Скачать fb2
Шаман

Шаман

Аннотация

    Лекарь Роб Коул передал потомкам не только свое имя, но и удивительный дар… В Новом Свете, среди племени сауков, продолжателя династии Роба Коула считают белым шаманом. Знал ли он, спасая смертельно больную Сару, что делает это для себя? Мог ли предположить, что их сына Шамана ему излечить не удастся, но, даже оглохнув, мальчик не откажется от призвания врача?


Ной Гордон «Шаман»

    Эта книга с любовью посвящается Лоррен Гордон, Ирвингу Куперу, Сис и Эду Плоткинам, Чарли Ритцу, а также светлой памяти Изы Ритц

Предисловие

    Писатель Ной Гордон широко известен читателям США и Европы. Его мастерство заслужило высокую оценку профессионалов — роман «Шаман», который вы держите в руках, принес ему премию имени Дж. Ф. Купера за лучший исторический роман. В нашей стране писатель также начинает приобретать популярность. Первый его роман «Лекарь. Ученик Авиценны» покорил тысячи русскоязычных читателей. Уверены, что и книга «Шаман», продолжающая трилогию о семье врачей Коулов, найдет своих читателей.
    Со времени действия романа «Лекарь» прошло несколько столетий. Но и в XIX веке по установившейся традиции первенец в каждом поколении Коулов получает имя Роберт — в честь основателя династии. Вместе с именем многие из них наследуют от далекого предка талант врача и дар интуитивно определять запас жизненных сил пациента. В силу сложившихся обстоятельств Роберт Джадсон Коул вынужден покинуть родную Шотландию. Он бежит в Новый Свет, не зная, как сложится его жизнь, но будучи твердо уверенным в одном: его долг — спасать человеческие жизни. Однако Бостон не был гостеприимен к иммигрантам. Шаг за шагом Роберт завоевывает доверие и уважение коллег, но достатка и счастья ему это не приносит. Оказавшись перед лицом необходимости изменить свою жизнь, Роберт покидает шумный город, чтобы строить будущее на новом месте. Обосновавшись на Среднем Западе, в Иллинойсе, он знакомится с индейской целительницей из племени сауков, которая помогает ему лучше понять землю, ставшую для него новой родиной.
    Здесь же он встретил и полюбил женщину, которая стала ему верной женой. Однако ни его мастерство врача, ни старания индейской целительницы не смогли помочь их сыну, Роберту Джефферсону. К горю всей семьи, мальчик в пятилетнем возрасте полностью утратил слух. Казалось бы, глухой ребенок обречен остаться одиноким, но благодаря любви и стараниям родных болезнь не помешала ему расти счастливым. И хотя отец уверен, что сын, к сожалению, не сможет продолжить его дело, Роберт Джефферсон, получивший прозвище Шаман, готов сделать все возможное и невозможное, чтобы стать врачом…
    Судьбы героев книги тесно переплетаются с историей Соединенных Штатов, событиями Гражданской войны Севера и Юга. Проделанный писателем огромный труд по изучению и использованию материалов, касающихся этой эпохи, вызывает восхищение. Читатель полностью погружается в созданный автором мир, проникается к нему уважением и доверием. Реалистичность произведению, помимо подробного выписанного исторического фона, придает упоминание множества, казалось бы, незначительных деталей быта, принятых в то время способов лечения болезней, господствующих представлений о мире. И пусть герои книги никогда не существовали на самом деле, хочется верить, что в трудную минуту рядом окажется именно такой врач. Конечно, он и его друзья не идеальны, но их поступки и их жизнь — пример того, как один человек способен сделать мир хоть немного лучше, как каждый может прожить отмеренные ему дни с честью, не изменяя своим принципам и оставаясь счастливым.
    Эта книга не только увлекает, но и оставляет светлый след в душе, когда перевернута последняя страница. Надеемся, что ее чтение подарит несравненное удовольствие всем ценителям хорошей литературы.
    «У вас есть огонь, но маловато жара», — весьма деликатно, но слишком откровенно объяснил ему преподаватель портретной живописи. После этих слов Роб пребывал в подавленном состоянии, пока не произошли два события. В пыльных архивах университетской библиотеки он обнаружил анатомический рисунок. Это было очень старое, возможно еще времен Леонардо да Винчи, изображение нагого мужского тела, нарочно разрезанного для демонстрации внутренних органов и кровеносных сосудов. Рисунок назывался «Второй прозрачный человек», и юноша с удивлением и радостью понял, что он выполнен одним из его предков: внизу сохранилась подпись — «Роберт Джеффри Коул, в подражание Роберту Джереми Коулу». Это говорило о том, что в его роду были и художники, а не только лекари. А два дня спустя он случайно забрел в операционную, где ему привелось увидеть Вильяма Фергюсона — гения, который проводил хирургические операции твердой рукой и со скоростью молнии, чтобы свести к минимуму шок пациента от ужасной боли. Именно в тот момент Роб Джей впервые понял всех своих многочисленных предков — докторов Коулов, поскольку осознал, что никакое, даже самое великолепное полотно никогда не сможет быть дороже жизни одного-единственного человека. И в это самое мгновение медицина призвала его к себе.
    Все персонажи данной книги, за исключением некоторых общественных деятелей, вымышлены, и любое сходство с реальными людьми, живущими сейчас или жившими ранее, совершенно случайно.

Часть первая
Возвращение домой
22 апреля 1864 г.

1
Стук-перестук
    В то прохладное утро, подъезжая к станции Цинциннати, «Дух Де-Мойна» издал громкий гудок. Шаман догадался о приближении поезда по легкому, едва ощутимому подрагиванию деревянной станционной платформы, которое сменилось сильной дрожью досок, и в конце концов весь пол у него под ногами заходил ходуном. Разрезав мрачный серый полумрак, стальное чудовище вторглось на станцию, принесло сильные запахи горячей смазки и пара, рванулось к молодому человеку. На черном драконовом теле паровоза сверкала медная фурнитура, по бокам двигались могучие шатуны, а из трубы, словно струя у кита, извергнулся фонтан белого дыма — а затем поплыл назад и распался на отдельные тучки, когда поезд замедлил ход и остановился.
    В третьем вагоне несколько твердых деревянных сидений были свободны. Едва он успел занять одно из них, как состав вздрогнул и тронулся. Поезда еще были диковинкой, но лично у него они никакого восхищения не вызывали, ведь приходилось находиться в обществе множества людей. Он же предпочитал ехать верхом, в гордом одиночестве, погрузившись в размышления.
    Длинный вагон был битком набит солдатами, коммивояжерами, фермерами и женщинами с маленькими детьми и без них. Детские крики и плач мало беспокоили его, однако в воздухе висела едкая смесь мерзких запахов: несвежих чулок, испачканных пеленок, плохого пищеварения, потных и немытых тел, а еще — дыма сигар и трубок. Окно, похоже, было изначально не рассчитано на то, чтобы его открывали, но Шаман, крупный и крепкий мужчина, немного повозившись, все же сумел поднять раму — и сразу осознал свою ошибку. Впереди, в трех вагонах от них, из высокой трубы паровоза, помимо дыма и пепла, извергался сноп искр — и все они летели назад, попадая в открытое окно. Тлеющие угольки усеяли новое пальто Шамана, и оно задымилось. Кашляя и тихо ругаясь, он резко закрыл окно и принялся тушить пальто, хлопая по нему ладонями, пока все искры не погасли.
    Женщина, сидящая по другую сторону прохода, посмотрела на него и улыбнулась. Она была лет на десять старше его и одета по последней моде. Ее наряд предназначался для путешествий: серое шерстяное платье без кринолина было отделано синей тканью, выгодно оттенявшей светлые волосы. На мгновение их взгляды встретились, но дама тут же опустила глаза на челночное кружево, лежащее у нее на коленях. Шаман благоразумно отвернулся: он носил траур по отцу, и мыслям о том, чтобы насладиться извечной игрой между мужчиной и женщиной, не было места.
    Он взял с собой в дорогу серьезную, только что вышедшую книгу, но не мог сосредоточиться на тексте, его думы возвращались к отцу.
    Кондуктор уже прошел почти через весь вагон, однако Шаман заметил его, лишь когда тот положил руку ему на плечо. Молодой человек вздрогнул, поднял глаза и увидел перед собой румяное лицо. Усы кондуктора походили на две напомаженные ниточки, а еще он оказался обладателем рыжей с проседью бороды, которая сразу понравилась Шаману, поскольку совершенно не закрывала губ.
    — Да вы, уважаемый, оглохли, что ли? — весело спросил кондуктор. — Я уже в третий раз обращаюсь — предъявите ваш билет, сэр.
    Шаман рассеянно улыбнулся — такая ситуация была для него привычной.
    — Да. Я действительно оглох, — объяснил он и показал билет.

    Он смотрел, как за окном катятся назад широкие просторы прерии, хотя пейзаж совершенно не привлекал его: он был слишком однообразен. Кроме того, поезд очень быстро пролетал мимо: только остановишь на чем-то взгляд, а оно уже осталось далеко позади. Путешествовать лучше всего пешком или верхом. Всегда есть возможность притормозить, осмотреться, заскочить в трактир перекусить или справить нужду. Для пассажира поезда любое место тут же превращается в размытое пятно и исчезает.
    Книга, которую он взял с собой, называлась «Больничные зарисовки». Ее написала какая-то женщина из Массачусетса по фамилии Олкотт, ухаживавшая за ранеными с самого начала войны. Изображенные ею страдания и кошмарные условия в госпиталях вызвали горячее обсуждение в медицинских кругах. Когда он читал эту книгу, то еще больше ужасался ситуации, невольно представляя себе, что эти страдания, возможно, выпали на долю его старшего брата, который воевал в разведке конфедератов и числился пропавшим без вести, если, конечно, не оказался среди неизвестных солдат, погибших в бою. Подобные мысли давали волю неизбывному горю и отчаянию из-за потери отца.
    Он осмотрелся. В передней части вагона стошнило худенького малыша. Его побледневшая мать, которая сидела в окружении тюков и трех других детей, подскочила к нему и поддержала ему голову так, чтобы он не запачкал их вещи. Шаман подошел к ней, когда она уже начала неприятную, но необходимую уборку.
    — Давайте я помогу ему. Я врач.
    — У нас нет денег, мы не сможем вам заплатить.
    Жестом он показал, что денег не нужно. От рвотных спазмов мальчик вспотел, но кожа была прохладной, гланды не набухли, а глаза казались достаточно яркими.
    Он спросил, как ее имя. Она ответила, что ее зовут миссис Джонатан Спербер, что она из Лимы, штат Огайо. Едет к мужу, фермеру, получившему вместе с другими квакерами участок земли в Спрингдейле, в пятидесяти милях к западу от Давенпорта. Мальчишку звали Лестер, ему уже исполнилось восемь лет. Он все еще был бледен, но, поскольку румянец постепенно возвращался на щеки, можно было заключить, что ничего серьезного с ним не случилось.
    — Что он ел в последнее время?
    Порывшись в засаленном мешке из-под муки, женщина со скорбным видом извлекла оттуда домашнюю колбасу. Колбаса была зеленого цвета, запах красноречиво говорил о степени ее «свежести». Господи боже…
    — М-м-м… Вы давали ее всем своим детям?
    Она кивнула, и он посмотрел на остальных малышей, невольно восхищаясь их желудками.
    — Больше их этим кормить нельзя. Она уже слишком сильно испортилась.
    Она поджала губы.
    — Не слишком. Ее хорошо просолили; мы едали и похуже. Если бы колбаса была совсем не пригодна для еды, других бы тоже стошнило, да и меня вместе с ними.
    Он достаточно хорошо знал поселенцев, причем любых религиозных убеждений, и потому прекрасно понял, что она на самом деле имела в виду: кроме колбасы, есть им совершенно нечего; либо есть испорченную колбасу, либо голодать. Он молча кивнул и вернулся на свое место. У него был с собой настоящий рог изобилия, свернутый из страниц газеты «Коммершиал», выходящей в Цинциннати: три толстых бутерброда с постной говядиной на черном хлебе, пирог с клубничным джемом и два яблока, которыми он несколько минут жонглировал, чтобы развеселить детей. Когда он отдал продукты миссис Спербер, она открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но затем молча закрыла его. Жене поселенца не выжить без здорового реализма.
    — Мы в долгу перед тобой, друг, — взволнованно произнесла она.
    Светловолосая женщина, сидящая по другую сторону прохода, внимательно наблюдала за действиями Шамана, но он снова попробовал углубиться в книгу. Тут вернулся кондуктор.
    — Слушайте, я только сейчас понял, что знаю вас. Мальчишка доктора Коула, из Холден-Кроссинга. Верно?
    — Верно. — Шаман понял, что его выдала глухота.
    — Вы не помните меня? Я Фрэнк Флетчер. Я раньше выращивал зерно чуть дальше, по дороге на Хуппоул. Ваш отец заботился о нашей семье, о всех семерых, целых шесть лет, пока я не продал землю и не пошел работать на железную дорогу и мы не переехали в Ист-Молин. Я помню, как иногда вы приезжали вместе с отцом: вы были еще совсем маленьким, сидели позади него на лошади и держались изо всех сил.
    Отец мог уделять внимание сыновьям только во время вызовов к пациентам на дом, и они с удовольствием присоединялись к нему в поездках.
    — Теперь и я вас вспомнил, — ответил он Флетчеру. — И вашу ферму тоже. Белый каркасный дом, красный сарай с жестяной крышей. А в землянке вы хранили продукты.
    — Так все и было, точно. Иногда приезжали вы, а иногда ваш старший брат. Как его звали?
    — Алекс. Мой брат Алекс.
    — Да. Где он теперь?
    — В армии. — Шаман решил не уточнять, в какой именно.
    — Еще бы. А вы сами? Выучились на священника? — спросил кондуктор, окинув взглядом черный костюм, который двадцать четыре часа тому назад висел на стойке в магазине Зелигмана в Цинциннати.
    — Нет, я тоже стал врачом.
    — Батюшки! Неужели вам столько лет?
    Он почувствовал, как сжались его губы: молодость была более серьезным изъяном, чем отсутствие слуха.
    — Я уже достаточно взрослый. Работал в больнице в Огайо. Мистер Флетчер… в четверг мой отец умер.
    Улыбка кондуктора медленно угасла и сменилась выражением скорби. В искренности его горя не возникло никакого сомнения.
    — Мы теряем лучших людей, правда? Война…
    — Он умер в своем доме. В телеграмме было сказано — тиф.
    Кондуктор покачал головой.
    — Не могли бы вы передать своей матушке, что вместе с ней молится вся моя семья?
    Шаман поблагодарил его и добавил, что ей будет приятно.
    — На станциях по вагонам будут ходить торговцы товаром вразнос?
    — Нет. Все берут еду с собой. — Кондуктор встревоженно посмотрел на него. — Вы не сможете купить ни кусочка, пока нам не поменяют паровоз в Канкаки. Ради всего святого, неужели вас не предупредили, когда вы брали билет?
    — Не волнуйтесь, ничего страшного. Я просто полюбопытствовал.
    Кондуктор коснулся края форменного кепи и ушел. Женщина напротив Шамана потянулась к багажной полке, чтобы снять оттуда большую корзину из дубового лыка, и невольно продемонстрировала волнующие изгибы тела. Молодой человек подошел к ней и помог достать корзину.
    Она благодарно улыбнулась.
    — Вы обязательно должны помочь мне съесть припасы, — твердо заявила она. — Вы же видите, у меня хватит еды на целую армию!
    С этим он не согласился, но допустил, что, возможно, взводу бы продуктов хватило, и вскоре налегал на жареную курицу, лепешки из тыквы и картофельный пирог. Эту картину и застал мистер Флетчер, подойдя с несвежим бутербродом с ветчиной, который ему удалось где-то выклянчить для Шамана. Он усмехнулся и объявил, что доктор Коул умеет добывать продовольствие куда лучше, чем Потомакская армия, и удалился, явно намереваясь не дать бутерброду окончательно пропасть.
    Шаман больше ел, чем говорил, испытывая одновременно стыд и удивление от столь неуместного в данных обстоятельствах приступа голода. А вот женщина много говорила, едва притронувшись к еде. Ее звали Марта Мак-Доналд. Ее муж, Лиман, работал торговым агентом в Рок-Айленде, представляя интересы компании «Америкен фарм имплементс». Она выразила соболезнования по поводу потери Шамана. Когда она пододвигала поближе к нему очередную порцию провизии, их колени соприкоснулись. Это было приятно. Он давно понял, что женщины, узнав о его глухоте, либо шарахаются с отвращением, либо возбуждаются. Возможно, такую реакцию вызывал долгий зрительный контакт: пока они говорили, он, не отрываясь, смотрел на них. Причина этого была весьма прозаичной: ему просто приходилось читать по губам.
    Шаман не питал особых иллюзий в отношении своей внешности. Он был крупным и ловким. Благодаря правильным чертам лица и пронзительным голубым глазам, унаследованным от отца, его, по крайней мере, можно было назвать привлекательным. Хоть он и не отличался красотой, но излучал флюиды молодости, мужественности и превосходного здоровья.
    Впрочем, ничто из вышеперечисленного не имело значения, когда речь шла о миссис Мак-Доналд. Он установил себе правило — столь же незыблемое, как и необходимость тщательно вымыть руки до и после операции — никогда не связываться с замужней женщиной. И, выждав некоторое время, чтобы не обидеть ее в лучших чувствах, он поблагодарил попутчицу за прекрасный обед и вернулся на свое место.
    Большую часть дня он коротал за чтением. Луиза Олкотт писала об операциях, проводимых без обезболивающих препаратов; о смертях, вызванных загноением ран; об антисанитарных условиях в больницах, пропитанных запахом разложения. Смерть и страдания всегда повергали его в печаль, но случаи, когда средствами медицины боль можно было снять, а смерть — предотвратить, однако врачи не исполнили свой долг до конца, вызывали у него бессильную ярость.
    Ближе к вечеру снова пришел мистер Флетчер и объявил, что поезд движется со скоростью сорок пять миль в час — в три раза быстрее лошади — и не выказывает признаков усталости!
    Шаман узнал о смерти отца из телеграммы, доставленной ему на следующее утро после того, как это случилось. Он изумленно подумал, что мир движется в эру больших скоростей и еще более быстрых сообщений, новых больниц и методов лечения, операций без мучений. Утомленный этими волнительными размышлениями, он мысленно раздел Марту Мак-Доналд и приятно провел полчаса, в подробностях представляя себе медосмотр, заканчивающийся соблазнением — самое безопасное, наиболее безобидное нарушение клятвы Гиппократа, которую он давал.
    Но надолго отвлечься не получилось. «Папа!» Чем ближе к дому оказывался Шаман, тем сильнее сжималось сердце. На глаза навернулись слезы. А ведь молодой мужчина, которому недавно исполнился двадцать один год, да еще и врач, не должен плакать при посторонних. «Папа…» Опустилась черная ночь, задолго до того, как в Канкаки им поменяли паровоз. Наконец, неожиданно скоро — не прошло и одиннадцати часов с тех пор, как они выехали из Цинциннати, — мистер Флетчер объявил о прибытии на станцию «Ро-о-ок А-а-айле-енд!»
    Вокзал оказался настоящим оазисом света. Выйдя из поезда, Шаман тут же увидел Олдена: тот ждал его под газовым фонарем. Наемный работник хлопнул его по плечу, грустно улыбнулся и весело поздоровался:
    — Вернулся домой, вернулся домой, стук-перестук.
    — Привет, Олден. — Они ненадолго задержались под фонарем, чтобы поговорить. — Как она?
    — Ну, понимаешь… Черт. До нее еще не дошло. Она почти ни минуты не оставалась одна: возле нее постоянно толчется много людей из церкви, да и преподобный Блэкмер весь день рядом с ней, в доме.
    Шаман кивнул. Чрезмерная набожность его матери была для них всех настоящим испытанием, но, если Первая баптистская церковь поможет им пройти через это, он будет ей весьма благодарен.
    Олден сообразил, что весь багаж Шамана сможет уместиться в одну-единственную сумку, и потому взял двуколку с хорошими рессорами вместо бакборда[1], у которого рессор вообще не было. В двуколку запрягли Босса, серого мерина, которого так любил отец Шамана, и прежде, чем сесть, молодой человек погладил коня по морде. Как только они отправились в путь, разговор стал невозможен, ведь в темноте он не видел губ Олдена. От работника исходил привычный, домашний запах сена и табака, сырой шерсти и виски. Они переехали на другой берег реки Рокки по деревянному мосту и пустили лошадь рысью по дороге, ведущей на северо-восток. Двигались в непроглядной темноте, но Шаман знал здесь каждое дерево и камень. В некоторых местах лошади было трудно идти, потому что снег почти полностью растаял, превратив утоптанную землю в жидкую грязь. Примерно через час пути Олден натянул вожжи, чтобы дать лошади отдохнуть, как он всегда поступал. Мужчины справили малую нужду на сыром нижнем выпасе Ганса Бакмана и немного побродили, чтобы размять мышцы. Вскоре они уже ехали по узкому мосту через реку недалеко от их фермы. Как только вдали показались дом и сарай, Шамана охватил страх. До сих пор все шло как всегда: Олден заехал за ним на вокзал в Рок-Айленде и доставил домой; но сейчас, когда они приедут, папа не выйдет им навстречу. Никогда не выйдет.
    Шаман не стал сразу заходить в дом. Он помог Олдену распрячь коня и прошел вслед за ним в сарай, где зажег масляную лампу, чтобы они могли поговорить. Олден сунул руку в ворох сена и вытащил оттуда бутылку, где оставалась примерно треть содержимого, но Шаман покачал головой.
    — Ты там, в Огайо, что, в трезвенники записался?
    — Нет. — Он не мог ничего объяснить Олдену. Как и все Коулы, пить он совершенно не умел, но суть состояла в том, что давным-давно отец объяснил ему, что алкоголь лишает дара. — Просто редко пью.
    — Ага. Ты похож на него. Но сегодня вечером выпить стоит.
    — Не хочу, чтобы она почувствовала от меня запах. С ней и без того нелегко; не хватало еще из-за этого поругаться. Но оставь мне немного, ладно? Я заскочу сюда и допью, когда пойду в уборную, после того, как она ляжет спать.
    Олден кивнул.
    — Наберись терпения, — нерешительно посоветовал он. — Я знаю, с ней бывает тяжело, но… — Он удивленно замер, когда Шаман подошел к нему и обнял. Раньше они не обнимались — в мужской среде это просто не было принято. Работник смущенно похлопал Шамана по плечу. Буквально через мгновение Шаман отпустил его, погасил лампу и пошел через темный двор к кухне, где, после ухода всех утешителей, его ждала мать.
2
Наследство
    Утром голова у Шамана раскалывалась, хотя уровень коричневой жидкости в бутылке Олдена опустился лишь на несколько сантиметров. Спал он плохо: старый веревочный матрац не перетягивали наново уже много лет. Во время бритья порезал подбородок. Но сейчас все это не имело никакого значения. Как и всех умерших от тифа, отца похоронили безотлагательно. Церковную же службу отложили до возвращения Шамана. Небольшое помещение Первой баптистской церкви было заполнено до отказа. Пришли пациенты трех поколений, которым отец помог появиться на свет или лечил от разных болезней, огнестрельных и ножевых ранений, сыпи в паху, переломов и бог знает чего еще. Преподобный Люциан Блэкмер произнес надгробную речь — с приличествующей теплотой, чтобы не вызвать возмущение у присутствующих, но достаточно сдержанную, чтобы прихожане ясно поняли — нет ничего хорошего в том, что при жизни доктор Роберт Джадсон Коул так и не приобщился к единственной истинной церкви.
    Мать Шамана в который раз поблагодарила мистера Блэкмера за то, что, исключительно из уважения к ней, он разрешил предать ее мужа земле на кладбище при церкви.
    Весь день в доме Коулов толпились люди. Большинство посетителей приносили с собой жаркое, блюда из фарша, пудинги и пироги, — в итоге еды оказалось так много, что печальное событие приняло едва ли не праздничный характер. Даже Шаман не удержался и полакомился своей любимой холодной закуской — кусочком печеного сердца. К этому блюду его приучила Маква-иква; он долгое время считал, что это индейский деликатес, как и вареная собачатина или белка, приготовленная вместе с внутренностями, и очень обрадовался, узнав, что многие его белые соседи тоже готовят сердце, как забьют корову или подстрелят оленя. Он как раз протянул руку за добавкой, когда, подняв глаза, увидел, что с противоположного конца помещения к его матери приближается Лилиан Гайгер. Она постарела и осунулась, но все еще оставалась привлекательной женщиной; эту красоту унаследовала и ее дочь Рэйчел. Лилиан надела на службу свое лучшее черное атласное платье, черное льняное верхнее платье, а на плечи набросила белую шаль; маленькая серебряная звезда Давида на цепочке покачивалась на ее худой груди. Шаман заметил, что она очень выборочно здоровалась с присутствующими: кое-кто, возможно, и поздоровался бы с еврейкой, но со сторонницей южан — никогда. Лилиан была кузиной Иуды Бенджамина, государственного секретаря конфедератов, а ее муж, Джей, отправился на родину, в Южную Каролину, в самом начале войны и вступил в армию Конфедерации вместе с двумя из трех своих братьев.
    Когда Лилиан наконец пробилась к Шаману, с ее лица еще не сошла натянутая улыбка.
    — Тетя Лилиан, — сказал он. Она вовсе не приходилась ему тетей, но, сколько он себя помнил, отношения между семействами Гайгеров и Коулов походили на родственные, и он всегда называл ее именно так. Ее взгляд смягчился.
    — Привет, Роб Джей, — ласково ответила Лилиан, назвав его настоящим именем, которое использовала только она (все остальные называли так его отца): прозвище «Шаман» ей решительно не нравилось. Она поцеловала его в щеку, но не стала высказывать соболезнования.
    Из последнего письма Джейсона, сообщила Лилиан (весточки от него приходили редко, ведь им приходилось пересекать линию фронта), ей стало известно, что муж здоров и, похоже, находится в относительной безопасности. До войны он был аптекарем, и потому в армии его сразу же поставили управляющим небольшого госпиталя в Джорджии, а сейчас он дослужился до коменданта крупного госпиталя на берегу Джеймс-ривер в Виргинии. В последнем письме, добавила Лилиан, муж сообщил ей, что его брат, Джозеф Рубен Гайгер — фармацевт, как и остальные мужчины в его семье, но единственный, кто пошел в кавалерию, — был убит в битве при Геттисберге.
    Шаман кивнул с сумрачным видом, тоже предпочтя не произносить стандартного набора соболезнований, которых он сегодня в избытке наслушался от всех пришедших сюда.
    — А как поживают ваши дети?
    — Прекрасно, просто прекрасно. Мальчики так выросли, Джей их просто не узнает! Они едят как тигры.
    — А Рэйчел?
    — Год назад, в июне, она потеряла мужа, Джо Регенсберга. Он умер от брюшного тифа, как и твой отец.
    — Надо же, — вздохнул он. — Я слышал, что прошлым летом брюшной тиф свирепствовал и в Чикаго. Рэйчел миновало это несчастье?
    — О да. У Рэйчел, у ее сына и дочки все очень хорошо. — Лилиан нерешительно помолчала. — Она встречается с другим мужчиной, кузеном Джо. Об их помолвке объявят после того, как пройдет год траура.
    Вот как. Странно, что после стольких лет это известие больно его задело.
    — Вам нравится быть бабушкой?
    — Да, очень, — призналась Лилиан и, отойдя от него, углубилась в негромкую беседу с миссис Пратт, чья земля примыкала к участку Гайгеров.
    Уже вечерело, когда Шаман наполнил тарелку едой и отнес ее в маленькую душную хижину Олдена Кимбела, где всегда пахло древесным дымом. Работник сидел на койке в нижнем белье и пил что-то из кувшина. В честь панихиды ноги у него были чисто вымыты. Второй комплект шерстяного нижнего белья, скорее серый, чем белый, висел посреди хижины на неприхотливом приспособлении для сушки: в рукава вставлена палка, привязанная шнурком к гвоздю в потолочной балке.
    Олден протянул кувшин Шаману, но тот отрицательно покачал головой и сел на единственный деревянный стул. Смотрел, как ест Олден.
    — Будь моя воля, я похоронил бы папу на нашей собственной земле, на том участке, который выходит к реке.
    Олден покачал головой.
    — Она бы на это не пошла. Слишком близко к могиле индианки. До того, как ее… убили, — сказал он, тщательно подбирая слова, — о них двоих ходило много слухов. Твоя мать жутко ревновала.
    Шаман едва сдержался, чтобы не засыпать его вопросами о Макве и своих родителях, но в конце концов решил, что нехорошо обсуждать это с Олденом. Махнув на прощание рукой, он удалился., Уже смеркалось, когда он спустился к реке, к развалинам гедоносо-те Маква-иквы. Один конец лонгхауса сохранился, на втором конце стойки и стропила сгнили, и он провалился вовнутрь. Очевидно, здесь обрели пристанище змеи и грызуны.
    — Я вернулся, — сказал он.
    Он ощущал присутствие Маквы. Она уже давно умерла; и теперь все, что он чувствовал к ней, это запоздалое сожаление, хоть и померкшее на фоне горя от потери отца. Он хотел обрести здесь утешение, но его окружал лишь ее ужасный гнев, такой явственный, что волоски у него на затылке встали дыбом. Неподалеку находилась ее могила — ничем не отмеченная, но очень ухоженная: трава подстрижена, а граница обозначена специально высаженными туда дикими желтыми красодневами, взятыми с соседнего участка, расположенного вдоль берега реки. Над влажной землей уже показались зеленые ростки. Это, должно быть, его отец смотрел за могилой. Шаман опустился на колени и выдернул несколько сорняков.
    Уже почти стемнело. Ему почудилось, будто Маква пытается ему что-то сказать. Это и прежде случалось, и он почти поверил, что именно по этой причине он чувствовал ее гнев: она хотела, но не могла сказать ему, кто убил ее. Он хотел спросить у нее, что ему делать теперь, когда отца больше нет. Подул ветер, и вода на реке пошла рябью. Он увидел первые неяркие звезды и задрожал. Зимний холод еще не ушел, подумал он и направился обратно к дому.

    На следующий день, прекрасно понимая, что должен держаться поблизости на случай, если заглянут припозднившиеся гости, Шаман облачился в рабочую одежду и все утро вместе с Олденом купал овец в дезинфицирующем растворе против паразитов. Родилось несколько ягнят, и он кастрировал молодых барашков. Олден состряпал себе обед из этих «устриц прерий», пожарив их с куриными яйцами.
    Днем, выкупавшись, Шаман снова надел черный костюм и пришел в гостиную, посидеть с матерью.
    — Ты бы лучше разобрал вещи своего отца и решил, что и кому отдать, — заявила она.
    Несмотря на почти полностью седые, а когда-то светлые волосы, его мать оставалась самой интересной женщиной из всех, кого он когда-либо видел — с красивым тонким носом и чувственным ртом. То, что всегда стояло между ними — что бы это ни было, — никуда не исчезло, но она чувствовала, как ему не хочется выполнять ее просьбу.
    — Роберт, рано или поздно тебе все равно придется это сделать, — напомнила она.
    Она собиралась отнести пустую посуду в церковь, где ее разберут прихожане, которые принесли еду на похороны. К тому же она хотела встретиться с преподобным Блэкмером.
    — Пойдем со мной, — предложила мать, но он лишь покачал головой, хотя прекрасно знал, что она непременно разразится длинной тирадой на тему, почему он должен принять Бога. Его всегда поражала буквальная вера матери в небеса и ад. Вспомнив ее старые ссоры с отцом, он решил, что ей, наверное, особенно тяжело теперь: ее муж, отказавшись от крещения, не будет ждать ее в раю.
    Она подняла руку и указала на открытое окно.
    — Кто-то скачет сюда.
    Она прислушалась к разговору внизу и горько усмехнулась.
    — Одна женщина спросила Олдена, здесь ли доктор, сказала, что ее муж ранен, лежит дома. Олден отвечает, мол, доктор умер. Тогда она спрашивает: «Молодой доктор?» А Олден ей: «О нет, он здесь».
    Шаман засобирался к раненому. У дверей на привычном месте висела медицинская сумка отца. Мать принесла ее и вручила сыну.
    — Возьми фургон, рессоры уже подтянули. Я пойду в церковь позже.

    Упомянутой женщиной оказалась Лидди Гичер. Она и ее муж, Генри, купили участок Бьюкенена. Это было, когда Шаман уже уехал. Он хорошо знал дорогу — ехать нужно было всего лишь несколько миль. Выяснилось, что Гичер упал со стога сена. Там его и обнаружили. Дыхание было неглубоким и явно причиняло ему боль. Он застонал, когда они попытались раздеть его, поэтому Шаман разрезал одежду — очень аккуратно, стараясь идти по швам, чтобы миссис Гичер могла потом снова все сшить. Крови не было, только большой кровоподтек и распухшая левая лодыжка. Шаман достал из сумки стетоскоп отца.
    — Подойдите сюда, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что вы слышите, — обратился он к женщине и приставил раструб к груди ее мужа. Миссис Гичер приложила ухо к верхней части прибора. Шаман дал ей достаточно много времени, чтобы послушать легкие пострадавшего, а сам левой рукой сжимал раструб, кончиками же пальцев правой руки измерял пульс.
    — Бум-бум-бум-бум! — прошептала она.
    Шаман улыбнулся. Пульс Генри Гичера был учащенным, но чего еще можно ожидать в такой ситуации?
    — Что еще вы слышите? Не торопитесь.
    Она старательно прислушалась.
    — Нет ли тихого треска, будто кто-то мнет сухую солому?
    Она покачала головой.
    — Бум-бум-бум.
    Хорошо. Значит, сломанное ребро не пробило легкое. Он убрал стетоскоп и тщательно, дюйм за дюймом ощупал тело Гичера. Поскольку он ничего не слышал, ему приходилось быть более внимательным и куда больше полагаться на остальные чувства, чем большинству докторов. Взяв мужчину за руку, Шаман кивнул, обрадовавшись тому, что сообщил ему дар. Гичеру повезло: он приземлился на достаточно толстый слой старого сена, и это смягчило удар. Он упал прямо на ребра, поэтому врач не нашел ни одного признака сложного перелома. Пожалуй, ребра с пятого по восьмое сломаны, и, возможно, девятое тоже. Когда он наложил повязку, дышать Гичеру явно стало легче. Шаман проделал те же манипуляции с лодыжкой и достал из сумки бутылочку болеутоляющего, состоявшего в основном из спирта с небольшими добавками морфия и лекарственных трав.
    — Ему будет больно. Давайте по две чайных ложки каждый час.
    Доллар — за вызов на дом, пятьдесят центов — за перевязку, еще пятьдесят центов — за лекарство. Но работа была сделана лишь наполовину. Вторая ее часть — ближайшие соседи Гичера, Райсманы, до них на лошади десять минут ходу. Шаман направился к ним и договорился с Тодом Райсманом и его сыном Дэйвом, чтобы они выполняли кое-какую работу на ферме Гичера в ближайшую неделю, пока Генри не станет на ноги.
    По пути домой он пустил Босса шагом, наслаждаясь весной. Чернозем был все еще слишком влажным для пахоты. В то утро на пастбищах Коулов он увидел, что уже появляются маленькие цветы: фиолетовые сераделлы, оранжевые воробейники, розовые флоксы прерий, — это означало, что через несколько недель равнины покроются ковром более высоких и очень ярких растений. Он с удовольствием вдохнул знакомый, насыщенно-сладкий запах удобренных полей.
    Когда он вернулся домой, там никого не оказалось, а на крючке отсутствовала корзина для яиц — это означало, что мать пошла в курятник. Он не пошел за ней, а стал исследовать медицинскую сумку, прежде чем вернуть на место у двери, словно видел ее впервые. Кожа уже потерлась, но это была хорошая воловья кожа, она еще прослужит очень и очень долго. Инструменты, перевязочный материал и лекарства лежали внутри так, как их разложили руки его отца: аккуратно, в определенном порядке, все самое необходимое.
    Шаман отправился в кабинет отца и принялся тщательно его осматривать: порылся в ящиках стола, открыл кожаный сундук, рассортировывая вещи на три категории: для матери — все мелкие предметы, как память об отце; для старшего брата — штук пять свитеров, которые Сара Коул связала из шерсти их собственных овец, чтобы доктор не мерз во время вызовов холодными вечерами; принадлежности для охоты и рыбалки и настоящее сокровище — достаточно новый (по крайней мере, Шаман видел его впервые) кольт сорок четвертого калибра, применявшийся в армии Техаса, с рукоятью из черного ореха и нарезным дулом длиной девять дюймов. Тот факт, что он обнаружил оружие, удивил и шокировал его. Ведь его отец всегда был пацифистом. Он согласился лечить солдат Союза, но соблюдал при этом строгий нейтралитет. Шаман был уверен, что он никогда бы не взял в руки оружие. Зачем он купил этот, очевидно, дорогой револьвер?
    Книги по медицине, микроскоп, медицинская сумка, большая аптека трав и лекарств будут полезны Шаману в его практике. В чемодане под микроскопом оказалось целое собрание книг — вернее, томов, сшитых из конторской бумаги. Шаман просмотрел их и понял, что нашел дневник отца, который тот вел всю свою жизнь.
    Том, который он выбрал наугад, был датирован тысяча восемьсот сорок вторым годом. Пролистывая его, Шаман обнаружил богатый, хоть и разрозненный набор врачебных заметок, рецептов лекарств и личных записей. В дневнике то и дело встречались эскизы: лица, анатомические рисунки, рисунок обнаженной беременной женщины в полный рост, в которой Шаман сразу узнал свою мать. Он внимательно рассмотрел ее молодое лицо и зачарованно уставился на запретную плоть, догадываясь, что в животе находится плод, который со временем превратится в него — Шамана. Он открыл другой том, написанный ранее, когда Роберт Джадсон Коул был молодым человеком и оказался в Бостоне, после того как сошел с корабля, прибывшего в Новый Свет из Шотландии. Здесь тоже был рисунок неизвестной Шаману обнаженной женщины. Черты ее лица были размыты, а вот вульва, напротив, изображена в клинических деталях, и он вдруг понял, что перед ним — рассказ отца о сексуальной связи с какой-то женщиной в пансионе.
    Когда он прочитал текст целиком, он словно вернулся в детство. Земля стала вращаться в обратную сторону, время повернуло вспять. Тело уменьшилось в размерах, и к нему вернулись хрупкие тайны и муки юности. Он снова стал мальчиком, который тайком пробирался в отцовскую библиотеку и читал запрещенные книги, искал слова и картинки, которые открыли бы ему все тайные, основополагающие, возможно, совершенно замечательные вещи, которые происходили между мужчиной и женщиной. Его било мелкой дрожью, он стоял и прислушивался, опасаясь, что сейчас войдет отец и застукает его на месте преступления.
    Внезапно он уловил волны вибрации от закрывающейся двери черного хода — это мать вернулась из курятника, — и заставил себя закрыть книгу и положить ее обратно в сундук.
    За ужином он сказал матери, что уже начал просматривать вещи отца и принесет с чердака пустую коробку, куда уберет то, что собирается отдать брату.
    Между ними повис невысказанный вопрос: жив ли Алекс, вернется ли он, сможет ли когда-нибудь воспользоваться этими вещами, — но в конце концов Сара лишь кивнула. «Хорошо», — только и сказала она, явно испытывая облегчение оттого, что он все же взялся за неприятное дело.
    Ночью, безуспешно пытаясь уснуть, Шаман пытался убедить себя в том, что если он и дальше станет читать дневник отца, то превратится в вуайериста, незваного гостя в жизни родителей, который прокрался даже в их спальню, и что долг предписывает ему сжечь записи. Но логика подсказывала, что отец написал все это, чтобы донести суть своей жизни. Шаман лежал в продавленной кровати и спрашивал себя, как на самом деле жила и умерла Маква-иква. Он боялся, что правда может скрывать в себе серьезную опасность.
    Он встал, зажег лампу и осторожно, чтобы не разбудить мать, прошел по коридору.
    Подкрутил коптящий фитилек и увеличил огонь до максимума. Все равно лампа давала очень мало света, при нем едва ли можно было разобрать текст. В кабинете было неуютно и холодно, что и неудивительно — в такой-то час. Шаман взял первый том и принялся читать. Постепенно неудобства, связанные с плохим освещением и низкой температурой в комнате перестали для него существовать: настолько глубоко он погрузился в жизнь своего отца и начал узнавать о своей собственной жизни больше, чем мог себе представить.

Часть вторая
Свежий холст, новая картина
11 марта 1839 г.

3
Иммигрант
    В первый раз Роб Джей Коул узрел Новый Свет туманным весенним днем, когда пакетбот «Комрент» — неуклюжее судно с тремя невысокими мачтами и парусом на бизани, являющееся тем не менее гордостью «Блэк Болл Лайн»[2] — засосало приливом в просторную гавань, и оно, бросив якорь, стало качаться на волнах. Если смотреть с пристани, Восточный Бостон был невелик: всего лишь несколько рядов кое-как сколоченных деревянных домов. Но когда на одном из пирсов Роб заплатил три пенса и сел на небольшой паром, прокладывавший себе путь сквозь внушительное собрание судов, двигаясь через всю гавань к главной торговой части города — растянувшемуся вдоль берега ряду многоквартирных домов и магазинов, источающих умиротворяющий запах гниющей рыбы, затхлой трюмной воды и просмоленных тросов, то словно очутился в каком-то шотландском порту.
    Роб был высоким и широкоплечим, крупнее, чем большинство его соотечественников. Когда он пошел извилистыми, выложенными булыжником улицами, удаляясь от портовой части города, то понял, как трудно ему стало двигаться: за время рейса мышцы отвыкли от подобных нагрузок. На левом плече он нес тяжелый сундук, а правой рукой осторожно, словно женщину, прижимал к себе большой струнный инструмент. Он впитывал Америку всеми фибрами своей души. Улицы, узкие настолько, что по ним с трудом могут проехать фургон или карета; здания, большей частью деревянные или построенные из ярко-красного кирпича; магазины, забитые всевозможным товаром, щеголяющие красочными вывесками с позолоченными буквами. Он с трудом сдерживался, чтобы не глазеть на женщин, идущих в магазин или выходящих на улицу: его снедало непреодолимое, как жажда у пьяницы, желание ощутить запах женщины.
    Он заглянул в гостиницу под названием «Америкен хаус», но его смутили роскошные люстры и турецкие ковры: в подобном заведении цены явно непомерные. В столовой на улице Юнион-стрит он съел миску ухи и спросил у официантов, не могут ли они порекомендовать ему приличный, но недорогой пансион.
    — Приятель, ты бы определился, какой пансион тебе нужен: приличный или недорогой, — усмехнулся один из них. Но другой официант покачал головой и отправил его в заведение миссис Бартон на Спринг-стрит.
    Единственная свободная на тот момент комната изначально служила помещением для прислуги и располагалась между конурой батрака и клетушкой горничной. Это была крошечная каморка под свесом крыши, и, чтобы добраться до нее, приходилось подниматься на три лестничных пролета — здесь явно жарко летом и холодно зимой. В комнатке стояла узкая кровать, тумбочка с треснувшим умывальником и белый ночной горшок, покрытый льняным полотенцем с вышитыми на нем синими цветами. Луиза Бартон объяснила ему, что в оплату комнаты — доллар и пятьдесят центов в неделю — входит завтрак: овсянка, булочка и одно куриное яйцо. Она была вдовой, разменяла шестой десяток и обладала землистого цвета кожей и тяжелым взглядом.
    — А это еще что за штука?
    — Это называется «виола да гамба».
    — Вы зарабатываете на пропитание, играя на виоле?
    — Я играю для своего удовольствия, а кормит меня профессия врача.
    Хозяйка пансиона кивнула, хотя он ее, очевидно, не убедил. Она потребовала плату вперед и сообщила, что еще за доллар в неделю он может столоваться в таверне недалеко от Бикон-стрит.
    Как только она ушла, он рухнул в постель и весь день, а также вечер и ночь, проспал без сновидений, хотя изредка ему сквозь сон казалось, что под ним по-прежнему раскачивается корабль. Тем не менее проснулся он полным сил. Когда он спустился завтракать, то оказался за столом еще с одним постояльцем, Стэнли Финчем, служащим шляпного магазина на Саммер-стрит. Финч сообщил ему два факта первостепенной важности. Факт первый: можно заплатить привратнику, Лему Раскину, чтобы тот нагревал воду и наполнял ею оловянную ванну (двадцать пять центов в неделю). Факт второй: в Бостоне есть три больницы — Массачусетская городская больница, роддом и лор-клиника.
    После завтрака Шаман поблаженствовал в ванне, начав тереть тело мочалкой, лишь когда вода остыла. Долго старался привести одежду в как можно более презентабельный вид. Когда он спускался в холл, то натолкнулся на горничную: та, стоя на четвереньках, мыла лестничную клетку. Ее обнаженные руки были усыпаны веснушками, а упругие ягодицы подрагивали от энергичных движений. Когда он проходил мимо, она подняла к нему угрюмое, круглое, как у кошки, лицо, и он заметил, что под чепчиком у нее рыжие волосы, причем именно того оттенка, который нравился ему меньше всего: сырой моркови.
    В Массачусетской городской больнице он просидел несколько часов, прежде чем его принял доктор Уолтер Ченнинг — и, не теряя времени даром, немедленно сообщил ему, что больница полностью укомплектована врачебным персоналом. Точно такой же прием его ожидал и в двух других лечебных заведениях. В роддоме молодой врач по имени Дэвид Хамфрис Сторер сочувственно покачал головой.
    — Гарвардская медицинская школа каждый год выпускает врачей, которым приходится становиться в очередь, ожидая, когда освободятся места в штате, доктор Коул. По правде говоря, у приезжих очень мало шансов.
    Роб Джей знал, о чем умолчал доктор Сторер: некоторым местным выпускникам помогали авторитет и связи семьи; точно так же в Эдинбурге он сам воспользовался преимуществом принадлежности к роду потомственных врачей — Коулов.
    — На вашем месте я бы попробовал найти работу в другом городе — Провиденсе или Нью-Хейвене, — посоветовал ему доктор Сторер, и Роб Джей пробормотал слова благодарности и удалился. Однако буквально через минуту Сторер догнал его. — Знаете, есть одна возможность, — сообщил он. — Вам нужно побеседовать с доктором Уолтером Олдричем.
    Кабинет этого терапевта находился в его доме, ухоженном каркасном здании белого цвета на южной стороне похожего на луг травянистого клочка, который носил гордое название городского парка. Поскольку было время приема, Робу Джею пришлось довольно долго ждать своей очереди. Доктор Олдрич оказался полным мужчиной с густой седой бородой и пышными усами, которые, однако, были не в силах скрыть узкий, словно рана, рот. Он слушал рассказ Роба Джея, время от времени задавая вопросы. Университетская больница в Эдинбурге? Под руководством хирурга Вильяма Фергюсона? Но по какой причине он отказался от подобной ассистентуры?
    — Меня бы выслали в Австралию, если бы я не сбежал. — Он понимал, что в подобной ситуации врать нельзя. — Я написал памфлет, который вызвал бунт рабочих против английской короны, в течение многих лет обескровливавшей Шотландию. Завязалась драка, несколько человек погибли.
    — Весьма откровенно, — кивнул доктор Олдрич. — Мужчина должен бороться за благосостояние своей страны. Мой отец и дед тоже сражались с англичанами. — Он вопросительно посмотрел на Роба Джея. — Есть одна вакансия. В благотворительном обществе, которое направляет врачей оказывать помощь беднейшим слоям населения нашего города.
    Похоже, работа была тяжелой и даже опасной; а когда доктор Олдрич сказал, что большинству врачей, выезжающих на дом к пациентам, платят пятьдесят долларов в год и что они с радостью хватаются за такую возможность получить опыт, Роб спросил себя: что врач из Эдинбурга может узнать о медицине в американских трущобах?
    — Если вы также станете сотрудничать с Бостонской поликлиникой, я похлопочу о том, чтобы вы по вечерам ассистировали преподавателю в анатомическом театре Медицинской школы Тремонта. Это принесет вам еще двести пятьдесят долларов в год.
    — Я сомневаюсь, что смогу существовать на триста долларов в год, сэр. У меня почти нет никаких сбережений.
    — К сожалению, больше ничего предложить не могу. Вообще-то годовой доход составит триста пятьдесят долларов. Ваш участок — Восьмой район: совет управляющих поликлиники недавно проголосовал за то, чтобы платить работающему там врачу сто долларов вместо пятидесяти.
    — Но почему Восьмой район платит вдвое больше, чем остальные?
    Теперь настал черед доктора Олдрича говорить начистоту.
    — Там живут ирландцы, — заявил он, и его голос был столь же сухим и бесцветным, как и губы.

    На следующее утро Роб Джей поднялся по скрипящим ступеням в доме номер сто девять по Вашингтон-стрит и вошел в тесную аптеку, где находился единственный кабинет Бостонской поликлиники. В помещении уже толпились врачи, ожидающие назначений на текущий день. Когда очередь дошла до Роба, Чарльз К. Вильсон, заведующий поликлиникой, заговорил резко и деловито.
    — Ага. Новый врач в Восьмой район, верно? Что ж, мы давно туда не заглядывали. Вас там ждут, — заявил он, склонившись над пачкой бланков, на каждом из которых были проставлены имя больного и адрес.
    Вильсон объяснил правила и описал Восьмой район. Между доками и мрачной громадой Форт-хилл проходит Броуд-стрит. Когда город только основали, окрестности населяли торговцы, построившие здесь просторные дома, чтобы все время находиться недалеко от складов и магазинов у береговой линии. Со временем они переехали в другие, более престижные районы, а опустевшие дома заняли рабочие-янки; позже им на смену пришли еще более бедные арендаторы — индейцы, и тогда же просторные помещения разделили на более мелкие; и наконец, из трюмов кораблей сюда хлынули иммигранты-ирландцы. К тому времени огромные здания уже обветшали, превратились в бараки и сдавались в субаренду за немыслимо высокую плату. Складские помещения перегородили, так что теперь они представляли собой настоящие ульи из крошечных комнат без единого источника света или воздуха, а жилая площадь в них была настолько незначительной, что вокруг каждого здания появились уродливые, кособокие лачуги. В результате возникли ужасные трущобы, где в одной комнате порой обитало по двенадцать душ: жены, мужья, братья, сестры и дети; случалось, что все они спали вместе, в одной кровати.
    Следуя указаниям Вильсона, он нашел Восьмой район. Вонь от Броуд-стрит, миазмы, источаемые слишком немногочисленными туалетами, куда ходило слишком много людей, были запахом бедности, одинаковым в любом городе мира. Что-то в душе Шамана обрадовалось ирландским лицам, напомнив о принадлежности к кельтскому народу.
    Первый бланк был выписан на имя Патрика Гейгана из Хаф-Мун-плейс; искомый дом с тем же успехом мог находиться на луне, поскольку Роб Джей почти сразу же заблудился в лабиринте улочек и переулков без каких-либо опознавательных знаков, берущих начало от Броуд-стрит. Наконец, он дал пенни какому-то неумытому мальчишке, и тот привел его в тупичок, где толпились люди. Постоянно спрашивая дорогу, он оказался на последнем этаже одного из домов, где ему пришлось сначала пройти через комнаты, занятые двумя другими семьями, прежде чем он добрался до крошечного обиталища Гейгана. Но там он обнаружил только женщину, которая при свете свечи искала в волосах у ребенка.
    — Где Патрик Гейган?
    Робу Джею пришлось повторить это имя, и лишь затем он услышал хриплый шепот:
    — Мой отец… Дней пять как умер. Воспаление мозга.
    Шотландцы тоже использовали этот термин: он означал высокую температуру, после которой наступала смерть.
    — Мои соболезнования, мадам, — тихо произнес он, но она даже не подняла головы.
    Спустившись, он остановился и осмотрелся. Он знал, что в каждой стране есть такие улицы, словно предназначенные для существования несправедливости — такой сокрушительной, что она создает свои собственные пейзажи, и звуки, и запахи: ребенок с мучнистым цветом лица, сидящий на крыльце и грызущий тонкую шкурку бекона, как собака — кость; три ботинка из разных пар, изношенные так, что починить их уже невозможно, украшающие замусоренный, немощеный переулок; пьяный мужской голос, исполняющий, словно церковный гимн, плаксивую песню о зеленых холмах покинутой родины; проклятия, выкрикиваемые с не меньшей страстью, чем молитвы; запах вареной капусты, перекрываемый несущейся отовсюду вонью от забитых стоков и различных видов грязи. Он был знаком и с бедными районами Эдинбурга и Пейсли, и с каменными зданиями ленточной застройки в десятке городов, где взрослые и дети уходят из дому еще затемно и плетутся на хлопчатобумажные и суконные фабрики, а возвращаются, еле волоча ноги, много часов спустя, когда темнота снова опустится на город, — таким образом, на улицу они выходят лишь по ночам. Его неожиданно поразила ирония ситуации, в которой он оказался: он сбежал из Шотландии, потому что боролся с силами, создавшими трущобы, подобные этим, но, оказавшись в новой стране, снова попал в то же болото.
    Следующий бланк был выписан на имя Мартина О’Хара из Хэмфри-плейс — района лачуг и трущоб, который врезался в склон холма Форт-хилл, а добираться до него надо было по деревянной лестнице длиной в пятьдесят футов, такой крутой, что она очень походила на стремянку. Вдоль лестницы по склону спускалась деревянная же открытая сточная канава, по которой медленно стекали сточные воды Хэмфри-плейс, сливаясь внизу с отбросами Хаф-Мун-плейс. Поднимался он быстро, уже свыкаясь с новой работой.
    Она, конечно, изматывала, но в конце дня его ожидали лишь скудная, торопливая трапеза и вечер, посвященный второй работе. По отдельности ни одно из этих двух занятий не дало бы ему достаточно денег, чтобы прожить месяц, а оставшихся сбережений хватит лишь на несколько обедов.
    Анатомический театр и классная комната медицинского училища Тремонта представляли собой одно большое помещение над аптекой Томаса Меткалфа по адресу Тремонт-плейс, 35. Распоряжалась им группа гарвардских профессоров. Возмущенные бессистемным медицинским образованием, которое предлагала их alma mater, они разработали собственную программу трехлетних курсов, призванную, по их мнению, повысить качество подготовки врачей.
    Профессор патологии, с которым ему предстояло работать в качестве преподавателя-ассистента, оказался низеньким кривоногим человечком лет на десять старше его. Профессор небрежно кивнул ему:
    — Меня зовут Холмс. У вас большой опыт преподавания, доктор Коул?
    — Нет. Я никогда и ничего не преподавал. Но у меня большой опыт в хирургии и проведении вскрытий.
    Холодный кивок профессора Холмса говорил: посмотрим. Он кратко и в общих чертах обрисовал приготовления, которые следует сделать перед началом лекции. За исключением некоторых деталей, они оказались стандартными, уже знакомыми Робу Джею. Они с Фергюсоном вскрывали трупы каждое утро, перед тем как идти на обход — в исследовательских целях и просто чтобы попрактиковаться, поддержать ту скорость выполнения операций, которая помогала им спасать жизни. Он снял простыню с трупа худого юноши, надел длинный серый фартук и достал инструменты: студенты уже начали собираться.
    Их оказалось всего лишь семеро. Доктор Холмс встал за кафедру, сбоку от прозекторского стола.
    — Когда я изучал анатомию в Париже, — начал он, — любой студент мог купить всего за пятьдесят су целое тело в месте, где их продавали ровно в полдень. Но в последнее время трупов для исследований не хватает. Этот юноша, шестнадцати лет от роду, умерший сегодня утром от отека легких, попал к нам от Управления по делам милосердия. Нынче вечером вы не станете производить вскрытия. На одном из предстоящих занятий тело разделят между всеми вами для изучения: двое получат по одной руке, еще двое — по одной ноге, остальные займутся туловищем.
    Под аккомпанемент комментариев доктора Холмса Роб Джей вскрыл грудь юноши и начал вынимать органы и взвешивать их, четко объявляя о весе каждого, чтобы профессор мог записать данные. После этого в его обязанности входило указывать на различные участки тела, тем самым иллюстрируя лекцию профессора. Холмс говорил запинаясь, а голос у него оказался пронзительным, но Роб Джей сразу понял, что студенты слушают его лекции с восторгом. Он не боялся отпустить соленую шутку. Иллюстрируя особенности движений руки, он нанес мощный апперкот воображаемому противнику. Объясняя механику движения мышц ноги, он пнул ногой воздух, а демонстрируя работу мышц бедер, исполнил танец живота. Студенты ловили каждое его движение. В конце лекции они обступили доктора Холмса и засыпали его вопросами. Отвечая на них, профессор наблюдал, как его новый ассистент положил тело и анатомические образцы в резервуар с физраствором, вымыл стол, а затем вымыл и высушил инструменты и убрал их. Когда ушел последний студент, Роб Джей тщательно вымыл руки до локтей.
    — Вы проявили себя достаточно хорошо.
    А почему бы и нет, вертелось у него на языке, ведь эту работу может выполнить любой неглупый студент? Но вместо этого он смиренно уточнил, нельзя ли получить деньги авансом.
    — Мне сообщили, что вы работаете на благотворительную поликлинику. Я когда-то был на вашем месте. Работа чертовски тяжелая и выбраться из нищеты не дает, но хороша как практика. — Холмс достал из кошелька две банкноты по пять долларов. — Вам хватит зарплаты за первые две недели?
    Роб Джей постарался не выдать голосом чувства облегчения, заверив доктора Холмса, что этого достаточно. Они выключили лампы, попрощались в конце лестницы и разошлись в разные стороны. От осознания того, что в кармане у него лежат банкноты, кружилась голова. Когда он проходил мимо «Пекарни Аллена», тот как раз убирал с витрины подносы с печеньем, собираясь закрываться на ночь, и Роб Джей вошел и купил два пирога с ежевикой, чтобы отпраздновать первый рабочий день.
    Он собирался съесть их у себя в комнате, но в доме на Спринг-стрит горничная еще не спала — заканчивала мыть посуду, — и он свернул в кухню и протянул ей пироги.
    — Один из них ваш, если вы поможете мне украсть немного молока.
    Она улыбнулась.
    — Можете не шептать. Она спит. — Девушка ткнула пальцем в направлении комнаты миссис Бартон на втором этаже. — Если она заснула, то ее уже ничто не разбудит. — Она вытерла руки и достала кринку молока и две чистые чашки, и они насладились тайным сговором и воровством. Горничная сообщила ему, что ее имя Маргарет Холланд, но все зовут ее Мэг. Когда они закончили пировать, в уголках ее пухлых губ остался молочный след, и Роб Джей протянул руку через весь стол и уверенным движением хирурга стер улику пальцами.
4
Урок анатомии
    Он почти сразу увидел существенный недостаток системы, используемой поликлиникой: имена на бланках, которые он получал каждое утро, вовсе не принадлежали самым больным людям в окрестностях Форт-хилл. План заботы о здоровье граждан был несправедлив и недемократичен: бланки распределялись среди богатых меценатов поликлиники, которые раздавали их, кому хотели, чаще всего — собственным слугам, как награду. Нередко Роб Джей заходил в очередную квартиру, чтобы лечить ее обитателя от легкого недомогания, в то время как дальше по коридору находилось жилье безработного бедняка, умирающего из-за отсутствия медицинской помощи. Клятва, которую он дал, когда стал врачом, запрещала ему отказывать в лечении тяжело больному пациенту; однако, если он хотел сохранить рабочее место, то должен был возвращать бланки в офис в большом количестве и докладывать о том, что вылечил пациентов, чьи имена стояли на бумаге.
    Однажды вечером, после занятий в медицинской школе, он поднял этот вопрос в беседе с доктором Холмсом.
    — Когда я служил в поликлинике, то брал чистые бланки у друзей семей, которые жертвовали деньги, — сказал профессор. — Я снова возьму у них бланки и отдам их вам.
    Роб Джей поблагодарил его за предложение, хотя настроение у него не улучшилось: он понимал, что не сможет собрать достаточное количество чистых бланков, чтобы вылечить всех нуждающихся пациентов в Восьмом районе. Для этого потребовалась бы целая армия врачей.
    Часто случалось так, что самая отрадная часть дня у него начиналась поздно вечером, когда он возвращался на Спринг-стрит и проводил несколько минут с Мэг Холланд, украдкой поглощая припрятанные ею остатки еды. У него также вошло в привычку делать ей небольшие подношения: полный карман жареных каштанов, кусочек кленового сахара, несколько желтых яблок. Ирландка в свою очередь рассказывала ему местные сплетни: как мистер Стэнли Финч (второй этаж, прямо) хвастал — хвастал! — что влюбил в себя девчонку в Гарднере и бросил ее беременной; что миссис Бартон может быть как очень милой дамой, так и настоящей сукой, и предугадать ее настроение невозможно; что батрак, Лемюэль Раскин, живший в соседней с Робом Джеем комнате, любитель заложить за воротник.
    Спустя неделю со дня их знакомства Мэгги подчеркнуто небрежно упомянула, что, стоит Лему получить полпинты бренди, он выпивает все за один присест и моментально засыпает беспробудным сном.
    На следующий же вечер Роб Джей преподнес в подарок Лемюэлю бренди. Ожидание оказалось долгим, и он уже не раз успел подумать, что повел себя как дурак, а девчонка просто трепала языком. Старый дом по ночам наполняли звуки: скрип половиц, гортанный храп Лема, таинственные потрескивания в деревянной обшивке. Наконец с той стороны двери раздался еле различимый звук, лишь отдаленно напоминающий стук, и, когда Роб открыл дверь, в его берлогу проскользнула Маргарет Холланд, принеся с собой слабый запах женственности и помоев. Она прошептала, что ночь будет прохладной, и протянула ему предлог своего визита — протертое до дыр дополнительное одеяло.

    Не прошло и трех недель после вскрытия трупа юноши, как Медицинская школа Тремонта получила еще одно бесценное сокровище — тело молодой женщины, которая умерла в тюрьме от горячки после рождения ребенка. Тем вечером доктор Холмс задержался в Массачусетской городской больнице, и лекцию читал доктор Дэвид Сторер из роддома. Но не успел Роб Джей приступить к вскрытию, как доктор Сторер настоял на том, чтобы тщательнейшим образом осмотреть руки своего ассистента.
    — У вас есть заусенцы или трещины на коже?
    — Нет, сэр, — немного обиженно ответил он, не понимая такого интереса к своим рукам.
    Когда урок анатомии закончился, Сторер велел студентам перейти в другую часть комнаты, где собирался продемонстрировать им, как следует проводить внутренний осмотр беременных пациенток или страдающих заболеваниями по женской части.
    — Вы можете столкнуться с такой ситуацией: скромные жительницы Новой Англии стараются уклониться от подобного осмотра, — сказал он. — Но именно вы должны завоевать доверие пациентки и помочь ей.
    С доктором Сторером пришла крупная женщина на последнем сроке беременности — возможно, проститутка, которую специально наняли в качестве наглядного пособия. Профессор Холмс появился, когда Роб Джей мыл и приводил в порядок анатомический стол. Когда он закончил, то решил присоединиться к студентам, осматривавшим женщину, но доктор Холмс неожиданно разволновался и преградил ему путь.
    — Нет-нет! — воскликнул профессор. — Тщательно вымойтесь и уходите. Немедленно, доктор Коул! Идите в «Эссекскую таверну» и ждите меня там, а я пока соберу необходимые заметки и документы.
    Роб был озадачен и раздражен, но приказу подчинился. Таверна находилась сразу за углом школы. Он заказал пиво, потому что сильно нервничал, хотя ему и пришло в голову, что его, возможно, уволят с должности ассистента профессора, а потому деньгами разбрасываться не стоит. Он успел выпить лишь половину содержимого кружки, когда в помещение вошел второкурсник по имени Гарри Лумис: он нес два блокнота и несколько оттисков медицинских статей.
    — Это вам от поэта.
    — От кого?
    — Разве вы не знаете? Он известный бостонский поэт. Когда Диккенс гостил в Америке, именно Оливера Уэнделла Холмса попросили написать приветственное стихотворение. Но не волнуйтесь, врач он куда лучший, чем поэт. Потрясающий лектор, не так ли? — Лумис быстро подал знак принести и ему кружку пива. — Хотя у него есть пунктик по поводу мытья рук. Он считает, что грязь вызывает инфекцию в ранах!
    Лумис также принес записку, небрежно набросанную на оборотной стороне старого счета за настойку опия из аптеки «Викс и Поттер»: «Доктор Коул, прочитайте это прежде, чем возвращаться в медшколу Тремонта завтра вечером. Обязательно, я наст. Вс. ваш, Холмс». Он начал читать почти сразу, как вернулся к себе в комнату в заведении миссис Бартон: сперва несколько обиженно, но чем дальше, тем с большим интересом. Факты были изложены Холмсом в статье, опубликованной в «Ежеквартальном медицинском журнале Новой Англии», а также в аннотации, вышедшей в «Американском журнале медицинских наук». Поначалу информация в них была знакомой Робу Джею, потому что все то же самое он знал из опыта работы в Шотландии: у значительной части рожениц неожиданно поднималась высокая температура, которая быстро сменялась общим заражением крови, после чего наступала смерть.
    Но помимо того в статье доктора Холмса утверждалось, что некий врач по имени Уитни из города Ньютон, штат Массачусетс, которому ассистировали два студента-медика, провел вскрытие женщины, умершей от родильной горячки. У доктора Уитни был заусенец на пальце, а у одного из студентов-медиков — маленький свежий шрам от ожога на руке. Ни один из них не считал эти повреждения чем-то большим, чем мелкой неприятностью, но уже через несколько дней рука у врача начала пощипывать. В районе локтя появилось красное пятно размером с горошину, и от него к заусенцу тянулась тонкая красная линия. Рука неожиданно опухла и стала вдвое больше нормального размера, у врача быстро поднялась очень высокая температура, начались приступы неконтролируемой рвоты. Тем временем у студента с обожженной рукой тоже началась лихорадка, и за несколько дней его состояние значительно ухудшилось. Кожа у него приобрела багровый оттенок, живот вздулся, и вскоре он умер. Доктор Уитни оказался на волоске от смерти, но постепенно ему становилось лучше, и в конце концов он выздоровел. Второй студент-медик, на руках у которого не было никаких повреждений во время вскрытия трупа, ничем серьезным так и не заболел.
    Этот случай получил огласку, и бостонские врачи подробно обсуждали очевидную связь между открытыми ранами и заболеванием родильной горячкой, но к конкретным выводам не пришли. Однако несколько месяцев спустя один врач в городе Линн осматривал больную родильной горячкой, имея на руках открытые раны, и буквально в считаные дни умер от обширной инфекции. Во время заседания «Бостонского общества усовершенствования медицины» был поднят интересный вопрос: что бы произошло, не будь у покойного врача на руках открытых ран? Даже если бы он не заразился, разве он не стал бы переносчиком инфицирующего вещества, распространяя болезнь всякий раз, когда ему доводилось касаться ран другого пациента или истерзанной матки роженицы?
    Оливер Уэнделл Холмс так и не смог выбросить этот вопрос из головы. В течение многих недель он изучал данное явление: посещал библиотеки, просматривал собственные записи и просил разрешения заглянуть в истории болезни у тех врачей, которые принимали роды. Как человек, пытающийся сложить головоломку, он собрал внушительную коллекцию свидетельств, охватывающую целое столетие врачебной практики на двух континентах. Интересующие его случаи появлялись спорадически и оставались незамеченными в медицинской литературе. И лишь когда он стал выделять и объединять их, они, подкрепляя друг друга, сложились в общую ужасающую и неопровержимую картину: родильную горячку вызывали врачи, медсестры, акушерки и обслуживающий персонал больниц — все они после контакта с инфицированными больными осматривали здоровых до того момента женщин и обрекали их на смерть от горячки.
    Родильная горячка — мор, вызванный медиками, писал Холмс. И как только врач поймет это, следующий случай заражения женщины уже следует считать преступлением — убийством.
    Роб прочитал материалы дважды и в ошеломлении вытянулся на кровати.
    Ему очень хотелось найти в себе силы поднять автора на смех, но как истории болезни, проанализированные Холмсом, так и статистика казались безупречными с точки зрения человека непредубежденного. Но каким образом этому лекарю-коротышке из Нового Света удалось узнать больше, чем сэру Вильяму Фергюсону? Время от времени Роб помогал сэру Вильяму проводить вскрытия трупов пациенток, умерших от родильной горячки. Сразу после вскрытия они шли осматривать беременных женщин. И теперь он заставил себя вспомнить тех женщин, которые умерли после такого осмотра. Похоже, эти провинциалы способны сказать новое слово в медицине!
    Он встал, чтобы подкрутить фитиль лампы и еще немного почитать материал, но в дверь поскреблись и в комнату проскользнула Маргарет Холланд. Она стеснялась раздеваться при нем, однако в крошечной комнатушке не было места для того, чтобы уединиться, и, кроме того, он уже тоже раздевался. Она аккуратно сложила одежду и сняла крестик. Ее тело было полным, но не рыхлым. Роб растер вмятины, которые корсет оставил на ее плоти, и уже перешел к более нежным ласкам, как вдруг замер, пораженный внезапной ужасной мыслью.
    Оставив ее лежать в кровати, он встал и налил воду в умывальник. Пока девушка смотрела на него так, словно он потерял остатки рассудка, намылил и тщательно вымыл руки. Снова. Снова. И снова. Затем вытер их, вернулся в кровать и возобновил любовную игру. Маргарет Холланд, не в силах больше сдерживаться, захихикала.
    — Вы самый странный молодой джентльмен, которого я знаю, — прошептала она ему на ухо.
5
Район, проклятый Богом
    Поздно вечером, возвращаясь домой, он был таким уставшим, что крайне редко находил в себе силы играть на виоле да гамба. Играл он отвратительно, но музыка бальзамом лилась ему в душу — впрочем, к сожалению, очень скоро ему приходилось прекращать водить смычком по струнам, потому что Лем Раскин начинал стучать в стену, требуя тишины. Он не мог позволить себе регулярно поить Лема виски. Приходилось выбирать: обеспечивать себе либо музыкальный вечер, либо сексуальный. Страдать, разумеется, приходилось музыке. В каком-то журнале в библиотеке медицинской школы он прочитал, что если женщина не хочет становиться матерью, то после контакта ей нужно сделать спринцевание раствором квасцов и коры белого дуба. Он понимал, что нельзя быть уверенным в том, что Мэг будет регулярно проводить подобную процедуру. Гарри Лумис, когда Роб Джей обратился к нему за советом, отнесся к вопросу очень серьезно и направил его в опрятный серый домик на южной стороне Корн-хилла. Миссис Синтия Ворт обладала снежно-белыми волосами и манерами почтенной матроны. Когда Роб упомянул имя Гарри, она улыбнулась и кивнула: «Медикам я предлагаю хорошую цену».
    Продаваемое ею изделие было сделано из овечьей слепой кишки, естественного канала в пищеварительной системе, открытого с одного конца, благодаря чему он превосходно подходил для преобразований миссис Ворт. Она так гордилась качеством своего товара, словно торговала на рыбном рынке морскими существами со сверкающими глазами. Роб Джей ахнул, услышав цену, но миссис Ворт сохранила невозмутимость.
    — Над ними приходится потрудиться, — заявила она и описала процесс изготовления. Во-первых, слепую кишку следует вымачивать в воде в течение многих часов; затем — вывернуть наизнанку; снова замочить в слабом щелочном растворе, который необходимо менять каждые двенадцать часов; тщательно почистить, освободив от слизистой оболочки, и подержать брюшную и мышечную оболочки над испарениями горящей серы; вымыть с водой и мылом; надуть и высушить; сделать надрезы на открытых концах и снабдить красными или синими лентами, чтобы изделие можно было плотно привязать в нужном месте. Многие джентльмены покупают их по три штуки, добавила она: так дешевле всего.
    Роб Джей купил один. Он не уточнял желательный цвет ленты, и ему досталась синяя.
    — Если вы будете аккуратны, он послужит вам достаточно долго. — Она объяснила, что предметом можно пользоваться неоднократно: достаточно лишь мыть его после каждого применения, надувать и припудривать. Когда Роб ушел от нее с покупкой, миссис Ворт жизнерадостно пожелала ему хорошего дня и попросила рекомендовать ее коллегам и пациентам.
    Защитный футляр Мэг возненавидела. Ей куда больше понравился подарок, который Гарри Лумис сделал Робу, пожелав ему хорошо провести время. Это был флакон с бесцветной жидкостью, оксидом азота, получившим название «веселящий газ» среди студентов-медиков и молодых врачей, которые частенько использовали его забавы ради. Роб накапал жидкости на тряпку, и они с Мэг вдохнули его перед тем, как предаться любовным утехам. Результат получился весьма неожиданным: никогда еще собственные тела не казались им такими нелепыми, а физический акт — таким комичным и абсурдным одновременно.
    Кроме постельных удовольствий их ничто не связывало. Когда акт получался медленным, между ними возникало некое подобие нежности, а когда коитус становился неистовым, в нем было больше отчаяния, чем страсти. Когда они разговаривали, она обычно или сплетничала о пансионе, и тогда Роб скучал, или вспоминала о Старом Свете — эти воспоминания причиняли ему боль. Ни душевно, ни интеллектуально они не сроднились. Вызванное химикатами веселье, случившееся с ними один-единственный раз благодаря оксиду азота, больше не повторялось, поскольку их сексуальные игрища оказались чересчур шумными; и хотя пьяный Лем находился в забытьи, они прекрасно понимали: им просто повезло, что их секрет не раскрыли. Они смеялись вместе еще раз лишь однажды: когда Мэгги зло пошутила, что пузырь, наверное, раньше принадлежал барану, и окрестила его Старым Рогачом. Роба беспокоило, что он так использует ее. Заметив, что нижнее белье у нее штопано-перештопано, он купил ей новое — чтобы заглушить чувство вины. Подарок ее чрезвычайно обрадовал, и он сделал карандашом набросок в своем дневнике: пухлая девушка с круглым, как у кошки, улыбчивым лицом, сидящая в свободной позе на его узкой кровати.
    Он с удовольствием изобразил бы и многое другое, увиденное им в Новом Свете, если бы после врачебной практики у него оставались силы. Образование свое он начал на отделении изобразительных искусств в Эдинбурге, взбунтовавшись против медицинской традиции Коулов, мечтая только о том, чтобы стать живописцем, из-за чего родственники считали его тронутым. На третьем году обучения в Эдинбургском университете ему сказали, что определенные способности у него есть, но весьма скромные. Он был слишком прямолинеен. Ему не хватало художественного воображения, умения видеть все словно сквозь дымку. «У вас есть огонь, но маловато жара», — весьма деликатно, но слишком откровенно объяснил ему преподаватель портретной живописи. После этих слов Роб пребывал в подавленном состоянии, пока не произошли два события. В пыльных архивах университетской библиотеки он обнаружил анатомический рисунок. Это было очень старое, возможно еще времен Леонардо да Винчи, изображение нагого мужского тела, нарочно разрезанного для демонстрации внутренних органов и кровеносных сосудов. Рисунок назывался «Второй прозрачный человек», и юноша с удивлением и радостью понял, что он выполнен одним из его предков: внизу сохранилась подпись — «Роберт Джеффри Коул, в подражание Роберту Джереми Коулу». Это говорило о том, что в его роду были и художники, а не только лекари. А два дня спустя он случайно забрел в операционную, где ему привелось увидеть Вильяма Фергюсона — гения, который проводил хирургические операции твердой рукой и со скоростью молнии, чтобы свести к минимуму шок пациента от ужасной боли. Именно в тот момент Роб Джей впервые понял всех своих многочисленных предков — докторов Коулов, поскольку осознал, что никакое, даже самое великолепное полотно никогда не сможет быть дороже жизни одного-единственного человека. И в это самое мгновение медицина призвала его к себе.
    С самого начала обучения он понял, что обладает даром, который дядя Рейналд, ведущий общую практику недалеко от Глазго, называл даром Коулов: способностью, держа пациента за руку, определить, выживет он или умрет. Это было шестое чувство диагноста: частично — инстинкт, интуиция; частично — сигнал от унаследованных датчиков, которые никто не мог ни назвать, ни понять; но чувство работало, пока его не притупляло злоупотребление алкоголем. Для врача это был настоящий подарок, однако сейчас, на чужбине, он только угнетал дух Роба Джея, потому что в Восьмом районе умирало куда больше людей, чем в других местах.
    Район, проклятый Богом, как Роб в последнее время стал его называть, поглощал большую часть его жизни. Ирландцы приезжали сюда с самыми радужными надеждами. В Старом Свете чернорабочий получал шесть пенсов в день, если находил работу. В Бостоне безработица была ниже и рабочие зарабатывали больше, но трудились они по пятнадцать часов в сутки, семь дней в неделю. Арендная плата за жилье, пусть и в трущобе, здесь была выше, продукты питания стоили дороже, и к тому же здесь у них не было ни садика, ни самого крошечного участка земли, где они могли бы выращивать какие-нибудь ягоды, ни коровы, дающей молоко, ни свиньи — сало на бекон. Район ужасал его нищетой, и грязью, и отсутствием самого необходимого; все это должно было довести его до отчаяния, но почему-то, наоборот, стимулировало, заставляло работать подобно навозному жуку, пытающемуся сдвинуть с места целую гору овечьих экскрементов. Воскресенья ему следовало бы посвящать отдыху, использовать короткую передышку, чтобы прийти в себя после отупляющей работы в течение ужасной недели. По утрам в воскресенье даже Мэг получала несколько свободных часов, чтобы сходить на мессу. А Роб Джей каждое воскресенье снова возвращался в район, освободившись от необходимости действовать в соответствии со списком, составленным по бланкам вызовов. Он получил возможность жертвовать несколько часов собственного времени — часов, которые ему не было нужды воровать. Он почти мгновенно приобрел настоящую, хотя и абсолютно неоплачиваемую воскресную практику, ибо всюду, куда ни глянь, он видел болезнь, и жар, и немощь. Очень быстро по району разлетелась молва о враче, который умел разговаривать на древнем гэльском языке, объединяющем шотландцев и ирландцев. Когда они слышали, как с его губ срываются звуки их прежнего дома, даже самые отчаявшиеся и самые пропащие души светлели. «Beannacht De ort, dochtuir oig! Да благословит тебя Бог, молодой доктор!» — кричали они ему вслед на улице. Один человек сказал другому о пареньке-враче, который «говорит на языке» — и скоро он говорил на гэльском каждый день. Но если на Форт-хилл он пользовался всеобщим обожанием, то в Бостонской клинике дело обстояло наоборот. Неожиданно там стали появляться многочисленные и самые разношерстные пациенты с рецептами от доктора Роберта Джея Коула: он выписывал им лекарства, костыли и даже еду — как средство лечения недоедания.
    — Что происходит? Что? Их нет в списках пациентов, рекомендованных нашими спонсорами, — жаловался мистер Вильсон.
    — Это те жители Восьмого района, которые больше всего нуждаются в нашей помощи.
    — Как бы там ни было, нельзя позволить хвосту вертеть собакой. Если вы хотите и дальше работать на нашу клинику, доктор Коул, вам придется придерживаться ее правил, — строго отчитал его мистер Вильсон.

    Одним из его воскресных пациентов был Питер Финн из Хаф-Мун-плейс, который порвал себе икроножную мышцу: ему на правую ногу упала корзина с фургона — он как раз стоял на причале и получал деньги за половину рабочего дня. Место разрыва, перевязанное грязной тряпкой, уже опухло и болело, когда он наконец показал ногу врачу. Роб вымыл и сшил неровные куски плоти, но предотвратить заражение ему не удалось, и уже на следующий день он был вынужден снять шов и поместить в рану дренажную трубку. Инфекция распространялась с ужасающей скоростью, и через несколько дней дар сказал ему, что, если он хочет спасти Питеру Финну жизнь, ногу следует ампутировать.
    Это произошло во вторник; откладывать операцию до воскресенья было нельзя, и ему снова пришлось воровать время у поликлиники. Мало того, что он был вынужден использовать один из чистых бланков, которые раздобыл для него Холмс, он отдал свои собственные, с таким трудом заработанные деньги Розе Финн, чтобы она сходила в салун на первом этаже и купила кувшин ирландского самогона, столь же необходимого во время операции, как скальпель.
    Джозеф Финн, брат Питера, и Майкл Боуди, его шурин, согласились помочь, хотя и без особого энтузиазма. Роб Джей подождал, когда Питер войдет в состояние ступора от приема смеси виски с морфием, и положил его на кухонный стол, словно жертву богам. Но с первым же движением скальпеля глаза портового грузчика изумленно выкатились, на шее у него вздулись вены, и в его громком вопле прозвучало такое негодование, что Джозеф Финн побледнел, а Боуди задрожал и остолбенел. Роб заранее привязал поврежденную ногу к столу, однако теперь, когда Питер рвался на свободу и ревел, как разъяренный бык, он крикнул своим помощникам:
    — Держите его! Не давайте ему встать!
    Он резал так, как его учил Фергюсон: уверенно и стремительно. Крики стихли, когда он прошел через ткани и мышцы, но скрип зубов несчастного был еще ужаснее его воплей. Когда Роб разрезал бедренную артерию, хлынула алая кровь и он попытался взять Боуди за руку и показать ему, как остановить бьющий из артерии фонтан. Но шурин шарахнулся прочь.
    — Вернись, сукин сын!
    Однако Боуди, заливаясь слезами, уже бежал вниз по лестнице. Роб работал так, словно у него шесть рук. Он был крупным и сильным мужчиной и потому сумел помочь Джозефу прижимать бьющегося в агонии Питера к столу и одновременно с удивительной ловкостью зажимать скользкий конец артерии, останавливая кровотечение. Но когда он разжал пальцы и потянулся за пилой, кровь хлынула снова.
    — Покажите мне, что нужно делать, — сказала Роза Финн и заняла место рядом с Робом. Ее лицо было белым как мел, но она сумела схватить конец артерии и контролировать кровотечение. Роб Джей распилил кость, сделал несколько быстрых надрезов, и нога отсоединилась от тела. К этому времени глаза Питера Финна уже остекленели от шока, и единственным звуком, слетавшим с его губ, было влажное, неровное дыхание.
    Роб унес ногу, завернув ее в потертое грязное полотенце, чтобы позднее предложить ее для изучения студентам в анатомичке. От усталости он ничего не чувствовал — но не из-за самой операции, а из-за мучений Питера Финна. Он ничего не мог поделать с окровавленной одеждой, но на Броуд-стрит тщательно вымыл руки в колонке, вымыл до самого локтя, прежде чем идти к следующему пациенту — женщине двадцати двух лет от роду, которая, насколько ему было известно, умирала от чахотки.

    Когда ирландцы находились дома, в своем районе, они жили несчастливо. За пределами своего района они становились жертвами нетерпимости и клеветы. Роб Джей видел листовки на улицах: «Все католики и те, кто поддерживает католическую церковь, — мерзкие самозванцы, лгуны, злодеи и трусливые головорезы. Подпись: Настоящий Американец».
    Раз в неделю Роб посещал лекции по медицине в амфитеатре второго этажа Бостонского Атенеума, чьи обширные владения образовались благодаря соединению двух особняков на Перл-стрит. Иногда после диспута он сидел в библиотеке и читал «Ивнинг транскрипт», где отражалась ненависть, поразившая все местное общество. Выдающиеся священники, такие как преподобный Лиман Бичер, служивший в приходской церкви на Ганновер-стрит, писали статью за статьей о «блуде Вавилонском» и «нечистом звере католицизма». Политические партии прославляли коренное население и писали о «грязных, невежественных иммигрантах — ирландцах и немцах».
    Когда он читал сообщения о событиях в стране, желая побольше узнать об Америке, то приходил к выводу, что это страна-стяжатель, загребающая землю обеими руками. Недавно она аннексировала Техас, приобрела Территорию Орегон благодаря соглашению с Великобританией и ввязалась в войну с Мексикой за Калифорнию и юго-западную часть американского континента. Фронтир проходил по реке Миссисипи: именно она отделяла цивилизацию от дикой местности, куда оттеснили индейцев с равнин. Роб Джей был очарован индейцами: в детстве он просто глотал один за другим романы Джеймса Фенимора Купера. Он прочитал все, что Атенеум мог предложить по теме «индейцы», затем обратился к поэзии Оливера Уэнделла Холмса. Стихи ему понравились, особенно образ сурового старика, единственного оставшегося в живых в «Последнем листке», но Гарри Лумис был прав: врач из Холмса получился куда лучший, чем поэт. Он был превосходным врачом.
    У Гарри и Роба со временем появилась традиция заканчивать долгий рабочий день кружкой пива в «Эссексе», и к ним часто присоединялся Холмс. Очевидно, Гарри был любимым студентом профессора, и Роб неожиданно понял, что с трудом сдерживает зависть к приятелю. Семья Лумиса обладала хорошими связями; когда придет время, Гарри получит надлежащее назначение на работу в больнице, которое обеспечит ему прекрасную врачебную карьеру в Бостоне. Однажды вечером за пивом Холмс заметил, что, работая в библиотеке, натолкнулся на упоминание о «зобе Коула» и на «эпидемическую холеру Коула». Его охватило любопытство, он стал рыться в литературе и обнаружил солидные доказательства вклада семейства Коул в медицину, включая «подагру Коула» и «синдром Коула и Палмера» — болезнь, при течении которой отек сопровождался сильным потоотделением и затрудненным дыханием.
    — Кроме того, — добавил он, — я обнаружил, что больше десятка Коулов служили профессорами в медицинской школе — или в Эдинбурге, или в Глазго. Все они ваши родственники?
    Роб Джей смущенно, но довольно улыбнулся.
    — Да, все родственники. Однако большинство Коулов на протяжении столетий были обычными деревенскими фельдшерами на шотландских равнинах, как и мой отец. — Он не стал упоминать о даре Коулов: на подобные темы с коллегами-врачами говорить не стоит, иначе они примут его за полоумного или же за лгуна.
    — Ваш отец все еще работает там? — спросил Холмс.
    — Нет. Он погиб, когда его лошади понесли. Мне было двенадцать лет.
    — Вот как. — Именно в этот момент Холмс, несмотря на относительно небольшую разницу в возрасте между ними, решил взять на себя роль отца Роба и дать ему возможность проникнуть в закрытый круг бостонских семей через выгодный брак.
    Прошло совсем немного времени, и Роб дважды принял приглашение в дом Холмса на Монтгомери-стрит, где получил возможность взглянуть на образ жизни, похожий на тот, которого он когда-то считал возможным достичь в Эдинбурге. Во время первого визита Амелия, энергичная жена профессора, взяв на себя роль свахи, представила его Пауле Сторроу, семья которой была уважаемой и богатой, но сама протеже оказалась бесформенной и крайне глупой женщиной. Однако на втором обеде его соседкой стала Лидия Паркман. Она была слишком стройной, почти безгрудой, но ее лицо и глаза под копной гладких каштановых волос излучали озорную веселость, и они хорошо провели вечер, поддразнивая друг друга и ведя, в целом, весьма располагающую беседу. Она кое-что знала об индейцах, но говорили они главным образом о музыке: девушка играла на клавесине.

    Тем вечером, когда Роб вернулся к себе домой на Спринг-стрит, он сел на кровать под карнизом и стал размышлять о том, каково это — провести всю жизнь в Бостоне, будучи коллегой и другом Гарри Лумиса и Оливера Уэнделла Холмса, а также мужем женщины, которая станет собирать в их доме веселые компании.
    Раздался уже знакомый стук в дверь, и в комнату вошла Мэг Холланд. Она уж точно не слишком худа, заметил он, радостно улыбнувшись и начав расстегивать рубашку. Но на этот раз Мэгги села на край кровати и застыла.
    Когда она заговорила, то смогла выдавить из себя лишь хриплый шепот, и именно он, а не сами слова, проникли ему в самое сердце. Голос у нее был напряженным, мертвым, словно шорох сухих листьев, несомых ветром по твердой, холодной земле.
    — Попался, — сказала она.
6
Сны
    — Тепленьким, — добавила Мэг.
    Он не находил нужных слов, не мог ответить. Она была уже опытна, когда пришла к нему, напомнил он себе. Откуда ему знать, что ребенок его? «Я всегда надевал пузырь», — молча возмутился он. Но на самом деле он прекрасно знал, что первые несколько раз никакой защиты не было, как и в ту ночь, когда они попробовали веселящий газ.
    Полученное им образование запрещало поддерживать аборты, и ему хватило ума понять, что предлагать подобный выход не стоит: он прекрасно знал, что она достаточно религиозна.
    Наконец он заявил, что не бросит ее. Он не такой, как Стэнли Финч.
    Однако его заявление, похоже, не очень-то ободрило ее. Роб заставил себя обнять Мэг, хотел быть нежным, хотел успокоить женщину. И уж точно это был не лучший момент, чтобы понять: ее кошачье лицо с годами превратится в коровье. Явно не лицо из его грез.
    — Ты протестант. — Это не был вопрос, ведь ответ она знала.
    — Меня так воспитали.
    Она была отважной женщиной. Когда он признался, что вообще сомневается в существовании Бога, ее глаза наполнились слезами.

    — Ну вы и обольститель, ну и прохвост! Ваша беседа произвела на Лидию Паркман чрезвычайно благоприятное впечатление, — заявил ему Холмс на следующий вечер в медицинской школе и просиял, когда Роб Джей признался, что находит Лидию чрезвычайно приятной женщиной. Холмс небрежно упомянул, что Стивен Паркман, ее отец, — судья Верховного суда и попечитель Гарвардского колледжа. Семья начинала с торговли вяленой рыбой, со временем перешла на торговлю мукой, а сейчас контролировала широко разветвленную и прибыльную торговлю основными бакалейными товарами, расфасованными в бочки.
    — Когда вы намерены снова повидать ее? — спросил Холмс.
    — Скоро, в этом вы можете не сомневаться, — виновато ответил Роб Джей, а сам не находил в себе сил даже подумать об этом.
    Идеи Холмса о гигиене в медицине полностью перевернули взгляды Роба на врачебную практику. Холмс рассказал ему еще две истории, которые придали больший вес его теории. Одна из них касалась золотухи, бугоркового заболевания лимфатических желез и суставов. В средневековой Европе люди верили, что золотуху можно вылечить с помощью наложения рук венценосной особы. В другой истории повествовалось о древней суеверной практике мытья и перевязки ран солдат с последующим наложением мази — ужасных притираний, содержащих такие компоненты, как разлагающееся мясо, человеческая кровь и мох с черепа казненного. Дьявольское снадобье наносилось с помощью оружия, которым и была нанесена рана. Оба метода широко известны, а действенными они оказались, продолжал Холмс, потому, что нечаянно предусматривали чистоту тела пациента. В первом случае больные золотухой мылись полностью и весьма тщательно, чтобы не оскорбить «целителей» королевской крови, когда наступало время коснуться пациентов. Во втором случае оружие пачкали разной гадостью, но раны солдат, промытые и оставленные в таком виде, получали шанс зажить, не пострадав от инфекции. Волшебным «секретным компонентом» оказалась простая гигиена.
    Но в Восьмом районе поддерживать необходимую чистоту было весьма и весьма непросто. И Роб Джей стал носить с собой в сумке полотенце и кусок дешевого мыла, чтобы мыть руки и инструменты по многу раз в день; повальная бедность превращала район в такое место, где легко заболеть и умереть.
    Он пытался заполнить жизнь и разум ежедневной борьбой за пациентов, но снова и снова возвращался мыслями к собственному затруднительному положению и невольно спрашивал себя, не идет ли он по пути саморазрушения. Ввязавшись в политику, он поставил крест на карьере и отказался от своих корней в Шотландии. В Америке же продолжает уничтожать себя, оказавшись ответственным за незапланированную беременность. Маргарет Холланд подошла к решению проблемы с практической стороны: она задавала ему вопросы о его средствах. Его годовой доход, составляющий триста пятьдесят долларов, не только не напугал ее, но и, похоже, вполне устроил. Затем она спросила его о родственниках.
    — Мой отец умер. Мать была в тяжелом состоянии, когда я уехал из Шотландии, и я уверен, что к данному моменту… У меня есть брат, Герберт. Он управляет имуществом семьи в Килмарноке, держит овец. У него есть собственность.
    Она кивнула.
    — У меня тоже есть брат, Тимоти, он живет в Белфасте. Он член «Молодой Ирландии» и всегда попадает в неприятности.
    Мать Мэг умерла, в Ирландии остались отец и четыре брата. Пятый брат, Сэмюэль, живет в Бостоне, в районе Форт-хилл. Она робко спросила, не стоит ли ей сообщить брату о Робе и попросить Сэмюэля поискать им комнату, возможно, недалеко от своего жилья.
    — Еще рано. Срок очень небольшой, — ответил он и коснулся ее щеки, чтобы утешить.
    Мысль о том, что придется жить в этом районе, ужасала его. Однако он понимал: если он и дальше будет врачевать исключительно бедных иммигрантов, то зарабатывать на жизнь себе, жене и ребенку сможет лишь при условии проживания в подобной трущобе. На следующее утро он смотрел на окружающие лачуги со страхом и гневом, и в нем росло отчаяние, сравнимое по силе с безнадежностью, которую он видел вокруг: на жалких улицах и в переулках.

    Он стал беспокойно спать, его мучили кошмары. Ему постоянно снились два сна. В особенно тяжелые ночи они снились ему оба. Часто он не мог заснуть, лежал в темноте и снова и снова вспоминал все происшедшее, деталь за деталью, и в результате уже не мог сказать, спал он или бодрствовал.
    Раннее утро. Погода пасмурная, но из-за туч пробивается ласковое солнце. Он стоит в толпе из нескольких тысяч мужчин возле завода «Каррон айрон воркс», где производят крупнокалиберные пушки для судов английского флота. Сначала все идет хорошо. Какой-то мужчина, стоя на перевернутой корзине, читает анонимное воззвание, написанное Робом Джеем, призывая людей принять участие в акциях протеста: «Друзья и соотечественники! Пробуждаясь ото сна, в котором нас держали в течение стольких лет, в связи с невозможностью продолжать так жить дальше, а также в связи с тем презрением, которым отвечают на наши ходатайства, мы вынуждены, рискуя жизнью, отстаивать свои права». Голос у мужчины пронзительный, а временами и вовсе срывается: ему очень страшно. Когда он заканчивает читать, повсюду раздаются одобрительные возгласы. Три волынщика начинают играть, собравшиеся охотно затягивают песню: сначала — церковные гимны, потом — уже более энергичные произведения, и заканчивают песней о борьбе за независимость Шотландии. Но власти уже видели призыв Роба и не дремали. Вокруг собрались вооруженные полицейские, народное ополчение, Первый батальон Стрелковой бригады, хорошо обученные кавалеристы 7-го и 10-го гусарских полков — ветераны европейских войн. На военных — великолепные мундиры. Отполированные сапоги гусар мерцают, словно шикарные темные зеркала. Военные моложе полицейских, но на их лицах читается точно такое же незыблемое презрение. Неприятности начинаются, когда друг Роба, Эндрю Герулд из Ланарка, произносит речь о разрушении ферм и невозможности для рабочего люда жить на гроши, которые они получают за работу, обогащающую Англию и сталкивающую Шотландию в пропасть нищеты. По мере того как выступление Эндрю становится все жарче, присутствующие начинают издавать гневный рев и кричать: «Свобода или смерть!» Драгуны пускают своих коней вперед, оттесняя демонстрантов от забора вокруг литейного завода. Кто-то швыряет булыжник. Он попадает в гусара, и тот падает с седла. Немедленно остальные с лязгом достают мечи из ножен, и на них обрушивается град камней, пачкая кровью синие, малиновые и золотые мундиры. Ополченцы начинают стрелять в толпу. Кавалеристы наносят рубящие удары направо и налево. Люди кричат и плачут. Роба окружают со всех сторон. Он не может сбежать в одиночку. Он может только позволить толпе унести себя прочь от гнева солдат, отчаянно пытаясь устоять на ногах, понимая, что, если он споткнется, его растопчет охваченная паникой бегущая толпа.
    Второй сон был еще хуже.
    Он снова стоит в большой толпе. Людей столько же, сколько их было возле литейного завода, но на сей раз мужчины и женщины стоят перед восемью виселицами, возведенными в замке Стерлинг; толпу сдерживают ополченцы, выстроившиеся вдоль всей площади. Священник, доктор Эдвард Брюс из Ренфру, сидит и молча читает. Напротив него сидит человек в черном. Роб Джей успевает узнать его, прежде чем тот прячет лицо под черной маской; он — Брюс Как-его-там, обедневший студент-медик, получающий пятнадцать фунтов в год за работу палача. Доктор Брюс начинает громко зачитывать слова 129-го псалма: «Из глубины взываю к Тебе, Господи!» Каждому из осужденных дают традиционный стакан вина, а затем несчастных ведут на эшафот, где стоят восемь гробов. Шестеро заключенных предпочитают промолчать. А мужчина по имени Гарди окидывает взглядом море лиц и приглушенно произносит: «Я умираю как мученик за дело справедливости». Эндрю Герулд говорит очень четко. Он выглядит изможденным и явно старше своих двадцати трех лет: «Друзья мои, я надеюсь, ни один из вас не пострадал. Когда все будет кончено, прошу вас, мирно разойдитесь по домам и читайте Библию». На головы им надевают колпаки. Двое осужденных выкрикивают слова прощания, когда палач прилаживает петли. Эндрю больше ничего не говорит. Все происходит по сигналу, и пятеро умирают без борьбы. Трое еще какое-то время дергаются. Новый Завет Эндрю падает из его бессильных пальцев в молчаливую толпу. Когда подручные палача перерезают веревки, палач наносит удар топором по шее каждого повешенного, одного за другим, и поднимает внушающий трепет предмет за волосы, каждый раз объявляя, как того требует закон: «Вот голова изменника!»

    Иногда Роб Джей просыпался посреди ночи в своей узкой постели под крышей, ощупывал себя и дрожал от облегчения, что жив. Глядя в темноту перед собой, он спрашивал себя, сколько людей ушло из мира живых из-за того, что он написал тот призыв. Сколько судеб изменилось, сколько жизней оборвалось — и все потому, что он передал свои убеждения очень многим людям? Общепринятая мораль утверждала, что за принципы стоит бороться, за них стоит умереть. Но разве жизнь не самое ценное, чем обладает человек? И разве, как врач, он не обязан прежде всего спасать и сохранять жизнь? Он поклялся себе и Эскулапу, богу врачебного искусства, что больше никогда не пошлет человека на смерть из-за различия в убеждениях, никогда не ударит другого в гневе, и в тысячный раз поразился тому, как же тяжело Брюсу Как-его-там давались пятнадцать фунтов.
7
Колорит картины
    — Вы тратили не свои деньги! — однажды утром кисло заявил Робу мистер Вильсон, когда тот вручил ему пачку бланков. — Это деньги, полученные поликлиникой от отцов города. Финансы благотворительного фонда нельзя тратить по прихоти одного из наших врачей.
    — Я никогда не тратил деньги от благотворительности по своей прихоти. Я никогда не лечил и не выписывал рецепты пациенту, который бы не был серьезно болен и не нуждался в немедленной помощи. Ваша система никуда не годится. Иногда мне приходится лечить растяжение мышцы, в то время как другие умирают из-за отсутствия врачебной помощи.
    — Вы забываетесь, сэр. — Взгляд и голос Вильсона оставались спокойными, но его рука с бланками дрожала. — Вы понимаете, что впредь вам придется ограничить свои посещения только адресами на бланках, которые я выдаю вам каждое утро?
    Робу отчаянно хотелось сказать мистеру Вильсону, что он на самом деле понял и что мистеру Вильсону лучше всего сделать со своими бланками. Но в связи с недавними осложнениями в своей жизни он не посмел. Вместо этого он заставил себя кивнуть и отвернуться. Засунув пачку бланков в карман, он направился в свой район.

    В тот же вечер все изменилось. Маргарет Холланд пришла к нему в комнату и села на край кровати — место для сообщения новостей.
    — У меня пошла кровь.
    Он заставил себя мыслить прежде всего как врач.
    — У тебя кровотечение, ты теряешь много крови?
    Она покачала головой.
    — Сначала было немного сильнее, чем обычно. А потом — как всегда во время месячных. Уже почти закончилось.
    — Когда все началось?
    — Четыре дня назад.
    — Четыре дня! — Почему она выждала четыре дня, прежде чем сообщить ему? Маргарет не смотрела на него. Она сидела абсолютно неподвижно, словно выставив защиту от его гнева, и он понял, что она провела эти четыре дня, борясь с собой. — Еще немного, и ты бы решила ничего мне не говорить, верно?
    Она не отвечала, но в этом не было нужды. Несмотря на то, что он был странным — протестант, который все время моет руки, — он был ее шансом избежать тюрьмы бедности. Ему самому пришлось заглянуть в эту тюрьму, и потому он искренне удивился, что она все-таки нашла в себе силы сообщить ему правду; вместо гнева за такую задержку он испытал восхищение и огромную благодарность. Он подошел к ней, поставил на ноги и поцеловал покрасневшие веки. Затем обнял ее и стоял так, нежно поглаживая, словно успокаивая напуганного ребенка.
    На следующее утро он пребывал в эйфории, хотя время от времени от облегчения у него подкашивались ноги. Мужчины и женщины улыбались, когда он здоровался с ними. Он оказался в новом мире, где солнце светило ярче, а воздух, которым он дышал, казался целительным.
    Он относился к своим пациентам с обычной внимательностью, но в перерывах мысли его неслись галопом. Наконец он сел на деревянное крыльцо на Броуд-стрит и стал обдумывать прошлое, настоящее и будущее.
    Вот уже во второй раз ему удалось избежать ужасной судьбы. Он чувствовал, что получил предупреждение: ему следует с большим вниманием, большим уважением относиться к собственной жизни.
    И тогда он подумал о своей жизни как о большой картине, которая создается постепенно. Что бы с ним ни случилось, законченная картина будет посвящена медицине, но он чувствовал, что, останься он в Бостоне, колорит будет в основном в серых тонах.
    Амелия Холмс могла устроить для него то, что она сама называла «блестящей партией»; но, едва избежав обреченного на нелюбовь и нищету брака, он совершенно не желал хладнокровно заключать такой же обреченный на нелюбовь, хоть и сулящий богатство, союз, или позволить выставить себя на ярмарке женихов бостонского общества — медицинское мясо по конкретной цене за фунт.
    Он хотел нарисовать свою жизнь самыми яркими, насыщенными цветами, какие только сумеет найти.
    В тот день, закончив работу, он пошел в Атенеум и перечитал все книги, вызвавшие у него наибольший интерес. И задолго до того, как он закончил чтение, он уже знал, куда хочет ехать и чем заниматься.

    Ночью, когда Роб лежал в постели, у дверей раздалось знакомое царапанье. Он молча смотрел в темноту и не шевелился. Робкий стук прозвучал во второй раз, затем в третий.
    У него было несколько причин подойти к двери и открыть ее. Но он лежал не шевелясь, словно в кошмарном сне, не в силах двинуть рукой или ногой, и в конце концов Маргарет Холланд ушла.

    У него ушло больше месяца на то, чтобы все как следует подготовить и уволиться из Бостонской поликлиники. Вместо прощальной вечеринки одним немилосердно холодным декабрьским вечером он, Холмс и Гарри Лумис вскрывали тело рабыни-негритянки по имени Делия. Она тяжело трудилась всю свою жизнь и обладала замечательной мускулатурой. Гарри проявил подлинный интерес к анатомии и даже определенный талант к этому делу, и планировалось, что он заменит Роба Джея на его должности ассистента в школе. Холмс читал лекцию во время вскрытия, обращая их внимание на то, что бахромчатый конец фаллопиевой трубы был «как край платка у нищенки». Каждый орган и мускул вызывали в памяти то одного, то другого из присутствующих анекдоты, стихотворения, игру слов на тему анатомии или скабрезную шуточку. Они проводили серьезное научное исследование, уделяли внимание мельчайшим деталям, но в то же время покатывались со смеху и, в целом, пребывали в чудесном расположении духа. После вскрытия они направились в «Эссекскую таверну» и до самого закрытия пили подогретое вино с пряностями. Роб пообещал писать письма и Холмсу, и Гарри, как только осядет и пустит корни, и обращаться к ним за советом и помощью, если в том возникнет надобность. Они разошлись такими друзьями, что Роб пожалел о своем решении.
    Утром он пошел на Вашингтон-стрит, купил жареных каштанов в бумажном фунтике, свернутом из бостонской «Транскрипт», и принес их домой, на Спринг-стрит. Прокрался в комнату Мэгги Холланд и оставил их у нее под подушкой.
    В начале первого он поднялся в вагон; вскоре к поезду прицепили паровоз и состав тронулся. Проводник, забрав у него билет, неодобрительно покосился на его багаж: Роб отказался оставить виолу да гамба и сундук в багажном вагоне. Помимо хирургических инструментов и одежды там лежал Старый Рогач и штук пять кусков едкого мыла — такого же, каким пользовался Холмс. Таким образом, хотя наличных денег у него было немного, он покидал Бостон более богатым человеком, чем приехал туда.
    До Рождества оставалось четыре дня. Поезд проносился мимо зданий, чьи двери украшали рождественские венки, а в окнах, если постараться, можно было рассмотреть елки. Вскоре город остался позади. Несмотря на небольшой снегопад, меньше чем через три часа они добрались до Вустера, конечной остановки Бостонской Железной дороги, там пассажиры пересели на состав Западной Железной дороги. В новом поезде соседом Роба оказался полный мужчина, который тут же предложил ему флягу.
    — Нет, благодарю вас, — отказался он, но решил поддержать беседу, чтобы не обидеть толстяка. Выяснилось, что тот — коммивояжер, торгует коваными гвоздями (с широкой шляпкой, с загнутым концом, с двумя шляпками, с утопленной шляпкой, гранеными, декоративными) всех размеров, начиная с крошечных обойных гвоздей и заканчивая огромными шлюпочными — и принялся демонстрировать Робу взятые с собой образцы, чтобы весело скоротать время в пути.
    — Путешествую на запад! Путешествую на запад! — восклицал коммивояжер. — И вы тоже?
    Роб Джей кивнул.
    — И куда вы направляетесь?
    — Почти на границу штата! В Питсфилд. А вы, сэр?
    Ответ доставил ему неслыханное удовольствие, такую радость, что он улыбнулся во весь рот и еле сдержался, чтобы не закричать во всеуслышание, ведь в этих словах звучала прекрасная мелодия и озаряла нежным, романтичным светом каждый темный уголок раскачивающегося железнодорожного вагона.
    — На индейскую территорию, — выпалил он.
8
Музыка
    Он пересек штаты Массачусетс и Нью-Йорк за несколько коротких поездок по железной дороге, а там, где не было рельсов, пользовался услугами дилижансов. Зимой путешествовать оказалось тяжело. Время от времени приходилось ждать, пока с десяток волов с помощью плугов расчистят путь от снежных заносов или уплотнят снег большими деревянными валиками. Гостиницы и таверны требовали высокую плату. Посреди леса на Аллеганском плато в Пенсильвании у него закончились деньги. Ему неслыханно повезло — он получил работу на лесозаготовках Джейкоба Старра, потому что дровосекам нужен был лекарь. Если происходил несчастный случай, чаще всего у врача было много серьезной работы. Но в промежутках Робу было решительно нечего делать, и он с удовольствием занимался физическим трудом: вместе с другими рубил белые сосны и тсуги, прожившие больше двухсот пятидесяти лет. Обычно он брался за одну ручку огромной двуручной пилы. Он раздался в плечах и укрепил мышцы. В большинстве лагерей врача не было, и лесорубы понимали, какую ценность он для них представляет, а потому защищали его, когда он делил с ними опасный труд. Они научили его держать ладони с кровоточащими мозолями в рассоле, пока те не отвердеют. По вечерам он жонглировал в бараке, чтобы вернуть ловкость огрубевшим пальцам, играл на виоле да гамба, перемежая привычный для лесорубов репертуар похабных, грубых песенок произведениями Баха и Маре, причем последнего они слушали достаточно увлеченно.
    Всю зиму они складывали огромные бревна на берегу реки. На обухе каждого топора в лагере красовалась выпуклая пятиконечная звезда. Каждый раз, срубив и обработав дерево, мужчины разворачивали топоры и впечатывали рельефную звезду в свежий срез, ставя на бревне клеймо Старра[3]. Когда пришла весна и снег растаял, уровень воды в реке поднялся на два метра и поток понес бревна к Кларион-ривер. Лесорубы связывали бревна в огромные плоты и ставили на них временные домики, кухни и сарайчики. Плывя вниз по течению на плоту, Роб чувствовал себя наследным принцем: путешествие было медленным, сказочным и прерывалось, только когда бревна сталкивались и громоздились друг на друга, и тогда их распутывали ловкие и терпеливые бонщики. Он видел самых разных зверей и птиц, плывя по течению вьющейся змеей Кларион до самого места, где река впадает в Аллегейни, а по Аллегейни они добрались аж до самого Питсбурга.
    В Питсбурге он попрощался со Старром и его лесорубами. Не успел он зайти в местный салун, как его тут же наняли врачом в бригаду рельсоукладчиков компании «Железная дорога Вашингтон-Огайо» — эта новая ветка должна была составить конкуренцию двум другим веткам с очень оживленным движением. Вместе с бригадой он добрался до Огайо, к самому началу большой равнины, разделенной пополам двумя блестящими рельсами. Жилье Робу выделили вместе с начальством, в одном из четырех железнодорожных вагонов. Весна на широкой равнине была прекрасна, а мир «ЖДВО» — уродлив. Путепрокладчиками, грейдерами и водителями грузовиков были иммигранты: ирландцы и немцы, чьи жизни считались дешевым товаром. По должности Робу приходилось гарантировать, что все работники будут способны отдать все силы строительству дороги. Зарплата ему понравилась, но работа с самого начала была обречена на провал: прораб по имени Коттинг, мужчина с мрачным выражением лица, был настолько прижимист, что экономил даже на питании рабочих. Железная дорога нанимала охотников, которые поставляли дичь, а также обеспечивала людей напитком из цикория вместо кофе. Но за исключением стола, за которым сидели Коттинг, Роб и менеджеры, никому не подавали ни зелени, ни капусты, ни моркови, ни картофеля — никаких продуктов, содержащих аскорбиновую кислоту, кроме разве что (да и то по особым случаям) горшка бобов. У людей развилась цинга. Несмотря на анемию, у них совершенно не было аппетита. Суставы воспалялись, десны кровоточили, зубы выпадали, а раны не заживали. Их буквально убивало недоедание и тяжелый физический труд. Наконец Роб Джей ломом открыл запертый вагон с продуктами и раздавал корзины с капустой и картофелем до тех пор, пока запасы продовольствия начальства не иссякли. К счастью, Коттинг не знал, что его молодой врач принес клятву никому не причинять зла. Внушительная фигура Роба и холодное презрение в его глазах заставили руководителя принять решение, что куда легче заплатить ему и избавиться от него навсегда, чем ввязываться в драку.
    На железной дороге он успел заработать так мало, что ему едва хватило на неповоротливую старую кобылу, подержанное ружье двенадцатого калибра, которое заряжалось с дула, легкий маленький дробовик для охоты на дичь помельче, иглы и нить, леску и крючки, ржавую железную сковороду и охотничий нож. Он назвал лошадь Моникой Гренвилл, в честь красивой взрослой женщины, подружки его матери, которую он годами мечтал оседлать, делая ее центральным персонажем горячих фантазий своей юности. Лошадь Моника Гренвилл дала ему возможность двигаться на запад в том темпе, который его устраивал. Охотиться оказалось легко после того, как он обнаружил, что ружье бьет вправо. Также он ловил рыбу, как только появлялась возможность, и получал плату деньгами или провизией везде, где жили люди, нуждавшиеся в медицинской помощи.
    Размеры страны ошеломили его: горы, долины, равнины… Через несколько недель он поверил, что может ехать всю жизнь, потихоньку покачиваясь в седле на Монике Гренвилл и вечно держа курс на заходящее солнце.
    У него закончились медикаменты. Проводить операции, не имея под рукой пусть даже плохоньких паллиативов, было трудно, но у него не осталось ни опия, ни морфия, ни других препаратов, и ему приходилось полагаться на ловкость своих рук и паленое виски, которое ему удавалось купить по мере продвижения на запад. Фергюсон научил его нескольким полезным приемам, и теперь они очень пригодились. Ввиду отсутствия настойки никотина, которую принимают орально как мышечный релаксант, чтобы расслабить сфинктер во время операции по удалению свища, он купил самые крепкие сигары, какие только сумел найти, и вставлял их по одной в прямую кишку пациента, пока никотин из табака не впитывался в ткани и мышцы не расслаблялись. Однажды в Титусвилле, штат Огайо, на него натолкнулся пожилой джентльмен и увидел, что пациент лежит животом на дышле фургона, а из одного места у него торчит сигара.
    «Огонька не найдется?» — спросил его Роб Джей.
    Позже, в универсальном магазине, он услышал, как старик торжественно заявлял своим друзьям: «Вы никогда не поверите, чем они их курили».
    В таверне в Зейнсвилле он впервые в жизни увидел индейца и испытал ужасное разочарование. В отличие от прекрасных дикарей Джеймса Фенимора Купера этот человек был угрюмым толстым алкоголиком, из носа у него постоянно текло, и в целом он производил жалкое впечатление: клянчил деньги на выпивку и сносил издевательства.
    — Делавэр, наверное, — сказал бармен, когда Роб спросил его, к какому племени принадлежит индеец. — Может, майами. Или шони. — Он высокомерно пожал плечами. — Кому какое дело? Жалкие ублюдки — все они на одно лицо.
    Несколько дней спустя, в Колумбусе, Роб познакомился с коренастым чернобородым евреем; молодого человека звали Джейсон Максвелл Гайгер, и его аптека ломилась от лекарств.
    — У вас есть настойка опия? А никотина? А йодистый калий имеется? — Что бы Роб ни попросил, Гайгер улыбался и кивал, и Роб с радостью бродил среди банок и реторт. Цены оказались ниже, чем он опасался, поскольку отец и братья Гайгера владели фабрикой по изготовлению фармацевтических препаратов в Чарльстоне, и, как объяснил тот, если он сам не мог приготовить какое-то лекарство, он всегда мог заказать его у родственников на льготных условиях. В общем, Роб Джей сделал крупный заказ. Когда фармацевт помогал отнести покупки к лошади, то увидел завернутый в ткань музыкальный инструмент и сразу же обратился к клиенту:
    — Это ведь виола?
    — Виола да гамба, — ответил Роб и увидел, как меняется взгляд аптекаря: в нем появилась не то чтобы алчность, но, скорее, такая сильная тоска, что не заметить ее было просто невозможно. — Хотите посмотреть?
    — Нужно занести ее в дом и показать моей жене, — нетерпеливо заявил Гайгер и повел Роба в жилой дом, находящийся сразу за аптекой. Когда они вошли и поздоровались, Лилиан Гайгер прижала к корсажу посудное полотенце, но Роб Джей успел заметить проступившие пятна от грудного молока. В колыбели спала их двухмесячная дочь, Рэйчел. В доме пахло молоком миссис Гайгер и свежеиспеченной халой. В темной гостиной стояли диван, набитый конским волосом, стул и квадратное фортепиано. Женщина проскользнула в спальню и переоделась, а Роб Джей снял ткань с виолы; затем муж и жена пристально рассмотрели инструмент, провели пальцами по семи струнам и десяти ладам, словно поглаживая только что обретенную вновь семейную реликвию. Лилиан показала свое фортепиано из тщательно отполированного грецкого ореха.
    — Его сделал Алфей Бэбкок из Филадельфии, — сказала она. Джейсон Гайгер достал из-за фортепиано другой инструмент. — А этот изготовлен одним пивоваром по имени Айзек Шварц, он живет в Ричмонде, штат Виргиния. Это самодельная скрипка, и она не настолько хороша, чтобы носить гордое звание скрипки. Когда-нибудь, надеюсь, у меня будет настоящая скрипка. — Но уже через мгновение, когда они настраивали инструменты, Гайгер извлек из своего несколько приятных звуков.
    Они подозрительно смотрели друг на друга, опасаясь, что их музыкальные вкусы окажутся несовместимыми.
    — Что сыграем? — спросил Гайгер, оказывая гостю любезность.
    — Может быть, Баха? Вы знаете эту прелюдию из «Хорошо темперированного клавира»? Это из второго тома, а вот номер опуса я забыл. — Он сыграл им первые такты, и к нему сразу присоединилась Лилиан Гайгер, а потом, утвердительно кивнув, и ее муж. «Опус двенадцать», — одними губами произнесла Лилиан. Но Робу Джею было все равно, под каким номером идет произведение: подобная музыка точно не смогла бы понравиться лесорубам. Ему сразу стало очевидно, что супруги давно привыкли аккомпанировать друг другу, и он был уверен, что поставит себя в глупое положение. Там, где их партия свободно лилась вперед, его запаздывала и двигалась рывками. Его пальцы вместо того, чтобы плыть по волнам музыки, двигалась спазматическими прыжками, как лосось, поднимающийся вверх по водопаду. Но когда уже была сыграна половина прелюдии, он позабыл о страхе: привычки, выработанные долгими годами игры на виоле, преодолели неуклюжесть, вызванную нехваткой практики. И скоро он заметил, что Гайгер играет с закрытыми глазами, а на лице у его жены застыло выражение удовольствия, заразительное и в то же самое время очень интимное.
    Удовольствие оказалось таким сильным, что почти причиняло боль. Он даже не догадывался, как, оказывается, скучал по музыке. Когда они закончили играть, то просто сидели и улыбались друг другу. Гайгер выскочил на минутку, чтобы повесить на двери аптеки табличку «закрыто», Лилиан ушла проверить, как там ребенок, и поставить в духовку жаркое, а Роб расседлал и накормил бедную терпеливую Монику. Когда все вернулись, оказалось, что Гайгеры не слышали о Марене Маре, а Роб Джей, в свою очередь, не помнил произведений этого поляка, Шопена. Но все трое знали сонаты Бетховена. И весь день они создавали себе таинственный, особый мирок. К тому моменту, когда вопль голодного младенца прервал их игру, они опьянели от безрассудной красоты собственных звуков.
    Аптекарь и слушать ничего не хотел об отъезде Роба. На ужин подали розовое мясо ягненка, слабо пахнущее розмарином и чесноком, поджаренное с маленькими морковками и молодым картофелем, и компот из черники.
    — Ляжете спать в нашей комнате для гостей, — заявил Гайгер.
    Роба притягивало это семейство, и потому он поинтересовался у Гайгера, какие возможности открываются перед врачом в их районе.
    — Здесь живет много людей, ведь Колумбус — столица штата, и врачей уже тоже хватает. Это хорошее место для аптеки, но мы и сами собираемся уехать из Колумбуса, когда ребенок достаточно подрастет, чтобы пережить поездку. Я хочу быть не только аптекарем, но и фермером, хочу, чтобы земля досталась моим детям. В Огайо она слишком дорога. Я давненько изучаю места, где можно купить плодородную землю по доступной цене.
    И он разложил на столе несколько карт.
    — Иллинойс, — начал он и указал Робу Джею на ту часть штата, которая, согласно его исследованиям, подходит больше всего — район между Рокки-ривер и Миссисипи. — Хорошие запасы воды. Красивые леса вдоль русла реки. А остальная часть — прерия, и этого чернозема никогда не касался плуг.
    Роб Джей изучал карты.
    — Возможно, мне и самому стоит туда поехать, — сказал он наконец. — Посмотреть, понравится ли мне там.
    Гайгер просиял. Они еще долго стояли, склонившись над картами, отмечая лучший маршрут, незлобно споря. Роб уже давно ушел спать, а Джей Гайгер допоздна сидел при свечах и переписывал ноты мазурки Шопена. Это произведение они сыграли утром, после завтрака. Затем мужчины еще раз сверились с маршрутом, отмеченным на карте. Роб Джей согласился, что если Иллинойс действительно окажется таким хорошим местом, каким его считает Гайгер, то он обоснуется там и сразу напишет своему новому другу, посоветует ему везти семью к западному фронтиру.
9
Два участка
    Иллинойс с самого начала оказался интересным местом. Роб прибыл на территорию штата в конце лета, когда жесткая зелень прерий высохла и выгорела. В Данвилле он наблюдал, как мужчины выпаривают воду из соляных источников в больших черных чайниках и увез оттуда пакет очень чистой соли. Земля прерий оказалась неровной, а местами ее даже украшали низкие холмы. В штате имелись хорошие запасы пресной воды. Робу встретилось только несколько озер, но он увидел много болот, откуда вытекали ручьи, слившиеся в реки. Он выяснил, что люди в Иллинойсе, говоря о «земле между реками», чаще всего имеют в виду южную оконечность штата, лежащую между Миссисипи и Огайо. Этот участок славился толстым слоем плодородной почвы, принесенной большими реками. Эту область называли Египтом, потому что считали ее такой же плодородной, как легендарная почва большой дельты Нила. Глядя на карту Джея Гайгера, Роб Джей понял, что между реками в Иллинойсе много таких «маленьких Египтов». Так или иначе, во время их недолгого общения Гайгер завоевал его уважение, и Роб продолжал двигаться к тому району, который, по мнению Джея, больше всего подходил для поселения.
    На то, чтобы пересечь Иллинойс, у него ушло две недели. На четырнадцатый день дорога углубилась в лес, окутав путешественника благословенной прохладой и сырым запахом растений. Двинувшись по узкой тропе, он услышал звук мощного течения и вскоре добрался до восточного берега крупной реки — должно быть, Рокки-ривер.
    Несмотря на сухой сезон, течение было сильным, и на крупных скалах, давших название реке[4], кипела белая пена. Он направил Монику вдоль берега, пытаясь найти место, где можно было бы перейти реку вброд, и неожиданно вышел к более глубокому и менее быстрому участку. Между стволами двух огромных деревьев на противоположном берегу висел толстый канат. На ветке красовались железный треугольник и кусок стальной трубы, а рядом с ними находилась табличка, надпись на которой гласила: «Переправа ХОЛДЕН-КРОССИНГ. Звонить здесь».
    Шаману пришлось долго и энергично молотить трубой по треугольнику, прежде чем он увидел, как по другому берегу, где пришвартован плот, не спеша идет мужчина. Две толстых вертикальных мачты на плоту заканчивались большими металлическими кольцами, через которые был протянут стальной трос, дававший возможность плоту скользить вдоль веревки. Перевозчик, орудуя шестом, направлял плот к другому берегу. К тому времени, как плот оказался на середине реки, сильное течение потянуло веревку за собой, и в результате паромщик перемещал плот по дуге, а не напрямик. В середине темная маслянистая вода была слишком глубокой и шест не доставал до дна, потому на этом участке реки мужчина медленно тащил плот по веревке. Перевозчик пел баритоном, и Роб Джей прекрасно слышал слова песни:
Однажды, гуляя, стенанья заслышал,
Увидел старушку с печалью в глазах.
Смотрела она на грязь на крылечке,
Махала метлою и пела не в такт:

«О, жизнь — испытанье, любовь — просто мука,
Краса вся увянет, богатство уйдет,
Радости меркнут, а цены взлетают,
И все не так, как казалось в мечтах».

    В песне было много куплетов, и задолго до того, как они закончились, паромщик смог снова воспользоваться шестом. Когда плот приблизился, Роб увидел мускулистого человека лет тридцати, на голову ниже его. Внешность перевозчика была типичной для уроженца этих мест: грива темных волос, черная борода и усы, выступающие скулы, тонкий кривой нос, который, возможно, придавал бы его лицу жестокое выражение, если бы не синие глаза, веселые и доброжелательные. Одет в коричневые полушерстяные брюки, слишком плотные для такой погоды, синюю хлопковую рубашку с широким воротником. Костюм довершали тяжелые ботинки и кожаная шляпа с широкими полями в белых высолах от пота. Когда расстояние между ними сократилось, Роб напрягся, ожидая заметить в манерах незнакомца надменность, свойственную настоящим красавицам и красавцам. Но в паромщике никакой нарочитости не чувствовалось.
    — Привет! — крикнул он. Последний решительный толчок шестом, и плот врезался в песчаный берег. Мужчина протянул руку: — Николас Холден, к вашим услугам.
    Роб пожал ему руку и представился. Холден достал из кармана рубашки плитку темного сырого табака и ножом отрезал себе порцию. Затем протянул табак Робу Джею, но тот отрицательно покачал головой.
    — Сколько стоит переправа?
    — Три цента за вас. Десять центов за лошадь.
    Роб заплатил вперед тринадцать центов согласно прейскуранту. Он привязал Монику к предназначенным специально для этого кольцам в плоту. Холден протянул ему второй шест. Крякнув, мужчины приступили к работе.
    — Собираетесь обосноваться в наших местах?
    — Возможно, — уклончиво ответил Роб.
    — Не кузнец, часом? — У Холдена были самые синие глаза, которые Робу доводилось видеть у мужчин, — синие, но без намека на женственность благодаря пронзительному взгляду, из-за которого казалось, что в глубине души он над чем-то посмеивается. — Черт, — буркнул он, когда Роб покачал головой, но, похоже, не удивился. — Кто-кто, а хороший кузнец мне бы чертовски пригодился. Фермер, значит?
    Он явно приободрился, когда Роб сказал ему, что он врач.
    — Трижды милости просим, и еще раз милости просим! В нашем городишке, Холден-Кроссинге, ой как нужен доктор! Любой доктор может проехать на этом пароме бесплатно, — добавил он и на какое-то время перестал отталкиваться шестом — достаточное, чтобы торжественно отсчитать три цента в ладонь Робу.
    Роб посмотрел на монеты.
    — А как насчет десяти центов?
    — Вот черт, я и не знал, что лошадь — тоже доктор! — Когда он улыбался, то его красота становилась такой ослепительной, что производила отталкивающее впечатление.

    У Холдена была крошечная хижина, сложенная из обтесанных бревен, обмазанных белой глиной. Хижина стояла на небольшом возвышении, выходящем на реку, возле сада и ручья.
    — Как раз время ужинать, — заявил хозяин дома.
    Скоро они ели ароматное жаркое, в котором Роб опознал репу, капусту и лук, но так и не смог понять, что там за мясо.
    — Подстрелил сегодня утром старого зайца и молодого тетерева и положил обоих в котелок, — объяснил Холден.
    Наполнив деревянные миски еще раз, они разговорились. Холден оказался деревенским юристом из штата Коннектикут. Юристом с большими планами.
    — Как так получилось, что город назвали в вашу честь?
    — Что значит «назвали»? Я сам его так назвал, — улыбнувшись, ответил он. — Я приехал сюда первым и организовал переправу. Всякий раз, когда кто-то приезжает, чтобы обосноваться здесь, я сообщаю ему название города. Никто пока не возражал.
    По мнению Роба, бревенчатый дом Холдена не мог сравниться с уютными домиками шотландцев. Здесь было темно и душно. Кровать, которая стояла слишком близко к коптящему камину, покрывал слой сажи. Холден весело заметил, что единственное преимущество данного места состоит в том, что оно прекрасно подходит для дома; до конца года, заявил он, хижину снесут, а вместо нее возведут прекрасный дом.
    — Так точно, у меня большие планы. — И он поведал Робу Джею о том, что здесь скоро появится: гостиница, универсальный магазин, со временем — банк. Он и не скрывал, что очень хочет уговорить Роба поселиться в Холден-Кроссинге.
    — Сколько семей здесь живет сейчас? — спросил Роб Джей и грустно улыбнулся, услышав ответ. — Врач не сможет заработать на жизнь, если в его услугах будут нуждаться только шестнадцать семей.
    — Разумеется, нет. Но скоро поселенцы сюда просто валом повалят. Отсюда и до самого Рок-Айленда здесь нет ни одного врача, зато есть много ферм, разбросанных по равнине. Вам нужно просто купить себе лошадь покрепче и быть готовым потратить немного времени на визиты к больным.
    Роб вспомнил, как он расстраивался из-за того, что не может обеспечивать хорошее лечение в условиях перенаселенного Восьмого района. Но у данной местности были свои реалии. Он сказал Нику Холдену, что подумает над его предложением завтра.
    Той ночью он спал на полу в хижине, завернувшись в стеганое одеяло, а на кровати храпел Ник Холден. Но храп не мог помешать человеку, который провел зиму в бараке с девятнадцатью пукающими и кашляющими лесорубами. Утром Холден приготовил завтрак, а Робу поручил вымыть тарелки и сковородку, заявив, что у него дела и что он скоро вернется.
    День был ясным, свежим. Солнце уже светило немилосердно, и Роб распаковал виолу и сел на крупный валун в тени между задней стенкой хижины и первым рядом деревьев. Рядом с собой, прямо на валуне, он разложил ноты мазурки Шопена, которые так тщательно переписал для него Джей Гайгер, и начал старательно играть.
    Примерно с полчаса он раз за разом проигрывал тему и мелодию, пока они не превратились в музыку. Подняв глаза от страницы, он посмотрел в сторону леса и увидел двух верховых индейцев, наблюдающих за ним из-за первого ряда деревьев. Его охватило волнение, потому что индейцы выглядели именно так, как их описывал Джеймс Фенимор Купер: это были мускулистые и худые мужчины с запавшими щеками и голыми торсами, их кожа блестела, как будто ее намазали маслом. Ближе к Робу стоял воин с большим крючковатым носом, в штанах из оленьей кожи. Его голый череп пересекала яркая полоска жестких и грубых, словно у животного, волос. В руках он держал ружье. Его товарищ был крупным мужчиной, таким же высоким, как Роб Джей, но более коренастым. У него были длинные темные волосы, перехваченные кожаной лентой, из одежды — набедренная повязка и обтягивающие кожаные штаны. Вооружен он был луком, и Роб Джей четко видел, что на шее у лошади висит колчан стрел, в точности как на рисунке в одной из книг об индейцах в бостонском Атенеуме.
    Он не знал, не скрываются ли за ними, в лесу, другие индейцы. Если у них враждебные намерения, то он пропал, потому что виола да гамба — плохое оружие. Ему пришло в голову, что стоит возобновить игру, и он поставил смычок назад на струны и заиграл, но не Шопена: он не хотел отводить взгляд от них, чтобы посмотреть в партитуру. Не осознавая этого, он заиграл мелодию семнадцатого столетия, которую хорошо знал, «Cam La Vita Mia» Орацио Бассани. Он сыграл ее всю, от начала и до конца, а затем — еще раз, но до половины. Наконец он остановился, потому что не мог сидеть и играть целую вечность.
    За спиной у него раздался какой-то звук, и он быстро повернулся и увидел, как в лес улепетывает рыжая белка. Когда он снова посмотрел на лес впереди, то испытал одновременно и облегчение, и разочарование, потому что индейцы исчезли. В течение нескольких секунд он еще слышал стук копыт их лошадей, но затем единственным звуком остался шорох ветра в ветвях деревьев.

    Когда вернулся хозяин хижины, Роб рассказал ему о происшествии. Ник Холден попытался не показать, как сильно он расстроился, быстро проверил свои пожитки и заявил, что, похоже, ничего не пропало.
    — Индейцы в этих местах — сауки. Девять или десять лет назад племена сауков выгнали с земель их предков. Эту войну они назвали Войной Черного Ястреба. Индейцев гнали вдоль Миссисипи, пока не вытеснили в Айову, а несколько лет назад всех оставшихся в живых сауков загнали в резервацию в Канзасе. Месяц назад до нас дошли слухи, что около сорока храбрецов, взяв с собой женщин и детей, сбежали из резервации. Говорили, что они направились в Иллинойс. Я уверен, что им хватит ума не доставлять нам неприятностей: их слишком мало. Думаю, они также надеются, что мы оставим их в покое.
    Роб кивнул.
    — Если бы они хотели причинить мне зло, то я бы вряд ли смог им помешать.
    Ник постарался сменить тему и не упоминать ничего, что могло бы показать Холден-Кроссинг в невыгодном свете. Утром Холден осматривал четыре участка земли. Ему не терпелось показать их, и он уговорил Роба оседлать лошадь.
    Это была собственность правительства. По пути туда Ник объяснил, что федеральные землемеры собирались разбить территорию на участки по восемьдесят акров каждый. Частная собственность шла по восемь долларов за акр или даже больше, но правительственная земля продавалась по доллару двадцать пять центов за акр, а участок в восемьдесят акров шел за сто долларов. Одну двадцатую часть покупной цены нужно было уплатить сразу, чтобы застолбить землю, а еще двадцать пять процентов от суммы следовало выплатить в течение сорока дней со дня подачи заявки; остаток вносился равными долями в конце второго, третьего и четвертого года от даты заключения сделки. Ник сказал, что лучшей земли для фермы не сыскать, и, когда они прибыли на место, Роб поверил ему. Неподалеку на протяжении почти двух километров протекала река, на берегу которой расположился густой лес, где были и ручьи с питьевой водой, и древесина для строительства дома. За лесом раскинулся многообещающий целинный чернозем.
    — Хочу дать вам совет, — сказал Холден. — Я бы рассматривал эту землю не как четыре участка по восемьдесят акров каждый, а как два участка по сто шестьдесят акров. Сейчас правительство позволяет новым переселенцам покупать по два участка сразу, и на вашем месте я бы именно так и поступил.
    Роб Джей поморщился и покачал головой.
    — Земля тут хорошая. Но у меня просто нет необходимых пятидесяти долларов.
    Ник Холден задумчиво посмотрел на него.
    — Мое будущее завязано на этом городе. Если я сумею привлечь сюда поселенцев, я открою свой универсальный магазин, построю мельницу и гостиницу. Переселенцы стекаются туда, где есть врач. Для меня ваше проживание в Холден-Кроссинге — это деньги в кармане. Банки предоставляют ссуды под два с половиной процента годовых. Я дам вам ссуду в пятьдесят долларов под полтора процента годовых, и выплатить их мне вы должны будете в течение восьми лет.
    Роб Джей огляделся, вдохнул поглубже. Земля была очень хорошая. Место показалось ему таким идеальным, что пришлось приложить усилия, чтобы не выдать своих чувств голосом, когда он принял предложение. Ник тепло пожал ему руку и отмахнулся от благодарности: «Это просто хорошая сделка». Они медленно объехали приобретение Роба. Двойной участок в южной части представлял собой почти плоскую долину. Северная же часть была неровной, а кое-где земля так поднималась, что эти места можно было даже назвать холмистыми.
    — Я бы взял южный участок, — заметил Холден. — Почва здесь лучше, и пахать легче.
    Но Роб Джей уже решил купить северный.
    — Я отведу основную часть под пастбище и стану держать овец: уж в этом-то деле я знаю толк. Но есть у меня знакомый, мечтающий обрабатывать землю, и, возможно, он захочет взять себе южный участок.
    Когда он рассказал Холдену о Джейсоне Гайгере, адвокат широко улыбнулся.
    — Аптека в Холден-Кроссинге? Это же просто великолепно! Тогда я внесу залог за южный участок, чтобы зарезервировать его на имя Гайгера. Если он не захочет здесь жить, то мне не составит груда перепродать землю: очень уж она хороша.
    На следующее утро оба мужчины поехали в Рок-Айленд, и из офиса Земельного реестра Соединенных Штатов Роб Джей вышел землевладельцем и должником.
    После полудня он снова съездил к своему участку, один. Привязал кобылу и обошел лес и прерию пешком, изучая округу и составляя планы. Словно во сне, он шел вдоль реки, бросал в воду камешки и отказывался поверить, что все это принадлежит ему. В Шотландии купить участок земли было чрезвычайно трудным делом. Пастбище для овец в Килмарноке, принадлежащее его семье, передавалось от поколения к поколению в течение многих столетий.
    Тем вечером он написал письмо Джейсону Гайгеру, где описал сто шестьдесят акров, оставленные рядом с его собственностью, и попросил друга сообщить ему как можно скорее, хочет ли он вступить во владение землей. Он также попросил Джейсона прислать ему побольше серы, потому что Ник, хоть и с неохотой, сообщил ему, что по весне всегда случались вспышки болезни, которую местные называли иллинойсской чесоткой, и, судя по всему, единственным средством от нее было применение большого количества серы.
10
Овечья ферма
    Новость о приезде врача мгновенно облетела всю округу. Спустя три дня после того, как Роб Джей оказался в Холден-Кроссинге, его вызвали к пациенту, который жил в шестнадцати милях, и с того момента ему и вздохнуть некогда было. В отличие от переселенцев на юге и в центре Иллинойса, большинство которых приехало из Южных штатов, фермеры, осевшие на севере Иллинойса, прибыли из Нью-Йорка и Новой Англии, и с каждым месяцем их становилось все больше. Они приходили пешком, приезжали верхом или в фургонах, иногда пригоняли с собой корову, пару свиней или овец. Его врачебная практика охватывала огромную территорию: прерия то катилась между большими реками, то пересекалась речушками, то перемежалась густыми рощами, то оказывалась покрытой пятнами глубоких, грязных топей. Если пациент сам приходил к нему, он брал по семьдесят пять центов за каждую консультацию. Если он навещал пациента на дому, то брал доллар, а в ночное время — полтора доллара. Большую часть рабочего дня он проводил в седле, потому что фермы пока что были достаточно сильно разбросаны по этой неизведанной стране. Иногда по вечерам он так уставал от многочисленных поездок, что буквально падал на пол и мгновенно засыпал.
    Он сказал Холдену, что сможет выплатить какую-то часть долга в конце месяца, но Ник улыбнулся и покачал головой: «Не спешите. Вообще-то я думаю, что стоит одолжить вам еще немного. Зимы здесь суровые, и вам понадобится лошадка повыносливее той клячи, на которой вы приехали. А с таким количеством пациентов у вас никак не хватит времени на то, чтобы построить себе хижину до первых снегопадов. Давайте-ка я подыщу кого-нибудь, кто смог бы построить ее для вас, за деньги».
    И Ник нашел такого человека: звали его Олден Кимбел, он был худой как щепка, но удивительно энергичный мужчина с зубами, пожелтевшими от постоянного курения трубки из кукурузного початка. Он вырос на ферме в Хаббардтоне, штат Вермонт, а потом стал распутным мормоном из города Нову, штат Иллинойс, где жители называли себя Святыми Последних Дней, а у мужчин, если верить слухам, было столько жен, сколько им хотелось. Когда Роб Джей встретился с Кимбелом, тот заявил, что поругался с церковными старостами и просто удрал. Роб Джей не собирался выведывать подробности. Ему было достаточно того, что Кимбел орудует топором и теслом так, словно они — продолжение его конечностей. Он рубил и обтесывал бревна, делал их плоскими с двух сторон, даже не поднимая их с земли. А однажды Роб благодаря помощи Олдена взял взаймы вола у фермера по имени Грюбер. Роб догадался, что Грюбер ни за что не дал бы ему своего драгоценного вола, не держись Кимбел поблизости. Падший святой терпением и настойчивостью подчинил вола своей воле, и они вместе — двое мужчин и одно животное — за один-единственный день отволокли бревна, которым была придана необходимая форма, на строительный участок, который Роб выбрал на берегу реки. Когда Кимбел стал соединять бревна фундамента деревянными колышками, Роб заметил, что большое бревно, которое должно послужить единственной опорой для северной стены, сильно изогнуто, примерно на одной трети длины, и обратил на это внимание Олдена.
    «Не страшно», — ответил Кимбел, и Роб удалился, чтобы не мешать ему работать.
    Приехав на место несколько дней спустя, Роб увидел, что стены хижины выросли. Олден заделал щели между бревнами глиной, которую нашел где-то на берегу реки, и сейчас белил эти глиняные полосы. На северной стене у всех бревен был изгиб, почти точно совпадавший с изгибом на бревне фундамента, так что вся стена оказалась одинаковой кривизны. Наверняка у Олдена ушло очень немало времени на то, чтобы найти бревна с точно таким же дефектом; и действительно, два бревна пришлось хорошенько обтесать, чтобы придать им нужную форму.
    Именно Олден сообщил ему о подседельной лошади, которую продавал Грюбер. Когда Роб Джей признался, что не очень разбирается в лошадях, Кимбел пожал плечами: «Четыре года, все еще растет и набирает вес. Здорова, никаких проблем».
    Так Роб и купил себе подседельную кобылу. Цвета она была, по словам Грюбера, «кровавого залива»: скорее рыжего, чем бурого, с черными ногами, гривой и хвостом, с россыпью черных пятнышек, словно веснушек, на лбу; пятнадцати ладоней в холке, подходящего для верховой езды сложения и с умными глазами. Поскольку веснушки напомнили ему о девушке, которую он знал в Бостоне, он назвал ее Маргарет Холланд. Сокращенно Мэг.
    Убедившись, что у Олдена в отношении животных глаз наметан, однажды утром Роб спросил, не хочет ли тот остаться работать на ферме после того, как закончит строить хижину.
    — Ну… А что за ферма?
    — Овцы.
    Олден поморщился.
    — Ничего не знаю об овцах. Всегда имел дело с дойными коровами.
    — Я вырос с овцами, — сказал Роб. — Смотреть за ними почти не надо. Овцы обычно сбиваются в кучу, и на открытом пространстве с ними легко управятся один человек и собака. Что касается других дел — кастрации, стрижки и тому подобного, — то могу рассказать тебе, что к чему.
    Олден вроде бы задумался, но на самом деле просто старался быть вежливым.
    — Сказать по правде, овец я не люблю. Нет, — решил он наконец. — Большое спасибо, но вряд ли.
    Возможно, просто чтобы сменить тему, он спросил Роба, как тот намерен поступить со старой лошадью. Моника Гренвилл принесла его на запад, но теперь еле держалась на ногах.
    — Не думаю, что вы сможете срубить за нее денежку, если только не откормите ее хорошенько. Травы в прерии вдоволь, но на зиму придется закупить сено.
    Эту проблему решили несколько дней спустя, когда фермер, у которого не было наличных денег, заплатил за прием родов стогом сена. Посоветовавшись, Олден удлинил крышу хижины на южной стене и подпер углы столбами, чтобы создать открытую конюшню для этих двух лошадей. Через несколько дней после того, как конюшня была закончена, к Робу заглянул Ник, чтобы посмотреть, как идут дела. Он широко улыбнулся, увидев пристройку. Олден Кимбел боялся встретиться с Ником взглядом.
    — Да, вид у твоей хижины какой-то странный, согласись. — И, дойдя до северной стороны здания, удивленно поднял брови. — Чертова стена кривая.
    Роб Джей восхищенно провел кончиками пальцев по изгибу бревен.
    — Нет, ее специально так построили, нам так очень нравится. Это отличает ее от других хижин, которые попадутся вам на глаза.
    После того как Ник уехал, Олден молча работал еще около часа; затем он прекратил забивать колышки и подошел к Робу, который чистил шкуру Мэг. Выбил остатки табака из трубки о каблук.
    — Думаю, я сумею научиться обращаться с овцами, — заявил он.
11
Отшельник
    Для первой, маленькой отары Роб Джей решил купить главным образом испанских мериносов, потому что их прекрасная шерсть станет ценным товаром. Он хотел скрестить их с породой английских длинношерстных. Именно так поступала его семья в Шотландии. Он сказал Олдену, что купит овец не раньше весны, чтобы избежать расходов и усилий, необходимых на то, чтобы содержать их всю зиму. Тем временем Олден усердно запасал столбы для будущего забора, возвел две пристройки с односкатной крышей и построил себе хижину в лесу. Дел у Роба Джея было по горло, и просто счастье, что контролировать его не было нужды. Те, кто жил поблизости, долгое время обходились без услуг врача, и первые несколько месяцев он потратил, пытаясь исправить последствия отсутствия нормального лечения и использования «народных средств». Он наблюдал пациентов с подагрой, раком, водянкой, золотухой, множество детей с глистами, людей всех возрастов с чахоткой. А удалять гнилые зубы ему приходилось почти в каждый свой визит. К удалению зубов он относился примерно так же, как к ампутации: ему очень не нравилось убирать то, что он никогда не сможет вернуть на место.
    — Вот погодите, весной тут все свалятся с какой-нибудь лихорадкой. Вы сколотите на них целое состояние, — бодро заявил ему Ник Холден.
    По вызову Робу приходилось забираться в отдаленные, почти несуществующие места. Ник предложил одолжить ему револьвер, пока Роб не может сам его купить:
    — Путешествовать опасно, здесь полно бандитов, разбойников с большой дороги, а теперь еще и проклятые краснокожие.
    — Краснокожие?
    — Индейцы.
    — Кто-то еще их видел?
    Ник нахмурился и сообщил, что их замечали несколько раз, но, хоть и неохотно, признал, что они никому не причинили зла.
    — Пока что, — мрачно добавил он.
    Роб Джей не стал ни покупать пистолет, ни одалживать его у Ника: верхом на новой лошади он чувствовал себя в безопасности. Она оказалась очень выносливой, и он наслаждался уверенностью, с которой она пробиралась по крутым берегам реки и переходила стремительные ручьи. Он приучил ее к тому, что может вскочить в седло с любой стороны, а еще — подбегать к нему, когда он свистнет. Таких лошадей часто использовали, чтобы пасти скот, и еще Грюбер научил ее мгновенно пускаться вскачь, останавливаться и поворачиваться, отвечая на малейшее изменение посадки седока или движение узды.
    Однажды в октябре его вызвали на ферму Густава Шрёдера: тому раздавило скалой два пальца на левой руке. По пути туда Роб потерялся и, чтобы спросить дорогу, остановился у какой-то жалкой лачуги, стоявшей возле ухоженных полей. Дверь лишь чуть-чуть приоткрылась, в нос ему ударил ужаснейший запах: вонь от застарелых выделений организма, затхлый воздух, гниение. Наружу кто-то выглянул, и он увидел красные опухшие глаза и мокрые, слипшиеся от грязи волосы, как у ведьмы.
    — Прочь! — хрипло каркнула она. В комнату от дверей метнулось какое-то существо размером с небольшую собачку. Неужели там может быть ребенок? Дверь с грохотом захлопнулась.
    Ухоженные поля оказались собственностью Шрёдера. Когда Роб наконец добрался до фермерского дома, ему пришлось ампутировать пострадавшему мизинец и верхний сустав третьего пальца — настоящая мука для пациента. Закончив, он спросил жену Шрёдера о той женщине в лачуге, и Альма Шрёдер немного смутилась.
    — Это всего лишь бедная Сара, — ответила она.
12
Большой индеец
    Ночи стали холодными и кристально-чистыми, с огромными звездами, а затем, на несколько недель подряд, небо опустилось. Пошел снег, прекрасный и ужасный, хотя был еще только ноябрь, а потом подул ветер и разрезал глубокое белое покрывало, намел сугробы, которые были препятствием лошади, но никогда не останавливали ее. И увидев, как она мужественно пробирается сквозь заносы, Роб Джей по-настоящему полюбил ее.
    Трескучий мороз на равнинах держался весь декабрь и большую часть января. Однажды на рассвете Роб возвращался домой. Ночь он провел в дымной землянке с пятью детьми, у трех из которых была тяжелая форма крупа. Внезапно он натолкнулся на двух индейцев, попавших в беду. Он сразу узнал мужчин, которые слушали его игру на виоле возле хижины Ника Холдена. Тушки трех зайцев-беляков подсказали ему, что индейцы охотились. Пони одного из них провалился в снег и сломал переднюю ногу у копыта. При падении лошадь придавила седока — саука с большим крючковатым носом. Его товарищ, огромный индеец, сразу же убил лошадь, распоров ей брюхо, а затем сумел вытащить потерпевшего из-под туши. Он положил его недалеко от дымящейся раны животного, чтобы не дать ему замерзнуть.
    — Я врач, я хочу вам помочь.
    Они не понимали по-английски, но большой индеец даже не попытался помешать ему осматривать раненого. Как только он сунул руку под изодранную меховую одежду, ему стало очевидно, что у охотника задний вывих правого бедра и тот ужасно мучается. Судя по тому, как беспомощно повисла нога, был задет седалищный нерв. Когда Роб стащил с саука кожаную обувь и уколол кончиком ножа, тот не смог пошевелить пальцами ноги. Мышцы одеревенели из-за боли и жуткого холода, и вправить вывих на месте не было никакой возможности.
    К возмущению Роба Джея, большой индеец неожиданно вскочил на свою лошадь и поехал прочь, двигаясь по прерии к линии деревьев — возможно, за помощью. На Робе был изъеденный молью овчинный тулуп, выигранный в покер у лесоруба еще прошлой зимой. Он снял его и накрыл им пациента. Затем открыл седельную сумку и достал оттуда старый перевязочный материал: связал индейцу ноги, чтобы зафиксировать вывихнутое бедро. Тут вернулся большой индеец и приволок две крепкие, но гибкие ветки без сучков. Привязав их с обоих боков лошади, как оглобли, он соединил их кое-какой одеждой — получилась волокуша. К ней они пристегнули ремнями потерпевшего, который, должно быть, ужасно страдал в ходе подобного передвижения, хотя по снегу волокуша перемещалась куда как мягче, чем по голой земле.
    Пошел мокрый снег. Роб Джей двинулся вслед за санями. Они ехали вдоль края леса, у самой реки. Наконец, индеец направил свою лошадь в просвет между деревьями и они стали приближаться к лагерю сауков.
    Жилища сауков — конические кожаные типи; Роб Джей насчитал их семнадцать — прислонялись к стволам деревьев, таким образом защищаясь от ветра. Все сауки были тепло одеты. Повсюду взгляд натыкался на признаки пребывания резервации: помимо одежды из кожи животных и меха, они носили старую одежду белых, а кое-где под навесами виднелись армейские ящики с боеприпасами. Вокруг хватало сухих веток для костра, и столбы серого дыма поднимались из специальных отверстий в крышах типи. Но от Роба Джея не ускользнула жадность, с которой к тощим зайцам отовсюду потянулись руки, как и измученное выражение лиц вокруг: ему уже доводилось встречать людей, которые не могут поесть досыта.
    Пострадавшего занесли в одно из типи, и Роб последовал за ним.
    — Здесь кто-нибудь говорит по-английски?
    — Я знать твой язык. — Определить возраст говорившего было трудно, поскольку он, как и все остальные, кутался в бесформенную кучу меха. А его лицо пряталось в капюшоне, сшитом из серых беличьих шкурок. Судя по голосу, это была женщина.
    — Я знаю, как вылечить этого человека. Я врач. Вы знаете, кто такой врач?
    — Я знать. — Из-под складок меха на него оценивающе смотрели ее карие глаза. Она что-то быстро произнесла на их наречии, и люди в палатке замерли, внимательно глядя на него.
    Роб Джей взял несколько палок из их поленницы и разжег костер. Когда он раздел потерпевшего, то увидел, что бедро вывернуто наружу. С помощью женщины приказал удерживать раненого. Удостоверившись, что сильные руки крепко прижимают мужчину к земле, Роб присел, поднял ноги индейца, просунул правое плечо прямо под колено травмированной ноги и резко, изо всех сил, рванул вверх. Когда кость вошла в сустав, раздался громкий хруст.
    Индеец лежал неподвижно, словно мертвый. На протяжении всей процедуры он ни разу не застонал. Ему не помешал бы глоток виски и настойки опия. Но эти лекарства остались в седельной сумке Роба, и не успел он пойти за ними, как женщина налила воду в пустую тыкву и смешала ее с порошком из маленькой замшевой сумки, после чего протянула питье потерпевшему, и тот жадно проглотил все. Она приложила ладони к бедрам мужчины, пристально посмотрела ему в глаза и произнесла что-то речитативом на их языке. Наблюдая за ней и слушая ее голос, Роб Джей почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом. Он понял, что она — их врач. Или, возможно, что-то вроде жреца.
    И тут на него навалились усталость от бессонной ночи и борьбы со снегом предыдущих суток, и, двигаясь словно в тумане, он вышел из тускло освещенного типии. Снаружи в ожидании исхода стояла толпа припорошенных снегом сауков. Какой-то старик со слезящимися глазами коснулся его, словно желая задать вопрос.
    — Коусо вабескиу! — произнес он, и другие подхватили: — Коусо вабескиу, коусо вабескиу.
    Из типи вышла врач-жрица. Когда она сбросила капюшон, открыв лицо, он понял, что она вовсе не старая.
    — Что они говорят?
    — Они называют тебя белым шаманом, — ответила она.

    Знахарка сказала ему, что по причинам, которые сразу стали ему очевидны, потерпевшего зовут Вокош — Орлиный Нос. Большого индейца звали Пьяванегава — Идет Поет. По пути к своей хижине Роб Джей встретил Идет Поет и двух других сауков.
    Как только Орлиный Нос привезли в поселение, индейцы поспешили за тушей лошади, чтобы забрать мясо до того, как оно стало добычей волков. Они разделали тушу и везли ее на двух вьючных лошадях. Проезжая мимо Роба, они не удостоили его и взглядом, словно ехали мимо дерева.
    Вернувшись домой, Роб Джей сделал запись в своем дневнике и попытался изобразить женщину по памяти, но, как ни старался, все, что у него получалось — шаблонное лицо индейца, бесполое и с запавшими от голода щеками. Ему нужно отдохнуть, но спать почему-то не хотелось. Он знал, что у Гуса Шрёдера есть сухие початки на продажу, а Олден как-то упомянул, что Пол Грювер отложил для той же цели немного зерна. Он оседлал Мэг и повел в поводу Монику, и после обеда вернулся в лагерь сауков и сбросил на землю два мешка зерна, один мешок брюквы и еще один — пшеницы.
    Знахарка не стала его благодарить. Она просто посмотрела на мешки с едой, резко отдала несколько приказов, и вот уже нетерпеливые руки заносят их в типи, подальше от холода и сырости. Ветер распахнул ее капюшон. Она была настоящей краснокожей: ее лицо было насыщенного, густого красно-коричневого оттенка. На переносице красовалась внушительная горбинка, а ноздри были широкими, почти негроидными. Ее карие глаза казались огромными, а взгляд был прямым. Роб спросил, как ее зовут, она ответила: Маква-иква.
    — Что это означает по-английски?
    — Женщина-медведь, — коротко пояснила она.
13
В холодный сезон
    Обрубки ампутированных пальцев Гуса Шрёдера зажили: обошлось без заражения. Роб Джей, возможно, слишком часто навещал фермера, но причиной тому была таинственная женщина в хижине на земле Шрёдера. Альма Шрёдер сначала и слова не желала проронить о соседке, но как только она убедилась, что Роб Джей искренне хочет помочь, то стала по-матерински много рассказывать ему об этой молодой женщине.
    Ее звали Сара, ей было двадцать два года, муж ее умер; в Иллинойс она приехала из Виргинии за пять лет до описываемых событий, вместе с молодым супругом, Александром Бледшо. Две весны подряд Бледшо поднимал твердую, полную длинных корней почву, взяв себе в помощь плуг и воловью упряжку, стараясь как можно больше расширить свои поля, пока летняя трава в прерии не поднимется выше человеческого роста. В мае второго года жизни на Западе он подхватил иллинойсскую чесотку, которая сменилась лихорадкой, и умер.
    — И вот, через год, опять весной, она пытаться сама вспахать и засеять поле, совсем одна, — продолжала Альма. — Получила kleine, маленький урожай, вспахала еще чуть-чуть земли, но просто не может справиться в одиночку. Вообще не может быть фермером. Тем летом мы приезжать из Огайо, Гус и я. И мы делаем… как вы это называть? Сделка? Она передает свою землю Густаву, мы даем ей маис, фрукты. Дрова для огня.
    — Сколько лет ребенку?
    — Два года, — ровным тоном произнесла Альма Шрёдер. — Она никогда не говорила об этом, но мы думаем, что отец — Вилл Мосби. Вилл и Фрэнк Мосби, братья, жили вниз по реке. Когда мы переехали сюда, Вилл Мосби проводил с ней много времени. Мы были рады. Здесь женщине обязательно нужен мужчина. — Альма презрительно фыркнула. — Ох уж эти братья. Совершенно пропащие, совершенно. Фрэнк Мосби скрывается от закона. Вилла убили в драке в салуне, почти перед самым рождением ребенка. А через пару месяцев Сара заболела.
    — Ей не слишком везет.
    — Вообще не везет. Она серьезно больна, говорит, что умирает от рака. У нее болит живот, да так сильно, что она не может… Ну, вы понимаете… Удержать в себе воду.
    — А кишечник она тоже не контролирует?
    Альма Шрёдер покраснела. Разговор о ребенке, рожденном вне брака, касался просто наблюдений за неожиданными поворотами жизни, но функции организма она не привыкла обсуждать с мужчиной, даже с врачом, если не считать Гуса.
    — Нет. Только вода… Она хочет, чтобы я забрала мальчика, когда она отойдет. Мы уже все равно пятерых кормим… — В ее взгляде вспыхнула надежда. — Вы дадите ей лекарство от болей?
    Когда человек болеет раком, он может выбирать между виски и настойкой опия. И что бы она ни выбрала, она уже не сможет заботиться о своем ребенке. Но когда он ушел от Шрёдеров, то остановился у хижины, закрытой и производящей впечатление заброшенной.
    — Миссис Бледшо! — крикнул он. Потом постучал в дверь. — Я Роб Джей Коул. Я врач. — Он снова постучал.
    — Уходите. Идите прочь. Прочь!

    К концу зимы его хижина наконец стала походить на дом. Везде, куда бы он ни ехал, он приобретал предметы домашнего обихода: чугунок, оловянные кружки, бутылку веселой расцветки, миску из обожженной глины, деревянные ложки. Кое-что он принимал в качестве платы за свои услуги, например пару старых, но пригодных к использованию лоскутных одеял; одно из них он повесил на северной стене, чтобы убрать сквозняки, а вторым накрыл кровать, которую ему смастерил Олден Кимбел. Олден также снабдил его трехногим табуретом и низкой скамеечкой, на которой можно было сидеть перед камином, а перед тем, как пошел сильный снег, вкатил в хижину бревно из белого клена, длиной в три фута, и поставил его на попа. К бревну он прибил несколько досок, и Роб положил на них старое шерстяное одеяло. За этим столом он сидел, как король, на лучшем предмете мебели в доме — стуле с сиденьем, сплетенным из коры гикори, обедал или читал книги и журналы перед сном, в неверном свете, который давал тряпичный фитиль, горящий в тарелке с расплавленным жиром. Камин, сделанный из речных камней и глины, отлично согревал небольшое помещение. Над очагом на крючках висели его ружья, а со стропил свисали пучки трав, связки лука и чеснока, нанизанные на нитку сушеные кусочки яблок, твердая колбаса и черная от дыма ветчина. В углу он держал инструменты: мотыгу, топор, тяпку, деревянные вилы — все они были выполнены с различной степенью мастерства.
    Иногда он играл на виоле да гамба, однако большую часть времени слишком уставал, чтобы играть в полном одиночестве.
    Второго марта на почту в Рок-Айленде пришло письмо и пакет серы от Джея Гайгера. Гайгер писал, что земля в Холден-Кроссинге, судя по описанию Роба Джея, лучше, чем они с женой могли надеяться. Он послал Нику Холдену денежный перевод, чтобы покрыть задаток на участок, и будет перечислять все последующие платежи в представительство земельного реестра. К сожалению, в ближайшее время Гайгеры не смогут приехать в Иллинойс: Лилиан опять беременна, — «неожиданная новость, которая, хотя и наполняет нас радостью, задержит наш отъезд из этого места». Они подождут, пока их второй ребенок родится и достаточно подрастет, чтобы пережить тяжелое путешествие через прерии.
    Роб Джей прочитал письмо со смешанными чувствами. Он был рад, что Джей доверяет его рекомендации по поводу земли и когда-нибудь станет его соседом. Но он также испытал отчаяние, потому что этот день снова откладывался. Он много бы дал за то, чтобы посидеть с Джейсоном и Лилиан и поиграть музыку, которая принесет покой в его душу. Прерия была огромной, безмолвной тюрьмой, и большую часть времени ему не с кем было ее разделить.
    Он сказал себе, что стоит подыскать хорошую собаку.
    К середине зимы в племени сауков начался голод. Гус Шрёдер поинтересовался, зачем Робу Джею еще два мешка зерна, но не стал акцентировать на этом внимание, когда Роб ничего не ответил. Индейцы приняли очередной дар молча и без видимых проявлений эмоций, как и в прошлый раз. Кроме того, он принес Маква-икве фунт кофе и стал регулярно появляться у ее костра. Она клала в кофе столько поджаренных кореньев, что результат отличался от всех видов этого напитка, которые ему доводилось попробовать. Молока она не добавляла; получалось не очень вкусно, но зато горячо и как-то очень по-индейски. Постепенно они узнали историю жизни друг друга. Она четыре года проучилась в миссии для детей индейцев около форта Кроуфорд. Она немного умела читать и слышала о Шотландии, но, когда он спросил, не христианка ли она, тут же внесла ясность. Ее народ поклонялся Се-ванна — верховному богу — и другим маниту, духам. Она учила соплеменников правильно поклоняться богам, как это делали в старину. Он понял, что она, помимо всего прочего, еще и жрица, и это помогает ей быть хорошей знахаркой. Она знала все о лекарственных растениях окрестностей, и с шестов, подпиравших потолок ее жилища, свешивались пучки сушеных трав. Несколько раз он наблюдал, как она лечит сауков: сначала садится на корточки возле больного индейца и тихо играет на водяном барабане, сделанном из глиняного горшка, наполненного на две трети водой и закрытого тонко выделанной шкурой. Она терла эту шкуру кривой палкой, и в результате извлекала низкий рокочущий звук, который, как выяснилось, обладал усыпляющим эффектом. Через некоторое время она клала обе руки на ту часть тела, которая нуждалась в лечении, и говорила с больным на их языке. Он видел, как она облегчила состояние юноши, который потянул мышцы спины, и помогла старухе, страдавшей от болей в суставах.
    — Как вы убираете боль руками?
    Она лишь покачала головой:
    — Не могу объяснить.
    Роб Джей обхватил ладонями руки старухи. Несмотря на то, что ее боль ушла, он почувствовал, как из нее вытекают силы, и сообщил Маква-икве, что больной осталось жить лишь несколько дней. Когда он вернулся в лагерь сауков пять дней спустя, она уже была мертва.
    — Как вы узнали? — спросила его Маква-иква.
    — Приближающаяся смерть… некоторые люди в моей семье чувствуют ее. Это своего рода дар. Я не могу объяснить.
    Таким образом, каждый из них принял слова другого на веру. Она вызывала у него огромный интерес, поскольку совершенно не походила ни на кого из тех, кого он знал. Уже тогда они воспринимали друг друга не только как интересных личностей, но и как представителей противоположного пола. Чаще всего они сидели перед костерком в ее типи и пили кофе или разговаривали. Однажды он попытался описать ей Шотландию, хоть и не мог определить, что она понимает и понимает ли вообще — но она слушала и время от времени задавала вопросы о диких животных или зерновых культурах. Она объяснила ему структуру племени сауков, и теперь пришла ее очередь упражняться в терпении, поскольку для него это оказалось очень сложным вопросом. Народ сауков был разделен на двенадцать групп, подобно шотландским кланам, только вместо Мак-Доналд, или Брюс, или Стюарт они назывались так: Намавук — Осетр; Мук-Киссу — Лысый Орел; Пукка-хуммовук — Желтый Окунь; Макко Пенньяк — Медвежий Картофель; Киче Кумме — Большое Озеро; Пейшейк-иссевук — Олень; Песше-пешевук — Пантера; Веймесо-ук — Гром; Муквук — Медведь; Месеко — Черный Окунь; Ара-вук — Лебедь и Мухва-вук — Волк. Кланы вполне мирно уживались вместе, но каждый мужчина-саук принадлежал к одной из двух жестко конкурирующих Половин: Кеесо-кви — Длинноволосые и Ош-куш — Храбрецы. Первенца мужского пола в каждой семье при рождении объявляли членом Половины его отца; второй мальчик становился членом другой Половины, и так далее, поочередно, чтобы эти две Половины были более или менее одинаково представлены в рамках каждой семьи и, шире, — в каждом клане. Они соперничали в играх, в охоте, в рождении детей, в числе подвигов и других славных делах — в каждом аспекте своей жизни. Непримиримое соперничество помогало саукам оставаться сильными и храбрыми, но между Половинами не существовало никакой кровной вражды. Роба Джея поразило, что эта система куда более разумна, чем привычная ему, и более цивилизованная, поскольку за многие столетия дикой междоусобной борьбы тысячи шотландцев умерли от рук представителей клана-соперника.
    Из-за того, что еды и так не хватало, а также из-за недоверия к приготовлению пищи индейцами он сначала отказывался разделить обед с Маква-иквой. Но затем, когда охотникам несколько раз улыбнулась удача, он попробовал ее стряпню и счел ее вполне вкусной. Он заметил, что они предпочитают тушить мясо, а не жарить его, и, при наличии выбора, скорее возьмут красное мясо или птицу, чем рыбу. Она рассказала ему о «собачьих пирах» — религиозном вкушении пищи: маниту очень уважали собачатину. Она объяснила, что чем больше собаку ценят как домашнего любимца, тем лучше получается жертва на собачьем пиру и тем сильнее лекарство. Он не смог скрыть отвращения.
    — Вам не кажется, что есть любимую собаку — несколько странно?
    — Не настолько странно, как поедать кровь и тело Христа.
    Он был нормальным молодым человеком, и иногда, даже при том, что на ней было несколько слоев одежды и мехов для защиты от холода, он так возбуждался, что это причиняло ему физическую боль. Если их пальцы соприкасались, когда она протягивала ему кружку с кофе, он испытывал настоящий эндокринный шок. Однажды он обхватил ладонями ее холодные квадратные руки и был потрясен бурлящей в ней жизненной силой. Он осмотрел ее короткие пальцы, огрубевшую красно-коричневую кожу, розовые мозоли на ладонях. Он спросил, придет ли она когда-нибудь к нему в хижину, просто в гости. Она молча посмотрела на него и убрала руки. Она не сказала, что ни в коем случае не придет к нему, но так никогда и не пришла.

    Во время сезона грязи Роб Джей навестил деревню индейцев, стараясь объезжать появившиеся в большом количестве затопленные места — похожая на губку прерия оказалась неспособна впитать всю влагу от растаявших снегов. Он увидел, что сауки снимают свой зимний лагерь, и последовал за ними на открытый участок милях в шести оттуда, где индейцы вместо маленьких зимних типи ставили гедоносо-те — лонгхаусы из переплетенных ветвей, продуваемые легким летним ветерком. Для перемещения лагеря существовало серьезное основание: сауки ничего не знали о канализации, и зимний лагерь наполняла вонь от испражнений. Тот факт, что они пережили суровую зиму и переезжают теперь в летний лагерь, очевидно, поднял настроение индейцев, и, куда бы Роб Джей ни посмотрел, он видел, как молодые люди борются, бегают или играют в подвижную игру, зрителем которой ему еще ни разу не доводилось выступать. В ней использовались толстые деревянные палки, к одному концу которых были привязаны сумки из кожаных ремней, и деревянный мяч, обтянутый оленьей кожей. Во время игры один участник, двигаясь с максимальной скоростью, выбрасывал мяч из сетки на конце палки, а другой должен был поймать мяч в такую же сетку. Передавая добычу друг другу, они переносили мяч на значительные расстояния. Игра была энергичной и очень грубой. Когда один игрок нес мяч, остальные старались выбить у него мяч из сетки своими палками, причем часто коварно наносили удары по туловищу и конечностям соперников, чтобы те споткнулись или врезались друг в друга. Заметив, с каким восторгом Роб наблюдает за происходящим, один из четырех игравших индейцев подозвал его и отдал ему свою палку.
    Другие заулыбались и быстро приняли его в игру, целью которой, с его точки зрения, была не столько физическая активность, сколько нанесение физических увечий. Он был крупнее большинства игроков, с более развитой мускулатурой. При первой же возможности парень с мячом резко вывернул запястье и швырнул Робу твердый шар, закрутив его. Он протянул за мячом руку, но промахнулся, и ему пришлось бежать за ним, но он оказался в самом центре борьбы не на жизнь, а на смерть: длинные палки с грохотом сталкивались и создавалось впечатление, что большая их часть в результате приземлялась именно на его тело. Такая сложная передача мяча озадачила его, и он, поняв наконец, насколько ничтожны его шансы на победу, вернул палку владельцу.
    Когда он ел тушеного кролика в лонгхаусе Маква-иквы, знахарка тихо сообщила ему, что сауки хотят, чтобы он оказал им услугу. Всю долгую, холодную зиму они ловили в силки пушных зверьков, и теперь у них было два тюка первосортных шкурок норки, лисы, бобра и ондатры. Они хотели обменять меха на семена, чтобы сделать первый в этом году посев.
    Роб Джей очень удивился подобной просьбе: он и не думал, что индейцы могут возделывать землю.
    «Если мы сами отдадим меха белому торговцу, он обманет нас», — добавила Маква-иква. Она сказала это беззлобно, просто констатируя факт.
    Итак, однажды утром они с Олденом Кимбелом привели двух вьючных лошадей, нагруженных шкурками, и еще одну — без груза, прямо в Рок-Айленд. Роб Джей долго и яростно торговался с владельцем местного магазина и в обмен на меха получил пять мешков посевного зерна: мешок мелкого, скороспелого зерна; два мешка зерна покрупнее, поплотнее, с твердой сердцевиной — для мамалыги и два мешка маиса с мягкой сердцевиной и большими ушками; а также по три мешка семян бобов, тыквы и кабачков. Кроме того, он получил три золотых монеты номиналом в двадцать долларов — они лягут в основу резервного фонда сауков, на средства которого те смогут приобрести у белых другие товары, если в том возникнет необходимость. Олден был просто в восторге от дальновидности хозяина и, кроме того, он нимало не сомневался, что Роб Джей провел всю торговую операцию не без прибыли для самого себя.
    Той ночью они остались в Рок-Айленде. В салуне Роб весь вечер цедил две кружки пива и слушал похвальбу ветеранов индейских войн, ударившихся в воспоминания.
    — Здесь все раньше принадлежало или саукам, или фоксам, — заявил бармен со слезящимися глазами. — Сауки называли себя «саки», а фоксы называли себя «мескуоки». Этим двум племенам принадлежала вся территория между Миссисипи на западе, озером Мичиган на востоке, Висконсином на севере и рекой Иллинойс на юге — пятьдесят миллионов чертовых акров лучшей земли для ферм! Самая большая деревня у них называлась Саук-и-нук, и это был настоящий город, с улицами и площадью! Там жили одиннадцать тысяч сауков, и они обрабатывали две с половиной тысячи акров между Рокки-ривер и Миссисипи. Ну, мы быстро обратили этих краснокожих дьяволов в бегство и сами стали использовать эту шикарную землю!
    Истории, которые он там услышал, были байками о кровавых поединках с Черным Ястребом и его воинами, в которых индейцы всегда походили на демонов, а белые всегда отличались мужеством и благородством. Эти байки в основном рассказывали ветераны великих крестовых походов. Их «откровения» представляли собой одну большую и очевидную ложь, мечту о том, что могло бы быть правдой, если бы рассказчики были хоть немного более добрыми людьми. Роб Джей понял, что большинство белых не видели того, что он открыл в этом народе. Белые говорили о сауках так, словно те были дикими зверями, которых обязательно нужно выслеживать и гнать до тех пор, пока они не уйдут с этих земель, чтобы человеческому племени жилось в большей безопасности. Роб же всю свою жизнь искал духовную свободу, которую нашел у сауков. Именно этой свободы он жаждал, когда писал листовку в Шотландии, именно она, как он считал, умерла у него на глазах во время казни Эндрю Герулда. И вот наконец он обрел ее в горстке оборванных, краснокожих чужеземцев. Он ничего не романтизировал; он видел нищету лагеря сауков, отсталость их культуры, равнодушие мира к ним. Но, обхватив ладонью кружку с пивом, пытаясь выказывать интерес к байкам досужих пьяниц о вспоротых животах, снятых скальпах, мародерстве и грабежах, он понимал: Маква-иква и ее сауки — лучшее, что случилось с ним в этом мире.
14
Мяч и палка
    Роб Джей наткнулся на Сару Бледшо и ее ребенка совершенно случайно — примерно так иногда удается застать диких животных в редкие моменты расслабленности. Ему доводилось заставать птиц в тот момент, когда они довольно дремали на солнце, только что выкупавшись в пыли и почистив перышки. Женщина сидела вместе с сыном на земле возле хижины, закрыв глаза. Вот только Сара обошлась без чистки перышек: ее длинные светлые волосы были тусклыми и спутанными, а мятое платье, прикрывавшее тощее тело, пестрело пятнами. Кожа у нее была рыхлой, а бледное лицо с заострившимися чертами выдавало болезнь. У маленького мальчика, дремавшего на солнце, волосы были такие же светлые, как и у матери, и такие же спутанные.
    Когда Сара открыла свои голубые глаза и посмотрела на Роба в упор, на ее лице проявилась целая гамма чувств: удивление, страх, тревога, гнев, — и, не говоря ни слова, она подхватила сынишку на руки и метнулась в дом. Роб направился к двери. Его уже начали раздражать регулярные, но безрезультатные попытки поговорить с ней через эту деревянную преграду.
    «Миссис Бледшо, прошу вас. Я хочу вам помочь!» — крикнул он, но единственным ответом, который он получил, было натужное кряхтение и звук тяжелого засова, заходящего в паз.

    Индейцы не вспахивали землю плугом, как белые поселенцы. Вместо этого они выбирали места, где травяной покров был не таким густым, заостренными палками делали неглубокие борозды, в которые бросали семена. Участки с густой и жесткой травой они накрывали грудами обрубленных веток: благодаря этому ухищрению через год дерн перегнивал, а значит, к весне была готова новая территория для посева.
    Когда Роб Джей навестил сауков в их летнем лагере, посевная уже закончилась, и в атмосфере витало ожидание праздника. Маква-иква сообщила ему, что, когда последние семена ложатся в землю, приходит время Танца Журавля — самого веселого праздника. И начинается праздник с большой игры в «мяч и палку», в которой участвуют все мужчины племени. Нет никакой необходимости распределять игроков по командам: играют одна Половина племени против другой Половины. Оказалось, что у Длинноволосых примерно на пять-шесть мужчин меньше, чем у Храбрецов. Самый крупный индеец по имени Идет Поет подошел к Маква-икве и заговорил с ней. Эта беседа имела для Роба Джея роковые последствия.
    — Он приглашает тебя бежать в «мяче и палке» с Длинноволосыми, — сказала она по-английски, повернувшись к Робу.
    — Гм, что ж… — И он глупо улыбнулся. Ему меньше всего хотелось участвовать в играх: слишком свежи были воспоминания о ловкости индейцев и о его собственной неуклюжести. Он уже готов был отказаться, но и мужчина, и женщина смотрели на него с каким-то странным, особым интересом, и он понял, что у приглашения был подтекст, смысл которого он пока не мог раскусить. И потому, вместо того чтобы отказаться от вызова, как поступил бы любой разумный человек, он вежливо поблагодарил их и заявил, что с удовольствием побежит с Длинноволосыми.
    На неестественно правильном, школьном английском — как странно слышать его из ее уст! — Маква-иква объяснила, что соревнование начнется в летнем лагере. Победит та Половина, которая сумеет положить мяч в маленькую пещеру на противоположном берегу реки, приблизительно в шести милях вниз по течению.
    «Шесть миль!» — Он еще сильнее удивился, когда узнал, что границ у игрового поля просто нет. Тем не менее Маква-иква сумела объяснить ему, что игрок, отбежавший в сторону, пытаясь избежать встречи с противником, оваций не дождется.
    Для Роба это состязание было чужеземным соревнованием, чуждой ему игрой, олицетворением культуры дикарей. Так почему же он согласился? Он десятки раз задавал себе этот вопрос той ночью, которую провел в гедоносо-те Идет Поет: игра должна была начаться вскоре после рассвета. Лонгхаус был приблизительно пятьдесят футов в длину и двадцать — в ширину и состоял из переплетенных ветвей, с внешней стороны покрытых кусками коры вяза. Никаких окон в нем не было, дверные проемы с обоих концов были завешаны бизоньими шкурами, однако дырчатая конструкция крыши обеспечивала прекрасную циркуляцию воздуха. Дом состоял из восьми отделений, по четыре с каждой стороны центрального коридора. Идет Поет и его жена, Луна, спали в одном, пожилые родители Луны — в другом, а третье отвели для их двоих детей. Остальные помещения использовались как склады. В одной из таких клетушек и провел беспокойную ночь Роб Джей, глядя на звезды через отверстие для дыма в крыше, слушая вздохи, бормотание во сне, выход газов, а несколько раз — то, что не могло быть ничем иным, кроме как звуками энергичного совокупления. Лежа без сна, Роб Джей долго думал о причинах, заставивших дать такое имя хозяину дома: он ни разу не слышал, чтобы индеец пел, приближаясь к дому, или вообще по какому-нибудь случаю.
    Утром, позавтракав вареной мамалыгой из каменной миски — причем в каше, судя по вкусу, присутствовали остывшие угольки и что-то еще, но что именно, он, к счастью, так и не разобрал, — Роб Джей подчинился требованиям сомнительной чести. Не у всех Длинноволосых волосы были длинными, и различать членов команд следовало по специальной раскраске тел. Так, Длинноволосые нанесли на себя черную краску: смесь животного жира и древесного угля. Храбрецы вымазались белой глиной. По всему лагерю мужчины опускали пальцы в миски с краской и раскрашивали кожу. Идет Поет нанес черные полосы на лицо, грудь и руки и протянул миску Робу.
    «Почему бы и нет?» — легкомысленно подумал Роб, зачерпывая черную краску двумя пальцами, как человек, который ест гороховую кашу без ложки. Краска царапалась, как песок, когда он рисовал полосы на лбу и щеках. Он бросил рубашку на землю — словно дрожащая бабочка, сбрасывающая кокон, — и провел пальцами по туловищу. Идет Поет посмотрел на его тяжелые шотландские ботинки, куда-то исчез и вернулся с ворохом легких мокасин из оленьей кожи — такие носили все сауки; Роб перемерял несколько пар, все оказались малы: у него были большие ноги, даже больше, чем у Идет Поет. Они оба посмеялись над этим, и в результате большой индеец махнул рукой и разрешил ему оставить привычную для него обувь.
    Затем Идет Поет вручил ему приспособление для игры — палку с прикрепленной на конце сеткой. Палка из дерева гикори была такой толстой, что вполне могла сойти за дубинку. Индеец дал Робу знак не отставать. Команда соперников собралась на площадке, окруженной длинными домами. Маква-иква что-то сказала на языке сауков (очевидно, благословила их), и не успел Роб Джей понять, что происходит, как она отвела руку назад и бросила мяч: он полетел по воздуху к замершим в ожидании воинам по широкой параболе; как только мяч достиг ее нижней точки, раздался треск столкнувшихся палок, дикие крики и оханье от боли. К разочарованию Роба, мяч получили Храбрецы: его поймал сеткой длинноногий полураздетый юноша, почти мальчик, но с сильными, мускулистыми ногами взрослого бегуна. Он мгновенно сорвался с места, и все остальные бросились за ним, как собаки, поднявшие зайца. В дело явно вступили спринтеры: мяч передавали несколько раз на полном ходу, и скоро он уже оказался далеко впереди Роба.
    Идет Поет остался рядом с ним. Несколько раз они нагоняли самых быстрых участников и завязывали очередную потасовку, тем самым снижая скорость продвижения игроков противника. Идет Поет довольно буркнул что-то, когда мяч попал в сеть Длинноволосому, но, похоже, ничуть не удивился, когда, уже через несколько минут, мяч снова вернулся в сетки Храбрецов. Когда толпа побежала вдоль линии деревьев, извивавшейся в полном согласии с линией берега реки, большой индеец дал знак Робу следовать за ним, и они вдвоем свернули с направления движения толпы и побежали через открытую прерию. Они с такой силой топали ногами, что с молодой травы падала роса и создавалось впечатление, что рой серебристых насекомых пытается укусить их за пятки.
    Куда его ведут? И можно ли доверять этому индейцу? Хотя уже поздно волноваться по этому поводу: он ведь доверился напарнику. И потому Роб сосредоточился на том, чтобы не отстать от Идет Поет, двигавшегося удивительно проворно для такого крупного мужчины. Скоро он понял, зачем Идет Поет свернул с дороги: они бежали вперед по прямой, а значит, у них появился шанс перехватить остальных, двигавшихся более длинным путем вдоль берега реки. К тому времени, когда они с Идет Поет уже могли остановиться и перевести дух, ноги Роба Джея налились свинцом, он хватал ртом воздух и в боку у него кололо. Но они добрались до излучины реки раньше остальных.
    Лидеры гонки оставили основную массу участников позади. Роб и Идет Поет прятались в роще гикори и дубов, отчаянно хватая ртами воздух, когда вдалеке появились три разрисованных белыми полосками бегуна. У саука, бежавшего первым, мяча не было, и он нес палку с пустой сеткой, мерно раскачивая рукой в такт бега, словно нес копье. Ноги у него были босыми, а из одежды была лишь пара коричневых домотканых рваных штанов, которые на заре своей жизни служили штанами белому человеку. Он был мельче любого из двоих мужчин в засаде, но мускулистым, и имел устрашающий вид из-за того, что левое ухо у него отсутствовало: последствие давней травмы, на память о которой остался безобразный, узловатый шрам, идущий по всей левой части черепа. Роб Джей напрягся, но Идет Поет коснулся его руки, заставив остаться на месте, и они пропустили бегуна-разведчика. На не слишком большом расстоянии от него бежал, неся в сетке мяч, тот самый юный Храбрец, который поймал мяч, когда Маква-иква вбросила его в игру. Рядом с ним двигался приземистый, коренастый саук в обрезанных брюках, которыми когда-то пользовалась американская кавалерия — синих с широкими грязно-желтыми полосами по бокам.
    Идет Поет ткнул пальцем в Роба, а затем — в направлении юноши, и Роб кивнул: мальчик достался ему. Он знал, что им следует нанести удар, пока сохраняется эффект неожиданности: если этот Храбрец убежит, ни Роб, ни Идет Поет не смогут его догнать.
    Они ударили вместе, словно гром и молния, и только теперь Роб Джей понял, зачем ему обвязали руки кожаными ремнями: ловко и быстро, как хороший пастух бросает на землю барана и связывает ему ноги, Идет Поет сбил с ног бегуна-охранника и связал его по рукам и ногам. И как раз вовремя: к ним уже спешил разведчик. Роб все еще возился, связывая юного саука, и потому Идет Поет пошел бороться с одноухим один на один. Храбрец замахнулся палкой с сеткой, как дубинкой, но Идет Поет почти небрежно уклонился от удара. Он был в полтора раза крупнее и агрессивнее противника, а потому свалил его на землю и связал разве что не раньше, чем Роб Джей закончил связывать собственного пленника.
    Идет Поет поднял мяч и бросил его в сетку Робу. Не произнеся ни слова, не удостоив и взглядом трех связанных сауков, Идет Поет побежал дальше. Держа мяч в сетке так, словно это бомба с зажженным фитилем, Роб Джей рванул по дороге за ним.

    Они бежали, не встречая соперников, но Идет Поет неожиданно остановил Роба и дал ему понять знаками, что они добрались до места, где нужно перейти реку. И тут Роб Джей увидел еще одно предназначение ремней: Идет Поет привязал палку с сеткой к поясу, так чтобы руки у Роба оставались свободны и он мог плыть. Затем Идет Поет привязал свою палку к набедренной повязке и сбросил мокасины из оленьей кожи, оставив их на берегу. Роб Джей знал, что подошвы его ног слишком нежные и что бежать без обуви он не сможет, а потому связал их шнурками и повесил себе на шею. Осталось куда-то девать мяч, и Роб просто сунул его в штаны, спереди.
    Идет Поет широко улыбнулся и поднял три пальца.
    Хотя Роб и не понял всей соли шутки, напряжение у него спало и он откинул голову назад и засмеялся — совершив, как выяснилось, ошибку: вода понесла звук дальше по течению, а взамен донесла до них радостные крики преследователей, обнаруживших их местонахождение; не теряя времени, они вошли в холодную воду реки.
    Они держались на одном уровне, хотя Роб плыл европейским брассом, а Идет Поет двигался перебирая конечностями, как это делают животные. Роб получал огромное удовольствие от происходящего; не то чтобы он чувствовал себя благородным дикарем, но почти уверился в том, что может считать себя кем-то вроде Кожаного Чулка. Когда они добрались до противоположного берега, Идет Поет нетерпеливо поворчал на него, когда он возился со своими ботинками. Головы их преследователей подпрыгивали на воде, словно корзина яблок в кадке. Когда Роб наконец обулся и вернул мяч в сетку, первые пловцы уже почти догнали их.
    Как только они побежали, Идет Поет ткнул пальцем в направлении входа в маленькую пещеру, до которой они и пытались все время добраться, и ее черный зев словно потащил его вперед. Ликующий крик на гэльском языке уже был готов вырваться у него, но, как выяснилось, несколько преждевременно. Между ними и входом в пещеру внезапно выскочили с полдесятка сауков; хотя вода смыла большую часть их раскраски, кое-где остались следы белой глины. Почти сразу за Храбрецами выскочила пара Длинноволосых и присоединилась к драке. В пятнадцатом столетии один из предков Роба, Брайен Каллен, в одиночку отразил натиск целой армии Мак-Лафлинов, размахивая большим шотландским мечом и создав свистящий круг смерти. Сейчас двое Длинноволосых, крутя перед собой палки, создали каждый свой круг, пусть и не смертельный, но тем не менее пугающий, и удерживали трех противников. Это дало возможность оставшимся трем Храбрецам попытаться забрать мяч. Идет Поет изящно отбил удар своей палкой, а затем избавился от своего противника, впечатав в нужное место подошву босой ноги.
    «Вот так, надери ему чертов зад!» — проревел Роб Джей, позабыв, что окружающие не понимают ни слова на его языке. И тут его атаковал ошалелый, словно накурившийся анаши, индеец. Роб сделал шаг в сторону и припечатал босую ступню нападающего тяжелым грубым башмаком. Несколько длинных скачков прочь от стонущей жертвы, и он оказался достаточно близко к пещере, даже несмотря на отсутствие сноровки. Дернув запястьем, он отправил мяч в полет. И не важно, что тот не пролетел напрямик, а несколько раз подпрыгнул, отлетая от пола — он все же влетел в темный провал пещеры. Главное, что все видели: он попал в цель!
    И тогда он подбросил палку в воздух и закричал:
    — Побе-е-е-да-а! За Черный Клан!
    Он скорее услышал, чем почувствовал удар, когда палка с сеткой, подчиняясь взмаху руки стоявшего позади него человека, встретилась с его головой. Звук был хрустящий, солидный, похожий на те, которые он научился распознавать в лагере лесорубов — тяжелый, глухой стук, издаваемый топором с двусторонним лезвием, вступающим в контакт с твердым дубовым бревном. Роб изумленно смотрел, как земля под ним разверзается. Он упал в глубокую яму, которая обернула его темнотой и положила конец всему, выключила его, словно будильник.
15
Подарок от Каменного Пса
    Он ничего не чувствовал. Его волокли обратно в лагерь, как мешок зерна. Когда он открыл глаза, было темно, как ночью. Он уловил аромат смятой травы. Жареного мяса — возможно, жирной белки. Дым костра. Женственность Маква-иквы, склонившейся к нему и глядящей на него молодыми и одновременно умудренными глазами. Он не понимал, что она спрашивает, чувствовал только ужасную головную боль. От запаха мяса его затошнило. Очевидно, она ожидала этого, поскольку поднесла его голову к деревянному ведру и дала ему возможность опустошить желудок.
    Закончив, он ослаб и стал хватать ртом воздух; она дала ему выпить какую-то микстуру: прохладную, зеленую и горькую. Ему показалось, что он уловил привкус мяты, но в питье присутствовал и другой, более сильный и менее приятный вкус. Роб попытался отвернуться и не пить, но Маква-иква решительно поддержала ему голову и заставила его проглотить все, словно он был ребенком. Он был раздосадован и сердит, но вскоре заснул. Время от времени он просыпался, и знахарка снова поила его горькой зеленой жидкостью. И вот так: то проваливаясь в сон, то частично приходя в сознание, то припадая ртом к странно пахнущей груди матушки-природы, он провел почти два дня.
    Наутро третьего дня шишка у него на голове уменьшилась, и головная боль ушла. Маква-иква согласилась, что ему уже лучше, но все равно дала снотворное, и он опять уснул.
    В лагере продолжался праздник Танца Журавля. Иногда до слуха Роба доносились звуки водяного барабана и голосов, поющих на странном гортанном языке, а также шум игр и гонок, крики зрителей. В конце дня он открыл глаза и увидел, как в полумраке лонгхауса переодевается Маква-иква. Он завороженно уставился на ее грудь: света хватило, чтобы рассмотреть рубцы и шрамы, составляющие странные символы, похожие на руны, идущие от грудной стенки до ореолов обоих сосков.
    Хотя он не пошевелился и не издал ни звука, она каким-то образом почувствовала, что он очнулся. На мгновение, когда она встала перед ним, их взгляды встретились. Затем она отвела взгляд и повернулась к нему спиной. Но он догадался, что она так поступила вовсе не затем, чтобы скрыть темный спутанный треугольник, а чтобы утаить от его глаз загадочные символы на груди. Священной груди жрицы, удивленно произнес он про себя. А вот в бедрах и ягодицах ничего священного не было. Кости у нее были широкие, но он все равно не понял, почему ее назвали Женщиной-Медведем: чертами лица и гибкостью тела она скорее походила на сильную кошку. Он не мог сказать, сколько ей лет. Его поразило неожиданное видение: он берет ее сзади, сжимая в каждой руке толстый пучок смазанных жиром темных волос, словно оседлав чувственную лошадь в человечьем обличье. Он потрясенно обдумывал тот факт, что хочет стать любовником краснокожей дикарки, более прекрасной, чем мог себе представить какой-нибудь Джеймс Фенимор Купер, и понял, что его организм весьма энергично отреагировал на эти мысли. Приапизм может быть очень плохим знаком, но он знал, что в данном случае его проявление было вызвано конкретной женщиной, а не раной, следовательно, предвещало скорое выздоровление.
    Он спокойно лежал и смотрел, как она надевает какую-то одежду с бахромой, из оленьей кожи. На правое плечо она повесила ремень, состоящий из четырех разноцветных полосок кожи, заканчивающийся кожаной сумкой, украшенной символическими узорами и кружком из больших ярких перьев неизвестных Робу птиц; и сумка, и перья касались ее левого бедра.
    Мгновение спустя она выскользнула наружу. Скоро до Роба донеслись звуки молитвы, которую то ли проговаривала, то ли пропевала Маква-иква, при этом ее голос то взлетал до небес, то понижался до рокота.
    «Хой! Хой! Хой!» — вторили ей сауки. Роб не имел ни малейшего представления, о чем эти колдовские молитвы, но от вибрации ее голоса у него по коже мурашки пошли. Он зачарованно прислушивался, глядя в отверстие для дыма в крыше ее дома на ярко горящие звезды. Совсем недавно они были похожи на куски льда.

    Той ночью он с нетерпением ждал, когда же затихнут звуки Танца Журавля. Он дремал, просыпался, раздраженно слушал, снова ждал, пока звуки не затихли: голоса становились все глуше и наконец замолчали, а празднество закончилось. На пороге лонгхауса послышались тихие шаги, зашелестела сброшенная одежда. Рядом с ним со вздохом опустилось чье-то тело, руки потянулись вперед и нашли его, его ладони легли на чью-то плоть. Все совершилось в тишине, если не считать учащенного дыхания, веселого фырканья, шипения. Ему не пришлось особо напрягаться. Даже если бы ему и хотелось продлить удовольствие, у него бы ничего не вышло: он слишком долго воздерживался. Она была опытной и умелой, а он — нетерпеливым и быстрым, и в результате остался разочарованным.
    …Он словно откусил от прекрасного фрукта и понял, что реальность не оправдала его ожиданий. Пытаясь рассмотреть детали в темноте, он решил, что груди сейчас обвисли больше, чем он помнил, а на ощупь кожа на них была гладкой и без единого шрама. Роб Джей подполз к костру, достал из него ветку и помахал тлеющим концом, чтобы заставить его вспыхнуть.
    Когда он подполз с факелом к циновке, то вздохнул.
    Широкое плоское лицо женщины расплылось в улыбке, оно вовсе не было неприятным, вот только он никогда прежде его не видел.

    Утром, когда Маква-иква вернулась в свой лонгхаус, на ней был обычный бесформенный костюм из выцветшей домотканой материи. Очевидно, праздник Танца Журавля закончился. Она готовила мамалыгу на завтрак, а он сидел с угрюмым видом. Он сказал ей, чтобы она больше никогда не присылала к нему женщин, и она вежливо, кротко кивнула — этому приему она, несомненно, научилась еще в детстве, когда учителя-христиане ругали ее.
    Продолжая готовить, она равнодушным тоном объяснила ему, что ночную гостью, которую она послала, зовут Женщина Дыма, а ей нельзя ложиться с мужчиной, иначе боги отберут у нее дар целителя.
    Чертовы дикарские глупости! Но она, очевидно, в это верила. Он был в отчаянии.
    За едой он тщательно обдумал это. Ее крепкий кофе по-саукски показался ему более горьким, чем обычно. Не кривя душой, он признал, что если бы вставил в нее свой пенис, то стал бы просто шарахаться от нее. Она же восхитительно вышла из сложной ситуации: позаботилась о том, чтобы жар его страсти поугас, прежде чем просто и честно объяснить, что и как. И он снова, далеко не в первый раз, понял, что она — удивительная женщина.
* * *
    В тот же день, после обеда, в ее гедоносо-те набились сауки. Идет Поет был немногословен, обратился к другим индейцам с краткой, но торжественной речью от имени Роба Джея. Маква-иква перевела:
    «И-нени-ва. — Он — мужчина», — и добавил, что Коусо Вабескиу — Белый Шаман, всегда будет сауком и Длинноволосым. А сауки все дни своей жизни будут ему братьями и сестрами.
    Храбреца, ударившего его по голове после победы в игре «мяч и палка», выдвинули вперед: он широко улыбался и шаркал ногами. Звали его Каменный Пес. Сауки никогда не извинялись, но знали толк в компенсациях. Каменный Пес дал ему кожаную сумку, похожую на ту, которую носила Маква-иква, только вместо перьев она была украшена иглами дикобраза.
    Маква-иква сказала ему, что в этой сумке он должен держать несколько лечебных предметов, набор священных личных предметов, называвшихся Мее-шоме, и никогда никому ее не показывать, ибо каждый саук получает из нее силу и могущество. Чтобы он смог носить сумку, она подарила ему четыре окрашенных сухожилия: коричневое, оранжевое, синее и черное, — и прикрепила их к сумке, как ремешок, чтобы ее можно было носить на плече. Эти шнурки называются «покрывала Иззе», добавила она.
    — Пока ты их носишь, тебя не тронут пули, а твое присутствие поможет вырастить урожай и вылечить больных.
    Он был тронут, но смущен.
    — Я рад стать братом сауков.
    Ему всегда было нелегко высказывать благодарность. Когда его дядя Ренальд потратил пятьдесят фунтов и купил ему должность ассистента в университетской больнице, чтобы он мог получить хирургический опыт до окончания обучения, он едва сумел выдавить из себя простое «спасибо». И сейчас все получилось не лучше. К счастью, сауки тоже особо не ценили словесное выражение благодарности или прощания, и никто не обратил особого внимания, когда он вышел, вскочил в седло и уехал.

    Вернувшись в свою хижину, он сначала позабавился, пытаясь отобрать священные лечебные предметы. За несколько недель до этого он нашел на земле в лесу крошечный череп какого-то животного: белый, чистый и таинственный. Он решил, что череп принадлежит скунсу — по крайней мере, по размеру он вроде бы подходил. Ладно, но что еще? Палец задохнувшегося во время родов младенца? Глаз тритона, палец лягушки, шерсть летучей мыши, язык собаки?
    Неожиданно ему захотелось подойти к выбору предметов для сумки со всей серьезностью. В чем воплощается его суть? Каковы тайные струны его души, эти Мее-шоме, из которых Роберт Джадсон Коул черпает свое могущество?
    Он положил в сумку семейную реликвию Коулов — скальпель из вороненой стали, который Коулы называли «скальпель Роба Джея» и всегда передавали самому старшему сыну, избравшему профессию врача.
    Что еще можно вытянуть из его молодости? Невозможно положить в сумку холодный воздух шотландских нагорий. Или тепло и спокойствие семьи. Он пожалел, что совершенно не похож на своего отца, чьи черты давно уже стерлись из его памяти. Мать подарила ему Библию, когда они прощались, и потому книга была ему дорога, но она не войдет в его Мее-шоме. Он знал, что больше не увидит мать; возможно, она уже умерла. Ему пришло в голову, что стоит попытаться запечатлеть ее облик на бумаге, пока он еще не стерся из памяти. Когда он попробовал, то все получилось достаточно быстро, за исключением носа: на него ушли долгие муки творчества, пока наконец он не нарисовал его правильно, и тогда скатал бумагу, перевязал и положил в сумку.
    Он добавил туда партитуру, которую переписал для него Джей Гайгер, чтобы он мог играть Шопена на виоле да гамба.
    Брусок твердого коричневого мыла тоже лег в сумку — символ того, чему Оливер Уэнделл Холмс научил его в отношении чистоты и хирургии. Потом он начал думать в другом направлении и, немного поразмышляв, убрал из сумки все, кроме скальпеля и мыла. Затем положил туда тряпки и бинты, набор лекарств в порошках и травах и хирургические инструменты, необходимые для визитов к пациентам на дом.
    Когда он закончил, сумка стала сумкой врача, где хранились медикаменты и инструменты его профессии. Так значит, именно медицинская сумка дарует ему могущество, и он чрезвычайно обрадовался подарку, который получил благодаря удару по своей твердой голове, нанесенному игроком команды Белой Краски по имени Каменный Пес.
16
Охотники за самочками
    Когда он наконец купил овец, это стало знаменательным событием: блеяние было последней приметой, которая помогла бы ему ощутить, что он дома. Сначала он занимался мериносами вместе с Олденом, но скоро ему стало очевидно, что Кимбел справляется с овцами ничуть не хуже, чем с остальными животными — и вот уже Олден купирует хвосты, кастрирует ягнят мужского пола и убирает струпья так лихо, словно выполнял работу овцевода в течение многих лет. Роб чрезвычайно обрадовался, что в его личном присутствии на ферме больше не было никакой необходимости: как только разнесся слух о приезде хорошего врача, его начали вызывать к пациентам все дальше и дальше от дома. Он понимал, что скоро ему придется ограничить область своей практики, потому что мечта Ника Холдена постепенно осуществлялась, и в Холден-Кроссинг продолжали прибывать все новые и новые семьи. Однажды утром Ник заехал на ферму, осмотрел отару, торжественно назвал ее «пахучей» и задержался, «чтобы вовлечь вас в кое-что весьма многообещающее. Мукомольную мельницу».
    Одного из новоприбывших звали Пферзик, и он был немцем, раньше работал мельником в Нью-Джерси. Пферзик знал, где можно купить мукомольное оборудование, но у него не было капитала.
    — Девятисот долларов должно хватить. Я внесу шесть сотен за пятьдесят процентов акций. Вы внесете триста за двадцать пять процентов — я внесу авансом сумму, которой вам не хватит, — двадцать пять процентов мы дадим Пферзику за управление бизнесом.
    Роб выплатил Нику меньше чем половину долга, а влазить в долги он терпеть не мог.
    — Вы ведь фактически вносите всю сумму, так почему бы вам не взять себе семьдесят пять процентов?
    — Я хочу выложить ваше гнездышко таким количеством перьев и пуха, чтобы вам было там очень комфортно и не возникало желания улететь из него. Вы столь же необходимы городу, как вода.
    Роб Джей знал, что так оно и есть. Когда они с Олденом ездили в Рок-Айленд покупать овец, то увидели листовку, которую распространял Ник, описывая в ней массу преимуществ поселения в Холден-Кроссинге, и среди них в качестве одного из важнейших называлось присутствие доктора Коула. Он не думал, что участие в мукомольном бизнесе может каким-то образом скомпрометировать его как врача, и потому в конце концов согласно кивнул.
    — Так значит, договорились! — воскликнул Ник.
    И они скрепили сделку рукопожатием. Роб отказался выкурить огромную праздничную сигару, так как испытывал отвращение к табаку. Когда Ник закурил, Роб заявил, что тот производит впечатление идеального банкира.
    — Это произойдет раньше, чем вы думаете, и вы будете одним из первых, кто об этом узнает. — Ник с довольным выражением выпустил струю дыма в небо. — Я собираюсь поохотиться на самочек в Рок-Айленде в этот уик-энд. Хотите присоединиться?
    — На кого, говорите, охотиться?
    — На людей женского пола. Что скажете, старина?
    — Я в бордели не ходок.
    — Я говорю о выборе индивидуальных товаров.
    — Тогда, разумеется, я составлю вам компанию, — заявил Роб Джей. Он пытался говорить небрежно, но по его интонации стало понятно, что он не может относиться к подобным вещам легкомысленно, потому Ник Холден понимающе улыбнулся.

    Стивенсон-Хаус — особенный городок на Миссисипи, где ежегодно в доки становились одна тысяча девятьсот пароходов и частенько проплывали бревенчатые плоты длиной в треть мили. Всякий раз, когда у плотогонов и дровосеков заводились деньжата, в гостинице было шумно, а иногда даже штормило. Ник Холден сделал поистине дорогостоящий и индивидуальный заказ: номер люкс с двумя спальнями, разделенными столовой-гостиной. Женщины оказались родственницами, фамилия у них была одна — Доубер, и обе обрадовались тому, что их клиенты — люди с образованием. Нику досталась Лэтти, а Робу — Виргиния. Они были миниатюрными и дерзкими, как воробушки, но вели себя с такой напускной игривостью, что Роб скоро начал скрипеть зубами от бешенства. Лэтти была вдовой, а Виргиния заявила ему, что никогда не была замужем, но, познакомившись с ее телом, он понял, что она уже рожала.
    На следующее утро, когда эта четверка встретилась за завтраком, женщины перешептывались и хихикали. Виргиния, должно быть, сказала Лэтти о пузыре, который Роб называл Старым Рогачом, а Лэтти, в свою очередь, рассказала Нику, потому что, когда они возвращались домой, Ник упомянул о нем и засмеялся.
    — К чему так усложнять простые вещи?
    — Ну, из-за болезней, — уклончиво ответил Роб. — И чтобы не стать отцом раньше времени.
    — Только удовольствие портить.
    Но неужели удовольствие того стоило? Он, правда, признал, что его тело и дух расслабились, и когда Ник заявил, что ему понравилась их совместная поездка, Роб поддержал его и согласился как-нибудь снова пойти охотиться на самочек.

    Когда он в следующий раз проезжал мимо фермы Шрёдеров, то увидел Гуса на лугу: тот орудовал косой, несмотря на ампутированные пальцы. Они поздоровались. Роб хотел было миновать хижину Бледшо, ведь женщина ясно дала ему понять, что считает его чересчур назойливым, и при мысли о ней ему становилось нехорошо. Но в последний момент он повернул лошадь к поляне и спешился.
    Подойдя к хижине, он протянул руку и уже собирался постучать, но тут же отдернул ее, услышав громкий плач ребенка и хриплые крики взрослого. Нехорошие звуки. Он толкнул дверь, и она отворилась. Когда он вошел, в нос ему ударил ужасный запах, глаза с трудом различали предметы в полумраке, но на полу он разглядел Сару Бледшо. Рядом с ней сидел ребенок, его мокрое личико исказилось от ужаса, усиленного последним впечатлением: огромной фигурой незнакомца. Малыш сидел, открыв ротик, и не мог выдавить ни звука. Роб Джей хотел поднять ребенка и успокоить его, но женщина снова закричала, и он понял, что в первую очередь помощь нужна ей.
    Он опустился на колени и коснулся ее щеки. Холодный пот.
    — Что с вами, мэм?
    — Рак. Ох!
    — Где у вас болит, миссис Бледшо?
    Руки с длинными растопыренными пальцами пробежали, словно белые пауки, по телу и замерли в нижней части живота с обеих сторон таза.
    — Боль острая или тупая?
    — Резкая! Проникающая! Сэр, это… Ужасно!
    Он боялся, что моча вытекает из ее тела через свищ, образовавшийся во время родов; если это так, то он ничем не сможет ей помочь.
    Она закрыла глаза: доказательство ее постоянного недержания било ему в нос и проникало в легкие с каждым вдохом.
    — Я должен осмотреть вас.
    Разумеется, она собиралась возразить, но когда открыла рот, то снова вскрикнула от боли. Мышцы у нее свело от напряжения, однако они все еще работали: Робу удалось придать ей полусогнутое положение, положив на левый бок и подняв правое колено и бедро. Он увидел, что никакого свища у нее нет.
    В сумке у него лежала баночка свежего сала, которое он использовал как смазку.
    — Расслабьтесь, пожалуйста. Я врач, — напомнил он ей, но она плакала больше от унижения, чем от дискомфорта, когда средний палец его левой руки скользнул в ее влагалище, в то время как правая рука пальпировала живот. Он пытался действовать кончиком пальца так, чтобы он заменил ему зрение; сначала, исследуя плоть, он ничего не видел, но, приблизившись к лобковой кости, кое-что нашел.
    А потом — еще кое-что.
    Он осторожно вынул палец, дал женщине тряпку, чтобы она могла вытереться, и пошел к ручью помыть руки.
    Прежде чем начать разговор, он вывел ее, щурящуюся от резкого света, во двор и усадил на пень. На руках она держала ребенка.
    — У вас нет рака. — Он искренне пожалел, что не может остановиться на этом. — У вас камни в мочевом пузыре.
    — Я не умру?
    Он не хотел отступать от правды.
    — С раком шансов у вас было бы немного. А с камнями в пузыре шансы очень приличные. — Он рассказал ей о том, как растут минеральные камни в пузыре, вызванные, возможно, однообразной диетой и длительной диареей.
    — Да, у меня была диарея, и довольно долго, после родов. Есть какие-то лекарства?
    — Нет. Лекарств, которые разрушали бы камни, не существует. Мелкие камни иногда выходят из тела с мочой, и часто у них острые края, которые могут порвать ткани. Думаю, именно по этой причине у вас была кровь в моче. Но у вас два больших камня. Слишком больших, чтобы выйти самостоятельно.
    — Значит, вы будете меня резать? Ради Бога… — дрожащим голосом простонала женщина.
    — Нет. — Он помолчал, решая, сколько ей нужно знать. Часть клятвы Гиппократа, которую он принес, звучала так: «Я не буду резать человека, который страдает от камней». Некоторые врачи-мясники игнорировали клятву и все равно резали, глубоко проникая в промежуток между задним проходом и вульвой или мошонкой, чтобы вскрыть пузырь и добраться до камней — в результате кое-кто все же выздоравливал, но слишком многие умирали от перитонита, а другие на всю жизнь оставались калеками из-за повреждений в кишечнике или мочевом пузыре. — Я бы вошел в пузырь хирургическим инструментом через уретру — узкий канал, по которому выводится жидкость. Этот инструмент называют литотриптор, или камнедробитель. У него есть небольшие стальные щипцы, как челюсти, с помощью которых можно удалить или разрушить камни.
    — Это больно?
    — Да, в основном когда литотриптор вставляют и достают. Но боль будет слабее, чем та, от которой вы сейчас страдаете. Если процедура пройдет успешно, вы, скорее всего, полностью вылечитесь. — Сложнее всего было признать следующее: самая большая опасность состояла в том, что ему может не хватить навыков. — Если, пытаясь схватить камень челюстями литотриптора, я зажму пузырь и порву его или если я порву брюшину, то, возможно, вы умрете от инфекции. — Глядя на ее перекошенное лицо, он увидел мелькнувший образ более молодой и привлекательной женщины. — Вы должны решить, стоит ли мне пытаться.
    Она так нервничала, что слишком сильно прижала к себе ребенка, и мальчик снова заплакал. Из-за этого Роб Джей не сразу понял, что за слово сорвалось с ее губ.
    Пожалуйста.
    Он знал, что ему понадобится помощь, когда он будет делать литолапаксию. Вспомнив, как напряглось ее тело во время осмотра, он инстинктивно почувствовал, что его помощником должна быть женщина, и когда он оставил Сару Бледшо, то поехал прямо к дому по соседству и поговорил с Альмой Шрёдер.
    — О, я не смогу, нет, никогда! — Бедная Альма побледнела. Ее испуг усиливало искреннее сочувствие Саре. — Gott im Himmel! О, доктор Коул, простите, я не смогу.
    Поняв, что она действительно не сумеет ему помочь, он заверил ее, что это вовсе не говорит о ней как о плохом человеке. Некоторые люди просто не могут присутствовать при операциях.
    — Ничего страшного, Альма. Я найду кого-нибудь другого.
    Уезжая прочь, он попытался мысленно найти женщину поблизости, которая могла бы ассистировать ему, но отклонил все немногие варианты, один за другим. Хватит с него слез; тот, кто ему сейчас нужен — это умная женщина с крепкими руками, сильная духом, который позволит ей оставаться невозмутимой перед лицом страданий.
    На полпути домой он развернул лошадь и поехал в направлении индейской деревни.
17
Дочь Миде-вивин
    Когда Маква позволяла себе подумать об этом, она вспоминала то время, когда очень немногие носили одежду белых, потому что все носили оленью кожу, просушенную, обработанную и мягкую, или меха животных. Когда она была ребенком в Саук-и-нук, ее звали Нишври Кекави, Два Неба. Сначала белых людей — моокамонов — было слишком мало, чтобы они могли хоть как-то повлиять на их жизнь. На острове расположился армейский гарнизон — он появился здесь после того, как чиновники в Сент-Луисе напоили нескольких мескуоки и сауков и принудили их подписать бумагу, содержание которой они не смогли бы прочитать даже в трезвом состоянии. Отца Два Неба звали Аштибугва-гупичи, Зеленый Бизон. Он сказал Два Неба и ее старшей сестре, Меси-иквава, Высокой Женщине, что, когда сюда пришли военные, Длинные Ножи уничтожили лучшие ягодные кустарники Народа. Зеленый Бизон был из рода Медведя — прекрасное происхождение для лидера, — но совершенно не желал становиться вождем или знахарем. Несмотря на свое священное имя (его назвали в честь маниту), он был простым человеком, уважаемым, потому что получал хороший урожай со своего поля. Когда он был молод, то сражался с племенем айова и одержал победу. В отличие от многих хвастать он не любил, но, когда ее дядя Виннава, Короткий Рог, умер, Два Неба узнала о своем отце. Короткий Рог был первым знакомым ей сауком, который умер оттого, что пил слишком много яда, который моокамоны называли огайским виски, а Народ — перечной водой. Сауки предавали своих мертвых земле, в отличие от некоторых племен, которые просто поднимали тело на вилку дерева. Когда они опускали в землю Короткий Рог, ее отец ударил о край могилы своим пукка-мо и яростно взмахнул булавой. «Я убил трех мужчин в битве, и я отдаю их дух своему брату, который лежит здесь, чтобы они служили ему как рабы в другом мире», — провозгласил он, и именно так Два Неба узнала, что ее отец был воином.
    Ее отец был мягким и трудолюбивым человеком. Сначала он и ее мать, Матапья, Союз Рек, обрабатывали два поля маиса, тыквы и кабачков, а когда Совет увидел, что он хороший земледелец, то дал ему еще два поля. Неприятности начались на десятом году жизни Два Неба, когда появился моокамон по имени Хокинс и построил хижину на поле рядом с тем, где ее отец выращивал маис. Поле, на котором обосновался Хокинс, было заброшено после смерти индейца, который его обрабатывал — Вегу-ва, Танцующего Шони, — а Совет не перераспределил его участок. Хокинс завел лошадей и коров. Поля отделялись друг от друга живыми изгородями, и лошади зашли на поле Зеленого Бизона и съели весь маис. Зеленый Бизон поймал лошадей и отвел их Хокинсу, но уже на следующее утро животные вернулись на его поле. Он пожаловался, однако Совет не знал, что делать, потому что на Рок-Айленд приехали пять других белых семей и поселились на земле, которую сауки обрабатывали больше ста лет.
    Зеленый Бизон стал удерживать домашний скот Хокинса на собственной земле, вместо того чтобы возвращать его, но к нему сразу же наведался местный торговец, белый, по имени Джордж Давенпорт. Давенпорт был первым белым, поселившимся среди них, и Народ доверял ему. Он посоветовал Зеленому Бизону отдать лошадей Хокинсу, или Длинные Ножи бросят его в тюрьму, и Зеленый Бизон поступил так, как советовал его друг Давенпорт.
    Осенью 1831 года, как всегда с наступлением холодов, сауки отправились на зимнюю стоянку в Миссури. Когда же весной они вернулись к Саук-и-нук, то увидели, что туда приехали новые белые семьи и выпасают скот на полях сауков, выкорчевывают живые изгороди и сжигают лонгхаусы. В данной ситуации Совет больше не мог оставаться в бездействии и обратился за консультацией к Давенпорту и Феликсу Сен-Врену, представителю федерального правительства США среди индейских племён, а также к майору Джону Блиссу, начальнику военного форта. Консультации затянулись, и тем временем Совет предоставил другие поля членам племени, чья земля была захвачена.
    Приземистый и коренастый голландец из Пенсильвании по имени Джошуа Вандруфф присвоил поле саука по имени Макатайме-шекиакиак, Черный Ястреб. Вандруфф начал продавать виски индейцам из гедоносо-те, которое Черный Ястреб с сыновьями построили собственными руками. Черный Ястреб не был вождем, но большую часть из своих шестидесяти трех лет он сражался против осаге, чероки, чиппева и каскаския. В 1812 году, когда вспыхнула война между белыми, он собрал настоящую армию из воинов-сауков и предложил свои услуги американцам, но ему ответили отказом. Оскорбленный в лучших чувствах, он сделал то же самое предложение англичанам, и они отнеслись к нему с уважением и пользовались его услугами на протяжении всей войны, предоставив ему оружие, боеприпасы, медали и красный мундир английского солдата.
    Теперь, когда старость была уже не за горами, Черный Ястреб наблюдал, как в его доме торгуют виски. Что еще хуже, он стал свидетелем того, как алкоголь развращает его племя. Вандруфф и его друг Б. Ф. Пайк, напоив индейцев, обманом забирали у них меха, лошадей, оружие и силки. Черный Ястреб пошел к Вандруффу и Пайку и попросил их прекратить продавать виски саукам. Когда его просьбу проигнорировали, он вернулся с группой воинов, которые выкатили все бочки из лонгхауса, пробили их и вылили виски в землю.
    Вандруфф сразу уложил в седельные сумки все необходимое для долгого путешествия и отправился в Белвилл, резиденцию Джона Рейнолдса, губернатора Иллинойса. Он поклялся губернатору под присягой, что индейцы сауки взбунтовались, нанесли большой урон фермам белых и нападают на мирных поселенцев. Он вручил губернатору Рейнолдсу вторую петицию, подписанную Б. Ф. Пайком, где говорилось, что «индейцы пасут лошадей на наших полях с пшеницей, отстреливают наших коров и другой скот и угрожают сжечь наши дома вместе с нами, если мы не уедем».
    Рейнолдс был недавно избран на должность, и он заверил избирателей, что Иллинойс безопасен для поселенцев. Губернатор, сумевший победить индейцев, мог бы даже стать президентом. «Богом клянусь! — взволнованно заявил он Вандруффу. — Вы обратились за справедливостью к правильному человеку».

    Семьсот кавалеристов расположились лагерем недалеко от Саук-и-нука, и их присутствие вызвало тревогу и беспокойство. В то же самое время по реке Рокки, пыхтя и извергая дым из трубы, пришел пароход. Судно село на скалы, давшие реке название, но моокамоны освободили его, и скоро оно стало на якорь, направив дуло единственного орудия прямо на деревню. Военный вождь белых, генерал Эдмунд П. Гейнс, вызвал сауков на переговоры. За круглый стол сели генерал, представитель федерального правительства США среди индейских племён Сен-Врен и торговец Давенпорт, выступавший в роли переводчика. Со стороны сауков присутствовали десятка два выдающихся индейцев.
    Генерал Гейнс заявил о том, что соглашение, подписанное в 1803 году, согласно которому на Рок-Айленде был построен форт, также передало Великому Отцу в Вашингтоне все земли сауков к востоку от Миссисипи — пятьдесят миллионов акров. Он сообщил ошеломленным и озадаченным индейцам, что они получили землю в аренду, а сейчас Великий Отец в Вашингтоне хочет, чтобы его дети оставили Саук-и-нук и перешли жить на другой берег Масесибови, большой реки. Их Отец в Вашингтоне подарит им достаточно зерна, чтобы пережить зиму.
    Вождем сауков был Киокак, и он знал, что американцев слишком много. Когда Давенпорт перевел ему слова белого военного вождя, сердце Киокака словно сжали огромные пальцы. Хотя другие смотрели на него, ожидая ответа, он молчал. Но тут встал воин, достаточно хорошо изучивший язык, сражаясь на стороне британцев, и выразил свое мнение: «Мы никогда не продавали свою страну. Мы никогда не брали землю в аренду у нашего американского Отца. Мы не отдадим свою деревню».
    Генерал Гейнс видел перед собой индейца, почти старика, без головного убора вождя. В запачканной одежде из оленьих шкур. С запавшими щеками и высоким выступающим лбом. Со скорее седым, чем черным вздыбленным «ирокезом» посреди бритого черепа. С крупным, гордо выступающим носом и широко посаженными глазами. С упрямо сжатыми губами над подбородком с ямочкой, которая больше подошла бы герою-любовнику и казалась совершенно неуместной на этом словно вырубленном топором лице.
    Гейнс вздохнул и вопросительно посмотрел на Давенпорта.
    — Его имя Черный Ястреб.
    — Кто он? — спросил генерал у Давенпорта, но ответил ему Черный Ястреб.
    — Я саук. Мои предки были сауками, великими людьми. Я хочу остаться там, где лежат их кости, и быть похороненным с ними. С чего бы мне покидать эти места?
    Они с генералом схлестнулись взглядами — камень против стали.
    — Я приехал сюда не для того, чтобы умолять вас, и не для того, чтобы купить ваш уход из деревни. Моя задача — сделать так, чтобы вы ушли, — мягко произнес Гейнс. — Если получится, то мирным путем. Если надо, то силой. Я даю вам два дня на переезд. Если к тому времени вы не переправитесь через Миссисипи, то я заставлю вас уйти отсюда.
    Представители Народа заговорили разом, не сводя глаз с орудия на судне, повернутого в их сторону. Проезжавшие мимо них маленькими группами кавалеристы, горланившие песни, были сытыми и хорошо вооруженными, и боеприпасов у них хватало. У сауков винтовки были старые, пуль мало, запасов пищи — вообще никаких.
    Киокак послал гонца за Вабокишиком, Белым Облаком — знахарем, жившим в племени виннебаго. Отец Белого Облака был из племени виннебаго, мать — из сауков. Он был высоким, толстым и седовласым, а еще — редкость среди индейцев — носил всклокоченные черные усы. Он был великим шаманом, заботившимся о духовных и медицинских потребностях виннебаго, сауков и мескуоки. Все три племени знали его как Пророка, но Белое Облако не мог предложить утешительное пророчество Киокаку. Он сказал, что силы военных превосходят силы индейцев и Гейнс не станет прислушиваться к голосу разума. Их друг Давенпорт, торговец, встретился с вождем и шаманом и посоветовал им делать то, что от них требуют, и покинуть свои земли прежде, чем спор перерастет в кровопролитную стычку.
    Итак, на второй вечер из полученных двух дней индейцы покинули Саук-и-нук, словно гонимое прочь стадо, перешли через Масесибови на землю своих врагов, айова.
    В ту зиму Два Неба потеряла веру в то, что в мире есть безопасные места. Зерно, поставляемое представителем федерального правительства США в новую индейскую деревню к западу от Масесибови, было плохого качества, и его едва хватало для того, чтобы не умереть от голода. Народ не мог ни подстрелить, ни поймать в силки достаточно мяса, поскольку многие из них обменяли свое оружие и ловушки на виски Вандруффа. Они оплакивали потерю на своих полях маиса, рассыпчатой кукурузы, спелых тыкв и кабачков. Однажды ночью пять женщин перешли реку в обратном направлении и вступили на свою старую землю, чтобы собрать немного замерзших початков кукурузы, которые они посадили прошлой весной. Белые поселенцы заметили их и жестоко избили.
    Несколько ночей спустя Черный Ястреб с товарищами прискакали обратно в Рок-Айленд. Они набили мешки зерном с полей и ворвались на склад, чтобы забрать тыквы и кабачки. В течение ужасной зимы бушевали дебаты. Киокак, вождь, утверждал, что действия Черного Ястреба спровоцируют приход белых армий. Новая деревня, конечно, это не Саук-и-нук, но здесь тоже можно жить, настаивал он, а присутствие моокамонов на другом берегу реки означало рынок сбыта меха для охотников-сауков.
    Черный Ястреб же отвечал, что бледнокожие вытеснят сауков как можно дальше, а затем уничтожат их. Единственным выходом было сражаться. Единственной надеждой для всех краснокожих людей было забвение межплеменных распрь и объединение всех, от Канады до Мексики, с помощью английского Отца, против более страшного врага — американцев.
    Сауки спорили долго. К весне большая часть Народа решила остаться с Киокаком на западе от широкой реки. И только триста шестьдесят восемь мужчин вместе с семьями доверили свою судьбу Черному Ястребу. Среди них был и Зеленый Бизон.

    Каноэ нагрузили. Черный Ястреб, Пророк и Неошо, знахарь сауков, отправились в первом каноэ, а потом и остальные отчалили от берега, отчаянно работая веслами против сильного течения Масесибови. Черный Ястреб не хотел ни разрушать, ни совершать убийства до тех пор, пока на его силы не нападут. Плывя вниз по течению, они достигли поселения моокамонов, и тогда он отдал приказ своим людям бить в барабаны и петь. Если считать женщин, детей и стариков, у него было около тысячи трехсот голосов, и поселенцы сбежали от этих ужасных звуков. В нескольких поселениях они собрали еду, но у них было много голодных ртов и совсем не было времени на охоту или ловлю рыбы.
    Чтобы попросить британцев о помощи, Черный Ястреб послал гонцов в Канаду, а также к десяткам племен. Гонцы принесли плохие известия. Неудивительно, что старые враги, такие как сиу, чиппева и осаге, не хотели объединяться с сауками против бледнокожих, но им отказали в помощи даже братские племена мескуоки и другие дружеские народы. Что гораздо хуже, их британский Отец отправил им лишь слова поддержки и пожелал удачи на войне.
    Помня о пушке на корабле, Черный Ястреб увел своих людей от реки, вытянув каноэ на восточный берег, с которого их выгнали. Поскольку каждая крошка еды была на вес золота, груз несли все, даже скво, ожидающие детей, такие как Союз Рек. Они обогнули Рок-Айленд и пошли вверх по Рокки-ривер, чтобы встретиться с потаватоми, от которых они надеялись получить в аренду землю и вырастить на ней маис. Черный Ястреб узнал от Потаватоми, что Отец в Вашингтоне продал территорию сауков белым инвесторам. Городок Саук-и-нук и почти все их земли были куплены Джорджем Давенпортом, торговцем, который притворялся другом индейцев и убеждал их покинуть землю.
    Черный Ястреб дал приказ принести собак в жертву духам, прекрасно понимая, как его Народу необходима сейчас помощь маниту. Пророк руководил удушением собак и очисткой мяса. Пока мясо тушилось, Черный Ястреб поставил перед своими людьми мешочки с лекарствами. «Воины и храбрецы! — воззвал он. — Саук-и-нука уже нет. Наши земли украдены. Бледнокожие солдаты сожгли наши гедоносо-те. Снесли ограды с наших полей. Вспахали наше Место мертвых и посадили маис среди наших священных костей. Эти мешочки с лекарствами принадлежат нашему отцу, Мук-атакету, давшему начало народу сауков. Они были переданы великому военному вождю нашего народа, На-намакии, который сражался с народами озер и равнин и ни разу не знал позора. Я хочу, чтобы вы все защитили их».
    Воины отведали священной плоти, придавшей им храбрости и силы. Это было необходимо, поскольку Черный Ястреб знал: Длинные Ножи выступят против них. Возможно, именно маниту позволили Союзу Рек родить ребенка в этом лагере, а не где-то по пути. Ребенок оказался мальчиком, и этот факт укрепил дух воинов не меньше, чем это сделал «собачий пир»: ведь не случайно Зеленый Бизон назвал своего сына Вато-кимита — Тот-Кто-Владеет-Землей.
    Подстрекаемый всеобщей истерией, вызванной слухами о том, что Черный Ястреб и его сауки вышли на тропу войны, губернатор Иллинойса Рейнольдс призвал к оружию тысячу всадников-добровольцев. На призыв откликнулось вдвое больше будущих истребителей индейцев, и на военную службу призвали тысячу девятьсот тридцать пять неподготовленных мужчин. Их собрали в Беардстауне, объединили с тремястами сорока двумя регулярными ополченцами и быстро сформировали из них четыре полка и два батальона разведчиков. Сэмюэль Вайтсайд из округа Сент-Клер был назначен бригадным генералом и возглавил эту маленькую армию.
    Из сообщений поселенцев Вайтсайду стало известно, где находится Черный Ястреб, и генерал вывел войско. Той весной прошло необычно много дождей, и им приходилось переплывать даже маленькие ручейки, в то время как обычные топи становились рукавами рек или озерами, где запросто можно было утонуть. Пять дней они, преодолевая трудности, двигались по бездорожью к Оквоке, где их должны были ждать продовольственные запасы. Но войско сбилось с пути; запасов все не было, а воины уже давно съели всю провизию из седельных сумок. Недисциплинированные и сварливые, они ругали своих начальников, словно гражданские лица, которыми они, собственно, и являлись, требуя, чтобы их накормили. Вайтсайд послал телеграмму генералу Генри Аткинсону в форт Армстронг, и Аткинсон сразу же отправил вниз по течению пароход «Вождь» с провизией. Вайтсайд послал вперед два батальона регулярного ополчения, в то время как основная часть добровольцев почти целую неделю набивала животы и отдыхала.
    Они ни на секунду не забывали, что находятся на чужой и вражеской земле. Однажды теплым майским утром большая часть армии — тысяча шестьсот всадников — сожгли Профет-стаун, опустевшую деревню Белого Облака. Совершив это, они по непонятной причине разнервничались. Они были уверены, что за каждым холмом скрываются пылающие жаждой мести индейцы. Вскоре нервозность сменилась страхом, затем — ужасом, после чего они пустились в бегство. Побросав технику, оружие, запасы еды и боеприпасы, они спасали свои шкуры от несуществующего врага, неслись через поля, кустарник и лес, не останавливаясь до тех пор, пока — поодиночке или небольшими группами — не прекратили свой постыдный бег в поселении Диксон, которое находилось в десяти милях от места, откуда они начали свое отступление.
    Первое настоящее столкновение произошло вскоре после этого события. Черный Ястреб и около сорока воинов двигались на встречу с потаватоми, у которых они хотели взять в аренду землю под кукурузу. Они разбили лагерь на берегу Рокки-ривер, когда внезапно гонец сообщил им, что в их направлении движется большое войско Длинных Ножей. Черный Ястреб тут же прикрепил к шесту белый флаг и послал трех безоружных сауков к бледнокожим с просьбой о встрече Черного Ястреба с их главнокомандующим. Вслед за ними он послал пятерых верховых в качестве наблюдателей.

    У новоиспеченных солдат опыт войны с индейцами отсутствовал, и от одного вида сауков их охватила паника. Они, недолго думая, захватили трех парламентеров в плен, а затем кинулись за пятью наблюдателями: двоих нагнали и убили. Трое выживших вернулись в свой лагерь, преследуемые ополченцами. Когда белые солдаты появились в лагере, их тут же атаковали тридцать пять воинов под предводительством охваченного холодной яростью Черного Ястреба: он был готов умереть, лишь бы отомстить за предательство бледнокожих. Солдаты в авангарде конницы понятия не имели, что в арьергарде индейцев нет огромного войска. Им хватило одного взгляда на несущихся в атаку сауков, чтобы развернуть лошадей и броситься наутек.
    Ничто так не заразительно, как паника во время битвы, и спустя считаные минуты войска белых охватил хаос. В суматохе двое из трех захваченных в плен сауков бежали. Третьего застрелили. Двести семьдесят пять вооруженных кавалеристов, охваченные ужасом, бежали так же быстро, как и большинство добровольцев, но на сей раз опасность была реальной. Несколько десятков воинов Черного Ястреба бросились в погоню, догнали отставших и вернулись с одиннадцатью скальпами. Кое-кто из двухсот шестидесяти четырех отступающих бледнокожих не останавливался, пока не доскакал до своего дома, но большинство солдат все же добрело до городка Диксон.

    Всю свою оставшуюся жизнь девочка, которую когда-то звали Два Неба, будет помнить радость, охватившую всех после битвы. Ребенок очень хорошо чувствует состояние взрослых. У сауков появилась надежда. Новости о победе разнеслись по всему миру краснокожих, и сразу же к ним присоединились девяносто два воина племени виннебаго. Черный Ястреб ходил повсюду в белой кружевной рубашке и со сборником законов в кожаном переплете под мышкой — и то и другое он нашел в седельной сумке, брошенной офицером во время бегства. Его красноречие не знало границ. Как показал бой, моокамонов можно победить, заявлял он, и теперь другие племена отправят к ним воинов, чтобы создать союз, о котором он так мечтал.
    Шли дни, а воины не приходили. Продукты заканчивались, охота не удавалась. Наконец, Черный Ястреб отправил виннебаго в одном направлении, а Народ повел в другом. Виннебаго нарушили его приказ и стали нападать на беззащитные поселения белых, снимая скальпы, в том числе скальп Сент-Врейна, представителя федерального правительства. Два дня подряд небо было черно-зеленого оттенка, и маниту Шагва сотрясал землю и воздух. Вабокишик предупредил Черного Ястреба, что всегда во время перехода далеко вперед следует высылать разведчиков, а отец Два Неба мрачно пробормотал, что не обязательно быть пророком, чтобы предвидеть: их ждут неприятности.

    Губернатор Рейнольдс был в ярости. Его стыд за то, что произошло с ополчением, разделяло население всех пограничных штатов. Грабежи, учиненные виннебаго, были преувеличены и вменены в вину Черному Ястребу. Пришли новые добровольцы, привлеченные слухами о том, что награда, установленная законодательством Иллинойса в 1814 году, все еще в силе: пятьдесят долларов будет выплачено за каждого убитого индейца, каждую плененную скво или краснокожего ребенка. Рейнольдс легко привел к присяге еще три тысячи человек. Две тысячи напуганных солдат уже расположились в фортах вдоль Миссисипи, под командованием генерала Генри Аткинсона и его заместителя, полковника Закари Тейлора. Две роты пехоты перевели в Иллинойс из Батон-Ружа, штат Луизиана, а с восточных рубежей сюда была переброшена тысяча солдат срочной службы под командованием генерала Винфилда Скотта. Когда пароходы перевозили их через Великие Озера, в этих войсках вспыхнула холера, но и без них силы, которые были задействованы в операции, жаждущие отомстить инородцам и восстановить свою честь, были огромными.
    Для девочки Два Неба границы ее мира сжались. Он всегда казался ей огромным во время путешествия из зимнего лагеря сауков на Миссури в летнюю деревню на Рокки-ривер. Но теперь, где бы ни оказывался ее народ, рядом появлялись белые разведчики, и не успевали индейцы уйти, как начиналась стрельба и звучали крики. Они сняли несколько скальпов, но потеряли несколько воинов. Им повезло: с основной массой войск белых они не столкнулись. Черный Ястреб наносил отвлекающие удары и путал следы, прокладывал ложные тропы, пытаясь ускользнуть от солдат, но большинство ушедших с ним составляли женщины и дети, и скрыть передвижение такого количества людей было очень трудно.
    Их ряды быстро редели. Старики умирали, и не все дети могли выжить в таких условиях. У младшего брата Два Неба лицо осунулось, а глаза стали большими, как блюдца. Молоко у их матери не пропало, но его становилось все меньше, и оно уже не было достаточно жирным, чтобы накормить ребенка. Два Неба почти всю дорогу несла брата на руках.
    Черный Ястреб больше не призывал к тому, чтобы прогнать бледнокожих. Теперь он говорил о побеге в северные края, откуда и пришли сауки сотни лет назад. Прошло несколько лун, и многие его последователи потеряли веру и оставили его. Все больше и больше людей покидали сауков в одиночку. Маленьким отрядам выжить гораздо сложнее, но многие считали, что маниту отвернулись от Черного Ястреба.
    Зеленый Бизон оставался верен вождю, несмотря на то, что через четыре луны после того, как они покинули сауков Кио-кака, количество людей Черного Ястреба сократилось до нескольких сотен. Они пытались выжить, питаясь корешками и корой деревьев, и вернулись к Масесибови — Великая река всегда дарила им утешение. Пароход «Воин» обнаружил большую часть сауков в устье реки Висконсин, где они пытались ловить рыбу на отмели. Когда судно приблизилось к ним, Черный Ястреб увидел шестифунтовую пушку на носу и понял, что они больше не могут сражаться. Его люди размахивали белым флагом, но корабль не останавливался. С палубы наемник виннебаго закричал на их языке: «Бегите и прячьтесь, белые будут стрелять!»
    Разбрызгивая воду, индейцы бросились к берегу. Но было слишком поздно — пушка открыла огонь картечью в упор, поддерживаемый шквальным огнем из мушкетов. Двадцать три саука погибли на месте, остальные, вытаскивая на себе многочисленных раненых, скрылись в лесу.
    Той ночью они держали совет. Черный Ястреб и Пророк решили пойти на территорию племени чиппева и посмотреть, смогут ли они там жить. Три семьи согласились идти с ними, но другие, включая Зеленого Бизона, не верили, что чиппева, в отличие от других племен, дадут саукам поля под маис, и они решили присоединиться к саукам Киокака. Утром они попрощались с теми немногими, кто пошел к чиппева, и направились на юг, в сторону дома.
    Пароход «Воин» гнался по пятам индейцев, следуя вниз по течению за стаями ворон и коршунов. На берегах разлагались трупы сауков: мертвые старики, дети и раненые в предыдущей битве. Судно останавливалось, чтобы обыскать тела. У мертвецов отрезали уши и снимали скальпы. И не имело значения, что пучок темных волос принадлежал ребенку, а красное ухо — женщине: их с гордостью демонстрировали в провинциальных городках как доказательство того, что сражались с индейцами.
    Выжившие сауки покинули Масесибови и двинулись дальше, но натолкнулись на наемников виннебаго. За виннебаго стояли ряды солдат и прилаживали к оружию штыки, из-за которых индейцы и называли их Длинными Ножами. Белые зарядили ружья, из их глоток вырвался хриплый животный крик — менее пронзительный, чем боевой клич индейцев, но такой же дикий. Их было очень много, и они были настроены убивать, чтобы вернуть себе то, что они считали утерянным. Саукам ничего не оставалось делать, как отступать, отстреливаясь. Когда они снова дошли до Масесибови, то пытались вступить в бой, но их быстро загнали в реку. Два Неба стояла рядом с мамой, по пояс в воде, когда свинцовый шар разорвал нижнюю челюсть Союза Рек и она упала лицом в воду. Два Неба попыталась перевернуть мать на спину, держа на руках младенца Того-Кто-Владеет-Землей. С большим трудом ей удалось это сделать, и тогда она поняла, что Союз Рек мертва. Девочка потеряла из виду отца и сестру. Вокруг царил ад: смертоносный огонь, крики, стоны раненых. Сауки двинулись по воде к заросшему ивняком островку, она пошла с ними.
    Индейцы пытались оказать сопротивление на острове, прячась за скалами и упавшими бревнами. Но на реке, выплывая из тумана, словно большое привидение, появился пароход, и вскоре островок оказался под убийственным огнем его пушки. Кое-кто из женщин прыгал в воду и пытался уплыть из-под обстрела. Они не знали, что армия наняла сиу: наемники стояли на дальнем берегу и убивали всех, кому удавалось переплыть реку, и в конце концов Два Неба прыгнула в воду, сжимая в зубах мягкую кожу на шее младенца, чтобы освободить руки. Ее зубы впились в тельце брата, и она почувствовала вкус его крови. Два Неба, пытаясь удержать головку ребенка над водой, быстро устала, от сильного напряжения мучительно болели мышцы шеи и плеч. Течение уносило их вниз по реке, прочь от звуков стрельбы. Девочка поняла, что у нее нет сил плыть дальше и они утонут вместе с младенцем, поэтому повернула к берегу, перебирая руками, как лиса или белка. Добравшись до суши, изнуренная Два Неба легла рядом с ребенком, стараясь не смотреть на его израненную шейку.
    Вскоре Два Неба подняла малыша и понесла его подальше от поля боя. На берегу реки сидела какая-то женщина. Они подошли ближе. В женщине Два Неба едва узнала свою сестру — Высокая Женщина была вся в крови. Она рассказала Два Неба, что это не ее кровь, а того солдата, который насиловал ее, но получил пулю в бок. Ей удалось вылезти из-под его окровавленного тела. Он протянул к ней руку и попросил помощи на своем языке, но она подняла камень и убила его.
    Она сумела рассказать сестре свою историю, но так и не хотела верить словам Два Неба о том, что их матери нет в живых. Звуки стрельбы, крики, похоже, приближались. Два Неба подхватила брата на руки, и они втроем укрылись в кустах на берегу реки. Высокая Женщина молчала, но Тот-Кто-Владеет-Землей не переставал пронзительно кричать. Два Неба боялась, что солдаты услышат его плач и обнаружат их. Она расстегнула платье и приложила его ротик к своей неразвитой груди. Маленький сосок набух под его сухими губами, и она еще крепче прижала младенца к себе.
    Час шел за часом, выстрелы звучали все реже, и шум постепенно стихал. Тени уже стали длинными, когда она услышала шаги приближающегося патруля, а младенец снова заплакал. Она подумала, что, наверное, стоит удушить его, и тогда они с сестрой выживут. Но она ничего не предприняла, а просто сидела и ждала. Через несколько минут тощий белый мальчишка сунул дуло мушкета в кусты и вытащил их оттуда.
    На пути к пароходу, куда бы они ни посмотрели, их взгляд натыкался на мертвые тела друзей и знакомых, лишенные ушей или скальпов. Длинные Ножи собрали на палубе тридцать девять женщин и детей. Все остальные были убиты. Младенец плакал не переставая, пока один из виннебаго не обратил внимание на изможденного ребенка с разорванной шеей. «Крысеныш», — презрительно прошипел он. Но рыжеволосый солдат с двумя желтыми нашивками на голубых рукавах размешал в бутылке из-под виски сахар с водой и вставил в нее тряпку. Он забрал ребенка у Два Неба, сунул ему в рот импровизированную соску и, довольно улыбаясь, унес ее братца. Два Неба попыталась последовать за ними, но к ней подошел один из виннебаго и так ударил по голове, что у нее зазвенело в ушах. Судно отплыло от устья реки Бэд-Экс, расталкивая носом покачивающиеся на воде мертвые тела сауков. Их отвезли на сорок миль вниз по реке. В Прери-дю-Шьен ее, Высокую Женщину и трех других девушек-сауков — Женщину Дыма, Луну и Желтую Птицу, — сняли с судна и посадили в фургон. Луна была младше Два Неба, две другие девушки были старше ее, но моложе Высокой Женщины. Два Неба не знала, что случилось с остальными пленными сауками, и больше никогда не видела Того-Кто-Владеет-Землей.
* * *
    Фургон приблизился к форту, но не въехал на территорию военного гарнизона. Это был форт Кроуфорд — со временем девушки-сауки узнали его название. Индейских женщин отвезли к фермерскому дому, окруженному служебными постройками и заборами, в трех милях от форта. Два Неба увидела вспаханные и засеянные поля, несколько видов пасущихся животных и домашних птиц. Попав внутрь дома, она едва не задохнулась: воздух здесь был чужим, с резким запахом мыла и воска для полировки. Этот запах, священный для моокамонов, она ненавидела до конца своей жизни. Но в евангелистской школе для индианок ей пришлось терпеть его целых четыре года.

    Школой руководили преподобный Эдвард Бронсан и мисс Ева, брат и сестра средних лет. Девять лет назад, получив средства от Миссионерского общества Нью-Йорка, они отправились в глушь, чтобы обратить дикарей в христианскую веру, и открыли школу для индейцев. «Уроки миссионеров» заключались в принуждении скво к выполнению работ по дому, непрерывному тяжкому труду на ферме; в изучении английского языка, при этом девушкам строжайше запрещалось говорить на родном языке, под страхом наказаний им приказывали забыть культуру предков и молиться чужим богам. Поначалу в школе Бронсан учились две индианки из племени виннебаго, одна из которых была слабоумной. «Испорченные» индианки отказывались от неоднократных приглашений потрудиться на полях Бронсанов, а также ухаживать за скотом, мыть и красить здания и выполнять работу по дому. Благодаря сотрудничеству властей и военных сил количество работниц постоянно увеличивалось, а с приходом сауков их численность выросла до двадцати одной недовольной, но послушной ученицы, не разгибающей спины на одной из самых ухоженных ферм в районе.
    Мистер Эдвард, высокий и худой мужчина с веснушчатым лицом и лысеющей головой, «обучал» девочек сельскому хозяйству и религии, в то время как мисс Ева, тучная дама с ледяным взглядом, добивалась, чтобы они мыли полы, полировали мебель и деревянную утварь так, как того требовали бледнокожие. Мисс Ева, всегда холодно улыбаясь, наказывала девочек за малейшую провинность. К списку самых страшных прегрешений относились лень, дерзость и употребление индейских слов, поэтому гибкие розги, срезанные со сливового дерева в саду, редко простаивали без работы.
    Остальные ученицы были из племен виннебаго, чиппева, иллинойс, кикапо, ирокезов и потаватоми и отнеслись к новичкам враждебно. Но сауки не испугались и держались все вместе, к тому же они представляли собой самую большую группу из одного племени, хотя там, куда они попали, стремились искоренить это преимущество. Первое, чего лишалась каждая новая девочка — это своего индейского имени. Бронсаны считали, что только шесть библейских имен могут внушать новообращенным благочестие: Рэйчел, Рут, Мэри, Марта, Сара и Анна. Поскольку такой ограниченный выбор означал, что несколько девочек будут носить одно и то же имя, ученицам также присваивали числительное, которое освобождалось, только когда его обладательница покидала школу. Таким образом, Луна стала зваться Рут Три, Высокая Женщина — Мэри Четыре, Желтая Птица — Рэйчел Два, а Женщина Дыма — Мартой Три. Два Неба стала Сарой Два.
    Приспособиться оказалось нетрудно. Первыми английскими словами, которые они выучили, были «пожалуйста» и «спасибо». Во время обеда им говорили названия еды и питья по-английски, но только один раз. После этого всякий, кто не просил их по-английски, оставался голодным. Девочки-сауки очень быстро выучили английский язык. Их кормили два раза в день: на стол подавались мамалыга, кукурузный хлеб и измельченные корнеплоды. Мясо давали редко, обычно это был свиной шпик или мелкая дичь. Дети, пережившие голод, всегда хотят есть. Несмотря на тяжелый труд, они набирали вес. Отстраненность ушла из глаз Высокой Женщины, но из пяти сауков она чаще других забывалась и разговаривала на языке Народа, и потому ее били чаще других. На втором месяце их пребывания в школе мисс Ева услышала, как Высокая Женщина тихонько шепчет что-то на языке сауков, и жестоко выпорола ее кнутом, а мистер Эдвард стоял и смотрел. Той ночью мистер Эдвард пришел в темную спальню на чердаке и прошептал, что у него есть мазь для спины Мэри Четыре, которая облегчит боль, и вывел Высокую Женщину из комнаты.
    На следующий день мистер Эдвард дал Высокой Женщине мешок с кукурузным хлебом, которым она поделилась с другими сауками. После этого он часто приходил в спальню к ней, а девочки-сауки привыкали к дополнительному питанию.
    Спустя четыре месяца Высокую Женщину стало тошнить по утрам, и еще до того, как у нее начал расти живот, она и Два Неба поняли, что под сердцем она носит ребенка.
    Через несколько недель мистер Эдвард запряг лошадь в коляску. Мисс Ева и Высокая Женщина куда-то уехали. Вернулась хозяйка одна, без скво. Два Неба она сообщила, что ее сестра получила благословение и с этого момента будет работать на хорошей христианской ферме с другой стороны форта Кроуфорд. Два Неба больше никогда не видела сестру.

    Каждый раз, когда Два Неба была уверена, что они одни, она разговаривала с другими сауками на их языке. Собирая колорадских жуков с картофеля, она рассказывала им истории, услышанные от Союза Рек. Пропалывая свеклу, она пела песни сауков. Собирая хворост, она говорила с ними о Саук-и-нуке и о зимнем лагере, вспоминая танцы и праздники, а также живых и мертвых родственников. Если они не отвечали ей на их родном языке, она грозилась избить их сильнее, чем мисс Ева. Хотя две девочки были старше и крупнее Два Неба, никто ей не перечил. Так они сохранили свой язык.
    Спустя почти три года их жизни на ферме к ним попала новая девочка-сиу из племени вабашо. Ее звали Машет Крыльями, она была старше Высокой Женщины. По ночам она насмехалась над сауками, рассказывая им о том, как ее отец и братья встали на дальнем берегу реки Масесибови, убили и оскальпировали всех своих врагов-сауков, которые пытались переплыть реку во время бойни в устье Бэд-Экс. Машет Крыльями дали имя Высокой Женщины — Мэри Пять.
    Поначалу Два Неба мечтала убить ее, но затем поняла, что появление Машет Крыльями — это шанс для осуществления ее плана. С самого начала мистер Эдвард был «благосклонен» к Мэри Пять, неудивительно, что через несколько месяцев она тоже забеременела. Возможно, имя Мэри способствовало рождению детей.
    Два Неба смотрела, как растет живот у Машет Крыльями, разрабатывала план и готовилась осуществить его.
    Жарким летним днем мисс Ева увезла Машет Крыльями. Мистер Эдуард остался один и не мог присматривать за всеми сразу. Как только коляска скрылась из виду, Два Неба отбросила мотыгу, которой полола свеклу в поле, и прокралась к задней части сарая, где ее не было видно. Она сложила кучей толстую сосновую растопку, прислонив ее к сухим бревнам, и подожгла их с помощью спичек, которые украла и хранила специально для такого случая. К тому моменту, когда огонь заметили, сарай уже вовсю пылал. Мистер Эдвард примчался с картофельного поля с безумным видом, крича и в ужасе выпучив глаза. Он приказал девочкам выстроиться цепочкой и подавать друг другу ведра с водой.
    Среди общей суматохи Два Неба оставалась спокойной. Она взяла одну из сливовых розог мисс Евы, выгнала откормленного на убой поросенка из глубокой черной лужи в свинарнике, загнала его в вычищенный и пропитанный ханжеством дом мисс Евы и закрыла дверь. Затем повела Луну, Желтую Птицу и Женщину Дыма в лес, подальше от обиталища моокамонов.
    Они избегали дорог, двигаясь по лесу, пока не дошли до реки. К берегу прибило дубовое бревно. Поднатужившись, девочки столкнули его в воду. Беглянки схватились за бревно. В теплой воде плавали кости убитых индейцев. Течение Масесибови понесло девочек на юг, души близких сопровождали их в пути.
    Они вышли из реки, когда уже начинало темнеть. Той ночью они спали в лесу на голодный желудок. Утром, собирая ягоды возле воды, они увидели спрятанное каноэ сиу и сразу же украли его, надеясь, что оно принадлежит их врагам — соплеменникам Машет Крыльями. Солнце уже клонилось к закату, когда они обогнули излучину и оказались возле города Профетстаун. На берегу какой-то краснокожий чистил рыбу. Когда они поняли, что он мескуоки, то радостно засмеялись и направили лодку к нему.

    После окончания войны, как только это стало возможным, Белое Облако вернулся в Профетстаун. Белокожие солдаты сожгли его лонгхаус вместе с остальными, но он построил новый гедоносо-те. Когда пошли слухи о том, что шаман вернулся, в ту местность, как это случалось и раньше, пришли несколько семей из других племен и построили жилища по соседству, чтобы жить поближе к шаману. Время от времени прибывали и другие беглецы.
    Однажды к нему пришли четыре маленькие девочки, сумевшие скрыться от белых людей. В его жилище они обрели кров и еду. В течение многих дней он внимательно наблюдал за ними. Почему-то они вызвали у него особый интерес. Шаман заметил, что трое из них во всем подражали четвертой. Он расспросил каждую из них по отдельности, и каждая рассказывала ему о Два Неба.
    Всегда — только о Два Неба. Он начал наблюдать за ней с растущей надеждой.
    Наконец, он поймал двух пони и велел Два Неба следовать за ним. Большую часть дня она ехала за его лошадью, пока дорога не пошла в гору. Для индейца горы священны. А на равнинной местности любой холмик вызывает трепет. На лесистой вершине он привел ее на поляну с мускусным медвежьим запахом: вокруг лежали кости животных и пепел старых кострищ.
    Когда они спешились, Вабокишик — Белое Облако снял с плеч одеяло и приказал ей раздеться и лечь на него. Два Неба не смела ему противиться, хотя была уверена, что старый шаман хочет овладеть ее телом. Вабокишик дотронулся до нее, но сделал это не как любовник. Как знахарь он тщательно осмотрел ее, пока не убедился, что она здорова.
    Когда солнце село, они зашли в близлежащий лес, где шаман установил три силка. Затем развел на поляне огонь и сидел возле него, напевая, пока она спала, лежа на земле.
    Когда она проснулась, он уже вытащил из силка кролика и разрезал ему брюшко. Два Неба проголодалась, но он не собирался готовить кролика; вместо этого он перебирал внутренние органы и рассматривал их с той же скрупулезностью, как перед тем изучал тело девочки. Закончив, он довольно хрюкнул и посмотрел на нее с опаской и удивлением.

    Белое Облако вспомнил те времена, когда Черный Ястреб и его соратники услышали о массовом убийстве своих соплеменников в устье реки Бэд-Экс. Боевой дух воинов ослаб. Вождь и шаман не хотели, чтобы еще больше сауков погибло под их предводительством, и потому сдались представителю федерального правительства США в Прери-дю-Шъен. В форте Кроуфорд их передали молодому лейтенанту по имени Джефферсон Дэвис, который доставил пленных вниз по Масесибови в Сент-Луис. Всю зиму они просидели под замком в Казармах Джефферсона, испытывая унижение оттого, что сидят на цепи. Весной, чтобы показать белокожим американцам, какие славные победы их армия одержала над индейским Народом, Великий Отец в Вашингтоне приказал провезти двух заключенных по американским городам. Индейцы впервые увидели железную дорогу и поехали по ней в Вашингтон, Нью-Йорк, Олбани и Детройт. И повсюду посмотреть на «побежденных вождей» приходили огромные, словно стада бизонов, толпы белых американцев.
    Белое облако увидел огромные поселения, великолепные здания, устрашающие машины. Бессчетное количество американцев. Когда ему разрешили вернуться в Профетстаун, он осознал горькую правду: мукамонов никогда не выгнать с земель сауков. Краснокожих будут вытеснять все дальше и дальше от плодородных и богатых дичью земель. Их дети — сауки, мескуоки и виннебаго, — должны смириться с тем, что мир жесток и что им руководят белые. Перед ними больше не стояла задача прогнать белых. Теперь шаман обдумывал, как его людям нужно измениться, чтобы выжить, и в то же время сохранить своих маниту, свою медицину. Он был стар и знал, что вскоре умрет, и потому начал искать того, кому бы мог передать искусство шамана и знахаря, но так никого и не нашел. Ему нужен был достойный сосуд, в который можно перелить душу алгонкинских племен. И вот ему встретилась эта девочка…
    Все это он рассказал Два Неба, сидя на священном месте на холме, перебирая благоприятные предзнаменования в тушке кролика, которая уже начала разлагаться. Шаман закончил свой рассказ и спросил ее, готова ли она стать знахаркой.
    Два Неба была ребенком, но знала достаточно, чтобы испугаться. Очень многого она пока не понимала, но осознавала, что сейчас важно, а что — второстепенно.
    «Я попробую», — прошептала она Пророку.

    Белое Облако отправил Луну, Желтую Птицу и Женщину Дыма жить с сауками Киокака, но Два Неба осталась в Профетстауне, в жилище Вабокишика, как любимая дочь. Он показывал ей листья, корешки, кору и рассказывал о том, какие из них могут вывести душу из тела и дать ей возможность беседовать с маниту; какие могут окрасить оленью кожу, а какие пригодны для боевой раскраски; какие нужно сушить, а какие — настаивать; какие следует обрабатывать паром, а какие — использовать в качестве примочек; какие нужно наносить движением снизу вверх, а какие — сверху вниз; какие расслабляют кишечник, а какие — укрепляют его; какие сбивают температуру, а какие — снимают боль; какие вылечивают, а какие — убивают.
    Два Неба слушалась его во всем. Через год, проверив ее знания, Пророк остался доволен. Он сказал, что провел ее через первую Хижину Мудрости.
    Еще до того, как она прошла через вторую Хижину Мудрости, она стала девушкой. Одна из племянниц Белого Облака показала ей, как ухаживать за собой, и каждый месяц, во время менструации, она уходила в дом, где жили только женщины. Пророк объяснил, что ей нельзя проводить ритуалы или лечить болезни и травмы, пока она не посетит парную и не очистится после менструации.
    В течение следующих четырех лет она училась вызывать маниту песнями и игрой на барабане, резать собак согласно разным ритуалам, правильно готовить их для «собачьего пира», обучать певцов и танцоров священным танцам. Она научилась читать будущее по органам убитого животного. Она познала могущество иллюзии — научилась высасывать болезнь из тела и выплевывать ее в виде маленького камешка, чтобы больной мог дотронуться до него и поверить, что болезнь ушла. Когда невозможно было убедить маниту сохранить человеку жизнь, она училась, как песнями помочь духу умирающего перейти в мир иной.
    Всего Хижин Мудрости было семь. В пятой Пророк научил ее контролировать свое тело — иначе она не сумела бы научиться контролировать тела других. Теперь она могла бороться с жаждой и долгое время обходиться без еды. Очень часто он провожал ее на большие расстояния верхом, а потом возвращался в Профетстаун с двумя лошадьми, чтобы она добиралась домой пешком. Постепенно он научил ее справляться с болью, посылая свой разум в укромное местечко глубоко внутри себя, где боль не могла до нее добраться.
    В конце лета он снова взял ее на священную поляну на вершине холма. Они развели огонь, вызывали маниту песнями и снова поставили силки. На этот раз они поймали тощего коричневого кролика. Они разрезали ему живот и прочитали предсказание по органам; Два Неба поняла, что знаки благоприятные.
    С приближением сумерек Белое Облако велел ей снять платье и обувь. Когда она обнажилась, он своим британским ножом сделал двойные разрезы у нее на плечах, а потом осторожно вырезал из обрывков кожи петли, похожие на эполеты, которые носили белые военные. Через эти кровавые разрезы он протянул веревку, завязал петлю, забросил веревку на ветку дерева и тянул до тех пор, пока девушка не повисла над землей, подвешенная за собственную истекающую кровью плоть.
    Он срезал несколько тонких дубовых веток, раскалил их концы на огне и на обеих ее грудях выжег символы духов Народа и символы маниту.

    Уже стемнело, а ей все никак не удавалось освободиться. Полночи Два Неба извивалась, пока полоска кожи на ее левом плече не лопнула. Вскоре то же самое случилось и с правым плечом, и девушка упала на землю. Чтобы не чувствовать боли, она отправила свой разум в укромное место и, возможно, уснула.
    С первым проблеском утреннего света она проснулась и услышала громкое сопение: это на дальний конец поляны вышел медведь. Он не учуял ее запах, поскольку двигался в том же направлении, что и утренний ветерок. Он брел так медленно, что она смогла рассмотреть его белоснежную морду и понять, что это медведица. За ней следовал второй медведь, полностью черный, молодой самец, который стремился к спариванию, несмотря на грозное рычание самки. Два Неба отчетливо видела его большой, напряженный коска, окруженный жесткими серыми остевыми волосами, когда он поднялся на задние лапы, собираясь залезть на медведицу сзади. Самка зарычала, стала крутиться вокруг своей оси, несколько раз щелкнула зубами, и самец сбежал. Одно короткое мгновение самка преследовала его, но наткнулась на тело кролика, взяла его в зубы и ушла.
    Наконец, несмотря на сильную боль, Два Неба встала на ноги. Пророк забрал ее одежду. Странно, но на хорошо утрамбованной грязи она не увидела следов медвежьих лап, зато в тонком слое пепла потухшего костра отпечатался один-единственный четкий след, принадлежавший лисе. Возможно, лиса пришла ночью и забрала кролика. Наверное, медведи ей просто приснились — или же это были маниту.
    Весь день она шла пешком. Как-то раз она услышала лошадей и спряталась в кустах. Мимо нее проехали двое верховых сиу. Было еще светло, когда она вошла в Профетстаун. Ее обнаженное тело было в крови и грязи. Трое мужчин прекратили свой разговор, как только она приблизилась к ним, а женщина перестала молоть зерно. Два Неба увидела на их лицах страх.
    Пророк позвал ее к себе. Обрабатывая ее раненые плечи и ожоги, он спросил, снилось ли ей что-нибудь. Когда она рассказала ему о медведях, его глаза заблестели. «Сильнейший знак!» — воскликнул он и поведал о том, что означает ее сон: до тех пор, пока она не возляжет с мужчиной, маниту будут находиться рядом с ней.
    В то время как она обдумывала услышанное, он торжественно объявил, что отныне ее не будут больше звать Два Неба, не говоря уже о Саре Два. Той ночью она стала Маква-иквой — Женщиной-Медведем.
* * *
    И снова Великий Отец в Вашингтоне обманул сауков. Армия пообещала саукам Киокака, что они могут навсегда остаться на земле айова, на западном берегу Масесибови, но белые поселенцы начали стремительно захватывать и эту территорию. На другом берегу реки, напротив Рок-Айленда, возник городок белых. Его назвали Давенпорт, в честь торговца, который посоветовал саукам покинуть кости своих предков и уйти из Саук-и-нука, а после выкупил их землю у государства для собственного обогащения.
    Теперь же военные сообщили саукам Киокака, что они задолжали большую сумму американских денег и обязаны продать свои новые земли на территории айова и переехать в резервацию, которую США организовали специально для них. Им предстоял длинный путь на юго-запад, на территорию племени Канзас.
    Пророк сказал Маква-Икве, что, пока она жива, она не должна принимать на веру слово белого человека.

    В тот год Желтую Птицу укусила змея. Половина ее тела опухла и отекла, вскоре она умерла. Луна нашла себе мужа-саука по имени Идет Поет и родила детей. Женщина Дыма замуж не вышла. Она спала со столькими мужчинами и с таким удовольствием, что люди двусмысленно улыбались при упоминании ее имени.
    Иногда Маква-иква испытывала сексуальное желание, но научилась контролировать его, как и боль. О чем она действительно жалела, так это о том, что у нее нет детей. Она вспоминала, как прятала брата во время резни в Бэд-Экс, как его губки хватали ее сосок. Но в конце концов и с этим она смирилась: слишком долго она жила с маниту, чтобы подвергать сомнению их решение о том, что ей не суждено стать матерью. Она была довольна тем, что стала знахаркой.
    Последние две Хижины Мудрости были связаны с черной магией: как с помощью заклинаний заставить здорового человека заболеть, как вызывать и направлять несчастье. Маква-иква познакомилась с маленькими злобными бесенятами, которые называются ватавиномы, с призраками и ведьмами, а также с Пангуком — духом Смерти. К этим духам нельзя было обращаться, пока не пройдешь последние Хижины Мудрости: целительница должна была сначала достичь умения владеть собой, а уже затем призывать их, иначе она станет такой же злой, как и ватавиномы. Черная магия была самой тяжелой наукой. Ватавиномы похитили у Маква-иквы ее способность улыбаться. Она стала бледной. Ее плоть таяла до тех пор, пока не стали выступать кости, и иногда не наступала менструация. Она видела, что ватавиномы также пьют жизнь из тела Вабокишика: он все худел и словно становился меньше ростом, но обещал ей, что не умрет.
    По прошествии двух лет Пророк провел ее через последнюю Хижину Мудрости. Случись это в прежние времена, в честь такого события собралось бы много-много сауков, люди участвовали бы в соревнованиях и играх, курили бы трубку мира, а Миде-вивин — общество знахарей алгонкинских племен — проводило бы тайные встречи. Но прежние времена прошли. Краснокожих разбросало по миру, их все еще преследовали. Единственное, что мог сделать Пророк, — это собрать трех стариков в качестве судей: Потерянный Нож из племени мескуоки, Бесплодную Лошадь из племени оджиба и Маленькую Большую Змею из племени меномини. Женщины Профетстауна пошили Маква-икве платье и туфли из шкуры белого оленя, она завернулась в полотно Иззе, украсила руки и ноги браслетами, которые гремели, когда она двигалась. Палкой с петлей на конце она задушила нескольких собак, после чего проследила за тем, как их потрошат и готовят. После церемонии она всю ночь просидела возле костра вместе со стариками.
    Когда они задавали вопрос, она отвечала уважительно, но прямо, как равная. Она извлекала звуки мольбы из водяного барабана, призывая маниту и умиротворяя духов. Старцы раскрыли ей особые секреты Миде-вивина, но сохранили собственные тайны — подобно тому, как с этого часа она будет оберегать свои секреты. На следующее утро она стала шаманом. В прежние времена это сделало бы ее человеком, обладающим большой властью.
    Маква-иква готовила вещи в поездку. Вабокишик помогал ей собирать травы, которые она не сможет найти в той местности, куда направляется. На мула навьючили бубны, сумку целителя, мешочки с травами. Она в последний раз попрощалась с учителем. Сама оседлала серого пони, которого ей подарил Пророк. Путь ее лежал на территорию индейцев Канзас, где теперь в резервации жили сауки.

    Резервация находилась в местности, еще более плоской, чем равнины Иллинойса.
    Засуха.
    Воды для питья хватало, но до нее еще нужно было добраться. На этот раз белые люди отдали саукам землю, достаточно плодородную для любых сельскохозяйственных культур. Семена, которые они сажали, хорошо прорастали весной, но в первые же дни лета все засыхало и погибало. Ветер гнал пыль, через которую едва пробивался свет солнца, принявшего здесь форму круглого красного глаза.
    Поэтому люди вынуждены были есть еду белых, которую им давали солдаты: испорченную говядину, зловонное свиное сало, старые овощи. Жалкие крохи с роскошного стола белых.
    Никаких гедоносо-те не было. Народ обитал в лачугах, построенных из сырой древесины, которая, усыхая, покрывалась такими щелями, что через них внутрь попадал снег. Два раза в год приходил нервный низенький представитель правительства США в сопровождении солдат и выкладывал прямо на землю негодные вещи и продукты: дешевые зеркала, стеклярус, поломанную упряжь с бубенцами, старую одежду, червивое мясо. Сначала сауки тщательно подбирали принесенное, пока кто-то из них не спросил представителя, зачем он приносит такой хлам, и он ответил, что это — плата за землю сауков, конфискованную правительством. После этого заявления «добро» стали подбирать только самые слабые и презираемые. Каждые полгода груда барахла увеличивалась в размерах, а во время непогоды начинала гнить.
    Когда прибыла Маква-иква, сауки приняли ее с уважением, но они больше не были цельным племенем и не нуждались в шамане. Самые энергичные из них пошли с Черным Ястребом и погибли от рук белых или продажных сиу, умерли от голода или утонули в Масесибови. Но и в резервации оставались те, у кого были мужественные сердца настоящих сауков. Их храбрость постоянно испытывалась в стычках с племенами, исконно проживающими на этой территории. Запасы дичи истощались, и команчи, кайова, шайены и осаге не желали делить свои охотничьи угодья с восточными племенами, вытесненными с насиженных мест американцами. Белые постарались, чтобы саукам было тяжело защищаться: они обеспечивали индейцев большим количеством низкосортного виски. Все больше и больше сауков становилось жертвами некачественного алкоголя, взамен белые забирали большую часть шкурок зверей, попадавших в силки.
    Маква-иква прожила в резервации немного больше года. Весной по прерии прошло небольшое стадо бизонов. Идет Поет и другие охотники вернулись с добычей — мясом бизона. Маква-иква объявила Танец Бизона и рассказала, что нужно напевать тихонько, а что горланить. Люди танцевали древние танцы, и в глазах некоторых из них она увидела свет, которого там не было уже долгое время — свет, который наполнил ее радостью.
    Остальные тоже это почувствовали. После Танца Бизона ее нашел Идет Поет и заявил ей, что кое-кто из Народа хочет оставить резервацию и вернуться туда, где жили их отцы. Они прислали его с вопросом, присоединится ли к ним шаман.
    Она спросила, куда они хотят уйти.
    — Домой, — ответил Идет Поет.

    Итак, самые молодые и сильные ушли из резервации, и Маква-иква ушла с ними. К осени они попали в страну, которая развеселила их души, но одновременно причинила боль их сердцам. Во время путешествия не столкнуться с белыми оказалось очень трудно; они вынуждены были обходить поселения десятой дорогой. С охотой не складывалось. Зима застала их неподготовленными. В то лето Вабокишик умер, и Профетстаун осиротел. Она не могла обратиться за помощью к белым, памятуя о том, что Пророк наставлял ее никогда не доверять белокожим.
    Но когда она помолилась, маниту послали им возможность выжить в виде помощи от белого врача по имени Коул, и, несмотря на ворчание духа Пророка, она почувствовала, что этому белому можно доверять.
    И потому, когда он приехал в лагерь сауков и сказал ей, что теперь ему нужна ее помощь в лечении, она, ни секунды не колеблясь, согласилась пойти с ним.
18
Камни
    Роб Джей попытался объяснить Маква-икве, что такое мочевой камень, но не мог сказать наверняка, понимает ли она, что болезнь Сары Бледшо действительно вызвана камнями в пузыре. Маква-иква спросила его, не собирается ли он высосать камни, и во время обсуждения выяснилось, что она подозревала, что станет свидетелем обмана, своего рода ловкости рук, манипулирования, чтобы убедить пациента, будто доктор удалил источник ее болезни. Тогда он несколько раз объяснил ей, что камни в мочевом пузыре женщины существуют на самом деле и причиняют ей мучительную боль и что он введет в тело Сары инструмент и удалит их.
    Ее замешательство усилилось, когда они добрались до его хижины и он тщательно вымыл едким мылом сооруженный Олденом стол, на котором и собирался провести операцию. Они вдвоем заехали за Сарой Бледшо на четырехколесной телеге. Маленького мальчика, Алекса, оставили с Альмой Шрёдер, а его мать ждала врача, и глаза ее казались огромными на бледном напряженном лице. На обратном пути Маква-иква молчала; ни слова не проронила и Сара — она почти онемела от ужаса. Роб попытался разрядить обстановку, заведя разговор ни о чем, но ему это не удалось.
    Когда они добрались до его хижины, Маква-иква легко соскочила с телеги. Она неожиданно нежно помогла белой девушке спуститься с высокого сиденья и заговорила впервые с момента их встречи с Сарой.
    — Когда-то меня звали Сара Два, — сказала она Саре Бледшо; вот только Робу Джею послышалось, что она произнесла «Сара, да».

    Сара совершенно не умела пить. Она закашлялась, попытавшись проглотить треть стакана виски, который дал ей Роб, и крепко сжала губы, когда он плеснул туда еще немного, так что получилось полстакана. Он хотел, чтобы она успокоилась и не так остро ощущала боль, но оставалась в сознании и здравом уме. Пока они ждали, когда виски подействует, он расставил вокруг стола свечи и зажег их, несмотря на летнюю жару, поскольку в хижине царил полумрак. Когда они раздели Сару, он заметил, что ее тело покраснело от тщательного мытья. Ее тощие ягодицы были маленькими, как у ребенка, а бедра с синеватой кожей казались впалыми от истощения. Она поморщилась, когда он ввел катетер и наполнил мочевой пузырь водой. Он показал Маква-икве, как нужно согнуть колени пациентки, и смазал литотриптор чистым салом, стараясь не запачкать жиром крошечные щипчики, которыми нужно будет схватить камни. Женщина ахнула, когда он ввел инструмент ей в уретру.
    — Я знаю, что это больно, Сара. Боль при введении появляется всегда, но… Вот так. Теперь будет легче.
    Она привыкла к куда более сильной боли и потому перестала стонать, но он все равно волновался. Прошло уже несколько лет с тех пор, как он в последний раз зондировал мочевой пузырь, да и то — под внимательным взглядом человека, несомненно, являвшегося одним из лучших хирургов в мире. Накануне он долгие часы тренировался с литотриптором, схватывая изюминки и мелкие камешки в бочонке с водой, поднимая орехи и разламывая их скорлупу, занимаясь всем этим с закрытыми глазами. Но совсем другое дело — искать на ощупь в хрупком мочевом пузыре живого человека, понимая, что если ткнешь инструментом в стенку пузыря или сомкнешь щипцы на складке ткани, а не на камне, то это может привести к разрыву, в результате чего в организм попадет инфекция и пациентка умрет ужасной смертью.
    Поскольку от глаз не было никакого толку, он закрыл их и стал медленно и осторожно двигать литотриптором, — все его существо словно превратилось в один-единственный нерв, расположенный на кончике инструмента. Вот он чего-то коснулся. Он открыл глаза и вонзился взглядом в пах и нижнюю часть живота женщины, жалея, что не может видеть сквозь его стенки.
    Маква-иква наблюдала за движениями его рук, внимательно всматривалась в его лицо, стараясь не пропустить ни малейшей подробности. Он отмахнулся от надоедливой мухи, а затем уже не обращал внимания ни на что, кроме пациентки, стоящей перед ним задачи и литотриптора в руке. Камень… Господи, он сразу понял, какой тот огромный! Возможно, размером с большой палец, прикинул Роб, медленно и осторожно орудуя литотриптором.
    Чтобы определить, удастся ли сдвинуть камень, врач сжал его щипцами литотриптора, но стоило ему только потянуть инструмент на себя, как лежащая на столе женщина пронзительно закричала.
    — Сара, я держу самый большой камень, — спокойно сообщил он. — Он слишком велик, чтобы выйти целиком, так что я попытаюсь разломать его. — Еще не закончив предложение, он сдвинул пальцы к ручке винта на кончике литотриптора. С каждым поворотом винта напряженность Роба Джея росла, ведь, если камень не расколется, перспективы женщины были весьма пессимистичными. Но, к счастью, после очередного поворота ручки раздался тихий хруст, похожий на тот, который раздается, если наступить каблуком на черепок глиняного горшка.
    Роб разломал камень на три кусочка. Хотя он действовал чрезвычайно осторожно, удаляя первый осколок, он причинил пациентке боль. Маква-иква намочила тряпочку и вытерла потное лицо Сары. Роб протянул руку, разжал ей пальцы, отгибая их один за другим, словно лепестки, и положил в ее белую ладонь уродливый черно-коричневый катышек. Средняя часть была гладкой; овальной формы, но остальные две оказались неровными и покрытыми маленькими шипами. Когда на ладони у Сары уже лежали все три камешка, Роб ввел катетер и ополоснул пузырь, и оттуда вышло много кристалликов, отколовшихся от камня, когда он раздавил его.
    Пациентка была измучена.
    — На сегодня достаточно, — решил он. — У вас в пузыре есть еще один камень, но он маленький и его наверняка легко удалить. Мы сделаем это в другой раз.
    Меньше чем через час у нее резко поднялась температура — достаточно распространенное последствие любого хирургического вмешательства. Они заставили ее выпить много жидкости, в том числе эффективный чай из ивовой коры, приготовленный Маква-иквой.

    На следующее утро ее все еще немного лихорадило, но они смогли отвезти ее домой. Роб понимал, что у нее болит все тело, но она пережила тряскую поездку без единой жалобы.
    Глаза у нее по-прежнему лихорадочно блестели, но в них появился и другой свет, и Роб сумел распознать в нем надежду.

    Несколько дней спустя, когда Ник Холден пригласил его снова поучаствовать в охоте на самочек, Роб Джей, поколебавшись, согласился. На сей раз они сели на пароход, идущий вверх по течению, в город Декстер, где в таверне их ждали две сестры по фамилии Ла Саль. Хотя Ник расписал их достоинства в плутоватой мужской манере (то есть значительно приукрасив действительность), Роб Джей сразу понял, что они просто уставшие шлюхи. Ник выбрал Полли, которая была моложе и привлекательнее, Робу досталась стареющая женщина с горьким взглядом и верхней губой, на которой даже толстый слой затвердевшей рисовой пудры не мог скрыть темные усики — Лидию. Лидия искренне обиделась на то, что Роб Джей так настоял на использовании мыла и воды, а еще — Старого Рогача, но она выполнила свою часть сделки со сноровкой настоящей профессионалки. Той ночью он лежал рядом с ней в комнате, где витали специфические запахи — призраки предыдущих оплаченных страстей, и спрашивал себя, что он здесь делает. Из соседней комнаты неожиданно донеслись сердитые голоса, звук пощечины, хриплый женский крик, ужасный, но не допускающий двойного толкования глухой стук.
    — Господи! — Роб Джей стукнул кулаком в тонкую стену. — Ник! Все в порядке?
    — Все тип-топ. Черт, Коул, может, поспишь, а? Или займись чем-нибудь. Понял? — откликнулся Холден; его голос охрип от виски и раздражения.
    На следующее утро, за завтраком, Роб заметил, что левая щека у Полли покраснела и опухла. Ник, должно быть, очень хорошо заплатил ей за перенесенные побои, потому что, когда они прощались, она не высказала никакого неудовольствия.
    Но когда они сели на пароход, отправляясь домой, то оба поняли, что происшедшее необходимо обсудить. Ник положил ладонь на руку Робу и сказал:
    — Иногда женщине хочется грубостей, разве ты не знал, старина? Она буквально умоляет об этом, а как получит, то начинает течь.
    Роб молча смотрел на него, понимая, что больше в «охоте на самочек» участвовать не будет. Ник убрал руку и заговорил о приближающихся выборах.
    Он рассказал Робу, что решил баллотироваться на государственную должность — представлять их район в законодательном органе. И добавил, что количество голосов в его поддержку значительно вырастет, если доктор Коул станет советовать людям голосовать за его хорошего друга всякий раз, когда будет приходить к ним по вызову.
19
Перемены
    Через две недели после удаления крупного камня из мочевого пузыря Сары Роб Джей был готов проделать ту же операцию с оставшимся, но молодая женщина почему-то не торопилась. В первые несколько дней после удаления камня у нее вместе с мочой выходили небольшие осколки, иногда этот процесс сопровождался болью. С тех пор как последние кусочки раздробленного камня покинули ее тело, симптомы ни разу не возобновлялись. Впервые с начала болезни у нее не было парализующей боли. Это, плюс отсутствие судорог, позволило ей восстановить контроль над своим телом.
    — Но остался еще один камень, — напомнил ей доктор.
    — Я не хочу удалять его. У меня ведь ничего не болит. — Она вызывающе посмотрела на него, но тут же опустила глаза. — Второй операции я боюсь сильнее, чем первой.
    Про себя он отметил, что уже сейчас Сара выглядит лучше. Ее лицо все еще носило отпечаток продолжительного страдания, но, немного прибавив в весе, она уже не производила впечатление изможденной.
    — Тот большой камень, который мы удалили, когда-то тоже был маленьким. Они растут, Сара, — мягко сказал он.
    И она согласилась. Маква-иква снова сидела с ней, пока Роб удалял у нее из пузыря камешек — приблизительно в четыре раза меньше первого. Операция прошла легко. Когда она закончилась, Роб торжествовал.
    Как и после первой операции, у пациентки поднялась температура, но на сей раз долго не спадала. Роб Джей сразу же распознал нависшую угрозу и выругал себя за то, что дал неправильный прогноз. Уже к вечеру дурные предчувствия оправдались: как ни странно, но более легкая процедура по удалению меньшего камня привела к обширному воспалению. Они с Маква-иквой на протяжении четырех дней и пяти ночей сменяли друг друга у постели больной, чье тело стало полем ужасной битвы. Беря ее за руку, Роб чувствовал, как из нее вытекают жизненные силы. Время от времени взгляд Маква-иквы останавливался на чем-то, чего не видел он, и она тихо пела что-то на своем языке. Она сказала Робу, что просит Пангука, духа смерти, пройти мимо этой женщины.
    Они почти ничего не могли сделать для Сары: только обтирать ее кусочками мокрой ткани, поддерживать ее, поднося к ее рту чашки с питьем и уговаривая ее выпить, и смазывать жиром ее потрескавшиеся губы. Какое-то время ее состояние все ухудшалось, но на пятое утро — из-за Пангука, или собственного духа, или, возможно, ивового чая, — она начала потеть. Ее ночные рубашки промокали так быстро, что их едва успевали менять. Ближе к полудню она провалилась в глубокий, благодатный сон, а днем, когда Роб коснулся ее лба, тот оказался почти прохладным на ощупь: температура ее тела практически совпадала с его собственной.

    Выражение лица Маква-иквы почти не изменилось, но Роб Джей уже начинал понимать ее, и он предположил, что она обрадовалась, услышав его предложение, пусть и не отнеслась к нему серьезно с самого начала.
    — Работать с тобой, все время?
    Он кивнул. В этом был смысл. Он видел, что она знает, как нужно заботиться о пациенте, и, не колеблясь, выполняла его просьбы. Он объяснил ей, что такое соглашение может принести пользу им обоим.
    — Ты сможешь узнать о том, как мы лечим людей. И ты можешь очень многое рассказать мне о лекарственных растениях. От чего они лечат и как их применять.
    Они обсудили этот вопрос в повозке, когда отвозили Сару домой. Роб не стал давить на индианку. Он просто молчал, давая ей возможность обдумать его предложение.
    Несколько дней спустя он заехал в лагерь сауков, и они снова обсудили это за миской рагу из кролика. Больше всего в предложенной сделке смущало его настойчивое желание поселить ее рядом со своей хижиной, чтобы в случае крайней необходимости он мог быстро взять ее с собой.
    — Я должна жить со своим народом.
    Он уже думал о группе сауков.
    — Рано или поздно какой-нибудь белый подаст правительству заявку на каждый клочок земли, которую твои люди могли бы использовать как место для деревни или зимнего лагеря. Скоро вам просто некуда будет идти, кроме как возвращаться в резервацию, откуда вы в свое время сбежали. — Он объяснил, что индейцам придется научиться выживать в изменившемся мире. — Мне нужна помощь на ферме, Олден Кимбел в одиночку не может со всем справиться. Я бы с удовольствием нанял такую семейную пару, как, например, Луна и Идет Поет. Вы могли бы построить хижины на моей земле. Я бы платил вам деньгами Соединенных Штатов и продуктами с фермы. Если все получится, возможно, на других фермах появятся рабочие места для сауков. И если вы будете зарабатывать деньги и экономить, то рано или поздно сможете накопить достаточно, чтобы выкупить собственную землю согласно обычаям белых, по закону, и никто и никогда не сможет отнять ее у вас.
    Она молча посмотрела на него.
    — Я знаю, для вас оскорбительно покупать собственную землю. Белые лгали вам. И убили многих из вас. Но краснокожие тоже обманывали друг друга. Крали у своих. И различные племена всегда враждовали, ты мне сама об этом рассказывала. Цвет кожи не имеет значения, все люди — те еще сукины дети. Но не каждый отдельный человек — сукин сын.
    Два дня спустя Маква-иква, Луна, Идет Поет и двое их детей прибыли на его землю. Они построили гедоносо-те — лонгхаус с двумя отверстиями для дыма, в котором шаман будет обитать вместе с семьей сауков — достаточно большой, чтобы разместить в нем и третьего ребенка, который уже раздул живот Луны. Они возвели жилье на берегу реки, в четверти мили вниз по течению от хижины Роба Джея. Поблизости от лонгхауса они построили парную и женский дом, который будет использоваться во время менструаций.
    Олден Кимбел бродил по территории и смотрел на все глазами побитой собаки.
    — В городе есть белые, которые ищут работу, — сообщил он Робу Джею с каменным выражением лица. — Белые мужчины, ясно? Вам никогда не приходило в голову, что я могу отказаться работать с проклятыми индейцами?
    — Нет, — искренне ответил Роб, — никогда не приходило. Думаю, если бы ты наткнулся на хорошего белого рабочего, то давно уже посоветовал бы мне нанять его. Я знаю этих людей. Они действительно хорошие люди. Да, я знаю, что ты можешь уволиться, Олден, потому что, как только соседи узнают, что ты свободен, тебя с руками оторвут. А мне бы этого очень не хотелось, потому что так управлять фермой, как это делаешь ты, не сможет никто и никогда. Так что я очень надеюсь, что ты останешься.
    Олден уставился на него: взгляд у него был растерянный, потому что он одновременно радовался похвале и страдал из-за весьма прозрачного намека. Наконец, он отвернулся и начал грузить на повозку стойки для забора.
    Чашу весов склонило то, что могучее тело и неслыханная сила Идет Поет в сочетании с мягким нравом делали его замечательным работником. Луна научилась готовить для белых людей еще в детстве, когда ходила в христианскую школу. Для живущих в одиночестве холостяков было настоящим блаженством есть горячие булочки, и пироги, и просто вкусную пищу. Уже через неделю стало очевидно, что сауки стали частью фермы, хотя Олден и продолжал ходить с независимым видом и никогда не признает поражения.
    Роб Джей столкнулся с подобным бунтом и среди своих пациентов. За чашкой сидра Ник Холден предупредил его:
    — Некоторые поселенцы начали называть вас «индеец Коул». Они говорят, что вы слишком любите индейцев. Утверждают, что, наверное, в ваших жилах течет кровь сауков.
    Роб Джей улыбнулся: такое замечание ему польстило.
    — Вот что я вам скажу. Если кто-то пожалуется вам на врача, просто вручите ему одну из тех причудливых листовок, которые вам так нравится раздавать. Ту, где написано, как повезло этому городку, что в нем практикует врач с таким уровнем образования и опыта, как у доктора Коула. В следующий раз, когда они будут истекать кровью или подхватят какую-нибудь инфекцию, вряд ли многие из них станут возражать против моей предполагаемой родословной. Или выступать по поводу цвета кожи моей помощницы.
    Когда он поехал к дому Сары, чтобы посмотреть, как идет выздоровление, то отметил, что тропинка, ведущая от дороги к двери, выложена по краям камнями, выровнена и подметена. Новые клумбы с лесными цветами оживили внешний вид небольшого дома. Внутри все стены оказались свежепобеленными, и в воздухе витали только приятные запахи — мыла, лаванды, а также болотной мяты, шалфея и мирры, пучки которых свисали со стропил.
    — Эти травы мне дала Альма Шрёдер, — сказала Сара. — Уже поздно разбивать сад, но в следующем году он у меня обязательно будет. — И она показала на участок, который уже был расчищен от сорняков и ежевики.
    Но перемены, происшедшие в женщине, были куда более поразительными, чем перемены в доме. Она сообщила Робу, что начала каждый день готовить еду, не ожидая горячих блюд, которые ей время от времени передавала щедрая Альма. Регулярное, качественное питание сделало свое дело: ее изможденность сменилась изящной женственностью. Она нагнулась, чтобы сорвать пучок зеленого лука, случайно выросшего в запущенном саду, и Роб уставился на розовый изгиб ее шеи. Скоро он спрячется под отросшей гривой светлых волос.
    Маленький белокурый зверек, ее сынишка, прибежал и спрятался за маминой юбкой. Он тоже был опрятным, хотя Роб заметил, как раздосадована Сара необходимостью счищать куски глины с коленей сына.
    — Мальчишки всегда пачкаются — это неизбежно, — весело заявил он. Ребенок не сводил с него дикого, испуганного взгляда. Роб всегда носил в сумке конфеты, чтобы подружиться с маленькими пациентами, и сейчас он достал один леденец и развернул его. Он почти полчаса терпеливо уговаривал мальчика, прежде чем смог осторожно подойти к маленькому Алексу поближе, чтобы протянуть ему конфету. Когда детская ручка наконец взяла леденец, он услышал, как резко выдохнула Сара, поднял глаза и увидел, что она смотрит на него в упор. У нее были замечательные глаза, полные жизни.
    — Я приготовила пирог с олениной, если вы не против разделить с нами обед.
    Он уже собирался отказаться, но увидел, что оба лица повернуты к нему: маленький мальчик светился от радости из-за леденца, а мать смотрела серьезно и выжидающе. Их лица словно задавали ему вопросы, но какие — он понять не мог.
    — Я очень люблю пирог с олениной, — ответил он.
20
Поклонники Сары
    На следующей неделе Роб Джей несколько раз заезжал проведать Сару Бледшо, возвращаясь от других пациентов, поскольку ее хижина находилась почти точно на пути к его дому; кроме того, как лечащий врач, он просто обязан был удостовериться в том, что ее выздоровление идет хорошо. Она поправлялась, и правда, удивительно быстро. Первое, что бросалось в глаза — это то, смертельно-бледный оттенок ее кожи сменился нежно-розовым, который ужасно ей шел, и что глаза ее светились лукавством, любопытством и умом. Однажды днем она подала ему чай и хлеб из кукурузной муки. На следующей неделе он заезжал к ней целых три раза и дважды принимал приглашение остаться на обед. Готовила она куда лучше Луны; он не мог оторваться от ее стряпни, которая, как она объяснила, была виргинской. Он знал, что запасов у нее почти нет, и потому стал регулярно привозить то одно, то другое: мешок картошки, кусок ветчины… Однажды утром поселенец, которому не хватило наличных денег, отдал ему в качестве платы четырех жирных, недавно подстреленных куропаток.
    Подвесив птичек за ноги к седлу, Роб направился к хижине Бледшо. Подъехав, он увидел, что Сара и Алекс сидят в саду на земле, которую усердно перекапывает мокрый от пота мужчина, настоящий медведь, на чьем обнаженном торсе бугрились мускулы, а загорелая кожа выдавала человека, привыкшего зарабатывать на хлеб работой на свежем воздухе. Сара представила Сэмюэля Мерриама, фермера из деревни Хуппоул. Мерриам приехал сюда с тележкой свиного навоза, половину которого он уже зарыл в землю в саду.
    — Самая лучшая штука для того, чтобы все просто полезло из земли, — жизнерадостно заявил он Робу Джею.
    На фоне королевского подарка — целой тележки свиных экскрементов, да еще и оприходованных, маленькие птички Роба совершенно не впечатляли, но он все равно отдал их ей, и она вроде бы искренне обрадовалась. Он вежливо отказался от предложения присоединиться к Сэмюэлю Мерриаму и отобедать с ними, а вместо этого заглянул к Альме Шрёдер, которая стала расхваливать его на все лады за успех, которого он добился в лечении Сары.
    — У нее ведь уже и ухажер появился, верно? — радостно спросила она. Мерриам потерял жену прошлой осенью — она умерла от лихорадки, — и ему срочно нужно было найти другую женщину, которая могла бы позаботиться о его пятерых детях и помочь выращивать свиней. — Это хороший шанс для Сары, — мудро заметила она. — Хотя на фронтире так не хватает женщин, что выбор у нее будет огромный.
    По пути домой Роб снова проехал мимо хижины Бледшо. Он приблизился к Саре, не слезая с лошади, и молча посмотрел на нее. На этот раз ее улыбка была озадаченной, и он заметил, как Мерриам отвлекся от работы в саду и задумчиво посмотрел в их сторону. Роб открыл рот, не имея ни малейшего представления о том, что собирается сказать.
    — Вы должны как можно больше работы делать самой, — строго заметил он, — потому что движение необходимо для вашего полного восстановления. — Затем он прикоснулся к шляпе и поехал домой, шатаясь из стороны в сторону.
* * *
    Когда он в следующий раз остановился у хижины, три дня спустя, ухажера и след простыл. Сара изо всех сил пыталась рассечь большой старый корень ревеня на части, чтобы пересадить его, и Роб разрешил ее затруднение, разрубив корень топором. Вместе они вырыли ямки в суглинке, положили туда корни и присыпали их теплой землей. Физический труд принес ему чувство удовлетворения, а еще — порцию рагу из свеклы и картофеля, которое он запил прохладной ключевой водой.
    Позже, пока Алекс дремал в тени дерева, они сидели на берегу реки и проверяли заброшенные в реку снасти. Роб рассказал ей о Шотландии, она же пожаловалась, что поблизости нет церкви, а ей очень хочется, чтобы ее сын обратился к вере.
    — Я теперь часто думаю о Боге, — призналась она. — Когда я думала, что умираю и Алекс останется один, я молилась, и Он послал вас.
    Не без трепета Роб признался ей, что не верит в существование Бога.
    — Я думаю, что богов придумали люди и что это всегда было так, — сказал он. Он увидел шок в ее глазах и испугался, что вынудит ее искать благочестия на свиноферме. Но она замяла разговор о религии и рассказала о своей молодости в Виргинии, где у ее родителей была ферма. Ее большие глаза были такого темного оттенка синего, что казались фиолетовыми; в них не было сентиментальности, но он разглядел в них тоску по тому времени — более легкому, более теплому.
    — Лошади! — сказала она, широко улыбаясь. — Я выросла с любовью к лошадям.
    Это дало ему возможность пригласить ее поехать с ним на следующий день к старику, умирающему от чахотки. Она, не скрывая радости, согласилась. На следующее утро, оседлав Маргарет Холланд и ведя в поводу Монику Гренвилл, он приехал к Саре. Они оставили Алекса с Альмой Шрёдер, которая буквально засияла от восторга, узнав, что Сара «прогуляется» с доктором.
    День был идеален для поездки: не слишком жаркий, в отличие от предыдущих, и они пустили лошадей шагом, не следя за временем. Сара положила в седельную сумку хлеб и сыр, и они устроили пикник в тени виргинского дуба. В доме больного она держалась на заднем плане, слушала хриплое дыхание, смотрела, как Роб Джей держит пациента за руку. Он подождал, пока в тепле очага согреется вода, а затем вымыл тощие конечности и медленно, по чайной ложечке, напоил старика успокаивающим отваром, чтобы тот уснул и встретил смерть без мучений. Сара подслушала, как Роб сообщил бесстрастным голосом сыну и невестке, что старику осталось жить несколько часов. Когда они уехали, она была взволнована и говорила мало. Пытаясь вернуть ту легкость, которую так недавно они оба испытывали, он предложил поменяться лошадьми на обратном пути, потому что Сара была прекрасной наездницей и спокойно могла справиться с Маргарет Холланд. Она предпочитала быструю езду.
    — Обе кобылы названы в честь женщин, которых вы знали? — поинтересовалась она, и он признался, что так оно и есть. Она глубокомысленно кивнула. Несмотря на все его старания, по пути домой они больше молчали.

    Два дня спустя, когда он подъехал к ее хижине, то снова увидел там мужчину: высокого, худого как скелет разносчика по имени Тимоти Мид, который смотрел на мир жалобными карими глазами и, когда его представили доктору, говорил весьма уважительно. Мид оставил Саре подарок — нитки четырех цветов.
    Роб Джей вынул занозу из босой ноги Алекса и отметил, что лето уже на исходе, а у мальчика нет обуви. Он зарисовал отпечаток ноги ребенка, и когда в следующий раз ездил в Рок-Айленд, то зашел к сапожнику и заказал пару детских ботинок, получив от этого большое удовольствие. На следующей неделе, когда он отдавал приобретение Саре, то заметил, как вспыхнуло ее лицо. Впрочем, она по-прежнему оставалась для него загадкой; он не мог сказать наверняка, обрадовалась она или рассердилась.

    На следующее утро после того, как Ника Холдена избрали в законодательный орган, тот приехал к хижине Роба и остановился на расчищенном месте у входа в дом. Через два дня он отправлялся в Спрингфилд, чтобы писать законы, которые помогут Холден-Кроссингу расти и развиваться. Холден задумчиво сплюнул и повернул беседу к общеизвестному факту, что доктор ухаживает за вдовой Бледшо.
    — Гм. Вам нужно кое-что узнать, старина.
    Роб удивленно посмотрел на него.
    — Ну, ребенок, ее сын. Вы знаете, что он незаконнорожденный? Родился спустя почти два года после смерти ее мужа.
    Роб встал.
    — До свидания, Ник. Удачной поездки в Спрингфилд.
    Его тон не допускал возражений, и Холден медленно встал.
    — Я только пытаюсь сказать, что мужчине нет никакой необходимости… — начал он, но что-то в глазах Роба Джея заставило его проглотить остаток фразы, и уже через минуту он запрыгнул в седло, смущенно буркнул «счастливо оставаться» и уехал.

    На лице Сары удивительным образом сменялись разные выражения: удовольствие, когда она видела его и составляла ему компанию; нежность, когда она позволяла себе расслабиться, но временами — и некий ужас. Наконец однажды вечером Роб поцеловал ее. Сначала ее приоткрытые губы были мягкими и податливыми, и она прижалась к нему, но неожиданно все изменилось. Она вырвалась. К черту, сказал он себе, он просто не привлекает ее, и тут ничего не поделаешь. Но он заставил себя мягко спросить ее, что случилось.
    — Неужели вы можете считать меня привлекательной? Вы ведь видели меня больной, в ужасном состоянии! Вы… вы даже нюхали мои выделения, — добавила она; ее лицо пылало.
    — Сара, — только и произнес он и заглянул ей в глаза. — Когда вы были больны, я был вашим врачом. Но с тех пор я навещаю вас, чтобы повидаться с вами как с очаровательной и умной женщиной, с которой мне доставляет огромное наслаждение обмениваться мыслями и делиться мечтами. Со временем я возжелал вас — во всех смыслах этого слова. Я думаю только о вас. Я люблю вас.
    Единственный физический контакт, который она позволила, заключался в соприкосновении их рук. Она сильнее сжала его ладонь, но промолчала.
    — Возможно, вы научитесь любить меня?
    — Научусь?! Но как я могу не любить вас? — изумленно воскликнула она. — Вас, человека, который вернул мне жизнь, словно Господь!
    — Нет, черт возьми, я обычный человек! И я хочу быть для вас обычным человеком, мужчиной из плоти и крови…
    Вот теперь они поцеловались. Поцелуй продолжался и продолжался, но они никак не могли оторваться друг от друга. Именно Сара предотвратила то, что легко могло последовать за поцелуем: она резко оттолкнула его, отвернулась и стала приводить в порядок платье.
    — Сара, выходите за меня замуж.
    Когда она не ответила, он снова заговорил.
    — Вы достойны большего, чем целыми днями кормить на ферме свиней или бродить по деревням с мешком коробейника за спиной.
    — Но чего же я тогда достойна? — тихо и с горечью спросила она.
    — Того, чтобы стать женой врача. Все очень просто, — серьезно ответил он.
    Ей не пришлось напускать на себя серьезный вид.
    — Кое-кто не упустит возможности рассказать вам об Алексе, о его происхождении, и потому я хочу рассказать вам о нем сама.
    — Я хочу стать Алексу отцом. Меня волнует его настоящее и будущее. А о прошлом мне знать вовсе не обязательно. Мое прошлое тоже не из приятных. Сара, выходите за меня замуж.
    Ее глаза заволокло слезами, но она должна была обсудить с ним еще один вопрос. Она спокойно посмотрела ему в глаза.
    — Люди говорят, в вашем доме живет индианка. Вы должны отослать ее прочь.
    — «Люди говорят». И «кое-кто не упустит возможности рассказать вам». Вот что я вам скажу, Сара Бледшо. Если вы выйдете за меня замуж, вы будете должны научиться посылать к черту всех этих «людей» и «кое-кого». — Он глубоко вздохнул. — Маква-иква — хорошая и трудолюбивая женщина. Она живет в своем собственном доме на моей земле. Прогнать ее было бы несправедливо по отношению и к ней, и ко мне, и я этого не сделаю. Нет ничего хуже, чем начинать совместную жизнь с подобных поступков. Вам придется поверить мне на слово, что причин для ревности у вас нет, — добавил он. Он крепко держал ее за руки и не отпускал. — Еще условия будут?
    — Да! — запальчиво заявила она. — Вы должны поменять клички своих кобыл! Вы ведь назвали их в честь женщин, на которых ездили, не так ли?
    Он улыбнулся, но увидел в ее глазах настоящий гнев.
    — Только одну из них. Вторая названа в честь взрослой дамы, хоть и красавицы: я знал ее в детстве, она была подругой моей матери. Я был влюблен в нее, но она воспринимала меня исключительно как ребенка.
    Она не стала уточнять, какая лошадь чье имя получила.
    — Это жестокая и скабрезная, типично мужская шутка. Но вы не жестокий и не скабрезный человек, и вы должны поменять кобылам клички.
    — Вы сами дадите им новые клички, — немедленно согласился он.
    — И вы должны пообещать: что бы ни произошло между нами в будущем, вы никогда не дадите мое имя лошади.
    — Клянусь вам. Разумеется, — кивнул он, но не смог удержаться и добавил: — Я тут собирался купить у Сэмюэля Мерриама свинью…
    К счастью, он все еще держал ее за руки и не отпускал, пока она не ответила на поцелуй. Когда они отстранились друг от друга, он увидел, что она плачет.
    — Что случилось? — спросил он, начиная с тревогой догадываться о том, что брак с этой женщиной будет не из легких.
    Ее мокрые глаза сияли.
    — Письма, отправленные с дилижансом, будут стоить целое состояние, — сказала она. — Но я наконец-то смогу написать что-то конкретное в Виргинию, своим брату и сестре.
21
Великое пробуждение
    Как оказалось, решиться на брак куда легче, чем найти священника. Из-за этого некоторые пары на фронтире просто не беспокоились об официальных клятвах, но Сара отказалась «быть замужем без замужества». Она нашла в себе силы высказаться открыто: «Я слишком хорошо знаю, что такое родить и воспитывать ребенка без отца, и такого со мной больше никогда не произойдет», — заявила она.
    И Роб ее понял. Однако уже пришла осень, и было ясно, что, как только прерию занесет снегом, могут пройти месяцы, пока к Холден-Кроссингу не пробьется странствующий проповедник или объезжающий окрестности священник. Решение их проблемы нашлось неожиданно. Роб, зайдя в магазин, наткнулся на объявление, где говорилось о скором недельном бдении церкви возрожденцев. «Оно называется Великое Пробуждение и состоится в городке Белдинг-Крик. Мы должны пойти, Сара, потому что там уж точно в священниках недостатка не будет».
    Он настоял на том, чтобы взять с собой Алекса, Сара с радостью согласилась. Они поехали на повозке. Ехать пришлось целый день и половину второго дня по вполне проходимой, хотя и каменистой, дороге. В первую ночь они остановились в сарае у гостеприимного фермера, разложив одеяла на ароматном сене. В качестве платы за приют Робу пришлось кастрировать двух быков и удалить опухоль с бока коровы. Несмотря на задержку, они прибыли в Белдинг-Крик еще до полудня. Это было еще одно новое поселение, только на пять лет старше, но намного крупнее, чем Холден-Кроссинг. Когда они въехали в город, Сара изумленно распахнула глаза, прижалась к Робу и крепко сжала руку Алекса: она никогда не видела такого скопления народа. Великое Пробуждение проводили прямо в прерии, рядом с тенистой ивовой рощей. Участники собрания приехали со всех концов округа; повсюду поставили навесы для защиты от жаркого полуденного солнца и по-осеннему холодного ветра; а еще вокруг стояли фургоны всех типов, привязанные лошади и волы. О комфорте приезжих заботилась целая толпа мелких торговцев: три путешественника из Холден-Кроссинга ехали мимо костров, на которых готовили пищу, источавшую аппетитные запахи: рагу из оленины, похлебку из пресноводной рыбы, жареную свинину, сладкую кукурузу, жареную зайчатину. Роб Джей привязал лошадь к кусту — ту, которую раньше звали Маргарет Холланд, а теперь получившую новое имя — Вики, сокращенно от королевы Виктории («Ты ведь никогда не ездил на молодой королеве?» — спросила его Сара). Они очень проголодались, но тратить деньги на обед не было нужды. Альма Шрёдер снабдила их маленький отряд такой большой корзиной с провизией, что свадебный банкет мог бы длиться всю неделю: они перекусили холодным цыпленком и яблоками в тесте.
    С обедом они покончили очень быстро: их захватило общее волнение, они разглядывали толпу, слушали крики и болтовню окружающих. Затем, взяв Алекса за руки, они принялись медленно обходить собрание. Как выяснилось, религиозных бдений было два; здесь происходило безостановочное религиозное противостояние двух конкурирующих церквей: методистов и баптистов. Они немного послушали баптистского священника, расположившегося на полянке в роще. Его звали Чарльз Прентис Виллард, и он кричал и завывал так, что Сара дрожала. Он вещал, что Господь пишет в своей книге имена тех, кто получит жизнь вечную, и тех, кто получит погибель вековечную. На вековечную погибель грешника обрекают такие прегрешения, заявил он, как безнравственное и нехристианское поведение: прелюбодеяние, убийство брата-христианина, рукоприкладство и сквернословие, употребление виски или привод в мир незаконнорожденных детей.
    Роб Джей помрачнел, Сара, побледнев, задрожала. Они вышли из рощи обратно в прерию, чтобы послушать методиста, мужчину по имени Артур Джонсон. Он не был таким ярким оратором, как мистер Виллард, но зато сказал, что спасение возможно для всех, кто совершал добрые дела, исповедался в грехах и попросил у Бога прощения, и потому Сара кивнула, когда Роб Джей спросил ее, как она считает — может, стоит попросить именно этого священника провести обряд бракосочетания? Мистер Джонсон, похоже, был польщен, когда Роб подошел к нему после проповеди. Он хотел поженить влюбленных перед всем честным народом, но ни Роб Джей, ни Сара не хотели стать частью развлекательной программы. Когда Роб дал пастору три доллара, тот согласился последовать с ними за город. Проповедник предложил им встать под деревом на берегу Миссисипи, а мальчика усадить на землю. Помимо них, присутствовала только флегматичная полная дама, которую мистер Джонсон представил просто как сестру Джейн — она выступала в роли свидетеля.
    «У меня есть кольцо», — сказал Роб Джей, выуживая его из кармана, и Сара удивленно распахнула глаза, потому что он не говорил ей об обручальном кольце своей матери. У Сары были длинные, тонкие пальцы, и кольцо сидело слишком свободно. Ее белокурые волосы были стянуты на затылке темно-синей лентой, которую ей дала Альма Шрёдер. Она развязала ленту и встряхнула головой — волосы рассыпались по плечам, обрамив лицо. Она сказала, что станет носить кольцо на ленте вокруг шеи, пока они не смогут подогнать его по размеру. Сара крепко сжимала ладонь Роба, пока мистер Джонсон с непринужденностью, выработанной годами службы, проводил церемонию бракосочетания. Роб Джей повторил слова клятвы таким хриплым голосом, что и сам удивился. Голос Сары дрожал, и вид у нее был неуверенный, ей казалось, что все это происходит во сне. Не успели они разомкнуть губы после долгого поцелуя, завершающего обряд бракосочетания, как мистер Джонсон стал убеждать их вернуться к собранию. По его глубокому убеждению, именно на вечерних бдениях души грешников чаще всего получали шанс на спасение.
    Но они поблагодарили его, попрощались и повернули Вики по направлению к дому. Мальчик скоро раскапризничался и захныкал, но Сара стала петь ему веселые песенки и рассказывать сказки, и несколько раз, когда Роб Джей останавливал лошадь, она снимала Алекса с повозки и бегала и прыгала с ним, придумывая разные игры.
    Они рано поужинали угощением Альмы: пирогами с говядиной, почками и круглым кексом, залитым сахарной глазурью, запили все водой из ручья. Затем стали думать о том, где искать ночлег на эту ночь. В нескольких часах езды оттуда находилась гостиница, и Саре, похоже, очень приглянулась возможность остановиться там, потому что у нее никогда не хватало денег на то, чтобы переночевать в гостинице. Но когда Роб Джей упомянул клопов и общую антисанитарию подобных заведений, она быстро согласилась с его предложением остановиться в том же самом сарае, в котором они провели предыдущую ночь.
    До места они добрались уже в сумерках и, получив разрешение от фермера, поднялись на теплый, темный чердак, чувствуя такое облегчение, словно наконец-то вернулись домой.
    Алекс, уставший от трудного путешествия и отсутствия полноценного отдыха, моментально провалился в крепкий сон. Укрыв мальчика, новоиспеченные супруги расстелили одеяло и потянулись друг к другу, не успев даже полностью раздеться. Робу понравилось, что Сара не стала прикидываться невинной девушкой и что их жажда друг друга была честной и открытой. Они страстно, шумно занялись любовью, а затем замерли, прислушиваясь, не проснулся ли Алекс, но мальчик мирно спал.
    Наконец Роб раздел жену полностью, желая рассмотреть ее. В сарае было темно, хоть глаз выколи, но они вместе подползли к дверце, через которую туда поднимали сено. Когда он открыл дверцу, на фоне темной стены засветился прямоугольник лунного света, в котором они принялись не торопясь исследовать тела друг друга. Роб рассматривал позолоченные луной плечи и руки, сияющие груди, холм Венеры, подобный посеребренному птичьему гнездышку, и бледные, худые ягодицы. Он бы занялся любовью при свете, но воздух был прохладным и, кроме того, Сара боялась, как бы их ненароком не увидел фермер, потому они закрыли дверь. На сей раз они любили друг друга медленно и очень нежно, и точно в то мгновение, когда у Роба «прорвало дамбу», он торжествующе крикнул: «Вот после этого у нас будет bairn! После этого!» — и Алекс проснулся от громких стонов матери и заплакал.
    Они лежали рядом, крепко обнимая устроившегося посередине мальчика, Роб нежно гладил Сару, стряхивал с нее соломинки, запоминал.
    — Тебе нельзя умирать, — неожиданно прошептала она. — Мы все должны жить еще очень-очень долго. Bairn — это ребенок?
    — Да.
    — Ты думаешь, мы уже зачали ребенка?
    — Возможно…
    Он услышал, как она нервно сглотнула слюну.
    — Может, нам следует постараться получше? Просто чтобы наверняка?
    Как ее муж и врач, он согласился, что это весьма разумное предложение. И, опустившись на четвереньки, в кромешной темноте пополз по ароматному сену, следуя за сочным блеском бледных ног жены, подальше от спящего сына.

Часть третья
Холден-Кроссинг
14 ноября 1841 г.

22
Проклятия и благословения
    С середины ноября воздух стал морозным. Густой снег повалил неожиданно рано, и Королева Виктория с трудом пробиралась по высоким сугробам. Когда Роб Джей выезжал к пациентам в плохую погоду, он иногда называл кобылу Маргарет, и она прядала своими короткими ушами, отзываясь на прежнее имя. И лошадь, и всадник прекрасно знали конечную цель. Она рвалась к горячей воде и полной овса сумке, а он торопился вернуться в хижину, полную тепла и света, которые скорее исходили от женщины и ребенка, чем от очага и керосиновых ламп. Если Сара и не забеременела точно во время свадебной поездки, то это случилось вскоре после возвращения. Однако мучительное утреннее недомогание не подавляло их пыл. Они с нетерпением ждали, когда малыш уснет, и, как только это происходило, прижимались друг к другу телами и губами, с неистовой страстью; но по мере того, как живот у нее рос, он становился все более осторожным и нежным любовником. Один раз в месяц он брал карандаш и блокнот и рисовал ее обнаженной, рядом с уютным камином, создавая летопись развития беременности, которая отнюдь не теряла научного значения из-за чувств, каким-то образом отражавшихся на рисунках. Еще он делал чертежи дома: они договорились, что у них будет три спальни, большая кухня и гостиная. Он сделал подробный, масштабированный строительный план, чтобы сразу после посевной Олден мог нанять двух плотников и начать возводить дом.
    Сара негодовала, что Маква-иква является частью мира ее мужа — той частью, которая оставалась для нее закрытой.
    Теплые весенние дни превратили прерию сначала в болото, а затем — в тонкий зеленый ковер. Сара заявила Робу, что, когда начнутся сезонные заболевания, она поедет с ним, чтобы ухаживать за больными. Но к концу апреля она слишком отяжелела. Мучимая ревностью не меньше, чем беременностью, она сидела дома и злилась, пока индианка выезжала вместе с врачом по вызовам, возвращаясь через несколько часов, а иногда и дней. Отупевший от усталости Роб Джей ел, мылся, если была такая возможность, урывал несколько часов сна, а затем звал Макву, и они снова уезжали.
    К июню, последнему месяцу беременности Сары, количество заболеваний сократилось настолько, что Роб смог оставить Макву дома. Однажды утром, когда он ехал под проливным дождем, чтобы облегчить потуги жене фермера, дома, в его собственной хижине, пришел срок рожать его жене. Маква сунула специальную палку между сжатых челюстей Сары, потом привязала к дверной ручке веревку и дала ей противоположный конец, завязанный в узел — за него нужно было тянуть.
    Несколько часов Роб Джей боролся с гангренозным рожистым воспалением и проиграл это сражение. Как он указал в письме Оливеру Уэнделлу Холмсу, смертельная болезнь возникла в результате необработанного пореза на пальце женщины, полученного, когда она чистила семенной картофель.
    Роб вернулся домой. Его ребенок все еще не появился на свет. В глазах жены плескалось безумие.
    — Он разрывает мое тело, останови его, ублюдок! — прорычала она, как только он вошел.
    Верный ученик Холмса, Роб Джей прежде, чем подойти к жене, тщательно, до красноты вымыл руки. Когда он осмотрел Сару, Маква отозвала его подальше от кровати.
    — Ребенок идет очень медленно, — сообщила она.
    — Потому что идет ногами вперед.
    На лицо ее легла тень, но она кивнула и вернулась к Саре.
    Роды продолжались. Ближе к полуночи он заставил себя взять руки Сары в свои, боясь услышать их приговор.
    — Что? — сипло проговорила она.
    Он чувствовал, что ее жизненная сила уменьшилась, но все еще вселяла надежду. Он прошептал, что любит ее, но ей было слишком больно, чтобы воспринимать слова или поцелуи.
    Все новые и новые схватки. Стоны и крики. Он не мог сдержаться и начал молиться — но безуспешно, только напугав самого себя тем, что оказался не в состоянии заключить сделку, чувствуя себя самонадеянным и лицемерным.
    «Если я неправ и ты действительно существуешь, пожалуйста, накажи меня как-то иначе, чем причиняя боль этой женщине. Или этому ребенку, изо всех сил пытающемуся родиться», — торопливо добавил он. К рассвету появились небольшие красные ножки — впрочем, как для младенца, их размер впечатлял, — с правильным количеством пальчиков. Роб шептал что-то ободряющее, повторял медленно появляющемуся ребенку, что вся жизнь — борьба. Ножки появились постепенно, дюйм за дюймом, и так сильно пинали воздух, что Роб пришел в восторг.
    Появился маленький половой орган — мальчик! А вот и ручки, и на них тоже правильное количество пальчиков. Прекрасно развитый ребенок, вот только плечики застряли, так что Сару пришлось резать, причинив ей дополнительную боль. Маленькое личико вжалось в стенку влагалища. Испугавшись, как бы младенец не задохнулся в материнской утробе, Роб сунул в нее два пальца и отвел стенку родового канала подальше; и вот наконец возмущенный малыш полностью выскользнул в перевернутый мир и сразу же возвестил об этом пронзительным криком.
    Дрожащими руками Роб перевязал и перерезал пуповину и зашил свою рыдающую жену. К тому времени, как он начал тереть ей живот, чтобы заставить матку сократиться, Маква вымыла и запеленала младенца и приложила его к груди матери. Роды длились двадцать три часа. Сара спала долго и крепко, как убитая. Когда она открыла глаза, Роб сжал ее ладонь.
    — Ты умница!
    — Он размером с бизона. Примерно такой же, каким был Алекс, — хрипло произнесла она.
    Роб Джей взвесил ребенка. Весы показали восемь фунтов и одиннадцать унций.
    — Хороший bairn