. — «Мир жесток, парень… Привыкай!» — с киношной харизмой обыграл Сергей слова Артура. — Последний раз я это слышал это, когда лежал на бетонном полу школы, с разбитым лицом…
    — Да, мир жесток… — простонал Могилевский, прикрывая глаза. — Мир беспощаден…
    — Сейчас все жестокое: мир, жизнь, война, общество, устои. Жестокое время, жестокая страна… жестокие люди, а я говорю тебе о таком антисоциальном явлении, как месть и самосуд… Как мне кажется, именно по причине не работоспособности и излишней снисходительности судебной власти, люди, идут вершить свой собственный суд, при этом являясь для сограждан героями! Люди перестали верить, что суд может вынести справедливое наказание. — Сергей намеренно дразнил Артура.
    Полгода назад, Артур Могилевский избежал уголовного наказания, в отношение его было заведено уголовное дело за нарушение правил безопасности дорожного движения, управление транспортным средством, повлекшее гибель нескольких лиц. Но сейчас Артур лежал на диване и спокойно рассуждал о мести, рассуждал с каким-то глубочайшим равнодушием, видимо, уже позабыв об аварии, и о том, что в тоже период сам подвергся мести со стороны родственников погибших людей, а может быть, сознательно скрывал данный случай. Правда, для Могилевского тогда все прошло без последствий и какого-либо урона. Месть была неуклюжая, нерасчетливая… так, от отчаяния.
    — В нашем обществе месть не принята, — совершенно не смущаясь, сказал Могилевский, на лице которого не дрогнул ни единый мускул. — Не принято говорить о ней открыто… а желание отомстить, стараются подавить… Хотя я таков: решил мстить — действуй, а слабó — забудь! А как поступать в неприятных ситуациях — мстить, или прощать, каждый решает сам. Читал в одном модном журнале, что иногда желание отомстить становится тем стимулирующим фактором, который заставляет людей совершать неплохие, а хорошие, правильные поступки: добиваться успеха, становиться «Тhe best» ом», завоёвывать удачное место под солнцем.
    От слов Могилевского Сергею стало не по себе. Сергей вспомнил обстоятельства трагедии, нечаянным свидетелем которой он оказался больше года назад, и теперь никак не мог взять в толк, что должно было произойти с женщиной, которую постигла страшная участь — остаться живой в аварии и наблюдать за тем, как поведет себя правосудие. Та самая «живая», о которых косвенно шла речь, еще до решения суда успела совершить несколько неудачных попыток покончить с собой, и неизвестно, что сделает после… Правосудие не свершилось… Так что, как знать?.. Живет она со своим горем дальше или добивается успеха в стремлении убить себя…
    «Несет какой-то бред, — подумал Сергей. — Ни о каком успехе не может быть и речи! — Сергей незаметно сунул руку в карман брюк и нащупал шприц. Осторожно посмотрел на Могилевского. — А что делать, если ты оказался ни с чем в результате чьей-то успешной мести, и кто-то удобно занял твое «теплое» положение под солнцем, в обществе; стал тобой? Стал лучшим, добившись твоего большего, к чему ты стремился или, не дай Бог, конечно, чем ты прежде обладал? Просто какой-то шекспировский вопрос! — задумался Сергей. — Все-таки — нет. Только месть! — решил он. — Месть врагу… месть неприятелю… бритоголовому монстру, с грудой играющих мышц, сбившему тебя с ног в дверях супермаркета; лощеному чиновнику-бюрократу, который за бестолковыми бумажонками, душно пахнущими от разных рук парфюмом, не видит в тебе живого человека! Приятель-морпех говорил: «Это на войне все понятно: смерть врагу — это не крайняя мера — суровый суд для него… месть — это логичный исход, как ответ на его враждебные намерения…» Здесь же враг внутренний… Он не уродлив, и не страшен, он не кровожаден, и не явен. Но, он — бездушен и бессердечен».
    Могилевский засыпал, как это обычно бывало, побежденный алкоголем. Пожалуй, перебрать спиртным, являлось его привычной целью при посещении ночных клубов. Но, на самом деле, как выяснил Сергей спустя какое-то время, целей посещения ночных клубов у Артура Могилевского было — три. Первая цель, преследуемая Артуром, была засветиться на публике. Пожалуй, избираемые способы достижения именно этой цели можно было охарактеризовать перефразированным девизом программы «Маргинум», который бесконечное количество раз за эфир выкрикивал ее экспрессивный ведущий Глеб Трезвых: «Разборки. Драки. Расследования». Вторая — закадрить и трахнуть, конечно же, по взаимному согласию какую-нибудь девочку-нимфетку, физически обязательно переросшую возраст набоковской Лолиты и желательно принадлежащую к современным гетерам великосветского общества. Ну и третья — расслабиться алкоголем, повысив стрессоустойчивые свойства организма, при этом пробудив в себе глубоко затаенные способности Спайдермена или, как минимум, Бэтмена. И если в современной стрелковой практике все цели разделялись на: неподвижные и движущиеся, появляющиеся и невидимые. То, все три цели Артура были именно — подвижные. Причем, цель номер два — затащить в постель какую-нибудь неглупую фигуристую малолетку, со способностями куртизанки, практически, всегда была первостепенной задачей — первоочередной целью, которая иной раз скрывалась за внезапно появляющейся и движущейся вперед целью номер один — «засветиться», появляющейся и начинающей движение следом за целью номер три. И хотя, у Артура было кредо, относительно целей номер два и три, говорящее об их категорическом не пересечении друг с другом, это было скорее формальностью. К тому же ни одна из целей, не при каких обстоятельствах не становилась — неподвижной.
    Впрочем, что касается женского внимания, Артур вряд ли мог жаловаться. При желании, а чаще уже без него, в его постели гостили напросившиеся старые «знакомки», к которым Артур не испытывал ни животного влечения, ни всеобъемлющей страсти. Что в свою очередь, нельзя было с полной уверенностью сказать о голых гостьях, которых Артур с удивлением и чаще некоторым отвращением обнаруживал по утрам в своей постели. В свете последних событий, Артур напивался до чертиков намеренно, и его многочисленные подружки, так казалось Сергею, начинали прозревать, усматривая истинный смысл его поведения, после чего уже не видели смысла разыгрывать женские страсти вокруг алкотрупа. К тому же, многие были неспособны таскать его на себе. Все чаще и чаще рядом с Артуром оставался Сергей, которому и приходилось лелеять и везти пьяное, смердящее алкоголем тело Могилевского домой. Сергею это нисколько не нравилось, просто он ждал подходящего случая, думая, что для исполнения своего справедливого плана, посещение ночного клуба, и все сопутствующее, что следует за посещением такого заведения — есть благоприятные условия для задуманного. И только поэтому Сергей «нянчился» с Артуром.
    Из-за скудности опыта в таких щепетильных делах как это, и малой фантазии, Сергей просто напросто не видел других путей реализации суда возмездия. И именно по этому, он считал эти условия подходящими, а это время — удачным. Время, когда Могилевский засыпал в беспамятстве.
    Сергей был начеку. Сергей был в засаде. Сергей выжидал подходящий момент. Разволновавшись, он еще раз нащупал стержень шприца в кармане брюк.

    Мягкая дверь Чил-Аута отворилась и вместе со стремительно ворвавшимся, гомонящим шумом Гавана-бара — ритмичной музыкой, чьим-то не скромным смехом и громкими птичьими голосами, внутрь протиснулись две пары. Сергей приподнялся. Кажется, это были две высокие, стройные барышни и два парня. Они шли прямо на Сергея. Тот, что шел первым, был сухощавого телосложения и короткой стрижкой, с пронзительным взглядом и приподнятыми боксерскими плечами. Второй, рыхлый, с пивным животиком, торчащим из-под короткой рубахи, модной стрижкой «Аля-Дима Билан» и крупным неуклюжим задом, из которого произрастали икс-образные ножки. Между парнями шли дамы. Второй, что в общей колонне шел четвертым, вел себя бесцеремонно, и казалось, намеренно разговаривал демонстративно громко. Громкоголосый пухляк грузно и игриво, всем телом, повисал на плечах хрупкой блондинки в серебристом глубоко-декольтированном платье, изображая усталость или сильное опьянение. Или и то, и другое, вместе.
    Девушка повернулась, и пискляво и противно возмутилась, затягивая слова на ударных гласных:
    — Во-ова, перестань дура-ачиться! Мне же тяжело-о!
    — Я готов полжизни провисеть на твоем плече… у твоей груди… пардон, у твоего сердца! — низко приклоняясь, и целуя куда-то в ложбинку между грудок, признался толстый ухажер.
    — Это я должна-а висеть… на твоем плече, дура-ак! И почему полжи-изни?
    — Всю жизнь… Всю! — поправился Вовочка, осознав свой промах, и виновато поглядывая на возмутившуюся бестию. Сергей сразу же окрестил молодого человека по имени Владимир именно этой формой собственного имени, как только оно было озвученное его пассией: Во-ова.
    Довольно быстро поковырявшись в памяти, словно в плодородной земле, Сергей выскреб из нее, а вернее было бы сказать память выплюнула еще теплый, живой и ароматный копролит — в виде допотопного и пошлого анекдота про Вовочку:
    — Сегодня, дети, мы будем писать диктант.
    — Марь Иванна, я не могу!
    — Почему же, Вовочка? — недоумевала учительница.
    — А я сегодня сексуально утомлённый!
    — А ты, Вовочка, другой рукой пиши…
    «Эх, договоришься ты сегодня, Вован, договоришься! Останешься сексуально бодрый!» — подумал Сергей, испытывая при этом искреннее сочувствие.
    — Ты — свинья неблагодарная! — замахнулась девушка и дважды, вдогонку, шлепнула его по плечу клатчем.
    Сергей с интересом, замаскированным под безразличие смотрел на вошедших людей, но встретившись глазами с блондинкой смущенно отвернулся к Могилевскому, который дремал:
    — Артур… Артур, поехали отсюда!.. Артур! — позвал Сергей. Сергей поднялся и потрепал за плечо Могилевского. В ответ Могилевский простонал, обиженно растер потревоженное плечо и отвернулся на другой бок. — Артур… скотина пьяная! Вставай! Бросить бы тебя здесь!.. — раздосадованный, Сергей вернулся на место, лег. Заломив обе руки за голову, Сергей уставился в темно-звездный бархатный потолок, представленный лилово-черным небом, по которому медленно двигались голографические небесные светила: Луна… Сатурн… Меркурий… какие-то холодные планеты, красный Марс… и множество других близких и далеких иллюзорных звезд, которые представляли собой какие-то зодиакальные созвездия или одинокие тоскливые звездочки. Затем снова проплывала Луна, Сатурн, Меркурий… Снова большие и малые звезды…
    Лежать было приятно. Неудобство создавали, разве что копошащиеся как жуки парочки, нарушающие приятную «космическую» уединенность своим беспокойным волнением и шумом с далеких кожаных диванов. Со своего планетарно-галактического места, подсвеченного лампами сине-неонового свечения, инкрустированных в поддиванном пространстве, Сергей ничего не видел и мог только догадываться, что происходит за спинками чужих диванов. Лишь изредка замечая всполохи неразличимых движений, проявляющихся в тусклом свете невнятным шумом. Хотя, в действительности, назвать это шумом было нельзя. Пары, чавкая целовались, почти беззвучно шептались и иногда довольно громко и гортанно хохотали. Но Сергею они не мешали. Он был занят ходом собственных мыслей:
    «У меня есть парочка приятелей… одноклассников, которые служили в армии… Правда, один из них служил в морской пехоте… Почему я вдруг делаю ударение именно на этом? Да все просто! Исключительно со слов своего приятеля, я понял, что служить в армии и служить в морской пехоте — это разные вещи. Не одно и то же… Мой приятель… — это да! Помниться, когда он много чего рассказывал мне об этом, но именно тогда я не очень его слушал. Мой приятель, морпех, совершенно точно способен на месть. Сейчас, я представляю его… все-то, чему его обучили за годы службы в морской пехоте… и представляю, как бы выглядела его месть! Представляю его… Представляю его месть… Его… Его месть… Конечно, мне трудно состыковать друг с другом некоторые детали… в моей голове они просто не укладываются, но я сердцем понимаю… что бы это было!.. Это было бы что-то! Что-то очень живодерское… ужасное! Невосполнимые страшные разрушения… Жуткие разрушения… механические… физические… психологические… Где-то читал: психологи отмечают, что склонны к мести чаще всего люди с очень низкой самооценкой, сложным отношением к своему собственному эго, неудовлетворённые… обидчивые и слабые… Не могу согласиться!.. Не согласен! Я знавал несколько таких слабых и обидчивых людей… обиженных людей. Насколько они были с низкой самооценкой, сейчас, мне трудно судить. Трудно было судить об этом и тогда… они неожиданно покончили жизнь самоубийством. Просто взяли и убили себя. Что случилось? Как случилось? Что за эдакая причина никто не знал, даже старухи-лавочницы. А я эти ответы уже предположительно видел. В действительности, чтобы их увидеть, не обязательно было жить рядом с ними. Достаточно было с ними разговаривать. Их надо было слушать. Все просто, садишься напротив них, и слушаешь… Потому что эти люди были чрезмерно честны, чрезмерно ранимы, чрезмерно справедливы, чтобы мириться с нечестными, черствыми, бездушными и меркантильными людишками. Они были просты душей, открыты сердцем — беззащитны… И то, что психологи называют «с низкой самооценкой» — всего лишь скромность и совестливость. И то существенное несовпадение между самоощущением «Я» таких вот скромных, тихих и застенчивых людей и реакцией на «Я», результат бессовестного и наглого поведения других, окружающих… И то, что психологи, называют «сложное отношение к собственному эго» — всего лишь завышенная самокритичность, и неуверенное «Я», находящееся в контакте с гнусным окружающим миром, реагирующее на воздействие физического и социального окружения. Та часть человеческой личности, которая является посредником между внешним и внутренним миром человека, развивающаяся и способная меняться на протяжении всей жизни, особенно под воздействием угрозы. А значит, если «сложное отношение», то, несомненно, меняющееся в конфликте с человеком с «простым отношением к эго собственному», что получается с человеком сильным… Те, кого психологи называют «неудовлетворёнными, обидчивыми и слабыми» людьми, чаще всего получив сильную обиду, и осознав свое бессилие и неспособность защитить себя, неспособны на месть. Неудовлетворённые, обидчивые и слабые люди, осознав свою беспомощность, способны на самоубийство, тихое и одинокое… Те, люди, которых можно было бы отнести к тем, кого отмечают психологи, я знал… Они убили себя. Они никому не мстили, выбрав собственную смерть, как лекарство от бессилия, как антисептическое средство от несправедливости. Они убили себя, потому что были неспособны противостоять и бороться. Они были неспособны на месть! Моего приятеля, «морпеха», вряд ли можно было бы отнести к людям с низкой самооценкой, обидчивым и слабым. Скорее наоборот. Моего приятеля, морпеха просто невозможно обидеть… Он сделает это сам… Первым… Любого… Не смотря на то, что худ и невзрачен; с виду — тих и спокоен. Вся его злость внутренняя, и я совсем не вижу в этом попытку скрыть свою жестокость. Он скорее бомба замедленного действия, установленная с накопительным датчиком. Накопительная бомба внезапного действия! Лежит-лежит… а потом… «Бум»! Что это?.. Эго?.. Низкая самооценка?.. Неудовлетворенность?.. Неужели из-за низкой самооценки он способен вонзить топор в голову обидчика?.. Может быть, как человек обученный воевать, он обучен умереть? Готов умереть? Может его подготовили и к этому: «Победа любой ценой!.. Смерть ничто, честь превыше смерти!» Может быть, как человек обученный защищать Родину, он способен защитить и себя? До конца… Может это выработалось в процессе службы? Может быть, это ненастоящая… театральная озлобленность? А может… Может!.. Может!.. Может! Сколько их может быть, — «может»? А сколько их, таких, может быть?.. Мой приятель, морпех, совершенно точно способен на месть! Потому как повторяет он одну и ту же фразу:
    «Мы рождены для войны!.. Мы рождены для войны!»
    Он говорит это с такой частотой, что я понимаю… это, для него не просто слова, не пустые слова… Это нечто иное, это девиз:
    «Мы рождены для войны!»…
    Еще, психологи, говорят: любой неоднозначный поступок окружающих для них, для людей со сложным отношением к своему эго — расценивается как попытка оскорбить или обидеть, поэтому они любой ценой стараются доказать собственную значимость, которую часто никто и не оспаривает… Не знаю… не знаю… Вспоминая и сравнивая себя с приятелем… натягивая на себя шкуру известных мне обстоятельств его конфликтов, мне почему-то всегда хочется, и хотелось ответить обидчику… ну, в большинстве случаев… В большинстве случаев, в которых он, мой приятель, был участником, и в которых, он, оставался спокоен и не отвечал… Не всегда отвечал… А я не отвечал никогда. Но тогда, у меня не хватало духа. Тогда, я был слаб! Тогда, я был неспособен на это! Тогда мое «эго» разрушил один человек, который изменил меня и мое внутреннее «Я», изменив меня в конфликте с собой. Сейчас… сейчас все совсем не так…» — Сергей поднялся и вышел в Гавана-бар, растерявшись от яркого ослепительного света, какое-то мгновение не мог сориентироваться в окружающей обстановке. Яркий свет прямо-таки жег сетчатку глаза. Какое-то время, может быть несколько томительных минут Сергей стоял у дверей Чил-Аута, закрыв глаза и облокотившись на стену спиной.
    В зале было шумно и многолюдно, и всем видом напоминало могучий пчелиный улей или муравейник. Вокруг спешно и деловито, словно бабочки, порхали хрупкие официантки, протискивались сквозь гущу людей, заглядывались на столики, что-то быстро протирали, меняли пепельницы, перекидываясь парою фраз с посетителями. Почтительно улыбаясь, кивали клиентам, на что-то или с чем-то соглашаясь, или принимали заказы, записывая их в маленькие блокноты. Некоторые клиенты, сидя на диванах, не редко делая заказ, заигрывали с оказавшейся рядом официанточкой, стараясь прихватить ее за талию, но чаще получалось за задницу, в попытке притянуть к себе поближе. Возможно, для того чтобы лучше друг друга слышать, но скорее всего чтобы облапать молодое упругое тело… талию; и все равно получалось за задницу… но любовно. Предлогом для того чтобы облапать — служило желание друг друга слышать:
    «Как глухи мы бываем друг к другу!»
    Официантки не отпирались.
    Сурового вида охранники, их было двое, стояли недалеко от раздаточного окна кухни. На окно они поглядывали гораздо чаще, чем по сторонам, наблюдая за обстановкой, словно ждали оттуда какого-то чуда. Словно наслаждались пряными запахами кухни:
    «Какая уж тут работа, когда жрать охота!»
    Их квадратные головы и сутулые плечи напряженно приподнятые, топтались на нетолстых ножках чудовищно сложенных тел. Их квадратные головы, сканируя помещение Гавана-бара, всегда обращались голодными глазами к раздаче:
    «Голод — не тетка!»
    Молодой бармен, отрешенно игрался с пустой бутылкой от какого-то «горячего» напитка. Вертел ее в руках. Вокруг него, за барной стойкой, сидели люди. Все они сидели спиной к Сергею. Все, кроме одной пары. Молодой человек и девушка сидели к Сергею боком. Мужчина был худощав и жилист, и выражал некую самоуверенную брюзгливость. И вероятнее всего «молодой» человек был старше своей спутницы, лет так на десять. Они сидели рядом, лицом друг к другу, и целовались. Точнее, она его целовала. Выглядело очень сексуально… даже немного развратно. Казалось, он сидит с абсолютным равнодушным спокойствием, а девушка, одетая в короткое черное платье на бретельках, просто изнемогая от желания, вьется рядом с ним с грациозностью кошки. Трется об него своей бархатной кожей. А ее едва заметные движения отдаленно напоминают приватный танец.
    Они пили коктейль, в котором на дне коктейльного бокала «Martini Glass» плавает вишенка. Девушка пригубив, ставит свой бокал на барную стойку. Он допивает, отправляя вишенку в рот. Она опускается со стула, прогнувшись, упирается руками в его колени. У нее красивые стройные ноги. Они снова целуются. Она улыбается, показывая ему в своих белоснежных зубах вишенку.
    «Надо думать, это его вишенка…» — предположил Сергей.
    Она проталкивает ее в рот указательным пальцем, облизывая его, и проводит им по своим губам…
    «Она заигрывает!..»
    Он не смущается, словно она делает это для него каждый раз. Она улыбается и жует.
    Смелость и чувственность, которую пара демонстрировала у барной стойки, казались Сергею возбуждающими, сверхестественно-утонченными. Будоражащими его разум и плоть. Сергей засунул руки в карманы. Отводя взгляд в сторону, подметил, что бармен, едва заметно, тоже наблюдал за парочкой.
    «Бездельничает. Заказов нет, что ли?! — Сергей взглянул на часы. Время близилось к утру. — Надо забирать «VIP-клиента», да валить отсюда!»

    Вытащив сонного Артура на улицу, Сергей усадил его в стоящее у клуба такси. Сел сам.
    — На Плешку, 38… второй подъезд, — сообщил Сергей таксисту адрес Могилевского. Загрузив Артура на заднем сиденье, Сергей заботливо поглядел на него и отвернулся в свое окно, снова вспомнив увиденное в клубе. Эмоциональные переживания и мысли закрутившись в своеобразном водовороте, перетекая из одного в другое.
    Многих вещей, касающихся эротизма интимных отношений, Сергей прежде не видел, а если и видел, то только в редком кино. Чаще всего в его руки попадали подпольные фильмы порнографического содержания из побежденной Германии или свободолюбивой Америки, на картонных обложках которых обычно красовались замысловатые знаки — что-то вроде шифропентаграмм. И если пентаграмма (от греч. pentágrammoni — pénte — пять и gramma — линия) — правильный пятиугольник, на сторонах которого построены равнобедренные треугольники одинаковой высоты или же, как часто его называют — звездчатый многоугольник, образованный диагоналями правильного пятиугольника, то значки на обложках видеокассет определенно нужно было называть каким-то иным греческим именем.
    В древнем мире пентаграмма считалась символом телесно-духовной гармонии и совершенства, а в средние века — магическим знаком. Вообще же у пентаграммы множество имен — практически у каждого народа или магической традиции были для нее свои названия, а то и несколько, так, например египтяне называли ее «Звездой Изиды» или «Звездой Псоглавого Анубиса», а пифагорейцы — «Пентальфой». У пифагорейцев, к примеру, пентаграмма была символом одухотворения жизни и всей природы в целом и, вероятно, неким опознавательным знаком.
    И если пентаграмма — это все-таки пять линий… То правильнее было бы называть надпись на коробке кассеты с порнографией — эксиграммой (от греч. éxi — шесть) — шесть линий скрещенных парами, которая в противность «Звезде Изиды» или же «Звезде Анубиса», называлась коротко — «Нýха»…
    «Нуха» — эксиграмма магической телесно-духовной гармонии и наслаждения.
    Выдуманная Сергеем пентальфа в виде трех иксов — «XXХ» в порноиндустрии означала «big kisses», что переводилось как «большие поцелуи». Но она же, между тем, олицетворяла в молодежной контркультуре и более философскую идеологию, которую называли — «Straight edge».
    SXE (от англ. straight edge — «строгая грань») — это было ответвление американской панк-культуры. Согласно легенде, символ «straight edge» — это крест в виде «Х» на руке, появился в 70-е годы, когда несовершеннолетним, приходившим в клубы на концерты, при входе рисовали крест на руке, чтобы, бармены не продавали им алкоголь. Достигнув совершеннолетия, вчерашние тинэйджеры продолжали рисовать крест на своих руках, уже из идеологических соображений и солидарности с теми, кому двадцать один — еще не исполнился. Основным девизом движения 80-х годов согласно английской версии было: «XXХ» — НЕ ПИТЬ, НЕ КУРИТЬ, НЕТ — НАРКОТИКАМ.
    В основе идеология стрэйт-эйджеров — лежала обычная идея самоконтроля, постоянная работа над собой и своими действиями. Первоначально SXE движение было частью молодежной контркультуры, выступавшей против употребления наркотиков, алкоголя и беспорядочных половых связей. Быть стрэйт-эйджером, означало не просто поддерживать панк-хардкор-культуру, выбрав свободу от наркотиков, пьянства и табакокурения, но являться носителем пропаганды «трех иксов». А это намного глубже. SXE призывали людей отказаться от привычек, разрушающих человека физически и духовно; не следовать такому жизненному пути, который сконцентрирован вокруг порочных пристрастий, так характерных для современной поп-культуры, но и не являлось догматическим учением с патриархальными ценностями. SXE-татуировка стала неотъемлемой частью Straight Edge культуры в виде иксобразного креста или трех крестов. Сергей, будучи в юности страстным любителем музыки таких групп, как «Bon Jovi», «Aerosmith», «Motley Cru», помнил, что на ранних фотографиях музыкальных составов, солисты, да и весь состав рок-групп — кучерявые длинноволосые и татуированные молодые люди, нередко позировали перед фотокамерами, изображая скрещенными на груди руками именно этот «Х». А многим, из советской молодежи представлялось это как копирование «Веселого Роджера» — символа пиратского начала.
    Сергей припомнил, что такую татуировку недавно видел в одноименном фильме «XXХ», с Вин Дизелем в главной роли:
    «Кажется, для России, движение стрэйт-эйджеров даже сейчас еще молодое, — подумал Сергей, — никому неизвестное. Двести-триста человек от силы, и те из правых националистов. Так что, большинство людей однозначно читают эту эксиграмму как порнографический символ».
    Эта эксиграмма, чаще всего представленная человеческому оку обычной надписью от руки, по какой-то необъяснимой причине была выведена всегда печатными буквами, фломастером черного цвета, и дрожащей рукой. Затертые кассеты с пленками фильмов низкого качества, были пронизаны какой-то чужой, заграничной откровенностью — магической телесно-духовной гармонией наслаждения.
    Магия зрелища завораживала. Она проникала с экрана через глаза в мозг и распространялась самым волшебным образом по всему телу, скапливаясь внизу живота. Но уже через двадцать минут исчезала. После чего, Сергей рассматривал все происходящее на экране уже как некий объект математического моделирования, желая предсказать результат будущих наблюдений, и разбивая эту модель на основные этапы, которых у Сергея получилось пять: предначальный, начальный, основной, заключительный и после заключительный. Глядя на экран телевизора, Сергей сделал вывод, что основной этап, с которого практически начиналось большинство сюжетных линий порнофильмов, не раскрывал интересующих Сергея вопросов относительно двух других предшествующих и последующих этапов — «предначального» и «после заключительного». И если с угасающим, превращающимся в черный экран заключительного этапа еще можно было согласиться… Ну, ни к чему было показывать, что было дальше, и как затраханная домохозяйка и слесарь натягивают через голову неузнаваемо растянувшиеся трусы порностудийной костюмерной. А этапом «начальным», который модно было называть — прелюдией, как и этапом «заключительным», было более или менее понятно. То, загадочный предначальный этап, что предшествовал этапу начальному, совершенно не объяснял Сергею, каким образом все это зарождалось. Что было до того момента, когда сквозь черную пустоту промелькнувших двадцати четырех кадров, проявлялись уже ласкающие друг друга обнаженные люди, или открывалась безымянная входная дверь и на патлатого заграничного хиппи с бакенбардами и в модных клешах набрасывалась опять же голая грудастая тетка… Или стареющую порнозвезду тянули в разные стороны двое моложавых кабелей…
    Что там было до этого? И что было после? Была ли прежде какая-то договоренность между этими людьми на интимную связь, или все женщины изначально были доступны любому постучавшему в дверь — сантехнику, почтальону… прохожему? Или что было после того как упругий кучерявый конец извергал свое мутное содержимое на лицо хозяйки потекшего кухонного крана, или предполагаемого адресата срочной телеграммы, оставалось для Сергея загадкой долгое время. Какое-то время. До тех пор пока он не перестал искать ответов на эти совершенно не интересующие, ни режиссеров, ни актеров вопросы. Ох уж, эти фильмы! Эти фильмы несли в себе что-то совершенно другое, нечто животное! К тому же, совершенно не требующее какого-либо перевода на родной, русский язык. К тому же никакой ожидаемой нежности, которая в сознании Сергея должна была намечаться в отношениях двух людей, не было.
    Мысли стремительно сменяли друг друга: гнусные — сменялись приятными; приятные — развратными; развратные — приятно-извращенными:
    «Женщины делятся на два вида. На два типа… Те, которые ДЕЛАЮТ мужчин мужчинами, — конечно же, Сергей имел ввиду парочку из клуба, — и те, которые ХОТЯТ, чтобы мужчины были мужчинами… — думать про вторых, Сергею не хотелось. В голове, с удовольствием, кружилась увиденная в баре ночного клуба сцену. Сергей прокручивал ее снова и снова, раз за разом. Чувствуя, возникающие от интимных мыслей приятные ощущения. Смаковал развратные детали женской игры, примеряя на себя самые сладостные мгновения. Всё, что вызывало в нем возбуждение… Девушка… — блаженно думал Сергей. — Те, женщины, что «делают» мужчин мужчинами, провоцируют их на поступки своим поведением. Порождают в мужчине желание совершать мужские поступки для них… А те, что «хотят» чтобы мужчины были мужчинами… хотят галантности и нежности — просят… Выуживают цветочки… выпрашивают шубки… Выпрашивают цветочки. Выпрашивают нежность…. И в итоге», — такси остановилось внезапно, прервав плавное течение мыслей. Остановилось у самого подъезда. Сергей расплатился за проезд и вытащил Артура из машины.
    — Не наблевал? — грозно спросил водитель напоследок.
    — Нет… — торопливо, словно оправдываясь, ответил Сергей. — Все в норме! Спасибо! — Сергей хлопнул дверью, машина взвизгнула. — Козел! — неожиданно выкрикнул Сергей в след уезжающей машины, в след уже отъехавшей машины, водитель которой уже не мог ничего слышать. Сергей крикнул в спину, как бросают вдогонку камень. И крикнул неожиданно для самого себя.
    Заломив руку Могилевского через шею, как коромысло, Сергей втащил его на плече в подъезд. Артур вис на плече Сергея, как неудобная ноша, болтался из стороны в сторону, шаркая своими дорогостоящими туфлями по асфальту. Шаркая, цеплялся за ноги Сергея, больше мешая своими неустойчивыми заплетающимися ножками, чем помогая.
    — Знаешь… Ик!.. Ох-х!.. — икнул Могилевский, и тошно выдохнул, — в армии… есть такой норматив… — издевательски начал он. — Ик!.. «Переноска раненого товарища» называется.
    — Не знаю… — прокряхтел в ответ Сергей. — Я в армии не служил! У меня плоскостопие и плохое зрение…
    — Я тоже! — радостно воскликнул Артур, словно делился радостью с нечаянно встретившимся боевым товарищем по афганскому интернациональному долгу, неожиданно выяснив, что служили в соседних разведбатах под Кандагаром. — Меня отец не пустил! Эк!.. — неприятно икнул Могилевский в самое ухо Сергея, на окончании последнего слова, да так, что получилось что-то похожее на слово — «пустяк». — Сказал: «Собачки — служат!.. Чё, — спрашивает, — собачка? Там… и без тебя есть, кому послужить!»
    — Пустяк…
    — Что? — переспросил Артур.
    — Да, нет… это я так: собачки служат… А отец — служил?
    — Служил… при Советском Союзе. Уволился, полковником, где-то, в начале «девяностых»… Знаешь… наверное, после развала Советского Союза… мне тогда лет семь что ли было… мать еще жива была… — покойница; она когда поздравляла его с днем Советской Армии и Военно-морского Флота… или с днем рождения. Он в шутку, вроде бы… но торжественно отвечал ей:
    «Служу… Советскому… Союзу!..»
    Довольно долго… шутил… она все смеялась, и нежно говорила: «Уже не служишь, а все туда же… Дурачок, ты, у меня!»; а потом… она умерла. Кажется, с тех пор… я от него больше этого не слышал… Никогда».
    Прислонив Могилевского к стенке кабины лифта, Сергей нажал кнопку седьмого этажа, и весь подъем смотрел на поникшего головой и икающего «раненого» товарища; жалел его, и думал:
    «Отец в армии служил, и при этом говорит: «Собачки — служат!»; Господи, мир перевернулся, что ли! Я в армии не служил… не собачка, не защитник Родины… Никто… А кто? У нас что… собачки Родину защищают? В армии не служил, а может быть и напрасно: азов войны не знаю, стрелять — не умею… ничего не могу. Стало быть, стать справедливым киллером, и выстрелить в обидчика из винтовки с оптическим прицелом у меня вряд ли выйдет…»

    Завалившись в квартиру, оба прошли в зал. Обутого и одетого Могилевского Сергей посадил в кресло и вернулся в прихожую:
    — Давай тащи «вискарь»… и лед… в холодильнике! Кола!.. Тоже захвати!
    Разувшись, Сергей завернул на кухню, и вернулся с бутылкой «Jack Daniels», двумя стеклянными бутылочками «Coca-Cola» и ведерком со льдом.
    — А посуду?! — как-то злобно и пьяно возмутился Артур.
    — Ты чё возмущаешься? Тебя может еще разуть?! Прислуге орать будешь!
    — Ладно, ладно… Шутка! — успокоился Могилевский, скидывая туфли прямо в зале. Затем он взял в руки туфли за полторы тысячи «баксов» и поочередно выбросил их в коридор. Одна туфля угодила в дверной проем, другая — вылетев в него, ударилась в стену, отскочила от нее и куда-то глухо завалилась. Артура даже не интересовало, где они приземлились. — Шуток не понимаешь?.. — уже обиженно произнес он, как будто обидели его и поправившись, добавил: — Серега, бокалы прихвати… будь другом!
    В то время, пока обмякший Артур сидел в кресле, а Сергей хозяйничал по дому в поисках нужных бокалов, успел отметить, что Могилевский значительно ожил в сравнении с тем состоянием, в котором он пребывал некоторое время назад. И даже обиженно заподозрил Артура в симуляции алкогольного опьянения, но сразу же, забыл об обиде, когда обнаружил его спящего в кресле.
    По комнате витало кислое зловоние.
    Сергей толкнул его на всякий случай в плечо, от чего Могилевский встрепенулся, изобразив бодрость и какого-то пьяного мифического бога:
    — Вина! Еще, вина! — проорал он громко и раскатисто. Сергей разлил виски по бокалам и протянул один из них Артуру.
    Артур шумно глотнул.
    — Уммм… хорошо! — блажил Могилевский. — Прелесть! Сказка! Как классно жить! Слушай, Серега, тебе завтра на работу?.. — спросил Артур, прервав свои восторженные вопли. — На работу надо? Давай махнем в Сочи?.. На три дня? Море, солнце, море выпивки… солнечные девочки… яхты, гостиницы, дайвинг! Давай?
    — Я работаю, — грустно ответил Сергей.
    — Да, ладно, чувак… — настаивал Артур, — ты за деньги, что ли волнуешься?.. Я башляю!
    Не-е мо-гу… — отпирался Сергей. — Работаю!
    — Да ладно! Хочешь, отцу позвоню… он все уладит! Давай!
    — Серьезно… Не могу…
    — Чё, ты, такой: «Работаю!» — Как червь конторский… — злобно передразнил Могилевский, — Давай?! Все уладим!
    — Нет! — отрезал Сергей. — Меня устроили недавно, а я… — Сергей недоговорил, и все замолчали.
    Молчали недолго. Было видно, что Артур обозлился на открытый отказ Сергея. Рывком влил в себя остатки напитка и сделался агрессивным.
    — С утра… — обиженным тоном сказал Могилевский, поднимаясь с кресла, — мне… две гренки в яйце, обжаренных на растительном масле и… стакан апельсинового сока… Свежевыжатого… — и взглянул на Сергея недружелюбной пьяной ухмылкой. — Надо было каких-нибудь «моромоек» зацепить… А я — тебя… Сидишь тут: ме-е-есть… самосу-у-уд… — паясничал Могилевский ключевыми словами прежнего разговора, словно обвиняя Сергея в неудавшемся окончании вечера. Могилевский вышел из комнаты и пошел в свою спальню, разговаривая уже сам с собой. Наткнувшись на стул, глухо выругался.
    Сергей сидел изумленный, на какое-то мгновение, ощутив себя прислугой, но, так и не поняв, насколько это было сказано всерьез. Сидел, словно был пронзен колокольным шпилем. Растерянно глядел вслед дряхло шаркающему, уносящему на своих носках потное зловоние хозяину квартиры… Хозяину жизни.
    — Ты… серьезно? — неуверенно спросил Сергей. Брошенные с опозданием слова, поглотил стук захлопывающейся межкомнатной двери. Вопрос: «ты серьезно?» остался без ответа, и смазанный щелчком дверного замка, так и остался вопросом. Осталось злым недобрым надругательством Могилевского над Сергеем.
    «Боже мой, просто тупиковые отношения! Как они начинались, так и закончатся. Пользуешь такого человека, как бездушную ступеньку лестничного марша, обтираешь об нее сандалии, движешься наверх. Движешься к своей цели, как идут к заветной мечте… Можно сказать по трупам, — как у военных, — как генералы идут к своим звездам… А пока с ним рядом, хочется проникнуться к человеку симпатией, а вдруг… может быть… Ведь человек он от природы, такой же как и ты, но только зажиточный и зажравшийся… Но, человек! И все же… может быть… он не такой уж плохой? Пытаешься заглянуть к нему в душу, в сердце. Понять его… А вдруг есть в нем и сердце, и душа, а не только стандартный суп-набор: печень, селезенка, две почки…
    Ковыряешься в нем, пытаешься оправдывать его тщедушность и эгоизм… и… Невозможно что-то разобрать. Все одинаковое и все разное… Все комплектующие — одинаковые, но словно из дерьма слеплены…»
    Сергей не знал, как ему поступить после такой издевательской выходки: хотелось обидеться и уйти, но было уже поздно; не хватало денег на такси, и было лень уходить в ночь.
    Артур не церемонился с Сергеем… И вот тут-то, Сергей вдруг понял, почему:
    «Он просто презирает меня!»
    Сергей нравился не ему. Сергей нравился его отцу. Их внезапная дружба с Артуром, была не что иное, как результат отцовского желания. Отцовская благодарность Сергею за собственного ребенка и желание навязать эту благодарность неблагодарному сыну и, конечно же, давнее стремление оградить, вырвать Артура из пут прежнего круга общения, ограничить общение сына с его неблагонадежными друзьями, которые так не нравились Могилевскому-старшему. Ко всему прочему, Вениамин Степанович, по достоинству оценивший поступок Сергея, не просто настаивал на дружбе Сергея с Артуром, он требовал, толкая сына к дружбе с человеком спасшему ему жизнь. Но Артур, состоявший в давней семейной конфронтации с отцом-деспотом, старался делать все наперекор властному родителю.
    «Через меня Артур продолжает жить прежней жизнью… Встречается с друзьями, безмерно употребляет алкоголь и наркотики… Прожигает жизнь… — пришло в голову Сергея неожиданное открытие. — Причина не в этом, что Артур не желает подчиняться отцу… и не в давнем противостоянии… причина в том, что Артур под маской дружбы с Сергеем, к которому отец Могилевского питает доверие, решает свои вопросы. Живет, как ему нравиться, — решил Сергей. — Именно почему мы до сих пор вместе! Ведь всё и все против меня, кроме этой дружбы! — догадался Сергей. Ответ пришел неожиданно. — Он же специально поддался отцу! Он просто использует меня! А я даже подумал, что он сдался!»
    Артур сдался. Отец лишил его дополнительной материальной поддержки, приставил охрану, ограничил свободу передвижения не только по миру, в родном городе. И Артур формально отказался от прежних друзей, для видимости. У Артура не было иной альтернативы. Артур сдался. Он придумал хитроумную комбинацию, чтобы обойти противостояние с отцом и закрыть вопрос с навязываемой дружбой. И теперь Сергей понимал истинный смысл своего назначения, он был дверью. Сергей оказался официальной «дверцей» в прежнюю порочную жизнь! Прикрытием… И, эту дверь отец отыскал и отворил ему сам… собственноручно!

    В округлый бокал «Old fashioned» Сергей налил себе виски. Ему нравились эти крупные бокалы, которые идеально ложились в руку и были приятны на ощупь мужской руке. Это был исключительно мужской бокал. Ни какой-то там «Хайбол»! Держа его в руке, Сергею сразу представлялся Дикий Запад, американский салун, пьяные ковбои, без конца затевающие драки и стрельбу по барной стойке. Находчивые бармены, правда, не способные что-либо изменить в традиционном поведении американских погонщиков скота, разбитую сверху бутылку после обработки превращали в отличный стакан. Только такой стакан концентрирует аромат виски!
    Все же Сергею нравились многие бокалы. Нравились их красивые, ранее неизвестные ему названия: «Martini Glass», «Old fashioned», «Caballito», «Hurricane Glass»…
    В ведерке со льдом, льда уже не было. Оставалась талая вода, но Сергей все равно ее вылил в стакан, разбавив напиток. Залпом выпил. С отвращением выдохнул горечь и поник головой, сделавшись совершенно пьяным.
    «Я — рядовой ботаник, — думал Сергей. — Очкарик! Правда, с завышенным чувством справедливости… Что-то вроде гиперчувствительности, что ли… Справедливости… гиперчувствительности… Бред! А сейчас, я даже не понял — меня обидели? или как?.. Отомстить бы прямо сейчас! И дело с концом… ан, нет! Нельзя! Нельзя… потому что чувствую, что упущены какие-то важные детали… А эта спонтанность только навредит. Сейчас, может выйти все совсем не так, как тогда с «боссом»! Это будет глупо… вот так вот тупо обложаться! Да и алиби — нет! Нет, нельзя! Надо выдержать… выждать! «Стерпел, притворился, отомстил!» Вот девиз моего правосудия. Вот доктрина моей справедливости. Да и не моя это справедливость вовсе, а социальная — народная! Плохой из меня резидент. Резидент из меня, ни к черту! Сдерживать себя надо. А сдерживать себя сложно! Нервы… нервы… нер-рвы! — беззвучно рыкнул Сергей. — Не контролирую свои эмоции. О чем думаю, о том начинаю говорить. Сегодня, «с местью»… едва не облажался! Принцип улитки… принцип улитки… спрятался головой в ракушку, сиди тихо! Не справляюсь… Чем больше я думаю об этом, тем больше это вылезает из меня наружу… Да-а… — выдохнул Сергей, постаравшись освободиться от скверных размышлений. Словно в попытке сбросить тяжкие оковы, встряхнул плечами, приподняв их и тут же расслабив. Сделал несколько круговых движений головой. Постарался думать о другом… — Полтора года уже прошло… как получилось с «боссом»… Полтора года назад… я только перестал оглядываться! Полтора года… как я отомстил человеку за свою детскую, далекую обиду… Юношескую… Ох! Сколько ж времени прошло… Кажется, что все то время, прожитое с той обиды… годы, все эти долгие годы я фантазировал, как это может быть, представлял эту месть… ее разнообразные варианты представлялись мне, выдумывались мной, снились… А вышло-то все по-своему! Я носил обиду все эти годы в себе, как вшитый под сердцем булыжник. Терпел и справлялся со своей горечью… А все равно случилось!.. Терпел, справлялся, прощал и все же отомстил… — Простил!.. И все равно «замстил»!.. Ведь, подвернулся случай, просто… случай… который я использовал…. И я убил человека… Убил! Неумышленно, но убил. В каждом из нас сидит безжалостный убийца! Я не рассчитывал на это, это вышло само собой, но… Вышло же!.. «Не рассчитывал» — это конечно, не одно и тоже, что — «не планировал»! Но-о… тогда я был щ-а-с-лив! Нет! Счастлив — это не совсем то, что я имел в виду. — Рад… Рад справедливости, которая должна была восторжествовать еще тогда, давно! Я был рад, не потому… что убил! Я не знал наверняка… Я бил ненамеренно… Хотя, я и был рад, именно тому, что нашел в себе силы, смелость исполнить свое желание, отстоять свое «Я»… Совсем не дожидаясь Бога… не рассчитывая. «Мы рождены для войны!», повторял знакомый мне морпех. Мы рождены для войны!»

    За окном, плотно занавешенным темными шторами зарождался новый день. Утренний, еще холодный свет, словно синий туман, пытался просочиться по краям тяжелых штор, поверх гардины и по углам стены с оконным проемом. Сергей впал в забытье, откинувшись головой на спинку дивана.
    Могилевский спал в своей спальни. Спал как убитый. Спал так крепко, что без труда мог подпустить к себе убийцу, так и не ощутив осторожных колебаний постороннего невидимого присутствия. Наверняка, спал, завалившись поперек большой кровати, в том положении, в котором Сергей не раз наблюдал его, осторожно подглядывая и изучая повадки и привычки своей жертвы. Сергей сидел с закрытыми глазами, задавая себе бесконечное число безответных коротеньких вопросов. «Бесконечность — не предел!» Но, где найти на низ ответы:
    «Как?
    Когда?
    Когда же…
    Как все сделать?
    Когда это сделать?
    Когда осуществить задуманное… когда исполнить?
    Как выбрать нужный момент?
    Какой момент считать нужным?»
    Эти вопросы нервно потекли друг за другом нескончаемым потоком мыслей, похожим на паводок талой воды, шумный и клокочущий пенными бурунами. Все задуманное Сергеем уже давно имело определенный и последовательный порядок действий. Все задуманное было тщательно продумано и просчитано, оставалось только исполнить…
    Шприц лежал в кармане брюк. Таился там, в кармане, скрывая еще один вопрос, который Сергей боялся себе задавать: «Что будет за тем, когда все будет исполнено?»
    Откинувшись на спинку дивана, Сергей засыпал.

    Когда-то Сергей жил в тихом провинциальном городе.
    В тихий городок его родители переехали из таежной глухой деревни. В тихий город, на краю области, они переехали, чтобы у Сергея была возможность получить хорошее образование — достойное образование, так необходимое в теперешней жизни. К тому моменту, когда встанет вопрос в выборе учебного заведения, окажется, что образование, на которое Сергей мог претендовать в тихом провинциальном городе, никуда не годиться. Окажется, что образование, полученное в тихом провинциальном городе — достойно тихого провинциального города. За достойным образованием нужно ехать в крупный областной центр.
    На постсоветском пространстве нашей некогда необъятной родины, возникнет еще один антисоциальный заговор, имеющий международные, ни то, что антирусские корни, и который обзовут звучным иноземным именем — «коррупция». Это сейчас государство борется с этим нечистым «змием» прикрыв одной ладонью глаз, а второй рукой, пальцем, тыча в толпу коррупционеров, и действует, что называется избирательно, открыто и транспорентно, используя исключительно легитимные методы борьбы. А тогда, её предлагалось не замечать, не признавая её существование. Тогда-то, в кругах обеспеченного великосветского сословия и выяснилось, и оказалось, что стать образованным и успешным можно и вовсе — без образования… Главное — деньги и связи! А еще… станут модными слова: маркетинг, менеджмент…
    Многим, сначала, пришлось залезть в англо-русский словарь, чтобы до конца понять, что маркетинг (от англ. market) — означает «рынок». А потом, окунуться в заграничные глянцевые брошюры с чьим-то надстрочным карандашным переводом, чтобы окончательно затеряться в загадочно-оригинальных дебрях строгой науки, представляющей собой единый комплекс организации производства и сбыта товара, или услуг, направленный на выявление и удовлетворение потребностей конкретной группы потребителей, с целью получения прибыли… Проще говоря, науки умения эффективно работать на рынке.
    Все эти умения в наших затравленных «инфляциями», «дефолтами», «демонетизациями» жизнях уже были. В основном на подсознательно-примитивном уровне: с момента появления товара и рынка, каждый торгаш в торгашной лавке был заинтересован в том, чтобы продать свой товар, используя различные попытки его продвижения, такие как реклама, исследование покупателей и тому подобное…
    Правда тогда, для того чтобы продать туалетную бумагу в области или регионе, где население не особенно было привязано к ней, а было привязано к каким-либо народно-традиционным обрядам, вроде — подмывания жопы водой, об изучении каких-то наук управления с четко обозначенными границами, классификациями, функциями, целями и методами даже не думало. Как и о том, чтобы навязать местным аборигенам эту проклятую бумагу, которой можно помимо жопы вытирать еще руки и лицо, после поедания плова или вяленой рыбы. Делать ее более прочной — трехслойной; высокохудожественной — в цветочек или в полоску; или же вообще, ароматной… Как будто бы вонючей жопе очень важно или не все равно, чем пахнет вытирающая ее бумага! Или каждый раз она принюхивается — чем ее нечистую — ароматят!
    Воочию наблюдая за реализацией плана международного интернационального строительства, который основывался на глубоко пропечатанных, на челе трудового народа словах: «Весь мир насилья мы разрушим. До основанья, а затем. Мы наш, мы новый мир построим, Кто был никем — тот станет всем!», маркетинг явится одной из многочисленных инновационных кирпичиков огромного фундаментального строительства современного бытия, на развитии которого, как и на жизни в целом, скажутся как внешние, так и внутренние факторы. Такие как: возросший уровень жизни; увеличение части располагаемого дохода; повышение качества предоставляемых услуг социальной сферы; развитие систем сообщения. Люди активно начнут путешествовать, привозя с собой не только новые товары, но и новые потребности. И последнее — это как раз то, что у нас некогда называлось — спекуляцией, и наказывалось лишением свободы на срок от двух до семи лет с конфискацией имущества.
    Появятся совершенно новые, революционные сферы маркетинга, в условиях, которых, рынок будут определять и как сферу обмена, и как совокупность покупателей и продавцов с их интересами, и как реальное место совершения сделок. Ведь с маркетинговой точки зрения рынок — это совокупность лиц и организаций с их нуждами и потребностями, которые необходимо удовлетворить. И если спрос выше предложения — это «рынок продавца», а обратное — «рынок покупателя». А покупатель всегда прав!
    И какое дело покупателю до заумно-чутких классификаций рынков, их содержания и масштабов деятельности, до степени развития конкуренции и отношения спроса и предложения. Все, что ищет покупатель… все, что его интересует — это рынок товаров и услуг, будь то рынок рабов или ноу-хау, или ценных бумаг, или земли, рынок совершенной конкуренции, или монополистической, или рынок омегополии и монополии.
    Окажется, что и об этом люди давно знают, на все том же пресловутом подсознательно-примитивном уровне… знают или чувствуют. И все, что хочется знать людям, что субъект безграничного товарного рынка — продавцы и покупатели, а объект рынка — товар без ограничений. Поэтому образование, окажется — есть товар, который можно продавать и покупать.
    Кто-то продает образование, кто-то его — покупает.
    Первое после школьное образование бесплатное!
    Но, кто-то продает образование, а кто-то — его покупает… Беспроигрышная товарная политика: спрос рождает предложение! Организованное товародвижение. Эффективная сбытовая деятельность.
    Образование, которое предлагают в больших областных городах, куда престижнее провинциального, но… Кто-то — может купить, кто-то — нет.
    «Качество образования влияет на его ценообразование!» — придумали маркетинговые специалисты рассматривая сферу образования, читая переведенную глянцевую брошюру по маркетингу: от того, насколько грамотно и продуманно построено ценообразование, а следовательно, насколько продумана ценовая политика фирмы, зависят ее коммерческие результаты.
    Качество образования влияет на его ценообразование!
    Статус высшего учебного заведения влияет на ценообразование!
    Деньги… — вот, лучшие друзья! — Тогда, Сергей еще не задумывался об этом, потому что слышать не слыхивал о модной науке — маркетинг, которую вовсю переводят на все языки мира; единственное и первое, что переведет Сергей на родной язык со звонкого английского — будет фраза: «I» LL BE BACK!», принадлежащая пока что по-немецки думающему Терминатору.
    Сергей над этим не задумывался, потому что ничего об этом не знал. Много, кто не знал этого и потому об этом не думал. И это было незазорно, не думать, потому что до этого было также далеко, как до Монголо-китайской границы. Сергей не задумывался, потому что учился в девятом классе обычной средней школы.
    Возможно, кто-то бы сказал, что в этом возрасте пора было бы уже и задумываться. Но Сергей не думал. Сергей заканчивал девятый класс.
    …Однажды на перемене, навстречу Сергею, из-за угла рекреации выскочил второклассник. От его неожиданного появления, Сергей, выставив вперед руки, нечаянно попал пальцем растопыренной руки мальчишке в глаз. Убедившись, что с парнем все в порядке, Сергей тут же забыл о досадной неприятности.
    Три дня спустя, ранним скучным утром, Сергей сидел в учебном кабинете. Разложив на парте тетради и учебники, приготовился к занятиям. Большая часть класса уже собралась. Преподаватель английского языка сидела за учительским столом. Сейчас начнется, думал Сергей:
    «Good morning, young people» — «Good morning, teacher» — «Seat down, please»…
    Но произойти этому было, увы, не суждено. За десять минут до первого звонка на урок, в двери класса заглянул Босс…
    Босс жил в одном дворе с Сергеем. Жил по соседству. Это был молодой парень крупного телосложения и так называемой славянской внешности, с явными рецессивными признаками — белокурый, с голубовато-прозрачными злыми глазами. Он был старше Сергея, по возрасту, лет на девять или десять. У него уже был восьмилетний сын. Босс был старшим среди дворовой шпаны. Звали его Виталий, но все называли его модным именем — «боссом».
    Еще неизвестный и неведомый Сергею сознательно-бестелесный захват с тихим порабощением, снискавшее в большей степени сравнение с засеранием постсоветских мозгов наших граждан капиталистической идеологией запада — внедрение на русской обетованной земле американизмов, представленное, как благородное словозамещение нашего скудословия, как и многими не был распознан и понят. И поэтому Сергею казалось, что это прозвище, босс получил с появлением в отечественном прокате первого малобюджетного и крупномасштабного гонконгского фильма «Большой босс», в котором Брюс Ли сыграл главную роль. Сергей видел этот фильм, и в его сознании без особого труда реализовался процесс ассоциативного восприятия образа героя и жестокого образа слова.
    Сергей знал кто такой Босс. Босс командовал ребятами постарше. На заре «девяностых» он сколотил что-то вроде организованной банды. Для того чтобы называться организованной преступной группировкой, банде не хватило элементарной дисциплины и свою нишу в секторе социально-экономического расцвета они не заняли. Но, тем не менее, они успешно смогли освоить некоторые сферы рыночной экономики и легкого татаро-монгольского налогообложения. Впрочем, плодотворно размножаясь в обитаемой среде, как разновидность стрелочно-разборочного типа, — Боссу, как и большой части его бойцов, не занимающихся кадровыми проблемами группировки, совершенно не было дела до каких-то еще пока школьников. Для них, Сергея не существовало. Для Босса — Сергея не было. Для него, Сергей был никто: очкарик, ботаник, пустое место, сопливый шкет.
    Увидев Босса в дверях класса, Сергей, конечно же, узнал его. Тот поманил его пальцем, и Сергей пошел. Шел следом, отставая всего на пару шагов. Шел по узкому школьному коридору к окну. Шел в полумраке коридора на дневной свет, ничего не ожидая и не подозревая. Внезапно развернувшись, босс ударил Сергея в лицо. В самый глаз. Внезапно, дерзко и просто. От удара Сергей рухнул на пол.
    — В следующий раз, аккуратно ходи по школе! — проговорил босс.
    — Да, я же ничего… ничего не сделал! — кричал Сергей, держась за лицо.
    — Фокусы видел?.. Следи за руками! Мир жесток, парень… Привыкай!.. — сказал Босс и неторопливо пошел по коридору на выход. Ему навстречу выбежала учительница физики:
    — Что вы себе позволяете?! — закричала она, но он прошел мимо, не обратив на нее никакого внимания. Часть учеников выскочили из кабинетов…
    Лопнувшие в глазу кровеносные сосуды, в результате наружной гематомы, полностью сделали белковую оболочку глазного яблока кроваво-красной. Бровь, веко, часть щеки распухли настолько, что глаз стал неподвижен. Но это было не самое болезненное. Стоя в умывальнике, Сергей обильно смачивал руки, и казалось, с каким-то необъяснимым неистовством тер ими брюки в районе паха, на которых уже не осталось ни следов пыли, ни грязи. Серые брюки, набухая от влаги, становились мокрыми и темными. Становились обильно смоченными водой. Потому что в действительности, Сергей пытался скрыть стыд — скрыть образовавшееся небольшое сырое пятно мочи на брюках. Пятно от нестерпимой боли. Пятно от страха… Пятно от смеха окружающих…

    Спустя два года, Сергей закончил школу. Выбрал институт. Выбрал специальность программиста. Спустя два долгих года после того случая, он не забыл жестокой обиды нанесенной ему и мечтал когда-нибудь отплатить, за эту жестокость.
    Он выбрал институт, в который поступали все из его школы. Второсортный институт, если не третьесортный… Единственный институт в провинциальном городке. Институты пошикарнее были Сергею не по карману. Институты с достойным образованием были для него далеки и недоступны.
    Сергей учился хорошо. Было какое-то непреодолимое желание быть лучше всех: учиться лучше всех, знать больше всех, уметь что-нибудь, чего не умеют все остальные. Но всегда выискивался кто-то, кто учился лучше, знал больше, владел чем-то, чего не умел Сергей. Всегда оказывался кто-то, кто был уже тем, кем Сергей только стремился стать. Кто был уже таким, каким он старался сделаться.
    В стремлении стать лучше Сергей увлекся литературой. Записался в центральную городскую библиотеку. И с первым визитом в городскую библиотеку украл первую попавшуюся книгу. И больше библиотек не посещал.
    Первой украденной книгой оказался роман Генри Рейдера Хаггарда «Дочь Монтесумы». Закрывшись в комнате общежития, Сергей стал читать, и впервые после школы ощутил, что читая, может погружаться в мир происходящих в книге событий. Сергей был в восторге. Он не мог оторваться, читал запоем, не замечая, как кончился день, и наступила ночь…
    «Дочь Монтесумы» Сергей прочитал дважды. Сразу. Один раз за другим.
    Эту книгу Сергей прочитает восемь раз, пока будет учиться во второсортном институте, на программиста. В этой книге, Сергей найдет все, что его волновало в тот момент — любовь, смерть, месть, торжество справедливости… любовь. Но самое главное — торжество справедливой мести…
    Друзей среди однокашников Сергей не заводил. Ну, может быть, кроме «Цыгана» — Савы Комарова, чья бабушка была комендантом общежития. В действительности Сава не был цыганом, его так дразнили из-за поразительного сходства с веселым и отчаянным Яшкой-цыганом из «Неуловимых мстителей», знаменитого истерна о Гражданской войне. Нельзя сказать, что Сергей сдружился с Савой исключительно из меркантильных побуждений или того хуже — из какого-то расчета, ради получения своей выгоды, хотя, если более внимательно присмотреться к характеру их отношений, можно было назвать это и так. Но с самого начала их непродолжительная дружба имела весьма предрасполагающие причины, по которым их связь совершенно справедливо можно было назвать искренней и взаимной, и которая казалось, не была спланированной или выгодной. В конце концов, каждый что-то приобрел от этой дружбы. Сава Комаров, например, считал, что знакомство с Сергеем подарило ему вторую жизнь.
    Как-то заснув на скучной лекции и проснувшись через некоторое время, Сергей не обнаружил сидевшего рядом с ним Комарова. Взбудораженного после сна Сергея успокоили ближайшие соседи, сказав, что он отпросился в туалет. Еще в середине пары. Сидя под знойными лучами весеннего солнца, бьющего через окно учебной аудитории, Сергей без всякой на то причины нарисовал на полях своего девственно чистого листа тетради казнь маленького человечка за что-то убиенного на виселице. Объяснить рисунок Сергей не мог. Он вышел как-то сам собой, абсолютно непринужденно и абсолютно ничем не навеянный. Разве что лучами знойно-испепеляющего солнца и душностью и нудностью изучаемой дискретной парадигмы информационно-вычислительной революции. Но нарисованная смерть, зародила в душе Сергея какую-то необъяснимую тревогу. Каких либо других мыслей в изнеможенной жарой голове Сергея в этот момент не было. Чувствуя дрожащую в самом желудке раздраженность, сухость и послевкусие, образовавшееся во рту с разложением остатков съеденного на перемене бутерброда, Сергей отпросился, извинился и вышел из аудитории под искреннее недоумение ворчливого преподавателя:
    — Что это? Что случилось? Очередные «моченедержанцы» — выходят и выходя в туалет… а прежние — не возвращаются? — аудитория взорвалась смехом и пчелиным гулом; но дверь захлопнулась, и стало непривычно тихо. Сергей пошел по тихому коридору, туда, где искусственный тусклый свет кончался, и начиналась тьма, в которой жили сырые призраки и тени, и еще много чего придуманного воображением Сергея по пути. Он вспомнил старую институтскую байку о том, что лет десять назад в туалете было найдено тело студента Витьки Пудякова, повесившегося на канализационной трубе. Почему-то никто не мог припомнить точного времени, когда это произошло. Ни студент, рассказывающие эту историю, ни профессорско-преподавательский состав, который словно практикуя самобичевание, заставил себя забыть как сам случай, так и его подробности. Терзаемые бесконечными расспросами не одного поколения первоучек они ничего не могли рассказать или припомнить. Между тем, вспоминая эту историю на какой-нибудь студенческой вечеринке или на субботнике рассказчик всенепременно заострял внимание на одной отвратительной детали: повесившись на сливной трубе, по которой со скоростью водяного потока летало говно, кишечник Витька опорожнился и его содержимое, как по трубе, пролетев по извилистым широким штанинам выскочило наружу, заляпав блестящие лакированные ботинки.
    С этими не очень светлыми и не очень радужными мыслями Сергей подошел к темноте. Подумав о том, что именно в темноте живут привидения и многочисленные духи, он приблизился к ее границе нечетко разделенной дневным светом и, не останавливаясь, но осторожно заступил в нее сначала одной ногой, а следом — другой. Пройдя некоторое расстояние, почувствовав на теле волну неконтролируемых и невыносимо озорных мурашек, Сергей радостно отметил, что не был облеплен летучими демонами или застрявшими в этом мире астральными духами умерших студентов, возводя эту радость в ранг истинного счастья. Остановившись у туалета, он ногой толкнул дверь и очутился в вонючей сырой, но светлой «пещере» с вечно капающей, откуда-то из-под потолка водой. Сергей испытал некоторое облегчение после того, как войдя в туалет, не обнаружил висящего под потолком, на канализационной трубе, обосранного тела Витьки Пудякова. Пройдя мимо изодранных и обшарпанных туалетных кабинок, Сергей не заметил ничего странного, и остановился у писсуара, выложенного из кирпича и бледно-зеленой облицовочной плитки, долларового цвета с мутновато-белыми прожилками, внутри которого находилась распиленная по оси стальная труба, уложенная под небольшим углом в сторону слива. Конструкция по внешним признакам напоминала водораздаточное устройство для ферм, из которого домашняя скотина пьет воду, подаваемую из водопроводного крана по каналу желобкового устройства. Исполнив процедуру «освобождения», Сергей испытал облегчение и собрался было уже идти обратно, как вдруг заметил торчащие наружу из под жидкой двери кабинки разъехавшиеся ноги Савы. Они находились в том неестественном положении, в каком человек скорее оказывается уснувшим, перед телевизором и в кресле, нежели на унитазе со спущенными штанами.
    На мгновение Сергею стало не по себе.
    «Неужели труп?!» — подумал Сергей и его желудок судорожно сжался.
    Нервно оглядевшись по сторонам, Сергей глянул под потолок, словно ожидал вслед за дикими мыслями появление мертвого тела висельника Пудякова или, как минимум, проявление его астрального духа или визуального образа отражаемого замызганным зеркалом. Сергей медлил. Дверь кабинки была заперта изнутри и, прижавшись к ней ухом, Сергей позвал Комарова.
    — Сава… Сава, ты живой?
    Комаров не ответил.
    Сергей потер себе лоб. Сморщившись, как морщится человек, которому неприятно сама мысль о каком-то неприятном действии, с выражением нервного отвращения, Сергей тихонько пнул торчащую Савкину ногу.
    — Сава, ты чё, там? Обосрался? — нервно спросил Сергей.
    Но тот не отвечал. Трезвея ото сна, Сергей очень четко понял, что надо ломать дверь. Отстранившись от двери, он оценивающе оглядел ее и заметил неглубоко выцарапанную пошлость. На двери было выцарапано:
    «Отсосу! Дождись своей очередь!»
    Ухватившись за ручку обеими руками, рассчитывая силу рывка, с учетом ее ветхой внешность, Сергей дернул дверь на себя. К его удивлению дверь не поддалась, кисло-противно скрипнув в ответ. Упершись на этот раз ногой в стойку двери, Сергей с силой дернул еще раз и с грохотом рухнул на приторно-липкий пол туалета. В руках Сергей держал скобу рукояти. Сморщившись так, что лицо его приняло зверское, беличье выражение, оголив передние зубы, Сергей вскочил с пола, и с неистово-тревожным криком последнего звука боевого клича тюркского красноармейца «Ура!», бросился на дверь, занося на нее ногу. От удара ногой, дверь, без сопротивления хрустнула, но не сломалась. Затворная щеколда, которая все это время удерживала дверь закрытой, выскочила из фиксирующей скобы и дверь с силой ударила в ноги Комарова, от чего его тело, сидевшее на унитазе, грохнулось вниз.
    Лицо Сергея радостно осклабилось. Просунув руку в образовавшуюся щель, он сдвинул засов, и смог свободно отворить дверь наружу. Отворяя дверь, Сергей совершенно не представлял и не думал, что увидит в следующую минуту. За отворившейся дверью, в небольшом промежутке, между унитазом и стенкой, забросанный использованной туалетной бумагой с остатками кала на ней, в неестественной позе лежал Сава Комаров… с целлофановым пакетом на голове. Целлофановый пакет, опрятно подвязанный на шее с помощью ручек-тесемок, раздулся от собравшегося внутри воздуха, что казалось, будто вместо головы у Савы праздничный воздушный шарик. И первое желание, которое возникло у Сергея подсознательно — смеяться и нарисовать на безликом шарообразном лице: глазки, бровки, носик и рот, обязательно расплывающийся в уродливо-зубастой и веселой улыбке, беззвучной и безумной, какой она была в этот момент на лице Сергея. Некоторое время Сергей стоял неподвижно, соображая, что дальше делать, сильно растирая лоб. Нужно было вытащить Саву за ноги, но он застрял в узком месте всем телом. И Сергей понял, что первым делом, необходимо освободить его голову от пакета. Дотянувшись до смятого шарика, он ухватил его в районе подбородка, и с силой дернул. Лопнувший шарик разлетелся, окатив Сергея рвотной массой и кисло-химическим запахом клея «Момент». Сергей застонал от отвращения.
    Вытащив тело Комарова из унитазного заточения, Сергей долго бил его по лицу, ухватив Саву подмышки, с трудом, но засунул его головой в раковину, под кран холодной воды. Казалось, прошла целая вечность до того момента, когда Сава вяленько задергал руками, а следом и головой. Он отходил больше часа. Оба сидели на полу умывальника, совершенно мокрые, а затем Сава неожиданно сказал:
    — Зараза, горло жжет, просто ужас! Но глючило потрясно! Такие визуалы наблюдал! Я превратился в абсолютно маленького человечка и проник вглубь настенного ковра! А еще в сортире раздвинулся кафель, и плитки звонкими голосками зазвали меня внутрь! От их голоса я испытал такой оргазм!.. Такой кайф!.. всем телом сразу! А потом меня настигла такая измена!.. Меня преследовали странные белые точки, которые влетали в меня через рот и раздували меня изнутри… а потом я лопнул!
    У Сергея не было слов.
    Сава млел. Испытав галюциногенно-радужный восторг, он вырубился, и так бы задохнулся в кульке, не окажись Сергей рядом. Но Сава получил неожиданный шанс на вторую жизнь, а Сергей, через него, получил комнату в институтской общаге. Бойкую старушку пришлось познакомить с дедушкой, которого устроили садовником и выдали за родственника Сергея. Но все-таки дружбу Сергея и Савы нельзя было назвать искренней, а потому она закончилась сама собой.
    Общага появилась как-никак вовремя. К тому времени переселение в общежитие было просто необходимо. Именно в этот момент отношения Сергея с родителями изрядно испортились — отца Сергея сократили с завода, и он стал пить, а мать — пахала за троих. Надо было уходить, и Сергей ушел.
    Несмотря на то, что близких друзей у Сергея не было. Приятелей и знакомых — было много. В общей массе это были ребята умные, начитанные, не совсем, что называется «очкарики-ботаники», такая золотая середина. «Середнячки». Но Сергей не стремился с кем-либо сближаться, понимая, что единых по духу с ним людей рядом нет. В целом же со многими, можно сказать, дружил. Что касается ребят сильных и авторитетных, к которым Сергей подсознательно стремился примкнуть, не дотягивал. Не хватало харизмы и жестокости. Поэтому слабых и ущербных, как называли большинство ботаников, и с легкой руки могли бы отнести и его самого, сторонился. Поняв свою посредственность, Сергей перестал отвлекаться на всякие мелочи, сосредоточившись на двух вещах: первая — учеба, вторая — девушка. Именно девушка, как считал Сергей — красивая, нежная, умная, легкая; вполне была способна заменить ему и друзей и часть сомнительных стремлений, изменив собой вектор его душевного полета. Способна была, заменить для него внешний мир.
    Девушку единственную и неповторимую, Сергей так и не нашел. Не нашел такой… Хотя, кажется, была одна…

    Она была замужем. Нечаянно столкнувшись на одной из студенческих вечеров, она уже не отводила от него глаз, заигрывала, не смотря на то, что он, внешне, не особо проявлял к ней интереса. Выпитое вино играло с ней. А она играла с Сергеем, как с новой игрушкой.
    Сергей был скромен и суров, но вместе с тем замкнут и стеснителен, а потому, казался внешне мужественным и уверенным. Это сразу бросалось в глаза. Бросилось и то, что интерес он проявлял больше к другой девушке, более скромной, не менее изящной, но неброской, как она.
    Ярко накрашенные губы, искусственный румянец на щеках и яркий маникюр, создавали ощущение какого-то странного восторга, вроде того, когда смотришь на огонь костра, или как во время пожара, когда все вокруг горит, а ты заворожен и чувствуешь внутренний трепет сердца. Ей было двадцать один, ему — двадцать. И она была замужем. На вечеринке, она оказалась не случайно, как и все праздновала успешную сдачу очередной сессии. Она появилась в группе совсем недавно, восстановилась в институт после академического отпуска. Жила где-то в городе. Больше Сергей ничего о ней не знал. Не знал даже имени.
    Праздник начался ближе к вечеру. Сначала все проходило довольно организованно, если это вообще было возможно назвать организацией. Но спустя пару часов невозможно было понять — кто и чем занимается. Начавшееся на общей кухне веселье, постепенно стало перетекать в комнаты, теряя пару за парой, а то и целыми стайками. Кто-то возвращался, что-то подъедал со стола и пропадал вновь. Кто-то пропадал безвозвратно. Некоторые курили в коридоре, сидя на полу вдоль стен и тоже возвращались. Одним словом, все происходящее в какой-то степени походило на неспокойный муравейник. Беспорядочное броуновское движение. И только она никуда не выходила, сидела на подоконнике, пила вино, курила здесь же.
    Сергей сидел в кресле, пил привезенное Титаником домашнее пиво. Другая девушка, за которой Сергей попытался ухаживать с самого начала, некоторое время отвечала на его знаки внимания, но выйдя с кем-то курить, больше не вернулась. Сергей испытывал ревность, разом осушил внушительную кружку пива и стал совершенно угрюм.
    Девушка с подоконника это заметила, впилась в него хитрым взглядом, словно дразнила хищного зверя, но Сергей с ленью аллигатора лежал в массивном кресле, сохраняя болотную неподвижность.
    — Я — Лера. — Сказала она, подсаживаясь к Сергею. — Ты нальешь мне вина?
    — Сергей… — нехотя ответил он и, не противясь просьбе, протянул руку к столу. — Какое?
    — Да, в общем-то… мне все равно, — сказала Лера, — но лучше белое. В нем меньше красителей. Как представлю, как они оседает на стенках желудка… страшно становиться.
    — Кто оседает? — не понял Сергей.
    — Краска… красная… от вина.
    Сергей промолчал.
    — Ты здесь один? — спросила она спустя некоторое время, наблюдая, как Сергей умело управляется со штопором и бутылкой.
    — Да, один. — Сергей отвечал неохотно.
    — А та девушка, за которой ты ухаживал? Она вышла… с каким-то парнем…
    — Да, вышла… — ответил Сергей, пристально взглянув в глаза новой знакомой. — Мы не близки…
    Она сделала глоток вина из чайного стакана, не отводя взгляда от Сергея. Сделав еще один глоток, она спросила:
    — А здесь, есть, с кем ты близок?
    Сергей огляделся, словно собирался назвать как минимум дюжину близких друзей и подружек, но тоскливо окинув взором общую кухню, вернул свой взгляд на Леру:
    — Нет. Многих, здесь, я вижу впервые. Я не вижу смысла знакомиться — посижу и уйду. Просто не завожу лишних знакомств, чтобы потом не разочаровываться.
    — Что ты имеешь в виду? — спросила Лера. — Не разочаровываться?
    — Ну, когда узнаешь человека лучше… там… начинается всякое, — он небрежно махнул рукой.
    — И что так со всеми? — она заглянула ему в глаза.
    — Почти, да…
    — А тобой?
    — Что со мной? — переспросил Сергей, не поняв вопроса.
    — Ты уверен, что все не разочаровываются, когда узнают тебя? — тихо проговорила она и облокотилась на подлокотник кресла, став к Сергею ближе.
    — Хм… — хмыкнул Сергей, вяло улыбаясь, — вот поэтому я не завожу лишних знакомств. Чтобы не… — он не договорил.
    Оба замолчали. Ни Сергей, ни Лера не стремились продолжать разговор. Сергей щекой чувствовал тепло исходящее от близко сидящей Леры. Под воздействием некоторой дозы алкоголя ощутил, как в организме обострились некоторые чувства и вместе со слабым ароматом Лериных духов, стал чувствовать постепенно нарастающее возбуждение. Все-таки невзначай брошенные Лерой слова, относительно первой девушки, за которой Сергей делал попытки ухаживать, и то, что она ушла с другим зацепили его за живое…
    Из динамиков магнитофона выпрыгивала музыка, какой-то новой, непонятной Сергею группы. Звучали простые нелепые слова и такое же простое музыкальное сопровождение:
    «Тазико-крышечный вокально-инструментальный ансамбль, твою мать!» — раздраженно подумал Сергей. Один из альбомов группы, как сказал Титаник, так и назывался «Музыка драчевых напильников». Сергей слушал баяно-балалаечную партию и слова песни «Нолей», чей эпатажный солист звонко выкрикивал: «Иду, курю!»
    «Иду, курю… Иду, курю, — Сергей молчал. — Надо же, — думал он, — какие простые слова заложены в эту песню…»; и чем больше Сергей пил, тем больше музыка казалась ему интересной и зажигательной. Хозяин вечеринки, по прозвищу «Титаник» был ярым поклонником этого музыкального коллектива. Собственно, Титаник был не только хозяином и организатором вечеринки, он еще был владельцем двадцатилитровой канистры домашнего пива, которую припёр от родителей. Его родители жили где-то в пригороде. — А еще, — продолжал одиноко думать Сергей, — он хозяин комнаты, в которой за трехстворчатым шкафом, разделяющим комнату пополам, лежит матрац от полутора спальной кровати. Лежит прямо на полу! Но не это важно! Над его спартанским ложем с потолка на длинных нитях висят самые разные экзотические презервативы, в упаковках. Презервативы в шайбообразной колбе, плавающие в жидкой гель-смазке. Презервативы различной формы: ребристые презервативы, презервативы с пупырышками и кольцами, презервативы с накопителем в виде морды жирафа, презервативы в виде улитки. С усиками… Светящиеся презервативы, разноцветные, презервативы-зебры… Наверное, когда лежишь на его кровати, можно спокойно дотянуться до любого из них, использовать любой понравившийся… Но Титаник ими не пользуется, он их коллекционирует… Надо же, какая замечательная песня! «Иду, курю!» — мечтательно думал Сергей. — Надо купить кассету с альбомом этой группы… Нормальная музыка! — Лера молчала. Несколько пьяных пар стали шумно танцевать прямо в дверях кухни и коридоре. Сергей взглянул на Леру. Он не знал, о чем она думала, но ему показалось, что Сергею подумалось, что она думала о сексе. — Господи, я больной! Это я думаю о сексе! О презервативах! — мысленно презирал себя Сергей. — А если… Не… ну… она же может думать о сексе?»
    Лицо Леры было настолько загадочным, что Сергей уже не сомневался, что думает она о том, о чем он совсем недавно думал… Ну, правда! Она смотрела на танцующих, поглаживая подушечкой указательного пальца свою нижнюю губочку, украдкой поглядывая на Сергея. Поглаживала, и хитро улыбалась, словно что-то задумала — забавный розыгрыш или… думала о сексе.
    — О чем ты думаешь? — спросил Сергей сидящую рядом Леру.
    — А ты угадай!
    — Не-е… что ты? — запротестовал он. — Я не могу. Как тут угадаешь?
    — А ты попробуй!
    — Нет.
    — Попробуй! — настаивала она.
    — Шутишь?
    — Нет, я серьезно!
    «О сексе?» — хотелось спросить Сергею. Но вопрос просто застрял у него на языке, и он спросил:
    — Хочешь потанцевать?
    Она прикусила алый накрашенный ноготь указательного пальца, которым водила по губе:
    — Нет!
    «О сексе?» — снова не давал покоя ему вопрос, что просто напрашивался сам собой, но Сергей спросил:
    — Хочешь уйти?
    — Нет! — возмущенно и с явным недовольством ответила Лера, услышав глупейшую догадку в жизни, и словно обвиняя Сергея в том, что он не видит действительного и абсолютно очевидного, и выдает неправильные предположения, — намеренно, как будто издеваясь над ней.
    — Тогда может быть… — Сергей затягивал последнюю попытку угадать. — О сексе? — наконец набрался он смелости, опустив глаза.
    — Точно! — без колебаний ответила и широко улыбнулась, ответила Лера.
    Сергею хотелось задать еще один глупый вопрос: «Со мною?..»; но предположив, что это будет совершеннейшей тупостью, совсем смутился и замолчал.
    — У тебя есть в общежитии своя комната? — спросила Лера, заглядывая в глаза Сергея.
    — Есть… — ответил Сергей, задумываясь над чем-то известным одному ему. — Но, надо зайти в одно местечко!
    — Пошли?.. — нетерпеливо предложила она.
    — Да. Пошли.
    У Титаника дверь была не заперта. В комнате, за шкафом горел тусклый светильник. Но комната была пуста.
    — Жди меня здесь, — сказал Сергей, — я сейчас, — и исчез за дверью. Он заглянул за шкаф, где находилось ложе Титаника и, уцепив презерватив в виде зеленой улитки с рожками, вместе с нитью сдернул ее с потолка.
    — Бежим! — шепотом скомандовал Сергей Лере, хватая ее за руку.
    В эту ночь Сергей переспал с Лерой. Он был скован, очень смущался, а Лера не на шутку завелась. Она была само совершенство. В свете настольной лампы, на которую Лера набросила его футболку, ее кожа приобрела шоколадный оттенок. От наслаждения, казалось, в комнате дрожал даже воздух, с улицы пахло прохладой…
    Ночью пошел дождь. Он колотил в подоконник с такой силой, что в окно залетала мокрая пыль, которую было видно в лунном свете. Сергей согревался теплом ее обнаженного тела, любуясь его изгибами и рассматривая бархатистую кожу так близко, что она казалась бесконечными чешуйчатыми барханами пустыни, зыбучими золотыми песками и уютными оазисами, и дельтой Нила…
    — Тебе все понравилось? — неожиданно спросила она Сергея, в тот самый момент, когда он мысленно шел по пустыни, скользя подушечкой пальца по тому самому участку, который считался непроходимым — от Триполи и до самого Каира. — Можешь, описать ощущения?
    — Все было… — Сергей замялся. Так много и ярко представляя ощущения в картинках, он не нашел нужных слов, и растерялся. Никогда прежде ему не приходилось отвечать на подобный вопрос, описывать столь незнакомые еще интимные ощущения. — «Интересно, — подумал он, — как это должно выглядеть:
    «Все было чудесно!.. чудесненько!» или «Все было великолепно!»… «Все — супер!» или «Все… замечательно!»… Как?»
    Сергей чувствовал, что как-то надо закончить, но все представляемые им слова и выражения казались такой нелепостью, что сказанное вслух, в одночасье приобретало статус несусветной пошлости. — Обворожительно!.. Я тебя обожаю… Ты — чудо… — сказал он, почувствовав в темноте ее улыбку, и успокоился.
    Она закинула на него свое колено, придавив обмякшую плоть к бедру. От этого Сергею стало значительно уютнее.
    — Мне очень понравилась твоя ули-итка… с рожками-и! — прошептала она ему в самое ухо и, просунув руку книзу живота, несильно сжала пенис в руке.
    — Мне… — сказал Сергей, набрав воздуха в легкие, — очень приятно…

    Они проснулись под утро. Сергей проснулся от того, что обнаженная красивая Лера торопливо собирала свои вещи с пола.
    — Что ты делаешь? — спросил Сергей. Голая Лера, застигнутая внезапно, взвизгнула.
    — Дурак! Ты напугал меня! — она бросила в него свои трусики и с легкостью лани запрыгнула на Сергея, прижав его своим телом. Сергей обнял ее за ягодицы и крепко прижал к себе. Вдохнул аромат ее волос упавших на его лицо.
    — Мне надо бежать… Скоро вернется с работы муж… он во вторую…
    — Муж? — громко выдохнул удивленный Сергей. — Муж!.. — Сергей был готов к тому, что произнесенное им слово вызовет неприязнь, или ненависть, или тошноту или страх. Но ничего не было. И удивился когда почувствовал томное легкое возбуждение и прохладный вкус адреналина — чистого кислорода — вкус возбуждения, опасности и риска.
    — Да… — Лера утвердительно кивнула головой.
    — Муж?! — снова повторил Сергей.
    — Да! — снова кивнула Лера, удивленная такой реакцией Сергея.
    — Ах, муж! — игриво зарычал Сергей, перевернулся, оказавшись на ней сверху, — значит, муж! — Сергей прижался к ней, поцеловал ее в губы и прошептал, — Помоги мне, возьми его… Помоги! — приказал Сергей Лере, упираясь в нее своей отвердевшей плотью внизу живота.
    — Да… — еще раз произнесла Лера, впившись в его рот губами…

    Они встречались довольно долго. Лера любила мужа, и любила секс с Сергеем. И ничего не хотела менять. Ее все устраивало. И Сергею пришлось с этим мериться.
    К моменту окончания учебы в институте, Сергей понял, что те две вещи, в которые он верил и на которых он был сосредоточен: учеба — первая, и девушка — вторая; потеряли свою паритетность и высокую нравственную значимость. И взамен этих наполовину сбывшихся, наполовину несбывшихся желаний появились новые, начав новый отсчет ожидаемого времени. Учеба закончилась. Да здравствует взрослая жизнь!
    Новые две, оказались не совсем нравственно-духовными, какими были прежние желания, и, утратив моральную основу и ценность, теперь были мечтами материального плана. Эти появившиеся мечты были теперь меркантильными, жестокими и хладнокровными. Мечта первая — желание стать успешным, не взирая ни на что; а вторая — любым возможным способом отомстить школьному обидчику. Отплатить ему за жестокое физическое унижение — физической болью. Не важно было, как выйдет или когда получиться. Главное — сделать; но при этом, не возводя мечту вторую в ранг первостепенной задачи, не делая эту месть целью и уж тем более смыслом жизни. Сергей планировал отомстить по случаю, когда подвернется такая возможность… Если подвернется… Когда будет подходящий, удобный случай. Случайный момент… И, конечно же, если такой будет…
    За всю учебу в институте, Сергей только несколько раз сталкивался с боссом нос к носу. После таких столкновений, забывающаяся застрявшая обида распалялась с новой силой, и под ее воздействием Сергей некоторое время прибывал в сильнейшем возбуждении и отвращении; наблюдал за своим обидчиком. Со стороны. Незаметно. Сближаться с этим человеком ему было крайне неприятно и страшно. Не смотря на то, что Босс понемногу спивался, вылетев из обоймы современного криминала. Видимо, невзирая на бизнес-прозвище, он оказался не таким хорошим организатором. Босс подсадив большую часть своих подручных на наркотики — кокаин и героин, как оказалось, преследовал одну единственную цель — приручить людей через схожее с наркотическим привыканием чувство; хотел привязать людей к себе, тем и развалив собственную «армию». А попав на крючок к ФСБ, он стал сучить последних… своих. «Фээсбэшники» какое-то время прикрывали его, но когда поняли, что они выжали из него все, он стал им не нужен, как стал не нужен и всем остальным. «Мочить Босса» — всего на всего было вопросом время, рано или поздно, это бы случилось. И вероятно, все мечты Сергей о мести, так и остались бы мечтами. Потому как бестолковые спонтанные Сережкины наблюдения ни малейшего толку не давали, и очень быстро Сергею надоедали. Ему не хватало терпения.
    Все остальное время Сергей жил привычной жизнью, не вспоминая о нем, не преследуя и не думая.

    …Так было в той жизни. В той жизни, которую Сергей отделил от теперешней, сегодняшней. В той жизни, в которой он только думал о справедливом наказании своего давнего обидчика. В той жизни, в которой он жил в провинциальном городке, с одним единственным институтом, с застрявшим в дебрях большой «деревни» криминалом, контролируемый дезорганизованной криминальной милицией.
    В один из таких дней, той жизни Сергей бродил по осеннему городу, среди грязных домов и умирающей природы.
    — Курить, дай!.. — однажды услышал Сергей в спину.
    Едва оглянувшись, Сергей был готов уже сказать: «Не курю…», как узнал в стоящем, пьяном, порыхлевшем человеке — Босса. Детского обидчика. Неудачного криминального бригадира. Человека, сломавшего тогда в школьном коридоре что-то хрупкое и тонкое, сметшего какую-то невидимую грань между добром и злом, справедливостью и ее иррациональностью, милосердием и жестокостью. В груди вспыхнула далекая ненависть. Новая ненависть. Новым огнем. От неожиданности встречи Сергей сделал еще пару шагов прочь, но внезапно развернувшись, направился к старинному врагу. Украдкой взглянув на Босса, Сергей опустил голову и засунул обе руки в карманы куртки, делая вид, будто полез за сигаретами. Какое-то мгновение он стоял, копошась в своих карманах, правой рукой уже нащупав и сжав свинцовую плашку, удобно разместившуюся в кулаке. Медленно вытаскивая руки, Сергей с силой стиснул зубы, ощутив на языке металлический привкус кровоточащих десен:
    — На, держи… — проговорил Сергей, вынимая руки и… нанес три удара в висок, правой рукой, той, которой сжимал свинцовый груз.
    Еще три удара. Лицо босса, его черты лица пульсируя, расплылись перед глазами Сергея.
    — Ты… — захрипел Босс. В веках Сергея появился зуд. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Сергей не заметил, что левой рукой уже держит обмякающее тело Босса за шиворот.
    Еще три удара… Босс падал.
    Еще два удара… — Босс падал, закатив глаза.
    Еще два удара… — Тело грузно упало, и Сергей нанес еще два удара ногой по голове. — Хрустнула переносица…
    Сергей отскочил, отвернулся и его стошнило.
    Босс лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Сергей вытер окровавленной рукой рот, оставив на щеке бурый след крови. Огляделся. Вокруг ни души. Было уже темно и единственный свет, что падал из темноты, был зеленым светом неоновой вывески: «Аптека».
    …Сергей, не помня себя, бежал прочь.
* * *
    После этого случая, после Босса, Сергей спешно уехал в большой город. Якобы в поисках работы. Устроился в небольшой магазин по продаже компьютеров. Часто гуляя по широким проспектам и большим гипермаркетам, размышлял о своем существовании:
    «Какое это блаженство — быть в большом городе! Там, где я жил прежде, я всегда смотрел в людей, всматривался в глаза: глубокие, на выкате, раскосые китайские… бандитские. По-стариковски уставшие… Глаза из-под низко посаженной шапочки. Глаза в спину… По глазам видны намерения людей, их состояния: агрессия, усталость, возбуждение, грусть, радость, безразличие… Зависимости. Здесь все иначе! Здесь, в большом городе, все иначе! Вся жизнь иначе! Первое время я оглядывался. Но скоро я устал смотреть назад! И когда я устал, я понял: здесь, в большом городе все по-другому… Какое-то время мне даже нравилось — оглядываться. Кажется, с этим изменилась и моя походка, она стала свободнее, потому что мне приходилось оглядываться на ходу. Я не ждал никого. Нет! Я не ждал нападения или облавы, не ждал внезапного появления милиции. Я, был свободен. Но мне хотелось видеть больше, чем я могу видеть двумя глазами, глядя только вперед. Я был свободнее, чем прежде. И это было здорово! Хотя оглядываться, все видеть, подмечать — мне нравиться!
    В большом городе я ощущаю покой. Покой абсолютно во всем. В местах большого скопления людей, в больших гипермаркетах я никому не нужен. Меня никто не смущает. И мне, определенно никто не мешает. Я хожу среди банок кукурузы и горошка, консервированной фасоли и маринованных огурчиков. Полок с прокладками и детским питанием, памперсами для взрослых и вантузами, «чупа-чупсами», презервативами и мороженым. Между мороженых креветок и полуфабрикатов.
    Подолгу стою у книжных полок. Зачитываюсь у витрин с книгами и различными бульварными книжонками. Нравиться прикасаться к книгам. Одна… другая… твердые переплеты… нюхать корешки… Мне нравиться книжный запах: нюхая книгу, я становлюсь счастливым. Мне нравиться читать. В основном читаю первые страницы. По первым страницам я учусь определять содержимое, содержание и ощущать появление возможного интереса. Красивая твердая обложки, яркая и красочная… Содержание первой страницы — это раскачивающийся маяк-поплавок… Интересно-неинтересно! Люблю задерживаться у лотков со спиртным… Я пью виски с колой. Но мне нравиться рассматривать прилавки с бутылками. Мне кажется, каждая бутылка завораживает по-своему. Смотрите! Безобразное количество наполненного дурманом «стекла»! Текила… Наливаете текилу в маленький высокий и узкий стаканчик с донным заливом, получивших название «Caballito», переводиться как «лошадка» или «пони». Насыпаете немного соли в углубление у большого пальца, выжимает на нее каплю сока, все это слизывает и залпом выпивает содержимое стаканчика, затем закусывает лаймом, зажатым между безымянным пальцем и мизинцем.
    Не нравиться ритуал?
    Но, это же — Мексика! Жгучие латиносы! У них всегда есть более сексуальный вариант питья текилы: слизываете соль, скажем, с обнаженного плеча вашей спутницы, опрокидываете «кабаллито» с текилой и закусываете лаймом, который держит в зубах ваша соблазнительная партнерша. Чувствуете дух засушливой местности центральной Мексики? Мексиканская пустыня, столбики агавы, жалкая лачуга под палящим солнцем, внутри которой прохлада и полумрак. И все это потому, что она врыта в землю почти на четверть. А внутри, из ферментации и дистилляции сока агавы — тропического травянистого растения, получают текилу — символ мексиканского народа. Символ свободолюбивой Мексики!..
    Откуда я знаю так много про алкоголь?
    Это все Артур… со своей свободной ночной жизнью и свободной любовью! Хотя нет… пить я стал еще раньше… Пить я начал после Босса. С того времени вообще мало чего изменилось, так что я по-прежнему пью. Мне нравиться пить. Выпивкой я заменил многие жизненные процессы, протекающие со мной, в моем организме и вокруг меня… алкоголь — заменил мне внешний мир. Тогда я не готовил еду. Не покупал себе вещей. Я не нуждался в еде. Мне не нужны были вещи. Мне нужна была выпивка. И я пил… Я гулял в гипермаркетах, как во внешнем мире… Все что находилось за пределами моей квартиры, для меня и было внешним миром. Я ходил в него как в сортир — опорожниться и накидать в него бумаги. Я ходил в него, чтобы не врасти в пожелтевшие стены квартиры, не врасти в продавленный диван. Чтобы не убить себя в пустой съемочной конуре… Состояние вне алкогольного опьянения для меня тоже было внешним миром — страшным и реактивным.
    Я гуляю в гипермаркетах.
    Я ворую некоторые предметы. Нужный мне хлам. Нужные маленькие вещи: зубные щетки «Richie», зубную пасту «Rocks», мятные жвачки «Dirol», шариковые ручки «Corona», карандаши «Koh-i-noor», шоколад «Meller», порционные сливки для кофе «Zott», детские йогурты «DANONE», гель-смазка для продления полового акта «Contex», с содержанием пантенола… Я смотрю в торговые холодильники. Иногда я подолгу смотрю в холодильник, куда тут же начинают смотреть и все остальные, что оказываются рядом. Я отстраняюсь от холодильника, отклоняясь назад, и вижу, как они, оказавшиеся рядом, с интересом смотрят вглубь холодильника. Я оказываюсь за их спинами, а мои ноги стоят на прежнем месте. Люди смотрят внутрь. Скверно или сдержанно тычут в него, а точнее на его содержимое пальцами, ковыряются в пакетах, переворачивают, перечитывают ценники, перечитывают информацию на пакетах, выбирают понравившееся.
    Никто… Никто не смотрит на меня…
    Ходить по улицам большого мегаполиса приятно не меньше. В любую погоду, в любое время года. Летом: лиловое небо, огни большого города, накрапывающий теплый дождик, который приятно ловить ртом, принимая крохотную влагу внутрь и мечтая дойти до ближайшего пивного ларька. Зимой: белое небо, белая земля, белый снег, белые люди… С черного неба — падает белые снежинки. Парадокс! И вот он появляется на горизонте… Долгожданный маяк! Долгожданная суша, земля, материк! Ночной, гостеприимный пивной «рай»! Осталось преодолеть широкую полосу пенной воды, — дорогу, с четырьмя полосами движения в каждом направлении, трамвайные пути и еще одну полосу одностороннего движения и… вот оно… Счастье!»

    Сергей уснул сидя на диване. На кожаном диване Артура Могилевского, в его квартире, c опустошенным бокалом «Old fashioned», в руках и… Ему снилась пивная, затхлый кислый «рай».
    Не раздумывая, Сергей зашел внутрь, спустился по крутой лестнице в двадцать четыре ступеньки, и оказался будто бы в средневековье — в полутемном зале, среди бродяг и лесных разбойников. Никаких ассоциаций с цифрой «24» у Сергея не возникло. Никакого послания, никакого сравнения или сообщения. А если даже и было, то оно улетучилось из его головы, даже не приходя туда, едва он поймал обращенные к себе недобрые взгляды присутствующих. «Разбойники» на мгновение замолчали, оглядели неожиданного посетителя и не почувствовав угрозы от гостя, занялись своими прежними делами. Странная обстановка не располагала. Словно прилипнув, Сергей вжался в высокую стойку прилавка, за которым стояла усатая, неприятно толстая торгашка.
    Сергей заказал стакан пива и жадно огляделся.
    «Нате…», — сказала она, потрясая своей бульдожьей мордой.
    Сгребая пластиковый стакан, Сергей еще раз огляделся и, выбрав свободное место в темном углу пивной, направился к цели. Уселся за грязный и липкий столик бродячей «здравницы». Выпив разом половину стакана, выдохнул, вызвав отрыжку. Отлегло.
    «Ох, хорошо! Сразу такое облегчение… даже в голове… в голове… в мозгу… Кажется, оба полушария, каждая половина, каждая сторона заработала одновременно, проявляя свои физические и ментальные функции и способности. Сразу яснеют мысли, твердеют намерения, или наоборот… не пойму? Вроде бы появилась какая-то осознанность среди хаотичных полумыслей и полувпечатлений? А вроде, тело стало тёплым и уютным, а мысли — глупыми и бессмысленными…», — Сергей огляделся снова. Ему казалось, что наступившее прояснение в голове, как-то по-новому освежило и осветлило взгляд, которым Сергей хитро скользнул по залу, оценив его мрачную обстановку. Сделав еще несколько больших глотков, Сергей сладко выдохнул, но следующее послевкусие оказалось не таким приятным как его ожидание. Пиво было горьким. Сергей кисло сморщился:
    «Димедрол, что ли добавляют, козлы! — подумал Сергей, прислушиваясь к внутреннему голосу и собственному телу, словно пытаясь ощутить анестезирующее, противогистаминное, ганглиоблокирующее действие. — Фу…»
    Скрипнула входная дверь, и послышались шаги, словно в подвал спускались люди. Но из темноты узкого коридора на тусклый свет выпала лишь одна фигура. В первую минуту, Сергей не смог различить лица вошедшего, оно оставалось в тени. Фигура, одетая в какое-то длинное одеяние, стояла в позе арестанта, сомкнув за спиной руки. Сергею показалось, что человек пришел в пивной подвальчик прямиком из дома, в домашнем замусоленном халате, подпоясанном странным фартуком — длинным и узким. Полы этого странного одеяния едва ли не касались грязного пола, скрывая ноги и обувь позднего гостя. Наконец одеяние ожило, как театральный занавес, и тень выступила из темноты, отчего у нее появились глаза. Эти человеком оказался крупный, и рослый азиат-блондин. Сделав шаг вперед он, снова остановился и, еще пристальней пригляделся к присутствующим. Задержав свой прищуренный взгляд на Сергее, он бегло оглядел остальных и направился к бару.
    Сергей с интересом наблюдал за китайцем.
    «Почему я решил, что он китаец? — подумал Сергей, — может он кореец… или скажем, японец? Нет… — тут же ответил самому себе Сергей, разглядывая незнакомца, — на японца он не тянет! Не такие узкие глазки как у япошек, да и лицо не такое кислое… Точно китаец!» — пока Сергей разглядывал азиата, тот что-то заказ в баре. Несмотря на то, что он был совершенно незнаком Сергею, у китайца почему-то было знакомое лицо.
    — Поднебеснейшая, — произнес он, обращаясь к собакоподобной барменше, сделайте мне… — он подманил ее пальцем и что-то очень тихо произнес. Сергей не услышал. Барменша кивнула головой, приведя в движение мощные обвисшие щеки, и удалилась. Пока она отсутствовала, старик послюнявил подушечку указательного пальца и очень нежно пригладил длинную ниспадающую на край глаза густую правую бровь. Послюнявив палец вторично, произвел туже процедуру, но только теперь с бровью левой. Появившимся в его руках маленьким металлическим гребнем, очень медленно он расчесал жидкую седую бородку, растущую под выразительной нижней губой. Снова послюнявил палец и растерев влагу пальцами, дважды провел по всей длине своей бело-козлиной бороды, придав ей уверенное стоячее положение.
    «Сомнений нет… — китаец! — внутренне воскликнул Сергей, вспомнив, что именно такого китайца Сергей видел в первых появившихся на постсоветском пространстве малобюджетных фильмах про шаолиньских монахов с Ли Ляньцзе, более известным как Джет Ли, — Пепельно-белый старец… — из фильмов про кунг-фу! Как же они тогда назывались?.. кажется «Храм Шаолиня»… или вот еще один помню, — «Семь ступеней Шаолиня»? Их было много: летающие оранжево-желтые обритые ускоглазые парни с непонятными синими точками на лбах… Словно их твердые бошки пользовали вместо пепельниц, издевательски-симметрично туша в них выкуренные сигареты!»
    Сергей смотрел на странного вида гостя. Тот, получив свой заказ, состоящий из стеклянной рюмки водки на блюдце, еще раз оглядел зал, хитро глянул в сторону Сергея и направился прямо на него. Плавно скользя в его сторону, к столику, он замер в метре, совершенно по-идиотски улыбаясь.
    Смутившись, Сергей отхлебнул пива.
    — Любезнейший, можно присесть за ваш столик? — спросил китаец.
    «Любезнейший?..» — удивился Сергей обращению китайца, хмыкнул, но, тут же, согласился:
    — Конечно! Пожалуйста!..
    — Благодарю тебя, Небоподобный! — следующим произнес старик, и аккуратно, и очень бережно для своего возраста, опустился на стул, напротив.
    «Небоподобный?.. — снова в мыслях удивлялся Сергей. — Где он нахватался этих словечек? Любезнейший… Небоподобный… Поднебеснейшая?.. Сумасшедший старикан! — Сергей искоса взглянул на мужчину напротив.
    Китаец хотел что-то сказать.
    — Меня зовут Кун-Цзы… — наконец, отчетливо произнес старик.
    Сергей отпил горького пива, после чего китаец стал очень быстро и совершенно непонятно говорить. Его слова словно расплывались перед глазами Сергея, приобретая некое тягучее состояние, расплывчатое, повторяющееся и похожее на эхо. Сергей ошарашено смотрел ему в рот. Слова, которые произносил старик на чистейшем русском языке, совершенно не совпадали с разговорной мимикой лица, словно китаец только открывал рот, а кто-то другой, невидимый глазу, произносил за него слова.
    — Меня… — только и успел произнести Сергей.
    — Не надо… этого совершенно не требуется. Не утруждай себя Сергей, — сказал только что представившийся незнакомец. — Когда мне было пятьдесят лет — я познал волю неба, в шестьдесят — научился отличать правду от неправды… Я знаю, как тебя зовут. Я даже знаю больше о тебе, чем ты знаешь о себе. Я вижу твое сердце… — сказал китаец, удерживая в обеих руках блюдечко со стоящей на нем прозрачной рюмочкой.
    Плавными движениями старик, трижды качнул посудой вверх-вниз, как бы пряча за нее свое лицо, после чего нежно и с блаженным лицом выпил содержимое рюмки. Некоторое время чему-то улыбался, а затем поставил рюмку на стол.
    Сергей смотрел на его руки в совершенном оцепенении и растерянности, и когда китаец закончил свой ритуал, он, наконец, словно слова были резиновые, протянул:
    — И что же… что… вы видите?
    После столь стремительного начала знакомства, и совершенно загадочного вида незнакомца, у Сергея даже не повернулся язык обратиться к старику на «ты».
    — Твое сердце похоже на Луну… Ты когда-нибудь смотрел на Луну?
    — Ну, конечно же… смотрел! — возразил Сергей.
    — И что же ты, мой небесный друг, там видел? — загадочно расширив свои узкие глазки, спросил пепельный китаец.
    — Видел? Видел… — растерявшись повторил Сергей.
    Вопрос: «…там видел…», поставил Сергея в некоторое недоумение, от чего Сергей сделался задумчив: что же я мог там видеть?.. на Луне… — думал Сергей. — Да ничего! — и немного замешкавшись, выдал, — Луну и видел!
    — Вот видишь… — вспыхнул старичок, — самого главного ты и не заметил! — растягивая вздернутую верхнюю губу, Кун-Цзы оскалился в торжествующей улыбке, отчего оголились его крупные передние зубы, а глаза превратились в узенькие щелки. — На Луне есть темные пятна… и такие че-е-ерненькие точки, которые называют лунными кратерами. Поверхность Луны словно поражена оспинками угревой сыпи — маленькими лунными воронками. Во времена правления императора Джоу, мы думали, что в основе космической вертикали лежит… или правильнее было бы сказать стоит солнечное дерево — фусан, в основе которого лежит идея древа мира. А вот на луне живёт некто У Ган, посланный туда срубить растущее там огромное коричное дерево. Но срубить оказалось не так просто. Следы ударов топора У Гана тут же зарастали, как только он вынимал топор из ствола растения для того чтобы нанести следующий удар. У Ган все же придумал, как срубить дерево, он осыпал лезвие топора базальтовой пылью, которая при смешении с соком растения каменела, и не пропускала влагу насыщенную кальцием по разрубленным волокнам кассии. Оказалось, что сок коричного древа содержит кумарин, который соединяясь с кристаллами базальта, образовывал слюдообразный камень. Но как только У Ган срубал дерево оно тут же прорастало рядом имея еще больший диаметр ствола, достигающий иной раз пятнадцати километров. Первое вечнозеленое дерево кассии имело диаметр всего лишь два километра. На месте срубленного дерева оставался пенек, который видится нам кратером-оспиной.
    Сергей смотрел на китайца, раскрыв рот. А старик неуемно болтал, продолжая рассказывать безумные вещи:
    — Так вот, не пугайся, на твоем сердце тоже есть темные пятна — черные оспины. Нет, не подумай, что это дерево — кассия обыкновенная растет, нет! Природа твоих черных пятен совсем иная… природа твоих червоточин совершенно уникальна, она двойственна… это, и видимая тобой несправедливость, которой ты даешь особую оценку, и которая поражает твое сердце. И твоя собственная, тобой оправдываемая ненависть, та, самая, которая к величайшему сожалению создателя небесного тоже тебя разрушает… Ты меня понимаешь?
    — Ну-у… я… не совсем, — закачал головой Сергей и крепко зажмурил глаза, в надежде изменить этим, как ему казалось, искаженную реальность. Но когда он с опаской раскрыл их, китаец не исчез, не испарился, а был живее всех живых и счастливо улыбался.
    — Это не беда! Пройдет немного времени, и ты все поймешь! — успокоил старик Сергея, — я вообще не огорчаюсь, если люди меня не понимают, огорчаюсь, если я не понимаю людей. Ты решил убить человека — это плохо! Но ты решил, что убив его, ты восстановишь справедливость — это хорошо! Месть — это суррогатная справедливость! Месть — это плохо, справедливость — хорошо… Бездействие — это трусость! Не мстят только трусы… и попробуй разбери? Я не явлю тебе мысль новую и светлую, но кое что скажу тебе… а додумать тебе предстоит уже самому, трансформируй свои прежние мысли, потому как в услышанном от меня есть нечто иное, чем то, что просто сокрыто за словами… Слушай: справедливой — месть может быть только тогда, когда ты, таким образом, выправляешь сбившийся естественный ход вещей, помогаешь их природному течению, но не тех, что напрямую касаются тебя или связанных с тобой, а чужой часовой сбой, ну, когда стряхиваешь пыль с чужих униженных колен! Только тогда, она становиться особенной! А ты достигаешь состояния просветления… Ну, то что согласно эзотерической философии, называют — выходом в астрал?! То, что у вас в конце 19-го и начале 20-го века было популяризировано Теософией, в особенности работами Анни Безант и Чарльзом Ледбитером, и позднее Алисой Бейли. То, что у нас называют — бодхи, а японцы, вообще — сатори. Хотя, все одно! В общем, как говорят, хрен редьки не слаще! В вашей космологии астрал — есть первый метафизический план после физического, но только «плотнее» чем ментальный план. А астральный план иногда называют Миром иллюзий, и соответствует Кармическому плану Блаватской… Кстати, кама — это санскритский термин, обозначающий чувственное удовлетворение, сексуальные наслаждения, вожделение, страсть и любовь. Кама является одной из четырёх пурушартх — целей человеческой жизни, и самой низшей. Это потому что ее достигаю даже животные, которые подобно людям ищут физических наслаждений… Но я сейчас не об этом. Я говорю о состоянии просветления, что сродни биологической трансмутации человеческой природы, как прыжок в бессмертие, переход в лучистое существование. Можешь считать мои слова — революцией, — изменением наследственных свойств клетки в результате проникновения в неё чужеродной дезоксирибонуклеиновой кислоты, другого материального носителя наследственности… Дезоксирибонуклеиновая кислота — это полное название ДНК — если вдруг тебе неизвестно… Я и пришел к тебе, как чужеродная клетка, заронить в твое сердце собственное семя — зародить в тебе сомнения или уверенность… а что именно, ты решишь самостоятельно. Мир уже создал множество героев, облачив каждого в собственную веру и правду, но все они относятся к двум основным, и боюсь, единственным архетипам — герой и антигерой. Дав каждому свой простой раскодированный мессадж. И пока эти — одни, выбирают для себя схему своего перерождения, второго пришествия, прибегая к мифологическим инициационным обрядам, другие — только и рассуждают о мифологических победителях крылатых огнедышащих и трехлицых существах с дырявой грудью, плотно уткнувшись в пыльную книжонку о мифах! Чихают, и протирают от соплей очки! Да будет тебе известно, Луноподобнейший, в нашей мифологии, в отличие от многих других народов — героями выступают не всегда люди с дырявой грудью или тремя лицами. Чаще всего это были звери: драконы-императоры, рыбы, черепахи, птица-фэнхуан… или заяц, например; а антигероями — чаще всего выступали длинноухие и крылатые, огнедышащие существа, Шижоу, ее еще называют — зрячая плоть… Или какие-нибудь природные стихийные проявления, например, бесформенная масса первозданного Хаоса или Наводнение. Так вот… почему-то эти другие размышляют и рассуждают о героях именно в тот момент, когда эти чудовища летают над ними и пердят огнем… и всегда нужен какой-нибудь У Ган с Луны чтобы заметить этих огнедышащих «драконов»… или очередной Хунь-тунь…
    Сергей встрепенулся, услышав неожиданные резкие слова, словно пришел в сознание. Поглядел на возбужденно рассказывающего китайца, с волосами собранными на затылке в пучок, отметив, что заметил это именно сейчас, когда увидел вздувшуюся на его лбу кривую синюю жилку. Она, побагровев, вздулась, но старик не замечал этого, он продолжал вещать. Сергею стало неожиданно душно. Тошнотворный ком подкатил к горлу.
    — Извините… извините меня, мне пора… — поднимаясь, сказал Сергей, перебивая китайца. — Мне пора!
    — О, что ты, Небоподобный, не беспокойся! Ничего… — тоже поднимаясь и раскланиваясь, ответил старик.
    Сергей выскочил из-за стола.
    — Спеши, спеши… но помни: процветание — будет найдено в справедливости… Если утром познаешь правильный путь, значит вечером можно умереть! — бросил старик Сергею в след, когда тот уже бежал на выход.
    Сергей выскочил из пивной, споткнувшись на пороге и едва удержавшись на ногах. Все казалось каким-то странным сном.
    «А может, это и был сон?» — подумал Сергей, теперь он не был уверен, что увиденное и услышанное в пивном подвале, было реальностью. И не был уверен, что старик-китаец действительно был в пивной. Все перепуталось: реальность с вымыслом, фантазии с пивом, пиво с димедролом…
    В этот момент, Сергею казалось, что он перестал принадлежать себе, став невесомым и понесся словно мотылек летящий на свет, на яркий свет стремительно приближающихся огней, парализующий и скрипящий, свистящий тормозными колодками и шинами об асфальт. Услышат тупой удар, даже не почувствовав, как столкнулся с чем-то грузным и тупым, после чего образовалась кромешная темень.
    Несколько секунд было тихо. Может быть две секунды. Может быть три. Потом, в этой темноте, хлопнула автомобильная дверь, и послышался голос:
    — Твою-то мать! — произнес он. — Mother» s fucker, блядь! Fuck you, сука!
    «Голос… голос… Чей же это голос? — думал Сергей оказавшись в мягкой темноте, — может, голос Артура Могилевского? — стал перебирать в уме Сергей. — Или это голос Вениамина Степановича? Что ему от меня надо? Точно! Это отец Артура!» — непослушное тело Сергей резво оторвалось от земли. А потом в глаза снова ударил яркий свет фар…

Часть вторая

    Новый день наступил в полдень. Сергея разбудило солнце. Оно ненавистно топталось по его лицу.
    — Нет! Не надо… — бормотал Сергей в полудреме.
    Оно прыгало на его лице, всем своим грузным телом. Телом в тяжелых ботинках. Жесткими подошвами ботинок в крови, сочащейся из носа, прилипая к лицу, щеке, виску, уху. Сквозь тяжелые подошвы пробивались колючие солнечные лучи, слепящие и карябающие глаза, веки и разбитые на зубах губы… У солнца было лицо Могилевского.
    — Не-е-ет… — стонал Сергей.
    У солнца было лицо Могилевского… Могилевского Вениамина Степановича, отца Артура!
    — Не-е на-а-адо!.. — тяжко простонал Сергей.
    — Что, дружок, больше не надо? — глухой голос неожиданно материализовался в звонкий голос Артура. — Половину бутылки-то съел… половина — еще осталось!
    Сергей, приоткрыл мутный правый глаз, и попытался сфокусировать его на голосе. Перед глазом плыли неразличимые предметы, и тогда он разлепил второй:
    «Стул?.. — подумал Сергей, увидев предмет похожий на стул. — Стол?.. — Сергей присмотрелся к предмету стоящему рядом со стулом, — стол на колесиках! — в проеме окна, раскачивался темный силуэт человека, с размытыми чертами лица и нимбом над головой из ослепительных ярких и переливающихся солнечных лучей. — Он?!.. Вениамин Степанович?.. Вот он… — Солнце!» — мысленно произнес Сергей, и даже услышал свой собственный голос, почувствовав в нем нотки органного звучания. Словно он, голос, возвестил о пришествии мессии:
    — Послушайте, Вениамин Степанович…
    — Вот те на… Что, Сережа, перепил? Не узнаешь? Это я — Артур…
    — Да! Да! — бормотал Сергей, приходя в сознание.
    — Я — Могилевский… но только — Артур! Ты — Сергей… Ты в моем доме… Очнулся? Очни-ись! Слышишь?
    — Да, да… — часто замотал головою Сергей, вставая. — Очнулся, очнулся…
    — …от он — Красавец!
    — Слушай, Артур, на счет завтрака…
    — А что с завтраком? — не понял Артур.
    — Ну… то, что ты заказывал: гренки на раститель… — не договорил Сергей, смущенный внезапным хохотом. Могилевский хохотал в голос, как сумасшедший, — Артур, ведь, ты… это… не серьезно?
    — А ты… серьезно?! Ты — ненормальный, Серега! Ты — псих! Господи, ты, прямо как мой отец!
    — Что? Почему отец?
    — Ты тоже шуток не понимаешь? Вы умрете больными параноиками!
    — Да… — вздохнул Сергей, — это точно. — Он сник, и его мысли потекли сами собой: «Господи! Это твой отец, во сне, чуть не сделал меня параноиком. Лучше бы ты убил меня вчера. Из милосердия! Себе во спасение! ради своей никчемной, бесполезной жизни. Чтобы ты не опасался. Чтобы я не ждал. Чтобы я не думал! Убей меня первым! Будь первым!»
    — Нет, ну надо же! — не унимался Могилевский, продолжая стоять в створе окна в банном халате, — ты мне вчера твердил о работе! И что? Что я вижу: понедельник… полдень… он лежит…
    Консультант аналитического отдела контрольно-аналитического управления Администрации Губернатора… лежит на диване! Добрый день, Сереженька!
    Ни последующих слов Артура, ни его голоса, Сергей уже просто не слышал. Какая-то невидимая сила просто вытолкнула его из объятий дивана. Вытолкнула, но так и не обелила одурманенные мозги. Сергея от волнения стало тошнить:
    — Господи!.. Господи!.. Я — труп! Я — труп… — волна тошноты подкатила к горлу. Не находя своих брюк Сергей нервно шарил руками в складках пледа. Заглянул под подушку, — Боже мой! Я — труп! Я — покойник!
    — Для трупа, ты слишком бодро двигаешься… хотя и не уверенно! Послушай меня… Успокойся! Сегодня — воскресение! Вос-кре-се-ни-е!.. Вос-кре-се-ни-е! Все! Стоп!
    Сергей, словно слепой, медленно ощупал кожаную поверхность дивана и, перебирая по нему трясущимися руками, сел на его край. Положил руки на колени, уронив в них свою взъерошенную голову.
* * *
    Шатаясь, Сергей вышел от Артура и пошел по улице в сторону метро. В глаза било солнце, ослепительное и безжалостное; во рту все ссохлось. Навстречу бесконечным сплошным потоком шли люди, и надо было ловко маневрировать между ними, чтобы не столкнуться. Это давалось Сергею с трудом, что казалось, будто он идет по глубокому снегу. От снега тоже отражался яркий белый свет. Пульсирующие в глазах от этого белоснежного марева желтые пятна-круги мешали думать сосредоточено, создавая в мозгу зеркально-солнечные блики. Куда прутся все эти люди в воскресение, думал Сергей.
    Восстанавливая в памяти события вчерашнего вечера, Сергею случайно припомнились смутные обрывки последнего сновидения — вспомнился крупный китаец. Но, как только Сергей вспомнил китайца, разом вспомнился и весь сон — целиком — в самых мельчайших его подробностях. Особенно ясно представились слова странно-дурного Кун-Цзы о сбившемся естественном ходе вещей, и о помощи их природному течению. Сергей вспомнил про архетипы, но его мысли совершенно неожиданным образом перескочили, на какую-то древнюю Манвантарскую легенду, суть которой заключалась в том, что каждый человек беспрестанно находится в трех битвах. Человек может воображать себя в полном покое, но на самом деле он будет участвовать в трех битвах одновременно.
    Первая битва — столкновение двух начал, битва между свободной волей и кармой, от участия в которой не может освободить человека никто и ничто.
    Вторая битва происходит в пространстве, между тонкими энергиями и волнами хаоса. Человеческое воображение не может охватить действия этой битвы в пространственной Беспредельности. Человеческий ум понимает земные столкновения, но, человек не может, глядя в голубое небо, представить, что там, на небесах идет война, в которой бушуют мощные силы и вихри. Что «война Небесная» никогда не прекращается, что Борьба творческих сил Космоса с необузданными стихиями, или Проявленного Мира с Непроявленным Хаосом происходит всегда. Эволюция всего мироздания основывается на том, что Свет всегда борется с Тьмою, и Свет всегда побеждает.
    Третья битва бушует вокруг человека — между бесплодными существами добра и зла. И в этой борьбе человек — добыча, одних и других, и даже в этом случае он не может представить ярость темных сил, пытающихся им овладеть.
    Зацепив плечом какого-то встречного, Сергей оказался в реальности.
    — Эй, ты… пидорас! — услышал Сергей в свой адрес, продолжая двигаться вперед. Сергей напряженно ждал какого-то действия со спины, но ничего не последовало. И тогда Сергей окончательно понял скрытый смысл Второй битвы, и то, что касается земных столкновений и ума человеческого. Вместе с этим испражнением чужого скудословия, в голове появилось несколько абсолютно не связанных между собой слов — «квас» и… «любовник».
    С первым словом — все было понятно. Сергей решил, что вероятнее всего на его появлении сказалась жара и сухость во рту. Со вторым — наоборот, было совершенно ничего неясно, и это особенно огорчило Сергея.
    «Любовник?.. — удивился Сергей. — Нет, мне не нужна любовница…», — Сергей отмел эту мысль. Но немного поразмыслив, Сергей неожиданно согласился, что любовница ему тоже не помешала бы. Правда, не сейчас. В этот момент, Сергею она не требовалась, ему было плохо, и конечно, не по причине сексуального неудовлетворения, а по вине алкогольной интоксикации.
    Покрутив в голове слово — «любовница», Сергей, в конце концов, пожалел о ее отсутствии. После чего еще больше огорчился отсутствию в его жизни любимой женщины. Противно поморщившись и ощутив на языке токсичную горечь, Сергей согласился с тем, что в принципе, он одинаково хорошо относится и к тем и к другим, просто сложные физические и душевные ощущения придали этому слову невероятно-негативный подтекст. Словно он и есть любовница, возвращающаяся от любовника, истратившая физическое вожделение и страдание от разлуки, опустошенная и истрепанная. Совершенно неожиданно, Сергей представил себя состоящим в гомосексуальной связи с Артуром, уродливо скривился, отчего тошнотворное состояние только усилилось. Сергей шел прямо, опустив взгляд в ноги, ощущая головокружение от солнечного света. Он шел медленно и никуда не спешил. Спешить было некуда: он один, и его никто не ждет. Он шел сквозь людей, сощурив совсем невидящие глаза.
    У самого метро Сергей заметил двух милиционеров стоящих у входа, и резко изменив направление, остановился у киоска с надписью «Шаверма». Уронив голову на грудь, Сергей сунул руки в карманы и нащупал шприц. Осторожно вынул его, еще раз украдкой огляделся и, выдавив содержимое наземь, бросил пустой шприц в стоящий рядом с киоском мусорный контейнер.
    «Кажется, никто не заметил… — покрутил головой Сергей. — Вроде бы…»
    — Молодец! — неожиданно услышал Сергей. Закрутил головой, поймав на себе хитрый взгляд повара-турка.
    Наблюдая за Сергеем, загорелый, с мордой волнистого попугайчика человек сначала робко и бочком выглянул в витрину слева, потом справа, после чего, высунулся в широкое раздаточное окно наполовину и почтительно и одобрительно закивал:
    — Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк Его!.. — крикнул он Сергею и провел сложенными лодочкой ладонями по лицу. — Ты, дорогой, правильный сделал выбор! В хадисе Пророка Мухаммеда сказано: «Харам — это не только вино, это то, что замутняет разум». В хадисе, — продолжал он, — сказано: «Все, что туманит рассудок, является спиртным напитком, а все спиртные напитки считаются запретным»… Воистину, Аллах — Велик!.. Наш Пророк Мухаммед сказал: «Когда мусульманин совершает Вудýг — моет руки, ему прощаются грехи, совершенные руками; когда моет лицо — грехи совершенные глазами; когда протирает голову — грехи совершенные ушами; когда моет ноги, то прощаются грехи, совершенные ногами при ходьбе». Покайся… и очистишь! Читай дуа, и будь прощен! Придай земле тяжелый наджаса… Всё, есть книга… жизнеописания Посланника Аллаха… Да благословит его Аллах и да приветствует!.. Мухаммада ибн Абдаллаха ибн Абд аль-Мутталиба ибн Хашима… — Турок безостановочно затараторил труднопроизносимые имена, как старик Хаттабыч какое-то заклинание. Сергей, внимательно посмотрел на мокрое пятно на асфальте, будто ожидал какой-нибудь химической реакции, вроде появления густого белого дыма или резкого ядовитого запаха, но так ничего не увидел, и не почувствовал.
    Все, что Сергей знал о конфессии мусульман и о мусульманах в целом, что они делятся на суннитов и шиитов, поэтому глядя на тихо раскачивающегося «черножопанца», подумал:
    «Это кто он?.. Суннит… или шиит?» — Сергей глядел на турка, который словно впал в транс:
    — …ибн Сама ибн Нуха…
    «Нýха!.. — пьяно обрадовался Сергей, услышав что-то знакомое. — Нуха!»
    — …ибн Ианиша ибн Шита ибн Адама, — договорил турок, после чего он выкрикнул зикруллах:
    Аллах акбар, аллаху акбар, ва лилляхиль хамд…
    — Бля… шахид какой-то! — пробормотал Сергей. Еще раз взглянул на турка, огляделся по сторонам и, собрав все свои оставшиеся физические силы, направился к входу.
    В пасмурной галерее станции Сергею стало значительно легче. Просто здесь не было так светло как на улице. Зайдя на эскалатор, он медленно покатился вниз, в прохладное чрево подземки, клокочущее лязгом и скрежетом, и свистящее железо-резиновым сквозняком. Нелепые фонарики по всей протяженности эскалатора, вопросительно и тоскливо заглядывали ему в глаза.
    «Один, два, три, четыре… — мысленно просчитал Сергей фонарики, всматриваясь в лица навстречу поднимающихся людей. — Люди… все люди, как люди! Военные, что ли? — мелькнуло в Сережиной голове, едва он разглядел неровный строй поднимающихся солдат. На встречу «выплывали» курсанты. Они плыли медленно и незаметно. Они проявлялись в рост, словно выступали из темноты чернеющего леса, зеленого и грязного. Суровые и молчаливые поднимались навстречу. — Один, два, три, четыре… семь, — сосчитал их Сергей. — Всего семь курсантов, — те приближались, молчаливые и суровые. Молча проплывая, они бросали безжалостные взгляды на Сергея, будто отрывали взглядами куски его плоти, отрывали и отбрасывали их, кроваво-равные, каждый раз отводя от него глаза, и проезжали мимо.
    Сойдя с эскалатора, Сергей повернул на лестницу, ведущую на пирон, здесь начиналась новая лестница: один, два, три… четыре… — спускался Сергей по длинной мраморной лестнице подземки, опустив глаза на ноги, — пятнадцать… шестнадцать… семнадцать, — носы ботинок быстро сменяли друг друга на ступенях. В чем был смысл этих подсчетов, Сергей не знал, как не знал и того, был ли вообще какой-либо смысл в таком счете. И потому, продолжал считать, не задумываясь, откуда вообще появилась эта привычка — считать шаги. Считать идущих навстречу людей. Считать галерейные фонарики. Считать вагоны и садиться всегда в четвертый.
    Был у Сергея приятель, морпех, который рассказывал, что для совершения марша на любой местности, прежде всего, проводиться подготовка необходимых данных для движения, которые включают: изучение местности по топографической карте, выбор маршрута движения и промежуточных ориентиров на его участках и определение расстояний между выбранными ориентирами. Измерение расстояний между промежуточными ориентирами производится с использованием масштаба карты и линий, создающих сетку координат карты. Полученное примерное расстояние между ориентирами, позволяет ориентироваться и выдержать заданный курс даже в темное время суток, а просчет рассчитанного расстояния производиться парами шагов. Подсчетом шагов при совершении марша, занимались специально назначенные люди.
    Размышляя о рассказе морпеха, Сергей понимал, зачем специально назначенные люди считают шаги, а вот зачем он считал шаги, было неясно даже ему самому. Не задумываясь над этим всерьез, Сергей давал происходящему самые простые и примитивные объяснения, которое только приходили в этом момент ему в голову.
    «…Тридцать один, тридцать два, тридцать три… — последняя ступенька ускользнула из-под ноги Сергея. — Тридцать три ступени: сколько мне лет… — пришла в голову мгновенная ассоциация. — Тридцать три ступени? Да, разве ж может такое быть?! Разве возможно такое: нечетное число ступеней? Вряд ли… Наверное, просчитался… Тридцать три, — задумался Сергей. Сколько раз, указывая свой возраст, вспомнил Сергей — именно этот возраст, он слышал многозначительное: «Ммм… Возраст Христа!» А что в действительности я про это знаю? — Да ничего! Ничего. Кроме того, что это предполагаемый возраст Иисуса Христа, когда его казнили. — Каждый раз… в каждом случае, когда я слышу рекламацию этого выражения о возрасте, оно порождает во мне неопределенность: хорошо это… или плохо? Как будто восклицание: «О, возраст Христа!», предостерегает меня от распятия на кресте или предполагает именно это…
    Устало бредя, Сергей считал шаги дальше:
    Один, два, три… четыре… — из тоннеля тянуло сыростью. — Пять, шесть, семь, восемь… — веяло приближающейся электричкой. — Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… — казалось, из тоннеля воняло крысами. — После конца света на планете останутся некоторые микробы, плесень… и некоторые крысы. И больше никого… Восемнадцать, девятнадцать, двадцать… — продолжал считать Сергей, — двадцать шесть, двадцать семь… Двадцать семь. Двадцать семь шагов по пирону, — Сергей остановился на краю платформы. — Столько лет Артуру… и это его край. Я стою на краю его жизни. Это его конец! Двадцать семь лет — конец жизни. Двадцать семь… это даже много, если отсчитать от шести лет… и еще больше, если от двух…»

    Дождавшись электрички, Сергей сел в вагон. Выбрал свободное место, плюхнулся на изодранное прохладное сиденье.
    В вагоне было не многолюдно. В вагоне по воскресениям, всегда хватало свободных мест, особенно утром. Сергей огляделся, обшарив всех пассажиров внимательным цепким взглядом, зацепив одного — человека крепкого телосложения. На какое-то мгновение Сергею померещился тот самый китаец-блондин из сумбурного сна. Но нет, показалось, Сергей уставился в окно.
    «Что там рассказывал этот… белый ниндзя? — пытался восстановить в памяти Сергей. — Кажется, какие-то мифы… легенды… про Блаватскую, что-то говорил? — С началом движения поезда, уши Сергея наполнились тяжелым звуком. Сергей вспомнил, что на такой гул в ушах обычно жаловались люди при взлете самолета или при погружении на глубину. Тем не менее, странный шум позволял отчетливо слышать собственные мысли, словно их произносил вслух и намеренно очень громко какой-нибудь посторонний человек или собеседник. Еще Сергей связывал этот шум с тем, какой испытывает человек, находясь в башне танка после выстрела, или рядом с которым этот самый снаряд, выпущенный их танкового орудия разрывается. Правда, Сергей никогда не видел настоящего танка, никогда не оказывался с ним рядом, как и никогда не видел разрушительного действия от выпущенного из его орудия снаряда. Не то чтобы оказаться в эпицентре его разрыва. Тем не менее, в памяти Сергея имелся ассоциативный образ такого человека: с виду совершенно обычного, но имеющего некоторые мифологические и фантастические преобразования. В голове такого человека, слева направо, или справа налево, Сергей не особенно видел какую-либо разницу, торчал танковый снаряд, на донной части которого имелся тусклый ведущий поясок из мягкой меди, а на носовой части некоторые желеобразные частицы его головного мозга и кусочки волосяного покрова. — Что он говорил там про Космос? — пытался припомнить Сергей. — Что, согласно шестой Космической тайны Парабрахман, жизнь, по мере своего развития, проходит через несколько ступеней, совершая путь из семи шагов? Тоже шаги?! — задумался Сергей. — Жизнь человека гораздо сложнее, потому как человеку приходиться делать много больше шагов… чем семь… в процессе всей жизни. И если вести этот самый подсчет этих шагов, как я это только что делал, спускаясь к пирону метрополитена, то, вероятно, вся жизнь уйдет только на то, чтобы вести эту глупую бухгалтерию! — Почувствовав внутри желудка тяжелую раскачивающуюся в след несущемуся вагону тошноту, Сергей подумал про шаги в состоянии алкогольного опьянения и отнес их к категории специальных человеческих способностей, решив, что это тема совершенно иного, отдельного разговора. — Согласно шестой Космической тайны, развиваясь последовательно, Жизнь образовывала семь царств Природы. Первые три — элементарные; последующие — минеральное, растительное, животное и, наконец, человеческое. Эти семь стадий эволюции Жизни, начиная от первого элементарного царства до царства человеческого, назывались «Жизненной Волной». Получалось так, что Жизнь существовала не только в человеческом, животном и растительном царствах, но и в кажущейся мертвой материи минералов и в организмах невидимой материи — ниже минералов и выше человека. Но и человечество не являлось последней ступенью эволюции Жизни, — ее развитие шло намного дальше. Согласно Семи Преданиям О Планетном Человечестве и шестому закону Космической Справедливости — Закон Кармы есть Закон Возмездия, в котором есть слова — «Мне отмщение и Аз воздам». Легенда гласила, что уничтожение земного врага посредством убийства есть создание сильного врага в Тонком Мире. Но противиться злу мы должны. Противление злу есть необходимое условие эволюции. Есть много способов противиться злу, не усугубляя карму, прежде всего, силами духа. Отпор врагу, нанесенный без злобы в сердце, по существу во стократ мощнее. Долг каждого духовно развитого сознания всегда быть на страже и по мере сил пресекать зло. Человек призван к мировому строительству посреди хаоса и должен воспитывать в себе мужество вечного дозора и участия в космической битве, неустанно происходящей вокруг него. Если он не хочет, чтобы его затопили волны хаоса, он должен быть всегда готов противостоять всякому закону. Мы не можем стать непротивленцами злу, не став в то же время предателями всего человечества».

    Напротив Сергея сидела молодая мамаша с сыном. Ребенок пятилетнего возраста не находил себе места. Свободных мест в вагоне было полно, но усидеть хотя бы на одном из них мальчуган просто не мог. Словно страдая какой-то формой физической гиперактивности, он прыгал с места на место, с ногами залазил на сидения, повисал на кожаных лямках поручней. А повисая на поручнях, дрыгал ногами, задевая рядом сидящих на скамейках пассажиров вагона. При этом, малыш совершенно не реагировал на возмущения пожилых ворчунов и недовольных пассажиров, на которых, до некоторого времени, не реагировала и сама мамаша, абсолютно не видевшая в происходящем ничего дурного. И только когда атака критики перекинулась с ребенка и обрушилась на нее, она воспрянула со всей своей оборонительной способностью, со всем своим недовольством:
    — Что вы мужчина возмущаетесь? Это же ребенок! — гнусила она.
    — А это общественный транспорт! — отвечал ей сосед. — Вести себя надо нормально!
    — А я нормально себя веду… Я вас не трогаю?
    — Тогда ребенка своего нормально вести научите! Вы что совсем не видите, что он у вас вытворяет! Он как чертенок на детской площадке…
    — Как обезьяна в зоопарке! — вступилась за мужчину сморщенная старушка.
    — Какая обезьяна?! В зеркало посмотри!
    — Посмотрю… — ответила старушка, уже и сама не радуясь, что вступила в перебранку.
    — Вообще-е, — тележно произнесла она, — детям до пятилетнего возраста, нужно позволять все!
    Малыш по-прежнему бесился, абсолютно не обращая на взрослых внимания. Прыгал на сиденье ногами, заглядывая в темноту тоннеля через оконное стекло. Сергей подъезжал к своей станции. Посмотрев в окно, он поднялся. Вынув жевательную резинку изо рта, скатал ее в шарик и приклеил ее на лоб молодой женщине, забившейся на сидении, словно пойманная на крючок рыба.
    — Ты… — только и сказала она. — Ты?!
    — А мне тоже все позволяли… до пятилетнего возраста!
    — Козел драный! — кричала девушка вслед Сергею.
    Сергей шел на выход. В этот момент он был очень собой доволен.

Глава вторая

Часть первая

    На работу Сергей ходил в одном из шикарных костюмов Артура Могилевского. Каждое утро, облачаясь в костюм, он видел отражение совершенно другого человека. Каждое утро, облачаясь в новую одежду, он ощущал себя совершенно по-другому, по-новому. Артур одолжил этот костюм Сергею, пока тот не приобретет себе свой. Каждое утро, приходя на работу, Сергей заходил в мужской туалет пятого этажа и подолгу стоял, рассматривая себя в зеркало.
    Отутюженный, чистый, скромный…
    Нужно было время для того чтобы привыкнуть к себе такому. Нужно было время для того чтобы научиться носить костюм. Нужно время, прежде чем привыкнуть к новой «коже». Нужно время для того чтобы понять, что костюм — всего лишь одежда… и ее можно мять, пачкать, и даже спать в нем, как в пижаме. Всего лишь одежда. Одна из тех одежд, в которой ты можешь ходишь каждый день. Совершенная, элегантная кожа, говорящая о том, что человек занимает определенную нишу в обществе. Эта ниша находится немного выше ниши среднего уровня, уровня, позволяющего иметь не один дорогой костюм, а несколько. Не который остался после свадьбы или купленный как раз для того чтобы сходить на чью-нибудь свадьбу, а потом висящий в самом дальнем углу шкафа. А костюм для повседневного ношения. И после того как этот костюм для повседневного ношения окажется старым, можно будет пойти в магазин и купить новый, как купить новых носков, трусов и маек на каждый день. Нужно время, прежде чем привыкнуть и перестать обращать внимание на то, что у пиджака костюма вытягиваются локти и засаливаются карманы. А у брюк вытягиваются колени, и начинает блестеть задница. Нужно время, чтобы перестать, так щепетильно относиться к тому, что ты отутюженный, чистый, и все еще скромный.
    В обязанности Сергея по работе входило большое число задач. Но в виду поэтапного введения в должность, большая часть их была временно упразднена и передана другим специалистам аналитического отдела.
    К первоочередным, которыми непосредственно занимался Сергей, относились: обеспечение бесперебойной работы серверов и сетевого оборудования, устранение неполадок в их работе. Осуществление контроля за монтажом кабельных сетей и пусконаладочными работами. Анализ состояния информатизации Администрации области в сфере программного обеспечения средств вычислительной техники и определение информационных потребностей, порядка и форм поступления информации в отраслевые, функциональные органы города с целью автоматизации их функций. Разработка технических заданий на приобретение и внедрение прикладного программного обеспечения.
    Среди прочих задач стоящих перед Сергеем в качестве проверки его профессиональных знаний и навыков были: внедрение системы электронной почты, системы обмена короткими сообщениями, а также системы общих календарей и совместного планирования деятельности руководителей отраслевых, территориальных органов Администрации города, муниципальных предприятий и учреждений. Анализ использующихся в организациях информационных систем с целью обеспечения импорта-экспорта информации для системы предоставления основных услуг в электронном виде. Реализации механизмов взаимодействия используемых пользователями автоматизированных информационных систем с системой электронного документооборота «Дело». И как человеку со свежим взглядом ему предлагалось внести предложения по совершенствованию единой политики в области информатизации. Хорошая должность, требующая хороших профессиональных знаний.
    В действительности, многим была известна истинная причина внеконкурсного, а точнее формального конкурсного приема Сергея на должность консультанта информационно-аналитического управления — личное участие отца Артура Могилевского, которое по причинам корпоративной этики никого нисколько не смущало. Такое происходило со многими. Чего греха таить, так происходило почти всегда. И это было ясно и понятно всем, без каких-либо объяснений. Добрая половина служащих областного, да и любого другого госаппарата — жены, дети, родственники, любовники, или любовницы. Безусловно, профессиональные навыки Сергея тоже рассматривались, и принимались во внимание: знание оргтехники, опытность его, как пользователя персональным компьютером, знание специального программного обеспечения, технических систем, типа: WABC, Excel, Word, PowerPoint, Internet, OutLook и других, а так же умение работать с правовыми справочными системами. Но, пожалуй, это было приятным дополнением, так называемым — бонусом. Даже если бы Сергей ничего не знал и не умел, он, по желанию Могилевского Вениамина Степановича, оказался бы в любом другом отделе, отделении или службе.
    Другими, вменяемыми в обязанности консультанта задачами — по обеспечению соответствующих режимов хранения и защиты информации, составляющей государственную, служебную, коммерческую и иную Правительственную тайну, определение опасных видов и средств технических разведок, технических каналов утечки информации, возможности несанкционированного доступа к ней, ее разрушением, уничтожением или искажением на первых порах занимался другой специалист отдела.
    В перспективе Сергея ждал целый ряд особенных функциональных обязанностей, но на стадии стажировки он был от них освобожден. Пока, он занимался повышением и поддержанием уровня компьютерной грамотности пользователей, необходимый им для надлежащего исполнения своих должностных обязанностей, как служащих территориальных органов Администрации города, так и Администрации Губернатора.
    Теперь, когда Сергей прикоснулся к другой новой стороне общественной жизни, государственной жизни его стали посещать мысли, которые прежде даже не рождались в его голове:
    «Я пока не допущен к работе с секретами Правительства… с секретами Губернатора. Никогда прежде я не думал, что у Губернатора тоже есть государственные секреты, государственная тайна… Вроде бы не оборонное предприятие, не тракторный завод, который на случай войны… — по случаю перевода завода с мирного на военное время… — с мирных на военные рельсы, — может стать заводом по изготовлению оборонной продукции: танков, пушек, «самоходок», пулеметов и автоматов… Секреты Губернатора? Гостайны Губернатора? Что это… секреты от людей? Секреты от народа? Секреты государства — это пули для народа! Гостайны Губернатора — это танки от людей! Сплошные секреты секретов? Не секрет, что секрет…»

    В целях повышения квалификации, Сергея принудили посещать курс лекций по дисциплинам государственного и муниципального управления — 360 часов. Настоятельно рекомендовали. В целях соответствия его требованиям, предъявляемым к квалифицированным специалистам, мал было переодеть Сергея в костюм и туфли, надо было научить его уму разуму. Научить его быть государственным специалистом, а не только специалистом по «железу» и «прогам». Лекции по таким дисциплинам, как «государственная и кадровая политика», «муниципальное право», «региональная экономика и управление», «теория управления», читали ведущие преподаватели Академии государственной службы. Сергей смотрел в распечатанный лист расписания занятий и искренне удивлялся:
    — Надо же! В приставке почти к каждой фамилии преподавателя, той или иной учебной дисциплины, стоят буквенные сокращения:
    «д. т.н.»…
    «д. э.н.»…
    «к. э.н.»…
    «к. ю.н.»…
    Просто какой-то императорский сан, черт возьми! — издевался Сергей. — Чувствую его кожей! Словно некое королевское величие исходит от этих букв и точек… от этих приставок-званий… как будто бы произносишь — «Ваше превосходительство» или «Ваше святейшество»… И вроде бы, так-то оно так, да только королевской козны у этих королей и принцев, иной раз даже на палку колбасы или курицу не хватает! Бойся боя часов: «бом»… «бом»… «бом»… Потому что с началом двенадцатого удара карета превращается в тыкву, кони — в мышей, а «ваше святейшество» — в обычного королевского звездочета!»
    Сергей сидел в аудитории, слушал лекцию об организационных структурах управления, которую читал доктор экономических наук Рогаткин Натаниэль Иванович. Слушая нудное вещание о департаментизации структуры управления, Сергей вдумывался в читаемые профессором определения, стараясь что-нибудь разобрать. Многое из услышанных профессорских суждений казалось ему умным и точно выраженным — правильным и в то же время неожиданным. И даже та самая департаментизация, что в сущности, являлась группировкой схожих по однородности и функциональности работ и действий, — группировкой их исполнителей, осуществлению их организационного обособления, казалась ему повсеместной обычностью, но названное такими неожиданными необычными словами, превращалось во что-то гениальное, глобально-масштабное. Между тем, Сергей думал о том, что на соседней, с контрольно-аналитическим управлением двери, красовалась надпись — «Департамент промышленности, транспорта, связи и инноваций».
    Казалось бы, ничего схожего между предполагаемыми сферами деятельности, и их исполнителями не просматривалось, а значит, объединения данных разнородных областей, просто быть не должно, если только… Если только руководитель такого управления или департамента, по сути, не являлся гением, размышлял Сергей. В то же самое время, и без очков видя, что гениальностью от действующего руководителя этого департамента далеко не пахло… Не исходило.
    Это был грузный тяжело-дышащий тяжеловес, — близкий друг губернатора. Представлялось, что достаточно восьми ступеней лестничного марша ведущего к тяжелым дверям областного правительства, для того чтобы руководитель департамента промышленности, транспорта, связи и инноваций задохнулся на смерть. Но избежать трагедии помогали частые остановки. Добираясь до двадцать пятой ступени, — последней ступени, — грузный чиновник какое-то время стоял буквой «Г», пытаясь отдышаться. После чего он тяжело разгибался, и левая пола рубахи непременно вылезала из брюк. Сергей стоял на входе, смотрел на это действо — на подъем, на восхождение к «Олимпу»… на предательски вылезшую полу рубахи. Однажды начальник департамента промышленности заметил этот взгляд Сергея, и теперь при каждой встрече с ним всегда проверял, как там рубаха, в районе ширинки, за полами распахнутого грязно-серого пиджака.
    Несмотря на неглубокий и краткий, ознакомительный характер этих занятий, Сергею было нисколько не скучно, а даже интересно. Увлекательно. Зарождающаяся респектабельность, и совершенно новое видение общественной деятельности в совокупности с изучением различных нормативных правовых актов и отдельных правовых норм, регулирующих вопросы гражданской государственной службы, превращала Сергея в уверенного профессионала, представителя государственной власти на своем месте. Выполняющего в этом качестве некоторые общегосударственные функции и несущего ответственность за это в первую очередь перед людьми, поставившими его на это место, а возможно, и перед всем честным народом.
    Пока что Сергея не пугала эта ответственность, ответственность перед людьми. Словно она пока была в другом измерении, в почве, но ростки этой самой мысли о некоторой социальной ответственности уверенно пустили цепкие корешки в мозгу Сергея.
    Жизнь должна была меняться. Она и менялась; вместе с изменениями сознания, приобретением новых знаний, обретая логическую законченность своего социального назначения. Но что-то все равно мешало. А что именно, пока Сергею не удавалось распознать.
* * *
    Сергей сидел за столом кухни, в темноте. Свет, который с трудом освещал ее, был светом открытого холодильника. Приятный и неяркий. Такой свет создавал своего рода интимную обстановку. Тусклый интимный ночничок…
    Холодильник был распахнут. Сбоку на холодильнике висела фотография… В бакалее «Old fashioned» виски «Jack Daniels».
    «Олд фэшнд»… «Джек Дэниелс»… красивые названия, — думал Сергей. — Каждый раз, когда произносишь их, испытываешь какой-то импортный восторг и блаженство. — «Олд фэшнд»… «Джек Дэниелс»… Лед… ударяясь о стеклянные стенки, словно игральные кости, позвякивают кусочки льда… В бакалее виски. На дверце раскрытого холодильника фотография, — Сергей сидел за столом тускло освещенной кухни, уставившись в бокал. Он вспоминал последнее посещение ночного клуба, вспоминал пару из ночного клуба. А точнее, девушку. Было хорошо. Его дурманило… К комнате витал невесомый легкий дым. Запах древесной сыри источала тлеющая спираль от комаров «Masquitall». Универсальная защита. — Универсальная штучка… эта спираль!.. — думал Сергей, рассматривая ядовито-зеленую упаковку. — Экономичная и легкая в использовании. Не гаснет даже под действием легкого ветра… и действует непрерывно до восьми часов… в зависимости от погодных условий.
    «Максимально удобная для использования в походах, на дача, на пикнике и водоемах», — написано на ее упаковке: «Используйте спираль только по назначению», — написано ниже.
    Я делаю все правильно, — одобрительно думал Сергей, вертя в руках картонную укупорку. — Я делаю все, как написано: использую ее по назначению. Только в моей кухне комаров нет… Москитов — тем более… Просто, мне нравиться ее древесный запах. Мне он кажется древесным… На самом деле он может быть всем чем угодно. На самом деле, он может быть совершенно не древесным. Какая-нибудь «химия»: загустители, затвердители, кислоты, различные наполнители и ароматизаторы. Сейчас прочитаю… на упаковке, и если верить написанному, то дым при горении спирали содержит: красители и консерванты, отдушку и неизвестный мне — d-аллетрин. Содержит древесные опилки!
    «Используйте спираль только по назначению!» — еще раз прочитал Сергей. Еще одно правило, которое я не нарушаю, используя спираль, написано здесь же, ниже, на упаковке от спирали. Написано:
    «Используйте спираль только при открытых окнах и форточках».
    Я открываю окна, но я открываю их немного позже. Потому что сейчас я сижу в закрытой кухне, чтобы собрать и удержать нужную мне концентрацию дыма в маленькой кухоньке. Я сижу «нагружаясь» вискарем и запахом древесной сыри. Запахом деревенской остывшей бани, запахом древесины. Запахом дерева… Мне он нравиться… Мне нравиться спираль «Masquitall», потому что каждый может использовать ее не только по прямому назначению, но и по-своему… Необходимому в данный момент… У меня на холодильнике висит ее фотография. Ее фотография! Его — я отрезал в фоторедакторе. Я взял ее фотографию там же, в ночном клубе, у охранников. Они вырезали мне кадр с записи камеры видеонаблюдения. Не поверите, но желающих мне отказать… не нашлось. Я же приходил с «вип-клиентом». Все сделали очень быстро. На моей фотографии она стоит прогнувшись, упираясь руками в его… Нет! Мои… Просто стоит прогнувшись. У нее красивые стройные ноги. Она улыбается, показывая мне в своих белоснежных зубах вишенку из моего коктейля. Из моего рта. Ту, что она забрала у меня во время поцелуя. Это моя вишенка! Она проталкивает ее в рот указательным пальцем, облизывая его, проводит им по своим некрашеным губам, к уголку рта. Она играет со мной. Она улыбается и жует. Эта увиденная мной картина не отпускает меня… Девушка, не оставляет меня. Она живет в моем мозгу, где бы я ни оказался. И совершенно точно: я ищу ее, ищу повсюду! Ищу по дороге на работу, по дороге домой, по дороге в магазин и из магазина, по дороге к контейнеру с бытовыми отходами, чтобы выбросить мусор и когда возвращаюсь обратно. Ищу в проезжающих мимо машинах, автобусах, троллейбусах, вагонах метро. В стеклянных витринах магазинов, бутиков, кафе и ресторанов. Ищу в «Макдональдсе». Ищу на первом этаже кофейни для некурящих. Ищу на втором этаже для курящих, среди нескольких десятков дымящихся сигарет. Ищу в ночных клубах и всегда возвращаюсь в тот, в котором я ее увидел впервые. Увидел и не могу забыть. Увидел и возжелал. Увидел и хочу увидеть снова и видеть всегда. Я иду в ночной клуб, чтобы увидеть ее еще раз… увидеть и снова потерять. И снова… и снова искать ее в этом городе. В городе, в котором для меня все чужое кроме нее. Кроме ее улыбки, чувственных губ, красивых ног и элегантного черного платья…
    Я хожу в ночные клубы, чтобы побороть внутреннюю брезгливость к ним. Я иду в ненавистный мне клуб, вызывающий во мне отвращение, что бы найти ее. Я ищу ее. И даже если она замужем… в прочем, не имеет значения. Мне все равно… Я ее найду!»

    Медленно двигаясь к многозонному металодетектору, Сергей смотрел на работу службы безопасности. Медленно двигаясь в их любознательные объятья, Сергея мучил неожиданный и нелепый вопрос:
    «Кто лучшие друзья охранников ночного клуба?»
    Неповоротливые и глыбообразные, они любезно улыбались, скрывая ненависть. Сейчас они просто херувимы у входа в рай. Сейчас они максимально корректны и вежливы. Сейчас…
    Надо только подождать пару часов. Два часика. За это время, на пресловутом «фэйс-контроле», как в сите, зацепившись за широкоплечих вышибал застрянет добрая дюжина хамья, игнорирующая или отрицающая общечеловеческие нормы поведения и еще не наученная горьким опытом манере общения с представителями этой древнейшей профессии…
    «Ночным клубам не требуются тупоголовые «вышибалы»!» — представляю я объяснения какого-нибудь жирного консультанта кадрового агентства.
    Само их название — вышибалы — красноречивее любых доводов: ночным клубам требуются уверенные в себе администраторы, способные урегулировать любой конфликт, умеющие быстро и грамотно действовать в сложных ситуациях.
    «Настоящий профессиональный охранник — это психолог!» — объясняет жирный консультант.
    Отсюда следует, что нужны презентабельные и внушительные. Умеющие убедительно и лаконично говорить, подчеркивая имидж заведения и собственный корпоративный имидж службы безопасности. Вежливые и сдержанные в эмоциях. Имеющие крепкие нервы, сохраняющие адекватность поведения, со знание правовых основ, человеческой психологии и особенностей поведения толпы в различных ситуациях. Не тупой «амбал» и «качек»!
    «В структуру службы безопасности требуются люди презентабельные и внушительные, с мозгами профессора экстремальной психологии», — объясняет жирный консультант кадрового агентства.
    Но это же чушь! В большинстве своем, стереотип уже сложился: парни, обладающие свинцовыми кулаками и начисто лишенные каких-либо сантиментов. Кто же лучшие друзья охранников? Кажется, да кто угодно!
    На самом деле другом охранника ночного клуба стремиться казаться каждый. Это в какой-то степени снимает возможные проблемы: проблемы на «фэйс-контроле», и внутри заведения. А еще это сила, способная выбросить какую-нибудь тощую задницу за дверь… Дать в нос!
    Тридцать процентов таких друзей — друзья охранников — это те самые люди, которые однажды уже имели горький опыт конфликта с ними, и получили в нос! Теперь они друзья… Лучшие друзья охранников! Получить в нос — это не наркотик. Не для всех. Поэтому теперь они друзья! Вражда сближает. Так что лучше притвориться рыжим, чем иметь проблемы с охраной. Лучше быть лицемером, льстецом, подхалимом и лизоблюдом…
    Процентов пятьдесят друзей охранников: хулиганы, драчуны, бандиты, проститутки, «золотая» молодежь и другие криминальные элементы.
    Охрана — это все же сила! Лучше быть с ней по одну сторону.
    Двадцать процентов «друзей» — люди, навязывающие свою дружбу насильно. Что-то вроде:
    Ребята, дружите со мной! Ребята, я — отличный парень! Чуваки, давайте дружить! Парни, я хочу угостить вас пиццей!
    Охрана — рада. Охранники улыбаются. Они готовы дружить со всеми, скрестив пальцы в кармане брюк:
    За жратву — готовы! За лесть и мнимое уважение — готовы! Еще бы по стаканчику апельсинового сока…
    Но когда придет время дать такому «другу» в нос — это неминуемо произойдет!
    Клубы хотят видеть у себя только квалифицированных «security», но иметь хотят не только умеющих убедительно и лаконично говорить.
    Если вдруг услышите, что кандидаты в охрану проходят особый отбор, многоуровневое тестирование, серию проверок и собеседований. А во время работы с ними проводятся постоянные профессиональные тренинги, мастер-классы и дополнительная профессиональная подготовка… Это бред! Это не так! Тупоголовым вышибалам этого не нужно! Они сильные.
    А жирный консультант из кадрового агентства получает деньги за проводимые мониторинги…
    Фэйс-контроль. Теперь, я без труда прохожу сквозь «раму», сквозь это веяние западной культуры, которому даже не смогли придумать собственное название, оставив звучное, заграничное… «Face-control». Таких названий здесь хоть отбавляй: «Dress-control», «Chill-out»… А вот еще: «Security» и «Art-manager», а в действительности — это «охрана» и «худрук»!
    Теперь я без труда ориентируюсь в этом «сумасшедшем» доме, в этом порочном мире… Прохожу через бары с барменами, аккуратно расставленных охранников, бегущих с подносами официантов.
    Сидящих… стоящих… смердящих…
    Жующих…
    Сосущих…
    Целующихся…
    Обнимающихся… полуголых людей, с торчащими из джинсов и юбок резинами трусов! — думал Сергей. — Конечно, это не важно! Просто какая-то непостижимая мода. Непонятная мне красота. Но я сюда хожу не за этим. Не бесцельно. Я здесь, с определенной целью… Я хожу сюда, чтобы увидеть ее… девушку с вишенкой во рту… девушку с моей фотографии».
    Пройдя клубный «фэйс-контроль», Сергея поглотил шумный гомон Гавана-Бара. Бросив беглый взгляд в зал и на бар, Сергей по темно-звездному коридору пошел дальше, на Танц-Пол. Дальше Гавана-Бара Сергей ходил крайне редко. Потому что там, на Танц-Поле, на который приходилось идти по млечному пути Андромеды, сквозь голографическую Вселенную, было невыносимо шумно, а Сергею не очень нравилась, происходящая там суета и неразбериха. И все же Сергей соглашался с тем, что там было весело. Эта веселость — являлась продуктом диджейской работы, продуктом работы «эм-сишника» — мастера церемонии; оператора отвечающего за свет, и, конечно же, алкоголя… Моря алкоголя.
    Оператора отвечающего за свет, харизматичный эм-сишник представлял как «Лайт-мэна», в обязанности которого входило заливать Танцпол светом, создавая атмосферные и сценические эффекты. Сергей следил за голографическими лучами и смотрел на вспышки радужных ламп. Светотехник тоже имел модное «имя», такое же, как Ди-джей… Ви-джей… Эм-си… Арт-менеджер… В этой потусторонней световому дню жизни, даже подручного рабочего, называли по особому, его «загробное» имя было — «Хаус-мастер».
    Немного привыкнув к беснующимся огням Сергей осмотрелся по сторонам, пытаясь кого-нибудь высмотреть, и не найдя нужного успокоился, заглядевшись на обнаженных танцовщиц.
    Танцпол этого царственного мира, зажигали полуголые танцовщицы «pole Go-Go», покоряя всех своей сумасшедшей энергией. Они танцевали в клетках из шестов и свободно импровизируя, изображали страсть под стильную клубную музыку. Девушки наполняли каждое свое движение эротикой, превращая ее в сгусток животной энергии и драйва, вплетаемый в танец, пронизанный нитями различных интимных движений. Дымный воздух над танцполом, сотрясаемый гулким сабвуфером, пробирающим до дрожи всеми своими частотами, рассекался рубящими световыми лучами и вспышками, летящими в танце над головами руками, серпантином блесток, тлеющими сигаретами и теплыми кальянами, полными бокалами с разноцветными оттенками «алкоморей» в руках. Было жарко и весело.
    Сергей остановился недалеко от танцевальной зоны. Стоял недолго, нахмурив брови, взведя правую, как курок и, в конце концов, вышел в Гавана-бар, живущий менее напряженной жизнью и наполненный более светлой атмосферой. Здешняя среда обитания была более спокойной и мягкой.
    Он сразу нашел ее глазами. Она сидела за стойкой бара. Смотрела в зал. Высокая, лет двадцати пяти, с густыми рыжими волосами, блестящими, ночными глазами, обведенные черным карандашом, и рыжими губами.
    «Она…» — эмоционально пронеслось в голове Сергея.
    Она сидела одна. Она была одна, по крайней мере, пока. Посторонних мужчин, а точнее того мужчины, что был с ней рядом в прошлый вечер, не было. Рядом, на стойке бара стоял только один фужер — с белым вином. И пепельница, в которой тлела только одна тонкая сигарета. Явно заскучав, она лениво смотрела в зал и на тех, кто заходил в Гавана-Бар, что тоже в какой-то степени говорило о том, что она кого-то ждет. Вероятно, ждала мужчину… того самого…
    «Ей нравиться белое вино, — делал для себя значительные открытия Сергей. Сергей любил белые вина. Ему самому было непонятно — когда и откуда у него появилась эта любовь к вину белому, но… Вина красные ему казались с примесями, с искусственными красителями, густыми и тяжелыми, пьющимися тяжело. Другое дело — белые. Сергей, конечно же, пробовал здешние белые вина, из которых, ему особенно запомнилось «Dom Pérignon». — «Dom Pérignon» — буржуйское вино! — Раздумывая на эту тему, Сергей уже сделал для себя некоторые выводы относительно вин. И думал, что отдельные отечественные вина нисколько не уступали вину французскому, но, «Dom Pérignon» — это особенный шик! Никто никогда не будет пить в дорогом ночном клубе вино российского винзавода… вино отечественного винзавода… — Немодно! — предположил Сергей, — и зря, что-то не модно!»
    Подойдя к бару, Сергей, намеренно остановившись рядом с девушкой, чье имя не знал, и для себя придумал ей красивое нежное прозвище — «Manhattan» — по названию коктейля с вишенкой, который она пила тогда, при первой встрече.
    «При-вет, Ман-хэт-тэн… — томно повторялось и представлялось в голове Сергея. — Ржаной виски, сладкий вермут, две капли ангостурской горечи… Лед. Все, словно про нее! Все это — она! Все из чего она состоит, из чего состоит ее тело: ржаные волосы, сладкое пьянящее тело-вермут, ангустурская горечь… Лед! Ингредиенты смешиваются в шейкере», — коктейль подается в бокале «Martini Glass», гарниром, к которому идет вишенка…
    «Я хотела бы жить на Манхэттене…» — звучали в голове Сергея слова популярной песни…
    Слащавый бармен, больше похожий на девочку, по привычке протирал стаканы. Увидев Сергея, он подошел, вытянув вперед шею, чтобы спросить «что желаете?», но вместо этого просто поклонился. Сергей заказал виски с колой. Бармен глубоко поклонился снова и отошел. В ожидании своего заказа, Сергей дважды невзначай взглянул на Манхеттен. Украдкой. Взглянув в очередной раз, встретился с девушкой глазами; смутился, но быстро справился:
    — «Dom Pérignon»? — как бы невзначай поинтересовался он.
    — Да! — удивленно вздернув брови, улыбнулась Манхеттен.
    — Замечательный выбор…
    Она, улыбаясь, кивнула.
    — У вас хороший вкус, — сказал Сергей, взглянув в самую глубину ее глаз.
    — Спасибо, — снова улыбнулась она, сверкнув глазами. Глаза у Манхеттен оказались прозрачно зеленые. Как абсент. И была в них какая-то безысходная ядовито-зеленая прозрачность. Ее глаза… они затягивали Сергея. Пленили…
    Бармен суетливо выставил бокал с темным напитком на стойку, подложив под него картонный бирмат. Сергей, сделав несколько глотков, и не найдясь, что сказать в следующий момент, сделал шаг прочь. Но словно забыв что-то, оглянулся на Манхеттен. Она смотрела на него своими печальными зелеными глазами. С нежностью? Или грустью?
    Уже давно, Сергей, никак не мог разобраться в этих двух состояниях: нежности и грусти. Они казались одним и тем же, особенно если говорилось о глазах: смотреть с грустной нежностью; глаза, наполненные нежной грустью. Эти два состояния всегда казались ему похожими друг на друга. Он сел напротив бара, на кожаный диван, поглядывая на Манхеттен.
    «С нежностью? Или все-таки грустью?» — думал Сергей. Он сидел на диване, смотрел на Манхеттен. Она украдкой, пряча глаза за бокалом «Dom Pérignon», смотрела на него, изредка отводя глаза на вход Гавана-бара. Ждала кого-то. Снова смотрела на него, как казалось Сергею, смотрела в самое сердце.
    Сергей смотрел на девушку также, неуклюже отводя свой взгляд в сторону. Прятался, несмотря на то, что расстояние, которое разделяло их друг с другом, позволяло смотреть на Манхеттен, не смущая ее, и не смущаясь самому. Но Сергей стеснялся смотреть пристально.
    «Она смотрит… она смотрит на меня! Смотрит с нежностью… или все-таки с грустью? — думал Сергей. — Незнакомые женщины здесь смотрят на мужчин вызывающе и высокомерно. Смотрят с пренебрежением, решив, что именно таким взглядом они должны смотреть на мужчину. Незнакомые женщины смотрят на чужих мужчин с сытой усмешкой, потому что имеют мужчин, которые их удовлетворяют… Имеют мужчин-самцов. Удовлетворяют самцов, которые удовлетворяет их. Каждая из них смотрит так, словно никто кроме нее в целом мире «этого» не делает. Никакая другая! Она смотрит надменно, презирая. Она давно уже сравнила:
    «Я удовлетворяю мужчину, которому ты в подметки не годишься! — смотрит она. — Потому что ты — неудачник! — она смотрит с вызовом. Однажды решив, что держась за карман его пиджака, она придает ему уверенность, — она безоговорочно стала в это верить. Не понимая, что мужчина-самец не чувствует в этом поддержку; он чувствует в этом покорность. Именно покорность!
    В одно время, покорность одних — слабых, сделала других, сильных — властными. Рабы раболепствуют, потому что у них есть хозяин. С тех пор осталась только женская покорность… Только это… Незнакомые женщины — здесь, — чужие женщины здесь… смотрят на мужчин… сознательно смотрят на других мужчин высокомерно и агрессивно. Так смотрят проститутки. Агрессивно-вызывающе… Именно они законодатели этого взгляда. Сегодня проститутки диктуют моду».

    Манхеттен смотрела не так, как смотрело здесь большинство женщин или девушек. Она смотрела с нежностью… Или с грустью. А может быть и то и другое — с нежной грустью. Сергей не был уверен, как именно смотрела Манхеттен, и страстно пытался разобраться в ее взгляде… А потом она встала и ушла на танцпол.
    «О, Господи, какой же я дурак! Я — болван! — корил себя Сергей, — она сидела передо мной! Я должен был ей все сказать! Хотя бы сделать попытку заговорить, рассказать, признаться… А что, собственно, я должен ей сказать? В чем признаться? Что я ей скажу? Я же не могу сказать ей, что повсюду ее искал…
    «Как я в тебя влюблен, как я увлечен тобой…» — скажу я.
    И что я могу получить в ответ? — Женский взгляд!
    Я скажу ей: «Как я страдаю без тебя!»
    И тогда я совершенно точно получу этот взгляд!
    Скажу, что я влюблен в нее… увлечен ей… А я — влюблен? Или увлечен? Кажется… Нет! Совершенно точно — влюблен! Это точно — это любовь! Потому что мне плохо, когда я не вижу ее. Очень плохо. Плохо бледным утром, — когда я ищу ее глаза в людской толпе по дороге на работу. Плохо темной ночью — когда я представляю как обнимаю и ласкаю, ее тело, ее стройные восхитительные ноги, которые я… Мне плохо серым днем, когда я не вижу ее глаз… Не вижу как она поправляет свои волосы… не вижу, как она танцует, пьет коктейль, как она улыбается… как проходит мимо меня, как она пахнет… не вижу вишенки в белоснежных ее зубах!
    …Фотография, что висит у меня на холодильнике, та самая, что я вырезал с видеозаписи камеры видеонаблюдения службы безопасности ночного клуба, мне уже не помогает! Это любовь! Я в этом уверен! Это точно, я уверен… Я… в этом… не-у-ве-рен…
    Может быть это влечение?
    …это может быть влечением?
    Может!
    Может быть, это, то самое низменное похотливое чувство?!
    Не то, которое живет в моей груди. Не то, которое не дает мне спокойно спать по ночам. Не то, которое я ищу каждую ночь в искусственной неоновой темноте Танц-Пола, рассекаемой ножами голографических картин, тел, светил… геометрических фигур… ослепительными белыми вспышками стробоскопов, больно бьющих по сетчатке глаза ослепительными вспышками, какие образуются, если подушечками больших пальцев сильно и коротко надавить на глазные яблоки через опущенные веки… А если это все же совершенно не то, что живет с сердце?
    …О, Господи! Если это не сердце… то это, то самое низменное чувство, которое живет ниже пупочного кольца? Ниже отверстия образованного сухожильными волокнами апоневрозов всех широких мышц живота. То, которое едва удовлетворив, перестает первое время существовать… умирает… а значит не живет… значит нежило… значит временное… значит нелюбовь!..»
    — Можно?
    Сергей вздрогнул.
    — Конечно… — только и смог ответить Сергей: — «О, Господи! Господи! Господи!» — пронеслось в его голове. Сергей оробел, как только понял, что перед ним стоит она… Манхеттен… Его Манхеттен… его Вишенка во рту…
    Манхеттен застенчиво улыбнулась.
    — Конечно! Я как раз Вас жду… — неожиданно выпалил Сергей.
    — Уум… Правда? — она была в восторге от услышанного, и не менее удивлена его словами.
    — Да, правда! — нервно елозя на месте, подтвердил Сергей.
    — Неожиданно, — подозрительно взглянула Манхеттен.
    — Я бы сказал — «да»…
    Она села за столик, напротив. Сергей остался сидеть на диване. Смотрел на ее губы, смотрел на рот. Нервно оглянулся.
    — Вы кого-то ждете? — спросила она.
    — Нет. Я один. — Ответил Сергей. Мысли сбивали одна другую, как сонные потревоженные мухи: «Один. Да, я один… Ее голос как вода. Капли воды… О, Господи, это что сон? Я сплю!.. Укуси меня пчела… Ущипни меня… я сплю! Конечно же, я жду только тебя!»
    У Манхеттен был музыкальный голос — ни звонкий, ни глухой. Такой тихий и нежный, что казалось, будто окончание каждого слова сопровождается звуком сорвавшейся в тишину прозрачной дождевой капли. Манхеттен сидела напротив. Она улыбалась, смотрела по сторонам, смотрела на него. Он смотрел ей на рот.
    — Разбираетесь в винах? — наконец спросила она.
    — Что?
    — «Dom Pérignon»…
    — А-а! Нет… То есть да… Немного…
    — Я, наверное, не вовремя? — шепотом проговорила она, чуть поддавшись вперед, и еще тише спросила, — мне уйти?
    — Нет, что Ты! Ни за что! — словно всполох пламени вскрикнул Сергей, нечаянно перейдя на «ты». Принял более собранное положение за столом, он постарался побороть волнение. Но тут же, дважды ткнул пальцем в ее бокал, словно старался что-то спросить или предложить, но был нем от природы, и нервно сглотнув оскомину, наконец, выговорил. — Еще вина?
    — Нет, спасибо. Мне уже много. Вино меня сводит с ума, от него я становлюсь… — ее ночные глаза загадочно распахнулись, и в них мелькнула дьявольская искорка.
    — Какой? — взяв себя в руки, поинтересовался Сергей.
    — Я не скажу…
    — Ладно. Как хочешь. — Сергей сделался безразличным. Снова взглянул на Манхеттен, споткнувшись об ее загадочный глубокий взгляд.
    — А знаешь, это не настоящее игристое вино… не настоящее «Dom Pérignon», — сказал Сергей. Дон Периньон — это шампанское премиум-класса крупного французского производителя Moët et Chandon.
    — Правда? — Манхеттен недоверчиво посмотрела в свой бокал.
    — Жил в XVII веке, во Франции монах-бенедиктинец Пьер Периньон, якобы изобретший метод шампанизации для производства игристых вин: двухэтапная ферментация. На самом деле, основная заслуга любознательного монаха из бенедиктинского аббатства заключалась в смешивании разных сортов местных виноматериалов, для достижения лучшего конечного результата. Согласно винодельческой доктрины Периньона: вино бродит дважды; первый раз — в дубовой бочке, второй — непосредственно в бутылке. Жил монах, делал вино… Вот, в честь него и назвали… Я пробовал здешнее «Dom Pérignon Prestige Cuvee». Если верить этикетке на бутылке — оно являлось миллезимным шампанским, произведенным из винограда года урожая, указанного на бутылке… Тебе интересно?
    — Да, очень… я тебя внимательно слушаю!
    Манхеттен, действительно, слушала, едва ли не заглядывая Сергею в рот.
    — Для производства «Dom Pérignon Cuvee» собирали виноград с виноградников, купленных домом Moët et Chandon в 1820 году у аббатства Отвийер. В общем, в 1936 году знаменитый шампанский дом «Moët et Chandon» впервые выпустил вино, названное в честь легендарного монаха. Вино стало не просто новой маркой, это было первое в мире шампанское категории «престижное кюве», стоившее как минимум в два раза дороже лучших винтажных вин. На самом деле, впервые «Dom Pérignon» был произведен в 1921 году но, по причине разгар экономического кризиса — Великой депрессии тридцатых годов, в продаже появилось лишь в 1936…
    — Откуда ты все это знаешь? — вспыхнула блестящими глазами Манхеттен, — это же надо было все запомнить!
    — Узнал от бармена. Разговаривал тут, с одним… Запомнил. Всякая ерунда — лихо остается в голове, а нужные вещи…
    — Это поразительно! Все эти красивые названия… Ну, а на вкус… оно наверное…
    — Я не знаю, какое оно на вкус. Если бы попробовал, наверное, смог бы сравнить с вино здешним… А я не пробовал, потому не знаю… Знаю, что купаж «Престиж Кюве» на пятьдесят процентов состоит из винограда сорта Шардоне и столько же — из Пино Нуар: первые, солнечные ноты шампанского принадлежат Шардоне, а долгое послевкусие — Пино Нуар. Цвет — бледно-желтый такой… с золотистым оттенком. Говорят, аромат — легкие нотки бриошей и меда сливающиеся с оттенками свежего миндаля и абрикоса, сложный букет обволакивают нежные тона дыма; а вкус: первое ощущение полноты и богатства сменяется мощным приливом чистых минерально-фруктовых тонов.
    — Звучит, очень красиво! — она поставила полупустой бокал на небольшой столик перед собой, и пересела на край дивана, к Сергею. Сергей почувствовал ее сладкий пряный запах. — А знаешь, я даже не смогла бы сейчас разобраться во всех этих оттенках… Которые ты назвал?
    — Бриошей, миндаля и абрикоса? — вопросительно повторил Сергей.
    — Да, бриошей… абрикоса, — она хмелела. — А что такое бриоши?
    — Бриоши? Это такие французские булочки, сдоба. Традиционно бриоши подают к чашечке кофе или чая. У французов.
    — Да, как все запутанно! Не разобраться…
    — Я сам не разобрался бы. Кроме абрикоса… — откровенно признался Сергей. — А знаешь, слышал, к рождественским праздникам, собираются представить эксклюзивный набор «Dom Pérignon», состоящий из шести бутылок розового шампанского и трёх хрустальных бокалов, уложенных в гитарном футляре, каким-то европейским дизайнером. Розового цвета футляр для гитары, искусно переделанный в футляр для шести бутылок шампанского и трёх бокалов, произведен вручную и покрыт снаружи кожей окуня, а внутри — кожей ягнёнка. В коллекцию из шести бутылок входят розовые вина нескольких урожаев: три бутылки урожая 1996 года, две — 1986 и одна бутылка 1966 года урожая. Этот уникальный набор представили на одной пафосной презентации… Знаешь, какая ориентировочная цена набора?
    — Нет. Сколько?
    — Сто тысяч евро!
    Манхеттен ахнула.
    — Я это к чему говорю: вряд ли в баре клуба, настоящее «Dom Pérignon»… — сказал Сергей. — Лучше пить вино «Martini Asti» — заметно дешевле, зато честнее.
    Они оба замолчали, глядели на бар, бармена, витрину за его спиной. Сергей смотрел еще глубже, в зеркальной стене витрины бара, среди бутылочных отражений он хотел увидеть отражение Манхеттен и свое отражение. Увидеть «свои» отражения. Оценить, как они смотрятся вместе, со стороны. Но угол обозрения был не правильный, и он ничего не видел.
    — Ты работаешь здесь? — спросила она. — Я знаю здесь почти всех. Тебя вижу недавно, но ты не танцуешь, редко пьешь, ведешь себя зажато. Словно обременен какими-то обстоятельствами или служебными обязанностями.
    — Нет. Я не работаю здесь. Отдыхаю… правда, толком отдыхать в таких местах не умею. Я, наверное, скучный?
    — Нет, что ты! Это не так! Ты — интересный!
    — Спасибо, — смущаясь, произнес Сергей. — Честно признаться, мне здесь скучно; но я решил: лучше здесь… Можно хотя бы побыть среди людей, увидеть то, что нравиться… Пить виски с колой. Мне здесь скучно, но знаешь, пить виски с колой дома еще скучнее… Здесь, немного иначе, по другому.
    — Отличное местечко от скуки! — она снова обожгла его взглядом.
    — Да, наверное, — ответил Сергей, уже думая над тем, что сказать в следующую минуту. Но в мозгах стоял ее аромат и ничего другого в голову заговорщицки не лезло.
    Они сидели молча. Сергея смущало это молчание, а Манхеттен возникшая пауза нисколько не беспокоила. Не смотря на то, что пауза затянулась, она не спешила уходить, не торопилась что-либо говорить, просто смотрела перед собой, перебирая в пальцах наполовину пустой бокал с вином «Dom Pérignon». Сергею стало от этого спокойней.
    «Значит, — думал Сергей, — можно вот так вот сидеть, ничего ни делать, ни говорить, и не казаться глупым… Значит, можно не стесняться друг друга — абсолютно незнакомых людей… Интересно, как ее зовут?» — вдруг подумал Сергей. Нежно посмотрел на Манхеттен.
    Манхеттен кому-то улыбаясь кивнула, помахала рукой. Сергей посмотрел в направлении возможного нахождения ее знакомых, но в постоянно движущейся толпе никого не заметил. Когда он вернул свой взгляд на нее, она смотрела прямо в него, прямо в его глаза… своими блестящими ночными глазами.
    — Меня зовут Александра… — словно прочитав его мысли, сказала Манхеттен, — лучше — Саша… можно Санек, — она заулыбалась, как озорной мальчишка, — только не Шурик!
    — Красивое имя — Александра… Саша… Неизменно приходит на память фильм — «Москва слезам не верит»… А меня, Сергей, зовут… — сказал Сергей, и впервые подумал, что у него дурацкое имя, которое ему всегда не нравилось.
    — Мой любимый фильм! — сказала она.
    — Моя любимая песня… — горячо поддержал он.
    — А знаешь, какой у меня самый любимый момент в фильме? — спросила Саша.
    — Какой?
    — Где они знакомятся. В трамвае. Когда он в грязной обуви, говорит ей, что он хорошо читает по лицам и она не замужем. Что незамужние женщины смотрят по-особенному, оценивающе… как смотрят милиционеры, руководящие работники и незамужние женщины, помнишь?
    — Ага… — согласился Сергей, вспомнив, как совсем недавно думал о том же — как смотрят чужие женщины на мужчин…
    — Помнишь, где он говорит, что не женат… Она еще показала ему… — Александра сделала себе под скулу, по горлу, изящный щелчок большим и средним пальцем, означающий предложение выпить водки или человека, предрасположенного к употреблению алкоголя, — помнишь? Он еще сказал, что он хороший, и у него практически нет недостатков?
    — Да, да… помню…
    — На самом деле любимых моментов в этом фильме у меня много…
    — А мой, — перебил Сергей, — где этот… как его? Георгия находят в коммуналке: …он же Гоша, он же Гора, он же Гога… Василий?.. И где в трамвае он рассказывает, как кусок хлеба посыпают зеленым лучком, и сверху килечку… Она еще говорит: ты так вкусно рассказываешь… А он говорит: договорились, в следующий раз беру тебя с собой… На «ты», с ней… — сказал Сергей, словно оправдывал, некогда свой непредупредительный переход на «брудершафт».
    — Сережа, можно тебя попросить… Можешь постоять со мною рядом? — смущенно спросила Александра. — Я хочу танцевать, на Танц-поле… А там, так много людей, все толкаются…
    — Конечно… пошли…

    Александра действительно хорошо танцевала. Легко и увлеченно. Красиво. Эротично. Сергей смотрел на нее со спины и думал:
    «Могла ли она станцевать интимный танец… для своего мужчины? Для меня, например… будь я ее мужчиной? Кажется, я смотрел бы и смотрел на нее — бесконечно. И у нее действительно красивые ноги!» — решил Сергей. Упругие сексуальные голени Саши, слегка косолапые ступи, придавали изящную пикантность.
    Саша танцевала у края танцпола. Сергей весело щурился на вспышки яркого белого света. Танцующая Манхеттен поднимала настроение. В этот момент, в клетках танцевали «Go-Go», танцевали «топлесс», притягивая освещение зала и сотни восторженных взглядов на свои белоснежные одежды — лоскутки легкой материи. Но Манхеттен нисколько не уступала им в танцевальном эротизме. И Сергей был, как никогда взволнован.
    «Влюблен… или увлечен? — вопрос, не нашедший ответа, по-прежнему беспокоил Сергея. Он посмотрел на часы, на часах было за полночь. — Чувства или секс?»
    Натанцевавшись, Манхеттен проскользнула к Сергею и, сложив руки на груди, соединив ладони лодочкой, как делают монашки во время молитвы перед распятием, прижалась к нему, сидевшему на высоком стуле. Обомлевший Сергей только успел опомниться, распростер объятья, в которые поймал Александру. На мгновение Сергею показалось, будто он поймал Жар-птицу. Внутренний жар охватил изнутри все тело, и ударил в самое сердце, словно обдав горячим паром. От нее снова веяло уже ускользнувшим от Сергея сладким ароматом.
    — Я устала… — сказала она. — Ты отвезешь меня домой?
    — Конечно, отвезу! — согласился Сергей.
    В машине ехали молча. В машине, Сергей сидел, сложив руки на колени, и смотрел в боковое стекло, перед которым сидела она. В которое она смотрела. Глядя в боковое стекло, он смотрел на нее, а когда она неожиданно оглядывалась на него, он смотрел в пробегающие за стеклом: витрины магазинов, сменяющиеся темными проулками между домами, перекрестками, со стоящими на светофорах машинами, ночными магазинами, у входа в которые, не смотря на позднее время, толпились шумные молодые люди. Как только она отворачивалась в сторону окна, Сергей смотрел на нее. Сначала смотрел на красивый овал лица, тонкую шею, на которой пульсировала венка, плечо, тонкие руки, что лежали на коленях, ее ноги, любуясь их формой и изгибом, и снова смотрел в ночь за ее боковым стеклом.
    Не глядя на Сергея, она на ощупь отыскала его руку и взяла ее за ладонь, вплетая в его пальцы свои. Глядя в окно. Продолжая делать вид, будто ничего не происходит. Словно так должно было быть. Словно так она делала и прежде, и так было всегда. Она смотрела в свое окно, держала его за руку, тихо думая о чем-то личном.
    Сергей думал о своем. Сергей тушил внутренний пожар возбуждения.
    Когда машина остановилась у очередного темного дома, с тускло светящимся подъездом, она посмотрела на Сергея, словно заметила его только теперь:
    — Я приехала.
    — От тебя вкусно пахнет. Что это?
    — Пафюмированная вода «Inside», — тихо произнесла она, — «Trussardi»… от Кутюр…
    — Очень приятный запах…
    Они замолчали.
    — Жалко расставаться, — сказал Сергей.
    — Жалко… — согласилась Манхеттен.
    — Мы еще можем встретиться?
    — Если сегодня расстанемся, — вдруг произнесла она, — не встретимся.
    — А мы расстанемся? — неуверенно спросил Сергей.
    Она закачала головой.
    — Значит — не встретимся… — Сергей вздохнул, и в груди его все сжалось. Очень многое Сергею хотелось сказать Саше, очень сильно хотелось все рассказать. Очень сильно хотелось прикоснуться к ней и удержать ее. Очень сильно, но было страшно. И стеснительно, и больно.
    Сергей смотрел на нее и видел Манхеттен, — далекий и недоступный, блестящий огоньками ее ночных глаз остров, — «холмистый остров», как называли его индейцы племени Манахата. Он никогда не видел этого города, он его представлял. Он представлял Манхеттен, выдумывая его небоскребы, неоновые витрины, морской бриз, туманный смок… статую Свободы с ее лицом. Он ее представлял такой. Таким он видел этот город. Ничего не зная о небоскрёбах Эмпайр-стейт-билдинг и «Утюг», о музее Гуггенхайма, о китайском квартале Чайна-таун и популярном ресторане «Русский самовар». Не зная о том, что статуя «Свобода, озаряющая мир» — ее полное название, и находиться она на остров Миниссаис, в нескольких километрах от южной оконечности Манхеттена.
    За это время, равное мгновению, Сергей выдумывал свой Манхеттен. Прямо здесь. Глядя ей в глаза.
    В голове кружилось: «Я хотела бы жить на Манхеттене…», а он смотрел на нее. И трепетно зажмурил глаза, когда Александра приблизилась к его лицу, и нежно-нежно коснулась своими теплыми бархатными губами его губ и…
    Ее язык скользнул по его зубам.
    …Сергей открыл глаза в тот момент, когда дверь машины хлопнула. Александра уже вбегала в подъезд своего дома.
    — Мы что… не увидимся?.. — крикнул Сергей ей в след, выскакивая из машины. Она остановилась в дверях и оглянулась. Ее глаза светились огоньками уличных фонарей.
    — Увидимся… — пожала она плечами, — если я захочу!
    Машина уезжала в ночь. Сергей был глубоко взволнован. Странное чувство горечи навалилось с такой необъяснимой силой, что хотелось выпрыгнуть с этой чертовой машины, увозящей его в совершенно противоположную сторону, выпрыгнуть даже на ходу. Сергей представил как его тело, выпавшее на скользящий с небывалой скоростью асфальт, многократно ударится о его шершавую поверхность, и полетит, вращаясь и перекатываясь, неровно подпрыгивая на безвольно растопыривающихся руках и ногах. Но, Сергею будет не больно. Он не будет испытывать боли по одной только причине: боль душевная, сердечная, сейчас была настолько небывалой, что никакие физические муки неспособны ее заглушить. Осознав, что ничего уже невозможно изменить даже отчаянным падением из движущегося транспорта, Сергей обреченно уставился в окно:
    «Вдруг, я видел ее в последний раз? — с грустью думал Сергей. — Можем больше никогда не встретиться! Ведь сколько раз так было: заметишь, встретишь красивую девушку… в метро, в троллейбусе, на улице. Пока идешь ей на встречу, она успевает понравиться. Думаешь: красивая, нежная, добрая… Надо познакомиться! А поравнявшись, не найдя в себе смелости, думаешь о том, как глупо будешь выглядеть, если она отмахнется от тебя, откажет… И все. Прошел. Успокоился. И больше можешь никогда ее нигде не встретить: ни здесь, ни где-то в другом месте — где-нибудь в парке или метро… Вот так все и бывает! Так может быть и теперь, в моем случае… В моем случае так бывает в каждом случае, когда… — Сергей тоскливо вздохнул. — А я прикрыл глаза, дурак блаженный! Упустил, потерял… больше не встречу! Дурак, какой же я — дурак! — мысленно выругался Сергей. — Никогда больше не закрою глаза… Никогда! Морпех говорил: первое правило на войне — смотри туда, где страшно! — Вспомнил Сергей, с силой сжав кулак, что заломило в пальцах. — Никогда больше не закрою глаз… Никогда! Чтобы не случилось!»

Часть вторая

    Сергей проснулся следующим утром раньше прежнего. Проснулся среди желтых заворачивающихся под потолком обоев, в душной, затворенной квартире, что обрела за ночь, свой истинный стариковский запах. В задурманенной голове, запах стоял особенно отчетливо:
    «Старушечий… — раздраженно подумал Сергей. Едва проснувшись, Сергей уже был какой-то взвинченный, взведенный, как курок; желчный, злой и уставший. На тумбочке рядом с кроватью, среди прочих мелочей — дешевых наручных часов, неряшливо скомканных бумажных денег, очков и раскрытого футляра, геля для продления полового акта, с содержанием пантенола, лежал «позеленевший» шприц. — Может, это он так воняет? — с ненавистью посмотрел Сергей на одноразовый пластиковый шприц, с грязно-прозрачной жидкостью внутри, и зеленоватым налетом на стенках. — Может, он протекает и воняет? Из-за этого и головная боль? ... из-за отравы! — мелькнуло в уме Сергея.
    Где-то в одежде зазвонил телефон.
    Сергей вытянул руку, ковыряясь в ворохе одежды: — джинсы… одна штанина; вторая… с носком; рукав джемпера; рукав рубашки, ворот рубахи, карман… — оказался пуст.
    — Долбанный телефон… да где ж он есть! — пробурчал недовольный Сергей, свесившись с кровати. Он крутил белье по полу теперь в обратную сторону: — рубаха, джемпер… с запутанными рукавами вокруг джинсовой штанины, карман…
    Из кармана выпал телефон и звонко ударился о пол, на дисплее высветился анимационный аватар — уродливого вампира из фильма «Темный мир» — это был «userpic» Артура.
    Конечно, никакого внешнего сходства у Артура с кино-вампиром не было, просто Артур носил брекеты. И только эта безобидная особенность послужила причиной такого неожиданного и мрачного выбора ассоциативного образа. Ничего личного. Никакого омерзения. Просто в момент выбора, Сергею показалось это остроумным.
    Сергей подхватил телефон с пола:
    — Алло… алло…
    — Ну и спать же ты… горазд! — болезненно кряхтел Артур. — Позвони отцу, не могу до него дозвониться. Меня везут в больницу… Похоже, аппендицит… Если так — будут резать. Позвони отцу! Ладно?
    Сергей пожал плечами, словно Артур должен был увидеть его жест:
    — Хорошо… звоню…
    Вениамин Степанович был уже в Правительстве, когда Сергей дозвонился на его мобильный:
    — Что… аппендицит? — моментально разволновался Могилевский-старший. — В какую больницу?.. Не сказал… не знаешь?.. Состояние… состояние как?.. Хорошо, спасибо за звонок! Алло!.. Алло!.. — крикнул он возбужденно. — Будет звонить — дай знать! — сказал напоследок Могилевский и отключил трубку, словно шмякнул ее со всего маху об стол, или пол. Сергей подумал, что звонить ему теперь не придется — абонент не доступен, но, Вениамин Степанович перезвонил сам, почти сразу же:
    — Артур в центральной клинической больнице… сейчас он на операции, но потом его можно будет навещать.
    — Хорошо, Вениамин Степанович, — устало ответил Сергей. — Я его обязательно навещу…
    От ночи, в голове был сумбур. Снова приснился странный сон, из которого Сергей помнил лишь эпизод. Невнятное, изжеванное беспамятство и четкий короткий обрывок. Во сне Сергей упал с крыши… А потом лежал в сознании, неподвижный и парализованный, и долго смотрел на козырек крыши, с которого падал, и с которого, отсчитывая равные временные доли, падали капли дождевой воды. Падали в одну точку, в одно место. Под глаз.
    Никогда прежде сны не беспокоили Сергея как теперь. И все дело было в том, — казалось Сергею, — что раньше он просто их не помнил, если только они не были навеяны сильнейшими сокровенными мечтами или конкретными желаниями.
    Вспомнив, однажды, увиденный по телевизору документальный фильм о предостерегающем значении сновидений, об умении некоторых людей расшифровывать их. Сергей припомнил один особенно увлекательный момент, в котором рассказывалось о том, как некоторым людям удавалось избежать неприятностей, а то и трагедий, расшифровав сны-кошмары или запомнившийся короткий обрывок сна, получив полезную информацию из крошечного обрывка, несвязного и казалось, на первый взгляд, даже бессмысленного, но оказавшегося полезным даже в такой символической форме:
    Согласно доктрины финского психолога Антти Ревонсуо, кошмарные сны являются репетицией экстремальных ситуаций, поэтому человек, познакомившись с опасностью во сне, лучше справляется с ней в реальной жизни. По мнению ученого, именно этой цели сны служили с древнейших времен, когда основную опасность для человека представляли дикие животные.
    Согласно этой же доктрины, у людей страдающих REM-расстройством — нарушением сна, всегда связанного с агрессивным поведением, система симуляции опасности гипертрофирована настолько, что они время от времени переносят виртуальную войну во сне в реальную действительность. При этом, профессор Ревонсуо обращал внимание на то, что помимо нарушений сна, эти люди не страдали какими-либо психическими расстройствами.
    Посмотрев этот фильм, Сергей стал всячески настраивать себя на то чтобы помнить сны после пробуждения. Некоторое время, прежде чем уснуть, лежа в кровати, Сергей внушал себе, что сон надо сразу же прокрутить, как пленку — от начала до конца, как только откроются глаза. И даже уговаривал сам сон, оставить в его памяти какой-нибудь сакральный символ или знак, который позволит ему восстановить сновидение целиком или хотя бы какую-нибудь его часть. Поможет расшифровать значение сна, понять его скрытый смысл или почерпнуть какую-нибудь тайную мудрость.
    …Сны действительно стали сохраняться в памяти. И как только Сергей решил для себя, что он контролирует процесс видений, он стал по-настоящему пугаться их, и прежде всего в силу их абсурдности и отвратительности, как какого-то предостережения тонкого астрального мира и потусторонних сил.
    Согласно доктрины Ревонсуо, люди, которым регулярно снятся страшные сны, чаще прислушиваются к своим внутренним ощущениям, у них более живое воображение и их мысли зачастую носят негативный характер, даже если они не отдают себе в этом отчет. По словам профессора Патрисии Гарфилд, всего насчитывается двенадцать сюжетов сновидений, и основные из них: сны о погоне; сны, в которых люди заблудились, или оказались в западне; сны о падении с высоты, и где человек раздет на публике. Важное место занимают сновидения о нанесенных ранениях.
    …Не до конца пробудившись, Сергей поднялся и стал ходить из угла в угол, думая о ночных видениях. Щелкнув кнопкой чайника, долго стоял и слушал, как тот гортанно урчит водой. С каждым разом сны Сергея становились все более и более необъяснимыми. От чего Сергей стал не на шутку подозревать, что все-таки сходит с ума. Падение с крыши казалось ему чем-то знаковым. Вроде приближение чего-то неизвестного и страшного. Подсознательно его тянуло к окну, чтобы определить действительность ночного ощущения с ощущениями реальной высоты, но приближаться к оконному проему было неприятно. Глаза, словно трусливые руки цеплялись за край подоконника.
    Сергей попытался расшифровать свой сон, выстраивая последовательную цепочку из элементов видений и их ассоциаций в один общий ассоциативный ряд.
    — Край крыши… тоже, что край жизни. Падение с края крыши — это падение в пропасть. Пропасть — это темная бездна. Темная бездна — это смерть. Из всего этого выходит, что? — Сергей задумался. — Хунь-тунь, какой-то… — подумал Сергей, не находя более рационального ответа. Он стоял и осторожно заглядывал за нижний край оконного проема, держась за торчащую между потолком и полом трубу отопления, словно боялся выпасть. Словно выглядывал он не из кухонного окна квартиры, расположенной на четвертом этаже, а заглядывал за край отвесной ямы. Монотонная картинка видения предстала в памяти в бронзовом цвете: Сергей — ангел с большими, но уж точно не белыми крыльями, легкие перья и пух которых, ерошась на ветру, щекотали его шею, трапеции и тыльную сторону рук. Сергей это помнил так же отчетливо, как то, что сами крылья были тяжелыми, и создаваемые усилия для того чтобы управлять ими главным образом приходились не на лопатки, а на широчайшие мышцы спины. Концы крыльев касались обнаженных голеней, так же создавая приятно-нежные ощущения от прикосновений. Но в момент падения, крылья не раскрылись, а так и остались сложенными, несмотря на то, что все тело напряглось, а широчайшие мышцы спины едва не разорвались от напряжения и нервно-мозгового импульса посланного обожженным мозгом на взмах непослушных конечностей. Сильнейший воздушный поток колючего порывистого ветра, бил в различные части падающего и вращающегося в воздухе тела, но крылья так и не расправились. И только с ударом тела оземь, при котором тело приняло звездчатую позитуру, парализованные крылья разлетелись вверх и в стороны каменными струйками, брызгами и бронзово-молочными завитками пыли. Нестерпимая боль пронзила каждую клеточку, каждый сантиметр тела, и медленно стекая в одну точку, сконцентрировалась в неожиданном месте — под правым глазом. И оказалось, что острую пульсирующую боль, причиняло не само падение, а капающая с козырька крыши вода. Падающая с неба вниз, капля за каплей. — Я, наверное, был ангелом, у которого не раскрылись крылья… — предположил Сергей, — падающий ангел… — задумался он, — ангелом с каменными крыльями… Ангел с крыльями из камня — это вероятно падший ангел. Ангел, без крыльев — это, тот же самый неуклюжий человек, что брошенный в небо камень. Никчемный, ненужный… Пустой… и не важно, куда упадет… Абсурд!.. Абсурд в зашифрованном виде»…
    Согласно доктрины Ревонсуо, сновидение — это субстанция, состоящая из времени и пространства в которой мы находимся. И когда мы видим сны, мы считаем, что бодрствуем, точно так же, как и когда бодрствуем на самом деле. Мы попадаем в объективную реальность, данную нам в ощущениях, тонкую материю потустороннего мира, куда отправляется душа после ухода из жизни. Находясь в ней, мы переживаем определённые моменты, события, эмоции, создающие ощущения, что это происходит на самом деле. Всё, что мы видим во сне, принадлежит тонкому, астральному миру, в котором хранится информация, оставленная сознанием людей, как живых, так и ушедших в иной мир. Картины тонкого мира накладываются на всё, что мы видим, и которые во время бодрствования лишь в исключительных случаях проявляются сквозь реальность. И если это происходит — в нашу жизнь врываются так называемые чудеса. Внезапно мы с изумлением обнаруживаем, что окружены странным миром теней, настроений, звуков, картин. И тогда мы понимаем, что этот мир всегда существовал внутри нас.
    Согласно восточного учения об иллюзорности нашего мира и реальности мира снов, наша обычная жизнь является сном, а наша жизнь в сновидениях — реальная жизнь.
* * *
    Артуру удалили аппендикс.
    Сергей ошивался в больнице второй день к ряду в большей степени от безделья и скуки. Что к всеобщему удивлению, конечно же, не зная истинных мотивов, произвело неизгладимое впечатление на Вениамина Степановича, который посчитал это, как проявление высоких нравственных чувств и дружеских побуждений.
    — Ты — верный товарищ! — с гордостью сказал Вениамин Степанович, пожимая руку Сергею. Не тряся, как делают большинство людей, выражая торжественную восторженность, а держа ее твердо и покойно, повелительно. — Спасибо!
    Сергей смолчал. В эту минуту он думал, что отцу Артура было бы неприятно узнать, да и не нужно было знать, что он делает это не ради его сына. Ни ради дружбы, которой нет, ни ради себя. Ни из чувства товарищества и уж тем более не из любви к Артуру.
    «Я делаю это… из мести! — могло бы прозвучать признание Сергея. — Я желаю вам отомстить!» — представил Сергей свой ответ, которого не стоило знать Вениамину Степановичу, соглашался Сергей, глядя ему в широко открытые глаза, с глубокими морщинками в уголках, продолжающего крепко сжимать его ладонь.
    — Молодец… я сразу увидел в тебе Человека… настоящего! — Могилевский отпустил его руку, обнял за талию стоящую рядом женщину — молодую мачеху Артура, и увлек ее за собой.
    Сергей смотрел им в след. Удаляясь, Могилевский уносил с собой добрые чувства о нем; а она — душный и липкий запах приторных духов.
    «Дорогие, наверное, духи? И такие вонючие! — брезгливо поморщился Сергей, глядя им в след, — надо же так смердеть! Хм… Какой вульгарный аромат…
    …сладко пахло от Манхеттен… — вспомнил Сергей, но вспомнить самого запаха ему так и не удалось.
    Сергей поправил накинутый на плечи больничный халат, засунул обе руки в карманы. Развернулся на пятках, да так, что полы халата взметнулись в стороны, словно ангельские крылья и пошел в палату Артура.
    Артур спал.
    Теперь глядя на него, Сергей мог внимательно рассмотреть черты его лица:
    «Нежно-детские, когда спит, — подумал Сергей, — но отцовские… Когда будет постарше, наверняка будет очень поход на отца… Когда будет постарше… Если будет постарше. — Сергей ощупал карманы брюк снаружи, в поисках шприца. — Не взял! Ну, и правильно, и хорошо! Слишком дорогая больница, чтобы пациент скоропостижно скончался в ее стенах.
    …Отец его любит. Думает, что и я его тоже… Говорит о дружбе, думает, что я его друг! Если бы он знал… Любовь… Дружба… Нет ничего! Нет того, что можно любить в Артуре… Мы — по статусу - разные люди. Люди разных социальных групп. Вот отец Артура — совсем другое дело!»
    Вениамин Степанович, казалось, действительно полюбил Сергея. Полюбил, за то, что Сергей спас его сына. Благородно отказался от крупной суммы денег, что назначались как материальное вознаграждение, за столь решительную смелость… Сергей спас Артуру жизнь, но при этом пострадал сам. И все же спас — это было очевидно. Это было очевидно для отца Артура, который видел в Сергее простоту и бескорыстность; доброту, не требующую благодарности; и бедность, но благородную. Старомодный отец Могилевского сразу же зауважал Сергея, обращаясь с ним не хуже, чем с родным сыном. И поняв, что Сергей ничего взамен просить не станет, решил самый насущный его вопрос, устроил на хорошую работу.
    Именно Могилевский Вениамин Степанович настаивал на дружбе Артура с Сергеем. Настаивал властно.
    Но Артуру, сыну влиятельного чиновника, наверное, как и всем детям властных отцов, такое, мягко говоря, давление, не нравились. Правда, такое происходит не только у богатых или влиятельных. Наверняка, многие сталкивались с таким явлением и в собственной жизни, видели это в своих родителях или детях. Возраст протеста. Мнимая самостоятельность. «Красное на черном…» — звучало из восьми динамиков и тяжелого сабвуфера, «прокачанного» спортивного кабриолета BMW-320i.
    Тем не менее, выполняя требования адвокатов, настаивающих на временном прекращении разгульного образа жизни, дабы не спровоцировать какую-нибудь очередную и нелепейшую ситуацию, способную разбередить, а то и раздуть новый костер на углях недавней истории с аварией, которую старательно и небезуспешно заминали адвокаты Могилевского во всевозможных инстанциях и суде. Артур, невольно, желая того или нет, внял наставлениям отца, сблизившись с Сергеем, который в действительности оказался неплохим парнем, и которого отец Артура, в одно время просто подселил в соседнюю с сыном больничную палату.
    К удивлению многих, в том числе и старшего Могилевского, они быстро сдружились. Многие подозревали, что Сергей был заинтересован и нуждался в этой дружбе, но и Артур, не менее нуждался в человеке, которого поддерживал отец, и под прикрытием которого можно было жить, как и прежде, прежними увлечениями. Отношение Вениамина Степановича к Сергею по-прежнему носило доверительный характер. Отмечая это, Артур рационально этим воспользовался. А Сергею нужна была дружба Артура Могилевского.
    К удивлению не верящих, Сергей разом вписался в круг друзей Артура. Так что создаваемая Артуром видимость сыновнего послушания и якобы переменившегося образа жизни особенно не тяготила его, если не принимать во внимание некоторое внутреннее угнетение, внутренний дискомфорт, которое испытывал Артур от присутствия Сергея в различных личных ситуациях.
    К удивлению же самого Артура, выяснилось, что «приставленный» отцом Сергей, оказался куда более интересным человеком, как говорят в таких случаях — своим, нежели показался Артуру первоначально. Правильная жизнь, какой она представлялась из нравоучений отца — Артура нисколько не прельщала, и оказалась, была не интересна и Сергею. И это не только несказанно порадовало Артура, но, и оказалось на руку им обоим. Внешне, по крайней мере, казалось именно так.
    Какого же было удивление обоих, когда неожиданно выяснилось, что любимыми развлечениями и того и другого, оказались и один и тот же ночной клуб, и даже один и тот же любимый напиток — виски «Jack Daniels». Любимой кофейней — оказалась «Бигуди», бывшая парикмахерская, на углу Мозаичной и Партизанской, чье по-английски написанное название, читалось всеми на итальянский манер с ударением на букву «у». И даже любимый столик в этой кофейне — оказался один и тот же — на втором этаже, у окна, слева, из которого было видно часть современного мегаполиса, прекрасно сочетающегося с зелеными полями, в окрестностях которой блестело небольшое озерцо, соседствующее с белокаменным собором с золотыми куполами и крестами на них. В сравнении с этим видом, в памяти невольно и торжественно возникали видимые на фотоснимках образы греческого Элизиума и французского Шанз-Элизе́.
    Как оказалось, для того чтобы вписаться Сергею в насыщенную жизнь Артура, ничего особенного делать не надо было, притворившись однажды и навсегда «завербованным» атмосферой ночных увеселительных заведений оказалось вполне достаточным для дружбы, потому как это являлось единой средой обитания и интересов. И напрасно думал Вениамин Степанович Могилевский, что сдружиться им, помогла больничная палата, после той драки, в которой оказался Артур и из которой, благодаря невероятному стремлению к жизни и давно истребленному благородству, его вынес на своих плечах Сергей.
    «Сергей — то…
    Сергей — это…
    Сергей — там…
    Сергей — здесь…» — эти сравнения все меньше и меньше стало срываться с уст Вениамина Степановича, когда он обратил внимание, что они по-прежнему дружны.
    «Эта дружба, когда-нибудь даст хорошие результаты! Для сына… уж точно!» — думал он.
    Однако среди приятелей Артура, «доброжелателей» настроенных думать, что эта дружба ненадолго оказалось больше. Большая часть их знали про тот случай у ночного клуба, и подозревали Сергея в корыстных и меркантильных намерениях. Поначалу. Потому как такое простое человеческое состояние души, как великодушие, было им неизвестно и непонятно. Незнакомо. Но при всей своей внутренней неуверенности и уязвленности, Сергей вел себя абсолютно спокойно, не трепетал и не лицемерил перед Артуром, и весь интерес, который питал Сергей к новому другу, сводился к праздному времени препровождения. Таким он был и в понимании окружающих — интерес к развлечениям. Ночному драйву. И алкоголю. И была у Артура только одна единственная беда, от которой были все его проблемы и беды — он всегда перепивал.
    Перепивая дома — все проходило более или менее пристойно, в виду изолированности его от внешнего мира, от людей. Перепивая в ночном клубе, Артур вел себя по-свински, что нередко приводило к бытовым разборкам. Часто перепивая, Артур становился неуправляемый, и начинал творить что-то немыслимое. Напиваясь, он бил стеклянную посуду. Какое-то время, ему перестали продавать текилу, потому, как взяв однажды за ритуал, каждую новую дозу пить из новой стопки, он стал разбивать о пол каждую старую. Конечно, он за все платил. Но однажды людскому терпению приходил неизбежный конец, и перед его носом закрывались какие-нибудь двери — выяснялось, что никаких Артурских денег людям ненужно, им просто надоело разгребать вокруг него свалки, будь она из ломаной мебели, человеческих тел, или стекла.
    То, что требовалось дополнительного внимание со стороны охраны ночного клуба, это было вполне естественно — Артур был слишком дорогим клиентом, чтобы каждый раз выпроваживать его из заведения. Принималось во внимание и то обстоятельство, что в друзьях у него был дети, племянники, родственники высокопоставленных господ, вроде сына начальника налоговой инспекции и депутата губернской думы.
    Но и этого Артуру было не достаточно, ему необходимо было внимание женского пола. Нередко задевая незнакомых ему леди, перед ним возникали различного телосложения джентльмены, жаждущие кровавого «правосудия». Поэтому в большинстве случаев своего непристойного поведения, Артур иногда очень быстро переквалифицировался из зачинщика конфликтной ситуации в жертву.
    Что касалось его друзей, в сильном состоянии алкогольного опьянения, Артура мало кто терпел, но и к этому потихоньку привыкли. В конечном счете, с этим свыклись и его друзья, и ночные клубы тоже. А Артур, в знак признательности, стал отдыхать только в тех заведениях, в которых он был уверен, что ему обязательно освободят столик на «VIP-zone», высморкают нос, подотрут зад, поцелуют на прощание в лобик, пожелав спокойной ночи.
    Перебирая спиртным, Артур часто входил в кураж, хвастаясь тем, что деньги не имеют для него приоритетного значения, не играют главенствующей роли. И, чтобы произвести впечатление целиком брал на себя платежные обязательства. Платил и за Сергея. Но в алкогольных путах, уже не мог скрывать своего презрения и пренебрежения к таким людям, как Сергей — не платежеспособному и не вписывающемуся в его мажорный круг. И тот интерес, который проявлял Артур к Сергею, и который несложно было определить — поддельный он или истинный, ничего общего с уважением не имел. Не имел ничего общего с благодарностью за спасение его жизни. Вряд ли имел и дружеское будущее.
    Но вместе с тем, Артур кое-что стал понимать, что случись чего, из всего его элитного окружения, рядом с ним может оказаться только Сергей, не способный на намеренное предательство, на которое способны все стальные его благородные друзья и товарищи. И осознание этого очень злило его.
    Как не пытался Артур казаться умным и успешным, считая себя обладателем природного магнетизма. Он никак не хотел понимать, что люди окружающие его не испытывают к нему никаких добрых чувств, кроме желания разделить время праздника и кайфа.
    Казавшаяся Артуру врожденная способность притягивать к себе людей, строилась исключительно на том, что он притягивал к себе людей жаждущих поживиться за его счет. Артур всегда получал от отца достаточно денег на карманные расходы. Одевался дорого и вызывающе. За что собственно многие и обращали на него внимание. Ко всему прочему, Артур страдал «синдромом Цезаря» и любил собирать вокруг себя огромные массы людей. Словно не замечал, что они всего лишь пользуют его. Не замечал, потому что взаимно пользовал их.
    «Почему так?» — спрашивал Артур Сергея, но, не имея желания расстраивать друга, и уж тем более лицемерить, Сергей чаще всего отвечал нейтрально — «не знаю»:
    — Я не жадный…
    Сергей отвечал:
    — Не знаю.
    — Я не злой!..
    Сергей снова отвечал:
    — Я не знаю.
    — Я… я же отзывчивый?! — говорил Артур с интонацией, словно удивлялся самому себе.
    И здесь Сергей отвечал:
    — Я не знаю.
    Артуру, казалось, что он добрый. Но его доброта просыпалась только тогда, когда билась о стенки бокала «Sherry Glass», в тяжелом экстракте горькой полыни, аниса, фенхеля и зеленого пигмента, объясняемого хлорофиллом — магниевым комплексом различных тетрапирролов, по химическому строению, зарегистрированного в качестве пищевой добавки Е140. Эта его ядерная доброта, таилась на дне бокала в изумрудно-ядовитом цвете, и во льду.
* * *
    За окном быстро стемнело. Сергей сидел в удобном кресле напротив больничной кровати Артура. Артур спал. Прошло меньше часа, но за это время несколько раз заботливо заглядывали врачи и медсестры. Одни, осторожно щупали руки, другие — прилежно заправляли спадающее в ногах одеяло.
    «Сколько низкопоклонства и раболепства в этих визитах, — думал Сергей, глядя на последователей и преемников Гиппократа для «Very Important Person», что в транслитеративной передача означало — «ВИП-клиент», — Ничего этого больной может не увидеть, но они будут это делать, потому что здесь сижу я…
    Помню, прошлой зимой, у товарища, еще по компьютерному магазину умер отец. Умер в больнице, после операции. Когда его разрезали, поняли что он уже не жилец — сшили обратно и положили умирать. Через два дня он умер. В субботу. Родственникам сказали, что они могут его забрать в понедельник с морга, чтобы похоронить, но когда они приехали в морг, тела покойного там не оказалось.
    Тело отыскали все в той же больнице. Оно не потерялось, оно лежало в больнице, на лестничном марше в подвал, с запрокинутой назад, на ступеньку, головой. С запавшей нижней челюстью и иссохшей верхней губой, оголившей пожелтевшие верхние зубы. С прижатыми, окостеневшими руками и растопыренными пальцами. С неуклюже подогнутыми ногами, которые были подперты картонной коробкой, возможно, чтобы мертвое тело не соскользнуло по ступеням вниз.
    Причина, такого обращения с мертвым человеком была проста и банальна — в субботу не работал морг. Его положили на ведущую в подвал лестницу, потому что на ней было холодно. На дворе была зима.
    Мама товарища хрипло рыдала, причитая:
    «Почему покойного не отпустили домой?.. Почему не отпустили домой…»

    Сергей задумчиво смотрел на стену. На стене в красивой резной позолоченной раме висела репродукция картины какого-то знаменитого художника. Какого, Сергей не знал, но был уверен, что знаменитого, потому как несколько раз где-то уже ее видел.
    «А точно ли репродукция? — хмыкнул Сергей, рассматривая ее. — Не удивлюсь, вдруг окажись она — оригинал!..
    А красивая больничная палата, — думал он, разглядывая больничный подвесной потолок, стены, мебель. У меня на квартире хуже…
    В сто раз хуже!
    Да и можно ли вообще сравнить убогость моей халупы с этим евродомом!
    Да, а тогда-то… когда дотащил Артура до ближайшей больницы, его, после операции сразу перевели в эту самую больницу, — вспомнил Сергей, — сюда же, через два дня, после выяснения всех обстоятельств дела, по требованию Вениамина Степановича перевезли и меня», — он глубоко вздохнул и, поджав нижнюю губу, предался размышлениям и недавним воспоминаниям.

    Человеческий мозг — он как бесконечный микрокосмос; неизведанная, неизмеренная, бескрайняя моногалактика. Человеческий мозг — нерукотворный свиток памяти; исполинский палимпсест — клочок пергамента, с которого последовательно и неоднократно счищались нанесенные на него письмена. Соскабливались и наносились вновь, новые. Это древнейший «Ефремов кодекс».
    Потоки мыслей, образов и чувств, непрестанно и невесомо, подобно свету, наслаивающиеся на человеческое сознание — при этом, каждый новый слой не погребает под собой предыдущий навсегда или бесследно, не дозволяет разрушить целостность человеческой памяти ни рябью ускользающих мгновений, ни подлинными потрясениями бытия.
    А человеческая память… Просто поразительно, какой огромный объем информации может запоминать человек! Ученые утверждают, что сумели измерить ее, но, как можно измерить в мегабайтах всплывающие в памяти сложные образы, состоящие из мыслей, чувств, звуков, запахов?
    Высказываемое ими мнение, вполне рационально и правдоподобно — информация сначала поступает в краткосрочный сегмент — временно фиксируется с помощью каких-то мобильных и экономичных механизмов.
    Это можно сравнить с оперативной памятью компьютера.
    Если человек, просыпаясь после жуткой пьянки не можете вспомнить: почему он голый, в наручниках, или, что за женщина рядом с ним, значит, бурная алко-ночь просто стерла всю информацию из его «оперативки».
    Механизм этого «переписывания», конечно же, неизвестен. Так сказать, не исследован. Но, однако, муссируется мнение, что это происходит во время сна. Сон — это именно тот процессор, в котором происходит обработка и распределение полученной информации. И если раньше считалось, что в долговременную память переписывается не все, и наше подсознание как бы самостоятельно выбирает, что следует запомнить, и выхватывает, лишь самую яркую важную или многократно повторяющуюся информацию. То сейчас, доказано, что вся неприоритетная информация, попавшая в оперативную память мозга, не стирается мозгом. И в действительности, человек помнит практически все.
    Грубо говоря, человеческая память — это органическая реакция закрепление и воспроизведение прежних впечатлений или опыта, и их воспоминание.
    Пока Сергей прибывал в вялотекущих размышлениях, мысли сами выбрали на длинной нити памяти свою жемчужную бусину и перенеслись в недалекое прошлое. Сергей вспомнил, тот день, когда недалеко от злополучного ночного клуба, четыре молодчика били битами и пинали лежачее тело Артура. Пинали, казалось, уже бездыханное тело Могилевского. А потом один из нападавших, сверкнул перочинным ножом, обрушив в темноту холодное зазубренное лезвие.
    Задыхаясь от волнения, Сергей с криком — «Что творишь!.. Не надо!», в туже секунду бросился на парня с лезвием, но получил оглушительный удар чем-то твердым сзади, по голове, и повалился наземь. В это же мгновение, когда Сергей падал, тот, что стоял с орудием и до которого Сергей не добежал считанных шагов, полоснул его «пером» наотмашь. Лезвие прошлось по ребрам, и Сергей рухнул наземь. Рана оказалась не глубокой, Сергея спасло то, что падал он в сторону от того, кто бил ножом.
    — Придурок… чё он кинулся? — спросил первый, что бил битой.
    — Да, черт его знает! Чувак, затупить решил… — злобно сплюнул худощавый с ножом, — валим отсюда, пока не заластали!
    Первый, ткнул деревянным орудием в бессознательное тело Сергея, и коротко шаркнув ботинком об асфальт, ударил лежащего ногой по лицу.
    Сергей глухо хрюкнул.

    Сколько Сергей находился без сознания, он не знал. Сергей пришел в себя, когда послышались нарастающие женские голоса:
    — Э-эй… э-эй, помогите… — еле слышным голосом окрикнул их Сергей, но испуганно взвизгнув, они зацокали прочь на звонких каблуках. Придя в себя, Сергей ощупал голову. Она была разбита и кровоточила. Правое ухо, щека и висок, губы, были стянуты засохшей кровяной коркой, образовавшей своего рода тугую маску. В пару метрах от Сергея беззвучно лежало тело Артура Могилевского.
    — Эй, ты… живой? Живой… — простонал Сергей, с интонацией, словно не спрашивал, а убеждал себя в этом, — Живой, я спрашиваю? — прохрипел он снова. Он пополз к Артуру. Каждое движение давалось Сергею с великим трудом. Он останавливался, и пьяно качал понуренной головой, в которой угнетающе пульсировало сердце. Матерился на себя. Ползти было больно — нестерпимо болели ребра. С трудом протянув руку к Артуру, Сергей попробовал перевернуть его тело. Безуспешно.
    Подъезжающие к ночному клубу автомобили, проезжали в нескольких десятках метров в стороне от Сергея, поворачивая к клубу, небрежно слепили глаза ярким светом фар. У клуба, из них выходили люди и машины замирали или напротив, люди садились в машины и уезжали прочь. Снова ослепляли обжигающим «огнем».
    — Живой? Или нет?.. — разговаривал сам с собою Сергей. Прижавшись головой к его груди, старался определить бьется ли у него сердце, но слышал свое: тук-тук… тук-тук… тук-тук. — Эй!.. ты живой? Очнись! — он тряс его за грудки слабыми окровавленными руками. Ухватив его за ворот рубахи, Сергей потянул Артура на себя, пытаясь придать ему сидячее положение, и не удержав в ослабевших руках, выронил… Артур, повалился наземь, и звонко ударившись головой, издал глухой короткий стон. — Живой, сволочь! — торжественно произнес Сергей. — Живой!
    Так и не справившись с бессознательным телом Артура, Сергей перевалился через него и заглянул в лицо. Грязное, оно было залито кровью, выпирал изуродованный правый глаз; веко — неприятно вспухло и почернело, налившись сукровицей или гноем, или сукровицей… Сергей не знал.
    — Спелая слива… — вслух проговорил Сергею. — Ты можешь встать?.. Вставай! — потребовал он от Артура. — Давай, поднимайся! Ты слышишь меня? — от Артура разило спиртным. — Пьянь мажорная! Скотина!
    Сергей лежал на спине, упираясь головой в тело Артура. Лежал тихо и спокойно, набираясь сил, и чувствуя, как едва заметно дышит под ним чужое тело.
    «Надо подниматься! Надо спешить… — провоцировал он себя. — Эти ненормальные наркоманы с ножом…
    Может быть, они успели подрезать Могилевского раньше? До того, как я заметил! Могли? — сам себя спрашивал он, отвечая, — Могли!», — Сергей, вскарабкавшись на колени, стал судорожно рыскать по телу Артура в поисках возможной ножевой раны. — Вроде бы нет… Значит, обошлось! Чего же он тогда не приходит в себя? Чего не поднимается? Все! Больше медлить нельзя! Надо тащить Могилевского в больницу… — очередной темный автомобиль мазнул по лицу Сергея светом фар. — Точно! Как же я сразу не догадался… Такси! Нужно поймать машину! — Сергей, с трудом поднявшись, собрал остаток сил и шагнул к дороге.
    Машины не останавливаясь, сигналили и пролетали мимо. Первые две, едва не сбили его. Место, на котором оказался Сергей, было плохое освещено. Третья, шарахнувшись в сторону, объехала.
    «Что ж такое! Они думают, что я пьяный! Они думают… вот алкаш, на машины кидается… Они… просто они не знают, что я хочу спасти раненого человека!» — не сразу сообразил Сергей. Держась за бок, он словно пьяный побежал к лежащему на газоне Артуру. Тот, по-прежнему был без сознания. Превозмогая собственную боль, Сергей, подхватил его на руки, рыча, поднялся с колен и снова направился к проезжей части. Выскочил на дорогу.
    Машины, слепя и сигналя, уворачивались и проезжали мимо. Сергей матерился им в след. Ему хотелось грозить им кулаком, кидать в них камни, палки, разбросанные по тротуару пивные бутылки, но руки были заняты, и с трудом удерживая ношу, он обильно плевался им в след:
    «Суки… какие же вы бессердечные суки! — кричал он, — Тьфу… тьфу, на вас! Чтоб вы подохли!»
    Травмпункт был неподалеку. Сергей знал, где он находиться. Больница была километрах в двух, во дворах. И Сергей решился идти. Взвалив Артура на спину, заломив при этом ему обе руки, он шел по проезжей части, навстречу расплывающимся в грязных слезящихся глазах огням автомашин.
    «Люди… свинью! И не люди вовсе… Твари! Онкологическая лихорадка постепенно съедает внутренние органы людей. Один диагноз страшнее другого:
    «У Вас рак почек…» — звонко докладывает врач. — Печени… Легких… Желудка… Двенадцатиперстной кишки… Простаты… пищевода…
    Но у всех начинается с мозга!
    «А у Вас — рак мозга!» — снова звенит в ушах у очередного пациента. — «Рак мозга?!» — «Да, раком мозга», — весело повторяет врач, словно говорит: «У Вас будет мальчик!»…
    Рак мозга…
    Именно он делает гниение — массовым. Всюду деньги, у людей не осталось сердец, души охвачены самым страшным гниением, все токсины, что образуют раковые клетки, откладываются в душах людей. Помощь, перестала быть безвозмездной. Почти каждый просит свою мзду, уже такой стала — помощь «скорая», скоро будет платной и помощь «аварийная», и помощь «противопожарная».
    Скоро, придется договариваться: «сколько будет стоить ликвидировать пожар в квартире?», — договариваться придется прямо во время пожара!
    Бандиты уже договорились о «своих» местах на кладбище. В правительстве договариваются — кто станет следующим государственным руководителем. Политики договариваются — где и когда будет их следующая «победоносная» война, олигархи — кому и сколько, и какую сторону профинансировать. Еще чуть-чуть и авиадиспетчеры, через пилотов пассажирских авиалайнеров будут договариваться с пассажирами — за сколько и как сажать самолеты.
    «Вы приобрели билеты по дисконтной карте? — спросят они. — Значит, посадка будет жесткой!»
    «Вы, отказываетесь платить за безаварийную посадку? — возмутится авиадиспетчер. — Ваш пункт назначения — точка в небе, над Боденским озером! Счастливого пути!»…
    Из окна притормозившего автомобиля послышался голос:
    — Такси, не надо? — услышал Сергей. Обрадовался.
    — Надо!.. Надо!.. Надо в больницу! Человек умирает! Здесь недалеко, есть больница… Помогите!
    — Конечно, помогу! Две тысячи рублей… — оценил радушный водитель свою помощь. Сергей злобно зарычал и плюнул в сторону машины.
    — Ты, чё, сука творишь! — выскочил из машины разъяренный водитель, перегородил Сергею путь, и резко ударил в лицо. Уже не чувствуя падения Сергей рухнул на Артура. — Пид..ас! — рявкнул здоровяк и сплюнул. Сергей почувствовал на лице чужую влагу, которая, теперь, не казалась ему неприятной. Взвизгнув тормозами, машина сорвалась с места…
    В следующий раз, Сергей пришел в сознание, когда его грузили с ярко освещенную карету скорой помощи…
    На мгновение.
    В следующий раз, придя в сознание, он увидел вокруг себя врачей, белый потолок и космический свет огромной операционной лампы, похожей на НЛО…
    Пахло больницей.

    Наутро, после операции, Сергея очень бережно опекали врачи. Едва пробудившись от сна, Сергей увидел рядом с собой немолодую женщину. Следующим, он увидел шелушащиеся стены и потолок. На котором над самой его головой, большим пузырем вздулась побелка, и казалось, вот-вот лопнет, обрушившись на подушку, на голову водяным холодным потоком. Непременно водяным и холодным.
    Пожилая медсестра, которая чаще всего появлялась перед Сергеем, и которую Сергей прежде видел, выкарабкиваясь из тревожного сна, приснилась ему Ариной Родионовной, няней Пушкина. И во сне она часто и нежно называла его «Мой, Сереженька… мой, ангел!»
    Тощий доктор, с суровым лицом в белом колпаке, с фонендоскоп на шее, и головкой фонендоскопа заправленной в нагрудный карман, сказал, что состояние стабильное, жизни ничего не угрожает — к транспортировке готов.
    Сергей лежал в кровати, разглядывая медперсонал.
    «Какие добренькие врачи… сегодня, — думал Сергей, глядя на чрезмерно худого и высокого доктора, — «…жизни, ничего не угрожает», — сурово и хладнокровно: жизни, ничего не угрожает.
    Врач — это врач, пациент — это пациент. Ничего личного. Больной ждет спасения, врач — спасает. Получилось, — слава Богу; нет — давайте следующего. Никаких эмоций, никаких нюнь… никакой борьбы. Врачебные ошибки тяжело доказуемы, и судами не излечимы.
    «В голландском городе Неймеген, агрономы совместно с архитекторами спроектировали и возвели арочную крышу из стекловолокна, позволившую накрыть территорию бывшего виноградника, площадью 20 гектар. Каркас крыши выполнен из высокопрочного и легкого материала, обеспечивающего прочность и надежность конструкции, и поступление солнечного света в физически неискаженном виде. Причиной послужили невероятно продолжительные дожди и пониженная солнечная активность в этом году. Теперь молодым побегам индийской конопли ничего не угрожает» — выдумал Сергей, и удивился, вздернув бровью, отметив сохранившуюся способность получившей травму головы — фантазировать. — Хорошо!
    …к транспортировке готов!»
    После чего, Сергея перевезли в другую больницу.
    В новой больнице не было обшарпанных стен, печальных медсестер-старушек, тощих врачей, все казались плотными и упитанными, такими лощеными и блестящими от освещения.
    А потом в новую палату зашли люди в белых халатах, и взглянув на больного, о чем-то говорили, не обращая внимания и не обращаясь к нему. Среди вошедших, Сергей заметил мужчину в костюме и накинутом поверх костюма расстегнутом больничном халате. Первая мысль, которая тревожно мелькнула в слабой голове Сергея:
    «Милиция!.. Все… пропал! — с ужасом подумал Сергей. — Этот… этот точно не доктор. Не похож на врача… Мент?!»
    Но приглядевшись к этому странному ухоженному человеку, с интересом поглядывающему на Сергея, Сергей смекнул:
    «Нет… это не может быть милиционер. Слишком дорого одет. Выправка, может быть и военная, и взгляд колкий, но… Нет! У него взгляд не милицейский… точно! Кто же он? Что он тут делает?» — Сергей прислушивался к их разговору, к словам, но собственные мысли уводили и уводили его от чужих голосов, от чужих слов, чью суть Сергей так старательно пытался уловить. Единственное, что он услышал более-менее четко, так это то, что вторые сутки наблюдения говорят о положительной динамике — он поправляется.
    «Сколько же я здесь нахожусь? — думал Сергей. — «Вторые сутки»… Я же поступил в больницу вчера… или… Когда же я поступил в больницу? Вчера? Позавчера? Когда?..
    Я лежал в другой больнице… сутки… Или больше?.. или меньше?..
    Вторые сутки… Так значит, я здесь сутки… и не помню! Не помню… О, боже! Я запутался…», — Сергей закрыл глаза.
    Чья-то широкая ладонь опустилась на плечо Сергея, и он услышал тяжелый, но тихий голос:
    — Ты, сынок, выздоравливай. Ни о чем не беспокойся. Если что-то будет нужно, не стесняйся, обращайся к врачам, они все сделают. — Сергей со страхом открыл глаза. Странный человек, с широким и теперь добрым лицом, в костюме и распахнутом больничном халате смотрел на Сергея и едва улыбался. — Поправляйся!

    К вечеру, как показалось Сергею, из-за бесконечных и беспокойных мыслей, сознание его стало более ясным. Его мысли пришли к нормальному порядку. Он немного успокоился и даже поел из рук новой и не пожилой «медАрины Родионовны». Та, рассказала Сергею, что навещавший его представительный мужчина в костюме — Могилевский Вениамин Степанович, отец Артура Могилевского, того парня, что был с Сергеем, — второго пострадавшего.
    В этот же день приходил следователь из отдела Внутренних дел, но его не пустили врачи, — об этом Сергей подслушал из разговора двух медицинских сестер. Ссылаясь на слабое состояние какого-то больного. Ссылаясь на какие-то медицинские диагнозы. И как показалось Сергею, ссылались на все, что угодно лишь бы не допустить к больному постороннего. Сергей не знал точно, к кому приходил милиционер. Но внутренне чувствовал, что тот приходил именно к нему, по его душу. Приходил за ним.
    В этот же вечер, опираясь на какой-то фирменный пластиковый костыль, в палату зашел Артур. У него было распухшее лицо, на правый глаз была наложена марлевая повязка, левая рука поддерживалась на груди в импортной повязке «Sling». Он, неуклюже прихрамывал, и грузно плюхнулся на край кровати, едва добравшись до нее.
    Сергей открыл глаза, увидав перед собой Артура Могилевского:
    — Врачи говорят, что в этой палате лежит мой спаситель? — съехидничал Артур. — Отец мой, им так сказал. Вот, решил зайти познакомиться. Меня, Артуром зовут. Могилевский моя фамилия. Слыхал?
    — Нет. — Прикрыв глаза, тихо ответил Сергей.
    — Аллилуйя! Ты первый кто мне так говорит! Ты, чё, с леса, что ли?
    — Почему с леса?
    — Да потому, что каждая тварь в этом городе меня знает!
    — Выходит, что я не тварь? Уже что-то… А тех, кто тебя бил — тебя тоже знали?
    — Хм… Не знаю… Быдло какое-то… А с быдлом у меня никаких дел нет. И никогда не было… Скорее всего наркоманы чертовы, или «гопота» какая-нибудь детдомовская!
    — Что? Прямо-таки, детдомовская?
    — Да, не знаю я! — возмущался Артур, — это я просто так сказал. Сегодня, «детдомовские» — это имя нарицательное… типичное беспредельное отродье… они как зеки на зоне! Может, они?.. а может дворовые? Беспредельщики! Фильмов насмотрятся и…
    — Что они хотели-то?.. не знаешь? — Сергей заглянул в глаза Артура.
    — Да, я откуда знаю! — то и дело вспыхивал новый гость.
    — Просто, пытаюсь понять, что хотели — денег или… Могут ведь и просто закурить спросить?
    — Да, я так и не понял, пьяный был… Я же тогда из клубешника вышел, башка кругом идет… — Артур перешел на шепот, — друзья какой-то хрени в кальян насыпали… вот я и поперся подышать на свежий воздух. Думал, не выйду — голову разнесет к чертям…
    — Ее… едва и не разнесли…
    — Это точно… — выдохнул Артур. — А ты, чё, в ментовке работаешь, что ли?
    — С чего ты взял? — удивился Сергей и подавился смехом, ухватившись за вспоротый бок.
    — Вопросами сыпешь, как следак! Говоришь, как-то странно.
    — Да, нет! Я — компьютерщик… Инженер по образованию в области программного обеспечения… а работаю продавцом компьютеров в небольшой компьютерной фирме…
    — Ну и как, получается? — колюче спросил Артур.
    — Что? Получается? — переспросил Сергей.
    — То чем занимаешься?
    — Да, так себе… — Сергей пожал плечами. — Основное — мелкорозничная торговля персональными компьютерами и комплектующих к ним… Ну, еще — проведением интернета, установкой локальных сетей для различных организаций и частных клиентов…
    Знаешь, часто, наблюдая за покупателями, приходящими в магазин, ловлю себя на мысли, что первое, о чем они думают: что я, еще один продавец-обманщик?
    Ну, нет! Я — продавец неплохой. И поэтому вторым, я читаю в их глазах вопрос:
    «Как выбрать настольный компьютер? Что я могу предложить?»
    Выбор… — важно сказал Сергей, словно говорил о чем-то великом и необъятном, — все мы сталкиваемся с этим вопросом ежедневно. И рано или поздно, сталкиваемся с этим при покупке компьютера.
    Покупка компьютера, прежде всего, должна приносить удовольствие… собственно, как и любая другая покупка. Однако… именно покупка компьютера зачастую приводит к тому, что деньги выброшены впустую и компьютер не удовлетворяет ваших желаний. Покупка компьютера может быть легкой и понятной даже человеку абсолютно далекому от мира высоких технологий и это возможно только при условии, что ты обратился в лучшую фирму продающую компьютеры. А еще тебе несказанно повезло, и ты обратился к коммуникабельному, знающему свое дело профессиональному менеджеру по продажам… обратился ко мне. — Сергей оживился. Он рассказывал Артуру про компьютеры, словно стоял среди витрин с оргтехникой, разводя руками и демонстрируя воображаемый модельные ряды мониторов, системных блоков и комплектующих к ним:
    «Сегодня, у меня отличное настроение, и я готов удовлетворить все Ваши потребности, что касается выбора компьютера…. и не только компьютера!» — сверкнули глаза Сергея.
    Сегодня, я готов сделать для Вас такой компьютер, чтобы потом Вам не было мучительно больно!» — вспыхнули глаз еще ярче.
    …Удобная система ввода-вывода информации, работа в офисных приложениях. Она включает в себя ввод текста с клавиатуры или другим способом… например, голосом, вывод информации на печать и так далее…
    В данном случае стоит обратить внимание на выбор клавиатуры. Клавиши должны быть мягкими и негромкими. Это особенно важно для тех, кто работает, когда все уже спят. И еще стоит обратить внимание на ход клавиш — высокий или низкий, как кому удобно. Наличие дополнительных клавиш управления мультимедиа приложениями… по необходимости. Однозначно, стоит обратить внимание на цвет букв в русской раскладке, ибо он должен отличаться по цвету и быть наиболее заметным. В случае если вам понравилась клавиатура черного цвета, знайте, что красные буквы русской раскладки будут почти невидны. Многие производители заменили красный цвет на желтый, который прекрасно виден на черном фоне… И это лучший вариант, так как желтый хорошо контрастирует с белыми английскими буквами!
    …Если перед Вами стоит задача по обработке больших объемов информации вам потребуется довольно быстрая файловая система. Стоит обратить внимание на выбор жесткого диска. Он должен быть приличного объема, а самое главное с объемом Кеша тридцать два мегабита или выше. Это ускорит обработку большого количества файлов. А еще, стоит обратить внимание на количество оперативной памяти — желательно не менее двух гигабайт; и мощный процессор не менее двух гигагерц на ядро.
    …Отличные мультимедийные приложения! Мультимедийные задачи это то, что превращает Ваш компьютер в центр домашнего развлечения, просмотр фильмов, прослушивание музыки, просмотр и печать фотографий. Данная система так же позволит ощутить по-новому игровой процесс для любителей компьютерных игр.
    …Интернет… это будет либо модем, либо сетевая карта, которая уже будет установлена в компьютере по умолчанию. Наличие встроенного устройства для беспроводного подключения к всемирной сети… но, это я про ноутбуки. А еще… инженеринг, работа с 3D графикой, и порой самое главное — игры… поддержка обработки сложных 3D моделей.
    Компьютерные игры в последнее время, являются, чуть ли не двигателем прогресса в информационных технологиях. Это обусловлено тем, что «геймеры», «думеры», «десматчеры» всего мира требуют от производителей игр все более и более реалистичных игрушек!
    — А кто такие «десматчеры»? — заинтересованно спросил Артур, прервав увлекательный монолог Сергея.
    — Десматчеры? — переспросил Сергей. — «Десматч» — это вид геймплея многопользовательской компьютерной игры, в котором игроки перестреливаются друг с другом по особым правилам… Да, ты, наверняка играл в такую! — Игра в лабиринте со слабым оружием. По всему уровню разбросаны бонусы: более мощное оружие, боеприпасы, аптечки, усилители… После того, как ты подобрал такой предмет, через некоторое время он появляется на том же месте. За каждого убитого соперника игрок зарабатывает — «фраг» — что-то вроде балла; за самоубийство — фраг вычитается…
    В общем, геймеры требуют, чтобы игрушки были еще более реалистичные. А те, производители игрушек, в свою очередь готовы к этому и ограничены только возможностями самого компьютера и постоянно требуют от производителей компьютеров увеличить их мощность. Самое интересное, что при игровом процессе, вопреки многим суевериям, основная нагрузка ложиться не на плечи процессора, а на хрупкие плечики видеокарты… Ведь процессор занимается в основном просчетами игрового процесса, а вот отобразить все красоты игрового мира это задача видеокарты…
    Ой!.. Что я?.. Совсем увлекся рекламированием нашей продукции! — произнес раскрасневшийся, с блестящими глазами Сергей. У него начинался жар.
    — Ага! — вздохнул Артур. — Ладно, еще расскажешь, десмар… десчер….
    — Десматчер, — поправил Сергей Артура.
    — Дес… дес… десматчер-р, — протяжно повторил Артур, — креативное словечко! В общем, ты — меня спас… Ты — мой спаситель, я — твой должник!
    Ты кстати как?.. «тусы» посещаешь? Или ты — ламер по части клубов? — спросил Артур и, увидев недоумение на лице Сергея, поправился, — в клубы ходишь?.. «Open-аir»?.. «Night-party»?.. «Auto-party»?.. — Артур, поднявшись с края кровати, попятился к входной двери, — Ты что? Даже названий таких не слышал, а? — Со своим заклеенным марлевой повязкой глазом, и бурого цвета лицом, он походил на мифического циклопа. — Ладно, не парься! Зайду позже, ты отдыхай! — сказал Артур и мягко прикрыв дверь больничной палаты Сергея, поплелся по белоснежному коридору в свою:
    «Точно батан очкастый! Хакер хренов!»
* * *
    На следующий день оперуполномоченный пришел снова, и его пустили к Сергею. Он представился; назвал аббревиатуру подразделения, района города, министерство дел, должность, фамилию, имя и отчество… но от волнения, Сергею запомнилось только одно — оперуполномоченный.
    Заглянул и Артур. Он был с костылем, в обновленной повязке на правый глаз, повязка «Sling» поддерживала руку.
    «Все, то же самое, — отметил раздраженный Сергей. Это раздражение передалось от следователя, засело в Сергее и не покидало его, — никаких изменений, тот же Артур, но… выглядит он заметно бодрее».
    — Привет, хакер! — звонко прозвучал его голос.
    — Привет, — глухо ответил Сергей, чей голос, прозвучал, словно упавший в воду камень — без брызг и всплеска.
    Артур присел там же, на краю кровати.
    — Говорят, ты первую ночь бредил во сне, все кричал: «Не трогайте его! Не бейте!» — обо мне кричал?
    Из-за этого, все сделали вывод, что ты меня спас. Говорят, нас нашли лежащими недалеко от больнички, прямо на проезжей части… Тебя и меня. Говорят, что твои руки еле разжали, что бы расцепить нас. Отцепить тебя от меня. — Артур закатал рукава больничной пижамы, чтобы показать синяки на своих запястьях. — Твоих рук дело!
    Говоря, ты тоже был избит…
    — Кто тебе все говорит-то? — болезненно проговорил Сергей. Артур улыбнулся. Он явно выглядел посвежевшим.
    — Все говорят: отец говорит; в травмпункте — санитар с «неотложки», что выезжая на ночной вызов той ночью, каретой скорой помощи едва не наехали на нас. Медсестры-сиделки, врачи, — здесь все об этом знают, все говорят. И я хочу узнать… ты, как оказался-то там…
    — Я следователю уже все рассказал. Спроси у него… — огрызнулся Сергей.
    — Да, ладно, чувак… я — не следователь, я тебя чисто по-дружески навестить зашел, поддержать… типа того. Так, поболтать, о том, о сем… вопрос меня один беспокоит…
    — Что за вопрос?
    — Ты, чё, полез-то вообще в драку? Если не знал меня?
    — Я мимо проходил… увидел… Тебе что надо-то?
    — Да просто думаю, дурак ты или нет? Я бы точно не полез. А ты полез?!
    — Видно, дурак! — раздраженно ответил Сергей, отворачиваясь от Артура.
    — Да, ладно, ты… чё, ты, злишься? Не злись! Спасибо тебе…
    — Пожалуйста, — с безразличием ответил Сергей.
    С этого дня, Артур стал навещать Сергея чаще, он бы и переселился в палату к Сергею, не будь больничные палаты VIP-блока — одноместными.
* * *
    Уже на седьмой день, Сергей стал ощущать физическое выздоровление. Полученные раны, включая и неглубокое ножевое, потихоньку затягивались, и Сергей стал чувствовать потребность в физической активности. Лечащий врач прописал Сергею массаж шейно-воротниковой зоны, который приходила делать массажистка — зрелая женщина лет сорока с небольшим. У нее были сильные руки и достаточно крупный бюст, которым она иной раз касалась Сережиной головы. Находясь спиной к Маргарите Анатольевне, так звали мануального терапевта, Сергей, конечно же, не мог этого видеть, но чувствовал, что касается она его именно своими огромными грудями. Во время таких прикосновений, Сергей думал:
    «Не будь у моей головы, в результате полученного сотрясения головного мозга, такой низкой чувствительности… я бы чувствовал ее соски прямо через халат!»
    — Врач назначил тебе массаж поясничной области, — говорила она с Сергеем во время процедуры, — но это будет позже, когда тебе снимут швы и не будет опасности, что рубец может разойтись.
    — Да, Маргарита Анатольевна, — говорил Сергей, упираясь головой в сложенные перед собой руки.
    — Не волнуйся, у нас врачи очень хорошие. Мы быстро поставим тебя на ноги, — продолжала она говорить, при этом низко склоняясь к Сергею и упираясь в голову грудью.
    — Да, Маргарита Анатольевна, — говорил Сергей, лежа на руках, получая удовольствие от приятно скользящих по трапециям рук.
    Пару раз в палату заглядывал Артур. Когда Маргарита Анатольевна закончила, Артур заглянул снова и проскользнул в палату словно уж, будто бы дверной проем растворялся не более чем на пятнадцать сантиметров. Поздоровавшись с массажисткой, Артур осмотрел ее сверху донизу, словно перед ним стояла модельная красотка, мимо которой он никогда в жизни не прошел бы равнодушным. Присвистнув, изображая вожделение, он закатил глаза хромая на правую ногу без опорного костыля.
    — Здорово, чувак! — сказал Артур, весело выставив руку ладонью кверху. Сергей, лениво вытащив правую из-под головы, грузно обрушил свою ладонь на протянутую.
    — Привет, Артур…
    Когда Маргарита Сергеевна вышла, Артур сказал:
    — Ну, что? Сегодня отметим наше знакомство! Мне друзья сделали «переброс»: бутылку текилы «Olmeca Gold», килограмм лайма… Дураки, какого хрена килограмм-то? Не знаю?.. А пачку соли?..
    — Прикололись, что ли?
    — Ну конечно, ишаки спортивные! Ты не видел, как они ржали, когда я с костылем вышел…
    — Ты поэтому сейчас без него?
    — Да, нет… просто, решил, надо ногу разрабатывать… чё, калекой-то притворяться? В общем, вечером, я позову… — перейдя на шепот, повторил Артур.
    — А чё, шепотом-то? — шепотом спросил Сергей.
    — Секрет! Тайна!.. А то узнают, отцу пожалуются…
    — Понял, могила… — прошептал Сергей, сделав короткий жест большим пальцем по шее. — Свистнешь?
    — Да… Все… Будь здоров!

    Вечером, после ужина Артур обозначил время — 22.00.
    Вернувшись в палату, Сергей лег на кровать и закрыл глаза. В сложившейся вечерней тишине, Сергей слышал как за дверью палаты, прощаются и уходят по домам врачи и дневные медсестры. Когда Сергей открыл глаза в следующий раз, и взглянул на часы, испугано вздрогнул, поняв, что проспал целых полтора часа. Пробудившись, лежал неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре, пока не заглянул Артур.
    — Ну, ты, что? — спросил Артур. — Пошли?
    — Что, уже пора? — спросил Сергей.
    — Давно все готово! — гордо ответил Могилевский.
    — Подожди… — попросил Сергей, поднимаясь с кровати, — зубы только почищу и подойдем?
    — Зубы? — удивился Артур. — Ты что на свидание что ли собрался?
    — Две минуты… — попросил Сергей.
    — Давай, только быстро!
    Когда Сергей зашел в палату Артура — обомлел. В палате находились, как предположил Сергей, близкие друзья Могилевского — два парня и девушка. Рядом с кроватью больного стоял стол, на котором лежали принесенные ими продукты: несколько мясных нарезок в вакуумной упаковке, фрукты, среди которых преобладал зеленый лайм, а так же пиала с солью, две коробки итальянской пиццы, бутерброды с черной и красной икрой и пачка сока. Бутылка минеральной воды «Ессентуки? 4», тоник «Schweppes» и влажные салфетки лежали на кровати. А еще на столе стояли стеклянные стопки причудливой конусной формы, гораздо длиннее, чем Сергей привык их видеть.
    — Чуваки, знакомьтесь — мой новый друг, — Сергей!
    — Привет… Сергей, — произнес Сергей, робко протягивая руку.
    — Николай, — представился тот, что сидел справа.
    — Илья, — представился то, что сидел слева, обнимая девушку.
    — Сергей, — повторил Сергей, украдкой взглянув на нее.
    — Лиза, — сказала она, поймав его взгляд.
    — Очень приятно! — кивнул Сергей в ее сторону.
    — Ну, что парни… наливаем? — Артура веселило предвкушение праздника. Когда текилла была разлита по стопкам, Артур объявил:
    — Друзья, у меня тост! Так случилось… неожиданно и случайно, обстоятельства столкнули меня со сторонним человеком. Столкнули в тот момент, когда я к этому совершенно не был готов. Чисто я… был удивлен, когда осознал, что чувак… — Артур выплюнул зеленую корочку лайма в ладонь и бросил ее на стол, — с которым меня столкнуло провидение и обстоятельства, в одном и том же месте, оказался полезным! Это круто! — Артур показал пальцем на Сергея. — Это классно! Мы познакомились… у ночного клуба.
    За «клубешники» нашего города! Да здравствует Че Гевара!.. Погнали!
    Тост был неожиданным.
    Изрядно выпив, в палате стало душно и шумно. Илья открыл окно шире, а за стеклянной дверью палаты, скользнула белая тень и постучала в дверь.
    Спросив разрешения, вошла медсестра:
    — Ребята, — попросила она, — ведите себя немного тише, потому что соседи по больничному блоку уже давно отдыхают.
    — Все, все… мамаша, больше не шумим, — пообещал Артур. Вид у медсестры был сконфуженный, словно ей было неудобно делать такого рода замечание. Но проникшись к ее пожеланию, все сделались серьезными. И только когда она прикрыла дверь, все разом рассмеялись. Трепетно зажмурив глаза, Сергей улыбался. Смотрел на гостей, заглядывая им в лица.
    Почти, с первого взгляда, Сергею понравилась Лиза. Приятная девушка, с нежными чертами лица, русыми волосами и пухлыми губками. У нее были выразительные глаза, минимум макияжа, и она звонко смеялась, прикрывая маленькой ладонью с хрупкими пальчиками и аккуратными ноготками белого цвета свою нежную улыбку. Сергею казалось, что он влюбляется в нее с первого взгляда. С ним так всегда бывало, когда в пацанячей компании, вдруг оказывалась одна единственная девушка, и такая красивая. Сергей, изредка поглядывал на нее, стесняясь своего вида и, без конца, теребил рукав больничной пижамы. Но признав, что у Артура точно такой непотребный невзрачный вид, он успокоился.
    Только теперь Сергей смог рассмотреть друзей Артура более детально. Николай был среднего роста, худощав, но с накаченными руками. Это сразу бросилось в глаза. Мышечная масса его тела явно уступала его бицепсам, что говорило о том, что он усиленно занимается исключительно этой группой мышц, пренебрегая всеми остальными. Более того, его модная приталенная рубашка с короткими рукавами была выбрана, исключительно, чтобы подчеркнуть его крепкие руки, да и все движения этими самыми руками он совершал по каким-то странным амплитудам, словно старался создать в них постоянное мышечное напряжение.
    Илья, напротив, был абсолютно расслаблен, и одной рукой обнимал девушку, даже когда выпивал и ел. Никакими поразительными внешними данными он не обладал, пожалуй, за исключением, цветной татуировки на внутренней стороне предплечья. Рисунок был выполнен профессионально, и по своему художественному смыслу походил на граффити, какие рисуют на стенах уличные художники — что именно изображено понять сложно, но модно и красочно.
    Загорелая Лиза с нежными детскими чертами лица — выразительными синими глазами с загадочно-красивой линией бровей и пухлыми губами — бесспорно, была красавицей.
    Сидел за столом, рассматривал гостей, Лизу, слушал, улыбался и думал:
    «Нужно копировать выражение лица человека, с которым разговариваешь. Нужно копировать мимику лица, чтобы понять внутреннее «я» собеседника. Чтобы понять его точку зрения… их точку зрения — нужно расслабиться… нужно постараться скопировать поведение — чтобы принять их сторону. И даже принять позу собеседника…» — думая, таким образом, Сергей делал вывод: выходило так, что разговаривая с человеком или находясь в шумной компании, как сейчас, надо непременно улыбаться, если вокруг — улыбаются. — Улыбаться в ответ! Улыбаться, по-доброму прищуривая глаза! — и думая так, Сергей стал иронично посмеиваться над собой, представляя:
    «Сидят они, наверное, смотрят на меня и думают: «получил чудак битой по голове… Видать, совсем дурным стал? Или… вот простота душевная — лыбится, а?» — и им от этого смешно. Они смеются…
    Пусть… — думал Сергей, — пусть смеются, пусть думают…»
    — Слушай, мы тут такую дурь убой… — начал Колек, но словно подавившись, упал лицом на кулак.
    — Да, ладно! — поправил Артур. — Серега — свой чувак! Чё за дурь?
    — Да, в общем-то, случайно попали тут на одного дилера. В клубе познакомились с двумя обдолбышами, а они нам его спалили. В хлебном ларьке работает — хлебушком торгует. К нему вход — по пароль, а пароль… уссышься! Короче говоря, все по правилам войны: он тебе — пароль, ты ему — отзыв.
    — И что за пароль? — с искренним интересом проговорил Артур.
    — Пароль… — начал Николай, — такой…
    В окошко заглядываешь, и спрашиваешь: «Гандоны есть?»
    Тебе оттуда отзыв: «Презервативами не торгуем. Это хлебный…»
    Ты в окошко: «И что?.. хлебный? Сейчас каждая аптека — хлебом торгует!»
    Отзыв: «Аптека может и торгует, а хлебный — нет!»
    Короче, у него там все… от энтеогенов, «клёгга», до спайсов и миксов. Ассортимент убойный!
    — Что-нибудь брали? — поинтересовался Артур.
    — Ну, мы взяли «клёгга»… на выходных — отвисали в клубе.

    Друзья Артура разошлись ближе к полуночи. Сергей и Артур сидели в палате на подоконнике; Артур — курил в форточку, Сергей — размахивая руками дым, допивал сок.
    — А что такое «клёгг»? и эти эстрогены? — наконец спросил Сергей.
    — Не эстрогены, а энтеогены. Это растения, использующиеся для изменения сознания, которыми пользовались древние шаманы для вхождения в «мистические состояния»… для общения с духами. Кстати, энтеоген, дословно переводиться как «становление божественным изнутри». Сейчас, так называют легальные и нелегальные психоактивные вещества различного рода действия. Вроде, листьев Salvia divinorum — шалфея предсказателей, сушеные шляпки Amanita muscaria — красных мухоморов, Семена Argyreia nervosa — малой гавайской древесной розы… А «клёгг» — это мы так между собой называем — экстези. В честь американского пастора Майкла Клегга. Говорят, он избрал своей жизненной миссией — распространение экстази в массы… познакомившись с этим полусинтетическим амфетамином в ранние годы своей пасторской карьеры.
    — А ты тоже пробовал эти… — Сергей на мгновение задумался, — наркотики? — он искал слово, которым можно было заменить слово — наркотики, но так и спросил, не найдя ничего подходящего.
    — Да бывает… так от скуки… для полного кайфа. Для оргазма.
    — А что оргазм во время секса — сам по себе не кайф?
    — Знаешь, оргазм во время секса — тогда становиться не кульминационным моментом. Сам процесс — оргазм! А сам оргазм — ты можешь испытать многократно.
    — Наверное, здорово? — восхищенно спросил Сергей.
    — Здорово. — Ответил Артур, не выражая при этом никакого восторга.
    — А твои друзья… они, чем занимаются, по жизни? — спросил Сергей, стараясь воспроизводить манеру и разговорную форму, которой пользовались друзья Артура. Артур выдохнул дым и заговорил лениво и вдумчиво, словно выбирая, что рассказать из того что собственно можно было рассказать, будто бы говорить было и вовсе нечего.
    — Ну, Илюха… у него сеть офисов по заполнению налоговых деклараций… я так сильно не вникал, у него отец начальник областной налоговой инспекции. А Колек — он сам с Хохляндии, но живет здесь, учится — тоже. У него отец депутат… толи какой-то депутатской фракции, толи Верховной Рады, точно не знаю? Вот он, кстати, энтеоботаник. — Артур выдохнул дым колечком и, продев в него сигарету, затянулся снова.
    — Слушай… а эта… Лиза? — спросил Сергей, добравшись до главного.
    — А-а… — перебил Артур Сергея, демонстративно отмахнувшись рукой, — это моя бывшая телочка… Была… когда-то.
    — Что случилось? — осторожно поинтересовался Сергей.
    — Я оказался нестабильным… не могу с одной. Быстро надоедает… Но, мы с Лизкой — друзья! Да! Я сейчас, тоже не свободный, не смотри, что я один. Есть — постоянная, только она учиться, в Англии. Дипломатом будет, — с усмешкой произнес Артур. — А у тебя кто-нибудь есть?
    — Сейчас?… — переспросил Сергей, оттягивая ответ. — Постоянной — нет.
    — Это дело поправимо!.. Вот выпишут… возьму тебя с собой в клуб, у меня там девочек знакомых… Эх!.. хоть отбавляй! Познакомлю; а то и сами тебя снимут!
* * *
    Кажется ночью, Сергею приснился страшный сон, от которого он проснулся. В голове чувствовалось, что организм еще борется с чрезмерной дозой выпитой текиллы. Но то, что сон был страшный, Сергей понял и больной головой.
    Не вставая с постели, как Сергей обычно делал для восстановления уже утраченной соскобленной с палимпсеста памяти информацию сновидения, он напряг низ живота, и, как бы создавая внутри себя давление, представлял, что тем самым увеличивает кровоток к голове, заставляя вращением против часовой стрелки закрытых глаз отмотать нерукотворный свиток сна.
    Потоки мысленно заданных вопросов искали ответы среди размытых образов и чувств, и сначала выдали следующие слова:
    «текилла», «в говно», «хочу пить», «парик» и «клёгг»…
    Слова: «текилла», «в говно» и «хочу пить», — явно были не из сна, не подходили для сна.
    Сергей там же, в мыслях, матюгнулся, что собственные мысли сбивают его с толку и постарался теперь напротив, расслабиться. Следующие слова, которые выплыли на поверхность сознания из невесомого подобно белому свету микрокосмоса, были:
    «четыре тени», «нож», снова «клёгг» и «Артур»…
    Все было непонятно.
    Сергей лежал неподвижно. Попытка выполнить процедуру восстановления оперативной памяти мозга в третий раз, никакого результата не дала. В голове уже прояснилось сознание, и мозг выдал всего одно единственное слово: «Ни-ху-я!»
    Сергей откинул одеяло и стал перебирать слова, которые удалось извлечь:
    «Что получается — текилла, в говно, хочу пить… Еще раз: текилла… в говно… хочу пить… Это же слова не из сна! Эти слова проявились… откуда же они взялись? Скорее всего, к размытым образам, наглым образом, примешались реальные чувства болезненного состояния. Ладно… что дальше… после «хочу пить»… дальше, кажется, был «парик» и «клёгг»… или «клёгг» и «парик»…
    Парик! — Сергея словно обожгло током. Это слово Сергей знал. И понял, что его появление — это не случайность. — Парик!
    А клёгг? «Клёгг» — новое слово. Наверное, всего лишь прицепилось с вечера.
    Что дальше?.. — нарастающее возбуждение, не давало сосредоточиться. — Что дальше?! Не помню! Ну же! Ну же!.. — «четыре тени»… Дальше, дальше!.. — Не помню!.. Забыл! Спокойно, спокойно… Раз, два, три… Раз, два, три… — Сергей сделал три глубоких вдоха-выдоха, — «четыре тени», «нож», «клёгг», «Артур»! Четыре тени, нож, клёгг, Артур… Точно! Так, так, так!.. — Сергей на мгновение задумался, от чего возникла маленькая пауза…
    Все вспомнил! Вспомнил сон! — Сергей подскочил с больничной кровати, как с разогретой сковороды. Подтянул пижамные штаны и растер через ткань ягодицы, подошел к подоконнику. — Все вспомнил! — Сергей все вспомнил, вспомнил, что это был не сон, — это была старательно забываемая действительность. То, что Сергей всем сердцем стремился забыть, спрятать, закопать… Это была реальность, в которой был парик, Артур, четыре тени и нож.

    Четыре месяца назад, Сергей спланировал «специальную операцию» по сближению и завязыванию дружеских отношений с Артуром. В процессе долгого наблюдения за объектом было выбрано место операции — ночной клуб «Gold iguana». По всем условиям, какие сложились в голове у Сергея в примерном видении специальной операции, и которые необходимо было учесть при планировании оперативных действий, это было наиболее подходящее место.
    Клуб располагался на границе парковой зоны, на одной из центральных улиц города и являлся отдельно стоящим зданием, с небольшой удобной парковкой. Это было старое здание советского кинотеатра «Союз». Несмотря на то, что фасад здания изменили современным евро-декором, часть фронтона, по требованию администрации района, не тронули и на ней так и остались белотелые советские люди из гипса возносящие первый космический спутник Земли, с мечтою о небе. Женщины в косынках, юные пионеры-горнисты и пожилой человек в кепке, пропускающий вперед себя какого-то мальчишку, раздвигая другой рукой перед ним счастливое советское будущее.
    Под треугольной крышей теперь уже ночного клуба висел золотой медальон с расходящимися волнистыми солнечными лучами и изображением уродливой ящерицы. В нишах, подсвеченных люминесцентными прожекторами, красовались баннеры с обнаженной натурой и рекламой культурно-развлекательных мероприятий ночного заведения. Все это вместе, в общем интерьере, походило на какое-то больное воображение художника-декоратора приверженца светлого социализма, но с какими-то попсово-суррогатными мечтами и переживаниями сексуального характера. Смешение двух эпох — Советского Союза и государства Российского, с ферментативным катализом макчикена, чизбургера, бургер-кинга, кетчупа, хеппи-мила, пепси-колы и глутаматного попкорна, произвело своего рода гормональную трансмутационную революцию, в результате которой появилась дегенеративная масс-культура, вкусовая деградация и дебилизованное творчество. Которое, теперь находило свою реализацию практически во всем, чем возможно было себя окружить, будь то еда, одежда, литература, культура или натура. И если раньше, возможно было получить удовлетворение, радость и восторг от натурально-приготовленной пищи, наслаждаясь тончайшими оттенками вкуса и нюансами рецепторной новизны, то теперь получить гормоны радости и счастья, так называемые — серотонин и эндорфин, можно набив желудок — крахмалом, жиром, сахаром, глутаматом натрия и прочим дерьмом с кодом «Е», в соответствующих пропорциях.
    Здание былого кинотеатра окружал палисадник с зелеными насаждений и аккуратно выстриженными декоративными кустарниками. Перед входом в ночной клуб красовалась клумба круглой формы с разноцветными цветочками удивительной красоты и одинаковой высоты, от чего газон походил на ковер с высоким ворсом. Вся асфальтированная «лужайка» перед клубом имела округлые очертания, периметр которой обрамлял частокол подстриженных кустов.
    Выбирая место операции, Сергей раздумывал недолго. И утвердившись в решении, пришел к выводу: «Gold iguana» — идеальное место; как внутри, так и снаружи.
    Сам же план сближения и вероятной дружбы был примитивен и довольно прост: оказаться на стороне Артура вовремя. Цель плана сближения — стать его другом или хорошим знакомым, для реализации двух последующих планов. Первый, маловероятный, но с надеждой — сделать маленький шаг к тому, чтобы стать успешным, заиметь полезное знакомство. Второй, неминуемый и необратимый — реализация чужой мести.
    Изучив в процессе слежки непристойное поведение Артура, Сергей сделал вывод, что практически каждый вечер Артур становился зачинщиком какого-либо конфликта. В виду того, что Артур, собственно как и Сергей, не обладал внушительными физическими данными и бойцовскими способностями, конфликт первоначально распалялся на фоне словесной дуэли и уж потом мог перерасти в рукопашную схватку. Поэтому Сергей планировал во время такой ситуаций оказаться рядом и в самый кульминационный момент, либо первым, за секунду до физического противостояния, либо после того как Артур получит по лицу, внезапно напасть на оппонента Артура, нанеся тому хотя бы один единственный удар. Вариант, где Артур получит по лицу прежде, чем Сергей нападет, был более желанен, и казался Сергею несколько лучше, чем первый. Как рассуждал Сергей: тогда у Артура будет более качественная оценка его вмешательство. Безусловно, Сергей представлял, что будет происходить дальше — вероятнее всего в этом бою ему серьезно достанется. Но это был, возможно, единственный шанс стать нечаянным соратником Артура в военных действиях, после которых он, опять же — возможно, не забудет своего, не ищущего известности боевого товарища. Как гласила поговорка одного ветерана Отечественной войны, запомнившаяся Сергею еще в школе: настоящая война — людей сближает.
    Конечно, Сергей понимал и то, что ничего из того, что он спланировал, может и не получиться. Артур, может даже не обратить внимания на такой акт самопожертвования: ну, подумаешь, какой-то драчливый лох спьяну ввязался в чужую разборку… или, Сергей ошибся, и ни одна из противостоящих сторон драться не собиралась, и все должно было ограничиться трусливой словесной перепалкой.
    Но в голове Сергея не рождалось ничего более рационального, и тогда он решил — будет так.
    И если решение о месте нападения выбиралось взвешенно и расчетливо, то решение о дате и времени нападения вовсе рассматривалось в контексте вероятности, а сам план не имел четкой стратегии и должен был реализоваться внезапно. Так думал Сергей, но все вышло иначе и произошло неожиданно и спонтанно.
    Во время одной из пятничных слежек за Артуром, в клубе «Золотая игуана», Сергей вышел на свежий вечерний воздух и заметил на ступеньках клуба, каких-то неприятных «неформатных» ребят. Их было трое, и они были в явном подпитии, к тому же совершенно дурно одетые. Сергей понял: их не пустили в клуб.
    — Эй, нечем раскуриться? — спросил один, обращаясь к Сергею, — ганджубаса, нет? Или чё в арык загнать? Забалдеть охота…
    — Нет, — ответил Сергей, не понимая, о чем его спрашивают. Но подойдя к ним ближе, вдруг догадался, что поступил опрометчиво. Перед ним были люди в состоянии сильного опьянения, вот только Сергей не мог определить — алкогольного или наркотического. Испугавшись, Сергей занервничал и предложил им по пиву.
    — А, кислоты какой… нет? — снова спросил он.
    — Не, ребят, только пивом… — смутился Сергей.
    — Пиво… не вставляет! — огрызнулся первый.
    — Да, ладно, — сказал второй, с сиплым прокуренным голосом, обращаясь к Сергею. — Не обращай внимания… этот — «абстинент» конченый… Идем за пивом…
    — А… Кто он? — переспросил Сергей у сиплого.
    — Абстинент… — повторил сиплый еще раз, — чувак, в состоянии не пищевого голодания.
    — А-а-а… — наконец, сообразив, протянул Сергей. И все, вчетвером, дошли до ближайшего пивного киоска, где Сергей купил для своих новых знакомых пива в железных банках. «Tuborg Green» приятно наполнял изнутри прохладой.
    Усевшись на парковую скамейку напротив клуба, Сергей спросил.
    — Вас, ребят, что в клуб не пустили? — и тут же соврал. — А меня ведь тоже не пустили… Там у них на входе один клон стоит, мажорного вида — вот он определяет — кого пускать, а кого нет. Представляете: захотел — пускает, захотел — не пускает! Кем он себя возомнил, урод? Дать бы ему в башку!
    — А чё, он… чем обосновывает свое решение, если не пускает? — спросил третий, в ветровке с капюшоном на голове.
    — Говорит: лохам и быдлу — здесь не место! — продолжал выдумывать Сергей, прихлебывая пиво и поглядывая на ребят.
    — Чё, реально?.. отвечаешь за базар? — спросил в капюшоне.
    — Клянусь! — возмутился Сергей, — я вот, хочу дождаться, когда он вылезет наружу, и двинуть ему чем-нибудь… по еб..лу!
    — Хорошая мысль… — поддержал второй, — мы тут как раз мимо шли, в кустах биту припрятали. Можем помочь!
    — Серьезно? — обрадовался Сергей. — Отличная идея. Может быть, тогда еще по пиву? Вот… а я и думаю, надо же этого козла проучить, что бы за метлой своей следил!
    Сергей быстро опьянел. Смотрел в сторону клуба, где под яркими огнями прожекторов толкались люди — входили, выходили, курили. Сергей смотрел в их сторону осоловелыми глазами, в которых отражались многочисленные неоновые огни и золотой медальон со страшной хвостатой жабой. Сидя с глупой улыбкой на лице, Сергей заметил сбежавшего со ступеней клуба Артура.
    — Вон он… — вяло и неуверенно проговорил Сергей, указывая на шатающегося человека, остановившегося у клумбы. — Это точно он! — проговорил Сергей теперь более уверенным голосом.
    — Ну, чё… — спросил тот, что был в капюшоне, — разведем аптекаря на баш? «Кулак»… — обратился он к самому молчаливому из своей компании, дерни его побазарить, за клуб. А мы пока «палку-выручалку» подберем и тебя там встретим, понял? — Кулак одобрительно кивнул.
    Сергей плохо припоминал разговор Кулака, одного из хулиганов с Артуром, да и самой драки он практически тоже не помнил. Стоял в стороне. Хотя, в памяти всплывали: мгновения потасовки, и даже несколько нанесенных Сергеем ударов Артуру в живот. Сергей бил ногами. Но, все происходившее тогда, как казалось Сергею, протекало не совсем в астрономическом времени. Гораздо быстрее.
    Сергей не помнил кто начал драку первым. Не помнил и ее последовательного течения: отбивался ли Артур? или сразу же упал? В памяти мелькало окровавленное лицо Артура с заплывшим глазом. Но Сергей не мог вспомнить, в процессе ли драки он его видел таким? Или же позднее, когда тащил его на себе в больницу.
    Пожалуй, один единственный момент, который запомнился Сергею из всей драки очень отчетливо и ясно — момент, когда один из нападавших выхватил из кармана нож. И время — потекло в обычном порядке. И даже в какой-то момент медленнее — так теперь казалось Сергею. Но, к сожалению, именно с этого момента Сергей и сам ничего не мог припомнить.
    На Сергее, тогда, был одет купленный для конспирации в магазине головных уборов искусственный монопарик с имитацией кожи головы и относительно короткой женской стрижкой, под мальчика. Но куда подевался парик, Сергею тоже было не известно.
    Вспомнив сон, и восстановив в памяти редкие детали тех злополучных событий, Сергей понял, что милиционер отдела криминалистической экспертизы, отыскавший парик в парковой зоне ему действительно приснился. Но все-таки Сергей, признался себе и согласился с тем, что сам он прежде задумывался, что милиция могла обнаружить его парик, а проведя соответствующую экспертизу — выйти на него или каким-то образом на его сообщников наркоманов. И успокоил себя; решив, что сон, прежде всего, был спровоцирован его переживаниями. Но обстоятельства того, что парик, который был на Сергее, в процессе драки был им нечаянно утерян, а не уничтожен в огне как возможная улика и вещественное доказательство его снова расстроило, навязав угнетенное состояние на весь оставшийся день.
* * *
    После выписки Артур пригласил всех в клуб «Gold iguana».
    — Был в «Игуане»? — спросил Артур Сергея.
    — Нет.
    — А в клубе «Neon»?.. в «Пирамиде»?
    — Нет. Я прежде не был ни в одном клубе… тем более — ночном, — ответил Сергей. Сергей врал. Конечно же, он был в ночном клубе «Золотая игуана», как и в тех других, о которых спрашивал Артур.
    Но для Артура, это стало «чумовой» и «сумасшедшей» новостью — первое посещение Сергеем ночного клуба.
    — Первый раз!.. Первый ночной клуб!.. — восторженно радовался Артур, — Чувак, я буду твоим проводником в брутальный и порочный мир ночной жизни! Слушай, может ты еще и девственник, а?
    — Нет. Не девственник, — нахмурившись, огрызнулся Сергей.
    — Ух, ты, какой?.. Да, ладно, не обижайся… — так же весело проговорил Артур. — А у тебя смотрю сразу встал на меня?.. А у меня косичек-то нет! Это ты рано, подожди… — Артур несильно ткнул Сергея сжатым кулаком в грудь. — Просто, ты производишь впечатление — божьего одуванчика! — продолжал трепетать Артур. Ему хотелось назвать Сергея — «лохом», «лузером», еще кем-нибудь, но почему-то Артур сдерживал себя. И это — его тоже радовало. Впервые он сдерживал себя, чтобы не съязвить, и у него в целом получалось.
    В ночном клубе Сергей шарахался из стороны в сторону, делал удивленные глаза, шел ни туда, куда можно было идти, создавая образ человека впечатлительного, оказавшегося в незнакомом месте.
    Артур веселился. Сергей играл.
    Неожиданно и нечаянно, и очень даже кстати им встретился коллега Сергея по «компьютерному цеху».
    — Серега, привет! Ты, чё, тоже здесь вялишься? Ты когда стал тусить? Ты же всегда сторонился увеселительных мест, а, я прав?
    — Да… дело в том, что я здесь, как раз, первый раз! Так сказать — осваиваю… С другом… познакомься — Артур… Артур, это Руслан… вместе работаем, — пояснил Сергей Артуру.
    Артуру хотелось злорадствовать. Опасаясь насмешек со стороны, он нервно озирался по сторонам, и было видно, что вся эта демонстрация не приносила ему ни малейшего удовольствия. Артур, причисляющий себя к совершенно противоположной категории людей, призирал стоящих перед ним, и пока Сергей общался со своим знакомым, испытывал сильнейшее раздражение.
    Артур причислял себя к «виннерами» — людям-победителям; но на самом деле Артур был обычным «гламурным шифтером», сознательно выбирающий меньшее количество работы и меньшие доходы ради большей свободы, жизни в собственное удовольствие. Жизнь в свое удовольствие, свобода и успех — это были те самые три кита, на которых зиждился мир Артура Могилевского. А тот доход, которым довольствовался Могилевский-младший, и в котором можно было по определенным причинам и усомниться, что он небольшой, с лихвой компенсировал Могилевский-старший.
    Впрочем, относя себя к виннерам, Артур презирал лузеров, разница между которыми, по большей части заключалась в наличии или отсутствии одного-единственного фактора: веры в себя, так называемой — внутренней точке опоры.
    Существует своеобразная идеология успеха.
    Ведь что происходит! Лузер — это человек, свято верующий в успех, но по разным причинам на этот успех не способный. Как бы то ни было, но любой человек ориентирован на стремление вверх, будь то карьерная лестница или увлечение, хобби.
    Если развивать логическую цепочку относительно лузеров и виннеров. Выходит, что лузером может оказаться и виннер, потерпевший в силу каких-либо сложившихся обстоятельств неудачу. В этом смысле «виннер-победитель» ничем не отличается от «лузера». Вот только виннер обязательно приложит максимум усилий, чтобы все выправить, а лузер… Лузер может и не выправить, потерпев очередное поражение.
    В понимании же Артура, таких разделений не было: винер — это винер, лузер — это лузер! Дауншифтер — это дауншифтер! И как иначе.
    Говоря об этих «разновидах», убеждения Артура сводились к следующему:
    «Ну, виннер — это значит, что ты очень серьёзно к себе относишься, всё отдаёшь, чтобы победить и стать лучшим и успешным. Лузер — однозначно — неудачник. Ну, а дауншифтер — когда ты сидишь ровно; кто тебя знают, говорят: «О! Это же тот самый крутой парень!»; а ты сидишь в сторонке и наслаждаешься жизнью…»
    Тем не менее, Артуру настолько хотелось ощущать себя успешным, что роль дауншифтера, или гламурного шифтера, как за глаза называли его друзья, ехидно посмеиваясь, но, не расстраивая его иллюзию, Артура просто не прельщала.
    Пока Сергей общался со своим коллегой, которому Артур даже успел придумать несколько идеальных прозвищ — «програмульный червь» или «троянский лохоконь»; Артуру стоял рядом и надменно улыбался, наблюдая за происходящим лузерством.
    Пробыв в «Игуане» до двух ночи, все решили поехать в другой ночной клуб — «Neon». Сравнить. В «Неоне» было скучно, но возвращаться в «Золотую игуану» никто не захотел. На этом вечерний «променад» мог закончиться, но Артур предложил продолжить у него дома, и все согласились. Все, кроме Сергея.
    Сергею сложно давалось общение с друзьями Артура. Во-первых, он не знал о чем разговаривать — не было вообще каких-то общих интересов. Многие друзья Артура просто игнорировали его присутствие, как будто его и не было вовсе, и кроме того, существовало опасение оказаться некомпетентным в каком-нибудь деле или разговоре. Во-вторых, многие общие разговоры, в которых Сергей все-таки являлся невольным участником, доносились до его ушей — либо в искаженном виде, либо отдельными фразами.
    За весь вечер в клубе Сергей проронил не больше пару десятков слов, большая часть которых употребилась при встрече с Русланом. К тому же и говорить-то друг с другом в таком месте как Танц-пол, было весьма затруднительно, в первую очередь, конечно же, из-за непрерывающейся громыхавшей музыки. Пожалуй, сложение всех этих элементарных причин, и присущая Сергею мнительность, создали ощущение дискомфорта и мнение, что никто не желает с ним общаться.
    — Артур, я здесь лишний… — противился Сергей.
    — С чего ты взял? — возмущался раздобревший Артур. — Ты — мой гость! Абс-солютно все нормально к тебе относятся! — Артур очень выразительно произнес слово «абсолютно», затянув произношение этого слова на букве «с», что у Сергея в мозг прошел сигнал — в виде нервного тока, сгенерировавший рефлекторный нервный импульс на включение мочеиспускательной функции, от чего ему невыносимо захотелось в туалет помочиться. Где-то внутри, в районе сплетения большого симпатического нерва все болезненно сжалось, но сознательным усилием воли, Сергей себя сдержал.
    — Артур, да мне за весь вечер никто слова не сказал… — жаловался Сергей.
    — Да, это же ночной клуб… Здесь не говорят, здесь разговаривать невозможно! Музыка грохочет, поэтому все понимают друг друга без слов, разговаривают языком жестов… тела… танца… — Артур покрутил тазом в духе разминочного упражнения традиционной утренней гимнастике. — Давай, пошли!..
    — Хорошо… — еще сомневаясь, согласился Сергей.
    — Давай, давай… Я покажу тебе свое жилище.
    — Жилище… — повторил Сергей за Артуром, думая о том, что таким словом первобытные люди обозначали свои скромные лачуги в древности, без четверти два миллиона лет назад.
    Жилищем Артура, оказалось просторная и уютная квартира, — ремонт со вкусом, спроектированный и выполненный явно старательным дизайнером. Огромная кухня, в ядовито-оранжевых тонах. Ванная и гостиная, оборудованные бытовой техникой, как космический корабль. Спальня — нежно голубенького цвета с двуспальной кроватью и с огромным зеркалом в голове, у кровати две тумбочки, на которых стояли толстые оплывшие свечи в широких округлых подсвечниках, с LCD-телевизором «Toshiba» на стене, и огромным шкафом-гардеробной. Была в спальне еще одна примечательная вещь — огромная стеклянная ваза, больше похожая на церковную купель, из толстого прозрачного стекла. Стояла она у кровати, на прикроватном коврике, утопая в высоком ворсе. Эта ваза была наполнена разнообразными безделушками, среди которых оказалось очень много предметов, однозначно принадлежащих девушкам… женщинам, и вряд ли все они принадлежали одной, к примеру, мачехи Артура: тушь для ресниц «Pupa», «Bourgeois», «Sephora», губная помада «Maybelline New York», «Dolce & Gabbana», «Max Factor», еще одна тушь для ресниц «Max Factor», еще одна «Pupa», тон для лица «Avon», тональная основа «Lancôme Paris», тени «Smoky», румяна «Blush Duo», блеск для губ «Bourgeois», тампон «Ob», подводка для глаз «Givenchy». Было среди всей этой бабьей акварели и презервативы, и тоже разнообразные. Что-то это все напоминало Сергею из студенческой юности, но вспомнить сразу он не смог. Сначала вспомнилась Лера. Потом Титаник.
    В остальном, квартира была очень скромная. Никакой лишней мебели, украшений, библиотек с книгами, картин в позолоченных рамах — ничего. В гостиной — кожаный диван и два аккуратных кресла, стеклянный стол, на котором стояла массивная пепельница из стекла. В кухне стоял стол, несколько удобных стульев. Холодильник, духовой шкаф, микроволновая печь, и другая утварь были упрятаны в кухонный гарнитур. Гладкая черная поверхность электроплиты зеркально отражала черную вытяжку над собой, в стиле «Hi-Tec». Очень стильно. Ко всему прочему, во всей квартире было очень светло, весь потолок и стены были утыканы различными встроенными светильниками, что и создавали ощущение, будто находишься на настоящей космической орбитальной станции. Казалось, все в квартире приводилось в действие с пультов управления, которых оказалось более десятка.
    — Господи, как ты со всеми этими… штуковинами управляешься? — удивлялся Сергей, указывая на пульты управления бытовой техникой, лежащие на столе в гостиной. — У тебя их сколько? Десяток, что ли?
    — Всего тринадцать… Чертова дюжина, — гордо ответил Артур, — в ванной еще два.
    — А у меня с этим числом — проблема… Целая трискайдекафобия…
    — Чего? — удивленно спросил Артур.
    — Навязчивый страх перед числом тринадцать… — пояснил Сергей, — ну, не то чтобы совсем… мне так кажется. Раскольников, кстати, — герой «Преступления и наказания», спускаясь за топором, прошел ровно тринадцать ступеней, Достоевский особенно подчеркивал это в книге. Гете, к примеру, пятницу, 13-е всегда проводил в постели, Наполеон не затевал в этот день сражений, Бисмарк не подписывал никаких документов. Композитор Шенберг провел пятницу 13 июля 1951 года под одеялом, трясясь от страха, а за пятнадцать минут до полуночи жена сказала ему, что бояться осталось немного. Представляешь, в 23:47, без 13-ти минут двенадцать композитор умер!
    — Как ты живешь, чувак, так имбецилом можно стать! — подытожил Артур.
    — Да… — с грустью вздохнул Сергей. — За то ты живешь!.. — не смог скрыть своего восторга Сергей, оказавшись с Артуром один на один, пока остальные суетились на кухне.
    — Нормально живу, чувак! Нормально живу, нормально работаю, нормально отдыхаю…
    — Это я вижу.
    — Да, кстати, пока я не совсем пьян… отец спрашивал, где ты работаешь. Я сказал, что ты — хакер. Он спросил твой номер телефона… Будет звонить, наверное. Думаю, он хочет предложить тебе работу.
* * *
    Уже рассветало, когда все объявили, что пора «растекаться по хатам». Вызвали такси и стали потихоньку собираться. Высыпались на улицу, когда позвонила диспетчер таксопарка: машина под окнами.
    На улице было свежо. Под утро прошел обильный дождь, отчего дышалось как никогда. С первым глубоким вздохом, показалось, что воздух имел свойства киселя. Тяжело вдыхая кисельный воздух, он так же медленно и вязко заполнял голову, кратковременно освобождая ее от алкогольного дурмана. Все обратили на это внимание, восхищаясь свежестью.
    Артур вышел, чтобы всех проводить. Все погрузились, кроме Сергея.
    — Серж, ты чего? — услышал он из машины.
    — Езжайте. Я — пешком пройдусь, подышу свежим воздухом. Когда еще… — ответил Сергей, махнув рукой.
    — Покедова, чуваки! — кричали из машины. — Артурчик, мы тебя любим! — визжали девчонки. Машина тронулась.
    — Серый, а ты, может быть, останешься? — предложил Артур, зная, что Сергею ехать через весь город, а отказался он, потому что денег на такси у него просто не было. Наверняка не было. — Оставайся? Сейчас, еще возьмем по баночке пивка… Поедешь, когда трамваи начнут ходить.
    — Хорошо, — согласился Сергей, — давай, по пиву.
    Они шли к круглосуточному магазину. Сергей шел по бордюру, растопырив в стороны руки, с трудом удерживая свое пьяное тело в равновесии. Артур шел по дороге, шлепал по лужам на проезжей части, в ботинках за полторы тысячи баксов.
* * *
    Через два дня, Сергею на сотовый телефон позвонил Могилевский Вениамин Степанович.
    — Здравствуй, Сережа… Это Могилевский Вениамин Степанович, — сказал Могилевский. В радиочастотном беспроводном мире электромагнитных полей, между двумя взаимозависимыми абонентами возникла пауза. Сергей ждал, что скажет ему Вениамин Степанович. А Могилевский ждал, когда Сергей ответит ему приветствием на его приветственные слова. И когда Сергей, наконец-таки догадался о причинах затянувшейся неудобной паузы, робко ответил:
    — Здравствуйте, Вениамин Степанович…
    После этих слов, Могилевский-старший говорил один, совершенно не давая Сергею ответить что-то вразумительное. Все, что Сергею удавалось произнести в ответ, являлось частями каких-то очень главных и важных слов — первыми их слогами, мычанием, шипением и протяжным произношением отдельных букв русского алфавита:
    — Вениамин Степанович, я-я иззз… По… я… Но… Мож-ж… А-а… Х… х… и-зэ… — слова: «хорошо» и «спасибо», — Сергей произнес именно в тот момент, когда Вениамин Степанович доносился через вселенскую пустоту короткими гнусавыми телефонными гудками.
    «Удивительная особенность… — размышлял Сергей, положив трубку мобильного телефона, — просто, какая-то грубая наследственность! Ни тот, ни другой… просто не дают ничего ответить, блокируя и парализуя оппонентов… навязывая приоритетность свои желания. Из таких, получаются успешные руководители.

Глава третья

Часть первая

    Состояние Артура после аппендэктомии было вполне удовлетворительное, и на пятый день Артура выписали. Назначили осмотры на вторник и пятницу.
    Внешне Артур выглядел совершенно здоровым, появился прежний румянец на лице, но, несмотря на это, его отец настоял на временном переезде в родительский дом, и Сергей рассчитывал, что вторую неделю Артур отлежится дома, под присмотром мачехи. Но на второй день пребывания Артура в родительском гнездышке, он позвонил Сергею. Позвонил около десяти часов вечера. По голосу, казалось, Артур был уже пьян.
    — Сереженька, дружок мой… спишь? — спросил он сладеньким голоском.
    — Нет, твоего звонка жду… — без особой злости сказал Сергей, представляя его глупое выражение лица, соответствующее состоянию пяти выпитых бокалов виски с колой или трех кружек пива.
    — Хорошо, — одобрительно произнес он, — тогда собирайся! Буду у тебя через двадцать минут…
    Сергей не успел даже возразить, все произошло настолько стремительно.
    Через двадцать минут зазвонил телефон, но это был не Артур, это был его отец — Вениамин Степанович.
    — Сергей, здравствуй! — сухо произнес он.
    — Здравствуйте, Вениамин Степанович…
    — Артур не звонил? Он не у тебя? — резко и раздраженно проговорил голос в телефоне.
    — Звонил, и возможно скоро приедет, — ответил Сергей, и догадавшись о том, что Могилевский-старший этим недоволен, добавил, — да, Вы, не волнуйтесь Вениамин Степанович, посидим, посмотрим телевизор, если что останется у меня. Будьте спокойны, я присмотрю. — Могилевский, казалось, и правда, успокоился.
    — Спасибо, Сережа. Присмотри… звони, если что… Доброй ночи! — положив трубку, Сергей шумно выдохнул.
    Через час приехал Артур. Он приехал на своей черной «BMW-320i», изрядно пьяным.
    «Когда-то, у Артура была такая же машина, только серебристого цвета…» — припомнил Сергей и возмутился:
    — Ты с ума сошел, Артур! Гоняешь в таком состоянии?!
    — Все в норме! Серега!.. — вопросительно и, казалось, с укором прозвучал голос Артура. — Обижаешь… я еще не пьяный! — обиделся Артур, вскинув руку с выставленным указательным пальцем.
    — Куда собрался? — зевая, спросил Сергей, намекая, что уже отдыхал и не имеет желания никуда ехать.
    — В клуб… давай? Нас там ждут…
    — Кого? Кто? — удивился Сергей. — Меня некому ждать!..
    — Узнаешь! Давай!
    — Хорошо, но при условии, что поведу я…
    — Ты, чё? Хочешь, чтобы я доверил тебе свою тачку? Свихнулся что ли? У тебя права-то есть?
    — Прав нет, но водить умею. У отца была «копейка»…
    — Прав — нет… — Артур развел руками.
    — Машину поведу я! Я поведу! — настаивал Сергей.

    Сергей сидел справа, пристегнутый ремнем безопасности. Смотрел на мелькающие красные огни стоп-сигналов машин, сливающиеся в едином потоке, который с возвышенности и на изгибах автодорог, представлялся ему настоящей желто-красной рекой.
    — Не гони! — раздраженно произнес Сергей. — Решил убить нас обоих?
    — Прижми сиденье, а то завоняло чем-то! — ответил Артур. — Не ссы, я еще даже не разгонялся!
    — Ну да, не разгонялся он… — пробурчал Сергей, — вон, как морду раздуло на ветру! А он — не разгонялся!
    — А ты дырку в голове не открывай и все будет «айс»!..
    — Вон, смотри — красный! — прервал его Сергей.
    — Вижу, кончай пищать, как шлюха!
    Светофор загорелся красным. Людской поток на светофоре двинулся по «полосатому» асфальту. И Артур резко затормозил, остановившись прямо на пешеходном переходе. Кто-то из прохожих негромко постучал ладонью по капоту черного автомобиля, покрутив у виска пальцем.
    — Какого черта тебе надо, козел?! — заорал Артур в открытое окно, — по голове себе постучи, урод!
    Человек на мгновение остановился и что-то крикнул, но в туже секунду исчез в потоке идущих людей.
    — Ублюдок, еще столько «бабла» не заработал, чтобы стучать по такой машине!.. Тварь! — не унимался пьяный Артур.
    — Давай поведу я? — снова спросил Сергей.
    — Я сказал: «Нет»!
    Сергей взглянул на светофор, который горел красным и задумчиво отвернулся в сторону. Ему представился перекресток Зареченской и Чехова, полтора года назад. Даже нет…
    Ему представился перекресток Ленинградской и Фрунзе, с которого все и началось, и о котором он читал из материалов местных газет и слышал из репортажа местных СМИ. И о том, что произойдет на перекрестке улиц Чехова и Заречной. И о возбуждении уголовного дела, по факту наезда на пешеходов.
    Светофор горел красным.
    А Сергей видел сквозь толстую красную линзу, переливающуюся узором как в детском калейдоскопе — злополучный перекресток Ленинградской и Фрунзе. Безлюдный перекресток, пустой пешеходный переход. Как и сейчас, светофор горел красным, и только под светофором нервно подрагивая и огрызаясь злобным тяжелым рыком, яростно ревели два автомобиля.
    Светофор горел красным, напоминая собой капеадора, дразнящего быка красным платком. А две машины, со стороны, походили на двух разъяренных буйволов. Словно мифические животные, они представлялись с воображаемыми мохнатыми головами, увенчанными увесистыми корявыми рогами, которыми они наносили друг другу удары, бодая налево, направо, и вонзая друг в друга свои орудия, издавая при этом болезненное рычание от уколов.
    За темными тонированными стеклами обеих иномарок сидели какие-то озлобленные, спешащие и раздраженные люди. Конечно, они совершенно не представлялись рогатыми, но флюиды ненависти, источаемые и ощущаемые даже через толщь черных окон, наталкивали на то, чтобы так о них думать:
    «Безмозглые быки! — думал Сергей. — Жвачные, полорогие бизоны!»
    А затем загорелся желтый…
    С желтым сигналом светофора автомобили сорвались с места. Двигаясь параллельно, не уступали друг другу ни сантиметра. На какое-то мгновение черная «BMW» вырвалась вперед. Рывком перестроилась с правого ряда на левый, уклоняясь от какого-то припаркованного легкового автомобиля. Но водитель второй иномарки уступать и не думал, и едва не прижал черную машину к помехе. Белые клубы дыма вырвались из-под колес и выхлопных труб «Бумера», вслед за которыми из водительского окна показалась вытянутая вверх рука с конфигурацией выставленного среднего пальца. Взревев мотором, словно отреагировав на нанесенное оскорбление, «Honda» нервно дернулась вперед и, началась погоня…
    Старая часть города…
    Узкие улочки, узкие дороги, трамвайные пути. Словно во время испанского праздника энсиерро — уличных забегов быков, два спортивных автомобиля — два разъяренных быка неслись по узким улицам города: Ленинградская, Гоголя, Ангарская, Чехова, — узкие немноголюдные улочки.
    Будто бы со старинных улиц испанского городка Памплона, где до сих пор устраивается ежегодный фестиваль «San Fermin», перенеслись выпущенные в «коридоры» города быки.
    Необычный праздник, религиозный праздник, сопровождающийся забегом быков. Развлечение, которое длиться считанные минуты — восемьсот двадцать пять метров. Развлечение, которое никогда не обходилось без человеческих жертв…
    Свернув с улицы Чехова на Зареченскую, серебристая «Honda» вырвалась вперед, подрезав «BMW».
    В этот момент Сергей стоял рядом с передвижным киоском быстрого питания. В этот момент он жевал гамбургер. И все произошло на глазах Сергея. Сергей видел, как «бэха» не справившись с управлением, зацепила правым колесом край бордюрного камня. Уткнувшись в правое вывернутое колесо, на секунду замерла… Словно неведомой силой, автомобиль был подхвачен за задний бампер, и с силой выброшен на тротуар, ударившись о фонарный столб. Отскочив от которого, машина врезалась в стену здания.
    Сергей, стоял в каких-то двадцати-тридцати метрах, стоял как вкопанный, выплюнув кусок гамбургера. Первым его желанием было поскорее укрыться от увиденного ужаса. Сергею хотелось пятиться назад, но ноги его не шли, тело стало чужим и неподвижным, словно окаменело.

    Подушки безопасности не сработали. Сбив головою салонное зеркало, водитель иномарки лежал на руле, вскинув обе руки на приборную панель. Вокруг было тихо, бились только «дворники», которое казалось, стучали в унисон сердцу Артура Могилевского. Встряхнув головой, он вышел из машины и его стошнило. Яростная погоня кончилась. Он злобно сплюнул под ноги, и только тогда увидел торчащую из-под машиной окровавленную детскую ручку…
    Ручку двухлетней девочки.
    Все в одночасье закружилось и завертелось перед глазами. Картина окружающей обстановки расплылась, и от ужаса увиденного рассудок Артура помутнел. По сторонам были разбросаны тела мертвых людей: молодой человек в одном ботинке на ноге, лежал лицом вниз, спрятав под себя обе руки; светлый носок с грязной пяткой на другой, разутой ноге — стянулся на половину, как у несамостоятельного неряшливого мальчугана.
    В стороне, от покореженной коляски, на земле, сидела женщина в белом летнем платье. Ее руки безвольно лежали на коленях, в которых она держала детскую сандалию. Ее руки, с трудом удерживающие беленькую, похожую на игрушечную сандалию, дрожали. Безвольно тряслись. На перекошенном женском лице, застыл крик отчаяния, беззвучное рыдание от ужаса и боли. Женщина, крупно и нервно всхлипывая, вздрагивала всем телом. У Артура потемнело в глазах, и он присел на колени, но тут же поднялся. Чтобы осмотреть свой автомобиль с другой стороны он обошел его кругом. Между его автомобилем и стеной здания лежало еще одно смятое тельце — тело девочки, шестилетнего возраста. Он глубоко присел еще раз, словно присел по нужде, и с силой обнял руками свои колени. Поднялся. Вернувшись к водительской двери, всмотрелся в лобовое стекло, поправив растрепавшуюся на голове прическу.
    Артур плохо соображал. На него бежали незнакомые ему двое мужчин. Бежали, как казалось Артуру — помогать, или…
    Подбежав к Артуру, один из них со всего маху, ударил Артура в лицо…
* * *
    По данным пресс-службы областной Госавтоинспекции:
    «Дорожно-транспортное происшествие произошло на перекрестке улиц Чехова и Заречной, примерно в полдень. Водитель дорогого спортивного кабриолета BMW-320i — 27-летний Артур Могилевской не справившись с управлением, сбил троих человек. Личности погибших установлены. В данный момент проводиться предварительная экспертиза, в соответствие с которой будет установлено — состояние транспортного средства на момент ДПТ, что могло послужить причиной происшествия».
    «Автомобиль «BMW-320i», которым управлял сын областного чиновника Артур Могилевский, буквально смел кузовом 28-летнего Владимира Голубева, шедшего с коляской, в которой была его двухлетняя дочь Лиза, и шестилетней дочерью Алисой рядом. Все трое погибли на месте.
    Мать двоих детей, так же находившаяся на месте аварии не пострадала, но находиться в психиатрической больнице, под наблюдением врачей.
    Самому же Могилевскому-младшему врачи диагностировали «ситуативную реакцию». При этом он прошел тест на наличие алкоголя в крови. На момент аварии водитель иномарки был трезв» — сообщит местное агентство «ПеликАН».
    «Как отметили в отделе по связям с общественностью Главного управления МВД области, на данный момент правоохранители проводят следствие по делу и ряд экспертиз. В управлении милиции добавили, что на следственные мероприятия уйдет два месяца, после чего будет принято решение о передаче дела в суд, — напишут «Губернские новости». — Комитет по вопросам Регламента, депутатской этики и обеспечения деятельности Правительства области намерен провести проверку по возможному факту вмешательства Губернатора области в ход расследования ДТП с участием сына начальника департамента экономики Могилевского».
    Адвокат Могилевского пояснил:
    «Произошло, к сожалению, обычное рядовое преступление, неосторожное, с тяжкими последствиями, но для милиции, для прокуратуры, для судов — это рядовое преступление, и работа с подозреваемым происходит в самом обычном режиме, каких-то привилегий для меня, для следователя, никто не устраивает, — пояснил адвокат. — Кроме того, уверяю в том, что дело не будет «замято» и, если вина Могилевского в убийстве 3-х человек будет доказана, он понесет реальное наказание. Опасения всех правозащитников, что дело замнется, что речь идет о каком-то «мажоре» — беспочвенны. И не потому, что оно резонансное, а в силу своей простоты. Это обычное страшное преступление и наказание будет очень жестким», — заключил адвокат.
* * *
    У входа в клуб Сергей заметил привычных друзей Могилевского. Артур, как ему свойственно было поступать, не изменяя себе, остановился поперек парковки. Эта была скверная черта его характера — поддержание репутации скандалиста и мастера эпатажа на ровном месте, которое походило на театральную игру талантливого, но невостребованного артиста. Артур исполнял эту роль на таком высоком уровне актерского мастерства, что Сергей уже сомневался: мог ли Могилевский вести себя иначе. К тому же, все, уже настолько привыкли к его выкрутасам и сумасбродству, что казалось, всего этого не замечали.
    Пройдя за Артуром сквозь стражу ночного клуба, с каждым, из которых Сергей поздоровался, Артур дважды провел золотой магнитной картой VIP-клиента по замку-идентификатору электронного турникета, на экране которого высветилась надпись «THANK YOU». Артур прошел сам и провел за собой Сергея. Пройдя вправо, через Гавана-бар, все поднялись на второй этаж в зал, который почему-то назывался Овальным.
    Это было очень большое, но, тем не менее, уютное помещение, отличающееся от помещений первого этажа клуба большей рациональностью и удобством. Сергей читал, что овальные залы обычно сочетают в себе благородство эллипсной формы и конструктивную универсальность, и когда-то сыскали мировую известность благодаря английскому архитектору Роберту Адаму, поэтому сейчас Сергей в полном объеме наслаждался этой диковинной красотой. Для придания аристократической античности интерьеру была применена легкая золоченая лепнина, которая эффектно выделялась на стенах, окрашенных всеми цветами радуги, а потолок украшали изящные виньетки. Вот только универсальность этого зала была немного непривычной. Сама форма овала была выполнена таким образом, что эллиптическая фигура просматривалась не в проекции «пол-потолок», как это чаще всего встречалось; а в проекции «стенка-стенка» — на левой и правой боковых стенах зала, как раз имевших плоскую поверхность. Получалось, что объемный овал лежал на боку, и полы зала, как и потолок были неровными. Сначала это даже казалось оригинальным. Но было не вполне понятно, что явилось причиной такого архитектурного решения: невменяемое сознание учредителей, выражающих интерьерному дизайнеру это желание. Или же, предложение обкуренного дизайн-мастера, убедившего не вполне владеющих собой акционерных фундаторов, что создание именно такого варианта овала — это дизайнерский прорыв в современном архитектурном проектировании.
    По этому поводу, в кулуарах брутально-гламурного общества ходило две истории.
    Одна — будто бы хозяин этого клуба, бельгиец Ян Колн Ван Хольмм, был ярым поклонником всего американского, в том числе и американского Белого Дома. Поэтому нанимая проектировщика, он акцентировал внимание, что одна из комнат должна быть многофункциональной, объединить в себе и «зал дипломатических приемов», и «Голубой зал», и «Желтый Овальный кабинет», и быть непременно овальной формы. Как кабинет Президента США. Более того, каждое помещение ночного клуба он хотел назвать исключительно по-американски и ни как иначе.
    По другой версии, Ван Хольмм был безумно суеверен, и желал, чтобы в клубе было хотя бы одно помещение абсолютно круглой формы. Потому как в круге потолка этой комнаты он хотел начертить какую-то круглую пентаграмму, которая должна была оберегать его толи от несчастий, толи приносить удачу и богатство. Ходили слухи, что в собственном доме Ян Колн имел круглую спальню, на потолке которой была нарисована такая пентаграмма. Что-то, вроде, Белой Пентаграммы — называемой «Могущество Света». Но никто и никогда ее там не видел. Неизвестные очевидцы, вероятно, из числа — умело раздвигающих ноги, утверждали, что в дневное время данную пентаграмму рассмотреть было невозможно, и только когда наступала ночь, эта пентаграмма проявлялась на белоснежном потолке, но опять же, только при специальном освещении. Здесь тоже, предположения расходились и имели две версии. По одной, пентаграмма якобы была нарисована какой-то специальной (освященной в церкви!) краской, вроде фосфорной. А по другой, все было сделано при помощи света, вроде выделения световых акцентов и создание светового рисунка на плоскостях стен. В принципе, осуществить задумку Ван Колна, что в первом случае — с фосфорной краской, что во втором, было не сложно, нужен был грамотный свето-архитектор способный сделать правильный подбор оборудования и света по спектральным характеристикам.

    Войдя в Овальный зал, друзья расположились за удобным столиком, к деревянному подстолью которого крепилась стеклянная столешница. С непривычки Сергею стол показался не вполне функциональным, по причине того, что сквозь него можно было видеть ноги друг друга, а иногда и руки, ковыряющиеся в яйцах.
    «Наверное, если бы это были женские ножки… было бы совсем другое дело! — думал Сергей, вздыхая. — А так…»
    И все же выбор места, такого как Овальный зал, застолье — говорило о том, что вечер предполагал общение, Сергей волновался, но оно началось незаметно — с обсуждения меню.
    Из присутствующих за столом, Сергей знал Николая, Илью и Лизу. Остальные, были Сергею незнакомы. Но, в процессе движения в овальный зал, Артур еще раз назвал присутствующих по именам и род их общественной и корпоративной деятельности.
    «Ну, — шепотом и очень кратко начал Артур, — Колька, Илюху, Лизу ты помнишь? — В больнице?..
    Дальше, Кирилл и Ксюша, твой тезка — Серега и Марина, и Егор.
    Кирилл и Серега — братья, разница десять лет. Кирилл — старший, Серега — младший. Тот, что покрупнее — Серега, худощавый — Кирилл…
    Скажи, со стороны и не угадаешь — кто старше?
    Кирилл — юрист в Гильдии Адвокатов, ценитель дорогого алкоголя. Не скажу ничего, на счет компьютеров, но книги… это к нему — ботаник еще тот!
    У Сергея — сеть авто-магазинов и автосервисов — от отца достались, любит настоящую охоту и экзотическую рыбалку — дайвинг, подводная охота, рыбалка с яхты с эхолотом. Так что, если желаешь рыбки — это к нему!
    Ксюха — девушка Кирилла — начинающая манекенщица; на ней наше культурное просвещение и всякие «романтики». Маринка — какая-то шлюшка… с Сергеем второй раз вижу.
    Егор — студент, его папа — главный областной «мент»…
    Ну, вот, будь знакóм!»

    Ксюша и Марина внимательно изучали меню. Некоторые из ребят, свои кулинарные предпочтения назвали сразу, вероятно, по причине того, что часто здесь бывая. Остальные — стали оживленно меню обсуждать. Все, кроме Сергея.
    — Серега, ты что будешь? — наконец спросил Артур.
    — Я? Спасибо, ничего…
    — Давай, выбирай! — Артур толкнул по поверхности стола меню, — Я тебя привел — я тебя и угощаю. — После этих слов большая часть сидевших за столом неодобрительно поглядела на Сергея. То ли от того, что Сергей отказывался, то ли от того, что был не платежеспособным, раз его опять спонсирует Артур. — Давай, давай… Так… — раздумывая протянул Могилевский, — ну, пить ты будешь тоже, что и все. Есть, что будешь?
    — На твой выбор… — предложил Сергей, избавляясь от обременительной участи. На самом деле, мысли Сергея сейчас, были заняты совершенно другим. Ему хотелось вырваться из оков скучного банкетного стола и оказаться в Гавана-баре; оказаться в том месте, которое отныне и теперь уже всегда у него будет ассоциироваться с Александрой. Ему казалось, что она здесь, рядом. Сидит на привычном, у бара, месте, в элегантном и роскошном платье, пьет вино «Martini Asti».
    — Мне надо ненадолго отлучиться, — произнес Сергей спустя некоторое время.
    — Давай, — согласился Артур, — только недолго!
    Сергей бежал по лестнице в Гавана-бар, со второго на первый этаж, перепрыгивая через две ступени. Он пытался сосчитать их, как делал всегда:
    «Два… четыре… пять, то есть шесть… — считал он, сбегая. Но был так возбужден, что счет просто не давался ему, — восемь… пролет…
    …двенадцать… тринадцать… тьфу, блин!», — сбился он снова. Все мысли, все чувства были заняты мыслями лишь об одном — увидеть Манхеттен. Встретиться с ней снова. Испытать хотя бы на краткий миг все то, что так невыносимо приятно и трепетно, и томительно. Удовлетворить свое животворное влечение хотя бы этим немногим, что позволено ему, находясь рядом с ней. Немногое. Платоническое, но желанное.
    Этим вечером Гавана-бар напоминал жужжащий улей. Медленно двигаясь в потоке беспорядочно снующих людей, Сергей спотыкался и извинялся, не глядя. Вглядывался в толпу, протискивался через людей, искал ее и не находил. Дважды пробежав по Гавана-бару, Сергей выскочил на вход. Стоял рядом с охранником, вглядывался в лица длинной вереницей гостей. Так и не дождавшись обожаемого им объекта, заспешил на ненавистный ослепительный Танц-Пол.
    Совершенно расстроившись, не найдя Манхеттен ни в баре, ни на Танц-Поле, Сергей вернулся в Овальный Зал. За столом веселье было уже в самом разгаре. Добавленная доза алкоголя еще сильнее сказалась на состоянии Артура.
    — Серый, где ты был! Мы уже вовсю празднуем!
    — Я здесь, — ответил Сергей угрюмо, подумав, что Артур подозрительно быстро опьянел: «Все-таки, тому недавно вырезали «миндалину кишечника», как назвала аппендикс, пожилая медсестра хирургического отделения».
    — Что… сегодня, опять без девочек? — спросил Сергей.
    — В смысле? — не понял вопроса Артур.
    — В смысле — ты опять набухался… — язвительным тоном произнес Сергей.
    — Все под контролем! — злобно огрызнулся Артур, прищурив и сверкнув блестящими глаза. — Сиди, ешь!
    Кредо Артура — «не мешать алкоголь и женщин» — автоматически блокировалось. Вернее, оно не распространялось на женщин в полном объеме, что нельзя было однозначно сказать про алкоголь. Артур допускал наличие и присутствие алкоголя в момент свидания с женщинами, и совершенно игнорировал женщин, когда у него было свидание с алкоголем. В этом была совершенная его нестабильность, потому как нередко вовремя свидания и запланированного соития с очередной очаровательной девочкой, внезапно и абсолютно неожиданно все могло трансформироваться в свидание с алкоголем. Он называл это — внеплановая трансмутация желаний.
    Обнаружив Артура именно в состояние трансмутационного перехода, перевалившей допустимую границу, Сергей обиженно уткнулся в стол и принялся поедать зеленый салат «Пизар» с тигровыми креветками.
    Пока Серей отсутствовал, компания наполовину разделалась с бутылкой «Jameson». «Маленькие леди», как любовно дразнил Артур любых присутствующих с собой девушек, тянули мальчиков танцевать, но те, сославшись на серьезность обсуждаемой темы, обещали подойти позже. Сергею это было на руку, потому как он с трудом удерживал себя в этих овальных стенах, боясь не встретить Манхеттен.
    Оставшись за столом в сугубо мужской компании, Сергею вдруг стало особенно некомфортно. Не то чтобы уход девушек каким-либо образом изменил обычный порядок мужского общения. Скорее разговор, который состоялся по возвращению между Сергеем и Артуром — казался неприятным и оскорбительным, а тот, что начался за столом с уходом девчонок — непонятным.
    Объектом обсуждения был какой-то общий приятель, которого сейчас, как догадался Сергей, к счастью последнего, с ними не было. Сергей не знал о ком речь, поэтому вел себя тихо, будто его и вовсе не было. Этот разговор вовсе мог не увлечь внимания Сергея, не изъявляй окружающие острого желания «замстить» бывшему приятелю за какое-то нанесенное предательство. Закончив с салатом, Сергей молча, подвинул к себе тарелку с остывшей итальянской пастой, и так же тихо стал ее поедать. Как только ни старался Сергей вникнуть в суть конфликта, как ни прислушивался, так и не мог понять истинной причины, по которой все так жаждали мщения, ненавидели бывшего друга и мечтали жестоко разобраться с ним при первой же удобной возможности. Больше всех за столом возмущался новый еще неизвестный Сергею — Егор.
    Фамилия Егора была — Кирдин. И Сергей припомнил, что несколько раз встречал упоминание этой фамилии в местных газетах. Все что рассказал о нем Артур, делая краткий ввод Сергея в состав присутствующих за столом, что он был сыном начальника Главного Управления Внутренних Дел области, и студентом Государственного Юридического Института, в компании отвечал за экстремальные виды развлечений и отдыха. Егор был крепкого телосложения, ростом под метр восемьдесят, приятной внешности и очень нравился девушкам. Сергей сделал этот вывод только из того, что за недолгое время, которое компания пробыла в клубе, к нему сразу же, подошли три кокетки. Они подходили одна за другой, с интервалом в полторы минуты, словно где-то за залом стояли в очереди. И сдерживающая эту толпу красавиц охрана — пропускала их в зал по одной, только после того как возвращалась каждая предыдущая, из этой очереди девушка. Каждая из подошедших к Егору леди задала абсолютно одинаковый набор вопросов:
    «Как дела? Почему не позвонил с прошлого раза? Какие планы на вечер?»
    На все три вопроса Егор отвечал неконкретно и уклончиво.
    Сергей, украдкой подслушивающий эти кроткие обмены публичного интереса, почувствовал в нем некий скрытый и тайный смысл, после чего задумался над возможными вариантами значений — как вопросов, так и ответов, и у него получилось следующее:
    Вопрос — «как дела?», с женским значком «инкогнито», соответствовал в большей степени вопросам: «ты сегодня один?» или, «с кем ты сегодня?»
    На что Егор, во всех трех случаях ответил одинаково:
    «Ужинаю с друзьями; осуждаем планы на выходные».
    На вопрос — «почему не позвонил с прошлого раза?», который во всех трех случаях прозвучал с укором и претензией, претендовал быть главным в диалоге. Егор трижды ответил по-разному, но суть ответа сводилась к тому, что он был занят очень важными делами, и позвонить, конечно же, не было возможности. Пресекая подачу логически вытекающего из его второго ответа очередного вопроса — «почему не позвонил позже, или на следующий день?», Егор добавлял к ответу, что был не в городе.
    Молодые знакомки, удовлетворенные полученными ответами на первые два вопроса и, не усмотрев рядом с объектом других конкурентоспособных «давалок», задавали вопрос третий.
    Но прежде, в памяти Сергея всплыло лицо доктора экономических наук Октябрьского Марлена Витольдовича, который читал на курсах повышения квалификации о конкуренции:
    «Конкуренция (от лат. concurrere — «сталкиваться») — это борьба независимых друг от друга экономических субъектов рынка за право обладания ограниченными ресурсами. Конкуренция — это соперничество за лучшие условия существования на рынке между его участниками».
    С одной стороны, независимыми субъектами рынка выступали современные клубные гетеры, конечно же, в пределах определенного сегмента рынка, а ограниченным ресурсом денежного дохода — Егор, который с экономической точки зрения, являлся центром потребностей и интересов. А с биологической точки, представлялся — млекопитающим гоминидом семейства Кирдиных.
    С другой стороны, Егор представлялся определенным рыночным сегментом — определенной группой потребителей, который обладает несколькими устойчивыми признаками, определяющих его поведение на рынке — и ищет такой субъект рынка, который может этот определенный рыночный сегмент эффективно обслужить, удовлетворив его потребности. И в таких условиях, современные клубные гетеры — являлись объектом маркетинга, то есть — главным товаром, участвующим в современных рыночных отношениях.
    Иными словами, то, за чем, наблюдал Сергей, было процессом разнообразных взаимодействий выступающих субъектов и объектов, производителей и потребителей, продавцов, покупателей и товаров. Совершенно четко соответствующий правилу, которое любил повторять профессор Октябрьский:
    «Конкуренция возникает между товарами, а не фирмами!»
    В третьем женском вопросе, обращенном к Егору Кирдину, который звучал: «какие планы на вечер?» — Сергей совершенно не чувствовал интереса собеседницы, что именно Егор будет делать вечером; чувствовался интерес — с кем Егор будет делать вечер, поэтому Сергей предположил, что этот вопрос звучал как предложение закончить вечер вместе. И если в первом случае Егор бездумно рассмотрел предложение как само собой разумеющееся, то в третьем случае — Егор уже перебирал в мозгах предлагающиеся кандидатуры, вспоминая проведенные с ними вечера, пытаясь вспомнить самую достойную, и отвечал уклончивым согласием. Ему было сложно, потому что он выбирал.

    — Парни… — громко произнес Егор, привлекая всеобщее внимание друзей, — что по поводу выходных? Я договорился с СОБРятами, поиграть в пейнтбол, у них на базе. Мясца пожарить…
    — Вискаря попьем… — добавил обрадованный Артур.
    — Не, чувак! — возразил Егор. — Только без спиртного. Все таки — территория спецназовского отряда… оружие… начальники… Играть будем — семь на семь. Вы как?
    — Согласны! — почти хором ответили братья — Кирилл и Сергей.
    — Круто! — поддержал Артур.
    — Тогда, братуха, — сказал Егор, обращаясь к Артуру, — бери с собой своего оруженосца — Хитроумного Пансу… Седьмым будет.
    — Отличная идея! — обрадовался Илья, дружески хлопнув Сергея по плечу. Сергей промолчал, но понял, что это было сказано про него; ничего не ответил: ему понравилась эта идея — неожиданная и свежая.
    Сергею, было трудно в этом признаться, и он несколько раз ловил себя на мысли, что ему начинает нравиться образ жизни Артура Могилевского и его друзей, и сейчас, когда ему показалось то же самое, он постарался подавить это чувство, несильно прикусив губу. Сердцем Сергей противился этой симпатии, но в глубине души Сергей понимал, что ничего ровным счетом изменить уже не в состоянии — нравиться, и все тут; а узнавая друзей Артура ближе, он стал понимать их неординарность и интересность — у всех различную, и отличающую одного от другого. И от других.
* * *
    Когда все оказались на Танц-поле, Сергей жадными глазами стал вглядываться в танцующую толпу, в надежде увидеть Манхеттен. Артур стоял рядом. Он несколько раз отвлекал Сергея от его занятия, несильными похлопываниями по спине, возбужденно чему-то очень радуясь, от чего Сергею приходилось начинать все сначала. Но Манхеттен на танцполе не оказалось.
    Пока Сергей и Артур стояли около танцевальной площадки, Артура, словно голодные мухи, облепили две девушки. Они поочередно целовали его и что-то кричали друг другу в уши. Сергей изредка поглядывал на них, пока не понял, что их внимание тоже обращено на него. Могилевский что-то говорил одной из них на ушко, а другая при этом смотрела ему в рот, словно пыталась уловить смысл произносимых им слов. Та, что слушала Артура, улыбаясь, смотрела на Сергея. Правда, улыбка у нее была не такая, какая бывает у людей испытывающих радость и счастье и, несмотря на юность, в ней не было ничего детского и доброго. Она улыбалась с неулыбкой, и совершенно холодными глазами. И пока Артур что-то говорил ей на ухо — она улыбалась оценивающе. После чего едва заметно кивнула.
    Сергей тоже успел рассмотреть новых подружек Могилевского. На вид девушкам было за двадцать, кукольно и необычно одетые, вот только на нежных утонченных личиках обоих читалась неумелая рука боди-арт-художника, вроде Крейга Трейси, поэтому вид у них был — агрессивно-воинственный, как у амазонок — женщин-воинов. Впрочем, никакой агрессии в их взглядах пока не читалось, даже напротив, казался какой-то скрытый интерес.
    Артур представил своих подруг, как Машу и Дашу. Все вместе вышли в Гавана-бар, и сели за бронированный свободный столик. Столик имел номер —?1. Сергей нервничал и оглядывался по сторонам, испытывая неудобство. Стеснялся, что с возможным появлением Манхеттен — она может понять его неправильно, а он не сможет объяснить присутствие рядом с собой других женщин. И хотя, между Александрой и Сергеем еще ровным счетом ничего не было, Сергей испытывал некоторую ответственность перед своими чувствами и самой Александрой, как девушкой его сердца. Было еще одно предательское чувство, которое в это же самое время тошно разгуляло по всему телу и останавливаясь внизу живота, всячески подталкивало его к дурным мыслям, от которых Сергей чувствовал себя неуютно, и из-за которых шарил глазами по сторонам.
    Артур Могилевский заказал шампанского, которое тут же принесли, и вальяжно откинувшись на спинку дивана, секретничал с одной из девушек по имени Маша, перекидываясь редкими фразами.
    Сергею было интересно наблюдать за ними: когда Артуру хотелось что-либо сказать, он легонько пощипывал Машу за обнаженное плечико свободной рукой, которая лежала поверх спинки дивана за спиной девушки. Она склонялась к его размякшему в сладком алкоголе телу, рафинированно-женственно выгибала в его сторону тонкую лебединую шею, не желая оказываться очень близко, чтобы не чувствовать его дыхания. Артур цепляясь за ее плечо все той же рукой, с силой притягивал ее к себе и не чувствую дистанции утыкался носом в ее ухо, прежде чем что-то успевал произнести.
    Если же желание что-либо сказать или спросить возникало у Маши, она откидывалась на спинку дивана, вжималась плечом ему под руку и, вытягивая сладкие губки в поцелуе, что-то шептала ему на ухо. При этом Артур блаженно прикрывал глаза и улыбался. Выглядело очень любовно.
    Девушки вели себя вполне раскованно, и весело смеялись. Но Сергею этот смех показался каким-то странным. Было не вполне понятно, по какой причине они смеялись обе, в то время, как Артур разговаривал только с одной из них, шепча ей что-то на ушко. Фантазируя, Сергей предположил, что между яркими красавицами с кошачьими повадками настроен некий канал телепатической связи, и эта мысль, тут же показавшаяся ему абсолютным бредом, отразилась в его усталой рассеянной улыбке.
    В рассказах о телепатических способностях животных чаще всего, как это ни странно, фигурируют кошки. Сергей вспомнил, что как то читал об этом.
    А в качестве доказательства существования телепатической связи между людьми и животными был проведен такой опыт. В комнату, где находился человек, помещали кошку. Через какое-то время кошка осваивалась в помещении и начинала чувствовать себя уверенно и спокойно. Тогда человек начинал настойчиво и четко представлять себе неподвижно сидящую в углу комнаты собаку, хотя на самом деле никакой собаки в комнате не было.
    Через двадцать минут кошка начинала чувствовать присутствие воображаемого человеком зверя, проявляя отчетливые признаки гнева или страха!
    — Ты смотри!.. — воскликнула Маша, — оказывается, он умеет улыбаться! А ты сказал, что он скучный и угрюмый, — произнесла она, обращаясь к Артуру.
    — Вы что, — засмущался Сергей, — разговаривали обо мне?
    — Да, Маша кое-кем заинтересовалась… — ответил Артур. — Похоже, влюбилась…
    — Ну, нет… — возмутилась Маша, оправдывалась, — Я сказала, что он симпатичный…
    Выяснение деталей чужого разговора, касающегося напрямую Сергея, смутило его. К тому же, Сергей обратил внимание, что было немного странно слушать, как о нем говорят в третьем лице, словно его за столом и вовсе не было.
    — Ты сказала, что хочешь его… — выдал Артур интимную подробность. — А я тебе сказал, что ты ему не по карману.
    Маша запротестовала:
    — Я сказала, что он милый…
    Сергей окончательно смутился, взглянул на тупо улыбающуюся Дашу, и отвернулся в сторону.
    — Вон, видишь, он даже смотреть на тебя не хочет! — издевался Артур.
    — Маша, не обращайте внимания на слова Артура, — отозвался, наконец, Сергей, глядя в ее погрустневшие невинные глаза и заметив на ее лице едва различимый румянец, — вы, очень симпатичная привлекательная девушка. — После чего, Сергей с некоторым пренебрежением взглянул на развалившегося за столом Артура и отвернулся в сторону снова.
    — Серёжа, — улыбнулась Маша, — тогда можно я сяду рядом с тобой?
    — Конечно, — тихо произнес Сергей. После чего Маша стала пробираться к Сергею, переползая через голые колени подруги. Артур криво ухмыльнулся, небрежно притянул к себе Дашу, и так же на ушко что-то сказал ей, от чего та прыснула громким и вульгарным смехом.
    — Даша… дура! — укоризненно произнесла Маша, словно уловила через реакцию подруги сказанные Артуром слова, опять казалось посредством все того же пресловутого кошачьего канала телепатической связи.
    Усевшись рядом, она откровенно облокотилась своей рукою в бедро Сергея, что Сергей почувствовал ее тонкие пальцы у себя в паху. Она неторопливо расправила юбки, после чего удобно расположилась на диване, но убирать руку, лежащую на кармане брюк Сергея, не спешила. Встретившись взглядами, Сергея поразило ее тонкое лицо с большими выразительными глазами, которые почему-то показались ему усталыми. Он сделал небольшой глоток шампанского и, почувствовав необъяснимую огненную жажду в груди, выпил оставшееся вино, полностью осушив весь бокал.
    — Маш, тебе стало легче? — с сарказмом спросил Артур, вложив в вопрос всю желчь своего сердца.
    — Да, очень… — ответила Маша и улыбнулась Сергею. — Кстати, отсюда, он — совершенный очаровашка! Настоящий мачо!
    Сергея смутил комплимент Маши, было непривычно, и хотелось всячески отпираться, при этом стеснительно потупив свой ясный взор. Но, несмотря, на это, Сергею было приятно, и он решил, что отпираться было бы вздорно.
    — А я… оттуда… кем тебе кажусь? — выпрашивал Артур себе подобное женское восхищение.
    — А ты… — Маша на секунду задумалась, коротко заглянула за стол, и сказала, — сегодня, ты — маньяк-злючка!
    Артур расхохотался, прижимая к себе Дашу.
    Даша подозрительно молчала. Сергей тоже был не совсем многословен, но Дашина молчаливость бросилась в глаза даже ему.
    — Даша… еще вина? — поинтересовался Сергей. На что Даша, испуганно округлив глаза и скривив капризный рот на брезгливом лице, отрицательно закачала головой. — Нет?.. — Сергей посмотрел на Артура, а Артур самодовольно оглядевшись по сторонам, притянул к себе Дашу, и снова что-то сказал ей на ухо. Сергей не знал, что напуганная Даша в этот момент осторожно мастурбировала Артуру под столом.
    Маша посмотрела на Сергея и предложила выпить.
    Сергей в последний раз бросил в шумный зал печальный взгляд, как будто бросал спасательный круг в поисках Манхеттен, и взял в руки бокал. От вина у Сергея заискрилось в глазах. Конечно, он не был абсолютно уверен в том, что это искрометное возбуждение у него появилось благодаря исключительно шампанскому; ведь рядом была Маша, которая источала совершенно сумасшедший фонтан секреторных феромонов: аромат каких-то сладких пьянящих духов и едва осязаемый запах животрепещущей плоти, стимулирующий половое поведение Сергея. А поскольку, обоняние животного — это одно из самых ранних чувств «включающихся» в онтогенезе — Сергей с каждым вздохом чувствовал потрясающее и неистребимое желание. Ко всему прочему, «поселившаяся» после первого якобы случайного раза меж Серёжиных ног прохладная ладонь Маши, еще не раз поднимала потерявшую контроль бескостную плоть Сергея, преодолев шириночно-замочные врата его разума.

    О том, как все оказались в квартире Артура Могилевского, Сергей помнил смутно. Помнил, как садились в такси…
    Всю дорогу из клуба до квартиры Артура Сергей целовался с Машей. Это гормональное сумасшествие настолько усыпило его бдительность, что Сергей вернулся к действительной реальности только в тот момент, когда Маша толкнула его на диван, нечаянно оторвав ему одну из пуговиц на рубашке. Правда, все произошло совершенно случайно. После толчка Сергей, падал настолько неуправляемо, что испугавшись, Маша поймала его за полу расстегнутую рубахи, чтобы смягчить его падение.
    Дальше все было как в райском сне. В те минуты, когда смутное сознание, на мгновение прояснялось, Сергею казалось, что он вот-вот умрет от наслаждения. Умрет преждевременно. И если это все-таки случиться, то он непременно попадет в рай. Сейчас, Сергей был абсолютно уверен, что рай должен был выглядеть именно так, каким он его чувствует, что бы хоть как-то скрасить внезапную преждевременную смерть человека.
    Когда все кончилось, Маша ушла в ванную комнату, а Сергей остался лежать на полу, на неаккуратно разбросанных подушках и одеялах, растерзанный и обессиленный, в виде изогнутой звездчатой кокарды с фуражки погибшего в бою красноармейца. Вернувшись, Маша стала спешно собираться.
    — Куда ты, Маш? Ты не пробудешь до утра? — спросил Сергей.
    — Нет, Сергей, мне пора уходить, — ответила Маша, — мне надо работать. — Сергей хотел было подняться, чтобы убедить Машу остаться на ночь до утра, но Маша остановила его. — Не волнуйся, Артур мне заплатил сразу, еще в клубе. Да и что-то произошло у Артура с Дашей… Не пойму… Потому что Даши в квартире нет. Она у нас новенькая…
    — Кто — новенькая? Проститутка? — выпалил Сергей так громко, что Маша от неожиданности вздрогнула. Только теперь Сергей сообразил, что Артур снял в клубе проституток. Это не были его знакомые подружки, это были клубные проститутка! — «О, боже…» — подумал Сергей, сдавив голову тисками рук и простонав. Но через мгновение ему стало легко и беззаботно от того, что это так, и нет никакой ответственности в отношениях и что… Александра, его Манхеттен… ему не придется раскаиваться перед ней за сиюминутную слабость и физическое предательство. И он постарается не чувствовать себя виноватым, потому что это было нечаянное неконтролируемое безрассудство… но… сладкое и приятное, и которое хотелось повторить снова… и снова… и снова.
    В голове «лопнул» последний пузырик шампанского.
    Проститутка Маша, склонилась над распластанным Сергеем в молитвенной позе и поцеловала его в губы:
    — Меня еще никто не целовал так страстно как ты… — прошептала она. — Ты — очаровашка…
    Сергей подумал, что проституток, наверное, никто не целует. Где-то слышал, что не принято… ведь они делают «это»… Сергей представил других похотливых мужчин, пихающих свои члены ей в рот, и ему стало противно. Он скривился в брезгливой ухмылке и вытер тыльной стороной ладони свои губы. Но Маша этого не видела, она уже вышла из комнаты. После чего Сергей услышал из коридора, тонкий щелчок дверного замка.
    На глаза Сергея спустилась тьма.

    — Почему ты стала проституткой, — задавал Сергей вопрос, только что ушедшей проститутке Маше. Немного подумав, он сам себе ответил на него, но в голове звучал ее голос, будто бы она была сейчас рядом:
    — Я не всегда была проституткой. Я была обычной девушкой… Я красивая?
    — Да. Ты очень красивая, тем и странно, что такая красивая девушка стала проституткой… Неужели ты не могла найти себе парня который бы любил тебя и заботился о тебе…
    — Ты, Сережа, глупый… и добрый и, наверное, не знаешь всего. Не знаешь, как трудно найти единственного и любимого, не знаешь, чем девушке приходиться жертвовать ради того, чтобы найти…
    Не всем повезло и еще не всем повезет.
    — Почему должно повести? — спрашивал Сергей.
    — Потому что поиск любимого человека может стать бесконечной чередой половых связей…
    — Как это? — спрашивал Сергей.
    — Очень просто. Вот представь такую ситуацию: девушка хочет познакомиться с парнем… Хорошая девушка — ищет для себя хорошего парня, но ей нравятся хулиганы. Хулиганы нравятся почти всем девушкам, потому что они на виду, а хорошие парни-батаники, они с головою в книжках. Девушка ищет хорошего парня из тех, кого она видит, и выбирает, который ей нравиться. Она готова для любви и ласки, и она выбирает первого…
    Он — хороший и красивый. Он обещает ей небо и вечную любовь, но взамен просит секс. Он дарит ей цветы и сумасшедшие знаки внимания, но взамен просит секс. Он рассказывает, как он любит ее, но без секса его любовь гаснет. Она сомневается, она боится, но верит ему и любит, и дает ему то, что он просит…
    Первый раз еще все не ясно: отсутствие опыта, кровь и стыд. И привязанность. Но это длиться не долго, потому что любви построенной на пике гормонального переизбытка — не бывает.
    Попробовав девочку, парень бросает ее, потому как понимает, что он может иметь секс с любой другой, которая тоже ищет любви:
    «Они все ищут любви!» — понимает он.
    А на ее пути появляется новый «принц».
    Он, кажется ей — хорошим. Он красиво ухаживает, дарит цветы, встречает и провожает, и клянется любить вечно.
    Она согласна, и взамен она дарить ему свою любовь, нежность, ласку — все тоже, самое, и секс. Но и это длиться не долго, потому как парню нужна новая свежая плоть…
    Она разочарована и подавленна. Ей противно. Она думает, что любви больше нет. Она думает: со сколькими же парнями нужно переспать, чтобы найти по-настоящему любимого и любящего человека? Сколько раз нужно себя отдать, скольким нужно отдаться, каждый раз отдавая ложному чувству живую частичку себя, прежде чем найдется родной человек, отыщется настоящая любовь? Или ее не нужно отдавать? Может быть, ее нужно выгодно продать?
    А потом она встречает парня, который предлагает ей просто заняться сексом, и ничего при этом не обещает. Но надежда все равно есть.
    Надежда умирает последней!
    Он говорит, что она замечательная; и предлагает ей заниматься этим за деньги. Она отказывается… но, потом соглашается.
    — Потому что… из-за денег? — предположил Сергей.
    — Скорее — да, чем — нет. И потому что так сложилось, что занятие сексом называют — «заняться любовью»! — ответил сам себе Сергей, и уснул.
* * *
    Наутро Сергей, нашел Артура спящим в спальне. Он лежал на постели одетый, а из ширинки его брюк торчал вялый кусок его плоти. Сергей решил дождаться его пробуждения, и закрыл в спальню дверь.
    Артур появился через полтора часа. На часах был полдень.
    — Где твоя тварь? — спросил он с порога.
    — Ты имеешь в… говоришь про проституток? — переспросил Сергей.
    — Имеешь, имеешь!.. Где она? — раздраженно произнес Артур.
    — Их, вообще-то, было двое! — ответил Сергей.
    — Где моя… я и без тебя знаю! — еще с большим раздражением сказал Артур и, покачиваясь, поплелся прочь, — моя — еще вечером съеб..ась!
    — Что-то случилось? — спросил Сергей, но Артур его не услышал. В ванной зашумела вода.
    После душа, Могилевский выглядел более свежо, чем прежде. Горячая вода расправила его пьяное лицо-картошку и пригладила волосы.
    — Так, где твоя шлюха? — снова спросил Артур, доставая из навесного шкафа стакан «Highball».
    — Ушла еще ночью, — отозвался Сергей. — Почему ты так пренебрежителен к ним, если ты пользуешься их услугами?
    — Мне что, их по имени и отчеству называть? — усмехнулся Артур.
    — Нет, но… почему, если девушка занимается сексом так, или за деньги, ее называют — шлюхой; а если парень трахает все что движется, никто не называет его… — шлюхой, например. С таким же успехом можно и про тебя сказать, что ты — шлюха! — Артур злобно посмотрел на Сергея. Сергей смутился и отвел глаза. По правде говоря, Сергей смутился больше не потому, что Артур посмотрел на него, как смотрели все герои Клинта Иствуда — герой вестернов, а потому что Артур был абсолютно голый.
    — Она любит трахаться? — Значит она — блядь! — вывел Артур.
    — Значит, если ты любишь трахаться, ты… — Сергей замялся.
    — Я не пойму?! Ты что, заступаешься за них, что ли?
    — Да, нет… «Из истории табуированной лексики», статья так называется…
    Читал? «Афтар» — доктор исторических наук, некий Юрганов, в древнерусском языке это слово использовалось не только для обозначения «распутной женщины». Блядью назывался — «обман», «обманщик»… Блудить — означало — вводить в заблуждение, и первичное значение слова «блядь» — лгун, обманщик, мошенник. Таким образом, блядью могли называться и женщина, и мужчина.
    — Мужчину-блядь, чтобы ты знал, — поправил Артур Сергея, — зовут блядун!
    — Артур, а почему ты не сказал мне сразу, что это были клубные проститутки? — набравшись мужества, спросил Сергей.
    — Тебе что-то не понравилось?
    — Да нет…
    — Ну, тогда заткнись… и получай наслаждение! — гневливо прервал Артур. Налил себе стакан воды и бросил туда быстрорастворимый шипучий аспирин.
    — Ты мог меня спросить. Или, хотя бы предупредить… — произнес Сергей, — я думал это твои знакомые девушки.
    — Да, знакомые! — резко ответил Артур. — Машу — я уже как-то пялил! А Даша — оказалась, новенькая…
    Чё, ты хочешь? В чем суть твоего допроса? Ты ее трахнул?.. дал в рот?.. Ну и молодец! — не дожидаясь ответа, и каких-то сенсационных подробностей сказал Могилевский. Выпил стакан воды и посмотрел на наручные часы, которые сейчас были единственным атрибутом его одежда. У Могилевского были «котлы», как у президента Путина — одной швейцарской фирмы «Patek Philippe», только модели были разными. — Начало первого… — произнес он. — Надо собираться в два часа едем в СОБР, играть в войну.
* * *
    База СОБРовцев находилась на окраине города. Бетонный забор, выкрашенный бледно-желтым колером. Густая колючая проволока поверх забора, в металлических зарослях которой, росли видеокамеры. Проехав через тяжелые автоматические ворота, въехали на асфальтированный плац.
    На площадке перед желтоватым двухэтажным зданием, тоже увенчанным со всех сторон камерами телевизионного наблюдения, стояло около десятка спецназовцев. Сергея поразил их внешний суровый вид, казалось, они все были одинакового роста, одной комплекции, одной осанки, и даже с одной мышечной массой, от чего напоминали пластмассовых пехотинцев из детского игрового набора. Одеты были в бледно-песочно-зеленого цвета брюки, с едва различимым камуфляжем и черные футболки, на тыльной стороне которых белым было написано: «ОМСН».
    В мозгу Сергея неожиданно родился вопрос, который, впрочем, Сергей и не собирался никому задавать. Он возник случайно, сам собой.
    «Почему Егор и другие… — подумал Сергей, — называют этих людей — «СОБРовцами», в то время как на спинах у них написано «ОМСН»? Почему не — «ОМСоНовцы»? Хотя… обе аббревиатуры по произношению довольно странные…»
    На асфальте лежало аккуратно выложенное в два ряда обмундирование и снаряжение. В Сергее проснулся детский азарт, такое приятное ощущение трепета, что казалось, Сергей сейчас не выдержит и броситься, как дитя неразумное рассматривать и трогать эти удивительные по красоте и грациозности линии и форм снаряжение и оружие. У него чесались руки, и необъяснимым огнем горели глаза.
    Егор Кирдин поздоровался со всеми спецназовцами и его примеру последовали все остальные. Сергей шел последним. Невероятное возбуждение, как малые токи пронизывало все его тело. Оно становилось упругим и в тоже время эластичным. От возбуждения, Сергей, с такой силой сжимал руки спецов, что те, посматривали на него с опасением, а Сергей на них — с глубоким уважением и преданностью.
    — Ну, что, пионеры, — произнес первый крепыш-собровец, — готовы? — Слово «пионеры» он произнес через «э», от чего слово приобрело иностранный оттенок, и напомнило Сергею, светлую, полную всеобъемлющей готовности пионерскую юность. После чего Сергей понял, что, то счастливое время понемногу перестает быть памятным.

    По команде крепыша экипированные ребята и другие спецназовцы выдвинулись к другой двухэтажной постройки, которая располагалась в глубине территории базы. Строение было много меньше административного корпуса отряда, и по всем признака было недавно возведенное и нежилое, без подвода каких-либо коммуникационных систем. Но что особенно бросалось в глаза, оно было разноцветным, будто выкрашенным уличными художниками в стиле граффити. На фасаде этого цветастого здания, вход которого располагался на длинной стороне постройки, висела небольшая доска, напоминающая школьную, на которой мелом были выведены какие-то формулы, угловые величины, схемы стрелочек и непонятные буквенные обозначения: «Сектор-А», «Сектор-Б», «ГЗ-1», «ГЗ-2», «ГП-1», «Уровень — «альфа»…
    — Чтобы вы бездумно не носились по территории тактического городка, как дикари… — начал крепыш, который прежде обозвал всех — пионерами, — мы решили все немного усложнить. — Из-под короткого рукава форменной футболки крепыша, выглядывала часть темно-синей татуировки — это были чьи-то бегущие ноги. — Поэтому я, сейчас, вкратце постараюсь вас кое-чему научить… — понизив голос, он в полтона продолжил, — что я полагаю, вряд ли возможно, судя по вашим высокоинтеллектуальным лицам, но, тем не менее…
    — На свое посмотри, камень! — огрызнулся Артур первым. Спецназовец усмехнулся, и только теперь Сергею стало ясно, что он — СОБРовец, точно такой же, как и он, и все остальные — из плоти, говна и крови — человек.
    — Ты, сначала бы узнал, кого называют «камнем», — беззлобно ответил крепыш, растерев костяшками указательного и среднего пальцев скулу, которая тут же порозовела, — а потом комментарии отпускай… Чтобы ты знал, пионэр, — «камнем» — называют гордых черножопцев, которые в отсутствии воды, жопу голышами подтирают, понял?
    — Извини… — произнес Артур и смутился.
    — Значит, так, — продолжил спецназовец, — сегодня, мы отрабатываем штурм объекта. Поэтому, сначала я вам расскажу основные правила «типового» штурма, а так же порядок сближения с объектом, занятие боевыми группами позиций, проникновение групп захвата в объект, движение внутри объекта — коридоры, лестничные марши, перекрестки, осмотр помещений, работа в комнатах. Затем, мы пройдем по объекту, и наши парни покажут вам, как происходит штурм и, каким образом происходит его оборона. После чего мы разыгрываем три раунда. Если кто победит два раунда подряд — окажется победителем. Собственно, третий раунд будет решающим только в случае ничьей… Процесс поединка, думаю, вам знаком. Не ошибусь, если предположу, что все вы знакомы с компьютерными играми, поэтому, все как во время экшн-игры «Counter-Strike» — примитивный игровой процесс — беги-стреляй… Теперь, что касается штурма… В практике городских застроек преобладают дома имеющие на горизонтальном плане форму продолговатого параллепипеда. — Сказав это, Крепыш взял мел и стал рисовать на доске систему перегородок и перекрытий в прямоугольнике. Его предплечье оголилось, и Сергей смог детально рассмотреть рисунок-татуировку. Это был человек, внешне очень сильно похожий на «Халка», и похожий, теперь Сергей был абсолютно в этом уверен, на самого крепыша, но только с оскалом ненависти на лице, и автоматом в руках. — Этот прямоугольник… — крепыш Халк ткнул мелом в доску, с такой силой, что тот раскрошился и осыпался на его черные армейские ботинки, сделав их пыльными, — вид этого здания в разрезе сверху. Тактический перевес штурмующих групп спецназа строиться на том, что в торцевых частях этого параллепипеда количество окон, то есть потенциальных огневых точек, будет несравненно меньше чем на его фронтальных (фасадных) сторонах. — Крепыш жирно выделил фасад прямоугольника. — Обычно, на этаже такого здания, в его торцах находиться от двух до четырех окон — это… — Халк на секунду задумался, будто производил в мозгах сложный арифметический расчет, — максимум двадцать бойниц, из которых может вестись автоматический огонь. Это количество огневых точек может быть блокировано заградительным огнем снайперов, пулеметчиков, гранатометчиков группы прикрытия или группы блокирования. Для сближения и во время сближения групп захвата с объектом, группы прикрытия ведут частый, беглый огонь по всему мелькающему в окнах, с задачей — не поразить, а не дать противнику вести огонь прицельно. Профилактическая стрельба ведется даже тогда, когда в окнах никого нет… Все знают, куда надо вести огонь? — спросил Халк, обращаясь к пионерам.
    — По противнику! — уверенно выкрикнул Николай, абсолютно уверенный в своей правоте.
    — Молодэц! — прыснул Халк. — Когда застрелишь своего, или заложника, будешь отличной говорящей жопой, на тюрьме… Вести огонь необходимо в правый, от всех, угол окна. Огневая позиция противника — в девяноста девяти случаях будет там, так как преобладающий вид стрелков — правши. Этот угол — удобное и естественное для стрельбы укрытие, слева от себя… Теперь, рассмотрим «типовой» вариант сближения с объектом и последующий штурм объекта. «Типовой» вариант штурма позволяет вести боевые действия малыми силами. Что применительно к нашей сегодняшней игре. Схема действий, последовательность и расстановка сил условна и примерна. Ландшафт местности, архитектурные особенности, средства вооружения, творческий подход и тактическая сообразительность внесет свои коррективы. Средства визуального опознавания друг друга — обязательны. Практика показывает, что в процессе штурма, очень трудно следить друг за другом и главное, определить «свой-чужой». Поэтому, для взаимного опознания, применяют люминесцентные повязки, которые крепятся на левую или правую руку, или на обе… Израильтяне применяют светящиеся наклейки на пистолет, что также очень удобно для идентификации… Теперь обратимся к схеме: наш объект — это двухэтажное здание, — Халк, начал малевать невнятные круги на рисованном параллепипеде объекта. — Две группы захвата — работаем «двойкам». Две группы прикрытия: одна — два человека, вторая — один. При оценке сложившейся обстановкой, тактическим замыслом и тому подобное, между стрелками групп прикрытии можно распределить этажи и даже окна для ведения заградительного, подавляющего огня. Огнем этих групп здание блокируется с двух сторон, с задачей не позволить противнику вести прицельный огонь и возможности прорыва. Группы захвата находятся на рубежах выдвижения — только с торцов здания… Задача первой группы захвата, — продолжал Халк, — под огнем противника, используя отвлекающий маневр, а в случае грамотной работы (то есть заградительного огня) групп прикрытия, одним рывком уйти в «мертвую зону» — под окна первого этажа здания, прорваться через них в объект и завязать там бой. Что касается работы в мертвой зоне: первое, двигаться вдоль стены с интервалом, позволяющим мгновенно среагировать на внезапное нападение, быстрое рассредоточение и разрыва угла атаки. Второе, в случае открытия огня по штурмовой группе, не стопоритесь на месте — немедленный выход и движение из опасной зоны. Движение и маневр — это спасение! Основная работа группы прикрытия в этот момент — поддержка огнем, применение специальных средств, задымление местности. Все это у вас будет. Третье, ведите наблюдение: вперед — назад — вверх — вниз. Помните о положении оружия, проноса ствола перед напарником, контрольном пальце. Четвертое, проход перед окнами здания и окнами подвальных помещений аналогичен обработке углов. Дальше я остановлюсь на этом подробнее. При осмотре и проходе мимо окон подвальных помещений, контроль верхних этажей, контроль самого подвального помещения, проход только за спиной напарника, контролирующего определенный сектор. И пятое, при контроле фронта и тыла, позицию необходимо занимать таким образом, чтобы вся группа сосредоточилась внутри безопасной зоны… Задача второй группы захвата — приблизиться к объекту одновременно с первой «ГЗ-двойкой» и оказать ей поддержку…
    — Парни, слушайте, чё-то так все сложно вы замутили… — перебил крепыша Артур, — может мы просто постреляемся, туда-сюда, и на этом закончим?
    — Нет, — сказал Халк, внимательно выслушав Артура, — вы заказали развлекуху! Наши начальники нам приказали… Кстати, кто сын генерала Кирдина? Хочется знать, кто заказал «карнавал»…
    — Я, — отозвался Егор, откуда-то слева от Сергея.
    — Спасибо! Наших парней, сегодня, выдернули из семей, в единственный выходной, чтобы они обслужили ваш отдых. Вместо того чтобы сводить своих детей, жен — в кино, в парк, в зоопарк… Так, что теперь слушаем меня… Цель этого этапа штурма — действиями первой группы прикрытия и первой и второй группами захвата вынудить противника сконцентрировать свои силы на этом крыле здания. Этап второй. Оставив стрелка второй группы прикрытия на прежней позиции с прежней задачей, первая группа прикрытия резко и скрытно перемещается вправо под огневым прикрытием второй группы прикрытия и занимает позицию на уровне «Альфа». — Халк, жирной меловой чертой вывел на уровне торцовой стены замалеванного прямоугольника полукруглую позицию с рожками, внешне похожую на залегшего в траву ежика, продолжив, — позицию, позволяющую огнем контролировать работу первой и второй групп захвата, с фронта. Под прикрытием этих групп — вторая группа захвата в «мертвой зоне» штурмует основной вход объекта. Прорвавшись через основной вход — группа разворачивается там и ведет штурм центральной части объекта. В случае неудачи вся операция может иметь катастрофические последствия. Ясно?
    — Ну, в целом все понятно, — отозвался Николай, — вот, только есть некоторые вопросы: Во-первых, судя по всему, вы — чуваки, все это уже давно съели и высрали, а для нас — это все впервой. В-вторых, то, что вы нам рассказали известно и вам, а значит, шансы заведомо не равны?
    — Согласен, — возразил Крепыш, поэтому первые два раунда мы разбавляем наши команды друг другом. Ну, а в случае ничьей, третий — на победителя раунд, мы работаем каждый своим коллективом. Согласны?
    — Согласны! — оживились друзья Артура.
    — Странные вы парни, с чем-то все соглашаетесь… как будто у вас вообще есть какой-то выбор! — нахмурился Халк. — Сейчас, пройдем все этапы штурма ножками — посмотрим, попробуем, оценим.

    Показывали работу групп захвата и прикрытия — ребята из ОМСНа, вся Артуровская компания, шла параллельно, не особо вникая в характер действий, технические нюансы и специфические спецназовские особенности, все, кроме Сергея. Ему настолько это показалось интересным и увлекательным, что порою казалось совершенно несложным и вполне естественным и, несомненно, обладающим фантастическим очарованием и сверхчеловеческой красотой.
    Отточенные движения спецназовцев «боевыми двойками», работа с оружием, и ощущения реального боя ввело Сергея в транс, что он не заметил, как оказался на входе в здание.
    — Работа на входе, — услышал Сергей звонкий голос главного СОБРовеца, — очень часто противник закрывает, баррикадирует входные двери, оконные проемы, чердаки, люки, для их вскрытия существуют различные варианты: замок закрытой входной двери отстреливается несколькими выстрелами из штатного вооружения, или вышибается накладным зарядом ВВ — этот способ особенно эффективен при освобождении заложников. Применение взрыва при проникновении оказывает потрясающее ударное действие на преступников — оглушает и дезориентирует, и вызывает срабатывание других различных взрывных устройств. Но мы этот момент также опускаем, поэтому блокировать вход не надо. В реальности, проделывать проход приходиться накладным зарядом рядом с забаррикадированной дверью, так как времени на поиск резервного прохода чаще всего нет. Что касается техники передвижения внутри здания, тактических особенностей преодоления дверных проемов, обработки углов, прохождения лестниц и коридоров мы тоже изучать не станем, по причине того, что чем меньше человек получил новой информации, тем меньше он допускает ошибок стараясь выполнить рекомендации. Тем больше он использует свои подсознательные возможности и действует на интуитивных природных рефлексах, находящиеся в скрытом состоянии… На этом, считаю вводно-ознакомительную часть — законченной; поставленные цели — достигнутыми. Приступаем в практике… Да, напоследок скажу: штурм объекта, как и его составные элементы, такие как — сближение с объектом, вход в объект и работа внутри — должны быть агрессивными и решительными в сочетании с осторожностью. Сейчас, одеваем «снарягу», поправляем друг друга, затем строимся и проверяем оружие. Делимся.
* * *
    В первом раунде роли поделились следующим образом, группа в которую попал Сергей — группа спецназа, другая группа — террористы. В группу спецназа, вместе с Сергеем попали: Егор, Илья, Колек, и три спеца: «Якут», «Ниндзя» и «Кольт». Кирилл, Сергей, Артур и еще четыре СОБРовца — были в другой группе и обживали «двухэтажку». «Халк» — оказался секундантом.
    Пока еще оставалось время до подачи сигнала, Якут — старший штурмующей группы, разбил всех на «двойки». Сергей оказался в «боевой двойке» с Кольтом. Егор с Якутом. Ниндзя с Ильей — первая; и Колек — вторая группы прикрытия.
    Игра началась стремительно, вместе с выброшенной дымовой гранатой.
    По команде Кольта — «Вперед!»; Сергей, работающий вторым номером, споткнулся о ногу Кольта и на втором шагу рухнул лицом в грязь, которую сделали для создания сложных ландшафтных условий незадолго до начала игры, обильно пролив землю водой из шланга. Под градом желтых пуль, Кольт оттащил Сергея за укрытие. Еще раз изготовились. По очередной команде Кольта, под заградительным огнем групп прикрытия, первая «боевая двойка» виртуозно перемещаясь по полю боя, рванула в «мертвую зону» объекта. Едва коснувшись стены рукой, Сергей услышал окрик — «Граната!» и от неожиданности замер на месте. Светошумовая граната упала к ногам Сергея и тут же взорвалась…
    Что-то тупое ударило Сергея в голень, и он услышал голос Халка, который неизвестно откуда появился рядом:
    — Один — осколочное ранение! — прокричал он в маску с двумя стеклянными окулярами для глаз, за которыми зажмурился Сергей. И поставил в планшете отметку. — Работай, не стой на месте! — В туже секунду Сергея схватил Кольт, который сложил руки в замок и показал на окно:
    — Граната! Следом ты! — крикнул он и повторил еще раз, — граната… следом ты! Внимательно! На счет — «два»…
    Раз, два — граната! Раз, два — пошел!
    Кольт подкинул Сергея, тот влетел в помещение первого этажа, в котором никого не оказалось. И едва Сергей подумал, что в помещении пусто, как откуда-то из земли вырос Артур. Зажмурив от страха глаза, Сергей нажал на курок.
    Три синих пули ударили Артура в грудь, после чего Сергей услышал его отчаянный мат, и голос Халка:
    — Минус один — желтые! — крикнул Халк, а Сергей почувствовал, как чьи-то крепкие руки толкнули его к стене:
    — Молодец, вперед! К стене! — крикнул Кольт, и уже протяжно простонал, — Бля-я-я!.. — по его шлему растекалась желтого цвета клякса.
    — Минус один — синие! — четко скомандовал Халк и Сергей понял, что их различают по цвету «крови».
    Сергей увидел летящий клубок дыма, который влетел в комнату и стал наполнять помещение едким белым зловонием.
    «На землю!» — услышал Сергей и повиновался. Услышав чьи-то шаги, открыл огонь в невидимый створ дверей. Наугад. Сергей уже задыхался, когда услышал голос незримого секунданта:
    — Желтые — минус два! — Вторым оказался СОБРовец с позывным — «Кромвель», ощутив себя победителем подготовленного спецназовца, Сергей почувствовал прилив сил и на четвереньках пополз к выходу. Но, едва он выполз из комнаты как столкнулся с Кириллом, обрадовавшись, что он «свой»; правда, когда понял, что ошибся — было уже поздно, Кирилл хладнокровно, выпустил очередь в Сергея. И тут же был убит «Якутом», который тоже был убит.
    Первый раунд был проигран спецназовцами вчистую.
    — Двадцать три минуты сорок две секунды, — крикнул Халк. Это было общее время, затраченное на штурм «типового» объекта. — Результат неплохой… совсем не плохой!.. Для террористов.
    Второй раунд был, как показалось Сергею, более организован. Спецназовцы: Кирилл, Сергей, Артур и еще четыре СОБРовца, одного из которых называли — «Кромвель» были отчаянно храбры, но террористы снова оказались сильнее.
    — Итоговое время — двадцать одна минута ноль пять секунд! — снова подытожил Халк. — Хорошо!
    — А… что хорошего? — не выдержав, спросил Сергей Халка. Сергею было непонятно, какой смысл Халк вкладывал в слово «Хорошо». Что именно было — хорошего. Толи то, что террористы побеждали спецназ, толи то, что весь процесс штурма укладывался в двадцать с небольшим минут. Или то, что разыграв три раунда — общее время едва ли перевалит за полтора часа, после чего СОБРовцы будут свободны.
    — А хорошо?.. — повторил Халк, — что пользы от вас… как от полноценных людей способных защитить нашу Родину единственным… я повторяю единственным, пусть даже таким примитивным способом, которым в конце концов, и неизбежно, придется ее защищать… на двадцать с небольшим минут. Поскольку на все другие способы — наша страна скоро совсем перестанет быть способна… Судя по всему, в армию никто из вас не попал… — предположил Халк, оглядев каждого выразительными глазами пренебрежения. На что все промолчали. — Папы и дальше постараются, чтобы вы приземлились в какое-нибудь теплое кресло. Так что когда вы неумело убьете государство — превратите страну в унитаз, у вас будет максимум двадцать минут, чтобы защитить ее с оружием в руках или застрелиться. Или, съеба..ся за границу… Конечно, процесс падения империи уже давно запущен, и вам она достанется еще более гниющей. Но, ваше пепси-кольное поколение не станет спасителем мира социального неравенства — нравственно-бедного мира; потому что мир, в котором живете вы — другой, у вас он — гламурно-голографический, и вы будете еще одним балластом безразличных наблюдателей, способных купить-перепродать и раскурить…
    Вид Халка, становился точь-в-точь таким, какой был у вытатуированного на его плече пехотинца, поэтому никто не пожелал что-либо ему возразить. Даже Сергей, который почувствовал с ним сходное по ощущениям душевное состояние, не стал ничего добавлять; поправил снаряжение и натянул на голову шлем.

    Разобравшись к третьему раунду по своим командам, в виду того, что по итогам двух раундов была ничья, Артур с друзьями вытянул жребий, по которому снова оказался террористом. Оказавшись в здании, шумно произвели расстановку членов группы по уже известным направлениям прорыва групп спецназа.
    Многие начали вспоминать вводный курс по типовому штурму объектов:
    «…для сближения и во время сближения групп захвата с объектом, группы прикрытия ведут частый, беглый огонь по всему мелькающему в окнах, с задачей — не поразить, а не дать противнику вести огонь прицельно»…
    — Давайте переложим оружие в другую руку и займем позицию не в правом нижнем углу, а в левом… получиться не совсем удобно, но, по крайней мере — неожиданно! — предложил Кирилл.
    — Хорошо, — согласился Артур.
    «…задача групп захвата — под огнем противника, используя отвлекающий маневр, одним рывком уйти в «мертвую зону» — под окна первого этажа здания, прорваться через них в объект и завязать там бой»…
    — Сколько у нас гранат? — спросил Сергей.
    — Должно быть — семь. У каждого по одной, — отозвался Илья, сидевший на бетонном полу.
    — Предлагаю, использовать их, когда спецназ будет в «мертвой зоне» — предложил Сергей, — а так как преобладающее число стрелков — правши… — Сергей вскинул пейнтбольный маркер, и медленно пошел от окна вглубь комнаты, — то кто-нибудь спрячется в левом углу комнаты, в котором мы сделаем окоп… или как она там называется — позицию… укрытие, короче.
    — Отлично! — сказал Артур, и многие с ним согласились.
    — Да, — спохватился Егор, — давайте забаррикадируем вход, от второй группы захвата?
    — Договорились же, не блокировать… — возразил Николай, но Артур поддержал Егора.
    — Так будет не честно… — высказался Сергей за Коляна.
    — Блокируй окна, Санчо, — грубо перебил Егор Сергея и пошел с остальными на выход.

    Третий раунд для многих перестал быть просто игрой «Counter-Strike», с примитивным игровым процессом — «беги-стреляй». Многие стали думать, подключая свои безусловные интуитивные ощущения, заложенные природой, и проявляющиеся на практике в моменты опасности. Но некоторые — так и остались в своем гламурно-глутаматном мире, о котором рассказывал крепыш-Халк:
    «…папы постараются, чтобы вы приземлились в теплое кресло. Так что когда вы неумело убьете государство — превратите страну в унитаз, у вас будет максимум двадцать минут… чтобы съеба..ся за границу»…
    «…ваше пепси-кольное поколение не станет спасителем мира социального неравенства — нравственно-бедного мира; потому что мир, в котором живете вы — другой, у вас он — гламурно-голографический, и вы будете еще одним балластом безразличных наблюдателей, способных купить-перепродать и раскурить»…
    Сергей посмотрел на дверной проем из комнаты первого этажа, в который неторопливо вошел Халк:
    — Готовы?
    — Да, вроде… — неуверенно ответил Сергей. — Много времени и не надо, чтобы спустить свою жизнь в унитаз.
    — Здесь ты прав! — подхватил Халк. — Знаешь, только здесь и так можно понять людей, способных жить, чтобы отдать свою жизнь за других… людей. Даже за таких… А ты ведь не из «мажоров»? Я прав?
    — Прав! — жестко ответил Сергей. После чего, Халк сказал в рацию:
    — Поехали!

    Сигналом к началу третьего раунда была вспышка какого-то ослепительно яркого света, которая, как показалось Сергею, застряла играющими бликами в смотровых стеклах защитной шлем маски.
    От нервно-вдыхаемого воздуха на термальных стеклах очкового узла маски, образовалась дымка, благодаря которой Сергей потерял на некоторое время видимость. Сергей слышал несколько разрывов гранат снаружи, вероятно брошенных кем-то из террористов, со второго этажа в «мертвую зону». После чего в комнате раздался еще один взрыв светошумовой гранаты.
    Оглушенный гранатным разрывом, Сергей пытался что-либо различить в клубах рассеивающегося едкого дыма, пока не увидел в стороне от себя, стоящего СОБРовца, целившегося ему в голову. После чего, Сергея что-то ударило в лицо и в глазах все стало желтым…
    На весь третий раунд у спецназовцев ушло — четыре с половиной минуты.
    — Хорошо! Четыре с половиной минуты! — резюмировал Халк, очень радуясь, несмотря на то, что на груди его были несколько синих клякс от пуль террористов.

    По окончанию игры, спецназовцы проверили тренировочный объект, обмундирование и понесли его в жилой корпус отряда. Уходя, Сергей еще раз оглянулся на «типовой» здание, поглядев на него с тоскливой нежной грустью. С этого места спецназовская база казалась довольно большой: полоса препятствий, тактико-штурмовая полоса, несколько высотных конструкций, с имитацией оконных проемов четырехэтажной высоты и «резиновый» дом из автомобильных покрышек были частью айсберга, окружающего двухэтажное «типовое» строение, которые Сергей заметил только сейчас, после игры. Сергею было немного досадно от проигрыша, да еще его несколько смущало то чувство, которое возникло из-за того, что пришлось играть роль террористов. Но глядя на ребят, и не увидев в них каких-либо переживаний, ни по одному из поводов, Сергей успокоился, удовлетворенный игровым процессом, приятной физической усталостью и полученным набором разноцветных впечатлений.
    Крепыш Халк тоже значительно повеселел, чем был в начале знакомства. Он, как будто бы проникшись атмосферой победы и преисполнившись глубоким сочувствием к проигравшей стороне, был подозрительно радушен и щедр. Он предложил принять после игры душ в административно-хозяйственном корпусе отряда, а затем посидеть за столом, испить горячего чаю.
    — Парни, — обратился к СОБРовцам Егор Кирдин, — мы привезли с собой маринованное мясо… так сказать, в благодарность за предоставленную возможность получить экстремальных ощущений… Вы как?
    — Шашлык, что ли? — весело переспросил Халк.
    — Ну, да… — отозвался Егор. — Есть на чем пожарить?
    — Шашлык — это хорошо! — согласился крепыш, резко и громко выкрикнув: «Якут!..», после чего более спокойно добавил, — он у нас спец по этим вопросам…
    Якут тут же отозвался, и засеменил на толстеньких ножках к Халку, прикрикивая в ответ:
    — Что Якут? Я — Якут! Как что, так Якут…
    — Иди сюда… — позвал крепыш, — есть для тебя работенка — шашлык… это же блюдо твоего кочевого народа?
    — Шашлык — это блюдо кочевых народов Азии, — поучительно произнес Якут, а традиционное блюд якутов из мяса — Тиэстэлээх Эт.
    — Ладно, ладно… — пробурчал Халк, — будешь сейчас умничать!
    Якут не обиделся и повиновался, и со странным акцентом ни то кочевых народов Азии, ни то якутов, произнес:
    — Ну, гдэ тут уващ щащлик?
* * *
    От красного закатного солнца, на небе осталась тонкая полоска зарева. Заметно стемнело. Мясо было сжарено и съедено. И была даже испита бутылка виски, которую неугомонный Артур все-таки приберег в своей машине именно для такого случая. На самом деле он ее не приберег, а намеренно взял с собой вопреки возражениям Егора. И не напрасно, спиртному были рады все. В мерцающем красном мангале горели березовые дрова, и красно-желтые языки пламени, отражались в глазах присутствующих играющим дьявольским огнем. В алюминиевых, ужасно обжигающих губы солдатских кружках дымился сладкий чай.
    Молчаливый Сергей сидел рядом с задумчивым Халком, который уже некоторое время, по какой-то неизвестной причине мыслей не участвовал в общем задушевном разговоре.
    Сергей тронул его за предплечье.
    — Послушай, а что ты чувствуешь, когда выполняешь настоящую боевую задачу? О чем думаешь? Или, какие мысли тебя в этот момент посещают?
    — Ты знаешь, сейчас очень модно находить или проводить некоторые параллели между человеком и современной наукой, между человеком и какой-нибудь философской системой, между человеком и какой-нибудь религией, между религией и современной наукой, между современной жизнью и какой-нибудь философией…
    Почему это началось? Да потому что каждый стал чувствовать себя микровселенной. Я ищу параллели между собою и тобой, между собою и религией, между собою и различными философскими системами… Зачем я это делаю? Да потому что я хочу найти ответы на вопросы:
    Почему я это делаю? И, почему я делаю именно это?
    Я тебе скажу так: в нашей профессии тоже никаких ответов, ничего нет. Есть физика и биология. Кто-нибудь скажет, что есть своего рода религия, философия, которую называют — идеологией. — Нет! Однажды, я понял, что у меня это получается, и я делаю это хорошо. А делаю это хорошо потому, что делая это в первый раз, во мне включилась — функция сбора способностей центральной нервной системы, временно определяющий характер ответной реакции организма на внешние и внутренние раздражения — мобилизационная доминанта, которая задействовала определенный комплекс преобладающих качеств и чувств… В каждом человеке есть… то есть заложен природой определенный комплекс чувств и качеств: например, сила — в ком-то ее больше, в ком-то меньше; ум — в ком-то его больше, в ком-то меньше; страх — в ком-то больше, в ком-то меньше; смелость, справедливость, доброта, жестокость… Те чувства и качества, которые находятся в большем количестве — они доминируют в человеке, реализуясь в его жизни. Все дело в том, что в процессе жизни какие-то элементы, посредством опять же биологического роста, могут увеличивать свое содержание, а посредством физического процесса — могут трансформировать свои качественные характеристики… Отсюда, я — склонен к физическому насилию, а ты… — Халк вопросительно поглядел на Сергея, — ты кто по профессии?
    — IT-специалист… специалист по компьютерной технике и программированию, — не дожидаясь вопроса «кто это?», пояснил Сергей.
    — Ну, вот… А ты — к умственному труду. — Закончил он свою прежнюю мысль. Конечно, это не говорит о том, что: я — глупый, а ты — умный. Или… я — злой, а ты — добрый. Скорее, все дело в разнице количественного содержания комплекса чувств и качеств. Короче, в биологии, взаимодействующей с физикой.
    — Лихо ты все это завернул! — усмехнулся Сергей.
    — А ты думаешь, — с гордостью произнес Халк, — думаешь, в момент боя я что, о других людях думаю? Я даже о своих жене с ребенком не думаю, и родителей не вспоминаю! В этот момент совершенно другие нервные центры работают: мышечная память, некоторые рефлексы, физическая сила, оперативное мышление, адреналиновое возбуждение, которое сродни возбуждению половому. А профессиональные идеологи, посидев, подумав и, воспользовавшись происходящим у людей обострением в центральной нервной системе — доминированием одной группы центров на другой, придумали ложное, но вполне реалистичное объяснение… Согласно доктрины Н. Е. Введенского: доминирующий нервный центр или группа центров обладает способностью стойко удерживать состояние возбуждения, когда первоначальный стимул уже не оказывает активирующего воздействия. То есть наступает инертность… Вот это относительно слабое возбуждение нервных центров, которое прежде возникало естественным путем, под влиянием рефлекторного возбуждения или при действии на нервные центры ряда гормонов… и стимулируют идеологией!.. Другая группа ученных экспериментально разработала ряд препаратов и стимуляторов, которые вызывают необходимую доминанту, например, непосредственным воздействием на нервные центры слабым электрическим током или некоторыми фармакологическими веществами. Понимаешь? — наконец спросил Халк.
    — Кажется, я начинаю понимать! — ошарашено ответил Сергей.
    — Но это тоже вопросы нано-технологического будущего… Слишком все дорого! Заразить идеологически — гораздо дешевле — менталитет у нас такой, и почти без побочных явлений. А знаешь, что делает нас готовыми УБИВАТЬ? — Вот эта самая вера в то, что мы спасаем других людей; а что делает нас способными УМИРАТЬ? — Привычка! Ведь никто не думает умирать. Нас давно к ней приучили и смирили.
    — Да… — вслух подумал Сергей, — вот и Кун-Цзы говорил тоже самое…
    — Кто? Кун-Цзы? — переспросил Халк.
    — Да, это я так… — отмахнулся Сергей, почувствовав неловкость, — мысли вслух.
    — А-а… я тоже читал Кун-Цзы, — произнес задумчиво Халк. От чего Сергей встрепенулся:
    — Что? Читал?.. Кун-Цзы?.. Откуда ты его знаешь?
    — Да, сейчас, любой школьник знает Кун-Цзы! Кун-Цзы — это настоящее имя Конфуция! — пояснил, наконец, Халк. Сергей снова ахнул. Ведь Сергей ничего не знал об этом до сегодняшнего дня, а имя — Кун-Цзы, которым назвался китаец-блондин из сна — оно же сразу ему хорошо запомнилось. — Так что ты читал у него?
    Сергей, немного подумав, перефразировал запомнившуюся фразу, заменив слово — «месть» на слово — «смерть»:
    «…справедливой, — смерть — может быть только тогда, когда ты, таким образом, выправляешь сбившийся естественный ход вещей, помогаешь их природному течению, но не тех, что напрямую касаются тебя или связанных с тобой, а чужой часовой сбой, ну, когда стряхиваешь пыль с чужих униженных колен! Только тогда, она становиться особенной! А ты достигаешь состояния просветления».
    — Я не встречал этого! — до чрезвычайности удивленно произнес Халк, с такой интонацией возмущения, которая говорила не о том, что Сергей приврал или сказал что-то ошибочное. А с той, в которой была доля обиды и негодования, за то, что он читал и не заметил такого замечательного высказывания, так тонко и четко отражающего то, о чем он только что рассказывал. — Как все-таки хорошо подмечено!
    — Сколько же надо времени, чтобы это понять? — мечтательно произнес Сергей. В это самое время, Сергей сидел и думал о том, что прежде он ничего не слышал о Конфуции, и тем более не читал его книг. Попытки понять: с чего взялся в его сне этот странный Кун-Цзы; это его высказывание, если такое существовало вообще в природе. И из чего соткалось это запутанное полотно сновидения…
    Где-то и когда-то Сергей читал, что сны — это яркие образы и части виденных реальных переживаний из памяти, из которых как мозаика калейдоскопа складывается сам сон. Но в памяти Сергея не могло быть ничего связанного с философией Конфуция, в принципе.
    — Что касается времени… Есть такая легенда, — начал Халк, — однажды Конфуций сидел на берегу реки и следил за ее движением, слушал тихий шепот ив на ветру, улыбался утреннему солнцу и пению птиц. Сидел тихо, стараясь не производить ни единого шума или звука. В какой-то момент, вероятно, достигнув нирваны, он восторженно вскинул руки перед собой, и негромко ударил ладонью о ладонь. После чего некоторое время сидел задумчив, и, в конце концов, решил, что это есть хлопок. Сделав точно такое же движение, но на этот раз только одной рукой, снова надолго задумался, но так и не смог понять, что это…
    Три года Конфуций думал, что могло означать этот «взмах хвоста дракона». Неоднократно возвращаясь на то место, размышляя и медитируя, Конфуций пытался разгадать тайну одинокого полета ладони, но так и не смог разгадать глубокий смысл легкого движения одной единственной руки. Не мог понять, что является ее результатом:
    «Что же это? — думал мудрец. — Движение двух рук рождает хлопок — ритуальное действие, эротический символ — левая ладонь символ Луны-Женщины, правая — Солнца-Мужчины. Хлопок — это магическое единение двух начал — мужского и женского, в результате которого появление новой жизни… Одним хлопком в ладоши отпугивают нечистую силу, изгоняют злых духов. Другим, напротив, в помощь призывают параллельные миры. Рука — это орган… член, с помощью которого можно заглянуть в иной мир. Не зря она исчерчена — божественными линиями, которые таят в себе судьбу»… Через долгие три года, Конфуций снова вернулся на то место, на котором впервые подумал о хлопке в ладоши, и движении одной руки. Сидел, следил за течением реки, слушал шелест ив, снова улыбался солнцу и щебетанию птиц. Сидел тихо, и наконец, понял, что это движение — всего лишь на всего тишина… Так что, сколько бы времени не понадобилось оно не пройдет напрасно, будь уверен! — сказал Халк. — Есть еще одна легенда, — добавил он, сделав паузу, — согласно второй — умирающий Конфуций, превратился в камень, который назвали Кунцит.
    — Скажи, а ты способен убить человека без какого-либо мотива? — прервал Сергей Халка.
    — Без мотива? — задумался Халк. — Наверное, нет… У мену всегда была мотивация. Если ты ни псих, ни маньяк, всегда нужна внутренняя причина, побуждающая тебя к действию или к системе действий; повод, вина, фактор… корень зла… ради которой ты собираешься что-то делать. — Несмотря, на то, что Халк говорил об убийстве, о мести, он по какой-то причине намеренно не называл слова — «убить» или «отомстить», вслух.
    — А если причины для тебя перестали быть актуальны, в виду изменения жизненной позиции и приоритетов… или, личной симпатии к врагу?
    — Не знаю… иногда, я абсолютно ничего не испытываю по отношению к врагу. Если только не появляются потери, с нашей стороны. Если бы я перестал чувствовать ненависть к врагу, я бы еще смог «этим» заниматься. Наверное, на этом не отразились бы даже жизненные приоритеты. Но, если бы я стал испытывать к ним жалость — я бы уволился с работы.
    Сергей снова вспомнились курсы по повышению квалификации и лекция по теме «Мотивация как объект управления», д.э.н. Склянкиной Зинаиды Ивановны:
    «Мотив — от французского слова — motif… — читала Склянкина, — означает внутреннюю причину, побуждающую к какому-либо действию или какой-либо деятельности. Совокупность мотивов представляет сложный психологический комплекс, характеризующий личность человека в социальной системе и предопределяющий его поведение и реакцию на внешние воздействия. Любое конкретное действие человека, в том числе труд, осуществляется в силу внутренних причин, побуждений, в связи с потребностями, интересами и ожиданиями личности. Предметы актуальных для человека потребностей, интересов, ожиданий являются мотивами и во многом определяют тип и эффективность деятельности работника.
    Стимул, — продолжала Зинаида Ивановна, — от латинского — «stimulus» — буквально переводиться, как: остроконечная палка, которой погоняли животных… стрекало. Это внешнее побуждение к действию. Стимулами можно считать внешние воздействия на человека, или группу, или организационную систему — экономические, политические, правовые, технико-технологические, социально-психологические и другие, так или иначе, направленно влияющие на процесс и результаты трудовой деятельности. Стимул — это не любое внешнее воздействие, а лишь такое, побуждающий эффект которого опосредован психикой человека и отвечает его мотивам.
* * *
    Перед сном, Сергей залез в интернет и набрал в поисковой строке:
    «Легенда о Конфуции хлопки в ладоши тишина».
    Ничего существенного, по теме не появилось. Был какой-то материал об аплодисментах, отвечающий на вопрос: почему люди хлопают в ладоши… но ничего о Конфуции.
    Тогда Сергей набрал следующую комбинацию слов:
    «Хлопки в ладоши согласно китайским легендам».
    Первым появилось уже прочитанное Сергеем сообщение об аплодисментах, а потом, сообщение о том, что семидесятилетний житель Китая из города Чонсинь, по имени Чжанг Куан обладает необычной способностью хлопать в ладоши. Своими руками китаец может воспроизводить звук, по громкости сравнимый со звуком летящего вертолета.
    Специалисты измерили специальными приборами силу звука его хлопков, силу звука вращающихся лопастей вертолета, и установили, что разница между ними всего каких-то три децибела. Сила звука хлопков достигала ста семи децибел, что практически равнялось силе звука летящего вертолета — в сто десять децибел.
    Следующим было написано о камне Кунцит:
    Оказалось, что Кунцит невероятно сильный камень с высокими вибрациями. Он пробуждает сердечный центр, настраивая на общение и восприятие мира через сердце. Кунцит создает равновесие между умом и сердцем. Он не позволяет сожалеть о прошлом и беспокоиться о будущем. Этот камень внушает человеку, что все в жизни нужно переживать достойно и стоически и незачем тратить время на бесплодные эмоции.
    В психологическом плане кунцит стимулирует свободное выражение чувств. Он полезен при состоянии гневливости, обусловленном стрессовыми ситуациями, активирует сердечную чакру и соединяет ее с горловым центром и чакрой третьего глаза позволяющий получать информацию из высших реальностей.
    После этого было еще одно упоминание о Кунците, оно тоже касалось конкретного человека, но не Конфуция.
    Это был какой-то анимационный герой японской мультипликации, которого звали Ледяной Король. По-японски его имя звучало, как — «Kuntsuaito», имелся и английский вариант имени — «Kunzite», а вот русский вариант «Кунцит», возможно и был выбран, в первую очередь, по названию камня.
    Одежда, в которую был облачен Ледяной Лорд, существенно отличалась от формы других Лордов. Голубовато-серый китель со светлым кантом на воротнике и манжетах, расстегнутый на груди, длинные штаны под цвет кителя. На ногах он носил не сапоги, а обыкновенные ботинки. Поверх кителя — длинный подпоясанный серый халат. Широкие рукава, которого были подвязаны специальной лентой и перекрещенной на груди как это делали китайцы во время работы.
    А вот его внешность показалась Сергею знакомой: серебристые длинные волосы, собранные в тугой узел на темени и закрепленный в головной убор «мянь», который был положен китайским императорам и другим знатным лицам. Мянь был причудливой конструкции и вероятно имел какое-то символическое значение, смуглое лицо и серьги в виде ромбиков. Надо лбом, на висках и на затылке волосы были тщательно приглажены.

    Сергей и сам не знал, что пытается найти. Мыслями Сергей был в одном месте, а он сам — был в другом. И если его мысли блуждали в темном космосе души, то его тело сидело на кухонном табурете, и мерцало в свете работающего монитора компьютера. Риторические вопросы, словно списанные искусственные спутники Земли — космический мусор, вращались по неизвестной и непонятной геоцентрической орбите, по кругу; а ответы Сергей искал в интернете. Тщетно.
    «Должны быть веские причины… — думал Сергей, — для того, чтобы поступить вопреки принятому решению. Должны быть такие причины… ну, или хотя бы одна причина, которая раз и навсегда изменит, или отменит мое решение…», — но пока единственная существующая на данный момент причина, была далеко не личная симпатия к Артуру, а симпатия к его образу жизни.
    И Сергей колебался.
    Колебался, и искал причину, чтобы отказаться от своего намерения — убить Артура Могилевского.

Часть вторая

    Сергей не дошел до дома Артура Могилевского, буквально пятидесяти метров. Трое, одетые в черное, с черными масками на лицах схватили его и потащили с дороги. Что происходило дальше, Сергей не мог видеть, а только слышал, потому что на голову ему в туже секунду натянули какой-то колючий мешок.
    Изнутри мешок пах гниловатой сыростью, какой-то смесью крови и блевотины. Он касался лица, носа, губ, и Сергей всячески пытался от него отстраниться. Сергея куда-то быстро волокли, а он сбивчиво перебирал ногами, пока с нарастающим шумом не открылась какая-то дверь, по звуку похожая на дверь маршрутного такси… или пассажирской «газели».
    Когда его сажали в машину, Сергей попробовал сопротивляться, и тут же получил оглушительный удар в лицо. В глазах появились белые пятна, а в голове — тошнота. Отчетливо послышались несколько пар чужих шагов, и далекая, угасающая команда: «Спокойно!», произнесенная каким-то абсолютно спокойным человеком; затем дверь шумно захлопнулась.
    Почему-то первое, что возникло в памяти Сергея, был тот самый унизительный случай с боссом. Очень давно, Сергея никто не бил в лицо — это было неприятно, как и тогда, но и также памятно. Но босс был мертв.
    «Тогда кто эти люди?»
    Сергей открыл глаза и почувствовал, как грубая ткань царапает его разбитые губы и липнет к ним; а затем он услышал вопрос:
    — Он?.. — спросил низкий голос, по праву принадлежащий какому-то главарю, боссу, или руководителю.
    — Я не знаю… Он же в мешке! — произнес женский голос, и заплакал.
    Мешок был крупной вязки, из пушистых лохматых нитей и с трудом просвечивался. Пожалуй, единственное, что было возможным увидеть через колючую коричневую ткань — были грубые тени и неясные силуэты; и дневной свет, о котором, едва оказавшись в мешке, Сергей стал мечтать так же сильно, как когда-то, в далеком детстве мечтал о велосипеде «Мишка».
    — Сними мешок! — произнес голос, услышав который Сергей попытался выполнить команду. Но дернув связанными руками, понял, что обращение было не к нему. Чья-то не особо церемонная рука сдернула с головы Сергея ненавистную ткань. Упавшая с глаз повязка, оказался половинкой джутового мешка в каких обычно хранят или перевозят картофель. Перед Сергеем сидели люди в черных масках, чьи выразительные глаза пристально смотрели на него. Их было четверо. Они были одеты в черную спецформу, в какой Сергей привык видеть охранников больших гипермаркетов. Тяжелые армейские ботинки на ногах, жилеты с большим количеством разнокалиберных карманов и гловелеттах. Почему-то внимание Сергея они привлекли сразу.
    Перчатки без пальцев — более известные как гловелетты, в США носили название — «бум» или «хобо», намекающее на стереотипическое представление о бездомных, носящих порванные на пальцах перчатки. В восьмидесятых, в эпоху повального увлечения кожаными гловелеттами, перчатки без пальцев полюбили байкеры, велосипедисты, роллеры — им нужно было сохранять цепкость пальцев и сухие ладони, но защищать кисти рук от повреждений. Из-за популярности в среде металлистов и панков перчатки без пальцев стали одной из отличительных черт плохих парней и девчонок, — вызовом, направленным на попрание существующих в обществе стандартов. А теперь они оказались и на службе силовых структур.
    На рукаве одного из бандитов, Сергей заметил нашивной шеврон, внизу которого было написано «ОМСН»; и ахнул…
    «Твою мать… — болезненно вспыхнуло в голове Сергея, — это же СОБРовцы!»
    Рядом с главарем сидела, заплаканная проститутка Даша, с потекшими следами туши на щеках, и фиолетовым фингалом под левым глазом.
    — Постой… Серега! — услышал Сергей знакомый тяжелый голос крепыша Халка. — Ты чего тут делаешь?
    Халк стянул со своего лица маску с прорезями для глаз, и ошарашенный Сергей, на смог подобрать сразу слов, чтобы ответить на его вопрос.
    — Вообще-то… это… — заикался Сергей, — это вы меня… сюда… притащили.
    — Да, верно! — сказал крепыш, и тут же обратился к всхлипывающей проститутке. — Слушай, Дашунь, а ты часом не ошиблась?
    Даша отрицательно затрясла головой:
    — Нет… это не он! С ним был другой!.. — тряслась Даша, — это Сергей… а того, — Артуром зовут! А это Сергей, он в тот вечер с ним вместе был, с Машей.
    Сергей не понимал, что происходит.
    — А где Артур? — холодно спросил Халк Сергея.
    — А что случилось? — Сергей судорожно пытался вспомнить имя Халка. — Артур — дома… я как раз к нему иду! — Сергею казалось, что назови он сейчас Халка по имени, все разом измениться как по мановению волшебной палочки… Все наладиться: восстановится прежняя связь — дружеское отношение и общение, проснется в человеке напротив, — радушие и исчезнет черствость. Но, хоть убей, вспомнить имя крепыша Сергей не смог, и тогда ему показалось, что он не то, чтобы не помнил его имени, — вовсе его не знал.
    — А случилось, Сереженька, следующее: твой друг Артур, вчера ночью, избил нашу девочку… Дашу. Вот видишь? Даше нанесен моральный и физический вред здоровью… Ты согласен? Теперь Даша не может полноценно работать, и вынуждена взять больничный… пока не поправиться.
    — А она что… — сидя со связанными руками, Сергей обшарил перед ним сидящих людей глазами, — чья-то сестра?
    — Хм… Да, Сергей, она наша сестра, — усмехаясь произнес Халк, под нестройный гогот безликих людей, — она теперь и твоя сестра, и сестра Артура тоже. Ладно. Раз бил девочку Артур — будем разговаривать с ним.
    Ты сейчас позови его, мы нашу тему с ним порешаем, и разойдемся… но только без глупостей, хорошо? — сказал Халк. — Развяжите ему руки.
    — Хорошо-хорошо… — произнес Сергей. — Вы же его не убьете?
    — Ха! Кто же «золотых» козлов убивает! — засмеялся Халк. — Они ведь у нас в Красную книгу занесены, и охраняются законом. Мы их обязаны беречь! Так что ты не волнуйся! Он лишь раз ударит золотым копытцем… и пусть бежит дальше в лес, дальше резвиться!
* * *
    Артур пробыл в газели около двадцати минут. Все это время Сергей стоял в стороне пытаясь предположить, что происходило внутри автомобиля. Представлял различные варианты, кровавые и очень кровавые, которые тут же отметал в сторону из-за их кровожадной неправдоподобности.
    Когда дверь отворилась, Артур спрыгнул с подножки, почесал затылок, и направился в сторону Сергея.
    Выпрыгнувший следом Халк, махнул Сергею рукой в кожаном гловелетте, и крикну:
    — Сергей, ты за лицо… извини. Парни… они не специально! — Халк пересел на переднее пассажирское место рядом с водителем. И газель без каких-либо опознавательных и регистрационных знаков уехала.
    Артур молча, прошел мимо Сергея. И Сергей пошел следом.
    — Артур, ты ничего не хочешь объяснить? Что произошло? Чья она сестра-то, я так и не понял? — едва поспевая, проговорил Сергей.
    — Ты — мудило! Пид. ас ссученный! — злобно сплюнул Могилевский. — Шлюха — она! Блядь! Проститутка! Сосала плохо, дал ей по морде… А парни с СОБРа… они просто это бизнес «крышуют»! Вернее, начальники их «крышуют», а спецназовцы, так — тупая пехота! Ты меня только что на бабло поставил!
    — Я — мудило? Это я — пид..ас? Я… поставил на бабло?! — возмутился Сергей, внезапно разозлясь, и, отставая на шаг. — Это я сейчас за тебя в морду получил… за то, что ты… а не я, избил проститутку! Ты — ублюдок чертов! Тварь мажорная…
    — Кто я? Это ты мне сказал? Ах ты, сука! — оскалился Артур, развернувшись. — Я — за тебя везде платил. Я ввел тебя в круг своих друзей. Я устроил тебя на престижную работу. Ты, мне жопу должен лизать! Ты заплатишь за это! Я заставлю тебя возместить принесенный мне ущерб! — с этими словами Артур, пнул что-то невидимое в сторону Сергея и зашагал прочь.
* * *
    В Гавана-баре было людно и шумно. Но Сергей никого не видел. Он был пьян. Пьян настолько, что таращась в людскую толпу, Сергею повсюду мерещился Артур. Но это было всего лишь видение. Поникнув головой, Сергей, казалось, задремал, и очнулся, когда услышал голос охранника.
    — Молодой человек, вам плохо?
    — Нет, нет… все в поряде! — успокоил Сергей охранника, — все нормально!
    — Пройдемте со мной на пост.
    — Нет, я в порядке! — снова повторил Сергей и тут же услышал приятный женский голос.
    — Извините, — сказал голос, — он со мной, извините. Он немного не рассчитал… Мы скоро уходим, простите.
    Сергей поднял голову, присмотрелся и увидел Манхеттен, очень обрадовался, но никаким образом не смог подать виду, что рад. Настолько был пьян. Охранник недоверчиво посмотрел на Александру, еще раз на Сергея и, сделав пять шагов в сторону, остановился, демонстративно сложив руки на груди.
    — Здравствуй, Сережа! — нежно сказала Александра.
    — Здравствуй, Манхеттен! — отозвался Сергей, даже не заметив, что назвал ее не по имени, а по прозвищу, которое сам же и придумал, и о котором Александра даже не догадывалась. Она и сейчас ничего не сказала по этому поводу, вероятно, списав это на его состояние.
    — У тебя все в порядке? — поинтересовалась она.
    — Нормально, комендатура! — неожиданно выкрикнул Сергей и простонал, вероятно, осознав всю глупость своего ответа. — Прости! Я — пьян!
    — О! Это я уже успела заметить! — воскликнула Александра. — Что за событие?
    — Я сегодня получил по роже. За товарища… — произнес Сергей, оттягивая нижнюю губу и показывая рваную рану.
    — Ну, это же у вас, у мужчин, кажется, считается чем-то вроде подвига, с получением боевого ранения. Говорят: шрамы украшают мужчину?
    — Ну, да?! — сомнительно усмехнулся Сергей. — Что, так я стал значительно краше? Таким, как сейчас… я тебе больше нравлюсь?
    — Ну, да, — утвердительно кивнула Александра.
    — Ага… — еще больше сомневаясь в словах Манхеттен, произнес Сергей. — У меня вообще своя теория относительно мужской красоты…
    — Очень интересно! — вспыхнула глазами Манхеттен, делая глоток вина из бокала и выкладывая перед собой на стол свой клатч, который прижимала рукой к телу.
    — Ну, если тебе интересно… — Сергей расслабленно откинулся на спинку дивана. — Начну с того, — начал Сергей, — что рассуждать о мужской красоте — дело в первую очередь не разумное, и тем более — неблагородное.
    Не лицо — символ мужской красоты, и уж тем более не тело. — Сергей нетрезво посмотрел Манхеттен в глаза и опустил свой взгляд значительно ниже, туда, где находились два «библейских» яблока раздора, выглядывающих из разреза платья — сочных и притягивающих. Вернув свой взгляд обратно, Сергей сфокусировал свой взгляд на губах Манхеттен и перевел свои глаза в хитрые глаза Александры. — Я это говорю, не потому что у меня совершенно не спортивная фигура… и не лицо Аль Пачино!
    Совершенно в трезвом уме и твердой памяти утверждаю: Мужской красоты не су-щест-ву-ет… вов-се…
    Лицо… ну и что? — Сергей небрежно махнул на свое лицо.
    Тело… какая красота? — Сергей развел руками.
    Если мужчина не метросексуал, — продолжал Сергей, делая частые паузы, соответствующие его физическому состоянию, — то он раздет всего лишь один раз в сутки, когда находиться в постели. Все остальное время он в доспехах — костюм… военная форма… униформа… и ее, в смысле красоту, за снаряжением не видно.
    С древних времен определились два основных эталона мужской красоты: классический греческий бог и герой северных легенд.
    Греки ценили пропорциональное телосложение, развитые мышцы, решительные движения, ясный, острый, сияющий взгляд.
    Герой северных легенд — высокий мужчина с длинными ногами, светлыми волосами и синими глазами.
    Я ни тот и не другой! — резко произнес Сергей и, махнув в сторону зала, добавил, — И посмотри вокруг, похожих мало… — Все его сопроводительные манипуляционные движения были резки и неуклюжи, и явно опережали не только ход его мыслей, но и процесс изрыгивания произносимых им слов. Это выглядело довольно забавно, и это приятно веселило Александру. К тому же неожиданно затронутая Сергеем тема, показалась ей, интересна — было интересно мнение особи мужского пола, рассуждающего о мужской красоте и сексуальности.
    — На самом деле говоря о мужской красоте, — продолжал Сергей, — можно говорить лишь о мужских руках. Именно по рукам можно определить, что собою представляет человек — они скажут о роде его деятельности. Мужские руки могут быть грубыми и ласковыми, нежными и страстными. Это инструмент, очень сильно действующий на женщину. Прикосновение их может приносить женщине счастье и причинять боль. Руки — это мужской мир, это мужское отношение к женщине…
    — А ты можешь своими руками выразить свое отношение ко мне? — прервала его Александра.
    — Что? Как? Здесь? — вопросительно произнес Сергей, и опасливо поглядел по сторонам. После чего он взглянул на свои руки и, сжав их в кулаки, опустил, найдя их недостойными. — Пожалуй, я не смогу… — погрустнел Сергей.
    — Значит, это все твое отношение ко мне? — Александра явно играла чувствами Сергея. — Ладно, будем считать, что первое свое задание — ты провалил! Посмотрим дальше… А что ты можешь сказать про мужской взгляд?
    — Про мужской взгляд?.. — тихо произнес Сергей, выбитый из колеи, еще предыдущей поставленной перед ним задачкой. Алкогольный дурман, в котором пребывал Сергей начал понемногу рассеиваться. — Что ты имеешь в виду под мужским взглядом? То, как должен смотреть мужчина на женщину, или то, что хочет видеть в женщине мужчина?
    — И то и другое! — не растерялась Александра.
    — Давай по порядку! — уверенно произнес Сергей, пытаясь хотя бы таким образом восстановить утраченное положение. — Рассмотрим женщину, как отражение во взгляде мужчины… я не скажу, какие именно должны быть глаза у мужчины, когда он смотрит на женщину, но есть такое понятие — «мужской взгляд». Оно появилось из кинематографа…
    Сейчас, когда стало модным разбираться буквально во всем, даже во внешней политике. Разбираться в чужой, не то чтобы в собственной сексуальности, стало делом обязательным. Не пошло это из кинематографа… Вернее, то, что происходит с мужчиной, когда он видит женщину, какой он ее видит, легче всего объяснить на примере кинопозиции. Конечно, это случилось довольно давно, в тот самое время, когда в России изобрели «хронофотограф» и «стробограф», и в результате решения задачи по закреплению на материальном носителе изображения непрерывного движения объектов и проекции этого движения на экран совершили первый показ киноматериала. И так как изобретение пленки, кинокамеры и кинопроектора послужила началом развития кинематографа, буду ссылаться на кинематограф.
    Сегодня, стало ясно, что снимать и подавать видеоматериал нужно таким образом, будто его смотрит гетеросексуальный мужчина. Собственно, до недавнего времени, это так и происходило. Пока не в борьбу за свое существование и равноправие не вступили эмансипировано-феминистские и гомосексуальные меньшинства, со своими плаксивыми многосерийными «мыльными» кино-операми, ориентированными исключительно на удержание перед экранами гетеросексуальных женщин..
    Но, это я так… краткий экскурс в историю.
    Суть сказанного такова, в фильмах, снятых «мужским взглядом», камера намного чаще задерживается на привлекательных частях тела женщины, а сюжет — затрагивать те темы и те точки зрения, которые интересны зрителю-мужчине.
    В гендерных исследованиях: «мужской взгляд» — это представление ситуации, визуальных и других образов так, как они воспринимаются и как выглядят привлекательными для гетеросексуального мужчины, типичного для патриархата, мыслящего в рамках сексизма и гетеронормативности.
    Стоит отметить, что… если мужчина воспринимает женщину как объект, объединяющий в себе эстетическую привлекательность, эротическое возбуждение и вызывающий сексуальное влечение, то это и будет олицетворением женского начала и мужского гетеросексуального сексизма заключенного в слово — «женская красота».
    Отсюда вывод: Мужчина будет смотреть на женщину настолько страстно, трепетно и любовно, насколько женщина будет позиционировать себя для мужчины, применяя визуальный контакт и источая свою женскую привлекательность. Каждая женщина — должна быть, как генератор высокого напряжения — собирать вокруг себя целое поле высокого возбуждения…
    — Хорошо! — оценила Александра, хитро заглянув Сергею в глаза. — А что по второму пункту вопроса?
    — По второму… — едва отдышавшись, переспросил Сергей. Сделал утоляющий жажду глоток виски с колой, и мгновенно сморщился от боли, прикрыв ладонью разбитую губу. — По второму, значит… мне кажется, я в какой-то степени уже ответил на эту часть вопроса, прежде. Но в довершение добавлю: мужчины делятся на три типа — наблюдатели, слушатели и «телесники».
    Наблюдатели — любят глазами, для них важнее всего внешний вид женщины; слушатели, соответственно, любят ушами — важнее всего то, что и как женщина говорит; и «телесники»… они предпочитают физический контакт и любят прикосновения. Для них, нет ничто важнее прикосновения к женскому телу.
    Есть еще один тип. Он своего рода — смесь всех трех типов, объединяет предыдущие психологические склонности и называется — смешанным. Все типы в нём — одинаково выражены, но одна из них в какой-то момент, всё же, преобладает…
    — А кто ты, по этим трем типам? — перебила его Александра.
    — Я… — неохотно начал Сергей, — ну, скорее всего, я — смешанный.
    — А какая склонность преобладает? — не успокаивалась она.
    — Наверное, телесная… Но, что характерно, — начал оправдываться Сергей, — для этого типа прикосновения важны не только к желанной женщине… к любой.
    — Телесник?.. — задумчиво повторила Александра, производя в голове какой-то хитроумный анализ. — Тогда почему, ты, еще ни разу не попросил и не прикоснулся ко мне? Ведь судя по твоим словам, тебе, во что бы то ни стало надо к телу прикоснуться.
    — Надо! — с грустью ответил Сергей.
    — Если бы я сейчас предложила бы тебе прикоснуться к себе — какую часть моего тела ты бы выбрал? — сказав это, Александра приняла осанку английской герцогини и немного выпятила вперед грудь. Грудь у нее была действительно великолепная, и Сергей, конечно же, постарался заглянуть в глубь ложбинки между ними, где кожа, казалось, была нежно-девственной и нетронутой, как некое потаенное местечко неизведанной дикой природы.
    Но Сергей, опустив взгляд ниже, туда, где заканчивался край короткого платья, и тихо выбрал:
    — Бедро…
    — Давай! — сказала Александра.
    — Что… давай? — неуверенно переспросил Сергей.
    — Давай… прикоснись! Я хочу на это посмотреть! — произнесла она, и еще раз настойчиво скомандовала. — Давай! А то, ты, все болтаешь и болтаешь… а у меня уже сводит судорогою тело.
    Сергей, ну ни как не ожидал такого поворота событий.
    Как можно скрытно он снова посмотрел по сторонам, желая заметить какого-нибудь наблюдателя, подсматривающего за ним, или за ними. Но Александра, коснувшись своей рукой его щеки, развернула его к себе:
    — Давай!..
    Сергей опустил руку на ее колено, положив большой палец руки по центру бедра, а оставшимися пальцами обхватил бедро снизу, и не сильно вдавливая в упругое бедро Александры большой палец, стал медленно его двигать до края платья, пристально глядя ей в глаза. Если бы тело Саши было вылеплено из сливочного масла, на ее бедре осталась бы неглубокая вдавленная бороздка от пальца.
    Когда большой палец зашел за край легкой ткани, Сергей на мгновение остановился. Почувствовав, что Александра не собирается его останавливать, он опустил жадные глаза вниз и продолжил движение пока палец не наткнулся на легкую ткань трусиков.
    В этот момент, когда Сергей поднял свой взгляд на Александру, она сидела с закрытыми глазами, приоткрыв свой чувственный рот.
    «Господи, это божественно!» — подумал Сергей, приблизившись к губам Александры, ему неожиданно захотелось поцеловать ее, но он испугался этого желания. Ко всему прочему, Александра открыла глаза и как-то строго поглядела на Сергея.
    «Взгляд фурии…» — Сергею так показалось; оправившись от которого, Сергей сказал, — Еще, в своём делении, мужчины делятся на так называемых «нюхачей».
    Александра вопросительно поглядела на Сергея.
    — Дело в том, — продолжил Сергей, расшифровав взгляд Саши, — что обоняние считается самым древним и самым мощным методом сексуального распознавания. Мужчин этого психотипа, ориентированных на восприятие по запаху сейчас не так и много, зато практически все мужчины, никогда не поставят запах на последнее место в рейтинге распознавания. — Если честно признаться, я уже давно влюблен в тебя… В смысле в твой запах! В смысле — как ты пахнешь! В смысле… — глупо смутился Сергей, своему неожиданному откровению.
    — Уедем отсюда? — спросила Саша.
    — Уедем, — почему-то сразу же возбудившись, ответил Сергей, ища в таинственных глазах Манхеттен серьезность своего предложения.

    Оказавшись в квартире Сергея, Александра первым делом, заглянула на кухню и увидела свою фотографию.
    — Что это? — поинтересовалась она, настороженно глядя на Сергея. — Говори… или, я сейчас уйду!
    — Я не уверен, что ты правильно меня поймешь… — смутился Сергей, — но я видел тебя с этим… с тем мужчиной, он здесь отрезан… на фотографии остались только его руки, вы были вместе тогда, в клубе… и я влюбился…
    Я не псих… поверь мне! Не сумасшедший, я абсолютно нормальный! Ты очень мне нравишься, и я искал с тобой встречи с самой первой нашей… точнее моей встречи с тобой… моей… ну, словом, когда я увидел тебя впервые…
    Не уходи! — взмолился Сергей.
    — Хорошо, — недоверчиво согласилась Александра. Подошла к холодильнику, и очень внимательно рассмотрев фотографию, сказала:
    — Чтобы ты не питал иллюзий, тот, кого ты отрезал, оставив на моих коленях его кисти рук — мой муж. Зек. Недавно освободился.
    — Выпить хочешь? — сглотнув необъятный ком горечи, спросил Сергей, на что Александра отрицательно покачала головой, продолжая осматривать кухню Сергея, — а я, пожалуй, выпью.
    Сергей налил себе виски, и остался стоять у окна, пока Александра осматривала его старушечью квартиру. Он не заметил, как она подошла к нему сзади, и вздрогнул, когда она обняла его руками, одну из которых засунула в карман брюк.
    Первый секс произошел на кухонном столе, и из него Сергей запомнил только ее телесный жар, как только в нее вошел. Второй секс был в ванной уже под утро.
* * *
    Проснувшись, и едва выкарабкавшись из тяжелого сна, Сергей ощутил себя счастливым, почувствовав рядом с собой дремлющее тело Саши, но вспомнил про Артура и, не желая связываться с ним, почувствовал стойкое желание ничего не предпринимать — не убивать Артура. Решив, что это решение окончательное.
    «Пусть все идет своим чередом! Пусть Могилевский катиться к черту! Черт с ней, с этой справедливостью! Я счастлив! Я счастлив… я счастлив!»

Глава четвертая

Часть первая

    Обедать в небольшом, но уютном кафе становилось приятной привычкой. Недалеко от работы. Удобно расположено, с неплохим интерьером и относительно недорогим меню. Внутри не модно, но уютно. И самое главное, открытие, которое сделал для себя Сергей — это место было, как дом. В смысле не квартира Сергея, которую он снимал, и которая была ему ненавистна. И не родительский дом, чей запах и ощущения которого он понемногу стал забывать. А дом, каким он представлялся каждому человеку в отдельности — с пониманием своего, абсолютно индивидуального уюта и душевного комфорта, тепла и неприступного крепостного спокойствия, тишины и безмятежности.
    Выключая на рабочем столе компьютер, Сергей, с блаженной улыбкой на лице, именно так и думал:
    «Проведу этот час — в уютном и безмятежном доме! На обед — домой… Обязательно куплю свежую газету и, спокойно полистав ее, съем свежеприготовленный борщ. Ммм!.. Кра-со-та!»
    На выходе из здания областного Правительства Сергею встретился привычный сотрудник милиции, с которым Сергей поздоровался. Тот, нахохлившись, как промокший воробей грелся на солнце, после дождливой недели.
    — Здравствуй, Семен, — Произнес Сергей, протягивая руку милиционеру. — Греешься?
    — Здравия желаю… — произнес грубоватый сержант, здоровенного деревенского сложения, захватив ладонь Сергея в таком страстном рукопожатии, что со стороны могло показаться, он настроен, провести какой-нибудь борцовский прием. Но приема не последовало. — Отогреваюсь. Неделю-то, лило, как из ведра.
    Милиционер, действительно, был настолько здоровенный — высокого роста и крепкого сложения, что случись такое, что при рукопожатии от него бы отлетала другому человеку какая-то часть его природной здоровости, ее хватило бы на два десятка Сергеев, достигнувших при этом среднестатистических мужских показателей роста, веса и телосложения. Однажды Сергей увидел на «You Tube» ролик с боксером Валуевым, и сейчас был абсолютно уверен в том, что милиционер Семен, мог составить Коле Валуеву вполне «здоровую» конкуренцию. И если Валуев был точной копией олдувайского питекантропа, то Семен был копией русского богатыря Микулы Селяниновича, каким его изобразил художник Константин Васильев, на картине «Вольга Всеславович и Микула».
    «Вот была бы картина: Микула Селянинович и Коля Питекантроп. Точно, питекантроп!» — представил Сергей. Кстати, увиденная позже, на «Яндексе», фотография Николая Валуева, где он бреет топором лицевую часть своего могучего черепа, не оставила у Сергея на этот счет, пожалуй, вообще никаких сомнений.
    — На обед? — поинтересовался милиционер.
    — Да, пойду чего-нибудь перекушу.
    — Приятного аппетита! — громыхнул Семен следом.
    — Спасибо. Может, что-нибудь взять… к чаю? — предложил Сергей, в знак благодарности за проявленную милицейскую человечность и культуру. Но, постовой отказался.
    По дороге в полюбившееся кафе, Сергей купил в киоске союзпечати свежую газету. Рассматривая ее на ходу, вбежал в кафе, осмотрелся и сел за свободный столик, к которому незамедлительно подошла официантка. Заказав бизнес-ланч, Сергей принялся листать прессу.
    Эта привычка — читать газету за обедом, появилась у Сергея сравнительно недавно. Наверное, года полтора назад. Сергей считал ее буржуйской, и называл — «обеденное лорнирование административной элиты», по аналогии со знаменитым изречением Гегеля, как-то назвавшего чтение газет — «утренней молитвой современного человека». Пожалуй, причиной для ее появления послужила страшная автомобильная авария на улице Заречной, случайным очевидцем которой Сергей оказался.
    Эта привычка, собственно как и все, что попадает под определение привычки, не требовала каких-либо усилий и была скорее заученной последовательностью действий вошедшие в обыкновение или возникшие при определенном контексте, как реакция на развитие тех и последующих событий. И стало чем-то вроде привязанности, сродни курению, когда не противишься тому чтобы этого не делать, а напротив, всячески поощряешь себе за этого действие. Теперь, эта привязанность стала своего рода кормушкой для утоления информационного голода — возможностью узнать внешние мировые и внутренние государственные новости, а так же, для восстановления информационного дисбаланса, связанного с чтением исключительно технической литературы по специальности.
    К тому же теперь, это было даже модным: сидишь где-нибудь за столиком кафе, пьешь кофе, читаешь прессу… «Forbеs», например.

    Полтора года назад, в отсутствие телевизора, читать газеты для Сергея — была единственная возможность быть в курсе событий связанных с чудовищной трагедией — дорожно-транспортным происшествием, в котором по вине сына областного чиновника погибли маленьких детей. Тогда, многие наблюдали за развитием этого дела, как за противостоянием между народной «властью» и человеческой справедливостью. К сожалению, о справедливости божьей Сергей предпочитал не думать, потому что в нее не верил. И потому, что жизнь складывалась таким образом, что влиятельный бог был всегда на стороне «народных» господ. Поэтому, ввиду развития событий именно этим путем, Сергея интересовало не столько каким образом очередной пасынок элитной социальной прослойки общества в очередной раз уйдет от суда гражданской ответственности, а насколько эмоционально будет реагировать озлобленное и безразличное ко всему и ко всем общество. Как долго продлиться общественное негодование. Потому как отныне счет народного внимания, как казалось Сергею, шел не на месяцы и годы, как раньше, а на дни и недели, по прошествии которых, никто уже не вспомнит о том, что по вине сына руководителя областного департамента экономики погибла целая семья. Погибли невинные дети, такие же любимые, долгожданные и единственные, как и единственный сын чиновника.
    И пока город жил какое-то время ожиданием справедливого суда, и ждал его активной публичности и транспарентности, легитимации судебного решения, Сергей тоже испытывал желание быть в курсе такого непростого и в то же время абсолютно предсказуемого судебного процесса. Так что неуемный интерес к этому резонансному уголовному делу пробудил в Сергее потребность в чтении прессы и получение посредством ее хоть какой-то информации.
    Сергей с упоением читал все попадающиеся в его руки газеты. Его интересовало буквально все, что касалось развития и хода расследования по уголовному делу, связанного с Могилевским-младшим. Но, как назло, и в одночасье газеты перестали об этом писать. Образовавшееся затишье походило на стремление многих заинтересованных лиц замять дело. А те газеты, что во всеуслышание трубили о том, что якобы на родственников погибших оказывается давление со стороны правоохранительных органов, в тоже время, заявляли о давлении на правоохранительные органы со стороны высокопоставленных чиновников тут же как по мановению волшебной палочки смолкали, и тему справедливого наказания авто-убийцы больше не освещали. В других же печатных изданиях наперебой появлялись совершенно нелепые сообщения о новых вскрывающихся обстоятельствах, вроде того, что мужчина с коляской, 28-летний Владимир Голубев, был в тот момент в состоянии алкогольного опьянения, соответствующего двум бутылкам пива. Лихо подхваченные «обличающие» жертв обстоятельства были разнесены в нескольких печатных изданиях, но большого резонанса не имели.
    Вообще, воображаемый газетный корреспондент, написавший это, представлялся Сергею — женоподобным мужичком, у которого была кучерявая с плешью голова, избыточный вес и безволосые пухлые ножки, торчащие их широких длинных шорт с множеством накладных карманов. Засидевшись допоздна в офисе редакции, он, аппетитно пожирающий картофель фри, чизбургер и запивающий все кока-колой, в свете мерцающего монитора компьютера, вынашивал трудно рождаемую в глутаматной голове строку «идеальной» мысли, высасываемую из жирных пальцев, прежде чем шлепнуть ими по клавишам, выкладывая буквы в бредовые пляшущие строчки. Вот оно — рождение сенсационного материала! Вот она — бескомпромиссная партизанская борьба газетных издательств за рейтинг, в жесткой конкуренции занимаемого сектора рынка. А в темном углу этой избы-писальни в томительном ожидании сидел тощий человечек. Сложив свои белые ладошки на черный кожаный портфель, лежащий на его коленях, он заинтересовано ждал пока плешивый кулинар суррогатной мысли, извергнет для таких же суррогатных дегустаторов так называемую «бомбочку массового поражения», напичканную извращенными усилителями вкуса и способную переломить ход мыслей контуженного общественного сознания. Представляемые Сергеем образы, конечно же, были собирательными, а черты спецкора являлись вымышленными, тем не менее, по мнению Сергея, они были характерны для большинства офисных обитателей.
    Именно в таких лабораториях и усилиями именно таких лабораторных крыс появлялись в печатных СМИ подобные обвинения. И хотя простых граждан, большинство из которых пешеходы больше, и они наверняка возмутились, читая этот материал, имея ощущение, что кто-то очень жаждет переложить вину на человека, который находился с детьми, в состоянии алкогольного опьянения и угодил под колеса автомобиля на пешеходной зоне — намекая на то, что мол, сам виноват! «Зерно» массмедийного прикорма все равно даст свой «урожай», отыскав своих адептов. И окажутся единицы тех, кто придаст этому значение, что такого рода обвинения сродни обвинению прибрежного маяка, в том, что он не отклонился от курса на десяток градусов, и допустил столкновение с большегрузным плавучим средством.
    Наверное, при других обстоятельствах, такого рода анекдотичные задорные бредни, казались бы смешными, если бы это не имело столь ужасных последствий, как смерть трех человек, двое из которых — маленькие дети.

    Открыв газету, Сергей задумчиво погрузился в искаженный мир реальности, размышляя над значением прессы, как социально-значимого института. Но, Сергею, она представилась совершенно иначе:
    «Что такое пресса? — думал Сергей. — Пресса — это уже давно не институт. Пресса — это бизнес, возможно, когда-то он и был социально значимый и ответственный, наряду с экономикой, металлургией, строительством, медициной и даже порноиндустрией, и удовлетворяющий информационную потребность населения. И люди, управляющие этим бизнесом, несли ответственность за правильную информационную политику и ответственность перед обществом, в интересах которого они выстраивали свою деятельность. Но с того момента, как мы вступили в эпоху рыночных отношений, стали развивать рыночную экономику, у нас рухнули идеологические институты, вместе с которыми мы утратили цензуру.
    Сейчас, в прессе можно печатать все, что угодно, лишь бы это приносило прибыль, включая материалы исключительно вредные для общества, вроде негуманных, разжигающую межнациональную ненависть и тому подобных. Сегодня, в прессе, людьми нашего государства, теми, кто и войны-то в глаза не видел, с легкостью оправдывается фашизм, и судится о чистоте русской нации…
    Конечно, у каждой редакции свои планы, стратегии и возможности…»
    Быстро пролистав газету, Сергей отложил ее в сторону. Он не увидел в ней ничего такого, что привлекло бы его внимание, и уставился в окно, вспомнив о Манхеттен. Он давно ее не видел. Сердце Сергея окутала легкая дымка приятных воспоминаний, среди которых стремительно проскользнули несколько вопросов — «где сейчас она? что делает?», и только вопрос — «с кем она?» — оказался в любовных грезах ложкой дегтя, напомнив Сергею, что у Саши был муж-уголовник, недавно «откинувшийся» с зоны. Сергей вздернул бровью, и решил, что лучше об этом не думать.
    Вот уже пять месяцев Сергей работал в Администрации Губернатора, в связи с чем, всячески старался заметить происходящие в себе изменения. Ему обязательно нужно было почувствовать их, чтобы понять, что в его жизни что-то существенно меняется. Но ничего существенного отметить не мог. Изменился некоторым образом распорядок дня, и некоторый темп жизни, точно так происходит у человека, когда появляется какая-нибудь, не обязательно скверная привычка, а больше… казалось, ничего.
    К некоторым вещам, неожиданно вошедшим в его жизнь, Сергей еще до конца не привык, но чувствовал, что они заняли в его сердце определенную нишу. Стали ему особенно дороги. Эти вещи еще сохраняли свой не выстиранный запав новизны, и Сергей относился к ним особенно нежно и трепетно, как это было в далеком-далеком детстве, с покупкой новеньких сандалий или школьного портфеля. Но с того времени много что поменялось, изменился и сам Сергей, прекрасно осознавая, что от детского восторга и трепета в нем остались лишь далекие тусклые воспоминания. И только эти запахи не изменили своего значения. А настоящая причина этой трепетности, теперь крылась не в духовной стороне предметов, а в их товарной стоимости.
    Мужские сорочки «Canali» длинный рукав, сорочки «ARIENTI» короткий рукав, галстуки трехцветной гаммы «Lanvin» и «Brianza», заколки-запонки «ZILLI», ремни брючные. Костюм.
    Теперь Сергей носил элегантный итальянский костюм «Canali» и выглядел респектабельно. Но Сергею по-прежнему казалось, что костюм нисколько не изменил его прежнего поведения, не изменил собственного отношения к себе и окружающим. Он по-прежнему отличался пунктуальностью как раньше и опрятностью во внешнем виде, что никак нельзя было сказать о его квартире. Но это было не все. Он стал очень опрятен во внешнем виде, исключительно точен и вежлив. И весь его ум отныне был нацелен на результат выполняемой им работы: можно стать успешным!
    «Надо стать успешным! — ставил Сергей перед собой задачу, стоя перед зеркалом, собираясь на работу. — Для этого… теперь — все есть!»

    — Пожалуйста, Ваш бизнес-ланч, — произнесла официантка.
    От неожиданности ее появления Сергей вздрогнул. Обиженно посмотрел на симпатичную молоденькую девушку снизу вверх, но быстро отошел из-за внезапно возникшей симпатии.
    — Спасибо, — ответил Сергей, проводив ее долгим взглядом.
    Он с аппетитом съел рассольник с шампиньонами, и пюре с небольшими тефтельками, в подливе. Особенно Сергею нравилась в этом кафе — булочка с кунжутными семечками, подаваемые взамен хлеба. Она всегда была свежей. И такой вкусный, как глоток далекого детства компот из сухофруктов. Сделав глоток, он снова развернул газету и на третьей странице, наткнулся на крошечную статью о Татьяне Голубевой, матери потерявшей в ДТП двоих детей и мужа… Сергея как обожгло!
    Статья была действительно небольшой. Называлась — «Тупик жизни»; и в ней говорилось, что сейчас Голубева, находиться в психиатрической больнице, в состоянии, ранжированном как нестабильное физическое и психическое функционирование организма после перенесенного дистресса и двух попыток суицида. Далее был небольшой абзац о сочетании психогенных стрессоров с физическими, и смешении процессов когнитивной адаптации с физиологическими функциями организма. И развитие стресс-реакции, при воздействии физического стрессора, направленной на поддержание метаболического гомеостаза. После этого был небольшой краткий экскурс в прошлое, с душещипательным описанием ее мук и лишений.
    «Сколько же, я ее не видел? — задумался Сергей, — почти год прошел как я последний раз следил… наблюдал за ней. Почти год…»
    В то время она пила. Пила уже как полгода. Пытаясь таким образом противостоять собственному горю, она нашла самый легкий и распространенный способ борьбы с ним — заглушить его алкоголем.
    Сергей где-то читал об этом. Очень четко запомнилось определение двойственной взаимосвязи алкоголя и стресса и красочное описание проведенных над крысами опытов.
    Ученые определили эту взаимосвязь, следующим образом: с одной стороны, алкоголь облегчает стресс, а с другой — стрессовые ситуации индуцируют потребность в алкоголе.
    А объясняя этот феномен, ученые мужи выдвинули гипотезу снижения напряжения, согласно которой в большинстве стрессовых ситуаций алкоголь обладает стресс-протективным эффектом — главный мотив употребления алкоголя в стрессовых ситуациях является ожидание того, что алкоголь облегчит стресс.
    Экспериментальные исследования, проведенные учеными, подтвердили существование позитивной взаимосвязи между стрессом и потреблением алкоголя. И острый, и хронический физический стресс, например удар электрического тока, увеличивал самовведение алкоголя у животных, а психологический — его повышал. Так происходило с опытными крысами, которые были свидетелями того, как электрический ток получали другие животные. Помещение крысы в незнакомую группу животных также повышало потребление алкоголя. Крысы, подвергавшиеся хроническому неизбегаемому, то есть неконтролируемому стрессу, употребляли больше алкоголя, чем те, которые могли его избежать. При этом уровень гормонов стресса в крови был значительно повышен у животных, подвергшихся стрессу неконтролируемому.
    В другом исследований, ученые изучили влияние контролируемого стресса на выживаемость. Трем группам крыс вводили культуру раковых клеток. Первая группа подвергалась неконтролируемому стрессу в виде удара электрического тока. В этой группе выжило менее трети особей. Животные второй группы имели возможность выключать электрический ток нажатием на специальную педаль, что являлось контролем стресса. В этой группе выжило две трети животных. В группе животных, не подвергавшихся стрессу, выжило менее половины, так как эффект заученной беспомощности снизил способность организма противостоять стрессовым факторам. Как известно, возможность активно противостоять — значительно повышает шансы на выживание.
    Что-то похожее происходило с Татьяной. Возможно, алкоголь помогал ей, какое-то время справляться с горем, но, очень скоро он индуцировал у нее зависимостью. Сергей вспомнил, как она бесцельно ходила по городу. Мало кому неизвестная Татьяна Голубева бродила по торговым центрам, сидела в них на скамейках, крепко ухватившись за бутылку пива — задумчивая, потерянная и глядящая на что-то перед собой. Сергей ходил рядом — на противоположной стороне улиц, дорог, парковых дорожках-терренкурах, представляя себя разведчиком-нелегалом. Именно тогда, у Сергея, возникло ощущение, что она специально выбирала места людные. Общественные. Но Сергей не смог сразу связать это с чем-то конкретным. И лишь некоторое время спустя, совершенно нечаянно понял, что это удивительным образом напомнило ему его самого, по приезду в этот город. После убийства босса. Напомнило то время, когда он сам бродил по торговым центрам и супермаркетам — бродил во внешнем мире.
    Все встало на свои места — алкоголь, одиночество, людные гипермаркеты; и Сергею стали ясны и понятны, причины происходящего. Сергей долго не мог успокоиться, что оказался неспособным почувствовать ее состояние, некогда пережитое им самим, и которое сейчас, казалось, абсолютно тонко чувствовал и понимал — женщина выходила в чужой внешний мир.

    Сергей наблюдал за Голубевой около двух месяцев. Не то чтобы каждый день, но этого времени хватило чтобы сложилась своего рода система ежедневных и обязательных мероприятий, которые женщина совершала с точностью закоренелого педанта: цветочный магазин — кладбище — детский сад — родильный дом — дом, в котором, согласно данных регистрации паспортного стола, проживал Артур Могилевский.
    Свой день Татьяна Голубева начинала с посещения цветочного магазина, расположенного на соседней улице. Покупала привычные две хризантемы, садилась в трамвай и ехала на кладбище, где сначала громко никого не стесняясь, рыдала. А потом долго неподвижно сидела, прижавшись лицом к памятнику, отлитому из белоснежного гипса в виде печального ангелочка с обрезанными крыльями. Разговаривала с ним, гладила его, печально улыбалась.
    На кладбище Голубева проводила около часа, после чего шла на трамвайную остановку, садилась на трамвай? 23А, который следовал по маршруту «Городок авиаторов» — «Шаталина». Выходила на остановке — «Гачинского», и шла в детский сад, в который, предполагал Сергей, Татьяна водила обеих дочерей — старшую и младшую. Подолгу стояла за оградой, смотрела, как чужие дети весело и задорно играют друг с другом на детской площадке. Сначала, Сергею казалось, что Татьяна просто наблюдает за всеми детьми сразу, представляя, как ее младшая девочка бегает и резвится с другими детьми. Но наблюдая за поведением Татьяны и поведением детей на детской площадке, Сергей пришел к выводу, что Татьяна смотрит в каждом отдельном случае за одним конкретным ребенком, чаще всего которым оказывалась какая-нибудь девочка, чья-то дочка. Сергей догадался об этом после того, как стал свидетелем нескольких наглядных эпизодов, во время которых Татьяна очень сильно разволновалась. Неистово вцепившись в трубчатый забор, она льнула к нему всем телом, словно хотела разогнуть его прутья. В первом случае — мальчик отобрал пластмассовую лопатку у черноволосой девочки, ударил ее этой самой лопаткой и убежал, бросив ее. А в другом, маленькая девочка с жиденькими косичками, в светло розовом платьице неудачно спустилась с детской горки, разбив губочку о затылок вперед съехавшего мальчишки. Во всех остальных случаях, в которых главными действующими лицами становились мальчишки, молодая женщина оставалась равнодушной.
    У ограды детского сада Голубева проводила часа полтора, а затем шла на остановку, снова садилась в трамвай и ехала через весь город на Трубецкова, к областному клиническому перинатальному центру. Шагая за Татьяной через проходные ворота центра, Сергей каждый раз читал вслух девиз, написанный на развивающемся над воротами ярко-голубом баннере: «Дом с окнами в небо»; и останавливался в стороне.
    Татьяна заходила во двор, смотрела на окна родильных палат, вероятно вспоминая время, когда ее перед этими окнами ждал осчастливленный муж. А сейчас она смотрела на чужых счастливых новоиспеченных отцов и мама в часы выписки. Казалось, она видела себя в «прошлой» жизни, которая была до аварии. Она уже не плакала, печально улыбалась, поглаживая живот.
    Наблюдая за надломленной женщиной, Сергей нередко испытывал чувство глубокого сострадания, а порой необъяснимое и внезапное отвращение — секундное, мгновенное. Как набег первой утренней морской волны, вызывающий сковывающую дрожь тела, так и неопрятная женщина — отвращение, стыд и раскаяние. После которого, все последующие волны вызывали прежние чувства — сострадание и жалость, и желание помочь. Но раздумывая над возможными вариантами человеческого участия, в том числе и своего, кроме сочувствия, — любая другая помощь Сергею представлялась смутно и не вполне ясной.
    «Что я могу сделать? — думал Сергей. — Как помочь? Заступиться? Как поддержать? Должно быть, в таких делах есть только один помощник — Бог. Если веришь, конечно.
    Ну, а если не веришь…
    Вот я, например, в Бога не верю!
    Так что, если не веришь — помощник… не знаю даже, кто или что? Должно быть, ненависть. Или месть…
    Скорее всего, только месть будет гореть огнем, и управлять человеческим сердцем, жаждущим правосудия и справедливости…
    Или, самоубийство? — мысль о самоубийстве пришла Сергею в голову уже на подножке трамвая, в который Сергей заскочил вслед за Татьяной. Оказавшись на верхней площадке, они встретились глазами, но Сергей быстро отвел глаза в сторону. У Татьяны были выразительные голубые глаза, но распухшие от слез на покрасневшем лице они казались необыкновенно большими и впалыми, а взгляд — неприятным. — Вот взять, и… отомстить Могилевскому! — внезапно подумал Сергей. — Отомстить всей его семье! Как это заведено на Кавказе… — думал Сергей, глядя в трамвайное окно за которым сквозь тень деревьев выпрыгивало яркое осеннее солнце. — Или, как это сделал Тимур Бекаев, убивший диспетчера авиакомпании «Fall Upwards» Роберта Тирсена. После авиакатастрофы над Крёдеренским озером, в которой Бекаев потерял жену и двоих детей — тринадцатилетнего сына и трехлетнюю дочь.
    Была такая история:
    «Что вам угодно?» — спросит Тирсен, открывая дверь неизвестному мужчине в черном пальто. За спиной диспетчера незваный гость в черном увидит двух его дочерей: одной — двадцать один, другой — всего два годика. Супруга Тирсена поспешит увести детей вглубь квартиры.
    «Мне нужна справедливость!» — скажет человек в черном.
    Когда фру Тирсен настороженно прислушиваясь, услышит странные шорохи и выглянет на веранду, ее муж будет лежать на полу в луже крови. А рядом с ним будет стоять убийца. Незнакомец нанесет диспетчеру ножом два удара — в сердце и горло…
    Убийцей в черном будет Тимур Бекаев.
    Или вот еще: Василий Буран так же потерявший двоих детей. Дочь умрет в больнице, от передозировки наркотиков, а сына зарежет на дискотеке местный «авторитет». Буран убьет всех, кто будет более или менее причастен к трагедии: врача, который не спасет его дочь; двух милиционеров, отмазавших криминального авторитета от следствия; и самого авторитета.
    Убить Могилевского… и все тут!» — хладнокровно выпалил мозг Сергея, но этот душевный порыв был секундным, и тут же из головы Сергея улетучился.
    Согласно маршрутной схемы Татьяны Голубевой, два следующих час она должна была провести у дома Артура Могилевского, на улице Мирджаянова. В это время, Артур находился в областном следственном изоляторе но, вероятно, Татьяна вряд ли об этом догадывалась. Сергею было не понятно, чего именно хочет женщина, ожидая Могилевского у подъезда. Но Сергею совершенно точно было известно, что Артур Могилевский не появиться здесь, ни ближайшие сутки, ни уж точно ближайшие два часа, спустя которые Татьяна отправлялась домой или ехала в ближайший с домом гипермаркет.

    Когда Артура Могилевского выпустили под залог, Сергей решил наблюдать и за ним. Но наблюдать за Артуром было сложно. Именно в это время шпионить за Могилевским принялись все кому не лень. В основной своей массе это были журналисты различных газетных изданий, которые собирали об этой трагедии различные скабрезные и скандальный детали и подробности.
    Следить за Артуром было сложнее еще и по той причине, что теперь он осторожничал — передвигался всегда на отцовском автомобиле с водителем-охранником. И на какое-то время даже пропал из виду.
    И хотя, узнать адрес, по которому проживал Артур и его семья (Артур имел собственную жилую площадь, но по известным причинам проживал после аварии с родителями), не представлялось сложным, следить за ним было крайне некомфортно. Сергею было сложно перемещаться за объектом наблюдения, потому как общественный транспорт всегда двигался по своему определенному маршруту, а на такси — у Сергея просто не было денег. Да и слежка совершенно не показалась Сергею чем-то романтичным и завораживающим, как это показывали в кино.
    Как только Артура выпустили под залог, возле его дома проявились журналисты. Можно сказать, временно поселились у дома. Они устраивали засады на соседей, организовывали осаду подъезда, желая заполучить хоть какие-нибудь сенсационные крохи для своих журналистских расследований, чтобы затем феерическим плюмажем размазать их по первой полосе своей газетенки. Но вскоре это закончилось. Чему у Сергея было два, как ему казалось, рациональных объяснения.
    Ну, во-первых, журналистика, как охота — требует предварительной тщательной подготовки и выносливости. Любитель — долго не продержится. Такой любитель, выйдя на охоту и не наметив заранее, какого зверя он хочет подстрелить, сотрет ноги в его поисках.
    Профессиональный охотник, заранее наметив свою цель, подготовит для охоты весь необходимый арсенал. Только основательная подготовка может гарантировать удачную охоту. Ну и, конечно же, чутье. Так что профессиональный журналист сначала тщательно обдумает, какую читательскую аудиторию может заинтересовать выбранная им для расследования проблема и почему эта проблема является актуальной. А еще, что касается дела Могилевского, следовало учесть тот факт, что главный редактор мог неожиданно объявить, что жанр этого журналистского расследования не соответствует редакционной политике издания.
    Во-вторых, расследование по уголовному делу Артура Могилевского, попадало в разряд экстремальной журналистики, и могло послужить причиной для возможного преследования и даже мести со стороны фигурантов расследования, причем в отношении, как журналиста, так и редактора. А так как журналисты заранее продумывают возможные реакции на публикацию своего расследования и прогнозируют резонанс темы, было ясно — дело резонансно во всех отношениях. Следовало только представить реакцию заинтересованных сторон, которыми в данном случае, являлись — ветвь власти, наверняка при поддержке «коррумпированных» силовых структур, сразу же становилось не по себе. А так как от такого расследования — объективно, «выгоды» никакой, а возможны еще и проблемы, автору проведенного расследования ни в жизни не убедить редактора пустить материал в печать. Кому охотнику охота во время охоты напрасно тратить время и драгоценное здоровье, или вовсе оказаться мишенью в прицеле чужих обстоятельств и аргументов, в виде пистолетов.
    Профессия журналист уже давно заняла свою нишу в рейтинге опасных профессии с грустной статистикой: за последние пятнадцать лет более ста пятидесяти журналистов были убиты.

    Артур Могилевский, конечно же, не олицетворял волевого и безжалостного человека, каким с первого взгляда казался его отец. Рассматривая Артура отдельно от отца, можно было сказать, что он ни за что не стал бы преследовать журналистов. Ему бы ни при каких обстоятельствах это не пришло даже в голову. Но вот его отец — Вениамин Степанович, казалось, вполне был способен и на это и, пожалуй, на кое-что другое. Бывший военный. Руководитель. Решительный, целеустремленный, дисциплинированный, к тому же обладающий воспитанной Армией чертой, которой не обладал, пожалуй, только редкий военный — безжалостный. Но безжалостный не к людям, а безжалостный к проблемам, безжалостный к личному времени, безжалостный к себе и внутреннему «я», и как следствие — безжалостный к любому внешнему врагу и противнику. Казалось, Вениамин Степанович был именно тем человеком, с которым не хочется связываться, и которого боишься только за то, что он как-то остро и угловато позиционировал себя во внешнем суровом мире. А глядя на него, и вовсе пропадало желание связываться с кем-либо, потому что у этого кого-либо мог оказаться такой родственник, как Могилевский-старший, или этот Могилевский мог оказаться чьим-либо родственником…
    К примеру, отцом Артура Могилевского.
    Хотя, если быть честным, стоило заметить, что отец Могилевского на самом деле мог только внешне казаться жестким и грозным, а в действительности быть абсолютно другим.

    В жизни живой природы есть закон. Вероятно, для кого-нибудь его звучание может показаться негуманным, но природа есть природа — сильный поедает слабого. Один вид обеспечивает существование другого.
    В жизни людей происходит нечто похожее, вот только в случае с разумными существами существует одно значительное дополнение — хитрый часто побеждает более сильного. В схватке с тигром человек не может его одолеть силой, но он может его перехитрить.
    Дикие хищники, к примеру, лисы всегда норовили поживиться за счет человека — воруя у него домашнюю живность. Делали это легко и безнаказанно. Однажды украв у человека пищу, хищница непременно приходила за добычей снова. А человек, утратив однажды нечто дорогое, вынянченное и произведенное, не желал, чтобы с ним поступали так дважды, и объявлял охоту на лис. Тем не менее, лисы никогда не отказывались от мысли добыть себе пищу, украв ее у человека.
    Нечаянная мысль Сергея, что появилась на ступеньке трамвая — отомстить Могилевскому — возникла и испарилась, но стала появляться снова и снова, раз за разом. И чем чаще это происходило, тем серьезней Сергей относился к этому желанию. Всячески удобряя эту назойливую мысль — отомстить, — разнообразными примерами из жизни.

    Наблюдая за Могилевским, Сергею казалось, что у него проявляются навыки разведчика-шпиона. Во всяком случае, Сергею стало нравиться — подмечать что-либо за людьми — их повадки, привычки, человеческие слабости. Приходилось более тщательно выбирать место наблюдения. Детально прорабатывать пути подхода и отхода. Но было одно «но», с которым Сергей никак не мог решить что делать — Сергей не знал чем занять себя, если вдруг приходилось подолгу ждать. В ход шли: семечек, газет, кроссвордов, и даже пробы писать стихи:

    «Как всем нам до боли знакома она — месть, месть, месть…
    И сердце янтарная чаша без… дна… чужая вина… Какая херня!»

    Но со стихами были сложности. Одним словом, ничего не помогало.
    А еще, Сергей чувствовал некоторую неловкость от своей слежки. Словно шестое чувство подсказывало ему — что что-то ни так. Словно следил не он, а следили за ним. Сергей всячески пытался избавиться от этого ощущения, и не мог. И совершенно неистово корил себя за то, что заметил не сразу, что рядом присутствовал еще один человек, делающий тоже, что и он. Другой человек. Другой наблюдатель. Но только — умный и хитрый.
    Он ни разу не проявился за все время, что Сергей гонялся за Могилевским. Где-то на уровне подсознания, Сергей чувствовал его незримое присутствие, которое смущало его, но недоразвитое чутье не позволило обнаружить его много раньше, чем он проявился сам.
    Этим человеком оказался отец погибшего Голубева.
    Двумя неделями спустя, как Могилевского выпустили под залог, он выследил Артура и совершил на него нападение. Отец Голубева хотел зарубить Могилевского топором прямо на ступеньках областного суда. К тому моменту следствие длилось уже почти полгода. Могилевский был жив и здоров, и к тому же на свободе. Но, наверное, к счастью обоих, Сергей быстро бегал. Он добежал от автомобиля, сел в него и заблокировал двери. Разъяренного Голубева-старшего, вонзившего топор в капот дорогущей служебной иномарки, «успокоил» охранник. Мстителя сдали в милицию. Ему грозил срок и разгромный денежный штраф, за порчу чужого государственного имущества. Но вмешался Могилевский Вениамин Степанович.
    После этого нападения уголовное разбирательство стало стремительно сбрасывать обороты. Навязчивую Сережину мысль о мести совсем не представлялось возможным реализовать. Могилевский затаился. И тогда Сергей задумался о том, как сблизиться с ним:
    «Как сблизиться с этим «автогонщиком»… Могилевским? — думал Сергей. Думая об этом, жизнь его приобретала, как ему казалось, какой-то осознанный смысл, обретала нужность и направленность. — Как познакомиться? Как стать его знакомым, приятелем, другом? Как попасть в его мажорный круг?» — не давали ему покоя многочисленные вопросы.
    После аварии Могилевский стал еще более осторожен. Безусловно, это посоветовали адвокаты:
    «Ни с кем не объясняйтесь, — говорили они. — Не пытайтесь ничего доказывать. И ни дай Бог, конечно, оправдываться! Лучше всего спрятаться… скажем так, на пару месяцев… пока все не уляжется и успокоиться… — и тут же поправлялись. — Пока, мы, тут все не устроим!»
    «Спрятаться?.. Засунуть голову в песок! — негодовал Артур. Все внутри него сопротивлялось этому. — Нет!.. Нет и нет! Я же ни в чем не виноват!» — Сопротивлялся Артур, но все-таки внял требованиям адвокатов и отца.
    Могилевский и так был осторожен после аварии, а теперь и вовсе стал держаться особняком. Стал замкнут, молчалив, почти не появлялся в обществе… Даже казался пуглив, и как резидент советской разведки в Германии, изобретал различные способы своего где бы то ни было появления. За тыл опасался очень серьезно. Возможно, адвокаты предупредили его и на этот счет. Могилевский не пренебрег советом и потому оглядывался. После дерзкого нападения отца Голубева, все же надо было признаться, было чего остерегаться и от других родственников погибших в аварии людей. Артур нервно оглядывался; делал это явно и открыто, — не маскируясь, как будто бы чувствуя притаившуюся угрозу, словно чувствовал приближение мстителя со спины… Нервничал. Оглядывался, озирался, выбирая опухшими глазами в людской толпе — неизвестного невидимого мстителя.
    «Интересно, как долго это будет продолжаться? — думал в то время Сергей. — Того и гляди, сорвется!»
    Но Сергей волновался напрасно, Могилевский не выдержал такой затяжной блокады. Не выдержали нервы. И вместо того чтобы залечь на дно — первое время Артур практически перестал появляться в обществе, он не смог долго изменять своим привычкам:
    «Привычка — вторая натура!» — говорил Цицерон Марк Туллий, из Арпины.
    Страх наказания, страх мести, исключение прежних увлечений для Артура было подобно смерти. Возвращение к прежнему образу жизни могло стать «спасительным» антидепрессантом. И не в силах отказаться от привычного образа жизни, Артур договорился с охранником отца, доплачивая ему за молчание.
    Артур тайком стал встречаться с друзьями. По четвергам в кальянной «Сорок разбойников». Играл там в карты.
    Встречался с миленькими барышнями в кофейне, на углу Мозаичной и Партизанской. Пил чай с чабрецом. Заигрывал и любезничал, словно и не было в его жизни аварии и трех убитых им людей.
    Наблюдая за Могилевским, Сергей понял, что посещение кофейни было одним из элементов ухаживания, возможностью произвести впечатление на объект полового влечения. Несколько раз, Сергей наблюдал за Могилевским из-за соседнего столика. Но позже, предпочел находиться снаружи, потому как в кофейне порция чая «Greenfield» с чабрецом, стоила ему целых три пачки такого чая, будь они куплены в магазине. Кроме того, назойливые официантки, без конца предлагающие фирменные напитки своего кофейного ассортимента, от которых Сергей непременно отказывался, привлекая к нему излишнее внимание. Сергей сделал вывод, что вести наблюдение нужно на некотором удалении, позволяющем видеть все передвижения объекта, не приближаясь к нему слишком близко.
    С этого времени, Сергей, подсматривал за влюбленным Могилевским с противоположной улицы, который всегда сидел за одним и тем же столиком, на втором этаже кофейни «Bigudie», у огромного окна, выходившего на центральную улицу. Из наблюдений Сергея, Могилевский появлялся в кофейне по средам и пятницам. Иногда по несколько раз на день.
    Еще одним местом непременного пребывания Могилевского были дорогие ночные клубы: чаще всего — «Золотая игуана»; реже — «Neon» и «Пирамида».

    — Желаете еще что-нибудь? — спросила услужливая официантка, прервав воспоминания Сергея.
    — Нет, спасибо. Мне уже пора, — произнес Сергей. Расплатился и вышел на улицу.

Часть вторая

    Сергей сидел за рабочим столом, уперев голову руками. Смотрел на стену перед собой. Смотрел на фотографию, висящую на стене кабинета, с которой на него с какой-то суровой серьезностью и несгибаемой целеустремленностью смотрел губернатор области — Пухов Станислав Владиленович. Левая рука его лежала поверх рабочего блокнота, но со стороны, казалось, будто он прижимал ускользающий блокнот к столу силой. В правой руке он сжимал перьевую ручку с таким остервенением, словно это была и не ручка вовсе, а колющее оружие — что-то вроде пики или штыка. А в выражении лица Пухова — читалась бескомпромиссная готовность отразить любую атаку, тем более что отступать было явно некуда — за его сутуловатой спиной, вроде как развивались — государственный и губернский флаги.
    Первая ассоциация пришедшая Сергею на ум, глядя на Пухова, была связана со знаменитой фотографией советского военного фотографа времен Великой Отечественной войны — Макса Альперта, сделавшего снимок младшего политрука Еременко. Фотографии, более известной во всем мире под названием «Комбат». Фотография политрука 220-го стрелкового полка 4-й стрелковой дивизии сделанной за секунду до его смерти, поднимающего роту в атаку, вскинувшего над головой руку с пистолетом «ТТ» и застывшего в призывном кличе «Ура!», глядящего назад на только что освобожденную отвоеванную землю, где за бровкой березово-соснового леса и безымянной речушкой ему виделась Великая Москва, на фоне которой поднималась широкогрудая краснознаменная пехота. А через мгновение, впереди, его будет ждать некрасивая серо-угасающая смерть.
    Сергей не помнил точно — где он ее видел впервые. Возможно, в учебнике истории старших классов, но точно был уверен, что видел ее каждый год на 9 мая по телевизору. Увидев ее однажды, та врезалась в память уже навсегда. Это был очень сильный образ, выражающий мощнейшую энергию, непередаваемую эмоцию и порыв.
    Вторая ассоциация — была не менее красочна, нежели первая, но гораздо современней, и представлялась в виде все того же остервенелого вида губернатора, в кабинет которого рвутся сотрудники федеральной службы безопасности и службы по противодействию коррупции. На лице губернатора написано: «Врешь, сука!.. Не возьмешь!»
    Тут же переведя взгляд на фотографию, висящую немного выше, под потолком, Сергей вгляделся в довольно удовлетворенное лицо Президента России Владимира Владимировича Путина. Тот сидел тоже за тяжелым столом, широко расставив руки, как бы упираясь в дубовую лакированную поверхность, от чего на правом оголившемся запястье были видны увесистые, но между тем элегантные наручные часы из жёлтого золота — модель швейцарской фирмы «Patek Philippe Perpetual Calendar». Перед ним стояла красивая чайная пара из белого фарфора, расписанного золотистыми и сиреневыми ветвями узоров, и деревянная стойка из ценных пород древесины с двумя микрофонами, за которой на блокноте для черновых записей лежала такая же, как у Пухова перьевая ручка. Президент, чье изображение в аспекте исторически зафиксированного времени стало мировым российским брендом, был как всегда невозмутим и спокоен, душевно улыбался, вероятно, отвечая на заданный из народа риторический вопрос: кому на Руси жить хорошо? На раскрытой странице рабочего блокнота виднелись какие-то записи и изображение «веселого смайлика» — лучший способ выразить свои эмоции!
    Позади Президента был какой-то расплывшийся светлый фон — абсолютно не вызывающий какого-либо ассоциативного видеоряда, от чего фотография казалась светлой и радужной; и никаких развивающихся победоносных стягов.
    Фотографии разительно отличалась друг от друга — хотя бы по исходящей от них энергетике. И если Сергею приятно и легко было смотреть на одну фотографию, то на другую — смотреть не хотелось совсем.
    Вопрос о том, зачем на стене висел портрет президента, в целом, Сергею был вполне объясним и понятен — портрет вождя у нас такой же символ власти как герб и флаг. Заходишь в кабинет чиновника, видишь — портрет президента, герб и флаг государства, понимаешь, что здесь — территория власти. Точно так же, как заходишь в церковь, видишь — кресты, иконы, кадило; понимаешь, что здесь территория Бога.
    Вопрос о том, зачем в кабинетах портреты прочих действующих надменных и чванных бонз — увековечить память «великого и ужасного» деятеля при жизни, или для показного низкопоклонства и жополизма, было не вполне понятно.
    Более того, Сергею явственно казалось, что висит портрет совсем не для того чтобы на него смотрели и любовались, а для того, чтобы он — портрет смотрел со стены, и все контролировала. И если Сергею совершенно без труда и даже с некоторой иронией удавалось представить себя в первом образе, так сказать самоидентифицироваться с героем, то представить себя в другом образе было крайне неприятно, хотя тоже совершенно не сложно.
    Возможно, это выглядело странно, но Сергей, таким образом, пытался представить себя другим человеком, одним из тех, глядящих на него в настенные фото-окна. Представить себя не только стоящим за этими фотопортретами, но и глядящим на этот крошечный мир кабинета своими глазами через отверстия вырезанных в полотне глаз, когда лицо с картинки странным образом оживает. Но, кроме этого, представить еще и свои-чужие ощущения; свой, но чужой ход мыслей и чувств; свое состояние удовлетворенности успехом и публичности; или зная свои потаенные желания, представить чужое течение самых меркантильных, самовлюбленных и циничных тайных мыслей и чувств. Вроде, тех, что возникают у рок-звезд, когда они с разбега выпрыгивают в ликующую толпу, совершенно искрящиеся как небесные светила и уверенные в том, что они непременно падут на руки, а не на заплеванный пол. Хотя если задуматься, вот так вот упав наземь, «звезде» будет уже не столь важно заплеванный он или нет… он будет чувствовать себя уже кометой или остывшим звездным копролитом.
    Это представление себя в чужом образе, казалось Сергею нечто похожим на то, как человек с фотографии смотрит на свою фотографию и пытается вспомнить, что испытывал он сам именно в этот момент. В это мгновение, когда вспышка фотокамеры озарила его лик и запечатлела его навсегда, именно таким: великолепным, но с переполненным мочевым пузырем; счастливым и ликующим, но делящим нажитое имущество по бракоразводному процессу; улыбающимся белозубой улыбкой, но с задохнувшимися в туфлях вонючими ногами. Или сурово серьезным и несгибаемо-целеустремленным…
    Сравнительная проекция себя в лице каждого, на этих портретах, Сергею, конечно же, казалось, несла в себе более светлые чувства, чем их — в самих себе. И интуитивно Сергей находил в их образах, несомненно, свое светлое «Я», нежели ему представлялись их истинные обладатели, объясняя их «минусы» исключительно одним абсолютно верным и точным показателем, который просматривался у обоих политических протагонистов и обуславливался тотальным недостатком человечности именно у тех, и среди тех, кто управляет чужими жизнями. Чужими сердцами.
    Уставившись в экран мерцающего монитора, Сергей набрал в поисковой строке слово — «новости». И с появлением на экране ссылок стал читать свежие интернет-сообщения, перепрыгивая с ссылки на ссылку, пока вниманию Сергея не предстала статья с названием «Падший ангел», в которой говорилось об убийстве в городе Сиборгове главного областного педиатра Лигитимова Петра Аристарховича.
    В пригороде Сиборгова молодая женщина родила мальчика, которого вместе с мужем назвал Ромул.
    «В честь легендарного основателя Рима, что ли?» — подумал Сергей.
    Он родился чистым, словно ангел, с почти просвечивающейся кожей. Небесное дитя, его кожа была нежной и очень тонкой. Через несколько часов после рождения, когда медсестра дала новорожденному первый прикорм из соски, рот мальчика порвался, превратившись в кровавую рану.
    Выяснилось, что любое прикосновение к коже ребенка приводило к образованию пузыря, который тут же лопался, а на его месте появлялась язва. Шокированная этим странным заболеванием молодая мама не бросила ребенка, не растерялась и принялась искать способы лечения неизвестной болезни. Не бросила малыша и через два года, когда, не выдержав, из семьи ушел отец ребенка, ушел муж. Только через два года профессор из кожно-венерологического диспансера поставил диагноз: буллезный эпидермолиз — болезнь навсегда, она не лечится.
    Буллезный эпидермолиз — неизлечим.
    Буллезный эпидермолиз — это когда организм отторгает собственную кожу. Болезнь неизлечимая и очень редкая.
    Возможно, лишь уменьшить зуд и боль от язв на коже. Все тело новорожденного ребенка было воспалено, как при ожоге третьей степени. Кожа надувается пузырями, водянистые пузыри лопались, на теле оставались сочащиеся сукровицей раны…
    Мама Ромула обращалась во всевозможные инстанции: к главному педиатру области, писала письма в министерство здравоохранения, обивала пороги администраций и больниц. А те в свою очередь отправляли ее и ребенка в медицинские учреждения по месту жительства, которые не отказывали, но и не помогали.
    Для того чтобы покупать дорогостоящие лекарства родители молодой женщины продали квартиру. Ежемесячно мама ребенка покупала: семьдесят тюбиков мази «Солкосерил», сто шестьдесят тюбиков мази «Пантенол», десять-пятнадцать — мази «Радевит», суспензию «Сумамед-форте», антигистаминные капли «Зиртек»…
    Это еще не полный список лекарств. Кроме прочего, пока хватало денег, женщина покупала импортную и дорогую мазь Поля Хартманна, так называемую «гидротюль»… Пока были деньги.
    Втирала мази. Поила суспензиями. И крепко, раз за разом перебинтовывала, чтобы не расходилась кожа на спине, а бинты, пропитываясь сукровицей ран, не успевали прилипать к телу.
    Втирала мази. Купала ежедневно в травяных отварах календулы и ромашки. И водила к главврачу области Лигитимову, который всегда повторял одну и ту же фразу:
    «Есть закон… В нем определен список льготных лекарств… Мы ничего не можем поделать! У вас очень редкая болезнь!»
    И снова мази. Суспензии. Календула и ромашка…
    Через десять лет такой жизни, совершенно отчаявшись, так и не пробив брешь в сердцах наследников Гиппократа и областных чиновников Сиборгова, не добившись помощи от государства, мама Ромула покончила жизнь самоубийством, оставив предсмертную записку, лист бумаги на котором написала всего одно слово:
    «Суки!»
    Ромула отдали в специализированный детский дом.
    Накануне четырнадцатого Нового года, Ромул сбежал. Истекая кровью, застывающей сукровицей из образовавшихся рваных ран, добрался до областной клинической больницы, куда не однократно приезжал с матерью, и стал выжидать, сжимая в перебинтованных, окровавленных руках кухонный нож, украденный из столовой детского приюта. Дождавшись у центрального подъезда больницы главного областного педиатра, вышел навстречу и воткнул ему нож в самое сердце.
    Кухонный нож! В сердце!
    На рукояти ножа гвоздем было нацарапаны слова:
    «За бессердечность!»
    Убегая со двора больницы, он выскочил на проезжую часть дороги и бросился под колеса въезжающей кареты скорой помощи…
    Мальчика не спасли. Не смогли. А может, не желали спасать. Как не желали все эти долгие полные страданий четырнадцать лет.
    Прочитав статью, Сергей задумался. Где-то в тексте статьи мелькнула фраза: «Не ради мести, а во имя справедливости…», но пробежав по тексту статьи глазами, Сергей не смог ее отыскать.
    «Люди в конец очерствели. Озверели в конец. Все находятся в каком-то пограничном состоянии. Средства массовой информации, газеты, книги, даже кино — является лакмусовым индикатором, отображающим изменения общественного мышления, разложения духовного сознания. Мы копируем западные стандарты, подчас несущие пропаганду все